Гейл Форман

Только один год

Посвящается Марджери, Тамаре и Либбе

Взвейся ввысь, язык огня![1]

Дома мне было гораздо лучше. Но, как известно, путешественники обязаны восхищаться всем, что видят.[2]

Из пьесы Уильяма Шекспира «Как вам это понравится»

Copyright © 2013 by Gayle Forman

© Федорова Ю., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

«Сложность характера Уиллема и извилистый путь, который он проходит, посетив Нидерланды, Мексику и Индию, создают увлекательнейшую историю, выходящую за рамки обычного романа».

Publishers Weekly

«Если в романе «Всего один день» читатели следовали за Эллисон, пытавшейся понять, что случилось с Уиллемом, то теперь черед Уиллема рассказать свою историю. Начав там, где закончился предыдущий роман, и зная совсем немного о девушке, он отправляется на поиски, которые приведут его к неожиданным открытиям. Прочитав эти книги, вы обязательно захотите третью».

Booklist

Часть первая

Один год

Один

Август

Париж

Мне часто снится один и тот же сон: я лечу в самолете высоко над облаками. Он начинает снижаться, а меня охватывает паника от внезапного понимания, что я оказался не на том самолете и лечу не туда. Я в таких снах никогда не знаю, где мы сейчас приземлимся – в центре военных действий, в зоне какой-нибудь эпидемии или вообще в другом веке, – понимаю только, что не там, где надо. Иногда я пытаюсь спросить, куда мы летим, у человека в соседнем кресле, но не вижу лица, не слышу ответа. От звука опускающихся шасси я просыпаюсь – в поту, дезориентированный, сердце бешено колотится. На то, чтобы понять, где я (в чьей-то квартире в Праге, в хостеле в Каире), обычно уходит несколько секунд, но когда я это вспоминаю, ощущение потерянности возвращается.

Кажется, я и сейчас нахожусь в этом сне. Как и всегда, я приподнимаю шторку, чтобы посмотреть на облака. Чувствуется, как накреняются моторы, как самолет тянет вниз, в ушах появляется давление, в сердце – страх. Я поворачиваюсь к безликому соседу – но в этот раз это не какой-нибудь незнакомец. Мы летим вместе. От этого мне становится легче. Не могли же мы оба сесть не в тот самолет.

– Ты знаешь, куда мы летим? – спрашиваю я, пододвигаясь. И вот сейчас я увижу лицо, услышу ответ, узнаю, куда же я лечу…

Но тут раздается вой сирен.

* * *

Впервые я обратил на них внимание в Дубровнике. Я тогда путешествовал с парнем, с которым познакомился в Албании, и вдруг завыла сирена, прямо как в американском боевике. Он сказал, что в каждой стране у них свой звук. «Штука полезная – если забудешь, где ты, можно закрыть глаза, и сирена тебе напомнит». Я к тому времени путешествовал уже год, и мне потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, как они звучат на родине. У нас их рев похож на музыку, вверх-вниз, ла-ла-ла-ла, словно кто-то напевает, рассеянно, но радостно.

Сейчас сирена звучит иначе, монотонно. Мее-мее, мее-мее, словно блеянье электрической овцы. По мере приближения или удаления звук не становится громче или тише; нет, это непрерывная стена воя. И как я ни стараюсь, я все равно не понимаю, где нахожусь.

Знаю только, что не дома.

Я открываю глаза. Все залито ярким светом, он падает сверху. Мои глаза горят: многочисленные крошечные взрывы, похожие на уколы булавок, вызывают адскую боль. Я закрываю их.

Кай. Парня, с которым мы летели из Тираны в Дубровник, звали Каем. Мы пили с ним хорватское пиво на городском валу, а потом, хохоча, ссали в Адриатическое море. Его звали Каем. Он был финном.

Сирена все ревет. Я все еще не понял, где я.

* * *

Вой прекращается. Слышно, как открывается дверь, в меня брызгают водой, двигают. Кажется, что глаза лучше не открывать. Вряд ли я хочу хоть что-то из этого видеть.

Но меня заставляют это сделать, в глаза снова бьет свет – яркий, и от него так же больно, как тогда, когда я слишком долго смотрел на солнце во время затмения. Саба говорил мне, что не надо так делать, но иногда оторваться просто невозможно. Потом у меня несколько часов болела голова. Мигрень от затмения. Так в новостях говорили. Она возникает у многих, кто долго смотрел на солнце. Это я тоже знаю. Не знаю только, где нахожусь.

Теперь до меня доносятся какие-то голоса, как эхо из тоннеля. Я их слышу, но разобрать, что говорят, не могу.

– Comment vous appelez-vous? – спрашивает кто-то на неродном мне языке, но я его почему-то понимаю. «Как вас зовут?»

– Вы можете сказать, как вас зовут? – повторяют на другом языке, тоже на чужом.

– Уиллем де Рюйтер, – это уже мой голос. И мое имя.

– Хорошо, – отвечает мужчина. Он опять начинает говорить на другом языке. На французском. Говорит, что собственное имя я назвал верно, интересно, откуда он это знает. На миг возникает чувство, что это Брам, но, хоть у меня в голове все спуталось, я понимаю, что это невозможно. Брам французский язык так и не выучил.

* * *

– Уиллем, мы сейчас вас посадим.

Спинка кровати – кажется, я в кровати – едет вперед. Снова пробую открыть глаза. Все плывет, но я вижу яркий свет, обшарпанные стены, металлический стол.

– Уиллем, вы в больнице, – сообщает мужчина.

Да, это до меня и самого уже начало доходить. Это также объясняет, почему у меня майка в крови, хотя наличие самой майки не объясняет – она не моя. Какая-то серая, с красными буквами «SOS». Что это означает? Чья это майка? Чья на ней кровь?

Я осматриваюсь. Вижу мужчину – врача? – в халате, рядом с ним медсестра, она протягивает мне ледяной компресс. Я касаюсь своей щеки. Она распухла и горит. На пальцах теперь тоже кровь. Ответ на один вопрос есть.

– Вы в Париже, – добавляет врач, – вы помните, где это?

Я ем таджин[3] с Яэль и Брамом, пускаю по кругу шляпу после выступления на Монмартре с акробатами из Германии. Я весь потный, мы с Селин колбасимся на выступлении «Моллиер зен Молли» в «Диван дю Монд».[4] Я бегу, несусь по рынку Барбеса, держа за руку какую-то девчонку.

Кто она?

– Во Франции, – едва бормочу я. Язык меня не слушается и напоминает шерстяной носок.

– Вы помните, что произошло? – спрашивает врач.

Я слышу топот ботинок и чувствую привкус крови; во рту ее скопилось прилично. Не зная, что с этим еще можно поделать, сглатываю.

– Похоже, вы стали участником драки, – продолжает доктор. – Вам надо будет заявить в полицию. Но сначала мы наложим вам швы на лицо, а еще необходимо сделать томограмму головного мозга, чтобы убедиться, что у вас не образовалась субдуральная гематома. Вы здесь отдыхаете?

Черные волосы. Нежное дыхание. Гнетущее чувство, что я где-то забыл что-то ценное. Я похлопываю по карману.

– А мои вещи? – спрашиваю я.

– Ваш рюкзак нашли на месте происшествия, из него все высыпалось, но паспорт остался. Как и кошелек.

Он подает мне бумажник. Там не меньше сотни евро, хотя, по моим воспоминаниям, должно быть намного больше. Удостоверения личности нет.

– Мы также обнаружили это. – Он показывает мне маленькую черную книжку. – Денег в кошельке осталось прилично, да? Значит, на ограбление не похоже, разве что вы при нападении сопротивлялись. – Он хмуро смотрит на меня, кажется, считая подобный вариант глупостью.

Сопротивлялся ли я? Голова как в тумане, похоже на дымку, которая поднимается от каналов по утрам, я всегда смотрел на нее и хотел сжечь. Мне постоянно было холодно. Яэль объясняла это тем, что я хоть и похож внешне на голландца, но во мне течет ее средиземноморская кровь. Это я помню, и то, как кутался в колючее шерстяное одеяло, чтобы согреться. Теперь я знаю, где нахожусь, но я все еще не знаю, почему. В Париже меня быть не должно. Я собирался в Голландию. Может, поэтому я так по-дурацки себя чувствую.

Гори, сгорай, повелеваю я туману. Но он такой же упрямый, как и у нас, в Голландии. Или, может, моя сила воли так же слаба, как зимнее солнце. Как бы то ни было, он не сгорает.

– Знаете, какое сегодня число? – спрашивает врач.

Я пытаюсь сосредоточиться на числах, но они плывут, как листья по канаве; в этом ничего необычного. Я помню, что обычно не знаю даты. Да мне и не нужно. Я качаю головой.

– А месяц?

Augustus. Août.[5] Нет, надо по-английски.

– Август.

– День недели?

Donderdag,[6] говорит кто-то в голове. Четверг.

– Четверг? – неуверенно отвечаю я.

– Пятница, – поправляет врач, и гнетущее чувство усиливается. Может, в пятницу я должен был где-то быть.

Раздается звонок интеркома. Доктор берет трубку, с минуту разговаривает, потом кладет ее и поворачивается ко мне.

– Рентген можно будет сделать через тридцать минут. – Он начинает рассказывать о commotions cérébrales, сотрясении мозга и кратковременной потере памяти, компьютерной томографии и сканировании мозга, но я из этого практически ничего не понимаю.

– Позвонить кому-нибудь? – спрашивает он. Я чувствую, что надо, но совершенно не могу сообразить, кому. Брама нет, Сабы нет, да, вероятно, и Яэль уже тоже. Кто у меня еще остался?

Меня настигает волна тошноты, внезапно, словно со спины. И вот моя кровавая майка теперь еще и заблевана. Медсестра быстро схватила лоток, но не успела. Она подает мне полотенце. Врач рассказывает что-то о взаимосвязи сотрясения мозга и тошноты. К глазам подступили слезы. Я так и не научился блевать, чтобы не плакать.

Сестра другим полотенцем вытирает мое лицо.

– Ой, упустила пятнышко, – говорит она, нежно улыбаясь. – Вон, на часах.

На запястье у меня блестящие золотые часы. Не мои. На миг появляется видение, что они на руке у девушки. Мой взгляд поднимается по тонкой руке до сильного плеча, за ним идет лебединая шея. Я готов к тому, что лица не увижу, как во сне. Но нет.

У нее темные волосы. Светлая кожа. Теплый взгляд.

Я снова смотрю на часы. Стекло треснуло, но они еще тикают. Показывают девять. Я начинаю подозревать, что именно я забыл.

Я пытаюсь сесть. Мир превращается в кашу.

Доктор берет меня за плечо и укладывает обратно.

– Вы волнуетесь, потому что у вас помутилось сознание, но это временно. Нам необходимо сделать томограмму, убедиться, что кровоизлияния в мозг нет. А пока мы ждем, можно заняться вашим лицом, у вас тут рваная рана. Сначала нужно сделать местную анестезию.

Сестра намазывает щеку чем-то оранжевым.

– Не волнуйтесь, пятен не останется.

Пятен не останется, просто жжет.

* * *

– Мне надо идти, – говорю я, когда швы наложены.

Врач смеется. На миг я вижу белую пыль на белой коже, но она теплее. Белая комната. В щеке пульсирует боль.

– Меня ждут, – не знаю кто, но знаю, что это так.

– Кто вас ждет? – спрашивает доктор.

– Не помню, – честно признаюсь я.

– Господин де Рюйтер. Вам необходимо пройти томографию. После чего мне хотелось бы понаблюдать за вами какое-то время, пока к вам не вернется ясность мыслей. Пока вы не будете знать, кто вас ждет.

Шея. Кожа. Губы. Нежная и сильная рука у меня на сердце. Я прижимаю ладонь к груди, к зеленой рубашке, которую мне дала медсестра, потому что мою окровавленную майку разрезали, чтобы проверить, не сломаны ли ребра. И вот оно имя, оно буквально здесь.

Пришли санитары, чтобы отвезти меня на другой этаж. Меня погрузили в металлический тоннель, в районе головы что-то сильно грохочет. Может, это благодаря шуму, но в тоннеле туман начинает сгорать. Солнца за ним не оказывается, лишь серое свинцовое небо и складывающаяся мозаика.

– Мне надо идти! Срочно! – ору я из тоннеля.

Тишина. Потом включается интерком.

– Пожалуйста, не двигайтесь, – приказывает мне по-французски бесплотный голос.

* * *

Меня отвозят на каталке обратно вниз, оставляют ждать. Уже больше двенадцати.

Я жду. Я вспоминаю больницы, вспоминаю, почему именно их ненавижу.

И жду. Я – адреналин в инертной среде: я – гоночная машина, застрявшая в пробке. Я достаю из кармана монетку и принимаюсь перекатывать ее по костяшкам пальцев, в детстве меня научил этому Саба. Фокус срабатывает. Я успокаиваюсь, и еще несколько недостающих кусочков пазла встает на свои места. Мы вместе приехали в Париж. Мы сейчас вместе в Париже. Я буквально чувствую, как ее нежная рука касается моего бока, когда мы едем на велосипеде. Чувствую уже не настолько нежную руку, когда мы крепко прижимаем друг друга к себе. Прошлой ночью. В белой комнате.

Белая комната. Она в ней, ждет меня.

Я оглядываюсь. В больницах палаты далеко не белые, как думают люди. Они бежевые, серо-коричневые, розовато-лиловые: эти нейтральные тона призваны сглаживать сердечную боль. Я бы все отдал, чтобы оказаться сейчас в той действительно белой комнате.

Через какое-то время возвращается врач с улыбкой на лице.

– Хорошие новости! Субдурального кровотечения нет, только сотрясение. Как память?

– Лучше.

– Хорошо. Подождем полицейских. Они примут показания, после чего я отпущу вас к вашей подруге. Но не переутомляйтесь. Я напишу вам назначения по уходу на бланке, но только на французском. Может быть, кто-нибудь сможет вам перевести, или найдем английскую или голландскую версию в Сети.

– Ce ne sera pas nécessaire,[7] – говорю я.

– О, так вы говорите по-французски? – спрашивает он на этом же языке.

Я киваю.

– Воспоминания вернулись.

– Хорошо. Остальное тоже вспомните.

– Значит, можно идти?

– Вас кто-нибудь должен забрать! И надо составить заявление в полицию.

Полиция. На это несколько часов уйдет. Да мне и сказать им нечего. Я снова достаю монетку и начинаю перекатывать по костяшкам.

– Не надо полиции.

Врач наблюдает за прыгающей монеткой.

– У вас проблемы с законом? – интересуется он.

– Нет, дело не в этом. Мне надо кое-кого найти, – отвечаю я. Монетка со звоном падает на пол.

Доктор поднимает ее и подает мне.

– Кого найти?

Может, он спросил, даже не задумавшись; но мой израненный мозг машинально выдает ответ. Или, может, это потому, что туман начал подниматься, оставив за собой ужасную головную боль. Но имя оказывается у меня на языке, как будто я повторял его непрестанно.

– Лулу.

– Ах, Лулу. Très bien![8] – Врач хлопает в ладоши. – Давайте же позвоним этой Лулу. И она за вами приедет. Или мы сами привезем ее сюда.

Объяснять, что я не знаю, где она, слишком трудно. Я лишь помню, что она ждет меня в белой комнате, и ждет уже давно. У меня есть такое ужасное чувство, что проблема не только в том, что я попал в больницу, есть что-то еще.

– Мне надо идти, – не сдаюсь я. – Если я не пойду сейчас, потом может быть слишком поздно.

Доктор бросает взгляд на висящие на стене часы.

– Еще даже двух нет. Время не позднее.

– Лично я могу опоздать – могу. Как будто то, что должно случиться, еще не случилось.

Врач смотрит на меня целую минуту. Потом качает головой.

– Лучше подождать. Еще несколько часов, и к вам вернется память, тогда вы ее найдете.

– У меня нет нескольких часов!

Интересно, может ли он держать меня тут против моей воли. Интересно, есть ли у меня в этот момент хоть какая-то воля. Но нечто тянет меня вперед, сквозь дымку и боль.

– Мне надо идти, – настойчиво повторяю я. – Немедленно.

Врач вздыхает.

– D’accord.[9] – Он подает мне кипу бумаг, говорит, что ближайшие два дня я должен отдыхать, ежедневно промывать рану. Нить, которой наложены швы, рассосется сама. Он вручает мне маленькую карточку. – Это визитка полицейского. Я скажу ему, что вы завтра с ним свяжетесь.

Я киваю.

– Вам есть, куда пойти? – спрашивает он.

В клуб к Селин. Я называю адрес. Станцию метро. Это легко вспоминается. Я и найти его могу.

– Хорошо. Идите в бухгалтерию, вас выпишут, и можете идти.

– Спасибо.

Врач дотрагивается до моего плеча, напоминая не перенапрягаться.

– Мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое в Париже.

Я поворачиваюсь к нему. У него на груди висит бэйдж, у меня перед глазами плывет уже не так сильно, так что я могу прочесть его имя. Доктор Робине. И хотя я стал нормально видеть, день все равно кажется мутным, но меня заполняет такое чувство… Оно неявное – не то чтобы счастье, но некая уверенность, как будто ты ступил на землю после того, как долго был в море. Я понимаю, что кем бы ни была эта Лулу, между нами в Париже произошло нечто такое… как антоним несчастья.

Два

В бухгалтерии приходится заполнить несколько тысяч формуляров. Когда спрашивают адрес, возникает проблема. У меня нет адреса. Уже давно. Но меня отказываются отпускать, пока я его не назову. Поначалу я думал дать им координаты Марйолейн, нашего семейного юриста. Яэль попросила ее взять на себя важную почту, приходящую на ее имя, и, как я вспоминаю, с ней я должен был сегодня встретиться. Или завтра? Или теперь уже вчера? В Амстердаме. Но если к ней придет счет на оплату больничных услуг, Яэль сразу же об этом узнает, а с ней я объясняться не хочу. Но и оставлять все без объяснений не хочу, в случае, если она ничего и не спросит, что более вероятно.

– Можно, я дам адрес друга? – спрашиваю я.

– Мне все равно, хоть английской королевы, мне главное, чтобы было, куда счет отправить.

Могу дать адрес Брудье в Утрехте.

– Секундочку, – говорю я.

– Не спеши, mon chéri.[10]

Я опираюсь на стойку и начинаю рыться в записной книжке, пролистывая множество страниц с адресами людей, с которыми познакомился за последний год. Куча имен, которых я даже не помню, которые я забыл еще до того, как получил по голове. Есть, например, такая запись: «Не забывай про пещеры в Матале». Пещеры я помню, как и девушку, которая это написала, но забыл, почему должен хранить это в памяти.

Я отыскиваю адрес Роберта-Яна в самом начале записной книжки. Зачитываю его вслух, откладываю книжку, и вдруг она сама раскрывается на одной из последних страниц. Там какой-то незнакомый почерк, поначалу я думаю, что стал видеть совсем хреново, но потом понимаю, что написано просто не на английском или голландском, а на китайском.

На миг я оказываюсь уже не в больнице, а на лодке, с ней, она рисует в моей записной книжке. Я вспомнил. Она говорила по-китайски. И показала мне иероглиф. Я перелистываю страницу и вижу вот это:

Перевод не подписан, но я откуда-то знаю, что означает иероглиф.

Двойное счастье.

Я смотрю на значок в своей записной книжке. Потом вижу увеличенную версию на вывеске. Двойное счастье. Она там?

– Есть ли неподалеку китайский ресторан или магазин? – спрашиваю я.

Секретарь чешет голову карандашом и обращается к коллеге. Они начинают спорить, где лучше поесть.

– Нет, – объясняю я. – Есть не надо. Вот что я ищу, – и показываю им значок в записной книжке.

Они переглядываются.

– Китайский квартал? – спрашиваю я.

– В тринадцатом округе.

– Это где?

– На Левом берегу.

– «Скорая» привезла бы меня оттуда сюда?

– Нет, конечно же.

– Есть еще один, поменьше, в Бельвиле, – говорит другая женщина.

– Это недалеко, в нескольких километрах отсюда, – добавляет первая и объясняет, как добраться до метро.

Я надеваю рюкзак и ухожу.

Но недалеко. Кажется, что он заполнен мокрым цементом. Когда два года назад я уезжал из Голландии, у меня было куда больше вещей. Но тот рюкзак украли, и больше такой огромный я брать не стал. Время шло, рюкзаки становились все меньше, потому что человеку вообще-то не так много нужно. Сейчас у меня лишь сменная одежда, несколько книг, кое-что из туалетных принадлежностей, но теперь уже кажется, что и этого чересчур много. Когда я спускаюсь в метро, рюкзак на каждой ступеньке бьет по спине, и боль пронзает ножом до самой глубины.

– Тебя побили, но не сломали, – сказал доктор Робине перед моим уходом. Я подумал, что это про мой дух, но оказалось, что про ребра.

Спустившись на платформу, я вынул из рюкзака все, кроме паспорта, кошелька, записной книжки и зубной щетки. Когда подойдет поезд, остальное я оставлю здесь. Вес теперь меньше, но мне не легче.

Китайский квартал в Бельвиле начинается сразу у метро. Я пытаюсь найти иероглиф, нарисованный в записной книжке, но вывесок здесь слишком много, и все эти неоновые рисунки не похожи на мягкие линии, которые она нарисовала на бумаге. Я спрашиваю, где найти двойное счастье. Я даже не знаю, что ищу – место, человека, еду, состояние души. Китайцы как будто пугаются меня, никто не отвечает. Я уже начинаю думать, что на самом деле говорю не по-французски, что мне это только кажется. Наконец один седой старик с резной тростью, пристально посмотрев на меня, отвечает.

– От двойного счастья ты очень далеко.

Я уже собираюсь спросить, что он хотел этим сказать, но тут замечаю собственное отражение в витрине магазина: под глазом набухший синяк, на повязке, закрывающей лицо, проступила кровь. И мне становится ясно, что он подразумевал не какое-то конкретное место.

Вдруг я замечаю знакомые буквы. Не иероглиф «двойное счастье», а «SOS» с той таинственной майки, в которой я очутился в больнице. Сейчас я вижу такую же на парне моего возраста с ирокезом и многочисленными металлическими браслетами на запястье. Может, он имеет какое-то отношение к двойному счастью.

Я из последних сил нагоняю его. Хлопаю его по плечу, он оборачивается и делает шаг назад. Я показываю на майку, собираясь спросить, что это означает, но тут он сам обращается ко мне на французском.

– Что с тобой произошло?

– Скинхеды, – отвечаю я на английском. Хотя это слово на всех языках звучит одинаково. И добавляю по-французски, что на мне тоже недавно была такая майка.

– А, – говорит он и кивает. – Расисты ненавидят «SOS». У них крайне антифашистские тексты.

Я киваю. Ко мне уже возвращается память о том, почему меня избили, и к майке это имеет мало отношения.

– Ты можешь мне помочь? – спрашиваю я.

– Тебе, мой друг, кажется, нужна медицинская помощь.

Я отрицательно качаю головой. Не это мне нужно.

– А чем помочь? – интересуется он.

– Тут где-то должно быть место с таким иероглифом.

– Что это?

– Двойное счастье.

– А что это такое?

– Я сам точно не знаю.

– Но что именно ты ищешь?

– Может, магазин. Ресторан. Или клуб. Не представляю, честно.

– Да ты, похоже, ни хрена не знаешь.

– Я знаю, что ни хрена не знаю. Это уже кое-что, – я показываю на огромную шишку на голове. – Мысли все спутались.

Он пристально смотрит на меня.

– Тебе бы к врачу обратиться.

– Уже обращался. – Я тыкаю пальцем в повязку, закрывающую швы на щеке.

– Тебе разве не нужно лежать?

– Потом. Когда найду. Двойное счастье.

– Да почему оно так важно?

Тут я вижу ее, не просто вижу, а ощущаю, чувствую ее нежное дыхание у меня на щеке, когда она прошептала мне что-то вчера ночью прямо перед тем, как я заснул. Я не расслышал. Помню только, что был счастлив. В той белой комнате.

– Лулу, – говорю я.

– А. Девушку. А я к своей иду. – Он достает телефон и набирает сообщение. – Но она может подождать; они постоянно ждут! – Парень дерзко ухмыляется, демонстрируя кривые зубы.

Это точно. Они действительно ждут. Даже когда я не думаю об этом, даже когда исчезаю надолго, девчонки, они ждут. Но мне всегда было плевать.

Мы принимаемся ходить туда-сюда по узким улочкам, в воздухе висит густой запах тушеной требухи. У меня такое ощущение, что мне приходится бежать, чтобы не отставать от этого парня, от такого напряжения у меня опять скручивает живот.

– Дружище, ты не особо хорошо выглядишь, – замечает он, когда меня рвет желчью в сточный желоб. – Точно не хочешь врачу показаться?

Я качаю головой, вытираю губы, глаза.

– Ладно. Может, я тебя к Тоши, своей подружке, отведу. Она работает в этом районе, вдруг она знает, где это двойное счастье.

Я иду за ним, все еще пытаясь высмотреть двойное счастье, что теперь стало еще труднее, поскольку блевота попала в записную книжку, и иероглиф расплылся. К тому же перед глазами пляшут черные пятна, поэтому я даже тротуар едва вижу.

Когда мы, наконец, останавливаемся, я чуть не кричу от облегчения. Мы как раз нашли его – место с двойным счастьем. Все тут мне знакомо. Металлическая дверь, красные леса, искаженные портреты, даже выцветшая вывеска на фасаде здания – «Магазин перчаток», видимо, раньше он тут был. Это то самое место.

Дверь открывает Тоши, миниатюрная темнокожая девушка с дредами, и я готов обнять ее за то, что она впустила меня в белую комнату. Я хочу пойти прямо туда и лечь рядом с Лулу, чтобы все снова встало на свои места.

Я пытаюсь сказать об этом, но не могу. Я уже даже не способен переставлять ноги, потому что пол подо мной превратился в воду, в волны. Тоши и мой спаситель, которого, как оказывается, зовут Пьер, затеяли спор на французском. Она хочет вызвать полицию, а Пьер возражает, что надо помочь мне найти двойное счастье.

«Все нормально, – хочу сказать я. – Я его нашел. Оно тут». Но слова не идут.

– Лулу, – удается проговорить мне. – Она здесь?

В дверях собирается еще несколько человек.

– Лулу, – повторяю я, – я оставил ее тут.

– Тут? – спрашивает Пьер. Он поворачивается к Тоши, указывает на свою голову, потом на мою.

А я все твержу: Лулу, Лулу. Потом замолкаю, но имя все звучит, как эхо в пустом зале, словно мои мольбы разносятся по всему зданию и могут вернуть ее мне, где бы она ни была.

Толпа расступается, будто у меня действительно получилось и я вызвал ее своим заклинанием, вернул. Как будто в тот раз, когда мне хотелось, чтобы меня ждали, меня ждали.

Из толпы выходит девушка.

– Oui, Lulu, c’est moi,[11] – осторожно произносит она.

Но это не Лулу. Лулу была тонкая и гибкая, с черными волосами и такими же темными глазами, а передо мной стоит китайская куколка, да еще и блондинка. Она не Лулу. Но тут я вспоминаю, что Лулу – тоже не Лулу. Это я ее так назвал. Настоящего имени я не знаю.

Собравшиеся смотрят на меня пристально. Я слышу, словно со стороны, как я бормочу, что должен найти Лулу. Другую. Что я оставил ее в белой комнате.

Они с очень странными лицами смотрят на меня, Тоши достает мобильник. Я слышу, что она вызывает «Скорую». Через какое-то время до меня доходит, что для меня.

– Нет, – говорю я ей. – Я уже был в больнице.

– Хорошо, что мы с тобой до этого не встретились, – отвечает не та Лулу. – С тобой что-то случилось?

– Его избили скины, – сообщает Пьер.

Неправильная Лулу права. Случилось – я ее нашел. И снова случилось – я ее потерял. Надо отдать Вселенной должное – как она умеет подобные случайности компенсировать.

Три

Я еду на такси в клуб к Селин. На это уходят последние деньги, но мне плевать. Главное, чтобы хватило на дорогу в Амстердам, а билет у меня уже есть. Ехать недолго, я сижу сзади и клюю носом, и только когда мы подъезжаем к «Ля Руэль», я вспоминаю, что тут остался чемодан Лулу.

В баре темно и пусто, дверь не заперта. Я ковыляю в кабинет Селин. Там тоже темно, лишь серое излучение монитора освещает ее лицо. Заметив меня, она улыбается, как обычно, словно проснувшаяся львица, отдохнувшая, но голодная. Потом я включаю свет.

– Mon dieu![12] – восклицает Селин. – Что она с тобой сделала?

– Она была здесь? Лулу?

Селин закатывает глаза.

– Да. Вчера. Вместе с тобой.

– А потом?

– Что у тебя с лицом?

– Где чемодан?

– В кладовой, где и поставили. Что с тобой произошло?

– Дай ключи.

Селин щурит глаза в очередном свойственном ей выражении лица, но все же открывает ящик и достает ключи. Я отпираю дверь кладовой, вижу там чемодан. Она за ним не возвращалась, я рад, значит, она еще должна быть здесь. Она в Париже и ищет меня.

Тут я вспоминаю, что сказала женщина из «Магазина перчаток», которая спустилась уже после того, как у меня в глазах все почернело, и Тоши снова начала угрожать, что вызовет «Скорую», но я упросил ее заказать вместо этого такси. Та женщина сказала, что утром, когда она открыла дверь, из нее вылетела девушка. «Я звала ее, просила вернуться, но она убежала», – рассказала она на французском.

Но Лулу по-французски не понимает и в Париже не ориентируется. Накануне она даже не знала, как добраться до вокзала. И до клуба тоже. Она не помнит, где искать чемодан. И не знает, где я – даже если бы хотела меня найти.

Я беру чемодан, осматриваю его в поисках багажной бирки, но ничего не нахожу, ни имени, ни рейса. Пробую открыть, но вижу замок. Он хлипкий, и, немного поколебавшись, я срываю его. То, что в чемодане, оказывается мне знакомо – не его содержимое, не одежда и сувениры, которых я раньше не видел, – а запах. Я беру аккуратно свернутую майку, подношу к лицу и вдыхаю.

– Что ты делаешь? – спрашивает внезапно появившаяся в дверном проеме Селин.

Я захлопываю дверь у нее перед лицом и возвращаюсь к вещам Лулу. Сувениры, включая механические часы вроде тех, что мы рассматривали на лотках у торговцев возле Сены, переходники, зарядные устройства, туалетные принадлежности, но ничего такого, что помогло бы мне ее найти. Потом я натыкаюсь на листок бумаги в пакете, беру его, полный надежд, но это оказывается просто какой-то список.

Под свитером лежит дневник. Я провожу пальцем по его обложке. Больше года назад в поезде на Варшаву у меня сперли рюкзак. Паспорт, деньги и записную книжку я взял с собой, поэтому ворам достался лишь плохенький рюкзак с кучей грязной одежды, старый фотик и дневник. Наверное, поняв, что продавать нечего, они все сразу же выбросили. Может, за фотик и получили двадцатку, но для меня он значил куда больше. Дневник был совсем бесценен; оставалось лишь молиться, что его выбросили. От мысли, что кто-то его прочтет, меня охватывал ужас. Это был единственный момент за последние два года, заставивший меня задуматься о возвращении домой. Но я этого не сделал. И когда покупал новые вещи, дневника среди них не было.

Что же обо мне скажет Лулу, если я прочту ее записи? Я пытаюсь представить, что она подумала бы обо мне, если бы прочитала все мои мрачные излияния по поводу Брама и Яэль, которые были в украденном дневнике. От мысли об этом меня охватывает не какая-нибудь неловкость, стыд или отвращение. Нет, другое, более спокойное и знакомое чувство. Нечто вроде облегчения.

Я открываю дневник Лулу и начинаю его листать, осознавая, что делать этого не следует. Но я ищу, как с ней связаться, хотя, возможно, и просто хочу узнать о ней побольше. Хочу вдохнуть ее аромат как-то еще.

Но не нахожу ничего. Ни одного имени, ни одного адреса: ни ее, ни кого-то из знакомых. В дневнике лишь несколько мутных записей, ни о чем не говорящих, не напоминающих о Лулу.

Я открываю последние страницы. Корешок еще плотный, он потрескивает. Сзади под обложкой я обнаруживаю стопку фотографий. Я ищу адреса, но они все пустые.

Я беру с полки ручку и начинаю записывать свое имя, номер телефона, адрес электронной почты, и на всякий случай еще и адрес Брудье на каждой открытке. Я оставляю свои координаты на Риме, Вене, Праге, Эдинбурге, Лондоне. И все не могу понять, зачем я это делаю. «Оставайся на связи». Это как путевая мантра. Все так говорят, но редко делают. Вы встречаетесь, расходитесь, иногда ваши пути снова пересекаются. Но, как правило, почти никогда.

На последней открытке Шекспир в Стратфорде-на-Эйвоне. Я предложил ей забить на «Гамлета» и прийти вместо этого на наше представление. Сказал, что вечер слишком хорош для трагедии. Думать надо было лучше, прежде чем такое заявлять.

Я переворачиваю Шекспира. «Прошу тебя», – начинаю я. И собираюсь добавить что-нибудь вроде: «Выходи на связь. Пожалуйста, дай мне все объяснить. Прошу тебя, скажи, кто ты такая». Но в щеке запульсировала боль, перед глазами снова поплыло, и меня наполнили усталость и тяжесть сожаления. Так что я заканчиваю фразу этим сожалением. «Прости меня», – пишу я.

Я кладу открытки обратно в пакет и засовываю в дневник. Закрываю чемодан на молнию и ставлю его в тот же угол. Закрываю за собой дверь.

Четыре

Когда я был в квартире Селин в прошлый раз, больше года назад, она швырнула мне в голову вазу с засохшими цветами. Я прожил у нее почти месяц и сказал, что мне пора ехать дальше. Тогда стояла не по сезону теплая погода, и я оставался на одном месте дольше обычного. Потом все же стало холодно, и моя клаустрофобия вернулась. Селин обвинила меня в том, что я хотел быть с ней лишь тогда, когда все безоблачно, и по части погоды она не сильно ошиблась, но я никогда не «был с ней», я не обещал, что останусь. Она кричала, сыпала проклятьями, потом в меня полетела ваза, но не попала и разбилась о выцветшую голубую стену. Я хотел помочь прибраться прежде, чем уйти, но она мне не разрешила.

Думаю, никто из нас не предполагал, что я появлюсь здесь вновь. Вряд ли хоть кто-то думал, что мы снова увидимся. Потом, несколько месяцев спустя, я наткнулся на нее в «Ля Руэль». Селин недавно устроилась сюда на работу, и, как казалось, была весьма рада меня видеть. Всю ночь она бесплатно поила меня, а потом повела в свой кабинет показать список групп, выступления которых планировались на ближайшие месяцы. И я пошел, уверенный, что показать она мне хотела отнюдь не календарь, и, конечно же, как только мы вошли, она заперла дверь, даже не выключив компьютер.

Мы как будто договорились без слов, что больше я в ее квартире не появляюсь. Но тогда мне было, где остановиться, да и уезжать я собирался уже следующим утром. После этого мы с ней виделись в каждую мою поездку в Париж. Только в клубе, в ее кабинете, за запертой дверью.

Поэтому нас обоих удивила моя теперешняя просьба остановиться у нее.

– Правда? Ты этого хочешь?

– Если ты не против. Можешь дать мне ключи, увидимся потом. Тебе же надо работать. А завтра я уеду.

– Оставайся, сколько хочешь. Давай я пойду с тобой. Помогу.

Я рассеянно касаюсь часов, они все еще у меня на запястье.

– Не обязательно. Мне просто нужно отлежаться.

Селин замечает часы.

– Это ее? – спрашивает она.

Я провожу пальцем по треснувшему стеклу.

– Ты оставишь их себе? – спрашивает она недовольным тоном.

Я киваю. Селин пытается со мной спорить, но я вскидываю руку, останавливая ее. Я едва держусь на ногах. Но часы я не отдам.

Селин закатывает глаза, но все-таки выключает компьютер и помогает мне подняться по лестнице. Она кричит, сообщая Моду, который уже роется за барной стойкой, что отведет меня к себе домой на ночь.

– А что с твоей подругой? – спрашивает Моду, выныривая.

Я поворачиваюсь к нему. В баре темно, Селин обнимает меня, чтобы я не рухнул. Я его едва вижу.

«Извинись перед ней за меня. Скажи, что ее чемодан в кладовой. Если она вернется. Скажи ей об этом», – я хочу попросить его передать, что надо посмотреть на открытки, но Селин уже выталкивает меня за дверь. Я ждал, что на улице уже ночь, но нет, еще светло. Такие дни растягиваются на годы. А те, которые ты хотел бы продлить, улетают за считаные – раз, два, три – секунды.

* * *

Там, где ваза ударилась о стену, до сих пор остался след от воды. На своих местах – и стопки книг, журналов, дисков, и грозящие рухнуть башни из виниловых пластинок. Венецианские окна, которые она никогда не занавешивает, даже по ночам, распахнуты, и сквозь них льется этот бесконечный день.

Селин наливает мне стакан воды, и я, наконец, принимаю обезболивающее, которое мне дал доктор Робине перед моим уходом. Он посоветовал выпить таблетки до того, как появится боль, и принимать непрерывно, пока она не утихнет. Но я побоялся делать это раньше, опасаясь, что из-за них утрачу последние крохи разума.

Согласно инструкции, надо принимать по таблетке каждые шесть часов. Я глотаю три.

– Подними руки, – говорит Селин. То же самое было и вчера, когда она заставила меня переодеваться, и нас за этим застала Лулу. Мне показалось милым, что она попыталась скрыть свою ревность. А потом ее поцеловал Моду, и мне самому пришлось делать то же самое.

Мне не удается поднять руки над головой, так что Селин помогает мне стянуть больничную рубашку. Потом долго смотрит мне на грудь. Качает головой.

– Что?

Она цокает языком.

– Не стоило ей бросать тебя в таком виде.

Я пытаюсь объяснить, что она меня не оставляла, что она не знала. Но Селин машет рукой.

– Неважно. Теперь ты здесь. Сходи в ванную и отмойся. А я чего-нибудь приготовлю.

– Ты?

– Не смейся. Я могу сделать яйца. Или бульон.

– Не утруждайся. У меня нет аппетита.

– Тогда наберу тебе ванну.

Селин включает воду. Я слышу, как она течет, и думаю про дождь, который кончился. Чувствуется, что таблетки подействовали; сон начал опутывать меня и тянуть вниз. Кровать Селин похожа на трон, я падаю на нее, вспоминая утренний сон про самолет, непохожий на привычные кошмары. И прямо перед тем, как я отключился, в голове вспыхивает одна из моих реплик, то есть Себастьяна из «Двенадцатой ночи»: «И если сплю, пусть вечно длится сон!»

* * *

Поначалу мне кажется, что это снова сон. Не про самолет, а другой, хороший. Меня по спине гладит рука, опускаясь ниже и ниже. Она держала ладонь на моем сердце. Все утро, пока мы спали на жестком полу. Сейчас рука щекочет в районе талии, а потом опускается. Меня побили, но не сломали, как сказал врач. Во сне ко мне возвращается сила.

Моя рука находит ее теплое тело, столь нежное, столь влекущее. Ладонь скользит у нее между ног. Она стонет.

– Je savais que tu reviendrais.[13]

И снова возвращается кошмар. Я не там. Не с тем человеком. Не на том самолете. Я подскакиваю и отталкиваю ее с такой силой, что она падает на пол.

– Что ты делаешь? – кричу я на Селин.

Она поднимается, бесстыдно голая в свете уличных фонарей.

– Вообще-то, ты в моей постели.

– Ты должна обо мне заботиться, – говорю я. И звучит это особенно жалко, ведь мы оба понимаем, что я этого не хочу.

– Мне казалось, что именно этим я и занимаюсь. – Она пытается улыбнуться. Потом садится на край кровати и похлопывает возле себя рукой. – Тебе ничего и делать не придется, просто ложись и расслабляйся.

На мне ничего, кроме трусов, нет. Когда это я снял джинсы? Я замечаю их на полу, аккуратно свернутые, вместе с больничной рубашкой. Я протягиваю за ней руку. Мышцы недовольны. Я встаю. Они просто воют.

– Ты что делаешь? – спрашивает Селин.

– Ухожу, – говорю я, пыхтя от напряжения. Я не совсем уверен, что у меня хватит сил уйти, но оставаться тут я не могу.

– Сейчас? Уже поздно. – Она как будто мне не верит. Пока я не засовываю ногу в штаны. На это уходит ужасно много времени, так что до Селин успевает дойти, что я и в самом деле ухожу. Я понимаю, что сейчас будет: то же самое, что и в прошлый раз, как будто на замедленном повторе. Изрыгается поток французских ругательств. Что я мерзавец. Ее унизил.

– Я предложила тебе свою постель, саму себя, а ты меня оттолкнул. В буквальном смысле слова. – Она смеется не потому, что ей весело, а потому, что для нее такое непостижимо.

– Извини.

– Но ведь ты пришел ко мне. Вчера. Сегодня. Ты всегда ко мне возвращаешься.

– Нам больше негде было оставить чемодан. Я сделал это ради Лулу.

Лицо у нее сейчас не такое, как в тот раз, когда она швырнула в меня вазу в ответ на мои слова, что мне пора отправляться в путь. Тогда Селин была в ярости. Сейчас – это только начало ее гнева, дикого и кровожадного. Зря я решил идти к ней. Можно было и другое место для чемодана найти.

– Ради нее? – вопит Селин. – Какой-то девчонки? Нет в ней ничего особенного! Ты теперь на себя посмотри! И она тебя такого бросила. Уиллем, ты ко мне всегда прибегаешь. Это кое-что да значит.

А я и не думал, что Селин из тех, кто ждет.

– Мне не следовало сюда приходить. Это больше не повторится, – обещаю я. Собираю свои оставшиеся вещи и, хромая, выметаюсь из ее квартиры, спускаюсь по лестнице. Я на улице.

Мимо проносится полицейская машина, мигалка светится. Наконец стемнело, и сирена воет: мее-мее, мее-мее.

Париж.

Я не дома.

Мне надо домой.

Пять

Сентябрь

Амстердам

Офис Марйолейн находится в узком доме возле канала недалеко от Брауасграхт, внутри все белое и современное. Дизайн разрабатывал Брам, называя его одним из своих «проектов ради тщеславия». Он не отличался тщеславием; просто называл так работу, которую делает бесплатно.

Брам проектировал временные убежища для беженцев с уверенностью, что это дело полезное, хотя творчества в такой работе было немного. Так что он всегда искал возможности попрактиковать свое чутье в современном стиле – например, он переделал древнюю транспортную баржу в трехэтажный дворец из стекла, дерева и стали, который в одном дизайнерском журнале назвали «Баухаузом-на-Грахте».[14]

Сара, ассистентка Марйолейн, сидит за прозрачным столом, на котором стоит ваза с белыми розами. Увидев меня, она нервно улыбается и начинает медленно подниматься, чтобы взять мое пальто. Я наклоняюсь к ней и целую в щеку.

– Прошу прощения за опоздание.

– Уиллем, ты пришел на три недели позже, – говорит она, проводив меня в кабинет. Мой поцелуй она приняла, но в глаза не смотрит.

Я пытаюсь хитро улыбнуться; от этого рана на щеке начинает зудеть.

– Но ведь ожидание того стоило?

Сара не отвечает. Больше двух лет назад между нами проскочила искра. Я тогда много времени бывал в этом офисе, где она работала, помощница нашего семейного адвоката. Когда это случилось впервые, я был опьянен, Сара – женщина старше меня, с грустными глазами и синей кроватью. Долго это не продлилось. Такое никогда не длится.

– По факту, я опоздал лишь на несколько дней, – говорю я. – Это Марйолейн отложила встречу еще на две недели.

– Потому что у нее был отпуск, – отвечает Сара с неожиданным раздражением в голосе. – Она специально планировала уехать отдохнуть после того, как все будет закончено.

– Уиллем, – в дверях появляется крупная фигура Марйолейн. Она и сама по себе высокая женщина, а на шпильках, которые она носит всегда, кажется еще выше. Она приглашает меня в свой кабинет, пропитанный чувством современного стиля Брама. Неаккуратные стопки бумаг и папок – вклад Марйолейн.

– Значит, ты кинул меня из-за девчонки? – говорит она, закрывая за собой дверь.

Интересно, откуда она может это знать. Марйолейн смотрит на меня так, словно ей весело.

– Знаешь, я же перезванивала.

Когда мы ехали из Лондона в Париж, я попытался отправить Марйолейн сообщение о том, что опоздаю, но телефон не ловил сеть, да и батарейка была уже на последнем издыхании, а Лулу я по каким-то причинам говорить обо всем этом не хотел. Так что, заметив в кафе путешественницу из Бельгии, я попросил у нее телефон. А пока я рылся в рюкзаке в поисках записной книжки с номером Марйолейн, я облил кофе и себя, и эту бельгийку.

– Судя по голосу, симпатичная, – говорит Марйолейн с улыбкой, одновременно озорной и недовольной.

– Да, – соглашаюсь я.

– Девчонки все такие, – отвечает она. – Ну, иди же, поцелуй меня. – Я шагаю к ней, подставляя Марйолейн щеку, но сам ее поцеловать не успеваю, она меня останавливает. – Что у тебя с лицом?

Поскольку мы отложили встречу, синяки, к счастью, успели пройти, швы тоже рассосались. К этому времени остался лишь толстый рубец, и я надеялся, что Марйолейн его не заметит.

Я молчу, она продолжает.

– Что, не с той спутался? Или разозлил ее парня? – Она показывает рукой в сторону приемной. – Кстати говоря, Сара сейчас встречается с приятным итальянцем, так что не лезь. Когда ты уехал в последний раз, она несколько месяцев хандрила, мне едва не пришлось ее уволить.

Я вскидываю руки, делая вид, что ни в чем не виноват.

Марйолейн закатывает глаза.

– Это правда из-за какой-то девчонки? – Она указывает на щеку.

Если всю историю сократить настолько, то действительно становится похоже на правду.

– Велосипед. Пиво. Опасное сочетание, – я весело изображаю, как рухнул с велика.

– О боже. Тебя так долго не было, что ты забыл, как кататься на велике пьяным? – спрашивает она. – И ты все еще продолжаешь считать себя голландцем? Вовремя мы тебя вернули.

– Похоже на то.

– Садись. Давай принесу тебе кофе. Еще я тут где-то превосходный шоколад припрятала. А потом тогда подпишем бумаги.

Она вызывает Сару; та приносит две чашечки с кофе. Марйолейн роется в ящиках и достает коробку с твердыми конфетами. Я кладу одну в рот и жду, когда она растает на языке.

Марйолейн начинает объяснять, что именно мне предстоит подписывать, хотя в этом нет никакой необходимости, поскольку моя подпись является лишь бюрократической формальностью. Яэль так и не приняла голландское гражданство, а Брам, который всегда говорил, что «Бог проявляет себя в мелочах» по поводу тщательности своей работы, в личных делах придерживался противоположной позиции.

В итоге мое присутствие необходимо для завершения сделки продажи и оформления различных доверенностей. Марйолейн болтает без умолку, а я подписываю, подписываю, подписываю. Видимо, тот факт, что Яэль не голландка и не живет больше ни здесь, ни в Израиле, а порхает туда-сюда, как беглянка, не имеющая подданства, дает ей какие-то налоговые преимущества. По словам Марйолейн, она продала хаусбот[15] за семьсот семнадцать тысяч евро. Приличную долю придется отдать государству, но нам достается куда больше. К концу завтрашнего рабочего дня на мой банковский счет поступит сто тысяч евро.

Я подписываю, а Марйолейн смотрит на меня.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я просто уже забыла, как сильно ты на него похож.

Моя рука повисает над очередным юридическим документом. Брам всегда говорил, что хоть Яэль и самая сильная женщина на свете, по какой-то причине его скромные гены сразили ее темные израильские войска.

– Извини, – говорит Марйолейн, возвращаясь к делу. – Где ты живешь после того, как вернулся? У Даниэля?

Она про дядю? Я не видел его после похорон, да и до того лишь несколько раз. Он сам где-то за границей, а свою квартиру сдает. С чего бы мне там жить?

Нет, я хоть и вернулся, но по ощущениям я еще в режиме путешественника. Я завис в районе вокзала, в недорогих хостелах неподалеку от вымирающей улицы Красных фонарей. Отчасти это было вызвано необходимостью. Я не знал, хватит ли мне денег на эти несколько недель, но по каким-то причинам средства на счету так и не кончились. Я мог бы остановиться у старых друзей семьи, но я не хочу, чтобы кто-то знал о моем возвращении; не желаю видеть старые места. К Нью-принсинграхт[16] я и близко не подходил.

– У друга, – расплывчато отвечаю я.

Марйолейн трактует это по-своему.

– А у подружки. Ясно.

Я несколько виновато улыбаюсь. Позволить людям делать собственные необоснованные выводы иногда проще, чем объяснять непростую правду.

– Убедись уж, что у нее нет другого, которому это может не понравиться.

– Постараюсь, – отвечаю я.

Бумаги заканчиваются.

– Ну, вот и все, – говорит она, открывает ящик стола и достает желтый конверт. – Вот почта. Я распорядилась, чтобы все, что придет на адрес баржи, отправляли сюда, пока ты не предоставишь мне новый адрес.

– Не факт, что это произойдет в ближайшее время.

– Ничего страшного. Я-то никуда не денусь, – Марйолейн достает из шкафа бутылку виски и две рюмки. – Ты только что стал человеком состоятельным. Достойный повод выпить.

Брам всегда шутил, что каждый раз, как стрелка переходит двенадцатичасовой рубеж, у Марйолейн находится повод выпить. Я беру рюмку.

– За что поднимаем тост? – спрашивает она. – За новые свершения? За новое будущее?

Я качаю головой.

– Давай за происшествия.

Марйолейн мое предложение шокирует, и я с опозданием понимаю, что прозвучало это так, будто я предложил выпить за то, что произошло с Брамом, хотя это нельзя даже назвать несчастным случаем, скорее, идиотским стечением обстоятельств.

Я имел в виду не это. Я подразумевал то случайное событие, после которого образовалась наша семья. Марйолейн наверняка слышала. Брам обожал рассказывать эту историю. Это был наш семейный миф, сказка о появлении нашей семьи, колыбельная, три в одном.

Брам с Даниэлем ехали по Израилю на «Фиате», который то и дело ломался. И однажды это случилось неподалеку от приморского городка под названием Нетания, и пока Брам пытался его починить, к ним подошла солдатка с винтовкой через плечо и сигареткой во рту. «Страшно было, вы и представить себе не можете», – говорил Брам. Эти воспоминания вызывали у него улыбку.

Яэль. Она добиралась автостопом на армейскую базу в Галилее после выходных, проведенных в Нетании у подружки, или, может, у парня, но точно не в квартире Сабы, где она выросла. Они сами направлялись в Цфат, и после того, как она починила им шланг радиатора, решили ее подвезти. Брам даже галантно предложил ей сесть на переднее сиденье (ведь это она отремонтировала машину), но увидев, как на заднем сиденье мало места, Яэль сказала, что там должен сесть тот, кто ниже всех. Она уверяет, что говорила про себя, и что не знала, кто из братьев выше, поскольку Даниэль все это время сидел спереди на пассажирском сиденье.

Но Брам понял ее неправильно, и после нелепых измерений заключил, что он выше сантиметра на три, и Даниэлю пришлось сесть сзади.

Они отвезли ее на базу, и, прежде чем попрощаться, Брам дал ей свой адрес в Амстердаме.

Через полтора года Яэль закончила военную службу и, намереваясь убраться как можно подальше от всего, среди чего выросла, она взяла все свои скудные сбережения и отправилась автостопом на север. На эти деньги она продержалась четыре месяца и успела добраться до Амстердама. И постучала в дверь. Брам открыл, и хотя он за все это время ее ни разу не видел и не знал, что она тут делает, да и это было не в его стиле, но, к собственному удивлению, он ее поцеловал. «Я как будто ждал ее все это время», – говорил он полным изумления голосом.

«Видишь, какая жизнь смешная штука, – так Брам обычно заканчивал эту легендарную любовную историю. – Если бы машина не сломалась именно там, если бы ей хватило денег доехать до Копенгагена, или если бы Даниэль был выше, ничего этого могло бы и не произойти».

Но я понимал истинный подтекст. Все случайно. Все происходит случайно.

Шесть

Два дня спустя у меня как по мановению волшебной палочки на счету появляется сто тысяч евро. Естественно, никакого волшебства тут нет. Я уже давно бросил экономить и успел понять, что во Вселенной существует такое же равновесие, как и на рынке. За все, что она дает, тебе приходится расплачиваться.

Я покупаю у какого-то наркомана обшарпанный велик, смену одежды на блошином рынке. Возможно, у меня теперь и есть деньги, но я привык жить просто, имея лишь то, что могу унести. К тому же я тут ненадолго, так что лучше не оставлять за собой слишком много следов.

Я хожу туда-сюда по Дамраку, глядя на окна туристических бюро, пытаясь решить, куда отправиться дальше: Палау. Тонга. Бразилия. Вариантов у меня теперь много, поэтому выбрать что-то одно становится трудно. Может, отыскать дядю Даниэля в Бангкоке, или он сейчас на Бали?

Когда я смотрю на объявления, приклеенные на окно агентства, рассчитанного на студентов, меня замечает темноволосая девушка и машет рукой, приглашая.

– Что подыскиваете? – спрашивает она по-голландски с небольшим акцентом. Она откуда-то с востока Европы, может, румынка.

– Что-нибудь не здесь.

– А поконкретнее? – говорит она с легким смешком.

– Что-то теплое, недорогое и далеко, – такое место, где с сотней тысяч евро можно затеряться сколь угодно надолго, думаю я.

Девушка снова смеется.

– Под это описание примерно половина земного шара подходит. Надо сузить поиск. Хотите на пляж? В Микронезии есть просто потрясающие места. Таиланд пока еще довольно дешевый. Если интересует более резкая смена культуры – Индия очень колоритная.

Я качаю головой.

– Индии не надо.

– Новая Зеландия? Австралия? По Малави, что в Центральной Африке, народ просто с ума сходит. Про Панаму и Гондурас очень хорошо отзываются, хотя там был этот переворот. Вы надолго хотите улететь?

– Навсегда.

– Тогда можно купить кругосветное путешествие. У нас есть несколько специальных предложений. – Она стучит по клавиатуре. – Вот, например: Амстердам, Найроби, Дубай, Дели, Сингапур, Сидней, Лос-Анджелес, Амстердам.

– А без Дели есть?

– Да, в Индию вы, видимо, совсем не хотите.

Я улыбаюсь.

– Ладно. Какую часть света вам хотелось бы увидеть?

– Мне все равно. Подойдет любое место, главное, чтобы тепло, дешево и далеко. Но не Индия. Может, вы выберете за меня?

Девушка смеется, как будто это шутка. Но я говорю серьезно. С тех пор, как я вернулся, я погряз в какой-то неподвижности. В ожидании встречи с Марйолейн я целыми днями валялся в кроватях тоскливых хостелов. Шли дни, а я лежал и держался за треснувшие, но еще тикающие часы, задаваясь бесполезными вопросами об их хозяйке. От этого голова уже кругом идет. Так что пора выдвигаться в путь.

Девушка печатает.

– Вы должны мне помочь. Начнем с того, где вы уже были.

– Вот. – Я бросаю на стол потрепанный паспорт. – Тут моя история.

Она открывает.

– Ого. – Ее голос из дружелюбного становится игривым. Она перелистывает страницы. – Вы много путешествуете, да?

Я устал. Сейчас этот танец меня не интересует. Я лишь хочу взять билет на самолет и уйти. Надо только убраться отсюда, из Европы, и я снова стану собой.

Девушка пожимает плечами и продолжает листать паспорт.

– Ага. Знаете что? Я пока вам ничего не могу предложить.

– Почему?

– Вам паспорт скоро менять. – Девушка кладет его обратно на стол. – А удостоверение личности у вас есть?

– Его украли.

– Вы подали заявление?

Я качаю головой. В полицию во Франции я так и не пошел.

– Хотя, это не важно. Для посещения практически всех стран нужен паспорт. Так что просто получите новый.

– А это долго?

– Не очень. Несколько недель. Подайте документы в муниципалитете. – Она спешно перечисляет, какие понадобятся бумаги, но у меня ничего из этого при себе нет.

Вдруг я чувствую, что застрял, и не совсем понял, как это вышло. Мне удавалось избегать Голландии целых два года! На что я только не шел, чтобы не попасть на этот клочок земли, небольшой, но зато расположенный прямо по центру – например, я уговорил диктаторшу Тор, режиссера «Партизана Уилла», выступить в Стокгольме вместо Амстердама, состряпав левую байку о том, будто шведы – самые большие любители Шекспира в Европе, если не считать Британии!

Но прошлой весной Марйолейн наконец разобралась в путаных документах на недвижимость, принадлежавшую Браму, и баржа перешла во владение Яэль. Она тут же выставила дом, который он для нее построил, на продажу. Мне к тому моменту нечему уже было удивляться.

Но все же попросить меня приехать и подписать бумаги? Вот это нервы надо иметь. Хуцпэ,[17] как сказал бы Саба. Как я понял, Яэль сделала это из практических соображений. Я мог доехать на поезде, а ей надо было лететь на самолете. У меня на это уйдет всего лишь несколько дней, не особое затруднение.

Но я на день задержался. И это каким-то образом все перевернуло.

Семь

Октябрь

Утрехт

До меня доходит, хоть и поздно, что сначала следовало позвонить. Может, еще в прошлом месяце, как только вернулся. Или хотя бы заранее, до того как пришел. Но я этого не сделал. Теперь уже слишком поздно. Я уже тут. С надеждой, что все пройдет как можно безболезненнее.

В доме на Блумштрат кто-то заменил старый звонок на глазное яблоко, которое с упреком пялится на тебя и навевает дурные мысли. Наша переписка никогда не отличалась регулярностью, и в последнее время сошла на нет. Я даже вспомнить не могу, когда последний раз писал ему письмо или эсэмэску. Три месяца назад? Или полгода? Я понимаю, тоже поздно, что, возможно, он вообще тут больше не живет.

Каким-то образом я знаю, что нет, он еще тут. Брудье не уехал бы, не сообщив мне. Он бы так не поступил.

Мы познакомились, когда нам было по восемь лет. Я заметил, что он рассматривает наш хаусбот[18] в бинокль. Когда я спросил, что он делает, Брудье объяснил, что не за нами шпионит. За последнее время в нашем районе произошло несколько взломов, его родители начали строить планы переехать из Амстердама в место побезопаснее. Он хотел остаться в этой квартире, поэтому ему нужно было найти преступников. «Но это же серьезное дело», – сказал я. «Да, – согласился он. – Но у меня вот что есть». Он достал из велосипедной корзины остальное шпионское оборудование: дешифратор, наушники для прослушивания, очки ночного видения – Брудье дал мне в них посмотреть. «Если тебе нужна помощь, могу стать твоим партнером», – предложил я. В нашем районе, на восточной каемке центра Амстердама, детей проживало немного. В соседних хаусботах на Нью-принсинграхт вообще никого, к тому же я был единственным ребенком в семье. Я развлекался тем, что колотил мячом по стене нашего дома; почти все они вскоре исчезали в грязных водах канала.

Брудье согласился принять мою помощь, так мы подружились. Часами мы изучали район, фотографировали подозрительных людей и машины, пытаясь раскрыть преступление. До тех пор пока нас не увидел старик, который подумал, что мы работаем на бандитов, и вызвал полицию. Они застали нас, сидящих на корточках, возле соседского пирса, мы разглядывали в бинокль один подозрительный фургон, который появлялся тут регулярно (как мы потом выяснили, он принадлежал хозяину пекарни за углом). Нас стали допрашивать, мы оба разревелись, думая, что нас посадят в тюрьму. Запинаясь, мы все объяснили и поделились своей стратегией по раскрытию преступления. Полицейские слушали, изо всех сил стараясь не ржать, а потом отвели нас по домам и поговорили с родителями Брудье. Перед уходом один из детективов дал нам по визитке и сказал звонить, если что заметим.

Я свою карточку выбросил, а Брудье оставил и хранил ее несколько лет. Когда нам было по двенадцать, я заметил ее на доске с записями в его спальне в пригородном доме, куда они в итоге переехали. «Ты ее все еще хранишь?» – спросил я. Они переселились уже два года назад, и мы виделись не очень часто. Брудье посмотрел на карточку, потом на меня. «Вилли, ты что, не знаешь, я ничего не выбрасываю».

* * *

Дверь открывает долговязый парень в кофте с эмблемой футбольной команды «Пи-Эс-Ви», намазанные гелем волосы стоят торчком. У меня сердце обрывается; раньше Брудье жил здесь с двумя девчонками, с обеими постоянно, хоть и безуспешно, пытался переспать, и тощим пацаном по имени Иво. Тут у этого парня вспыхивают глаза, он меня узнает, и я понимаю, что это Хенк, один из друзей Брудье из Утрехтского университета.

– Уиллем, ты ли это? – спрашивает он, и, не дав ответить, кричит: – Брудье, Уиллем вернулся.

Слышатся возня и скрип стертых половых досок, и вот появляется он, ниже меня на голову, но в полтора раза шире в плечах – мы с ним такие разные, что старик с соседнего хаусбота прозвал нас Макарониной и Тефтелей. Брудье эти прозвища очень нравились, ведь тефтеля куда вкуснее макарон!

– Уилли? – Брудье на миг замирает, но потом бросается на меня. – Уилли! А я уж думал, что ты помер!

– Я восстал из мертвых, – отвечаю я.

– Правда? – Глаза у него такие круглые и синие, что напоминают блестящие монетки. – Ты когда вернулся? Надолго? Есть хочешь? Жаль не предупредил, я бы что-нибудь приготовил. Но можем вместе сделать хороших borrelhapje.[19] Заходи. Хенк, посмотри-ка, Уилли вернулся.

– Вижу, – кивает Хенк.

– Вау! – кричит Брудье. – Уилли вернулся!

Я вхожу в коридор. Раньше тут был относительный порядок, кое-где стояли женские штучки вроде ароматизированных свечей – Брудье делал вид, что ему это не нравится, но зажигал их, даже когда никого из девчонок дома не было. Теперь тут воняет носками, спитым кофе, разлитым пивом, от девушек остался лишь косо вставленный в раму плакат с картиной Пикассо над камином.

– А с девчонками что случилось? – спрашиваю я.

Брудье ухмыляется.

– Да, Уилли в первую очередь интересуют девчонки, – со смехом говорит он. – Они в прошлом году переехали в собственную квартиру, а ко мне подселились Хенк с Вау. Иво тоже только что уехал проходить какой-то курс в Эстонии.

– В Латвии, – поправляет его Ваутер, сокращенно Вау, спускаясь по лестнице. Он выше меня, волосы у него короткие и тоже торчат, только сами собой, а кадык огромный, как дверная ручка.

– Ну, в Латвии, – соглашается Брудье.

– Что у тебя с лицом? – интересуется Вау. Особой галантностью он никогда не отличался.

Я трогаю шрам.

– С велика навернулся, – отвечаю я. Я уже врал Марйолейн, так что вылетает на автомате. Я не знаю, почему я это делаю, разве что для того, чтобы максимально отдалиться от того дня.

– Ты когда вернулся? – спрашивает Вау.

– Да, Уилли, – поддакивает Брудье, пыхтя и скребя лапой, как щенок. – Когда?

– Не очень давно, – говорю я, пытаясь нащупать золотую середину между обидной правдой и слишком наглой ложью. – Надо было кое-какие дела в Амстердаме уладить.

– А я все гадал, где ты, – рассказывает Брудье, – я пытался позвонить тебе какое-то время назад, но там включается какая-то странная запись, а по мылу ты ни хрена не пишешь.

– Знаю. Я потерял телефон со всеми контактами, какой-то ирландец отдал мне свой вместе с симкой. Мне казалось, что я слал тебе сообщение с новым номером.

– Может, и было такое. Ну да ладно, проходи. Посмотрю, что есть из еды. – Он сворачивает прямо в кухню. Я слышу, как хлопают дверцы.

Через пять минут Брудье приносит поднос с едой и пивом на всех.

– Ну, рассказывай все. Про гламурную жизнь странствующего актера. Каждую ночь новая девочка?

– Брудье, бог ты мой, дай ему сначала хоть сесть, – говорит Хенк.

– Извини. Просто я живу его жизнью; когда он тут, это все равно, что иметь под рукой кинозвезду. А у меня последние несколько лет на личном фронте глухо.

– Ты имеешь в виду последние лет двадцать? – прикалывается Вау.

– Так, значит, ты уже какое-то время в Амстердаме? Как мама?

– Понятия не имею, – небрежно говорю я. – Она в Индии.

– Еще не вернулась? – спрашивает Брудье. – Или возвращалась, но улетела обратно?

– Не вернулась. Все время живет там.

– А. А я недавно был в том районе, в хаусботе горел свет, мебель расставлена, я думал, может, она здесь.

– Нет, мебель поставили, чтобы создать иллюзию, будто там кто-то живет, но это не так. По крайней мере, мы не живем, – говорю я, беру кусок cervelaat,[20] сворачиваю трубочкой и засовываю в рот. Он продан.

– Ты продал баржу Брама? – Брудье просто поверить в это не может.

– Мать продала, – уточняю я.

– Наверное, она ее за большое бабло сплавила, – шутит Хенк.

Я замолкаю, почему-то язык не поворачивается сказать, что и мне перепало. Тут Вау начинает рассказывать, как недавно читал в «Де Фолкскрант»[21] о том, что американцы сейчас отваливают большие деньги за старые хаусботы в Амстердаме, за швартовочные места, которые, оказывается, стоят не меньше.

– Ну нет, эту баржу надо видеть, – говорит Брудье. – Его отец архитектором работал, она такая красавица, три этажа, с балконами, все из стекла. – Его охватила ностальгия. – Как там ее назвали в журнале?

– «Баухауз-на-Грахте», – к нам приходил фотограф и снимал хаусбот вместе с нами. Но в журнале опубликовали только кадры с самой баржей, лишь на одной стояли Брам с Яэль, обрамленные панорамным окном, а за спиной у них словно в зеркале отражались деревья и канал. На оригинальном снимке был и я, но меня вырезали. Брам сказал, что его взяли из-за окна с отражением; якобы эта фотография была призвана демонстрировать дизайн, а не нашу семью. Но я подумал, что и семья наша была передана довольно точно.

– Не могу поверить, что она ее продала, – сетует Брудье.

Временами я и сам не могу, а иногда это кажется вполне правдоподобным. Яэль из тех, кто отрежет себе руку, если это потребуется для того, чтобы сбежать. Она и раньше так делала.

Ребята смотрят на меня со странным состраданием на лицах, от которого я отвык за два года анонимной жизни.

– Так значит, сегодня Голландия – Турция… – начинаю я.

Все снова смотрят на меня, потом кивают.

– Надеюсь, в этот раз у нас дела пойдут получше, – продолжаю я. – На Чемпионате Европы все было так печально, что я не знаю, больше мне такого не вынести. Шнайдер… – Я качаю головой.

Хенк первый заглатывает наживку.

– Ты что, шутишь? Шнайдер – единственный нормальный бомбардир!

– Нет! – перебивает Брудье. – Ван Перси такой красивый гол немцам забил.

Тут встревает Вау со своим математическим подходом и несет что-то насчет того, что подобный спад и паршивая игра в прошлом году гарантируют улучшение в этом, что падать уже некуда, остается только двигаться вверх, и я могу расслабиться. Это универсальный язык разговоров о пустяках. В пути говоришь о поездках, про какой-нибудь неизвестный остров, дешевый хостел, ресторан с хорошими ценами. В данной ситуации – о футболе.

– Вилли, пойдешь с нами смотреть? – спрашивает Брудье. – Мы собирались к «О’Лири».

В Утрехт я приехал не ради пустых бесед, футбола и даже не к друзьям. Я приехал за документами. Надо было зайти в колледж, забрать нужные для получения паспорта бумаги. После этого я опять пойду в турбюро, может, на этот раз приглашу ее куда-нибудь выпить и решу, куда ехать. Куплю билет. Может, съезжу в Гаагу за визами, сделаю прививки. На блошиный рынок за одеждой. Потом в аэропорт. Таможенники обыщут меня тщательно: одинокий мужчина с билетом в один конец всегда вызывает подозрения. Потом долгий перелет с разрывом в часовых поясах. Служба иммиграции. Таможня. И наконец, я ступлю на незнакомую землю, испытав подпитывающие друг друга приятное возбуждение и дезориентацию. В такой момент может произойти все, что угодно.

В Утрехте у меня лишь одно дело, но почему-то вдруг весь остальной список действий, необходимых для того, чтобы убраться отсюда, начинает казаться просто бесконечным. И что еще более удивительно, не вызывает никакого возбуждения. Мне даже не хочется ни в какое новое место, а именно эта цель оправдывала всю суету. Теперь все это кажется просто утомительным. Я не знаю, где мне взять сил, чтобы преодолеть все препоны и убраться отсюда.

А «О’Лири» – это прямо тут, за углом, даже дорогу переходить не придется. Это я могу осилить.

Восемь

Октябрь становится холодным и сырым, словно за лето мы израсходовали всю квоту ясных и жарких дней. В моей мансарде на Блумштрат особенно холодно, так что я начинаю сомневаться, не зря ли я решил тут поселиться. Хотя я особо ничего не решал. Когда я проснулся утром на диванчике внизу уже в третий раз подряд, так совершенно ничего и не сделав, Брудье предложил мне пожить в мансарде.

Не то чтобы это было заманчивое предложение, скорее, оно само свершилось по факту. Я все равно уже там жил. Иногда течение приносит тебя в совершенно неожиданные места; а иногда оно тебя уносит из этих мест.

* * *

В мансарде сквозит, окна дрожат на ветру. По утрам изо рта идет пар. Моей главной задачей теперь стало поддержание тепла. Когда я путешествовал, я зачастую днями сидел в библиотеках. Там можно набрать журналов или книг и переждать непогоду или от чего ты там еще бежишь.

Спастись оказалось возможным и в университетской библиотеке: такие же большие окна на солнечную сторону, удобные диваны, компьютеры с выходом в Интернет. Насчет последнего, правда, непонятно, благословение это или проклятье. Когда я путешествовал, замечал, что остальные просто помешаны на электронной почте. Я не такой. Ненавижу заходить в свой ящик. И так до сих пор.

Письма от Яэль приходят как по часам, раз в две недели. Думаю, у нее это в ежедневнике расписано, как и остальные дела. Но это лишь короткие сообщения ни о чем, отвечать на которые невозможно.

Вчера пришло очередное послание, разглагольствования о том, что ей надо бы сделать выходной и съездить в какую-то деревню на фестиваль паломников. Но она не рассказывает, от чего ей надо отдохнуть, не говорит, что у нее там за работа, чем она живет, все это как-то туманно и загадочно, лишь общие очертания, изредка дополняемые небрежными комментариями от Марйолейн. Нет, письма Яэль больше напоминают открытки. Идеальный разговор ни о чем: мало слов, информации еще меньше.

«Hoi Ma»,[22] – начинаю отвечать я. Потом пялюсь на экран, думая, что написать. Я легко могу болтать на любую пустую тему, но когда дело касается матери, я теряюсь. Когда я путешествовал, было проще, потому что тоже можно было писать в открыточном стиле. «Я в Румынии, на Черном море, но сейчас не сезон и на курорте тихо. Часами наблюдаю за рыбаками». Хотя даже к таким коротким посланиям у меня в голове лепились дополнения. Например, о том, что одним ветреным утром я смотрел на этих рыбаков и вспомнил, как мы всей семьей ездили в Хорватию, мне тогда было десять лет. Или одиннадцать? Яэль спала допоздна, а мы с Брамом вставали пораньше и шли на причал, чтобы купить весь улов у одного пропахшего солью и водкой рыбака, который как раз в это время возвращался с моря. Но я следую ее примеру и вырезаю из своих посланий эти ностальгические элементы.

«Hoi Ma». Курсор мигает, словно упрекая, но я не могу двинуться с места, не могу придумать, что сказать. Я возвращаюсь во входящие, прокручиваю вниз, в прошлое. Передо мной последние несколько лет и периодические сообщения от Брудье, от людей, с которыми я встретился во время странствий – расплывчатые обещания снова пересечься в Танжере, Белфасте, Барселоне, Риге – такие планы редко воплощаются в жизнь. Перед ними лавина писем от преподов с эконома, предупреждающих, что если я не предоставлю объяснений, достойных именоваться «особыми обстоятельствами», есть риск, что на следующий год меня уже не будут приглашать обратно (я не предоставил – они не пригласили). Еще раньше – письма с соболезнованиями, некоторые я даже не открыл, а перед ними – сообщения от Брама, в основном всякие глупости, которые он любил мне пересылать, например отзыв о ресторане, куда он хотел сходить, фотки с на редкость ужасными архитектурными сооружениями, приглашение помочь ему с ремонтом. Я отмотал уже на четыре года, вот письма от Сабы, который за два года после того, как открыл для себя Интернет, и до того, как начал болеть так тяжело, что сил на него не осталось, с удовольствием вкушал прелесть мгновенного общения, когда можно писать страницу за страницей и отправлять задаром.

Я возвращаюсь к начатому сообщению. «Hoi Ma, я вернулся в Утрехт, болтаюсь с Роберт-Яном и другими ребятами. Рассказывать особо не о чем. Каждый день поганый дождь; солнце не показывалось уже с неделю. Радуйся, что не видишь этого, ты же ненавидишь серость. До связи. Уиллем».

Открыточный язык, самый пустой из всех пустых разговоров.

Девять

Мы с ребятами идем в кино, с нами – новая подружка Вау. На какой-то новый триллер Яна де Бонте[23] в Культурный центр Луиса Хартлупера. Мне перестали нравиться его фильмы после… я уже даже забыл, после которого, но я оказался в меньшинстве, потому что у Вау девушка, а это дело серьезное, и если она хочет смотреть на взрывы, то и нам придется.

Там полно народу, из входных дверей льется целый поток. Мы с трудом пробираемся сквозь толпу к кассе. И тут я вижу ее: Лулу.

Не мою Лулу. А ту, в честь которой я ее назвал. Луизу Брукс. В фойе висит множество постеров, но этот я вижу впервые, он даже и не на стене, а стоит на держателе. Это кадр из «Ларца Пандоры», Лулу наполняет бокал, вызывающе и с интересом вскинув брови.

– Она хорошенькая. – Я оборачиваюсь. У меня за спиной стоит Лин, подружка Вау, панкушка с матфака. Никто толком не понял, как у него это вышло, но, видимо, они полюбили друг друга на почве теории чисел.

– Да, – соглашаюсь я.

Я продолжаю разглядывать постер. Это реклама ретроспективы фильмов с Луизой Брукс. И сегодня как раз «Ларец Пандоры».

– Кто это такая? – спрашивает Лин.

«Луиза Брукс, – сказал мне в свое время Саба. – Посмотри в эти глаза, в них столько очарования, можешь не сомневаться, что за ним скрывается тоска». Мне тогда было тринадцать, а Саба, ненавидевший сырое амстердамское лето с переменчивой погодой, как раз открыл для себя кинотеатры с ретро. То лето как раз выдалось на редкость ужасным, так что он познакомил меня со всеми звездами немого кино: Чарли Чаплином, Бастером Китоном, Рудольфом Валентино, Полой Негри, Гретой Гарбо и своей любимицей Луизой Брукс.

– Звезда немого кино, – отвечаю я Лин. – Сейчас ее фестиваль. К сожалению, этот фильм сегодня.

– Можно и на него сходить, – говорит она. Я не могу понять – с сарказмом или без; у нее такой же сухой голос, как и у Вау. Когда я подхожу к кассе за билетами, я вдруг прошу пять на «Ларец Пандоры».

Ребята поначалу ржут, думая, что я прикалываюсь, но я показываю на постер и объясняю про ретроспективу. После этого им становится уже не так весело.

– Там будет живой пианист, – говорю я.

– Думаешь, нам от этого лучше? – говорит Хенк.

– Нет, я на это ни за что не пойду, – добавляет Вау.

– Но если я хочу на это? – перебивает Лин.

Я благодарно смотрю на нее, она в ответ удивленно поднимает бровь, демонстрируя пирсинг. Вау молча сдается, а вслед за ним и остальные.

Мы поднимаемся и занимаем места. В тишине слышны взрывы из соседнего зала, я замечаю тоскливый взгляд Хенка.

Гаснет свет, пианист начинает увертюру, появляется лицо Лулу размером во весь экран. Фильм черно-белый, низкого качества, слышится потрескивание, как на старой пластинке. Но Лулу не кажется старой. Она вне времени, она весело флиртует с мужчинами в ночных клубах, ее застают с любовником, она стреляет в мужа в день свадьбы.

Странно, я уже видел этот фильм, и не раз. Точно знаю, как все кончится, но напряжение все равно нарастает, в животе появляется чувство неприятной неопределенности. Надо быть несколько наивным, или, может, глупым, чтобы, зная, как все будет дальше, все равно надеяться на другую концовку.

Я засуетился и решил убрать руки в карманы. Хотя я стараюсь сдерживаться, но мысли продолжают возвращаться к другой Лулу и той жаркой августовской ночи. Я бросил ей монетку, я делал так уже с кучей девчонок. Но в отличие от остальных – которые всегда возвращаются, ждут возле нашей импровизированной сцены, чтобы вернуть мою такую драгоценную монетку, а заодно и проверить, что на нее можно купить, – Лулу не пришла.

Это должно было послужить первым сигналом, что девушка может видеть меня насквозь. Но я тогда подумал лишь: «не быть». Ну и ладно. Мне все равно на следующий день предстояло сесть на утренний поезд, а после поездки ждал длинный мерзкий день, да и с чужими людьми я никогда не могу как следует выспаться.

Хотя я все равно спал плохо, утром встал рано и успел на еще более ранний поезд до Лондона. И в нем встретил ее. Когда я вошел в вагон-ресторан, я увидел ее уже третий раз за сутки, и меня встряхнуло. Вселенная как бы говорила мне: «Обрати внимание».

И я обратил. Я подошел, мы поболтали, но потом прибыли в Лондон, собираясь пойти каждый своей дорогой. К тому времени страх, все усиливавший хватку с тех самых пор, как Яэль попросила меня вернуться в Голландию и расписаться за продажу моего родного дома, уже сжимал меня в кулак. Наш с Лулу обмен шутками его каким-то образом ослабил, но я понимал, что как только сяду на поезд до Амстердама, страх опять станет сильнее, стиснет все мои внутренности, и я не смогу ни есть, ни чего другого, лишь нервно перекатывать монетку по костяшкам пальцев и думать о следующем – следующем поезде или самолете, на который сяду. О следующем отъезде.

Тут Лулу заговорила о том, что хотела бы увидеть Париж, а у меня остались деньги от летних выступлений, которые мне особо больше и не были нужны. И стоя на этом лондонском вокзале, я подумал, ну и ладно, может, именно это мне и суждено: я знал, что Вселенная больше всего любит равновесие, вот передо мной девчонка, которая хочет в Париж, и вот я, который хочет куда угодно, лишь бы не возвращаться в Амстердам. Как только я предложил ей отправиться туда вместе, баланс был восстановлен. Нутряной страх исчез. И в поезде, который вез нас в Париж, я почувствовал такой же голод, как и обычно.

Лулу на экране плачет. Я представляю себе, как моя Лулу просыпается на следующий день и видит, что меня нет, читает записку, в которой я обещал скоро вернуться, но так и не появился. Я уже который раз спрашиваю себя, как скоро она начнет думать обо мне плохо, если она уже так думала. Ведь когда мы ехали из Лондона в Париж, Лулу начала неудержимо хохотать, поскольку воображала, что я ее там бросил. Я отшутился; разумеется, тогда это было неправдой. Я такого не планировал. Но меня ее признание зацепило, став первым предупреждением, что она видит меня не таким, каким я хотел себя показать.

Фильм идет, а во мне все растет желание, тоска и раскаяние, множатся размышления насчет того дня. Во всем этом нет никакого смысла, но почему-то от этого понимания становится только хуже, и эти неприятные чувства подступают все ближе и ближе, до тех пор, пока от них уже никуда не скрыться. Я еще глубже засовываю руки в карманы и делаю дырку.

– Черт! – восклицаю я неожиданно громко.

Лин смотрит на меня, но я делаю вид, что увлечен фильмом. Пианист играет крещендо, Лулу флиртует с Джеком-потрошителем и, одинокая и разбитая, приглашает его к себе. Она думает, что это любовь, но потом видит нож, ну а дальше вы знаете. Он сделает то, что и всегда. Не сомневаюсь, что она и обо мне так же думает, и, возможно, имеет на это право. Фильм оканчивается неистовой музыкой. А потом повисает тишина.

Парни с минуту сидят молча, а потом начинают говорить все одновременно.

– И все? Так он ее убил? – спрашивает Брудье.

– Это же был Джек-потрошитель с ножом, – отвечает Лин. – Не индейку же он ей рождественскую разделывал.

– Ну и ну. Одно скажу, скучно не было, – говорит Хенк. – Уиллем? Эй, Уиллем, ты с нами?

Я вздрагиваю.

– Да. Что?

Кажется, что все четверо смотрят на меня уже слишком долго.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает Лин.

– Да. Все отлично! – с улыбкой отвечаю я. Она кажется такой неестественной, что шрам стягивает лицо, как аптечная резинка. – Пойдемте выпьем.

Мы спускаемся вниз и заходим в кафе, в котором полно народу. Я заказываю пиво на всех, а потом до кучи еще и jenever.[24] Ребята смотрят на меня странно, хотя я не пойму, просто из-за того, что я решил напиться, или потому, что я за все плачу. Они уже знают о моем наследстве, но думают, что я буду бережлив, как всегда.

Я выпиваю рюмку jenever, а потом берусь за пиво.

– Ого, – говорит Вау, двигая ко мне свою рюмку. – Я kopstoot[25] не буду.

Я глотаю и его порцию.

Друзья молча смотрят на меня.

– Ты точно в порядке? – с какой-то несвойственной ему нерешительностью интересуется Брудье.

– Естественно, почему бы и нет, – jenever делает свое дело, согревая меня изнутри и сжигая воспоминания, ожившие в темноте.

– У тебя умер отец. Мать уехала в Индию, – без какой-либо деликатности говорит Вау. – И дедушка тоже умер.

Возникает неловкая пауза.

– Спасибо, – говорю я. – А то я совсем забыл. – Я хотел пошутить, но звучит так, будто душа у меня горит, как и глотка от алкоголя.

– Не обращай на него внимания. – Лин нежно треплет Вау за ухо. – Он еще работает над проявлением таких человеческих чувств, как сострадание.

– Не нужно мне сострадание, – отвечаю я. – Все нормально.

– Просто ты какой-то не ты с тех пор, как… – Брудье смолкает.

– И много времени один проводишь, – выпаливает Хенк.

– Один? Я с вами.

– Вот именно, – говорит Брудье.

Снова молчание. Я не особо понимаю, в чем меня обвиняют. Тогда Лин поясняет.

– Насколько я понимаю, у тебя всегда были девчонки, а теперь ребята беспокоятся, потому что ты постоянно один. – Она смотрит на них. – Я правильно поняла?

– Ну, типа, как бы да, – бормочут они.

– Вы это обсуждали? – это должно бы звучать забавно, но не звучит.

– Мы думаем, что ты в депрессии, потому что перестал трахаться, – говорит Вау. Лин лупит его. – Что? Нормальная физиология. Во время половой активности выделяется серотонин, а это улучшает самочувствие. Все просто и научно.

– Не удивляюсь, что я тебе так нравлюсь, – шутливо говорит Лин. – Со всей этой научной простотой.

– Так, значит, я в депрессии? – Я стараюсь делать вид, будто мне смешно, но голосом управлять трудно, и в нем звучит что-то еще. Теперь на меня никто, кроме Лин, не смотрит. – Вот что вы думаете? – Я все еще пытаюсь отшутиться. – Что у меня яйца ноют?

– У тебя не яйца ноют, – спокойно отвечает она, – а сердце.

Пауза, потом ребята начинают хохотать.

– Извини, schatje,[26] – говорит Вау, – но это ему несвойственно. Ты просто его еще не знаешь. Дело, скорее, в серотонине.

– Я знаю, что я знаю, – возражает Лин.

Они начинают спорить из-за этого, а я опять хочу отправиться в путь, где меня никто не знает, где у меня нет ни прошлого, ни будущего, а только один момент в настоящем. А если настоящий момент стал слишком назойливым и некомфортным, всегда можно сесть в поезд, который доставит в следующий момент.

– Не важно, с чем у него там проблемы, с яйцами или с сердцем, лечение все равно одно, – говорит Брудье.

– Какое же? – спрашивает Лин.

– Трахаться, – в один голос восклицают Брудье с Хенком.

Это уже чересчур.

– Пойду отолью, – говорю я, поднимаясь.

Я захожу в туалет и умываюсь. Потом смотрю в зеркало. Шрам еще красный, яростный, словно я его ковырял.

В коридоре снова полно народу, только что закончился очередной фильм, не Бонт, а какая-то елейная британская романтическая комедия, из тех, где через два часа уже любовь навек.

– Уиллем де Рюйтер, не иначе.

Я оборачиваюсь и вижу влажные от поддельных чувств глаза Аны Лусии Аурелиано.

Я останавливаюсь и жду, когда она подойдет. Мы целуемся. Она машет своим друзьям, которых я тоже знаю по колледжу, чтобы шли без нее.

– Ты мне даже не позвонил, – говорит она, дуя губки, словно обиженная маленькая девочка – ей это выражение всегда придает очарования, впрочем, как и любое другое.

– У меня номера не было, – отвечаю я. У меня нет никаких причин стараться ей угодить, но это уже как рефлекс.

– Я же тебе его дала. В Париже.

Париж. Лулу. Чувства, возникшие во время фильма, снова возвращаются, а я защищаюсь. Париж был фикцией. Точно такой же, как и романтическое кино, которое только что посмотрела Ана Лусиа.

Она подается ко мне. От нее приятно пахнет, как будто корицей, дымом и духами.

– Может, снова дашь, – говорю я, доставая мобильник. – Тогда я смогу позвонить.

– К чему это, – говорит она.

Я пожимаю плечами. Я слышал, что когда между нами в прошлый раз все закончилось, Ана Лусиа была весьма недовольна. Я убираю телефон.

Но тут она хватает меня за руку. У меня она холодная. У нее горячая.

– Я имею в виду, зачем звонить потом, если я вот, прямо тут и сейчас?

Да. Она тут. И я тоже.

Лечение одно, слышу я голос Брудье.

Может, так оно и есть.

Десять

Ноябрь

Утрехт

Комната Аны Лусии похожа на кокон, пуховые одеяла, обогреватели работают на полную мощность, нескончаемый густой горячий шоколад. Первые дни я просто рад быть здесь, с ней.

– Ты предполагал, что мы когда-нибудь снова будем вместе? – воркует она, прижимаясь ко мне, словно крошечный теплый котенок.

– Гм, – правильного ответа на этот вопрос просто не существует. Я никогда ничего подобного не предполагал, потому что изначально не считал, что мы «вместе». Той туманной весной, когда умер Брам, у нас с Аной Лусией закрутилась интрижка на три, максимум четыре недели, когда я всем на удивление затормозил в обучении, зато также на удивление преуспевал по части женщин. Правда, преуспевал – не совсем верное слово. Оно подразумевает какие-то усилия, а тут мне их впервые в жизни прикладывать не пришлось.

– А я знала, – говорит она, нежно кусая меня за ухо. – Я о тебе за эти годы так часто вспоминала. А потом эта внезапная встреча в Париже, и я поняла, что это что-то означает, что это, типа, судьба.

– Гм, – повторяю я. Я помню, как мы столкнулись в Париже, и мне тоже показалось, что это что-то значит, но точно не судьба. Скорее словно старая жизнь попыталась зажать меня в тиски на день раньше, чем я ожидал.

– Но ты мне не позвонил, – напоминает Ана Лусиа.

– Ой, ну. Были другие дела.

– Я уж не сомневаюсь, что были другие. – Она запускает руку мне между ног. – Я видела, что ты был с девчонкой. В Париже. Она была симпатичная.

Сказано это как бы невзначай, даже с пренебрежением, но внутри что-то колет. Как будто предупреждая. Рука Аны Лусии все еще лежит у меня между ног, и это производит ровно тот эффект, на который она рассчитывала, но теперь где-то в этой комнате как будто бы появилась и Лулу. И как и в тот день в Париже, когда мы, гуляя по Латинскому кварталу, наткнулись на Ану Лусиу с ее сестрами, мне хочется, чтобы они не приближались друг к другу.

– Симпатичная, но ты – красавица, – говорю я, чтобы сменить тему. Это, с одной стороны, правда, а с другой, эти слова пустые. Может, формально, Ана Лусиа и симпатичнее Лулу, но подобная конкуренция редко разрешается на основании этих формальностей.

Она сжимает меня сильнее.

– Как ее звали?

Я не хочу произносить ее имя. Но Ана Лусиа крепко за меня взялась, если я не скажу, это вызовет подозрения.

– Лулу, – говорю я в подушку. Это ведь даже ненастоящее ее имя, но все равно кажется, будто я ее предаю.

– Лулу, – повторяет Ана Лусиа. Отпускает меня и садится. – Француженка. Вы с ней встречались?

В окно пробивается утренний свет, бледный, серый, он придает всему, что вокруг, легкий зеленоватый оттенок. И почему-то в этом сером рассвете воспоминание о Лулу в той белой комнате начинает просто светиться.

– Нет, конечно же.

– Значит, просто очередная интрижка? – Ана Лусиа отвечает смехом на свой собственный вопрос, и меня это ее понимание раздражает.

После всего, что случилось той ночью в сквоте, Лулу провела пальцем по запястью, и я сделал то же самое. Мы как бы показывали на пятно, на такое, которое остается навсегда, даже если ты против. Это что-то значило, по крайней мере, в тот момент.

– Ты же меня знаешь, – небрежно говорю я.

Ана Лусиа снова смеется, – это гортанный, густой и снисходительный смех. Она садится на меня сверху, словно наездница.

– Знаю, – говорит она, сверкая глазами, и проводит пальцем по моей груди. – Я теперь знаю, через что ты прошел. Раньше я этого не понимала. Но я повзрослела. Ты тоже повзрослел. Думаю, теперь мы стали новыми людьми с новыми потребностями.

– Мои потребности не изменились, – говорю я. – Они у меня абсолютно те же. Самые базовые. – Я резко тяну ее к себе. Я все еще сержусь, но напоминание о Лулу меня взбудоражило. Я провожу пальцем по кружевам, обрамляющим лифчик Аны Лусии. Засовываю палец под бретельку.

На миг она закрывает глаза, я тоже. Ощущаю податливость кровати и след ее вощеных поцелуев на своей шее.

– Dime que me quieres, – шепчет она. – Dime que me necesitas.[27]

Я не делаю этого, потому что она говорит по-испански, не зная, что я ее понимаю. Я так и не открываю глаза, но даже в темноте я слышу голос, обещающий, что она станет моей девушкой из горной деревушки.

– Я о тебе позабочусь, – говорит Ана Лусиа, и, услышав слова Лулу из уст другой, я подскакиваю.

Но голова Аны Лусии ныряет под одеяло, и я понимаю, что она имела в виду другую заботу. Это мне особо и не нужно. Но я не отказываюсь.

Одиннадцать

Через две недели уютной жизни в комнате Аны Лусии я возвращаюсь на Блумштрат. Тут тихо, и я после несмолкаемого гомона на кампусе, где все всё обо всех знают, этому рад.

Я иду на кухню и лезу в шкафчики. Ана Лусиа носила мне поесть из столовой или брала что-нибудь в ресторанах на вынос, расплачиваясь по отцовской кредитке. Теперь я хочу настоящей еды.

Тут почти ничего нет, лишь пара пачек пасты, немного лука и чеснока. Но в кладовой находится банка помидоров. Можно сделать соус. Я начинаю резать лук, и из глаз сразу же текут слезы. Как всегда. И у Яэль так же. Она почти никогда не готовила, но иногда начинала тосковать по родине, ставила еврейскую попсу и делала shakshouka.[28] Даже если я был в своей комнате наверху, глаза горели и меня тянуло на кухню. Брам, бывало, заставал нас обоих красноглазых и смеялся, взъерошивал мне волосы, целовал Яэль и в шутку говорил, что это единственная возможность увидеть Яэль Шило в слезах.

Часа в четыре в замке поворачивается ключ. Я громко здороваюсь.

– Вилли, ты вернулся. И ты готовишь… – говорит Брудье, заворачивая в кухню. А потом резко сморкается. – Что случилось?

– Чего? – А потом я понимаю, что он про слезы. – Да это от лука, – объясняю я.

– А, – говорит он, – из-за лука. – Брудье берет деревянную ложку, опускает ее в соус, дует, пробует. Потом достает из ящика сушеные травы, перетирает их между пальцами и высыпает в соус. Несколько раз встряхивает солонкой и крутит мельницу с перцем. Убавляет огонь и накрывает крышкой. – А если не из-за лука…

– А из-за чего же?

Он шаркает ногой по полу.

– Да я беспокоился из-за тебя после того вечера, – говорит он. – Когда мы в кино ходили.

– А что такого? – спрашиваю я.

Он начинает что-то говорить, но останавливается.

– Да ничего. Значит, Ана Лусиа? Опять?

– Ага. Ана Лусиа. Опять, – добавить мне нечего, и я опять предпочитаю говорить ни о чем. – Она привет передает.

– Не сомневаюсь. – Брудье не верит в это ни на секунду.

– Есть хочешь?

– Хочу, – отвечает он, – но соус еще не готов.

Он уходит в свою комнату, что меня весьма удивляет. Отказываться от еды – не в его привычках, независимо от того, готова ли она. Я видел, как Брудье ел сырые котлеты для гамбургера. Соус кипит. Аромат заполняет весь дом, а он все не спускается. Тогда я сам поднимаюсь и стучу в его дверь.

– Еще не проголодался? – спрашиваю я.

– Я вечно голодный.

– Так спустишься? Я пасту сделаю.

Он качает головой.

– У тебя что, голодная забастовка? – в шутку интересуюсь я. – Как у Сарсака?[29]

Брудье пожимает плечами.

– Может, я последую его примеру.

– И чего будешь добиваться? Дело, наверное, важное, раз уж ты от еды отказываешься.

– Ты мне важен.

– Я?

Брудье резко крутится на стуле.

– Вилли, мы ведь раньше всем друг с другом делились?

– Разумеется.

– И всегда были добрыми друзьями? Даже когда я уехал, мы остались близки. Даже когда ты уехал и не выходил на связь, я думал, что мы друзья, а теперь ты вернулся, и этого уже нельзя сказать, да?

– Ты о чем?

– Вилли, где ты был?

– Где был? С Аной Лусией. Боже мой, ты же сам сказал, что мне нужен секс, чтобы обо всем забыть.

У него вспыхивают глаза.

– О чем, Вилли?

Я сажусь на кровать. О чем мне надо забыть? Вот это вопрос, и сейчас он встал передо мной в полный рост.

– О папе? – предполагает Брудье. – Нормально, что ты еще из-за него переживаешь. Прошло только три года. Я Варкена столько же не мог забыть, а он был лишь псом.

Смерть Брама меня подкосила. Правда. Но это было давно, после этого мне стало лучше, так что я не понимаю, почему мне снова так хреново сейчас. Может, потому, что я в Голландию вернулся. Может, остаться тут было ошибкой.

– Я не знаю, что со мной, – говорю я Брудье. Даже это признать – уже облегчение.

– Ну, уже что-то, – отвечает он.

Я действительно не могу объяснить, потому что это бред. Одна девчонка. Один день.

– Что-то, – соглашаюсь я.

Он молчит, но эта тишина кажется приглашением, а я даже не понимаю, почему держу все в секрете. И я начинаю рассказывать: как встретил Лулу в Страдфорте. Как снова увидел ее в поезде. Как мы флиртовали, про весь хахелслах.[30] Как я назвал ее Лулу, о том, что это имя подходит ей настолько, что я даже забыл, что оно ненастоящее.

Я рассказываю основные события того дня, и в воспоминаниях он кажется просто идеальным, настолько, что я иногда начинаю предполагать, что все выдумал: Лулу идет в Виллет по набережной и размахивает стодолларовой бумажкой, подкупает Жака, чтобы он прокатил нас по каналу. Потом нас чуть не арестовали за езду на одном велике, но когда жандарм спросил меня, почему я сделал такую глупость, я процитировал ему строчку из Шекспира про колдунью, он ее узнал и отпустил нас, так что мы отделались всего лишь выговором. Потом Лулу вслепую выбрала станцию метро, в итоге мы оказались на Барбеса-Рошешуара, и казалось, что Лулу, уверявшей, что путешествия не доставляют ей удовольствия, весьма понравилась такая непредсказуемость. Про скинов я тоже рассказываю. О том, что я на автомате попытался их остановить, когда они полезли к арабским девчонкам в платках. Я ведь не задумался о том, что могут сделать со мной, и как только до меня начало доходить, что я, похоже, влип, появилась Лулу и швырнула в одного из них книгой.

Но даже по ходу дела я не уверен, что достаточно хорошо описываю. Тот день. Саму Лулу. Я же не все рассказываю, ведь есть такое, что я не умею объяснять. Например, когда она подкупила Жака, впечатление на меня произвела не щедрость. Я ведь не говорил ей, что вырос на барже, или что на следующий день должен был расписаться в ее продаже. Но она как будто бы знала. Откуда? И как мне это объяснить?

Так что когда история подходит к концу, мне не ясно, понятно ли было из нее хоть что-нибудь. Но по какой-то причине мне все равно становится легче.

– Ну, – спрашиваю я у Брудье, – что теперь?

Брудье принюхивается. Весь дом пропитался ароматом соуса.

– Готово. Пойдем есть.

Двенадцать

– Я тут подумала, – начинает Ана Лусиа. На улице снег с дождем, а в ее комнате тепло, и мы устроили на кровати небольшой пир из тайской кухни.

– Такое вступление никогда не сулит ничего хорошего, – в шутку говорю я.

Она швыряет в меня пакетик с соусом для утки.

– Про Рождество. Я знаю, что ты его особо не празднуешь, но, может, поедешь со мной в следующем месяце в Швейцарию. Отметишь в кругу семьи.

– Я и не знал, что у меня семья в Швейцарии. – Я продолжаю шутить и засовываю в рот спринг-ролл.

– С моей семьей, – говорит она, и взгляд ее становится неприятно пристальным. – Они хотят с тобой познакомиться.

Ана Лусиа – дочь обширного испанского клана, наследница судоходной компании, проданной китайцам до того, как кризис ударил по их экономике. У нее бессчетное число родственников, братьев и сестер во всей Европе, Штатах, Мексике и Аргентине, и она обзванивает их всех по кругу каждый вечер.

– Ведь никогда не знаешь, как жизнь повернется. Возможно, однажды и ты станешь считать их своей семьей.

Мне хочется сказать, что у меня уже есть семья, но теперь это уже едва ли правда. Кто остался-то? Я да Яэль. Ну, и дядя Даниэль, но он почти не считается. Ролл встает поперек горла. Я запиваю его большим глотком пива.

– Там очень красиво, – добавляет она.

Брам однажды возил нас с Яэль в Италию кататься на лыжах. Мы с ней все время сидели в комнате и кутались, чтобы не мерзнуть. Он урок усвоил. На следующий год мы отдыхали на Тенерифе.

– В Швейцарии слишком холодно, – говорю я.

– А тут очень хорошо? – иронизирует она.

Мы с Аной Лусией вместе три недели. Рождество – через шесть. Даже не надо иметь мозги, как у Вау, чтобы решить эту задачу.

Я молчу, она опять начинает.

– Или, может, ты хочешь, чтобы я одна уехала, и чтобы тебя мог погреть кто-то еще? – Ее тон меняется резко, как я понимаю, полезли наружу подозрения, которые она все это время вынашивала.

* * *

На следующий день я опять ухожу на Блумштрат, там я застаю ребят за столом, заваленным бумагами. Брудье смотрит на меня с выражением виноватого пса, сперевшего обед.

– Прости, – сразу же говорит он.

– За что? – спрашиваю я.

– Я, кажется, рассказал им немного о нашем разговоре, – запинаясь, отвечает он.

– Но мы не удивились, – добавляет Вау. – После твоего возвращения видно было, что что-то не так. И я сразу понял, что шрам не из-за велика. Когда падаешь, такого не бывает.

– Я говорил, что на ветку дерева напоролся.

– Но тебя побили скины, – говорит Хенк. – Те самые, в которых накануне та девчонка бросила книжку.

– Думаю, он и сам знает, что с ним произошло, – напоминает Брудье.

Я же молчу.

– Мы считаем, что у тебя эта посттравматическая фигня, – продолжает Хенк. – От нее и депрессия.

– Значит, на версию про воздержание вы уже забили?

– Ну да, – подтверждает Хенк. – Потому что теперь-то секс у тебя есть, а депрессия не ушла.

– И ты думаешь, что все из-за этого, – говорю я, дотрагиваясь до шрама. – Не из-за девчонки? – Я смотрю на Вау. – Не допускаешь, что Лин могла быть права?

Все трое стараются сдержать смех.

– Что ржете? – Меня вдруг охватывает раздражение и желание обороняться.

– Сердце она тебе не разбила, – говорит Вау, – лишь статистику тебе подпортила.

– В каком это смысле? – спрашиваю я.

– Вилли, ну хватит. – Брудье начинает махать руками, пытаясь всех нас успокоить. – Я тебя знаю. Знаю, как у тебя всегда складывалось с девчонками. Ты влюбляешься, а потом чувства тают, как снег на солнце. Если бы ты провел с ней еще несколько недель, она бы тебе наскучила, как и все остальные. Но этого не произошло. Так что это все равно что она тебя бросила. Вот ты и сохнешь.

«Ты сравниваешь любовь с пятном?» – спросила Лулу. Поначалу она отнеслась к этому скептически.

«Оно не смывается, как бы ты ни хотел». Да, пятно – хорошая аналогия.

– Так, – говорит Вау и щелкает ручкой. – Давай начнем сначала, во всех подробностях, какие только вспомнишь.

– С начала чего?

– Этой твоей истории.

– Зачем?

Вау объясняет мне принцип взаимосвязанности, рассказывает о том, как полицейские ищут преступников по ассоциациям. Он вечно излагает подобные теории. Верит, что всю жизнь можно свести к математике, что ключевое число или алгоритм может описать любое событие, даже случайное (теория хаоса!). Через какое-то время я понимаю, что он хочет использовать этот принцип взаимосвязанности для того, чтобы найти ключ к загадке Лулу.

– Но опять же – зачем? Загадка раскрыта, – рявкаю я. – Я сохну из-за девчонки, которая убежала, потому что она убежала. – Я даже не знаю, почему я так раздражен – потому что считаю, что это правда или неправда.

Вау закатывает глаза, словно это вообще к делу не относится.

– Но ты же хочешь ее найти?

* * *

К вечеру Вау подготовил таблицы и графики, а на камине, под выцветшим постером Пикассо, повесил чистую доску.

– Принцип взаимосвязанности. Суть такова: мы ищем тех людей, которых можем найти, и выявляем, как они связаны с твоей таинственной незнакомкой, – говорит Вау. – В данном случае самая надежная зацепка – Селин. Возможно, Лулу возвращалась за чемоданом. – Он записывает имя Селин и обводит его.

Эта мысль часто меня посещала, и меня всякий раз охватывало искушение позвонить Селин. Но я вспоминал ту ночь, ее недовольный и уязвленный взгляд. В любом случае это не важно. Либо Лулу еще не возвращалась, и чемодан все еще в клубе, либо она каким-то образом его забрала, нашла мои послания и решила не отвечать. Так что если я что-то и узнаю, то это ничего не изменит.

– Селин даже не обсуждается, – говорю я.

– Но это самое сильное звено, – возражает Вау.

Я не рассказывал им о Селин и о том, что той ночью произошло у нее в квартире, как и о том, что я ей пообещал.

– Не обсуждается.

Вау театрально перечеркивает ее имя крестом. Потом снова рисует кружочек, в котором пишет: «баржа».

– И что? – спрашиваю я.

– Она заполняла какие-нибудь бумаги? – говорит Вау. – Расплачивалась карточкой?

Я качаю головой.

– Она дала сотенную бумажку. Она же Жака буквально подкупила.

Он пишет: «Жак». И обводит.

Я снова качаю головой.

– Я с ним общался больше, чем она.

– Что тебе о нем известно?

– Типичный моряк. Круглый год на воде. Когда тепло – плавает, ставит баржу на морском вокзале, в Довиле, кажется.

Вау записывает «Довиль» и обводит.

– А другие пассажиры?

– Они были старше нас. Датчане. Одна замужняя пара и одна разведенная, но тоже как замужняя. Все были пьяны в стельку.

Вау записывает и обводит «Пьяные датчане» на доске чуть в стороне.

– Они – на крайний случай, – говорит он, переходя к следующей строке. – Полагаю, на исследование главной зацепки уйдет больше всего времени. – Он едва заметно ухмыляется. И внизу доски пишет «ТУРБЮРО» крупными буквами.

– Проблема только в том, что я не знаю, что это было за бюро.

– Вероятно, одно из этих семи, – говорит Вау, доставая распечатку.

– Ты нашел турбюро? Что же сразу не сказал?

– Не нашел. Лишь сузил поиск до семи компаний, которые предлагают американским студентам туры, включающие поездку в Страдфорд-на-Эйвоне в конкретно взятую дату.

– Конкретно взятая дата, – шутя повторяет Хенк. – Уже звучит как телешоу про расследования.

Я смотрю на распечатку.

– Как тебе это удалось? За одну ночь?

Я уже был готов выслушать в ответ какую-нибудь сложную математическую теорему, но он лишь пожимает плечами.

– В Интернете нашел, – и добавляет после паузы, – может, их было и больше семи, но лишь эти варианты я посчитал возможными.

– Больше? – удивляется Брудье. – И семь как будто бы до фига.

– На той неделе проходил музыкальный фестиваль, – поясняю я. Именно поэтому и наша труппа оказалась там. Тор обычно старалась туда не ездить; она просто ядом плевалась в адрес Королевской шекспировской компании, что было связано с ее еще более жгучей ненавистью к Королевской академии драматического искусства, которые дважды отказывали ей в приеме. После чего она ударилась в анархизм и основала «Партизана Уилла».[31]

Вау записывает и обводит названия туров: «Широкие горизонты», «Европа без границ», «Мир тесен», «Суперприключения», «Уезжай», «Молодежные туры!» и «Крутая Европа».

– Предполагаю, что твоя таинственная незнакомка купила один из них.

– Да, но их семь, – говорит Хенк. – И что?

– Мне всех обзванивать? – пытаюсь угадать я.

– Именно, – подтверждает Вау.

– И спрашивать… черт! – до меня снова доходит, что я даже не знаю ее имени.

– А какие опознавательные знаки у тебя есть? – спрашивает Вау.

Я помню тембр ее голоса. Тепло дыхания. Оттенок ее кожи в лунном свете.

– Она путешествовала с подружкой, – говорю я, – с блондинкой, а сама Лулу темноволосая, волосы короткие, боб, как у Луизы Брукс, – ребята переглядываются. – И вот тут у нее было родимое пятно. – Я касаюсь пальцем собственного запястья. С того самого момента, как она показала мне его в поезде, я все думал, какое оно на вкус. – Но она старалась прикрывать его часами. Да, и у нее были дорогие золотые часы. Были. Теперь они у меня.

– Ее часы?

Я киваю.

Вау записывает.

– Хорошо, – говорит он. – Особенно то, что это именно часы. По ним можно определить человека.

– К тому же у тебя появляется предлог, – добавляет Брудье. – Повод ее найти, помимо того, чтобы присунуть ей еще пару раз, чтобы выкинуть из головы. Можешь сказать, что хочешь вернуть часы.

Полчаса назад доска была пустой, а теперь она заполнена наполовину этими кружочками, тонкими нитями, которые связывают меня с ней. Вау тоже поворачивается лицом к доске.

– Принцип взаимосвязанности, – говорит он.

В ходе следующей недели один за одним кружочки на доске Вау превращаются в кресты, рвутся связи, которых, как я понимаю, никогда и не было. «Мир тесен» предлагает туры подросткам вместе с родителями, так что он отпадает. В «Уезжай» сказали, что не помнят темноволосой девушки с бобом и золотыми часами. «Суперприключения» отказываются выдавать информацию о своих клиентах, «Крутая Европа», похоже, закончила свое существование, а «Молодежные туры!» не берут трубку, хотя я оставил несколько сообщений и писал по электронке.

Это все очень угнетает. Да и трудно, ведь они находятся в других часовых поясах, а еще и Ана Лусиа становится все более подозрительной. Она недовольна тем, что я стал чаще уходить, хотя я говорю, что, типа, вступил в футбольный клуб.

Однажды уже после одиннадцати у меня звонит телефон.

– Твоя девушка? – бесстрастно спрашивает Ана Лусиа. «Моей девушкой» она называет Брудье, так как считает, что с ним я провожу больше времени, чем с ней. Говорит она это в шутку, но я каждый раз испытываю укол вины.

Я беру трубку и ухожу в другой угол комнаты.

– Алло. Я ищу Уиллема де Ройтера, – говорят на английском, коверкая мое имя.

– Да, здравствуйте, – отвечаю я, притворяясь, будто это деловой разговор, поскольку Ана Лусиа рядом.

– Уиллем! Это Эрика из «Молодежных туров!» насчет пропавших часов.

– А, хорошо, – говорю я беззаботно, хотя Ана Лусиа уже подозрительно щурится, и до меня доходит, что это из-за языка – с ней я тоже говорю по-английски, но с друзьями только по-голландски.

– Мы своим клиентам предоставляем страховку на случай утери или кражи ценных вещей, так что если бы девушка потеряла что-нибудь дорогое, она бы подала претензию.

– А, – отвечаю я.

– Я проверила все заявки, был лишь украденный в Риме айпад и браслет, но их нашли. Если вы знаете имя девушки, я могу проверить еще раз.

Ана Лусиа уже демонстративно на меня не смотрит, так что я знаю, что слушает она очень внимательно.

– Сейчас не могу сказать.

– А. Ну ладно. Сможете перезвонить позже?

– Тоже не смогу.

– Ох. Вы уверены, что это были именно «Молодежные туры!»?

Вся эта история с пропажей напоминает мне эти треснувшие часы. Даже если это точно то агентство, все равно никто не знает о том, что Лулу потеряла часы, ведь к тому времени официально тур уже закончился. Это фикция. Все это – вымысел. А правда в том, что я ищу девушку, имени которой не знаю, которая лишь едва похожа на Луизу Брукс. И вслух я в этом признаться не могу. И не хочу. Это бред.

Эрика продолжает.

– Знаете, вожатой в этом туре была одна из наших самых опытных сотрудниц, она точно в курсе, пропадало ли там что-то. Дать вам ее номер?

Я поворачиваюсь к кровати. Ана Лусиа поднимается, скидывает одеяло.

– Ее зовут Патриция Фоули. Дать вам ее номер?

Ана Лусиа встает и идет ко мне, совершенно нагая, словно знает, что ставит меня перед выбором. Но это и не выбор никакой, ведь другого варианта, по сути, нет.

– Не надо, – говорю я Эрике.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь от стука. Щурясь, я смотрю на стеклянную дверь. Это Брудье с какой-то сумкой, он прижимает палец к губам.

Я приоткрываю дверь. Он всовывает голову и отдает мне сумку.

Ана Лусиа с недовольным видом начинает тереть глаза.

– Прости, что разбудил, – кричит он ей. – Я хочу его похитить. У нас матч. Лапландцы поражены, так что теперь играем с Висбаденом.

Лапландия? Висбаден? Ана Лусиа в футболе ничего не смыслит, но это уже перебор. Но, судя по лицу, эти названия у нее подозрений не вызывают, она просто недовольна, что Брудье так рано приперся.

В сумке чья-то старая форма – толстовка, шорты, бутсы, и тонкий спортивный костюм, чтобы надеть сверху. Я смотрю на Брудье. Он – на меня.

– Иди, переодевайся, – говорит он.

– Ты когда вернешься? – спрашивает Ана Лусиа. Костюм мне коротковат на несколько сантиметров. Не знаю, заметила ли она.

– Поздно, – отвечает Брудье. – Игра на чужом поле. Во Франции. – Он поворачивается ко мне. – В Довиле.

Довиле? Нет. Поиск закончен. Но Брудье уже в дверях, а Ана Лусиа скрестила на груди руки. Расплата мне уже обеспечена, так что можно и преступление совершить.

Я подхожу к ней и целую.

– Пожелай мне удачи, – прошу я, на секунду забыв, что играть я не буду, по крайней мере, в футбол, и что уж ей меньше всех на свете была бы выгодна моя удача.

Хотя она все равно не желает.

– Надеюсь, вы просрете, – говорит она.

Тринадцать

Довиль

Туристический сезон в Довиле закончился, приморский курорт уже закрыт на замок; с ЛаМанша дует холодный ветер, словно хлещет кнутом. Уже издалека я вижу морской вокзал, в сухом доке рядами стоят лодки, мачты вынуты из гнезд. Мы подходим, и оказывается, что он вообще закрыт, как на зимнюю спячку. И похоже, это верное решение.

Мы приехали сюда в машине Лин. Когда мы только сели, в ней пахло лавандой, а теперь по непонятной причине – мокрой и грязной одеждой, мальчики постарались. Вау накануне поздней ночью нашел баржу с названием «Виола», и решил, что надо ехать во Францию.

– Не проще ли позвонить? – спросил я, когда мне изложили план. Но нет. Им кажется, что надо ехать. Естественно, они-то оделись нормально, а я в этом жалком спортивном костюме. И им терять нечего, разве что один день учебы. Мне вообще-то и того меньше, но кажется, как будто бы больше.

Мы принялись колесить по лабиринту причала, наконец отыскали офис, но он оказался тоже закрыт. Ну, естественно. Ноябрь, уже четыре часа и темно; любой здравомыслящий человек уже нашел себе теплую норку.

– Ну, значит, придется искать ее самим, – говорит Вау.

Я оглядываюсь. Со всех сторон лес мачт.

– Не представляю, как это сделать.

– Тут есть какая-нибудь сортировка по типу судов? – спрашивает он.

Я вздыхаю.

– Иногда бывает.

– Значит, может быть целый сектор с баржами?

Я снова вздыхаю.

– Возможно.

– Ты говорил, что Жак живет на барже круглый год, значит, она не в сухом доке?

– Наверное. – Нам приходилось каждые четыре года снимать наш хаусбот с воды для технического обслуживания. Я знаю, что поставить в сухой док судно такого масштаба – дело нелегкое. – Может быть, он стоит на якоре.

– Где? – спрашивает Хенк.

– Думаю, на пристани.

– Ну вот. Будем ходить по пристани, пока не найдем баржи, – сообщает Вау, как будто это так просто.

Но на самом деле все нелегко. Пошел сильный дождь – мокро и над нашими головами, и под ногами. Такое ощущение, что тут вообще никого нет, ничего не слышно, кроме монотонного ливня, плеска волн и постукивания фалов.

Вдруг на пирсе появляется кошка, за ней с лаем несется собака, а за той – мужчина в желтом плаще – единственная цветная точка в этом мраке. Я смотрю на них и думаю, что я, наверное, похож на этого пса, который гонится за кошкой лишь потому, что такова его природа.

Ребята прячутся под навесом. Я уже весь продрог и готов признать поражение. Я оборачиваюсь, чтобы предложить пойти в какое-нибудь бистро погреться, выпить, а потом поехать обратно. Но они показывают мне за спину. Я снова оборачиваюсь.

Синие металлические двери «Виолы» закрыты, она зажата между бетоном пирса и массивным деревянным столбом, из-за чего выглядит такой одинокой. А еще кажется, что она тоже замерзла и хочет вернуться в то жаркое парижское лето.

Я ступаю на пирс и на миг буквально кожей ощущаю летнее солнце, слышу, как Лулу рассказывает мне про двойное счастье. Мы же прямо вот здесь сидели и держались за перила, споря, что это двойное счастье означает. Она сказала, что это удача. А я возразил, что любовь.

– Что ты тут делаешь?

К нам шагает человек в желтом плаще, его беглая дворняжка теперь, дрожа, следует за ним на поводке.

– Многие воры недооценивали Наполеона и поплатились за это здоровьем, да? – говорит он псу. Он натягивает поводок, и Наполеон лает жалким голоском.

– Я не вор, – отвечаю я на французском.

Мужчина морщит нос.

– Хуже! Ты иностранец. Так я и думал, что-то ты слишком высокий. Немец?

– Голландец.

– Не важно. Убирайся отсюда, пока я не вызвал жандармов, или вот спущу на тебя Наполеона.

Я поднимаю руки.

– Я ничего красть не собираюсь. Я Жака ищу.

Уж не знаю, что на него подействовало: упоминание имени Жака или тот факт, что Наполеон начал лизать себе яйца, но мужчина делает шаг назад.

– Ты знаком с Жаком?

– Немного.

– Если ты знаешь Жака хоть немного, то должен знать, где его искать, когда он не на «Виоле».

– Может, тогда меньше, чем немного. Мы с ним летом познакомились.

– Люди постоянно с кем-то знакомятся, но на чужое судно без приглашения на заходят. Это – ужаснейшее нарушение границ его царства.

– Я просто хочу его найти, а где еще искать, я не знаю.

Он щурится.

– Он тебе денег должен?

– Нет.

– Точно? Не из-за скачек? Он всегда ставит не на тех.

– Нет, с этим вообще не связано.

– Он переспал с твоей женой?

– Нет! Прошлым летом он вез четырех пассажиров по Парижу.

– Датчан? Эти ублюдки! Он им обратно почти все деньги проиграл. В покер он играть просто не умеет. Тебе тоже что-то проиграл?

– Нет! У нас он, наоборот, взял деньги. Сто долларов. У меня и девушки из Америки.

– Эти американцы просто ужасны. По-французски никто не говорит.

– Она знала китайский.

– Да какой в этом прок?

Я вздыхаю.

– Слушайте, эта девушка… – начинаю объяснять я. Но он отмахивается.

– Если хочешь его найти, иди в «Бар у причала». Если он не в море, значит, пьет.

Я нахожу Жака у длинной барной стойки, он навис над почти пустым стаканом. Как только мы вошли, он сразу помахал мне рукой, хотя я не понял, он меня узнал или просто всем машет. Он в деталях обсуждает с барменом новые тарифы на пристани. Я заказываю ребятам пиво, устраиваю их за столик в углу, а сам подсаживаюсь к Жаку.

– Что он пьет – два, – говорю я бармену, и он наливает нам по стакану до боли сладкого коньяка со льдом.

– Рад тебя видеть, – говорит Жак.

– Ты меня помнишь?

– Конечно, – он щурится, вспоминая. – Париж. – Он рыгает и принимается стучать кулаком по груди. – Да не удивляйся ты так. Это было всего несколько недель назад.

– Три месяца.

– Недели, месяцы. Время такое жидкое.

– Да, помню, ты это говорил.

– Хочешь нанять «Виолу»? Зимой я не хожу, в мае снова спущу ее на воду.

– Нет, плыть мне никуда не надо.

– Чем же я могу служить? – Он залпом допивает остальное, лед хрустит у него на зубах. Потом он берется за новый стакан.

Ответить мне ему нечего. Чем он может мне помочь?

– Я тогда был с американкой, я пытаюсь ее найти. Она, случаем, с тобой на связь не выходила?

– Американка. Выходила, да.

– Правда?

– Ага. Сказала: «Увидишь этого высокого ублюдка, передай, что с ним у меня все кончено, потому что у меня теперь новый мужик». – И он показывает на себя, а потом начинает хохотать.

– Значит, не выходила?

– Нет. Сочувствую, парень. Бросила тебя?

– Что-то вроде того.

– Можно этих сраных датчан спросить. Одна из них все пишет мне. Дай посмотрю, может, найду. – Он достает смартфон и начинает искать сообщение. – Это мне сестра подарила, сказала, что пригодится и для навигации, и заказы размещать… но я ни хрена не пойму. – Он отдает смартфон мне. – Попробуй сам.

Я захожу в сообщения и нахожу эсэмэс от Агнет. Я открываю его, а за ним оказывается еще несколько сообщений, более старых, в том числе и фотки из летнего путешествия на «Виоле». Почти на всех снимках Жак – на фоне полей, желтых сафлоров, стада коров, заката, но один снимок я узнаю: это музыкант, игравший на кларнете на мосту над каналом Сен-Мартена. Я уже хотел было вернуть телефон, но тут заметил ее: кусочек Лулу в уголке. Лица нет, она стоит спиной – есть плечи, шея, волосы – но это же точно она. Напоминание, что я ее не выдумал.

Я порой думаю о том, как часто не желая оказывался на чужих фотографиях. В тот день был сделан еще один снимок, но уже неслучайный. Агнет сфотографировала нас с Лулу на ее телефон, потому что она попросила. Лулу предлагала отправить фотографию мне, но я отказался.

– Можно, я этот кадр себе перешлю? – спрашиваю я Жака.

– Как пожелаешь, – говорит он, небрежно взмахивая рукой.

Я отправляю фотографию Брудье, потому что я сказал Лулу правду – мой аппарат их не принимает, хотя я не по этой причине отказал ей, когда она предложила прислать мне снимок. Я сделал это на автомате, у меня уже почти рефлекс. Из прошлогоднего путешествия у меня фотографий почти нет. Я не сомневаюсь, что на чужих фотографиях оказывался часто, но на своих – никогда.

В рюкзаке, который у меня украли в поезде на Варшаву, лежал старый цифровик. На нем были фотки с моего восемнадцатого дня рождения: я, Яэль и Брам. Это буквально последние снимки, где мы были все втроем, а я нашел их только во время путешествия: как-то ночью я заскучал и решил просмотреть, что у меня есть на карте памяти. И вдруг увидел нас.

Надо было мне отправить эти фотографии куда-нибудь по электронной почте. Или распечатать. Сделать что-то, чтобы они остались навсегда. Я собирался, правда. Но все откладывал, а потом рюкзак увели, я опоздал.

Пустота застала меня врасплох. Когда теряешь что-то, про что знал всегда, – это одно, а когда осознаешь, что имел что-то, только после потери – другое. В первом случае обидно. Во втором – истинная потеря.

Раньше я этого не знал. Теперь вот понял.

Четырнадцать

Утрехт

По пути в Утрехт я звоню этой датчанке, Агнет, и спрашиваю, присылала ли ей Лулу нашу фотографию, общались ли они. Ей едва удается меня вспомнить. Меня это угнетает. Этот день, так ярко врезавшийся в мою память, для остальных был лишь одним из многих. В любом случае это был всего один день, и он уже закончился.

С Аной Лусией уже тоже все кончено. Я это чувствую, даже если она сама – нет. Вернувшись, пораженный, говорю ей, что наш футбольный сезон закончился, она сочувствует, может, и ликует. Она предлагает мне в утешение поцелуи и caricos.[32]

Я принимаю, но понимаю, что это лишь вопрос времени. Через три недели она улетит в Швейцарию, а когда через четыре недели вернется, меня уже не будет. Я напоминаю себе, что надо переделать паспорт.

Но Ана Лусиа как будто бы догадывается. Она все настойчивее зовет меня в Швейцарию. Ежедневно придумывает что-нибудь новое.

– Смотри, какая погода классная, – говорит она однажды, собираясь на занятия. Включает ноутбук и читает прогноз погоды в Гштааде. – Каждый день солнечно. Даже не особо холодно.

Я не отвечаю. Лишь выдавливаю улыбку.

– А вот, – добавляет она, открывая свой любимый туристический сайт, и наклоняет ко мне экран, показывая фотографии снежных гор и красочных щелкунчиков, – посмотри, чем еще можно заняться, кроме лыж. Необязательно все время сидеть в номере. Рядом Лозанна и Берн. Да и Женева недалеко. Можно будет съездить туда и пройтись по магазинам. Это место знаменито своими часами. Точно! Я подарю тебе часы.

Я напрягаюсь всем телом.

– У меня уже есть часы.

– Правда? Ни разу их на тебе не видела.

Они на Брумштрат, в рюкзаке. Все еще идут. Я буквально отсюда слышу, как они тикают. Внезапно мне начинает казаться, что три недели – это слишком долго.

– Нам надо поговорить. – Слова вырываются сами, я даже не придумал, что сказать дальше. Я давно уже не рвал отношений. Куда проще просто расцеловаться и сесть в поезд.

– Не сейчас, – говорит она, поднося помаду к губам. – Я уже опаздываю.

Ну, ладно. Не сейчас. Потом. Хорошо. Будет время слова подыскать. Всегда можно подобрать правильные слова.

Она уходит, я одеваюсь, варю кофе и, прежде чем уйти, сажусь за ее ноутбук. Я уже собирался закрыть туристический сайт, но вдруг увидел рекламный баннер с воплем: «МЕКСИКА!!!» На улице холод и серость, а фотография обещает тепло и солнце.

Я прохожу по ссылке и попадаю на страницу со списком рекламных туров «все включено», я таких никогда не покупал, но мне становится теплее от одного взгляда на пляжи. Вдруг я замечаю рекламу туров в Канкун. Канкун.

Лулу ездит туда каждый год.

С родственниками, всегда в одно и то же место. Предсказуемость матери так расстраивала ее, а для меня она сейчас – самая яркая надежда.

Я вспоминаю подробности. Как и все остальные моменты того дня, они яркие, как свежая краска. Курорт, стилизованный под храм Майя. А внутри – Америка, только рождественские песни исполняют Мариачи. Рождество. Они ездят туда отдыхать. На Рождество. Или на Новый год? Но я могу захватить и то, и другое!

Я превращаюсь в Вау и начинаю искать этот курорт в Канкуне. На экране один за одним мелькают пляжи с кристально чистой водой. Кажется, что им не будет конца, и все эти огромные курорты похожи на храмы Майя. Лулу упоминала какую-то реку. Помню, я удивился, река на морском курорте. Настоящих рек в Канкуне не течет. Там есть поля для гольфа, бассейны, скалы для ныряльщиков, водные горки. А реки? Я натыкаюсь на нее, когда читаю описание «Паласио Майя». «Медленная» речка, – искусственный ручеек, по которой сплавляются на надувных кругах.

Поиск сужается. Курортов, похожих на храм Майя с медленными речками, не так много. Я вижу четыре. На одном из них в районе между Рождеством и Новым годом может оказаться Лулу.

На улице льет дождь, а Интернет восхваляет мексиканскую жару с постоянно ясным небом и палящим солнцем. А я все время сидел и думал, куда же поехать. Так почему бы не туда, найти ее? Я перехожу на сайт авиабилетов и смотрю, сколько будут стоить два билета в Канкун. Дорого, но, в конце концов, я могу себе это позвонить.

Хлопаю крышкой ноутбука, в голове складывается список. Он кажется таким простым.

Получить паспорт.

Позвать Брудье.

Купить билеты.

Найти Лулу.

Пятнадцать

К шести часам вечера у нас с Брудье уже есть билеты на самолет и забронирован номер в дешевом отеле в Плая-дель-Кармен. Меня захлестывает чувство удовлетворения, ведь я за один день продвинулся куда больше, чем за последние два месяца. Осталось лишь одно.

«Надо поговорить», – пишу я сообщение Ане Лусии. Она сразу же отвечает: «Я знаю, о чем. Приходи к 8». Я пьянею от облегчения. Она умна. Понимает, как и я, что у нас с ней неизвестно что, но пятен нет.

Я покупаю бутылку вина. Ведь мы можем расстаться, как культурные люди.

Она приветствует меня в ярко-красном бикини с еще более ярко-красными губами. Она берет вино и затаскивает меня в комнату. Всюду горят обрядные свечи, словно в храме или в какой религиозный праздник. У меня дурное предчувствие.

– Carico.[33] – Я все поняла. Ты столько говорил о том, как ненавидишь холод. Я должна была догадаться.

– О чем?

– Конечно же, ты хочешь куда потеплее. И знаешь, что у меня тетя с дядей в Мехико, но откуда ты знаешь про виллу в Исла-Мухерес?

– Исла-Мухерес?

– Там очень красиво. Она прямо на пляже, бассейн и слуги. Они приглашают нас там пожить, если захотим, или же можно остаться на материке, но не в этом дешевом отеле. – Она морщит нос. – Я заплачу за отель, я настаиваю, и не спорь. Поскольку ты купил билеты, это будет по-честному.

– Билеты. – Я могу лишь повторять за ней.

– Carico, – воркует Ана Лусиа. – Ты, наконец, познакомишься с моими родственниками. Они устроят вечеринку. Родители расстроились, что я не еду в Швейцарию, но поскольку это все ради любви, они поняли.

– Ради любви, – говорю я, и когда до меня все доходит, меня мутит. Интернет-браузер. Все мои страницы. Билеты на двоих. Отель. Я улыбаюсь фальшивой сладкой улыбкой. Как тут найти правильные слова? Я ей скажу, что случилось недоразумение; билеты для мальчишника, я лечу с Брудье – и это правда.

– Знаю, ты хотел сделать сюрприз, – продолжает она. – Теперь я знаю, кому ты звонил украдкой, но amor,[34] вылет через три недели, когда ты собирался мне сказать?

– Ана Лусиа, – начинаю я. – Ты все не так поняла.

– В каком смысле? – Она еще не теряет надежду, что я имею в виду какую-нибудь мелочь вроде отеля.

– Билеты. Они не для тебя. А для…

Она перебивает.

– А для другой? Для той парижанки?

Может, я не такой уж хороший актер, как думаю. Обожание на ее лице резко и всецело сменяется на подозрительность, и мне уже кажется, что она понимала это всегда. И сейчас я играю плохо, потому что хоть с языка и готово слететь благовидное объяснение, по лицу, наверное, все понятно. По ней тоже все это видно – красивое лицо Аны Лусии искривляется, она сначала как будто не может поверить, но потом верит.

– Hijo de la gran puta![35] Француженка? Ты все это время поддерживал с ней отношения, да? – вопит Ана Лусиа. – Вот зачем ты ездил во Францию?

– Все не так, – говорю я, поднимая руки.

Она распахивает дверь, выходящую на кампус.

– Именно так, – говорит она, выталкивая меня наружу. Я стою. Ана Лусиа швыряет в меня свечу. Она пролетает мимо и падает на подушечки, которые лежат у нее на ступеньках. – Ты все время тайком встречался с этой французской шлюхой! – Мимо меня пролетает еще одна свеча и падает в кусты.

– Ты сейчас пожар устроишь.

– Вот и хорошо! Сожгу всю память о тебе, culero![36] – И бросает еще одну свечу.

Дождь уже прекратился, и хотя дует сильный ветер, кажется, что поглазеть на нас собралась половина колледжа. Я пытаюсь отвести Ану Лусиу обратно в комнату, успокоить. Но ни то, ни другое мне не удается.

– Я ради тебя отменила поездку в Швейцарию! Родственники организовали вечеринку. А ты все это время бегал к этой французской шлюшке. На моей земле. Там, где живет моя семья! – Ана Лусиа стучит кулаком по своей обнаженной груди, словно претендует на владение не только Испанией, но и всей Латинской Америкой.

В меня летит очередная свеча. Я ловлю ее, и она взрывается, орошая мою руку стеклом и горячим воском. По коже от ожога идут волдыри. Я мельком задумываюсь о том, останется ли шрам. Наверное, нет.

Шестнадцать

Декабрь

Канкун

Расцвет цивилизации Майя был более тысячи лет назад, но трудно представить, что в те времена даже самый главный храм охранялся с таким усердием, как курорт «Майя-дель-Соль» в наши дни.

– Номер? – спрашивают охранники у нас с Брудье, когда мы подходим к воротам в огромной высеченной из камня стене, которая, кажется, тянется на километр во всех направлениях.

– Четыреста семь. – Брудье успевает раньше меня.

– Карточка, – говорит охранник. На его жилетке красуются пятна пота.

– Гм, я ее в номере оставил, – отвечает Брудье.

Мужчина открывает папку и начинает листать.

– Мистер и миссис Йошимото? – спрашивает он.

– Ага. – Брудье берет меня под руку.

Охранник недоволен.

– На территорию разрешен вход только постояльцам. – Он резко захлопывает папку и подходит к окошечку.

– Мы не постояльцы, – говорю я с заговорщической улыбкой, – мы кое-кого ищем.

– Имя? – Он снова берется за папку.

– Я точно не знаю.

Подъезжает черный «Мерседес» с тонированными стеклами, он даже остановиться не успевает, как охранник поднимает ворота и машет ему рукой, чтобы проезжал. Потом он с усталым видом поворачивается к нам, и на миг мне кажется, что мы победили.

– Уходите сейчас же, пока я полицию не вызвал.

– Полицию? – восклицает Брудье. – Ну зачем? Давайте расслабимся. Снимем жилетки. Может, выпьем чего-нибудь. Мы сходим в бар, в отеле же наверняка есть хороший бар. Мы принесем вам пивка.

– Это не отель. Это дом отдыха.

– И что именно это означает? – интересуется Брудье.

– Что вам нельзя сюда входить.

– Сжальтесь. Мы из Голландии прилетели. Он девушку ищет, – говорит Брудье.

– Все мы ищем себе девушку, – говорит второй охранник, стоящий чуть в глубине, и они оба хохочут. Но все равно не впускают нас.

Разозлившись, я с силой пинаю мопед, и он, наконец, заводится. Пока все идет не совсем так, как я ожидал, включая погоду. Я думал, что в Мексике будет тепло, но здесь ты весь день как в духовке. Может, так кажется потому, что вместо того, чтобы лечь на пляже, где дует прохладный ветерок, как предлагал разумный Брудье, я в первый же день, то есть вчера, поехал осматривать руины Тулума. Лулу говорила, что они каждый год ездят в одно и то же место, Тулум тут ближе всего, и я вообразил, что могу застать ее там. За четыре часа я увидел тысячи людей, изрыгаемых автобусами, мини-вэнами и машинами. Дважды мне показалось, что я вижу ее, и я бросался бежать. Прическа была та, но девушка не та. Хотя я подумал, что у нее, возможно, уже другая стрижка.

Я вернулся в наш крошечный отель обгоревшим, с больной головой, и оптимизм, с которым я думал об этой поездке, скис. Брудье радостно предложил обойти отели, там народу поменьше. Еще напомнил про пляж на случай неудачи: «Там так много девчонок», – прошептал он чуть не благоговейно, показывая туда, где на каждом квадратном метре бикини.

Их так много, подумал я. Почему я ищу именно эту?

* * *

«Паласио Майя», еще один курорт из моего списка, сделанный в стиле майя, он находится в нескольких километрах к северу от нас. Мы тащимся по шоссе, вдыхая выхлопы обгоняющих нас туристических автобусов и грузовиков. На этот раз мы прячем мопед в каких-то цветущих кустах, растущих вдоль извилистой ухоженной дороги, которая ведет к входным воротам. Курорт «Паласио Майя» сильно похож на «Майя-дель-Соль», только вместо монолитной стены здесь стоят огромные пирамиды, между которыми расположены охраняемые ворота. В этот раз я подготовился. Я говорю охраннику по-испански, что ищу подружку, которая здесь остановилась, хочу сделать ей сюрприз. И сую ему в руку двадцать баксов. Он не говорит мне ни слова – просто открывает ворота.

– Двадцать баксов, – комментирует Брудье, кивая, – куда лучше, чем пара пива.

– Наверное, два пива тут столько и стоят.

Мы идем по мощеной дороге, ожидая увидеть отель или хоть какой-то намек на него, но нас встречает очередная охрана. Только эти улыбаются нам, говорят «buenos dias»,[37] словно ожидали нашего визита, они смотрят на нас оценивающе, как кошки на мышей, и я понимаю, что тот охранник позвонил предупредить. Я молча достаю из кошелька еще десятку.

– О gracias, señor, – говорит охранник. – Que generoso![38] – А потом оглядывается. – Но нас двое.

Я смотрю в кошелек, в котором уже пусто. Я показываю, что он пуст. Охранник качает головой. Я понимаю, что первому дал слишком много. Надо было ограничиться десяткой.

– Слушайте, – говорю я, – ничего не осталось.

– Вы в курсе, сколько тут стоит номер? – спрашивает он. – Тысячу двести баксов за ночь. Если хотите, чтобы я впустил вас с другом, чтобы вы могли плавать в бассейне, нежиться на пляже, играть в теннис и пользоваться буфетом, то нужно заплатить.

– Буфетом? – перебивает Брудье.

Я шикаю на него и обращаюсь к охраннику.

– Нам все это не нужно. Мы ищем одну девушку из постояльцев.

Охранник изумленно вскидывает бровь.

– Если вы знаете кого-то из гостей, зачем крадетесь, как воры? Думаете, только потому, что вы белые и предложили нам десятку, мы поверим, будто вы богаты? – со смехом спрашивает он. – Этот фокус уже устарел, amigo.[39]

– Я не хочу ничего красть. Я ищу девушку. Американку. Возможно, она тут.

Охранник уже хохочет от всей души.

– Американку? Я бы тоже не отказался. Но они стоят больше десятки.

Мы смотрим друг другу в глаза.

– Отдавайте деньги, – говорю я.

– Какие деньги?

Я в ярости подхожу к мопеду. Брудье тоже бормочет что-то о том, как нас обобрали. Но меня эти тридцать долларов не интересуют, я злюсь даже не на охрану.

Я все заново проигрываю в голове наш разговор с Лулу. Тот, про Мексику. О том, как ее злит, что они с семьей ездят каждый год на один и тот же курорт. Я сказал, что, возможно, в следующую поездку ей следует нарушить график. «Испытай судьбу. Посмотри, что будет». А еще я пошутил, что, может, и сам когда-нибудь сюда приеду, и мы случайно встретимся и сбежим. Я даже не представлял тогда, что эта вскользь брошенная реплика превратится в реальность. «Думаешь, такое возможно? – спросила она. – Что мы вот так внезапно столкнемся?» Я сказал, что это будет очередная случайность, а Лулу пошутила в ответ: «Значит, ты хочешь сказать, что я – случайность?»

Когда я это подтвердил, Лулу сказала нечто странное. Что ей, кажется, ничего более лестного никогда не говорили. И она не просто напрашивалась на комплимент, а по-честному раскрылась передо мной, и это прозвучало настолько обезоруживающе, как если бы она не только сама передо мной обнажилась, но разоблачила и меня. Услышав это, я почувствовал, будто мне доверили что-то важное. Но еще мне стало грустно, поскольку мне показалось, что она сказала правду. А если это правда, то она неправильная.

Я многим девчонкам льстил – тем, которые заслуживали этого, и тем, кто нет. Лулу заслуживала, она была достойна куда более серьезных комплиментов, чем «случайность». Так что я решил сказать ей что-нибудь хорошее. И слова, вырвавшиеся из моих уст, похоже, удивили нас обоих. Я сказал, что она кажется таким человеком, который вернет найденные деньги, который плачет над фильмами, который делает то, что его пугает. Я даже не знаю, откуда я все это взял, но пока я говорил, я не сомневался, что так оно и есть. Хоть это кажется и невероятным, я как будто знал ее.

Но только сейчас до меня доходит, насколько я ошибался. Я ничего не знал о ней. Я не задал самых простых вопросов, например, где именно они отдыхают в Мексике, когда, ее фамилию и даже имя. И вот теперь я всецело завишу от милости охранников.

Мы возвращаемся в свой хостел в пыльном районе Плая-дель-Кармен, где полно бродячих собак и жалких магазинчиков. В соседнем кафетерии продают дешевое пиво и тако с рыбой. Мы заказываем всего по нескольку порций. Заваливается пара путешественников, которые остановились в том же хостеле. Брудье подзывает их к нам и начинает пересказывать наши приключения, приукрашивая так, что начинает казаться, будто все это было даже весело. Так рождаются все хорошие байки из путешествий. Самое ужасное становится самым смешным. Но я еще слишком зол, так что мне невесело.

Марджери, симпатичная канадка, сострадательно цокает языком. А британка Кассандра с коротким ежиком волос сетует, какие мексиканцы бедные, что в НАФТА столько недостатков, а Ти-Джей, загорелый техасец, просто смеется.

– Видел я этот «Майя-дель-Соль. Диснейленд на Ривьере».

Я вдруг слышу, как за столиком у нас за спиной кто-то фыркает. «Más como Disneyland del infierno».[40]

Я оборачиваюсь.

– Вы знаете это место? – интересуюсь я на испанском.

– Мы там работаем, – отвечает мужчина повыше.

Я протягиваю руку.

– Уиллем.

– Эстебан.

– Хосе, – говорит тот, что пониже. Они тоже похожи на макаронину с тефтелей.

– Можете меня туда провести?

Эстебан качает головой.

– Я рискую потерять работу. Но есть простой способ туда войти. Вам даже заплатят.

– Правда?

Эстебан спрашивает, есть ли у меня кредитка.

Я достаю кошелек и показываю ему новенькую «Визу», которую мне дали в банке после того, как у меня там появился вклад на приличную сумму.

– Хорошо, – говорит Эстебан. Осматривает меня – футболка и поношенные хаки. – И надо приодеться, чтобы не как бродяга.

– Без проблем. А потом что?

Эстебан объясняет, что тут полно торговых представителей, пытающихся продать таймшеры местных курортов. Они ошиваются в прокатах автомобилей, в аэропортах, даже на руинах есть. «Если подумают, что у тебя есть деньги, предложат тур по курорту. Даже заплатят за потерянное время, дадут денег, все покажут, бесплатный массаж и все дела».

Я пересказываю все Брудье.

– Кажется, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, – говорит он.

– Не слишком уж прекрасно, но это правда, – отвечает по-английски Хосе. – Многие покупают эти таймшеры, принимают такое важное решение всего лишь за один день. – Он качает головой, то ли с удивлением, то ли с презрением, то ли всё вместе.

– Глупые богачи, – со смехом говорит Ти-Джей. – Значит, достаточно лишь произвести впечатление, что у тебя полно бабла.

– Но у него действительно полно бабла! – отвечает Брудье. – Какая разница, как он при этом выглядит?

Хосе возражает:

– Не важно, что ты представляешь собой на самом деле. Важно лишь то, какое впечатление ты производишь.

* * *

Я покупаю нам с Брудье льняные брюки и рубашки буквально за бесценок, но при этом трачу дикую сумму на очки от Армани в туристическом центре города.

Брудье просто в ужасе от того, сколько они стоят. Но я говорю, что это необходимо.

– Детали в данном случае говорят очень много. – Тор постоянно это твердила, объясняя, почему «Партизан Уилл» использует минималистические костюмы.

– И что же они говорят? – интересуется он.

– Что мы богачи, плейбои и лентяи, которые сняли дом на Исла-Мухерес.

– Получается, что за исключением дома, ты будешь выдавать себя за себя?

* * *

На следующий день все празднуют Рождество, так что мы ждем еще. В первом прокате мы чуть было уже не взяли машину, прежде чем поняли, что тут нам никто никакого тура не предложит. В следующем нас встретила улыбающаяся большезубая блондинка-американка и поинтересовалась, откуда мы и надолго ли.

– Ох, мне так нравится Исла, – мурлычет она, когда мы рассказываем про виллу. – Вы в «Манго» уже были?

Брудье чуть не запаниковал, но я лишь сдержанно улыбнулся.

– Пока еще нет.

– А, – отвечает она, – наверное, у вас на вилле свой повар?

Я молчу, продолжая улыбаться, на этот раз как будто неловко, словно такая роскошь смущает меня самого.

– Погодите. Вы что, арендовали все, с огромным бассейном?

Я опять улыбаюсь и едва заметно киваю.

– Там Роза готовит?

Я не отвечаю, незачем. Хватит лишь смущенно повести плечом.

– Обожаю это место! Моле[41] у нее просто божественный. От одной мысли есть хочется!

– А мне постоянно хочется есть, – говорит Брудье, искоса глядя на нее. Американка недоуменно смотрит на него. А я тихонько пинаю, чтобы она не заметила.

– Но там все очень дорого, – говорит она. – Вы не думали о том, чтобы прикупить что-нибудь здесь?

Я хихикаю.

– Ответственность слишком большая, – говорит Уиллем, плейбой-миллионер.

Она кивает, словно понимает, какой это тяжелый груз – жонглировать многочисленными домами.

– Да, но есть вариант. Вы можете стать владельцем, а кто-то другой возьмет на себя все заботы, может при желании даже сдавать вашу недвижимость. – Девушка достает несколько глянцевых брошюр с курортами, среди которых есть и «Майя-дель-Соль».

Я листаю их и почесываю бороду.

– Знаете, я слышал, что некоторые делают подобные вложения, чтобы избежать лишних налогов, – говорю я, вспоминая то, что слышал от Марйолейн.

– О да, это отличный способ заработать и сэкономить. Вам действительно следует съездить и посмотреть самим.

Я для вида снова возвращаюсь к брошюрам.

– Этот вот, вроде симпатичный, – говорю я, тыча пальцем в «Майя-дель-Соль».

– Это грешное декадентство. – И она начинает рассказывать все, что я уже и так знаю, пляж, бассейны, рестораны, собственный кинотеатр и корт для гольфа. Я делаю вид, что мне не так уж и интересно.

– Ну, все же не знаю, – говорю я.

– Хотя бы съездите посмотреть! – Девушка уже буквально умоляет. – Можно даже прямо сегодня.

Я вздыхаю, и на миг окидываю ее пылким взглядом.

– Мы хотели посмотреть руины. Поэтому и пришли за машиной.

– Я могу организовать вам бесплатную поездку на руины. – Она достает еще одну брошюру. – В Кобе, там можно искупаться в сеноте[42] и прокатиться на канате. Предлагаю вам отправиться и туда, задаром.

Я делаю вид, что обдумываю.

– Послушайте, съездите на денек. – Она подманивает меня наклониться к ней. – Не говорите, что это я сказала, но можно даже остаться на ночь. Когда пройдете через ворота, вы свободны.

Я смотрю на Брудье, словно жду его разрешения сделать этой девушке одолжение, согласившись на тур. Он живо подыгрывает, его лицо приобретает такой вид, что, мол, если уж иначе никак.

Я улыбаюсь американке, она сверкает зубами в ответ.

– Прекрасно! – и начинает составлять нужные документы, параллельно без умолку рассказывая о предстоящей поездке. – Когда вернетесь на Исла-Мухерес, непременно сходите в «Манго». Там такие бранчи, ради них и умереть не жалко. – Она поднимает взгляд на нас. – Может, я и сама смогу вас сводить.

– Возможно, – снисходительно говорю я.

– Вы задержитесь до Нового года?

Я киваю.

– Куда пойдете?

Я пожимаю плечами и развожу руками, словно говоря, что вариантов много.

– В Пуэрто-Морелос будет супервечеринка на пляже. Выступают «Лас Олас де Молас», они играют крутой регги. Обычно это лучший вариант. Многие танцуют всю ночь напролет, а кто-то потом плывет на пароме на Исла-Мухерес, похмеляться и есть бранч.

– Может, там тогда и увидимся.

Она широко улыбается.

– Буду надеяться. Вот все, что вам понадобится для поездки. – Девушка вручает мне какие-то бумаги и карточку со своим личным номером телефона. – Меня зовут Кайла. Если что понадобится, звоните. По совершенно любому поводу.

* * *

В воротах «Майя-дель-Соль» стоят все те же потные охранники в жилетах, но они нас не узнают. Либо им просто плевать. Я устроился на заднем сиденье такси с официальными документами в трех экземплярах, и я уже другой человек.

Нас высаживают перед главным входом, это огромный атриум, засаженный бамбуком и цветами, к жердочкам привязаны тропические птицы. Мы садимся на плетеный диванчик для двоих, пока лощеная мексиканка переписывает данные из наших документов и снимает копию моей кредитки. Потом нас передают мексиканцу постарше, у него струящиеся светлые волосы и очки «Рэй-Бан» в черепаховой оправе.

– Добро пожаловать! – говорит он. – Меня зовут Джонни Максимо, я познакомлю вас с «Майя-дель-Соль», где фантазия воплощается в реальность.

– Именно на это мы и надеялись, – говорит Брудье.

Джонни широко улыбается и подглядывает в бумажку. Итак, Уиллем и Роберт. Роберт или Боб?

– Вообще-то я Роберт-Ян, – отвечает он.

– Значит, Роберт. У вас уже есть какая-либо курортная собственность?

– Не сказал бы.

– А у вас, Уиллем?

– Я из тех, кто предпочитает колесить по всему свету.

Джонни смеется.

– Да, я тоже. Знакомиться с женщинами разных стран. Значит, я так понимаю, что вы холосты и раньше не бывали в курортном клубе.

– Так и есть, Джонни, – соглашается Брудье.

– Ну, так я вам скажу: вот где настоящая жизнь. И зачем ехать на курорт и что-то там снимать, если все можно купить? Зачем жить вполсилы, если можно на полную?

– Или даже вести двойную жизнь, – добавляет Брудье.

– Перед вами один из наших бассейнов. Всего их шесть, – хвастается Джонни. Вокруг шезлонги и цветы. На горизонте поблескивает Карибское море, словно оно создано лишь в качестве декорации этого курорта. – Неплохой вид, да? – Джонни со смехом показывает на ряд загорающих женщин.

– Весьма, – говорю я, переводя взгляд с одной на другую.

– Уиллем, чем вы занимаетесь?

– Недвижимостью, – отвечаю я.

– Значит, вы уже в курсе, насколько это прибыльное дело. И знаете… – Он подзывает меня поближе. – Я был знаменитостью мексиканского кино, – громко шепчет он. – А теперь…

– Вы были актером? – перебиваю я.

Мой вопрос застает его врасплох.

– Раньше – да. Но теперь, став владельцем здешней недвижимости, я зарабатываю куда больше, чем тогда.

– В каких фильмах вы играли?

– Вы вряд ли слышали.

– В Голландии зарубежное кино популярно. Рискните.

– Нет, я действительно не думаю, что вы о таких слышали. Я играл с Армандом Ассанте.[43] В основном в теленовеллах.

– В мыльных операх? Типа «Хорошие времена, плохие времена»? – Брудье несколько саркастичен.

– Здесь к ним относятся очень серьезно, – фыркает Джонни.

– Круто, – говорю я, – что вы этим жили.

У Джонни на миг вытягивается лицо. Как будто даже загар сходит. Потом он резко переключается.

– Это было тогда. Сейчас я зарабатываю куда больше, – захлопав в ладоши, он поворачивается ко мне. – Итак, Уиллем, что бы вы хотели увидеть? – Он обводит рукой курортные владения, и я словно вижу первую ласточку надежды, малюсенькую, но реальную, что она может быть здесь. Это всего лишь мелочь, но я не был так счастлив уже несколько месяцев.

– Каждый сантиметр этого курорта, – говорю я.

– Ну, его территория больше квадратного километра, так что на это уйдет приличное количество времени, но я рад видеть вашу заинтересованность.

– Вы себе и представить не можете, насколько силен мой интерес. – Забавное заявление, поскольку вчера я ничего подобного не испытывал. Но теперь я как будто вошел в роль.

– Почему бы не начать с какого-нибудь ресторана. У нас их восемь, и все они – мирового уровня. Мексиканский, итальянский, бургер-бар, суши…

– Да, – соглашается Брудье.

– Покажите нам, что здесь гости чаще всего заказывают на обед, – прошу я. – Хочу посмотреть, сколько посетителей набирается.

– Это «Оле-оле», на открытом воздухе. Работает в режиме шведского стола.

Брудье довольно улыбается. Шведский стол. Волшебные слова.

* * *

Лулу нет ни там, ни в семи других ресторанах, которые мы посетили за эти пять часов. Также ни в одном из шести бассейнов, как и на двух пляжах, двенадцати теннисных кортах и в двух ночных клубах, трех вестибюлях, дзен-спа или в многочисленных садах. В зоопарке, в котором разрешается трогать животных, ее тоже не оказывается.

День тянется, и я понимаю, что переменных факторов слишком много. Может, это не тот курорт. Или курорт тот, но время не то. Или и время, и место правильные, но пока я был у бассейна, она сидела у себя и смотрела телик. А когда меня повели осматривать номера, она пошла купаться.

Или, может, я прошел мимо нее и даже не узнал.

Чувство приятного возбуждения, которое я испытывал раньше, начинает саморазрушаться. Лулу может быть где угодно. Или вообще нигде. А хуже всего то, что она могла оказаться рядом, а я ее не заметил.

Мимо меня, вращая бедрами и смеясь, проходят две девчонки. Брудье толкает меня в бок, но я на них почти не смотрю. Я начинаю думать, что я сам себе мозги запудрил. Потому что на самом-то деле я ее не знаю. Лишь то, что она немного похожа на Луизу Брукс. Но что это? Лишь общие очертания, не реальнее фантазий, спроецированных на экран.

Семнадцать

– Hombre,[44] не хандри, уже почти Новый год.

Эстебан протягивает мне бутылку. Мы с ним, Хосе, Брудье и Кассандрой впихиваемся в одно такси и медленно влачимся по пробкам на север, в Пуэрто-Морелос, на ту вечеринку, про которую мне сказала Кайла. Хосе с Эстебаном тоже о ней знают, так что это, наверное, действительно лучший вариант.

– Да-да, Новый год же, – соглашается Кассандра.

– И ты, если захочешь, сможешь вернуться домой не с пустыми руками, – говорит Брудье. – В отличие от некоторых, – добавляет он, преувеличенно жалея самого себя.

– Бедняга Брудье, – отвечает ему Кассандра. – Я правильно твое имя произношу?

– Бру-дье, – поправляет он, и добавляет: – Это по-нашему сэндвич.

Она улыбается.

– Не переживай, Сэндвич. Мы непременно позаботимся о том, чтобы сегодня кто-нибудь откусил от тебя кусочек.

– Кажется, она хочет попробовать мою сосиску, – говорит он мне на голландском, радостно лыбясь. Я пытаюсь улыбнуться в ответ. Все это мне уже опостылело, а «Майя-дель-Соль» надоел, но я ответственно посетил еще несколько курортов, и все благодаря Хосе и Эстебану, которые научили меня, как можно пробраться в «Паласио Майя», и достали браслеты для входа в «Майя Бьеха». Но я будто бы делал это просто для галочки. Я даже не знаю, кого я ищу, так как же я ее найду?

Такси заезжает на полоску дикого пляжа, разбрасывая песок. Мы расплачиваемся и выходим. В огромных колонках грохочет музыка, на пляже собралось несколько сотен человек. Судя по огромным кучам обуви у входа, все ходят босиком.

– Может, найдешь ее по туфельке, – говорит Кассандра. – Как принц Золушку. Как выглядит хрустальная туфелька современной девушки? Может, вот эта? – Она поднимает пару ярких оранжевых сланцев. Примеряет. – Нет, велики, – она бросает их обратно в кучу.

– Не хочет ли прекрасная леди потанцевать? – Хосе приглашает Кассандру.

– Разумеется, – соглашается она с широкой улыбкой. Хосе сразу же кладет руку ей на бедро, и они удаляются.

Брудье мрачнеет.

– Наверное, его тако аппетитнее моего сэндвича.

– Ты сам мне все твердишь, что девчонок полно. Не сомневаюсь, что кто-нибудь из них захочет и твою сосиску попробовать.

И их действительно очень много. Сотни девушек разных форм и цветов: надушенные, накрашенные, готовые отрываться. В любой другой Новый год это бы внушило мне оптимизм.

Очередь к бару змеей обвивает пальмы и гамаки. Мы продвигаемся вперед буквально по сантиметру. Вдруг на меня налетает улыбчивая девушка в саронге, на которой практически больше ничего нет.

– Осторожнее, – говорю я, придерживая ее за локоть. Она вскидывает руку с полупустой бутылкой текилы, делает реверанс, а потом отпивает огромный глоток.

– Не спешила бы ты так, держи себя в руках, – говорю я.

– Может, ты меня в руках подержишь?

– Ладно.

Я беру у нее бутылку и отпиваю, передаю Брудье, он тоже пьет, потом возвращает ей.

Девушка поднимает ее и принимается болтать, так что личинка, плавающая внутри сосуда, начинает делать сальто в текиле.

– Можешь съесть червяка, если хочешь, – у нее уже язык заплетается. – Эй, червяк, можно этот милашка тебя съест? – Она подносит бутылку к уху. – Червяк согласен. – Девушка наклоняется ко мне и жарко шепчет: – Я тоже согласна.

– Это не червяк, – говорит Брудье. – А личинка с агавы. – Хосе работает барменом, это он нас просветил.

Взгляд у нее становится косой.

– И какая разница? Червяк, личинка. Знаешь, как в народе говорят? Ранняя пташка ловит червячка. – Она отдает Брудье бутылку, потом обнимает меня за плечи и целует в губы – стремительно, влажно, пьяно. Потом отходит, берет свою текилу. – И поцелуй тоже, – со смехом добавляет она. – С Новым годом!

Она уходит, ногами увязая в песке. А друг поворачивается ко мне:

– Я уже забыл, каково это – ходить куда-то с тобой. И какой ты.

Полгода назад я бы поцеловал ее в ответ, и судьба ночи была бы решена. Брудье, может, и знает, какой я, но не я сам.

После бара Брудье направляется к танцполу. Я говорю, что потом найдемся, и иду на пляж, замечая там костерок, возле которого бренчат на гитарах. Я направляюсь туда, но вдруг вижу, что в мою сторону кто-то идет. Это Кайла из пункта проката автомобилей, она сдержанно машет, как будто не уверена, что это действительно я.

Я делаю вид, что ее не знаю, и резко сворачиваю к берегу. На вечеринке полно народу и царит полный хаос, вода на удивление спокойная. Купается всего несколько человек. А вдалеке от берега вообще никого нет, лишь отражение луны. Даже ночью вода более синяя, чем я представлял; это единственная часть поездки, которая почти отвечает моим ожиданиям.

Я раздеваюсь до трусов, ныряю и плыву, далеко, а потом вдруг натыкаюсь на плот. Я хватаюсь за эту деревяшку со щепками. Слышно, как на гитаре играют «Лестницу в небо», и в то же время вода вибрирует от тяжелых басов регги. Вечеринка хорошая, пляж отличный, ночь тепла и нежна. Раньше этого мне было бы достаточно.

Я заплываю еще чуть дальше, потом ныряю. Рядом проплывает стайка крошечных серебристых рыбешек. Я протягиваю к ним руку, но они разлетаются так быстро, что видны следы, как от самолета. Когда воздух в легких заканчивается, я выныриваю, чтобы набрать еще, и слышу, как певец объявляет, что скоро Новый год.

– До Нового года осталось полчаса. И все начнется сначала. Aco nuevo.[45] Это как чистый лист.

Я снова ухожу под воду, зачерпываю пригоршню песка и смотрю, как он высыпается, как песчинки плывут в разные стороны. Потом снова выныриваю.

– Когда пробьют часы, прежде чем поцеловать своих amor,[46] подарите un beso para ti.[47]

Подарить поцелуй.

За миг до того, как я поцеловал ее впервые, Лулу сделала очередное странное заявление: «Я избежала опасности». Она сказала это с чувством и горящими глазами, с таким же взглядом, как когда она встала между мной и скинами. Это показалось мне странным. До тех пор, пока я ее не поцеловал. Тогда-то и пришло это чувство, глубинное и всеохватывающее, и я нырнул в него, как нырял сейчас в воду. Избежала опасности. Я не совсем уверен, что понимаю, о какой опасности шла речь. Но знаю, что от ее поцелуя я испытал облегчение, похожее на то, которое чувствуешь, когда, наконец, приземляешься где-нибудь после длительного путешествия.

Я ложусь на спину и смотрю на холст неба, усыпанного звездами.

– Это как чистый лист. Время hacer borrón y cuenta nueva,[48] время стереть с листа все старое.

Стереть? Мне кажется, я только этим и занимаюсь, мой лист всегда слишком пустой. Я теперь хочу другого – чтобы он был изрисован созвездиями, исписан неровным почерком, и чтобы все это уже нельзя было удалить, чтобы оно не смывалось.

Она должна быть здесь. Может, не на этой вечеринке, не на этом пляже, не на тех курортах, где я побывал, но где-то здесь. Купаться в этом же океане.

Но он такой большой. А мир – еще больше. Может, нам уже и не суждено подобраться ближе друг к другу.

Восемнадцать

Январь

Канкун

У автобуса обезьянья морда, в нем полно стариков – и я не хочу ехать. Но Брудье хочет. После того как ему пришлось таскаться со мной по курортам Ривьеры-Майя, не мне ему отказывать.

– Первая остановка – в Кобе, потом деревенька Майя. А потом канатка – уж не знаю, насколько это актуально для всех этих людей, – говорит Брудье, кивком указывая на наших седых соседей по автобусу. – Потом купание в сенотах – это что-то типа подземного озера в пещере, а потом Тулум, – говорит он, листая брошюру. – Этот тур стоит сто пятьдесят баксов с каждого, а нам он достался бесплатно.

– Угу, – соглашаюсь я.

– Я не понимаю. Ты наполовину голландец, наполовину еврей. По определению должен быть жутчайшим скрягой.

– Угу.

– Ты хоть слушаешь?

– Извини, я очень устал.

– Это скорее похмелье. Остановимся на обед – возьмем текилы. Чтобы поправило, как говорит Ти-Джей.

Я делаю из рюкзака импровизированную подушку и кладу голову к окну. Брудье достает «Voetbal International».[49] Автобус, пыхтя, отъезжает. Я засыпаю до самой Кобы. Мы с трудом выгружаемся, сбиваемся в стайку, а гид рассказывает про древние руины Майя, изолированные храмы и пирамиды, уже наполовину заросшие лесными лианами.

– Они представляют собой уникальную историческую ценность, – вещает она. – Эти руины – одни из немногих, на которые еще можно залезть. А еще вас непременно заинтересует лагуна, Ла-Иглесиа, то есть церковь, и, разумеется, поле для игры в мяч.

Стоящая за нами девчонка, единственная наша ровесница, спрашивает:

– Поле для игры в мяч? Во что они играли?

– Нечто вроде баскетбола, – отвечает гид.

– А… – Она как будто разочарована.

– Не любишь баскетбол? – интересуется Брудье. – Я думал все американцы от него фанатеют.

– Она футболистка, – отвечает за нее пожилая женщина. – В старших классах на чемпионаты всего штата ездила.

– Бабушка!

– Правда? И кто ты? – спрашивает мой друг.

– Нападающий.

– Центровой. – Он хлопает себя по груди.

Они смотрят друг на друга.

– Хочешь пойти посмотреть на поле? – предлагает она.

– Естественно.

– Кэндис, через полчаса чтобы вернулась, – говорит женщина.

– Хорошо.

Брудье смотрит на меня, но я киваю, чтобы шел один. Когда остальные направляются к лагуне, я поворачиваю в сторону пирамиды Нохоч-Мул и взбираюсь на самый верх – это 120 практически отвесных ступеней. Полдень, так жарко, что тут больше почти никого нет, только какая-то семья фотографируется. Но все равно шумно: листва шелестит на ветру, чирикают тропические птицы, скрипуче стрекочут сверчки. Порыв горячего ветра подхватывает с земли сухой листок и поднимает его над навесом джунглей.

Спокойствие нарушает пара детей, они принялись выкрикивать имена друг друга, подражая птицам.

– Джош! – кудахчет девчонка, а брат хохочет.

– Элли! – чирикает в ответ мальчик, предположительно, тот самый Джош.

– Джошуа, Эллисон, тсс, – журит их мама, показывая в мою сторону. – Вы тут не одни.

Дети смотрят на меня, склонив набок головки, словно предлагая мне тоже выкрикнуть чье-то имя. Я вскидываю руки и пожимаю плечами, я ведь не знаю имени. Я даже уже не уверен, хочу ли я ее звать.

Когда я возвращаюсь к автобусу-обезьяне, вижу, что Брудье с Кэндис пьют «колу» из одной бутылки через две соломинки. Когда мы снова погружаемся в автобус, я усаживаюсь рядом с одиноким пенсионером, чтобы Кэндис села на мое место рядом с Брудье. Услышав их спор о том, кто лучший бомбардир – ван Перси или Месси, я улыбаюсь, и мой сосед улыбается мне в ответ.

После обеда мы заезжаем в традиционную деревню Майя, и нам предлагают за десять баксов пройти обряд духовного очищения у священника. Я отхожу в сторонку, а остальные встают по очереди под овеваемый дымом навес. Потом нас опять ведут к автобусу. Двери с тяжелым сопением открываются. Брудье заходит в автобус, за ним заходит Кэндис, заходит и мой сосед в носках и сандалиях, наш гид. Залезают все, кроме меня.

– Уилли, ты едешь? – зовет Брудье.

Он видит, что я нерешительно стою у двери, и идет обратно по проходу, чтобы со мной поговорить.

– Уилли, все хорошо? Ты злишься, что я сел с Кэндис?

– Нет, конечно. Это очень здорово.

– Тогда заходи.

Я просчитываю все в уме. Кэндис говорила, что она в городе до восьмого, даже дольше, чем мы. Брудье не соскучится.

– Я тут останусь, – сказав это, я испытываю знакомое облегчение. Когда ты в пути, всегда есть надежда, что следующая остановка будет лучше предыдущей.

У него делается очень серьезный вид.

– Ты хочешь сбежать, потому что я тогда сказал, что все девчонки западают на тебя? Не переживай, кажется, этой действительно нравлюсь я.

– Я не сомневаюсь. Так что воспользуйся этим по полной. Давай встретимся в аэропорту перед вылетом.

– Что? Еще четыре дня. У тебя вещей нет.

– У меня есть все, что нужно. А остальное захвати в аэропорт.

Водитель заводит мотор. Гид постукивает по часам. Брудье в панике.

– Не переживай, – успокаиваю его я, натягивая лямки рюкзака.

– Ты не заблудишься?

Я изображаю уверенную улыбку. Хотя на самом деле именно это я и собираюсь сделать.

Девятнадцать

Вальядолид, Мексика

Сменив два попутных грузовика, я оказываюсь на окраине Вальядолида, небольшого колониального городка. Прохожу вокруг центральной площади с многочисленными невысокими домишками пастельных цветов, отражающимися в огромном фонтане. Довольно скоро я нахожу дешевый отель.

Кажется, что это другой мир по сравнению с Ривьерой-Майя. И дело не только в отсутствии суперкурортов и отдыхающих, но и в том, как я сюда попал. Я ничего не искал, а нашел просто так.

У меня нет графика: сплю, когда устану, ем, когда проголодаюсь, беру что погорячее и поострее в передвижных ларьках. Потом брожу до ночи. Ни на кого не смотрю. Ни с кем не разговариваю. В последние месяцы на Блумштрат рядом всегда были ребята, если не они, то Ана Лусиа, и я отвык от одиночества.

Теперь же я сижу на краю фонтана и наблюдаю за людьми, на миг воображая себе среди них нас с Лулу, как будто бы мы с ней действительно взяли да сбежали в дикую Мексику. Мы бы прямо сюда приехали? Сели бы в кафе, зацепившись друг за друга ногами, касаясь друг друга головами, как вон та пара под зонтиком? Гуляли бы всю ночь, ныряя в темные переулки и целуясь украдкой? А на следующее утро проснулись бы, разомкнув объятия, достали бы карту, закрыли бы глаза и определили следующую точку путешествия? Или просто не вставали бы с постели?

Нет! Прекрати! Это бессмысленно. Это дорога в никуда. Я встаю, отряхиваюсь и возвращаюсь в отель. Ложусь на кровать и начинаю перекатывать по костяшкам монету в двадцать песо, думая, что делать дальше. Монетка падает на пол, и я протягиваю за ней руку. Но замираю. Орел – останусь еще на день в Вальядолиде. Решка – еду дальше. Решка.

Это не то же самое, что тыкать в карту. Но сойдет.

* * *

На следующее утро я спускаюсь в поисках кофе. Столовая обшарпанная, практически пустая – лишь за одним столиком сидит испаноговорящая семья, а в углу у окна – симпатичная женщина моего возраста с волосами цвета ржавчины.

– Я все думала, кто ты такой, – говорит она по-английски. Похоже, американка.

Я наливаю себе кофе.

– Я тоже часто об этом думаю, – отвечаю я.

– Я видела вчера, как ты покупал еду в ларьке. Я все старалась собраться с духом и тоже попробовать что-нибудь оттуда, но я даже не знаю, что это, и не убьет ли оно гринго[50] типа меня.

– По-моему, это была свинина. Я вопросов особо не задаю.

– Ну, ты от нее не умер, – смеется незнакомка. – А что нас не убивает, делает сильнее.

Секунду мы стоим молча. Потом я жестом спрашиваю, можно ли сесть рядом с ней, а она жестом меня приглашает. Я располагаюсь напротив. Официант в несвежем смокинге небрежно ставит перед нами тарелку с мексиканскими булочками.

– С ними поосторожнее, – говорит девушка, тыкая в свою бирюзовым ногтем. – Я чуть зуб не сломала.

Я стучу по ней, и звучит она как полое бревно.

– Я едал и похуже.

– У тебя что, профессия как-то связана с экстремальной едой?

– Что-то вроде.

– Ты откуда? – Но она тут же взмахивает рукой. – Нет, погоди, дай отгадаю. Скажи что-нибудь еще.

– Что-нибудь еще.

Она постукивает пальцем по виску, потом щелкает пальцами.

– Голландец.

– Хороший слух.

– Хотя акцент совсем слабый.

– Очень хороший слух. Я с детства говорю по-английски.

– Ты жил в Англии?

– Нет, просто мама не хотела говорить на голландском, считая, что он слишком похож на немецкий, поэтому дома общались на английском.

Девушка смотрит на экран лежащего на столе телефона.

– Полагаю, история интересная, но, боюсь, придется ей остаться тайной. – Она выдерживает паузу. – Я уже на день опаздываю.

– Куда?

– В Мериду. Я должна была быть там вчера, но у меня сломалась тачка, ну а потом посыпались просто комические ошибки. А ты? Куда направляешься?

Теперь я делаю паузу.

– В Мериду, если подбросишь.

– Интересно, что разозлит Дэвида больше – что я еду одна или с незнакомцем.

– Уиллем. – Я протягиваю руку. – Все, я больше не незнакомец.

Она косо смотрит на мою вытянутую руку.

– Этого мало.

– Извини. Уиллем де Рюйтер. – Я лезу в рюкзак, достаю свой новый упругий паспорт и подаю ей. – Вот удостоверение личности.

Она листает.

– Хорошая фотка, Уиллем. А я Кейт. Кейт Рёблинг. Я тебе свой паспорт не покажу, потому что меня сфотографировали неудачно. Так что тебе придется поверить мне на слово.

Она улыбается и протягивает мне паспорт обратно.

– Ну ладно, Уиллем де Рюйтер, экстремальный едок-путешественник. Гараж только что открылся, и я иду за машиной. Если она готова, я выдвигаюсь через полчаса. Успеешь собрать вещи?

Я показываю лежащий на полу рюкзак.

– У меня вещи всегда собраны.

* * *

Кейт заезжает за мной на трещащем по швам джипе «Фольксваген», обивка на сиденьях разодрана, поролон торчит.

– Это называется готова? – спрашиваю я, забираясь на сиденье.

– Это лишь косметический дефект. Ты бы ее раньше видел. Глушитель отваливался, реально просто волочился за машиной и искрил. Из-за моей малышки чуть все джунгли не сгорели. Не обижайся. Кто у меня красавица? – Она поглаживает приборную панель и поворачивается ко мне. – Будь с ней вежлив. А то не поедет.

Я делаю вид, что приподнимаю шляпу.

– Прошу прощения.

– Нет, вообще тачка отличная. Внешность, знаешь ли, бывает крайне обманчива. – Мотор с ревом заводится.

– Да уж, я заметил.

– Слава богу, а то я бы работу потеряла.

– Банки грабишь?

– Ха! Актриса.

– Правда?

– А что? Ты тоже из наших?

– Не совсем.

Кейт вскидывает бровь.

– «Не совсем»? Это все равно что говорить «немного беременна». Либо да, либо нет.

– Ну, например, я раньше этим занимался, но несерьезно, а теперь уже нет.

– Ой, пришлось устроиться на «нормальную работу»? – с сочувствием спрашивает Кейт.

– Нет. Нормальной работы у меня тоже нет.

– Так ты просто путешественник со склонностью к экстремальному питанию?

– Типа того.

– Интересная жизнь.

– Более-менее. – Машина попадает в выбоину так, что мой желудок буквально подпрыгивает к потолку, а потом так же резко падает на пол. – И где именно ты играешь? – спрашиваю я, вновь обретя равновесие.

– Я – один из основателей и художник-постановщик небольшого нью-йоркского театра, «Гвалт» называется. Мы ставим спектакли, а еще проводим образовательные программы.

– Да уж, ничего особенного.

– Да, прикинь? У меня таких амбиций и не было, но мы с друзьями переехали в Нью-Йорк, ролей, которые хотели, нам не дали, поэтому мы открыли собственную компанию, а она давай развиваться. Мы ставим пьесы, преподаем, теперь у нас за рубежом стали появляться филиалы. Ради этого я и приехала сюда. В Мериде у нас будет мастер-класс по Шекспиру в сотрудничестве с Независимым университетом Юкатана.

– Ты преподаешь Шекспира на испанском?

– Ну, я лично – нет, я и двух слов по-испански не свяжу. Я буду работать с теми, кто разговаривает по-английски. Дэвид, мой жених, знает испанский. Забавно, даже когда я смотрю шекспировские пьесы на другом языке, я все равно понимаю, что происходит, в каком они месте. Может, потому, что я их настолько хорошо знаю. Или потому, что Шекспир за пределами языка.

Я киваю.

– Я впервые играл в шекспировской пьесе на французском.

Кейт поворачивается ко мне. Глаза у нее зеленые, яркого оттенка, как осенние яблоки, а переносица усыпана конопушками.

– Значит, ты играл Шекспира? Да еще и на французском?

– Больше все же на английском, естественно.

– Ах, естественно. – Она смолкает. – Для не совсем актера довольно неплохо.

– Не факт, что у меня хорошо выходило.

Она смеется.

– Я уверена, что хорошо.

– Правда?

– Ага. У меня на это интуиция, как у Супермена. – Кейт достает пачку жвачки, берет пластинку и предлагает мне. На вкус она как тальк с кокосами, в животе у меня еще урчит, а это не нравится ему больше. Я выплевываю.

– Мерзость, да? К ней почему-то так привыкаешь. – Она берет себе еще одну пластинку. – И как так вышло, что голландец играл в шекспировской пьесе на французском языке?

– Я путешествовал. Деньги кончились. Это было в Лионе. Там я познакомился с ребятами из труппы «Партизан Уилл». Они в основном ставили его на английском, но режиссер там слегка… эксцентричная, и она решила, что мы сможем обойти другие уличные выступления, давая Шекспира на местном языке. Она набрала народ, кто смог бы сыграть «Много шума из ничего» на французском, но Клаудио познакомился с каким-то норвежцем и сбежал; все остальные уже и так взяли по две роли, так что им нужен был хоть кто-то, кто знает французский. Я знал.

– А до этого ты Шекспира не играл?

– Вообще ничего не играл. Я путешествовал с труппой акробатов, я не шутил, когда я сказал, что так сложилось «случайно».

– Но после этого же ты играл в других пьесах?

– Да, «Много шума» провалилась, но Тор поняла это только с четвертого раза. Потом мы переключились обратно на английский, и я остался в труппе. Деньги были достойные.

– Ах, так значит ты из этих. Играешь Шекспира только ради денег, – прикалывается она. – Шлюха.

Я смеюсь.

– Ну а еще что за пьесы?

– «Ромео и Джульетта», естественно. «Сон в летнюю ночь». «Все хорошо, что хорошо кончается». «Двенадцатая ночь». Все любимицы толпы.

– Обожаю «Двенадцатую ночь»; мы как раз обсуждаем возможность поставить ее в следующем году, когда время освободится. У нас недавно закончился двухлетний прокат «Цимбелина» в театрах Офф-Бродвея, теперь ездим с ним по другим городам. Знаешь эту пьесу?

– Я слышал о ней, но не видел.

– Она милая, такая смешная и романтическая, там много музыки. Ну, у нас, по крайней мере.

– У нас было так же. В «Двенадцатой ночи» играл целый оркестр барабанщиков.

Кейт бросает на меня взгляд искоса.

– У нас?

– У них. У «Партизана Уилла».

– Похоже, шлюшка влюбилась в своего сутенера.

– Нет. Я не влюбляюсь.

– Но скучаешь?

Я качаю головой.

– Теперь у меня другая жизнь.

– Вижу уж, – какое-то время мы едем молча. – И часто у тебя так? Другая жизнь?

– Наверное. Я просто много путешествую.

Кейт настукивает какой-то слышный только ей ритм по рулю.

– Или наоборот, много путешествуешь, поскольку это позволяет тебе бросить старое.

– Может, и так.

Она снова смолкает.

– И сейчас ты тоже стараешься что-то забыть? Это привело тебя в огромный город Вальядолид?

– Нет. Туда меня привел попутный ветер.

– Что? Как полиэтиленовый пакет?

– Я предпочитаю думать, что я корабль. Парусник.

– Но ведь парусниками ветер не управляет. Это просто энергия. Тут есть разница.

Я смотрю в окно. Со всех сторон джунгли. Я снова перевожу взгляд на свою попутчицу.

– А можно убежать от чего-то, когда не уверен, что это вообще было?

– Можно бежать от чего угодно, – отвечает она. – Хотя, похоже, у тебя все действительно запутано.

– Да, – соглашаюсь я, – запутано.

Кейт не отвечает, и молчание растягивается, мерцая, как лежащая перед нами дорога.

– Да и долго рассказывать, – добавляю я.

– Нам и ехать долго, – отвечает она.

Есть в Кейт что-то такое, что напоминает мне Лулу. Может, дело в том, что она тоже американка, или в том, как мы встретились – во время путешествия, за завтраком.

А еще мы с ней расстанемся через несколько часов и не увидимся больше никогда. Терять мне нечего, поэтому я рассказываю Кейт всю историю того дня, правда, не так, как рассказывал Брудье и пацанам. Тор всегда повторяла, что выступать нужно перед определенной аудиторией. Может, поэтому я говорю ей даже о том, чего не сказал – просто не смог – доверить ребятам.

– Она меня как будто бы поняла, – говорю я. – Прямо с ходу.

– Как это?

Я рассказываю о том, как Лулу подумала, что я ее бросил в поезде, когда задержался в кафе. Как она истерически засмеялась, а потом, ни с того ни с сего – я еще поразился ее честности – поделилась опасениями, что я сошел с поезда.

– А ты собирался? – У Кейт прямо глаза на лоб полезли.

– Нет, нет, конечно, – отвечаю я. Это правда, но мне до сих пор стыдно думать о том, что я планировал сделать потом.

– Так как именно она тебя разгадала?

– Она сказала, что не понимает, как я мог пригласить ее в Париж без какой-либо задней мысли.

Кейт смеется.

– Не думаю, что твое желание переспать с симпатичной девчонкой можно считать задней мыслью.

Я, естественно, хотел с ней переспать.

– У меня был другой скрытый мотив. Я предложил ей поехать в Париж, потому что не хотел возвращаться в Голландию.

– Почему?

У меня снова становится плохо с животом. Брама больше нет. Яэль практически тоже. Хаусбот – распишусь, и тоже не будет. Я выдавливаю улыбку.

– Эта история куда длиннее, а я еще ту не закончил.

Я пересказываю историю про двойное счастье, услышанную от Лулу. Про китайского парнишку, который шел сдавать важный экзамен, а по пути заболел. О нем позаботился какой-то врач с гор. Его дочь сказала ему часть какого-то непонятного стихотворения, а потом, после успешного ответа на экзамене, император тоже произнес какие-то странные строки. Тогда парень понял, что это части одного и того же стихотворения и повторил их. Император возрадовался и дал ему работу, а он вернулся и женился на той девчонке. Получилось двойное счастье.

«Зеленые деревья стоят под весенним дождем так близко к небу, а небо над ними так мрачно. Красные цветы покрывают землю от края до края так, как будто вся земля окрашивается в красный цвет после поцелуя». Такое там было стихотворение. Когда Лулу рассказала мне эту легенду, она сразу показалась мне знакомой, но раньше я ее не слышал. Неизвестная, но знакомая. К этому времени у меня было такое же впечатление и о Лулу.

Я рассказываю Кейт и о том, как Лулу спросила, кто обо мне заботится – как будто и так знала ответ, – а потом позаботилась сама. Она защитила меня от скинхедов. Бросила книжку. Это их отвлекло, и нам удалось сбежать, но ее поранили. Даже сейчас, несколько месяцев спустя, когда я вспоминаю порез на ее шее от брошенной бутылки, мне становится плохо. И стыдно. Но в этом я Кейт не признаюсь.

– Смелый поступок, – комментирует она, когда я рассказываю ей о том, как повела себя Лулу.

Саба говорил мне, что между смелостью и отвагой есть разница. Смелость – это когда делаешь нечто опасное, не поняв, насколько рискуешь. А отвага – это когда ты осознаешь всю опасность, но все равно делаешь.

– Нет, – поправляю я Кейт, – отважный.

– Вы оба отважные.

Нет, я – нет. Потому что попытался отправить ее обратно. Как трус. Но не смог. Тоже из трусости. Это я Кейт тоже не рассказываю.

– Так, а в Мексике ты что делаешь? – спрашивает она.

Я вспоминаю ребят. Которые думают, что я хочу излечиться. То есть найти Лулу, переспать с ней еще несколько раз и вернуться к прежней жизни.

– Не знаю… найти ее. И по меньшей мере, объясниться.

– Что объяснять? Ты же оставил записку.

– Да, но… – Я чуть не рассказываю все до конца. Но все же останавливаюсь.

– Что «но»?

– Я не вернулся, – заканчиваю я.

Кейт пристально и долго смотрит на меня. И чуть не съезжает на обочину.

– Уиллем, ты в курсе, что Канкун – это в другую сторону? – Кейт показывает назад. Я киваю. – У тебя и так не очень много шансов ее найти, зачем ехать в другой город-то?

– Я бы ее не нашел. Я понял.

– Как это ты понял?

– Потому что когда ищешь, ничего не находишь, находишь, когда не ищешь.

– Если бы это было так, никто никогда не находил бы ключей.

– Я не про ключи. Я про большее.

Она вздыхает.

– Не понимаю. Ты, с одной стороны, так веришь во все эти случайные совпадения, а с другой – отрицаешь саму возможность случайности.

– Не отрицаю. Я был в Канкуне.

– И сразу же поехал в Мериду.

– Я бы не нашел ее. Если бы продолжал искать, – говорю я, качая головой. Это трудно объяснить. – Не суждено.

– Суждено, не суждено, – фыркает Кейт. – Извини, но я этот бред серьезно воспринять не могу. – Она начинает махать руками, так что мне приходится на время взяться за руль. – Без намерения ничего не происходит, Уиллем. Ничего. Эта твоя теория – о том, что жизнь зависит от воли случая – это же просто оправдание, чтобы ничего не делать, нет?

Я собираюсь возразить, но тут у меня в голове мелькает образ Аны Лусии. Она оказалась в нужном месте и в нужное время. Тогда я посчитал, что это удача. Я теперь понимаю, что я просто сдался.

– Ну а как ты объяснишь нашу встречу? – Я показываю на себя, на нее. – То, что мы сейчас сидим тут вместе, разговариваем? Что это, если не совпадение? Если бы у твоей тачки не отвалился глушитель, и ты бы не оказалась в Вальядолиде, где и меня не должно было бы быть? – Я не рассказываю о том, что еще и монетку бросал, хотя это был бы аргумент в мою пользу.

– Ой, нет, только в меня не влюбляйся, – со смехом говорит она, показывая на палец с кольцом. – Слушай, я полностью магию судьбы не отрицаю. Я в конце концов актриса и шекспировед, не иначе. Но нельзя делать ее главной движущей силой в жизни. Надо управлять. И да, мы ведем тут эту беседу потому, что у моей машины – прекрасная милая моя девочка, – Кейт начинает сюсюкать, снова поглаживая панель, – были некоторые технические трудности. Но ты попросил меня подвезти тебя, и делал это настойчиво, так что твое поведение говорит против твоей же теории. Это, Уиллем, был волевой поступок. Просто иногда жизнь, или судьба, назови как хочешь, приоткрывает перед тобой дверь, позволяя пройти. Иногда, наоборот, запирает, и нужно искать ключ, взламывать замок, или вообще на фиг дверь вышибить. Иногда ты даже двери не видишь и вынужден делать ее сам. Но если ждать лишь открытых дверей… – На этом она смолкает.

– Что?

– Думаю, так ты и одиночного счастья не найдешь, не говоря уже про двойную порцию.

– Я начинаю сомневаться в том, что оно вообще существует, – говорю я, вспоминая про родителей.

– Это потому, что ты его ищешь. Сомнение – неотъемлемая часть поиска. Такая же, как и вера.

– Разве это не противоположности?

– Может, это лишь части одного и того же стиха.

Тут мне вспоминаются слова Сабы: «Правда и ее противоположность – это разные стороны одной и той же монеты». Раньше я этого как-то особо не понимал.

– Уиллем, я полагаю, что в глубине души ты точно знаешь, почему ты здесь, и точно знаешь, чего ты хочешь, но ты не готов взять на себя ответственность за это желание, не говоря про то, чтобы это получить. Потому что и та и другая перспектива тебя пугает.

Кейт поворачивается и испепеляюще смотрит на меня. Через какое-то время машину опять начинает вести в сторону. Я снова хватаюсь за руль, чтобы выровнять курс. Она же совсем его отпускает, и я держу уже двумя руками.

– Видишь, Уиллем. Ты взялся за руль.

– Чтобы мы не разбились.

– Или, можно сказать, чтобы избежать несчастного случая.

Двадцать

Мерида, Мексика

Мерида – это тот же Вальядолид, только больше, колониальный городок пастельных тонов. Кейт высаживает меня перед каким-то историческим зданием цвета персика и говорит, что слышала, будто тут находится неплохой хостел. Я выбираю комнату с балконом, с которого открывается вид на площадь, сижу и наблюдаю за людьми, прячущимися от послеполуденного солнца. Магазины закрываются на сиесту, а ведь я собирался побродить вокруг и пообедать, но есть мне не хочется. Я несколько измотан после этой поездки; желудок как будто все еще трясет по кочкам. Я принимаю решение тоже устроить себе сиесту.

* * *

Просыпаюсь я в поту. На улице уже темно, в моей комнате воздух спертый, затхлый. Я пытаюсь подняться, чтобы открыть окно или дверь балкона, но меня начинает тошнить. Я плюхаюсь обратно на кровать и закрываю глаза, пытаясь снова заснуть. Иногда у меня получается обмануть организм, и ему удается как-то отрегулировать свое состояние, даже толком не заметив, что что-то пошло не так. Иногда получается.

Но сегодня – нет. Я вспоминаю съеденную накануне свинину в коричневом соусе, и от мысли о ней желудок начинает трепыхаться, как мешок с пойманным диким зверьком.

Отравился. Наверняка. Я вздыхаю. Ну ладно. Несколько часов пострадаю, потом усну. А потом все пройдет. Всегда главное – выспаться.

Я не знаю, сколько времени, не знаю, сколько до рассвета, но вот он наступает, а я не засыпал ни на минуту. Меня столько рвало, что пластмассовое ведро уже почти полно. Я несколько раз пытался добраться до общей ванной в конце коридора, но мне не удавалось уйти дальше двери. А теперь солнце встало, и комната начала прогреваться. Токсические пары, исходящие из ведра, буквально видно невооруженным глазом, и они отравляют меня повторно.

Меня все рвет. И никакого облегчения в перерывах между приступами я не чувствую. Я выблевываю все – всю пищу, всю желчь, кажется, что и от меня самого уже ничего не осталось.

Тут меня начинает мучать еще и ужасная жажда. Я давно уже выпил последнюю воду из бутылки, которую тоже выблевал. В моем воображении появляются горные ручьи, водопады, ливни, даже каналы Голландии – я бы и из них попил, если бы мог. Внизу продается бутилированная вода. В ванной есть кран. Но я не могу ни сесть, ни тем более встать, что уж говорить о том, чтобы дойти до воды.

«Есть кто-нибудь?» – зову я. По-голландски. По-английски. Пытаюсь вспомнить испанский, но слова путаются. Я даже не понимаю, произношу ли я что-нибудь, на площади очень шумно, моего слабого голоса никто не услышит.

Я жду, что в дверь постучат, предложат воды, сменить простыни, холодный компресс, положить мягкую ладонь на лоб. Но никто не приходит. Это хостел, никакого обслуживания, а я заплатил сразу за две ночи.

Очередной позыв, ничего не выходит, только слезы. Мне двадцать один год, а я до сих пор плачу, когда блюю.

Наконец, меня спасает сон. Потом я просыпаюсь и вижу ее. Она так близко. И я думаю лишь: «Если ты вернулась, оно того стоило».

«Кто о тебе теперь заботится?» – спрашивает она, и ее шепот похож на прохладный ветерок.

«Ты, – шепчу я в ответ. – Ты обо мне заботишься».

«Я стану для тебя той девушкой из горной деревушки».

Я тяну к ней руку, но она пропадает, а комната заполняется другими: Селин, Ана Лусиа, Кайла, Сара, девчонка с личинкой, и еще, и еще… Фрэнк из Риги, Джанна из Праги, Йоссра из Туниса. И все они начинают говорить.

«Мы о тебе позаботимся».

«Уходите, мне нужна Лулу. Скажите ей, чтобы вернулась».

«Зеленые черепахи, красная кровь, синее небо, двойное счастье, ля-ля-ля!..» – распевают они.

«Нет! Все не так! Там другое стихотворение!»

Но я уже не могу вспомнить, как было на самом деле.

«Она бросила тебя в таком состоянии».

«Я о тебе позабочусь».

«Французская шлюха».

«Звони, если что понадобится».

«Хочешь, поделюсь с тобой?»

«Прекратите!» – ору я.

«Держи руль!» – это кричит Кейт. Только я не вижу никакого руля, и как во всех моих кошмарах, у меня снова возникает ужасное чувство, что я сейчас разобьюсь.

«Нет! Прекратите. Прочь! Все! Вы ненастоящие. Никто! Даже Лулу». Я плотно зажимаю глаза, накрываю голову пропитанной потом подушкой и скрючиваюсь в позу зародыша. И наконец, наконец, наконец-то я засыпаю.

* * *

Я просыпаюсь. Кожа холодная. Небо пурпурное. Не знаю, что это – закат или рассвет, надолго ли я вырубился. Я достаточно соображаю, чтобы вспомнить, что я должен вернуться в Канкун, к Брудье, а потом лететь домой, в Голландию, и мне надо бы как-то дать другу знать, что ему, возможно, придется делать это без меня. Я свешиваю ноги с кровати. Комната плывет, но не переворачивается. Я с трудом поднимаюсь: как ребенок или старик, маленькими шажками выхожу в фойе.

В углу находится интернет-кафе, там можно позвонить. У меня такое ощущение, будто я несколько месяцев просидел в темноте, глаза от мониторов очень болят. Я даю денег, прошу телефон, меня направляют к компьютерам с гарнитурами. Я открываю записную книжку. Из нее выпадает визитка Кейт с красной надписью «ТЕАТР ГВАЛТ».

Я начинаю набирать номер. Цифры расплываются, я не уверен, правильно ли набрал код, да и все остальное.

Я слышу металлический гудок, потом голос: издалека, как из тоннеля, но это точно она. Когда я ее слышу, невидимая рука сжимает мне горло.

– Алло. Алло? Кто это?

– Ма? – выдавливаю я.

Молчание. Когда она называет меня по имени, мне хочется плакать.

– Ма, – снова повторяю я.

– Уиллем, где ты? – говорит она четко, официозно, по-деловому, как всегда.

– Я потерялся.

– Потерялся?

Мне и раньше доводилось заблудиться – в каком-нибудь новом городе, где для меня нет никаких ориентиров; я просыпался в незнакомых кроватях, не сразу догоняя, где я и с кем. Но теперь я понимаю, что тогда я не был потерян. Это называлось как-то иначе. А сейчас… я хоть и знаю точно, где нахожусь – в хостеле на центральной площади Мериды, в Мексике, – но я впервые остался без якоря, и меня унесло.

Тишина длится очень долго, я начинаю опасаться, что связь прервалась. Но тут Яэль говорит:

– Прилетай ко мне. Я куплю тебе билет. Приезжай.

Я не это хотел услышать. Я хочу – до боли хочу, – чтобы она сказала: «Возвращайся домой».

Но она не может меня туда позвать, ведь дома больше нет, я не могу туда вернуться. Так что на данный момент это самый лучший вариант.

Двадцать один

Февраль

Мумбай, Индия

Эмираты 148

13 февр.: 14.40 Амстердам – 00.10 Дубай

Емираты 504

14 февр.: 03.55 Дубай – 08.20 Мумбай

Хорошо долететь.

Этим письмом, содержащим маршрут моего путешествия, ограничивается вся наша с Яэль переписка с прошлого месяца, когда я вернулся из Мексики. Когда я прилетел из Канкуна, мне позвонил дружелюбный представитель турагентства по имени Мукеш и попросил предоставить копию паспорта. Через неделю я получил от него эту информацию, и на этом она замолчала.

Я стараюсь не приписывать этому никаких лишних значений. То Яэль. А это я. Самое благовидное объяснение – это что она отказалась от пустой болтовни, чтобы нам было о чем говорить предстоящие… две недели, месяц, полтора? Не знаю. Мы это не обсуждали. Мукеш сказал, что билет будет действителен в течение трех месяцев, и что если мне понадобится помощь в том, чтобы организовать перелет до Индии, или из нее, надо связаться с ним. Этому я тоже стараюсь никаких значений не приписывать.

В очереди на иммиграционный контроль я начинаю подергиваться от нервов. Я купил в дьюти-фри «Тоблерон» (для Яэль) и съел его, как только самолет сел в Мумбае, но это, кажется, не помогло. Очередь продвигается медленно, какая-то индианка в сари пихает меня сзади своим огромным животом, будто это может ускорить. Я уже готов поменяться с ней местами. Чтобы она не толкалась, и чтобы это затянулось как можно дольше.

Зал прилетов в аэропорту похож одновременно на орбитальную станцию и на что-то библейское. Он новый, современный, но в зале полно людей, которые, кажется, все свои жизни погрузили на металлические тележки. Пройдя таможню, я сразу понимаю, что Яэль здесь нет. Дело не только в том, что я ее не вижу, хотя это так и есть. Я просто вдруг запоздало понимаю, что она и не обещала меня встретить. Я просто решил, что это само собой разумеется. А с моей матерью ничего не разумеется.

Мы уже почти три года не виделись. И она сама меня позвала. Я хожу туда-сюда по залу. Люди вокруг кишат, толкаются, пихаются, будто несутся к невидимому финишу. Но Яэль тут нет.

Я, настоящий оптимист, выхожу на улицу, проверить, может, она ждет меня там. Утреннее солнце такое яркое, что глазам больно. Я жду десять минут. Пятнадцать. Моей матерью и не пахнет.

Таксисты и носильщики, как гладиаторы, сражаются за клиентов. На меня они шикают. Я таращусь на увядший листок, на котором напечатан мой маршрут, словно там вдруг появится что-то новое.

– Вас встречают?

Передо мной стоит мужчина. Или мальчик. Нечто среднее. Он вроде бы моего возраста, но глаза такие старые.

Я снова осматриваюсь вокруг.

– Кажется, нет.

– Такси нужно?

– Кажется, да.

– Докуда?

Я вспоминаю адрес, который трижды вписывал в иммиграционные документы.

– «Бомбей Роял». В Колабе. Знаете?

Он то ли кивает, то ли качает головой, не очень-то убедительно.

– Я повезу.

– Вы таксист?

Он снова делает такой же жест головой.

– Где чемодан?

Я показываю на маленький рюкзак за спиной.

Он смеется.

– Как Курма.

– Еда?

– Нет. То корма. Курма – это одна из реинкарнаций бога Вишну, черепаха, которая носит свой дом на спине. Но если хотите корму, могу показать хорошее место.

Парень говорит, что его зовут Пратик, и уверенно выводит меня через толпу, мимо гаража при аэропорте, на пыльную стоянку. С одной стороны – взлетно-посадочная полоса, с другой – высокие здания и еще более высокие краны, качающиеся на ветру. Пратик находит машину – у нас бы ее назвали винтажной, но когда я делаю ей комплимент, он недовольно кривит лицо и говорит, что она дядина, и когда-нибудь он купит себе собственную, заграничную, «Рено» или «Форд», а не какую-нибудь «Матури» или «Тату». Он дает тощему пыльному пацаненку, охранявшему тачку, несколько монет и открывает заднюю дверь. Я бросаю туда рюкзак и пытаюсь открыть переднюю. Пратик велит мне подождать и путем шумных и сложных манипуляций открывает ее изнутри, скидывая с пассажирского сиденья кипу журналов.

Машина вздрагивает, оживает, и медная статуэтка, приклеенная к приборной панели – слоник с улыбкой вечного изумления – начинает свой танец.

– Это бог Ганеша, – поясняет Пратик, – устраняет препятствия.

– Где же ты был в прошлом месяце? – спрашиваю я у фигурки.

– Тут и был, – торжественно отвечает Пратик.

Мы выезжаем из аэропорта, едем мимо горстки полуразвалившихся домишек, потом выбираемся на автомагистраль, построенную на возвышении. Я высовываю голову из окна. Пока жара приятная, но это еще не предел, предупреждает Пратик. Сейчас зима; будет становиться жарче до июня, начала сезона дождей.

Пратик показывает мне достопримечательности. Известный храм. Паукообразный мост над бухтой Махим-бэй.

– Тут живут многие звезды Болливуда. Студии здесь рядом, в районе аэропорта. – Он тычет большим пальцем за спину. – У кого-то дома и в Джуху, и в Малабар-хилл. У кого-то даже в Колабе, там, где вы останавливаетесь. Там расположен отель «Тадж-Махал». Анджелина Джоли, Брэд Питт, Роджер Мур, Агент 007 и все американские президенты там останавливались.

Поток машин растет, мы сбавляем скорость, Ганеша перестает танцевать.

– Какой у вас любимый фильм? – интересуется Пратик.

– Один трудно выбрать.

– Какой смотрели последний?

Во время перелета я начинал штук пять, но из-за нервов не мог сконцентрироваться ни на одном. Наверное, последний фильм, который я посмотрел целиком, это «Ларец Пандоры». С него и началась вся эта потеха, которая вылилась в ту ужасную поездку в Мексику, а она, как ни смешно, привела меня сюда. Лулу. Раньше она была от меня далеко, а теперь еще дальше. Между нами уже не один, а два океана.

– Я о таком не слышал, – говорит Пратик, мотая головой. – У меня на лучший фильм прошлого года два кандидата. «Банды Вассейпура». Триллер. И «Лондон, Париж, Нью-Йорк». Вы знаете, сколько фильмов снимается за год в Голливуде?

– Представления не имею.

– Угадайте.

– Тысяча.

Он хмурится.

– Я говорю о студиях, а не о любителях с камерой. Тысяча – это невозможно.

– Сто?

У него на лице загорается улыбка, словно нажали на переключатель.

– Неправильно! Четыре сотни.

– А сколько в Болливуде, знаете? Я даже угадывать не заставлю, потому что не сможете. – Он делает театральную паузу. – Восемь сотен!

– Восемь сотен, – говорю я, потому что он явно считает, что это число достойно повторения.

– Да! – Пратик улыбается уже во весь рот. – Вдвое больше, чем в Голливуде. Знаете, сколько в Индии народу каждый день ходит в кино?

– Думаю, ты мне сейчас скажешь.

– Четырнадцать миллионов. В Германии будет четырнадцать миллионов человек в день?

– Не знаю. Я из Голландии. Но судя по тому, что там все население составляет шестнадцать миллионов, скорее всего, нет.

Он уже сияет от гордости.

Мы съезжаем с шоссе на улицы, надо полагать, колониального Мумбая, и оказываемся в районе с коридором из деревьев и рядом стоящих двухэтажных автобусов, изрыгающих черные облака выхлопов.

– Это «Ворота в Индию», – говорит Пратик, показывая на арку, стоящую у Аравийского моря. – Отель «Тадж-Махал», – сообщает он, когда мы проезжаем мимо массивного разукрашенного отеля с куполами и карнизами. Группа арабов в раздувающихся на ветру белых одеждах рассаживается по нескольким джипам с тонированными стеклами. – А внутри «Старбакс»! – мой водитель понижает голос до шепота. – Вам доводилось пить кофе из «Старбакса»?

– Да.

– Мой брат говорит, что в Америке его пьют каждый раз после еды. – Он подъезжает к очередному тускнеющему викторианскому строению, кажется, что оно потеет на этой жаре. На вывеске витиеватым курсивом написано: «БО БЕЙ РО Л». – Вот и ваш отель. «Бомбей Роял».

Пратик проводит меня в затемненное прохладное фойе, тут тихо, только шелестят да поскрипывают потолочные вентиляторы, и стрекочут живущие в стенах сверчки. За длинным столом красного дерева дремлет мужчина, он настолько стар, что кажется ровесником самому зданию. Пратик громко звонит в звонок, и тот резко просыпается.

Они тут же принимаются спорить, в основном на хинди, но проскакивает и несколько английских слов. «Правила», все повторяет старик.

Через некоторое время Пратик обращается ко мне.

– Он говорит, что вы тут не можете остановиться.

Я качаю головой. Зачем она меня сюда притащила? Зачем я приперся?

– Это клуб частной резиденции, а не отель, – поясняет Пратик.

– Да, я о таких слышал.

Пратик хмурится.

– В Колабе есть и другие отели.

– Но она должна быть тут, – у меня этот адрес уже несколько лет. – Посмотрите по имени моей матери. Яэль Силом.

– Уиллем-саб?[51] – спрашивает он.

– Уиллем. Да, это я.

Он щурит глаза и берет меня за руки.

– Вы совсем не похожи на мемсаиб,[52] – говорит он.

Мне даже необязательно знать, что это слово означает, чтобы понять, кого он имеет в виду. Так все говорят.

– Но где она? – спрашивает старик.

Хоть крупица спокойствия. Я не один во тьме.

– Значит, вы ее знаете, – говорю я.

– Да, да, да, – отвечает он, – точно так же кивая-качая головой, как Пратик.

– Можно мне пойти в ее квартиру?

Он думает, почесывая седую щетину на бороде.

– Согласно правилам, тут могут жить только члены клуба. Вы будете членом, когда мемсаиб так распорядится.

– Но ее тут нет, – услужливо напоминает Пратик.

– Правила, – в очередной раз повторяет старик.

– Но вы же знали, что я приеду, – говорю я.

– Но вы не вместе. А если это и не вы? У вас доказательства есть?

Доказательство? Какое? Фамилия? У нас разные. Фотографии?

– Вот. – Я достаю распечатку ее письма, она уже мятая и влажная.

Старик смотрит на нее, сощурившись, его темные глаза с возрастом стали туманными. Вроде как он решает, что этого достаточно – дважды быстро кивнув головой, он объявляет:

– Добро пожаловать, Уиллем-саб.

– Ну, наконец, – говорит Пратик.

– Меня зовут Чодхари, – представляется старик, не обращая на него внимания, и подает мне кипу формуляров, которые надо заполнить. Когда я заканчиваю, он с большим трудом поднимает перегородку и со скрипом выбирается из-за стола. Он едва волочит ноги по истертому паркету коридора. Я следую за ним. Пратик – за мной. Когда мы доходим до лифтов, Чодхари грозит Пратику пальцем. – На лифте могут ездить только члены, – говорит он. – Иди по лестнице.

– Но он же со мной, – говорю я.

– Правила, Уиллем-саб.

Пратик качает головой.

– Мне, наверное, пора машину дяде вернуть.

– Хорошо, давай я заплачу. – Я достаю пачку грязных рупий.

– Триста рупий, если без кондиционера. Четыреста – с кондиционером, – говорит Чодхари. – Таков закон.

Я даю Пратику пятьсот, у нас столько стоит сэндвич. Он начинает пятиться назад.

– Эй, а как же корма? – спрашиваю я.

Он улыбается, как дурачок, немного напоминая мне Брудье.

– Буду на связи, – обещает он.

Лифт неуверенно доезжает до пятого этажа. Чодхари открывает двери, и мы попадаем в залитый светом коридор, в котором пахнет воском для пола и благовониями. Он проводит меня мимо нескольких деревянных дверей с прорезями, останавливается у самой дальней и достает ключ, который подходит ко всем замкам.

Поначалу мне кажется, что он привел меня не туда. Яэль живет тут уже два года, но комнаты пусты. Безликая громоздкая деревянная мебель, на стене такая же стереотипная картина с пустынными фортами и бенгальскими тиграми. У застекленных дверей стоит небольшой круглый столик.

Потом я чувствую его. За конкурирующей смесью лука, благовоний и воска несомненно улавливается запах цитруса и мокрой земли. И я вдруг понимаю ясно, будто знал это всегда, хотя я никогда на это не ориентировался – что это запах моей матери.

Я осторожно вхожу в коридор, и меня накрывает очередная волна. Как будто я не в Индии, а в Амстердаме, дома, и сейчас за окном долгие летние сумерки. Дождь, наконец, прекратился, так что Яэль и Брам вышли на улицу, отпраздновать маленькое чудо солнечного света. После дождя еще холодно, поэтому я кутаюсь в колючее шерстяное одеяло и наблюдаю за ними через наше огромное панорамное окно. Студенты, жившие в квартире по ту сторону канала, врубили музыку на полную. Началась песня, что-то старое, из «новой волны»,[53] времен молодости Яэль с Брамом, и он хватает ее, они танцуют, касаясь друг друга головами, хотя это вовсе не медленный танец. Я наблюдаю за ними сквозь стекло, внимательно, делая вид, что не смотрю. Мне тогда, наверное, было лет одиннадцать-двенадцать, подобные сцены в таком возрасте должны смущать, но я смущения не испытывал. Яэль заметила, что я на них смотрю, и – что удивило меня тогда, да и удивляет сейчас, когда я вспоминаю, – вошла в дом. Она не вытаскивала меня, не приглашала потанцевать с ними, как мог бы сделать Брам. Она подняла одеяло, взяла меня за локоть и подняла. И меня окутал этот запах апельсинов и листвы, этот вездесущий глинистый аромат, смешивающийся с тяжелым секретом каналов. Я постарался притвориться, что всего лишь подчиняюсь, позволяю ей вести себя, совсем не подавая вида, насколько я счастлив. Наверное, полностью сдержать свои чувства мне не удалось, потому что она улыбнулась в ответ и сказала: «Надо успеть ухватить солнышко, пока не ушло, да?»

Яэль бывала такой вот теплой. Но ее теплота была переменчивой и ненадежной, как голландское солнце. Только с Брамом она казалась другой; может, это было отраженное тепло – ведь он был для нее солнцем.

Чодхари уходит, а я ложусь на диван. Голова упирается в тяжелый деревянный подлокотник, мне неудобно, но я не шевелюсь, потому что оказался на солнце, и жара кажется мне необходимой, словно переливание крови. «Наверное, мне надо бы связаться с Яэль», думаю я, но меня затягивает сонливость, усталость после перелета и чувство облегчения, поэтому я засыпаю, даже не успев разуться.

* * *

Я снова лечу. На самолете, и это мне кажется неправильным, ведь я только недавно приземлился. Все такое живое и правдоподобное, что чуть больше обычного уходит на то, чтобы распознать сон; после чего все искажается, становясь жутким и нереальным, тяжелым, тягучим, как бывает, когда тело начинает бунтовать против изменения ритма биологических часов. Может, поэтому посадки в этом сне не происходит. Не загорается значок «пристегните ремни», нет невнятных сообщений от пилота. Лишь моторы гудят, и есть ощущение, что я в воздухе. Просто лечу.

Рядом кто-то сидит. Я поворачиваюсь и пытаюсь спросить «Где мы?» Вокруг очень мрачно, мне тяжело, я не могу толком говорить, вопрос получается не такой, а «Кто ты?»

– Уиллем, – зовут меня издалека.

Человек во сне поворачивается. Я все еще не вижу лица. Но уже узнаю.

– Уиллем, – снова этот голос. Я не отвечаю. Я пока еще не хочу, чтобы сон кончался, в этот раз не хочу. Я снова поворачиваюсь к соседнему креслу.

– Уиллем! – Голос звучит уже резко, вытаскивая меня из липкого меда сна.

Я открываю глаза. Сажусь, и секунду мы лишь смотрим друг на друга, моргая.

– Ты что тут делаешь? – спрашивает она.

Я и сам об этом много думал в последний месяц, когда мой оптимизм по поводу этой поездки увял, оставив двойственные чувства, а потом скис, став уже пессимистическим настроем, а теперь и он усох до настоящего сожаления о принятом решении. Действительно – что я тут делаю?

– Ты мне билет прислала. – Я пытаюсь выдать это за шутку, но разум еще туманен после сна, и Яэль лишь хмурится.

– Нет, я имею в виду именно здесь? Мы тебя в аэропорту обыскались.

Мы?

– Я тебя не видел.

– Я не могла уйти из клиники. Я отправила водителя, а он слегка запоздал. Он сказал, что отправил тебе несколько сообщений.

Я достаю и включаю телефон. Ничего не происходит.

– Сомневаюсь, что он тут работает.

Яэль с презрением смотрит на мой аппарат, и я вдруг испытываю приступ сильнейшей симпатии. Она вздыхает.

– Главное, что добрался. – Это одновременно и очевидно, и оптимистично.

Я встаю, потягиваю шею, а когда я начинаю вращать головой, она хрустит, и Яэль снова хмурится. Я осматриваюсь.

– Милое местечко, – говорю я, продолжая обмен банальностями, на котором держались наши отношения последние три года. – Хорошо ты его обставила.

* * *

Я пытаюсь заставить ее улыбнуться, это как рефлекс. Хотя у меня раньше никогда это не получалось, не выходит и сейчас. Она отходит, открывает застекленные двери, ведущие на балкон, с которого видны «Ворота», а за ними и океан.

– Мне, наверное, следовало бы поселиться поближе к Адхери, но я, похоже, слишком привыкла жить на воде.

– Адхери?

– Там клиника, – говорит она так, словно я должен это знать. Но откуда же? Ее работа всегда оставалась за пределами дежурных фраз нашей переписки. О погоде. О еде. О многочисленных фестивалях Индии. Открытки, только без красивых картинок.

Я знаю, что Яэль отправилась в Индию, чтобы изучать аюрведическую медицину. Они с Брамом собирались заняться этим, когда я закончу университет. Путешествовать больше. Чтобы Яэль могла заняться народными целительными техниками. И Индия была первым пунктом в списке. Они даже успели взять билеты до того, как Брам умер.

Я думал, что это подкосит Яэль. Но я буду рядом: отодвину в сторонку собственные страдания и помогу ей. Наконец, перестану быть помехой в ее великой истории любви, она увидит во мне ее плод. Я стану ее утешением. То, что она не дала мне как мать, я дам ей как сын.

В течение двух недель она запиралась в комнате на верхнем этаже, в той, что Брам сделал специально для нее, закрывала ставни, двери, не выходила почти ни к кому, кто к нам заходил. В жизни Брам принадлежал полностью ей, и после смерти ничего не изменилось.

Через полтора месяца она, как и было запланировано, улетела в Индию, словно ничего не произошло. Марйолейн говорила, что Яэль зализывает раны и что скоро она вернется.

Однако через два месяца от нее пришла весть, что она не приедет обратно. Давно, еще до того, как Яэль начала изучать натуропатию, она получила диплом обычной медсестры, и теперь, в клинике Мумбая, вернулась именно к этому. Она сказала, что избавится от хаусбота; все самое важное она и так убрала по коробкам, а остальное распорядилась продать. Мне же велела взять, что захочется. Я тоже собрал несколько коробок и запер их на чердаке дяди Даниэля. А все остальное бросил. Вскоре после этого меня выперли из университета. Тогда я тоже собрал рюкзак и отправился в путь.

– Ты прямо как мать, – с некой скорбью сказала Марйолейн, когда я сообщил ей, что уезжаю.

Хотя мы оба знали, что это не так. Я совершенно не похож на нее.

* * *

Вроде как та же чрезвычайная ситуация, из-за которой Яэль не смогла встретить меня в аэропорту, уже через час заставляет ее вернуться обратно в клинику. Она зовет меня с собой, но звучит это формально и неискренне, и я подозреваю, что само приглашение прилететь в Индию было таким же. Я вежливо отказываюсь, оправдываясь тем, что еще не отдохнул как следует.

– Тебе надо бы выйти на солнце; это лучшее лекарство. – Она смотрит на меня. – Это надо смазать, – Яэль касается своего лица как в зеркальном отражении моего, в том месте, где шрам. – На вид свежий еще.

Я трогаю его. Ему уже полгода. Мелькает мысль о том, чтобы рассказать об этом Яэль. Она взбесится, если узнает, что я сказал тем скинам, чтобы отвлечь их от девчонок. «Один четыре шесть ноль три» – клеймо, которое нацисты вытатуировали на запястье Сабы, но зато я добился реакции.

Но я ей не рассказываю. Это тема не для поверхностного разговора. Она из разряда болезненных вещей, о которых мы никогда не говорим: Саба. Война. Мать Яэль. Все ее детство. Я трогаю шрам. Кажется, что он горячий, словно вспыхнул от одного воспоминания о том дне.

– Не очень-то, – говорю я. – Просто заживает плохо.

– Могу сделать тебе мазь. – Яэль спешно проводит по нему пальцем. Они у нее холодные и шероховатые. Руки рабочего, как говорил Брам, хотя это у него кожа должна была быть грубее. Тут я понимаю, что мы не обнялись, не поцеловались, не проделали никаких других ритуалов воссоединения.

Когда она убирает руку, мне становится грустно. Когда Яэль начинает заваливать меня обещаниями, чем мы займемся в ее выходной, я жалею, что не рассказал про скинхедов, про Париж, про Лулу. Даже если бы я попытался, я бы не знал, как об этом говорить. Мы с матерью оба владеем голландским и английским. Но все равно общего языка не находим.

Двадцать два

Я просыпаюсь от телефонного звонка. Тяну руку к мобильнику, но вспоминаю, что он здесь не работает. А телефон все трезвонит. Это домашний. И он не перестает. Я наконец беру трубку.

– Уиллем-саб. Это Чодхари. – Он откашливается. – Вам звонит Пратик Сану, – официально добавляет он. – Поинтересоваться, по какому делу?

– Нет, все нормально. Соединяйте.

– Секундочку. – Я слышу несколько щелчков. Потом раздается эхо «алло» Пратика, его опять перебивает Чодхари: – Пратик Сану вызывает Уиллема Шило.

Так странно, что меня назвали по фамилии Яэль и Сабы. Я не поправляю. После короткой паузы Чодхари вешает трубку.

– Уиллем! – восклицает Пратик, словно мы не виделись несколько месяцев, а не часов. – Как дела?

– Хорошо.

– И как вам «Город Максимум»?[54]

– Я еще ничего не видел, – признаюсь я. – Я спал.

– Но теперь вы проснулись. Какие планы?

– Еще не составил.

– Давайте я внесу предложение: заходите ко мне на рынок Кроуфорд.

– Звучит заманчиво.

Пратик объясняет, как добраться. Приняв холодный душ, я выхожу на улицу, Чодхари тащится за мной по пятам, увещевая насчет «карманников, воров, проституток и бандитствующих шаек». Перечисляя все эти опасности, он загибает свои толстые пальцы.

– К вам будут приставать.

Я уверяю его, что смогу за себя постоять, да и в любом случае ко мне пристают лишь женщины, сидящие на заросших травой полосах улиц в тени деревьев, они просят денег на детскую смесь для младенцев, которых держат на руках.

Эта часть Мумбая со стареющими колониальными постройками немного напоминает мне Лондон, правда, цвета тут очень насыщенные: женские сари, храмы с оранжевыми гирляндами, автобусы совершенно безумной раскраски. Кажется, что все впитывает и отражает здешнее яркое солнце.

Рынок Кроуфорд снаружи кажется очередным зданием, вырванным из старой Англии, но внутри настоящая Индия: шумная торговля и еще более сюрреалистически яркие цвета. Я иду мимо столов с фруктами, одеждой, пробираюсь к киоскам с электроникой, где Пратик велел мне его искать. Вдруг меня хлопают по плечу.

– Заблудился? – спрашивает он, улыбка до ушей.

– Не в плохом смысле этого слова.

Он не понимает и хмурится.

– Я беспокоился, – говорит он. – Хотел тебе позвонить, но у меня не было номера мобильного.

– Он тут не берет.

Он снова начинает улыбаться.

– А у моего дяди как раз продается множество телефонов.

– Ты ради этого меня сюда заманил? – подшучиваю я.

Пратик делает вид, что обижен.

– Нет, конечно. Я разве знал, что у тебя нет телефона? – Он машет рукой – можешь и у других купить.

– Пратик, я шучу.

– А.

Он ведет меня к ларьку своего дяди, там все до потолка забито мобильниками, радио, компьютерами, поддельными айпадами, телевизорами и прочим. Пратик знакомит меня с дядей и покупает нам всем по чашке чая у чай-валлы, торговца с тележкой. Потом он ведет меня в подсобку, и мы садимся на пару хлипких табуретов.

– Ты тут работаешь?

– По понедельникам, вторникам и пятницам.

– А в остальные дни чем занят?

Он опять кивает-машет головой.

– Бухгалтерию изучаю. А иногда еще на мать работаю. Или помогаю брату искать goreh[55] для кино.

– Goreh?

– Белых людей вроде тебя. Поэтому я был сегодня в аэропорту. Брата отвозил.

– А что же меня не пригласил? – снова шучу я.

– Ну, я же не директор по кастингу, даже не помощник помощника. Я просто вез Рахула в аэропорт, он собирался искать там дикарей, которым нужны деньги. Уиллем, тебе нужны деньги?

– Нет.

– Я так и подумал. Ты же остановился в «Бомбей Роял». Это очень высокий класс. И к матери приехал. А отец где? – спрашивает он.

Я уже довольно давно не слышал этого вопроса.

– Умер.

– А мой тоже, – говорит Пратик чуть не с радостью. – Но у меня много дядей. И братьев. А у тебя?

Я чуть не говорю, что есть один. Дядя. Но как это объяснить? Даниэль – даже не то, чтобы белая ворона, скорее невидимая, Брам всегда его затмевал. И Яэль. Даниэль – лишь сноска в их романе, сделанная таким мелким шрифтом, что никто ее не читает. Младший брат, заброшенный, неопрятный, ему всегда уделяли меньше внимания – не забудьте, что он был еще и ниже. Даниэль, которого отправили на заднее сиденье «Фиата», после чего он как на заднее сиденье жизни попал.

– У меня родственников почти нет, – говорю я в итоге и ставлю на этой неопределенности точку, пожав плечами – это у меня все равно что кивнуть-покачать головой.

Пратик демонстрирует мне ассортимент телефонов. Я выбираю, покупаю и симку. Он сразу же забивает туда собственный номер и на всякий случай еще и дядин. Мы допиваем чай, после чего Пратик объявляет:

– Думаю, теперь ты должен пойти в кино.

– Я только приехал.

– Вот именно. Чем славится Индия в первую очередь? Четырнадцать миллионов человек…

– Каждый день ходят в кино, – перебиваю я. – Да, мне уже сказали.

Он достает из сумки ворох журналов, которые я уже видел в его машине. Магновский «Стардаст». Открывает один и показывает мне симпатичных людей с поразительно белыми зубами. Сыплет именами, ужасается, что я никого не знаю.

– Идем сейчас же, – заявляет он.

– Тебе разве работать не надо?

– В Индии работа – хозяин, но гость – это бог, – говорит Пратик. – К тому же с учетом телефона и такси… – Он улыбается. – Дядя не будет возражать. – Он изучает газету. – Идет «Dil Mera Golmaal».[56] И «Банды Вассейпура». Или «Dhal Gaya Din».[57] Баба, как считаешь?

Пратик с дядей начинают оживленную беседу на смеси хинди и английского о достоинствах и недостатках каждого из фильмов. Наконец, останавливаются на «Моем разбитом сердце».

Кинотеатр находится в здании в стиле ар-деко с отслаивающейся белой краской, несколько похожем на кинотеатры, куда Саба водил меня смотреть ретро, когда приезжал к нам в гости. Я покупаю билеты и попкорн на двоих. Пратик обещает, что в знак благодарности будет мне переводить.

Фильм – нечто вроде запутанной переделки «Ромео и Джульетты», повествующей о враждующих семействах и гангстерах. Тут и террористический заговор по похищению ядерного оружия, и бессчетное число взрывов, и танцевальные номера – в общем, перевод практически не требуется. Кино одновременно какое-то и бредовое, и не требующее объяснений.

Но Пратик все же старается.

– Этот – брат вон того, но он об этом не знает, – шепчет он. – Один плохой, второй хороший, девчонка обручена с плохим, но любит хорошего. Ее семья ненавидит его семью, а его – ее, хотя не по правде, потому что вражда из-за отца той семьи, она началась, когда он выкрал у них младенца, понимаешь. А еще он террорист.

– Ага.

Потом следует танцевальный номер, потом драка, потом внезапно появляется пустыня.

– Дубай, – шепчет Пратик.

– А зачем? – спрашиваю я.

Пратик объясняет, что там нефтяной консорциум. И террористы.

Далее следуют несколько сцен в пустыне, включая дуэль двух монстров-траков, Хенку бы понравилось.

Потом место действия резко переносится в Париж. На секунду задерживаются на виде Сены, потом показывают берега. Мы видим героиню и хорошего близнеца; как объясняет Пратик, они поженились и сбежали. Влюбленные начинают петь. Хотя они уже не возле Сены, а на арочных мостах над каналами в Виллет, я узнаю это место. Мы с Лулу проплывали там, сидя бок о бок друг с другом, колотя ногами по барже. Иногда мы касались друг друга, и меня уже от этого пронзали возбуждающие электрические импульсы.

И сейчас, в этом затхлом кинотеатре, я ощущаю то же самое. Палец словно рефлекторно касается запястья, хотя в темноте этот жест ничего не выражает.

Песня вскоре заканчивается, мы снова возвращаемся в Индию, где нас ждет торжественное завершение – семьи воссоединяются и примиряются, еще одна свадебная церемония и танцевальный номер. В отличие от Ромео с Джульеттой этим влюбленным достался счастливый конец.

Потом мы гуляем по людным улицам. Уже темно, жара то отступает, то снова накатывает. Мы бредем без цели и доходим до широкой полосы песка.

– Пляж Чаупати, – говорит Пратик, показывая на роскошные высотки на Марин-драйв. Они сверкают, словно бриллианты на изгибе тонкого запястья бухты.

Атмосфера здесь как на карнавале – торговцы едой, клоуны, фигурные воздушные шарики, влюбленные, тайно целующиеся возле пальм под покровом ночи. Я стараюсь не думать о нашем первом поцелуе. Когда я поцеловал ее не в губы, а в родимое пятно. Я ждал этого момента целый день. Почему-то я заранее точно знал, какое оно будет на вкус.

Волны плещутся о берег. Аравийское море. Атлантический океан. Между нами уже два океана. Но этого как будто недостаточно.

Двадцать три

Через четыре дня у Яэль, наконец, выходной. Обычно, когда я просыпался на своей раскладушке, она уже выбегала из двери, а сегодня я вижу ее в пижаме.

– Я заказала завтрак, – говорит она. Голос у нее четкий, гортанный израильский акцент за годы, что она говорила на английском, изгладился.

В дверь стучат. Шаркая ногами, входит Чодхари с тележкой, кажется, что он работает тут ежедневно один во всех должностях.

– Мемсаиб, завтрак, – объявляет он.

– Благодарю, Чодхари, – отвечает ему Яэль.

Он рассматривает нас. Потом качает головой.

– Мемсаиб, совсем он на вас не похож.

– Он похож на baba,[58] – говорит Яэль.

Я знаю, что это так, но все равно странно слышать это от нее. Хотя, думаю, ей страннее видеть перед собой лицо погибшего мужа. Иногда, когда я в добром настроении, я именно этим объясняю, почему она так отстранилась от меня за последние три года. Но потом мое более суровое «я» интересуется – а как же предыдущие восемнадцать лет?

Чодри с театральной торжественностью расставляет завтрак – тосты, кофе, чай, сок. Потом пятится к двери.

– Он хоть когда-нибудь уходит отсюда? – интересуюсь я.

– Нет, вообще-то. Дети у него все за границей, жена умерла, а он работает.

– Бедный.

Она снова окидывает меня непонятным взглядом.

– Ну, у него хотя бы цель в жизни есть.

Яэль открывает газету. Даже она цветная – как бледная лососина.

– Что ты эти дни делал? – спрашивает она, просматривая заголовки.

Я снова ходил на пляж Чопати, по рынкам вокруг Колабы, к «Воротам». Еще раз были в кино с Пратиком. Но в основном я просто бродил. Без цели.

– Так, то да се, – говорю я.

– Ну, тогда сегодня будет се да то, – отвечает она.

Когда мы спускаемся, нас окружает стандартная толпа попрошаек.

– Десять рупий, – говорит женщина со спящим младенцем. – На смесь ребенку. Идемте, вместе купим.

Я пытаюсь достать деньги, но Яэль одергивает меня и говорит женщине что-то резкое на хинди.

Я молчу. Наверное, Яэль догадывается по лицу, и начинает недовольно объяснять.

– Уиллем, это мошенничество. Они используют детей. Эти женщины – члены группировок, это организованная преступность.

Я смотрю на ту попрошайку, она уже возле отеля «Тадж-Махал», и пожимаю плечами.

– И? Ей все равно нужны деньги.

Яэль с недовольным лицом кивает.

– Да, ей нужны. И ребенку, разумеется, надо поесть, но никто из них ничего не получит. Если ты купишь ей молоко, ты заплатишь втридорога, и эго твое точно так же раздуется. Помог матери накормить младенца. Что может быть лучше?

Я молчу, потому что каждый день давал им деньги, и теперь я чувствую себя дурачком.

– Как только ты отойдешь, молоко вернется в магазин. А твои денежки? Торговец получит долю; босс получит долю. А эти женщины, они перед ними в долгу, и им не перепадает ничего. А уж что будет с детьми… – Она зловеще обрывает фразу.

– Что с детьми? – Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю осознать, что, возможно, не желаю знать на него ответ.

– Умирают. Иногда от голода. Иногда от воспаления легких. Жизнь у них трудная, так что каждая мелочь может оказаться губительной.

– Знаю. – Иногда так бывает, даже когда жизнь не настолько трудна, думаю я. Интересно, думает ли она то же самое?

– На самом деле, когда ты приехал, я опоздала как раз из-за такого ребенка. – Подробностей Яэль не рассказывает, предоставляя мне возможность додумать самому.

Яэль со своей закрытостью умудряется заставить меня чувствовать себя виноватым за то, что я до этого винил ее – ведь у нее было более важное дело, да еще и горечь – у нее всегда есть более важные дела. В первую очередь я испытываю усталость. Не могла, что ли, сказать, чтобы мне не пришлось сталкиваться с этой виной и горечью?

Иногда я думаю, что именно вина с горечью и есть наш с ней истинный общий язык.

* * *

Первым делом она показывает мне храм Шри Сиддхивинаяка, разукрашенный свадебный торт, атакуемый ордами муравьев-туристов. Мы с ней вливаемся в толпу, проталкиваемся в душный золотой зал и направляемся к украшенной цветами статуе бога-слона. Он красный, как свекла, словно ему стыдно, хотя, может, просто жарко.

– Это Ганеша, – говорит Яэль.

– Он устраняет препятствия.

Она кивает.

Окружающие нас люди раскладывают гирлянды по всему храму, поют, молятся.

– Подношение обязательно делать? – спрашиваю я. – Чтобы препятствия устранили?

– Можно сделать, – отвечает она. – Можно просто мантру спеть.

– Какую мантру?

– Их несколько. – Какое-то время Яэль молчит. Потом начинает петь, низко и отчетливо. – Ом гам ганапатайе намаха. – Она смотрит на меня, словно я успел все запомнить.

– Что это означает?

Она вскидывает голову.

– Я слышала, что примерно это переводится как «Просыпайся».

– Просыпайся?

Секунду она смотрит на меня, и хотя у нас с ней одинаковые глаза, я совсем не представляю, что она видит.

– В мантре важен не перевод. А намерение. Именно это надо говорить, если хочешь начать сначала.

* * *

Мы выходим из храма и берем рикшу.

– Теперь куда? – интересуюсь я.

– Поедем обедать с Мукешем.

Мукешем? С тем агентом, который заказывал мне билеты?

Следующие полчаса, петляя по загруженной дороге, объезжая коров, мы проводим в молчании. Наконец, мы приезжаем в какое-то пыльное подобие торгового центра. Пока мы расплачиваемся с водителем, из двери с вывеской «Заграничные путешествия» выкатывается высокий и широкий улыбчивый мужчина в еще более широкой белой рубахе.

– Уиллем! – Он приветствует меня тепло, берет за руки. – Добро пожаловать.

– Спасибо, – говорю я, переводя взгляд с него на Яэль, она на него решительно не смотрит, и я думаю, что же происходит. Они вместе? Это вполне в ее стиле – заставить меня думать, что он ее друг, не представляя его как друга, чтобы я сам гадал.

Мукеш велит нашему водителю подождать, возвращается в агентство, выносит оттуда пакет, потом мы все снова залезаем и еще пятнадцать минут едем по пробкам до ресторана.

– Тут кухня Среднего Востока, – с гордостью объявляет Мукеш, – как твоя мамочка.

Мукеш отодвигает меню в сторону, подзывает официанта и заказывает хумус с виноградными листьями, баба гануш и табуле.

Когда подают хумус, Мукеш интересуется моим впечатлением от индийской кухни.

Я рассказываю, что покупал только досу[59] и пакору[60] на улицах.

– Настоящего карри даже еще не пробовал.

– Надо будет тебе это организовать, – сообщает он. – Я ради этого и пришел. – Он достает из пакета несколько блестящих брошюр. – У тебя времени не так много, так что я советую выбрать какой-то один район – Раджастхан, Керала или Уттар-Прадеш – и исследовать его. Я позволил себе вольность составить несколько приблизительных маршрутов. – Он передает по столу распечатку. По Раджастхану. На ней отмечено все. Билет до Джайпура туда и обратно, оттуда до Джодхпура, потом до Удайпура, потом до Джайсалмера. Даже поездка на верблюдах включена. И аналогичный вариант по Керале – перелеты, трансферы, речные круизы.

Я удивлен.

– Мы поедем в путешествие? – спрашиваю я у Яэль.

– Нет-нет, – отвечает за нее Мукеш. – Маме надо работать. Это путешествие только для тебя, чтобы твоя поездка в Индию была тип-топ.

И я понимаю, почему она выглядела так виновато. Мукеш – не ее друг. Он просто работает в агентстве. Яэль наняла его, чтобы он привез меня сюда, и его же наняла, чтобы он ее от меня избавил.

Теперь я хотя бы знаю, почему я здесь оказался. Не ради какого-то нового начала. Это было сделанное по глупости предложение, по глупости принятое, но глупее всего было на него рассчитывать.

– Какой вариант ты предпочитаешь? – спрашивает Мукеш, похоже, не понимая, на какой тернистый путь ступает.

Во мне вскипает желчная ярость, но я держу ее в себе до тех пор, пока она не удваивается, и я не начинаю злиться еще и на самого себя. Что такое безумие? Это когда делаешь одно и то же раз за разом, ожидая нового результата.

– Вот этот, – говорю я, показывая на верхнюю брошюру, даже не глядя, что в ней. Не имеет значения.

Двадцать четыре

Март

Джайсалмер, Индия

В Джайсалмере десять часов, пустынное солнце лупит по желтым, как песок, камням этого города-крепости. В узких улочках и лестничных маршах воздух густой от жары и дыма – с утра жгли навоз, что, как и вездесущие верблюды и коровы, придает городу особый аромат.

Я обхожу группу женщин, их глаза, подведенные кайалом, опущены, но они умудряются флиртовать иначе, взмахивая сари электрических цветов, позвякивая браслетами на щиколотках.

Спускаюсь с холма, прохожу мимо нескольких столов, с которых торгуют местным текстилем. У одного из них я останавливаюсь, уставившись на пурпурный гобелен.

– Нравится? – небрежно спрашивает молодой продавец, не подавая виду, что знает меня, разве что глаза у него блестят.

– Возможно, – ни к чему не обязывающе отвечаю я.

– Ищете что-то конкретное?

– Кое-что присмотрел.

Навал торжественно кивает, ни намека на улыбку, ни намека на то, что этот самый диалог мы повторяем последние четыре дня. Это как игра. Или пьеса, которую мы начали разыгрывать, когда я нашел нужный мне гобелен. Точнее, нужный Пратику.

Через два дня после того, как я улетел в Раджастхан, когда я, еще полный желчи и горечи, подумывал о том, чтобы пораньше вернуться в Амстердам, Пратик прислал мне эсэмэс, что у него ко мне «суперпредложение!!!!!!!!!!» Оказалось, не такое-то уж оно и супер. Он хотел, чтобы я накупил в Раджастхане всякой местной всячины, которую он потом перепродаст в Мумбае. Он компенсирует мне расходы, а прибыль поделим пополам. Я сначала отказался, особенно когда увидел список необходимых покупок. Но однажды в Джайпуре я оказался на Базаре Бапу, мне нечего было делать, и я принялся искать кожаные сандалии, о которых он говорил. Дальше так и пошло. Я прочесывал рынки в поисках специй, браслетов, конкретных тапочек, это придало моему путешествию некую форму, так что я смог забыть, что, по сути, нахожусь в ссылке. В итоге я даже попросил Мукеша продлить ее на неделю. Сейчас уже идет третья, поэтому, когда я вернусь в Мумбай, до вылета домой останется всего несколько дней.

В Джайсалмере Пратик велел мне купить гобелены, которыми славится этот регион. Непременно шелковые. Чтобы узнать, не поддельные ли они, я должен попробовать поджечь нитку, тогда она будет вонять, как горящий волос. Еще на нем должна быть вышивка – расшитая, а не приклеенная, чтобы определить это, гобелен нужно перевернуть и дернуть за нитку, эта нитка тоже должна быть шелковая, ее тоже надо проверять огнем. Стоимость при этом не должна превышать двух тысяч рупий, и торговаться надо до последнего. Пратик сильно сомневался, что у меня получится, поскольку, по его словам, я сильно переплатил ему за такси, но я заверил, что видел, как Саба вдвое сбил цену за головку сыра на рынке Альберта Кёйпа, так что в крови у меня это есть.

– Может, чаю выпьете, пока смотрите? – предлагает Навал. Я заглядываю под прилавок и вижу, что, как и вчера, чай уже готов.

– Почему бы и нет?

В этот момент сценарий прекращается и начинается импровизация. Мы разговариваем несколько часов. Я сажусь рядом с ним на матерчатый стул, и, как и на протяжении прошлых четырех дней, мы болтаем. Когда становится слишком жарко или когда у Навала появляется серьезный покупатель, я ухожу. Перед этим он скидывает цену на гобелен на пятьсот рупий, и это гарантия того, что на следующий день я приду снова, и все повторится сначала.

Навал наливает из цветастого металлического заварника чай со специями. Радио у него играет ту же безумную попсу на хинди, которую любит и Пратик.

– Позднее будет игра в крикет. Если хочешь послушать, – сообщает он.

Я отпиваю глоток.

– Крикет? Правда? Скучнее, чем смотреть это, может быть только слушать.

– Ты так говоришь лишь потому, что не вник в особенности этой игры.

Навалу нравится поучать меня во всем том, чего я не понимаю. Я не разбираюсь ни в крикете, ни, если уж на то пошло, в футболе, ни в отношениях Индии с Пакистаном, не знаю правды насчет глобального потепления и уж точно не понимаю, почему брак по любви куда хуже брака по договоренности. Вчера я по неосторожности спросил, чего такого плохого в браке по любви, так пришлось выслушать целую лекцию.

– В Индии самый низкий процент разводов. На Западе – половина. И то если вообще женились, – с отвращением сказал он. – Вот послушай: все мои деды, тети, дяди, родители, братья, все женились по договоренности. Были счастливы. Жили долго. А один мой брат выбрал брак по любви, два года прошло, детей нет, и жена бросила его с позором.

– Что произошло? – поинтересовался я.

– То, что они были несовместимы, – сказал он. – Путешествовали без карты. Так нельзя. Надо, чтобы все было толком продумано. Завтра я тебе покажу.

Поэтому сегодня Навал принес мне копию натальной карты, составленной для того, чтобы определить, совместимы ли они с его невестой Гитой. Он твердо стоит на том, что на карте показано их счастливое совместное будущее, уготованное богами.

– В таких делах надо полагаться на более мощные силы, чем человеческое сердце, – считает он.

Карта чем-то напоминает уравнения Вау, листок разделен на секции, в каждой из них начерчены различные символы. Вау верит, что все жизненные вопросы можно решить посредством математических принципов, но, думаю, даже ему это показалось бы натянутым.

– Не веришь? – с вызовом спрашивает Навал. – Назови хоть один прочный брак по любви.

Лулу задавала мне похожий вопрос. Когда мы сидели в кафе и спорили о любви, она спросила, какая пара не утратила влюбленности, сохранила свои чувства. Я назвал Яэль и Брама. Их имена сами слетели с языка. Это было так странно, потому что за два года путешествий я никому о них не говорил, даже тем, с кем мы долго ездили вместе. И как только я их назвал, мне захотелось рассказать ей о них все, как они познакомились, как похожи были на кусочки пазла, которые должны стоять рядом, и как мне казалось, что для меня там нет места. Я так давно о них ни с кем не разговаривал, что и забыл, как это делается. Странным образом мне казалось, что, хотя я ничего и не сказал, она все уже знала. Я жалею, что все же промолчал. Добавим и это к списку моих раскаяний.

Я собираюсь рассказать о них Навалу. О том, что у моих родителей был весьма яркий брак, основанный на любви, но, с другой стороны, может, в их картах был предначертан и его конец. Интересно: если бы ты знал, что эта любовь длинной в двадцать пять лет в итоге тебя сломает, ты бы рискнул? Ведь это, наверное, все равно неизбежно? Если ты теряешь такое счастье, значит, когда-то оно у тебя было. Все опять упирается в закон вселенского равновесия.

– Я считаю, что все эти влюбленности – ошибка, – продолжает Навал. – Ну, посмотри вот на себя. – Это звучит словно обвинение.

– А что я?

– Тебе двадцать один, и ты совсем одинок.

– Не одинок. Я с тобой.

Навал смотрит на меня с жалостью, напоминая, что хоть мы и приятно проводим с ним эти дни, я должен у него кое-что купить, а он – мне продать.

– Жены у тебя нет. А я спорить готов, что ты любил. Да и не один раз, как во всех этих западных фильмах.

– Нет, вообще-то я ни разу не любил. – Навал удивлен, я собираюсь объяснить, что хоть не любил, но влюблялся. И что это совершенно разные вещи.

Но я снова осекаюсь. Потому что опять из пустыни Раджастхана попадаю в то парижское кафе. Я как сейчас слышу скепсис Лулу, с которым она отреагировала на мои слова: «Есть огромная разница между тем, чтобы влюбиться, и чтобы полюбить». Я потом намазал «Нутеллу» ей на запястье, вроде как чтобы продемонстрировать, что имею в виду, но на самом деле это был лишь повод попробовать ее на вкус.

Она рассмеялась. Сказала, что разница между «влюбиться» и «полюбить» – надуманная. Похоже, ты просто бабник. Просто признайся себе в этом.

Вспомнив это, я улыбаюсь, хотя Лулу, которая столько всего в тот день поняла обо мне правильно, на этот счет ошиблась. В Израильской армии Яэль была десантником, и однажды она рассказала, что чувствуешь, когда прыгаешь с самолета, несешься в воздухе, со всех сторон ветер, возбуждение, скорость, содержимое желудка подступает к горлу, жесткая посадка. У меня вот то же самое в отношениях с девушками – ветер и возбуждение, желание, свободное падение. И все резко кончается.

Хотя, как ни странно, тот день с Лулу не был похож на падение. Мне казалось, что я, наконец, докуда-то добрался.

* * *

Мы с Навалом пьем чай, слушаем музыку, разговариваем о предстоящих в Индии выборах, футбольных чемпионатах. Солнце жжет даже через навес, от жары мы смолкаем. В такое время посетителей не бывает.

У меня звонит телефон, нарушая идиллию. Наверняка Мукеш. Только он мне звонит. Пратик пишет сообщения. Яэль молчит.

– Уиллем, все тип-топ? – интересуется он.

– Все о’кей, – говорю я. Согласно его иерархии, «о’кей» на ступеньку выше «тип-топа».

– Отлично. Не беспокойся, но я звоню сказать, что планы изменились. Отменилась поездка на верблюдах.

– Отменилась? Почему?

– Они заболели.

– Заболели?

– Да, да, рвота, понос, просто ужас.

– А нельзя другой вариант найти? – трехдневная поездка на верблюдах по пустыне – единственная часть путешествия, которую я предвкушал с радостью. И продляя его на неделю, я просил Мукеша ее перенести.

– Я пытался, но следующий тур, на который можно попасть – еще через неделю, тогда ты в следующий понедельник не сможешь вылететь в Дубай.

– Проблемы? – интересуется Навал.

– Поездку на верблюдах отменили. Они заболели.

– Мой брат занимается турами на верблюдах. – Он уже достает телефон. – Я могу организовать.

– Мукеш, кажется, мой здешний друг может забронировать мне другой тур.

– Нет, нет! Уиллем! Это совершенно неприемлемо. – Его извечно дружелюбный голос становится вдруг резким. Потом, уже мягче, он продолжает: – Я уже купил билет на поезд до Джайпура, сегодня вечером, а завтра ты летишь обратно в Мумбай.

– Сегодня вечером? К чему такая спешка? У меня еще неделя есть. – Я просил Мукеша продлить мою поездку в Раджастхан на неделю, а также купить билет до Амстердама так, чтобы в Мумбае у меня оставалась всего пара дней – это был идеальный расчет, чтобы мне не пришлось общаться перед вылетом с Яэль. – Можно тут еще на несколько дней остаться?

Мукеш цокает языком, в его личном жаргоне это полный антоним «о’кей». Он тараторит что-то насчет графика перелетов, о том, сколько стоит все поменять, грозит, что если я сейчас не вернусь, то застряну в Индии, в общем, мне не остается ничего, кроме как сдаться.

– Хорошо, хорошо. Я вышлю тебе информацию о маршруте по почте.

– Она у меня сейчас плохо работает. Мне пришлось поменять пароль, и последние письма пропали, – говорю я, – видимо, вирус какой-то.

– Да, наверное? Вирус Ягдиша, – говорит он, снова прицокивая. – Заведи себе новый ящик, а я пока пришлю тебе расписание поезда и самолета на телефон.

Я прощаюсь с Мукешем и лезу в рюкзак за кошельком. Отсчитываю три тысячи рупий, это последняя цена Навала. Он мрачнеет.

– Мне придется уехать, – объясняю я. – Сегодня вечером.

Навал достает из-под прилавка толстый квадратный сверток, упакованный в коричневую бумагу.

– Я в первый же день отложил, чтобы никто другой не взял. – Он приподнимает край обертки, показывая мне гобелен. – И кое-что еще положил.

Мы прощаемся. Я желаю ему удачи в семейной жизни.

– Удача мне не нужна; все звездами предначертано. Тебе, я думаю, она скорее пригодится.

Я вспоминаю, что сказала мне Кейт, высаживая в Мериде. «Я бы, Уиллем, пожелала тебе удачи, но, думаю, тебе хватит уже на нее полагаться».

Я и не знаю, кто из них прав.

Я собираю вещи и по послеполуденной жаре тащусь на вокзал. Горы кажутся золотыми, песчаные дюны напоминают водную рябь, и я уже начинаю по ним скучать.

Поезд привезет меня в Джайпур в шесть утра. Самолет до Мумбая в десять. Времени завести новый почтовый ящик у меня не было, а Мукеш не писал, встретят ли меня в аэропорту. Я пишу Пратику. Он последние два дня мне не отвечал. Так что я звоню.

Судя по голосу, он чем-то занят.

– Привет, Пратик, это Уиллем.

– Уиллем, ты где?

– В поезде. Везу тебе гобелен. – Я шуршу упаковкой.

– Хорошо. – Он был особенно взбудоражен перспективой именно этой покупки, так что теперь его равнодушие меня удивляет.

– Все нормально?

– Лучше, чем нормально. Все очень хорошо. Мой брат Рахул заболел гриппом.

– Ужасно. Он в порядке?

– У него все отлично. Но надо лежать в постели, – весело говорит Пратик. – Я ему помогаю, – переходит он на шепот, – с работой в кино.

– В кино?

– Да! Я теперь ищу актеров для кино. Если наберу десять, то мое имя укажут в титрах. Помощник помощника директора по кастингу.

– Поздравляю.

– Спасибо, – дежурно отвечает он. – Но мне еще четырех надо найти. Завтра еще раз пойду в «Армию спасения», и, может, в аэропорт.

– Если ты едешь в аэропорт, это просто здорово. Меня подвезешь.

– Я думал, что ты возвращаешься в субботу.

– Планы изменились. Теперь завтра.

Затягивается пауза, в которую у нас с Пратиком возникает одна и та же идея.

– Ты не хочешь… – спрашивает он, а я в то же время предлагаю.

– Хочешь, я…

В телефоне эхом звучит наш смех. Я рассказываю, когда меня встречать, и вешаю трубку. Солнце уже садится; у нас за спиной словно полыхает огонь, а перед поездом – уже тьма. Вскоре темнота окутывает все.

Мукеш забронировал мне спальное место в вагоне с кондиционером, на Индийской железной дороге в них температура, как в морозильнике. А выдают лишь простынку. Я дрожу от холода, но потом вспоминаю о теплом толстом гобелене. Когда я разворачиваю бумагу, оттуда вываливается что-то маленькое и твердое.

Это оказывается Ганеша с топором и лотосом; улыбается, как всегда, словно знает нечто такое, до чего остальные еще не доперли.

Двадцать пять

Мумбай

Фильм называется Heera Ki Tamanna, что переводится примерно как «В поисках бриллианта». Это кино о любви с Билли Дивали – большая звезда – и Амишей Рай – сверхбольшая звезда – режиссера Фарука Хана, он, очевидно, настолько знаменит, что не нуждается в подробностях. Пратик рассказывает мне все это на одном дыхании; он вообще не смолкает с тех пор, как выдернул меня из зала прилетов и дотащил до машины. На покупки из Раджастхана, которые я искал и за которые отчаянно торговался последние три недели, он едва взглянул.

– Ой, Уиллем, этот план уже устарел, – говорит он, качая головой и огорчаясь, что это требует объяснений. – Я теперь в Болливуде работаю. – Потом он рассказывает, как Амиша Рай вчера прошла настолько близко, что ее сари коснулось его руки. – Думаешь, реально передать, как это было, – ответа он даже не ждет. – Как будто меня ласкали боги. В силах ли я объяснить, как от нее пахло? – Он закрывает глаза и втягивает воздух. Видимо, ее аромат был за пределами слов.

– А что мне делать?

– Помнишь Dil Mera Golmaal? Сцену после перестрелки?

Я киваю. Как в «Бешеных псах»,[61] только на корабле. И с танцами.

– Как думаешь, откуда там столько белых?

– Какая-нибудь чудесная група гоу-гоу?

– Их нашел человек вроде меня, который занимается кастингом! – Он колотит себя в грудь.

– Ты режиссер по кастингу? Серьезно. Нашел десятерых?

– С тобой восемь. Но я наберу. А ты такой высокий, симпатичный и… белый.

– Может, я за двоих сойду? – шучу я.

Пратик смотрит на меня как на идиота.

– Нет, за одного. Ты всего один человек.

* * *

Он привозит меня в Филм-сити, это пригород, в котором находится большинство студий, подъезжает к комплексу, в нем – к какому-то подобию огромного ангара для самолетов.

– Да, кстати, оплата, – небрежно бросает Пратик. – Должен информировать, десять долларов в день.

Я не отвечаю. Я даже не ждал, что мне заплатят.

Он трактует мое молчание неправильно.

– Знаю, что для людей с Запада это немного, но помимо этого предоставляются еда и жилье, так что не придется каждый вечер возвращаться в Колабу. Прошу, пожалуйста, скажи, что согласен.

– Конечно. Я делаю это не ради денег. – Тор то же самое говорила про «Партизана Уилла». Мы занимаемся этим не ради денег. Но в большинстве случаев она произносила эти слова, тщательно пересчитывая заработанное за вечер, либо изучая прогноз погоды в «Интернэшнл геральд трибюн», чтобы выбрать самое солнечное – и прибыльное – место для следующих выступлений.

Тогда я действительно в основном играл ради денег. Зарабатывал я с «Партизаном Уиллом» немного, но мне хватало, чтобы не возвращаться домой, где меня никто не ждет.

Забавно, с тех пор мало что изменилось.

* * *

Когда мы приходим на место, Пратик знакомит меня с Аруном, помощником кастинг-режиссера, который ненадолго отвлекается от беседы по сотовому, чтобы меня оценить. Говорит Пратику что-то на хинди, кивает мне, а потом рявкает: «Костюм».

Пратик сжимает мою руку и ведет в костюмерную, где стоит несколько вешалок на колесиках с костюмами и платьями, заведует которыми измученная женщина в очках.

– Ищи, что по размеру подойдет, – приказывает она.

Тут вся одежда на людей как минимум на голову ниже меня. Как раз настолько я возвышаюсь над индусами. Пратик волнуется.

– У тебя есть костюм? – спрашивает он.

В последний раз я облачался в костюм на похоронах Брама. Нет.

– В чем проблема? – резко спрашивает Нима, гардеробщица.

Пратик подхалимствует, прося прощения за то, что я такой высокий, словно это какой-то недостаток характера.

Она недовольно вздыхает.

– Подождите.

Пратик встревоженно смотрит на меня.

– Надеюсь, тебя не пошлют обратно. Арун сказал, что один человек, которого я привел из ашрама, ушел, так что у меня снова всего семеро.

Я сутулюсь, чтобы казаться пониже.

– Так лучше?

– Костюм все равно не налезет, – отвечает он, качая головой, словно думает, что имеет дело с имбецилом.

Возвращается Нима с мешком для одежды. В нем недавно выглаженный костюм, синий, блестящий, из гладкой ткани вроде шелка.

– Это из актерского гардероба, так что поаккуратнее, – предупреждает она, толкая меня за занавеску для примерки.

Костюм мне подходит. Увидев меня, Пратик широко улыбается.

– У тебя просто первоклассный вид, – воодушевленно говорит он. – Иди, пройдись мимо Аруна. И так небрежно. Да, он заметил. Очень хорошо. Думаю, место в титрах мне почти гарантировано. Подумать только, однажды я, возможно, тоже буду как Арун.

– Мечтать не вредно.

Я шучу, я все время забываю, что Пратик воспринимает все буквально.

– Да, мечтать, пожалуй, полезнее всего на свете.

* * *

Место действия – коктейль-бар, имитация, прямо по центру стоит рояль. Вокруг бара кружат индийские звезды, а на фоне – массовка человек из пятидесяти. Большинство – индусы, но есть и пятнадцать-двадцать белых. Я становлюсь возле индуса в смокинге, но он, окинув меня косым взглядом, отходит подальше.

– Они такие снобы, – говорит со смехом худенькая загорелая девушка в сияющем синем платье. – С нами даже не общаются.

– Обратный колониализм или как это назвать, – отвечает парень с дредами, перевязанными сзади лентой. – Неш, – представляется он, протягивая руку.

– Таша, – говорит девушка.

– Уиллем.

– Уиллем, – мечтательно повторяют они. – Ты из ашрама?

– Нет.

– Мы так и поняли. Тебя бы мы узнали, – добавляет Таша. – Ты такой высокий. Как Джулз.

Нэш кивает. Я тоже. Словно мы все согласны с тем, что эта Джулз очень высокая.

– А что вы делаете в Индии? – интересуюсь я, с легкостью возвращаясь к открыточному языку.

– Мы беженцы, – отвечает Таша. – Сбежали из Штатов, где все заражены звездной болезнью. Приехали сюда в поисках очищения.

– Сюда? – Я показываю на окружающую нас киносцену.

Нэш смеется.

– Просветление даром не дается. Вообще-то это довольно дорогое удовольствие. Так что тут мы для того, чтобы выиграть время. А ты сам? Что ты делаешь в Болливуде?

– Я, разумеется, ищу славы.

Они оба смеются.

Я достаю телефон, чтобы разложить пасьянс, но потом, повинуясь некой странной прихоти, вдруг решаю использовать его по прямому назначению. То есть звоню.

– Алло… это Уиллем, – начинаю я, когда она берет трубку.

– Я знаю, кто это, – слышно, что она в ярости. Что достаточно просто позвонить, чтобы нарваться на неприятности? – Ты где?

– На съемках. В ближайшие дни я играю в Болливуде.

Молчание. Яэль всегда с нетерпением относилась к «низкой» культуре, за исключением слащавой израильской попсы, от которой она отказаться не могла. Кино или телешоу она не любит. Считает, что это пустая трата времени.

– И когда ты принял это решение? – наконец говорит она. Голос у нее твердый, как кремень, вот-вот возгорится пламя.

– Вчера. Официально – сегодня утром.

– А мне когда собирался сказать?

Неожиданно для себя я начинаю ржать. Это же просто абсурдно до смеха.

Но Яэль так не кажется.

– Что тебя так развеселило?

– Что? – переспрашиваю я. – Тот факт, что тебя вдруг заинтересовали мои планы, вот что меня смешит. Последние года три тебя не волновало ни где я, ни как я. Притащила меня в Индию, а через неделю отправила подальше, даже не позвонила ни разу за все это время. В аэропорт не потрудилась приехать и встретить. Да, я знаю, была экстренная ситуация, более важная, но ведь у тебя всегда есть что поважнее, разве не так? Так зачем тебе знать, что я решил в кино сняться?

Я смолкаю. У меня закончилась злость – или смелость.

– Я хотела знать это потому, – говорит Яэль до раздражения сдержанно, – что в этот раз я хотела встретить тебя в аэропорту. – Она вешает трубку, и я смотрю на экран и вижу штук пять пропущенных звонков и сообщения: «Где ты?»

Очередная разорванная связь. Такова моя жизнь в последнее время.

Двадцать шесть

Мы заканчиваем в восемь вечера, загружаемся в разваливающийся автобус, и после часовой поездки высаживаемся у низенького панельного отеля, в который заселяют по четыре человека на комнату. Со мной оказываются Нэш, Таша и Арджин, еще один служитель из ашрама. В итоге я засыпаю, но среди ночи просыпаюсь от громкого скрипа кровати. Нэш с Ташей. Или, может, все трое. Это крайне неприятно – и, что еще ужаснее, лучших вариантов ночевки у меня нет.

* * *

На следующий день все повторяется. Я надеваю костюм, вижу Пратика, но он убегает. «Мне надо еще людей найти, – кричит он. – Вчера трое ушли. Сегодня нужно найти четверых!» Нима смотрит на меня злым взглядом. Ассистент режиссера снова фотографирует. К этому костюму они очень серьезно относятся.

Поздно вечером Пратик возвращается с новыми людьми, среди них длинноногая женщина, волосы у нее рыжие с розовыми прядями.

– Джулз! – кричат Нэш с Ташей, когда она появляется. Они все обнимаются и начинают танцевать кружком, Таша машет мне рукой, подзывая.

– Джулз, – говорит она, – это Уиллем. Мы решили, что он идеально тебе подойдет.

– Да вы что? – Джулз закатывает глаза. Она действительно высокая, пониже меня, но все же. – Меня зовут Джулз, но, видимо, ты уже это знаешь.

– Меня – Уиллем.

– Мне нравится твой костюм, Уиллем.

– Неудивительно. Он какой-то особенный. Они постоянно меня в нем фотографируют, следят, чтобы я не испортил.

– У тебя хороший вкус. Мне, кстати, надо идти в костюмерную. Проводишь?

– С удовольствием.

Она берет меня под руку, и я отвожу ее к вешалкам.

– Значит, ты новый знакомый Нэша и Таши?

– Мне выпала честь провести с ними ночь.

Она кривит лицо.

– Они трахались, да?

Я киваю.

Джулз качает головой.

– Сочувствую.

Я смеюсь.

– Сегодня я ночую с вами. Постараюсь им отомстить. – Она смотрит на меня со значением. – Не в этом смысле, если вдруг ты подумал.

– Я думаю лишь о том, чтобы тебя одеть, – отвечаю я.

– Правда? Одеть?

Я снова смеюсь. Джулз все еще держит меня под руку, к моему счастью, это отвлекает от мыслей после вчерашнего разговора с Яэль. Девушки обычно отвлекают лучше всего.

До тех пор, пока мне не потребовалось отвлечься от девушки.

Двадцать семь

До съемок дело доходит уже после пяти. Наша сцена довольно длительная, герой Билли Девали знакомится с героиней Амиши Рай, и чувства настолько опьяняют его, что он начинает играть на пианино и петь. Мы же должны смотреть как зачарованные на эту истинную любовь с первого взгляда, а потом хлопать.

Съемки длятся до конца дня. Под вечер режиссер говорит, что по плану нам предстоит работать еще как минимум два дня. Пратик отводит меня в сторону и говорит, что, возможно, затянется дольше, не против ли я остаться? Я не против. Я с радостью пробуду тут до самого отлета в Голландию.

Когда мы стоим в очереди на автобус, ассистент режиссера снова меня фотографирует.

– Чувак, у них к тебе, видимо, серьезные претензии, – говорит Нэш.

– Не понимаю, – говорю я. – Я ведь уже даже без костюма.

Сегодня мы ночуем впятером. Нэш, Таша, Арджин, я и Джулз. Мы с ней на одном матрасе на полу. Но ничего не происходит. По крайней мере, между нами. Ее присутствие мало останавливает Нэша с Ташей от полуночных занятий гимнастикой, но когда это начинается, я замечаю, что Джулз трясется от смеха, и тоже начинаю ржать.

Она поворачивается на бок и ложится ко мне лицом.

– Когда ты не один, выдержать проще, – шепчет она.

* * *

На следующий день в обед я стою в очереди за далом с рисом,[62] как вдруг ассистент режиссера похлопывает меня по спине. Я думаю, что он снова будет фотографировать меня, и даже начинаю позировать, но в этот раз он не снимает, а зовет меня с собой.

– Ты что, костюм испачкал? – кричит мне вслед Джулз.

За нами семенит Арун, за ним – Пратик, он как будто в шоке. Сколько этот костюм может стоить?

– Что происходит? – спрашиваю я у Пратика, когда мы проходим мимо съемочной площадки, направляясь в сторону стоящих в ряд трейлеров.

– Фарук! Хан! – говорит он, как кашляя.

– Что Фарук Хан? – но прежде чем Пратик успевает ответить, меня тащат вверх по лестнице и заталкивают в трейлер. В нем тесной кучкой сидят Фарук Хан, Амиша Рай и Билли Девали. Они смотрят на меня целую вечность, а потом Билли, наконец, орет:

– Ну! Я же говорил!

Амиша закуривает уже не первую сигарету и вскидывает голую ногу, по которой, словно виноградная лоза, ползет нарисованная хной татуировка.

– Ты совершенно прав, – словно поет, говорит она. – Он похож на американскую кинозвезду.

– Как этот, – Билли щелкает пальцами, – Хит Леджер.[63]

– Только живой, – отвечает Фарук.

Они соглашаются, цокая языками.

– По-моему, Хит Леджер был из Австралии, – говорю я.

– Да не важно, – отвечает Фарук. – А ты откуда? Из Америки? Британии?

– Из Голландии.

Билли морщит нос.

– Акцента нет.

– Разговариваешь почти как британец, – соглашается Амиша. – Близко к южноафриканскому говору.

– Вот так ближе к южноафриканскому, – говорю я с клиппированным акцентом, похожим на африкаанс.

Амиша хлопает в ладоши.

– Он может говорить с разными акцентами.

– Африкаанс похож на голландский, – поясняю я.

– Ты раньше когда-нибудь играл? – интересуется Фарук.

– Не всерьез.

– Не всерьез? – Амиша вскидывает бровь.

– Так, Шекспира немного.

– Нельзя говорить «не всерьез», а потом добавлять, что играл Уильяма Шекспира, – с презрением отвечает Фарук. – Как тебя зовут? Или называть тебя мистер Не Всерьез?

– Я предпочитаю имя Уиллем. Уиллем де Рюйтер.

– Не выговоришь, – комментирует Билли.

– Как сценическое имя – плохо, – соглашается Амиша.

– Может поменять, – добавляет Билли. – Все американцы так делают.

– Как будто индусы – нет, – возражает Амиша. – Билли.

– Я не американец, – перебиваю я. – Я голландец.

– А да. Мистер де… Уиллем, – говорит Фарук. – Не важно. У нас проблема. Один из наших актеров с Запада, американец по имени Дирк Дигби, живет в Дубае, может, слышал о таком?

Я качаю головой.

– Не важно. Похоже на то, что мистера Дигби в самый последний момент не устроило что-то в контракте, поэтому приходится искать другие варианты. Так что сейчас у нас есть маленькая роль. Торговец бриллиантами из Южной Африки, мутная личность, он ухлестывает за нашей мисс Рай, в то же время пытаясь похитить ее семейный бриллиант Шакти. Роль небольшая, но значительная, положение у нас несколько затруднительное. Нам нужен человек, который сможет сказать несколько реплик на хинди и несколько – на английском. Как у тебя с языками?

– Довольно хорошо, – говорю я. – Я с детства говорю на нескольких.

– Ладно, давай попробуем, – Фарук что-то произносит.

– Скажите, что это значит.

– Вот видишь? – говорит Амиша. – Прирожденному актеру необходимо это знать. Сомневаюсь, что Дирк когда-либо понимал, что говорит.

Фарук отмахивается от нее и поворачивается ко мне.

– Ты пытаешься помешать героине Амиши, Хире, выйти замуж вот за Билли, хотя на самом деле тебе нужны лишь фамильные бриллианты. Тут английский с вкраплениями хинди. В данном случае ты говоришь Хире, что знаешь, кто она такая и что ее имя переводится как «бриллиант». Я скажу, а ты повторишь, хорошо?

– Ладно.

– Main jaanta hoon tum kaun ho,[64] Гира Гопал. Ведь твое имя означает «бриллиант», верно? – говорит Фарук.

– Main jaanta hoon tum kaun ho, Гира Гопал. Ведь твое имя означает «бриллиант», верно? – повторяю я.

Они все смотрят на меня с раскрытыми ртами.

– Как ты это сделал? – спрашивает Амиша.

– Что «это»?

– Было реально похоже, что ты говоришь на хинди, – отвечает Билли.

– Не знаю. Я всегда легко языки схватывал.

– Нет, правда, невероятно, – Амиша смотрит на Фарука. – Даже сокращать реплики не придется.

Фарук тоже внимательно смотрит на меня.

– Снимать будем три дня, начиная со следующей недели. Здесь, в Мумбае. Тебе надо будет выучить свою роль. Попрошу кого-нибудь помочь тебе с произношением и переводом, но и английского там много. – Он поглаживает бородку. – Могу заплатить тридцать тысяч рупий.

Я пытаюсь пересчитать.

Фарук же думает, что я торгуюсь.

– Ладно, сорок.

– На сколько мне придется остаться?

– Съемка начинается в понедельник, должна продлиться три дня, – говорит Фарук.

В понедельник у меня самолет в Амстердам. Хочу ли я задерживаться на три дня? Фарук продолжает.

– Мы поселим тебя в отеле с главными актерами. На Джуху-бич.

– Там очень красиво, – добавляет Билли.

– Мне улетать в понедельник. Билеты куплены.

– А поменять нельзя? – спрашивает Фарук.

Уверен, что Мукеш сможет это сделать. Если меня поселят в отеле, можно будет не возвращаться в «Бомбей Роял».

– Пятьдесят тысяч, – говорит Фарук. – Но это мое последнее предложение.

– Мистер де Рюйтер, это больше тысячи долларов, – говорит мне Амиша с хриплым смешком и выпускает облако сигаретного дыма. – Я думаю, что предложение слишком интересное, чтобы отказываться.

Двадцать восемь

Меня немедленно переселяют в роскошный отель на Джуху-бич. Первым делом я принимаю душ, потом заряжаю телефон, который уже целые сутки отключен. Я даже немного жду сообщения или пропущенного звонка от Яэль, но их нет. Думаю, сказать ли ей, что я задерживаюсь, но после нашего последнего разговора, вообще после прошедших трех недель, трех лет, мне кажется, что она не имеет права все это знать. Я вместо этого пишу Мукешу, прошу перенести вылет еще на три дня.

Он сразу же перезванивает.

– Ты решил задержаться у нас! – Он очень рад.

– Всего на несколько дней. – Я рассказываю, что я пошел сниматься в массовке, а меня перевели на роль посерьезнее.

– О, восхитительно! – говорит Мукеш. – Мамочка, наверное, в восторге.

– Мамочка вообще-то не знает.

– Не знает?

– Мы не виделись. Я жил в районе студии, а теперь меня переселили в отель на Джуху-бич.

– Джуху-бич – богатое место, – комментирует Мукеш. – Но ты что, не видел мамочку с тех пор, как вернулся с Раджастхана? Я думал, что она встретила тебя в аэропорту.

– Планы поменялись.

– А, ясно. – Пауза. – А когда хочешь лететь обратно?

– Съемки должны начаться в понедельник, затянутся на три дня.

– Думаю, для уверенности лучше удвоить срок, – говорит Мукеш. – Посмотрю, что можно сделать.

Мы прощаемся, я беру свою часть сценария. Фарук подписал над репликами на хинди английский перевод, а кто-то надиктовал мои реплики на пленку. Весь день я учу.

Закончив, я начинаю ходить по комнате. Номер современный, дорогой, с ванной и душем и широкой двуспальной кроватью. Я сто лет не спал в такой красоте; тут слишком тихо, слишком аккуратно. Я сажусь на кровать и начинаю смотреть телевизор на хинди, просто чтобы не чувствовать себя одиноко. Потом заказываю ужин в номер. Ложусь, но не могу заснуть. Кровать слишком большая, слишком мягкая, а я столько лет спал в поездах, машинах, на двухъярусных кроватях, диванчиках, раскладушках, на тесной кровати с Аной Лусией. Я был как человек, потерпевший крушение, которого спасли и вернули в цивилизацию, но спать он теперь может только на полу.

В пятницу я просыпаюсь и снова повторяю роль. До съемок еще три дня, и они кажутся мне бесконечными, как серо-голубое море, вид на которое открывается из моего окна. Когда звонит телефон, мне становится даже стыдно, насколько он меня радует.

– Уиллем, это Мукеш. У меня новости.

– Отлично.

– Теперь ты сможешь улететь только в апреле. – Он называет какие-то даты.

– Что? Почему так не скоро?

– Что я могу сказать? Все уже распродано. Пасха.

Пасха? В стране индуистов и мусульман? Я вздыхаю.

– Точно ничего раньше нет? Я могу заплатить побольше.

– Ничего не поделаешь. Я сделал все, что мог, – в последних словах звучит обида.

– А если новый билет купить?

– Уиллем, речь идет всего о нескольких неделях, сейчас все дорого, да и распродано. – Он как будто меня отчитывает. – Всего несколько лишних дней.

– Но ты можешь продолжать смотреть? Вдруг появятся места?

– Конечно! Буду.

Я вешаю трубку, стараясь не впасть в отчаяние. Я думал, что из-за фильма задержусь на несколько дней и проведу все это время в отеле, но теперь я застрял здесь. Я напоминаю себе, что после съемок мне необязательно оставаться в Мумбае. Нэш, Таша и Джулз собирались на Гоа, если наскребут денег. Может, поеду с ними. Может, даже заплачу за всех.

Я пишу Джулз: «Гоа еще в планах?»

Она отвечает: «Да, если я Н&Т не убью. Вчера было невыносимо громко. Дезертир, бросил меня».

Я осматриваюсь вокруг, у меня прошлой ночью было невыносимо тихо. Я фотографирую вид с балкона и посылаю Джулз. «Тут тихо. Места на двоих хватит, если хочешь, тоже дезертируй».

«Я хочу десерт.[65] Где тебя искать?»

Через несколько часов раздается стук в дверь. Я открываю, входит Джулз. Восхитившись видом, она прыгает на кровать. Потом берет со столика сценарий.

– Хочешь, порепетируем? – спрашиваю я. – Тут есть английский перевод.

– Конечно, – с улыбкой отвечает она.

Я показываю, где начинать. Джулз откашливается, делает подходящее лицо.

– Кем вы себя возомнили? – надменно спрашивает она, пытаясь подражать Амише.

– Я иногда и сам не уверен, кто я такой, – отвечаю я. – В документах значится имя Ларс фон Гельдер. Но я знаю, кто вы такая, Гира Гопал. Ведь ваше имя означает «бриллиант», верно? И сияете вы под стать.

– Я не хочу обсуждать с вами свое имя, мистер фон Гельдер.

– Так вы меня все же знаете?

– Я знаю все, что мне надо знать.

– Тогда вам должно быть известно, что я – крупнейший экспортер бриллиантов в Южной Африке, так что в драгоценных камнях немного разбираюсь. Я невооруженным глазом вижу больше, чем многие ювелиры при помощи лупы. И могу сказать, что вы – бриллиант на миллион каратов. К тому же безупречный.

– Ходят слухи, что вас интересуют наши фамильные драгоценности, мистер фон Гельдер.

– Да, мисс Гопал, это так. – Я делаю едва заметную паузу. – Но вряд ли именно бриллиант Шакти.

Эта часть кончается, и Джулз откладывает сценарий.

– Несколько пошловато, мистер вон Гельдер.

– Вообще-то фон Гельдер.

– Ой. Извините. Мистер фон Гельдер.

– Ведь это очень важно, понимаешь? Имя человека, – говорю я.

– Да? Какое у меня полное имя?

– Джулиана? – пытаюсь угадать я. – Как голландская королева?

– Не-а, – Джулз встает со стула и идет в мою сторону, улыбаясь, и усаживается у меня на коленях. Потом она меня целует.

– Джульетта, – продолжаю я.

Она качает головой и, улыбаясь, расстегивает на себе рубашку.

– Не Джульетта. Но ты сегодня можешь стать моим Ромео.

Двадцать девять

На следующее утро Джулз уходит, она возвращается в Пуну, в ашрам вместе с Нэшем и Ташей. Мы невнятно договариваемся о том, чтобы встретиться в Гоа на следующей неделе. Я так и не узнал ее полного имени.

Я как с похмелья, но мы не пили, и мне одиноко, хотя я уже привык быть один. Я звоню Пратику, чтобы спросить, что он делает в выходные, но он сегодня помогает матери по дому, а завтра у дяди большой семейный обед. Я весь день брожу по пляжу Джуху. Какое-то время наблюдаю за мужчинами, играющими на песке в футбол, и начинаю скучать по своим друзьям в Утрехте. Вся моя тоска сливается воедино, и я понимаю, что скучаю по Лулу, что, наверное, вытеснял это чувство, и мое одиночество похоже на ракету с тепловой системой самонаведения, а она – источник тепла. По Джулз я совсем не скучаю.

* * *

К воскресенью в замкнутом пространстве я начинаю сходить с ума. Мне приходит мысль уехать куда-нибудь на день на поезде. Как только я открываю путеводитель, чтобы посмотреть, куда можно отправиться, звонит телефон. Я буквально подпрыгиваю.

– Уиллем! – раздается веселый голос Мукеша. Кажется, я еще ни разу не был так рад его слышать. – Чем ты сегодня занимаешься?

– Как раз пытаюсь решить этот вопрос. Думал о том, чтобы съездить в Кандалу на день.

– В Кандале очень хорошо, но далековато, надо рано выезжать. Если хочешь, могу тебе найти водителя на завтра. У меня другое предложение. Хочешь, я тебя покатаю?

– Правда?

– Да. В Мумбае есть небольшие красивые храмы, в которых туристы бывают редко. Моя жена и дочки уехали, так что у меня весь день свободен.

Я с благодарностью соглашаюсь на это предложение, и в обед Мукеш заезжает за мной на небольшом побитом «Форде», на котором он катается по Мумбаю. Мы заезжаем в три разных храма, смотрим, как какие-то ребята занимаются гимнастикой вроде йоги, как медитируют садху. Последняя остановка в храме джайнов, там все служители метут перед собой пол метелками, когда идут.

– Это чтобы ненароком не наступить на какое-нибудь насекомое, лишив его жизни, – объясняет Мукеш. – Они так заботятся обо всем живом. Прямо как твоя мамочка.

– Ага. Моя мама точно приверженка джайнизма, – отвечаю я. – Может, она вознамерилась стать новой Матерью Терезой?

Мукеш смотрит на меня с таким состраданием, что мне хочется что-нибудь расколотить.

– Ты знаешь, как я познакомился с твоей мамочкой? – спрашивает он, когда мы идем по крытому проходу в храме.

– Полагаю, это как-то связано с чарующим миром воздушных перелетов. – Я понимаю, что несправедлив по отношению к Мукешу, но такова цена, если уж он решил стать защитником моей матери.

Он качает головой.

– Это было уже позже. Моя собственная мамочка заболела раком. – Он цокает языком. – Ее лечили, врачи были тип-топ, но болезнь поразила легкие, почти ничего не сделаешь. Однажды мы шли с приема специалиста, ждали такси, но Амма, это моя мамочка, у нее не было сил, закружилась голова, она упала прямо на улице. Твоя мама оказалась рядом, подбежала, предложила помочь. Я все ей объяснил, что у нас болезнь в конечной стадии. – Она переходит на шепот. – А твоя мамочка рассказала о других методиках, не лечения, а чтобы просто лучше себя чувствовать. Потом она каждую неделю ходила к нам домой, делала иглоукалывание и массаж, и это очень помогало. Когда время моей Аммы вышло, ее переход в другой мир был очень спокойным. Благодаря твоей мамочке.

Я знаю, что делает Мукеш. Он пытается объяснить мне, почему Яэль такая, точно так же как и Брам старался донести до меня, почему она кажется настолько холодной и отдаленной. Он тихим голосом рассказывал мне о Сабе, который, когда умерла мать Яэль, от горя совсем обезумел. У него началась паранойя, он стал проявлять чрезмерную опеку, точнее, как говорил Брам, все это не началось, а усилилось. Он не разрешал Яэль делать самые простые вещи – купаться в общественных бассейнах, приглашать домой друзей – и готовил ее к различным опасностям. «Она пообещала, что не будет такой же, – сказал он. – Чтобы избавить тебя от подобных мучений. Не давить на тебя».

Словно существует только такой вариант давления.

* * *

После храмов мы идем обедать. Мне неловко, что я так повел себя с Мукешем, поэтому, когда он сообщает, что собирается показать мне нечто суперособенное, такое, что из туристов почти никто не видит, я заставляю себя улыбнуться и делаю вид, что рад. Мы тащимся через Мумбай, пробки становятся все больше: велосипеды, рикши, машины, телеги, запряженные ослами, коровы, женщины, несущие на головах свертки, а дороги тут не созданы для такого движения, так что постоянно возникают заторы. Да и везде так же; высотные здания и лачуги, всюду полноводные реки людей, они спят на ковриках, вешают белье на веревки, готовят что-то на улицах на костерках.

Мы сворачиваем в мрачный узкий переулок, сюда почему-то яркое солнце не забирается. Мукеш показывает на ряд стоящих девчонок в лохмотьях.

– Проститутки, – сообщает он.

Мы останавливаемся в конце переулка. Я оглядываюсь на проституток. Некоторые из них младше меня, их глаза пустые, мне становится стыдно. Мукеш показывает на низкое панельное строение с вывеской на витиеватом хинди, дублированной печатными латинскими буквами.

– Вот, мы пришли, – сообщает он.

Я читаю название. «МИТАЛИ». Смутно знакомое слово.

– Что это такое? – спрашиваю я.

– Клиника твоей мамочки, разумеется, – говорит он.

– Клиника Яэль? – Я встревожен.

– Да, я решил, что надо к ней заехать.

– Но… – Я, заикаясь, ищу повод сбежать. – Сегодня же воскресенье, – заканчиваю я, словно день недели может представлять собой какую-то проблему.

– У болезни нет выходных. – Мукеш показывает на небольшую чайную на углу. – Я подожду тебя там. – И уходит.

Я с минуту стою перед клиникой. Одна проститутка – на вид девчонка не старше тринадцати лет – направляется в мою сторону, меня охватывает ужас от мысли, что она может принять меня за клиента, так что я толкаю дверь. Она распахивается, чуть не ударив сидящую на корточках женщину. Здесь полно народу с самодельными повязками, вялыми младенцами, некоторые спят на деревянных поддонах прямо на полу. Другие сидят на ступеньках бетонной лестницы, зал ожидания тоже забит, пришедшим действительно тут приходится ждать.

– Вы Уиллем? – На меня из-за стеклянной перегородки смотрит суровая индуска в белом халате. Через пару секунд она открывает дверь в приемную. Я чувствую, что все обращают взгляды на меня. Женщина говорит что-то на хинди или маратхи, все молча начинают кивать, и я снова вижу, что страждущие не только страдают, но и ждут.

– Меня зовут доктор Гупта, – говорит она, голос у нее энергичный, деловой, но теплый. – Я работаю с твоей матерью. Пойду найду ее. Чай будешь?

– Нет, спасибо. – У меня возникает отвратительное ощущение, что это какой-то розыгрыш, и все, кроме меня, в курсе.

– Хорошо. Тогда подожди тут.

Она заводит меня в небольшую комнатушку без окон, в которой стоит сломанная каталка, и меня ударяет волна воспоминаний. Последний раз я был в больнице в Париже. До этого – в Амстердаме. Яэль рано утром позвонила мне в общагу и сказала, что надо прийти. Браму очень плохо.

Я не понял, к чему такая срочность. Я видел его меньше чем за неделю до этого. Он был не в форме, горло разболелось, но Яэль лечила его, как обычно, отварами и тинктурами. У меня в тот день был экзамен. Я спросил, нельзя ли попозже.

– Собирайся сейчас же, – ответила она.

Когда я добрался до больницы, Яэль жалась в углу, а трое врачей – обычных, со стетоскопами и серьезными лицами – встали вокруг меня мрачным кружком и объяснили, что Брам подхватил редкий штамм стрептококка, и теперь у него септический шок. Почки уже отказали, печень тоже на грани. Они делают все, что могут, диализ, мощнейшие антибиотики, но пока это не дает результатов. Мне надо готовиться к худшему.

– Ничего не понимаю, – опешил я.

Они в общем-то тоже ничего не понимали.

– Такое случается один раз на миллион, – это все, что они могли сказать. Статистика очень радующая, когда этот один раз случается не с тобой.

Это все равно что узнать, что мир состоит из легко рвущейся паутины и ты всецело зависишь от милости судьбы. Брам всю жизнь столько говорил о случайностях и совпадениях, и все равно для меня это осталось непостижимым.

Я ждал, что Яэль, всемогущая Яэль, вмешается, удержит его, позаботится, как бывало всегда. Но она просто молчала, вжавшись в угол.

– Сделай что-нибудь! – заорал на нее я. – Ты должна ему помочь.

Но она ничего не сделала. Не могла. И через два дня Брама не стало.

– Уиллем.

Я оборачиваюсь. Пришла Яэль. Мне она постоянно кажется страшной, но на самом деле она крошечная, едва до плеча мне достает.

– Ты плачешь, – говорит она.

Я касаюсь рукой лица и понимаю, что оно мокрое от слез. Ужасно, что я так. Перед ней. Я отворачиваюсь. Мне хочется сбежать. Из клиники. Из Индии. К черту съемки. К черту отложенный перелет. Купить новый билет. Необязательно в Амстердам. Куда угодно отсюда.

Она дотрагивается до меня, поворачивает к себе лицом.

– Уиллем. Расскажи, почему ты потерялся?

Эти ее слова, то есть мои слова, повергают в шок. Она запомнила.

Но как я ей отвечу? Как ответить, если я потерян все последние три года? Это куда дольше, чем я ждал. Я постоянно вспоминаю еще один рассказ Брама, в общем довольно ужасный, о тех временах, когда Яэль была девчонкой десяти лет. Саба повел ее в поход в пустыню. Они отправились вдвоем. Когда солнце начало опускаться, Саба сказал, что сейчас вернется, и оставил ее со списком действий, как вести себя в чрезвычайной ситуации – он всегда вынуждал ее составлять их, чтобы быть готовой ко всему. Яэль перепугалась до полусмерти, но благодаря спискам знала, что делать. Она разожгла костер, приготовила ужин, разбила лагерь, отгородила территорию. На следующий день появился Саба, она закричала: «Как ты мог бросить меня одну?» А Саба ответил: «Я тебя не бросил, я все это время наблюдал. Я тебя готовил».

Почему она меня не подготовила? Почему не рассказала о законе вселенского равновесия, почему мне пришлось выучить его на собственной шкуре? Может, тогда бы я так по всему не тосковал.

– Я скучаю… – начинаю я, но слова не идут.

– Ты скучаешь по Браму, – говорит она.

Да, конечно же. Я скучаю по отцу. И по деду. И по дому. И по матери. Но дело в том, что мне почти целых три года удавалось не думать о них всех. А потом я провел день с девчонкой. Всего один день. Я смотрел, как она спит под бегущими по небу облаками, и дышит так мирно, что я и сам уснул. Я на день как будто оказался под ее защитой – и я до сих пор чувствую, как она держит меня за руку, пока мы несемся по улице от скинов, в которых она швырнула книгу. Она стискивала меня так крепко, что мне казалось, будто мы с ней один человек, а не двое разных. На целый день она одарила меня своей щедростью – поездка на барже, часы, честность, готовность признать свой страх, готовность демонстрировать отвагу. Казалось, что она отдала мне всю себя, и я каким-то образом в итоге дал ей то, о существовании чего даже не подозревал. А потом она пропала. И лишь на следующий день после того, как она наполнила меня, я осознал, каким пустым был до этого.

Яэль не сводит с меня глаз.

– По кому ты еще скучаешь? – спрашивает она, словно уже знает ответ.

– Не знаю, – на миг кажется, что она расстраивается, как будто я просто отказываюсь рассказывать, но ведь дело не в этом, я не хочу ничего больше от нее скрывать. Так что я поясняю. – Я не знаю ее имени.

Яэль как будто и удивлена и не удивлена одновременно.

– Чьего имени?

– Лулу.

– А это не ее имя?

И я рассказываю все. О том, как нашел эту девушку, странную, безымянную, которой я ничего не показывал, которая увидела все сама. Говорю, что с тех пор, как ее потерял, чувствую себя обездоленным. Когда я говорю обо всем этом матери, я испытываю почти такое же облегчение, как когда нашел Лулу.

Закончив рассказ о том парижском дне, я смотрю на Яэль. И я снова поражен, потому что вижу то, что раньше видел только на кухне, когда она резала лук.

Моя мать плачет.

– Ты-то чего ревешь? – спрашиваю я, и у меня самого из глаз снова текут слезы.

– Очень похоже на нашу встречу с Брамом, – говорит она, смеясь и плача.

Конечно. Я каждый день с нашего с Лулу знакомства об этом думаю. Не поэтому ли меня так зацепило, что история очень похожа на начало романа Яэль с Брамом.

– За исключением одного момента, – говорю я.

– Это какого? – интересуется она, смахивая слезы.

Самого важного. Ведь я должен был это знать – я же столько раз слышал рассказ Брама.

– Полагается дать девушке свой адрес.

Тридцать

Апрель

Мумбай

Мукеш угадал, съемки затягиваются вдвое дольше, чем предполагалось изначально, поэтому целых шесть дней я имею удовольствие жить в роли Ларса фон Гельдера. Это правда. Я действительно делаю это с удовольствием. Я сам удивлен. Когда я оказываюсь на съемочной площадке, в костюме, с Амишей и другими актерами, дешевые реплики Ларса фон Гельдера на хинди перестают казаться такими уж дешевыми. Я даже не воспринимаю их как неродной язык. Они вылетают сами собой, и я чувствую, что я – это он, расчетливый торгаш, который говорит одно, подразумевая другое.

В перерывах я тусуюсь в трейлере Амиши, мы с ней и Билли играем в карты.

– У тебя поразительные способности, – говорит она. – Даже Фарук впечатлен, хотя, конечно, он никогда не признается.

Он действительно этого не говорит. Но каждый вечер похлопывает меня по спине, приговаривая: «Неплохо, мистер Не Всерьез». И я горжусь.

Когда приходит последний день, я понимаю, что все кончилось, потому что вместо «неплохо» Фарук говорит «хорошо поработал» и благодарит меня.

И на этом все. На следующей неделе Амиша с другими актерами первого плана собираются в Абу-Даби, где будут сниматься последние сцены. А я? Вчера мне пришло сообщение от Таши. Она с Нэшем и Джулз на Гоа. Приглашают меня присоединиться. Но я не поеду.

Мне тут еще недели две. Я решил провести их с матерью.

В «Бомбей Роял» я возвращаюсь поздно вечером. Чодхари храпит за столом в приемной, и я, чтобы не будить его, поднимаюсь на пятый этаж по лестнице. Яэль оставила дверь приоткрытой, она тоже спит. Я испытываю одновременно и облегчение, и разочарование. После того дня в клинике мы почти не разговаривали, поэтому я не знаю, чего ждать. Что-то изменилось? Мы теперь на одном языке будем общаться?

Утром она меня будит.

– Привет, – говорю я, хлопая глазами.

– Привет, – отвечает она, чуть робея. – Я хотела спросить, прежде чем уйти на работу, идешь ли ты со мной на Седер.[66] Сегодня начинается Песах.

Я чуть было не подумал, что она шутит. В детстве мы отмечали только мирские праздники. Новый год. День королевы. Седера ни разу не праздновали. Я узнал-то о нем, только когда Саба начал ездить к нам в гости и рассказал мне о своих праздниках, которые и Яэль отмечала в детстве.

– И с каких это пор ты ходишь на Седер? – спрашиваю я. Нерешительно, потому что приходится затрагивать деликатную тему ее детства.

– В этом году второй раз, – отвечает она. – Одна американская семья открыла возле клиники школу, в том году им захотелось отметить, а других евреев они не знали, так что они меня упросили, сказав, что нелепо отмечать Седер без единого еврея.

– Значит, они сами не евреи?

– Нет. Христиане. Миссионеры.

– Ты что, шутишь?

Она с улыбкой качает головой.

– Я тут выяснила, что никто не ценит еврейские праздники так, как фанатики-христиане, – Яэль смеется, я уже и не помню, когда в последний раз слышал ее смех. – Может, там и католическая монашка найдется.

– Монашка? Это уже начинает походить на шуточки дяди Даниэля. Собрались на Седере монашка и миссионер…

– Их должно быть трое. Монашка, миссионер и имам, – уточняет Яэль.

Имам. Я вспоминаю парижских мусульманок, а вслед за ними и Лулу.

– Она тоже еврейка, – говорю я. – Моя американка.

Яэль вскидывает брови.

– Правда?

Я киваю.

Яэль поднимает руки к небу.

– Значит, возможно, и она сегодня празднует Седер.

Эта мысль мне в голову не приходила, но как только я об этом услышал, у меня появилось чувство, что так оно и будет. На миг мне показалось, что Лулу не так уж и далеко, хотя между нами все еще два океана и все остальное.

Тридцать один

Семья Донелли, которые проводят праздничный ужин, живет в огромном белом доме. Перед ним расчерчено футбольное поле. Когда мы звоним в дверь, из нее высыпает несколько человек со светлыми волосами, среди них три мальчишки, про которых Яэль мне рассказывала – она их не отличает. И я не удивлен. Если не считать роста, они совершенно одинаковые, взъерошенные, неуклюжие, с выступающими кадыками.

– Одного зовут Деклан, второго Мэтью, маленького, кажется, Лукас, – сообщает Яэль, но мне это не особо помогает.

Самый высокий подбрасывает футбольный мяч.

– Сыграем по-быстрому? – спрашивает он.

– Дек, только слишком не перепачкайся, – говорит ему светловолосая женщина. Она улыбается. – Здравствуй, Уиллем. Меня зовут Келси. Это сестра Каренна. – Она показывает на морщинистую старушку в полном католическом облачении.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – приветствует нас монашка.

– А я Пол, – представляется усатый мужчина в гавайской рубахе и стискивает меня в объятиях. – Ты так похож на маму.

Мы с Яэль изумленно переглядываемся. Так никто никогда не говорит.

– Глаза, – добавляет Пол. Он поворачивается к Яэль. – Слышала об эпидемии холеры в трущобах Дхарави?

Они тут же принимаются обсуждать эту тему, а я ухожу играть с братьями в футбол. Они рассказывают, что на занятиях всю неделю обсуждали Песах и Исход. Они на домашнем обучении.

– Мы даже мацу на костре делали, – говорит самый маленький, Лукас.

– Значит, вы уже знаете больше, чем я.

Они смеются, будто я пошутил.

Через какое-то время Келси зовет нас в дом. Он напоминает мне блошиный рынок, тут всего понемногу. Ближе к одной стене стоит обеденный стол, к другой – школьная доска. На них, рядом с изображениями Иисуса, Ганди и Ганеши висят графики работы. Весь дом заполнен ароматом пекущегося мяса.

– Превосходно пахнет, – говорит Яэль.

Келси улыбается.

– Это нога ягненка, фаршированная яблоками и грецкими орехами. – Она поворачивается ко мне. – Хотели грудинку, но тут ее не достать.

– Корова – священное животное и все такое, – добавляет Пол.

– Это израильский рецепт, – продолжает Келси. – По крайней мере, в Интернете так написано.

Яэль сначала молчит.

– Моя мама так же готовила.

Ее мать, Наоми, избежала всех тех ужасов, через которые прошел Саба, но однажды после того, как она отвела Яэль в школу, ее сбил грузовик. Закон вселенского равновесия. От одного кошмара уйдешь, тебя настигнет другой.

– А что еще ты помнишь? – с нетерпением спрашиваю я. – О Наоми. – Когда я был маленьким, эта тема тоже считалась запретной.

– Она пела, – тихонько говорит Яэль. – Всегда. И на Седер тоже. Так что он у нас каждый раз праздновался с песнями – в те времена. И гостей много собиралось. Когда я была маленькая, набивался полный дом. А потом – уже нет… Остались только мы… – Она смолкает. – Было уже не так радостно.

– Значит, сегодня будем петь, – говорит Пол. – Кто-нибудь, принесите мою гитару.

– Ой, нет. Только не гитару, – шутит Мэтью.

– А мне нравится гитара, – говорит Лукас.

– И мне, – добавляет Келси. – Я вспоминаю, как мы познакомились. – Они с Полом обмениваются многозначительными взглядами, напомнив мне Яэль с Брамом, и меня охватывает тоска.

– Сядем? – спрашивает Келси, показывая на стол. Мы занимаем места.

– Яэль, я помню, что я и так тебя сюда затащил, но ты не откажешься вести праздник? – спрашивает Пол. – Я с прошлого года готовился, тоже буду что-нибудь говорить, но мне кажется, что ты все же лучше знаешь. Или же я попрошу сестру Каренну.

– Что? Я? – Сестра Каренна подскакивает.

– Она глуховата, – шепчет мне Деклан.

– Сестра, от вас ничего не требуется, просто отдыхайте, – громко говорит Келси.

– Я проведу, – отвечает Яэль Полу. – Если ты мне поможешь.

– Будем работать в паре, – говорит Пол, подмигивая мне.

Но, похоже, Яэль помощь не требуется. Четким сильным голосом она читает первую молитву, благословляя вино, словно делает это из года в год. Потом она поворачивается к Полу. – Может, ты расскажешь о смысле празднования Седера?

– Разумеется. – Пол откашливается и начинает долгое и пространное повествование о том, что Седер знаменует исход евреев из Египта, бегство из рабства и возвращение в Землю обетованную, а также произошедшие в ходе всего этого чудеса.

– Произошло это несколько тысяч лет назад, но евреи по сей день каждый год пересказывают эту историю, чтобы отметить свой триумф, чтобы не забыть то, через что прошли. Послушайте, почему я хочу присоединиться к ним, победителям. Потому, что это не просто пересказ главы истории или ее празднование. Это напоминает нам о цене, заплаченной за свободу, о том, какие привилегии она дает. – Он поворачивается к Яэль. – Все правильно?

Она кивает.

– Мы рассказываем одно и то же из года в год, потому что хотим, чтобы эта история повторялась, – добавляет она.

Праздник продолжается. Мы благословляем мацу, едим овощи, окуная их в соленую воду и горькие травы. Потом Келси подает суп.

– У нас маллигатони[67] вместо супа с клецками из мацы, – говорит она. – Надеюсь, чечевица нормально разварилась.

За супом Пол предлагает, раз уж смысл Седера – вспоминать историю освобождения, всем нам по очереди рассказать о таком времени в нашей жизни, когда мы смогли избежать гнета.

– Или, может, вы и впрямь от чего-то сбежали. – Он начинает первый, рассказывая о том, как сам жил раньше, пил, принимал наркотики, как до встречи с Богом его существование было пустым и бесцельным, и как потом он нашел Келси и смысл жизни.

Вслед за ним сестра Каренна говорит, как ей удалось избежать страданий, связанных с нищетой, когда ее взяли в церковную школу, после чего она стала монахиней и сама начала служить другим.

Потом очередь доходит до меня. Я какое-то время молчу. Мне первым делом хочется рассказать о Лулу. Ведь в тот день мне действительно казалось, что я избежал опасности.

Но я выбираю другую историю, отчасти потому, что, кажется, ее не рассказывали вслух со дня его смерти. Об одной девушке, которая путешествовала автостопом, двух братьях и трех сантиметрах, решивших их судьбу. По сути, это не мое бегство, а ее. Но история – моя. Легенда зарождения моей семьи. Точно так же, как Яэль отметила насчет Седера, я считаю нужным пересказывать это снова и снова, потому что хочу, чтобы эта история повторялась.

Тридцать два

Вечером накануне моего вылета в Амстердам мне звонит Мукеш, чтобы напомнить все детали о перелете.

– Я забронировал тебе место у аварийного выхода, – говорит он. – С твоим ростом там будет удобнее. Может, если ты скажешь им, что звезда Болливуда, тебя пересадят в бизнес-класс.

Я смеюсь.

– Уж постараюсь.

– А когда фильм выходит?

– Точно не знаю. Съемки только закончились.

– Странно, как все сложилось.

– Удалось оказаться в нужном месте в нужное время, – говорю я.

– Да, этого бы не было, если бы мы не отменили тур на верблюдах.

– Он же сам отменился. Верблюды заболели.

– Нет, нет, с верблюдами все было хорошо. Это мамочка попросила доставить тебя обратно пораньше. – Он начинает говорить тише. – И билетов до Амстердама полно, но когда ты пропал на съемках, мамочка попросила меня задержать тебя тут подольше. – Мукеш хихикает. – Оказался в нужном месте в нужное время.

* * *

На следующее утро за нами заезжает Пратик, чтобы отвезти в аэропорт. Чодхари, шаркая ногами, провожает нас до тротуара, машет руками и напоминает одобренный государством тариф на услуги таксистов.

В этот раз я сажусь сзади, потому что с нами едет и Яэль. По пути в аэропорт она молчит и я тоже. Я и не знаю, что сказать. Вчерашнее признание Мукеша меня ошарашило, мне хочется спросить об этом у Яэль, но не знаю, следует ли. Если бы она хотела, чтобы я знал, сказала бы сама.

– Что будешь делать, когда вернешься? – спрашивает она через какое-то время.

– Не знаю, – у меня действительно нет на этот счет никаких идей. Но в то же время я готов к возвращению.

– Где будешь жить?

Я пожимаю плечами.

– На несколько недель могу остановиться у Брудье в гостиной.

– В гостиной? Я думала, ты там на полных правах.

– Мою комнату сдали другому – да даже если нет, в конце лета все съедут. Вау с Лин перебираются в Амстердам. У Хенка с Брудье будет собственная квартира. «Конец эпохи, Уилли», – написал он мне по электронной почте.

– Почему бы тебе в Амстердам не вернуться? – спрашивает Яэль.

– Потому что возвращаться некуда, – отвечаю я.

Я смотрю ей в глаза, она – мне, мы словно признаем этот факт друг перед другом. Но потом Яэль поднимает бровь.

– Кто знает, – говорит она.

– Не беспокойся. Где-нибудь устроюсь. – Я смотрю в окно. Мы выезжаем на шоссе. Я уже чувствую, как Мумбай растворяется.

– Будешь и дальше ее искать? Девушку эту?

Она так говорит это «и дальше», словно я еще не бросил эту затею. И я вдруг понимаю, что до конца все же не бросил. Может, в этом и проблема.

– Какую девушку? – удивленно спрашивает Пратик. Ему я о девушках не рассказывал.

Я смотрю на приборную панель, на которой танцует Ганеша, точно так же, как и во время нашей первой поездки из аэропорта.

– Мам, какая там мантра была? Которую ты пела в храме Ганеши?

– Ом гам ганапатайе намаха? – спрашивает Яэль.

– Точно.

Пратик запевает.

– Ом гам ганапатайе намаха.

Я повторяю.

– Ом гам ганапатайе намаха. – Я смолкаю, и звук растекается по всей машине. – Вот что мне нужно. Новое начало.

Яэль протягивает руку к моему шраму. Благодаря ей он уже стал меньше. Она улыбается. И мне вдруг кажется, что я, наверное, уже получил то, что просил.

Тридцать три

Май

Амстердам

Через неделю после моего возвращения из Индии, когда я все еще валяюсь на диване в гостиной Брудье, пытаясь отойти от перелета и придумать, что делать дальше, мне внезапно звонят.

– Привет, малыш. Ты когда-нибудь явишься забрать свое барахло с моего чердака? – ни приветствий, ни прелюдий. Мы с ним не разговаривали несколько лет, но голос я помню. Он у него точно такой же, как у брата.

– Дядя Даниэль, – говорю я. – Привет. Ты где?

– Где? В своей квартире. С чердаком. На котором твое барахло.

Я удивлен. Я ни разу не видел дядю Даниэля в ней. Это та самая квартира на Сентюурбан, где они раньше жили с Брамом. Тогда это был сквот. И именно в его дверь постучала Яэль, после чего все изменилось.

Меньше чем через полгода Брам женился на Яэль и перевез ее в собственную квартиру. Еще через год они наскребли денег на старую поломанную баржу на Нью-принсинграхт. Даниэль же остался в сквоте, сначала он получил на него право аренды, а потом выкупил за бесценок у муниципальных властей. В отличие от Брама, который ремонтировал свой хаусбот дощечка к дощечке, пока он не превратился в «Баухауз-на-Грахте», Даниэль оставил квартиру в том же состоянии анархической разрухи и начал ее сдавать. За какие-то крохи. «Но этих крох хватает, чтобы жить в Юго-Восточной Азии как король», – говорил Брам. Именно это Даниэль и делал, пытаясь оседлать волну азиатской экономики, открывал различные предприятия, но они в основном ничего не давали.

– Мне твоя мама звонила, – продолжает Даниэль. – Сказала, что ты вернулся. И что тебе, возможно, надо где-нибудь пожить. Я ей сказал, что тебе надо прийти барахло свое с моего чердака забрать.

– У меня, значит, барахло на чердаке? – спрашиваю я, потягиваясь на коротеньком диванчике и пытаясь переварить этот сюрприз. Яэль звонила Даниэлю? И говорила обо мне?

– У всех свое барахло на чердаке. – Даниэль смеется, как Брам, только более хрипло, прокуренно. – Так когда ты сможешь зайти?

Мы договариваемся на следующий день. Даниэль присылает мне эсэмэс с адресом, но в этом нет необходимости. Я знаю его квартиру лучше, чем его самого. Всю его мебель из прошлого: полосатое, как зебра, кресло-яйцо, лампы пятидесятых годов, которые Брам отыскивал на блошиных рынках и ремонтировал сам. Я даже помню, как там пахнет пачули. «Этот запах стоит тут уже двадцать лет», – говорил Брам, когда мы с ним туда заходили – починить кран или передать ключи новому жильцу. Когда я был маленьким, по сравнению с нашим тихим районом у внешнего канала, этот энергичный многонациональный квартал, расположенный прямо напротив полного сокровищ рынка Альберта Кёйпа, казался другой страной.

За эти годы район сильно изменился. В кафе вокруг рынка, которые раньше были рассчитаны на рабочий класс, теперь подают блюда с трюфелями, а на самом рынке, где торгуют рыбой и сыром, появились дизайнерские бутики. Дома тоже стали богаче. В панорамных окнах видны сияющие кухни, дорогая элегантная мебель.

Но у Даниэля не так. Когда его соседи делали ремонт и меняли все, что можно, его квартира застряла во временной дыре. Полагаю, там до сих пор ничего не изменилось, особенно после его предупреждения, что звонок не работает; он сказал позвонить по телефону, когда я приду, и он скинет мне ключи. Так что я оказываюсь сбит с толку, когда Даниэль приглашает меня в гостиную с крупным бамбуковым паркетом, стенами цвета сухой полыни, современными низкими диванами. Я осматриваюсь. Комнату не узнать – за исключением кресла-яйца, но и на нем сменили обивку.

– Малыш, – говорит Даниэль, несмотря на то что никакой я не малыш, я на несколько пальцев выше его. Я смотрю на дядю. В его рыжеватых волосах появилась проседь, морщины в уголках губ стали чуть глубже, но в целом он все тот же.

– Дядя, маленький мой, – отшучиваюсь я, поглаживая его по головке, отдаю ключи и иду смотреть дальше. – Постарался ты тут, – говорю я, постукивая пальцем по подбородку.

Даниэль смеется.

– Пока готово только наполовину, но это наполовину больше, чем ничего.

– Верно сказано.

– У меня большие планы. Настоящие. Где же они? – Он выглядывает в окно, где в небе с громким гулом летит самолет. Даниэль провожает его взглядом, а потом возвращается к поискам, он крутится, роется на забитых книжных полках. – Идет медленно, потому что я сам все делаю, хотя мог бы позволить себе нанять рабочих, но у меня такое чувство, что надо самому.

Мог бы позволить? Даниэль всегда был беден; Брам ему помогал. Но теперь Брама нет. Может, его очередное азиатское предприятие оказалось успешным. Я смотрю, как дядя мечется по комнате, ищет что-то, наконец, находит какие-то схемы под кофейным столиком.

– Жаль, он сам не может мне помочь; думаю, он был бы рад, что я, наконец, тут обживаюсь. Но я в некоторой степени ощущаю его присутствие. И по счетам он платит, – говорит Даниэль.

До меня не сразу доходит, о ком речь, о чем речь.

– Баржа? – спрашиваю я.

Он кивает.

Пока я был в Индии, Яэль Даниэля практически не упоминала. Я думал, что они больше не общаются. Брама нет, какой смысл? Они друг другу никогда не нравились. Ну, мне так казалось. Даниэль «с приветом», небрежный, транжира – Яэль любила все это в Браме, но в нем это проявлялось в менее экстремальной форме. Она ворвалась в жизнь братьев, после чего для Даниэля все сильно изменилось. Даже мне в их романе места практически не было, а каково пришлось ему, можно только представить. Я понимал, почему Даниэль переехал в другую половину земного шара, когда объявилась Яэль.

– Завещания он не оставил, – говорит Даниэль. – Ей необязательно было это делать, но она, конечно же, сделала. Заботливая у тебя мама.

Правда? Я вспоминаю свою поездку в Раджастхан, эту ссылку, которая пошла мне на пользу. А еще Мукеша, который по ее наказу не только отменил мой верблюдный тур и не дал улететь раньше, но и отвез в клинику в тот день, когда, похоже, все меня ждали. Мне Яэль всегда казалась недоступной, я думал, что она заботится обо всех, кроме меня. Но я начинаю подозревать, что, может, я просто неправильно понимал, что именно она для меня делает.

– Начинаю это замечать, – говорю я Даниэлю.

– Вовремя. – Он чешет бороду. – Я же тебе кофе не предложил. Будешь?

– Не откажусь.

Я иду вслед за ним на кухню, она еще старая, ящики с отломанными углами, потрескавшаяся плитка, древняя газовая плита, раковина, в которой течет только холодная вода.

– Кухня – следующая на очереди. А потом спальни. Может, я несколько преувеличил, когда сказал, что я на середине. Надо браться за работу. Ты бы переехал ко мне, помог. – Даниэль громко хлопает в ладоши. – Папа твой всегда говорил, что ты парень рукастый.

Я сам в этом не уверен, но Брам действительно обращался ко мне за помощью, когда надо было сделать кому-нибудь ремонт.

Даниэль ставит кофе на плиту.

– Мне надо бы поднажать. У меня всего два месяца осталось, а часики-то тикают.

– До чего два месяца?

– А черт. Я же тебе не сказал. Только матери говорил. – Он расплывается в улыбке и становится так похож на Брама, что у меня сердце щемит.

– А ей что сказал?

– Уиллем, я стану отцом.

* * *

Мы пьем кофе, и Даниэль рассказывает мне свои грандиозные новости. В возрасте сорока семи лет этот извечный холостяк наконец встретил любовь. И поскольку мужчины семьи де Рюйтеров никак не могут по-простому, матерью его ребенка станет женщина из Бразилии. Ее зовут Фабиола. Познакомились они на Бали. Живет она в штате Баия. Он показывает мне фотографию женщины с оленьими глазами и светящейся улыбкой. Потом – гармошку писем толщиной в несколько сантиметров – это переписка с различными правительственными организациями, его попытки доказать законность их отношений, чтобы она могла получить визу, после чего они поженятся. В июле он поедет в Бразилию, готовиться к родам, которые должны состояться в сентябре, и, как он надеется, вскоре они сыграют свадьбу. Если все пойдет хорошо, осенью они приедут в Амстердам, а зимой вернутся в Бразилию.

– Зимой там, летом тут, а когда он дорастет до школьного возраста, поменяем сезоны местами.

– Он? – спрашиваю я.

Даниэль улыбается.

– Это мальчик. Мы уже знаем. И имя выбрали. Абрао.

– Абрао, – повторяю я, смакуя.

Даниэль кивает.

– Португальское прочтение имени Авраам.

Мы оба какое-то время молчим. Авраам – это же полное имя Брама.

– Ну, так ты переедешь ко мне, поможешь? – Он показывает мне чертежи, одну спальню планируется разделить на две; в этой квартире, где некогда жили два брата, какое-то время жили втроем, потом остался один Даниэль. Потом долгое время даже его не было.

Теперь нас снова двое. И вскоре станет больше. Моя семья все уменьшалась, уменьшалась, а теперь необъяснимым образом снова начала увеличиваться.

Тридцать четыре

Июнь

Амстердам

Мы с Даниэлем едем в магазин сантехники за душем, как вдруг у его велика спускает колесо.

Мы останавливаемся. Гвоздь вонзился очень глубоко. Сейчас половина пятого. Магазины закроются в пять. А впереди – выходные. Даниэль хмурится и вскидывает руки, он расстраивается, как ребенок.

– Черт возьми! – ругается он. – Слесарь же завтра придет.

Сначала мы отремонтировали спальни – профили, гипсокартон, штукатурка, бардак, ни один из нас этого делать не умеет, но при помощи книг и старых друзей Брама нам удалось сделать крошечную «главную» спальню с кроватью на втором ярусе, и еще более крошечную детскую, в которой теперь жил я.

Ремонт шел медленно, времени потребовалось больше, чем мы ожидали, а осталась еще ванная. Даниэль думал, что просто – заменить арматуру семидесятилетней давности на новую, но оказалось, что все совсем не так. Нужно менять все трубы. Координировать прибытие ванной, раковины и сантехника – очередного друга Брама, который берет недорого, но работает только по ночам и в выходные – трудновато для Даниэля, который и так уже напряг все свои способности в сфере логистики, но он не сдается. Он все твердит, что если уж Брам построил для своей семьи хаусбот, то он, черт возьми, отремонтирует квартиру для сына. Это мне тоже странно слышать, ведь я всегда думал, что Брам делал хаусбот для Яэль.

Сантехник приходил накануне вечером, мы думали, что все уже будет полностью закончено, но он сказал, что установить прибывшую ванну не может, так как сначала нужно встроить душ. Теперь, пока у нас нет душа, мы не можем закончить класть плитку в ванной и перейти в кухню – как сказал слесарь, возможно, там тоже потребуется менять трубы.

По большому счету Даниэль подходит к ремонту с энтузиазмом ребенка, строящего на пляже замок из песка. Через день по вечерам они с Фабиолой разговаривают по скайпу, он таскает свой старенький ноутбук по всей квартире, хвастаясь последними изменениями, они обсуждают, куда ставить мебель (она очень увлекается фэн шуем) и какие цвета использовать (голубой для их комнаты; у ребенка – цвета топленого масла).

При таком графике звонков видно, как растет живот. Когда сантехник ушел, Даниэль признался, что слышит, как ребенок тикает там внутри, как старый будильник.

– Закончим мы или нет, он появится, – сказал тогда дядя, качая головой. – Сорок семь лет, казалось бы, я должен уже быть готов.

– Может, к такому и нельзя подготовиться, пока оно не произойдет, – ответил я.

– Мудрые слова, малыш. Но, черт возьми, если я сам не готов, я хоть квартиру подготовлю.

– Садись на мой, – говорю я теперь, спрыгивая с велосипеда. Это все та же обшарпанная рабочая лошадка, которую я купил у какого-то наркомана, когда вернулся в Амстердам в прошлом году. Пока я был в Индии, он стоял на Блумштрат, я решил, что хуже ему уже не будет. Когда я начал помогать с ремонтом, я перевез его обратно в Амстердам вместе с остальными вещами – все они уместились на двух нижних полках шкафа в детской. У меня же почти ничего нет: немного одежды, несколько книг, Ганеша, подаренный Навалом. И часы Лулу. Они еще идут. Иногда я по ночам слушаю, как они тикают.

Проблема решена, и Даниэль снова сияет, как солнце. Со щербатой ухмылкой он вскакивает на мой велик и уносится прочь, крутя педали, машет рукой и чуть не врезается во встречный мотоцикл. Я качу его велик в узкий переулок и сворачиваю к широкому каналу Клофениесбурефаль. Это район, зажатый между уменьшающейся улицей Красных фонарей и университетом. Я направляюсь в сторону последнего, там я вероятнее найду мастерскую, где починят велик. На пути мне попадается магазин с англоязычной литературой; я раньше несколько раз проезжал мимо него, но мне было любопытно. На крыльце стоит коробка с книжками по одному евро. Я заглядываю в нее – там в основном американские романы в мягкой обложке, я во время путешествий мог прочитать такую книгу за день, а потом обменивал. На самом дне, словно беженка, затесавшаяся сюда по ошибке, лежит «Двенадцатая ночь».

Знаю, что вряд ли буду ее читать, но у меня теперь, впервые со времен колледжа, появилась книжная полка, пусть лишь временная.

Я захожу в магазин, чтобы расплатиться.

– Вы не знаете, где поблизости можно починить велосипед? – спрашиваю я стоящего за прилавком мужчину.

– В сторону центра, поворот на Буренштех, – говорит он, даже не поднимая взгляда от своей книги.

– Спасибо, – отвечаю я и кладу на прилавок Шекспира.

Он смотрит на него, потом на меня.

– Вы это покупаете? – со скепсисом интересуется он.

– Да, – говорю я, и неизвестно зачем объясняю, что в прошлом году играл в этой пьесе. – Я был Себастьяном.

– В оригинале? – говорит он на английском со странным акцентом человека, долго прожившего за границей.

– Да.

– О. – Он возвращается к своей книге. Я отдаю ему евро.

Я уже почти вышел, когда он меня окликает.

– Если вы играете Шекспира, сходите в театр в конце улицы. Они летом прилично дают Шекспира на английском в Парке Вондела. Я видел, что в этом году приглашают на прослушивание.

Он бросает слова небрежно, словно мусор. Я раздумываю, глядя на него, на землю. Может, это ерунда, а может, и нет. Не узнаешь, пока не поднимешь.

Тридцать пять

– Имя.

– Уиллем. Де Рюйтер, – выходит шепотом.

– Еще раз.

Я откашливаюсь. И пробую.

– Уиллем де Рюйтер.

Молчание. Я слышу, как бьется мое сердце – в груди, в висках, в горле. Не помню, чтобы хоть раз в жизни так нервничал, и не совсем понимаю, что происходит. Я еще ни разу не испытывал боязни перед выходом на сцену. Ни когда впервые выступал с акробатами, ни когда играл с «Партизаном Уиллом» на французском языке. Даже когда Фарук впервые закричал «Камера!», и они включились, и мне пришлось говорить от имени Ларса фон Гельдера на хинди.

Но сейчас я едва могу произнести собственное имя. Словно у меня обнаружился некий неизвестный мне переключатель громкости, и кто-то увернул его до предела. Я щурюсь, пытаюсь рассмотреть свою аудиторию, но свет такой яркий, что я не вижу никого в зале.

Интересно, что они делают. Рассматривают мою нелепую фотку? Это Даниэль сфотографировал меня в Сарпатипарке. С обратной стороны мы распечатали мои роли, сыгранные с «Партизаном Уиллом». Издалека смотрится неплохо. На моем счету несколько пьес, все – шекспировские. Только при ближайшем рассмотрении видно, что фотка фигового качества, увеличенная до безобразия, ее сняли на телефон и распечатали в домашних условиях. Что касается послужного списка – по сути, «Партизан Уилл» не настоящий театр. Я видел фотографии других актеров. Они собрались со всей Европы – из Чехии, Германии, Франции и Великобритании, есть и местные – с реальным опытом за плечами. И портреты у них нормальные.

Я вдыхаю поглубже. По крайней мере, у меня есть фотография. Благодаря Кейт Рёблинг. Я в самую последнюю минуту позвонил ей, чтобы посоветоваться, ведь это мое первое прослушивание. В «Партизане Уилле» Тор решала, кто какую роль играет. Это выглядело несколько некрасиво, но меня не беспокоило. Деньги делили поровну, независимо от числа реплик.

– А да, Уиллем, – говорит бесплотный голос. Я еще не начал, а ему уже как будто скучно. – Что ты нам сегодня прочтешь?

Они в этом году будут ставить «Как вам это понравится», я эту пьесу не видел и практически ничего о ней не знаю. Когда я на прошлой неделе зашел в театр, мне сказали, что можно подготовить любой монолог из Шекспира. На английском. Ясное дело. Кейт велела посмотреть «Как вам это понравится», сказала, что я смогу найти в ней что-нибудь сочное.

– Себастьяна из «Двенадцатой ночи», – отвечаю я. Я решил объединить три небольших его монолога. Так проще всего. Это последнее, что я играл. И почти все помню.

– Начинай, когда будешь готов.

Я пытаюсь вспомнить наставления Кейт, но ее слова крутятся в голове, словно едва знакомый иностранный язык. «Выбирай то, что чувствуешь? Будь собой, а не тем, кого они хотят увидеть? В бой или домой?» Было что-то еще, что она сказала прямо перед тем, как повесить трубку. Что-то важное. Но я уже не могу вспомнить. На данный момент достаточно будет текст не забыть.

Кто-то откашливается.

– Начинай, когда будешь готов, – на этот раз голос женский, звучит он таким тоном, что, мол, «давай уже».

Дыши. Кейт сказала не забывать дышать. Хоть это я помню. И я дышу. Потом начинаю.

Первые строки слетают с языка. Уже неплохо. Я продолжаю.

Слова текут из меня уже сами. Не так, как прошлым летом в бесконечной череде парков, скверов и площадей. Я не запинаюсь, как в ванной Даниэля, где я репетировал все выходные перед зеркалом, перед плиткой, а иногда и перед самим дядей.

Теперь слова звучат иначе. С новым пониманием. Себастьян – не просто бесцельно дрейфует по жизни, гонимый ветром. Он пытается прийти в себя, он страдал, ему крупно не везло, судьба была с ним жестока, и он утратил веру.

Тем жарким вечером в Англии, когда я в последний раз произносил слова пьесы перед публикой, я увидел Лулу, ее едва заметную улыбку.

Конец. Аплодисментов нет, лишь оглушающее молчание. Я слышу собственное дыхание, собственное сердце – оно все еще колотится. Разве ты не должен перестать волноваться, когда уже вышел на сцену? Когда уже все прочел?

– Спасибо, – говорит женщина. Короткое избитое слово, никакой благодарности в нем нет. На миг меня посещает мысль, что и мне нужно сказать им спасибо.

Но я этого не делаю. Я ухожу со сцены в некотором оцепенении, не понимая, что это было. Проходя между рядами я вижу продюсера, режиссера и его помощника (Кейт сказала мне, кто должен собраться), они уже обсуждают следующее резюме. В фойе свет такой яркий, что просто ослепляет. Я тру глаза. Не знаю, что делать дальше.

– Радуешься, что все закончилось? – спрашивает меня худенький парнишка на английском.

– Ага, – машинально отвечаю я. Хотя это не так. Я уже чувствую подкравшуюся меланхолию, напоминающую первый холодный день после жаркого лета.

– Почему ты передумал? – спросила меня Кейт по телефону. После Мексики мы с ней не общались, и когда я поведал ей о своих планах, она как будто бы удивилась.

– Да и не знаю. – Я рассказал ей о том, как нашел «Двенадцатую ночь» и узнал о прослушивании, о том, что оказался в нужное время в нужном месте.

– Ну, как прошло? – спрашивает этот тощий парнишка. У него в руках книга «Как вам это понравится», и коленка ходит вверх-вниз, вверх-вниз.

Я пожимаю плечами. Я не знаю. Правда. Совершенно.

– Я буду пробовать монолог Жака. А ты?

Я заглядываю в книгу, которую и не читал. Я думал, что мне все равно назначат роль, как делала Тор. Теперь я, к своему ужасу, понимаю, что это была неверная стратегия.

И тут я вспоминаю, что сказала мне Кейт, выслушав мои объяснения о том, как я попал на прослушивание.

– Хотеть, Уиллем. Надо хотеть что-то сделать.

Как и большинство других важных вещей за последнее время, вспомнил я это с запозданием.

Тридцать шесть

Проходит неделя, а новостей нет. Тощий парнишка, с которым я познакомился, Винсент, сказал, что перед финальным кастингом людей обзвонят. Со мной не связались, поэтому я перестаю думать об этом и возвращаюсь к ремонту в квартире Даниэля. Я всю энергию вкладываю в укладку плитки, поэтому мы заканчиваем ванную на два дня раньше, чем по графику, и переходим в кухню. Мы едем на метро в «Икею» за шкафами. Когда мы рассматриваем модель красного, как лак для ногтей, цвета, у меня звонит телефон.

– Уиллем, это Линус Фельдер из театра «Алозилен».

У меня снова начинает колотиться сердце, как будто я опять вышел на сцену.

– Я хочу попросить вас выучить вступительный монолог Орландо и подойти завтра к девяти. Сможете?

Конечно, смогу. Мне хочется сказать, что я более чем смогу.

– Конечно, – отвечаю я. Линус вешает трубку, прежде чем я успеваю расспросить о каких-либо подробностях.

– Кто это был? – интересуется Даниэль.

– Ассистент режиссера с того прослушивания. Хочет, чтобы я еще раз пришел. И прочитал монолог Орландо. Это главный герой.

Даниэль начинает скакать, радостно, как ребенок, и сталкивает муляж миксера в кухне.

– О черт, – и тянет меня за руку, невинно что-то насвистывая.

Оставив Даниэля в «Икее», остаток дня я провожу под моросящим дождем в Сарпатипарке, учу слова. Дождавшись человеческого времени в Нью-Йорке, я звоню Кейт, снова попросить совета, но оказывается, что я все равно ее разбудил, потому что она в Калифорнии. У их «Гвалта» вскоре начнется полуторамесячное турне с «Цимбелином» на Западном побережье, а в августе они приедут в Великобританию, будут принимать участие в различных фестивалях. Когда я это слышу, мне уже неловко просить о помощи, но Кейт оказывается щедра, как всегда, и уделяет несколько минут тому, чего мне ждать от второго прослушивания. Возможно, придется читать несколько сцен в разных ролях, и то, что меня попросили выучить монолог Орландо, не означает, что меня пригласят именно на эту роль.

– Но мне такая просьба кажется перспективной, – добавляет она. – Эта роль тебе подошла бы.

– В каком смысле?

Кейт громко вздыхает.

– Ты все еще не прочел пьесу?

Я опять смущаюсь.

– Сегодня вечером прочитаю. Слово даю.

Мы еще немного беседуем. Она говорит, что в те дни, когда в фестивальной программе будут выходные, хотела бы попутешествовать, может, приедет и в Амстердам. Я говорю, что буду рад ее видеть. Кейт снова напоминает мне прочесть пьесу.

* * *

Поздно вечером, вызубрив вступительный монолог так, что ночью разбуди, прочитаю, я берусь за пьесу. Меня уже клонит в сон, и все дается с трудом. Я пытаюсь понять, что Кейт имела в виду, говоря об Орландо. Наверное, то, что он знакомится с девушкой и влюбляется, а потом снова встречает ее в другом обличье. Только вот Орландо достается счастливый конец.

* * *

Когда я прихожу на следующее утро в театр, там практически никого нет, да еще и темно, сцену освещает только один прожектор. Я сажусь в последнем ряду, вскоре загорается верхний свет. Входит Линус, в руках у него папка с зажимом. За ним шагает миниатюрная Петра, режиссер.

Никаких расшаркиваний.

– Начинайте, когда будете готовы, – говорит Линус.

В этот раз я готов. У меня есть намерение.

Оказывается, что это не так. Слова я не путаю, но когда я произношу фразу за фразой, я слышу себя и думаю, как это прозвучало, правильно? Чем больше я на этом зацикливаюсь, тем более странным начинает казаться все, что я говорю, как бывает, когда часто твердишь одно и то же слово, и оно теряет смысл. Я пытаюсь сконцентрироваться, но чем больше стараюсь, тем труднее становится. Вдруг за спиной я слышу сверчка и вспоминаю фойе отеля «Бомбей Роял», Чодхари, Яэль, Пратика, и вот я нахожусь уже в любой точке света, за исключением этого театра.

Когда монолог подходит к концу, я предельно зол на себя. Столько репетировал, а вышло говно. Роль Себастьяна, о которой я даже не задумывался, удалась бесконечно лучше.

– Можно еще раз попробовать? – спрашиваю я.

– Нет необходимости, – отвечает Петра. Они с Линусом перешептываются.

– Правда. Я знаю, что могу прочесть лучше. – Я беспечно улыбаюсь, возможно, это моя лучшая игра за сегодня. Потому что вообще-то я не уверен, что смогу лучше. Я и так уже постарался.

– Нормально было, – рявкает Петра. – Приходите в понедельник в девять. Прежде чем уйти, подпишите у Линуса договор.

И все? Я получил роль Орландо?

Может, мне нечему так удивляться. Все-таки к акробатам и в «Партизана Уилла» меня взяли сразу, и даже с ролью Ларса фон Гельдера вышло просто. Я должен бы испытывать воодушевление. Облегчение. Но, как ни странно, я чувствую себя обманутым. Потому что теперь все это стало для меня важно. А что-то мне подсказывает, что если дело важное, оно не может быть простым.

Тридцать семь

Июль

Амстердам

– Привет, Уиллем. Как самочувствие?

– Отлично, Йерун. А ты как?

– Да опять подагра разыгралась. – Он стучит по груди и натужно кашляет.

– При подагре нога болит, придурок, – говорит Макс, садясь рядом со мной.

– А да. – Йерун одаривает ее своей самой очаровательной улыбкой и уходит, прихрамывая и смеясь.

– Какой мерзкий тип, – говорит Макс и бросает свою сумку мне на колени. – Если мне придется с ним целоваться, клянусь, я блевану прямо на сцене.

– Помолись тогда за здоровье Марины.

– Ее я поцеловать не против. – Макс с улыбкой смотрит на Марину, которая играет Розалинду, а Йерун – Орландо. – Ах, Марина милая, хоть и слишком корыстная, я бы не хотела, чтобы она заболела. Она такая красотка. К тому же, если она не сможет играть, мне придется целоваться с этим гадом. Лучше бы он слег.

– Но он не болеет, – говорю я Макс, будто она без меня не помнит. С тех пор, как меня взяли его дублером, я только и слышу бесконечные истории о том, что за десятки лет работы в театре Йерун Гуслерс не пропустил ни одного выступления, даже когда подхватил кишечный грипп и его рвало, даже когда у него пропал голос, даже когда его подруга начала рожать за несколько часов до того, как должен был подняться занавес. Наверное, именно благодаря безупречному послужному списку Йеруна меня сюда и пригласили – после того как первого дублера позвали сниматься в рекламе «Ментоса», по причине чего ему пришлось бы пропустить три репетиции. Из-за трех репетиций они решили его сменить, его все равно никогда не выпустили бы на сцену. Петра выжимает из дублеров по максимуму, несмотря на то что ей от них ничего и не нужно.

Я, как и требовали, прихожу в театр ежедневно с самого первого чтения, когда все актеры сели вокруг длинного деревянного поцарапанного стола прямо на сцене и прогнали весь текст реплика за репликой, делая разбор смыслов, обсуждая возможные значения конкретных слов, интерпретируя фразы. Петра на удивление оказалась сторонницей равноправия, выслушивала мнение каждого о Лукреции, о том, почему Розалинда так долго не хотела разоблачаться. Даже если кто-то из слуг Фредерика хотел высказать свою трактовку диалога между Селией и Розалиндой, Петра его выслушивала.

– Раз уж вы оказались за этим столом, у вас есть право быть услышанным, – великодушно объявила она.

Нас с Макс посадили в нескольких шагах от остальных, мы все слышали, но в дискуссии участвовать не могли, из-за чего чувствовали себя незваными гостями. Поначалу я думал, что это вышло случайно, но после того как Петра несколько раз повторила, что «игра актера включает в себя куда больше, чем чтение вслух, вы общаетесь со зрителем каждым жестом, каждым несказанным словом», я понял, что это было сделано намеренно.

Я к этому времени уже и забыл, как переживал, что все вышло слишком уж просто. То есть получилось-то просто, но не то, что я думал. Мы с Макс – единственные дублеры, у которых нет настоящих ролей в пьесе. Место наше в труппе довольно странное. Мы получлены. Тени. Мы – резерв. С нами мало кто разговаривает. Общается с нами Винсент. Он в итоге получил роль Жака. Марина, которая играет Розалинду, тоже, потому что она исключительно любезна. Ну и, естественно, Йерун тоже говорит мне что-то каждый день, но я предпочел бы, чтобы он этого не делал.

– Ну, что у нас сегодня? – спрашивает Макс на лондонском кокни. Она, как и я, полукровка; ее отец – голландец из Суринама, а мать из Лондона. Когда она слишком много выпьет, кокни слышно лучше, но в роли Розалинды Макс говорит, как английская королева.

– Сегодня разбирают хореографию драки, – отвечаю я.

– Хорошо. Надеюсь, этот мерзавец получит как следует, – со смехом говорит она и проводит рукой по своему ежику. – Хочешь, попозже порепетируем? Когда дело дойдет до техники, времени уже не будет.

Вскоре мы переместимся на улицу, в амфитеатр парка Вондела – на последние пять технических и костюмированных репетиций. После этого спектакль будут ставить здесь по выходным в течение полутора месяцев. Через две недели у нас малая премьера, потом, в субботу, большая. Для остальных это кульминация всех репетиций. Нас с Макс просто рассчитают, и мы совсем перестанем походить на членов труппы. Линус велел нам выучить наизусть всю пьесу и расстановку и сказал, что на первой технической репетиции мы будем дублировать Йеруна и Марину. Ближе к настоящей игре нас не допускают. Ни Линус ни Петра ни разу не дали нам личного указания, не попросили что-либо прочесть, не разъяснили ни одного аспекта пьесы. Но мы с Макс непрерывно репетируем вдвоем. Наверное, это позволяет нам чувствовать себя задействованными в постановке.

– Давай сыграем, где Ганимед? Ты же знаешь, это мое любимое, – говорит Макс.

– Это потому, что там ты мальчик.

– Ну, конечно. Мне нравится, когда Розалинда дает волю мужчине в себе. Вначале она такая простушка.

– Ничего не простушка. Она просто влюблена.

– Влюбилась с первого взгляда. – Макс закатывает глаза. – Простушка. Она куда мужественнее, когда притворяется мужиком.

– Иногда проще притворяться кем-то другим, – отвечаю я.

– Ну, надо думать. Поэтому, блин, я и решила стать актером. – Она смотрит на меня и фыркает от смеха. Мы можем выучить всю пьесу. И расстановку. Мы придем на репетицию. Но мы не актеры. Мы просто запасные.

Макс вздыхает и вскидывает ноги, чем заслуживает молчаливый упрек от Петры, после чего ее отчитает еще и Линус, или Подхалим, как она его прозвала.

На сцене Йерун спорит с хореографом.

– Мне это не подходит. Не аутентично, – говорит он. Макс снова закатывает глаза, но я прислушиваюсь. Это случается буквально через день, Йерун «не чувствует» движений, Петра их изменяет, но Йеруну и новый вариант не подходит, так что она в большинстве случаев возвращается к первоначальному варианту. Мой сценарий весь испещрен стрелками, перечеркиваниями, что-то стерто, это как карта, по которой Йерун ищет себя.

Марина сидит на лежащих на сцене бетонных блоках рядом с Никки, которая играет Селию. Они со скучающими лицами смотрят на постановку драки. Марина замечает, что я за ними наблюдаю, и мы обмениваемся сочувствующими взглядами.

– Я все видела, – говорит Макс.

– Что?

– Марина. Она тебя хочет.

– Она меня даже не знает.

– Может, и так, но вчера в баре ее глаза говорили тебе «трахни меня».

Каждый вечер после репетиции почти вся труппа идет в бар за углом. Мы с Макс либо из дерзости, либо из мазохизма ходим с ними. Обычно мы оказываемся вдвоем за деревянной барной стойкой, либо за столиком с Винсентом. За большим столом нам с Макс никогда места не хватает.

– Не было такого.

– Ну, на кого-то из нас она так смотрела. Я в ней ничего лесбийского не улавливаю, но с этими голландками не поймешь.

Я смотрю на Марину. Она смеется над чем-то, что сказала Никки, а Йерун и Чарльз, борец, репетируют с хореографом имитацию ударов.

– Разве что тебе самому девушки не по душе, – продолжает Макс, – но в тебе я таких флюидов тоже не замечаю.

– Девушки мне нравятся.

– Почему же ты из бара уходишь со мной?

– Ты разве не девушка?

Макс закатывает глаза.

– Извини, Уиллем, ты хоть и очаровашка, с тобой у нас ничего не получится.

Я смеюсь и смачно целую ее в щеку, она излишне театрально вытирает ее. На сцене Йерун пытается нанести псевдоудар по Чарльзу и спотыкается. Макс хлопает.

– Поосторожнее со своей подагрой, – кричит она.

Петра резко поворачивается, стреляя недовольным взглядом. Макс делает вид, что внимательно изучает сценарий.

– К черту всю эту репетицию, – шепчет она, убедившись, что Петра снова сосредоточилась на происходящем на сцене. – Давай напьемся.

* * *

Этим же вечером в баре Макс спрашивает.

– Так почему?

– Почему что?

– Ты не цепляешь девчонок. Если уж не Марину, то кого-нибудь из мирных жительниц в баре.

– А ты? – интересуюсь я.

– А кто сказал, что я – нет?

– Макс, мы же вместе каждый вечер уходим.

Она вздыхает; это вздох намного более взрослого человека, чем Макс, хотя она всего на год старше меня. Поэтому она и не против посидеть на скамейке запасных. Мое время еще придет. Она делает рубящее движение в районе груди.

– У меня сердце разбито, – говорит она. – На лесбах все очень медленно заживает.

Я киваю.

– Ну, так, а ты что? – снова спрашивает Макс. – Тоже сердце?

Иногда я думаю, что примерно так и есть – все-таки я никогда столько не изводился из-за девчонки. Забавно, но с того дня, проведенного в Париже с Лулу, я восстановил отношения с Брудье и друзьями, съездил к матери, мы с ней снова начали разговаривать, и теперь я живу у дяди Даниэля. И играю. Ну ладно, может, последнее не совсем верно. Но зато не случайно. И вообще мне в целом лучше. Впервые с тех пор, как умер Брам, и в какой-то мере лучше, чем и до того. Нет, Лулу не разбила мне сердце. Может, косвенным образом, наоборот, вылечила.

Я качаю головой.

– Так чего же ты ждешь? – интересуется Макс.

– Не знаю, – отвечаю я.

Точнее, я понимаю одно: при следующей встрече я буду знать.

Тридцать восемь

До того как Даниэль уезжает, мы успеваем повесить последние шкафы на кухне. Она почти готова. Еще должен прийти слесарь, чтобы установить посудомоечную машину, мы поставим фартук за мойкой – и все.

– Почти готово, – говорю я.

– Надо только починить звонок и выгрести твое барахло с чердака.

– Точно. Барахло на чердаке. Много там? – спрашиваю я. Не помню, чтобы я столько приносил.

Но все же мы с Даниэлем спускаем около дюжины коробок с моим именем.

– Надо все это выкинуть, – говорю я. – Я уже столько без всего этого прожил.

Он пожимает плечами.

– Как хочешь.

Мне становится любопытно. Я открываю одну из коробок, в ней бумаги и одежда, которые были в моей комнате, не знаю, зачем я решил это сохранить. Я все выбрасываю. Проверяю вторую коробку, и она тоже отправляется в мусор. Потом я дохожу до третьей. В ней лежат цветные папки, Яэль вела в таких записи о пациентах, я думаю, что эту коробку моим именем подписали по ошибке. Но потом замечаю, что из одной папки торчит листок бумаги, и достаю его.

Ветер в волосах

Колеса дребезжат на мостовой

Большой как небо

Я вспоминаю: «Не рифмуется», – сказал Брам, когда я показал это ему, я был так горд, ведь учитель попросил меня прочесть стихотворение перед всем классом.

«И не должно. Это хайку», – ответила Яэль, посмотрев на него недовольно, а меня одарив редкой заговорщической улыбкой.

Я достаю всю папку. В ней несколько моих старых школьных тетрадей, первое письмо, математика. Я заглядываю в другую: тут уже не школьные работы, а рисунки кораблей и звезды Давида из двух треугольников, это Саба меня научил. Много-много страниц. Яэль не была сентиментальна, а Брам ненавидел барахло, поэтому у нас никогда ничего такого не лежало. Я думал, все давно выбросили.

Еще в одной коробке оказывается жестяная банка с билетами: на самолеты, концерты, поезда. Старый израильский паспорт – Яэль – с кучей печатей. Под ним лежит пара очень старых черно-белых фоток. Я даже не сразу понимаю, что это Саба. Я еще никогда не видел его таким молодым и не знал, что есть фотографии, пережившие войну. Но это он, ошибки быть не может. Глаза как у Яэль. И как у меня. На одном снимке он обнимает симпатичную девушку: она темноволосая с таинственным взглядом. Он смотрит на нее с обожанием. Она кажется мне знакомой, но это не может быть Наоми, с ней он познакомился только после войны.

Я надеюсь найти какие-нибудь еще фотографии Сабы с этой девушкой, но обнаруживаю лишь полиэтиленовый пакет со старыми газетными вырезками – на них тоже она. Я изучаю их внимательно. На ней модное платье, а по бокам стоят двое мужчин во фраках. Я подношу вырезку к свету. Текст сильно выцвел, он на венгерском языке, но в нем есть имена: Петер Лорре,[68] Фриц Ланг[69] – это звезды Голливуда, я их знаю, а третье имя мне незнакомо, Ольга Сабо.

Я откладываю фотографии в сторону и продолжаю рыться в коробках. Еще в одной я нахожу бессчетное множество всяких памятных вещиц. Еще бумаги. В следующей – большой желтый конверт. Из него вываливаются другие фотографии: я, Яэль, Брам с отдыха в Хорватии. Я снова вспоминаю, как мы с Брамом каждое утро ходили в доки и покупали свежую рыбу, которую никто не умел готовить. Вот еще один снимок: мы собрались кататься на коньках, в тот год каналы замерзли, так что все схватились за коньки. Еще один: мы празднуем сороковой день рождения Брама, гостей целая толпа, все вышли на берег, на улицу, к нам присоединились и соседи, и мы отмечали всей улицей. Фотографии со съемки для журнала, в том числе тот кадр, из которого меня впоследствии вырезали. Просмотрев всю стопку, я замечаю, что одна фотография прилипла к конверту. Я осторожно ее отделяю.

Из меня вырывается звук, не похожий ни на вздох, ни на всхлип. Он живой, как птица, энергично машущая крыльями на взлете. Потом он растворяется в послеобеденной тишине.

– Ты в порядке? – интересуется Даниэль.

Я не могу глаз отвести от этой фотографии. На ней мы втроем, это мой восемнадцатый день рождения, но не из тех кадров, что я потерял, другая, с другого ракурса, с чужого фотоаппарата. Случайный кадр, один из многих.

– Я думал, что утратил ее, – говорю я, вцепившись в фотку.

Даниэль почесывает висок, склонив голову набок.

– Я постоянно все теряю, а потом нахожу в самых неожиданных местах.

Тридцать девять

Через несколько дней я ухожу на репетицию, а Даниэль уезжает в аэропорт. Так странно думать о том, что я сегодня вечером вернусь, а его не будет. Но я недолго буду жить один. Брудье почти все лето провел в Гааге на практике, сейчас же он в Турции, встречается с Кэндис – она со своими бабушкой и дедом поехала туда отдыхать на две недели. Когда он вернется, будет жить со мной до осени, пока они с Хенком не переселятся в свою квартиру в Утрехте.

Репетиция сегодня какая-то суматошная, просто безумная. Декорации разбирают и переносят в парк, чтобы завтра можно было провести техническую репетицию, и из-за их отсутствия все как с катушек слетают. Петра превращается в ужасный смерч, орет на всех актеров, на техников, на Линуса, уже готового прикрываться своей папкой.

– Бедный подхалим, – говорит Макс. – У нее дела после менопаузы пошли плохо. Она разбила телефон Никки.

– Правда? – Я плюхаюсь на свое обычное место.

– Узнаешь, если включишь телефон в «священной репетиционной». Хотя, говорят, она офигела сверх меры потому, что Хирт сказал «Макерс».

– Макерс?

– Ну, название «Шотландской пьесы», – поясняет она. Я все равно не понимаю, и Макс одними губами говорит «Макбет». – Считается, что произнести его в театре – крайне дурной знак.[70]

– Ты в это веришь?

– Я верю в то, что нельзя бесить Петру за день до технической репетиции.

Мимо проходит Йерун. Увидев меня, он изображает кашель.

– Что, на большее не способен?! – кричит Макс ему в спину. Потом поворачивается ко мне. – Еще актером себя возомнил!

Линус велит прогнать пьесу от начала до конца. Получается ужасно. Все забывают слова. Не улавливают режиссерские комментарии. Расстановка полетела.

– Проклятие Макерс, – шепчет Макс.

* * *

К шести вечера Петра уже на пределе, и Линус отпускает всех пораньше.

– Отоспитесь хорошенько. Завтра будет долгий день. Начинаем в десять.

– В бар еще слишком рано, – говорит Макс. – Давай поедим, а потом пойдем потанцуем или на концерт. Можно посмотреть, кто в «Парадизо»[71] или «Мелквехе».[72]

Мы едем в Ледсеплеин. Макс на взводе, поскольку выяснилось, что какой-то музыкант, который раньше играл в знаменитой группе, сегодня дает сольный концерт в «Парадизо», и билеты еще есть. Мы покупаем, а потом бродим вокруг площади, в такое время здесь эпицентр туристов. Кто-то выступает, и собралась целая толпа.

– Наверное, эти идиотские музыканты из Перу, – предполагает Макс. – Знаешь, когда я была маленькая, я думала, что это одна и та же труппа меня преследует. Только через сто лет доперло, что они клоны. – Она со смехом стучит себе по голове. – Иногда я реально тупая.

Это не перуанцы, а какие-то жонглеры. Они неплохо выступают, со всякими острыми и горящими штуками. Мы смотрим на них, и когда по кругу пускают шляпу, я бросаю горсть монет.

Мы уже собираемся уходить, как вдруг Макс пихает меня в бок.

– Вот сейчас начнется настоящее шоу, – говорит она. Я оборачиваюсь и вижу женщину, которая повисла на одном из жонглеров, обхватив ногами в районе бедер, а пальцы запустила в волосы.

– Уединились бы, – шутит Макс.

Я смотрю на них чуть дольше, чем следовало бы. Девушка через какое-то время спрыгивает и разворачивается. Она видит меня, я вижу ее, мы присматриваемся повнимательнее.

– Уилс? – кричит она.

– Бекс? – кричу я.

– Уилс? – повторяет Макс.

Бекс идет к нам, таща за собой жонглера, театрально обнимает и целует меня. С нашей последней встречи многое изменилось, тогда она даже руку мне пожать не хотела. Она представляет меня Матиасу. Я представляю Макс.

– Подружка? – спрашивает Бекс, и Макс преувеличенно отнекивается.

После короткого обмена любезностями у нас заканчиваются темы для разговора, ведь даже когда мы спали друг с другом, беседовать нам было не о чем.

– Нам пора. Матиасу надо как следует отдохнуть перед преставлением. – Бекс подмигивает с явным намеком, на случай если кто не понял, какой отдых и какое представление имеется в виду.

– Ну ладно. – Мы целуемся на прощание – раз, два, три.

Мы уже разошлись, как вдруг Бекс кричит.

– Эй, а Тор тебя нашла?

Я останавливаюсь.

– Она меня искала?

– Пыталась. Тебе пришло письмо на адрес в Хединли.

Меня всего встряхивает, как на выключатель нажали.

– В Хединли?

– В Лидсе, где Тор живет.

Я знаю, где находится Хединли. Но я мало кому давал почтовый адрес, и уж точно не домашний адрес Тор – у нее там временно находился главный офис «Партизана Уилла», где мы репетировали и восстанавливали силы. Она никак не могла отправить мне письмо на тот адрес, вряд ли бы ей пришло это в голову. Но я все же опять подхожу к Бекс.

– Письмо? От кого?

– Не в курсе. Но Тор очень хотела тебя отыскать. Сказала, что пыталась написать тебе по мылу, но ты не отвечал. Представь?

Я не реагирую на подкол.

– Когда?

Бекс чешет лоб, пытаясь припомнить.

– Трудно сказать. Уже довольно давно. Погоди, мы тогда в Белфасте были? – спрашивает она у Матиаса.

Он пожимает плечами.

– Где-то в районе Пасхи вроде бы.

– Нет. Думаю, раньше. Прощеный вторник, может быть. Где-то в феврале. Помню, мы блины ели. Или в марте. А может, и в апреле. Тор сказала, что писала тебе через Интернет, но ты не отвечал, и спросила, не знаю ли я, как с тобой связаться. – Она распахивает глаза шире, чтобы продемонстрировать абсурдность такого предположения.

Март. Апрель. Я тогда был в Индии, и мой ящик пострадал от вируса. С тех пор я перешел на новый адрес, а старый не проверял уже несколько месяцев. Может, оно там. Лежит и ждет меня все это время.

– Ты точно не знаешь, от кого письмо?

Бекс уже раздражена, напоминая мне о прошлом. Наши с ней отношения долго не продлились, весь остаток сезона она на меня злилась, и Скев надо мной смеялся: «Ты что, не знаешь поговорку? Не сри там, где ешь».

– Представления не имею, – говорит Бекс скучающим тоном, и слышно, что он хорошо отрепетирован, так что я не могу понять, она действительно не знает или не хочет говорить.

– Если интересно, спроси у Тор. – Она смеется недобро. – Если отыщешь ее раньше осени, считай, что повезло.

«Метода» Тор отчасти заключалась в том, что во время турне надо жить как можно ближе к шекспировским временам. Она отказывалась пользоваться компьютером или телефоном, но, когда дело было важное, брала у кого-нибудь, чтобы отправить письмо или позвонить. Она не смотрела телевизор, не слушала музыку на айподе. И хотя Тор с маниакальной страстью изучала прогнозы погоды, которые вроде бы являются достижением современности, смотрела она их только в газетах, и так получалось как будто бы честно, потому что в Англии семнадцатого века, по ее словам, они уже печатались.

– Не знаешь, что она могла сделать с этим письмом? – У меня участилось сердцебиение, как после пробежки, и я чувствую, что задыхаюсь, но заставляю себя делать вид, что мне самому интересно не больше, чем Бекс, поскольку боюсь, если она поймет, как это письмо для меня важно, то ничего не скажет.

– Может, переслала на баржу.

– Баржу?

– На которой ты раньше жил.

– Откуда у нее такая информация?

– Боже мой, Уилс, я откуда знаю? Может, ты кому-то об этом сказал. Ты ведь со всеми около года прожил.

Я только одному человеку рассказывал о барже. Скеву. Он собирался в Амстердам и спрашивал у меня, не подкину ли я местечко, где можно остановиться задаром. Я дал адреса нескольких сквотов и сказал, что если ключ на месте, и если в хаусботе еще никого нет, то можно потусить там.

– Да, но я же на ней уже несколько лет не живу.

– Там однозначно ничего важного нет, – говорит Бекс, – иначе автор письма знал бы, где тебя искать.

Бекс ошибается, но в то же время она права. Лулу следовало бы знать, где меня искать. Но тут я себя одергиваю. Лулу. Сколько уже времени прошло? Скорее, письмо из налоговой.

– О чем шла речь? – интересуется Макс, когда мы расстаемся с Бекс и Матиасом.

Я качаю головой.

– Сам точно не знаю. – Я смотрю на противоположную сторону площади. – Мне надо бы зайти в интернет-кафе на минутку. Ты не против?

– Хорошо, – соглашается она. – Я выпью кофе.

Я захожу в старый почтовый ящик. Там один спам. Я добираюсь до весны, когда был этот вирус, а там пробел. За четыре недели письма исчезли. Я проверяю мусорную корзину. Там тоже ничего. Прежде чем выйти, я по привычке пролистываю вниз, до писем от Брама и Сабы, и радуюсь тому, что они еще на месте. Завтра я их распечатаю и перешлю на другой адрес. А пока просто меняю настройки, чтобы отсюда вся почта шла на новый имейл.

Я проверяю и его, хотя Тор не могла о нем знать, я его почти никому не давал. Я смотрю во входящих, в спаме. Ничего.

Я пишу пару строк Скеву, прошу его мне позвонить и самой Тор, спрашиваю про письмо, что там было, куда она его переслала. Но я ее знаю, до осени на ответ рассчитывать смысла нет. К тому времени со дня нашего с Лулу знакомства будет уже больше года. Любой нормальный человек понимает, что прошло уже слишком много времени. Даже в тот первый день, когда я очнулся в больнице, мне казалось, что уже слишком поздно. Но я все равно искал.

И все еще ищу.

Сорок

Техническая репетиция – настоящий ад. Помимо того что в новой обстановке забывается текст, на сцене амфитеатра требуется менять расстановку и заново все учить. Я весь день стою за спиной у Йеруна, Макс – за спиной Марины, а они неловко продираются сквозь различные сцены. Мы снова становимся их тенями. Хотя сегодня никто не отбрасывает теней, потому что солнца нет, непрестанно моросит дождь, и настроение у всех тухлое. Йерун даже не прикидывается больным.

– Интересно, кому же принадлежит эта гениальная идея, – бурчит Макс, – ставить сраного Шекспира на открытом воздухе. Да еще и в Голландии, где английский даже за язык не считают и все время льет дождь.

– Ты забываешь, что голландцы – извечные оптимисты, – отвечаю я.

– Правда? – удивляется она. – Я думала, что они извечные прагматики.

Не знаю. Может, я оптимист. Когда я вернулся вчера из «Парадизо», проверил почту, сегодня утром перед выходом тоже. Мне пришло сообщение от Яэль, Хенк переслал анекдот плюс кучка обычного спама, но от Скева и Тор ничего нет. А чего, интересно, я ждал?

Я даже не знаю, по какому поводу мой оптимизм. Если то письмо от нее, кто сказал, что она издалека не посылает меня еще дальше? Имеет на это полное право.

Во время перерыва на обед я проверяю телефон. Брудье пишет, что они отправляются вплавь на каком-то деревянном паруснике, так что на несколько дней он будет лишен права переписки, но в Амстердам возвращается уже на следующей неделе. И Даниэль сообщает, что благополучно добрался до Бразилии, заодно и прикрепил фотку живота Фабиолы. Я даю себе слово завтра же купить телефон, который принимает фотографии.

Петра запрещает приносить мобильники на репетиции. Но пока она разговаривает с Йеруном, я ставлю его на режим «вибро» и прячу в карман. Я и впрямь оптимист.

В районе пяти у дождя передышка, и Линус возобновляет репетицию. У нас проблемы со световыми сигналами – их не видно. Спектакль будет начинаться уже в сумерках и идти до темноты, так что во второй половине на сцене включится освещение. Поэтому завтра репетиция пройдет с двух до полуночи, чтобы убедиться, что со светом во второй части все будет нормально.

В шесть часов телефон начинает вибрировать. Я вытаскиваю его из кармана. Макс смотрит на меня выпученными глазами.

– Прикрой меня, – шепчу я и вылетаю за кулисы.

Это Скев.

– Привет, спасибо, что перезвонил, – шепчу я.

– Ты где? – спрашивает он так же тихо.

– В Амстердаме. А ты?

– Вернулся в Брайтон. Почему ты шепотом разговариваешь?

– Я на репетиции.

– Чего?

– Шекспира.

– В Амстердаме. Да это ж круто! А я это дерьмо забросил. В «Старбаксе» теперь работаю.

– Черт, жаль.

– Да не, чувак, все прекрасно.

– Скев, слушай, я долго говорить не могу, я просто на Бекс наткнулся.

– Бекс. – Он присвистывает. – Ну и как эта милашка?

– Как всегда, с жонглером каким-то болтается. Она рассказала, что Тор пыталась мне письмо передать. Некоторое время назад.

Пауза.

– Виктория. Ну, чувак. Она тоже ничего.

– Знаю.

– Я спросил у нее, не возьмет ли она меня обратно, но она отказала. И ведь всего один раз. Вне сезона. Не сри там, где ешь.

– Знаю, знаю. Так насчет письма…

– Чувак, я не в курсе.

– Эх.

– Виктория отказалась мне что-либо говорить. Сказала, что это личное. Ты же ее знаешь. – Он вздыхает. – Я сказал ей, чтобы она тебе его переслала. Дал адрес баржи. Я правда, не знал, ходит ли туда почта.

– Ходит. Ходила.

– Значит, оно до тебя добралось?

– Нет, Скев. Я потому и спрашиваю.

– Но оно должно быть на барже, чувак.

– Мы же там больше не живем. Уже какое-то время.

– Черт. Я и забыл, что там никого. Извини.

– Да не беспокойся, дружище.

– Ну, ни пуха тебе с этим Шекспиром.

– Да, тебе тоже… с капучино и всем остальным.

Он смеется. Мы прощаемся.

Я возвращаюсь на репетицию. У Макс просто дикое выражение лица.

– Я сказала, что ты блевать пошел. Подхалим психанул, что ты не отпросился. Интересно, он прежде чем жену трахнуть, тоже спрашивает разрешения у Петры?

Я изо всех сил стараюсь сдержаться и не воображать себе эту картину.

– За мной должок. Скажу Линусу, что это была ложная тревога.

– Ты мне объяснишь, что это было-то?

Я думаю о Лулу, о том, что уже год гоняюсь за иллюзией, и что это ни к чему не приводит. С чего я взял, что на этот раз все будет иначе?

– Наверное, как ты и сказала: ложная тревога, – отвечаю я.

* * *

Но это «наверное» впивается в мой мозг как заноза, омрачая остаток дня, и я не могу перестать думать о письме, где оно, что в нем, от кого оно. К концу репетиции я понимаю, что мне просто необходимо это узнать; поэтому, несмотря на то что дождь возобновился, а я до смерти устал, я все же принимаю решение поговорить с Марйолейн. На телефон она не отвечает, а до завтра я ждать не могу. Она живет недалеко, на первом этаже просторного дома в дорогом районе, который располагается к югу от парка. Она всегда говорит заходить в любое время.

– Уиллем, – приветствует меня Марйолейн, открыв дверь. В одной руке у нее бокал вина, в другой – сигарета, и она как-то не особо рада тому, что я зашел. Я промок до нитки, а она даже не приглашает меня войти. – Какими судьбами?

– Извини за беспокойство, но я пытаюсь найти письмо.

– Письмо?

– Его отправляли на адрес баржи когда-то весной.

– Почему ты до сих пор получаешь почту на этот адрес?

– Не получаю. Просто так вышло, что его туда послали.

Марйолейн качает головой.

– Все, что приходило на баржу, пересылалось ко мне в офис, а оттуда на тот адрес, который ты мне дал.

– В Утрехт?

Она вздыхает.

– Наверное. Ты не можешь утром позвонить?

– Это очень важно.

Она опять вздыхает.

– Попробуй с Сарой поговорить. Она почтой занимается.

– А у тебя ее номер есть?

– Я думала, он у тебя должен быть.

– Давно уже нет.

Марйолейн опять вздыхает. Потом достает телефон.

– Только ничего с ней не мути.

– Не буду, – обещаю я.

– Ага. Ты теперь другой человек. – Я не совсем понимаю, с сарказмом это сказано или нет.

Музыка в ее квартире меняется с мягкого джаза на что-то более буйное с ревущими трубами. Чувственный взгляд Марйолейн устремляется внутрь. Я понимаю, что она не одна.

– Не буду тебя задерживать, – говорю я.

Она наклоняется, чтобы поцеловаться на прощание.

– Твоя мама обрадуется, узнав, что мы встречались.

Марйолейн уже начинает закрывать дверь.

– Можно у тебя кое-что спросить? О Яэль?

– Конечно. – Она рассеянна, потому что уже всеми мыслями вернулась домой, к тому, кто ее там ждет.

– Она, не знаю, как сказать, делала для меня что-нибудь такое, помогала так, что я даже и не знал?

Лицо Марйолейн уже наполовину скрыто в тени, но я вижу, как сверкает широкая улыбка.

– Что она говорила?

– Она – ничего.

Марйолейн качает головой.

– Значит, не могу сказать и я. – Она опять закрывает дверь, но останавливается. – Ты не задумывался о том, что тебя столько времени не было, а деньги на счету все не кончались?

Да, особо не думал. Я банковской картой пользовался редко, но она действительно всегда работала.

– Кто-то всегда присматривал за тобой, – говорит она. Даже закрыв дверь, она все еще улыбается.

Сорок один

Утрехт

Все сильно затягивается. Поезд опаздывает. Очередь за велосипедами слишком длинная, поэтому я запрыгиваю в автобус, который останавливается подобрать каждую старушку в городе. Не следовало ехать в такое время, но я связался с Сарой довольно поздним утром. К тому же потребовалось много лести, чтобы она, наконец, вспомнила, что приходило какое-то письмо. Нет, она его не читала. И не помнит, откуда оно. Но, как ей кажется, она переслала его по адресу, указанному в файле. В Утрехт. Не так давно.

На Блумштрат я добираюсь почти в обед. На второй технической репетиции в Амстердаме я должен быть в два. У меня в жизни ничего нет, кроме времени, но когда оно нужно, мне все не хватает.

Я нажимаю на кнопку-глаз. Никто не открывает. Я не знаю, кто тут теперь живет. Пока я ехал сюда в поезде, отправил этот вопрос Брудье, но он не ответил. Я вспомнил, что он где-то посреди Эгейского моря. С Кэндис. Он-то знает ее имя, а перед вылетом из Мексики взял и телефон, и адрес электронной почты.

Входная дверь заперта, но ключ у меня еще есть, и замок не сменили. Первый хороший знак.

– Эй, – кричу я, и голос эхом разлетается по пустому дому. Это уже совершенно не то место, где я жил. Дивана с буграми больше нет. Пацанами не пахнет. Даже цветы Пикассо пропали.

На обеденном столе лежат горы почты. Я спешно роюсь в них, но ничего не нахожу, так что заставляю себя просмотреть все еще раз, конверт за конвертом, медленно и методично, и раскладываю аккуратными стопками: Брудье, Хенку, Вау, есть даже что-то для Иво, которому все идут письма на этот адрес, каким-то незнакомым девчонкам, наверное, это они сейчас здесь живут. Мне тоже кое-что пришло, в основном дохлятина из университета и каталог от турагентства, через которое я покупал билеты до Мексики.

Я смотрю на лестницу. Может, оно там, наверху. Или на чердаке, в моей бывшей комнате. Или в каком-нибудь ящике. Может, Сара пересылала мне другое письмо. Может, оно еще на Нью-принсинграхт. Или где-нибудь в офисе Марйолейн.

Может, от нее вообще нет письма. Может, это лишь очередная ложная надежда, которую я себе внушил.

Я замечаю тиканье. На камине, там, где раньше висел Пикассо, сейчас стоят старомодные деревянные часы, у Сабы в Иерусалиме были похожие. Одна из немногих вещей, которые Яэль сохранила после его смерти. Интересно, где они теперь.

Уже половина первого. Мне надо идти, чтобы не опоздать. А что может быть хуже, чем опоздать на техническую репетицию? По классификации Петры – лишь не появиться на спектакле. Я вспоминаю первого дублера, которого не взяли из-за пропуска трех репетиций. Меня-то заменять уже поздно, но это не значит, что она меня не уволит. Хотя я не более чем тень.

Если меня сейчас выпрут, на мое материальное положение это все равно никак не повлияет. Но я не хочу, чтобы меня выгоняли. Более того, не хочу, чтобы Петра решала мою судьбу. Если я опоздаю, именно это она и сделает.

Внезапно дом начинает казаться просто огромным, я думаю о том, что мне потребуется сто лет, чтобы обыскать все комнаты. Значимость этого момента – еще больше.

Я и раньше отказывался продолжать поиски Лулу. В Утрехте. В Мексике. Я просто сдавался. И как будто бы предавал себя. Но сейчас я чувствую себя несколько иначе. Мне кажется, что это Лулу привела меня сюда, и я впервые за долгое время оказался у порога чего-то реального. Может, в этом и весь смысл. Может, сюда вела эта дорога.

Я вспоминаю об открытках, оставленных в ее чемодане. Я на каждой из них написал: «Прости». И лишь теперь до меня дошло, что надо было – «Спасибо».

«Спасибо», – говорю я молчаливому пустому дому. Я знаю, что она не услышит, но это сейчас не имеет значения.

Я бросаю свою почту в мусорную корзину, закрываю за собой дверь и возвращаюсь в Амстердам.

Часть вторая

Один день

Сорок два

Август

Амстердам

Звонит телефон. Я сплю. Эти две вещи не должны случаться одновременно. Я открываю глаза, на ощупь ищу его, а он продолжает верещать, разрывая тишину ночи.

Загорается свет. Передо мной стоит голый, словно только родился, Брудье, щурясь в желтом свете лампы и лимонных стен. Он протягивает мне мой мобильник.

– Это тебе, – бормочет он, выключает свет и, как во сне, уходит.

Я подношу трубку к уху и слышу ровно три слова, которые никто не хочет слышать по телефону среди ночи.

– Произошел несчастный случай.

Душа уходит в пятки, в ушах звенит, и я жду – с кем. Яэль. Даниэль. Фабиола. Ребенок. Очередное уменьшение семьи, которого я не вынесу.

Но звонящий все не смолкает, через минуту мое дыхание расслабляется, я начинаю понимать, о чем речь. «Велосипед» и «мотоцикл», «нога» и «перелом», «спектакль» и «экстренная ситуация», и я понимаю, что это не тот несчастный случай, которого я испугался.

– Йерун? – наконец спрашиваю я, кто же еще? Мне хочется смеяться. Не потому, что это смешно, а от облегчения.

– Да, Йерун, – резко отвечает Линус. Неуязвимый Йерун сбит пьяным мотоциклистом. Он уверяет, что и в таком виде сыграет, в гипсе. Может, и сможет, но в следующие выходные. А в эти? – Вероятно, придется все отменить, – говорит Линус. – Приходи в театр срочно. Петра хочет посмотреть, на что ты способен.

Я тру глаза. Сквозь жалюзи пробивается свет. Все-таки, уже не полночь. Линус приказывает мне быть в театре – а не на сцене парка Вондела – в восемь.

– День будет длинный, – предупреждает он.

* * *

Когда я прихожу, Петра с Линусом едва замечают меня. Черноглазая Марина смотрит уставшим и полным сочувствия взглядом. В руках у нее рогалик, она отламывает половину и предлагает мне.

– Спасибо, – говорю я. – Поесть я действительно не успел.

– Я так и подумала.

Я сажусь на край сцены рядом с ней.

– Так что случилось?

Она выгибает бровь.

– Карма настигла, – Марина убирает прядь волос за ухо. – Йерун любит хвалиться своей безупречностью, я сколько раз это слышала, но раньше ничего подобного не происходило. – Она стряхивает крошки с коленей. – Но над судьбой нельзя столько потешаться безнаказанно, она непременно посмеется последней. Проблема только в том, что пострадал не только он. Возможно, вся труппа останется не у дел.

– Не у дел? Я думал, это только на сегодня.

– Йерун на этих выходных точно не сможет играть, а потом, даже если у него выйдет выступать в гипсе, который ему в любом случае носить еще полтора месяца, надо будет менять всю расстановку. Плюс вопрос со страховкой. – Марина вздыхает. – Возможно, проще будет все отменить.

На этих словах на мои плечи обрушивается огромная тяжесть. Значит, на мою долю тоже досталось.

– Кажется, я уже готов поверить в проклятье «Макерс», – говорю я ей.

Марина смотрит на меня взволнованно и сочувственно. Она вроде бы собирается сказать что-то еще, но тут Петра вызывает меня на сцену.

Линус выглядит совершенно несчастным. Зато Петра, обычно вспыхивающая по любому поводу, спокойна, окутана облаком сигаретного дыма, словно статуя во время пожара. И я понимаю, что она неспокойна. Она сдалась. Уже сбросила сегодняшний день со счетов.

Я залезаю на сцену. Набираю в легкие воздуха.

– Что делать? – спрашиваю я.

– Все остальные пока на паузе, прогоним целиком позже, – отвечает за нее Линус. Сейчас нам нужно, чтобы ты отыграл свои диалоги с Мариной. Посмотрим, что из этого выйдет.

Петра тушит сигарету.

– Начнем сразу со второй сцены первого акта с Розалиндой. Я буду читать за Селию. Линус – за Ле-Бо и Герцога. С места перед борьбой, первым вступает Ле-Бо.

– «Господин состязатель, принцессы зовут вас?»[73] – спрашивает Линус. Петра кивает.

– «Почтительнейше исполняю их приказание», – читаю я следующую реплику Орландо.

Все они смотрят на меня с удивлением.

– «Молодой человек, вы вызвали на бой Карла, борца?» – спрашивает Марина в роли Розалинды.

– «Нет, прекрасная принцесса, он вызвал всех желающих. Я только пришел, как другие, померяться с ним силою моей молодости», – отвечаю я, не хвастливо, как Йерун, мою браваду сдерживает неуверенность, которую, как я откуда-то знаю, должен испытывать Орландо.

Я сотни раз произносил этот текст, репетируя с Макс, но раньше для меня это были лишь строчки из пьесы, я никогда не задумывался о том, что за ними стоит – не приходилось особо. Как несколько месяцев назад на прослушивании в моем сознании ожил монолог Себастьяна, так и сейчас слова приобрели смысл. Стали знакомым мне языком.

Мы продолжаем, и я дохожу до реплики «Я не причиню никакого огорчения моим друзьям, потому что у меня нет друзей, которые стали бы оплакивать меня; я не сделаю никакого вреда свету, потому что в нем я ничего не имею». Говоря это, я чувствую, как горло сдавило от избытка эмоций. Я понимаю значение этих слов. Первым делом мне хочется проглотить это чувство, но вместо этого я начинаю дышать им, и оно направляет мою игру.

К моменту самой борьбы, где мне надо пантомимой изображать схватку с невидимым врагом, я уже чувствую себя свободно и легко. Я хорошо помню эту часть. Орландо побеждает в поединке, но по большому счету проигрывает. Его вышвыривают из герцогства и предупреждают о том, что его хочет убить собственный брат.

Сцена заканчивается. Петра, Линус и даже Марина пристально и молча смотрят на меня.

– Продолжаем? – спрашиваю я. – Второй акт? – Они кивают. Линус читает за Адама, когда и эта сцена закончена, Петра откашливается и просит начать с начала, со вступительного монолога Орландо, с того, который я провалил на втором прослушивании.

В этот раз я не проваливаюсь. Снова молчание.

– Текст, видно, помнишь без подсказок, – наконец произносит Линус. – А расстановку?

– Тоже помню.

Они как будто поверить не могут. А чем же я, по их мнению, занимался все это время?

Грел скамейку запасных, думаю я. Может, меня их шок и не должен так удивлять. Ведь я сам так считал, нет?

* * *

Петра и Линус говорят, что мы с Мариной можем идти, а им надо кое-что обсудить. Если они решат, что есть смысл продолжать, после обеда мы будем репетировать пьесу целиком с полным актерским составом, а мне помимо этого вечером придется еще и провести техническую репетицию с одним Линусом.

– Не расслабляйся, телефон не выключай, – говорит он, похлопывая меня по спине, смотря чуть не отеческим взглядом. – Скоро позвоним.

Мы с Мариной отправляемся в ближайшее кафе пить кофе. Идет дождь, окна запотели. Мы садимся за столик. Я рисую на окне кружочек. Напротив нас, на другом берегу канала, тот самый магазинчик, где я купил «Двенадцатую ночь». Он только открывается. Я рассказываю Марине о том, как у дяди спустило колесо, как я случайно туда заглянул, и обо всей череде случайных совпадений, которые привели к тому, что я стал дублером Йеруна, а теперь, возможно, сыграю Орландо.

– Это не имеет никакого отношения к тому, что ты показал только что. – Она качает головой и улыбается настолько дружелюбно, что я уже не чувствую себя тенью в труппе. – Ты скрывал от нас свой талант.

Я и не знаю, что сказать. Может, я и от себя его скрывал.

– Скажи ему. – Она показывает на магазинчик. – Тому парню, который рассказал тебе о постановке. Если ты будешь играть, отчасти это благодаря ему.

Если это случится, мне придется сказать многим.

– Ты бы сам разве не хотел такое узнать? – продолжает Марина. – О том, что какой-то твой незначительный поступок сильно изменил чужую жизнь? Как там это называется? «Эффект бабочки»?

Я наблюдаю, как продавец открывает магазин. Надо это сделать. Получается, что с человеком, которому мне искренне хотелось бы рассказать, и который таинственным образом тоже со всем этим связан, который привел меня сюда, я поделиться не смогу.

– Раз уж дело дошло до признаний, – говорит Марина, – должна сказать, что ты меня с самого начала заинтриговал, такой таинственный актер, который держится в стороне, о ком никто не слышал, но который достаточно хорошо себя показал, чтобы его взяли дублером.

Достаточно хорошо? Я думал, наоборот.

– У меня строгое правило не заводить сценических романов, – продолжает она. – Никки твердила, что ради тебя можно сделать исключение, потому что на сцену ты не выйдешь, ты всего лишь дублер. Теперь, может, и выйдешь, но я заинтригована еще больше. – Марина снова интимно улыбается. – Пьесу либо отменят сегодня же, либо выступления закончатся через три недели, как бы то ни было, потом, может, пообщаемся поближе?

У меня кровь все еще вскипает от мыслей о Лулу, это как наркотик, от которого пока не отошел полностью. Марина – не Лулу. Но даже Лулу не Лулу. А Марина классная. Кто знает, как может повернуться?

Я уже готов сказать, что когда спектакль закончится – с удовольствием, но меня перебивает телефонный звонок. Она бросает взгляд на номер, отобразившийся на экране, и улыбается.

– Это звонок самой судьбы.

Сорок три

Мне так много предстоит сделать. Днем репетиция всем составом. Потом технический прогон. Еще мне нужно зайти в квартиру, кое-что взять, рассказать все ребятам. И Даниэлю. И Яэль.

Брудье только просыпается. Я, задыхаясь, делюсь новостями. Я даже не успеваю закончить, как он звонит нашим друзьям.

– А маме ты сказал? – спрашивает он, повесив трубку.

– Сейчас буду звонить.

Я высчитываю разницу во времени. В Мумбае еще нет пяти, значит, Яэль должна быть на работе. Так что я пишу ей по электронке. Даниэлю тоже. Под конец я отсылаю сообщение и Кейт, рассказываю про несчастный случай Йеруна и приглашаю ее прийти уже сегодня, будто она тут рядом. Я даже говорю, что она может у меня остановиться, и даю адрес.

Прежде чем выйти, я наскоро проверяю свои входящие. Там какое-то сообщение с неизвестного адреса, я думаю, что спам. Но потом замечаю тему: «Письмо».

Трясущейся рукой я открываю его. Оно от Тор. Точнее, от Тор через какого-то актера «Партизана Уилла», который не придерживается таких же строгих ограничений на использование современных технологий.

Уиллем, привет,

Тор попросила меня передать тебе, что на прошлой неделе она столкнулась с Бекс и выяснила, что ты то письмо так и не получил. Тор очень расстроилась, потому что оно было важное, она много сил приложила, чтобы тебе его переслать. Просила сказать, что оно от девчонки, с которой ты встретился в Париже, которая тебя ищет, потому что ты ее поматросил и бросил (это слова Тор, не мои). Еще она передает, что всякое действие имеет последствия. Опять же, это ее слова. Гонца прошу не стрелять. ☺ Ты же ее знаешь.

Пока! Джози.

Я плюхаюсь на кровать, охваченный противоречивыми чувствами. «Поматросил и бросил». Я чувствую, как Тор злится. Да и Лулу тоже. Меня захлестывают стыд и раскаяние, но потом они отступают, словно их сдерживает невидимая плотина. Потому что она меня ищет. Лулу тоже меня ищет. Или искала. Может, просто хотела послать меня к черту. Но она искала меня, как и я ее.

Не зная, что и думать, я плетусь в кухню. Для одного дня слишком много впечатлений.

Я застаю Брудье, когда он разбивает яйцо над сковородкой.

– Хочешь uitsmijter?[74] – предлагает он.

Я качаю головой.

– Тебе надо поесть. Силы же нужны.

– Мне идти пора.

– Уже? Хенк с Вау едут сюда. Хотят тебя увидеть. Ты вообще появишься до своего грандиозного дебюта?

Репетиция начинается в обед, продлится как минимум три часа, а потом, как сказал Линус, у меня будет перерыв перед прогоном в амфитеатре, который начнется в шесть.

– Может, смогу подойти часам к четырем-пяти.

– Отлично. Надо, значит, вечеринку к тому времени продумать.

– Вечеринку?

– Вилли, это же серьезное событие. – Он смолкает и смотрит на меня. – После такого года… таких лет… надо это отметить.

– Ладно, – соглашаюсь я, еще мало что понимая.

Я возвращаюсь в свою комнату, беру одежду, которую можно будет надеть под костюм, обувь. Прямо совсем перед выходом мой взгляд падает на часы Лулу, лежащие на полке. Я беру их в руку. Столько времени прошло, а они все тикают. Я сжимаю их. А потом кладу в карман.

Сорок четыре

Остальные уже в театре. Макс подходит ко мне сзади.

– Я тебя прикрою, – говорит она.

Я уже собираюсь спросить, в каком смысле, но тут до меня доходит. Все эти три месяца меня никто не замечал, я был тенью, но теперь прожектор светит прямо в лицо, и в тени уже не укроешься. На меня смотрят со смесью подозрения и снисхождения; я с подобными взглядами уже сталкивался во время путешествий, когда бродил по районам, в которых люди вроде меня обычно не показывались. Сейчас, как и тогда, я делаю вид, что не замечаю этого, и продолжаю заниматься своим делом. Вскоре Петра начинает хлопать в ладоши, собирая всех актеров.

– Времени у нас в обрез, – напоминает Линус. – Мы несколько изменим репетицию, опустим те сцены, где нет Орландо.

– Зачем тогда всех вызвали? – бубнит Хирт, который играет две роли – слугу Фредерика и Сильвия; он с Орландо практически не пересекается.

– Да, я понимаю, когда сидишь и смотришь, как играют другие, офигеть как жаль потерянного времени, – говорит Макс с таким чувством, что Хирт даже не сразу понимает, как его пристыдили.

Макс криво усмехается, глядя на меня. Я рад, что она рядом.

– Я позвала всех, – говорит Петра с демонстративным терпением, показывая, что скоро оно у нее кончится, – чтобы вы привыкли к индивидуальному ритму нового актера, и мы вместе могли позаботиться о том, чтобы замена Йеруна на Уиллема прошла как можно более гладко. В идеале вы не должны замечать никакой разницы.

Макс закатывает глаза, и я снова радуюсь, что она здесь.

– Так, с самого начала, пожалуйста, – объявляет Линус, постукивая по своей дощечке с зажимом. – У нас сейчас нет декораций, расстановка не размечена, так что уж постарайтесь.

Выйдя на сцену, я испытываю облегчение. Вот где я должен быть. В голове Орландо. По ходу пьесы я понимаю его все лучше. Осознаю всю важность первой сцены, когда он знакомится с Розалиндой. Они смотрят друг на друга, что-то узнавая, хотя происходит это совсем мимолетно. Но именно благодаря этой искре поддерживается их страстное влечение друг к другу, несмотря на то что до самого финала они не встречаются, то есть не знают, что встречаются.

Шекспир так все раскрутил на нескольких страницах текста. Орландо собирается подраться с куда более сильным соперником, распушив перья перед Розалиндой и Селией. Ему страшно, наверняка же страшно, но он не показывает это, блефует. Он флиртует. «Пусть только ваши прекрасные глаза и добрые желания сопровождают меня на этом поединке», – говорит он.

В некоторые моменты весь мир резко переворачивается. В пьесе это происходит, когда Розалинда говорит: «Мне хотелось бы придать вам ту маленькую силу, которой я владею».

Всего одна реплика. И его маска трескается. Обнажая то, что под ней. Розалинда видит Орландо, какой он есть. Он видит ее. Вот она, тут, вся пьеса.

Я чувствую текст, как никогда ранее, словно я отчетливо осознал, что хотел сказать Шекспир. Будто Розалинда и Орландо действительно когда-то жили, а я теперь должен поведать о них остальным. Я не в театре играю. Это глубже. Это больше, чем я сам.

– Перерыв десять минут, – кричит Линус в конце первого акта. Все идут покурить или выпить кофе. Но мне не хочется спускаться со сцены.

– Уиллем, – подзывает меня Петра. – Подойти на секунду.

Она улыбается, что бывает крайне редко, поначалу я думаю, что от удовольствия – что же еще может означать улыбка?

Театр пустеет. Остались только мы вдвоем. Даже Линуса нет.

– Хочу сказать, что я под впечатлением, – начинает она.

Внутри я маленький мальчик, счастливый, как утром в день своего рождения, в ожидании подарков. Но внешне я пытаюсь остаться профессионалом.

– Опыта мало, а язык знаешь так хорошо. Нас еще на прослушивании поразило, с какой легкостью ты говоришь, но теперь… – Она снова улыбается, но лишь сейчас я замечаю, что больше это похоже на оскал. – И расстановку знаешь превосходно. Линус говорит, что ты даже кое-что из хореографии боя усвоил.

– Я наблюдал, – отвечаю я, – внимательно.

– Отлично. Так и надо, – и опять эта же улыбка. И только теперь у меня зарождается сомнение в том, что она символизирует хоть какую-то радость. – Сегодня я говорила с Йеруном, – продолжает Петра.

Я молчу, но внутри становится нехорошо. После всего этого сейчас войдет он на гипсе.

– Йерун ужасно переживает из-за случившегося, особенно ему неловко, что он всех подвел.

– Его вины здесь нет. Это был несчастный случай, – говорю я.

– Да. Конечно. Несчастный случай. Йерун очень хочет отыграть последние две недели сезона, и мы сделаем все, чтобы под него подстроиться, таковы правила существования труппы. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя на самом деле не представляю, к чему Петра клонит.

– Я понимаю, что ты пытался показать своим Орландо.

«Своим Орландо». Судя по ее тону, у меня зарождается опасение, что моим он пробудет недолго.

– Но в задачу дублера не входит собственная интерпретация персонажа, – продолжает она. – Надо играть так, как актер, которого ты заменяешь. То есть, по сути, тебе играть не самого Орландо, а Йеруна, играющего Орландо.

Мне хочется сказать: «Но ведь его Орландо вообще неправильный». Он надменный мужлан, характер совершенно не раскрыт; к тому же он делает вид, что неуязвим, Розалинда бы такого не полюбила, а если Розалинда не полюбит, какой интерес зрителю? Мне хочется сказать: «Позвольте мне. В этот раз я сыграю все как надо».

Но я ничего не говорю. Петра пристально смотрит на меня. Потом, наконец, спрашивает:

– Как думаешь, справишься?

Она снова улыбается. Какой я глупец, и все остальные тоже, что верил ее улыбке.

– Мы все еще можем отменить выступления, намеченные на эти выходные, – говорит Петра мягко, но угроза очевидна. – С нашей звездой произошел несчастный случай. Никто нас винить не будет.

Что-то дали, что-то отобрали. Это всегда обязательно?

Актеры потихоньку подтягиваются, перерыв закончен, все готовы работать, готовы сыграть эту пьесу. Увидев, что мы с Петрой разговариваем, все стихают.

– Мы друг друга поняли? – спрашивает она тепло, чуть не поет.

Я снова смотрю на остальных. Потом на Петру. Потом киваю. Поняли.

Сорок пять

Когда Линус нас отпускает, я бросаюсь к двери.

– Уиллем, – кричит Макс.

– Уиллем, – вторит ей Марина.

Я машу им рукой, что не до них. Мне надо костюм подогнать, а до следующей встречи с Линусом на сцене амфитеатра, чтобы отрепетировать мою расстановку, всего два часа. Что до Макс с Мариной: если они собираются делать комплименты по поводу моей игры, настолько похожей по стилю на Йеруна, что даже Петра была поражена – я слышать их не желаю. Если же спрашивать, почему я стал играть так, а не как раньше – тем более не желаю.

– Я спешу, – говорю я. – Вечером увидимся.

Они обе обижаются, каждая по-своему. Но я все равно ухожу.

В квартире я застаю Вау, Хенка и Брудье – они очень заняты, сидят за кофейным столиком над желтыми тетрадными листами.

– И Фемке… – говорит Брудье. – О, вот наша звезда!

Хенк с Вау бросаются меня поздравлять. А я лишь качаю головой.

– Что это? – Я показываю на схемы на столе.

– Вечеринка в твою честь, – отвечает Вау.

– Вечеринка?

– Да, сегодняшняя, – напоминает Брудье.

Я вздыхаю. Совсем забыл.

– Я не хочу ничего праздновать.

– Что значит не хочешь? – недоумевает Брудье. – Ты же согласился!

– А теперь не согласен. Отменяется.

– Почему? Разве ты не играешь?

– Играю. – Я ухожу в свою комнату и кричу напоследок: – Но никаких вечеринок!

– Вилли! – орет Брудье мне вслед.

Я хлопаю дверью и ложусь на кровать. Закрываю глаза в надежде уснуть, но не получается. Тогда я встаю и принимаюсь листать футбольный журнал Брудье; он тоже не идет. Я швыряю его обратно на полку. Он плюхается рядом с большим конвертом. Это фотографии, которые я в прошлом месяце отрыл на чердаке.

Я открываю конверт и просматриваю их, задерживаясь на снимке с моего восемнадцатого дня рождения: я, Яэль и Брам. Я скучаю по ним до боли. И по ней. Я уже так устал тосковать по утраченному.

Я беру телефон, даже не посчитав разницу во времени.

Она сразу же отвечает. Как и в прошлый раз, слова не идут. Но на этот раз Яэль справляется лучше.

– Что случилось? Говори.

– Ты письмо получила?

– Я еще не проверяла почту. Что-то стряслось?

Кажется, она перепугана. Я должен бы был подумать. Все эти внезапные звонки. Надо убедить ее, что все нормально.

– Нет, все не так.

– Как не так?

– Не как в прошлый раз. Ну, то есть никто не заболел, хотя кое-кто все же сломал ногу. – Я рассказываю про Йеруна и что буду играть его роль.

– Ты разве не рад? – спрашивает она.

Я думал, что буду счастлив. И был счастлив сегодня утром, когда получил новости о письме от Лулу. Но все уже развеялось, и теперь мне кажется, что она меня ненавидит. Как далеко может улететь маятник за один день. Мне пора бы уже привыкнуть к этому.

– Получается, что нет.

Она вздыхает.

– А Даниэль говорил, что ты воодушевлен.

– Ты с Даниэлем разговаривала? Обо мне?

– Несколько раз. Совета у него спрашивала.

– Ты? Совета? У Даниэля? – Этот факт шокирует даже больше, чем то, что Яэль расспрашивала обо мне.

– Да, считает ли он, что мне следует позвать тебя к себе. – Она смолкает. – Жить.

– Ты хочешь, чтобы я снова в Индию приехал?

– Если ты сам хочешь. Ты и играть тут можешь. В прошлый раз вроде бы тебе понравилось. Можно квартиру найти побольше. Чтобы двоим места хватало. Но Даниэль рекомендовал не спешить. Ему показалось, что ты и там что-то нашел.

– Ничего я тут не нашел. А ты могла бы и со мной об этом поговорить, – в моих словах прорывается обида.

Яэль, наверное, ее тоже уловила. Но голос у нее остается мягким.

– Вот я сейчас говорю, Уиллем.

Я понимаю, что так и есть. Впервые за длительное время. К глазам подступают слезы. На короткий миг я радуюсь, что нас разделяют тысячи километров.

– Когда можно приехать? – спрашиваю я.

Пауза. А потом желанный ответ:

– Когда захочешь.

Пьеса. Надо отыграть в эти выходные. А потом вернется Йерун, и я смогу уйти.

– В понедельник?

– В понедельник? – Яэль лишь немного удивлена. – Спрошу, сможет ли Мукеш устроить.

Понедельник. Через три дня. Но тут-то ради чего оставаться? Ремонт закончен. Скоро вернется Даниэль с Фабиолой и ребенком, мне даже места тут не будет.

– Не слишком ли это быстро? – уточняю я.

– Не слишком, – отвечает она. – Я рада, что не слишком поздно.

У меня сжимается горло, я снова не могу говорить. Но этого и не требуется, потому что теперь говорит Яэль. Ее как прорвало, она просит прощения за то, что держала дистанцию, говорит мне то же самое, что я столько раз слышал от Брама, что причина не во мне, а в ней, в Сабе, в ее детстве. Я все это уже знал, но до настоящего момента не понимал по-настоящему.

– Ма, все нормально. – Я пытаюсь ее остановить.

– Нет, – возражает она.

Все действительно нормально. Я понимаю, что люди по-разному пытаются от чего-то сбежать, но иногда, удрав из одной тюрьмы, ты понимаешь, что угодил в новую, построенную самим собой.

Это так забавно, кажется, мы с матерью все же нашли общий язык. Оказывается слова для этого были не нужны.

Сорок шесть

Когда я кладу трубку, возникает ощущение, что кто-то открыл окно и впустил свежий воздух. С путешествиями то же самое. То тебе все кажется безнадежным, чувствуешь себя потерянным, но потом садишься в поезд, или кто-то звонит, и открывается целая карта с новыми вариантами. Петра и пьеса значили для меня очень много, но, возможно, это просто последняя точка, куда пригнал меня ветер. Теперь он направляет меня в Индию. К матери. Туда, где мне место.

Я все еще держу конверт с фотографиями в руках. Я опять забыл спросить о них у Яэль. Я смотрю на снимок Сабы с таинственной девушкой, и теперь вдруг понимаю, почему она показалась мне знакомой с первого взгляда. Темный боб, игривая улыбка – она довольно сильно похожа на Луизу Брукс, эта… я хватаю вырезку… эта Ольга Сабо. Кто она? Девушка Сабы? Он ее потерял?

Я и не знаю, что с этими фотками теперь делать. Безопаснее всего убрать обратно на чердак, но это все равно что заточить их в тюрьму. Можно снять копии, а оригиналы взять с собой, но они все равно могут потеряться.

Я рассматриваю фотографию Сабы. Потом Яэль. Думаю о том, какая невероятная жизнь у них была из-за того, что Саба слишком сильно ее любил и хотел уберечь от боли. Не знаю, возможно ли одновременно кого-то и любить, и избавить от страданий. Любовь сама по себе опасная штука. Но в то же время именно она и обеспечивает безопасность.

Интересно, понимал ли это Саба. Ведь он всегда говорил: «Правда и ее противоположность – это разные стороны одной и той же монеты».

Сорок семь

Половина пятого. С Линусом мне встречаться только в шесть – у нас будет быстрый технический пробег перед поднятием занавеса. Из гостиной доносятся голоса Брудье и ребят. Не представляю, как скажу им, что через три дня снова улетаю в Индию.

Оставив телефон на кровати, я прощаюсь с ними и выскальзываю за дверь. Брудье скорбно смотрит на меня.

– Ты вообще хочешь, чтобы мы сегодня пришли? – спрашивает он.

Нет. Вообще-то не хочу. Но нельзя быть таким жестоким. По крайней мере, с ним.

– Конечно, – вру я.

Внизу я сталкиваюсь с нашей соседкой, мисс Ван дер Миер, она идет выгуливать собаку.

– Кажется, солнце, наконец, решило нас побаловать, – говорит она.

– Здорово, – отвечаю я, но сегодня я в кои-то веки предпочел бы дождь. Тогда на спектакль никто не придет.

Разумеется, солнце расталкивает упрямые облака. Я направляюсь в маленький парк через дорогу. Уже на выходе из ворот я слышу собственное имя. Но не останавливаюсь. Уиллемов тысячи. Но голос звучит все громче. Потом уже на английском:

– Уиллем, это ты?

Я останавливаюсь. Разворачиваюсь. Не может быть.

Но оказывается, что может. Кейт.

– Господи, слава тебе! – Она подбегает ко мне. – Я позвонила, но ты не ответил, и идиотский звонок в двери не работает. Ты чего трубку не берешь?

По моим ощущениям уже год прошел с тех пор, как я отправил ей это письмо. Оно было как из другого мира. Теперь я смущен, что попросил ее приехать издалека.

– Я в квартире его оставил.

– Хорошо, что я увидела твою соседку с собакой, она сказала, что ты пошел в эту сторону. Маленькое совпадение, как ты говоришь. – Кейт смеется. – Сегодня они весь день меня преследуют. Я твое письмо в такой удачный момент увидела. Дэвид хотел затащить меня на совершенно омерзительную «Медею»[75] каких-то авангардистов в Берлине, я отчаянно искала повод отказаться, а утром обнаружила твое сообщение и вместо этого прилетела сюда. В самолете вдруг поняла, что не знаю, где выступление. К телефону ты не подходил, и я уже начала слегка паниковать и решила найти тебя самого. Но теперь мы встретились, и все хорошо. – Она театральным жестом вытирает пот со лба. – Уф!

– Уф, – вяло вторю я.

Кейт улавливает что-то странное.

– Или не уф.

– Наверное, нет.

– Что такое?

– Можно тебя кое о чем попросить? – Я ее и так уж о многом просил. Но если она это увидит? Брудье с ребятами, может, и не поймут. Но не Кейт. Она все дерьмо насквозь видит.

– Конечно.

– Можешь сегодня не приходить?

Она смеется. Как будто это шутка. Но потом понимает, что нет.

– Ой. – Она делается серьезной. – Тебя что, не будет? У Орландо таинственным образом зажила нога?

Я качаю головой. Только тут я замечаю, что Кейт держит в руках чемодан. Она в прямом смысле приехала сюда прямо из аэропорта. Чтобы найти меня.

– Ты где ночуешь? – спрашиваю я.

– В самый последний момент удалось зарезервировать только это. – Она достает из сумки листок бумаги. – Отель «Захер Брюхо»? Понятия не имею, как это произносится, и уж тем более, где это находится. – Она передает мне распечатку. – Ты в курсе?

Отель «Захер Брюх». Я хорошо его знаю. Почти всю свою жизнь мимо него ездил. По выходным там в фойе выставляли домашние пирожные, мы с Брудье иногда пробирались туда тайком и ели. Менеджер делал вид, что не замечает.

Я беру чемодан.

– Идем. Отведу тебя домой.

* * *

Последний раз я был на барже в сентябре; точнее, я тогда добрался до пристани и сбежал. Она выглядела страшно пустой, будто скорбила по своему создателю. Посаженный Сабой клематис – «даже в стране, где небо вечно затянуто тучами, нужна тень», – который при нас бурно разросся по всей палубе, увял. Саба бы его подрезал. Он всегда делал это, когда приезжал к нам летом и видел, что растение без него болеет.

Клематис снова буйно разросся, стал густым, усыпав всю палубу пурпурными лепестками. Теперь здесь полно и других цветов – горшки, решетки, столбики, обвитые цветущими лозами.

– Раньше это был мой дом, – говорю я Кейт. – Я тут вырос.

Мы сели в трамвай, и она почти всю дорогу молчала.

– Красивый, – отвечает она.

– Это мой отец построил. – Я словно вижу, как Брам улыбается, подмигивает и говорит словно в пустоту: «Сегодня мне бы нужен помощник». Яэль прячется под одеялом. И через десять минут я уже стою с дрелью в руках. – Но я помогал. Я уже так давно тут не бывал. Твой отель прямо за углом.

– Какое совпадение, – комментирует Кейт.

– Иногда мне кажется, что вокруг только они.

– Нет. Не только. – Она смотрит на меня, и, наконец, спрашивает: – Что же случилось, Уиллем? Боишься на сцену выходить?

– Нет.

– Так что же?

И я рассказываю. О том, как утром мне позвонили. О первом чтении, как я нашел в Орландо что-то новое, настоящее, а потом все покатилось к чертям.

– Так что теперь я хочу просто сходить, отмучаться и покончить с этим, – говорю я. – И чем меньше свидетелей, тем лучше.

Я жду сочувствия. Или какого-нибудь свойственного ей труднодоступного, но отзывающегося где-то внутри совета, как играть. Вместо этого Кейт хохочет. Фыркает, икает. А потом, наконец, отвечает:

– Да ты шутишь.

Но я не шучу. И ничего не отвечаю.

Она пытается сдерживаться.

– Извини, просто тебе с неба упала такая возможность, вероятно, самая серьезная за всю твою жизнь, та самая гениальная случайность, о которых ты все время рассуждаешь, а ты готов позволить какому-то идиотскому режиссерскому указанию сбить тебя с пути.

Кейт говорит об этом с пренебрежением, словно это был просто дурацкий совет. Но я воспринял слова Петры куда серьезнее. Как пощечину, для меня это не просто пожелание режиссера, оно перечеркнуло мое желание. Не так. И именно тогда, когда мне казалось, что я действительно нечто нащупал. Я пытаюсь подобрать слова и объяснить Кейт, что это… предательство.

– Это все равно что встретить девушку своей мечты… – начинаю я.

– И не спросить, как ее зовут? – заканчивает она за меня.

– Я хотел сказать «и понять, что на самом деле это парень». Ну, что ты неправильно все трактовал.

– Так только в кино бывает. Или у Шекспира. Но интересно, что ты заговорил про девушку своей мечты, я как раз думала о той, которую ты искал в Мексике.

– Лулу? Она тут при чем?

– Я рассказала Давиду о тебе, твою историю, и он задал мне до смешного простой вопрос, который меня с тех пор так и мучает.

– Ну?

– Насчет рюкзака.

– Ты думала о моем рюкзаке? – Я пытаюсь отшутиться, но вдруг понимаю, что сердце забилось быстрее. Поматросил и бросил. В йоркширском акценте Тор слышится явное презрение.

– Вот в чем вопрос: если ты вышел попить кофе с круассаном, снять номер в отеле или что там еще, зачем ты взял с собой рюкзак со всеми вещами?

– Он был небольшой. Ты же видела. Я и в Мексику с ним ездил. Я всегда налегке путешествую. – Я говорю слишком быстро, как человек, которому есть что скрывать.

– Да-да, налегке, чтобы в любой момент можно было двинуться дальше. Но ты же собирался вернуться в сквот, и вылезал через окно, насколько я помню, со второго этажа. Правильно? – Я киваю. – И ты все равно взял с собой рюкзак? Не проще ли было бы оставить вещи там? Легче было бы вылезать. И тогда ей было бы понятно, что ты собираешься вернуться.

Я тогда завис на подоконнике – одна нога еще внутри, вторая уже снаружи. Меня пронзил порыв ветра, особенно резкий и острый после жаркой ночи. Я услышал, как Лулу перевернулась, закуталась в брезент. Я посмотрел на нее, и это чувство стало сильным, как никогда. Я подумал, может, остаться здесь, дождаться, когда она проснется. Но я уже высунулся и заприметил кондитерскую.

Я тяжело приземлился в лужу, захлюпал ногами. Посмотрел наверх, порывистый ветер трепал белую занавеску, а я испытал и грусть и облегчение, тяжесть и легкость, они меня как разрывали – одна тянула вниз, другая вверх. И в тот момент я понял, что между нами с Лулу что-то родилось, нечто такое, о чем я всегда мечтал, но боялся получить. Нечто, чего я хотел в большем объеме. И в то же время от чего бежал. Правда и ее противоположность.

Я пошел в кондитерскую, даже не зная, как мне быть, стоит ли возвращаться и оставаться на день с пониманием, что тогда разверзнется пропасть. Я купил круассаны, а решение так и не пришло. А потом за углом я увидел скинхедов. И хоть это и ненормально, но мне стало легче: они за меня решат.

Но когда я очнулся в больнице, хоть я и не мог вспомнить ни саму Лулу, ни ее имя, ни где она, мне отчаянно хотелось ее отыскать, и я понял, что решение было неправильное.

– Я собирался вернуться, – говорю я Кейт, но в голосе мелькает острие неуверенности, взрезающее мой обман.

– Знаешь, Уиллем, что я думаю? – мягко спрашивает она. – По-моему, что спектакль, что та девушка, все одно. Ты подошел близко, испугался, и нашел способ отстраниться.

Когда Лулу помогла мне почувствовать себя в безопасности – шагнув между мной и скинхедами, позаботившись обо мне и став моей девушкой из горной деревни, – я чуть не отправил ее в Лондон. В тот миг, когда мы скрылись от преследования, я посмотрел на нее и увидел, как решительно горят ее глаза, в которых уже появилась любовь, что было просто невозможно всего лишь за день. Я чувствовал, что я этого хочу, что мне это нужно, но еще мне стало страшно – потому что я уже знаю, что бывает, когда это теряешь. Я хотел, чтобы ее любовь меня защищала, но хотел и защититься от любви.

Я тогда не понимал. Любовь не надо защищать. В ней надо рисковать.

– Знаешь, в чем ирония актерской работы? – продолжает Кейт. – Мы надеваем тысячи масок, мы эксперты в искусстве скрывать, и единственным местом, где нельзя спрятаться, оказывается сцена. Так что неудивительно, что ты зассал. Ведь роль самого Орландо!

Она права – в очередной раз. Я это понимаю. Петра сегодня дала мне очередную возможность к бегству. Но ведь на самом деле в тот день я не хотел линять от Лулу. И сейчас не хочу.

– Каковы самые страшные последствия, если ты сегодня сыграешь по-своему? – спрашивает Кейт.

– Она меня уволит, – но если и так, то решение будет продиктовано моим действием. А не бездействием. Я начинаю улыбаться. Улыбка несмелая, но искренняя.

Кейт улыбается в ответ по-американски широко.

– Мое мнение ты знаешь: в бой или домой.

Я смотрю на хаусбот; там тихо, сад ухоженный и богатый, при нас такого не было. Этот дом, уже не наш, но чей-то дом.

«В бой или домой». Я уже слышал это от Кейт, но тогда не совсем понял. Теперь до меня дошло, но, думаю, тут она ошибается. Потому что у меня нет выбора в бой или домой. Мне надо и в бой, и домой.

Надо сделать одно, чтобы получить второе.

Сорок восемь

Мы за кулисами. Здесь царит обычное безумие, только я на удивление спокоен. Линус заталкивает меня в импровизированную гримерку, я переодеваюсь в костюм Орландо, который наскоро подогнали под мою фигуру. Гримируюсь. Свою одежду убираю в шкафчик за сценой. Джинсы, майка и часы Лулу. Я держу их на ладони, ощущая вибрацию, закрываю дверцу.

Линус собирает нас в круг. Мы делаем упражнения для голоса. Музыканты настраивают гитары. Петра, рявкая, выдает последние указания: следить за светом, просит не терять концентрации, говорит, что остальные меня поддержат, мне главное – самому постараться. Смотрит на меня пронизывающим взглядом. Она взволнованна.

Линус объявляет пятиминутную готовность, надевает гарнитуру, Петра отходит. Макс тоже пришла со всеми и сидит за кулисами на треногом табурете, готовая подорваться в любой момент. Она молчит, лишь смотрит на меня, целует и поднимает два пальца. Я целую те же два пальца на своей руке и прикладываю к ее.

– Ни пуха, – шепчет на ухо кто-то. Это Марина подошла сзади. Она спешно обнимает меня и целует где-то между ухом и шеей. Макс, заметив это, ухмыляется.

– По местам! – кричит Линус. Петры не видно. Она скрылась за занавесом и не покажется, пока не закончится спектакль. Винсент говорит, что она куда-то уходит и бродит там, курит или выпускает кишки котятам.

Линус хватает меня за запястье.

– Уиллем. – Я резко разворачиваюсь и смотрю на него. Он сжимает мою руку и кивает. Я киваю в ответ. – Музыка! – командует он в гарнитуру.

Музыканты начинают играть. Я занимаю свое место сбоку сцены.

– Свет номер один! – говорит Линус.

Вспыхивают прожектора. Толпа стихает.

Линус:

– Орландо, пошел!

Я на миг застываю. Дыши, звучит внутри голос Кейт. Я вдыхаю.

Сердце стучит в голове. Бум, бум, бум. Я закрываю глаза и слышу, как тикают часы Лулу; словно они еще на мне. Я прислушиваюсь к обоим звукам, а потом выхожу на сцену.

И тут время останавливается: и день, и год одновременно. И час, и двадцать четыре. Все происходит сразу.

Последние три года сжимаются в одной секунде, воплощаясь во мне, в Орландо. В этом несчастном парне, потерявшем отца, у которого нет ни семьи, ни дома. В том, который случайно встречает Розалинду. И хотя они знакомы лишь несколько секунд, они видят что-то знакомое друг в друге.

– «Мне хотелось бы придать вам ту маленькую силу, которой я владею», – говорит Розалинда.

«Кто о тебе заботится?» – спросила меня тогда Лулу, рассмотрев меня.

– «Вот эту вещь на память обо мне прошу носить», – Марина в роли Розалинды снимает с шеи цепь и подает мне.

«Я стану твоей девушкой из горной деревни и буду за тобой ухаживать», – пообещала Лулу, после чего я снял часы с ее запястья.

Время идет. Наверняка. Я выхожу на сцену, я ухожу со сцены. Я следую графику и подсказкам. Солнце клонится к горизонту, ныряет, потом появляются звезды, включаются прожектора, стрекочут кузнечики. Я чувствую все это, как бы глядя сверху. Я лишь здесь и сейчас. В этом моменте. На сцене. Я Орландо, жаждущий отдать себя Розалинде. И в то же время я Уиллем, посвящающий себя Лулу так, как должен был сделать год назад, но не смог.

– «Вам бы следовало спросить, какое время дня, потому что в лесу нет часов», – говорю я своей Розалинде.

«Ты что, не помнишь? Времени больше нет. Ты же отдала его мне», – сказал я своей Лулу.

Я ощущаю ее часы на руке, как в тот день в Париже; я и сейчас слышу, как они тикают у меня в голове. Я уже не могу их различить – тот год и этот. Они слились в один. Прошлое – сейчас. Настоящее – тогда.

– «Я не хочу вылечиться, юноша», – говорит мой Орландо Марине-Розалинде.

– «Я бы вылечил вас, если бы вы захотели называть меня Розалиндой», – отвечает она.

«Я буду о тебе заботиться», – пообещала Лулу.

– «Ручаюсь моею верностью, и говорю совершенно серьезно, и клянусь моей надеждой на Бога и всеми хорошими клятвами, которые неопасны», – говорит Розалинда-Марина.

«Я избежала опасности», – сказала Лулу.

Мы оба ее избежали. В тот день что-то произошло. И происходит до сих пор. В том числе и здесь, на сцене. Всего лишь день, всего лишь год. Но, может, одного дня вполне достаточно. Может, хватило бы и одного часа. Может, это вообще никак не зависит от времени.

– «Прекрасный юноша, мне хотелось бы убедить тебя, что я влюблен», – говорит мой Орландо Розалинде.

«Ну, расскажи, что такое любовь, – потребовала Лулу. – На что похожа эта «запятнанность»?

Вот на что, Лулу.

Вот на это.

И все закончилось. Словно обрушившаяся на берег волна грохочут аплодисменты, а я стою здесь, на сцене, окруженный ошеломленными, но улыбающимися ребятами из труппы. Мы хватаемся за руки и кланяемся, потом Марина вытаскивает меня вперед на поклон, отходит в сторонку, жестом показывая мне, что надо пройти вперед, и когда я выхожу, аплодисменты становятся еще громче.

За кулисами царит настоящее безумие. Макс визжит. Марина плачет, Линус улыбается, но временами бросает нервные взгляды на боковой выход, в котором несколько часов назад скрылась Петра. Вокруг меня собирается народ, меня поздравляют, расцеловывают, а я и здесь, и не здесь – я еще в некотором странном месте между раем и адом, где не существует границ между временем, местом и человеком, где я сразу и тут, и в Париже, где одновременно и сейчас и тогда, где я и Орландо.

Я стараюсь оставаться там же и когда переодеваюсь, оттирая лицо от грима. Я смотрю на свое отражение в зеркале, пытаясь переварить, что я только что сделал. Это кажется мне совершенно нереальным, будто это мой самый настоящий поступок за всю жизнь. Правда и ее противоположность. Я раскрылся на сцене в чужой роли.

Вокруг меня собирается народ. Они болтают – о вечеринках, о том, чтобы собраться сегодня всей труппой, хотя спектакль будет идти еще две недели, и праздновать сейчас формально было бы дурным знаком. Но, кажется, на удачу сегодня всем наплевать. Мы сами творцы собственной судьбы.

Появляется Петра, молча и с каменным лицом проходит мимо меня. Она прямой наводкой направляется к Линусу.

Я направляюсь к воротам, которые считаются актерским выходом. Рядом со мной прыгает Макс, буйно радуясь, словно щенок.

– Ну что, Марина нормально целуется? – спрашивает она.

– Уверен, она обрадовалась, это был ты, а не Йерун, – комментирует Винсент, и я смеюсь.

Выйдя на улицу, я осматриваюсь в поисках друзей. Я точно даже не знал, кто придет. И тут я снова слышу, как она зовет меня по имени.

– Уиллем!

Это Кейт, она золотисто-рыжим вихрем летит ко мне. Когда она бросается в мои объятия, у меня в груди распирает, и мы начинаем кружиться.

– Ты сделал это. Сделал. Сделал! – шепчет она мне на ухо.

– Сделал. Сделал. Сделал, – отвечаю я, и смеюсь от радости, и облегчения, и восторга – как повернулся этот день.

Кто-то похлопывает меня по плечу.

– Ты что-то уронил.

– А да. Цветы, тебе, – Кейт наклоняется за букетом подсолнухов. – Поздравляю с таким потрясающим дебютом.

Я принимаю их.

– Ну, ты как? – интересуется она.

Но у меня нет ответа, нет слов. Я лишь ощущаю полноту. Я пытаюсь объяснить, но Кейт перебивает.

– Как после самого лучшего секса в жизни? – Я смеюсь. Да, что-то вроде. Я беру и целую ее руку. Она обнимает меня за талию.

– Ну, готов ли ты встретиться с толпой обожателей?

Нет. Сейчас я хотел бы смаковать свои ощущения. С человеком, с чьей помощью все это случилось. Я беру ее за руку и веду в тихий бельведер неподалеку, мы садимся на скамейку, и я пытаюсь облечь в слова то, что только что произошло.

– Как это вышло? – Это единственный вопрос, который приходит в голову.

Кейт берет меня за руки.

– Тебе действительно это интересно?

– Думаю, да. Я как в другом мире оказался.

– Нет, нет, – со смехом отвечает она. – Я верю и в музу, и во все остальное, но не надо списывать свою игру на очередную случайность. Это сделал ты.

Да. И нет. Я ведь там был не один.

Мы еще какое-то время сидим в бельведере. У меня все тело как гудит, вибрирует. Волшебная ночь.

– По-моему, тебя ждут поклонники, – через какое-то время Кейт показывает мне за спину. Я оборачиваюсь и вижу Брудье, Хенка, Вау, Лин и еще несколько ребят – все смотрят на нас с любопытством. Я беру Кейт за руку и знакомлю ее с ними.

– Ты же пойдешь на нашу вечеринку? – спрашивает Брудье.

– Нашу вечеринку? – удивляюсь я.

Брудье самую малость робеет.

– Ну, мы не смогли так быстро все отменить.

– Особенно теперь, когда он пригласил всю труппу и половину зрителей, – добавляет Хенк.

– Неправда! – возмущается Брудье. – Не половину. Всего лишь пару канадок.

Я закатываю глаза и смеюсь.

– Ну, хорошо. Идем.

Лин тоже смеется и берет меня за руку.

– А я уже прощаюсь. Завтра хоть кто-то из нас должен быть в состоянии два слова связать. Мы же переезжаем. – Она целует Вау, потом меня. – Молодец, Уиллем.

– Я дойду с ней до выхода из парка. Я в вашем городе еще не ориентируюсь.

– Ты что, не с нами? – спрашиваю я.

– Мне сначала надо кое-что сделать. Подойду позже. Дверь не закрывайте.

– Конечно, – отвечаю я и целую Кейт в щеку, а она шепчет мне на ухо.

– Я знала, что ты сможешь.

– С твоей поддержкой, – напоминаю я.

– Не говори ерунды. Тебя просто нужно было подбодрить.

Но я имею в виду не это. Да, Кейт верит, что надо выкладываться, не полагаться на случай, а взять в руки руль. Но если бы мы не встретились с ней в Мексике, разве я бы был сейчас здесь? Это произошло случайно? Или по моей воле?

Уже в сотый раз за сегодня я возвращаюсь к Лулу, теперь мы на барже Жака с невероятным названием «Виола». Она только что поведала мне легенду о двойном счастье, мы поспорили насчет ее смысла. Она считала, что парню посчастливилось заполучить и работу, и девушку. А я не соглашался. По-моему, дело было в том, что строки стихотворения совпали, встретились две половинки. Любовь.

Но, может, мы оба ошибались, и оба были правы. Тут нет выбора между удачей и любовью. Судьбой и волей.

Может, двойное счастье подразумевает наличие и того, и другого.

Сорок девять

В квартире полная неразбериха. Собралось больше пятидесяти человек – актеры, ребята из Утрехта, даже старые школьные друзья с тех времен, когда я жил в Амстердаме. Я не представляю, как Брудье так быстро их всех откопал.

Макс, как только входит, сразу кидается ко мне, вместе с ней подходит Винсент.

– Офигеть, – говорит она.

– Мог бы предупредить, что играть умеешь, – добавляет Винсент.

Я улыбаюсь.

– Я предпочитаю некоторые вещи хранить в тайне.

– Да уж, вся труппа в полнейшем восторге, мать твою, – добавляет Макс. – За исключением Петры. Она зла, как никогда.

– Это потому, что дублер сделал ее звезду. И теперь ей предстоит решать, выпускать на сцену этого больного – и в прямом, и в фигуральном смысле – или позволить тебе привести нас к славе, – говорит Винсент.

– Ох уж эти решения, – добавляет Макс. – Ты не оборачивайся, но взгляд Марины снова призывает ее трахнуть.

Естественно, мы все поворачиваемся к ней. Марина пристально смотрит на меня и улыбается.

– Даже и не пытайся отрицать, разве что она все же меня хочет, – продолжает Макс.

– Я сейчас вернусь, – говорю я ей. Я подхожу к Марине, стоящей возле стола, из которого Брудье соорудил бар. В руках у нее какой-то кувшин. – Что тут у тебя? – интересуюсь я.

– Точно не знаю. Это мне один из твоих приятелей предложил, обещал, что похмелья не будет. – Пришлось поверить ему на слово.

– Это твоя первая ошибка.

Марина проводит пальцем по ободку кувшина.

– У меня такое ощущение, что свою первую ошибку я уже давно совершила. – Она делает глоток. – А ты не пьешь?

– Я уже как пьяный.

– Держи. Чтобы не без повода.

Она протягивает мне стакан, и я делаю крохотный глоточек. Чувствую кислый вкус текилы, которую Брудье теперь просто обожает, плюс другой алкоголь с апельсиновым ароматизатором. – О да. С этого похмелья не будет. Однозначно.

Марина смеется и касается моей руки.

– Не буду рассказывать, насколько ты был великолепен сегодня. Тебя, наверное, уже тошнит от таких признаний.

– Разве от этого может тошнить?

Марина ухмыляется.

– Нет. – Она отводит глаза. – Я помню, я днем говорила насчет того, чтобы после спектакля, но, похоже, сегодня нарушаются все правила… – Она смолкает. – Может, теперь три недели уже не сыграют роли?

Марина сексапильна, божественно красива и умна. Но она не права. Три недели – большой срок. Я знаю, потому что даже за один день все может измениться.

– Нет, – отвечаю я, – могут сыграть.

– А. – Она удивлена и несколько обижена. – У тебя кто-то другой?

Сегодня, когда я стоял на сцене, мне казалось, что да. Но это был призрак. Которых у Шекспира полно.

– Нет, – говорю я.

– Я просто видела тебя с той женщиной. После представления. Засомневалась.

Кейт. Мне срочно необходимо ее увидеть. Я теперь точно понял, чего хочу.

Я прошу Марину меня извинить, принимаюсь ходить по квартире, забитой людьми, но Кейт нигде не видно. Я спускаюсь вниз проверить, не заперли ли еще входную дверь. Не заперли. Я снова натыкаюсь на мисс Ван дер Миер, она опять ведет пса на прогулку.

– Извините, что шумим, – говорю я.

– Ничего, – отвечает она. И смотрит вверх. – Ох, ну и вечеринки у нас там были!

– Вы жили здесь же, когда там был сквот? – спрашиваю я, стараясь увязать фрау среднего возраста с молодыми анархистами, которых я видел на фото.

– О да. Я знала твоего отца.

– Какой он был тогда? – не понимаю, зачем я это спросил. Брама все считали весельчаком.

Но ответ соседки меня удивляет.

– Он был несколько меланхоличным юношей. – Ее взгляд снова устремляется вверх, словно она видит его в той квартире. – До тех пор, пока не появилась твоя мама.

Собака дергает поводок, и она уходит, оставляя меня в размышлениях по поводу того, что я на самом деле знаю, и чего не знаю о своих родителях.

Пятьдесят

Звонит телефон. Я сплю.

Пытаюсь его найти. Он лежит возле подушки.

– Алло, – бормочу я.

– Уиллем! – выпаливает Яэль, будто задыхаясь. – Я тебя разбудила?

– Ма? – Я жду, когда меня охватит привычная паника, но она не приходит. Вместо нее я испытываю приятное остаточное чувство. Я протираю глаза, но оно остается, подобно дымке: мне снился сон.

– Я поговорила с Мукешем. И он сотворил чудо. Он может доставить тебя сюда уже в понедельник, но билет надо покупать прямо сейчас. На этот раз дата обратного вылета останется открытой. Приезжай на год. А там решишь, что делать дальше.

В голове у меня мутно от недосыпа. Мы праздновали до четырех. Заснул я в районе пяти. Даже солнце уже встало. Мне потихоньку вспоминается вчерашний разговор с матерью. Ее предложение. Как мне хотелось к ней. По крайней мере, казалось, что хочется. Иногда ты и не знаешь, что чего-то хотел, пока возможность не пропала. А иногда думаешь, что хочешь чего-то, не понимая, что оно у тебя уже есть.

– Ма, – говорю я. – Я не полечу в Индию.

– Не полетишь? – В ее голосе слышатся любопытство и разочарование.

– Мне там не место.

– Тебе место там, где я.

Я рад это слышать спустя столько времени. Но я в это не верю. Мне приятно, что у нее новый дом в Индии, но мне там делать нечего.

В бой и домой.

– Мам, я буду играть, – говорю я. И чувствую, что это правда. Эта мысль, этот план полностью сложился в моей голове со вчерашнего вечера, а может, и намного раньше. Мне срочно нужно увидеть Кейт, она на вечеринке так и не объявилась. Этой возможности ускользнуть я ей не дам. Это то, что мне нужно. – Я буду играть, – повторяю я. – Потому что я актер.

Яэль смеется.

– Разумеется. Это у тебя в крови. Ты как Ольга.

Я сразу же узнаю это имя.

– Ты про Ольгу Сабо?

Пауза. Я слышу, как линия трещит от удивления.

– Тебе Саба рассказывал?

– Нет. Я нашел фотографии. На чердаке. Хотел спросить, но забыл, был очень занят… Да и мы никогда ничего подобного не обсуждали.

– Да, похоже, правда.

– Кто она такая? Подружка Сабы?

– Его сестра. – Я должен бы удивиться, но не удивляюсь. Вообще. Просто как кусочки пазла встают на свои места.

– Она была бы твоей двоюродной бабушкой, – продолжает Яэль. – Саба всегда говорил, что Ольга просто поразительно играла. Должна была поехать в Голливуд. Но началась война, она не выжила.

Не выжила. Один только Саба.

– А Сабо – это псевдоним?

– Нет, у Сабы была такая же фамилия, но он изменил ее перед иммиграцией в Израиль, чтобы она стала похожа на еврейскую. Так многие европейцы делали.

Наверное, чтобы отстраниться. Я понимаю. Хотя у него не вышло. Все эти немые фильмы, на которые мы ходили. Все эти призраки, которых он старался не подпускать к себе близко, но и не отогнать слишком далеко.

Ольга Сабо, моя двоюродная бабушка. Сестра моего деда, Оскара Сабо, ставшего Оскаром Шило, отцом Яэль Шило, жены Брама де Рюйтера, брата Даниэля де Рюйтера, который вскоре станет отцом Абрао де Рюйтера.

Моя семья снова растет.

Пятьдесят один

Я выхожу из своей комнаты и вижу, что Брудье с Хенком только что проснулись и осматривают окружающий бардак с видом генералов, проигравших крупное сражение.

Брудье поворачивается ко мне с кривой виноватой миной на лице.

– Прости. Я потом могу убрать. Но мы обещали в десять встретиться с Вау, помочь ему переехать. И уже опоздали.

– Кажется, я сейчас сблюю, – объявляет Хенк.

Брудье берет пивную бутылку, на две трети забитую окурками.

– Сблюешь потом, – говорит он. – Мы Вау пообещали. – И смотрит на меня. – И Вилли. Я попозже уберу. В том числе и блевоту Хенка, которую он пока подержит внутри.

– Не беспокойся, – отвечаю я. – Я уберу. Разберусь!

– Нечего этому так радоваться, – говорит Хенк, морщась, и кладет пальцы на виски.

Я беру ключи.

– Извини, – говорю я, хотя мне совсем не стыдно. Я иду к двери.

– Ты куда? – спрашивает Брудье.

– Возьмусь за руль!

* * *

Я спускаюсь и снимаю замок с велосипеда, и тут звонит телефон. Это она. Кейт.

– Я тебе уже час пытаюсь дозвониться, – говорю я. – Я собираюсь к тебе в отель.

– В отель, значит? – Я слышу, что она улыбается.

– Я боялся, что ты уедешь. У меня к тебе предложение.

– Предложения лучше делать лично. Но сиди на месте, я вообще-то еду к тебе. Потому и звоню. Ты дома?

Я вспоминаю квартиру, Брудье с Хенком в трусах, страшный бардак. Солнце светит по-настоящему ярко – впервые за несколько дней. Я предлагаю ей вместо этого встретиться в Сарпатипарке.

– Это через дорогу. Где ты вчера меня нашла, – напоминаю я.

– Уиллем, предложение дешевеет, перемещаясь из отеля в парк? – подшучивает она. – И не знаю, это лесть или оскорбление?

– Да я тоже.

Я тут же иду в парк, сажусь на одну из скамеек возле песочницы и жду. Мальчик с девочкой обсуждают будущую крепость.

– Можно, там будет сто башенок? – спрашивает мальчик.

– Думаю, лучше двадцать, – отвечает девочка.

– Мы будем жить там вечно? – добавляет он.

Девочка смотрит на небо.

– Пока дождь не пойдет.

Когда появляется Кейт, многое уже сделано – готов ров и две башенки.

– Извини, что так долго. – Она совсем запыхалась. – Я заблудилась. В вашем городе все дороги идут по кругу.

Я начинаю объяснять про концентрические каналы, про то, что Сентюурбан опоясывает город, как ремень. Она отмахивается.

– Забей. Я безнадежна, – и садится рядом со мной. – Есть новости от фрау Директор?

– Тишина.

– Звучит угрожающе.

Я пожимаю плечами.

– Может. Но я тут уже ничего поделать не могу. У меня все равно новый план.

– А. – Большие зеленые глаза Кейт распахиваются еще шире. – Да?

– Да. С ним и связано мое предложение.

– Красти насталяются.

– Что?

Она качает головой.

– Забудь, – скрестив ноги, Кейт наклоняется ко мне. – Я готова. Делай.

Я беру ее за руку.

– Я хочу взять тебя. – Я выдерживаю паузу. – В режиссеры.

– А это не все равно, что за руку здороваться после секса? – спрашивает она.

– Все, что было вчера, – начинаю я, – это благодаря тебе. И теперь я хочу с тобой работать. Хочу переехать и учиться в «Гвалте».

Кейт щурит глаза в улыбке.

– А откуда ты знаешь, что у нас есть образовательные программы? – тянет она.

– Я как-то раз зашел на ваш сайт, ну, или раз сто. Я так понял, что в основном вы берете американцев, но я с детства говорю по-английски и играю на нем. Сны у меня почти все на английском. Я хочу играть Шекспира. По-английски. Хочу этим заниматься. Вместе с тобой.

Кейт больше не улыбается.

– Это будет не как вчера – в роли Орландо на большой сцене. Наши подмастерья чего только не делают. И декорации ставят. И работу техников выполняют. И учатся. Играют в ансамбле. Я не говорю, что важных ролей ты никогда не получишь – этого я не исключаю, после вчерашнего-то. Но не сразу. Еще будут вопросы с визой, с профсоюзом, так что не жди, что сразу в свет софитов попадешь. Я сказала Дэвиду, что вам надо познакомиться.

Я смотрю на Кейт, собираясь сказать, что ничего подобного и не жду, что наберусь терпения, что я умею работать руками. Но осекаюсь, поняв, что ее мне ни в чем убеждать не надо.

– Ты думаешь, где я вчера была? – спрашивает она. – Ждала, когда у Дэвида закончится «Медея», чтобы рассказать ему о тебе. Уговорила его сразу же брать билет на самолет, чтобы он успел тебя увидеть, пока не вернулся этот инвалид. Он уже в пути, так что мне скоро ехать в аэропорт, встречать его. Он изо всех сил постарался, поэтому, надеюсь, тебя сегодня не снимут, не то придется играть перед ним соло.

Кейт смеется.

– Шучу. Но «Гвалт» – компания небольшая, подобные решения мы принимаем сообща. Так что готовься и к нашей взаимозависимости, которая порой лишает функциональности. – Она вскидывает руки. – Но любая семья такова.

– Погоди! Так ты собиралась меня сама позвать?

Ее улыбка возвращается.

– А ты сомневался? Но я безгранично рада, Уиллем, что ты меня попросил. Значит, ты был внимателен, а это как раз то, чего режиссер ждет от актера. – Кейт постукивает по виску. – К тому же решение переехать в Штаты – очень умное. И для карьеры ход хороший, и твоя Лулу там.

Я вспоминаю о письме Тор. Только сегодня я перестал сожалеть и винить себя. Она искала меня. Я искал ее. А вчера вечером мы нашли друг друга.

– Я не из-за этого решил ехать, – говорю я.

Кейт улыбается.

– Знаю. Я просто шучу. Думаю, тебе действительно понравится Бруклин. Он сильно похож на Амстердам. Дома из бурого песчаника, хаусботы, сердечная терпимость ко всякой эксцентричности. Думаю, ты будешь там чувствовать себя как дома.

На этих ее словах меня охватывает особенное чувство. Ощущение остановки, отдыха, что все часы на свете притихли.

Дома.

Пятьдесят два

Но тут пока еще дом Даниэля. И в нем бардак.

Когда я возвращаюсь, ребят уже нет, квартира засрана. Похоже на старый сквот, каким описывал его Брам, до того, как приехала Яэль и навела свои порядки.

Бутылки, пепельницы, тарелки, коробки от пиццы, всю посуду достали и перепачкали. Вся квартира пропахла куревом. Совсем не похоже на будущий дом для младенца. Меня парализует ужас, я не знаю, с чего начать.

Я ставлю диск Адама Уайлда, того певца-песенника, на которого мы несколько недель назад ходили с Макс. И тупо начинаю. Выливаю остатки из бутылок из-под вина и пива и собираю в коробку. Потом выбрасываю окурки из пепельниц и мою их. Несмотря на наличие посудомоечной машины, я наполняю раковину мыльной водой, сам мою и вытираю посуду. Распахиваю окна, чтобы проветрить, и квартира наполняется свежим воздухом и светом.

К обеду помимо бутылок, пепельниц и посуды я успел все протереть и пропылесосить. Стало почти так же чисто, как в лучшие времена при Даниэле, хотя когда он вернется домой с Фабиолой и Абрао, все будет безупречно. И готово.

Я завариваю кофе. Смотрю на телефон – нет ли новостей от Линуса, но оказывается, что сдох аккумулятор. Я втыкаю зарядку, ставлю кофе на полку. Рядом лежит конверт с фотографиями – я, Яэль, Брам, Саба, Ольга. Я провожу пальцем по его сгибу, ощущая вес хранимой им истории. Куда бы я ни отправился дальше, он поедет со мной.

Я снова бросаю взгляд на телефон. Он еще не включился, но наверняка скоро придется общаться с Линусом и Петрой. С одной стороны, я думаю, что меня должны уволить. Такова будет цена за вчерашний триумф, и это нормально, я готов заплатить. С другой – я уже перестаю верить в то, что закон вселенского равновесия работает подобным образом.

Я возвращаюсь в гостиную. Диск Адама Уайлда прокрутился уже несколько раз, и песни начинают казаться знакомыми настолько, что я смогу узнать их, даже если не буду слышать.

Я осматриваюсь. Потом взбиваю подушки и ложусь на диван. По идее, состояние у меня должно быть подвешенное, в ожидании новостей насчет сегодняшнего вечера, но испытываю я нечто противоположное. Это словно пауза, когда выходишь на вокзале или в аэропорту незнакомого города, и перед тобой ничего нет, кроме возможностей.

Доносящаяся с улицы какофония звуков – звон трамваев и велосипедов, рев пролетающих время от времени самолетов – накладывается на музыку, убаюкивая меня.

Уже в третий раз за день меня будит телефонный звонок. И как и утром, когда позвонила Яэль, я чувствую, что нахожусь где-то еще, в каком-то правильном месте.

Телефон смолкает. Но я знаю, что это наверняка был Линус. «Судьба», – как сказала Марина. Но решается не вся моя судьба, а всего лишь сегодняшний вечер. А остальное принадлежит мне.

Я иду в комнату за телефоном. В облаках мелькает сине-белое брюхо самолета «КаЭлЭм». Я представляю, что вдруг оказался в нем и лечу над Амстердамом, потом через Северное море, над Англией и Ирландией, мимо Исландии и Гренландии, потом Ньюфаундленд, потом вдоль восточного побережья Штатов, а там и Нью-Йорк. Я чувствую, как вздрагивает самолет, слышу, как шасси касаются асфальта, взрыв аплодисментов. Мы все до единого благодарны, что, наконец, долетели.

Я смотрю на телефон. Пришла куча поздравлений по поводу вчерашнего и голосовое сообщение от Линуса. «Уиллем, перезвони, как только сможешь».

Я вдыхаю поглубже, чтобы подготовиться к тому, что могу услышать. Хотя это и не имеет особого значения. Бой уже закончился, теперь я собираюсь домой.

Как только Линус берет трубку, раздается еле слышный стук в дверь.

– Алло, алло, – говорит он.

Снова стучат, на этот раз громче. Кейт? Брудье?

Я говорю Линусу, что сейчас перезвоню. И кладу телефон. Открываю дверь. И время снова останавливается.

Я крайне удивлен. И в то же время нет. Она точно такая, какой я ее запомнил, но в то же время совершенно другая, незнакомая. Я ее знаю. «Правда и ее противоположность – это разные стороны одной и той же монеты», – слышу я голос Сабы.

– Привет, Уиллем, – говорит она. – Меня зовут Эллисон.

Эллисон. Я произношу это имя в уме, и все мои воспоминания и монологи, которые я вел целый год, пересматриваются и изменяются. Не Лулу. Эллисон. Сильное имя. Надежное. И почему-то знакомое. Мне все в ней кажется знакомым. Я знаю этого человека, а этот человек знает меня. И тут я понимаю, что мне снилось сегодня утром, кто все это время сидел на соседнем кресле самолета.

Эллисон входит.

За ее спиной со щелчком закрывается дверь. На миг с нами в комнате оказываются все остальные. Яэль и Брам – какими они были тридцать лет назад. У меня в мыслях проносится вся их история, ведь она и наша тоже. И только сейчас я осознаю, что она была неполной. Сколько бы раз Брам ни рассказывал ее, он умалчивал один очень важный момент. О том, что произошло за те первые три часа, которые они провели вместе в машине.

Может, и рассказывал, но не словами. А поступками.

«И я ее поцеловал. Словно ждал ее все это время», – так говорил мой отец, который до этого был меланхоликом, и в его голосе всякий раз звучало изумление.

Я думал, его удивило ее случайное появление. Но, может, и нет. Может, это чувство было вызвано тем, какой след она оставила в нем всего за трехчасовую поездку. А два года спустя она снова предстала перед ним.

Наверное, он был потрясен, как и я сейчас, этой таинственной встречей любви и удачи, судьбы и воли. Ведь он ее ждал. И она появилась.

И он ее поцеловал.

И я целую Эллисон.

Я завершаю предшествующую историю и, таким образом, начинаю нашу собственную.

Двойное счастье: вот оно.

Благодарности

Когда пишешь романы, приходится воровать. Я бы в первую очередь хотела попросить прощения и поблагодарить всех тех людей, с которыми я познакомилась за годы путешествий и просто по жизни, кусочки чьих историй я украла, и, поменяв имена, вложила в эту книгу. Вас слишком много, поэтому я не буду перечислять, я даже не уверена, что помню всех по имени. Но все-таки я никого не забыла. Люди, с которыми пересекаешься всего на день, могут стать источником вдохновения, а ты этого даже и не понимаешь до тех пор, пока, несколько десятков лет спустя, они не появятся в твоем романе.

Я искренне благодарю всех, кто помогал мне в работе над этой книгой, таким многонациональным винегретом – спасибо, merci, bedankt, gracias, , köszönöm, и obrigada. В частности я благодарю Джесси Остриан, Фабиолу Берджи, Майкла Бурре, Либбу Брей, Сару Бернз, Хелин Бут, Митали Дэйва (вместе с родителями), Даниэль Дэлани, Селин Форе, театр «Фиаско театр кампани», Грега Формана, Ли и Рут Форманов, Ребекку Гарднер, Логан Гаррисон, Тамару Гленни, Мари-Элизу Грамэн, Тори Хилл, Бена Хоффмана, Марджери Ингол, Анну Ярзаб, Морин Джонсон, Дебру Каплан, Изабель Керияку, И. Локхарта, Элайзу Маршал, Тали Мис, Стефани Перкинс, Мукеша Прасада, Уилла Робертса, Филиппа Робине, Лейлу Сейлз, Тамару и Роберта Шамхартов, Уильяма Шекспира, Деб Шарипо, Кортни Шайнмель, Слингз-энд-эрроуз, Андреас Сонджу, Эмке Спауэн, Маргарет Стол, Джули Штраусс-Гейбл, Алекса Ульета, Робин Вассерман, Кэмерон и Джеки Вилсонов, Кен Райт и всю команду «Пингвин янг ридерз груп». Работали всей деревней – в данном случае всемирной.

И, наконец, я хочу сказать спасибо вам, Ник, Вилла и Денбель: моей семье. Моим домашним.

Примечания

1

Строка из пьесы «Макбет» У. Шекспира, цитируется в переводе Б. Пастернака.

2

Перевод В. Левика.

3

Блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба.

4

Le divan du monde – бывший театр, а сегодня – концертная площадка в Париже, неподалеку от площади Пигаль.

5

Август на голландском и французском языках.

6

Четверг (голл.).

7

В этом нет необходимости (фр.).

8

Прекрасно! (фр.).

9

Ладно (фр.).

10

Дорогой (фр.).

11

Лулу – это я (фр.).

12

Боже мой! (фр.)

13

Я знала, что ты вернешься (фр.).

14

Ироническое название, «Баухауз» – это немецкая школа строительства и художественного конструирования, а «грахт» – одна из разновидностей каналов в Голландии.

15

Плавучий дом, судно, которое может быть спроектировано как жилой дом.

16

Канал, находящийся в Амстердаме.

17

Удивительное нахальство (идиш).

18

Плавучий дом.

19

Закуска (голл.).

20

Сервелат (голл.).

21

Ежедневная амстердамская качественная газета. Выходит по утрам.

22

Привет, мам (голл.)

23

Ян де Бонт (р. 1943) – голландский и американский оператор, режиссер и продюсер.

24

Женевер – голландская можжевеловая водка.

25

Копстут – коктейль из крепкого алкоголя и пива.

26

Милая (голл.).

27

Скажи, что любишь меня. Скажи, что я тебе нужна (исп.).

28

Шакшука – блюдо из яиц, пожаренных в соусе из помидоров, острого перца, лука и приправ.

29

Махмуд Сарсак (р. 1987) – палестинский футболист, объявивший голодную забастовку, когда без суда и следствия был посажен в тюрьму Израиля по подозрениям в принадлежности к террористической группировке.

30

Голландская выпечка с шоколадной крошкой.

31

Имеется в виду любительская труппа бродячих актеров, которые ставили пьесы У. Шекспира. Уиллем в первой книге был одним из лидеров этой труппы, когда встретил Лулу в Лондоне.

32

Ласки (исп.).

33

Дорогой (исп.).

34

Любимый (исп.).

35

Сукин сын! (исп.)

36

Засранец! (исп.)

37

Добрый день (исп.).

38

Спасибо сеньор. Вы так щедры! (исп.)

39

Дружище (исп.).

40

Скорее, как Диснейленд в аду (исп.).

41

Мексиканское национальное блюдо из индейки или курицы.

42

Естественные провалы, образовавшиеся в результате обрушения сводов известняковых пещер, в которых протекают подземные воды.

43

Арманд Ассанте (р. 1949) – американский актер.

44

Здесь – чувак (исп.).

45

Новый год (исп.).

46

Любимых (исп.).

47

Поцелуй самому себе (исп.).

48

Избавиться от груза прошлого и начать сначала (исп.).

49

«Международный футбол» – голландский журнал.

50

В странах Латинской Америки название неиспаноязычного иностранца, особенно американца.

51

Сокращенно от сахиб (господин), в колониальной Индии применяется к мужчинам, чтобы продемонстрировать уважение.

52

В колониальной Индии применяется к женщинам, чтобы продемонстрировать уважение.

53

Музыкальное направление, объединяющее рок-музыку конца 1970-х – начала 1980-х годов.

54

Видимо, имеется в виду одноименная книга Секуту Мехта о Мумбае.

55

Так на хинди называют белых людей.

56

«Мое разбитое сердце» (хинди).

57

«Уже поздно» (хинди).

58

Отец (хинди).

59

Тонкие и хрустящие блинчики из чечевичной и рисовой муки, испеченные на чугунной сковороде.

60

Индийская закуска из обжаренных во фритюре овощей.

61

Фильм Квентина Тарантино, вышедший в прокат в 1992 г.

62

Индийский суп из чечевицы.

63

Хитклифф Эндрю Леджер (1979–2008) – известный австралийский, позже голливудский актер.

64

Я знаю, кто ты такая (хинди).

65

Игра английских слов «dessert» (десерт) и «desert» (дезертировать).

66

Седер Песах – семейная трапеза во время праздника Песах.

67

Острый индийский суп со специями.

68

Петер Лорре (1904–1964) – австрийский и американский актер театра и кино, режиссер, сценарист.

69

Фриц Ланг (1890–1976) – немецкий кинорежиссер, представитель немецкого экспрессионизма, с 1934 года живший и работавший в США.

70

Существует поверье, что если произнести в театре название пьесы Шекспира «Макбет», неминуемо произойдет нечто ужасное.

71

Площадка для рок-концертов и культурный центр Амстердама. Находится в здании бывшей церкви.

72

Клуб «Млечный путь» – поп-сцена, театр, кинотеатр и арт-галерея под одной крышей.

73

Здесь и далее отрывок из пьесы «Как вам это понравится» У. Шекспира. Цитируется в переводе П. И. Вейнберга.

74

Блюдо голландской кухни, тост с ветчиной, сыром и жареным яйцом.

75

«Медея» – трагедия древнегреческого драматурга Еврипида, 431 год до н. э.

Content

Гейл Форман
Только один год

Часть первая Один год

Один Август Париж

Два

Три

Четыре

Пять Сентябрь Амстердам

Шесть

Семь Октябрь Утрехт

Восемь

Девять

Десять Ноябрь Утрехт

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать Довиль

Четырнадцать Утрехт

Пятнадцать

Шестнадцать Декабрь Канкун

Семнадцать

Восемнадцать Январь Канкун

Девятнадцать Вальядолид, Мексика

Двадцать Мерида, Мексика

Двадцать один Февраль Мумбай, Индия

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре Март Джайсалмер, Индия

Двадцать пять Мумбай

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать Апрель Мумбай

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три Май Амстердам

Тридцать четыре Июнь Амстердам

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь Июль Амстердам

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один Утрехт

Часть вторая Один день

Сорок два Август Амстердам

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Благодарности

Примечания