Владислав Русанов

Импровиз. Сердце менестреля

© Русанов В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Ouverture

Эти бездонные глаза цвета утренней морской волны Ланс альт Грегор увидел сразу, как только шагнул в зал. Еще не затих голос распорядителя бала, но лица всех до единого гостей его светлости повернулись к нему – величайшему менестрелю, которого только рождала земля. Десятки и сотни взглядов. Любопытные, восхищенные, оценивающие, наполненные завистью… Не было лишь равнодушных.

Ланс любил вызывать всеобщий интерес. Любил внимание, восторженные рукоплескания, шепотки за спиной и даже откровенные сплетни. Ведь он артист, он живет для зрителя и слушателя, а они живут для него, питают его вдохновение. Любовь или ненависть – какая разница? Для артиста смертельно только одно – равнодушие толпы, забвение. Когда тебя перестали замечать, перестали интересоваться, ты умер.

Он покинул карету под проливным дождем. Не заботясь, что тугие струи ливня хлещут в лицо, проследил, как слуги – братья-близнецы Бато и Бето – отстегнули ремни, удерживающие кожаный короб с инструментами, и, кряхтя, поволокли его по парадной лестнице. Конечно же, его здесь ждали. Ждали и волновались – едва ли не половина гостей, собравшихся на бал ко двору герцога Аркайлского, прибыли сюда исключительно, чтобы послушать прославленного менестреля, а он задерживался. Как назло, карета завязла в грязи, и близнецам пришлось потратить немало времени, чтобы вызволить просевшие по ступицу колеса.

Но он все же явился. Ланс всегда держал слово, и это тоже выгодно отличало его от большинства избалованных менестрелей на просторах всех двенадцати держав. В особенности если он дал слово Регнару – своему давнишнему приятелю, придворному магу-музыканту его светлости. Гофмейстер неодобрительно смотрел на лужу, которая натекла с плаща великого менестреля. Ланс ухмыльнулся и сбросил в нее плащ, небрежно потоптавшись по нему, отер желтую глину с сапог, пригладил ладонями волосы и зашагал в главный зал. Близнецы поспешали следом, пыхтя и утирая мокрые лица о плечи.

– Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы! – провозгласил распорядитель.

Менестрель шагнул через порог, купаясь в восхищении, впитывая всеобщую любовь, скользя по волнам восторга.

Покорные взмаху палочки Регнара, валторны и флейты, басы и гобои, клавикорды и литавры смолкли. В наступившей тишине слышно было, как потрескивают фитили сотен свечей белого воска, зажженных слугами герцога по такому случаю.

Ланс всегда воспринимал слушателей как некую обезличенную толпу. Не из-за непомерной гордости, не из презрения к обделенным магическим даром людям, не от осознания собственного величия. Нет. Просто много лет назад юный музыкант, не вышедший еще из возраста, когда другие мальчишки готовятся стать пажами, до одури боялся упирающихся в него пристальных взглядов. Дрожали поджилки, ледяными пальцами пробирался вдоль хребта озноб, и смолкала скрипка, сбиваясь на жалкий кошачий плач. Тогда строгий и мудрый наставник и посоветовал перестать видеть зал. «Не смотри в глаза, скользи поверх голов. Принимай толпу, как лес, как море, как дождь. Нет деревьев, есть лес, нет капель, есть дождь, нет людей, есть толпа». Мальчишка Ланс попробовал, и ему помогло. С тех пор он поступал так всегда. Есть он, его магия, его музыка, и есть слушатель – многоголовый, многоглазый, многоухий…

Так он намеревался поступить и сегодня. Скользнул расфокусированным взглядом вдоль переднего ряда вельмож, отмечая блеск золотого шитья и огненные блики на гранях драгоценных камней… И вдруг. Эти глаза. Огромные, круглые, обрамленные пушистыми ресницами, удивленно-восторженные. Усилием воли Ланс заставил себя продолжить давно отработанный ритуал. Развернулся лицом к середине зала, где под свисающими с потолка боевыми знаменами на кресле из красного дерева сидел герцог Аркайлский. Его он тоже не видел – на время выступления его светлость сольется с толпой, ибо исключений не может быть ни для кого, но прекрасно помнил седую бородку клинышком, тяжелые мешки под блеклыми глазами, подагрические кисти в коричневых старческих пятнах, расслабленно лежащие на подлокотниках. Менестрель прижал кулак к сердцу и коротко поклонился, держа ладонь левой руки на эфесе шпаги. Здесь, в бальном зале, только он оставался при оружии. Просто все правители двенадцати держав прекрасно знали о его чудачествах и не рисковали лишиться превосходного развлечения, настаивая на соблюдении законов, обязательных для толпы.

Его светлость наверняка кивнул в ответ, да и могло ли быть иначе? Ланс не видел его, но Бато и Бето зашевелились у ног хозяина, извлекая из кожаного короба две скрипки – приму и секунду, палисандровый ксилофон, свирель, настолько потемневшую от времени, что поговаривали, будто ее касались руки одного из первосвятителей, и цистру[1], натертую воском до мягкого блеска. Близнецы ни ухом ни рылом не разбирались в музыке, но за инструментами ухаживали исключительно. И прекрасно готовили выступление.

Вскоре скрипки, свирель и цистра покоились на ажурных резных подставках, а ксилофон занял привычное место у ног менестреля. Толпа затаила дыхание.

Ланс альт Грегор закрыл глаза, набирая полную грудь воздуха…

И едва не зарычал. Он продолжал видеть голубовато-зеленые очи. И черные ресницы, такие длинные, что, попади сюда по праву гордившаяся своей красотой княгиня Зохра с южного острова Айа-Багаан, она повесилась бы на собственной косе.

Что же это за наваждение?!

Тряхнув головой, он заставил себя сосредоточиться на музыке.

Заминка тянулась не дольше двух ударов сердца. Оставалось надеяться, что слушатели ничего не заметили.

Еще один глубокий вдох. Медленный выдох.

Руки альт Грегора взметнулись вверх. В отличие от большинства чародеев-музыкантов он не пользовался палочками. Только пальцы. Обнаженная кожа ладоней, как обнаженная душа менестреля.

Короткая пауза, во время которой установилась такая тишина, что упавший на пол волос загрохотал бы, подобно срубленному столетнему дубу…

Ланс прекрасно понимал, кого сейчас видят гости герцога Аркайлского. Невысокий по меркам северян сорокалетний мужчина в потертом дублете из черной кожи. Без золотого шитья, без серебряного позумента, без галуна – всей этой сверкающей мишуры. Только стальные заклепки в три ряда на манжетах. Тронутые сединой темно-русые волосы менестрель убирал в длинный – ниже лопаток – хвост. Коротко подстриженную бороду украшал серебристый клок под левым уголком рта. На широкой перевязи из воловьей шкуры, которая более приличествовала предводителю наемников, чем прославленному исполнителю, висела старинная шпага. Сейчас таких уже не делали. Ширина клинка – два пальца. Гарда сложная, но невычурная, покрыта благородной зеленью. Деревянные накладки ножен подернуты сетью трещин – холод и жара, проливные дожди и иссушающий зной, морская соль и конский пот. Ланс альт Грегор расставался со шпагой лишь в постели. Да и то не всегда, поговаривали злые языки.

Пора!

Мощный взмах!

Пальцы менестреля рванули незримые магические нити.

Заплакала скрипка-прима. Повела мелодию. Отставая не более чем на кварту, к ней присоединилась секунда. Застонала ниже и чуть гуще. Им ответила цистра злым коротким перебором. Вступил ксилофон.

Покорные магии Ланса альт Грегора, величайшего менестреля двенадцати держав, звуки взмывали, клубились под потолком, сталкивались и разделялись, падали на головы слушателей дождем или, если угодно, праздничным конфетти, закатывались по темным углам, откуда не слишком усердные слуги так и не вымели паутину.

Широкое ларго сменялось привольным адажио, которое переходило в размеренное модерато и, наконец, атаковало огненным аллегро. Трезвучия, семизвучия и девятизвучия. Ноты и паузы. Квинты и октавы, кварты и сексты.

Как всегда, в считаные мгновения Ланс пленил слух собравшейся толпы, заковал в кандалы прихотливой мелодии и повел, подгоняя настойчивыми пиццикато, тремоло, мордентами. Он ощущал власть над людьми, подобно тому крысолову из легенд, очаровавшему детей игрой на дудочке. Прикажи он сейчас гостям герцога, знатным вельможам Аркайла и их семьям, прыгать – запрыгают, как миленькие. Мог заставить смеяться, плакать, петь, танцевать. Взять оружие и свергнуть герцога. Взять оружие и защищать сюзерена до последней капли крови.

Многие менестрели тайком – да и в открытую – завидовали ему, десятки пытались повторить его музыку. Пробирались тайком на выступления альт Грегора, слушали, напрягая память, делали пометки на обрывках пергамента, упражнялись до одури, воспроизводя последовательность звуков. И все тщетно… Второй раз мелодия Ланса на слушателей не действовала. Да и сам он не повторялся никогда, исполняя музыкальную пьесу всегда один раз – первый, он же последний. Всегда экспромт, всегда импровизация.

Пели, сливая голоса, скрипки. Звенели струны цистры, дробной россыпью цокотал ксилофон. Рыдала, надрываясь, свирель.

Струйки пота стекали меж лопаток менестреля. Пальцы дрожали, ребра вздымались и опадали, словно у каторжника в каменоломнях. Настоящему художнику магия музыки не дается легко. Это ремесленники и подмастерья способны ублажать народ в балаганах и на рыночных площадях, даже не вспотев. Для творцов музыка – тяжкий труд, требующий полной самоотдачи. Ведь известны случаи, когда менестрели умирали, надорвавшись, прямо на выступлении. Ланс им завидовал: они умерли счастливыми.

Наконец менестрель сильным движением кистей – аж хрустнули запястья – вздыбил мелодию, словно горячего скакуна. И оборвал…

В гробовой тишине Ланс альт Грегор упал на одно колено, всем весом налегая на шпагу, будто на трость. Со стороны выглядело красиво – исполнитель благодарит слушателей за внимание и правителя за оказанную честь. На самом деле он просто не мог держаться на ногах.

Зал еще молчал. Молчал мгновение, другое… А потом взорвался радостными возгласами, писком восторженных женщин, звоном шпор о гранитные плиты.

Ланс не поднимал головы, вцепившись в оплетенную кожаным ремешком рукоять, как утопающий в брошенную ему веревку. Так уж повелось, старинный клинок впитывал восхищение толпы, возвращая владельцу жизненную силу и истраченную магию. Еще немного, и он сможет стоять на ногах, шутить, танцевать, обмениваться колкостями и принимать благодарности.

Дворяне Аркайла безумствовали. Их ликование не знало границ, разливаясь широким, бурным потоком. Ланс купался в нем, подобно лососю, поднимающемуся на нерест в верховья реки.

Но рано или поздно люди уставали славить менестреля, сколь великолепно бы он ни играл. Так было сто и двести лет назад, так будет через триста лет.

Альт Грегор выпрямился. Еще раз поклонился герцогу, теперь уже внимательно рассматривая правителя. Глаза старика блестели – добрый знак. Выступление удалось на славу, если музыка смогла растрогать дряхлого с виду, но крепкого, как стальной шкворень, прана Лазаля Аркайлского из Дома Черного Единорога.

Его светлость едва заметно шевельнул пальцем.

Командир дворцовой стражи в парадной сюркотте с серебряным шитьем поверх вороненой кольчуги приблизился к менестрелю, протягивая на ладони увесистый замшевый мешочек. Шепнул, чтобы не расслышали остальные:

– Сотня «лошадок». С тебя причитается.

Ланс едва заметно кивнул. С праном Коэлом альт Террилом из Дома Радужной Рыбы их связывала дружба не менее давняя и крепкая, чем с придворным магом-музыкантом Регнаром. И крыть нечем. «Лошадками» в Аркайле называли золотые монеты в отличие от серебряных «башенок». На первых чеканили родовой герб его светлости, а на вторых – дозорную башню, издревле возвышавшуюся на утесе у причала. Сумма огромная. Вдвоем пропивать – несколько лет. Почему же не проставиться? Завтра, когда разъедутся гости, можно завалиться в самую дорогую таверну. И Регнара не забыть, а то обидится…

Тем временем распорядитель бала громогласно объявил первую часть большого балета. Толпа заволновалась. Вельможи постарше потянулись к стенам, молодежь выстраивалась длинной двойной линией посреди зала.

– Участвуешь? – усмехнулся в густые усы пран Коэл.

– Спрашиваешь… – приосанился Ланс, одернул дублет.

– Ну, удачи.

Они оба знали, что менестрель никогда не отказывал себе в удовольствии потанцевать с цветом общества. И не было случая, чтобы он не вскружил голову какой-нибудь красотке, явившейся ко двору с рохлей-мужем из глухого угла герцогства. И хорошо, что альт Грегор не бывал на родине уже больше четырех лет. Пересуды о его последнем приключении наверняка утихли.

Командир стражи вернулся на свое место у трона герцога, а Ланс поспешил занять место в ряду танцоров.

Регнар взмахнул палочкой.

Плавно загудели валторны. Размеренными ударами задали ритм литавры.

Стоящие попарно мужчины и женщины шагнули друг навстречу другу.

Ланс протянул ладонь и взялся за кончики пальцев пухленькой дворянки с такой старомодной копной на голове, что без всяких пояснений делалось ясно – это и есть тот самый глухой угол. Смазливая мордашка разрумянилась так, что почти не видно веснушек. Еще вчера менестрель, не задумываясь, сразил бы ее цветистым комплиментом, а в перерыве между частями балета увлек бы подышать воздухом на крытую галерею. Но сейчас он лишь улыбнулся немножко грустно и устало, отвесил изысканный поклон и повел.

Раз. Два. Три. Поворот.

Раз. Два. Три. Поклон.

Смена партнеров.

Теперь на Ланса глядели синие, как сапфиры, очи. Белоснежная кожа, высокий лоб. Волосы цвета воронова крыла разделены на две косы и уложены в сложные башни. Два-три выбившихся локона – вовсе не небрежность парикмахера, а свидетельство его мастерства.

Баронесса Кларина. Умна, расчетлива, жестока. Фаворитка герцога Лазаля, а поскольку старый конь хоть борозды и не портит, но глубоко не пашет, то заодно любовница наследника – сорокапятилетнего прана Гворра Аркайлского.

Раз. Два. Три. Поворот.

– Вы сегодня превзошли самого себя, – шепнула баронесса, когда во время очередной фигуры танца их лица едва не соприкоснулись.

– Счастлив радовать вашу милость, – поклонился альт Грегор, улыбаясь холодно, как зимний лес.

Интрижка с фавориткой его светлости в планы Ланса не входила. Зачем искать себе врагов среди сильных мира сего?

Раз. Два. Три. Поклон.

Снова смена партнеров.

Ланс натянул на лицо привычную учтивую полуулыбку, поднял взгляд и едва не задохнулся. Сбился с ноги, как если бы окатанный морем до зеркального блеска гранитный голыш попал под его подошву. Не миновать позора, но альт Грегор был не только повесой, танцором и магом-музыкантом, но и фехтовальщиком, каких поискать. Это в бальной зале оступиться значит вызвать насмешки и едкие шуточки. Во время поединка споткнувшегося ждет смерть.

Лансу удалось превратить неловкий шаг в дополнение изысканного поклона.

На него смотрели два глубоких аквамарина.

Бездонные, как море между Браккарскими островами. Чистые и светлые, как родники в горах Карроса. Сверкающие, как блики восходящего солнца на глади бухты Аркайла.

Долгие мгновения менестрель видел только эти глаза, не отпускавшие его во время выступления, и лишь потом заметил высокие темные брови, скулы, будто очерченные резцом умелого скульптора, полные губы, локоны того оттенка и блеска, который имеют спелые плоды каштана, выскочившие из зеленой колючей кожуры.

Осторожно, как берут бабочку, опасаясь стереть пыльцу с прозрачных крыльев, он взял в ладонь тонкие пальцы.

Хотелось что-нибудь сказать, но впервые за много лет слова застряли у Ланса альт Грегора в горле. Как у шестнадцатилетнего юнца, повстречавшего первую в своей жизни любовь. Он мог лишь улыбаться, стараясь хотя бы не выглядеть глупо, и заученными движениями переставлял ноги.

Раз. Два. Три. Поворот.

Девушка скользила по мраморным плитам легко, будто не касаясь их. Так водомерка мчит взад-вперед по глади пруда и не проваливается. Ее лицо не покидало настороженно-испуганное выражение, и только в начале второй фигуры танца почти незаметная улыбка тронула губы в ответ на предупредительный и исполненный почтения взгляд менестреля.

Раз. Два. Три. Поклон.

Смена партнеров?

В этот миг Ланс осознал, что даже не спросил у обладательницы аквамариновых глаз имя, из какого она Дома…

Плавным, но неуловимо-быстрым движением он шагнул в сторону, оказавшись на месте долговязого юнца в смешном, коротком, будто с обрезанными полами пелисе и высоких сапогах с золочеными пряжками. Обиженный сдавленно крякнул, но Лансу было наплевать – ведь перед ним снова плыли очи цвета морской волны в летнее утро, а в его ладони дрожали нежные пальчики.

Раз. Два…

Каштановый локон не коснулся щеки альт Грегора, тонкий, едва уловимый аромат аркайлского ландыша ворвался в ноздри, опьяняя сильнее золота, сильнее власти, даже сильнее музыки.

– Кто вы, прекрасное дитя? – успел шепнуть он в розовое от смущения ушко.

Три. Поворот.

– Реналла из Дома Желтой Луны…

– Вам кто-нибудь говорил, сколь вы восхитительны?

Девушка потупилась и залилась румянцем.

Раз. Два. Три…

Сильная рука, вцепившаяся в плечо Ланса, развернула его, протащив по мраморному полу несколько шагов.

– Каналья!

Тяжелая ладонь наотмашь хлестнула по левой щеке. И тут же по правой, тыльной стороной. Острой болью вспыхнула рассеченная перстнем губа, перед глазами поплыл багровый туман, сквозь который проступила вытянутая физиономия с редкой юношеской бородкой и сведенными к переносице бровями. Надо лбом, главным украшением которого служил багровый прыщ с белой головкой, топорщились напоминающие солому волосы.

Пальцы Ланса сомкнулись на рукояти шпаги. Окружающие лица расплылись, сливаясь в цветастое кольцо, превращаясь в толпу. И только одно выделялось четко и резко, как символ веры, высеченный на алтаре. Лицо юноши в нездешнем пелисе и сапогах с голенищами-раструбами. «Кажется, мода Браккары», – мелькнула отстраненная мысль.

Глубоко вдохнув, менестрель медленно выдохнул.

У плеча его обидчика возникло напряженное лицо Коэла. Командир стражи решительно взял юношу за локоть, но тот стряхнул его руку

– Похоже, у прана возникли кое-какие претензии ко мне? – раздельно произнес Ланс. Слизнул кончиком языка кровь с рассеченной губы.

– Будь ты проклят, скользкий трепанг! – Юнец с рыком шагнул вперед, но его сжали с двух сторон Коэл и седеющий воин в васильковом камзоле с вышитым на груди дельфином – по виду тоже уроженец Браккарских островов. – Я растопчу тебя, как склизкую медузу!

Только сейчас Ланс заметил, что музыка смолкла. Должно быть, Регнар тоже спешит, чтобы принять участие в недоразумении. Этого только не хватало.

– Не слишком ли обязывающее заявление? – прищурился менестрель. – В особенности для малька, еще вчера бывшего икринкой? – Альт Грегор понимал, что делает глупость, но остановиться уже не мог. Он и раньше не слишком-то любил островитян…

– Песчаная акула! Каналья! – Парень рванулся так, что едва не выскользнул из рук схвативших его людей. – Шут! Музыкантишко!

Краем глаза Ланс заметил приблизившегося прана Гворра Аркайлского. Лимонно-желтый дублет с вышитым черным единорогом, на поясе посеребренный охотничий рожок, с которым наследник герцогской короны не расставался никогда. Рядом с ним стояли, с интересом наблюдая за перепалкой, Кларина и ее супруг, барон из Дома Сапфирного Солнца, чье имя менестрель никогда не пытался запомнить.

Он кривовато улыбнулся – кровоточившая губа стремительно вспухала – и вытащил из-за пояса перчатку, все еще мокрую, измазанную в желтой глине местных дорог.

Регнар схватил его за рукав, что-то торопливо зашептал в ухо, но было поздно. Смятая в комок перчатка прицельно ударила задиру-островитянина в лицо, отскочила, оставив грязный след на жидких усах, и шлепнулась на пол.

– Выбор оружия за вами, мой юный пран, – дурашливо поклонился альт Грегор. – Только не предлагайте мне бодаться, хоть я и вижу, что вы отращиваете рог, подобно вашим друзьям-нарвалам.

На миг ему показалось, что соломенноволосый кинется на него с кулаками. Но островитянин, покрасневший до кончиков ушей то ли от ярости, то ли от стыда, прошипел:

– Шпага. Хоть и недостойно мне измарать оружие в твоей рыбьей крови…

– У вас была возможность выбрать поединок на сковородках, – сухо поклонился Ланс. – Время, место и прочие ничего не значащие мелочи, думаю, обсудят секунданты. Пран альт Террил, вы окажете мне честь?

Командир стражи оглянулся на его светлость Гворра. Тот помедлил и кивнул.

– Назначьте своего секунданта, пран Ак-Карр, – проговорил приятель Ланса.

– Капитан Дар-Тан тер Везил из Дома Серебряного Дельфина, – ответил юноша.

– Вот и чудесно, – кивнул альт Грегор, обвел глазами зевак. Поклонился сыну герцога. – Прошу простить, что испортил праздник. – Развернулся на каблуках и зашагал прочь из зала.

В спину летел ворчливый шепоток. Гул и бормотание толпы напомнили менестрелю, как маги, управляющие оркестрами, порой настраивают инструменты. Больше всего ему хотелось обернуться и отыскать в людской мешанине аквамариновые глаза. Но он не мог себе этого позволить: Ак-Карр мог расценить его поступок как слабость. Еще подумает, что альт Грегор, величайший менестрель двенадцати держав и фехтовальщик, каких поискать, его боится. Кстати, «Ак» указывает на весьма знатное происхождение. Как бы не принадлежность к королевской семье…

– Идем ко мне. Быстро! – Регнар догнал друга у первой ступеньки широкой лестницы.

Ланс пожал плечами, кивнул.

– У тебя кувшинчик вина найдется? Горло промочить хочется, – сказал он и, словно оправдываясь, добавил: – У меня такая жажда после выступления всегда.

– Обойдешься! – рявкнул Регнар, решительно хватая Ланса за рукав. – Быстро ко мне, я сказал!

У менестреля глаза на лоб полезли, настолько мягкий и добродушный Регнар стал непохожим на самого себя. Даже округлое лицо, казалось, посуровело, обострились скулы и нос, как в мгновения опасности. Недоумевая в душе, Ланс поплелся за другом, безмолвно перешагивая с одной ступеньки на другую. И лишь когда Регнар втолкнул его в свою комнату, плотно притворив двери, дар речи вернулся к нему.

– Что за болотный демон в тебя вселился? – пробормотал он, одергивая дублет. – Что случилось?

– Это не в меня, это в тебя вселился болотный демон! – воскликнул Регнар, всплеснув пухлыми ладошками. – Или даже горный дух-убийца! Ты хоть понимаешь, что натворил?

– Что я натворил? – Ланс задумчиво почесал бородку. Увидел кувшин с кубком, плеснул на три глотка, отпил и чуть не выплюнул. – Вода?! Что за гадость ты пьешь?

– И тебе советую. Пока последние мозги не пропил. – Придворный маг указал менестрелю на низкий карл, обитый бархатом. Сам садиться не стал. Зашагал из угла в угол. – Ты хоть понимаешь, с кем связался?

– Со щенком, хлыщом и наглецом, – раздельно ответил Ланс. Подумал и налил еще воды. – А что ты так бегаешь? Ну, приткну я его…

– Это – сын посланника Браккарских островов! – Регнар остановился, оперся ладонями о стол.

– Ну и что?

– Вот и видно, что тебя сто лет не было в Аркайле. Мы теперь дружим с браккарцами.

– Против кого?

– Какая разница?!

– Да просто хочу разобраться в хитросплетениях интриг герцога Лазаля.

– Ты бы не о политике его светлости думал, а о том, как выйти сухим из воды!

– Да не кипятись ты. Пран Гворр присутствовал при ссоре и ничего не возразил.

– Пран Гворр не одобряет замысел отца. Он считает, что нам следует дружить с Трагерой. И с Кевиналом. Но все дело в безумном короле Унсалы…

– Бывал я в Унсале. Ничего безумного в его величестве Ронжаре я не увидел.

– Скажи еще Лазалю это! Они с позапрошлого лета как кошка с собакой. Вначале торговыми пошлинами друг друга давили, но, чует мое сердце, скоро и до открытой войны дойдет.

– И вот тогда победоносный флот Браккары блокирует их порты. Так?

– Ну, так предполагалось. Хотя теперь, чует мое сердце…

– Или задница?

– Может, и задница. Знал бы ты, как погрызлись наш герцог и его наследник! Я думал, вот сейчас гражданскую войну устроят. Но Гворр стерпел, покорился отцу. Теперь я понимаю, что для вида. А с какой довольной рожей он смотрел, как ты свару с этим сопляком затеял!

– Ну, во-первых, не я с ним, а он со мной. Или я должен был терпеть и улыбаться, когда меня пощечинами охаживают?

– Ох, да я и тебя тоже понимаю, – шумно выдохнул маг-музыкант. Уселся, упер локти в колени, а подбородок умостил на кулаках. – Гордость, честь и все такое…

– Для меня честь не пустой звук!

– Верю. Только нам сейчас нужно думать, как тебя сухим из воды вывести.

– Из Браккарских проливов? – неудачно пошутил альт Грегор.

– Из твоих собственных! – отрезал Регнар. – Слушай, Ланс. Я же сто лет тебя знаю. Что ты устроил во время балета? Толкаться начал… Не понимаю.

– Да понимаешь… – Начал менестрель и замолчал, не зная, как продолжить.

– Я пойму. Излагай.

– Ты эту девушку видел, Регнар?

– Какую еще девушку?

– С которой я танцевал. Глаза у нее… Ты когда-нибудь смотрел на солнце из-под воды?

– Ну, может быть, в детстве… А при чем тут какие-то глаза?

– Не какие-то, а ее глаза! – Ланс вдруг понял, что рычит, сжимая кулаки. Тряхнул головой, расслабился. – Прости. Если бы ты видел ее глаза… Постой, Регнар! Ты же придворный маг, а она тоже из местных – не провинциалка какая-то, это сразу видно. Вы не могли не встречаться.

– Да мало ли в Аркайле девушек? За всеми не уследить.

– Она не такая, как все. – Ланс опустил веки, вновь вспоминая глаза-аквамарины, каштановые локоны, губы, созданные для улыбки. – Она чудесная.

Приятель долго молчал, а потом стукнул себя кулаком по колену.

– Да ты никак влюбился на старости лет!

– Что? Я? Влюбился? – Менестрель расправил плечи и вдруг сник, принимая правду, которой раньше старался не замечать. – Ну да. Влюбился. С первого взгляда, как мальчишка.

– Это же надо! Ланс альт Грегор, гроза всех юбок от Карроса до Айа-Багаана, влюбился. Ты меня поразил, Ланс.

– Вот только смеяться не нужно, – устало вздохнул менестрель. – Иначе я не посмотрю, друг ты мне или не друг.

– Уж конечно, – сварливо откликнулся Регнар. – Давай и меня на дуэль вызови. А кто будет твою шкуру спасать?

– Зачем меня спасать?

– Затем. Предположим, заколешь ты мальчишку…

– Само собой, заколю. А ты что, сомневаешься?

– В твоем умении фехтовать? Нисколько. А вот в умении головой думать начал сомневаться. Его светлость не простит тебе ссоры с Браккарским королевством.

– Лазаль любит мою музыку.

– Он прекрасно обходился без нее четыре года. Обойдется еще столько же, хотя может помереть гораздо раньше. Тебя схватят, кинут в темницу. А потом или голову отрубят, учитывая, что ты последняя ветвь благородного Дома Багряной Розы, или выдадут браккарцам. И скорее всего выдадут. Не берусь утверждать точно, но этот Ак-Карр то ли племянник, то ли кузен нынешнего короля. А мне бы не хотелось, чтобы мой друг попал в лапы браккарским пиратам.

– Спасибо, – искренне кивнул менестрель, передернувшись. – Только если я не убью его, он убьет меня. Конечно, умирать на родине приятней, чем в садке с миногами у короля Браккары, а конец все равно один.

– Ну, зачем же убивать? – неуверенно пробормотал Регнар. – Можно ранить…

– А можно просто хворостиной отстегать. Чем не выход? Подержишь посланникова отпрыска?

– Тебе бы все шутить! – возмутился маг, и в этот миг дверь отворилась без какого бы там ни было предварительного стука.

– Так и знал, что вы здесь, – сказал хмурый Коэл, перешагивая порог.

– Когда деремся? – вскинул подбородок альт Грегор.

– Эх, Ланс. – Командир стражи прошагал к столу, налил кубок и с наслаждением, дергая кадыком, опрокинул его в себя. – Иногда я жалею, что мы с тобой друзья, пойми меня правильно. Арестовывать друзей очень и очень неприятно.

– А что, уже пора арестовывать? – прищурился менестрель.

– Пока нет. Но завтра утром придется. Дуэль назначена на первую стражу, сразу после рассвета. Оружие, как и договаривались, шпага. Правда, этот капитан настаивал на шпагах и дагах. Не иначе головой об палубу во время шторма приложился…

– Ты видишь? – Ланс повернулся к Регнару. – И что, я теперь должен прощения просить?

– Было бы неплохо, – зло бросил Коэл. – Ведь ты толкнул его первым. Оскорбление особы королевской крови. Только я почему-то уверен, что ты просить не будешь. А значит, завтра утром мне придется тебя арестовать.

– Ты что?

– Что слышал. Распоряжение от прана Гворра я уже получил. Чем ты его разозлил? Опять Кларине глазки строил?

– Что за чушь! Ты же меня знаешь.

– То-то и оно, что знаю. Мальчишка настаивает на схватке на смерть и, похоже, вполне уверен в своих силах.

– Ах, щенок! – Ланс вскочил.

– Сядь. Дуэль, я сказал, завтра утром.

– Неужели нельзя ничего придумать? – подал голос Регнар.

– Может, уговоришь этого удальца подставить грудь под шпагу? – повернулся к нему альт Террил.

– А если предложить им до первой крови?

– Чтобы они подумали, будто я испугался? – выкатил глаза менестрель.

– Ну, видишь… – развел руками Коэл.

В двери тихонько, но решительно постучали.

– Да! – возвысил голос Регнар. – Входите.

Через порог, сильно хромая, шагнул седой браккарец. Рост, вытянутое лицо, продубленное морским ветром с солнцем, не оставляли сомнений – пожаловал сам посланник. Он окинул друзей оценивающим взглядом. Произнес:

– Коэл альт Террил, Регнар альт Варда и Ланс альт Грегор. Теплая компания. О чем беседуем, почтенные праны?

Опережая готового сказать колкость или даже грубость менестреля, ответил Регнар:

– Ищем выход из безвыходного положения, пран Ак-Нарт.

– И как, успешно?

– Пока что безуспешно.

– Прискорбно. Но я пришел сюда, чтобы сделать вам маленькое предложение. В особенности вам, пран Ланс, примите, кстати, мои благодарности за прекрасное выступление.

– Предложение, от которого нельзя отказаться?

– Почему? – пожал плечами браккарец. – Отказаться можно всегда и от чего угодно. Вопрос в том, нужно ли? Ведь всегда можно прийти к соглашению о взаимной выгоде.

Альт Террил скривился, словно вонзил зубы в неспелый лимон.

Регнар открыл было рот, но Ланс опередил всех:

– Я краем уха слыхал, что на островах живут воины, а не торговцы.

– Плох тот моряк, – и бровью не повел посланник, – который не научился совмещать торговлю с войной. Так вы готовы меня выслушать или будем обмениваться колкостями?

– Прошу присаживаться, – наконец взял разговор в свои руки придворный маг.

Ак-Нарт примостился на край карла. Регнар и Коэл уселись на кровать. Альт Грегор остался стоять, подпирая плечом стену и преувеличенно пристально разглядывая гобелен с изображением соколиной охоты. В его душе кипела такая ярость, что он сам себя побаивался.

– Итак, пран Ланс, прославленный фехтовальщик и великий менестрель, вызвал на поединок моего сына, – рассудительно произнес островитянин. – Конечно, мой мальчик тоже недурно владеет шпагой и за исход боя с ровесником я бы не переживал. Но, как говорится, опыт не пропьешь. Пран Ланс из Дома Багряной Розы – соперник очень и очень серьезный. Думаю, не удивлю вас, если скажу, что искренне люблю своего сына. И возлагаю на него большие надежды. Я вовсе не желаю потерять его из-за дурацкой ссоры на балу. Кстати, я не оправдываю горячности Ак-Карра и намерен должным образом наказать его. Но для этого он должен остаться живым.

– А для этого я должен подставиться под его удар? – хрипло спросил Ланс.

– Вы под его или он под ваш, мне без разницы. Главное, что вы оба останетесь живы.

– Каким образом?

– Речь идет о дуэли до первой крови? – осторожно вставил Регнар.

– Капитан тер Везил… – начал Коэл.

– Тер Везила оставьте мне, – небрежно отмахнулся посланник. – Сейчас он поет под дудку Ак-Карра, но мне не составит труда напомнить капитану, кто платит ему жалованье. На вашу честь, пран Ланс, не падет тень – драться вы будете в полную силу. Только не до смерти, а до первой крови. Ну, как вам мое предложение?

– Заманчиво, – кивнул Коэл.

– Заманчиво?! – взорвался альт Грегор, шагая на середину комнаты. – А меня вы спросили? Почему вы обсуждаете вопросы моей дворянской чести, будто я лежу, разбитый параличом? Кто из нас получил по зубам, как провинившийся поваренок? Ты, Коэл? Ты, Регнар? – Ланс потрогал распухшую губу, на кончике пальца остался розоватый мазок. – Меня оскорбили на глазах всего двора Аркайла!

– А вернее, на глазах праны Реналлы из Дома Желтой Луны, не так ли? – невозмутимо проговорил Ак-Нарт, забрасывая ногу за ногу.

– А если и так, какое вам дело? – взорвался Ланс. – Почему вы все здесь учите меня жизни? Распоряжаетесь моей судьбой? Я что, мальчишка, птенец, вчера вылетевший из родительского гнезда? Или я нищий, или не нашел себя в жизни? Я вполне могу распоряжаться собственной судьбой!

– Успокойся, – поднял ладонь Регнар. – Прошу тебя.

– Не хочу успокаиваться! Я хочу получить удовлетворение за разбитую губу, за унижение…

– А потом пойти на эшафот? – глухо заметил командир стражи.

– Я приговорен в трех державах из двенадцати. Кого ты пугаешь?

– Вас никто не пугает, пран Ланс, – покачал головой посланник. – Мы предлагаем разумный компромисс. Честную сделку.

– Честная сделка с браккарцем! – Альт Грегор зло расхохотался.

Ак-Нарт скрипнул зубами, но смолчал.

– Но ведь дуэль до первой крови – хороший выход, Ланс, – снова вмешался маг. – Почему бы тебе…

– Нет! – отрезал он. – Я не желаю унижаться. Чтобы потом во всех двенадцати державах говорили – последний из Дома Багряной Розы струсил?

– Я могу сделать так, что предложение будет исходить от моего сына, – поднялся на ноги браккарец.

– Нет! – Ланс скрестил руки на груди и набычился.

– Послушайте, – голосом холодным, как сталь клинка, произнес посланник. – Я ведь могу и не допустить этой дуэли. Вообще.

– Пран Ак-Нарт, можно вас на два слова без свидетелей? – кивнул на двери Коэл.

– К вашим услугам.

Бросив последний взгляд на менестреля, островитянин развернулся, зашагал прочь. Командир стражи, качая головой, последовал за ним.

– Вот мне всегда было интересно, – с горечью пробормотал Регнар, – откуда у человека искусства такая твердолобость? – Ланс молча смотрел на него, и придворный маг, не дождавшись ответа, продолжал: – Мы тут бьемся, чтобы не потерять друга, а он завел – нет, не хочу, не могу…

– Ты будешь называть другом дворянина, потерявшего честь? – только и спросил Ланс.

Регнар вздохнул, махнул рукой.

– Оставайся здесь. Я пришлю вина и чего-нибудь перекусить. Только не напивайся перед дуэлью, хорошо? И зря ты упоминал нарвала, когда дразнил того мальчишку. Они оба, отец и сын, из Дома Жемчужного Нарвала…

Он вышел, притворив за собой дверь.

Альт Грегор замахнулся, собираясь от всего сердца садануть по стене кулаком, но вовремя вспомнил, что держать шпагу с разбитыми костяшками будет несподручно. Пнул карл, который перевернулся и отлетел в угол. Отхлебнул воды прямо из кувшина, заливая дублет. Снова уставился на гобелен. Но видел перед собой только глаза-аквамарины, каштановый локон, губы, созданные, чтобы улыбаться.

Имеет ли он право претендовать на ее любовь? Ведь сколько ей может быть лет? Семнадцать? Восемнадцать? Он годится ей в отцы. Конечно, для мужчины его возраста, его положения в обществе не составит труда вскружить голову девчонке. А дальше? Воспользоваться неопытностью и юностью он просто не сможет. Любовь – это не легкая интрижка. Кто истинно любит, не берет, а отдает. Если понадобится, жизнь…

А может быть, это выход? Неважно, каким образом – умереть от удара шпаги, направляемой рукой Ак-Карра из Дома Жемчужного Нарвала, на плахе в здешнем замке, в пыточном подземелье короля Браккары. Он уйдет… Ланс альт Грегор больше не будет бродить по землям двенадцати держав, поскольку скитаться, осознавая, что где-то далеко, в Аркайле живет девушка с глазами цвета прохладной морской волны, живет, даже не вспоминая о нем, он не сумеет. Пусть она найдет свое счастье. Молодой супруг из богатого и именитого Дома, куча детишек, тихая и размеренная жизнь… И если когда и вспомнит этот бал в осеннюю непогоду, седоватого менестреля, глупый скандал, то лишь с улыбкой. Пусть улыбается, ей идет улыбаться. Пусть забудет его.

В дверь даже не постучали, а, похоже, поскреблись.

Наверное, принесли обещанный Регнаром поздний ужин и вино.

– Да.

Тишина.

Странно, но прислуга в замке свое место знала. Хороший гофмейстер сейчас у прана Лазаля. Как его, кстати, зовут, из какого Дома?

– Открыто, – не оборачиваясь, бросил Ланс. – Заноси.

Дверь скрипнула. И снова тишина.

Да что же это такое? Слугам требуется особое приглашение?

Начиная закипать, альт Грегор оглянулся через плечо.

У дверного косяка стояла она. Испуганная, бледная, тонкая, как молодая ива, и невыразимо прекрасная.

– Рена… – прошептал менестрель.

Она не ответила, только моргнула. Пушистые ресницы упали и взлетели, подобно крыльям ночного мотылька.

Ланс и сам не заметил, как оказался у ее ног, на коленях, прижимая нежные пальцы к губам, а потом к щеке. Время замерло. Он не думал ни о чем, ощущая лишь стук крови в висках, запах аркайлского ландыша и неземное блаженство.

Вечность прошла или кануло несколько мгновений, менестрель не понял. Вдруг что-то горячее капнуло ему на висок. Ланс поднял глаза. Реналла из Дома Желтой Луны стояла вытянувшись в струнку, не шевелясь и, как казалось со стороны, не дышала. Только дорожки слез блестели на щеках. Ему безумно захотелось высушить их губами, потом прижаться к ее алому рту, высказать все обуревавшие его чувства, предложить бежать куда-нибудь прямо сейчас. Куда глаза глядят, на край света, за Карросские горы, на остров Айа-Багаан… А вот и нельзя. Княгиня Зохра обещала украсить его головой самую высокую башню своего замка. И ледяные пустоши за горами вовсе не то место, куда следует тащить за собой этот едва распустившийся цветок. Тем более бежать, наплевав на дворянскую честь. Ни один мужчина из Дома Багряной Розы не бегал от опасности. Может, потому-то и остался он один, последний?

– Не нужно плакать, Реналла, – прошептал он. – Вы разрываете мне сердце на куски.

Она кивнула, но слезы продолжали сбегать ручейками, сверкающими бриллиантами задерживаясь на удивительно длинных ресницах.

– Не бойтесь, – продолжал Ланс. – И ни о чем не сожалейте. Мужчинам иногда приходится позвенеть сталью, пустить друг другу кровь. Без этого они перестают чувствовать себя мужчинами. Даже такие старые развалюхи, как я.

Полные губы чуть шевельнулись.

– Вы совсем не старый, пран Ланс, – скорее догадался, чем услышал он.

– Нет, дитя мое. Я стар. Стар и изношен, как смычок деревенского фигляра. Но я благодарю судьбу за нашу случайную встречу, за тот миг счастья, которое я ощущаю, когда вижу вас. Благодарю Вседержителя, даровавшего мне эту удачу в конце жизненного пути. Вы – чудо, вы – звезда, которая будет направлять меня весь отведенный мне остаток дней, как ведет морехода сияющая Северная Королева.

– Не надо…

– Что не надо, звезда моя? Впрочем, вы правы, не стоит. Жалких слов недостаточно, чтобы описать безумство чувств, завладевших моей душой. Возможно, магии музыки удалось бы преуспеть там, где бессильна человеческая речь, но время за полночь и замок спит… – Альт Грегор виновато развел руками. Вернее, одной рукой, поскольку не мог позволить себе выпустить хотя бы на миг ее пальцы.

– Все говорят, что вас убьют, – промолвила девушка, взмахнув ресницами.

– Пустая болтовня, досужие сплетни, – усмехнулся как можно убедительнее менестрель. – Я же говорил вам, мужчинам иногда свойственно совершать глупости. Но самая большая из них не стоит и самой малой вашей слезинки, прана Реналла.

– Они говорят, что убьют вас все равно, победите вы или нет.

– И что с того? Если мне суждено умереть, то я умру счастливым. Я видел неземные глаза, я стоял рядом с небесной красотой… Я счастливее всех мужчин двенадцати держав, вместе взятых.

– Я не хочу, чтобы вы умирали, пран Ланс.

Он задохнулся от одной только призрачной надежды на взаимность, но зарычал внутренним голосом на самого себя: «Помни, кто она, а кто ты, старая рухлядь».

– Я не умру. Я выходил сухим из воды и не из таких приключений. Прошу вас, не плачьте. Ваши губы созданы для улыбки. Улыбнитесь, прошу вас. Давайте весело встречать насмешки судьбы. Не велика ли для нее честь повергнуть в грусть прекраснейшую девушку двенадцати держав? – Альт Грегор склонил голову и прижался губами к тонким, подрагивающим пальчикам, мечтая только о том, чтобы время вновь замедлило бег, а то и вовсе остановилось, как течение северных рек, скованных зимней стужей.

– Прошу вас, пран Ланс, не умирайте, – прошептала она. – Останьтесь жить. Ваша музыка… Нельзя лишать мир такого волшебства.

– Только музыка? – горько вздохнул он.

– Не только… – Девушка отвела взгляд. – Вы… Пообещайте мне, что вы не умрете.

– Но… – Он хотел сказать: «Как же честь?» – но оборвал себя на полуслове. Какая, к болотным демонам, честь? Разве может она идти в сравнение с возможностью хотя бы еще раз в жизни увидеть эти глаза – смарагд, отразивший сияние небес, прибой, накатывающийся на прибрежные скалы, сверкающий блеск на сколе благородного берилла? – Реналла, звезда моя, все, что вы пожелаете. Прикажете умереть – я умру, прикажете жить – я буду жить. Прикажете…

– Живите. Я не приказываю, я прошу вас, умоляю… – Девушка сделала попытку упасть на колени, но Ланс, вскочив, удержал ее, обхватив тонкую талию. Не сдержавшись, легонько тронул губами черную бровь и вновь замер, всерьез опасаясь сойти с ума от счастья.

– Реналла… Я буду жить. Клянусь тремя десятками поколений моего Дома, клянусь бессмертной душой и вечным посмертием. Не слышать мне больше музыки, если я нарушу свою клятву.

– Не надо… Я… Живите, пран Ланс. – Девушка вывернулась из его объятий, ослепив напоследок улыбкой и ямочками в уголках рта.

– Увидимся ли мы еще, Реналла?

Она молчала, пятясь к двери.

– В любом случае я благодарю судьбу, что свела меня с вами, – негромко проговорил Ланс, вспоминая все свои сомнения, все доводы рассудка, но клокочущее чувство заглушило их все без остатка.

Менестрель опустился на левое колено, прижав кулак к сердцу, и стоял, пока не скрипнула дверь и легкий шорох шагов не стих в темном коридоре дворца герцога Лазаля.

Он упал на постель Регнара, не снимая сапог, и лежал так, наполовину бодрствуя, наполовину погрузившись в несбыточные мечты, пока не пришел Коэл.

– Упаси нас Вседержитель иметь в друзьях безумцев, – пробормотал командир стражи. И добавил чуть громче: – Браккарцы согласны на бой до первой крови.

– Пускай, – ответил Ланс. – Плевать… – отвернулся к стене и заснул как убитый.

Пробуждение было стремительным и мгновенным. Для бойца, пережившего больше полусотни дуэлей, впрочем, неудивительно.

Осунувшийся Регнар с мешками под глазами налил в кубок и протянул Лансу сосуд.

Менестрель пригубил.

– Вино?

– Красное, сухое. Чтобы руки не тряслись, старый ты дурак.

– Может, и дурак, но совсем не старый, – ответил Ланс, вскакивая и делая несколько взмахов руками для разминки. – Только шпага? Или шпага и дага?

– Шпага. Давай шевелись.

Роща за герцогским замком плакала с каждого листочка. Прошедший ночью ливень пропитал землю, пропитал гравий дорожек, смочил кору деревьев и рыдал, опадая последними каплями с каждого листка.

Капитан Дар-Тан тер Везил из Дома Серебряного Дельфина отделился от смутно различимой кучки людей на дальнем конце утоптанной площадки.

– Итак, мы желаем подтвердить условия поединка. Бой до первой крови. Дуэлянты используют только шпаги.

– Истинно так, – ответил Коэл.

– Об извинениях, как я понял, не может быть и речи.

– Не сегодня.

– Тогда я приглашаю соперников.

– Мы готовы.

Широкие ладони Регнара сжали плечи Ланса.

– Давай, дружище. Мы молимся за тебя.

Менестрель отстегнул перевязь, отдал шпагу Коэлу, сбросил дублет. Тонкое полотно рубашки тут же пропиталось сыростью и прилипло к телу. Ланс натянул черные перчатки, тщательно расправил складки, сжал и разжал кулак. Бой – это не музыка. Глупо погибать, если рукоять вывернется из вспотевшей или смоченной кровью ладони.

Его противник тоже скинул короткий плащ-епанчу, оставшись в долгополой рубахе навыпуск, скрывавшей очертания фигуры.

– Он думает, так труднее попасть? – усмехнулся Коэл.

– Я проткну ему правое плечо, – заявил Ланс, закатывая рукава. – Очень долго шпагу держать не сможет.

– А по-моему, достаточно уколоть предплечье… – начал было Регнар, но под сердитыми взглядами друзей захлопнул рот, аж зубы щелкнули. Последний раз он держал в руках заточенную шпагу лет двадцать пять назад и чуть не выколол себе глаз.

– Как знаешь. Можешь и в плечо целить. Только постарайся не затягивать. Здесь не бальный зал, развлекать некого.

Ланс принял у Коэла оружие, взмахнул несколько раз, рассекая клинком воздух.

– Сходитесь! – провозгласил капитан из Дома Серебряного Дельфина: как старший из секундантов по возрасту, схваткой распоряжался он.

Дуэлянты двинулись навстречу друг другу. Ланс спокойно, как на прогулке, хотя ему стоило немалых трудов сдерживаться, чтобы не кинуться в бой очертя голову. Браккарец, еще слишком юный, чтобы держать чувства в узде, чуть ли не подпрыгивал от нетерпения. Менестрель с удовлетворением заметил, что вместо прыща на лбу его противника подсохший струп. Значит, его слова на балу задели мальчишку за живое. Может, еще раз что-нибудь про нарвала? Когда фехтовальщик злится, он становится легкой добычей. Хотя нет… Не стоит. Слишком уж это низко. И без того Ланс чувствовал себя, будто пытался отобрать игрушку у ребенка.

Зато шпага у юноши оказалась длиннее Лансовой, пожалуй, на полпяди. В сочетании с преимуществом в росте, это могло дать противнику надежду на легкую победу. Особенно в схватке до первой крови. Но правильно говорил посланник – мастерства не пропьешь. Мнимая выгода могла сыграть с Ак-Карром злую шутку.

Когда между ними осталось четыре шага, альт Грегор церемонно поднял шпагу острием верх и «кивнул» ею в сторону браккарца. Тот и не подумал об ответном приветствии, сразу встав в стойку.

Ах, вот как? Ну, ладно.

Ланс принял третью позицию, нацелив острие в лицо противника и заложив левую руку за спину.

– Начинайте! – выкрикнул Дар-Тан тер Везил.

Менестрель круговым движением кисти обозначил удар в левый бок и тут же провел укол с выпадом.

Юноша на удивление легко защитился секундой с шагом назад. И атаковал в ответ.

Отбив его шпагу квинтой, Ланс взмахнул клинком, целясь в колено выставленной вперед ноги, и только потом осознал, что браккарец пытался ударить его в лицо.

И это они называют боем до первой крови?

Правду говорят – верить островитянам нельзя.

Но не прерывать же из-за такой малости дуэль?

Он отразил две стремительные колющие атаки, сбил клинок противника батманом и вновь попытался достать его плечо. На этот раз левое.

Ак-Карр попросту разорвал дистанцию, пользуясь преимуществом в длине оружия, скрестным шагом ушел влево и сверху рубанул Ланса по голове. Отклоняясь от падающего лезвия и подставляя свою шпагу секстой, менестрель услышал возмущенный возглас Коэла.

«А ничего не попишешь, друг мой, – яростно подумал он. – Сам договаривался».

Согласно дуэльному кодексу двенадцати держав, однажды начавшийся поединок не мог прервать никто. Он должен был закончиться так, как обговорено заранее. И разрубленная голова в этом случае зачтется как первая кровь.

Теперь у Ланса попросту не оставалось иного выхода, как опередить браккарца, который откровенно жаждал его смерти.

«Нет, я буду жить. Я обещал».

Тем временем Ак-Карр нанес удары поочередно справа и слева в туловище Ланса, отбившего их терцией и квартой.

Улыбка юнца больше походила на оскал.

– Ну, держись, икринка… – бросил ему в лицо менестрель, обозначив укол прямо в лоб, в след от прыща.

Браккарец шарахнулся, сбился с ритма, и альт Грегор погнал его по площадке злыми, жалящими выпадами, обманными уколами в живот, сменявшимися рубящими ударами по ногам и замысловатыми финтами.

Упиваясь схваткой, менестрель уподобил ее музыке.

Здесь так же важна импровизация. Выдумывай связки на ходу, не делай того, чего ждет от тебя противник.

«Ну-ка, поглядим, на что ты способен, молокосос!»

Терция встречала секунду, а квинта – приму. Секста отражала терцию.

Контрапунктами звенели батманы.

Темп нарастал.

Размашистое ларго переходило в решительное адажио, а потом через напористое модерато в стремительное аллегро.

Октавы и кварты. Выпады и уколы.

Клинки вели почти непрерывный перезвон.

Следовало отдать должное предусмотрительности посланника Ак-Нарта. Нанятые им учителя фехтования отлично вышколили наследника, который противостоял Лансу почти на равных. Но учебный поединок есть учебный поединок, а дуэль – это дуэль.

Прорвавшись сквозь замешкавшуюся защиту, старинная шпага альт Грегора полоснула островитянина по плечу. Не так, как он намеревался изначально, но все равно от души. Заживать будет долго.

Отпрыгнув назад, Ланс замер, чуть согнув ноги и удерживая клинок в «подвешенной» стойке. Он уже злорадно предвкушал, как длинная прорезь на полотняной рубахе почернеет от хлынувшей крови, как скривится и хорошо если не расплачется щенок Ак-Карр, какую мерзкую рожу скорчит его самовлюбленный и наглый отец-посланник.

Но ничего не произошло. Правда юнец кинул косой взгляд на попорченную одежду, ухмыльнулся и с облегчением перевел дух. А в прорехе мелькнули звенья вороненой кольчуги мелкого плетения.

Так вот зачем уму понадобился бесформенный наряд, скрадывающий очертания тела! Чтобы обман не раскрыли раньше времени.

– Капитан, это уже не только против правил, но против чести! – зарычал Коэл.

– Правила устанавливает тот, кто побеждает, – скрипучим голосом откликнулся островитянин.

– Трус и сопляк, – отчетливо проговорил Ланс, твердо вознамерившись плюнуть сопернику в наглое лицо.

– Сдохни, трепанг!

Ак-Карр семенящими шагами пошел вперед, нанося укол за уколом. Его быстрота превосходила понимание альт Грегора. Менестрель понимал, что не сможет парировать, поэтому отступал, удерживая шпагу над головой – острием к врагу.

Долго так продолжаться не могло.

Правая нога Ланса поскользнулась на желтой глине.

Он пошатнулся, удерживая равновесие.

Увидел острие шпаги, устремившееся ему, казалось, прямо в глаза.

Ответил отчаянным ударом – мужчины из Дома Багряной Розы, даже умирая, старались утащить с собой побольше врагов.

Жгучая боль обожгла щеку.

Ну, вот и все… Он проиграл. Жалкая царапина, но она позволит браккарцам гордиться победой над самим Лансом альт Грегором.

Сын посланника, вместо того чтобы радостно воскликнуть и расхохотаться, странновато булькнул, будто поперхнулся глотком вина.

Только сейчас менестрель заметил, что его шпага торчит у юнца из горла. Добрых полторы пяди окровавленной стали выглядывало из затылка.

– Стража! Арестовать его! – неожиданно визгливо заорал капитан тер Везил.

– По обвинению? – холодно осведомился Коэл.

– По обвинению в убийстве.

Ланс, все еще не понимая до конца, что же произошло, потянул шпагу на себя. Ак-Карр рухнул навзничь, глядя пустыми, мертвыми глазами в пасмурное небо. Кровь растекалась лужей, отказываясь впитываться в землю, и без того промокшую донельзя.

Тер Везил и Коэл стояли лицом к лицу, вцепившись в рукояти собственных шпаг, и буравили друг друга яростными взглядами.

– Здесь, должен заметить, была дуэль, а не игра в фанты, – проговорил капитан стражи.

– Вы что, не видите мертвого тела?

– Тело? Ах да, вижу. Но, знаете ли, я вижу в его руках шпагу. Следовательно, оно при жизни было не столь беззащитным, как может показаться.

– Вы что, с ума сошли, стражник?

– К вашему сведению, капитан дворцовой стражи герцога Аркайлского.

– Надолго ли? – Двое спутников тер Везила подперли его с двух сторон, как вспомогательные башни центральный донжон.

Ланс огляделся по сторонам. Регнар куда-то запропастился. Похоже, они с Коэлом остались вдвоем против троих. Ну и ладно, не привыкать.

– Если пранам из Браккара будет угодно обжаловать результаты поединка, – отрезал альт Террил, – обратитесь к его светлости. Я уверен в самом справедливом разрешении спора.

– А тем временем преступник сбежит?

– Мы здесь – люди чести, пран Дар-Тан. От судов не бегаем, кольчуги перед дуэлью не надеваем. Ланс альт Грегор сейчас поднимется в покои придворного мага-музыканта и будет ожидать там суда.

– Он будет ожидать его в подземелье!

– Похоже, в Аркайле появился новый герцог? – Коэл набычился, покрепче упираясь ногами в землю. Капли мороси облепили его усы.

– Герцог в Аркайле старый, – послышался звучный голос. – Но ни один из установленных им законов не позволяет оправдывать убийцу.

Похрустывая гравием, по дорожке шагал наследник – пран Гворр Аркайлский. За ним посланник Браккары, белый, как полотно, и дюжина стражников.

Секундант Ак-Карра и его спутники попятились при виде прана Ак-Нарта.

Склонившись перед сыном герцога, Коэл проговорил:

– Разрешите объяснить, ваша милость…

– Почему преступник еще не арестован?

– Произошел несчастный случай…

– А мне кажется, произошло убийство. – Гворр холодно глянул на Ланса, поглаживая любимый охотничий рожок.

Посланник, переставляя ноги, словно незрячий, подошел к мертвому телу и рухнул на колени прямо в лужу. Лансу почудился сдавленный рык, вырвавшийся из горла островитянина.

– Пран Коэл альт Террил, немедленно арестуйте убийцу и доставьте его в надежную темницу. Ваше неповиновение мы обсудим позже.

Ланс перехватил шпагу под крестовину эфеса, приготовившись отдать ее. Цепляться за свободу, навлекая гнев правителя на голову друга, он не собирался.

И в этот миг рожок прана Гворра словно ожил, пропев первые несколько тактов мелодии, которую лет пятнадцать назад знали в Аркайле стар и млад. Простецкая песенка, уместная, скорее, в таверне, чем во дворце: «Беги, спасайся, дитя! Беги на север, дитя!»

Пран Гворр дернулся от неожиданности, хлопнул ладонью по инструменту, как по назойливой мухе.

Командир стражи с каменным лицом повернулся к Лансу.

– Вашу шпагу, пран альт Грегор, – протянул он руку, а глазами указал на ровно подстриженные кусты шиповника, за которыми – все знали – пряталась маленькая дверца.

Ланс попятился. Шаг, другой.

Коэл не отставал, зверски шевеля бровями и губами. Словно хотел закричать: «Да беги ты уже, болван!»

«Куда же мне бежать»? – подумал менестрель.

– Пран альт Террил. – Голос Гворра стегнул, как бичом. – Нам долго ждать?

Ланс развернулся и кинулся прочь. Проломился сквозь кусты, слыша позади крики:

– Держи! Уходит!

Толкнул дверь плечом. На удивление, она легко подалась.

Он нырнул в темноту коридора, оглядываясь на ходу. Коэл, выхватив шпагу, топтался на пороге, старательно делая вид, что зацепился за косяк подолом сюркотты. За его спиной гомонили на разные голоса стражники. Что-то кричал наследник Аркайлского трона. Рожок на его поясе дудел, как безумный.

«Беги, спасайся, дитя! Беги на север, дитя!»

Альт Грегор не знал, куда приведет его мрачный, в занавесях паутины коридор и слегка растерялся, оказавшись на конюшенном дворе.

Караковый конь перебирал тонкими ногами и норовил укусить за плечо вцепившегося в повод мальчишку в цветах герцога.

– Не стой столбом! – Регнар сунул в руки другу дублет и перевязь.

Ланс опоясался прямо поверх рубашки, бросил шпагу в ножны, сунул в рукав правую руку.

– На! – В ладонь лег увесистый кожаный мешочек. – На первое время хватит. Твою награду я сберегу. – Регнар подставил широкие ладони.

Менестрель оперся коленом и легко взлетел в седло. Разобрал поводья. Ударил коня пятками.

Караковый взвился на дыбы, рванул с места в галоп.

– Храни тебя судьба! – крикнул Регнар, а на брусчатку двора уже выбегали стражники.

Рогатку, перегородившую ворота, скакун преодолел высоким прыжком. Ланса, так и не нашедшего стремян, бросило лицом в жесткую гриву.

Выровнявшись, он оглянулся.

А как же?

Нет, так будет лучше для всех.

Есть такое емкое слово – никогда.

Оно начертано на гербе Дома Багряной Розы.

Никогда не отступать, но если дал слабину – никогда не возвращаться.

И никогда не жаловаться.

Стылый и соленый ветер с моря свистел в ушах. Желтая грязь летела из-под копыт, которые выбивали в темпе аллегро – ни-ког-да, ни-ког-да, ни-ког-да…

Sezione prima

largo sostenuto

Над Аркайлом плыл колокольный звон. Густой и тягучий, как патока, он расплывался в морозном предрассветном сумраке, катился по площадям, улицам и переулкам, врывался сквозь плотно запертые ставни во дворцы знати, пробирался в щели жалких лачуг бедноты, отдавался дрожью в витражных окнах храмов.

Обитатель убогой комнатушки под самой черепичной крышей гостиницы «Три метлы», бывший придворный маг его светлости герцога Аркайлского, а ныне перебивающийся уроками музыки для мещанских детишек Регнар альт Варда поежился под тонким тряпичным одеялом, попытался свернуться в «клубочек», чтобы хоть как-то согреться, прижал кулаки к подбородку. Ничего не вышло. Если бы не навязчивый звон, возможно, ему бы и удалось продержаться до рассвета, чтобы не мучиться от голода, ведь, как говорят в народе, кто спит, тот ест, но навязчивый звук прогнал остатки сна. Тем более что отчаянно напомнил о себе мочевой пузырь. Так сильно ему не хотелось по малой нужде с самого детства, когда под пристальным взглядом суровых учителей хочется то воды попить, то совсем противоположного.

Маг-музыкант горько вздохнул, сбросил одеяло, кряхтя, опустил ноги на холодный пол, нашарил сапоги – идти босиком к «ночной вазе» не хотелось, даже если до нее всего лишь два шага. Прошаркал и с наслаждением пожурчал под аккомпанемент все того же перезвона. Маги-звонари старались как следует. Их труд не требовал филигранной точности, но изматывал, и далеко не каждый юноша с музыкальными способностями проходил строгий отбор. Оказавшись без средств к существованию полтора года назад, Регнар пытался устроиться в школу при главном храме Аркайла – соборе Святого Кельвеция Страстотерпца. Но архиепископ не одобрил его кандидатуру высочайшим распоряжением, хотя отец-пресвитер очень просил. Возможно, его преосвященству не захотелось ссориться с его светлостью Лазалем. Кто знает, как воспримет герцог, если церковь возьмет под свое крыло опального мага?

Регнар плотнее запахнул ворот рубахи – из-за стужи он уже давно спал, не раздеваясь, – и отворил ставни. Морозный воздух вперемешку со звоном колоколов ворвался в тесную клетушку, кусая нос и мочки ушей. Но дышать стало легче. Некоторое время маг постоял у подоконника, с высоты последнего этажа «Трех метел» рассматривая засыпанный снегом Аркайл.

Зима в этом году выдалась на удивление снежной и холодной. Обычно за время от адвент до дня святой Пергитты два-три раза лужи схватывал ледок, но в этот сезон замерзло даже море в Аркайлской бухте. Моряки изнывали от безделья, сбивали сосульки со снастей и напивались до бесчувствия в припортовых кабачках. Сперва за жалованье, полученное в конце осени и не потраченное по случаю вынужденной зимовки, а потом и в долг. Браккарцы и кевинальцы, трагерцы и тер-веризцы… Попадались смуглокожие уроженцы островов Айа-Багаана с золотыми кольцами в ушах и длинными черными как смоль косами, бегавшие босиком в самую невыносимую жару и в самый лютый мороз. У питейных заведений вблизи порта видели даже невесть каким ветром занесенных рыбаков из-под Карросских гор. Эти плечистые светлобородые крепыши, невысокие, но кряжистые, как базальтовые валуны, из которых северяне строили поселки-крепости, славились тем, что могли выпить подряд пять-шесть кувшинов крепчайшего вина трехлетней выдержки и быть, что называется, «ни в одном глазу».

Моряки буянили, доставляя немалое беспокойство как городской, так и портовой страже. Но горожане в большинстве своем проявляли к ним сочувствие и сострадание. Ведь никому не было легко. Цена на хлеб поползла вверх – мало того что крестьяне из окружавших город деревень не могли подвезти зерно и муку, так еще вздорожали до немыслимых пределов дрова и хворост. Жители Аркайла мерзли. Ну, разве что самые богатые купцы и самые знатные дворяне могли по-прежнему позволить себе жечь огонь в каминах. Остальные обходились жаровнями, которые с вечера ставили у кровати, чтобы хоть немного согреть белье, а потом тушили. Регнар и этого себе позволить не мог, поэтому спал, не раздеваясь и натягивая тонкое одеяло на голову.

Над городом занимался рассвет. Розовели островерхие крыши, покрытые пухлыми снежными шапками. На сторожевых башнях они нависали коржами, словно береты на щеголях-кевинальцах. Иногда, после очередного снегопада, с крыш срывались лавины, и горе тому случайному прохожему, который оказался в то время и в том месте. Несколько человек уже наши смерть в ледяных объятиях оползней.

Потянуло дымком. От добрых, смолистых дров. Запах напоминал о горячей пище и тепле очага. Регнар поморщился, проследил, как легкий ветерок сносил облачко пара от его дыхания, и прикрыл ставни. И без того в комнате холодно, а когда он вернется, то выстуженное помещение придется долго прогревать. А заработанные «башенки» следовало беречь.

Маг насколько мог тщательно расправил складки на мятом полукафтане, где вышивка на груди – черная в ярко-желтые пятнышки Огненная Саламандра – вытерлась, выцвела и поблекла. Подтянул шоссы, которые помнили времена, когда ноги их хозяина были гораздо полнее. Поплескал в лицо водой из медного таза, протер глаза. Задумался: а не побриться ли? Но, представив, сколько мучений доставит не самая острая бритва с холодным мылом, лишний раз ощупал десятидневную щетину и решил оставить все, как есть. Пусть обыватели думают, что у него борода. Опоясался перевязью со шпагой. Накинул короткий плащ-епанчу, вышел в коридор.

Дверей Регнар не закрывал. Воровать все равно нечего. Смена застиранного и штопаного белья. Огниво. Упомянутая уже бритва с точильным ремнем. Кусок мыла и засаленное полотенце, отдать постирать которое то руки не доходили, то нечем заплатить прачке.

Внизу, на первом этаже витали аппетитные ароматы. Не иначе жарился на вертеле молодой барашек, запекались в золе клубни земляных яблок. Отдельная струйка аромата указывала, что к мясу готовится брусничный или смородинный соус. Сглотнув набежавшую слюну, маг поздоровался со служанкой, протиравшей полы. Пухлая рябая девица лет двадцати пяти от роду одарила его жалостливым взглядом, выудила из-под фартука краюху хлеба и попыталась сунуть постояльцу в руки. Несмотря на жгучее желание вцепиться зубами в хрустящую корочку и еще теплый мякиш, Регнар принялся отказываться, как делал это всякий раз, сталкиваясь с жалостью посторонних людей к себе. Еще не так давно он сорил деньгами, купался в роскоши, насколько это возможно для наследника обедневшего Дома, поступившего на службу к правителю одной из двенадцати держав. Заводил выгодные знакомства, принимал восторженные благодарности и заводил легкие интрижки, хотя последними никогда не злоупотреблял в отличие от женского любимчика Ланса альт Грегора. Теперь, оказавшись на грани нищеты, Регнар все еще стеснялся принимать милостыню. Считал, что жалость унижает человека, хотя и не мог до конца провести границу между унизительной жалостью и бескорыстным милосердием.

Может, ему давно уже следовало принять благорасположение прибиральщицы, перебраться в ее комнату, такую же тесную, зато теплую, расположенную в каменной части здания, согласиться по вечерам развлекать постояльцев игрой на ксилофоне и цимбалах? Наверное, многие на месте опального мага так и поступили бы, но он не сумел заставить себя перешагнуть через гордость. Ведь он столько лет пользовался благосклонностью герцога Лазаля. Творил, создавал музыку и предоставлял ее на суд взыскательных слушателей. Да, он уступал в виртуозности многим прославленным менестрелям, но магической силой, способностью управлять десятками музыкальных инструментов одновременно превосходил даже самых могучих из них.

Выйдя на крыльцо, Регнар поежился, пряча кисти рук под мышками. Ни на варежки, ни на перчатки денег у него тоже не было.

«Что же сегодня за праздник? – проскользнула в голове вялая мысль. – Что я пропустил?»

Под нескончаемые переливы колоколов – басовые огромных, не уступающих размерами дешевой комнате в гостинице, дискантные, средних от кружки до кадушки, как говорится, вплоть до щенячьего фальцета мелких, больше похожих на детские игрушки, – он побрел по заснеженным улицам, проваливаясь по колено. С вечера вновь сыпало, и пушистый белый покров еще не утоптали тысячи ног жителей Аркайла. Путь предстоял не близкий, в другой конец, в квартал ювелиров, но и времени оставалось еще гуляй не хочу. Проходя мимо старинной церкви Святого Кельвеция, маг сотворил знамение, поклонился, как и положено, искренне, но без фанатизма верующему человеку. Чуть ниже паперти, у ступеней, нищие жгли костерок, вяло переругиваясь. Регнар с трудом подавил желание присесть рядом с ними на корточки и погреть руки.

Вместо этого он ускорил шаги, пробираясь кружным путем, чтобы не прийти слишком рано. Высокий холм в центре города с герцогским замком и парком он обогнул по широкой дуге, не желая бередить душу воспоминаниями.

Проблуждав таким образом почти половину стражи, маг явился к добротной двери златокузнеца Жорреса как раз вовремя. Постучал бронзовым кольцом. Помялся на крыльце, дыша на пальцы.

– Доброго утра, мэтр, – приветливо поздоровалась раздобревшая от хорошей жизни хозяйка. – Заходите, пожалуйста.

Ответив учтивым поклоном, Регнар шагнул через порог. Из кухни так упоительно несло свежевыпеченными булочками с корицей, что он едва не потерял сознание.

– Холодно на улице? – спросила Нинелла, просто Нинелла, без всяких там уважительных приставок, ведь ремесленники и негоцианты в двенадцати державах оставались чернью, даже добившись немалого богатства.

– Очень холодно, – не стал кривить душой Регнар.

– Может, чашку горячего чая?

– Не откажусь, – кивнул маг, понимая, что еще немного и сойдет с ума от голода.

Его провели на кухню – вымытую, выскобленную, сияющую чистотой. Налили пахнущий мятой, обжигающий чай. Поставили рядом плошку с медом и поднос с булочками. Супруга златокузнеца, сказать к слову, уже позвякивавшего молоточками где-то внутри дома – кто рано встает, тому Господь помогает, – уселась напротив, подперла круглую щеку ладонью. Когда-то она, должно быть, слыла красавицей. Теперь же заплыла жиром, щеки не уступали округлостью тем же булочкам, а к изначальному подбородку добавились еще два.

«А еще бы, – подумал Регнар. – Такая вкуснотища каждый день. Мне бы столько сдобы, я тоже раздулся бы, как мыльный пузырь».

Он не спеша поднес чашку к губам, подул, осторожно отхлебнул. Изо всех сил сдерживаясь, медленно взял булочку… Подумать только! Когда-то он терпеть не мог корицу. Они все – трое неразлучных друзей – ненавидели корицу. Коэл один раз даже отхлестал ножнами шпаги булочника, который забыл о его пристрастиях и попытался всучить присыпанный корицей рогалик. Бывший капитан стражи его светлости тоже переживает сейчас нелегкие времена. Перебивается случайными заработками. А ведь у него семья – пятеро детей. Хорошо хоть старший брат, наследник Дома Радужной Рыбы, иногда передавал через бывающего в городе по делам управителя замка немного денег.

Громко хлопнула дверь. Ученик мага – двенадцатилетний долговязый балбес Адран – ворвался и с разбегу налетел животом на стол. Блюдо подпрыгнуло, булочки раскатились по столу. Чашка в руке Регнара дрогнула, проливая густо-коричневую жидкость на белоснежную скатерть.

– Адранчик! – возмутилась мать. – Как ты себя ведешь?! Поздоровайся с мэтром!

Но малолетний пройдоха уже сунул в рот булку, лишь промычал что-то, похожее на курлыканье журавля с завязанным клювом, и убежал с такой же скоростью, с какой и появился.

Маг, не отрываясь, смотрел на расползающееся по скатерти темное пятно.

– Ой, не переживайте, мэтр! – взмахнула пухлой ладошкой Нинелла. – Большего горя не было бы. Скатерть постираем. А вот кто нам его светлость вернет?

– Что? – От неожиданности Регнар поперхнулся теплой сдобой. Закашлядся, прикрывая рот ладонью.

– Запейте, запейте, – словно курица, квохтала жена златокузнеца. – Может, по спине постучать вам?

– Не… Не надо… – сумел наконец-то вдохнуть маг. Сделал три долгих глотка. Чай слегка горчил и мятной свежестью холодил небо. – Что вы сказали о его светлости?

– Так вы мэтр, разве колокольный звон не слыхали?

– Слыхал. До сих пор в ушах гудит.

– Преставился наш герцог. Отдал душу Господу… – Нинелла мелко и как-то суетливо сотворила знамение. – Соседка говорила, за полночь ему совсем худо стало. Лекарь кровь пускал – не помогло. Вызвали отца Сабана, духовника, значит, его светлости. Тут-то прана Лазаля и соборовали… А, не дожидаясь первой стражи, он и помер.

– Да примет Господь его душу… – грустно пробормотал Регнар, вспоминая старика герцога.

Пран Лазаль из Дома Черного Единорога правил Аркайлом без полутора лет полвека. Хорошо ли, плохо ли… Люди разное говорили. Кому-то не нравились порывистые и на первый взгляд бездумные поступки герцога. Другие восхищались его умением предугадывать развитие событий и отношений между державами.

Следовало отдать герцогу должное, при нем Аркайл почти не воевал. Вначале он вовсю расхлебывал последствия недальновидной политики своего отца, отвоевывая утраченные земли и возобновляя влияние державы. Усилил армию, почти из ничего создал флот, пусть не самый сильный на восточном море, но вполне способный противостоять притязаниям браккарцев. Потом враги утихомирились. Последняя серьезная заварушка на границе с Трагерой утихла лет двадцать назад. Пиратские наскоки островитян продолжали донимать купеческие суда, но гораздо реже, чем в минувшие годы. Немало тому способствовали непрестанные переговоры его светлости с королем Ак-Орром тер Шейлом из Дома Белой Акулы. Если бы полтора года назад Ланс альт Грегор не заколол сына посланника Браккары на дурацкой дуэли, то отношения могли бы перерасти в подлинно дружеские. Сейчас острова затаились – не выказывая открытой враждебности, не спешили проявлять особую приязнь.

Но, как бы то ни было, правление Лазаля чаще вспоминали добрым словом, чем дурным.

Перед глазами Регнара, прослужившего придворным магом-музыкантом без малого десять лет, встало лицо его светлости – худое, а в последние годы костистое, с заострившимся носом и обтянутыми сухой кожей скулами, блекло-голубые старческие глаза, седая бородка, кустистые брови.

– Да примет Господь его душу, – повторила слова мага Нинелла.

Повисло тяжелое молчание. Есть почему-то расхотелось. Допивать чай тоже.

Они посидели немного, глядя по углам, при этом хозяйка шумно дышала и пару раз начинала всхлипывать.

Регнар поднялся.

– Может, начнем урок?

– Ну, если вы больше ничего не хотите, мэтр…

– Благодарю, как-то не хочется.

– Тогда пойдемте… – Она смахнула несуществующую слезинку. – Жалко-то как его светлость.

Они направились в большую, «общую» комнату, где стоял новенький клавикорд. Регнар обратил внимание, что пачка пергаментных листков с нотной партитурой лежала точно в таком же положении, как и третьего дня, когда они закончили последнее занятие. Маг вздохнул и, сосредоточившись, пробежался по клавишам инструмента. Полились прихотливые звуки песни «Ветер с Карросских гор» – произведение сложное и более пригодное для смычковых, чем для клавишных. Но Регнар никогда не искал легких путей, любил пробовать нечто новое, написанное кем-то так же сильно, как и Ланс создавал мелодии.

Легкий сквозняк показал, что вошел ученик.

Адран стоял, набычившись, и сверлил мэтра взглядом исподлобья.

– Будьте любезны, молодой человек. – Регнар широким жестом указал на низкий карл напротив клавикорда.

Мальчик не сдвинулся с места.

– Будьте любезны, – с нажимом повторил учитель.

Словно через силу Адран сделал два шага и уселся.

– Итак, что я задал?

– Ну, эту, как ее…

– «Проливы»…

– «Проливы Браккары».

– Совершенно верно. Ты разобрал такты, которые я велел разобрать?

– Разобрал.

– Точно?

– Разобрал.

– Будем играть? Или разомнешься для начала.

– Буду играть, – зло буркнул мальчишка.

– Это хорошо. Но, может, для начала разомнешься? Гамму, пожалуйста.

– Не хочу.

– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я говорю – гамму, пожалуйста.

Адран горько вздохнул, сцепил зубы и повел хроматическую гамму.

Способности у него были отменные, на зависть большинству магов-музыкантов, которых Регнар знал. Труд и прилежание сделали бы лет за пять сына златокузнеца желанным гостем любого бала в замках богатеев всех двенадцати держав, а еще лет через десять короли, князья и герцоги соперничали бы между собой, чтобы заполучить музыканта-виртуоза к себе на постоянную службу. Но Адран не хотел учиться. Больше того, он ненавидел музыку, терпеть не мог клавикорд и презирал учителя. Он хотел стать военным, хотел маршировать с аркебузой на плече, стрелять, фехтовать, убивать врагов. Вид мага Регнара, музыканта Регнара, мирного человека Регнара, который имел право по рождению носить шпагу, но не избрал войну ремеслом, мальчишку просто бесил.

– Еще раз с начала. Много ошибок.

Заскрипев зубами, Адран повторил гамму. Потом еще раз и еще. Каждый раз он допускал хотя бы две-три ошибки. Не от бесталанности. От невнимания и наплевательского отношения.

«Как же мне хочется плюнуть на тебя, юный мерзавец, – думал Регнар, созерцая перекошенное от брезгливости лицо ученика, – развернуться и уйти. Догадываюсь, и тебе хочется того же. Но не дождешься… Во-первых, серебро твоего отца не дает мне умереть с голоду, а во-вторых, я не доставлю тебе такого наслаждения – почувствовать себя победителем».

Так они изводили друг друга довольно долго. До тех пор, пока учитель не счел, что количество ошибок в гамме, исполняемой Адраном, стало приемлемым. Дав ученику передохнуть, попить водички и сбегать в отхожее место, Регнар велел приступать к «Проливам Браккары».

Проходя к инструменту, мальчик зыркнул на потемневший от времени эфес на боку мага. В его взгляде ясно читалось: зачем тебе оружие, музыкантишко, выбрось, а лучше отдай человеку, который знает в нем толк.

– Когда мы закончим разбирать эти ноты, – Регнар кивнул на пергамент, исчерканный полосками нотных станов, – я покажу тебе новую мелодию. Она называется «Золотые поля Унсалы».

– Фу-у-у… – скривился мальчишка.

– Знаешь, сыграть так же точно, как играл менестрель, написавший эту музыку, не получится ни у меня, ни тем более у тебя. Знаешь почему? – Не дождавшись ответа, маг продолжал: – Потому, что этот мастер никогда не записывает свои мелодии. Другие пытаются, но у них не выходит в точности. А сам он каждый раз творит новую мелодию. Где бы ни играл – в королевском дворце или у костра лесорубов.

– И что с того? Кому нужны поля Унсалы? Да еще золотые. Фу-у.

– Поля Унсалы были нужны многим. Это последние десять лет унсальцы вздохнули спокойно, а до того королевский Дом вел непрерывные войны то с претендентами на престол, то с алчными соседями. Поля Унсалы золотые от растущей на них пшеницы, земля их черная и жирная, как масло, а пропитана она кровью солдат. А написал эту мелодию один юноша, с которым я подружился тридцать лет назад. Ему тоже не хотелось разучивать гаммы и осваивать клавиры, скрипки и тенор-фагот. И он убежал на войну. По малолетству к оружию его не допустили, но доверили ротный сигнальный рожок…

– Тоже мне!

– Как сказать, он был тогда года на полтора старше тебя. Но я не уверен, что тебе доверят даже в барабан бить. Ланс уже тогда был талантливее и тебя, и меня, вместе взятых.

– Ланс?

– Да. Моего друга звали… Да что там, его и сейчас зовут – Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы.

– Ланс альт Грегор? Слышал что-то…

Адран кривил душой, и Регнар знал это наверняка. Кто из мальчишек в Аркайле не слышал о Лансе? И не что-то, а немыслимое количество сплетен, откровенных выдумок и совсем немного правдивых историй.

– Ланс альт Грегор участвовал в десятке войн, пережил больше сотни дуэлей. И он придумывает прекрасную музыку. Незабываемую. Музыку, которая призывает воинов к оружию. Музыку, которая призывает правителей к мудрости. Музыка, которая учит любить…

– И где он теперь?

– Не знаю. Ты еще мал и, наверное, не помнишь, что мой друг Ланс убил на дуэли сына посланника Браккары?

– Я знаю. Он правильно сделал. Какой-то браккарец…

– Правильно или неправильно, судить не нам. Я там был, и то не уверен до конца, что же произошло… К несчастью, наш герцог… Ныне покойный. – Регнар сотворил знамение. – Наш герцог в то время дружил с королем Браккары. Что значит дворянская честь, когда на кон поставлены интересы державы? Лансу пришлось бежать. Где он, я не знаю. Я даже не знаю, жив ли он. Скрываясь от тайного сыска Аркайла, он наверняка бросил творить. Ведь такого менестреля, как он, проще простого узнать. Достаточно услышать его музыку.

– Я бы сделал то же самое на его месте. Я хочу сказать, заколол бы браккарца!

– Нет, не сделал бы. Учиться фехтованию не легче, чем учиться музыке. Там есть свои этюды и свои гаммы, только называются они по-другому. И пока ты научишься не подпускать к своей коже чужую сталь, с тебя сойдет семь потов. А ты не привык трудиться.

– Разве можно сравнивать фехтование и музыку?!

– Можно. Я – дворянин. Я учился и тому, и другому. Да, с клавикордом у меня получается лучше, чем со шпагой. Но я могу точно сказать, приемы одни. Даже названия используются похожие. Ты знаешь, что в музыке называют «секундой»?

– Интервал?.. – неуверенно пробормотал Адран. Он не обременял себя изучением ни теории, ни практики.

– Верно. Интервал длительностью в две ступени. А в фехтовании это название – и укол, и защита. Когда шпаги соприкасаются правыми сторонами… Впрочем, я могу отвести тебя ко второму моему другу. У него дела со шпагой обстоят лучше, чем у меня, и лучше, чем у Ланса. Иногда он берется учить юных оболтусов вроде тебя.

– Правда?

– А какой интерес мне врать? Но, должен предупредить, Коэл не берется учить парнишек моложе четырнадцати лет. Так что придется потерпеть. И заняться музыкой. С сегодняшнего дня я буду объяснять тебе, чем тот или иной музыкальный прием похож на выпад, парирование или рипост. Договорились?

– Договорились! – Глаза Адрана сияли. Он напрочь забыл, что еще совсем недавно открыто ненавидел музыкальные упражнения и считал их занятием для слабаков и неудачников.

– Тогда, мой юный друг, нас ждут «Проливы Браккары».

– Браккары? Фу… Ведь Ланс альт Грегор заколол браккарца…

– А сумел бы он его заколоть, если бы не знал особенности фехтования выходцев с островов?

– Не знаю.

– А я точно знаю – не смог бы. Итак, молодой человек, ты разбирал ноты?

– Честно?

– Честно.

– Нет. Забыл…

– Вряд ли ты мог забыть. Просто не хотелось, так ведь?

Мальчик кивнул, отводя глаза.

– Ничего страшного. Разберем вместе. Итак, ты готов?

– Готов.

Адран глубоко вздохнул – и Регнар ощутил, как ученик обратился к магии. Невольно почувствовал укол зависти – да, способности у сорванца исключительные. Ну, теперь поглядим, как он ими распорядится.

Они занимались почти полную стражу. Нинелла дважды заглядывала, принося каждый раз по подносу свежевыпеченных булочек. Увлеченные музыкой, ученик и учитель уминали сдобу до крошки. Наконец Регнар заметил, что мальчик устал. Еще бы! Никогда за время их полугодичного знакомства мелкий сорванец не трудился так старательно. Оставив задание для подготовки к следующему уроку, маг попрощался и покинул жилище златокузнеца. Направился обратно, в «Три метлы». Называть это место «домом» не поворачивался язык.

Колокола утихли. Но мороз только крепчал, забираясь под ношеную епанчу и добротный, но уже весьма потертый полукафтан. Срывались редкие снежинки, цепляясь за щетину на щеках Регнара, и таяли не сразу. Вскоре он понял, что неосознанно выбирает самый длинный путь к гостинице. Одно время ноги сами понесли его в припортовый квартал, где с недавних пор поселился Коэл альт Террил с семьей.

Бывший капитан дворцовой стражи устроился на службу в охрану складов, которые расположились рядом с причалами Аркайла. Жалованье не такое уж большое, зато постоянное, с уроками музыки не сравнить. Благодаря опыту и военной выучке он быстро получил предложение стать начальником ночного дозора охраны и с радостью согласился. Днем, отоспавшись немного с утра, он давал уроки фехтования. Его ученики – охранники, наемники, просто молодые парни мещанского сословия – не нуждались в тонкой игре шпажных клинков. Они хотели получить азы работы абордажным тесаком и палашом, немного кинжалом. На последние просьбы Коэл соглашался нехотя, поскольку однажды обнаружил, что к нему обратились парни из шайки, бесчинствующей по ночам на улицах Аркайла. Когда возмущенный мастер клинка наотрез отказался учить разбойников, ему попытались угрожать, но столкновение в ночной подворотне, где альт Террил заколол двоих и четверых серьезно ранил, отучило хозяев ночного Аркайла от попыток навязать свою волю бывшему стражнику.

Регнару хотелось зайти в гости к давнему другу, но, поразмыслив, он решил, что жена Коэла может подумать, будто музыкант голоден и зашел просто пообедать. Она, конечно, молча покормит его, но будет «пилить» мужа несколько дней кряду. И ее можно понять – пятеро детей, привыкших к сытой жизни, к добротной одежде, учителям. После дворца им приходилось нелегко, и, хотя Коэл из кожи вон лез, чтобы обеспечить семью, денег всегда не хватало.

Вздохнув, маг отправился на городской рынок, окунувшись в шум, гам и веселье – несмотря на нехватку топлива, на поднявшиеся цены на муку, чернь не унывала. Правда, сегодня ни на одном из четырех помостов не кривлялись жонглеры с акробатами. Как-никак траур, правитель умер. Зато бродячие музыканты использовали скорбь по герцогу Лазалю, чтобы выбить слезу у горожан, вспомнив старые тягучие баллады.

Регнар разменял одну из полученных за урок «башенок» и купил горячую, с пылу с жару масляную лепешку. Съел, обжигая язык и губы, с превеликим удовольствием, как в детстве. Вытер жирные пальцы о снег, хотел было зачерпнуть пригоршню и отправить в рот, но вспомнил, как старший брат учил его в детстве: никогда, ни при каких обстоятельствах не есть желтый снег, рассмеялся и передумал. Кстати, именно братишка Ровар, умерший тринадцать лет назад от черной оспы и не оставивший наследника, как раз и промотал отцовское, и без того невеликое состояние на вино и девок. Именно поэтому даже в зрелом возрасте, живя в достатке, Регнар старался избегать крепких напитков. Но сегодня пренебрег внутренними запретами и помянул его светлость кружкой горячего сбитня с перцем, гвоздикой, кориандром и добрым десятком неузнаваемых пряностей из южных краев.

К тому времени колокол клепсидры на главной башне пробил третью стражу. Сколь ни противно было возвращаться в «Три метлы», а иного выхода у бывшего придворного мага не осталось. Там хоть и неуютно, зато дешево и разрешают жить в долг, если серебра не хватает заплатить точно в срок. К тому же горячее вино слегка ударило ему в голову, вынудив несколько под другим углом взглянуть на знаки внимания, что оказывала ему пухлая прибиральщица. Ну и что с того, что рябая? Зато сердце доброе.

Регнар зашагал прямиком в гостиницу, успев заметить по дороге, как компания молодых дворян, спешившая куда-то, спешно отвела глаза, сделав вид, что перед ними незнакомец. Еще два года назад они кланялись бы и расшаркивались в надежде заручиться дружбой музыканта, который вхож к самому герцогу. И все из-за дурацкой дуэли Ланса… Конечно, дворянская честь дорогого стоит, но убивать сына посланника было зачем?

Потопав на крыльце, маг отряхнул налипший снег с сапог и шагнул в обеденный зал, в душный воздух, наполненный запахом человеческих тел, выпивки и еды. Кивнул хозяину, который возвышался за стойкой и строго следил, чтобы кружки посетителей не пустели – желанием помянуть его светлость сегодня воспылали многие горожане. Помедлил мгновение-другое, раздумывая, а не заказать ли еще чего-нибудь перекусить, и прогнал крамольную мысль. Златокузнец платил неплохо, но все-таки не осыпал учителя музыки серебряным дождем.

– Пран Регнар, – вдруг подбежала к нему та самая прибиральщица с круглыми щечками, изрытыми оспинами. – Пран Регнар, а у вас гость.

– Гость? – опешил он. – Какой еще гость? Где?

– Ну, такой благородный… – на миг задумалась служанка. – Со шпагой. Вроде бы. Он вас наверху ждет.

– Что говорил? О чем спрашивал? – Регнар ощутил страх. Кто мог интересоваться им в день смерти его светлости? Чего ждать от предстоящей встречи? Доброго или дурного?

– Спросил вас, пран. Сказал, что ваш друг. Я сказала, что вы скоро придете. Он сказал, что подождет. Я сказала…

– Все! – неожиданно для себя рявкнул маг. – Довольно! Заладила – он сказал, она сказала…

– Я что-то не так сделала? – Глаза девушки наполнились слезами.

– Нет-нет, все хорошо. Не обижайся… – Регнар понял, что даже не знает, как ее зовут. Или, скорее, просто забыл, не запомнил. – Не обижайся, хорошо? – Он улыбнулся и пошел по лестнице наверх.

Будь что будет. Какая разница, что за пран его ждет? Коэл не пришел бы, это точно – у него сейчас наверняка какой-нибудь ученик потеет с тесаком в кулаке. Родственник? В Доме Огненной Саламандры он последний. Даже если у его брата остался бастард, то толку от их знакомства никакого. Ни одному, ни второму выгоды нет. Любой другой дворянин из старых знакомцев обойдет опального музыканта седьмой дорогой. Заявиться в гостиницу и сидеть ждать в выстуженном номере? Такие жертвы не для них. А может? Вдруг наследник Гворр Аркайлский, теперь-то уже герцог, вздумал простить его и вновь пригласить ко двору? Ведь, в конце концов, будет красиво, если именно он, Регнар альт Варда, сыграет реквием в память покойного правителя…

Он толкнул двери.

accelerando precipitato

По комнате гулял морозный ветерок, в воздухе плыли снежинки, скапливаясь на маленьком столике и на кровати, на которой сидел, не разуваясь, человек в кожаном добротном плаще с низко надвинутым капюшоном. Он поджал под себя ноги, а на колени положил шпагу в потертых черных ножнах с позеленевшими от времени бронзовыми накладками.

– Ну, здравствуй, – хрипловато проговорил человек, не снимая капюшона. – Я уже устал ждать. Где ты ходишь?

Регнар нахмурился, положил ладонь на рукоять шпаги.

– По какому праву, уважаемый пран, вы врываетесь в мое жилище?

– Топчусь по твоему одеялу, так ведь?

– Именно!

– Регнар, я не думал, что ты в такой нужде, право слово. И все это из-за меня.

Сидящий на кровати сбросил на плечи капюшон с меховой опушкой, на мага глянуло до боли знакомое лицо – русые, изрядно побеленные сединой волосы зачесаны назад и собраны в длинный хвост, прямой нос, тонкая полоска шрама на щеке, когда-то ровно подстриженная, а теперь отросшая, как у портового грузчика, борода с серебристым клоком ниже левого уголка губ.

– Ланс! – не помня себя от радости, воскликнул альт Варда и прикусил язык.

– Правильно. Не стоит произносить вслух это имя. Да еще так громко, – улыбнулся альт Грегор. – Но я тоже рад тебя видеть.

– Ты откуда взялся?! – Регнар выглянул в коридор – не всполошился ли кто, услыхав его неосторожный выкрик, – и, убедившись, что никого поблизости нет, плотно притворил дверь. – Зачем мою комнату выстудил?

– С чего начинать отвечать? – приподнял бровь Ланс. – Впрочем, не трудись. Я сам знаю с чего. Комнату я выстудил потому, что воняло у тебя, как в отхожем месте…

– О! – хлопнул себя по лбу Регнар. – Это я забыл утром «ночную вазу» вынести.

– Помнишь, как в дальнем детстве нас ругал учитель Теливар? Лучше бы ты…

– Лучше бы ты голову забыл. Да! Сейчас сбегаю, вынесу.

– Пустое! Выплесни в окно.

– Ланс… – с укором протянул маг-музыкант. – Что ты такое говоришь? Мы же в столице.

– Да из сотни горожан Аркайла выливают горшки в окна девяносто девять! – покачал головой менестрель. – А за оставшихся это делают слуги. Регнар, откуда ты такой взялся?

Он одним неуловимо-стремительным движением, движением опытного бойца, соскользнул с кровати, скинул плащ. Поежился.

– И правда холодновато. Ну, где твоя «ваза»?

– Не надо, я вынесу лучше! – запротестовал альт Варда. – Все равно надо углей для жаровни принести… Да, ты голодный? Есть будешь?

– Вина выпил бы, – пожал плечами Ланс. Сунул два пальца за широкий пояс, стягивающий дублет, выудил монету. – На! Закажи хорошего вина. Лучше всего с Бурдильонских виноградников. Ну, и закусить на твое усмотрение.

– Не надо, – попятился Регнар.

– Не глупи. – Менестрель едва ли не насильно вложил в его руку монету. «Лошадку»! – Я же вижу, ты с жиру не бесишься. А у меня есть немного. Сейчас есть, завтра не будет. Так почему не потратить их сейчас?

– Да я вообще не уверен, что тут бурдильонское есть…

– Вот заодно и выяснишь.

Маг-музыкант вздохнул и повернулся к двери. В спину ему летел слегка насмешливый голос Ланса:

– Только девочек не надо! Нам поговорить с глазу на глаз нужно…

Ошеломленный Регнар только на лестнице осознал последнее распоряжение друга и весь довольно долгий путь вниз размышлял – это Ланс так утонченно его подколол или в самом деле думал, что бывший придворный маг способен устроить ужин с девицами из веселого квартала.

Брошенный на стойку перед хозяином гостиницы золотой совершил чудо. Многочисленные слуги, относившиеся ранее к магу с изрядной долей жалости и легким снисхождением, забегали, как тараканы, если среди ночи зажечь свечу. Мигом собрали в мешочек древесного угля, вытащили откуда-то две заросшие паутиной и покрытые пылью бутылки – по уверению хозяина, именно бурдильонское, возрастом не менее десяти лет, – нарезали остро пахнущего сыра со специями, нежно-розовой, со «слезой» ветчины, сунули под мышку ковригу белого, с блестящей коричневой корочкой хлеба. Пухлая служаночка с оспинами смотрела на него, широко распахнув глаза, очевидно, с этого дня уверовав в чудеса. Она все порывалась помочь донести выпивку и еду до комнаты, но Регнар отказался наотрез. Поднимался по лестнице медленно и осторожно, прижимая локтем хлебину, удерживая в одной руке сразу две пузатые бутылки, а в другой – широкое блюдо с едой.

Ланс, увидев нагруженного друга, потер ладони. Помог установить поднос на стол, высыпал уголь в жаровню, очень быстро – у Регнара никогда так не получалось – высек искру и разжег мелко нащепленные лучинки.

Друзья зажгли свечу, закрыли ставень и уселись на кровать, пододвинув столик вплотную.

– Ну, за встречу? – проговорил Регнар, когда Ланс ловким и уверенным движением откупорил одну бутылку за другой.

– За встречу!

Они чокнулись и выпили по глотку. Менестрель тут же сунул в рот толстенный кусок ветчины, следом сыра, за ними хлебный мякиш. Прожевав в несколько движений, проглотил, снова запил, уже без тоста.

– Ты прости меня, – нерешительно начал альт Варда. – Я твою награду за выступление в тот вечер не сохранил. Отобрали. Люди наследника Гворра отобрали, когда меня в подвал отводили.

Ланс прекратил жевать.

– Так ты еще и в темнице успел посидеть? – Он скрипнул зубами. – Это ты меня прости, друг. Золото – пустое дело. Оно приходит, оно уходит. Конечно, с ним жить веселее, но в моей жизни деньги никогда не были главным. Ты же знаешь.

– Знаю, но…

– А если знаешь, то успокойся и не отвлекай меня от важного разговора. Все! Не было этих «лошадок». Надо будет, новые заработаем. Разве не так?

– Не так легко сейчас в Аркайле заработать.

– Что, довел пран Лазаль державу? А не надо было с Унсалой ссориться. Унсала – дешевое зерно прежде всего.

– Надеюсь, Гворр это понимает.

– Гворр? – Ланс нахмурился. – Гворр играет в собственные игры. Неизвестно еще, не пожалеет ли Аркайл, что сменил шило на мыло.

– Вот и мне так кажется. Не поторопился ли ты с возвращением? Смерть Лазаля…

– Смерть Лазаля? Ты думаешь, что я вернулся потому, что решил, Лазаль умер и мне ничего не угрожает?

– Ну, похоже что так.

– Вот еще! Я узнал, что герцог окочурился, когда миновал городские ворота. Если я решил вернуться, то меня ни живой, ни мертвый герцог удержать не сможет.

– Ты всегда отличался необдуманными поступками. Тебя могут еще искать.

– И что с того? Я приговорен к смертной казни в трех державах из двенадцати. Аркайл добавился? Переживем как-нибудь. – Ланс снова отхлебнул прямо из бутылки. – У меня много дел в городе. Ты мне поможешь?

– А смогу? Что ты задумал? Зачем вернулся? За близнецами? Я не видел Бато и Бето с той самой ночи. За инструментами? Не знаю… Не думаю, что тебе удастся проникнуть в замок…

– Кто знает? – жестко усмехнулся менестрель.

– А может… Может, ты задумал месть? – Регнар поперхнулся непрожеванным куском хлеба, закашлялся.

Ланс участливо похлопал его по спине.

– Успокойся, друг. Мне всегда было плевать на герцога Лазаля и его сынка. Ты же знаешь, что главное не цепляться ко мне. Если меня не трогать, я и мухи не обижу.

– Ага… Расскажи это семьям тех, кого ты заколол.

– Они всегда начинали первыми. Как тот прыщавый мальчишка с островов. – Ланс потрогал губу. – Ты же был свидетелем ссоры от начала до конца, почему я должен перед тобой оправдываться? Впрочем, я отвлекся. Регнар! Я уверен, что Бато и Бето устроились в жизни и без моего покровительства. Они – парни работящие, хотя и туповатые. Не пропадут. Инструменты мне, конечно, жалко. Особенно свирель. И скрипку-приму. Сейчас таких не делают. Но я обходился полтора года без них и успел привыкнуть к другим инструментам. В конце концов, их можно выкупить через подставных лиц. Во всяком случае, искать у тебя помощи я стал бы в последнюю очередь. Заставить тебя выяснять судьбу моих инструментов – это все равно что заплатить глашатаю, чтобы он три раза в день выкрикивал на рыночной площади: «Ланс альт Грегор вернулся в Аркайл!!!»

– Тогда чего ты ищешь?

– Не «чего», а «кого». Регнар, я извелся. Я похудел на пару стоунов[2]. Я хочу увидеть ее хотя бы издали.

– Кого?

Ланс пару раз моргнул.

– Кого, я спрашиваю? – повторил маг-музыкант.

– Ты что, Регнар, не в своем уме? Ее. Реналлу из Дома Желтой Луны.

– Погоди-погоди… Ту самую девчонку…

– Регнар, не зли меня. Она не «та самая девчонка», а самая прекрасная девушка от Карросских гор до Айа-Багаана. Ее глаза, как два смарагда, не нуждающиеся в огранке, ибо природа никогда не создавала ничего более совершенного…

– Эй! – Регнар пощелкал пальцами пред лицом друга. – Ты в своем уме? Я раньше у тебя таких ноток не слышал. Что с тобой?

– Я влюблен, как мальчишка, – вздохнул Ланс, а потом помимо воли его губы растянулись в широкой улыбке блаженного. – И я доволен. Три тысячи болотных демонов! Я рад! Я счастлив! Я придумываю головокружительные мелодии. Никогда раньше я не создавал ничего подобного. Правда, приходится скрываться. Никто не слышал мою новую музыку…

– Рад, что ты сохранил остатки осторожности.

– Дружище! А еще я начал писать стихи. Хочешь, прочту по памяти?

– Нет-нет, упаси Вседержитель. Поэзия никогда не была сильной твоей стороной.

– Тебе не нравятся мои стихи?

– Не нравятся. Можешь вызвать меня на дуэль и насадить на шпагу, как каплуна на вертел, но ты никогда не умел писать стихи. Это тебе кто угодно скажет.

– Может, ты и прав… – задумчиво почесал бороду менестрель. – Пожалуй, ты прав. Мне еще стоит поработать, чтобы избавиться от глагольных рифм. Но я же не о стихах тебе рассказываю.

– Не о стихах. О девушке, которую видел раз в жизни…

– Два раза.

– Ну, пускай, два. Говорил всего один раз…

– Два!

– Во время танца не считается!

– Нет, считается!

– Ты как ребенок, Ланс. Опомнись! Тебе сорок четыре года!

– Да, – кивнул альт Грегор.

– Седина на полголовы.

– Да.

– От твоего Дома тебе остался полуразрушенный замок, где никто не живет, кроме нетопырей и крыс, и герб с девизом.

– А еще дворянская честь!

– Ну да.

– Гордость.

– Конечно.

– Талант.

– И скромность.

– Не без этого… Постой-ка, Регнар, ты пытаешься меня убедить, что я не имею права влюбиться? – Ланс приложил горлышко бутылки к губам. Выругался вполголоса, поставил на стол. – Пустая…

– Ты бы меньше пил.

– Я пробовал. Пил меньше. Полгода совсем не пил. Думал, тоска у меня от вина. Потом пил так, что демонов по ночам видел. Не помогло. К гулящим девкам ходил – хотел отвлечься и забыть ее. И… Веришь? Не смог!

– То есть?

– Нет, ну, наверное, смог бы… Не смог себя заставить прикоснуться.

– Ты меня пугаешь, Ланс. – Регнар протянул другу свою бутылку, так и недопитую.

– Ты себе представить не можешь. Я – далеко не мальчишка. Я, даже если захочу, не смогу пересчитать всех женщин, которые у меня были. К некоторым, как мне казалось, я пылал страстью, с другими просто развлекался. И всегда расставания проходили спокойно. Для меня, я хочу сказать. Они-то, случалось, злились, плакали, проклинали, умоляли вернуться. Но это же женщины, думал я. Им положено. Но когда я увидел ее, Реналлу. Эти глаза, эти локоны, улыбка, стан… Понимаешь, я ни о ком больше думать не могу, кроме нее. Да я уже пять раз собирался вернуться! Перед днем Всех Святых напился, пристегнул шпагу и пешком пошел из Кевинала. Когда Жерон альт Деррен с ребятами нагнал меня и предложил вернуться, я обнажил клинок. К счастью, был так пьян, что никого не заколол. Они меня обезоружили, связали и уложили отсыпаться на сеновал. Регнар! Я хочу ее увидеть. Если потом мне отрубят голову или вздернут на виселице, плевать! Я хочу ее увидеть. – Ланс залпом допил оставшееся в бутылке вино. – Иначе я сойду с ума.

– Во имя Создателя! – покачал головой маг-музыкант. – Где же ее искать?

– Ты можешь спросить у кого-нибудь о Доме Желтой Луны? Кстати, я раньше о нем ничего не слышал…

– Очевидно, захудалый Дом из провинции. Как и наши с тобой. Ставлю тельца против яйца – девочку привезли на бал в Аркайл, чтобы удачно выдать замуж. И тут влез ты, устроил скандал, убил сына браккарского посланника. Да ее родители увезли от такой огласки на самых быстрых конях, каких нашли!

– Но ведь можно поискать? Поспрашивать…

– Знаешь, Ланс, мой нынешний круг общения далек от высшего света Аркайла…

– Значит, пойдем к Коэлу. Ты знаешь, где он живет?

– Знаю. А меня ты как нашел?

Менестрель только отмахнулся. Он уже вскочил на ноги, пристегнул шпагу и наклонился за плащом.

– Может, не надо идти в гости к Коэлу на ночь глядя?

– С чего бы это? Думаешь, он на меня обиделся?

– Нет, его служба предполагает, что ночью он не спит. Дай человеку отдохнуть, Ланс! Клянусь святым Берданом!

Менестрель расправил складки плаща, натянул на голову капюшон.

– Ты думаешь, уместнее будет его теребить с утра? Усталого, невыспавшегося, злого… Нет уж, до четвертой стражи еще есть время. Быстро поговорим. Одевайся!

Регнар понял, что охваченный кипучей деятельностью Ланс все равно от него не отцепится. Накинул на плечи епанчу. Подвесил шпагу на пояс. Дунул на свечу.

Спустившись вниз, альт Грегор настоял на покупке еще трех бутылок вина, головки сыра и хорошего куска копченой оленины. На его плаще изнутри оказались нашиты два кармана, не уступавших, по оценке мага-музыканта, по вместительности переметным сумам.

Потом они долго шагали по заснеженным улицам. Ланс, запинаясь и перескакивая с одной мысли на другую, все пытался рассказать, почему же он не может жить без благосклонного взгляда Реналлы из Дома Желтой Луны. Но им навстречу попадалось слишком много прохожих – горожане спешили в собор Святого Кельвеция на службу за упокой души умершего герцога Лазаля. Поэтому менестрель опасался говорить громко, а Регнар тихонько радовался этому. Ланс с самого детства отличался напористостью в достижении поставленных целей. Уж если что-то взбрело в голову… Поэтому Регнар предполагал, что его беспокойные деньки только начались. Хорошо бы еще и Коэла дома не оказалось. Трудно заранее предугадать, как отнесется к появлению старинного друга бывший капитан стражи. Хотя они с альт Грегором чаще находили общий язык. Возможно, от того, что оба увлекались шпагами.

Коэл альт Террил жил нынче в двухэтажном домике в тупиковом проулке, уводящем от Портовой улицы. Летом по ней грохотали тяжелые телеги, запряженные четверками быков, развозя грузы со складов по всему Аркайлу. В это время тут столбом стояла пылища – не продохнуть. Регнар помнил, что, сворачивая к дому друга, всегда шагал по толстому, мягкому слою желтой пыли. Ставней в доме Коэла летом не открывали. Зато хозяин жилья не драл три шкуры с бывшего капитана стражи.

К счастью, сейчас проулок заметал чистый, белый, хрустящий под сапогом снег.

На обшарпанной двери никогда, сколько Регнар помнил, не было кольца. Поэтому Ланс постучал затянутым в кожаную перчатку кулаком.

Он подождали немного. Вскоре на лестнице послышались шаги. Двери распахнулись. Коэл альт Террил встречал их, затянутый в черную кожу, положив ладони на рукоятку кинжала. Шпага висела на поясе, но в тесноте прихожей от нее какой прок? Губы бывшего капитана сжались в тонкую линию, черные, подкрученные усы всего с несколькими седыми волосками выделялись на бледном лице. А еще Регнар успел заметить мешки под глазами и усталый взгляд. Коэл работал на износ. И ночью, и днем, уделяя для сна слишком мало времени. Сколько он так протянет?

– Регнар? – негромко спросил хозяин дома. – А кто это с тобой?

В этот миг Ланс сдвинул капюшон, приоткрывая лицо.

– Дурень! Быстро в дом! – прошипел альт Террил, едва ли не насильно втягивая их. Закрыл дверь на засов. Выдохнул. – Только ты мог такое придумать. Безумно отважный и безумно глупый…

– А еще безумно талантливый, – улыбнулся Ланс и обнял Коэла.

Регнар ощутил укол ревности. С ним Ланс не обнялся при встрече, а выругал, что в комнате воняет, как в отхожем месте.

– Ты понимаешь, что, прибыв в Аркайл, ты подвергаешься опасности? – напрямую спросил Коэл, отстраняясь от менестреля, но удерживая его за плечи. – Я точно знаю, тайная служба герцога тебя ищет. Искала все эти полтора года.

– Так пран Лазаль, насколько мне известно, окочурился, – делано удивился альт Грегор.

– А ты думаешь, он перед смертью вызвал Гвена альт Раста и отменил старое распоряжение?

– Ну, пран Гвен не дурак, выполнять приказы мертвеца не будет.

– Если ты еще не пропил остатки памяти, – Коэл поморщился, уловив винный дух, исходящий от менестреля, – то приказ о твоем аресте исходил от прана Гворра, а не от прана Лазаля. От наследника герцогской короны, который благодаря смерти любимого родителя вот-вот вступит в законные права престолонаследия. Быстро на кухню!

Альт Террил затолкал их в жарко натопленную, несмотря на нехватку топлива в Аркайле, кухню. Видно, кухарка, которая приходила с утра и уходила к вечеру, недавно что-то готовила. Пахло вкусно. Пирогами с курятиной, как догадался Регнар. Сам хозяин вышел ненадолго. Должно быть, успокоил жену, что незваные гости явились не со злом. Коэл вообще старался не посвящать супругу, прану Жермину, в свои дела и берег ее от невзгод, как мог. При этом рвался из всех сухожилий, добывая средства на содержание семьи.

Ланс сбросил плащ, расстегнул воротник дублета: «Ну, и жара!» – уселся, закинув ногу за ногу. Потом хлопнул себя по лбу:

– Вино и закуска!

Схватил плащ, начал выгружать покупки из карманов.

Регнар помогал ему по мере сил, когда двери отворились. Вошел Коэл.

– С ума сойти! – воскликнул он, дергая себя за ус. – Ланс, ты можешь считать, что я не рад тебя видеть, хотя я, конечно, рад, но мне очень хочется знать, что ты находишься за границами Аркайла. Лучше всего в Райхеме или Тер-Веризе. Но Унсала тоже ничего, там тайному сыску герцога нелегко работать.

– Дружище! – улыбнулся Ланс. – Мне стоило приехать только ради того, чтобы мы собрались втроем, как встарь. Посидим, выпьем хорошего вина… Оно, в самом деле, бурдильонское – не обманул трактирщик, хоть и шельма, по глазам видно. Ты что, Коэл, не хочешь со мной выпить?

Бывший капитан стражи крякнул, глянул на Регнара.

– Тебе не кажется, что он спивается?

– Думаю, не настолько все плохо, – пожал плечами маг-музыкант.

– Эй, вы что?! – возмутился Ланс. – Вы за кого меня принимаете?

– Ладно, давай по чуть-чуть. Мне на службу, – улыбнулся Коэл, выставляя на стол три пузатые глиняные кружки.

Менестрель разлил вино.

– За нашу дружбу!

– За дружбу! – подняли кружки Регнар и Коэл.

Они выпили, закусили острым сыром и лепешками с сушеным виноградом.

– Ну, раз тебе на службу, – заговорил Ланс. – Я не буду вилять, как айа-багаанская фелука. Хочешь знать, зачем я вернулся в Аркайл?

– Догадываюсь…

– Неужели? Регнар вон подумал, что я хочу герцогу Лазалю отомстить.

– Ну да! – хохотнул альт Террил. – Ты, конечно, на полголовы ударенный, но не настолько безмозглый. Нет, ради мести герцогу ты не вернулся бы. Только что-то возвышенное. Что-то такое, что отличит тебя от остальных дворян. Позволь-ка я угадаю. Например, безответная любовь.

– Угадал.

– Какой я молодец! А к кому, я даже угадывать не буду. Точно знаю. Реналла из Дома Желтой Луны.

– Верно.

– И что дальше? Что ты от девушки хочешь, старый пенек? – Коэл посмотрел на бутылки, вздохнул и разлил вино по кружкам. – Жизнь ей испортить надумал?

Ланс поморщился.

– Что ты городишь? В чем меня обвиняешь?

– Ты и так скандалом на балу ее на весь Аркайл ославил. Или ты думаешь, что после того, как из-за нее сцепился величайший менестрель и бретер, каких поискать, с браккарским выскочкой, у девицы от женихов отбоя не было?

– Погоди, Коэл! Я же не руки просить приехал! Просто посмотреть издалека. Успокоиться…

– Ага! Издалека посмотреть. Это мы горазды, это мы умеем. Опять же стишок какой написать или сонату новую… Ведь писал? Признавайся!

– Писал, – обреченно кивнул альт Грегор.

– Музыку только?

– Стихи тоже, – вмешался Регнар. – Он даже мне почитать хотел.

– Надеюсь, ты не согласился?

– Лучше смерть!

– Я тоже так думаю. – Коэл в упор посмотрел на менестреля. – Ты вино выпей, не стесняйся, а то сейчас расплескаешь.

Ланс подумал и последовал совету друга. Занюхал рукавом. Посмотрел сперва на Регнара, а потом на Коэла.

– Что вы на меня взъелись? Я что, нарочно все придумал? Сердцу ведь не прикажешь. Ударило как молния на балу. Я вообще не соображал, что делаю, что говорю. Только ее глаза видел перед собой. И посланникова сынка заколол, как в тумане. Ускакал. Далеко ускакал, в Кевинал. Записался в отряд к Жерону альт Деррену… Слышали про такого?

– Слышали, – кивнул альт Террил, но Регнар покачал головой. Он в кондотьерах не разбирался вовсе. Только в композиторах.

– Ну вот. Кевинальцы опять что-то с Трагерой не поделили. Как пить дать весной будет заваруха. Я думал, как раз отвлекусь. Как бы не так! Каждую ночь мне Реналла снится. Есть не могу. Шпага из рук валится. Пить… Пить пробовал…

– Кто бы сомневался.

– Погоди меня осуждать. Я ж говорю – сам не свой. Никогда у меня такого не было. Я ни о ком, кроме нее, думать не могу. Решил вернуться. Отыскать ее. Хотя бы издали посмотреть.

– И чем это тебе поможет?

– Не знаю… Просто хочу ее увидеть. И все.

– Да… Тяжелый случай. – Коэл отпил из своей кружки, задумчиво пожевал кусочек сыра. – Реналла из Дома Желтой Луны вышла замуж.

– Ты откуда знаешь? – Альт Грегор подался вперед, еще чуть-чуть и вцепится в рукав друга.

– Умею слушать. Слухом земля полнится.

– Не может быть… – Ланс покачал головой. – Ее, наверное, насильно выдали замуж. За старика какого-нибудь, за мешок с деньгами. Она, как я понял, не из богатого Дома.

– Ну, почему за старика? Муж молодой, тридцати еще нет. Из Дома небогатого, но славного воинской службой…

– Из какого он Дома?

– Не скажу. Хватит нам дуэлей. И он не виноват в том, что у тебя мозги сикось-накось полтора года уже.

– Да я и не собирался, просто хотел…

– Знаю я, чего ты можешь хотеть. Я не хочу, чтобы ты на плаху попал. Понял? Не хочу! – Слова Коэла падали зло и метко, словно удары шпаги. – Ты – мой друг. Я не хочу тебя терять. Поэтому слушай внимательно. Реналла вот уже больше года замужем. Может, уже ребенка ждет, я не знаю подробностей. Ее муж молод, не чета нам, старикам, хорош собой. Его ценил герцог Лазаль, думаю, и пран Гворр не отпустит из гвардии…

– Ах, из гвардии?

– Ланс! Не вздумай выяснять отношения! Дай им жить. Ладно, я готов признать, что ты влюбился. Седина в бороду – бес в ребро. Перетерпи. Отвлекись. Придумай что-нибудь, ты же гениальный менестрель. Лучший в двенадцати державах!

– Я пытался отвлечься. Я пытался что-нибудь придумать. Ничего не вышло… Вина больше не осталось?

– Не осталось! И вообще, тебе хватит на сегодня. Не хватало, чтобы тебя арестовали за пьяный дебош, а потом опознали в караулке городской стражи. Проследишь за ним, Регнар.

– Я, конечно, попытаюсь… – нерешительно протянул маг-музыкант.

– Не попытаешься, а проследишь, чтобы он лег в постель живым и здоровым. И по возможности трезвым. Ясно?

– Ясно.

– Эй, друзья, – покачал головой альт Грегор. – Я, по-вашему, несмышленыш или совсем бесправный?

– Ты не бесправный, – нацелил на него указательный палец Коэл. – Ты безумный. Понимаю, что от благородного чувства, от любви, но нам от этого не легче. Переночуешь… Лучше всего у Регнара в гостинице. Тебе же не привыкать на полу спать?

– Ничего. Я выносливый.

– Вот и хорошо. А завтра убирайся прочь из Аркайла. И как можно дальше. Сражайся. Пусти с кевинальцами кровь Трагере. Режь с трагерцами кевинальцев. Наймись в Унсалу – ходят слухи, что войны с Браккарой им не избежать. Думаю, браккарцев тебе будет убивать особенно приятно. Война, веселье, маркитантки! Тебе должно понравиться. Раньше ведь нравилось…

– Ты прав, друг, – кивнул альт Грегор. – Я уеду. Уеду далеко. Но вначале я должен ее увидеть. Иначе для чего я отпрашивался у Жерона?

– Наша песня хороша, начинай с начала! – звучно стукнул кулаком о ладонь альт Террил. – Чего ты хочешь? Не может быть, чтобы такой старый дуралей, как ты, просто хотел увидеть девушку. Увидеть и успокоиться. Ты хочешь говорить с ней? Добиться взаимности?

– Об этом я даже не мечтаю. Хотя…

– Ну вот! Я так и знал. Кто тебе дал право лезть в жизнь Реналлы, ее мужа, их родителей, их Домов?

– Не знаю… Я надеялся…

– На взаимность?

– Ну да.

– Я так и знал! Какое самомнение! Регнар, музыканты все такие?

Маг пожал плечами.

– Но она говорила со мной, – возразил Ланс. – Просила меня не умирать. Сказала, что не только музыка…

– Ах, не только музыка?! Ах, он расчувствовался, решив, что седая борода еще может нравиться юным красавицам?! – Коэл сжал кулаки. – Самовлюбленный болван! Ты знаешь, что это я просил ее прийти к тебе в ту ночь и уговорить, чтобы один заносчивый, самолюбивый, безмозглый менестрель согласился на дуэль до первой крови.

Альт Террил развернулся и с размаха ударил кулаком в стену. Задрожали миски и чашки, составленные на полке.

Ланс вопреки ожиданиям напрягшегося Регнара не вскочил, не схватился за шпагу, не бросился на Коэла с голыми руками. Он сидел, выпрямив спину, будто проглотил кол, и невидящим взором буравил догорающие угли очага. Только желваки ходили на щеках и раздувались ноздри.

– Прости, друг, я не хотел этого говорить. – Коэл прижался лбом к стене. – Я не должен был этого говорить. Пойми, я хотел, чтобы ссора с сыном посланника окончилась мирно, я не хотел опалы для тебя и заочного смертного приговора.

– Я приговорен в трех державах из двенадцати, – бесцветным голосом произнес Ланс. – Державой больше, державой меньше… Какое это имеет значение?

Он поднялся, перекинул через руку плащ.

– Я ухожу. Регнар, ты со мной?

Маг-музыкант посмотрел на Коэла, но тот продолжал стоять лицом к стене.

– Да. Идем, Ланс.

Уже за порогом кухни он услышал едва слышные слова альт Террила:

– Прости меня, друг.

Мороз на улице усилился, но снег прекратился, ветер разогнал тучи, и в бархатно-черном небе проглянули сверкающие звезды. Опытным взглядом альт Грегор нашел голубоватую и яркую Северную Королеву.

«Благодарю Вседержителя, даровавшего мне эту удачу в конце жизненного пути, – вспомнил он собственный шепот. – Вы – чудо, вы – звезда, которая будет направлять меня весь отведенный мне остаток дней, как ведет морехода сияющая Северная Королева».

И нежный девичий голосок:

«Живите. Я не приказываю, я прошу вас, умоляю…»

Она не могла лгать, не могла притворяться. Чистое и непорочное дитя не могло осквернить уста ложью. Просто что-то изменилось с того времени в ее душе… Жаль, что его измученное сердце менестреля не способно меняться так быстро.

– Слушай, Регнар, – с горечью обратился он к другу, скрипящему снегом рядом. – Вот скажи мне, почему вы пытаетесь разбираться с моей жизнью за меня? Почему вы считаете, что лучше, чем я, знаете, чего я хочу, что мне надо?

– Мы же хотели как лучше, Ланс, – виновато произнес маг-музыкант. – Ты дорог нам. Мы боялись и боимся потерять друга.

– То есть вы боитесь, что мне отрубят голову по приказу герцога Аркайлского или посадят на кол с благословения княгини Айа-Багаана. А того, что можете попросту потерять нашу дружбу, вы не боитесь?

Регнар молчал. Шагал, понурив голову.

– Ну, скажи мне, – продолжал возмущаться Ланс. – Скажи, почему я не указываю вам, как жить, ни тебе, ни Коэлу? Почему я молчал, когда он женился на этой сушеной вобле Жермине из Дома Лазоревого Медведя? Я знал, что она выжмет его досуха, как прачка исподнее белье. Но нет же! Коэл сказал, что он любит ее, и я опрокидывал кубок за кубком на его свадьбе, выкрикивая здравицы. А после терпел ее косые взгляды и улыбался, осыпал Жермину комплиментами, зная, как она пилит Коэла за дружбу со мной – неудачником, мотом, пьяницей, бретером… Но я всегда уважал его выбор. Как уважал бы и твой.

– Ланс, но мы ведь…

– Хотели как лучше. Я это уже слышал. Но не взяли на себя труд подумать о моем мнении, о моих чувствах. Вы дергали меня за ниточки… Такие ниточки есть у каждого человека. У кого-то жадность, у кого-то страх, у кого-то вожделение. А у меня-то были есть и будут всего две – гордость и любовь. И вы, друзья мои, прекрасно изучили, за какую из них и с какой силой надо потянуть, чтобы я заплясал под вашу дудку. Вы дали мне надежду. Надежду и мечту, которая полтора года согревала мое сердце и в то же время кромсала его на куски, как кривой кинжал кочевника из Райхема. Вы думали, я позабуду ее? Позабуду Реналлу из Дома Желтой Луны? Да как я могу забыть эти глаза, похожие на сияющие смарагды в тиаре Вседержителя? Конечно, я уеду. Если она счастлива с мужем, если ей хорошо живется без меня, я не стану нарушать ее покой. Кто я такой, чтобы ломать чужое счастье, пытаясь сберечь свое?

– Ланс…

– Не перебивай меня! Понимаешь, Регнар, я ее люблю. И скорее всего, уже никого больше не полюблю. Для меня самое главное – чтобы она была счастлива, чтобы ей было хорошо. Конечно, молодой муж на денежной службе у герцога Аркайлского лучше, чем безденежный менестрель – перекати-поле. Надежнее. А ведь для женщины важно, чтобы будущее ее и ее детей было простым, понятным и по возможности безоблачным. Я не посмею мешать ей в этом. Но я должен ее увидеть перед тем, как покинуть Аркайл. Ты можешь выяснить, в какой храм она ходит молиться?

– Я не смогу. А Коэл сможет.

– Не хочу даже слышать о нем!

– Ты несправедлив. Он говорил с тобой честно, как с другом…

– А перед тем честно, как друга, выставил дураком.

– Думаю, вы могли бы обсудить все и простить друг друга.

– Да никогда! Может, мне у него прощения попросить?

– Ну зачем так… Я уверен, если вы поговорите по душам, он сам попросит. Да он уже просил.

– Не нужны мне его извинения.

– А я тебе с легкостью могу доказать, что нужны, вот только…

Неожиданно Ланс схватил друга за рукав, понуждая остановиться. Заболтавшись, они отошли далеко от главных улиц, пробираясь к «Трем метлам» по узким переулкам, Регнар и сам толком не представлял, куда именно идет, опираясь больше на чутье. Как охотники посреди совершенно одинаковых деревьев могут безошибочно указать, в какой стороне его дом, так и прирожденный горожанин в нагромождении каменных и деревянных строений отыщет единственно верный путь. Вот и они забрались в кривую улочку, которая не просматривалась из конца в конец.

Впереди четко, будто нотные знаки на пергаменте, выделяясь на фоне беленых, хотя и облупившихся стен и сугробов, чернели человеческие фигуры. Четверо с обнаженными шпагами в черных полумасках полукругом обступили пятого, тесня его в сторону Ланса и Регнара. «Охотники» вполголоса переговаривались, деловито обсуждая, как лучше зажать жертву и не выпустить из ловушки. Тот, которого они считали добычей, пятился, горбясь и скрывая руки под плащом.

– Четверо на одного! – загремел альт Грегор, распутывая завязки у горла.

– Ты что делаешь, – зашипел Регнар. – Уходим, пока не поздно.

– Никогда!

– Их же четверо!

– Плевать! Впрочем, как знаешь. Я тебя не держу. Можешь бежать.

Плащ полетел в сугроб.

Теснимый неизвестными врагами человек на миг оглянулся, но лицо его скрывала густая тень от капюшона.

– Шел бы ты, пран, куда подальше, – хрипло проговорил один из «охотников», невысокий, коренастый и длиннорукий. В его произношении Регнар услышал что-то знакомое, но не понял, что именно… Маг-музыкант потянул шпагу из ножен.

– Я же говорю, можешь уйти, – вполголоса бросил Ланс.

– Обидно говоришь…

– Просто я оставляю выбор за тобой.

В этот миг тот, на которого нападали в переулке, резко выпрямился и взмахнул руками. Один из людей в маске охнул и схватился за плечо. Либо метательный нож, либо «орион», догадался Регнар.

Зарычав, остальные нападающие кинулись мстить за раненого товарища.

Альт Грегор, удерживая шпагу в излюбленной подвешенной позиции, а кинжал в левой руке за спиной, шагнул им навстречу. Человек в плаще выудил из-под одежды два длинных кинжала – клинок каждого никак не меньше локтя.

А дальше все завертелось в хриплых выдохах, звоне стали и криках раненых.

Ланс скрестил шпагу с первым нападающим, отвел терцией прямой укол в живот, скользящим шагом ушел вправо, старясь, чтобы один из доставшихся ему противников загораживал дорогу другому. Как обычно, в мгновения поединка его поле зрение сузилось, лишь краем глаза он отметил, что Регнар довольно неуклюже, но пока что успешно отражает выпады длиннорукого, а не слишком меткий метатель ножей избавился от плаща и отлично защищается, перемещаясь стремительным танцующим шагом, как в бальной зале.

Острие шпаги устремилось прямо в сердце. Ланс отвел его полукруговым движением кинжала и, используя преимущество в длине старинного клинка, уколол противник в правое плечо. Тот выругался сквозь зубы и отпрыгнул.

Принимая на «сильную» часть клинка рубящий удар второго, менестрель сообразил, что перед ним уроженцы Унсалы – так сглатывать окончания слов могли только они. Сообразил, удивился и заставил себя забыть, поскольку этот противник оказался более умелым и подвижным, чем предыдущий. Попытку альт Грегора прорвать его защиту колющим ударом в грудь он пресек защитой в секунду и, в свою очередь, атаковал выпадом кинжала, который держал в опущенной руке.

Ланс парировал своим кинжалом и от всей души приложил унсальцу по зубам крестовиной шпаги. Он всегда уважал их короля, успел в молодости повоевать на стороне Унсалы, но не собирался распространять любовь на тех, кто нападает вчетвером на одного в темном переулке.

Слева сдавленно охнул Регнар.

Развернувшись, альт Грегор увидел, что его друг припал на одно колено, схватившись за плечо. В два шага менестрель оказался между ним и длинноруким. Отбил удар примой, хлестнул клинком наотмашь, отгоняя, связал шпагу противника кинжалом и уколол в бок.

Попал!

С удовлетворением заметил, что и невысокий соломенноволосый человек, на выручку которому они пришли, успел расправиться со своим унсальцем, который теперь корчился на снегу в быстро увеличивающейся черной луже.

Оставшиеся на ногах двое в масках теперь пятились. Один перекинул шпагу в левую руку, а второй шипел, как рассерженный кот, и сплевывал на снег кровь.

– Вы все тут и останетесь, – с ненавистью проговорил светловолосый женским голосом.

Ланс думал, что его трудно хоть чем-то удивить в этой жизни, но женщина, не уступающая ему в искусстве игры клинков…

– Проклятая сука… – ответил один из унсальцев.

– Я бы охотно отпустила кого-то к прану Никиллу. Просто передать привет от меня. Но нельзя. Извините, родные мои, но нельзя.

Прежде чем Ланс понял, что разговаривает она с отчетливым браккарским произношением, путая в словах звуки «о» и «а», унсальцы отчаянно атаковали.

Все получилось само собой, как на уроке фехтования.

Отклонив батманом целящий ему в лицо клинок, менестрель по рукоятку вбил кинжал между ребер противника. Прямо в печень. Придержал обмякшее тело, высвобождая оружие.

Браккарка в это же время приняла размашистый рубящий удар на скрещенные клинки, саданула раненному в плечо унсальцу носком сапога между ног, а когда тот скорчился, квакнув, как гигантская жаба с Гнилых болот, расчетливым движением перерезала горло.

Повернулась к Лансу.

– Благодарю за помощь, пран. Но что-то мне подсказывает, я бы справилась и сама.

– А мне что-то подсказывает, что я терпеть не могу браккарцев, – без малейшего намека на учтивость ответил альт Грегор.

– Насильно мил не будешь, пран, – поклонилась светловолосая.

Она казалась весьма миловидной – большие глаза, губы «бантиком», округлый подбородок. Даже скулы, излишне широкие, на взгляд Ланса, у обитателей островов, не слишком бросались в глаза.

Сунув кинжалы в ножны, женщина подобрала плащ, стряхнула с него снег.

– Твой друг нуждается в помощи, пран. Еще раз благодарю за помощь. Я у тебя в долгу.

Менестрель отмахнулся.

– Не стоит благодарностей. Ступайте своей дорогой…

– И вам советую поторопиться. Мы слегка нашумели. До встречи!

Накинув плащ, браккарка припустила с места бегом, с мгновение ока скрывшись из виду. Причем убежала в ту сторону, откуда пришли Ланс и Регнар – по направлению к порту.

Альт Грегор наклонился к другу.

– Ты как?

– Жить буду, – сквозь сцепленные зубы ответил маг-музыкант. – Но перевязать рану надо. Больно… очень…

Sezione secunda

lievemente tempestoso

Еще в переулке Ланс оторвал рукав рубашки и перетянул рану Регнара, но к тому времени, как они подошли к крыльцу гостиницы, маг-музыкант с трудом стоял на ногах. Весь левый бок его полукафтана пропитался кровью. Ланс перекинул руку друга через шею и волок его на себе. Регнар слабо стонал и едва перебирал заплетающимися ногами.

Когда они ввалились в общий зал «Трех метел», десятки пар глаз повернулись к двери. Альт Грегор мысленно выругал себя последними словами. Не хватало еще, чтобы его узнали! Наклонив голову, чтобы скрыть лицо под капюшоном, он потащил обмякающего Регнара к лестнице. Неожиданно между столами пробежала та самая девчонка-прибиральщица – толстушка с оспинками на лице – и подперла мага с другой стороны. Регнар сдавленно застонал.

– Что с ним? – спросила девушка.

– Потом объясню, – свистящим шепотом ответил Ланс. – Хочешь помочь – помогай!

Подъем по лестнице запомнился ему надолго. Узкая лестница, теряющий сознание Регнар, сдержанное пыхтение прибиральщицы, ступеньки, так и норовящие вывернуться из-под подошвы, балясины перил, то и дело ударяющие по колену.

Наконец изнуряющее путешествие закончилось. Ввалившись в комнату Регнара, Ланс толкнул его на кровать, несколькими быстрыми ударами затеплил трут и зажег свечу. Угли в жаровне уже прогорели, но толстые медные бока хранили остатки тепла.

Увидев почерневший, блестящий от влаги бок Регнара, девушка охнула и зажала рот ладошкой.

– Горячей воды! Полотна! Корпии! Вина! Самого крепкого! – скомандовал менестрель.

– Он не умрет?

– Потом болтать будем! Быстро вниз!

Прибиральщица кивнула и убежала, аж пламя свечи мигнуло и едва не погасло.

Ланс размотал повязку, наложенную впопыхах поверх одежды, стянул с Регнара куртку, рубашку, пропитавшуюся кровью и потяжелевшую. Осмотрел рану, из которой слабеющими толчками била кровь. По всей видимости, была задета крупная жила. Ремнем от перевязи мага альт Грегор перетянул ему руку повыше раны. Промокнул кровь полотенцем.

Порывшись в мешочке на поясе, вытащил кривую иглу и несколько конских волосин. Еще в первую в его жизни военную кампанию – небольшую пограничную заварушку между Трагерой и Кевиналом, которая показалась юному музыканту страшной и кровавой, – его научили старшие товарищи-наемники: всегда имей с собой все необходимое для лечения. На войне он так и поступал: возил в переметной суме полотняные бинты, корпию, запас сушеных трав от поноса, от жара, от колик, от кашля и не зависел от отрядного лекаря. Отправившись же в путешествие в Аркайл, менестрель пренебрег правилом и захватил с собой только иглу и нить для зашивания ран. Да и то лишь потому, что много места они не занимали и он попросту забыл их выложить.

Прибиральщица вернулась быстро, очень быстро, запыхавшаяся и взволнованная. В руках – таз с водой, над которой поднимался пар, под мышкой – чистые тряпки, из кармана передника торчало горлышко бутылки.

– Молодец! – одобрил Ланс. – Таз на стол. Вымой руки, смочи тряпку и протирай его. Смоешь всю кровь – скажешь.

Девушка кивнула и кинулась выполнять распоряжение.

Менестрель вырвал пробку из бутылки, плеснул в широкую плошку, которую нашел на полке в углу комнаты, опустил туда конский волос. Потом несколько раз провел иглу через пламя свечи, остудил в вине. Посмотрел на кучу тряпок, принесенных толстушкой.

– Корпия где?

– Не нашла, – отозвалась она, даже не оборачиваясь.

– Щипать придется.

– Нащиплю.

– Работай, давай. Сам нащиплю.

Кинжалом отрезав кусок от полотняной ленты, Ланс уверенными движениями растеребил ткань и через несколько мгновений сжимал в кулаке порядочный клок корпии.

– Все сделала, пран, – выпрямилась девушка.

– Молодец. – Ланс посмотрел на бесчувственного Регнара. – Держи его крепко.

Она кивнула и, зайдя со стороны изголовья, прижала плечи мага к постели.

– Тебя как зовут? – осматривая рану, спросил менестрель.

– Анне.

– Крови ты не боишься, как я вижу.

– Я из села, – ответила она, ничего больше не поясняя, как будто этим все сказано.

Ланс покачал головой и воткнул иглу в кожу Регнара. Маг выгнулся и застонал, но Анне крепко его держала, а руку менестрель загодя придавил ногой, усевшись так, чтобы боком навалиться на туловище друга. Проколов кожу, он продел вымоченный в вине конский волос, сделал еще один прокол с противоположной стороны раны. Затянул первый стежок.

Регнар метался и стонал, не приходя в сознание. Несмотря на все усилия Анне и Ланса, тело мага дергалось, и альт Грегор вот уже третий раз кряду пытался сделать второй стежок, но никак не мог воткнуть иглу под нужным углом. Отчаявшись, он уже хотел стукнуть друга в челюсть, но для этого пришлось бы приподняться и выпустить иголку с конским волосом из рук, а она могла упасть на пол. И все пришлось бы начинать с начала – убивать заразу огнем и вином.

– Держи его, девочка, держи крепче… – бормотал менестрель сквозь стиснутые зубы.

– Я держу, – отвечала Анне, хотя, похоже, уже выбивалась из сил.

И тогда от отчаяния альт Грегор совершил поступок, какой никогда в жизни не позволял себе по отношению к человеку. Просто на миг тело Регнара показалось ему расстроенным клавесином, или виолой, или цистрой. В молодости ему приходилось играть на инструментах, звучащих из рук вон плохо, да и, собственно, настройке не поддающихся. Ничего, приноравливался в отличие от многих знакомых музыкантов – того же Регнара, к примеру. Может, поэтому их пути в музыке разошлись. Дворцовому магу-музыканту не приходится играть на расстроенных инструментах, зато и нет необходимости импровизировать?

Ланс потянулся доступной ему магией к тонким струнам человеческой души и ощутил, пусть на миг, боль, обиду, разочарование в жизни своего давнего друга.

Тронуть здесь, чуть-чуть потянуть там, слегка коснуться… Главное – не перестараться: мало ли какие последствия следует ждать? Никто и никогда в двенадцати державах не упоминал о воздействии волшебством на человеческую душу. Возможно, никто и не пытался. А что, если пытались, но сделали только хуже? И кто знает, не является ли поступок менестреля изначально запрещенным Церковью?

Но ему удалось. Тело Регнара обмякло. Невидимые струны и клавиши, отвечающие за страдания, поддались, отозвались на прикосновение магии, зазвучали в унисон, принося покой измученной душе и раненому телу.

Анне облегчено выдохнула, но тут же насторожилась:

– Он живой?

– Живой… Видишь, дышит. Так бывает, я на войне видел, – соврал, не моргнув глазом, Ланс. – Душа, она тоже свой предел для страданий имеет. Помучается-помучается, а потом отгораживается. Иначе люди умирали бы не от раны, а от боли. Но ты все равно держи его. На всякий случай.

Девушка не возражала.

Альт Грегор споро закончил работу. Шесть стежков на укол шпаги – даже многовато. Но он постарался для надежности. Не хотелось, очень не хотелось, чтобы у Регнара открылось кровотечение. Скусив остаток конского волоса, он прижал к ране корпию, забинтовал сверху чистым полотном и только тогда распустил перетягивающий плечо ремень. Тут же на ткани выступила кровь, но совсем немного. Так, слегка подкрасила.

– Принеси побольше углей для жаровни, – сказал он девушке. – Я за все заплачу, не жалей.

Пока Анне бегала вниз, укрыл мага-музыканта до подбородка, заботливо подоткнул тонкое одеяло. Подумал, накинул сверху короткий плащ-епанчу Регнара. Крови и сил он потерял много, а значит, тепла в теле осталась самая малость. Нужно сберечь его до последней крохотной толики.

Но и сам он чувствовал ужасную усталость. Не привыкать, конечно, весь день в седле и на ногах, но сегодня менестрель успел разругаться с человеком, которого больше двадцати лет числил в друзьях. Обида на чужого тебе человека – пустяк, не стоящий упоминания. Обида на близкого друга – камень на душе, соизмеримый по тяжести с Дозорным утесом, что прикрывал бухту Аркайла с севера. К этому надо привыкнуть, как говорят в Кевинале, ночь переспать. Да и то нет уверенности, что душа смирится и перестанет щемить, как посыпанная солью ссадина.

Альт Грегор уселся прямо на пол, справа от окна, поджал под себя ноги, закутался в плащ. Не пришлось даже устраиваться поудобнее. Уставшее тело было готово спать хоть на голых камнях, хоть на гвоздях, подобно странствующим религиозным фанатикам из Голлоана. Если бы сейчас сюда ворвались молодчики Гвена альт Раста, он сдался бы без боя.

Вернувшуюся с углями Анне, которая раздувала жаровню, менестрель видел уже в полудреме.

Ночь до рассвета Ланс провел, скорчившись в углу крошечной комнатушки Регнара, прислушиваясь к слабым стонам друга. Иногда он приоткрывал глаза и видел призрачные очертания Анне, которая примостилась в ногах постели мага-музыканта, наотрез отказавшись уйти.

«Может, Регнару наконец-то повезло? – думал менестрель. – Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Конечно, девчонка не благородного сословия, да и не красавица, прямо скажем, но не важнее ли широкая душа и мягкое сердце, когда речь заходит о любви? А что, если и ему уже пора осесть где-нибудь в глубинке, найти невесту – хорошенькую простушку из какого-нибудь провинциального Дома, растить детей, заботиться об укосе на заливном лужке, о надоях с двух-трех коров, о том, чтобы в тестевом замке крыша не протекала… Завести пару соколов и свору собак, выезжать на охоту с первенцем… В общем, предаваться тем нехитрым и немудреным радостям, что доступны большинству дворян двенадцати держав».

Тут он заснул. И видел прекрасные зеленые глаза, в этот раз отсвечивающие золотыми блестками, как надкрылья жука-бронзовки, каштановый локон и улыбку, за которую нежалко и жизнь отдать.

Наутро Ланс поднялся, отряхнул помятый дублет, отворил ставни – надышали они втроем преизрядно. Встряхнувшаяся, как боевой конь в стойле, Анне протирала глаза и отчаянно зевала. Регнар спал, дышал слабо, но ровно. Кровь на полотняной повязке потемнела и запеклась. Хорошо. Значит, ночью кровотечения не было.

– Позаботься о нем, девочка. – Альт Грегор высыпал перед Анне все деньги, что оставались у него в кошельке. Пять золотых «лошадок», четыре «башенки» и дюжина медяков. Подумал, забрал себе две серебряные монеты. На первое время хватит, а Регнару сейчас нужнее. – Попроси, чтобы бульона сварили. Вина красного давай. Вообще, пить ему побольше надо. Чай, вино, молоко, вода, неважно… Он слишком много крови потерял, но рана несмертельная и зарастет быстро.

– Я все сделаю как надо, – кивнула Анне. – На вас напали вчера?

– Ерунда, не бери в голову. Пьяная стычка на улице. Сколько я таких пережил с целой шкурой. А Регнар всегда в музыке знал больше толку, чем в шпаге. Но хорошо то, что хорошо кончается, не так ли?

Девушка опять кивнула, закусив губу, будто о чем-то мучительно размышляла.

– Уезжайте из Аркайла, – вдруг сказала она. – Это за вами охотятся.

– Что ты городишь, девочка?

– Я ведь вас узнала, – испуганно пояснила она.

– Где ты могла меня видеть? Или ты во дворец герцога вхожа?

– Я вас давно видела, лет десять назад, тогда его светлость для черни праздник устраивал. На площади рыночной. Я уже большая была, а меня папка на плечи все равно взял, приказал, чтобы смотрела и запоминала.

– Хорошая у тебя память, как я погляжу.

– Да не жалуюсь, пран Ла…

– Тс-с-с… – Менестрель прижал палец к губам. – Лучше, чтобы это имя не звучало в Аркайле. Ты совершено права. Мне нужно уезжать. Появляясь здесь, я навлекаю несчастья на своих друзей. – Он вздохнул. Опоясался перевязью. – Но я, пожалуй, задержусь на денек-другой. Просто, чтобы быть уверенным – с Регнаром все в порядке.

– Кабы вы, пран, сказали куда, я бы вам весточку прислала.

– Ты что, писать умеешь?

– Самую малость. Ну, пран Регнар бы помог.

– Нет. – Ланс накинул на плечи плащ. – Где я буду, лучше не знать никому. От греха подальше. Хотя жить мне, похоже, незачем… Но я привык. Мне будет скучно в Горних Садах и жарко в Преисподней. Все. Прощай. А может быть, до встречи, Анне. Ты – хорошая девушка. Я желаю, чтобы все твои надежды и мечты сбылись. Удачи тебе!

Развернулся и сбежал по лестнице, на ходу натягивая пониже капюшон.

con affezione poi precipitando

В Аркайл Ланс прибыл вчера утром, оставив коня в платных стойлах неподалеку от Тележных Ворот – поздним летом и осенью сюда нескончаемым потоком вливались подводы, груженные зерном, капустой, репой, земляными яблоками. Купцы платили звонкую монету, грузили все это изобилие на корабли и отплывали на Браккарские острова, в Тер-Веризу и Райхем, на Айа-Багаан. Товары в Кевинал и Вирулию тоже часто возили по морю. Удобнее, чем ломать оси и колеса на горных дорогах или застревать в раскисшей от внезапного ливня глине. Теперь он решил вернуться туда же. Рядом с конюшнями располагалась и гостиница для возчиков, для приезжих в город селян и прочей безденежной мелочи. За одну «башенку» там и покормят и выделят кровать – с клопами, зато мягкую – в жарко натопленной комнате. Там можно и в кости перекинуться, слегка пополнив опустевший кошелек.

С неба вновь срывался мелкий снег. Лиловые предрассветные сумерки прятались в каждой подворотне, в каждом переулке. И везде Лансу чудились враги. Вот глупая девчонка! Наговорила! Накаркала! Нет, возможно, кто-то за ним и охотится, но уж не унсальцы, это точно. Им-то зачем? А браккарка? Кто она такая, откуда взялась? И, следует отдать должное, кинжалами владеет достойно. Любопытно поглядеть, как она ведет себя со шпагой в руке.

Мороз забирался за пазуху. Альт Грегор плотнее запахнул плащ и положил левую ладонь на рукоять кинжала. Просто так, на всякий случай. Чтобы чувствовать себя увереннее.

Ох уж эта Анне…

Пересекая Портовую – довольно далеко от дома Коэла, почти что в другом конце улицы, – он краем глаза уловил мелькнувшую в двух кварталах тень. Сердце забилось сильнее, будто перед сражением.

Ну что за глупости! Кто будет следить за ним спозаранку?!

Скорее всего, это или мастеровой торопится на работу, или припозднившийся гуляка возвращается домой, и в ожидании сковородки в лоб от разгневанной жены ноги сами ведут хозяина окольными путями.

Надо успокоиться и поторопиться взглянуть, как там конь. Своего каракового, на котором бежал полтора года назад из Аркайла, он на время обменял у товарища по отряду Пьетро альт Макос из Дома Зеленого Пса на гнедого. Ну, на всякий случай… Мало ли? Вдруг какой лошадник из герцогской челяди не опознает менестреля, а коня запросто. Но гнедого следовало вернуть в целости и сохранности, любой ценой. Иначе Пьетро не простит, а он хороший парень, хоть и кевиналец – горячий, вспыльчивый, но искренний и отзывчивый.

Пройдя шагов десять по переулку, Ланс понял, что он тупиковый. Вот как бывает, если слишком много начинаешь размышлять и перестаешь глядеть по сторонам. Альт Грегор развернулся и… Снова увидел тень, мелькнувшую на входе в тупик. Складывалось впечатление, что человек собирался свернуть, но вовремя одумался и пошел дальше.

Неужели и правда следят?

Ланс проверил, хорошо ли вынимается шпага из ножен. Вчера он ее протер, но не смазал вечером, не до того было. Кинжал тоже не застревал, хвала Вседержителю. Менестрель вышел из переулка, огляделся по сторонам. Преследователь куда-то спрятался. Это тоже подозрительно. Случайный прохожий продолжал бы топать как ни в чем не бывало.

Ладно. Поиграем. И посмотрим, кто кого, будь ты из тайного сыска, или наемный убийца, или…

Альт Грегор ускорился, хрустя свежим снегом под сапогами. Миновал пару кварталов, а потом нырнул в проулок. Если он не пропил остатки памяти, то там должна быть удобная щель между двумя домами. Еще мальчишкой он прятался там от городской стражи после того, как едва унес ноги из пьяной драки в «Аркебузе судьбы» – трактире дешевом, но именно по этой же причине привлекающем всякое отребье.

Точно!

Память не подвела. Ланс втиснулся в дыру, из которой тянул стылый сквозняк. Двадцать пять лет назад он был стройнее – холодная каменная кладка стиснула плечи. Как в могиле. Оставалось надеяться, что неизвестный преследователь выдаст себя до того, как менестрель закоченеет окончательно и не сможет держать оружие в руках.

Пар вырывался изо рта. Чтобы не выдать себя, альт Грегор выдыхал за пазуху, одновременно отогревая руки через перчатки.

Наконец раздался скрип снега под быстрыми шагами.

Ага! Торопишься? Думаешь, упустил добычу?

Не охотился ты в Карросских горах, дружище. Клыкастый барс, почуяв преследование, часто сдваивает след и забирается на скалу или ветвь дерева, нависающую над тропой. Горе тому смельчаку, который не глядит по сторонам, понадеявшись на рогатину.

Дождавшись, когда преследователь поравняется с укрытием, Ланс одним прыжком оказался у него за спиной. Правой рукой обхватил мужчину, не отличающегося крепким сложением, поперек туловища, для надежности прихватив руку, а левой приставил кинжал к горлу у самой челюсти.

– Хочешь жить – не трепыхайся. Молчи, руки подальше от оружия. И дышать будешь через раз. Понял?

Преследователь вытянулся в струнку и замер. Отвечать побоялся и даже кивнуть не рискнул.

– Кто послал тебя?

Человек молчал. Пахло от него мокрой овчиной и чем-то неуловимо знакомым, вкусным, наподобие сдобной выпечки.

Ланс надавил на кинжал чуть сильнее.

– Так кто тебя послал следить за мной? Отвечай. Только негромко.

– Мне велено вам передать, пран…

– Не надо имен. Просто «пран». Договорились?

– Да, пран. Договорились.

– Итак, тебе велено передать мне. Что?

– Приглашение.

– От кого.

– Я… Мне нельзя говорить.

– А если я тебя зарежу?

– Значит, такова судьба.

– Ты не боишься смерти? – удивился альт Грегор.

– Боюсь, пран, очень боюсь.

– Так почему же ты готов пожертвовать жизнью?

– Потому что тогда моя семья не останется без куска хлеба. А если я нарушу приказ своей хозяйки, меня зашьют в мешок и сбросят в залив. А жену с детьми выгонят на улицу побираться.

– Понял. Не лишено смысла. Тогда передавай. Что за послание?

– Вас будут ждать сегодня после третьей стражи.

– Твоя хозяйка?

– Откуда вы?..

– Ты сам проговорился. Продолжай. Я умею хранить тайны.

– После третьей стражи, когда начнет смеркаться, вам нужно подойти к гостинице на улице Храмов. Называется…

– Позволь я угадаю. «Стигматы Святого Трентильяна»?

– Совершенно верно, пран.

– Дальше.

– Дальше вы должны подойти к хозяину гостиницы и показать ему монетку, которую я вам передам. Он проведет вас в комнату. Все.

– Никаких дополнительных распоряжений? Ну, там, прийти без оружия или обязательно трезвым? – ухмыльнулся Ланс.

– Никаких, пран.

– Правильно. Потому что приду в любом случае со шпагой и не откажусь в обед от кружки доброго вина. До третьей стражи еще очень долго.

Посланец молчал, тяжело дыша.

– Кому я мог понадобиться в этом городе? – рассуждал вслух менестрель, не отпуская пленника. – Что за хозяйка? И где меня опознали?

– Не могу знать…

– А я тебя и не спрашиваю. Это вопросы – риторические. Хотя откуда тебе знать, что такое риторика? Где твоя монетка?

– Отпустите меня, пран.

– Еще чего. Где она, я спрашиваю?

– В кошельке за поясом.

– Развязывай тесемки плаща, распахивай его.

Посланец повиновался беспрекословно.

Не отнимая лезвия кинжала от горла пленника, альт Грегор потянулся правой рукой и нащупал у него за поясом кожаный мешочек.

– Там только одна монета?

– Да, пран…

– Тогда кошелек останется у меня. Верну твоей хозяйке.

Ланс резко оттолкнул незадачливого преследователя, набрасывая шнурок-завязку кошелька на левое запястье, а ладонь правой руки опуская на рукоять шпаги.

Щуплый простолюдин с кустистой бородкой блекло-рыжей масти смотрел на него испуганно, но не предпринял ни малейшей попытки схватиться за оружие. Да на нем и не было видимого оружия. Может, нож за голенищем сапога? Да нет, вряд ли… Слишком неумелый и неповоротливый. Или чересчур хороший лицедей.

– Поворачиваешься и уходишь, – приказал менестрель. – Не оглядываясь. Будешь вести себя как послушный мальчик – скажу твоей хозяйке, что ты выполнил ее распоряжения в точности. Нет… Тогда придется соврать ей. Поверь, мне не привыкать. Тебя как зовут?

– Горс.

– Значит, так, Горс. Повернулся и пошел. Я прослежу за тобой. Теперь моя очередь.

Его собеседник закивал, словно в конвульсиях, развернулся на пятках и помчался к выходу из переулка, едва не срываясь на бег. Ланс, и не собиравшийся ни за кем следить, скорым шагом направился в противоположную сторону. К Тележным Воротам он решил пока не ходить. Его могли заметить и опознать либо там, либо увидев в компании с Регнаром. Кстати, заглядывать к магу-музыканту он тоже в ближайшее время не собирался. Заботы Анне ему должно хватить.

Город просыпался. На улицы выходили заспанные горожане и, сливаясь в единый поток, направлялись в сторону цитадели – замка герцога Лазаля.

«Зачем это?» – подумал Ланс и вдруг вспомнил, что его светлость успел еще вчера переселиться в Горние Сады. Значит, сегодня в соборе Святого Кельвеция Страстотерпца состоится траурная церемония отпевания. С утра гроб с телом покойного повелителя будет выставлен посреди храма, а потом начнется богослужение.

Богатые и именитые дворяне будут допущены внутрь, поближе к укрытому золототканым парчовым покрывалом гробу, «крученым» свечам из ярко-желтого воска, толщиной в мужскую руку, курящемуся ладану и суровым, благочинным священникам в белых одеяниях с черно-золотыми скапуляриями[3]. Они услышат все слова молитв до единого, попрощаются с его светлостью. Дворяне из захудалых, разорившихся родов, заезжие наемники благородного происхождения и богатые мещане будут толпиться в притворе – сколько поместятся, остальные займут широкую паперть вместе со всеми ступенями. Чернь – ремесленники, подмастерья, грузчики, моряки, приезжие селяне из окрестных деревень – займет площадь вокруг собора и удовольствуется колокольным перезвоном и отдаленным, доносящимся из распахнутых ворот песнопением. А, ну да! Потом мимо них пронесут гроб с телом его светлости, установят на катафалк, запряженный восьмеркой белых коней, и увезут в усыпальницу, скрытую в подземельях замка.

Лансу до одури захотелось присоединиться к толпе. Внутрь он, само собой, не попадет, хотя имеет право, как последний мужчина в Доме Багряной Розы. Его род – один из старейших в Аркайле. Ну, хоть на паперти потолкаться. Вдруг пройдет она? Реналла из Дома… Теперь он уже и не знает, из какого она Дома. Возможно, никогда и не узнает, если будет действовать разумно и сегодня же покинет город. Но вдруг? Хотя бы издали… Нет, в притвор и на паперть нельзя – придется снимать с головы капюшон, а это более чем опасно. Слишком многие помнят его седоватый хвост до лопаток, бороду с серебристым клоком, насмешливый взгляд, слишком многие осведомлены, от чьей шпаги он носит шрам на правой щеке.

Нет…

Придется прятать оружие под плащом и оставаться среди простонародья. Конечно, там его тоже могут опознать, как та же Анне, к примеру. Но большинству покажется случайным сходство странного бородатого мужика с прославленным во всех двенадцати державах менестрелем. Мало ли похожих друг на друга людей по миру шляется?

И Ланс слился с потоком, шагая вместе со всеми к Святому Кельвецию, покровителю Аркайла и герцогского Дома Черного Единорога. Там, на площади, он не стремился протолкаться поближе, как многие другие, напротив, прошелся, пока давка не стала совершенно невыносимой, по внешнему краю, неподалеку от домов, и занял место на ступенях крыльца одного из них. На пытавшихся потеснить его малолеток со стружками в волосах глянул так, что подростки, не раздумывая, ушли и, кажется, перебрались на другой конец площади. Здесь не отличавшийся великанским ростом альт Грегор видел все происходящее у врат собора как на ладони, а вдобавок мог привалиться одним боком к резным перилам и не слишком утруждать ноги.

Горожане нестройно гомонили, обсуждая причины смерти его светлости, поступки, хорошие и дурные, совершенные им за время долгого и, положа руку на сердце, умелого правления. Сетовали на возросшие цены, на голод и холод. Прикидывали, как поведет себя наследник, новый герцог, пран Гворр, воссев на престол. С кем из правителей двенадцати держав будет дружить и против кого. Не разгорелась бы война с Унсалой или Браккарой. Или еще с кем-нибудь. Кевинальцы вон спят и видят, чтобы отхватить урочище Кларен вместе с замками и деревнями.

«Очень нужно ваше урочище кевинальцам, – подумал Ланс. – Если они на кого и нападут, так это на Трагеру, ради чудесных виноградников в приграничных провинциях».

Упомянутые государства последние двести-триста лет конфликтовали исключительно по этому поводу. В исконных пределах Кевинала почвы были подзолистые и щебенистые.

Менестрель видел, как отряд стражников в сюркоттах с черным единорогом сделал в толпе коридор, по которому пронесли гроб с телом его светлости. Пран Лазаль лежал суровый и бледный, словно высеченный из мрамора. Снежинки не таяли на его щеках. Прошел пран Гворр с супругой, сыном и младшей дочерью. Следом потянулись представители наиболее именитых Домов: Дом Белого Оленя, Дом Охряного Змея, Дом Черного Волка, Дом Серебряного Барса, Дом Красного Льва. Промелькнула баронесса Кларина в плаще с вышитым рисунком Сапфирного Солнца, но без супруга. Посланники дружественных соседей – многих из них Ланс не знал. Но усов Ак-Нарта тер Веррон из Дома Жемчужного Нарвала не увидел, злорадно ухмыльнувшись в глубине души.

Стражники с протазанами в руках оставались стоять, удерживая пустующий коридор, но никто из дворян более не стремился им воспользоваться. Значит, муж Реналлы не из высшей знати. Это плохо… Попробуй разгляди в толпе хрупкую девушку, которую не видел полтора года, да и еще наверняка в капюшоне. Но и уходить на хотелось. А вдруг? Вдруг свершится чудо? Порыв ветра сбросит капюшон или измученное сердце менестреля само подскажет, когда в толпе мелькнет хрупкий силуэт самой прекрасной девушки от Айа-Багаана до Карросских гор.

От нечего делать Ланс развлекался, дергая магией струну скрипки в руках уличного фигляра, который в окружении товарищей по ремеслу стоял в полусотне шагов, притопывая по снегу. Быть раскрытым он не боялся. Заметить использование чужой магии мог музыкант уровня Регнара, а самоучкам из черни это не дано. Скрипач забавно подпрыгивал при каждом пиццикато и прижимал инструмент к груди двумя руками, озираясь по сторонам, будто птенец, ожидающий, что сейчас ему в рот кинут червяка.

Потом альт Грегор увидел Коэла. Пран альт Террил из Дома Радужной Рыбы. Лицо белее полотна, губы сжаты в тонкую линию, над которой темной полоской выделялись усы с подкрученными кончиками. Рука об руку с ним вышагивала, будто цапля, прана Жермина. Как всегда недовольная и подозрительная. За ними семенили старшие дочери – девяти и двенадцати лет. Троих младших детей, по всей видимости, оставили дома на попечение няньки.

Настроение Ланса, и без того далеко не безоблачное, упало ниже не бывает.

Даже шутка со скрипкой перестала казаться забавной, к немалому облегчению изведшегося уже фигляра.

Альт Грегор перестал рассматривать толпу, сосредоточившись на прожженной дыре на поле плаща. Должно быть, искра отлетела от костра во время ночевки под открытым небом.

Время тянулось медленно. Так медленно, что, казалось, снежинки стоят на месте в морозном воздухе. Наконец смолкли последние звуки панихиды, неслышимые большинству собравшихся, но Ланс улавливал их внутренней сущностью и даже поймал несколько ошибок церковного музыканта.

Торжественно пронесли символ Вседержителя. Следом прошли архиепископ Аркайлский и четверо служек, размахивающих кадилами. За ним вынесли гроб, прошагала местная знать, делая постные лица, хотя Ланс готов был биться об заклад – Гворр в душе ликует и едва сдерживается, чтобы не пуститься в пляс.

Катафалк направился в сторону замка. Белые перья, украшавшие сбрую, медленно и печально покачивались. Позвякивали траурные серебряные колокольчики.

«Прощай, пран Лазаль, – подумал менестрель. – Видел я от тебя и добро, и зло. Добра, пожалуй, больше, зато зло дольше помнится».

Когда толпа потянулась с площади, Ланс затерялся в людской толчее. Горожане по большей части не шли за телом, а расходились по своим делам. Только верхушка Аркайла, приглашенная принцем на прощальный пир, расселась по каретам и направилась в замок следом за катафалком. Альт Грегор вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня, и заглянул в ближайшую харчевню «Грива единорога». На половину «башенки» заказал тушеной баранины под чесночным соусом и кружку белого вина, оказавшегося ужасной кислятиной. Хотел было отказаться от соуса, вспомнив, что предстоит встреча с неизвестной хозяйкой посланца, но потом передумал. Целоваться он сегодня ни с кем не собирался. Еще чего! А поговорить чеснок не помешает. Даже наоборот, поможет держать дистанцию, если незнакомка окажется слишком навязчивой. В минувшие годы ему немало приходилось с такими сталкиваться. Увидели менестреля и решили приобщить к своим трофеям. Наверняка какая-то избалованная богачка лет пятидесяти от роду…

Подчистив остатки соуса с тарелки куском хлеба и допив вино, от которого скрипели зубы, Ланс вспомнил о монетке и вытащил ее из кошелька. Вдруг памятная вещица и что-то подскажет о личности той, кто так жаждет с ним встречи?

Обычная серебряная «башенка»…

Альт Грегор разочаровано скривился, но, покрутив монетку в пальцах, увидел, что ее не спутать с другими, которые щедрой рукой запускал в оборот еще дед его светлости Лазаля. Не подделка, но ошибка чеканщика. Если на обычных серебряных кругляшках рисунок сторожевой башни Аркайла выбивали лишь с одной стороны, а с другой выдавливали литеру «А». То здесь каменный столб, увенчанный зубцами, оказался с обеих сторон.

Кое-кто из мошенников, играющих в азартные игры по харчевням, отсчитал бы за эту башенку десяток «лошадок».

Ладно, поглядим, не собираются ли его обжулить. Стреляного воробья игрой в «орлянку» не обобрать. Сам кого хочешь перехитрит.

Поразмыслив, Ланс заказал еще кружку вина, твердо дав себе зарок – на сегодня на этом остановиться. Просто не хотелось покидать теплый, хотя и шумный зал «Гривы единорога», но сидящий за пустым столом невольно привлекает внимание. Принесенную смазливой голубоглазой служанкой кислятину цедил по чуть-чуть. Тянул время до третьей стражи. Размышлял о превратностях судьбы и разочаровании влюбленного, который пусть в глубине души, но все же надеялся на взаимность предмета воздыханий, а потом получил от судьбы безжалостный пинок кованым сапогом под зад. Для скорости, как говорится. Лети-ка ты, дружок, из Аркайла куда глаза глядят, да поживее. Помимо воли начал сочинять стихотворение. По привычке зарифмовал «ждать» и «дышать», устыдился убогости поэтических потуг и вышел на мороз.

Тени удлинились. Солнце наверняка клонилось к небокраю. Значит, скоро третья стража. Не дожидаясь колокольного звона с соборной башни, менестрель отправился вдоль по улице Храмов. На встречу его вело исключительно любопытство. Выяснить, каким образом его опознали, и можно распрощаться.

Вот и «Стигматы Святого Трентильяна». Гостиница вполне приличная, для людей немалого достатка. Сюда обычно не пускали бродяг, нищих и матросов. наемник мог получить отдельную комнату и стол в том случае, если по его оружию и одежде вышибалы, стоявшие у двери, опознавали дворянина.

Ланса охватил азарт. А что, если его не допустят пред «светлы очи» хозяина гостиницы? Или незнакомка думает, что он в лепешку расшибется, желая с ней встретиться, и зайдет настолько далеко, что устроит уличную потасовку с двумя простолюдинами одновременно? На крыльцо он взошел развалистой походкой, не снимая капюшона с головы.

Ну-ка, что скажут братцы-вышибалы?

Ему не удалось их обмануть. Ленивый взгляд из-под полуопущенных век старшего из охранников – седого, с дважды сломанным носом и бородой, расчесанной на две стороны по моде унсальских крестьян, – короткий кивок, и младший, черноволосый силач, превосходящий ростом менестреля почти на голову, услужливо распахнул перед ним дверь.

В отличие от «Гривы единорога» в обеденном зале гостиницы царила благопристойная тишина. Посетители чинно ели с посеребренных тарелок, пользовались не только ложками, но и вилками. Наливали вино не из кувшинов, а из бутылок, с которых вышколенная прислуга напоказ вытирала пыль и паутину.

Ланс прошел прямиком к стойке, где стоял хозяин заведения – лысый, круглолицый, в белоснежном переднике. Выложил монету на выскобленное до блеска дерево.

Лысый бросил на менестреля быстрый взгляд, стараясь разглядеть лицо под сенью капюшона, а потом подхватил «башенку». Крутанул ее в пальцах и, не говоря ни слова, пошел к лестнице. Альт Грегор, оставляя мокрые следы от растаявшего снега, потопал следом.

На третьем этаже хозяин гостиницы постучал в дверь и так же молча ушел, кивком головы велев Лансу входить.

Внутри царил полумрак. Горела всего лишь одна свеча из ароматического воска, которые продавали монахи одного-единственного монастыря на всем восточном материке, в горах, опоясывающих Кевинал. Комната оказалась раза в четыре больше, чем та, где ютился Регнар. Кроме широкой кровати под парчовым балдахином здесь стоял столик с зеркалом, умывальник в углу из белого фарфора и два низких карла. Вместо вешалки у входа торчали из стены рога северной серны, похожие на две черные вилки.

– Ланс альт Грегор всегда приходит вовремя, – произнес низкий женский голос. – Даже если опаздывает.

Менестрель склонился в учтивом поклоне, теряясь в догадках и предположениях.

На кровати, закинув ногу за ногу, сидела баронесса Кларина альт Рутена из Дома Сапфирного Солнца. За истекшие полтора года с их последней встречи она стала только красивее. Все та же белая кожа, едва-едва тронутая пуховкой с пудрой, алые губы, пронзительные синие очи, черные как смоль волосы сегодня были просто расчесаны на пробор посреди головы и скручены в узел на затылке, полуволнами спадая на уши, но не скрывая маленьких мочек с золотыми серьгами в виде солнца, раскинувшего в стороны прихотливо извивающиеся лучи. Все верно, в день траура по сюзерену и любовнику нечего кичиться изысками в одежде и прическе. То же мнение подтверждало и простое сиреневое платье без выреза, вышитое на воротнике и узких манжетах серебряной нитью.

– Ваша милость, – пробормотал Ланс. – Прошу простить мой непритязательный внешний вид.

– Насколько я помню, вы и на балах не баловали нас излишней утонченностью в одежде. Чего не скажешь, должна признаться, о вашей музыке.

– Надеюсь, и манерах тоже, – выпрямился менестрель.

– Свои манеры вы уже показали в полной красе. Полтора года назад.

– Не я первый полез в драку.

– Но вы ударили локтем по спине этого смешного мальчишку с прыщом… Как его там? – Кларина пощелкала пальцами.

– Ак-Карр из Дома Жемчужного Нарвала.

– Да-да, именно… Посланник Ак-Нарт тер Веррон был безутешен. Единственный сын. Да еще и племянник короля – пран Ак-Нарт женат на сестре его величества Ак-Орра тер Шейла из Дома Белой Акулы…

– Зачем вы мне это рассказываете, прана Кларина? – довольно неучтиво встрял альт Грегор. – Придворные интриги Браккары меня никогда не интересовали. Пусть он был бы хоть принцем крови – отвесив мне пощечину, дуэли не избежал бы.

– Он был почти принцем крови. У короля Ак-Орра одни лишь дочери. А на островах допускаются браки между двоюродными братьями и сестрами. Пран Ак-Нарт возлагал на сына такие надежды!

– Благодаря этим надеждам и самомнению зарвавшегося юнца, а также обычной браккарской хитрости и лжи я сейчас в бегах, один из моих друзей влачит жалкое полунищенское существование, а второй спит по два-три часа в день, чтобы прокормить семью.

– А может, дело в вашей излишней гордости, пран Ланс? – приподняла бровь Кларина. – Ну, и в неимоверной влюбчивости, я бы добавила.

– Ваша милость, – менестрель расправил плечи, – во-первых, дворянская честь для меня пока что не пустой звук. К счастью, для большинства моих соотечественников тоже. Вам-то это должно быть известно. Во-вторых, моя влюбчивость касается меня, и только меня. Я – свободный человек и свободен в поступках.

Баронесса улыбнулась, покачала острым носком сафьянового сапожка.

– Я ценю ваши понятия о чести, пран. И ни в коем случае не пытаюсь навязать свое мнение, кого, когда и где любить, – улыбнулась она. – Прошу вас присесть. Да! Снимите же наконец свой плащ. От него разит походным костром и вообще солдатней.

Ланс покачал головой, но губы помимо воли растянулись в улыбке. Ну, хоть один человек в этом городе оставляет за ним право определять собственную жизнь. И кто бы мог помыслить, что этим человеком окажется баронесса Кларина, которую он слегка недолюбливал, несмотря на постоянные попытки фаворитки его светлости завязать дружеские отношения.

Накинув плащ на вешалку, альт Грегор одернул дублет, отстегнул шпагу и положил ее на туалетный столик. Уселся на карл напротив баронессы.

– Увы, ваша милость, – развел он руками. – От меня всего разит солдатней, поскольку в настоящее время я и являюсь наемником, сражаясь не за родную державу, как хотел бы, а нанимаясь за презренный металл на службу соседям.

– А еще от вас немилосердно разит чесноком, пран. – Кларина поднесла к носу надушенный кружевной платочек.

– Ну, что поделать, ваша милость! – Ланс развел руками. – Такой уж я стал, неотесанный и грубый, вдали от Аркайла.

– Но вы же знали, пран Ланс, что вас приглашает на встречу женщина благородного происхождения.

– Знал, ваша милость.

– И все равно не отказались от чеснока за обедом? А ведь приглашение могло носить характер…

– Для меня не могло, ваша милость. Я могу любить одновременно не больше одной женщины. Вот такой уж я уродился. Можете отнести это к моим достоинствам или к моим недостаткам, на ваше усмотрение.

– Я бы, скорее, отнесла к достоинствам, – кокетливо протянула баронесса, и в душе Ланса всколыхнулись нехорошие подозрения. Хотя, с другой стороны, зачем он ей? Кларина охотится за богатыми и влиятельными мужчинами.

– Благодарю за честь, ваша милость.

– Не за что. Вы всегда вызывали во мне любопытство, смешанное с восхищением. Великолепный музыкант, но очень мало честолюбия. Ведь вы могли с легкостью занять место Регнара альт Варда, не так ли?

– Регнар был на своем месте. При дворе герцога, я хочу сказать. А я – на своем. Зачем мне занимать его место?

– Вы все шутите. А как же сытая и беззаботная жизнь?

– Это скучно.

– Ну, возможно… А благодаря мастерству фехтовальщика вы могли бы возглавить стражу. Хотя если принять во внимание благородство Дома Багряной Розы, то и гвардию.

– Что вы, что вы, ваша милость! Это тоже не для меня. Подчиняться? Служить? Увольте! – Альт Грегор замахал руками, улыбаясь.

– Но сейчас же вы подчиняетесь кондотьеру?

– У нас договор. Он платит, я подчиняюсь.

– Значит, плату от кондотьера в награду за преданную службу вы готовы принять, а от герцога нет?

– Родине за плату не служат. Родине нужно служить от чистого сердца.

– Я же и говорю, любопытный вы человек, пран Ланс. Не от каждого дворянина подобное услышишь.

– Уж какой есть.

Кларина помолчала, покачивая ногой. При этом ее синие глаза цепко рассматривали менестреля.

– Пран Ланс, – наконец сказала она. – Вы же не станете меня уверять, что вернулись в Аркайл исключительно из любви к родине? Или чтобы попрощаться с прахом его светлости.

– Конечно, нет.

– Я даже не буду спрашивать вас о причинах неожиданного возвращения. Не буду, поскольку совершенно точно знаю, кого вы хотели повидать.

– Я повидал всех, кого хотел.

– Неужели? А я вот точно знаю, что не всех.

– Вы разочаровываете меня, прана Кларина. В начале нашей беседы вы дали понять, что не собираетесь домысливать за меня или приписывать мне поступки, которые я не собирался делать.

– Пран Ланс, – глаза баронессы сверкнули, словно два стальных клинка, – я не достигла бы того положения в обществе, оставаясь красивой игрушкой в руках мужчин, если бы не умела наблюдать за людьми и делать определенные выводы. Сеть моих осведомителей не уступает тайному сыску, и Гвен альт Раст этого никогда не отрицал. О вашем появлении в Аркайле мне донесли сразу же после того, как вы расседлали коня у Тележных Ворот. Я принялась размышлять и рассуждать. Вы вернулись с риском для жизни. Ради встречи с друзьями? Вот уж вряд ли. Перед вашей последней встречей вы не виделись четыре года, если я правильно помню. И не испытывали нравственных страданий.

– А если испытывал?

– Значит, умело скрывали их. Настолько умело, что смогли убедить и пранов Регнара с Коэлом, и себя прежде всего. Нет, в Аркайл вас привела не дружба. В Аркайл вас привела любовь.

– Это лишь предположения.

– Предположения, с одной стороны, подтвержденные женской способностью видеть чувства, а с другой стороны – холодным изучением обстоятельств. Кого прославленный менестрель мог так страстно желать повидать, что пренебрег опасностью? Ну, конечно же, хорошенькую юную девицу из провинциального Дома, которую случайно повстречал на балу. Да-да, на том самом балу, который запомнился всему Аркайлу дуэлью с сыном посланника и ухудшением отношений с Браккарой. Реналла из Дома Желтой Луны. Ну, признайтесь честно, пран Ланс. Я же не ошиблась?

– Если бы у меня была шляпа, прана Кларина, я снял бы ее, – не стал спорить альт Грегор. – Но шляпы у меня нет. Поэтому я просто скажу – да. Вы правы. Хотя… Вынужден вас разочаровать, обстоятельства изменились. Теперь я намерен покинуть Аркайл, не повидав Реналлу.

– И вас совсем не интересуют изменения, которые могут произойти во внутренней и внешней политике герцогства?

– Нисколечко. Они и раньше меня не интересовали.

– Но они могут касаться вас напрямую.

– Каким образом?! – поднял брови менестрель.

– Знаете, как говорят в народе, новая метла по-новому метет.

– Хотите сказать, герцог Гворр будет готов из-за меня и моей музыки окончательно разорвать отношения с Браккарой? Не смешите меня, прана Кларина.

– Просто я подумала, что вы…

– Что я могу так подумать? Напрасно. Мне казалось, вы лучше читаете в людских душах.

– Чтение в людских душах – удел священников. Я же просто наблюдаю и делаю выводы. Значит, мои выводы были ошибочными.

– Мне тоже так кажется. Боюсь, что если у вас были какие-то далекоидущие планы относительно меня, то от них придется отказаться. Я не стану служить герцогу Гворру. Даже если он пригласит меня.

– Вот как? Тогда признаюсь честно, от нашей беседы была хоть какая-то польза.

– Если вам угодно так думать. – Ланс поклонился.

– А если бы я попросила вас оказать поддержку мне?

– Что? – Альт Грегор не сумел сдержать возгласа изумления. – Богатый и могущественный Дом Сапфирного Солнца нуждается в помощи последнего из Дома Багряной Розы – мота, бретера и неудачника?

– Опытного воина, великолепного фехтовальщика и прославленного музыканта.

– О, благодарю вас, прана Кларина. Ваши теплые слова для меня словно чудодейственный бальзам, пролитый на застарелую рану. Но, приняв меня на службу, ваш супруг рискует вызвать неудовольствие правящего Дома. И это в самом лучшем случае.

– Мой супруг? О, теперь я вижу, что вы, в самом деле, не интересовались событиями, происходящими в Аркайле. Уж скоро год, как я – вдова. Грудная жаба. Глава Дома сейчас – я.

– Мои соболезнования, ваша милость.

Она слегка скривилась.

– Мой супруг никогда не мог оправдать моих надежд. Напротив, только палки в колеса ставил всем начинаниям. Дому Сапфирного Солнца пора возродить былое величие. Я думала, вы сумеете мне в этом помочь.

– И навлеку на вас гнев прана Гворра? Мне казалось, ваши отношения с Домом Черного Единорога позволяют…

– Давайте не будем повторять здесь досужие сплетни, пран Ланс. – Кларина нахмурилась. – В случае вашего согласия мы могли бы многое обсудить… Ну, коль не срослось, значит, так тому и быть. И все равно я вам благодарна, что не отказались прийти.

– Что вы, не стоит благодарностей.

– Нет-нет, стоит. Конечно, вам лучше покинуть Аркайл. Клянусь сохранить нашу встречу в тайне. Ни Гвен альт Раст, ни герцог Гворр от меня не узнают ничего.

– Благодарю, ваша милость.

– Не стоит благодарностей. Но услуга за услугу, пран Ланс. Вы хотели повидать Реналлу из Дома Желтой Луны. Кстати, она теперь вошла в другой Дом…

– Я даже не спрашиваю, в какой именно.

– Похвально. Но вы не против повидать ее?

– К чему?

– Не знаю… Возможно, беседа по душам поможет вам побыстрее залечить сердечные раны?

Ланс задумался. Предложение баронессы застало его врасплох. С одной стороны, он решил не вмешиваться в жизнь Реналлы, не мешать ее счастью. А с другой… Вдруг счастья никакого и нет? Коэл сказал, что ее брак удачен, по взаимному согласию и все такое прочее. Но Коэл уже пытался играть им, исходя из собственных соображений, что лучше. Соврал раз – пускай из лучших побуждений, – почему бы ему не соврать еще? Лучше во всем убедиться самому. Удостовериться. Посмотреть своими глазами, услышать своими ушами… Тем более что подвоха в словах Кларины он не чувствовал.

– Я согласен, – кивнул менестрель. – Что я должен делать?

– Я знала, что, поразмыслив, вы согласитесь, – сверкнула ослепительной улыбкой баронесса. – Особо ничего не надо делать. Вы знаете особняк на перекрестке улицы Победы при Вальде и улицы Единорога? Такой, с башенками по углам…

– Знаю. Он принадлежал Дому Лазоревого Кота, если мне не изменяет память. Пран… – Он задумался, пытаясь вспомнить последнего главу Дома.

– В настоящее время его владелец – пран Деррик альт Горран, лейтенант гвардии его светлости.

– Лейтенант гвардии? Кажется, я догадываюсь.

– Зачем догадываться? Блестящий молодой офицер – прекрасная партия для юной девицы из благородного, но небогатого провинциального Дома. Вы не могли его знать. Принят в гвардию пять лет назад, во время вашей долгой отлучки, пран Ланс.

– Мне с ним все ясно. Ссор затевать не желаю. Он ни в чем не виноват. Как мне повидать прану Реналлу из Дома Желтой?.. Ох, простите, ваша милость, из Дома Лазоревого Кота.

– В десяти шагах от главных ворот есть маленькая калитка, укрытая плющом. О ней мало кто знает. Войдя, гость попадает в сад. Пройдете наискось, мимо старой яблони, и окажетесь у стены дома. В начале четвертой стражи из окна второго этажа будет свисать веревочная лестница.

Ланс схватился за голову.

– Я ничего не понимаю, ваша милость. И это меня пугает.

– Вы никогда не лазали в окна к любовницам?

– Почему же? Приходилось. Но здесь совсем другой случай. С какой стати Реналла будет сбрасывать лестницу?

– А кто сказал, что сбросит она? Несколько золотых «лошадок» производят на корыстных слуг неизгладимое впечатление. Даже если они служат Дому из поколения в поколение.

– Но тогда я окажусь в особняке, будто вор. И если меня поймают.

– Кто вас поймает? Лейтенант Деррик будет на службе во дворце. Его давний приятель почувствовал сегодня недомогание, должно быть, съел что-то несвежее. Дом охраняют два сторожа, но они следят за парадным и черным входами, а не за хозяйскими окнами.

– А что я скажу?

– Право слово, пран Ланс, любовь делает из вас желторотого несмышленыша. Что повелит вам сердце, то и скажете. Мне ли вас учить?

– Да нет, учить меня не надо. Просто последние годы я очень боюсь, когда мою жизнь начинают устраивать за меня, – вздохнул альт Грегор.

Кларина пожала плечами.

– Вы вольны отказаться. Я не тяну вас, как быка за кольцо. Хотелось помочь. Я всегда симпатизировала вам. И потом, Дом Сапфирного Солнца продолжает надеяться на поддержку Дома Багряной Розы. Ведь мое предложение остается в силе. Впрочем, вы можете уехать из Аркайла. Возвращайтесь в Кевинал или Трагеру, какому из князей вы сейчас служите? Хотя и это мне неинтересно. Прощайте, пран Ланс. Вы сильно изменились.

Баронесса встала, давая понять, что беседа окончена. Поднялся и менестрель, озираясь, как затравленный зверь. Он заметил, что вцепился до судорог в ножны кинжала и с трудом разжал онемевшие пальцы.

– Постойте, баронесса, – не проговорил, а скорее простонал он сквозь стиснутые зубы. – Я пойду. Но только…

– Вы утомили меня своей нерешительностью, пран Ланс. Перестаю вас узнавать. Прощайте, а может быть, до встречи.

– Прощайте, баронесса, – поклонился альт Грегор. – И спасибо вам за все. Чем бы ни закончилась эта история.

Он накинул плащ и вышел из комнаты, пошатываясь, будто пьяный. Едва сообразил, что, спускаясь в обеденный зал, следует накинуть капюшон. Времени оставалось не так много. Ланс направился прямиком по улице Храмов, пока не добрался до ее пересечения с улицей Победы при Вальде. На его взгляд, название было совершенно надуманным.

Упомянутая битва состоялась у маленькой деревушки Вальде. Полторы сотни кевинальцев, из них сотня пикинеров и полсотни аркебузиров, обороняли брод, рассчитывая на подход основных сил – полутысячи кирасиров великого князя Гозмо и большого отряда пехоты. Отец прана Лазаля и дед нынешнего герцога Гворра кинул в бой имеющихся у него под рукой арбалетчиков и легкую конницу в количестве до четырех сотен клинков. Первая атака захлебнулась кровью. Конские и людские тела запрудили речушку. Дым плыл над строем смертников с наклоненными вперед пиками. Перед второй атакой командовавший арбалетчиками дед Ланса уговорил его светлость чуток задержать конников и позволил своим стрелкам пройтись частым гребнем по рядам кевинальцев. Как он и предполагал, преимущество в скорости заряжания оружия себя показало. Кавалерия топтала отступающих и добивала раненых. А пран Элайа альт Грегор до конца жизни оставался противником мудреных огнестрельных приспособлений. Но в историю Аркайла сия победа при пятикратном превосходстве над обороняющимся противником была гордо вписана, отмечена названием улицы, которая начинала путь у ворот герцогского замка, и памятником – бронзовой конной фигурой, попирающей полого кевинальского аркебузира.

Сейчас плечи и голову кавалериста замело снегом, и он стал похожим на пастуха с плоскогорий Райхема, увлеченного любимой забавой местных скотоводов – забей волка плетью. А кевиналец, роняющий аркебузу и в ужасе вздымающий руки, полностью скрылся в сугробе. У подножья памятника Ланс вспомнил о чесночной подливе и пошел к колодцу. Долго отхлебывал из исходящего паром ведра и полоскал рот ломящей зубы водой. Заодно и умылся – с утра он как-то позабыл привести себя в порядок, уходя от Регнара. Расправил бороду пятерней. В темноте – а зимой в Аркайле смеркалось очень рано, где-то в середине третьей стражи, – он не боялся быть узнанным. Знать, чей путь могли освещать слуги с факелами, поминала герцога Лазаля, а чернь и мещанское сословие привыкли пробираться в полумраке. Редких звезд, что выглядывали в прорехи на одеяле низких туч, хватало, чтобы не расшибить себе лоб о стену или не столкнуться с таким же, как ты, прохожим.

До перекрестка с улицей Единорогов оставалось несколько кварталов. Альт Грегор вдруг ощутил, как ноги стали ватными и отказываются шагать. Такой робости он не испытывал уже лет тридцать. Приходилось заставлять себя поднять ногу, передвинуть ее вперед, поставить на снег. Вот так занятый борьбой с самим собой, менестрель и оказался у особняка «с башенками». Старое здание, построенное лет триста назад, когда еще никого не удивляла кровавая вражда между Домами, приводившая к взаимному истреблению дворянских родов, когда нередко противоборствующие партии штурмовали жилища друг друга, а ни один из наследников по мужской линии Дома не выходил на улицу без охраны из дюжины вооруженных до зубов слуг и наемных бойцов, вырисовывалось смоляной громадой на фоне темно-серого зимнего неба. Отблески свечей угадывались лишь в одном окне. Ланс без труда обнаружил калитку, о которой говорила Кларина. Когда-то они использовались для вылазок, а сейчас могли служить входом для садовника или… Или тайного воздыхателя хозяйки особняка.

Хорошо смазанные петли не скрипнули. Менестрель проскользнул в сад. Снег облепил растопыренные ветки яблонь, груш и слив. Должно быть, весной, когда деревья начинают цвести одно за другим, здесь восхитительно пахнет, а землю устилают розовые и белые лепестки. Сейчас на том же месте расстилалась снежная целина.

Ланс, проваливаясь едва ли не по колено, пошел к дому.

На ходу подумал: «Сторожа тоже подкуплены? А собаки?»

В Аркайле многие богачи правдами и неправдами добывали злых, кудлатых овчарок с плоскогорий Райхема. Сами скотоводы очень недоброжелательно относились к тем, кто пытался покупать у них щенков. Могли перебить лодыжки, бросить посреди степи, если ловили. Так и вышло, что собаки ценились на вес золота – доплата за риск. Те, кто не мог позволить себе подобного охранника, обходились трагерскими боевыми псами и местной охотничьей породой. Ланс любил собак, отлично с ними ладил, но побаивался, что к проникшему в хозяйский сад чужаку четвероногие сторожа со снисхождением не отнесутся. К счастью, ему удалось подобраться к увитой плющом стене незамеченным. Баронесса Кларина обычно если что-то замышляла, то доводила дело до конца. Вот только из каких побуждений она помогает ему и что потребует взамен?

Веревочная лестница, как и было обещано, свисала из окна. Она скрывалась в побуревшем к зиме плюще так хорошо, что менестрель не сразу и обнаружил ее. Тем более что по странному глупому побуждению сперва искал под освещенным окном, а нашел ниже соседнего.

Подергал. Лестница держалась надежно.

Поставил ногу на первую ступеньку, в глубине души все еще ощущая подвох.

Вот и подоконник.

Ланс толкнул ставень. Не заперто. Осторожно заглянул внутрь.

Темно. Никого нет.

Подтянулся, перебросил ногу и спрыгнул на пол уже в комнате.

Огляделся. Вокруг – густая дегтярная тьма. Гораздо хуже, чем снаружи, там хоть звезды, а здесь… Здесь лишь тонкий и слабый лучик под дверь в соседнюю комнату. Альт Грегор сбросил плащ, на ощупь расправил дублет и пригладил волосы, стянутые в «хвост» на затылке.

Толкнул дверь и замер на пороге, прищурившись: свет даже одной свечи показался слишком ярким после темени.

За пяльцами сидела она. Реналла из Дома Желтой Луны… Или из Дома… Нет, разум Ланса отказывался признавать ее принадлежность к Дому супруга.

Менестрель не знал, что ослепило его больше – огонь свечи или красота девушки, за время разлуки распустившаяся, будто роза из бутона. Те же зеленые очи, в полумраке темные и глубокие, как малахит, те же губы, скулы, каштановые волосы, собранные в узел и скрепленные ажурной серебряной диадемой с продолговатым камнем чуть выше лба. Но минувшие полтора года огранили ее привлекательность, как инструмент ювелира придает завершенность найденному старателем алмазу, превращая его в совершенный бриллиант.

Привлеченная движением, она оторвала взгляд от вышивки и застыла с удивленно-испуганно приоткрытым ртом. Будто увидела привидение.

Ланс сделал шаг вперед и преклонил колено, упирая ножны шпаги в пол. Он цеплялся за эфес старинного оружия, как утопающий за соломинку, пытался найти в нем силы, которые позволят сохранять твердость и не утратить рассудок.

– Пран… Пран Ланс… – прошептала Реналла.

– Да, это я… – согласился альт Грегор, чувствуя, как пересохло горло. – Я вернулся…

– Но ведь… – Она поднялась. Пяльцы и игла с ниткой упали к ее ногам. – Я… Я думала… Мне сказали…

– Я вернулся, звезда моя, – продолжал Ланс, не слушая ее лепет. – Вернулся, ведомый светом Северной Королевы…

– Вам нельзя быть в Аркайле, пран Ланс. – Реналла пятилась от него, прижимая руки к груди. На огромные глаза навернулись слезы. – Вам нужно уходить… Уезжайте немедленно!

– Вы гоните меня? – нахмурился альт Грегор. – Но почему?

– Вам нельзя быть здесь, – твердила она, будто не слыша его вопроса. – Молю вас, пран Ланс, бегите из Аркайла…

– Да что же это такое?! Все меня гонят! И вы тоже, Реналла? Вы ничуть не рады меня видеть?

– Пран Ланс… – По щекам девушки потекли слезы.

– Мой вид пугает вас? Вы боитесь моего общества? – Менестрель медленно выпрямился. – А я, признаться, все это время только и думал о вас. Видел вас и во сне, и наяву. Вы украли мой покой, Реналла… Как я мечтал об этой встрече!

– Уезжайте, пран Ланс, молю вас, – с рыданием в голосе отвечала она. – Вам нельзя быть в Аркайле, вам нельзя быть…

– Но почему? – Альт Грегор шагнул вперед.

Девушка попятилась, глядя на него такими испуганными и такими прекрасными очами.

– Не плачьте, Реналла. И не бойтесь ничего. Если я вольно или невольно причиню вам зло, то умру на месте.

– Вы не должны были сюда приходить…

– Я знаю. Но я часто нарушаю правила. И правила приличия в том числе. Клянусь, я не хотел скомпрометировать вас. И если вы прикажете… Если вы не желаете видеть меня…

Шорох за спиной заставил менестреля отпрянуть в сторону, разворачиваясь. В дверном проеме стоял наследник престола, а точнее, нынешний герцог Гворр Аркайлский. На щеках и лбу его светлости проступили багровые пятна, ладонь обнимала рукоять кинжала, до половины вытащенного из ножен.

– Ты? – прорычал герцог. – Откуда?

Его губы под закрученными и напомаженными усами прыгали. Дрожала заостренная бородка, черная с проседью.

– Не ждали, ваша светлость? – дурашливо поклонился альт Грегор. – Менестрели часто являются незваными.

– Да как ты посмел?!

Сегодня Гворр надел черный кожаный дублет без герба Дома. Никакого иного оружия, кроме кинжала, Ланс у него не увидел, а потому не слишком-то испугался.

– Бегите, пран Ланс, – не проговорила, а простонала хозяйка дома. – Умоляю вас…

– Она умоляет! – воскликнул герцог. – Шлюха! Привечать бродяг, когда тебя удостоили…

Кулак Ланса с влажным чмоканьем впечатался правителю прямо в губы – как раз между щегольскими бородкой и усами. Гворр отшатнулся, ударившись с деревянным стуком затылком о дверной косяк.

– Как же я давно мечтал об этом, – пробормотал менестрель, подув на костяшки, оглянулся на Реналлу, которая, закатив глаза, сползала спиной по стенке.

– Мерзавец, – свистящим шепотом произнес герцог, отнимая ладонь ото рта и глядя на кровь, запятнавшую кожу. – Я убью тебя…

Он выхватил кинжал и замахнулся, но Ланс поймал его запястье. Дернул на себя, подсел, пытаясь сделать подножку. Герцог обхватил его свободной рукой за шею, сжал горло.

Забыв о благородном искусстве фехтования, они сопели и топтались на одном месте, как драчуны в припортовой таверне. У Ланса темнело в глазах, кровь пульсировала в висках, но он продолжал выворачивать руку Гворра, более тяжелого, но изнеженного дворцовой жизнью и слегка располневшего в преддверии пятидесяти годов. Наконец труды альт Грегора увенчались успехом. Кинжал его светлости упал на пол. Герцог выругался вполголоса и обхватил Ланса второй рукой. Всего одно мгновение понадобилось менестрелю, чтобы сообразить: теперь противник пытается завладеть его оружием.

Оттолкнувшись ногой от тяжелого стола, Ланс ударил герцога спиной о стену.

Хватка ослабла, и альт Грегор выкрутился из объятий, которые грозили стать смертельными.

Выхватил шпагу, приставив острие к груди рычащего от бессильной ярости Гворра.

– Сейчас, ваша светлость, соблаговолите попросить прощение у праны Реналлы за нанесенное вами оскорбление. И я оставлю вам жизнь.

Герцог сипло выдыхал сквозь перехваченное спазмами горло. Его лицо налилось кровью столь сильно, что Ланс опасался: не хватит ли наследника старика Лазаля удар?

– Ну, я жду, – не улыбнулся, а, скорее, оскалился менестрель и самую малость усилил давление на клинок. Развернулся, чтобы видеть Реналлу, которая все еще не шевелилась. – И прана ждет тоже. Можем пока поговорить.

– Что с тобой говорить, ублюдок?

– Поосторожнее с выражениями, ваша светлость. И прошу не забывать, что перед вами дворянин из Дома, который ничуть не уступает именитостью вашему. Ну, разве что богатством. Но вы же не будете спорить, что богатство – сущая чепуха по сравнению с честью? – Голос Ланса звенел от скрытой ярости. Больше всего ему хотелось вбить шпагу между ребрами герцога и уехать куда подальше. Прочь из этого проклятого Аркайла, где правители лазят в окна к чужим женам, которые к тому же вдвое моложе их.

– Я лишу тебя герба…

– Никогда. Вы помните девиз Дома Багряной Розы? Никогда. Мои далекие предки толковали его так: жизнь потерять ты можешь, но честь – никогда!

– Ты…

– Еще одно непочтительное слово, неважно, в мой адрес или в адрес этой девушки, и вы узнаете, как легко потерять жизнь. Запомните это хорошенько, ваша светлость. А лучше зарубите на носу. Или мне придется сделать это за вас. Согласитесь, безносого герцога в Аркайле еще не было.

– Тебя достанут из-под земли.

– Уже доставали. Полтора года тайный сыск ищет меня. Ну что, нашли? Пришлось самому явиться… Чтобы не выставлять прана Гвена альт Раста полным дураком. Жалко его, он достойный дворянин, в отличие от некоторых.

– Ты…

– Не надо вращать глазами, ваша светлость. Не в ваших интересах давать огласку сегодняшнему происшествию. – Ланс блефовал, как в карточной игре, но чувствовал, что движется в верном направлении. – Налицо прямое оскорбление Дому Лазоревого Кота. Ведь не станете вы утверждать, что известили мужа этой праны, блестящего гвардейца, о своих посещениях его жены? И как отнесутся главы остальных Домов к забавам правителя? Это тоже покрыто мраком…

Реналла зашевелилась и приоткрыла глаза.

– Прошу прощения, звезда моя, – поклонился ей Ланс, – что явился столь невовремя. Нарушил ваши и вашего любовника далекоидущие планы. Извините, я не нарочно…

– Пран Ланс…

– Что вы, что вы, не надо слов… Я сейчас уйду. Но прежде заставлю этого невежу, надевшего совсем недавно герцогскую корону, тоже попросить прощения у самой прекрасной девушки от Карросских гор до острова Айа-Багаан. Итак, ваша светлость!

– Я… – Гворр сглотнул, перекосился лицом и вытолкнул через силу: – Приношу свои извинения.

– Вот и замечательно! – горько улыбнулся Ланс. – А сейчас попрошу вашу светлость проводить меня к выходу.

Осторожно подталкивая герцога острием шпаги, альт Грегор провел его в соседнюю комнату. Остановился у окна с лестницей.

– Прошу, ваша светлость. Правителей принято пропускать вперед.

Тяжело дыша, Гворр перебрался через подоконник и полез вниз. Ланс, не выпуская оружия, последовал за ним. Он еще не знал, чем закончится это приключение, но понимал, что, отпустив герцога, навлечет на себя неминуемые розыски.

У самой земли его светлость вновь предпринял попытку напасть на него. Схватил за сапог, дернул. Менестрель не придумал ничего лучшего, как стукнуть герцога по темени рукояткой шпаги. Гворр булькнул, обмяк и свалился лицом в снег.

«Убил?»

Спрыгнув с последних ступенек, Ланс прижал пальцы к шее герцога. Нащупал биение жилки.

«Живой…»

Поддаваясь мгновенному порыву, альт Грегор двумя взмахами шпаги перерезал веревки, и нижние семь или восемь планок лестницы упали к его ногам.

За калитку менестрель вышел не оглядываясь. На душе было мерзко, будто туда нагадили даже не кошки, а стадо коров.

Зачем Кларина подстроила эту встречу? Ведь она не могла не знать, для кого приготовлена лестница? Ответ напрашивался только один. Баронесса хотела отомстить любовнику, который предпочел ей красотку помоложе. И отомстить руками Ланса. Но, как бы то ни было, он сломал ее планы, не поддавшись побуждению заколоть его светлость. А хотелось сильно. Ничего, пускай походит с шишкой на голове.

Ланс топал по улице в сторону Тележных Ворот.

Помимо желания мысли его возвращались к Реналле, ну как, во имя Вседержителя, его угораздило влюбиться в такую… в такое… Нет, он не мог заставить себя даже мысленно оскорбить ее. Не мог перешагнуть некую черту, которую сам для себя провел наискось через сердце. Осознавал лишь одно – попыток встретиться и объясниться больше не будет. Никогда. Как совершенно справедливо начертано на гербе Дома Багряной Розы. Сейчас в его душе живет не хитрая женщина, использующая собственную привлекательность, чтобы заручиться поддержкой власть имущих и получить выгоду для себя ли, для своего супруга, который служит герцогу или даже для всего Дома Лазоревого Кота. Нет, там навеки поселилась юная, робкая девушка, которая шептала когда-то: «Прошу вас, пран Ланс, не умирайте. Останьтесь жить. Ваша музыка… Нельзя лишать мир такого волшебства». Конечно, она никогда его не любила и не могла полюбить. Восхищалась музыкой? Возможно… Воспользовалась предложенной Коэлом попыткой стать спасительницей великого менестреля? Вне всякого сомнения. Она еще будет пересказывать историю их знакомства и первой встречи детям и внукам.

Ну и ладно.

Пускай ее образ, ее зеленые очи и каштановые локоны живут в его душе столько, сколько будет угодно Вседержителю. Если время излечит, значит, так тому и быть. Если нет… Что ж, зачастую смерть становится наилучшим и самым надежным целителем.

Увидев освещенную факелом вывеску трактира, Ланс, не раздумывая, толкнул дверь.

Выложил остаток своих сбережений – две «башенки» – на стойку пред хозяином.

– Самого крепкого и самого дешевого пойла, что найдешь.

Первые несколько глотков шли через силу. Потом жар опьянения распространился по всему телу, обволакивая, уводя разум от невеселых размышлений и притупляя боль душевной раны.

Что происходило дальше, менестрель помнил смутно.

Он угощал и его угощали. Какие-то бородатые простолюдины, воняющие дымом костра и застарелым потом, хлопали его по спине и просили еще играть. А он – непревзойденный Ланс альт Грегор – развлекал их разухабистой мелодией, выставив на столе ряд кружек, в разной степени наполненных водой… Или вином? Он не помнил.

Потом он долго блуждал по улицам вместе с новыми друзьями, искал, где бы еще найти выпивки подешевле. Помогал забросить в сугроб какого-то толстого купца, возмущенного шумом и непристойными куплетами, вырывавшимися из полудюжины луженых глоток.

Ощутил тошноту, отошел к стене. Долго блевал, содрогаясь всем телом.

Когда вытер усы и бороду пригоршней снега, понял, что безнадежно отстал от собутыльников. Пошел наугад, рассчитывая случайно наткнуться на них.

Две черные тени, отделившись от стены, заступили ему дорогу.

– Защищайтесь, канальи! – хотел вскричать Ланс, хватаясь за шпагу, но из горла вырвалось лишь: «Зхш… всть… вот…»

Эфес тоже выскользнул из рук.

Что-то тяжелое ударило его лоб. Окружающий мрак взорвался цветными брызгами, как бочонок с порохом, а после пала тьма.

Sezione tertia

lento crescendo avvivando

Коэла разбудил громкий стук в дверь. Слишком уж настойчивый.

Он с трудом раскрыл глаза. Только лег и вот тебе – пожалуйста.

– Что там? – спросил он, садясь на кровати.

Жермина альт Террил, укачивавшая самого младшего сына – Гэйва, который еще не вырос из пеленок, недовольно скривилась.

– Не знаю.

– Так сходила бы и узнала.

– А ребенка тебе оставить?

Вздохнув, Коэл потянулся за сапогами. Натянул левый, взялся за правый.

– Уверена, это все из-за твоего дружка, – бросила Жермина, сотрясая Гэйва так словно хотела сбить из сына масло.

– Какого еще дружка?

– Ланса альт Грегора твоего разлюбезного. Всякий раз, когда он появляется в Аркайле, у тебя начинаются неприятности.

– Не говори глупостей.

– Ах, я говорю глупости? Расчудесно! Вспомни тот год, когда родился Риан! Ланс тогда приехал с войны между Таргерой и Браккарским королевством. Помнишь?

Коэл замешкался, натянув голенище до половины. Конечно же, он помнил тот год. Отлично помнил.

Ланс вернулся с войны загорелый, продубленный морскими ветрами, просоленный брызгами, хромающий на левую ногу: браккарское ядро сбило мачту на галере, где он возглавлял абордажную команду, и тяжелый окованный рей ударил менестреля по лодыжке. Альт Грегор отделался тогда сильным ушибом, хотя лекари первоначально в один голос предполагали перелом. Превозмогая боль, он пошел на абордаж впереди своих солдат, когда галера, таранив вражескую каракку, намертво сцепилась с ней. В яростной схватке Ланс заколол троих браккарцев, неизвестно сколько ранил, полосуя направо и налево шпагой и кинжалом, и в конечном итоге захватил судно. Битву в проливе Бригасир трагерцы выиграли благодаря численному преимуществу, но подход главной эскадры короля Ак-Орра тер Шейла из Дома Белой Акулы решил исход войны. Когда двадцать семь тяжелых каракк выстроились на рейде бухты Эр-Трагера, галеры адмирала Жильона альт Рамиреза спрятались под защиту прибрежных скал и сухопутной артиллерии, сосредоточенной в трех фортах. Но браккарцы открыли ураганный огонь, в течение одной стражи навесной стрельбой оставив от трагерского флота одно лишь воспоминание, а потом один за другим подавили все береговые форты. И, недолго думая, принялись бомбардировать припортовые кварталы, не жалея ни ядер, ни пороха. При этом не поддавалось объяснению, почему мощные и дальнобойные орудия трагерцев не могли добросить начиненные порохом железные шары до браккарцев, а те с легкостью превращали оборону города в груду битого щебня вперемешку с окровавленными телами.

Великий князь Трагеры, он же главнокомандующий, запросил мира, выплатив огромную, просто не поддающуюся пониманию контрибуцию и разрешив браккарцам беспошлинную торговлю во всех портах своей державы на неопределенный срок. И если принять во внимание нахрапистость и цепкость островитян, то, скорее всего, навсегда.

Ланс вернулся с пустыми руками, поскольку скудное жалованье наемника, полученное от великого князя, спустил на костоправов и девиц легкого поведения Эр-Трагера. Вернулся злой, но наполненный до краев новыми замыслами. Композиции просто выплескивались из него.

Три выступления при дворе герцога Лазаля, почти дюжина в городских особняках самых знатных Домов. Не прошло и месяца, как менестрель из полунищего ветерана неудачной войны превратился в богача, в чьих карманах золото не помещалось, а душа просила радости, веселья и любви. Кутежи, дуэли, пьяные драки…

Друзьям, которые в силу привычек и занимаемого положения при дворе герцога не разделяли пристрастий альт Грегора, волей-неволей приходилось сопровождать его и участвовать во всех проказах. Регнар, плохо переносивший вино и недосып, осунулся и уже испуганно озирался на каждый громкий окрик, опасаясь нового предложения отправиться в ближайшую харчевню. Коэлу приходилось чуть легче – он мог выпить больше Ланса и не упасть под стол. Зато дома его дожидались четверо детей, из которых один – новорожденный, и недовольная кутежами супруга Жермина. Она всегда полагала, что усердная и преданная служба позволит возвысить Дом Радужной Рыбы если не вровень с Домом Охряного Змея или Серебряного Барса, то уж с Домом Сапфирного Солнца точно.

Но Коэл, к собственному стыду, увлекся похождениями друга и принимал в них самое деятельное участие. Случалось так, что, передав дворцовой челяди «утомленного вином», как они говорили, Регнара, альт Грегор и альт Террил продолжали гулять до утра. Платил-то за все Ланс, не считаясь с расходами. Вот только менестрель пользовался возможностью отсыпаться до полудня после каждой попойки, отдыхать, набираясь сил перед очередным выступлением или новыми приключениями, а Коэлу приходилось спешить на службу, вылив на голову два-три ведра ледяной колодезной воды.

Наконец Жермина, не выдержала и закатила мужу грандиозный скандал, а после нажаловалась герцогу. Его светлость вызвал Коэла и основательно «взгрел» его, пообещав для острастки упрятать на пару деньков в подземелье, где найдется время подумать и осознать порочность разгульного образа жизни.

Капитану стражи пришлось подчиниться: в его сердце чувство долга всегда перебарывало тягу к развлечениям. Не то что у Ланса…

Менестрель отправился, как ему тогда казалось, спасать друга. Без особого труда добился встречи с герцогом, принялся требовать, чтобы свободу выбора Коэла не утесняли дурацкими ограничениями.

– Свобода действия, свобода выбора, свобода слова – вот главные права каждого, – сказал он тогда, ссылаясь на древнейшие привилегии дворянства двенадцати держав.

Возможно, на правителя помягче его слова и произвели бы впечатление. Но не на Лазаля. Он заявил, глядя на альт Грегора твердо и чуть насмешливо, что Дом Черного Единорога тоже относится к дворянским родам и имеет право на все свободы в той же мере, что и Дом Багряной Розы или Дом Радужной Рыбы. А посему он имеет право держать на службе обязательного и ревностного капитана стражи, а не забияку и кутилу. А кроме того, герцогскому двору готовы предложить свои услуги десятки менестрелей, музыка которых пускай и уступает великолепием и изысканностью творениям магии альт Грегора, но достаточно хороша для слуха большинства аркайлских дворян. И божественные переливы семизвучий и девятизвучий – сомнительная плата за ни с чем не сравнимое удовольствие ежедневно выслушивать жалобы на поведение великого Ланса альт Грегора.

Менестрель вспылил, наговорил дерзостей. К счастью, удержался от слов, которые можно было счесть за оскорбление сюзерена. Но, зная острый язык друга, Коэл догадывался, что Ланс балансировал на волоске.

В тот же вечер альт Грегор объявил, что покидает Аркайл. Закатил чинную вечеринку для друзей и поклонников, где вместо вина подавали ключевую воду, а вместо мяса – запеченные в золе клубни земляного яблока. При этом менестрель играл на свирели и скрипке-секунде тягучие заунывные мелодии, напоминающие о заупокойной службе, оделся в долгополый кафтан лилового цвета и украсил правый рукав белым траурным бантом. На удивленные вопросы гостей возводил глаза к закопченному потолку и пояснял, что хоронит прежнюю разгульную жизнь, превращаясь в самого постного и благочестивого менестреля, каких только носила земля. Приглашенные – а как иначе? – Коэл и Регнар ждали развития событий, но Ланс не позволил себе какой-либо бесшабашной выходки. Хотя мог… Случалось такое в прошлом. Тихий и умиротворенный менестрель вдруг взрывался, подобно бочонку с огненным зельем. Но в этот раз он довел игру до конца, притворно зевая за ужином и вздыхая, не допустив ни единого крепкого словечка или соленой шутки. Попрощался с гостями в конце четвертой стражи, назидательно произнеся:

– Рано в кровать, рано вставать – горя и хворей не будете знать.

Наутро приказал недавно нанятым слугам – близнецам Бато и Бето – укладывать инструменты и собирать вещи.

Аркайл не понял тонкой и чувствительной натуры великого музыканта, Аркайл должен был поплатиться за свою черствость.

Он уехал и четыре года странствовал из державы в державу, из города в город, из замка в замок. Письменных вестей о себе Ланс не присылал, и друзья узнавали о его достижениях (равно как и о творимых безобразиях) из слухов и от общих знакомых. На время альт Грегор позабыл о войнах, развлекаясь лишь редкими дуэлями, стал умереннее в возлияниях и позволил себе не более полудюжины легких интрижек, если не считать, конечно, истории с княгиней Зохрой с острова Айа-Багаан.

Все силы Ланс отдавал искусству. Создавал музыку. Творил. Он достиг необычайной виртуозности в управлении своими излюбленными инструментами – свирелью и двумя скрипками. Но этого показалось мало, менестрель купил за баснословные деньги ксилофон – палисандровый, старинный, штучной работы – и заказал цистру, которую и сделал ему мастер из Тер-Вериза с учетом особенностей музыкальной магии и согласно понятиям Ланса о красоте и удобстве.

Слухи, доходившие до Аркайла, были единодушны: Ланс альт Грегор творит чудеса. Кое-кто из наиболее рьяных церковников даже задавался вопросом: не продал ли он посмертие Властелину Тьмы за бесконечное мастерство? Но, словно в насмешку над досужими вымыслами, Ланс устроил многолюдное выступление на День Крови Вседержителя. Главный храм Унсалы, также носящий название собор Крови, не вместил всех желающих. Его величество Ронжар, король Унсалы, его высокопреосвященство архиепископ Вилльем и множество светских и церковных владык рангом пониже почтили собор своим присутствием. Четыре стражи подряд звенели колокола, большие и малые, пел на разные голоса орган.

Вечером Ланса вынесли на руках. И не только потому, что люди, исполненные радости и религиозного экстаза, ликовали и желали отдать дань уважения менестрелю, пролившему свет в их души. Просто он отдал столько сил, что едва стоял на ногах. Даже старинная шпага, реликвия Дома Багряной Розы, не помогала. После альт Грегор отлеживался два дня, зато решительным поступком пресек любые попытки обвинить его в безбожии и продолжал победоносное шествие по дворцовым залам и городским площадям, как и прежде, избегая пересекать границу Аркайла. До тех пор, пока герцог Лазаль не прислал ему полтора года назад собственноручно подписанное приглашение.

– В этот раз Ланс приехал тайно, – сказал Коэл жене.

– Думаешь, от этого он перестал навлекать на тебя неприятности?

– Не думаю, – вздохнул Коэл и пошел открывать дверь.

По старой привычке он опоясался перевязью со шпагой и кинжалом. К тому же стилет с узким тонким лезвием он всегда носил в ножнах, пристегнутых к левому предплечью, а за голенище прятал тяжелый охотничий нож, который рубил кости, как мясницкий тесак. Коль поселился в припортовом квартале, нужно быть готовым ко всему. Кое-кто из соседей альт Террила даже обзавелись аркебузами, но Коэл огнестрельного оружия не любил, поговаривая: «Пока фитиль догорит, я троих успею освежевать…» И ему верили. Бывший капитан дворцовой стражи слов на ветер не бросал.

На крыльце стоял невысокий человечек с редкой, слегка седой бородкой и бегающими глазами. Бурый плащ с разводами от пролитого вина и потрескавшиеся сапоги со сползшими голенищами. Когда дверь распахнулась, он сунул руку под плащ. Коэл до половины вытащил кинжал, но, когда в сером сумраке аркайлского утра разглядел в руках незваного гостя письмо, спрятал оружие.

– От кого?

Но посланец покачал головой и прижал палец к губам.

Восковая печать не давала ни малейших намеков на личность отправителя, и, лишь закрыв дверь на засов и сломав ее, Коэл нашел под ровными убористыми строчками подпись баронессы Кларины. Глава Дома Сапфирного Солнца приглашала прана Коэла альт Террила из Дома Радужной Рыбы в городской особняк. Немедленно. Ибо промедление может привести к необратимым последствиям для всей державы.

«Хорошо, что не в загородный, – подумал он. – Где бы я коня искал?»

– Что там? – спросила Жермина.

– Приглашение в гости, – усмехнулся Коэл.

– От кого?

– От баронессы Кларины.

– Замечательно! – всплеснула ладонями тощая, как сушеная селедка, несмотря на пятые роды, прана альт Террил.

– Не вижу ничего хорошего.

– Ну как же! Все знают об ее отношениях с его светлостью Гворром. Говорят, сын, родившийся у нее в конце осени, вовсе не от покойного мужа.

– А толку? Почему я должен радоваться, что Кларина прижила бастарда с новым герцогом? Насколько я знаю, она и к Лазалю в постель прыгала по первому зову.

– Дом Сапфирного Солнца может возвыситься и даже стать в один ряд с великими Домами, – невозмутимо заявила Жермина.

– А мне с того какая выгода?

– Вдруг тебе предложат службу? Сколько можно охранять склады?

– Чтобы Дом Радужной Рыбы служил Дому Сапфирного Солнца? Мы не младше их и не уступаем в знатности!

– Зато уступаете в богатстве.

– «Беден, но честен», – ответил Коэл девизом, начертанным на гербе своего Дома.

– Если бы я знала это до того, как приняла твое предложение руки и сердца!

– Я не скрывал своего герба ни от кого, – огрызнулся альт Террил, но, увидев в глазах супруги слезы, смягчился, почувствовал угрызения совести и, как бывало и раньше, начал просить прощения.

Жермина для виду пожеманилась, но вскоре сменила гнев на милость и принялась снаряжать мужа для встречи с баронессой. Темно-вишневый колет с серебряным шитьем – напоминание о былом достатке, высокие сапоги с голенищами-раструбами, плащ с оторочкой из волчьего меха. Коэл кривился, злился в глубине души, но терпел. От себя привнес в экипировку лишь тонкую кольчугу без рукавов, которая не стесняла движений, но неплохо держала удар клинком вскользь. При этом он мысленно пытался восстановить цепь событий. Какая причина могла подтолкнуть Кларину, ныне главу Дома Сапфирного Солнца, обратиться к нему? Всего лишь один день прошел с похорон герцога Лазаля. Сегодня пран Гворр должен торжественно надеть герцогскую корону. Значит, предстоят празднования, на которых случается всякое. Возможно, Кларина, о ребенке которой и впрямь поговаривали, будто он не от мужа, а от кого-то из ее любовников из Дома Черного Единорога – отца или сына, неизвестно, – хочет заручиться поддержкой одной из лучших шпаг Аркайла? А может, она передаст ему приглашение от герцога Гворра вернуться на службу? Вдруг новый герцог нуждается в поддержке альт Террила? Да вроде бы не должен. Он – единственный законный наследник, бастардов у Лазаля не было. По крайней мере того возраста, в котором пытаются затеять бунт и отобрать корону.

Дополнив наряд темно-синим беретом с вышитым гербом Дома, Коэл вышел на улицу, с наслаждением вдохнул морозный воздух и зашагал на северо-запад – городской особняк Дома Сапфирного Солнца располагался неподалеку от храма Святой Пергитты на Холме. Вообще-то внутри крепостной стены Аркайла оказалось сразу четыре холма. На одном из них, самом большом, выстроили герцогский замок, на втором расположился городской особняк Дома Серебряного Барса, соперничавшего в то время с Домом Черного Единорога за власть в державе, на третьем встал собор Святой Пергитты, а на четвертом, нависавшем над заливом, выросла Сторожевая башня Аркайла, на которой некогда стояли требушеты с баллистами, метавшие камни и тяжелые копья во вражеские корабли, а нынче разместилась батарея, одна из самых дальнобойных в двенадцати державах.

Вскоре он подошел к окованным бронзой старинным воротам. Хотел было постучать в маленькую дверь, прорезанную в одной из широких створок, которые открывали, впуская всадников и кареты, но та распахнулась перед ним.

– Пран альт Террил? – спросил молодой человек в черном кафтане с вышитым ярко-синим солнцем на груди. Коэл когда-то видел его – один из многочисленных племянников Кларины.

– Да, это я.

– Прошу вас.

Юноша придержал дверь, но не спешил закрыть ее.

Оглянувшись, бывший капитан стражи увидел спешащих к особняку Бриана альт Нарта из Дома Золотой Улитки, гвардейца, который всегда больше напоминал дровосека, чем дворянина – кудлатая борода и не поддающиеся гребню волосы до плеч, и Деррика альт Горрана из Дома Лазоревого Кота, лейтенанта гвардии, стройного, русоволосого, несмотря на молодость, успевшего приобрести славу мастера клинка.

– Прошу вас, праны, – поклонился юноша-«привратник».

Коэл дождался знакомых и поприветствовал их. Бриан жизнерадостно улыбнулся, хлопнув альт Террила по плечу огромной ладонью. А Деррик глянул исподлобья, холодно поклонившись. Гвардейцы и стража всегда недолюбливали друг друга.

Дворяне прошагали через расчищенный от снега двор к парадному крыльцу, поднялись и тут же угодили в поле зрение очередного племянника Кларины, а может, кузена ее покойного супруга. Этот был постарше, но такой же светловолосый и голубоглазый. Внешностью мужчины Дома Сапфирного Солнца напоминали браккарцев.

– Прошу вас, праны. Прошу за мной.

Он проводил гостей в каминный зал, где, несмотря на нехватку в городе топлива, ревело пламя и ощущалось тепло. Особенно теми, кто явился прямо с мороза. На двух столиках с гнутыми ножками, которые стояли в разных концах зала, Коэл увидел кувшины и кубки. Рядом глубокие тарелки с сушеными абрикосами, вишнями и вываренными в меду орехами. Кроме вновь прибывших здесь уже находились около двадцати человек. Если быть точным, двадцать два, в чем бывший капитан убедился, пересчитав их в уме. Семеро одеты в цвета Дома Сапфирного Солнца, возраст от пятнадцати до сорока лет, вооружены шпагами. Остальные принадлежали к самым разным Домам. Коэл разглядел угрюмых братьев из Дома Изумрудного Зайца, прихрамывающего последние тридцать лет старика Одоэна альт Ритча из Дома Карминного Меча, одноглазого Рухана альт Дэббора из Дома Розового Коня и многих других. Высокие и низкие, стройные и коренастые, молодые и разменявшие шестой десяток. Всех объединяло одно – собравшиеся праны были бойцами. Кто-то успел повоевать. За Аркайл или поучаствовал в стычках соседних держав, как наемник, неважно. Кто-то оттачивал мастерство в дуэлях и поединках, как, например, Герд альт Вагеза, к двадцати пяти годам заколовший в подворотнях Аркайла более тридцати противников. Они тоже явились во всеоружии, как, кстати сказать, и сам Коэл, хотя его никто не предупреждал и не просил. То ли предчувствие близкой заварухи помогло, то ли недоверие к приглашающему Дому…

Праны обменивались короткими, как выпад, взглядами, пригубляли вино и внимательно изучали друг друга. Поглядывали по сторонам и на хозяев. Видимо, прикидывали, чего ожидать.

Коэл поклонился, не слишком низко, но и стараясь не оскорбить гордыню собравшихся. Почти все его узнали и ответили. За исключением альт Вагеза, которого капитану стражи приходилось пару лет назад арестовывать за бесчинства на балу.

Бриан альт Нарт сразу же нырнул в толпу, налил полный кубок вина и принялся громко, так что раскаты его низкого рева доносились в каждый угол зала, рассказывать хромому Одоэну, как барышник пытался всучить ему «шпаточного» коня и каким именно образом благородному прану удалось распознать обман.

Деррик прошел к камину и оперся рядом с ним плечом о стену, как будто замерз.

Альт Террил постарался расположиться спиной к витражному окну, чтобы видеть лица других, но не выставлять напоказ своего.

Он досчитал до двухсот пятидесяти пяти, когда в зал вошел еще один человек. Женщина. Невысокая. Светлые волосы заплетены в короткую толстую косу. Скуластое лицо, чуть раскосые серые глаза. Первым делом она сбросила капюшон, обшитый мехом рыси, кивнула собравшимся дворянам, но, постояв неподалеку от камина, решила снять еще и плащ. Тут уж все глаза устремились к ней. Рука Коэла невольно потянулась подкрутить ус.

На гостье была короткая кожаная курточка, похожая на дублет, обтягивавшая соблазнительную грудь, и свободные штаны, заправленные в высокие сапоги без каблуков и без шпор. Широкий, усыпанный стальными заклепками пояс подчеркивал узкую талию. Справа и слева на нем висели два длинных кинжала – клинки по локтю длиной.

Увидав ее, Бриан налил еще один кубок и подошел поближе. Наклонился, нависая, будто гора, и что-то зашептал в ухо. Незнакомка слушала, улыбаясь, попытку прана взять ее под локоть пресекла решительно и даже погладила рукоять кинжала.

Коэл с улыбкой наблюдал за ними, не забывая краем глаза следить за прочими гостями. Герд альт Вагез кружил рядом с воркующей парочкой, бросая завистливые взгляды на Бриана. Остальные продолжали прерванные беседы, по чуть-чуть отпивали вино. Никто не собирался напиваться допьяна, но и проявлять неуважение к хозяевам тоже не хотели.

Наконец распахнулась высокая, покрытая изысканной резьбой дверь и через порог шагнул высокий пран с седыми висками и остроконечной белой бородкой. На его старомодном черном кафтане и застегнутом «под горло» красовалась Бирюзовая Черепаха, вышитая бисером. Альт Террил, помешкав мгновение, сообразил, что видит отца баронессы Кларины. Следом появилась и она, сразу же затмив светловолосую красотку.

Нынешняя глава Дома Сапфирного Солнца оделась в густо-синее платье с серебряным пояском, отороченное по лифу полосками рысьего меха. Сквозь узкие прорези верхней юбки и пышных рукавов проглядывал небесно-голубой атлас. Черные волосы баронесса скрутила в тяжелый узел на затылке, а спереди выпустила длинный, завитый щипцами в продольные волны локон, наполовину прикрывающий левый глаз. Вырез на платье баронессы показался Коэлу очень скромным, прямо сказать, непривычно скромным – чуть ниже ключиц, а ее шею облегала черная бархотка с сапфиром-кабошоном, приблизительно на два карата весом, обрамленным более мелкими камнями, которые складывались в солнечные лучи. Сегодня Кларина не воспользовалась румянами. Только пудра, подчеркнувшая белизну безупречной кожи, немного помады на губах и подведенные угольком глаза.

Увидев Кларину, все – и гости, и хозяева – склонились в почтительных поклонах. Только светловолосая женщина в кожаной куртке позволила неглубокий наклон головы с прижатой к сердцу ладонью.

– Доброе утро, праны, – произнесла баронесса грудным голосом. – Я рада, что вы откликнулись на мое приглашение. Боюсь, нас ждут нелегкие времена. Всему Аркайлу предстоят тяжелые испытания, и только от нас зависит, сумеет ли держава наша уцелеть в грядущем огне.

– Прошу прощения, прана Кларина, – откашлялся Одоэн альт Ритч. – Смена правителя, конечно, всегда дело нелегкое. Но, клянусь Вседержителем, у герцога Лазаля есть законный наследник, которого все мы давно знаем…

Смешок Деррика альт Горрана, больше похожий на горький всхлип, прервал его.

– Видите, пран Одоэн, не все, здесь собравшиеся, разделяют ваше безоблачное настроение, – сказала баронесса. – Пран Деррик, вы поясните моим уважаемым гостям суть ожидающей всех нас ловушки?

Гвардеец открыл рот. Закрыл. Снова попытался что-то сказать, но только судорожно вздохнул и махнул рукой.

– Жаль… – покачала головой Кларина. – Мне бы не хотелось, чтобы все, что вы узнаете, исходило от меня. Чтобы избежать, если можно так сказать, однобокого представления сведений… Но, видимо, праны, мне придется взять всю тяжесть на свои хрупкие женские плечи.

Коэл легонько покачал головой, справедливо полагая, что уж кто-кто, а баронесса из Дома Сапфирного Солнца способна выдержать груз тревог поболее иного мужчины. И заварить кашу такую, что никому из них и не снилась. Его не отпускало стойкое ощущение, что он оказался втравленным в авантюру, весьма дурно попахивающую.

– Итак, благородные праны… – Баронесса обвела собравшихся цепким взглядом синих очей. – С болью в душе вынуждена признаться, что…

– Позвольте мне рассказать, ваша милость? – неожиданно вмешалась светловолосая женщина. Она говорила с отчетливым браккарским произношением. – Мне кажется, я сумею изложить события беспристрастно, как подданная короля иной державы.

– Да? – Кларина еще раз посмотрела на каждого из собравшихся аркайлцев, как показалось Коэлу, проникая в самые потаенные уголки души. – Хорошо, прана Дар-Вилла. Позвольте представить вам нашу гостью из далекой Браккары. Прана Дар-Вилла тер Нериза из Дома Алой Звезды. Сухопутный капитан.

Насколько знал альт Террил, островитяне называли «сухопутными капитанами» дворян, достаток которых не позволял снарядить боевую каракку и содержать команду, но достаточно именитых, чтобы не наниматься на службу «морским капитанам». Они могли служить и служили королю по мере сил. В портах, в посольствах, в таможнях… Хотя слишком часто оказывались шпионами.

Браккарка вышла на середину. Двигалась она с прирожденной грацией морского народа, каждый из которых способен карабкаться по вантам в шторм и пробежать до самого нока рея, не придерживаясь руками. Слегка поклонилась.

– Почтенные праны. Хотела бы я сказать, что рада видеть вас, но событие, собравшее нас всех здесь, слишком трагично, чтобы выказывать светлые чувства. Не буду тянуть заклинивший шкот, а скажу сразу горькую правду. Его светлость, герцог Гворр, найден этой ночью мертвым.

Большинство мужчин не сдержали удивленных возгласов. Кто-то охнул, кто-то крякнул, кто-то сдавленно застонал. Сохранили невозмутимость лишь Одоэн альт Ритч и отец Кларины. Да и то последний, скорее всего, сдержался лишь потому, что слышал страшную новость заранее. Деррик из Дома Лазоревого Кота сжал пальцами виски. Герд альт Вагез огляделся по сторонам, словно ища поддержки у старших соотечественников.

– Как это произошло? – спросил Рухан альт Дэббор.

– Он найден на улице Единорога с кинжалом в груди. Уже остывший.

– Подробности?

– Какие подробности? Крови натекло много. Следовательно, убили его прямо там. Тем паче не найдено ни следов, ни капелек крови, которые могли бы указывать, что смертельно раненного правителя принесли или привели откуда-то. Но, с другой стороны, пран Лазаль был без плаща. Следовательно, он мог его где-то снять. Вопрос: где? Люди Гвена альт Раста обыскивают близлежащие улицы, переулки и подворотни. Кое-то настаивает, чтобы провести обыск в домах.

– Чем это поможет? – удивился Бриан альт Нарт. – Плащ могли уже десять раз сжечь в камине.

– Обыск жилищ благородных пранов – нарушение всех установлений и традиций! – покачал головой Одоэн. – Может вспыхнуть возмущение. Пран Деррик! Кажется, ваш особняк стоит на перекрестке Улицы Единорога и Победы при Вальде?

– Именно так.

– И вы готовы впустить к себе ищеек альт Раста?

– Если бы приказал мой герцог, я бы подчинился. – Ладонь Деррика альт Горрана легла на рукоять шпаги.

– Но герцог мертв, пран, поэтому вы не подчинитесь? – вкрадчиво произнесла Дар-Вилла.

– Если будет коронован новый. Лишь тогда. Головорезы альт Раста мне не указ!

– Я так и думала, – кивнула браккарка. – Законное требование дворянина из старинного рода. Отвечу вам, пран Бриан. Искать плащ никто и не собирался. Ищут кинжал его светлости. Ножны оказались пусты. А кинжал, вонзенный в сердце герцога, тоже принадлежит не ему.

– А почему герцог Гворр бродил по улицам без охраны? – вслух удивился Коэл.

Все головы одновременно повернулись к нему.

– Его светлость в последнее время словно с цепи сорвался, – сказала Кларина. – Он не пропускал ни единой юбки. Дворянки, мещанки… Хвала Вседержителю, до служанок и девиц из трущоб еще не опустился. Очевидно, на улицу Единорога его привели очередные ночные похождения.

– Вот как… Подумать только, всего полтора года я не при дворе, а как все изменилось. Что говорил по этому поводу герцог Лазаль?

– Отец и сын почти не разговаривали. Старались не встречаться. Его светлость Лазаль считал поведение наследника порочащим честь Дома Черного Единорога. А Гворр всем рассказывал, что устал ждать, когда же корона ляжет на его голову, и изнывает от скуки, пытаясь таким образом хотя бы чуть-чуть погасить ее.

– Герцогиня? Прана Леаха, я хочу сказать. Почему она не вмешивалась?

– Пыталась. Но что она могла противопоставить, кроме увещеваний? После третьих родов прана Леаха очень сильно располнела и утратила былую красоту. Она даже передвигалась по замку с трудом, не посещая ни балов, ни каких-то иных увеселений. Таким образом, герцог Гворр пользовался полной свободой.

«Ну, вам виднее, баронесса», – хотел сказать Коэл, но благоразумно промолчал.

– Но, быть может, стоит поискать новую подружку прана Гворра? – вместо этого сказал он. – Вдруг она сумеет пролить свет на события этой ночи?

– Полагаю, люди альт Раста уже ищут ее, – вмешался Деррик.

– Да уж, – пожал плечами Коэл. – Дело запутанное.

– Как снасти после бури, – согласилась Дар-Вилла. – Но поговорить мы хотели не об этом.

– Я, кажется, догадываюсь о чем, – проговорил старик Одоэн. – Дом Черного Единорога остался без наследника, так ведь?

После его слов по собравшимся прокатился негромкий ропот. Глава Дома Карминного Меча высказал истину, о которой старались не упоминать вот уже много лет. У прана Гворра было трое детей. Старший сын, Айден, слабоумный с малолетства. Будучи уже двадцатитрехлетним мужчиной, он по-прежнему скакал по коридорам и залам герцогского замка на палочке, украшенной сзади мочальным хвостом, а спереди – раскрашенной конской головой из липы, и обходился двумя-тремя дюжинами слов. Младший, Гедвик, умер семь лет назад от кровавого поноса. Единственная дочь, Мариза, не так давно вышла замуж за наследника Дома Серебряного Барса. Теперь, со смертью Гворра, должны короновать Айдена, но правитель из него что пушечное ядро из конского навоза. Значит, потребуется регент. На это тепленькое местечко, скорее всего, будет претендовать кто-то из братьев герцогини Леахи – либо барон Шэн, либо барон Льюк из Дома Охряного Змея. Но, очень может быть, Дом Серебряного Барса вспомнит давно забытые претензии на престол и потребует признания наследницей герцога Маризы. Такие прецеденты случались в истории двенадцати держав, хотя и нечасто. Жена правила вслед за умершим или погибшим мужем, а передавали власть дочери, признав недееспособным сына-наследника в исключительных случаях. Каждый раз вопрос рассматривался на епископском соборе и вызывал бурные, продолжительные споры. Вот, кстати, в данном случае Леаху сделать герцогиней не могли.

Пран Гворр, которого все в Аркайле, как нечто само собой разумеющееся, величали герцогом, не успел возложить серебряную корону на чело и не был помазан на правление архиепископом Аркайла, его высокопреосвященством Гурвиком. То есть на самом деле гулящий пран по-прежнему пребывал в статусе наследника. Таким образом Аркайл волей-неволей ждала смена правящего Дома. Даже если Церковь признает права на престол слабоумного Айдена, властью он обладать не будет, а через десяток лет въедливые дяди из Дома Охряного Змея найдут способ, как управлять державой без пускающего слюни племянника. Если же епископы сделают правительницей его сестру, то власть, по сути дела, перейдет к Дому Серебряного Барса, из чьих когтей ее потом не выцарапать никакими силами.

Печально, но не смертельно для большинства младших Домов, к которым принадлежали собравшиеся у Кларины дворяне. Никому из них пробиться к вершинам не светило в силу малочисленности Домов и растраченной еще благородными предками казны. Кто-то из них, возможно, постарается поймать рыбешку в мутной воде, а для кого-то рыбалка, так станется, будет удачной. Коэл не любил придворные интриги, но мог просчитывать действия возможных соперников на несколько ходов вперед, как в шашках. Он даже догадывался, почему их пригласила баронесса. Потерять одного любовника, а следом и другого – тяжелый удар для женщины, привыкшей числить себя в фаворитках. Только что она хочет им предложить? Сплотиться перед лицом неведомой опасности?

И что здесь делает браккарка?

Пран альт Террил не испытывал к островитянам такой жгучей всепоглощающей ненависти, как Ланс, но годы, проведенные в непосредственной близости от герцога, приучили его не доверять им. Уроженцы Браккары если и появлялись на материке, то исключительно для того, чтобы плести интриги, искать выгоды, сталкивать лбами правителей и в конечном счете обогащаться и укреплять собственную власть. Никогда браккарцы не помогали от чистого сердца, даже если на первый взгляд так казалось. В народе даже говорили: видишь щедрого островитянина остановись и подумай, где он может тебя обмануть.

– Род герцога Лазаля без наследника не останется, – громко заявила Кларина, выпрямив спину и с вызовом глядя на мужчин. – Прошу вас, батюшка.

Пран Клеан сунул руку за пазуху, извлекая оттуда сложенный вчетверо пергамент, скорее всего, письмо. Подержал его таким образом, чтобы все дворяне могли удостовериться – на капле красного воска четко оттиснута печать герцога: вставший на дыбы единорог бил копытами перед собой, развевались пышные грива и хвост.

– Призываю вас всех, благородные праны, в свидетели. Эта печать цела и будет сломана лишь сейчас, в вашем присутствии. – С этими словами он поддел ногтем край восковой лепешки.

– В этом письме содержится признание герцога Лазаля. Сын, рожденный мною, зачат его светлостью. – Кларина чуть прищурилась, отвердели скулы, но голос баронессы не дрогнул. – Тот, кто посчитает нужным, сможет прочесть письмо. Думаю, почерк его светлости, ныне покойного, знаком большинству присутствующих здесь, а его подпись – всем без исключения.

«Вот это да! – подумал Коэл. – Это называется – «раз, два – и в дамки». Извлекать выгоду из того, что другая женщина сочла бы несмываемым позором, – одно из первейших умений баронессы».

– В этом письме… – продолжил за дочерью пран Клеан слегка хриплым, по всей видимости, от волнения голосом. – В этом письме герцог Лазаль признает моего четырехмесячного внука законным наследником Аркайла. Кроме того, его светлость крайне резко высказывается о душевных качествах своего сына, прана Гворра, о его образе жизни и способностях к правлению державой.

– А почему вы не показали письмо архиепископу? – едко осведомился один из братьев с вышитым шелком изумрудным зайцем на дублете. – Хотите довести до междоусобицы?

– Вот потому и не показала, что не хочу, – твердо ответила Кларина. – Сейчас у Дома Сапфирного Солнца недостает сил открыто противостоять великим Домам. Тем более нескольким сразу. Моего сына захотят оттеснить, и прежде всего Охряной Змей и Серебряный Барс. Надеюсь, никто не оспорит мои предположения, переходящие в уверенность? – Таковых не оказалось, как заметил Коэл, радуясь втайне, что его рассуждения не отличаются от выводов баронессы. – Да и Черный Единорог, в лице праны Леахи, будет противиться новому наследнику. Огласка пока что вредна.

– Тогда для чего нас всех здесь собрали? – продолжал расспрашивать на правах старшего по возрасту пран Одоэн. – Похвастаться? Озадачить? Или все-таки что-то предложить, как мне кажется?

– Предложить прежде всего дружбу, – сказала Кларина. – Малым Домам, чтобы выжить в предстоящей борьбе, нужно держаться друг друга.

– Дружба – понятие воздушное, – проворчал Рухан альт Дэббор. – Дружбой сыт не будешь.

– Я понимаю. – Баронесса улыбнулась уголками губ. – Мой выбор не был случайным, благородные праны. Вас здесь пятнадцать. Пятнадцать отважных сердец, пятнадцать холодных голов, пятнадцать острых шпаг. Все вы известны как отличные бойцы – хладнокровные, рассудительные и неустрашимые. – Коэл невольно ощутил зашевелившееся в душе тщеславие, хотя и постарался сохранить каменное выражение лица в отличие от расплывшегося, как довольный кот, Бриана альт Нарта. – И все вы тем или иным образом пострадали от герцога Лазаля и его сына. К примеру, пран альт Террил, прослужив верой и правдой восемь лет капитаном стражи, оказался едва ли не выброшенным на улицу. А все почему? Просто не смог арестовать друга, который дрался на дуэли потому, что поступаться честью не в правилах мужчин Дома Багряной Розы. Или пран альт Вагез, угодивший в застенок только лишь за то, что вызвал на поединок внучатого племянника герцога Лазаля… Или праны Мойз и Бранг альт Браган из Дома Изумрудного Зайца. Старинный имущественный спор их Дома с Домом Охряного Змея был разрешен герцогским судом не в их пользу. Как вы думаете почему, благородные праны? Или пран Бриан альт Нарт…

– Моя обида не стоит того, чтобы о ней вспоминали, – пробасил верзила. – Ну, побуянил немножко в «Гусиной шейке», с кем не бывает?

– И верно, с кем не бывает, – кивнул пран Одоэн. – Кто не совершал необдуманных поступков? Только тот, кто не был молод.

– Я должна заметить, что возмущена притязаниями Дома Черного Единорога на часть ваших земель, пран Одоэн, и восхищена той твердостью, с которой вы отстаиваете свои права.

Седой боец с достоинством кивнул. Коэл отлично знал о его беде. Дом Карминного Меча вот уже сто лет спорил с Домом Черного Единорога из-за двух заливных лугов в пойме Даены. Ходили всякие слухи. И о том, что эти лужки были пожалованы одному из альт Ритчей за честную службу, да вот дарственная где-то затерялась в замке дворян, не уделяющих внимания грамоте. И о том, что луга были захвачены самовольно, под шумок во время очередной войны с Кевиналом. Альт Ритчи стояли на своем до смерти, в самых крайних случаях требуя Божьего Суда. Дом Черного Единорога сопротивлялся и выдвигал требования вяло, будто у бедного родственника пытался отнять зимой позаимствованный теплый плащ. Вроде бы и неудобно требовать особо уж рьяно, но самому очень надо – холодно… Благодаря вялотекущей борьбе пран Одоэн стал известен в широких кругах, как вольнодумец и человек чести, который не боится открыто выступать против правителей. Так же несколько дворян, угодивших на собрание в особняк баронессы, не преуспели на воинской службе, причем по совершенно разным причинам – от пьянства до личной неприязни к военачальникам из высоких Домов.

«А вот что здесь делает гвардеец? – размышлял Коэл. – Деррик вполне успешный молодой человек. Тридцати лет еще нет, а он уже лейтенант гвардии. Бедностью Дом не отличается, Лазоревый Кот не ссорился ни с кем лет уже пятьдесят. Молодая жена… Постойте-ка! Может, здесь и кроется разгадка? Молодая жена, особняк на углу улиц Единорога и Победы при Вальде. Да… Рассказать бы Лансу при встрече, о ком он мечтает вот уже полтора года, чей образ видит и днем и ночью…»

– Мой замысел прост, – продолжала меж тем баронесса. – Сейчас мы не сможем открыто выступить против высоких Домов. Если попытаемся добиться правды у Церкви, то нарвемся на очень жесткий отпор. Пусть епископы не смогут погрешить против истины, но у Охряного Змея или Серебряного Барса достанет сил и средств устроить пропажу письма. А то и пропажу законного наследника…

– Прошу прощения, прана Кларина, – снова заскрипел, как плохо смазанное колесо, Одоэн. – Я по-стариковски… Позволите?

– Я думаю, что столь почтенный пран, как вы, не допустит бестактного вопроса.

– Ну, тогда я напрямик спрошу, как привык. Ваш сын, прана Кларина, как ни крути, а все равно бастард. Прижили вы его с герцогом Лазалем при живом муже. Даже письменное признание его светлости не делает младенца прямым наследником. Епископ Гурвик очень щепетилен в таких вопросах. Разбирательство будет долгим. И даже если они согласятся с тем, что малыш – сын Лазаля, то бастард все равно по праву престолонаследия стоит не только после наследников мужеского полу, но и девичьего. Вы же не предлагаете нам порешить Айдена, а следом за ним и Маризу?

– Конечно, не предлагаю. Я же не детоубийца… Хотя дети Гворра достаточно взрослые. Если вы помните, пран Одоэн, его светлость овдовел лет семнадцать назад. Верно?

– Верно.

– Мой супруг так же отправился в Горние Сады к Вседержителю еще до адвент.

– Мы знаем и об этом.

– Но вы не знаете о том, что мы с его светлостью собирались сочетаться браком. Я – вдова и он – вдовец. Мы не нарушали ни единого закона, ни божеского, ни человеческого. Сын мой должен был родиться в браке. Тогда его с легкостью признали бы наследником. К несчастью, – голос баронессы задрожал, на реснице появилась слезинка, сверкающая, как бриллиант, – тяжелая болезнь его светлости не давала нам возможности обратиться к священникам. Вы же помните, как у него болели суставы, сердце, почки. Какая из этих хворей довела его светлость до могилы?

«А кроме того, он не узнавал близких родственников и самых верных слуг, – мысленно добавил Коэл. – Забывал, что хочет сказать, забывал, что недавно поел и требовал накрывать стол, заговаривался… В общем, жених завидный. Не удивлюсь, если он и обещал Кларине повести ее под венец, и даже не один раз. Но почти уверен, что всякий раз забывал о своих словах, едва они срывались со старческих синюшных губ».

Последние полгода жизни Лазаль был очень плох. Хотя Коэл не видел, как стремительно развивались болезни его светлости, но слышал рассказы от знакомых, которым доверял. Старые болезни взыграли с новой силой, только если раньше его светлость сохранял трезвый рассудок и твердую память, то в последние несколько месяцев жизни утратил их. С одной стороны, такая прожженная интриганка, как баронесса Кларина, не могла не воспользоваться забывчивостью герцога. В том состоянии он мог признать своими половину мальчишек, рожденных в припортовых кварталах. Но, с другой стороны, она не приняла в расчет, что человек, страдающий провалами памяти, движется по жизни легко и непринужденно. Ни сложных рассуждений, ни мучительных сомнений. Надо пообещать жениться? Пожалуйста! И буду обещать столько раз, сколько надо. Главное, что все совершенно искренне, без лжи и фальши.

Таким образом, альт Террил подобрался вплотную к самому главному вопросу. Даже к двум, имеющим общий корень. Были смерти герцога Лазаля и барона, супруга Кларины, естественными? Да, оба далеко не молодые, оба страдали от множества болезней, но почему так быстро, так вовремя, можно сказать? Коэл уже начинал жалеть, что необдуманно согласился на приглашение баронессы. Оказаться втянутым в заговор с убийствами, свержением законного, каким бы слабоумным он ни был, наследника…

И еще.

Каким все-таки боком здесь замешана Браккара?

И тут же Коэл ощутил на себе взгляд серых глаз Дар-Виллы. Взгляд твердый и чуть насмешливый, взгляд явного превосходства.

– Таким образом, – говорила тем временем Кларина, – мы с его светлостью не успели заключить законный брак перед лицом Вседержителя и всего Аркайла. Именно поэтому я теперь прибегаю к вашей помощи, благородные праны. Должна заметить, речь идет не о заговоре, а о восстановлении справедливости. Просто какое-то время нам придется действовать тайно, не выказывая всех целей и замыслов. Смею заверить всех собравшихся, что в случае успеха каждый получит награду по совести. Земли, должности, золото. Хотя, насколько я знаю, большинство из вас предпочтет верную службу на благо Аркайла. Ведь я имею дело с истинными патриотами своей державы.

«И с браккаркой, играющей, как и все островитяне, в собственную игру», – добавил Коэл.

– А в случае неуспеха? – спросил въедливый Одоэн. – Прошу понять меня правильно. Я-то старик, но меня окружает молодежь, что и не пожила толком.

– В случае проигрыша, – честно ответила Кларина, – многих из вас ждет опала. Возможно, ссылки, возможно, жизнь в загородном замке. Но у Домов Охряного Змея и Серебряного Барса не будет повода обвинить никого из вас в государственной измене, а следовательно, применить смертную казнь или пожизненное заточение.

– Это как же? – удивился Бриан. – Заговор есть, а измены нет?

– Может быть, хватит торговаться? – неожиданно вспылил гвардеец Деррик. – Дворяне мы или чернь?

И заслужил благодарный взгляд хозяйки дома.

Коэл откашлялся:

– Прошу простить меня, баронесса, и вы, благородные праны. Но я до сих пор не услышал обоснования, почему именно я должен принять лестное и, должен признаться, чрезвычайно увлекательное предложение? Ведь согласитесь, чтобы вступить в борьбу с Домом Черного Единорога, или Охряного Змея, или Сербряного Барса, я должен получить более весомые доводы, чем обещание какой-то должности на службе новому герцогу, вернее, регентше… Не так ли, прана Кларина? Я уже служил трону Аркайла, долго и, как мне кажется, безупречно. Может, я устал? Может, я больше не хочу на государственную службу? И еще… – Альт Террил вздохнул, собрался с духом и задал мучивший его вопрос: – Каким образом причастна к нашему – будем называть вещи своими именами – заговору Браккара?

Дворяне заволновались, зашумели. Коэл поймал исполненный ненависти взгляд от юнца из Дома Сапфирного Солнца, оценивающий от Рухана альт Дэбора и заинтересованный от Дар-Виллы тер Нериза.

Прежде чем Кларина открыла рот, заговорила браккарка:

– Позвольте мне ответить на последний вопрос. Раз он касается лично меня и ставит под сомнение бескорыстность моего участия в сегодняшнем собрании.

– Вы уж простите нас, благородная прана, – заметил Одоэн. – Мы-то сейчас в мире и дружбе с Браккарой, но старики, такие как я, еще помнят, что и войны между нашими державами случались часто. И все знают, это я вам, молодежь, по-стариковски скажу, что браккарцы ничего без выгоды не делают. Так уж сложилось. Не обижайтесь, благородная прана. Кевиналец пьет вино и играет в кости, райхемец не моется и скачет днем и ночью на коне, а браккарец ищет выгоды. Это даже детишки знают, не то что такие старики, как я. Уж простите…

Дар-Вилла улыбнулась, будто услыхала утоненный комплимент.

– Я отвечу. Раз вопрос касается меня и державы, которую я представляю, я отвечу. Все вы знаете, что герцог Лазаль имел предварительные договоренности с его королевским величеством Ак-Орром тер Шейлом. Они затрагивали совместные интересы и преполагали помощь и поддержку, если начнется война с Унсалой. А войной попахивает уже давно и ее запах не напоминает легкий морской бриз – свежесть и соль, а, можно сказать, она воняет, как туша кита, выбросившегося на берег – тухлятиной и мертвечиной. Также всем вам известно, что наследник престола, пран Гворр, еще вчера вечером живой и здоровый, полагал союз с Браккарой против Унсалы, как бы это помягче выразиться, не вполне удачным. В отличие от своего почтенного батюшки пран Гворр считал, что дружба с Унсалой выгоднее для Аркайла. Признаюсь честно, благородные праны, я пребываю в Аркайле с определенной миссией. Моя задача – следить за возможными тайными переговорами унсальцев с наследником Гворром. Покойным ныне. До сегодняшнего дня я успешно с ней справлялась. Теперь же, когда дальнейшая судьба престола Аркайла скрыта туманом, как прибрежные скалы, я решила примкнуть к той политической силе, которая обещает придерживаться курса, взятого покойным герцогом. Только и всего.

– А баронесса Кларина, я полагаю, обещала придерживаться курса герцога Лазаля? – спросил Коэл.

– Да, я обещала, – ответила баронесса. – Не вижу ничего дурного в том, чтобы держава не меняла внешнюю политику, как записная модница меняет кружева на бальном платье.

– Конечно, Браккара в лице посланника не станет вмешиваться во внутренние дела Аркайла, – добавила Дар-Вилла. – А я – сухопутный капитан. Действую тайно. Мне многое позволено из того, что нельзя делать в открытую морскому капитану. Браккара поддержит притязания сына баронессы Кларины в обмен на дальнейшие добросердечные отношения. Поддержит добрым советом, золотом и людьми, которыми я располагаю. Вас удовлетворил ответ? Пран Одоэн? Пран Коэл?

Старик многозначительно помолчал, альт Террил пожал плечами. Нечто подобное он и предполагал. Браккарка наверняка говорила правду. Но не всю. Конечно, она рассчитывает получить гораздо больше выгоды. Возможно, в далекоидущие планы короля Ак-Орра входит…

– Теперь, когда недоверия между нами не осталось, – слова Кларины прервали ход его рассуждений, – позвольте изложить план наших дальнейших шагов. Я намерена обратиться к архиепископу Гурвику накануне Дня Святой Пергитты, то есть уже очень скоро. Тут главное – успеть до коронации слабоумного Айдена, а его до праздника Церковь помазывать не будет, это точно. Ваша помощь, праны, нужна мне, чтобы ослабить высокие Дома до того дня.

– Это как? – удивился один из братьев с гербом «изумрудного зайца».

– Вы же не будете отрицать, благородные праны, что любите звон клинков? Дорожите честью? Не спускаете врагам косого взгляда и неосторожного слова?

– Само собой, ваша милость! – воскликнул Бриан, озираясь с довольным лицом. – А разве может быть иначе?

– Ну, тогда потрудитесь немного для благого дела. Не стесняйтесь, вызывайте на поединок оскорбивших вас. Но пусть все они будут из Домов Охряного Змея, Серебряного Барса и Черного Единорога.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Коэл чувствовал закипающее в душе отвращение. Как будто протянул руку, чтобы прикоснуться к розовому бутону, а пальцы коснулись отвратительной осклизлой жабы. Всю свою жизнь он боролся за порядок. Да, на дуэлях изредка дрался – не так часто, как Ланс, но приходилось, особенно в молодости. Но дуэль – вопрос чести. Тебя оскорбили, ты оскорбил… Как устранить разногласие между двумя гордыми пранами, если ни один, ни второй не хотят приносить извинения? Но он никогда не обнажал клинок ради того, чтобы наследник одного Дома обошел наследника из другого Дома в гонке за герцогскую корону. Он служил трону по мере сил, но не выслуживался и не искал выгоды для себя лично. Ожидая, что сейчас поднимется буря возмущения, Коэл уже заготовил фразу, которая позволила бы ему ретироваться, предоставив возможность спорить и ругаться другим. Но неожиданно Деррик альт Горран шагнул вперед, поднося крестовину шпаги к переносице:

– Клянусь омыть свой клинок кровью хотя бы нескольких Черных Единорогов. Поглядим, такая же она у них черная, как и души!

Следом за ним подняли оружие братья из Дома Изумрудного Зайца, потом еще несколько дворян, которых бывший капитан стражи в лицо не знал, а разглядеть герб не мог – шелковые нитки выцвели и обтерлись. Бриан альт Нарт заревел, будто разъяренный зубр, высказывая желание разобраться с недругами из Дома Серебряного Барса.

– Хочу добавить от себя, благородные праны, – хорошо поставленным голосом перекрикивая толпу, вмешался Клеан альт Баррас, отец баронессы. – За каждого убитого на дуэли представителя высоких Домов я выплачу поощрение – полсотни «лошадок». Разумеется, речь идет не о дворне, а об именитых пранах, к тому же совершеннолетних. Если ваш удар шпаги уложит его в койку на месяц, двадцать «лошадок». Если же «барс», «змей» или «единорог» не сможет несколько дней держать оружие, то десяти золотых монет вполне достаточно. Прошу понять меня правильно. Это не плата за убийство, никто вас не нанимает сражаться за деньги. Просто золото поможет вам уладить кое-какие трудности с законом, если таковые возникнут после дуэли.

Пальцы Коэла невольно сжались в кулаки. Какая ничтожная, призрачная грань разделяет благородного дворянина и наемного убийцу! А он еще смел осуждать Ланса, который нанимался служить за деньги к кондотьерам Трагеры и Кевинала. Там-то никто не платил «подушно» в зависимости от того, скольких человек ты отправил к Вседержителю. Хотя альт Террила подмывало бросить в лицо ликующих дворян злые и обидные слова, он прекрасно осознавал, что в меньшинстве и что за неимением под рукой бойцов из Высоких Домов начать сегодня могут с него. Правда, Клеан альт Баррас много не заплатит – «лошадок» пять, не больше, уж слишком низкого полета он, портовый стражник, птица. Поодиночке он не боялся никого из собравшихся. Ну, разве что Рухан альт Дэббор мог противостоять ему на равных. Или Герд альт Вагез… Хотя нет, вряд ли. Этот молод, горяч и, несмотря на несомненное мастерство во владении шпагой, проиграет тактически. Но если они навалятся всем скопом, то надежды уйти живым нет.

Сцепив зубы, Коэл начал бочком двигаться к выходу, но не успел сделать и пяти шагов, как чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его локте.

– Пран аль Террил? – прошептала Дар-Вилла со своим неисправимым браккарским произношением. – Позвольте на пару слов.

– Вы уверены, что это поможет? – довольно неучтиво ответил он.

– Не сомневаюсь.

– Ну-ну… – Коэл угрюмо пожал плечами и ускорил шаги, направляясь вслед за «сухопутным капитаном» к неприметной дверке в углу, задрапированной двумя гобеленами так, что и не разглядишь, если заранее не знаешь о ее существовании.

Мужчине, не отличавшемуся богатырским телосложением, пришлось наклонить голову, чтобы войти, но браккарка, пользуясь малым ростом, прошла, гордо выпрямив спину. За дверью оказалась маленькая комната, довольно захламленная. Покрытая пылью ломаная мебель и космы паутины по углам. Может быть, когда-то хозяева особняка использовали ее для переговоров с гостями или тайных свиданий, но сейчас, похоже, о комнате позабыли все, включая нерадивых слуг.

– Итак? – взял быка за рога Коэл. – Какие доводы вы намерены привести, чтобы убедить меня стать наемным убийцей?

– А вам не случалось убивать за деньги? Ведь вы служили герцогу? Были капитаном стражи, если я не ошибаюсь?

– Да, я был капитаном стражи, в этом вы не ошибаетесь. А вот во всем остальном – очень даже. Мне случалось убивать. Да, не буду скрывать. И на дуэлях и на службе. Но я не получал ни серебра, ни золота за убийства. Мне платили жалованье за добросовестную и честную службу. Понимаете разницу? Хотя вам, браккарцам…

– Вы зря пытаетесь меня оскорбить. Я прекрасно осведомлена о вашем отношении к браккарцам. Настороженное, но вполне доброжелательное. Ведь именно вы вели переговоры с посланником Ак-Нартом тер Верроном из Дома Жемчужного Нарвала перед той злополучной дуэлью.

– И научился не доверять островитянам. Я договаривался о дуэли до первой крови, а мальчишка надел кольчугу под рубаху!

– Без ведома отца. Уверяю вас. Я беседовала с праном Ак-Нартом, когда он вернулся в Бракку. Конечно, посланник был сам не свой от горя, но отдавал себе отчет в подробностях постигшего его Дом несчастья.

– Какая разница? Лансу удалось победить чудом. Я стоял рядом, я видел, что его укол – не что иное, как случайность. Но его тут же обвинили в убийстве. Что бы сделал ваш король с убийцей племянника, если бы Лазаль отдал бы его вам?

– Наш король – рассудительный человек. Скорее всего, прана Ланса обезглавили бы. К чему излишние страдания? Он их не заслужил.

– Он не заслужил и смерти от руки браккарского палача! Хотя зачем я вам это рассказываю? Ведь, кажется, вы позвали меня сюда, прана Дар-Вилла, желая привести некие сногсшибательные доводы, способные убедить меня поступиться честью в первый раз за сорок пять лет.

– И приведу. – Она скрестила руки на груди и задрала подбородок.

– Будьте столь любезны, – наигранно вежливо поклонился Коэл. – Сгораю от нетерпения.

– Вы не зря вспомнили о своем друге, Лансе альт Грегоре из Дома Багряной Розы. Не буду вилять, как айа-багаанская фелука, когда идет под галсами. Помните, я упомянула, что прана Гворра нашли с кинжалом в груди?

– Да…

– Этот кинжал принадлежал Лансу альт Грегору.

– Быть того не может! Хотя… – Альт Террил схватился за голову. – Я так и знал! Зачем его понесло туда! Говорил же, увещевал… Нет, ему на все наплевать. Мнение друзей его не интересует. Только собственные желания, только мечты, нарисованные больным воображением… Постойте, прана Дар-Вилла. А откуда вы знаете, что кинжал принадлежит Лансу, если люди альт Раста еще обыскивают улицы и особняки?

– Никто ничего уже не обыскивает. Полдюжины ищеек старательно создают видимость кипучей работы. Просто пран Гвен уверен, если вышестоящие господа узнают, что он раскрывает убийство герцога за четверть стражи, то ничего сложного в его службе нет. Поэтому он постарается сделать так, чтобы все видели, как тяжело приходится сыскарям. А Ланс альт Грегор давно уже в подземелье. Его взяли незадолго до рассвета. Пьяного в дымину, потерявшего кошелек и перчатки, облеванного, с кинжалом прана Гворра на поясе. Причем каким-то образом он умудрился засунуть оружие в ножны своего кинжала, хотя клинок герцога шире и длиннее. Да, кстати, при аресте пран Ланс попытался оказать сопротивление. Вынул шпагу из ножен. Не думаю, что ему это зачтется как смягчающие вину обстоятельства.

– Проклятие! Бедный Ланс. А ведь сколько раз я ему говорил – не пей, не бегай по девочкам…

– Но ведь сердцу не прикажешь, не так ли, пран Коэл? – Браккарка смотрела с улыбкой. – И ваш друг отправился поговорить с праной Реналлой.

– Наверное, да. Точно не знаю. Мы с ним слегка повздорили накануне. Ланс ушел обиженный. Погодите-ка! А герцог, значит…

– Очевидно, красота праны Реналлы и ему запала в сердце. Не могу с уверенностью утверждать, посещал ли он ее раньше или это был первый раз. Но в любом случае ни к чему хорошему встреча Ланса и Гворра не привела.

– Это точно… – Коэл неожиданно обратил внимание, что разговаривает с браккаркой без прежней враждебности, словно они были давними приятелями. Умеет все-таки племя торговцев и пиратов заморочить голову честному человеку. – Позвольте, прана Дар-Вилла, а зачем вы мне это рассказываете? Хотите воспользоваться моей дружбой с Лансом, чтобы склонить меня на сторону баронессы? Так я не уверен, что, даже став регентшей, Кларина пойдет на то, чтобы выпустить государственного преступника, повинного в смерти особы герцогской крови. Ланс обречен.

– И вы даже не попытаетесь спасти его? Хорошо же дружат праны в Аркайле!

– У меня пятеро детей, и кормить их будет некому, если я получу локоть стали в живот или свинцовую пулю, вызволяя пьяницу и распутника Ланса альт Грегора! Который тем более перестал считать меня своим другом. Хотя… – Коэл задумался. – Да что говорить? Я ничего не смогу сделать, даже если очень захочу.

– Ну, я бы так не говорила. На гербе моего Дома начертано: «Упал поднимись». Мы не привыкли сдаваться перед трудностями.

– Да? – нахмурился альт Террил. – А какое вам вообще дело до Ланса альт Грегора? Неужели вы интересуетесь им только ради того, чтобы привлечь меня к заговору баронессы? А вы знаете, прана Дар-Вилла, как он не любит браккарцев?

– Не любит, – запрокинула голову и беззвучно рассмеялась островитянка. – Да он их терпеть не может! Он сам мне об этом сказал.

– Сам? Ланс? Когда?

– Позапрошлым вечером, когда помог мне прирезать четверых унсальцев, которые подкарауливали меня в темном переулке. С ним был и третий ваш друг… Он не особо искушен в фехтовании.

– Регнар?

– Да, именно он. Регнар альт Варда. Его, кстати, зацепили в плечо. Думаю, рана неопасная, но поваляться в постели какое-то время он обречен.

– Это они от меня возвращались, – пробормотал Коэл. – Значит, Ланс вам помог?

– Ну, он же не знал, что помогает браккарке, когда ввязывался в драку, а потом идти на попятную стало неудобно.

– А с чего он, собственно, полез в драку? Хотя… Дайте я угадаю. Их было больше?

– Четверо против одного. Вернее, против одной, но он не знал и того, что я – женщина. Как вы заметили, я предпочитаю мужскую одежду.

– В этом весь Ланс. Рыцарь без страха и упрека. Такие, говорят, перевелись пару сотен лет назад, с той поры, как ученые монахи придумали порох.

– В Браккаре тоже ценят людей чести. И я – Дар-Вилла тер Нериза из Дома Алой Звезды не привыкла оставаться в долгу. Думаю, вдвоем мы сумеем вызволить Ланса альт Грегора, величайшего менестреля всех времен и народов. Обидно будет, если дар его погибнет на плахе палача или на виселице.

– Или в садке с миногами у короля Ак-Орра тер Шейла.

– Дался вам всем этот садок! – усмехнулась островитянка. – Хоть кто-нибудь из вас, обитателей материка, его видел?

– Я не видел, клянусь честью, но мне рассказывали…

– То-то и оно. Никто не видел. Зато все пересказывают друг другу. Давайте не будем обсуждать способы казни на наших островах. Хорошо?

– Хорошо.

– Но вы согласны остаться и принять участие в этом заговоре…

– В заговоре обреченных?

– Не таких уж и обреченных, как может показаться на первый взгляд.

– Ладно. Я согласен. Пускай Ланс и отказался пожимать мне руку.

– Думаю, у него будет время в подземелье, чтобы поразмыслить о своих поступках, понять, кто истинный друг, а кто враг. Темницы обычно располагают к такому времяпровождению.

– А вы откуда знаете?

– Давайте, пран Коэл, оставим между нами хотя бы немного недоговоренностей. В женщине должна быть некая тайна, вы не находите?

– Пусть будет по-вашему, прана Дар-Вилла, – поклонился Коэл, на этот раз позволив губам растянуться в какое-то подобие улыбки.

– Вот и договорились.

Островитянка толкнула дверь и первой шагнула через порог.

Sezione quarto

somber pesante

Как всегда, Ланс пробудился, словно по сигналу свыше. Неважно, как с вечера ложился спать менестрель – трезвый или пьяный, смертельно уставший или хорошо отдохнувший, простуженный или совершенно здоровый, он просыпался всегда приблизительно в одно и то же время, в начале первой стражи или даже чуть раньше – незадолго до окончания шестой. Так случилось и в этот раз.

Альт Грегор раскрыл глаза, мучительно вспоминая, где же остался ночевать прошлым вечером, не прокутил ли все деньги до последнего медяка, не устроил ли пьяную драку? Память отказывалась служить. Такое с ним бывало и раньше. Нечасто, но бывало. Когда наутро друзья рассказывали, что же они творили вместе вчерашним вечером, а он улыбался, поддакивал, но ловил себя на мысли, что ничего не помнит. Хотя, по утверждению собутыльников, веселился наравне со всеми и не падал под стол.

Страшно болела голова.

Даже не хотелось шевелиться.

А еще тьма… Она окружала со всех сторон. От нее веяло холодом и сыростью.

И вонища… В комнате Регнара с «настоявшейся» ночной вазой смердело куда меньше.

Он что, так напился вчера, что уснул в выгребной яме?

И тут Ланс вспомнил.

Не все, конечно, но отдельные куски вчерашнего дня встали перед глазами.

Баронесса Кларина.

Реналла, роняющая из рук шитье.

Пран Гворр с перекошенным от ненависти лицом.

Пьяный угар в безымянной забегаловке.

Загадочные темные фигуры, заступающие ему путь…

Так вот почему болит голова…

Ланс осторожно, кончиками пальцев ощупал лоб. Над правой бровью вздулась «шишка», сверху которой запеклась тонкая корочка крови.

– Канальи… – прошипел менестрель пересохшим горлом.

Схватился за пояс. Ни шпаги, ни кинжала.

Осознание неизбежного вцепилось в его сердце когтями.

Темнота. Оружие отобрали. Лежит он… Да, на соломе, причем на весьма грязной и сопрелой.

Темница.

Менестрель с трудом перевернулся на живот и встал на четвереньки. Тут же его стошнило. Желчью и остатками вина. При попытке подняться на ноги стошнило еще раз.

Чтобы не упасть лицом в собственную блевотину, Ланс отполз в сторону, сгреб солому в кучу и снова прилег. Если это караулка стражи, то есть надежда договориться. Правда, ни единого медяка у него не осталось. И занять не у кого… Но можно попытаться всучить стражникам шпоры – они посеребренные. Или перевязь, довольно новую. А перстень? У него же был фамильный перстень с гербом Дома… А вот как раз перстень лучше спрятать. Незачем указывать лишний раз на свою принадлежность к Дому Багряной Розы.

Альт Грегор сжал кулак и не обнаружил перстня.

Ну вот… И его украли.

Или пропил вчера? Да нет, не мог. До какого бы скотского состояния ни удавалось напиться Лансу, он никогда даже не пытался пропить что-то из последних реликвий Дома – перстня и шпаги. И вот теперь в одну ночь потерял обе.

Молодец…

Ему с трудом удалось подавить желание ударить себя кулаком в нос. Глупость и никому не поможет. Лучше подумать, что он будет рассказывать стражникам, которые заявятся после рассвета, дабы поговорить с нарушителем порядка.

Как назло, ни одной дельной мысли в голову не лезло. Зато очень хотелось похмелиться. И холод пробирал до костей. Все-таки зима, а обогревать заключенных в тюрьмах в Аркайле пока не догадались. Тут на добропорядочных горожан топлива не хватает.

Ланс пытался согреться, засунув ладони в рукава и подтянув колени к животу.

Помогало мало.

Тяжким грузом давила вчерашняя ссора с новым герцогом. Нет, если рассудить по совести, альт Грегор все равно поступил бы так, как он поступил. И в зубы Гворру дал бы за оскорбление Реналлы, и кинжал отнял бы, не позволив прирезать себя, словно молодого барашка, и выставил бы точно так же. Даже об ударе рукояткой шпаги по сиятельному темени он не сожалел. Обидно, что после всего этого не отправился прямиком в Кевинал, в отряд Жерона альт Деррена хвастаться приключениями, а позволил себе напиться и, как последний болван, угодил в западню. Теперь и судьба гнедого коня, взятого под честное слово у Пьетро альт Макоса, предрешена. Конюшня проплачена на три дня вперед. Ну, положим, хозяин подождет еще пару-тройку дней, да вот вряд ли менестрелю удастся выпутаться из той ловушки, в которую он угодил по пьяной лавочке, за этот срок. Значит, коня заберут и попросту продадут за бесценок барышникам. Пьетро такого не простит.

Так и не сумев согреться и заснуть хотя бы ненадолго, Ланс поискал плащ. Нашел. Только вначале принял за груду мокрого тряпья. Нет, укрываться такой одеждой решительно невозможно. Но возня на месте слегка привела альт Грегора в чувство. Если до сих пор главным органом чувств, которое помогало ему осознавать себя в темнице, было обоняние, то теперь вернулись зрение и слух.

Как и положено менестрелю, слух раньше. Ланс различил сопение и храп самое малое пяти человек. Значит, он тут не один. Что ж, будет веселее. Он усмехнулся собственным глупым умозаключениям.

Потом уж и глаза привыкли к темноте. Правда, никакой помощи Ланс от них не получил. Но по крайней мере сумел разобрать, что застенок его имеет три стены, скорее всего, выложенные камнем, а четвертая – частая решетка. За ней, должно быть, коридор, ведущий в караулку, а потом на свободу. Только как в него попасть?

Альт Грегор решил хотя бы подползти и ощупать прутья. А вдруг между ними удастся протиснуться?

Он снова перевернулся на живот, медленно подтянул под себя руки и ноги, встал на четвереньки. И так устал, что свалился на бок и провалился в неровный и беспокойный сон, больше похожий на горячечный бред. В этом сне он шел на абордаж браккарской каракки, но вместо моряков ему противостояли косматые пустынные демоны с горящими глазами и стальными когтями в пол-локтя длиной. Они завывали и рвали пополам солдат из абордажной команды. Когда Ланс вбил шпагу в распахнутую клыкастую пасть по эфес, демон вспыхнул и с хлопком исчез, а его место заступил ухмыляющийся в тридцать два зуба Ак-Карр тер Веррон из Дома Жемчужного Нарвала. Вот только вместо гнойника из его лба рос витой рог, а из проколотой гортани текла на рубаху черная кровь. Ланс колол и колол его, но сын посланника беззвучно хохотал до тех пор, пока на плечах менестреля не повисли головорезы его отца. Он протащил упирающегося альт Грегора к широкой кадке и швырнул в ледяную воду, от которой на миг остановилось дыхание. Скользкие безглазые миноги со ртами-присосками вцепились в не защищенные одеждой части тела. Боли он не чувствовал, а с ужасом, смешанным с изрядной долей любопытства, наблюдал, как белесые твари вгрызаются все глубже и глубже, а потом понял, что через мгновение одна из них продырявит его сердце. Тогда менестрель запрокинул голову и закричал. Отчаянно и страшно. А с неба, затянутого снеговыми тучами, прямо в душу смотрели смарагдовые глаза, сверкающие и прекрасные.

Острая боль пронзила левый бок.

«Проклятые миноги, проклятые браккарцы…»

– Прекрати орать, ублюдок!

Уже вырвавшись из объятий бреда, Ланс почувствовал еще один удар по ребрам.

– Заткнись, придурок!

Он открыл глаза, с трудом различая очертания нависшей над ним черной фигуры.

Возмущенный не собирался останавливаться на достигнутом и качнулся, в третий раз занося ногу для удара. Вскипевшая в сердце ярость придала альт Грегору силы и скорости. Правой ступней он зацепил лодыжку обидчика, а каблук левой впечатал под коленку. Когда драчун взвыл, укатившись в темноту, вскочил на ноги и, слегка покачиваясь, застыл.

Пальцы шарили по поясу, но не находили ни кинжала, ни шпаги.

«Сейчас убьют, – запоздало мелькнула здравая мысль. Без оружия против преступников он не боец. Это с Гворром Ланс мог справиться в кулачном бою, но не с уроженцем припортовых трущоб. – А может, оно и к лучшему? Зачем дожидаться плахи или садка с миногами»?

Его спасли появившиеся откуда ни возьмись надзиратели.

Один принялся водить туда-сюда дубинкой по прутьям, поднимая неимоверный грохот.

Второй просунул через решетку длинную палку, с обмотанным тряпками концом, и ткнул менестреля под ребра.

– К стене! Живо!

Следующий удар достался поднимающемуся с пола обидчику Ланса. Тот охнул и попытался отпрыгнуть, но поврежденная нога подвела, и он снова свалился.

Помня простую истину – никогда не сопротивляйся вооруженным людям, если у тебя пустые ладони, менестрель шагнул к стене. И вовремя: колени подкосились и, чтобы удержаться на ногах, пришлось вцепиться в осклизлую кладку.

– К стене! К стене! – надрывался сиплым голосом надзиратель.

Обитатели тюрьмы один за другим поднимались на ноги, позевывали, потягивались и занимали места вдоль холодных, покрытых капельками воды стен. Первоначальное предположение Ланса подтвердилось: с ним вместе заключенных оказалось шестеро. Трое встали у дальней стены, двое – рядом с ним.

– Только орать и могут, – сплюнул плечистый бородач по правую от менестреля руку. – А зайти – кишка тонка. В рот мне ноги!

– Стой и молчи, – чуть громче шепота проговорил стоявший рядом с ним мужчина. Невысокий, тонкий в кости, с остроконечной бородкой и зачесанными назад волосами. – Зайти не зайдут, а без еды оставят. Понял?

Он держался так, словно был не узником, а самое малое бароном или праном из Высокого Дома, пригласившего гостей на бал по случаю сколько-то-там-летия своей семьи. Легко, непринужденно и независимо. И крепыш повиновался ему беспрекословно. Даже слишком старательно, на взгляд Ланса. Втянул голову в плечи, разве что не съежился.

Трое, стоящие у дальней стены, угрюмо молчали. Один из них опирался на плечо соседа, поджимая ногу, как аист, застывший в гнезде.

Несмотря на страшную головную боль, Ланс усмехнулся.

– Так! Вы! – Надзиратель с дубинкой перестал грохотать по решетке. – Никаких драк! Соблюдать тишину! Не кричать! Смирение и повиновение!

Второй, с шестом, поддержал товарища.

– Мне плевать, козлы, как вы попадете на допрос. Ногами пойдете или поползете. Будут драки – поломаю ноги. Обоим! Ясно?

– Ясно, чего уж там… – донеслось от дальней стены. – Больше не будем…

– Смотрите у меня!

Погрозив напоследок кулаком, надзиратель развернулся и зашагал по коридору. Его напарник с дубинкой поплелся следом. Чувствовалось, что ему хочется поорать еще, но дисциплина и привычка подчиняться старшему не позволяли.

– Пить хочешь? – спросил Ланса тот, кто напомнил ему благородного прана.

– Хочу.

– Еще бы! У тебя сушняк должен быть мама не горюй! – хохотнул широкоплечий бородач.

– Заткнись и пошел вон… – посмотрел на него в упор первый.

– Понял, иду…

– Там есть бадейка. Вода не слишком свежая, но чистая.

– Спасибо.

Менестрель подошел к бадье, на которой висела кружка, привязанная на цепочку. Зачерпнул, жадно опрокинул в горло, даже не почувствовав вкуса. Вторую пил уже медленно, смакуя каждый глоток. Вода немного отдавала тиной, как в болоте. Наверное, емкость несколько лет никто не чистил, только подливали.

Напившись, он почувствовал себя почти что возрожденным к новой жизни.

На удивление даже видеть стал лучше.

А, нет… Это свет начал пробиваться в небольшое окошко под самым потолком. Мглистый утренний свет, зимний, кажущийся холодным, но он радовал, как самое яркое летнее солнце.

Ланс подобрал плащ, встряхнул его в руках, прикидывая, что можно сделать…

– Там, в углу, в стенку колышки вбиты. Повесь, пускай просохнет, – посоветовал доброжелатель с бородкой.

Альт Грегор так и сделал. Развесил плащ, хотя и сомневался, что он быстро высохнет, если принимать во внимание сырость и холод. Вернулся под косыми взглядами исподлобья оставшихся четырех узников. Сгреб солому, на которой спал, в охапку, подошел к советчику.

– Позволите?

– Будьте любезны, – блеснул тот белозубой улыбкой. – Меня зовут Коло. Ударение на второй слог. Прошу запомнить.

– Ланс. – Менестрель, усаживаясь на солому, подумал, не стоит ли назваться полным именем и упомянуть Дом, но счел за благо промолчать.

– Первый раз в подземельях Аркайла, Ланс?

– В подземельях да… А так приходилось угодить за решетку.

– Пьяный дебош?

– Ну да… – Альт Грегор кивнул и пожалел, схватившись за голову.

– Голова болит?

– Еще как.

– Да, тебя хорошего вчера принесли.

– А шпага…

– Что «шпага»?

– Шпаги со мной не было?

– Кто же в темницу со шпагой кидает? Это к ним! – Коло ткнул пальцем в ту сторону коридора, куда скрылись надзиратели. – Хотя, думаю, обобрали тебя раньше.

– И перстень тоже.

– Это у стражи запросто.

– Меня стражники принесли?

– Ну уж не тайный сыск. Хотя большинство из нас угодили сюда благодаря Гвену альт Расту.

– Государственные преступники, что ли? – удивился Ланс.

– Нет. Просто особо опасные. Вон те, трое, грабили дома. Свидетелей не оставляли.

– А четвертый?

– Скользкий тип. Утверждает, что его взяли за поножовщину в харчевне.

– А ты?

– А я – убийца, – проговорил Коло, улыбаясь.

– То есть?

– Наемный убийца. Кстати, мои услуги очень дорого стоят.

– И ты открыто об этом говоришь?

– А я должен стесняться? Или бояться огласки?

– Ну, не знаю… – Менестрель пожал плечами.

– Ты же из знатных? – продолжал допытываться собеседник. – Разве тебе не случалось убивать?

– Случалось. На дуэлях. На войне. Но…

– Хочешь сказать – не то?

– Наверное.

– А я не вижу разницы. Солдату платят – он убивает. Мне платят – я убиваю.

– Но за дуэли и военное ремесло виселица не предусмотрена.

– Типичные предрассудки, – рассмеялся Коло. – Тем более что виселица меня подождет. У меня отложены «лошадки» на черный день, и он, похоже, наступил. Теперь мое золотишко перекочует в кошелек судьи, а мне придется на какое-то время перебраться в Кевинал.

– От Кевинала и я не отказался бы…

– Еще бы! Там тепло, вкусное вино и отличный соленый сыр. Ты любишь соленый сыр?

– Не очень, но сейчас не отказался бы.

– Придется терпеть до полудня. Раньше здесь не накормят. И то вместо окорока и сыра мы удовольствуемся черствым хлебом. Меня радует одно – это не надолго. – Коло потянулся, хрустнув суставами. – А теперь откровенность за откровенность. Кого ты убил, Ланс?

– Не помню, – честно ответил менестрель. Задумался, обхватив колени. Может, он, правда, кого-то вчера заколол? И добавил: – Если мне отрубят голову, то не за вчерашнюю пьянку. Это точно.

presto lestezza

Солнце сверкало с лазурного неба. Тучи рассеялись, но мороз только усилился, заставляя горожан не покидать жилищ без особой нужды. Четыре дня прошло после панихиды по герцогу Лазалю. И два дня, как отпели в соборе Святого Кельвеция его сына, наследника Гворра. Его по-прежнему называли наследником – ни чернь, ни благородные праны не привыкли титуловать Гворра герцогом, хотя в гробу он лежал в серебряной короне. Для умерших правителей Аркайла испокон веков изготавливали особую корону, которую даже называли похоронной. Из серебра, с тонкой гравировкой и без зубцов.

На пустыре за храмом Святой Пергитты на Холме собрался десяток человек, судя по одежде и шпагам, благородные дворяне. Облачка пара поднимались над их головами при каждом выдохе.

– Итак, пран Мойз, пран Бранг, – проговорил седоватый мужчина с напомаженными усами и медведем, вышитым серебряной нитью на груди камзола. – Насколько я понимаю, даже речи о примирении идти не может.

– Какое примирение, три тысячи болотных демонов? – возмутился один из рыжих, как сполох пламени, братьев из Дома Изумрудного Зайца. Тот, что был постарше и пониже ростом.

– Он оттоптал мне ногу! – свистящим шепотом проговорил второй, покраснев так, что не то что веснушки, а брови стали малозаметны на перекошенном от ярости лице.

– И все же я хотел бы еще раз напомнить, Йохим альт Морран – юноша, не встретивший семнадцатую весну. Было бы не вполне…

– Он ее не встретит, клянусь святым Мальком!

– С ним будет бок о бок сражаться его кузен, довольно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки, не так ли, пран Вейер? – снова встрял старший, расправлявший складки на черной кожаной перчатке. – Конечно, я понимаю, Дом Охряного Змея щедро заплатит вам, если дуэль не состоится, но мы пока что дворяне, а дворянин в Аркайле пока что может потребовать удовлетворения за нанесенное оскорбление даже у прана из Высокого Дома, даже у герцога.

– По-моему, вы забываетесь, пран Мойз, – скрипнул зубами «серебряный медведь».

– Ну, так вызовите меня? Или страшно?

Пран Вейер сделал шаг по направлению к рыжему, глядящему с прищуром бойцу, но его удержал товарищ, зашептал на ухо.

– Итак, праны, не начать ли нам дуэль? – Секундант со стороны Дома Изумрудного Зайца, одноглазый Рухан альт Дэббор протянул братьям шпаги.

Мойз и Бранг приняли оружие. Причем младший брат сжал рукоять левой рукой – особенность, которая помогла ему победить во многих дуэлях.

Их противники – раскрасневшийся от волнения Йохим альт Морран и суровый, сосредоточенный Дженкс альт Рейлан, оба из Дома Охряного Змея – тоже взяли шпаги. Младший из кузенов пару раз взмахнул клинком на пробу, со свистом рассекая морозный воздух.

– Приступим же! – выкрикнул он ломающимся от волнения голосом.

Противники застыли друг напротив друга. Мойзу достался Йохим, а Брангу – Дженкс.

Старший из Дома Изумрудного Зайца пробормотал что-то невразумительное и сплюнул на снег. Клинок он держал в сексте, нацелив острие в лицо сопернику.

Несколько мгновений дуэлянты пожирали друг друга глазами, ожидая, кто же первым проявит нетерпение.

Как и ожидалось, горячая юность здесь уступила прохладному опыту.

Йохим альт Морран попытался батманом оттолкнуть шпагу Мойза и тут же перейти в глубокий выпад.

Мойз альт Браган лишь слегка шевельнул кистью, Йохим ойкнул и отпрыгнул. На белой рубахе, чуть выше локтя, расплылось алое пятно.

– Пустяки! Царапина! – воскликнул мальчишка, лишаясь тем не менее румянца на щеках.

В это время Бранг и Дженкс кружили на месте, слегка позвякивая клинками, соединенными в сексту. Альт Рейлан к своим двадцати семи годам успел заслужить уважение в гвардии, а до того немного повоевал в Трагере. Услышав возглас боли кузена, он атаковал, но Бранг, без труда отразив его выпады квинтой и терцией, снова отступил, вынуждая противника следовать за собой.

Парировав выпад Йохима секундой, Мойз обозначил удар в голову, дождался, пока тот начнет отбивать укол квинтой, стремительно перешел на нижний уровень, прикоснувшись острием к брючине над правым коленом юноши. Снова показалась кровь. Йохим отпрыгнул, поднимая эфес шпаги на уровень глаз, и замер.

Мойз улыбнулся, оскалом соперничая с голодным волком из степей Райхема, и атаковал чередуя финты и обманные движения с жалящими уколами. Юный альт Морран совсем растерялся и уже не помышлял о нападении, полностью сосредоточившись на парировании. Вскоре его рубаху, мокрую, несмотря на мороз, от пота, расцвечивали с полдюжины кровавых пятен. А поднаторевший во множестве дуэлей Мойз играл с ним, как кошка с мышкой, оттесняя к заснеженным зарослям терновника на краю пустыря.

Бранг наконец достиг того, к чему стремился. Дженкс альт Рейлан оказался лицом к яркому солнцу, моргнул и едва отразил хлесткий рубящий удар в голову. Поймал шпагу альт Бранга на крестовину и с силой толкнул. Попытался уйти в сторону, чтобы подставить солнцу хотя бы щеку. Но Бранг нанес еще два рубящих удара, один из которых рассек рубаху на плече гвардейца. Дженкс защитился попеременно высокой терцией и высокой квартой, сократил расстояние и снова «связал» клинки. Бойцы, тяжело дыша, навалились на оружие. Один старался повернуться к солнцу боком, а второй не давал ему.

Почувствовав за спиной колючие ветки, альт Морран отчаянно рванулся вперед, довольно успешно парировал укол Мойза, контратаковал и… напоролся на чужой клинок. Когда сталь скользнула ему между ребрами, раздирая плоть с капустным хрустом, юноша из Высокого Дома закричал от ужаса и боли. Скорее даже от ужаса, ведь в семнадцать лет тяжело умирать. Кажется, что вся жизнь еще впереди. Успех, слава, богатство, счастье… И вдруг вот так наколоться на шпагу злого рыжего бретера из захудалого Дома, да к тому же с зеленым зайцем на гербе.

Он упал на колени, потянув за собой шпагу Мойза, потом, скорчившись, завалился на бок. Альт Браган уперся подошвой ему в плечо и рывком высвободил застрявший между ребрами клинок. Повернулся. По условиям поединка «два на два» он имел полное право помочь брату.

Альт Рейлан это тоже знал.

Знал и понимал: остаться в одиночку против братьев равносильно самоубийству.

Отчаяние придало ему сил. Такого толчка Бранг не ожидал и отступил на несколько шагов, поскользнувшись на утоптанном снегу. Выпад Дженкса он отбивал, стоя на одном колене. Ответить не сумел, и гвардеец провел ремиз[4], зацепив плечо противника. Не сдержал радостного восклицания и слишком поздно почувствовал, как шпага «изумрудного зайца» вонзилась ему в бедро, с внутренней стороны, на полторы ладони ниже паха.

Штанина внезапно стала мокрой и горячей.

Молодой человек отступил, шпага выпала из ослабевших пальцев. Дженкс попытался зажать жилу пальцами, но кровь продолжала толчками бить из раны, хлюпая в штанине.

– Бой окончен! – кинулся к нему седоватый пран Вейер. – Бой окончен! Шпаги в ножны!

– Сейчас, – ухмыльнулся Бранг, уже вскочивший на ноги. Одним длинным скользящим он поравнялся с гвардейцем и нанес убийственно точный укол в горло.

– Один – один, брат! – развел руками старший из альт Браганов.

– Ты ждал, что я попрошу у тебя помощи?

– Ну, я же с детства привык защищать младшего братишку.

Они обнялись, хохоча, будто убийство пьянило не хуже крепкого вина.

– Что… Что вы наделали? – заплетающимся языком пробормотал Вейер, растерянно переводящий глаз с одного убитого на другого. – Дуэль придумали для защиты чести, а вы… Вы действуете, как мясники.

– Ни один из них не нарушил правила, – вмешался Рухан альт Дэббор. – Ни человеческие, ни дарованные нам Вседержителем.

– Но добивать раненого.

– Чего не сделаешь в горячке. Многим, раз начав драку, тяжело остановиться.

– Дом Охряного Змея не простит!

– Мы не нуждаемся в прощении Охряного Змея, – ответил за себя и за брата Мойз. – По крайней мере, до тех пор пока в силах удерживать шпаги. Альт Дэббор, я приглашаю вас отпраздновать победу в «Четыре каплуна»!

Одноглазый раскланялся с секундантом противоположной партии и подошел к альт Браганам, произнеся вполголоса:

– Поздравляю вас, благородные праны, начало положено.

Они ушли, не оглядываясь, оставив позади себя два трупа и растерянных людей из числа сочувствующих Дому Охряного Змея.

lacrimoso lugubre

У обеда, который подавали в замковой темнице аркайлских герцогов, было единственное достоинство – похлебка не успевала остыть, пока два надзирателя притаскивали ее в толстостенном медном котле. Тарелок или мисок заключенным не полагалось, зато каждому, кому-то раньше, а Лансу, как новичку, позже, вручили сравнительно чистую деревянную ложку. Они чинно рассаживались вокруг котелка и по очереди зачерпывали мутноватую жидкость, в которой плавали кусочки моркови, репы, разваренная чечевица, а иногда даже кусочки свиной кожи или волокна темного мяса, возможно, конины. Кроме того, к похлебке полагалась краюха хлеба на полфунта. Этим утром дожидающихся суда не баловали – четверть фунта зачерствелого, хоть об дорогу кидай, плотного, плохо подошедшего хлеба.

Всего в подземелье было четыре таких каменных мешка, каждый из которых мог вместить до двух десятков человек. Два из них сейчас пустовали, а через толстую каменную кладку от убийц обитали несколько мошенников, попавшихся на обмане честных граждан Аркайла: скупщик краденого; барышник, начищавший перед продажей зубы старым лошадям напильником, и нечистый на руку купец, поставлявший в герцогские конюшни прелое сено. Все это Лансу рассказал Коло, который пользовался в преступном обществе неоспоримой властью. Даже когда разбойникам не нравились его распоряжения, никто не пытался открыто возмущаться. Молча терпели или шептались по углам, но подчинялись.

Наемный убийца казался разговорчивым и беззаботным. Довольно прозрачно намекнул, что из застенков его выкупят. Гильдия не бросает своих.

Что это за гильдия такая, Ланс расспрашивать не захотел. Он помнил, как лет двадцать назад менестрели решили создать собственное объединение, если угодно, гильдию магов-музыкантов. Собрались в Кевинале. Долго спорили, срывая голос в харчевнях, пили вино, даже дрались, но так и не сумели прийти к единому мнению, чьи же интересы и как будет защищать сообщество, кто возглавит его, на какие средства это самое руководство будет существовать, ведь они будут вынуждены меньше времени отдавать творчеству и выступлениям. Значит, остальным придется помогать им деньгами. Но как? Одна сотая от выручки, одна десятая, какое-то другое соотношение? Так и не договорившись, менестрели разъехались кто куда. В то время Ланс еще не был великим Лансом альт Грегором, поэтому в склоки старался не встревать, слушал и мотал на ус высказывания старших товарищей по цеху. Но сейчас, с высоты жизненного опыта, мог сказать, что идея объединения оказалась нежизнеспособной с самого начала – служители искусства не в силах подчиняться кому бы то ни было, пускай даже и человеку из своей среды.

Как там обстояли дела у наемных убийц и насколько сильно они отличались от менестрелей, Ланс не знал.

– Откуда у тебя такое имя? – спросил он товарища по застенку. – Первый раз в Аркайле такое слышу.

– Матушка моя родом из Тер-Вериза, – усмехнулся тот. – Отец моряком был, помощником капитана на купеческой каракке. Влюбился и привез, хотя вся родня была против. А матушка меня назвала Коло. У них такие имена в ходу.

– Верно, – кивнул Ланс, вспомнив своих слуг, близнецов Бато и Бето. Где они теперь? – В ходу…

Его плащ за два дня просох, хотя и продолжал вонять блевотиной. Но тут уж, как говорится, нужно выбирать между отвращением и холодом. Менестрель никогда не отличался особой требовательностью. Конечно, когда в кармане звенели монеты, старался покупать все самое лучшее, но, попав на мель, становился неприхотливым, как самый последний наемник. Поэтому он кутался в плащ, привалившись к стене и собрав побольше соломы под задом. Коло, утонченный, как три герцога сразу, грыз травинку рядом. Они лениво беседовали после обеда, а грабители и примкнувший к ним трактирный убийца вяло играли в кости. Трясли стаканчик, нагибались к самому полу, рассматривая выпавшие очки. Спорили и переругивались. Играли они в долг, поэтому не скупились со ставками. К примеру, Динк, светловолосый парень с бесцветными рыбьими глазами, проиграл уже полторы тысячи «башенок». С таким же успехом мог ставить и золотые монеты.

Ланс, рассчитывавший поправить благосостояние при помощи кожаного стаканчика и четырех кубиков, узнав об игре «на интерес», тут же охладел к ней. Он предпочитал неторопливые беседы с наемным убийцей, который оказался неплохим знатоком поэзии. Даже раскритиковал в пух и прах одно из стихотворений, прочитанное менестрелем. Получил он и за глагольные рифмы, и за смену ритма, начиная с третьего катрена, и за избитые сравнения. Но Коло ругал так мягко, с легкой долей иронии и сочувствия, что менестрель даже не обиделся, хотя всегда трепетно относился к собственному творчеству и не всегда принимал замечания от Регнара и Коэла.

Сегодня они как-то незаметно перешли на обсуждение знаменитой поэмы кевинальского мыслителя прошлого века Лоиджи альт Зербино, известного не только замечательными стихами, но и множеством изобретений, которые с успехом использовались на поприще войны. Ну, например, предложил способ отливать свинцовые пули для аркебуз и пистолетов. До того оружейники пользовались формочками, в которых пули все равно не получались идеально правильными. Мастер Лоиджи первым попытался разливать свинец тонкой струйкой в чан с водой с большой высоты. В полете капельки расплавленного металла волей-неволей приобретали правильную и столь полезную для стрелков форму. Но помнили его во всех двенадцати державах не за поэзию и не за военные изобретения, а за придуманные петельки для пуговиц, которые стремительно ворвались в моду как у знати, так и у простолюдинов. В Трагере и Кевинале их до сих пор называли «зербинки».

В это же время, пресытившись игрой в кости, разбойники привольно расположились на соломе. Один из них вытащил окарину[5] и принялся насвистывать сперва простенький деревенский наигрыш, а потом попытался воспроизвести довольно сложную мелодию. Способности у него были, как заметил Ланс, но весьма посредственные, и уж тем более низколобый бородач нигде и никогда не учился музыке.

Он старался, лежащая на коленях окарина пела то жалобно, то весело, но при этом так безжалостно фальшивил, что менестрель далеко не с первого такта узнал свои «Золотые поля Унсалы». Он задумал эту мелодию очень давно, когда первый раз сбежал на войну. Тогда отроческую душу захватили волнующиеся под легким ветерком поля пшеницы. А написал и явил миру гораздо позже, когда уже закончил обучение и вырвался из-под опеки учителей, принуждавших юношей играть гаммы и повторять произведения, считающиеся классическими – по большей части церковные хоралы и реквиемы.

Ланс долго терпел издевательства разбойника над собственной музыкой, но потом не выдержал. Скорее шутки ради, как тогда на площади перед Собором Святого Кельвеция, когда он шалил со скрипкой площадного фигляра, альт Грегор потянулся силой мысли к окарине. Слабенькую магию разбойника по кличке Проглот он даже не заметил. Просто оттолкнул в сторону. Подхватил мелодию и повел, удивляясь странному поступку. Раньше он гордился тем, что никогда не играл одну и ту же тему второй раз. Ну, иногда использовал отдельные последовательности звуков. Но он и сейчас импровизировал.

Вообще-то «Золотые поля Унсалы» изначально рассчитывались на скрипку и свирель, а окарина по широте диапазона этим инструментам сильно уступала. Однако ему удалось воссоздать давно забытую им мелодию, если не по последовательности созвучий, то по духу – это уж точно. Кое-что добавил, кое-где упростил…

Ланс сам себе удивлялся, с каким наслаждением играет на свистульке, которая присуща деревенским пастушкам. Может, все дело в том, что почти полтора года он избегал музыки, опасаясь «засветиться» перед ищейками Гвена альт Раста? А теперь понял, что ему все равно. Что толку бояться сыщиков, сидя в тюрьме?

Игроки в кости, вытаращив глаза, смотрели то на своего товарища, то на пузатую глиняную дудочку, которая заливалась на разные голоса. А Проглот озирался по сторонам, на его бородатой, испуганной роже ясно читалось – я не виноват, я тут ни при чем…

Покосившись на Коло, менестрель заметил, что наемный убийца разглядывает его с нескрываемым любопытством. «Наверное, что-то заподозрил… – отстраненно подумал Ланс, продолжая играть. – Ну и пусть. Подумаешь, подозрительный какой нашелся. А еще альт Зербино читает».

С трудом подавив желание в финале пьесы поднять звук до такой немыслимой высоты, что свистулька разлетелась бы вдребезги, менестрель оборвал мелодию. Удовлетворенно вздохнул.

Разбойники пялились на окарину так, если бы она в одночасье превратилась в гигантского скорпиона из тех, что водятся в предгорьях Райхема, где степи переходят в каменистые осыпи.

– Поздравляю, Ланс альт Грегор, – почти шепотом произнес Коло. – А я, безмозглый чурбан, сомневался.

– Теперь не сомневаешься?

– Теперь горжусь. Если наконец-то женюсь, то буду детям, а потом и внукам рассказывать, что сидел в подземелье с самим великим альт Грегором.

– Я бы предпочел, чтобы ты рассказывал, как напился допьяна вина с альт Грегором. Несмотря на то что я совсем не великий, история может выйти не менее занимательной.

– Хорошая мысль. Когда меня выкупят, Ланс, я обещаю, что постараюсь вытянуть и тебя на волю. Честное слово. Клянусь стигматами святого Кельвеция.

– Спасибо.

Менестрель охотно пожал протянутую руку. Пускай этот Коло убийца, пускай он простолюдин, но ни с одним из благородных и добропорядочных пранов Лансу не было так легко. Ни к чему не обязывающая болтовня, но… Они оба умели в меру говорить и в меру слушать. Ведь нет ничего хуже, когда твой собеседник только и знает, что трепать языком, ожидая от тебя лишь одобрительных кивков и редких поддакиваний. Так же плохо, когда он угрюмо молчит в ответ на твои зажигательные речи, наталкивая на мысль: а слушают ли тебя вообще? За свою жизнь альт Грегор сталкивался и с теми, и с другими. Кто-то немел в его присутствии, внимая каждому слову, кто-то, напротив, распалялся до такой степени, что, раз начав говорить, не мог уже остановиться. С Коло все было по-другому. Они не перебивали друг друга, беседуя от рассвета до заката (все равно в темнице заниматься больше нечем), но и не понуждали к разговору, не подталкивали, не теребили, не выпытывали. Каждый рассказывал, что хотел и когда хотел.

– Но мне хотелось бы знать, за что ты угодил сюда, Ланс… – продолжал Коло. – Неужели ты и правда ничего не помнишь?

– Ну почему же, кое-что помню… Но я никого не убивал.

– Точно?

– Пока не напился, точно… А потом? Да у меня десятилетний ребенок смог бы шпагу отобрать.

– И, похоже, отобрал, – усмехнулся Коло.

– Кто бы ее ни отбирал, на ребенка он не был похож.

В это время звякнул засов. Альт Грегор, как и прочие узники, уже знал: это открылись двери, ведущие в коридор между застенками. Обычно за все время, проведенное менестрелем в подземелье, такое случалось два раза в сутки. Утром, когда надзиратели раздавали хлеб и иногда доливали в кадку свежую воду, а второй раз – в обед, когда приносили горячую похлебку и заодно следили, чтобы пара заключенных выносила бадейку с нечистотами. Кстати, Ланса ни разу не допустили к грязной работе. Хотя Динк вполголоса возмущался, что, мол, в тюрьме и в церкви все равны, но Коло быстро пресек его ворчание. Или член гильдии наемных убийц изначально распознал в нем знаменитого менестреля? Но время еды на сегодня уже миновало…

Мелькнули отсветы факела. К двери, тоже сделанной из железного кованого прута, подошли семеро. Двое надзирателей – один с факелом, второй с тяжелым, ржавым ключом. Четверо людей, одетых в застегнутые под горло куртки и черные полумаски, с узловатыми дубинками в руках. И седьмой – низенький, круглолицый, лет пятидесяти, с совершенно седой бородкой, казавшейся на его лице тоже круглой. Кто же в Аркайле не знал Гвена альт Раста – главу тайного сыска, несгибаемого борца с государственными преступниками и вообще с особо опасными нарушителями законов.

Из всей службы тайного сыска он единственный, пожалуй, на людях не носил маски. Посещал балы и прочие светские развлечения. С фанатизмом отстаивал церковные службы, первым появляясь в храме и покидая его последним. Он всегда был в гуще событий, что бы ни происходило в Аркайле. Помнил обо всех юбилейных датах и поздравлял пранов и их домочадцев. Сносно разбирался в музыке и поэзии, в живописи и скульптуре, знал толк в псовой охоте и охоте соколиной. Отлично ездил верхом, неплохо фехтовал – хуже Ланса или Коэла, но лучше многих дворян двенадцати держав.

Одетый в дублет из тонкого сукна, высокие кавалерийские сапоги и ярко-синие щегольские шоссы, он подошел к решетке и улыбнулся Лансу:

– Ну, наконец-то мне доложили, что вы томитесь здесь, пран альт Грегор. Какая вопиющая несправедливость!

Менестрель поднялся, отряхнул прилипшие к одежде соломинки.

– Я готов простить вас, пран альт Раст. Здесь мне удалось познакомиться с прекрасным собеседником.

– А, Коло! – возвел глаза к потолку сыщик. – Начитанный и утонченный негодяй. Жаль, что простолюдин, а следовательно, может рассчитывать только на виселицу. Неблагородная смерть. Зато быстрая.

– И на том спасибо, пран альт Раст, – поклонился Коло, не вставая. – Но я предпочитаю подождать. Лет тридцать или сорок… Время значения не имеет.

– Тридцать лет? Ну-ну… – улыбнулся альт Раст. – Боюсь, столько времени у тебя нет. Пран альт Грегор?

– Слушаю.

– Нам нужно серьезно поговорить.

Ланс вздохнул. Что ж… Трудно ожидать иного, угодив в цепкие когти правосудия по-аркайлски. И уж совсем глупо было рассчитывать, что Гвен альт Раст явился выпустить его на свободу.

– Конечно. Я готов. Где вы желаете поговорить?

– О, у меня есть особая комната. Не делайте круглые глаза. Речь идет не о пыточной. Оставим допросы с пристрастием церковникам Кевинала и Трагеры. Я пока еще в состоянии изобличить любого преступника прямыми доказательствами.

– В любом случае я в вашей власти. Пойдемте.

По знаку главного сыщика герцогства надзиратель сунул ключ в замочную скважину, налег всем телом. Механизм заскрипел и щелкнул.

presto precipitato

Ежась от морозного воздуха, проникающего за воротник, Коэл следил за фехтовальщиками. Он с самого начала считал, что Одоэн альт Ритч сделал глупость, вздумав вызывать на поединок Мэтта альт Ставоса, младшего брата главы Дома Серебряного Барса. Несмотря на то что пран Мэтт был на три года старше хромого альт Ритча, двигался он быстрее и шпагой владел лучше. Хотя Одоэна никто не смог назвать бы новичком, но сторонник баронессы Кларины оттачивал навыки в войнах – пожалуй, из всех дворян, собравшихся в доме баронессы в тот памятный день, он меньше других мог похвастаться числом выигранных дуэлей. А сухопарый, как журавль, седой и морщинистый альт Ставос, напротив, дневал и ночевал в учебной зале, к его услугам были лучшие учителя, а в молодости, поговаривали, он отличался задиристым нравом и разбрасывался перчатками направо и налево.

Сейчас быстрые, но бесхитростные выпады хромого Одоэна разбивались о виртуозную, тщательно выверенную защиту Мэтта, который не спешил атаковать, изматывая соперника.

Коэлу хотелось вмешаться, крикнуть соратнику, чтобы тот не торопился, не тратил силы попусту, а подождал бы оплошности «серебряного барса» и применил против него какую-нибудь необычную связку. Но, согласно дуэльному кодексу, секундант мог давать советы только до начала поединка. Альт Террил всегда свято соблюдал правила и требовал того же от других.

Для дуэли они выбрали широкий выгон у Северных Ворот, на котором в теплое время года шла бойкая торговля разной скотиной, зимой сходившая на нет. Дом Серебряного Барса не боялся огласки: родство с правящим Домом и забрезживший призрак короны для племянника, женатого на внучке покойного Лазаля, сделал прана Мэтта особо наглым. За праном из Высокого Дома увязалась целая шайка прихлебателей – представители побочных ветвей Дома, из других Домов, разорившихся и безземельных. Почти два десятка дворян от пятнадцати до пятидесяти лет подбадривали альт Ставоса возгласами и аплодисментами, предлагали заключить пари «один к десяти» на победителя. А кому? Ему, альт Террилу и лейтенанту-гвардейцу Деррику альт Горрану, которым старик Одоэн предложил быть его секундантами. Коэл не отвечал на колкие замечания и почти не прикрытые оскорбления. Стоял, скрестив руки на груди, и следил за поединком.

Бой двух стариков.

Если бы бывшему капитану стражи предложили объяснить, как бы он представлял такую схватку, он бы, не задумываясь, ответил – отточенные приемы, скупые движения, убийственная точность. Но ничего подобного он не видел в действиях альт Ритча. Прямолинейный напор и бесхитростность. Пран Мэтт отвечал лениво и высокомерно, с ощущением собственного превосходства.

Дуэль затягивалась к удовольствию сторонников Дома Серебряного Барса, нашедших бесплатное развлечение.

В конце концов пран Мэтт решил всех восхитить собственным мастерством.

Что сейчас будет, Коэл, долгое время подрабатывавший учителем фехтования, догадался за несколько мгновений до того, как Одоэн попытался уколоть противника в секунду. Альт Ставос отвел его шпагу едва заметным кистевым движением, а потом хлестко ударил сверху вниз по «сильной» части клинка. Довольно простой и распространенный прием. И очень действенный. Рукоять, оплетенная кожаным ремешком, вывернулась из ладони альт Ритча. Оружие упало на утоптанный снег.

Миг, и дуэлянты застыли.

Острие клинка прана Мэтта упиралось в ямку между ключицами хромого Одоэна.

Зрители разразились приветственными возгласами.

– Думаю, самое время принести извинения, не так ли, достопочтенные праны? – усмехнулся Беган альт Ругор, секундант альт Ставоса.

– Боюсь, в этом нет необходимости, – возразил Коэл. – Один из противников обезоружен. Согласно дуэльному кодексу…

– А мне плевать на дуэльный кодекс! – насмешливо проговорил Мэтт. – Этот червь будет вымаливать у меня прощение на коленях, или я проткну его, словно каплуна. Хотя таких старых каплунов нигде в Аркайле не подают. Старых и вонючих.

– Но дуэльный кодекс…

– Пран альт Террил, разве не ясно вам сказано, что пран Мэтт настаивает на извинениях? – процедил альт Ругор. – Перед боем мы не оговорили, засчитывается ли победа при обезоруживании. Теперь дуэлянты вправе толковать этот пункт кодекса, как им заблагорассудится. Вам ясно?

– Мне ясно одно: здесь пытаются унизить дворянина!

– Не дворянина, а старого, облезлого пса, который грызет кормящую руку, – ответил Мэтт. – Я давно хотел выбить ему зубы, да вот не представлялось возможности. Итак? Я жду извинений.

Одоэн молчал. Лицо его наливалось багровым, а глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Мое терпение не безгранично… – подстегнул его альт Ставос, слегка усилив давление на шпагу.

– Да пошел ты! – каркнул Одоэн, расправляя плечи и выплевывая на седую бороду кровь.

Его слова еще звучали, а клинок «серебряного барса» пробил горло и, судя по тому, как остекленели глаза старого вояки, вошел между позвонками.

– Так будет с каждым, – многозначительно произнес пран Мэтт, глядя на рухнувшего, будто сноп, противника.

– Собаке собачья смерть! – поддержал его альт Ругор, обернувшись к прихлебателям в поисках поддержки.

Одобрение не заставило себя ждать. Свист, смешки, хлопки в ладоши.

Всегда спокойный и сдержанный альт Террил ощутил вдруг такую ярость, что перед глазами поплыли красные круги. Он неторопливо стянул одну за другой обе перчатки, шагнул вперед.

Первая звонко хлестнула по щеке Бегана альт Ругора, который замер с открытым ртом, хлопая ресницами, как дурочка-провинциалка, впервые привезенная родителями на герцогский бал.

Даже не оглядываясь на него, Коэл шагал дальше, пока не поравнялся с праном Мэттом. Победитель сегодняшней дуэли стоял, гордо расправив плечи, и улыбался во весь рот. Кривые и желтые зубы выглядывали между синюшными губами, обрамленными коротко подстриженными бородкой и усами. С трудом удержавшись, чтобы не ткнуть кулаком, альт Террил швырнул перчатку.

Выражение торжества на лице альт Ставоса сменилось недоумением, потом злостью и возмущением.

– Да как вы…

– Здесь и сейчас, – отчеканил Коэл. – Оба. Одновременно. Выбор оружия за вами. Мой секундант – Деррик альт Горран из Дома Лазоревого Кота. На ваших мне плевать. А эту мразь, – он широким жестом обвел настороженно замолчавших зрителей, – я буду вызывать. По одному, по двое, по трое. Пока не перебью всех. Спасется лишь тот, кто уберется прочь отсюда раньше, чем я досчитаю до двадцати. Итак, праны, к сожалению, не могу назвать вас ни благородными, ни почтенными, каков будет ваш ответ?

Представитель Высокого Дома молчал, кусая губы. Он очень не хотел принимать вызов, но и отказаться, не потеряв лицо, перед сворой лизоблюдов тоже не мог.

– Ну, давайте же, не тяните… – послал им улыбку голодного тигра Коэл. – Я даю вам фору. Вас двое, я один. Или вы хотите, чтобы я назвал вас тру…

– Я согласен! – почти выкрикнул пран Мэтт. Его глаза метали молнии, а пальцы судорожно сжимали эфес, намекая, что противнику не следует ждать пощады.

– Я тоже, – кивнул альт Ругор. А что ему оставалось делать?

– Отлично!

Коэл развернулся к ним спиной и, сбросив плащ, принялся расстегивать застежки дублета, не забыв подмигнуть ошарашенному Деррику. В ответ он получил взгляд, наполненный уважением, какого, по всей видимости, ни один гвардеец не удостаивал дворянина, служившего в страже.

indeciso espirando

Гвен альт Раст не повел Ланса далеко. По коридору, через караулку с очагом, дубовым столом и двумя низкими топчанами, на которых скорее всего, отдыхали от трудов праведных надзиратели, в небольшую, уютную комнату, обставленную со вкусом и претензией на утонченность. Резной стол с дубовой натертой столешницей, два кресла с высокими спинками, подлокотниками и обитыми кожей сиденьями. На стене шкура снежного барса из Карросских гор. У окна, забранного частой решеткой, клетка со щеглом – черная полумаска на красной «мордашке» придавала птичке вид трагерского любовника, собравшегося лезть в окно к предмету воздыханий по веревочной лестнице… Тут Ланс вспомнил, что он все еще вызванный на допрос преступник, и прекратил пялиться по сторонам.

– Присаживайтесь, пран альт Грегор. – Сыщик указал на кресло, обходя стол и усаживаясь с той стороны, где стоял бронзовый чернильный прибор в виде сторожевой башни Аркайла, а в лотке возвышалась груда пергаментных свитков. Ланс с сомнением глянул на дорогую кожу сиденья. – Не волнуйтесь. Запачкаете – почистят.

– Благодарю. – Менестрель уселся, поерзал, устраиваясь поудобнее.

Альт Раст взял щипцы, выудил из теплящегося очага уголек, раздул его и зажег две ароматические свечи, к которым испытывал сильное, а по мнению некоторых дворян излишнее, влечение. По комнате распространился тонкий запах кедровой живицы. После уселся напротив Ланса, сцепил пальцы и уперся локтями в столешницу.

– Не буду ходить вокруг да около, пран альт Грегор. Ваше положение очень серьезно. Я хоть и поклонник вашего таланта, но не в моих силах чем-то помочь.

– Я никогда не бегал от ответственности, пран альт Раст. Коль попался, нужно принимать наказание. Кстати, благодарю за высокую оценку моего скромного творчества.

– Я хочу, чтобы вы осознавали. Суд вынесет смертный приговор. Это ясно как божий день.

Ланс сглотнул. Ничего себе известие. И это после того, как отношения с Браккарой заметно охладились.

– Вообще-то я намерен требовать суда в дворянском собрании, а не обычного, разбирающего дела мещан. Следует напомнить, что это был честный поединок. В присутствии секундантов и свидетелей.

– Да? – Альт Раст склонил голову к плечу.

– И он сам напоролся на мой клинок. Вы же фехтовальщик, пран Гвен, вы должны понимать, что так бывает, когда оба дуэлянта делают выпад. У меня шрам на щеке от его шпаги…

– Похоже, мы не понимаем друг друга, – вздохнул альт Раст, нырнул под стол, вытащил кинжал в ножнах.

На взгляд Ланса, ножны и оружие друг другу не подходили.

– Этот кинжал находился при вас в ночь ареста. Он знаком вам?

Менестрель внутренне напрягся. Не хватало еще, чтобы всплыла история его стычки с Гворром. И дело даже не в оскорблении особы правителя – и без того, если захотят осудить, то осудят, дворянское собрание может лишь смягчить приговор или на самый худой случай назначить казнь, достойную благородного прана, а не разбойника. Но Ланс не мог себе позволить, чтобы неосторожное слово скомпрометировало Реналлу.

– Это мой кинжал.

– Вы уверены?

– А разве может быть иначе, если его нашли при мне?

– Ну, тут я могу вам возразить. Мне частенько приходилось ловить людей с вещами, которые им не принадлежали.

– Вы хотите меня оскорбить?

– Нет, просто делюсь жизненным опытом. Так вы продолжаете утверждать, что оружие ваше?

– Вы позволите взглянуть поближе?

– Нет, пран альт Грегор, не позволю. При всем уважении. Вы – обвиняемый в убийстве, а я – глава сыска. Давайте соблюдать определенные правила.

– Ну, тогда как я могу с уверенностью заявить, мое ли это оружие? Не знаю…

– А я вам подскажу. Здесь на крестовине клеймо – единорог, вставший на дыбы. Насколько я помню, герб вашего Дома – Багряная Роза. А Единорог…

– Если я скажу вам, что мы помирились в праном Гворром и обменялись кинжалами в знак вечной дружбы, вы все равно мне не поверите.

– Не поверю. А должен?

– Не знаю… Я бы и сам не поверил. Разве что спросить у прана Гворра. – Ланс невесело усмехнулся. – Или правильнее будет сказать, у герцога Гворра. Подозреваю, пока я тут общаюсь с грабителями и убийцами, там, наверху, уже прошла коронация.

– Нет, не прошла. Уж не знаю, обрадую я вас или огорчу.

– То есть как это не прошла? Что помешало наследнику вступить на престол? Неужели нашелся претендент, имеющий больше прав?

– Нет, – заявил Гвен серьезно и с оттенком грусти. – Пран Гворр умер.

– Как?

– Вот у вас я и хотел бы выяснить некоторые подробности.

– Откуда мне знать подробности, сидя в тюрьме? Я еще не настолько вхож в преступный мир…

– Пран альт Грегор. Наследника престола, прана Гворра из Дома Черного Единорога, нашли мертвым в ту ночь, когда вас арестовали. С вашим кинжалом в груди. – Гвен альт Раст вытащил из-под стола еще один кинжал. Вынул первый, с клеймом единорога, из ножен и сунул на его место новый. Клинок скользнул легко и без задержки, как щеголь в сшитый по размеру камзол. – Сумеете ли вы объяснить мне, как это вышло? И какое отношение вы имеете к смерти прана Гворра?

– Полагаю, мой рассказ о том, как у меня украли кинжал, вас тоже не удовлетворит?

– Возможно, удовлетворил бы, если бы не это. – Гвен кивнул на кинжал герцога. – Вам придется придумать более убедительное объяснение.

– Да вот как-то ничего не приходит в голову.

– Это плохо.

– Я понимаю. Но что поделаешь…

– Ну, пран альт Грегор, вы могли хотя бы попытаться убедить меня, что повстречались с его светлостью во время попойки в городе. Кстати, не стану утверждать, что это было совершенно невозможно…

– А вы предпочтете какое из двух объяснений? Дружба и обмен оружием или пьяная ссора и неосторожный удар в потасовке?

– Конечно, для собственного спокойствия мне хотелось бы поверить в первое. Но… Исходя из жизненного опыта и зная ваш нрав и нрав его светлости, я, скорее, поверю во второе.

– Тогда я и пытаться не буду. Клянусь честью, пран Гворр был в этом городе последним человеком, с которым я хотел бы выпить вина за одним столом. После отъезда браккарского посланника, конечно.

– Вы так не любите браккарцев?

– Ну да. Представляете! Нелюбовь моя к ним сильнее, чем к прану Гворру. Смею вас заверить, встретив его в городе – пусть даже инкогнито, – я нахлестал бы…

– Тише-тише. Вы забываете, с кем разговариваете.

– Ничуть. Я всегда помню, с кем я разговариваю, пран альт Раст. Сейчас я разговариваю с благородным человекам. Чего не могу сказать о Гворре из Дома Черного Единорога.

– Клянусь святым Кельвецием, вы подписываете себе смертный приговор!

– Но ведь он и без того уже подписан для меня, не так ли? Можно отправить меня на плаху в Аркайле. Можно выдать Браккаре – король Ак-Орр тер Шейл будет счастлив отправить меня в садок с миногами. – Ланс едва сдержался, чтобы не передернуться, припомнив давнишний сон. – А можно договориться с княгиней Зохрой. Чего уж подскажет ее светлости утонченное воображение – повесить за ребро на стене или посадить на кол, – я могу только догадываться. Но для меня итог будет одним и тем же. Небытие. И какая разница, больше или меньше я помучусь прежде, чем отойти в мир иной? – Ланс вдруг осознал, что подался вперед, сжимая кулаки. Усилием воли заставил себя расслабиться и откинулся на спинку кресла. – Прошу простить меня, пран альт Раст. Должен заметить, что я прекрасно понимаю ваши служебные обязанности и полномочия. И никогда не стану просить вас нарушить долг ради меня. Делайте что должно, и будь, что будет.

Настал черед сыщика задуматься, склонив голову над столом. Он сохранял неподвижность за исключением больших пальцев, которые описывали круги друг относительно друга.

– Пран Ланс, – сказал он наконец. – Вы позволите такую фамильярность с моей стороны?

– Да, конечно.

– Благодарю… Итак, пран Ланс, вы мне глубоко симпатичны. Если я уже это когда-то говорил, то не боюсь повториться. Именно поэтому мои люди если и разыскивали вас в минувшие полтора года, то без особого рвения. Хотя мне кое-что известно об отряде кондотьера в Кевинале. Когда вы сюда явились, я ни на миг не заподозрил, что вы намерены поквитаться за обиды с его светлостью Лазалем. Скорее всего, соскучились по друзьям. Или…

– Соскучился по друзьям, – с нажимом произнес менестрель.

– Предположим, я вам поверил. Слежку я за вами не устанавливал. Но знаю, что в день, предшествующий смерти прана Гворра, вы встречались с баронессой Клариной из Дома Сапфирного Солнца.

– Но слежку не назначали.

– За вами не назначал.

– Понятно.

– Вы можете сказать мне, о чем беседовали с баронессой?

– Простите великодушно, пран Гвен, но не могу.

– Это почему же? Вы пообещали хранить предмет вашего разговора в тайне?

– Нет.

– Но почему тогда?

– Вы меня удивляете. Ланс альт Грегор не привык разглашать, о чем он беседует с очаровательными женщинами.

– Уж извините вы меня не менее великодушно, но я не верю вам, что разговор с Клариной имел какое-то отношение к сердечным тайнам.

– Вот тут вы меня обидели. Причем жестоко. – Ланс покачал головой.

– Ах, оставьте… – отмахнулся сыщик. – Я слишком хорошо знаю ее. И достаточно, как мне кажется, знаю вас.

– И что вы знаете обо мне?

– Реналла из Дома Желтой Луны… – одними губами прошептал альт Раст.

Ланс вцепился в подлокотники.

– Это мое личное дело…

– Ну, я же вас не обвиняю. Я тоже влюблялся, когда был моложе.

– Можно подумать, вы старше меня на двадцать лет.

– Всего лишь на шесть, – улыбнулся Гвен. – Я хорошо вас понимаю. Как понимаю и желание не скомпрометировать прану своего сердца. Но вот какая штука… – Менестрель стиснул зубы, догадываясь, что сейчас услышит. – Герцог Гворр был найден мертвым на улице Единорога. Всего в двух кварталах от ее пересечения с улицей Победы при Вальде. Полторы сотни шагов, сущие пустяки. Но на перекрестке стоит особняк Деррика альт Горрана из Дома Лазоревого Кота. По совершенной случайности прана Реналла теперь его супруга.

– Правда?

– А вы не знали?

– Ну, Коэл мне что-то такое говорил, я не прислушивался. Я от всей души желаю ей счастья.

– Но я не могу не связать логическую цепочку, уж поймите меня правильно. Ваш спешный отъезд из Аркайла полтора года назад после известных событий на балу и потом. Тайное возвращение. Встреча с баронессой Клариной. Смерть прана Гворра на улице Единорога. Ваш кинжал… Ладно, кинжал, очень похожий на ваш, в его груди. Кинжал герцога, найденный при вас. Вы улавливаете?

– Улавливаю. – Забыв о хороших манерах, Ланс почесал бороду. – Но мне кажется, встреча с баронессой выпадает из цепочки и, я даже сказал бы, разрушает ее.

– Жаль, что я не имею права рассказать вам все, что знаю. Баронесса не так проста, как представляется.

– Поверьте, мне она никогда не казалась простушкой. Но если предположить, что она подговорила меня заколоть Гворра, получается полнейшая чушь. Всем известно… Простите, многим известно, что пран Гворр был ее любовником последние несколько лет. – Ланс замолчал. Неожиданно все части головоломки встали на свои места. Конечно же, Кларина знала, кто явится ночью к Реналле. И не случайно направила туда его, влюбленного менестреля, известного горячим нравом бретера, человека, не испытывающего благоговения перед правящим Домом Аркайла. Она не простила Гворру нового увлечения и решила отомстить руками, а вернее, шпагой Ланса. А когда ничего из ее затеи не вышло, устранила наследника престола. Не сама, конечно, но Дом Сапфирного Солнца достаточно богат, чтобы нанять убийцу. Значит, его попросту подставили. Но как об этом сказать прану альт Расту, чтобы не бросить тень на девушку с глазами цвета утренней морской волны? – Уж баронессе смерть прана Гворра никак не выгодна.

– Как сказать, как сказать… – протянул сыщик. – Она сейчас развила такую бурную деятельность… Впрочем, вам это знать не следует.

– Заговор, что ли? Кларина устроила заговор?

– Пран Ланс, поверьте моему опыту общения с придворными. Меньше знаешь – крепче спишь. Кстати, вы, кажется, утверждали, что ненавидите браккарцев? – Альт Раст неожиданно сменил тему разговора.

– Терпеть не могу. И вряд ли мое отношение к ним когда-либо переменится.

– А как вы объясните тогда, что пришли на помощь браккарке?

– Я? Браккарке? Я вас умоляю, пран Гвен. – Менестрель рассмеялся, замахав руками.

– Значит, не помогали?

– Нет! Ни за что в жизни!

– Вы отличный музыкант, пран Ланс, но комедиант из вас никудышный. Лгать и притворяться вы не умеете совершенно.

– С чего это вы взяли? Я – отъявленный лжец, сменяющий личину за личиной…

Настал черед прана альт Раста хохотать. Он так разошелся, что даже затушил одну из свечей и на время отвлекся от Ланса, который еще раз мысленно прошелся по своим выводам относительно Кларины.

– Ну и потешили вы меня… – с трудом перевел дух глава сыска. – Позвольте я вам напомню. Ночь. Вернее, поздний вечер. Кривой узкий переулок. Четыре трупа. Все четверо – унсальцы. Один из них притворялся зерноторговцем, а остальные делали вид, будто его охрана. Только умоляю, пран Ланс, не надо отказываться, мне все известно доподлинно.

– И снова вы будете утверждать, что за мной не следили?

– Упаси меня Вседержитель! У меня есть подчиненные, которые отлично читают следы, а ведь ваш друг, Регнар альт Варда был ранен, не так ли?

– Ну да… – нехотя согласился Ланс.

– Вот по капелькам крови мы и пришли от переулка с четырьмя трупами до самой гостиницы «Три метлы». А сегодня утром я поговорил с праном альт Вардой. Кстати, он поправляется и уверен, что вы дней пять как покинули Аркайл. Именно поэтому он говорил со мной честно и откровенно.

– Регнара всегда было проще простого обвести вокруг пальца.

– Я даже не прилагал усилий, поверьте, – улыбнулся Гвен. – Но теперь ваш черед. Из-за браккарки заколоть четверых унсальцев…

– Двоих. Только двоих, – отвечал Ланс, как на исповеди. – Еще двое на ее счету.

– Почему-то я так и думал. Молодец, сухопутный капитан!

– Сухопутный капитан?

– Ну да. Прана Дар-Вилла тер Нериза из Дома Алой Звезды. Она выполняла какое-то важное поручение своего короля в Трагере. Но унсальская разведка тоже не дремлет. Видимо, делишки Дар-Виллы каким-то образом затрагивали интересы короля Ронжара. Она сбежала сюда. Кстати, сейчас гостит в особняке баронессы Кларины. – Альт Раст внимательно следил за лицом Ланса, но менестрелю нечего было скрывать. Он твердо выдержал взгляд собеседника. – Что ж, раз вам больше нечего мне сказать…

– Увы, пран Гвен, увы!

– Тогда я буду вынужден возвратить вас туда, где нашел.

– Неужели на улицу, где я пил?

– К сожалению, это не в моей власти. Вы вернетесь в подземелье, продолжите поучительные беседы с Коло. Кстати, вы уже обсуждали стихосложение позднего Лоиджи альт Зербино?

– Позднего? Пожалуй, нет. Мы как-то задержались на его любовной лирике.

– Да? Ну, вас я могу понять. Зачем любовная лирика Коло?

– А он в самом деле наемный убийца? – поинтересовался Ланс, вставая.

– Да. Причем весьма опытный.

– Как же он попался?

– А он не попался. Мы его взяли по доносу. Но доказать пока ничего не можем. Хотя я нутром чувствую: несколько громких убийств за последние пять лет – его рук дело.

– Так что проще – дыба, и он признается во всех убийствах, заодно возьмет на себя еще десяток нераскрытых.

– Вы хотите меня обидеть, пран Ланс? Я дорожу своей репутацией лучшего сыщика двенадцати держав, а вдобавок мне просто интересно раскрывать преступления. Наверное, как для вас сочинять музыку.

– Тогда прошу простить меня. Что передать Коло?

– Чтобы не надеялся улизнуть из моего капкана. Он уже рассказывал вам, что его собираются выкупить?

Менестрель, чтобы не отвечать, неопределенно пожал плечами.

– Думаю, рассказывал. Так вот, можете ему передать – никто его выкупать не собирается. Видите? Я честен даже с убийцами.

– В старину про таких говорили – в бой с открытым забралом.

– Возможно… – Альт Раст тоже поднялся.

Он проводил Ланса до дверей.

– Один вопрос, пран Гвен. Напоследок.

– Да?

– Моя шпага у вас? Или ее…

– Успокойтесь, у меня. Жаль, что мне не суждено будет ее вернуть.

– Да, жаль. Но вы сможете вручить ее человеку, чье имя я вам назову?

– Клянусь. Я выполню вашу просьбу в точности.

– Спасибо.

Ланс хотел пожать сыщику руку, но потом подумал, что вряд ли тот примет его ладонь, развернулся и вышел в караулку. Двое надзирателей терпеливо дожидались его там. Близкое присутствие главы сыска отвращало их от азартных игр и винопития, хотя по глазам служак читалось – пару кувшинов они припрятали на сегодняшнюю ночь.

Вернувшись в темницу, альт Грегор развел руками.

Разбойники встретили его насмешливыми взглядами. Коло – сочувствующим.

– Иди сюда, – позвал менестреля наемный убийца. – Познакомлю с новеньким. – Рядом с ним на соломе заворочался здоровенный детина с растрепанными волосами и светлой, местами припаленной бородой. – Ученый, не то что мы. Знакомьтесь. Ланс альт Грегор – знаменитый музыкант. Прозеро – безумный алхимик.

«Только сумасшедших ученых мне не хватало в соседях», – подумал Ланс и улыбнулся новому узнику как можно приветливее.

Sezione quintus

gaudioso giocoso

Пран Льюк из Дома Охряного Змея нетерпеливо дожидался, пока слуги расставят тарелки с нарезанным сыром – сухим и соленым из Райхема; острым с дорогими специями из Айа-Багаана; сладковатым, с большими дырками, из Вирулии; ароматным, на любителя, с прослойками голубоватой плесени из Кевинала; местным – твердым и ярко-желтым. Посреди стола возвышался запеченный целиком осетр в окружении зеленых лимонов, засыпанный сухой зеленью. Его защищали по сторонам, будто сторожевые башни, высокие кувшины с охлажденным сухим вином урожая прошлой осени. Один с красным, один с розовым. Здесь же пристроились копченый козий окорок на подставках, нежная ветчина, запеченная грудинка, каплун с хрустящей, светло-коричневой корочкой, пышная коврига хлеба утренней выпечки, то есть еще теплая. Глядя на это изобилие, обычное, впрочем, для застолья баронов альт Кайнов, Льюк притопывал ногой и сглатывал слюну. Его старший брат проявлял больше выдержки, отвернувшись к узкому витражному окну и скрестив руки на груди. Только легкое подрагивание коленки свидетельствовало о том, что его милость тоже голоден и ждет не дождется начала трапезы.

Их сестра, прана Леаха, много лет назад вошедшая в Дом Черного Единорога, обеспечив тем самым своим родичам беззаботную жизнь и власть в герцогстве, сидела за столом и теребила в пальцах горностаевую блохоловку. Хотя в последние годы в двенадцати державах вошли в моду золотые и серебряные коробочки, в середину которых капали немножко меда, ожидая, что блохи с одежды и тела благородного дворянина или дворянки соберутся там, привлеченные запахом, супруга покойного наследника Гворра следовала освященным веками обычаям предков, предпочитая время от времени вытряхивать шкурку. Несмотря на то что братьев Шэн и Льюк никто не посмел бы назвать тощими, прана Леаха переплюнула их обоих, набрав за минувшие двадцать лет стоунов тридцать. В лиловом широком платье с рюшами по лифу и на рукавах, которое только добавляло ширины ее фигуре, и лиловом же омюссе[6] она напоминала браккарскую каракку, входящую в гавань под малым парусным вооружением.

Наконец слуги ушли.

Льюк широким жестом пригласил к столу архиепископа Гурвика – сухопарого, худощавого, если не сказать худосочного, с большой головой, увенчанной легеньким пушком седых волос. За глаза его называли головастиком, но всегда прислушивались к мнению главы Аркайлской церкви.

Святой отец крякнул и потер ладони, не заставив барона повторять дважды. Чего-чего, а поесть он любил всегда, хотя благодаря Вседержителю имел облик человека, изнуряющего себя постами. Барон Шэн, в настоящее время глава Дома, присоединился к ним, отстав на долю мгновения, будто бы отрастил глаза на затылке.

Всех слуг отпустили, ибо грядущая беседа для их ушей не предназначалась. Льюк налил вина в серебряные кубки.

– За здоровье здесь присутствующих и за нового герцога Аркайла!

Прана Леаха и барон Шэн с улыбками пригубили. Архиепископ удивленно приподнял бровь, но тоже, не стесняясь, отхлебнул розового муската. Отломил ножку каплуна, стремительно обглодал, бросив кость брыластому псу трагерской породы, отправил в рот несколько кусков сыра разных сортов. Запил еще одним богатырским глотком.

Барон, круглолицый, с лоснящимися от жира щеками и двумя подбородками, с уважением посмотрел на пастыря. Челюсти Шэна не переставали двигаться, а пальцы вертели нож, с ловкостью, достойной опытного бретера, отхватывая куски от козьего окорока и отправляя их в рот. Прана Леаха, так и не ставшая герцогиней, задумчиво поглощала один ломоть осетрины за другим, щедро поливая их выжатым соком лимона. Их брат Льюк, кстати, значительно превосходивший старшего как объемом брюха, так и количеством дополнительных подбородков, налегал на грудинку и ветчину, складывая их куски вместе.

Некоторое время за столом царило чавканье, хруст и бульканье вина, подливаемого в кубки. Наконец от каплуна остались одни кости, от хлеба – крошки, от окорока – голая кость с почти незаметными следами мяса, а сыр и ветчина исчезли вовсе, будто их и не было. Кувшины опустели.

Барон Шэн сыто отрыгнул, откинулся на спинку кресла.

– Благословенно имя Вседержителя, что посылает нам пищу телесную и пищу духовную, – промолвил отец Гурвик, ковыряясь в зубах кончиком ножа.

– Истинно так, – согласилась вдова Гворра. – Не пора ли теперь поговорить о делах насущных. Нужно назначать день коронации Айдена.

Архиепископ вздохнул.

– После стольких лет мудрого правления его светлости Лазаля приход к власти его внука… э-э-э… не обладающего цепким разумом и трезвым рассудком прославленного деда, вызывает, как бы это мягче выразиться, опасения. Дворянство Аркайла может по-разному отнестись к коронации вашего сына, прана Леаха. Возможны волнения, открытые протесты, а то и вооруженное противостояние.

– С чего бы это? – насупился барон Шэн. – Айден законный наследник и Лазаля, и Гворра. А то, что разумом убог, так мы для чего?

– Кто посмеет оспаривать решение епископата? – добавил Льюк, вытирая губы расшитой салфеткой.

– Прежде всего, Дом Серебряного Барса, – сказал Гурвик. – В истории двенадцати держав известны случаи, когда женщина наследовала корону или главенство в Доме. Я могу привести пример Трагеры…

– Какое нам дело до Трагеры?! – возмутилась Леаха. – Мариза – моя дочь и не пойдет против материнской воли.

– Мариза вошла в Дом Серебряного Барса. Позволю вам напомнить, что жена должна «прилепиться к мужу своему и быть с ним одной плотью, одним разумом». Как хорошая жена, она должна прежде всего блюсти интересы Дома своего супруга, прана Эйлии, а значит, волей-неволей ее устремления будут идти вразрез с Домами Охряного Змея и Черного Единорога.

– Постойте, святой отец, – почти лениво произнес барон Шэн. – Если Мариза имеет право претендовать на трон, то имеет право и Леаха. Разве нет?

– С одной стороны, да. Но с другой стороны, в Маризе течет кровь Лазаля и Гворра, она – их кровная наследница. Прана Леаха вошла в Дом Черного Единорога, выйдя замуж за Гворра, то есть кровного родства нет. Есть родство по церковному обряду. Следовательно, Мариза имеет больше прав на герцогскую корону. Но это лишь при условии отсутствия наследников мужского пола.

– Значит, следует короновать Айдена, и как можно быстрее, – подытожил Шэн.

– Совершенно верно, – добавил Льюк. – Следует опередить попытки других Домов захватить власть. Айден – наша единственная надежда. К счастью, в Доме Черного Единорога побочные ветви достаточно слабы и не смогут выразить претензии.

– Им придется поддержать меня, – сказала Леаха, облизывая пальцы. Глаза ее так и бегали по столу, выискивая, что бы еще съесть. – У Гворра не осталось в живых ни братьев, ни сестер. Все умерли в отрочестве либо погибли на войнах, которые вел Лазаль в начале правления. Признаюсь честно, Дом Черного Единорога сейчас слаб, очень слаб. Они просто будут вынуждены поддерживать нас, чтобы не скатиться ниже какого-нибудь Дома Багряной Розы или Карминного Меча. Сколько ты сможешь выставить бойцов только из наших родичей, брат, не считая наемников и челядь?

– Человек сорок, – ответил барон. – Но теперь уже меньше. Семь юношей нашего дома погибли на дуэлях только за истекшую неделю. В том числе сын нашего кузена Дженкс альт Рейлан, который служил в гвардии.

– О! – закивал архиепископ. – Я помню его, весьма достойный и богобоязненный юноша.

– А вдобавок хороший фехтовальщик. Был. И угораздило же его сцепиться с братьями альт Браганами!

– А не мог их нанять Дом Серебряного Барса? – задумчиво проговорила Леаха.

– Не мог! – отрезал Льюк.

– Почему же? Ведь мы только что говорили – они способны попытаться короновать Маризу…

– Да потому, что пран Мэтт из Дома Серебряного Барса убит на дуэли пять дней назад Коэлом альт Террилом из Дома Радужной Рыбы.

– Да примет его душу Вседержитель! – сотворил знамение отец Гурвик.

– Коэл альт Террил? – наморщила лоб Леаха. – Это такой маленький, темнорусый? У него еще, помнится, жена постоянно рожала.

– Вот-вот, не только шпагой владеет в совершенстве, – ухмыльнулся Льюк. – Он вызвал на поединок двоих сразу – прана Мэтта и Бегана альт Ругора из боковой ветви Дома.

– И?

– Что «и»? Заколол! Альт Ругора сразу насмерть, в сердце. А пран Мэтт умер на руках у лекарей, до дома не довезли.

– Я всегда выступал за то, чтобы запретить дуэли! – заявил архиепископ.

– А где еще дворянин может защитить свою честь? – приподнял бровь Льюк.

– А вы не думаете, благородные праны, что ваши враги могут воспользоваться щепетильностью ваших юношей и нарочно вызывать их, чтобы ослабить Дом?

– Так случалось… – неуверенно проговорил барон, промокая лоб салфеткой, которую перед этим крутил в руках. – Но давно, лет сто-двести назад.

– Если бы кто-то хотел ослабить наш Дом, погибали бы только наши молодые забияки. Но гибнут и бойцы из Дома Серебряного Барса.

– Значит, кто-то пытается ослабить оба ваших Дома, – предположил Гурвик.

– Зачем?

– Затем, что ваши Дома поддерживают претендентов на герцогскую корону. Неужели так трудно догадаться? Вы – Айдена, «барсы» – Маризу.

– Так это заговор! – Шэн звучно хлопнул ладонью о ладонь. – Нужно срочно сообщить Гвену альт Расту.

– Не будет он вас слушать, – отмахнулась Леаха. – Тайный сыск подчиняется непосредственно герцогу. Альт Раст щепетилен до печеночных колик. Он даже с Гворром не стал бы говорить, пока тот не надел бы корону. А уж с альт Кайнами или альт Ставосами и подавно…

– Тогда нужно скорее короновать Айдена! – вскочил, потрясая брюхом, Льюк. – Ваше преосвященство! Мы не постоим ни перед какими расходами!

– Дети мои, – закатил глаза архиепископ. – Вы обижаете меня! Кто может упрекнуть меня в корыстолюбии?

– Что вы, ваше преосвященство! Как можно! – воскликнул барон, незаметно махая брату, чтобы тот успокоился и сел. – Но ведь пожертвования на храм – дело благое?

– Несомненно, дети мои.

– И Дом Охряного Змея покажет всему Аркайлу пример благочинности и боголюбия. Скажем, новая дароносица[7]. Золото с серебром, немного сапфиров и в центре – рисунок, выложенный смарагдами… Мы будем смиренно просить принять этот подарок в знак нашей любви к Вседержителю. Не откажите нам, ваше преосвященство.

– Хорошо, дети мои. – Святой отец сложил ладони пред грудью. – Дом Охряного Змея всегда числил Церковь в друзьях. Кстати, хорошо бы подновить крышу в трапезной. Снег продавил черепицу. Скоро весна, начнет таять, зальет ведь…

– Сколько? – решительно произнес Шэн, а Льюк отвернулся, прикрыв рукавом улыбку.

– Думаю, полсотни «лошадок» будет вполне достаточно, – прикинув что-то в уме, ответил Гурвик.

– Значит, коронацию назначаем на…

– Через десять дней, перед постом. А то потом пир нельзя будет устроить. Грех.

– Золотые слова, ваше преосвященство, – улыбнулся барон. – Кстати, на пиру мы вас ждем.

– Не пропущу. Да! А регентом кого вы предлагаете?

Братья, не сговариваясь, повернулись к пране Леахе.

non troppo nobile

Просто удивительно, как быстро некоторые сведения, которые по зрелом рассуждении должны были оставаться тайными, распространяются по свету. Причем если бы только по свету. Они забираются и в тюрьму. Ланс никому не говорил об обвинениях Гвена альт Раста. Да и кому захочется признаться в покушении на убийство наследника герцогской короны? И тем не менее на другой день, поутру, разбойники уважительно косились на него, а Динк предложил почистить плащ – не щеткой, конечно, а жгутами относительно чистой соломы. Так чистят лошадей, когда под рукой не находят щетку и скребницу.

Менестрель не знал, что и ответить, но Коло едва заметно кивнул, и он согласился.

Сам же Ланс наивно полагал, что должен теперь переживать и мучиться. Страшное обвинение, от которого не спасет и ходатайство всех дворян Аркайла, вместе взятых. Это плаха. Или даже четвертование… Убийство правителя, твоего сюзерена, считалось в Аркайле самым страшным преступлением. За него не полагалось помилование ни по светским, ни по церковным законам.

«А может, оно и к лучшему? – рассуждал альт Грегор. – Зачем нужна такая жизнь? Потерять не только любовь, но и саму надежду обрести ее когда-либо. Как жить дальше? Зачем все эти дуэли, драки, попойки? Забыть он ее не сможет – проверено временем. Даже если сесть на корабль и уплыть далеко-далеко, за море, в Браккару или Айа-Багаан, в Райхем или Тер-Веризу, его будет тянуть обратно. Зеленые глаза, каштановые локоны и улыбка… И какой выход? Погибнуть на дуэли или на войне? Можно. Но и от руки палача – тоже приемлемо».

Тоску Ланса слегка развеяло общение с новым узником.

Безумный алхимик Прозеро, как окрестил его Коло, оказался умным и интересным собеседником. Хотя внешне гораздо походил на громилу с большой дороги, чем любой разбойник из числа соседей по узилищу. Великанского роста, но горбун, от чего не доставал менестрелю, который никогда не считал себя высоким, макушкой до плеча. Низколобый, весьма уродливый, с всклоченными светло-русыми волосами и давно не чесанной бородой, где застряли и перья из подушки, и солома, и крошки, но проявляющий гибкий разум и недюжинные познания в разных науках. Много лет он посвятил изучению трансмутации металлов. Альт Грегор краем уха слышал о научных изысканиях, связанных с превращением неблагородных металлов в благородные, но никогда не задумывался, что есть люди, готовые посвятить им всю жизнь. А послушав неторопливый, наполненный непонятными словами рассказ ученого, даже заинтересовался загадочным эликсиром.

Согласно бытовавшему в двенадцати державах мировоззрению, все известные металлы возникли из соединения ртути и серы, которые сами по себе являются изначальными, первоприродными веществами и зарождаются в недрах земли. Сера от сухих испарений, а ртуть – от мокрых. Соединяясь в разных пропорциях, они и образуют металлы, добываемые из шурфов и штолен. Железо, свинец, медь, олово, серебро. Соединяя разные металлы, человек может и сам получать новые. Например, бронзу – сплавляя медь и олово, и все равно это будет производное ртути и серы. Но для возникновения самородного золота необходимо присутствие некое третьей субстанции, существующей в природе, но до сих пор не попавшей ни разу человеку в руки. Ее называли философским камнем, хотя, согласно мнению многих великих ученых, он мог быть и жидкостью, и парообразной эманацией.

– Потому-то люди и решили искать состав этого удивительного снадобья! – восторженно объяснял Прозеро, складывая перед грудью огромные ладони – каждая размером со сковороду. – Это так увлекательно!

– И можно стать богачом раз и навсегда! – подхватил Коло.

– Да при чем тут богатство? – искренне удивился алхимик. – Разве для ученого важны деньги? Нет, я готов признать, без них трудно прожить, без них не купить атанор[8] и не оплатить работу стеклодува, а значит, останешься без колб и реторт. А в остальном деньги только мешают!

– И никогда не хотелось отдохнуть, поразвлечься? – удивился наемный убийца. – Ведь это вполне обыкновенные желания для человека. Любого человека – военный ты, ученый или музыкант.

– Когда отдыхать?! – воскликнул горбун. – Пока ты отдыхаешь, кто-то работает. Тритурирует и сублимирует, фиксирует и кальцинирует, дистиллирует и коагулирует[9]. И этот кто-то отыщет философский камень раньше, чем ты.

– Как страшно быть ученым! – воскликнул Ланс. – Я, по крайней мере, отдыхал и развлекался время от времени. И не боялся, что кто-то придумает мою музыку раньше, чем я.

Прозеро сочувственно, словно на больного неизлечимой болезнью, посмотрел на него и продолжал рассказ. В подземелье он угодил, как ни удивительно, не за научные изыскания, а за убийство. Пяти человек, двух лошадей и собаки. Но до убийства его довели все те же неуемные занятия алхимией. Изучение серы и ртути.

Рассудив, что коль все металлы состоят из первородных веществ, то и в составе философского камня они должны занимать главенствующее положение, Прозеро устраивал опыты с использованием соединений серы и ртути, различных металлов, а также их соединений друг с другом. Ну а поскольку алхимик несколько лет посвятил изучению различных составов пороха, то добавлял щедрой рукой селитру, благо селитряница – здоровенная куча из навоза, смешанного с известковым щебнем, переслоенная соломой и накрытая сверху дерном, – без дела пропадала у него на заднем дворе. К слову сказать, ее вонища служила поводом для непрестанных нападок на ученого со стороны соседей, не желавших проникаться важностью проводимых им исследований.

Нагревая в тигле медные опилки с самородной серой и выщелачивая полученную смесь обыкновенной водой, он получил медный купорос. Путем перегонки купороса с квасцами, купленными в квартале красильщиков, и селитрой он получил кислоту, о которой ранее не слыхал. Очень сильную, растворявшую кроме золота все известные металлы. Именно эта способность новой кислоты заставила горбуна полагать, что он находится на верном пути. Он добавил к ней ртуть, дождался, пока раствор не станет прозрачным, и разделил полученную жидкость, которую считал почти готовым философским эликсиром – назвать камнем не поворачивался язык, – на несколько десятков колбочек. С каждой из них он проводил отдельный опыт. Для начала попробовал воздействовать на смесь серы и ртути. Золота не получилось. Значит, следовало искать.

Исследования, по словам Прозеро, заняли полгода. Трижды ему приходилось повторять процесс, чтобы получить очередные образцы «полуэликсира», как он сам стал его называть, для испытаний. Опыты с добавлением китового жира, человеческой мочи, золы, древесного угля, щелока, толченой бирюзы, шпата, молодых оленьих рогов, бурых водорослей, слюды, мела, цинкового и железного колчедана успехом не увенчались. Ну, разве что при охлаждении из водного раствора выделялись лимонно-желтые кристаллы, а при добавлении щелочей на дно выпадал черный осадок, похожий на ил.

Третьего дня ученому пришло на ум смешать «полуэликсир» с верхней фракцией продукта возгонки перебродившего пшеничного зерна. Кстати, он утверждал, что додумался сам до создания перегонного куба, позволяющего получать напиток, пьянящий сильнее самого крепкого вина. Правда, воняет так, что не каждый способен заставить себя проглотить, да и по утрам голова болит ужасно, и горло обжигает. На удивленные вопросы Коло и Ланса – а для чего нужно вообще такое зелье, невкусное и вонючее, когда вокруг вина хоть залейся? – Прозеро ответил, что уже подумывает, как очищать его при помощи древесного угля. А пригодиться напиток может путешественникам. Ведь бочку вина с собой не повезешь, а бутыль «горелки» можно. Кстати, название алхимик придумал сам, поскольку полученная им жидкость вспыхивала от поднесенного огонька свечи.

Так вот, он смешал «полуэликсир» с «горелкой», дал отстояться, выпарил, получил несколько щепоток восьмигранных кристаллов коричневатого цвета. Осторожное добавление в смесь серы и ртути к видимым результатам не привело. В расстроенных чувствах отворил ставень и вышвырнул колбу вместе с кристаллами в окно…

И тут как бабахнуло!

По словам Прозеро, маленький стеклянный пузырек с несколькими гранами бурого порошка причинил разрушений не меньше, чем бочонок пороха. Соседский дом напротив превратился в груду развалин, два других, подпиравшие его с боков, опасно накренились, их стены змеились трещинами, и ремонту, похоже, не подлежали. Погибли четверо человек в доме – муж, жена и двое детей – и их собака, привязанная у черного входа. Битым камнем накрыло проезжавшую мимо повозку. Таким образом, к числу жертв алхимика добавились двое ломовых коней и возчик.

Сам он тоже, конечно же, пострадал. Ненадолго оглох. Острый осколок песчаника рассек бровь. Ударной волной с петель сорвало входную дверь и черепицу с крыши. Явившиеся стражники по-быстрому арестовали незадачливого ученого и препроводили в кутузку, а уж оттуда после доклада вышестоящему начальству в подземелье под замком герцога.

– Здорово! – восхитился Коло. – Неужто посильнее пороха получилось?!

– Наверное… – пожал плечами алхимик.

– Сможешь повторить?

– Что?

– Порошок свой сможешь еще раз получить?

– Да зачем он нужен? Он же трансмутации металлов не способствует. Бесполезный опыт.

– Вот чудак! – Наемный убийца повернулся к Лансу в поисках поддержки и одобрения.

– Я тоже не понимаю, зачем он тебе? – пробормотал менестрель, думая о своем. – Само собой, он сильнее пороха, но, если взрывается от падения, его людям давать нельзя. Представляешь, обоз везет бочонки с огненным зельем для пушек и вдруг у подводы колесо отваливается?

– Вот странные вы какие! Я сразу придумал. Вот, к примеру…

Договорить он не успел. В коридоре появился надзиратель с факелом и дубинкой, а сопровождал его незнакомец, явно из благородных. Черный дублет, застегнутый у горла, высокие сапоги со шпорами, черные шоссы. На боку шпага. Темно-русые волосы без седины зачесаны назад, усы щегольски подкручены. Прямая спина и разворот плеч выдавал в нем военного.

– Тут они, пран, – буркнул надзиратель.

– Хорошо, – хриплым голосом ответил посетитель. – Подожди меня.

Он приблизил лицо к решетке и замер. Молчал, глядел, не мигая, и даже, казалось, не дышал.

Заключенные сперва удивились, потом насторожились. Динк попытался съязвить, но надзиратель выразительно потряс дубинкой, и у молодого грабителя язык прилип к гортани.

Ланс ловил на себе тяжелый, изучающий взгляд и невольно принялся в ответ рассматривать странного гостя. Отметил про себя, что молчаливый посетитель молод – от двадцати пяти до тридцати лет; хорош собой – наверняка его правильные черты лица вкупе с военной выправкой имели успех у прекрасной половины Аркайла; однако утомлен и чем-то до крайности раздражен. Это читалось в подрагивающей щеке, прикушенной губе, темных мешках под глазами. Какое-то время он просто стоял, а потом взялся руками за решетку, как будто боялся упасть. Менестрель терялся в догадках: кто бы это мог быть, зачем пришел сюда? За минувшие десять дней альт Грегор привык видеть только лица соседей по темнице, надзирателей и Гвена альт Раста, удостоившего обвиняемого в убийстве герцога беседы.

Остальные узники тоже не испытывали радости от того, что их изучали, будто коней, выставленных на продажу. Хорошо еще не заставили пробежаться по кругу и в зубы не заглянули. Каждый выражал недовольство по-своему. Прозеро заворчал и уткнул лоб в колени, накрыв голову ладонями. Проглот вынул окарину из складок одежды и заиграл, безбожно путая ноты, веселую плясовую, которую очень любили моряки с Айа-Багаана. Динк вскочил на ноги, потянулся, хрустнув суставами, и нагло прошел к бадье с нечистотами, расстегнул штаны и принялся отливать, громко журча.

Надзиратель стукнул было по прутьям дубинкой, но гость холодно покосился на него, и шакал отпрянул, не смея тревожить покой гордого волка.

Ланс и Коло переглянулись. Менестрелю казалось, что серые глаза посетителя прожигают в нем дыру. Но он по-прежнему не мог понять, кому понадобился. Не браккарец, не нукер княгини Зохры… Свой, явно уроженец Аркайла. И такая ненависть во взоре. Если бы не разделяющая их решетка, не сомневался Ланс, в него уже летела бы перчатка. Вопросы так и рвались с языка, но альт Грегор сдерживал себя.

Молчал и гость.

Наконец тряхнул напоследок прутья, развернулся и, не говоря ни слова, ушел.

Динк шутовски поклонился ему в спину, заработав яростный взгляд надзирателя.

И снова узники остались в полумраке и неведении.

con amore

Коэл, теребя ус, смотрел на лейтенанта Деррика альт Горрана, который уставился в кубок с вином и молчал. Не торопился начать разговор, хотя сам пригласил бывшего капитана стражи в довольно дорогую харчевню «Тележное колесо». Здесь, и в самом деле, главное достопримечательностью зала были тележные колеса. Одно висело под потолком, уставленное по ободу плошками с жиром, в которых горели фитили. Еще несколько, увитых засохшими цветами и побегами трудноузнаваемых растений, украшали стены. По углам стояли длинные кнуты, которыми пользуются возчики, запрягающие лошадей цугом, а с крюков свешивались части конской сбруи – чересседельники, супони, гужи. Да как иначе? Харчевня стояла в одном квартале от Тележных Ворот, и ее посещали все больше люди из окрестных сел и городишек, доставлявшие в Аркайл всяческие грузы. Но, несмотря на то что готовили здесь для простонародья, никому не удавалось такое жаркое из молодого барашка с земляными яблоками, как вечно хмурому и недовольному носатому хозяину. И вино даже на взыскательный вкус гвардейца подавали весьма недурное. Не бурдильонское, конечно, но все же.

Альт Горран из Дома Лазоревого Кота после той самой дуэли Коэла с праном Мэттом альт Ставосом и Беганом альт Ругором зауважал его, как ни один гвардеец никогда не уважал стражника. Просил оказать честь и дать пару уроков фехтования. Альт Террил не противился: молодой лейтенант вызывал у него симпатию честным и бескомпромиссным поведением. Когда-то и они с Лансом вели себя так. Говорили подлецу в лицо, кто он есть на самом деле, дрались, когда надо было драться, не бегали от опасностей. За истекшую неделю Деррик бился на дуэли трижды – одного противника заколол, двоих серьезно ранил. По крайней мере в ближайшие месяца два они не смогут держать шпагу в руках. Сам Коэл ввязался в стычку всего лишь один раз – его вызвал дальний-дальний родич герцога Лазаля, возомнивший себя великим бретером. Ну, может, в своем медвежьем углу, на границе с Унсалой, его и боялись. Но для столицы его манера после каждого батмана тыкать острием в живот соперника оказалась предсказуемой. Коэл заколол его после третьего контрвыпада. Даже не запыхался. Само собой, лейтенант Деррик был его секундантом и приглашал бывшего капитана дворцовой стражи на свои три дуэли.

Справедливости ради следовало признать, что Коэлу понравилось получать вознаграждение за убитых противников баронессы. Клеан альт Баррас честно выдал ему аж сто пятьдесят «лошадок». Столько золота альт Террил не держал в руках никогда в жизни. Ни капитаном стражи, ни начальником ночного дозора портовых складов, ни учителем фехтования он не заработал бы таких денег и за несколько лет. Жермина в кои то веки не пилила его за неумение обеспечить семью, а ошалела настолько, что отпустила выпить вина с новым другом, когда Деррик заглянул к ним и пригласил Коэла в «Тележное колесо».

Вел себя лейтенант гвардии немного странно. Будто хотел в чем-то покаяться, но не решался. Всю дорогу до харчевни, а ради вкусного жаркого пришлось пройти через весь город, шутил, рассказывал небылицы, но со стороны его веселье казалось вымученным. Так иногда напоказ смеются над смертью приговоренные, направляясь на эшафот. А теперь, заказав еды и вина, вдруг замолчал, опустив взгляд.

– А ведь неплохое вино, – проговорил альт Террил, чтобы хоть как-то начать беседу. Нельзя же сидеть друг напротив друга и пялиться в тарелки. – Похоже, кевинальских виноградников. Но я не могу точно определить, из какой части страны.

– А? Что? – поднял голову гвардеец.

– Я говорю, вино хорошее…

– Да, вино здесь подают неплохое.

– Немного кисловатое, на мой взгляд, но к жирному жаркому, возможно, то, что надо.

– Да-да… Наверно. – Деррик посмотрел по сторонам, будто ожидал, что кто-то станет его подслушивать. И вдруг спросил: – Пран Коэл, вы когда-нибудь ревновали жену?

Альт Террил застыл с наколотым на вилку куском баранины.

– Ревновал жену?

– Ну да…

Он задумался. А ведь и правда, сколько ходило разговоров о пране из того или иного Дома, который изводил супругу приступам беспочвенной – а когда и очень даже обоснованной – ревности. Скандалил, пил от расстроенных чувств, порою распускал руки, хотя среди аркайлского дворянства ударить женщину почиталось за бесчестье. Нельзя сказать, что местные дамы не давали мужьям повода. Балы в герцогском дворце, пиры и церковные праздники, по обыкновению отмечавшиеся с широким размахом, давали возможность заводить как пранам, так и их женам легкие интрижки, которые, случалось, перерастали в нечто более серьезное. Гораздо чаще попадались почему-то мужья. Может быть, потому, что, уличив супругу в неверности, мужья предпочитали не доводить дело до огласки или решать спорные вопросы с соперником при помощи шпаги и кинжала – или один на один, или руками наемников. А их супругам ничего не оставалось, как плакать и жаловаться родственникам и подругам.

В любом случае Коэл никогда не сомневался в верности Жермины. И сам не злоупотреблял ее частыми беременностями, вынуждавшими жену сидеть дома и нянчить детей. До свадьбы судьба сводила его с двумя-тремя женщинами, отношения с которыми позволяли назвать их любовницами. Но после капитан дворцовой стражи, сознательно или нет, избегал внимания красоток, ограничиваясь легким флиртом. Так, ничего значащего: улыбка, несколько комплиментов, поднятый надушенный платок, возвращенный владелице. В свою очередь, альт Террил был уверен, что супруга, несмотря на все недостатки, хранит ему верность. И тогда, когда он сутками пропадал на замковом холме, охраняя покой герцога Лазаля, и потом, когда сторожил ночами портовые склады, а днем уходил, чтобы научить какого-нибудь очередного оболтуса управляться со шпагой без риска покончить жизнь самоубийством. Их связывало настоящее чувство, несмотря на мелочные обиды и придирки, ссоры, скандалы, взаимные обвинения. Коэл знал, что Жермина знает границы, до которых можно пенять супругу на непутевых друзей или безденежье. Так же и он, хотя злится и готов иногда начать ломать мебель в пылу спора, всегда может поделиться возникшими трудностями и спросить совета жены, как быть.

Возможно, их отношения складывались бы мягче и доброжелательнее, если бы не дружба Коэла с менестрелем. Почему-то так получилось, что Жермина и Ланс невзлюбили друг друга с первого взгляда. Она считала его безалаберным, несерьезным человеком, мотом, драчуном, сбивающим друзей – Коэла и Регнара – с пути истинного. Альт Грегор удивлялся выбору друга, называя Жермину дылдой (на взгляд Коэла, она была просто высокой), тощей (просто стройной), черноглазой (да, глаза у нее в самом деле были черными, под цвет волос, но Коэлу нравилось) и черноротой брюзгой. Ну, с последним утверждением пран альт Террил готов был согласиться. Когда Жермина начинала вспоминать ему все старые и выдумывать новые прегрешения, хотелось убежать из дому. Причем за Карросские горы. Ругались супруги порой хоть святых выноси. Но потом и мирились. И уже ни в коем случае Коэл не мог даже помыслить, что жена ему изменяет. Ланс, услышав эту сентенцию, обязательно съязвил бы: да кому она нужна, кроме тебя, кто на нее позарится?! Но бывший капитан стражи полагал, что дело не в этом. Дело в доверии. Просто нужно учиться не подозревать друг друга…

– Нет, пран Деррик, не ревновал. Никогда.

– Никогда?

– Даже поползновений не было. Она меня, возможно, ревновала. Я ее нет.

– Странно… – Гвардеец задумался. – У вас крепкий брак? Вы любите жену?

– Знаете, пран Деррик, у нас пятеро детей. Я ни разу не изменял жене. Верю, что и она тоже хранит супружескую верность. А любовь… После пятнадцати лет, прожитых вместе, любовь притупляется. Страсть уходит, но остаются взаимное уважение и верность. Когда вы проживете в браке столько же лет, сколько я, вы меня поймете.

– Не знаю, проживу ли я их… – с сомнением покачал головой Деррик. – Вы же знаете, пран Коэл, что я женился больше года назад, вскоре после осеннего бала у герцога Лазаля?

– Признаюсь честно, я не следил за вашей личной жизнью, поэтому готов поверить на слово, – соврал Коэл, который прекрасно знал, на ком и когда женился гвардеец.

– Но вы, конечно, помните, ссору между вашим другом Лансом альт Грегором и сыном посланника Браккары – Ак-Карром тер Верроном?

– Еще бы мне не помнить! Ведь я был секундантом Ланса.

– Так вот, когда они поссорились, пран альт Грегор танцевал с девушкой…

– Реналла из Дома Желтой Луны.

– Совершенно верно. Небогатый провинциальный Дом, земли… да какие там земли… за одну стражу можно объехать по кругу, замок разваливается. Родители привезли ее на бал с надеждой выдать замуж в Аркайле. Я влюбился с первого взгляда. Да и как было не влюбиться…

«С ума вы все посходили, что ли? – подумал Коэл. – Вначале Ланс, теперь Деррик… Что они в ней нашли? Девчонка как девчонка. В меру смазливая. Может быть, даже не дурочка. Но в Аркайле таких из десятка восемь».

– Через месяц после бала я попросил руки Реналлы у ее отца. Мне кажется, он даже обрадовался. Я – наследник Дома Лазоревого Кота. Служу в гвардии, мои предки славны подвигами на поле брани. Я отказался от приданого. Да и что они могли предложить? Старомодные платья, древние пяльцы? Отец Реналлы, пран Вельз из Дома Желтой Луны, по-моему, обрадовался возможности сплавить дочь с рук. Мы сыграли свадьбу. Не самую богатую, но с размахом. Вы случайно не помните?

– Боюсь, что в это время мне было не до свадеб. Я подыскивал дешевое жилье для семьи и работу.

– Ах да, точно! Простите, пран Коэл. Я не подумал.

– Да не стоит извиняться. Ведь это не из-за вас, а из-за Ланса меня вышвырнули со службы во дворце. – Альт Террил улыбнулся и поднял кубок, приглашая Деррика.

Они выпили. Лейтенант продолжал говорить, не притрагиваясь к жаркому, которое успело подернуться пленкой застывшего жира.

– Я был влюблен, как мальчишка, никого не замечал, кроме нее. Готов был все сделать ради нее. А она… Мне казалось, она вполне благосклонно принимает мою любовь.

– Так часто бывает, поверьте уж мне. Я хоть и не старик, но все-таки более опытен. Один из пары любит, второй позволяет себя любить. И ничего дурного в этом нет. Лишь бы оба были счастливы.

– Так и мне казалось. Я понимал, что совсем не обязательно должен понравиться девушке с первого взгляда, как она понравилась мне. Любовь придет со временем – убеждал я себя. И через несколько месяцев мне стало казаться, что так оно и случилось. Рена была со мной мила и приветлива, хотя иногда, на мой взгляд, чересчур печальна. Но я списывал ее грусть на тоску по родным. К сожалению, служба при дворе не позволяла мне свозить ее в отчий замок, но я не возражал, если родители или сестры с братьями будут иногда гостить у нас. И верил, верил, не переставая, что она полюбит меня по-настоящему.

Коэл молчал, ковыряясь вилкой в тарелке. Есть расхотелось, вино тоже не лезло в горло. Зачем Деррик позвал его? Слушать исповедь? Лейтенанту нужно просто выговориться перед кем-то или он ждет совета? А может, в чем-то подозревает Ланса и пытается найти хоть какие-то следы через его давнего друга? Очень похоже на разумное объяснение, за исключением того, что гвардеец не знает – менестрель разорвал их дружбу, не желая слушать вдумчивых советов и доводов разума.

– Нет, все это время мне не в чем было ее обвинить. Я был ее первым мужчиной. Она родила мне чудесного сына.

– Не знал, что вы – отец. Примите мои поздравления, пран Деррик.

– Спасибо. Нашему малышу уже три месяца. Я очень рад ему, но… Реналла… Рена держится отчужденно с самого его рождения.

– Это бывает. Родившийся ребенок занимает слишком большое место в жизни женщины. Для мужа уголка не остается. У меня их пятеро. Я знаю.

– Может быть, может быть… Но мне кажется, из головы Рены не выходит ваш друг.

– Ланс? Не думаю… Она-то видела его всего лишь один раз. На балу. Вряд ли словом перемолвилась.

– Это и плохо. Она видела, как он творит музыку. Я тоже был там и не мог сдержать рвущегося из груди восторга. Ланс альт Грегор – великий менестрель. Его музыка… Это что-то сверхъестественное. Он способен порабощать людей. И если умудренные жизненным опытом дворяне на моих глазах превращались в его восторженных поклонников, то что говорить о юной неопытной девушке?

– Ну… – неопределенно протянул Коэл, хотя знал совершенно точно: таких девушек, покоренных музыкой, у Ланса было очень много, гвардейскую роту составить можно. И менестрель прекрасно знал о том влиянии, которое оказывает на людей – а в особенности женщин – его магия, и часто пользовался его благами.

– Если бы она была знакома с ним поближе, – продолжал альт Горран. – Немолодой, наполовину седой, потасканный, неопрятный…

– Позвольте, пран Деррик, а с чего вы взяли, что Ланс альт Грегор не следит за собой? Чего-чего, а подобного недостатка я за ним не замечал…

– Пьяница, бретер, от Дома остался только герб и девиз, – не обращая внимания на слова Коэла, говорил Деррик. – Если бы она могла видеть всю его неприглядность, то не влюбилась бы никогда. Но перед ее глазами стоит образ великого музыканта, в ушах звенят цистра и ксилофон, плачут скрипки и свирель. Она знает образ, но не знает человека!

– Постойте! Пран Деррик! – Альт Террил подался вперед, не зная, дернуть собеседника за рукав или похлопать ободряюще по плечу. Люди, сидящие за соседними столами, уже начали на них оглядываться. Совершенно ненужная огласка. Он понизил голос до шепота: – Ну, почему вы приписываете своей супруге какие-то выдуманные чувства? Откуда вы можете знать?

– Мне сердце подсказывает, – посуровел альт Горран. Налил вина в кубок, выпил залпом. – Я бы вызвал его на дуэль. Но как можно вызвать узника?

– Я бы не советовал. Вы очень хорошо владеете шпагой, но, поверьте мне, Ланс фехтует лучше.

– И что с того? Может, я хочу умереть? Только один из нас должен ходить по земле.

– Что вы такое говорите, пран Деррик? – покачал головой Коэл.

Сейчас бы встать и уйти, но нельзя оставлять лейтенанта в таком состоянии духа. И переубедить его не получится. В конце концов, альт Горран не так уж и не прав. Угораздило же Ланса вернуться! Не мог торчать себе в Кевинале, готовиться к войне с Трагерой или Унсалой, пить вино и задирать юбки маркитанткам и местным красоткам. Нет же! Ему захотелось увидеть Реналлу. И наверняка он ее видел, может быть, даже говорил.

– О, Вседержитель… – прошептал бывший капитан стражи.

Он лишь сейчас сообразил, где именно обнаружили труп наследника Гворра. С кинжалом Ланса в груди. В голову устремились такие мысли, что стало страшно. Сказать или не сказать Деррику? В конце концов он решил промолчать. Иначе у несчастного лейтенанта, как говорят в простонародье, «сорвет крышу».

А тот вдруг поднял на него совершенно трезвые серые глаза и негромко произнес:

– Вам одному Вседержитель простит участие в нашем заговоре. Вы ввязались в него, рассчитывая спасти друга.

Возвращаясь домой, Коэл размышлял над последними словами гвардейца, но они казались бессмыслицей, под каким углом ни взгляни.

stringendo

Через два дня с моря налетел теплый ветер, сырой и тягучий, словно патока. Поползли, цепляясь за островерхие крыши и шпили колоколен, низкие, тяжелые и вязкие тучи, а липкие щупальца тумана проникли в улицы и переулки. Сугробы таяли, опадая просто на глазах, расплывались по улицам густой и холодной жижей, в которой мгновенно промокали любые сапоги, даже самые дорогие, по десять «башенок» за пару. Воспряли духом моряки с захваченных в плен морозом кораблей. Каждый день они выбегали на лед и били лунки, радуясь, что прежде крепкий, будто гранит, панцирь становится рыхлым, ноздреватым и вот-вот пойдет трещинами, отпуская застывшие у причалов корабли.

Коэл альт Террил не выбирался на улицу. Несмотря на полученные от Дома Сапфирного Солнца золотые, он так и не купил новые сапоги и, опасаясь простуды, совершенно ненужной в свете грядущих событий, сидел дома, греясь у печи. На дрова они денег не жалели, отыгрываясь за холодную зиму. Жермина, на удивление, целыми днями оставалась тихой и хлопотала с утра до вечера по хозяйству, ругая – да и то вполголоса! – только кухарку. На охрану складов Коэл не выходил, сунув пару «лошадок» в ладонь десятника посмышленее. Грелся. Точил шпагу и кинжал. Размышлял. Если все у них получится и корону наденет младенец, сын Кларины, имени которого им не назвали, сумеет ли он вытащить Ланса из тюрьмы? Даже не так… Согласится ли гордый до одури альт Грегор принять помощь от бывшего (какое страшное слово…) друга? Может, лучше подстроить так, чтобы казалось, будто спасает его кто-то другой? Например, сама баронесса. Она когда-то проявляла интерес к Лансу, так что ее участие будет выглядеть вполне правдоподобно.

Внезапный стук в двери отвлек его.

Кто-то бил костяшками.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Негромко, но вечером в доме царила тишина. Трое младших детей улеглись спать. Старшие дочки чинно вышивали при свечах рядом с матерью. Опять же, еще несколько дней назад они не могли позволить себе такой роскоши. «Жечь свечи? Нет, это дорого. Лучше лечь спать пораньше», – сказала бы Жермина.

Коэл напрягся. Он никого не ждал.

Стук повторился.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Как-то очень уж по-заговорщицки.

Впрочем, от многих сторонников баронессы трудно ожидать другого. Те же братья из Дома Изумрудного Зайца с наслаждением играют в заговорщиков. Или Бриан альт Нарт. Это в его духе. Хотя нет… Громогласный пран и в дверь барабанил бы кулаком изо всех сил.

Коэл поднялся. Сунул за голенище стилет. Взял в левую руку шпагу, в правую – кинжал. Он с равным мастерством владел оружием обеими руками. На встревоженный взгляд Жермины покачал головой. Мол, сам не знаю, что такое случилось, но разберусь обязательно, и если кто-то вздумал шутки шутить, то ох как не поздоровится остряку.

Прошел вниз по узкой лестнице. Из кухни вкусно пахло пирогами. Кухарку удалось уговорить заночевать у них: завтра малышу Гэйву исполнится полгода. Дородная горожанка по имени Марша, с пухлыми, лоснящимися щеками, продолжала возиться у печи.

Пока Коэл неслышно шагал по ступеням, постучали еще дважды.

Да кому же так неймется!

– Кто там? – спросил он, прислонясь к дверному косяку.

– Срочное послание от баронессы Кларины! – послышался хриплый шепот. – Скорее откройте, пран Коэл!

Он помедлил мгновение, размышляя: а не послать ли подальше таинственного гонца? В конце концов, Дом Радужной Рыбы не приносил вассальную присягу Дому Сапфирного Солнца. Почему он должен мчаться по первому зову? Но все же, вздохнув, перехватил шпагу под мышку и потянул засов.

– Ни с места! Брось оружие! – глянул в лицо черный срез аркебузного дула.

Человек в низко надвинутой на глаза шляпе целился Коэлу в грудь. Позади, в ночном мраке, различались силуэты еще нескольких. Алым глазом неведомого хищника полыхал фитиль.

Глупцы! Еще бы требуше притащили.

Альт Террил развернулся на одной ноге, уходя с линии выстрела, одновременно хватаясь за рукоять шпаги.

Аркебуза запоздало громыхнула. Свинцовая пуля отбила кусок штукатурки и расплющилась о каменную кладку.

Пороховой, остро пахнущий дым затянул крыльцо и дверной проем.

Острие шпаги гадюкой прянуло вперед. Стрелок повалился навзничь, булькая кровью в проколотом горле. Рубящий удар справа Коэл парировал кинжалом. Уколол в терцию. Попал.

Опережая следующих противников, прыгнул вперед. Два выпада, два попадания.

Наотмашь лезвием кинжала по лицу.

Ногой в живот!

Да сколько же вас?

Очередной нападающий размахнулся слишком сильно, пользуясь шпагой, как абордажной саблей, поэтому развернулся к альт Террилу спиной. Обхватив его поперек туловища левой рукой, но не выпуская из ладони шпагу, Коэл ударил кинжалом снизу вверх, в правое подреберье, протыкая печень. Закрываясь воющим от боли человеком, словно щитом, попятился к двери. Ощутив подошвой плетеный из тряпок коврик, толкнул умирающего на ощетинившихся сталью незнакомцев. И правда, сколько же их? Десяток? Дюжина? Захлопнул дверь и привалившись к ней плечом, задвинул засов.

С той стороны по дереву глухо застучали клинки.

– Стреляй! – повелительно выкрикнул лающий голос.

Коэл присел.

Грохот.

Удар и треск.

Толстая доска выдержала, но пошла продольной трещиной.

«Черный вход! – мелькнула мысль. – Закрыт или нет»?

В два прыжка бывший капитан стражи пересек кухню, успев заметить вжавшуюся в угол толстуху. Глаза выпучены, как у жабы. Рот открыт, но звука не слышно.

Два человека в шляпах и грязно-серых плащах, увидев его, обнажили длинные кинжалы. Правильно. В тесноте шпагой не помашешь.

Коэл, пользуясь тем, что враги замешкались, мешая друг другу в тесноте чуланчика перед выходом, перехватил шпагу острием, сжимая ее в кулаке под крестовиной эфеса. И принял на нее первый рубящий удар сверху вниз. Отмахнулся кинжалом. Передний нападавший отшатнулся, налетел на заднего. Оба попятились.

Развивая успех, альт Террил атаковал выпадом в живот. Но в отличие от своих соучастников, ломившихся через парадный вход, эти двое оказались умелыми бойцами. После первой оплошности и заминки они действовали на удивление слаженно. Передний обрушил на Коэла град колющих и рубящих ударов, которые он отбивал не без труда. А второй, стараясь не мешать их поединку, выжидал, держа клинок наготове. Клинки его кинжалов почти вдвое превосходили длину оружия Коэла. В любой миг он мог сделать выпад из-за спины товарища.

Схватка затягивалась, а любое промедление шло на руку неведомым нападающим, а не хозяину дома. Позади грохотали удары в дверь, отдающиеся треском ломающейся древесины.

Бывший капитан стражи, сделав страшное лицо, гаркнул дурным голосом, ткнул навершием шпажной рукояти в лицо врага, а когда тот отдернул голову, изо всех сил приложил носком сапога промеж ног. Кинжал вошел точно в глазницу взвывшего и согнувшегося пополам человека. И едва успел эфесом отвести острие чужого оружия, целящее в горло. Задний наемник не дремал. Лезвие скользнуло по щеке и рвануло мочку уха.

Оставив кинжал застрявшим в чужом черепе, Коэл перехватил шпагу и прямым выпадом проколол грудь противника. Сталь заскрипела, ломая ребро. Наступив на упавшего, альт Террил выдернул шпагу и ударил еще раз. В горло, чтобы наверняка. Перепрыгнул через агонизирующее тело. Затворил дверь черного хода. Задвинул засов, для верности подпер табуретом.

Кухарка продолжала беззвучно кричать.

Потребовалась пара легких пощечин, чтобы привести ее в чувство.

Высвободив кинжал, Коэл снова побежал к парадному входу.

– Что там у тебя? – крикнула Жермина сверху. Вот уж вовремя! Как всегда у женщин. – Что происходит?

– Сиди наверху и не высовывайся! – бросил он на ходу.

– Я спросила, что у тебя там…

– Молча сиди! Я сказал! – рявкнул Коэл, не узнавая сам себя.

Жермина, по всей видимости, тоже не ожидала такой отповеди, поскольку больше не отзывалась.

Выбегая в прихожую, альт Террил потрогал ухо. Кровило сильно, но перевязывать некогда. Тщательно вытер пальцы о дублет. Поудобнее перехватил оружие.

Разбитая дверь висела на одной петле, но нападавшие не торопились проникнуть внутрь.

С улицы доносились выкрики и звон клинков.

Во имя Вседержителя! Да что же это происходит в Аркайле?

Голодный бунт черни? Война Домов, как двести лет назад? Вторжение иностранной армии?

Ну, последнее точно отпадало. Стены крепости чужой армии не взять с налета, а морской десант не мог высадиться: лед еще не растаял.

Стараясь не мелькать в проломах, Коэл приблизился к дверному проему. Вслушался в хриплые выкрики.

Показалось?

Нет, точно!

– Лазоревый Кот! – донеслось снаружи. – Честь по заслугам!

Девиз прана Деррика альт Горрана. А вот голос не похож. Хотя… В такой кутерьме попробуй сохрани привычный голос.

Осторожно выглянув в щель, Коэл увидел, что приблизительно полдюжины бойцов со шпагами и кинжалами теснят четверых в серых плащах и широкополых шляпах в сторону крыльца. В свете факелов мелькнули усы и бородка лейтенанта-гвардейца.

– Я здесь! – выкрикнул альт Террил, ударом ноги превращая многострадальную дверь в груду обломков.

Атака Коэла с тыла на неизвестных, напавших на его дом, была стремительной и беспощадной.

Выпад!

Еще укол!

Кинжалом в почку!

Несколько мгновений – и на ногах стоять остались лишь люди из Дома Лазоревого Кота и сам альт Террил. Последнему из врагов, пронзенному сразу тремя шпагами, он собственноручно перерезал горло.

Улыбнулся.

– Благодарю, пран Деррик. Ваша помощь подоспела как нельзя вовремя.

– Это самое малое, что я мог сделать в залог нашей дружбы, – поклонился лейтенант.

– Но как вы узнали? – Коэл обвел шпагой неподвижные тела.

– Позже! Время для объяснений и обсуждений еще будет. Сейчас вам нужно немедля собираться.

– Куда?

– Ко мне. В моем городском особняке мы сможем отбиваться, но здесь вы беззащитны. Собирайте немедленно домочадцев. Мои люди помогут. – По знаку Деррика из темноты вышли четверо грумов, держа под уздцы лошадей. – Не удивляйтесь. Пешком мы не поспели бы вовремя. Собирайте всех: жену, детей, слуг…

– Да у меня и слуг нет. Разве что кухарка.

– Тем лучше. Возьмите запас самых необходимых вещей. И умоляю вас, пран Коэл, быстрее.

– Да, сейчас… А чьи это люди? Кто это?

– Потом, потом. – Гвардеец озирался по сторонам. Несмотря на сопровождавший его вооруженный отряд – маленький, но все-таки отряд, – он не чувствовал уверенности. – Все объясню, когда мы будем в безопасности.

Коэл, больше не раздумывая, кивнул. В самом деле, промедление иногда бывает подобно смерти. Он и сейчас понимал, что уцелел чудом. Такого везения Вседержитель во второй раз может не подарить.

Давно Жермина не подчинялась столь беспрекословно и не собиралась так быстро. Альт Террил даже слегка пожалел, что до сих пор ни разу в жизни не повышал на супругу голос. Надо было лет десять назад. Глядишь, и жизнь стала бы спокойнее.

Двоих коней загрузили нехитрым скарбом, хоть и седла не вьючные, а строевые, но, если жизнь прижмет, получается. Еще на двоих усадили детей – старшие девочки держали перед собой двоих младших. Гэйва взяла на руки Жермина, к великому удивлению Коэла, даже не возмутившаяся, что ее усадили на лошадь, не предупредив и не дав переодеться в платье для верховой езды. Альт Горран и альт Террил тоже поехали верхом, остальные, включая кухарку, тащились по ледяной жиже, хлюпая то водой в лужах, то водой, набравшейся в сапоги.

Четверо людей Деррика шли в авангарде кавалькады с обнаженными клинками под плащами. Еще две пары прикрывали с тыла, держа в руках снаряженные арбалеты. Аркебузам гвардейский лейтенант тоже не доверял.

Коэл шагал, отгоняя названные и непрошеные мысли. Слишком много накопилось вопросов. Слишком мала надежда получить на них исчерпывающие, а главное, правдивые ответы. Но лейтенант спас жизнь ему и его семье, а это дорогого стоит. Можно будет многое простить.

Бывший капитан стражи шагал, не зная, что в трех кварталах, истекая кровью, умирает Мойз альт Браган из Дома Изумрудного Зайца. Он зажимал ладонью проколотую жилу, ощущая горячие толчки крови, с каждым из которых выходила из тела жизнь. Рядом пробитый двумя пулями остывал его брат, огненно-рыжий Бранг. Только теперь его непокорные кудри слиплись от крови и почернели. Он умер сразу, еще до того, как падающее тело коснулось земли. А Мойз, стоя над его трупом, остервенело дрался один против шестерых. Дрался, понимая, что живым ему не уйти, но не находил в себе силы бросить убитого брата и бежать. Колол, рубил, парировал удары. Когда чужой клинок разрезал ему бицепс правой руки до кости, выронил шпагу, но продолжал отбиваться кинжалом и голым предплечьем. Городские стражники, обнаружив на рассвете его труп, насчитают восемнадцать колотых и резаных ран.

Коэл шел, не подозревая, что Рухана альт Дэббора из Дома Розового Коня подстерегли, когда он выходил от любовницы, накинули мешок на голову и, дважды ударив по темени рукоятью шпаги, отволокли к заливу, сбросив с причала в черную воду между сваями и отступившим льдом. Долго он не мучился. В ледяной воде человек умирает быстро – останавливается сердце в груди. Его обезображенный, объеденный рыбами и обклеванный чайками труп нашли только весной, опознав по вышивке на груди дублета.

Он не знал, что совсем недалеко ползет по раскисшему снегу на четвереньках, проваливаясь по плечи, разрезая лицо об острые осколки льда, Бриан альт Нарт из Дома Золотой Улитки. Позади него остались четыре трупа нападавших. Последнего, бросив шпагу, чей клинок сломался на ладонь выше эфеса, здоровяк и кутила задушил голыми руками, не обращая внимания на раздирающий внутренности кинжал. Позади прана Бриана осталась кровавая дорожка, но он продолжал ползти, поскольку не сдавался никогда и ни при каких обстоятельствах.

И уж тем более Коэл не мог помыслить, что на молодого бретера Герда альт Вагеза побоялись напасть в открытую, а дождались, когда он войдет в комнату веселого дома под названием «Вишневый цвет», где его ожидала не шлюха Розита, а смерть, и накинули на шею удавку. Он умер, обмочившись, и при этом слышал, как хрустят хрящи гортани, ломаемые кожаной петлей. В рот мертвого прана затолкали кошелек с пятьюдесятью «лошадками», которые он получил днем за утреннюю дуэль с недавно прибывшим в город Тедлом альт Бирном из младшей, провинциальной ветви Дома Серебряного Барса. Труп выбросили в окно.

Позже люди говорили, что вооруженный отряд численностью человек в тридцать ворвался в городской особняк Дома Сапфирного Солнца, живо напомнив соседям ушедшие в былое войны Домов. Но ни Кларины, ни ее отца Клеана альт Барраса, ни пятерых юных пранов, кузенов баронессы из Дома Бирюзовой Черепахи, не нашли. Вся челядь осталась жива, отделавшись испугом.

maestoso religioso

Накануне Великого Поста, предшествующего Дню Святой Крови Вседержителя, в храмах Аркайла вновь зазвонили колокола, но нынче задался радостный повод. Коронация герцога. В собор Святого Кельвеция Страстотерпца набилось дворян – не протолкнуться. Большие и Малые Дома. Представители Высоких Домов – Черный Единорог, Серебряный Барс, Охряной Змей. Чуть особняком стояли праны из Домов Черного Волка и Красного Льва. Они-то втайне надеялись, что три главных Дома перессорятся между собой и устроят резню, на волне которой им удастся подняться чуть повыше, а там, чего греха таить, и самим попретендовать на престол. Но неудачная попытка Дома Сапфирного Солнца ввязаться в игру за корону на наглядном примере показала – не стоит.

Пахло расплавленным воском, ладаном и миром. Хор мальчиков в белых одеяниях тонкими голосами тянул «Славу Вседержителю».

Коэл альт Террил стоял рядом с Дерриком альт Горраном. На душе бывшего капитана стражи скребли кошки. Он не любил чувствовать себя предателем. Даже если предавал дело, не нравившееся изначально. Зачем Деррику понадобилось приходить к «охряным змеям» и раскрывать им заговор Кларины? Может, лейтенант изначально был заслан Высокими Домами? Коэлу он сказал, что сам осознал, какую большую глупость совершает, поддерживая притязания баронессы. Аркайл окружен недоброжелателями. Браккара вооружена до зубов и бросит она свой флот на войну или нет – вопрос времени и погоды. Ронжар, король Унсалы, возмущен территориальными притязаниями герцога Лазаля и присылал уже несколько гневных писем, в которых недвусмысленно намекнул, что увеличивает армию, не собираясь ждать, когда аркайлцы нанесут первый удар. Трагера и Кевинал… Ну, этим война – мать родная. Кондотьерам, у одного из которых полтора года скрывался Ланс, вообще все равно с кем сражаться, лишь бы платили и когда-никогда давали солдатам пограбить городок или деревню. Толкнуть державу к междоусобице равносильно самоубийству. Поэтому Деррик отправился к прану Льюку из Дома Охряного Змея и поведал все без утайки. Хотел просто предупредить. Не думал, что братья альт Кайны начнут не мудрствуя лукаво убивать заговорщиков.

Кларина не успела даже предъявить архиепископу Гурвику письмо Лазаля, как собиралась. Кстати, она спаслась. Сбежала. Очевидно, ее осведомители или осведомители прана Клеана из Дома Бирюзовой Черепахи не даром хлеб ели. Исчезла и Дар-Вилла тер Нериза из Дома Алой Звезды – сухопутный капитан и интриганка, каких поискать. Ну, ей-то как раз затеряться в большом городе проще простого. Одна. Ни слуг, ни спутников. Коэл до конца не разобрался в своих чувствах – жалеет ли он, что шпионка спаслась или что исчезла? Чего ему хотелось больше – взять за горло и выдавить до последней капли лживую браккарскую душонку или упасть на колени и молить о помощи в спасении Ланса. Ну а пока он не мог до нее добраться и стоял в храме. По левую руку от него, благоговейно внимая музыке, – Жермина, к которой после трех дней жизни в гостях у альт Горранов начала возвращаться былая уверенность в своей непогрешимости, по правую руку – Реналла, оставившая младенца-сына на попечение кормилицы. Коэл, скосив глаза, смотрел на нее и думал, чем же эта девушка, теперь уже молодая женщина, могла так зацепить Ланса альт Грегора, раньше менявшего любовниц как перчатки? Да, молодая, да, хорошенькая. Но у менестреля таких было… И вдруг огромное чувство, от которого невозможно избавиться. Магия какая-то.

И ей Ланс, по всей видимости, небезразличен. В ту памятную ночь перед дуэлью девушку не пришлось долго уговаривать. Выслушав доводы Коэла, она тут же встала, прямая и строгая, и отправилась к менестрелю. Не ахала и не охала, как это принято у слабого пола, не задумывалась, а не повредит ли встреча ее репутации. Она шла спасать. Тогда капитан стражи прочел решимость в ее смарагдовых глазах. Да и сейчас тоже. Когда Деррик открыл Коэлу правду, тот потерял дар речи и на некоторое время погрузился в себя, терзаемый размышлениями – кинуть сейчас перчатку своему спасителю или вначале покинуть его кров… Не глядя по сторонам, ничего не слыша, вновь и вновь перекатывающий в разуме, словно тяжелые валуны, противоречивые устремления. Он вышел на лестницу и остановился, упершись лбом в холодный камень стены. Давняя, еще детская привычка. Тогда казалось, что камень придает сил и охлаждает гнев. Через несколько мгновений он ощутил дуновение ветерка. Сквозняк – кто-то открыл дверь. Тонкий аромат аркайлских ландышей. Коэл повернул голову. На ступенях стояла Реналла… Так и хотелось добавить – из Дома Желтой Луны. Но нет, из Дома Лазоревого Кота.

– Пран Коэл, – прошептала она. – Прошу вас, не отвергайте предложение моего мужа. Вам, как благородному человеку, должно быть, противно метаться из лагеря в лагерь… Но ведь ваша дружба с правящим Домом для него – единственная надежда на спасение.

– Для кого? – опешил альт Террил.

– Для прана Ланса. Ведь вы всегда были добры к нему, – зачастила Реналла. – вы пытались отговорить его от дуэли с сыном посланника. Кто же сейчас поможет ему, если не вы?

– Но как? – прошептал Коэл. Он в самом деле не представлял, как сумеет вытащить менестреля из подземелья. Даже если бы замысел Кларины удался и ее сын стал бы герцогом, а участники заговора заняли бы причитающиеся им по заслугам места при дворе, освобождение из тюрьмы человека, обвиненного в убийстве наследника престола, могло стать непосильной задачей. А уж теперь. Дом Черного Единорога возжаждет мести, и только кровь Ланса альт Грегора, пролитая на плахе, умерит печаль его вдовы и прочих родичей.

– Не знаю как… Но ведь мы должны попытаться хотя бы. Деррик не ударит палец о палец ради его спасения. Он ненавидит прана Ланса. Когда я сказала, что не верю, будто он убийца, Деррик кричал, топал ногами, разбил кувшин о стену. Я думала, он ударит меня… Он не станет ему помогать, даже слышать не хочет. Вся надежда на вас. А я могу… Я могу только молиться.

Коэл мог бы рассказать, если бы захотел, как они в последний раз расстались с Лансом. Но она вряд ли поверила бы, что менестрель больше не считает его своим другом. И тогда пришлось бы признаться, что причиной ссоры послужила она. Нет, мало ли что выдумал себе Ланс? Повод ли это отказывать в помощи человеку, с которым дружил тридцать лет?

– Я умоляю вас, пран Коэл… – всхлипнула Реналла. – Помогите ему. Иначе пран Ланс обречен. – В ее зеленых глазах стояли неподдельные, ненаигранные слезы. – Не подумайте ничего дурного. Я не смогу жить, зная, что он умрет и что… Что я была причиной его страданий и смерти.

– Не вините себя, милое дитя, – ответил альт Террил. – Ланс всю жизнь играет со смертью. Он просто не мыслит, что можно жить по-иному.

– Но вы поможете ему?

– Ценой предательства? – вздохнул он. И тут же добавил: – Я готов помогать ему. Даже ценой собственной жизни.

– Я тоже, – шепнула Реналла и упорхнула, словно ночной мотылек.

На губах Коэла повис незаданный вопрос: «А как же честь?» Но именно эта беседа подтолкнула его принять с пониманием объяснения альт Горрана и дать согласие помогать в дальнейшем правящим Домам. В конце концов, он почти всю жизнь прослужил герцогу Лазалю, потерял его покровительство из-за глупой случайности. Так почему же не вернуть все как было, но уже с внуком его светлости?

Все бы хорошо. И совесть почти успокоилась. Если бы не гнусная мыслишка: наследник-то – безумец. И править державой будут его дядьки. Пран Льюк и пран Шэн.

Они стояли по правую сторону от алтаря и прямо-таки лучились от счастья. Упитанные и коренастые, с лоснящимися щеками и напомаженными бородками, они напоминали поросят из известной детской сказки, подравшихся за кормушку. Только поросят выросших, возмужавших и благодаря стечению обстоятельств не попавших под мясницкий нож. Дом Серебряного Барса занимал левую сторону. Пран Родд с лиловым траурным бантом на рукаве дорогущего дублета зыркал исподлобья на Коэла. Хотя альт Террил и заколол его младшего брата в честном поединке, трудно надеяться, что барон поймет и простит. Прана Мариза выглядела недовольной и даже слегка заплаканной. Ну конечно – братец-безумец коронуется, а она смотрит и облизывается. Ее муж, пран Эйлия альт Ставос, кусал губы и дергал себя за ус. Похоже, он видел себя в короне, а тут неудача. Архиепископ Гурвик согласился, что права Айдена на престол неоспоримы, несмотря ни на что.

Сам иерарх стоял на амвоне в тяжелых золототканых одеждах такой маленький и тщедушный, что возникало серьезное опасение за его здоровье и саму жизнь. Риза, подризник, епитрахиль, пояс, поручи, набедренник, казалось, расплющат его… Расшитая жемчугом и сапфирами митра возвышалась на голове, угрожая сломать тонкую шейку. Но пастырь крепко сжимал в руках посох и глядел орлом. Мол, плохо вы знаете Гурвика, если боитесь за его жизнь.

Наконец певчие смолкли. В храме повисла торжественная тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием братьев альт Кайнов.

Гурвик воздел посох и трижды ударил им в пол, вернее в старинный орлец, на котором уже четыре сотни без малого лет стояли архиепископы, служившие в соборе Святого Кельвеция. Творение давних мастеров изрядно поистрепалось, но золотое шитье все еще блестело.

Отворились двери храма.

На порог шагнул наследник Айден в белых полотняных одеждах, с непокрытой головой. Смотрел он по своему обыкновению куда-то вверх и вправо, из уголка рта стекала полоска слюны. Хотя Коэл не мог не признать, над ним поработали. Длинные, такие же темные и непокорные, как у отца и деда волосы вымыли и тщательно расчесали, связав на затылке в «хвост», бородку, редкую и на удивление светлую, подстригли и смазали маслом, юношеские усишки подкрутили.

Вели Айдена под руки прана Леаха и двоюродный дядька из побочной ветви Дома Черного Единорога – пран Дилль альт Туррас. Толстуха – вдова Гворра плыла в широком платье с множеством оборок, словно каракка под всеми парусами. Худющий и очень высокий альт Туррас вышагивал, будто журавль, и по-птичьи вытягивал шею, непривычную к жестким накрахмаленным воротникам. Впечатление довершал седенький хохолок на темени, торчавший, как у полевого жаворонка.

Он зажег свечу, сунул ее в руки наследнику. Они прошагали мимо любопытно глядящих дворян и остановились у амвона.

Архиепископ Гурвик начал молитву над возлежащей на алой подушечке, обшитой по краям бахромой короной. Серебряный ободок, покрытый гравировкой и россыпью мелких, в одну восьмую карата, сапфиров, венчали три острых, как стилеты, зубца.

«Сколько же людей погибло только за последний десяток дней из-за нее…» – устало подумал Коэл.

Все благоговейно внимали словам молитвы. Голос Гурвика, слишком глубокий и звучный для его тощего тельца, возносился к расписному потолку.

Окончив молитву, архиепископ знаком пригласил Айдена на амвон.

Леаха и Дилль помогли наследнику подняться по ступеням, а сами остались внизу.

Священник накинул на плечи безумца тяжелый, древний плащ из мятой кожи. Когда-то давным-давно первый герцог Аркайла вел в бой свои дружины, надев поверх кольчужного хауберка этот плащ. В нем же возложил на голову первую корону, тогда еще железную, и зубцы которой были самыми настоящими клинками – обломками мечей побежденных герцогом врагов.

– Обещаешь ли ты, благочестивый Айден из Дома Черного Единорога, защищать Святую Веру, поддерживать справедливость и порядок и править, согласно установлениям достойных предков твоих? – провозгласил архиепископ.

Наследник тупо пялился в дальний угол и порывался сунуть палец в рот.

Прана Леаха, бочком подвинувшись ближе к сыну, дернула его за штанину.

– А? – недовольно посмотрел он вниз. Потом на нахмурившегося священнослужителя. – Да!

– Преклони колена! – с облегчением приказал Гурвик.

Айден опустился на колени.

Служка протянул архиепископу чашу с елеем, и тот трижды провел кисточкой с вязкой душистой жидкостью по волосам наследника.

– Да пребудет с тобой, благочестивый Айден из Дома Черного Единорога, благодать Вседержителя на долгие годы! Ибо достоин ты править Аркайлом!

– Достоин! – первыми подхватили праны Шэн и Льюк.

– Достоин! – загорланили следом за ними «черные единороги» и «охряные змеи». От них на долю мгновения отстали и «серебряные барсы». – Достоин!

– Достоин! Достоин!!! – вскоре кричали все дворяне, собравшиеся в соборе.

Коэл с удивлением понял, что орет, срывая голос, подхваченный всеобщим воодушевлением.

Их голоса услышали собравшиеся на площади дворяне из разорившихся Домов и чернь…

Архиепископ, двумя руками схватив корону, поднял ее сперва, будто показывая всем пранам, а потом водрузил на голову Айдена.

– Благочестивый Айден, защитник веры, хранитель справедливости, отец державы и сюзерен всех носящих шпагу дворян, венчается на правление этой короной на многия лета!

И снова грянули колокола.

– Многия лета, многия лета! – затянул хор. – Многия, многия, многия лета!

Айдена под руки свели с амвона.

Дворяне, все, как один, опустились на правое колено и склонили головы, присягая на верность правителю.

Вот и появился новый герцог в Аркайле.

Sezione sexta

affannato

Коло по неизменной привычке закусил зубами соломинку, потер бородку.

– А скажи, Прозеро, – как бы лениво поинтересовался он, но в голове наемного убийцы Ланс различил неподдельную заинтересованность. – А не мог бы ты придумать такой порох, чтобы не было столько дыма после выстрела?

– Не знаю, – пожал плечами алхимик. – Там уголь и сера… От них всегда дым бывает.

– А добавить что-нибудь, чтобы дым на себя забирало, можно?

– Не знаю, наверное, можно. А зачем тебе бездымный порох?

Тут уж Ланс не сдержался:

– Ты когда-нибудь стоял в ряду пехоты, которая залпами стреляет по врагу? Да там же дышать нечем! Стоишь как будто на пожаре. Глаза щиплет, горло дерет. Кашляешь! Вот за это я и не люблю аркебузы.

– А если вздумал кого-то подстеречь и пальнуть. За вознаграждение, естественно, – добавил Коло. – Облако дыма тебя сразу выдает.

– Я думал, звук выстрела, – усмехнулся альт Грегор.

– В городе звук – штука обманчивая. – Тонкая улыбка тронула губы наемного убийцы. – Он мечется между домами. Иногда может показаться, что стреляли позади тебя, а аркебузир прятался впереди. А вот дым – совсем другое дело. Он выдает сразу.

– Не хочу, чтобы мои изобретения убивали людей, – проворчал Прозеро. – И без того с меня довольно грехов на душе…

– Любое изобретение можно использовать во зло, – ответил Коло. – Придумаешь ты, предположим, новую стамеску, а столяр эту стамеску жене под ребро загонит.

– Но стамеску я не для войны буду придумывать, а для мирного труженика. А порох изначально для войны, – покачал горбун лохматой головой. – Поэтому я ничего не хочу придумывать для войны. Война – для убийства.

– Тогда я бы тебе посоветовал и философский камень не искать. Ведь если ты найдешь способ его получить, люди начнут охотиться за тобой и твоим изобретением, убивать за них. Возможно, ты станешь первой жертвой своей же учености. Ты слыхал историю об алмазе по имени Глаз Тигра?

– Алмаз? С именем? Первый раз слышу…

– Я слыхал, – потянулся менестрель.

– Расскажи! – Прозеро обрадовался, что разговор перешел в другое русло.

– Это произошло в Тер-Веризе, лет двести назад. Тогда еще алмазные копи Праделло, что в Красногорье, не исчерпали запасы, как сейчас. Работали в них рабы и каторжники, которых продавали Дому Праделло из всех двенадцати держав. И вот один раб – молва утверждает, что он был из Айа-Багаана – нашел камень невиданной величины, карат на сто. Рабы в самоцветных копях и по сей день работают в набедренных повязках, чтобы негде было спрятать драгоценные камни. Но этот оказался находчивым. Он ударил себя по лодыжке осколком породы и затолкал алмаз в рану. Перетянул обрывком все той же набедренной повязки. Вечером в бараке для сна и отдыха он подошел к одному из надсмотрщиков, предложил войти в долю. Охранник должен был выпустить его на свободу, а за это стоимость алмаза они делили пополам…

– Наивных хватало и раньше, нет от них отбоя и сейчас, – заметил Коло.

– Конечно, надсмотрщик согласился. Он вывел удачливого раба из барака, и они направились к горному перевалу, уводящему в степи Райхема. Надо ли говорить, что по дороге раб упал в пропасть и свернул шею?

– Я слышал, что ему попросту перерезали глотку и бросили на дороге, – вставил Коло.

– Очень может быть, – не стал спорить Ланс.

– Надсмотрщик-доброхот тоже не добрался до Райхема. На свою беду, он встретил купеческий караван. Случаи побега надсмотрщиков с копей в те годы были не так редки, поэтому купцы живо сообразили, что зарезать сонного попутчика гораздо выгоднее, чем брать с него плату серебром. Так получилось, что, обнаружив в кошеле убитого гигантский алмаз, купцы передрались между собой. К схватке подключились возницы и охранники. Как и следовало ожидать, выжил самый опытный из наемников – уроженец Кевинала. Он решил не возвращаться на северное побережье, совершенно справедливо предполагая, что может наткнуться на погоню, высланную за надсмотрщиком Домом Праделло. Поэтому погнал коня на юг, через степи. Припасов у него хватало – и еды, и питья. Пара заводных коней, оружие, мешочек с серебром. К несчастью, кевиналец до того общался лишь с оседлыми райхемцами. Он не знал, что для большинства кочевников один лишь вид чужака на их землях является поводом убить его и отрезать уши на память.

– Уши? – удивился Прозеро. – Зачем уши?

– Ну, кто-то собирает надушенные платочки, – пояснил Коло. – А райхемцы – уши побежденных врагов. Наверное, потом, на старости лет, хвастаются перед внуками, чей дедушка был круче.

– Как бы там ни было, – продолжал Ланс. – Первый же встреченный кевинальцем пастух схватился за лук раньше, чем тот успел что-либо сообразить.

– Насколько я понимаю, – снова встрял убийца, – это был первый и последний человек, который убил обладателя Глаза Тигра не ради обладания камнем, а просто из любви к искусству.

– И тем не менее, обыскав труп, он забрал алмаз. В то время кочевники были еще более дикими, чем сейчас. Не знали денег, принимали только меновую торговлю, поклонялись странным идолам, не пили вина, а только свой дурацкий напиток из конского молока – арху. Поэтому тот парень не знал истинной ценности алмаза. Он вставил его в рукоятку боевой дубинки и продолжал гонять овец туда-сюда по степи.

– И что было дальше? – заинтересованно спросил Прозеро.

Даже отребье, сидевшее у противоположной стены, оставило игру в кости и внимательно прислушивалось к рассказу альт Грегора. Даже если им довелось познакомиться с этой историей раньше, в изложении менестреля, щедро украшавшего повествование любопытными подробностями, она выглядела как новая.

– Никто точно не установил, сколько лет алмаз пропутешествовал, сверкая под райхемским жгучим солнцем, из деревянной рукояти. Но однажды пастух пригнал отару на продажу в поселок оседлых сородичей. На восточный берег. Эти райхемцы были куда более цивилизованны. Они торговали с заезжими купцами – все больше с браккарцами и трагерцами. Стоимость драгоценных камней они знали прекрасно. Как знали и то, что привычных к слабенькой архе кочевников виноградное вино валит с ног не хуже кузнечного молота. Короче говоря, пастух проснулся утром и не обнаружил любимого блестящего камешка. Поскандалил, как водится. Даже за оружие схватился. Больше его никто из родичей не видел. И спросить ответа тоже было не с кого, поскольку капитан браккарской каракки, которому по неопытности оседлые показали алмаз, времени зря не терял. Поселок вырезали до единого человека, не пощадив беззубых стариков и грудных младенцев, жилища сожгли…

– Кстати, капитан тоже не слишком долго владел Глазом Тигра, – подхватил Коло. – В море ему стало плохо. Тошнота, безудержная рвота, кровавый понос, судороги…

– Крысиный яд, – вздохнул Прозеро.

– Первый помощник не отходил от него, прикладывая все усилия, лично смешивая лекарственные снадобья, но ничего не помогло. Капитана похоронили по браккарскому обычаю в морской пучине, а безутешный помощник повез вдове печальное известие. В потайном кармашке на его поясе покоился Глаз Тигра.

– Но кровавый путь алмаза продолжался, – сказал Коло. – В Браккаре нет хороших ювелиров. Поэтому его новый владелец заглянул через пару лет в Аркайл. Он признавался, что не хотел вначале продавать камень, рассчитывая тайно владеть им до конца дней, но судьба распорядилась иначе. Жена его, к слову, бывшая до того женой капитана, очень любила наряды и украшения. Меняла их к каждому балу. Поверь мне, друг Прозеро, удовольствие не из дешевых. А тут еще, как назло, каракка, приносившая столько дохода, в шторм перевернулась и пошла на дно вместе со всем товаром. Команда едва-едва успела спустить шлюпки.

– Браккарец отправился к нам, в Аркайл, – продолжил Ланс. – На беду свою, он не пошел сразу искать ювелира, а зашел к знакомой шлюхе. В припортовом квартале их хватает. Видно, они были в давних дружеских отношениях, потому что браккарец не удержался и похвастался алмазом… Утром следующего дня его тело выловили у причала, но умер он еще до того, как попал в воду. Кто-то перерезал горло бравого моряка от уха до уха.

– Так началось кровавое путешествие Глаза Тигра по нашему северному материку. Кстати, имени у алмаза тогда еще не было. Оно появилось лет через пятьдесят, когда на счету камня были уже сотни три жизней…

Громыхнула дверь в коридоре.

– Не к добру, – насторожился Коло. – Не время им нас проведывать.

К решетке подошел надзиратель с факелом. Ланс неожиданно представил его убегающим по горной тропе к перевалу с ворованным алмазом в потайном кармашке. Следом за ним – еще трое, с дубинками. И, наконец, Гвен альт Раст, хмурый – туча тучей.

Повинуясь его порывистому кивку, двери отперли.

– Ну что, разбойнички… – негромко проговорил глава тайного сыска. – Кончилось ваше время. Расстаемся.

В животе Ланса похолодело, несмотря на то что он множество раз обдумывал способы доказать свою невиновность и постоянно приходил к выводу, что все попытки обречены на провал. Таким образом, менестрель смирился с неизбежностью и мечтал лишь об одном – о смерти, достойной дворянина. Топор палача, а лучше длинный меч, пускай даже четвертование, лишь бы не виселица и петля. И все-таки он ждал суда. Справедливого в той мере, в какой он может быть над убийцей наследника престола. Но чтобы вот так – раз и все…

За спиной альт Раста в это время отпирали двери в темницу с мошенниками. И их, что ли?

– Прежде всего, хочу поздравить вас, – вопреки собственным словам, физиономия у начальника сыскарей была кислая-прекислая, как яблоко дичка. – В Аркайле теперь есть герцог.

– И кто же? – не сдержался Коло.

– Айден из Дома Черного Единорога.

Убийца прыснул в кулак.

Ланс думал, что сейчас его товарищ получит шестом по ребрам, но лицо прана Гвена даже не шелохнулось.

– Смешного мало. Регентом при герцоге назначена прана Леаха.: Альт Раст зыркнул на заключенных исподлобья: мол, только попробуйте расхохотаться. – Согласно первому же указу правителя, подлежат прощению воры, грабители и убийцы, находящиеся в темницах Аркайла.

– Вот это да! – расплылся в широкой улыбке один из бородатых грабителей. Сосед ткнул его кулаком под ребра – молчи, мол, а то еще сглазишь.

– Таким образом, мне, как это ни прискорбно, приходится выполнить волю герцога. Но я вам торжественно обещаю: будете продолжать свои делишки – угодите снова за решетку, но тогда я уже постараюсь не выпустить вас.

– Так мы все свободны? – уточнил Коло.

– Не все, – покачал головой пран Гвен. – Волею его светлости в темнице остаются те, в чьей виновности я сомневаюсь больше всего. Пран Ланс альт Грегор, вы можете не трудиться – вам покинуть темницу не разрешили. Равно как и алхимику Прозеро. – Он вздохнул. – Прошу простить, это выше мой власти. Остальные – на выход!

Радостно загомонив, грабители похватали нехитрые пожитки. Неожиданно Проглот подбежал к Лансу, сунул ему в ладонь окарину.

– Держи. Ты – настоящий музыкант, тебе нужнее.

Менестрель хотел ответить, что не нуждается в таком простецком музыкальном инструменте – он все-таки великий альт Грегор, а не сельский пастух, но почему-то постеснялся. Человек, пусть даже и кровожадный грабитель, дарил от чистого сердца.

– Спасибо, – кивнул Ланс. – Но ты «Золотые поля Унсалы» учи получше. А то потом стыдно будет.

Бородач торопливо закивал и поспешил за товарищами. Или, вернее сказать, подельниками.

– Я тебя вытащу, – еле слышно шепнул Коло. – Обязательно вытащу. Запомни!

– Спасибо, – улыбнулся менестрель, а что ему оставалось делать? – Боюсь, это бесполезное занятие – вытаскивать меня.

– Не вешай нос. Прорвемся. Я тебе обещаю.

Альт Грегор крепко, от всей души пожал руку наемного убийцы.

Коло выбрался в коридор, шутливо поклонился прану Гвену.

– Рано радуешься, – негромко проговорил альт Раст. – Я тебя из-под земли достану. И тогда ты уже не вывернешься из пальцев, как угорь.

– Все происходит по воле Вседержителя, – ответил Коло.

Когда за решеткой остались только менестрель и алхимик, альт Раст шагнул через порог.

– У меня для вас плохое известие, пран Ланс. Но я уверен, вы человек мужественный и примете его с достоинством.

Альт Грегор не стал задавать вопрос, что за новость. И без того все ясно. Вместо этого он спросил:

– Как?

– А вот это во многом зависит от вас, пран Ланс.

– Признаться честно, не вполне понимаю.

– Сейчас поясню… – Гвен альт Раст кивнул на алхимика, сидевшего на куче соломы и задумчиво теребившего обтрепанный рукав. – Не будете ли вы столь любезны, пран Ланс, пройти со мной в кабинет?

– Для вас – что угодно. – Альт Грегор изобразил учтивый поклон.

Сопровождаемый двумя надзирателями – ну как же, ведь он теперь приговоренный к смерти убийца герцога! – Ланс проследовал за альт Растом все в ту же уютную комнату со щеглом и шкурой снежного барса.

Глава тайного сыска предложил одно из кресел Лансу, во второе уселся сам. Сцепил пальцы.

– Итак? – первым нарушил молчание менестрель. – Чем вы меня порадуете?

– Пран Ланс, – вздохнул Гвен. – Я, кажется, не раз говорил вам, насколько вы мне симпатичны.

– Это так. Не могу возразить.

– Тогда буду предельно честен и открыт. Новый герцог – слабоумный. Вы прекрасно это понимаете. Прана Леаха – напыщенная и самовлюбленная, тут спору нет, но совершенно неприспособлена к государственному управлению. Таким образом, вы понимаете, герцогством будут управлять праны Льюк и Шэн из Дома Охряного Змея.

– Не сомневался ни мгновения.

– Однако они будут создавать для дворянства видимость, что решения принимает прана Леаха. Поэтому рассмотрение вашего приговора они отдали ей.

– И?

– Собственно, приговор вам был вынесен еще до того, как я приступил к докладу. Мои доводы, что дело запутанное, требует всестороннего изучения и тщательного расследования, успеха не имели. Не знаю, какие чувства движут праной Леахой…

– Но уж точно не любовь к покойному супругу, – ухмыльнулся Ланс.

Альт Раст глянул на него исподлобья. Дернул щекой, проявляя крайнюю, можно сказать запредельную, степень беспокойства.

– Приговоренному смертнику позволено все, так ведь? У меня такой свободы нет…

– Мне следует заметить, что я охотно обменяю свободу смертника на несвободу сыщика!

На этот раз он и сам догадался, что перебрал с бравадой. Пран Гвен побледнел, закусил губу, но довольно быстро взял себя в руки. Потерся бородкой о сложенные вместе большие пальцы.

– Прана Леаха и слушать меня не стала. Ей нужен виновник смерти супруга. Нужен убийца. И ее не интересовало и не интересует, где я его возьму. Она довольно грубо намекнула на присутствие в арсенале сыскарей таких замечательных орудий, как дыба, клещи, жаровня, трагерский ослик, сапог Святого Собиана… Мне продолжать?

– Не стоит, – сглотнул Ланс. – Основную мысль я уловил.

– Ей мало приговора. Ей нужно признание на площади перед всем Аркайлом.

– Что за чушь?! – возмутился менестрель. – Какая разница?

– Ну, вы же не желторотый юнец. Вы должны понимать, что у благородных пран случаются капризы.

– Ерунда! Я не собираюсь сознаваться в преступлении, которого не совершал!

– А ведь придется…

– Еще чего! – Ланс выпрямился, насколько позволяла спинка кресла, сложил руки на груди.

– Вы не оставляете мне выбора, – покачал головой альт Раст.

– Неужели вы думаете, что от меня можно чего-то добиться пытками?

– Пытками можно добиться от кого угодно и чего угодно, – задумчиво проговорил сыщик. – Уж поверьте моему богатому опыту. Но вы зря считаете меня кровожадным, словно дикий наездник из Райхема.

– Я с пониманием отношусь к вашей службе. Что поделаешь! Приходится иногда марать руки в крови.

– Иногда приходится. Но не мне. Не знаю, заметили вы или нет, но я даже с такими мерзавцами, как Коло, стараюсь не переступать черту. Ищу доказательства и улики.

– Но в моем случае вы их не нашли, так ведь?

– Вы считаете свой кинжал в груди герцога недостаточной уликой?

– Но я его не убивал, – развел руками Ланс.

– Как дворянин дворянину, я вам верю. Как сыщик подозреваемому, нет. Уж не обессудьте. Но вернемся к предмету нашей беседы.

– Что ж, давайте вернемся.

– Я честно предупредил прану Леаху, что менестрели – народ странный и загадочный. От них, случается, и пытками ничего не добьешься. Ответ был весьма недвусмысленный и категоричный.

– И какой же, осмелюсь поинтересоваться? – холодея, но стараясь не подавать виду, спросил Ланс.

– Да очень простой. Вас повесят, а меня снимут.

– То есть…

– Ну, вас на виселице. А меня с тепленького местечка. Ну, так полагает прана Леаха, что оно тепленькое.

– Ну, не самое плохое, должен заметить.

– Я предложил бы вам занять его, если бы в вашем положении это не выглядело как утонченное издевательство.

– Благодарю за сочувствие. И что же вы ответили регентше?

– Я пообещал ей, что добьюсь вашего признания.

Альт Грегор невесело рассмеялся:

– Каким же образом? Пытать меня вы не готовы, как я понял.

– Но я не готов и покинуть службу при дворе. Хоть я и немолод, но особого богатства не скопил, а привык к удобствам и даже мелким излишествам – хорошему вину, например. Очень хорошему. Браккарскому сыру. Финикам с Айа-Багаана. Ну и к прочим радостям жизни. Рода я небогатого. Взяток не брал и не беру. Мне без моей должности придется туго в жизни.

– И?

– Я решил убедительно попросить вас, пран Ланс, взять вину на себя. Во-первых, вам уже все равно…

– Спасибо, утешили.

– Не за что. Всегда к вашим услугам. Во-вторых, вам заменят повешение – кару, обычную для простолюдина или мещанина, но совершенно неприемлемую для дворянина. Само собой, никто не свяжет изменение казни с признанием вины. Принимая во внимание древность вашего Дома и известность во всех двенадцати державах и все такое… Думаю, прана Леаха согласится на плаху и топор.

– Жаль, лучше меч…

– Ну простите! – вдруг вспылил Гвен. – Не Дом Ониксовой Змеи сейчас правит Аркайлом и даже не Дом Черного Единорога. Бароны Шэн и Льюк шепчут в уши регентше, а та уж озвучивает их решения. И вообще, пран Ланс, вам не кажется, что я и так делаю для вас слишком много?

– Пока не кажется. Ведь вы собирались привести убедительные доводы. – Альт Грегор побарабанил пальцами по столешнице. – Пока что я их не слышал.

– А разве эти доводы не слишком убедительны?

– В определенной мере да. Но все же их недостаточно.

– Ну, хорошо. – Альт Раст прищурился, мигом превращаясь из добродушного старичка в подлинного главу сыщиков, которого боялся весь Аркайл, да и правители сопредельных держав тоже. Понизил голос до свистящего шепота: – Реналла из Дома Желтой Луны.

– Лазоревого Кота, вы хотели сказать?

– Я сказал то, что хотел сказать. Помните, я обещал вам не приплетать ее имя к этой истории?

– Помню.

– Мне кажется, я передумал.

– А как же понятия о чести?

– Жизнь по понятиям чести не для сыщиков. Оставим ее менестрелям и бретерам.

– А почему вы думаете, что этот довод на меня подействует? – блефовал Ланс, прекрасно понимая, что уже проиграл.

– Потому что я научился читать в людских душах лучше, чем все священники Аркайла, вместе взятые. Вы готовы пожертвовать своим добрым именем, но не ее. Только не надо бросаться на меня с голыми руками – признавая ваше мастерство фехтовальщика, я совершенно точно знаю, что кулачный боец вы никакой. А я учился у мастера единоборств из Голлоана. Доски кулаком ломать не умею, но от двоих-троих с кинжалами отбиваться получалось. Итак, я предлагаю вам поразмыслить.

Менестрель задохнулся от ярости, но продолжал сидеть все в той же позе. Главный сыщик знал, куда ударить. По самому больному. Сколько раз Ланс давал себе зарок – выбросить из головы эти зеленые глаза, эту улыбку, ангельский голос. И всякий раз проигрывал. В конце концов пора прекратить обманывать самого себя. Как бы ему ни хотелось покинуть мир свободным, как утренний ветерок над гаванью, чувство сковало его сильнее, чем кандалы, держало крепче, чем запоры герцогских подземелий.

– Что я должен говорить? – спросил он наконец, едва-едва разжимая зубы.

– Скажете, что повстречали его светлость в кабаке. Ни для кого не секрет, что пран Гворр любил гульнуть среди простонародья, полагая, что его никто не узнает. Но вы его узнали. Заговорили. Завязалась ссора. Оба обнажили клинки. Волею Вседержителя, вы оказались удачливее. Этот рассказ ни у кого не вызовет сомнений.

«А ведь альт Раст прав. Ни у кого… – подумал Ланс. – И только мы с ним будем знать, что я взойду на плаху лжецом. Ну и пусть».

– Согласен, пран Гвен. Я согласен. Пусть все будет, как вы желаете.

– Надеюсь, вы не будете держать на меня зла?

– Буду, – честно ответил Ланс, кляня себя за предательски охрипший голос. – Но пусть вас утешит, что недолго. Когда, кстати, назначена казнь?

– Через неделю. Сразу по окончании поста. На полдень. Площадь перед дворцом. Праны из Дома Охряного Змея рассчитывают на огромное скопление народу. По традиции, накануне казни вас ожидает праздничный ужин. За мой счет. Не хочу вводить в расходы правящий Дом. Какие-нибудь особые пожелания?

Менестрель подумал немного.

– Пран Гвен, я здесь скоро месяц. Все в той же одежде. Мне кажется, что я воняю, как райхемский пастух. Говорят, они там вовсе не моются и полагают, что все болезни от воды и мыла. Понимаю, что просьба моя может показаться слишком наглой, но я хотел бы иметь возможность почиститься, умыться, расчесать волосы и бороду перед смертью.

– Вы правы, – кивнул альт Раст. – Не вижу в вашей просьбе ничего, выходящего за пределы возможного. Кажется, вы немного выше меня и тоньше в кости… Тогда придется подождать. Ближе к установленному сроку вам принесут одежду, белье и теплую воду. Вот с бритвой, извините. Не могу. Мне не улыбается объяснять завтра пране Леахе, почему сорвалось их развлечение. Были случаи, когда приговоренный к смерти вешался на гашнике, вытащенном из штанов. А уж бритва… – Он развел руками.

– Покончить жизнь самоубийством накануне казни? – через силу улыбнулся Ланс. – Клянусь святым Кельвецием, мне такое и в голову не пришло бы!

– Знаю я вас, людей искусства. Сейчас не пришло, а потом вдруг придет. Только ради того, чтобы досадить Охряному Змею.

– Да? Как-то не подумал… Ну, раз нет, так нет. Расческу мне могут дать? Деревянную, чтобы не порезался.

– Это будет обязательно. – Пран Гвен замялся. – Помнится, вы…

– Шпага… – едва слышно прошептал Ланс.

– Да, шпага – последняя реликвия Дома Багряной Розы.

– Не отдавайте пока никому. Пусть пока побудет у вас.

– Пока… А потом? Когда отдавать? У вас есть несовершеннолетние бастарды?

– Насколько мне известно, нет. И слава Вседержителю.

– Так кому тогда…

– Вы знаете прана Деррика альт Горрана из Дома Лазоревого Кота?

– Знаю, и очень хорошо.

– Значит, вы знаете, что он недавно женился.

– Да. Пран Деррик взял в жены прану Реналлу из Дома Желтой Луны. Ту самую.

– Когда-нибудь у них родится сын. Вот ему и отдайте, пожалуйста, мою шпагу.

Глаза альт Раста округлились.

– Более чем странное желание. Вы думаете, я вечно буду служить Аркайлу так, как служу теперь?

– Если не вы, то кто же?

– Ну, положим, ваши предположения имеют под собой твердую почву и меня не пнут под зад коленом, освобождая место для приехавшего из провинции троюродного племянника праны Леахи. В каком возрасте сын прана Деррика должен получить вашу шпагу?

– Пускай будет двенадцать лет. Самое время для парня взять в руки настоящее оружие.

– Не спорю. Знаете ли, ждать нам не так уж и долго. У праны Реналлы есть сын. Правда, ему нет и полугода.

Быстрый взгляд менестреля показал альт Расту, что его собеседник поражен. Но Ланс сдержал чувства, ничем, кроме непроизвольного взгляда, себя не выдав.

– Тем больше надежды, что вы исполните мое поручение, не так ли, пран Гвен?

– Совершенно верно. Обещаю вам. Я исполню. Даже если буду доживать век на покое в загородном замке. Позвольте, я провожу вас…

Гвен альт Раст встал с кресла и жестом предложил Лансу шагнуть за порог.

Надзиратель ждал их за дверью.

В молчании они прошагали по коридору.

На соломе сидел алхимик.

– А что со мной? – писклявым от волнения голосом поинтересовался он, увидев главу тайного сыска.

– А что ты? Ты сидишь до особого распоряжения, – резко бросил альт Раст. – У тебя же редкое умение – пузырек швырнул, и дома как не бывало. Может, тебя на войне будут использовать. Ни у одного князя или герцога такого бойца не было. И наверное, уже не будет. Так что жди… Вам же, пран Ланс, я пришлю завтра священника. С утра, если хотите, конечно.

Пран Гвен поклонился и ушел.

Ланс присел рядом с Прозеро. Темница казалась совсем пустой, а потому непривычно холодной. Хотя тепло тут не было никогда.

– Чем там закончилась история с Глазом Тигра? – робко поинтересовался алхимик.

– Что?

– Ну, ты про алмаз рассказывал… Вернее, вы с Коло рассказывали.

– А что, очень интересно?

Прозеро пожал плечами.

– Не так, чтобы умирать от любопытства, но все-таки…

– Ладно, слушай… Хотя нет. Мне стало неохота пересказывать всю историю.

– Ну, хотя бы чем закончилось?

– Глаз Тигра в конце концов попал в Браккару. Король, к слову сказать, дедушка нынешнего тер Шейла, вначале хотел вставить его в корону. Но ни один человек в мире не может назвать браккарцев дураками. Он не захотел повторять судьбу тех сотен людей, через чьи руки прошел алмаз, и бросил его в море. В проливах между Браккарскими островами есть места, где дна не достает ни один лот. Теперь Глаз Тигра покоится в одном из таких мест. Король невзначай обронил камень за борт, а точные сведения, где именно, унес с собой на тот свет. Вот так вот…

– Да… Печально.

– Почему? Ты хотел, чтобы Глаз Тигра продолжал убивать людей?

– А он не убивал. Люди сами себя убивали. Они это делают постоянно. Не было бы в их руках алмаза, они все равно нашли бы причину, по которой нужно сунуть кинжал под ребро ближнего своего. А алмаз – совершенство сам по себе. Самый прозрачный из драгоценных камней, самый твердый, самый блестящий… Перечислять его достоинства можно долго. И теперь он лежит на дне морском. А все из-за человеческой жадности.

Прозеро нахмурился и замолчал, уткнувшись подбородком в колени.

Задумался и Ланс. Алхимик невольно заставил его сравнить себя с Глазом Тигра. «Великий Ланс альт Грегор, несравненный Ланс альт Грегор, единственный и неповторимый Ланс альт Грегор»… И чем же все закончится? Плахой и взмахом топора. И небытие… Оставит ли он после себя память? Музыка вещь призрачная и эфемерная. Два-три поколения – и люди ее забудут. А если и будут наигрывать какие-то мелодии, как Проглот «Золотые поля Унсалы», то авторства никто и не вспомнит. Скажут: «Кто такой Ланс альт Грегор? Не знаем никакого Ланса альт Грегора, а эту песню испокон веков пели на сельских застольях…»

Менестрель вспомнил об окарине, которую до сих пор сжимал в кулаке.

Он медленно разжал пальцы и потянулся к магии.

Вскоре в подземелье зазвучала новая мелодия. Грустная и прерывистая. Если бы ее кто-то мог услышать, кроме парочки надзирателей и «безумного алхимика», то песню непременно бы назвали «Прощание мастера».

afflitto

Регнар альт Варда недоуменно разглядывал обвитое ленточкой письмо, не решаясь сломать печать со вставшим на дыбы единорогом. Принесший его гвардеец в желтом плаще с черным единорогом на плече молча поклонился и удалился восвояси, оставив стоять с раскрытыми ртами всех работников и посетителей «Трех метел».

Лысоватый, с темными мешками под глазами и блестящим лбом хозяин гостиницы подошел к бывшему магу-музыканту с нескрываемым любопытством. Вообще-то он относился к Регнару с двойственными чувствами. С одной стороны, полунищий постоялец, отказывающийся из непомерной дворянской гордости от предложенной работы – развлекать по вечерам гостей. С другой стороны, пран из старинного рода, много лет прослуживший при дворце, наверняка обладающий множеством полезных знакомств. А то, что временно угодил в опалу, так с кем не бывает? Пройдет время, и о нем вспомнят. Тогда, глядишь, и он не забудет всех тех, кто проявил участие, когда ему было тяжело.

– Что там? – прошептала Анне, прижимаясь к локтю Регнара мягкой грудью.

– Если бы я знал…

– Так ломайте печать, пран, – вмешался хозяин гостиницы. – Вдруг там приглашение во дворец. Герцог сменился, почему бы ему не простить тех, кого прогнал его дед?

– Что-то мне не верится, что у нашего нового герцога могут возникать хоть какие-то мысли… А что, если это вызов в сыск?

– Пран Регнар, неужели вы думаете, что если бы вас в чем-то обвиняли, то явился бы гвардеец, расшаркался бы и ушел? Нет. Тут стояли бы четверо стражников, и они уже надевали бы на вас кандалы.

Дрожащими пальцами, морщась от боли – рана хотя и зажила, но при движениях давала себя знать, – Регнар сломал печать. Развернул листок.

– Что там? – едва слышно повторила Анне.

– Приглашение во дворец. Им нужен маг для проведения бала, который его светлость намерен дать, как только закончится пост.

Маг виновато вздохнул, обвел присутствующих глазами.

– Искренне рад за вас, пран Регнар. – Хозяин гостиницы изогнулся в поклоне. – Могу дать мальчика, чтобы помог вещи донести. Сынишка мой младший как раз без дела толчется…

– Спасибо, – рассеянно кивнул альт Варда.

Он смотрел на Анне. Девушка держалась изо всех сил, но на глаза ее уже набегали слезы. Сердце Регнара защемило от жалости. Такая милая, добрая, пускай некрасивая и незнатная… Но ведь, в конце концов, история знает целую кучу примеров, когда праны из знатных домов женились на простолюдинках. Кое-кто утверждает, что это даже к лучшему – укрепляет породу, усиливает кровь.

Сложив пергамент и засунув его за пазуху, маг-музыкант увлек девушку под локоть в сторону. Постояльцы и хозяин гостиницы понимающе переглянулись и сделали вид, что с головой окунулись в какие-то свои очень важные дела. Двое принялись с жаром обсуждать неотвратимо накатывающуюся оттепель, третий подналег на куриный окорочок с печеными земляными яблоками. Сам хозяин вернулся за стойку и стирал с кружек несуществующую пыль.

– Анне… – негромко проговорил Регнар. – Если все это не дурацкий розыгрыш, если мне вернут положение при дворце, жалованье, жилье, уважение правящего Дома, я заберу тебя обязательно. Слышишь?

– Во дворце, должно быть, хватает служанок? Зачем им еще одна?

– Таких, как ты, там все равно нет, – ответил маг, по-прежнему не решаясь произнести слова, что вертелись у него на языке. – Ты жди от меня весточку. Или нет… Я сам приду. Обещаю тебе, приду в любом случае. Поняла?

Она кивнула, хлюпнула носом, тут же промокнула глаза передником и улыбнулась.

– Удачи вам!

Несмотря на то что Регнар уже недели две как перебрался жить в ее комнату, служанка не могла преодолеть робость и обращалась к нему уважительно – на «вы».

Девушка развернулась и скрылась за кухонной дверью, даже не оглянувшись. В сказки, когда нищенки становятся герцогинями, она, похоже, не верила.

– Так прислать мальчонку-то? – поинтересовался хозяин, поднимая голову.

– У меня и вещей-то кот наплакал, – пожал плечами Регнар. – Хотя давайте. Веселей идти будет.

К дворцовому холму они подбирались ближе к полудню. Казалось бы, маг гол как сокол, а все-таки сборы заняли время. Круглолицый и глазастый паренек лет двенадцати с гордостью тащил тощий мешок Регнара и напропалую крутил головой. Раньше его не отпускали так далеко от дома. Теперь Джоша интересовало все: высота крепостной стены, неприступность стен самого замка, вооружение стражников на внешнем кольце и гвардейцев на входе в обиталище Дома Черного Единорога. Во что одеты слуги и какую еду привезли для знати бородатые, скинувшие шапки по случаю весеннего тепла возчики.

Регнар и сам чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Воспоминания о не таких уже и давних событиях нахлынули с новой силой. В этом дворе он помогал Лансу вскочить на коня. Здесь же стоял, понурив голову, выслушивая обвинения наследника Гворра и угрозы набежавших откуда ни возьмись браккарцев. На этой брусчатке он постоял, прощаясь с герцогским дворцом, ставшим за несколько лет привычнее и ближе, чем родовое поместье, где он провел детство и отрочество.

На крыльце маг-музыкант показал пергамент с остатками печати неразговорчивому гвардейцу. Тот пробежал глазами по строкам и, что-то шепнув подчиненному, отослал его внутрь замка. Сам же остался стоять, невозмутимо глядя мимо Регнара. Маг терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу. Хотел отпустить мальчишку, но вспомнил, что, кроме трех медяков, никаких денег не сберег. Оставалось только ждать.

Неожиданно парадные створки – высокие, окованные начищенной до блеска бронзой и украшенные затейливой резьбой – широко распахнулись, и из полумрака внутренних покоев, щурясь от полуденного солнца, шагнули двое. Первый – статный молодой человек, лет на пятнадцать младше Регнара, русобородый, в гвардейской сюркотте и с золотым бантом капитана на плече, а второй… Вторым был Коэл. Как в старые добрые времена, в черном дублете с серебряным шитьем, в начищенных ботфортах и перепоясанный шпагой. Серьезный и немного взволнованный. Снова капитан стражи.

Регнар не сдержал удивленного восклицания. Альт Террил, раскинув руки, шагнул к нему и заключил в крепкие объятия. На краткий миг. Но тут же отстранился, участливо спросив:

– Прости, забыл о твоем плече. Не больно?

– Ничего, потерплю, если надо, – улыбнулся маг-музыкант.

– Ну, раз так, пойдем в замок. Кстати, познакомься – Деррик альт Горран, с недавних пор капитан гвардии.

Молодой человек с достоинством поклонился.

– Всегда был поклонником вашего таланта, пран Регнар. Я-то знаю вас. Часто был на балах, где вы управляли оркестром. Но меня с вами не знакомили. Разве какой-то лейтенант ровня известному магу-музыканту?

– Мне очень приятно, пран Деррик, – поклонился маг. – Друзья Коэла – мои друзья. Надеюсь, мы подружимся.

– Подружитесь, конечно! – Альт Террил едва сдержался, чтобы по давней привычке не хлопнуть друга по плечу. – А сейчас немедленно идем к пране Леахе. Такая возможность не каждый день представляется.

Регнар вновь шагал по знакомым до боли коридорам и лестницам замка. Оглянувшись, заметил, что юный Джош не отстает. Мальчишка вцепился двумя руками в мешок и крутил головой, выпучив глаза. Похоже, ему и денег за работу не надо – столько новых впечатлений, хватит на всю жизнь рассказывать. И тем не менее маг взял друга под локоть, наклонившись к уху, ведь Коэл был ниже его на полголовы, и прошептал:

– Займи одну «башенку», потом отдам. Мне носильщика поблагодарить надо.

– Держи! – Капитан стражи сунул ему в ладонь монетку. – Отдавать не надо. Мелочи… – И вдруг, без всякого перехода добавил: – Завтра Ланса казнят.

Регнар остановился, будто налетел на каменную стену.

– Как?

– Через усекновение головы, – жестко и вместе с тем буднично пояснил Коэл.

– Я ничего не понимаю…

Капитан Деррик отошел от них шагов на десять, остановился и терпеливо ждал, когда друзья поговорят. Джоша можно было не принимать в расчет как свидетеля.

– Чего ты не понимаешь? – вздохнул альт Террил.

– Он же должен был уехать. В тот же день… Значит, его схватили?

– Не просто схватили. А взяли пьяного в дымину, с кинжалом наследника Гворра в ножнах. А сам пран Гворр, между прочим, был заколот кинжалом Ланса.

– Как же так… – растерянно бормотал Регнар. – А ведь ко мне приходил Гвен альт Раст… ну, ты его знаешь. Спрашивал о Лансе, я ответил всю правду…

– Какую правду?

– Как мы от тебя возвращались, вступились за браккарку в переулке. Ланс меня в гостиницу притащил, рану зашил и ушел. Правда, я этого не помню – в беспамятстве был. Анне рассказывала.

– Кто такая Анне?

– Неважно. Я же думал, Лансу уже ничего не угрожает. Думал, что он в своей Трагере или…

– Вообще-то в Кевинале.

– … или в Кевинале. Во всяком случае, далеко отсюда. А оно вот как оказалось! Клянусь стигматами святого Кельвеция! Что же теперь делать?

– А ничего мы не в силах сделать… – Коэл понизил голос до свистящего шепота. – Я ходил к альт Расту. Говорил начистоту и без свидетелей. Мне бояться нечего, тем паче что мы с ним раньше были в приятельских отношениях. Он не считает Ланса виновным, но и доказать обратного не может. Говорит, заставил своих ищеек весь Аркайл перерыть в поисках настоящего убийцы, но безрезультатно. Никаких следов. Против Ланса же – прямые улики. Кинжал. Этого для праны Леахи и ее братьев вполне достаточно. Они даже не устраивали суд, не позволили Лансу сказать слово в свою защиту. Приговорили и все, точка! – Капитан стражи то ли выдохнул, то ли застонал. – Ты понимаешь, я даже предложил ему устроить побег Ланса.

Такого признания Регнар ну никак не ожидал. Чтобы Коэл, да с его непоколебимыми понятиями о чести, о служении сюзерену, да решился на подобный шаг.

– И что? – почти беззвучно выдохнул маг, «стреляя» глазами по сторонам.

– А ничего! Он так на меня глянул, что я думал – сквозь землю провалюсь. Будто ведро ледяной воды выплеснул. Конечно… Как же… Сам неподкупный Гвен альт Раст… А тут я с дурацким предложением. Можно подумать, я прошу за убийцу, чья вина доказана! Он же сам, я по глазам видел, готов был сражаться за честь Ланса, если бы кому-то в голову пришлось бы назначить Божий суд чести, как в старину!

– Значит, он отказал?

– А ты думал? Причем отказал, не произнеся слов отказа. Одним взглядом. Я долго в себя приходил.

Регнар и догадаться не мог, что друг многое еще скрывает от него. Например, он смолчал, что третьего дня вечером, возвращаясь в особняк прана Деррика (жили альт Террилы все еще у него), он повстречал прану Дар-Виллу тер Неризу из Дома Алой Звезды. Ту самую браккарскую шпионку, вступившись за которую маг-музыкант, непривычный к оружию, получил укол в плечо. Сказать по правде, слово «повстречал» подходило приблизительно так же, как корове седло. Она просто шагнула из темноты. Коэл сквозь стыд слегка гордился собой, что не дал застать себя врасплох. Ну, скажем так, не совсем дал… Он успел заметить движение и отступил, накидывая плащ на руку, а второй выхватывая кинжал. Шпагу он обнажить все равно бы не успел. Незнакомец показал пустые ладони и откинул капюшон, оказавшись светловолосой браккаркой.

– Пран Коэл, рада вас видеть.

– К сожалению, не могу ответить теми же словами, – сдержанно произнес капитан, внимательно поглядывая по сторонам.

– Это ваше дело. Я – не колье с бриллиантами, чтобы всем нравиться.

– Что вам угодно?

– У меня есть к вам деловое предложение.

– Никогда не доверял браккарцам.

– А я не люблю лошадей. Но приходится ездить верхом, поскольку есть места, куда на корабле не доберешься. Все же лучше, чем пешком.

Альт Террил подумал и кивнул.

– Слушаю!

– Я предлагаю вам освободить Ланса альт Грегора. У меня есть несколько надежных бойцов. Да и ваше мастерство фехтовальщика известно далеко за пределами Аркайла.

– Вы мне льстите. Вот уж не думаю.

– И зря. Но об этом после. Мне так же важно, что вы снова стали капитаном стражи.

– Вы не боитесь, что я сейчас вас арестую? – выдавливая слова одно за другим, произнес Коэл.

– Не боюсь. Я же не полная дура, чтобы явиться к вам безоружной. И без прикрытия… Не вертите головой, пран. Не увидите все равно. Я нанимаю только мастеров своего дела.

– Уходите, – процедил сквозь зубы Коэл.

– Вы даже не дослушаете до конца?

– Мне и так все ясно. Я не кусаю руку, которая меня кормит.

– Вы предпочитаете хоронить друга?

– Не думаю, что Ланс примет помощь от браккарцев.

– А я думаю, что, когда хочешь жить, примешь помощь от Повелителя Кракенов.

– Не знаю, как насчет Повелителя Кракенов, но у нас говорят: с браккарцем свяжешься – без штанов останешься.

Дар-Вилла хитро улыбнулась:

– Без штанов? Что ж, многие из ваших пранов, связавшись со мной, оставались без штанов, но, похоже, ничуть об этом не жалели. Не ищите в моих поступках политической подоплеки или попыток нажиться. Насколько я помню, я излагала вам, почему судьба Ланса альт Грегора заботит меня. Кстати, вам не кажется странным, что заботит она меня, а не вас?

– Какое вам дело, что меня заботит? Уж не должен ли я держать отчет перед браккарской шпионкой?

– Перед своей совестью будете держать ответ. Это куда хуже.

– Меня уже втянули в один заговор против короны. К счастью, я не успел наделать глупостей. Не наделаю их и в этот раз.

– И вы стерпите, чтобы ваш друг понес наказание за проступок, который не совершал?

– Наказания без вины не бывает.

– Удобная позиция. Беспроигрышная.

– Как вам будет угодно. Оправдываться я не собираюсь. – Коэл уже с трудом сдерживал клокочущую ярость. – Равно как и продолжать беседу. Можете идти, я не стану вас преследовать.

– Это ваше последнее слово?

– Да.

Дар-Вилла хмыкнула, накинула капюшон и скрылась в темноте, не прощаясь.

Капитан стражи какое-то время постоял, успокаивая бешено бьющееся сердце. Потом, осторожно озираясь, пошел дальше. И никому, ни единой живой душе не рассказал. Даже Жермине. В особенности Жермине…

– Что же нам делать, Коэл… – растерянно проговорил маг-музыкант.

В его голосе слышалось такое отчаяние, что альт Террил стукнул себя кулаком по ладони.

– Все! Хватит! Ничего не будем делать! Молиться и надеяться на чудо… Может, я что-нибудь придумаю. А ты не вздумай… Слышишь меня? Не вздумай лезть с защитой Ланса к регентше или ее братьям. Сегодня тебя пригласили, а завтра под зад коленом и выкинут не только из дворца, но и из Аркайла. А я не готов потерять подряд двоих друзей. Одному срубят голову на плахе, а второй сам умрет голодной смертью, потому что, кроме музыки, ничего не знает и не умеет. Ты слышал меня?

– Слышал… – кивнул Регнар.

– Сейчас ты просто поблагодаришь его светлость за проявленное великодушие. И все. И больше ни слова. Запомнил?

– Запомнил.

– Вот и хорошо. Пойдем!

Они поднялись по лестнице в покои герцога и его благородной родни. Теперь уже расположение правящего Дома не казалось Регнару таким выгодным.

all'improvviso

Разговение после Великого Поста всегда сопровождалось в Аркайле пирами и народными гуляньями. Кстати, Великим он звался не из-за длины – пост, предшествующий адвентам, тянулся гораздо дольше, – а из-за особой строгости. Не есть от рассвета до заката, пить только воду. После наступления темноты не вкушать того, что двигалось при жизни, и ни капли жира. Прямого запрета на вино и пиво церковники не накладывали – оно как-то не попадало под строки канонического Писания, но, мягко говоря, не приветствовали. Да и прихожанам не сильно хотелось надираться без закуски. Ну, разве что некоторым из них, которых способна исправить только могила.

В этом году на весеннее разговение герцог припас для горожан нечто особое. Жителей Аркайла было трудно удивить казнями головорезов и убийц, не пронять выступлениями известных менестрелей и циркачей. А вот порадовать толпу казнью известного во всех двенадцати державах менестреля не додумался еще никто.

Несмотря на то что глашатаи не обходили город, не выкрикивали на каждом углу о предстоящем событии, известие о грядущей казни Ланса альт Грегора облетело весь город. С утра на площади перед собором Святого Кельвеция собралось неимоверное количество народа. По крайней мере не находилось такого количества желающих поглазеть ни на похороны Лазаля или Гворра, ни на коронацию Айдена. Не говоря уже о каких-то менее значимых в жизни герцогства событиях. Кстати, архиепископа Гурвика нимало не заботило, что казнь состоится прямо напротив храма. Вседержитель погиб за спасение человечества. Разве может смерть одного человека каким-то образом ущемить Веру? Тем более что против этой веками освященной традиции не протестовал никто из предшественников иерарха.

Свежесрубленный помост украсили флагами с гербом правящего Дома. На желтых полотнищах шевелились черные единороги, будто неслись куда-то вскачь по золотым пшеничным полям. В толпе, которая становилась чем ближе к назначенному событию, тем плотнее, сновали продавцы холодного взвара и подогретого вина, пресных лепешек, считавшихся в большей части двенадцати держав символом разговения, и сладостей – вываренных в меду орехов, сушеного винограда, загущенной патоки, айа-багаанские редкости, название которых не всякий житель Аркайла мог запомнить и выговорить. Правда, последние покупали все больше дворяне – простолюдинам заморские угощения не по карману. Откуда-то доносились звуки скрипки и свирели: уличные фигляры не упускали возможности заработать пару «башенок», наигрывая мелодии, придуманные великим Лансом альт Грегором. На взгляд Регнара, искажали музыку до неузнаваемости. В любом случае он не собирался давать им даже затертую и зеленую медяшку.

Маг-музыкант пришел на площадь рано – едва ли не в числе первых – и бесцельно бродил, не находя себе места. В голове не укладывалось, что Ланса альт Грегора сегодня не станет. Они дружили лет тридцать или даже больше. Трагерская академия музыки. Туда отбирали самых талантливых мальчиков, но и тех, за кого платили родные, тоже не отказывались брать. Их с Лансом отобрали придирчивые наставники. Десяток из двух сотен юных наследников аркайлских домов. К тому же шестеро мальчишек, родителям которых достаток позволял потешить самолюбие – ведь так приятно говорить всем друзьям и знакомым, что твой сын учится клавикорду у великого маэстро Ливарелло или скрипке у самого Никласа альт Дро. Невольно Регнар улыбнулся. Эти строгие учителя немало попили у него крови, но после уроков с юным Адраном он их понимал и в какой-то мере сочувствовал.

За пять лет, проведенных в стенах Академии, из шестнадцати аркайлцев осталось семеро. Два года не доучился Коэл альт Террил. Из-за темной истории, подробности которой друзья стеснялись расспрашивать, Дом Радужной Рыбы разорился, утратив и доходы, и земли, и влияние в державе. Отец Коэла запил и погиб на дуэли, если таковой можно считать пьяную драку в одной из придорожных харчевен. Старший брат, наследовавший главенство в Доме, напрямую заявил, что не собирается оплачивать времяпровождение молодого бездельника, а если мальчишка хочет чего-то добиться в жизни, пусть учится владеть шпагой как следует и поступает на военную службу. Коэл, который к тому времени уже раз пять или шесть сбегал из Академии, горя желанием попасть на любую, самую завалящую войну (и это против двух раз Ланса, который не отличался покладистостью и прилежанием), пришел от слов брата в неописуемый восторг. Попрощался с друзьями и ушел, не дождавшись даже утра следующего дня. Вновь они встретились уже через пять лет, в Аркайле. И там дружба продолжилась.

В юности и молодости их называли «неразлучной тройкой». И в глаза, и за глаза. Они и в самом деле не расставались. Несмотря на совершенно разные натуры, на несхожесть отношения к жизни, к сюзеренам, к женщинам, к вину, к войне и тому подобное… Конечно, Коэл и Ланс ходили на войну. Годам к тридцати альт Террил успокоился, осел в городе, женился, поступил на службу в стражу, где довольно быстро, благодаря ответственности и не показной, а истинной преданности, получил офицерское звание. Мягкий Регнар, не любивший споры, не терпевший жестокость, стал больше времени проводить наедине со своими мыслями и жил от бала до бала, полностью отдаваясь любимой музыке. Ланс же кутил, гулял, вызывал и принимал вызовы, соблазнял красоток и скрывался от сильных мира сего. Каждый жил своей жизнью, но все равно друзья время от времени встречались и радовались каждому случаю, как зеленые юнцы. И вот теперь из тройки останутся только двое.

Маг-музыкант не мог не признать – из них троих альт Грегор был самым непредсказуемым, самым отчаянным, самым бесшабашным и самым талантливым. Он был душой их тесного сообщества единомышленников. И теперь ему отрубят голову по надуманному обвинению. Регнар верил, что Ланс не мог убить наследника Гворра. Точнее, не так… Регнар верил, что Ланс не заколол бы Гворра кинжалом в подворотне. Дать пощечину при всей знати Аркайла? Без сомнения. Вызвать на дуэль? Да запросто. Но предательский удар… Нет. Даже будучи смертельно пьяным, менестрель всегда помнил и соблюдал писаные и неписаные законы дворянской чести. Неписаные даже больше уважал.

По мере того как горожане прибывали на площадь, настроение Регнара все ухудшалось и ухудшалось. Раздражали веселящиеся простолюдины – жрущие, пьющие, хохочущие. Доводили до бешенства праны, улыбающиеся и раскланивающиеся при виде придворного мага-музыканта. Еще два дня назад они даже не взглянули бы в его сторону, а, столкнувшись нос к носу, сделали бы вид, что не заметили. От вида церковников, с постными рожами спешащих куда-то по делам, сами собой сжимались кулаки. А на четверку браккарских моряков, тоже вздумавших поглазеть на казнь, он едва не набросился. Спасла лишь привычка не действовать сгоряча. Иначе вооруженные тесаками островитяне покрошили бы мага, как кочан капусты. Но как же он ненавидел в тот миг браккарцев! Все зло в мире от них, от этого торгашеского, хитрющего, подлого народца, не думающего ни о чем, кроме наживы.

Сжимая до боли в пальцах рукоять шпаги, Регнар развернулся к светловолосым морякам спиной и прошел шагов десять, ничего перед собой не замечая. Но, видимо, что-то в его лице заставляло горожан расступаться и освобождать дорогу.

Наконец колокол клепсидры пробил половину второй стражи.

Дальний край толпы, с той стороны площади, куда впадала, будто река в море, улица Единорога, заволновался. По людскому скоплению пробежала рябь, как от брошенного в воду камня. Привстав на цыпочки, Регнар увидел желтые сюркотты стражников. Не городских, те предпочитали простую и обыденную одежду, удобную для блуждания по ночным переулкам, а дворцовых. Вооруженные протазанами подчиненные Коэла растолкали зевак, создавая «живой коридор», по которому прошел сам альт Террил в сопровождении двух десятков стражников с гизармами, а с ним капитан гвардейцев, Деррик альт Горран с двумя десятками своих людей, в камзолах, расшитых серебряной нитью, в желтых шляпах с черными перьями и при шпагах. Они живо выстроили двойную цепь вокруг помоста: гвардейцы внутри, а стража снаружи.

«Они что, думают, Ланса захотят освободить? – подумалось Регнару. – Прямо из-под палаческого топора»?

Коэл и пран Деррик стояли рядом. Капитан гвардии – бледный и даже слегка зеленоватый, словно с перепоя. Лицо каменное, взгляд поверх голов. У альт Террила, напротив, на щеках полыхали алые пятна, вызывавшие в памяти лица умирающих от чахотки. Время от времени его губы кривились от сдерживаемых страданий, от чего капитан стражи прикусывал их, топорща закрученные усы.

Через некоторое время на помост поднялся палач. Плечистый жилистый человек в кожаном переднике до колен и маске, полностью скрывающей лицо. Согласно старинной традиции Аркайла, имя и внешность палача были известны лишь очень узкому кругу избранных. Никто так же не знал, где он живет. Служаки Гвена альт Раста обеспечивали тайное передвижение по городу исполнителя приговоров его светлости. Палач поднял топор, лежащий рядом с плахой – самой обычной мясницкой колодой, на взгляд Регнара, даже не дубовой. Взмахнул разок-другой на пробу. На обнаженных предплечьях, поросших густой черной шерстью, заиграли тугие жгуты мускулов. Убедившись, что баланс у топора пристойный, а ладони не скользят по топорищу, палач вскинул орудие на плечо и застыл, как статуя, попирая помост широко расставленными ногами.

И тут слух Регнара уловил отдаленный свист.

Не сразу маг-музыкант сообразил, что это играет окарина. А поняв, поморщился: инструмент простонародья, такой же убогий, как тростниковая дудочка. Пастухи, рыбаки, лесорубы, углежоги… Вот кто играл на окарине в Аркайле, да и в остальных одиннадцати державах тоже. И надо же было кому-то из них, тупому, необразованному и невоспитанному, заявиться сюда, на площадь перед собором Святого Кельвеция, чтобы нарушить торжественность предстоящего события! Почему городские стражники не накостыляют ему по шее? Когда не надо, от них отбоя нет, а когда требуются самые малые усилия, чтобы поддержать общественный порядок, то будто сквозь землю проваливаются.

Но толпа снова волновалась. По нестройным выкрикам Регнар понял, что обыватели увидели Ланса.

Звуки окарины продолжали лететь над головами.

«Подумать только, осквернить последние мгновения жизни величайшего менестреля глиняной свистулькой…»

Вскоре маг-музыкант увидел неторопливо шагающего по «живому коридору» менестреля. Для узника, который почти месяц провел в подземелье, альт Грегор выглядел уж слишком щеголевато. Русые с сединой волосы собраны в «хвост», борода, отросшая, как у отшельника с Карросских гор, расчесана. Черный бархатный колет без герба. Белоснежная рубашка с отложным воротником, который Ланс выпустил из-под верхней одежды и тщательно расправил. Ни плаща, ни шляпы он не надевал. Зачем? Ведь смерть от простуды ему уже не грозит…

Взгляд менестреля скользил по толпе.

Но Ланс, как и на выступлениях, не видел никого.

Главное – не смотреть в глаза. Тогда не появится предательская дрожь в коленях, не сбежит с лица улыбка, не уйдет кураж, присущий знаменитому исполнителю.

Альт Грегор прекрасно поужинал вчера вечером – спасибо прану Гвену. Гусь в яблоках с хрустящей корочкой, белый свежевыпеченный хлеб, показавшийся после обычного для застенка ржаного и липкого божественной пищей, грибы в сметане, бутылка бурдильонского. Приговоренному даже пришлось сдерживать себя, чтобы не опозориться назавтра. Несварение желудка может привести к печальным последствиям и даже постыдным. Зачем же омрачать прощание с городом, который хоть и не был к нему милостив и доброжелателен, но все же подарил наиболее значимые и запоминающиеся мгновения жизни, с городом, где живет и останется жить его последняя, необоримая и незабываемая любовь? А еще он вымылся, переоделся во все чистое и новое, за исключением сапог. Их менестрель решил не менять. Старые растоптанные и мягкие сапоги облегчат его уход в мир иной. И это не выспренний образ, явившийся в больном воображении служителя искусств. Ланс альт Грегор всегда очень трудно привыкал к новой обуви. Мозоли, потертости и неизбежно испорченное настроение. Уж лучше идти на встречу к Вседержителю в старых. Он и без того слегка хромал: в холодном и сыром подземелье разболелся перелом, полученный в морском сражении в проливе Бригасир, на службе у адмирала Трагеры. Стараясь не припадать на левую ногу, менестрель рисковал утратить сосредоточенность и мог позволить себе увидеть глаза обступивших проход людей. И тогда он не справится с паникой, опозорится. Великий Ланс альт Грегор запомнится Аркайлу не гордецом, а трусом.

Именно для того, чтобы отвлечься, он потянулся магией к окарине и заиграл. Вроде бы немудрящая свистулька из необожженной глины, не чета, во всяком случае, не то что скрипке или клавикорду, а даже свирели, но, подчиняясь мастеру, она вдруг запела на разные голоса. Запела, заструилась прихотливой мелодией, в которой слились отчаяние и веселье, тоска и любовь, отвага и бессилие. Если бы нашелся поэт, не поленившийся придумать слова песни на музыку Ланса, там могли быть такие слова:

Прощай, тюрьма, меня с утра

Ждут плаха и топор,

Не задержусь, коль вам пора,

Исполнить приговор.

В бою я смерть видал не раз

Под солнцем и в дыму,

Но на виду у сотен глаз

Сейчас ее приму.

Без хвастовства могу сказать,

Что не страшна мне смерть,

Когда б зеленые глаза

В толпе я мог узреть,

Прощай, застенок, пусть меня

Ждут плаха и топор,

Приму я смерть в сиянье дня,

Но не приму позор.

Могли бы быть, но не будут. Поскольку менестрель отлично помнил мнение своего друга, Регнара, что сочинять стихи не умеет, а во-вторых, все равно он не мог записать пришедшие на ум строки. И спеть не мог, и рассказать кому-нибудь, чтобы запомнили, тоже. Хотя нутром чуял, в этот раз строки зарифмовались не такие уж и плохие. Во всяком случае, на площадях поют песни и с худшими, гораздо худшими. Но времени не оставалось. Поэтому Ланс продолжал играть, выжимая из окарины мыслимые и немыслимые созвучия.

Пусть его запомнят таким.

Регнар проводил глазами друга, шагающего неторопливой походкой, слегка вразвалочку, как моряк, и только тогда понял, что свист окарины доносится от Ланса.

«Такой же, как всегда… Не упустит случая покрасоваться перед толпой».

Маг вздохнул и принялся проталкиваться поближе к эшафоту. Ему уступали дорогу, насколько это возможно в толчее. Простолюдины пятились, увидев богатую одежду с гербом Дома, а дворяне раскланивались с придворным музыкантом, почтительно сторонясь. Но за десяток шагов до строя стражников пришлось остановиться. Слишком плотные ряды. Да и дворяне, занявшие места в ожидании зрелища, принадлежали к Высоким Домам, хотя и к младшим их ветвям.

Ланс тем временем добрался до помоста, с любопытством окинул взглядом Коэла и прана Деррика. Причем на последнем задержался довольно долго. Даже дольше, чем позволяли правила приличия. Хотя какие правила приличия могут распространяться на приговоренного к смерти? На дуэль его уже никто не вызовет.

Рук менестрелю никто не связывал, не надевали и кандалы. Просто пара надзирателей с дубинками впереди и пара – сзади. По случаю выхода на площадь служители темницы приоделись, побрились, расчесались и смазали волосы маслом. Теперь вчетвером напоминали блестящие фасолины из одного стручка.

Альт Грегор поднял ладонь, будто намеревался хлопнуть Коэла по плечу, но передумал на половине движения. Махнул рукой и что-то сказал, горько улыбнувшись. В ответ капитан стражи дернул щекой, но промолчал. Ланс расхохотался, задрав бороду к небу, и взбежал по ступенькам. Начал расстегивать «зербинки» колета.

Взревели фанфары. Откуда-то сзади.

Оглянувшись, Регнар увидел, что на крыльце собора Святого Кельвеция стоит герцог Айден в короне и мантии, украшенной гербовой вышивкой. Рядом с ним, словно три облака, застыли прана Леаха, регентша при слабоумном правителе, и братья-бароны Шэн и Льюк альт Кайны из дома Охряного Змея. Чуть особняком держались праны из Дома Серебряного Барса, угрюмые и сосредоточенные. Среди них маг-музыкант разглядел тонкие черты лица и черные косы Маризы, дочери Гворра. В отличие от матери она уродилась тоненькой и высокой. Не красавица, конечно, но зачастую в браках между представителями Высоких Домов главную роль играла не привлекательность, а происхождение. Ее супруг, наследник Дома Серебряного Барса, пран Эйлия, заметно волновался, бесцельно теребя роскошную, расшитую золотой нитью перевязь, и бросал косые взгляды на пускающего губами пузыри Айдена.

Прана Леаха взмахнула кружевным платком.

На помост поднялся глашатай. Желтый полукафтан обтягивал круглое брюшко, безбородое лицо покраснело от натуги, когда он, развернув пергаментный свиток, принялся выкрикивать приговор Лансу альт Грегору из Дома Багряной Розы. Как и предполагал Регнар, одним убийством в пьяном угаре дело не обошлось. Менестрелю вменили в вину и участие в заговоре баронессы Кларины из Дома Сапфирного Солнца, и связи с браккарской разведкой, и деяния, порочащие честь и достоинство благородного прана, и предумышленное убийство его светлости Гворра. На взгляд Регнара, большая часть этих обвинений рассыпалась бы, как песчаный замок, после первой же попытки тщательно их обмозговать. Когда красавица баронесса подбирала бретеров для осуществления своего замысла, Ланс уже сидел в темнице. Это раз. Вряд ли в Аркайле нашелся бы человек, ненавидевший браккарцев больше, чем знаменитый менестрель. Не говоря уже о заочном приговоре, который вынес ему король Ак-Орр тер Шейл. Это два. Ну, и насчет предумышленного убийства… Любой, кто мало-мальски знал альт Грегора, должен был понимать, что он бросил бы прану Гворру перчатку, невзирая на то положение в державе, что занимал Дом Черного Единорога, но не подкарауливал бы в подворотне. Это три. Единственное, против чего маг-музыкант не смог бы возразить, предложи ему кто-нибудь выступить в защиту Ланса, так это против деяний, порочащих честь и достоинство дворянина. Что есть, то есть. Пьянки, кутежи, трактирные драки, увлечение всеми женщинами без разбора, будь то баронесса или шлюха из портового квартала. Хотя множеству пранов подобная жизнь сходила с рук, не приводя на плаху.

Перечислив многочисленные преступления менестреля, толстенький глашатай дал себе небольшую передышку, а собравшимся людям – возможность осознать глубину той бездны, куда скатился некогда талантливый музыкант альт Грегор. Потом торжественно провозгласил приговор:

– За многочисленные преступления против нравственности и морали, а также за умерщвление путем удара кинжалом правителя Аркайла, его светлости Гворра из Дома Черного Единорога дворянин Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы приговаривается к повешению!

«Ничего себе! – возмутился Регнар. – Как простолюдина? Да это же для Ланса хуже смерти!»

– Однако, – продолжал толстяк, – в ходе следствия выяснилось, что вышеупомянутый Ланс альт Грегор искренне раскаивается в содеянном и готов признать свою вину.

Толпа зашумела, заволновалась.

Глашатай жестом пригласил Ланса к краю помоста.

Менестрель набрал полную грудь воздуха, шагнул вперед. Несколько мгновений помедлил, вопреки своему обыкновению пристально разглядывая лица в толпе.

Кого он искал? Уж точно не Регнара, поскольку скользнул по нему взглядом, не задерживаясь, и, кажется, даже не понял, что видел последний раз друга.

– Почтенные горожане Аркайла, мещане и высокородные праны, ваша светлость, герцог Айден, ваше святейшество и все, кто меня слышит! – Голос альт Грегора никогда не отличался силой и особой красотой – хрипловатый и, по отзывам многих, излишне высокий. Но Ланс немало командовал наемниками, участвовал в десятках сражений и легко перекрывал шум схватки, даже не прибегая к крику. Справился он и с простором площади. Тем более едва менестрель открыл рот, как все смолкли. – Перед лицом герцога нашего и архиепископа нашего я признаюсь в убийстве его светлости Гворра Аркайлского. Все знают, полтора года назад мы крепко повздорили. Когда я повстречал его светлость в трактире, старые обиды взыграли с новой силой. Я был пьян. Его светлость тоже хлебнул вина. Мы повздорили, и я убил его. Но я не опорочил дворянскую честь. Это был поединок. К несчастью, без свидетелей и секундантов. Понимаю, что прощения мне не суждено. Поэтому прошу лишь об одном – позвольте мне умереть как дворянину.

Собравшиеся на площади аркайлцы хранили удивленное молчание. Такого признания вот уже много лет не слышали ни от одного осужденного. Коэл, задрав голову, удивленно глянул на друга. Слова менестреля и для него стали неожиданностью.

Прана Леаха победоносно оглядела стоявших на крыльце собора пранов из Великих Домов и снова махнула платочком.

– Учитывая чистосердечное раскаяние осужденного, – как по писаному понес глашатай, – признание своей вины, а также благодаря мягкосердечию его светлости герцога Айдена из Дома Черного Единорога повешение Ланса альт Грегора из Дома Багряной Розы заменяется на усекновение головы палаческим топором при стечении народа в назидание будущим поколениям честных аркайлцев.

К тому времени Ланс уже справился с застежками колета и стоял в одной рубашке, слегка ежась от холода. Весна весной, но в тени еще лежал снег, а корабли из гавани пока не рисковали отдавать швартовые, опасаясь столкновения с льдинами в открытом море. Менестрель терпеливо ждал, вдыхая полной грудью свежий воздух. После затхлой вони подземелья он казался божественно ароматным и кристально чистым.

Под конец глашатай приберег ритуальные вопросы, которые всегда завершали приговор, но раньше – по крайней мере на памяти Регнара – всегда зачитывались скороговоркой.

– Не согласится ли правитель Аркайла, благородный герцог Айден, помиловать преступника?

Его светлость ковырялся в носу, пока мать не толкнула его локтем под ребро, а потом испуганно завертел головой. С большой натяжкой его движение можно было воспринять как отказ.

– Не соблаговолит ли архиепископ Аркайла, его высокопреосвященство, благочестивый Гурвик, взять преступника под опеку Церкви и тем самым дать ему помилование?

Пастырь с таким негодованием замахал посохом, что едва не сбил с собственной головы лиловую скуфейку.

– Не найдется ли честная женщина, родившая подряд семерых сыновей, которая бы высказалась в пользу преступника и тем самым спасла его от казни?

Зеваки заволновались, переглядываясь, но никто не подал голос. И правда, откуда среди горожан взяться столь почтенной хозяйке? Здесь женщины давно уже столько не рожали. А селяне не приезжали в город разговляться – им было хорошо и в окружении ближайших соседей.

Ланс потряс головой и улыбнулся. Его, очевидно, развлекала эта забава. Во всяком случае, видимого нетерпения менестрель не выказывал.

– Не найдется ли честная девица, – напоследок провозгласил толстяк в желтом полукафтане, – готовая объявить этого человека своим мужем и тем самым спасти его от неизбежной смерти?

Толпа притихла. Все, в том числе и сам Регнар, уже давным-давно позабыли об этом старинном праве. С чего бы глашатаю так громко и четко выкрикнуть его? И почему взволнованно кусает губы Коэл? Маг-музыкант оглянулся на паперть собора. Братья-бароны из Дома Охряного Змея перешептывались. Эйлия альт Ставос подался вперед, а Мариза повисла у него на рукаве, буравя умоляющим взглядом. Прана Леаха хватала ртом воздух, как выброшенный на берег морской окунь, и явно намеревалась отдать приказ побыстрее заканчивать церемонии.

– Я! Я готова! – вдруг раздался прерывающийся от волнения голос.

Кто это кричал, Регнар не разглядел за спинами и затылками горожан.

Но по знаку капитана альт Террила двое стражников шагнули вперед и подхватили женщину под локти. Миг, и она стояла на помосте рядом с Лансом.

Невысокая, в простой одежде, белом чепце, носившем следы штопки. Округлое доброе лицо… И тут Регнар узнал Анне.

Из горла мага вырвался такой рык, что окружавшие его люди шарахнулись по сторонам. А он шагнул вперед, бездумно переставляя ноги, а ладонью вцепившись в рукоять шпаги и даже, кажется, вытащив ее до половины. Каким же он показал себя болваном!

Это все Коэл. Он и раньше слыл мастером выдумывать сложные многоходовки, как при игре в «королевские» шашки. Именно так капитан стражи вынудил Ланса согласиться на дуэль до первой крови с сыном браккарского посланника. Пошептался с Реналлой, и вот уже чувствительная девица возомнила себя спасительницей великого менестреля и помчалась уговаривать его не рисковать жизнью. Ланс, поговорив с ней наедине, тоже понапридумывал себе неизвестно чего. А что с него взять? Он всегда отличался влюбчивостью. Смазливое личико, тонкий стан, взгляд из-под полуопущенных ресниц и готово – пропал альт Грегор. А Коэл прекрасно знал слабости друга и пользовался ими. Для его же блага, конечно… Но все равно как-то неприятно. Нельзя же управлять человеком, дергая за ниточки слабостей! А тем более другом. Вот и сейчас наверняка Коэл, запретив Регнару вмешиваться в дело Ланса, донимать просьбами герцога и его необъятную матушку, сам действовал потихоньку и, как обычно, не задумываясь о мнении близких друзей и вообще не принимая во внимание чужие судьбы.

Сколь быстро не расступалась толпа перед Регнаром, все-таки из-за большой скученности маг-музыкант не мог двигаться быстро. Поэтому архиепископ Гурвик, стремительно прошагавший между рядами гвардейцев от паперти к эшафоту, опередил его. Сухонький старичок в лиловой мантии и лиловой же скуфейке бодро взбежал по ступенькам, пренебрегая подставленными ему руками стражников. Склонив голову, осмотрел менестреля, будто прицениваясь к коню на рынке. Потом Анне. Покачал головой. Откашлялся.

– Герцог Аркайла и епископат не смеют выступить против старинного, освященного веками обычая. Если сия девица… – он еще раз глянул на Анне с нарочитой подозрительностью, – … если сия девица решилась взять в мужья государственного преступника и тем самым спасти его от усекновения головы, так тому и быть! – Голос тщедушного старичка оказался зычным на посрамление глашатаю, который обиженно поджал губы.

Ланс оторопело крутил головой, не понимая, кажется, что происходит. Но пока иерарх говорил, до менестреля медленно дошло, что казнь отменяется. Он покосился на девушку. На его лице промелькнуло узнавание, потом презрение – как же, простолюдинка! – и, наконец, мрачная решимость. Что при этом происходило в душе альт Грегора, Регнар не мог, разумеется, знать, он лишь догадывался. Порывистый и торопливый в принятии решения Ланс в первый миг хотел отказаться от подачки. Что такое жизнь, когда на кону честь? Но при всей своей гордости, при всем упрямстве и неподатливости Ланс любил жизнь. Жизнь во всех ее проявлениях, будь то выдержанное бурдильонское вино или величественный восход солнца над морем, красивая утонченная женщина или парусник, стремительно уходящий фордевинд, скачущий конь или отточенное фехтовальное движение. Как менестрель ни бахвалился бы презрением к смерти, а уходить в небытие не хотел. По крайней мере не сейчас. Вот, может, потом, в старости, когда окончательно побелеют волосы, выпадут зубы, а кожа покроется морщинами… Следовательно, после недолгого размышления Ланс двумя руками вцепился в соломинку, которую протянула ему судьба. Он же не догадывался, что оказался невольным участником лицедейской постановки, выдуманной Коэлом.

– Венчание состоится немедленно! – продолжал архиепископ, постукивая посохом по доскам помоста.

Звуки гулко разносились над головами затаивших дыхание людей. На их памяти… Да что лукавить, даже на памяти их дедов и прадедов древний, забытый закон вспомнили впервые, да тут еще и случай какой! Казнь знаменитого менестреля. Будет о чем детям и внукам поведать.

Гурвик цепко – захочешь, не вырвешься – схватил Ланса и Анне за руки потащил их за собой к храму.

И вот тут собравшиеся на площади горожане наконец-то разразились приветственными криками. Орали кто во что горазд. Кто-то славил герцога, кто-то архиепископа. Но нашлись и те, кто выкрикивал хвалу Лансу альт Грегору и благодарил счастливую судьбу, что сохранила жизнь менестреля. Но чуткий слух Регнара различил в многоголосии толпы несколько выкриков: «Серебряный Барс!» И даже один, несмелый, быстрый, но довольно громкий: «Сапфирное Солнце!» Похоже, у баронессы Кларины остались в городе единомышленники.

Регнар изо всех сил пытался протолкаться к «живому коридору», чтобы окликнуть Анне, но не успел. Только перехватил на мгновение взгляд Анне. Девушка смутилась и отвернулась. Ланс же шагал, будто во сне, не глядя по сторонам и передвигая ноги, словно деревянная кукла-марионетка. Казалось, выпусти сейчас архиепископ его рукав, и менестрель будет шагать, пока не уткнется лбом в преграду.

Торопливо поспевающий следом за женихом и невестой Коэл, увидев попытки Регнара, выпучил глаза и скорчил зверскую рожу. И даже рукой махнул – не вмешивайся, мол. Маг-музыкант остался стоять, где стоял, несмотря на клокотавшую в сердце ярость.

Гурвик провел Ланса и Анне мимо презрительно поджавших губы пранов из Высоких Домов, и они скрылись за церковными вратами.

Вскоре протяжно загудел орган.

Регнар знал, что молодых сейчас исповедуют и причащают. Потом Гурвик лично благословит их и даст в руки зажженные свечи. Будет читать молитвы о спасении души, о продолжении рода… Ну да, Дому Багряной Розы как раз только о продолжении и думать… Потом жених и невеста обменяются кольцами… Где они их возьмут? Или в соборе на всякий случай хранится парочка недорогих? И наконец, архиепископ возложит на них венцы, а руки соединит меж собою, перевяжет платком с вышитым ликом Вседержителя и поведет пару вокруг аналоя[10]. Вот и все. Совершив полный круг, Ланс и Анне станут мужем и женой.

Время тянулось медленно. Горожане заскучали, их снова заинтересовали разносчики сладостей, вина и лепешек. Оцепление вокруг эшафота сняли, гвардейцы и стражники оставались лишь у паперти. Десятка два. Там же переминались с ноги на ногу Коэл и пран Деррик. Знать из Высоких Домов разошлась. Напоследок барон Льюк что-то долго выговаривал капитанам. Увидев, что крыльцо опустело, потянулись по домам и праны из Домов помельче. Покинул площадь палач, скрывшись в неприметном переулке. Регнар не исключал, что он переоделся и смешался с зеваками. Надо же когда-то и палачу повеселиться, отдохнуть, выпить подогретого вина?

На площади стало свободно. Вновь послышались звуки непритязательной музыки – развлечение для простолюдинов. Регнар терпеливо ждал, нарочно не желая подходить к Коэлу. Конечно, с ним следовало поговорить, но не на глазах же у половины города! И уж тем более не при подчиненных. Маг слишком долго прожил при дворе, и уважение к должности впиталось в его плоть и кровь. Равные могут спорить и даже ругаться, но не при низших и уж тем более не при высших, чтобы не потерять лицо. Продрогнув, он выпил вина, закусил пригоршней сушеных ломтиков дыни, которые привозились из южных краев.

«Ну, ладно Коэл, привыкший играть людскими судьбами, – думал он. – А как Анне могла согласиться?»

В этот миг Регнар особенно остро ощутил, что любит ее. Кажется, впервые в жизни он влюбился. Поздновато, конечно, для сорокалетнего мужчины, достаточно балованного вниманием не только благородных девиц, но и их мамаш. Но что поделать, таким уж видно маг уродился. Не пришлись ему по сердцу воспитанные и утонченные невесты, одевающиеся в бархат и шелка. А вот простая служанка из гостиницы «Три метлы» запала в душу. И ведь не красавица… Добрая, отзывчивая, никогда не перечившая, понимавшая с полуслова. И плевать, что простолюдинка, что не разбирается в изысканных нарядах, не обучена благородным манерам, не умеет изъясняться, как праны из древних Домов. Рядом с ней Регнар чувствовал себя спокойно и уютно. Готов был забрать во дворец, несмотря на возможные косые взгляды благородного сословия. Может быть, он не сказал каких-то важных слов? Постеснялся или подумал, что все и так понятно… Иначе как объяснить такое предательство?

Наконец церковные двери, богато инкрустированные и резные, распахнулись. На пороге появились ошалевший от скоротечности событий Ланс и испуганно моргающая Анне. К ним тут же решительно направился капитан гвардии в сопровождении десятка своих людей. Коэл отстал не больше чем на пару шагов, но вперед забегать не спешил.

Двое гвардейцев оттеснили девушку в сторону, а еще двое крепко сжали локти менестрелю.

– Это что же делается? – закричал подвыпивший мастеровой, судя по черному пелеусу[11], из ковалей. – За что?!

Его поддержали ближайшие к ступеням горожане.

Пран Деррик выдвинулся вперед, держа ладонь в опасной близости от эфеса.

– Согласно приказу его светлости! – громко и отчетливо произнес он. – Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы освобождается от казни через усекновение головы. Ему дарована жизнь!

Толпа радостно загомонила.

– Но не свобода! Ланс альт Грегор умрет своей смертью, пожив столько, сколько отвел ему Вседержитель. Но в тюрьме. Таким образом, он препровождается в замковое подземелье до тех пор, пока не получены дальнейшие распоряжения.

Проводив глазами удаляющихся с Лансом гвардейцев, Регнар шагнул к Анне.

Sezione septimo

imponente infurianto

Коэл, как никогда раньше, хотел напиться. До беспамятства, до зеленых крыс, как говорили охранники в порту. Самым дешевым пойлом, от которого наутро лопается, как молодой лед под тяжестью копыта, голова. Кислым, водянистым и недобродившим, от чего опьянение становится только чернее и провальнее, а похмелье – невыносимым, как пытки в темницах Айа-Багаана. День изначально не заладился, а вечер обещал быть и вовсе ужасным.

Вернувшись с площади, капитан стражи заглянул в караулку у ворот. Согласно установленной традиции, его подчиненные охраняли внешнее кольцо стен, а гвардейцы прана Деррика несли службу во внутренних покоях. Заглянул просто, чтобы погреть озябшие пальцы над жаровней и выпить глоток вина, если найдется у десятника. Но одним посещением дело не ограничилось. То ли стражники вставали с лавок слишком медленно, то ли их глаза показались капитану заспанными, но Коэл неожиданно для себя учинил такой разнос, что бывалые служаки побагровели и не знали, куда деть глаза от стыда. Досталось всем. И за пятнышко – не ржавчину, а всего лишь темные разводы меньше ногтя мизинца – на шпажном клинке, и за не заштопанную вовремя дыру на сюркотте, и за пыль на столешнице, и за обглоданные кости в тряпице, которые один из стражников всегда забирал для своего пса. Никогда раньше, за всю долгую службу, капитан стражи не орал так яростно, не стучал кулаком по столу, не призывал на головы усатых ветеранов все земные и небесные кары.

Выплеснув гнев, он осушил прямо из горлышка бутылку вина, вытер губы рукавом и пошел проверять караулы. Само собой, там тоже нашел целую кучу причин высказать недовольство. Стражники то не так стояли, то не так держали гизармы, то не слишком громко и четко отвечали на приветствие. Досталось и за плохо начищенные шлемы, и за пятна на подоле сюркотты, и за сползшее голенище сапога.

Шагая обратно, Коэл уже только и думал о том, чтобы вернуться домой, точнее, во вновь отведенные его семье покои в левом крыле замка и напиться. Его раздражала любая мелочь… Пускай Жермина ворчит и пилит его, пускай наутро будет так плохо, что Преисподняя покажется уголком отдохновения, но впечатления сегодняшнего дня следовало стереть из памяти хотя бы надолго.

Да, Ланс останется пока живой. Но тем не менее в тюрьме. И как его вытащить оттуда, Коэл придумать не мог, как ни ломал голову. Ну, не брать же, в конце концов, подземелье штурмом?

У самого крыльца он столкнулся нос к носу с Регнаром. Придворный маг-музыкант разительно отличался от того нищеброда, который месяц назад заявился вместе с Лансом в гости к Коэлу. Светлая бородка ровно подстрижена, на темно-вишневом колете ни пылинки, сапоги блестят. Но перекошенное от бешенства лицо и сжатые кулаки заставили капитана стражи попятиться от старинного друга.

– Это все твои гнусные игры! – зарычал Регнар, нависая над невысоким Коэлом. Его голос напоминал рев разбуженного посреди зимы медведя. – До каких пор ты будешь жонглировать судьбами людей, как фигляр на городской площади?

– Тише! Успокойся! – Стараясь сохранять достоинство, Коэл отодвинулся на полшага. Просто для того, чтобы не задирать голову, убеждал он себя.

– Успокоиться? Да я готов тебя голыми руками порвать!

– За что? Что я тебе сделал?

– За то, что ты плюешь на чувства и судьбы людей, шагаешь по головам, топчешь…

– Погоди! – Коэл понял, что и сам заводится. И так с утра служба не заладилась, да еще этот увалень. Знаток валторнов и фаготов! Сидел бы в окружении своих любимых инструментов и давал указания слугам, какой из них следует начистить и отполировать, а какой отнести мастерам в починку. А туда же! Вздумал играть в тонкую политику… Или с чего это его пробило? Из-за Ланса? Очень похоже. Но Регнар же не ребенок и должен понимать, каких трудов стоило вытащить менестреля прямиком с плахи. Или он наивно полагал, что Коэл всесилен и его влияние на придворных бесконечно? Как бы не так! Капитан стражи постоянно ощущал на себе косые взгляды. Да здесь, во дворце, каждый второй будет рад пнуть его, когда он споткнется и упадет. Приходится ходить словно по канату над пропастью – каждый шаг продумывать, каждое движение выверять и согласовывать с тем, что о тебе могут подумать и сказать, каждое твое слово, вылетевшее необдуманно, могут донести, и тогда нищета и прозябание в припортовом квартале покажутся счастьем… – Идем в сторонку отойдем!

– Да не хочу я… – начал было музыкант, но Коэл его не слушал – схватил за рукав и поволок за собой, молясь Вседержителю, чтобы их ссору заметило как можно меньше людей.

– Нет уж, пойдем! – сквозь стиснутые зубы шипел капитан, увлекая друга, как шестивесельный ял груженую каракку. И лишь затолкав Регнара в угол и оглядевшись чрез плечо, что вокруг не собирается толпа, заговорил: – Какая муха тебя укусила?

– Зачем ты это устроил?

– Что устроил?

– Свадьбу Анне и Ланса.

– Во-первых, я ничего не устраивал… А во-вторых, ты что, недоволен чудесным спасением друга?

– Спасением друга доволен! А вот Анне…

– Постой! Кто такая Анне? Это та простолюдинка, что вчера…

– Да! И она не простолюдинка! Она – чудесная девушка!

Коэл вдруг ощутил, что сейчас начнет хохотать. Неудержимо, до колик, до судорог. Он прикусил губу и дернул себя за ус, чтобы хоть как-то сдержаться.

– Да вы что, с ума оба сошли? Влюбляются на старости лет! Что вам мешало страдать и закатывать глаза от чувств двадцать лет назад?

– Да при чем тут это?! – опешил от его напора Регнар.

– Да при том! Вы тогда не попадали бы в темницы, вас не протыкали бы острыми железками. Вас не отправляли бы в опалу, а мне не пришлось бы ломать голову, как вытащить вас. Вы бы не набрасывались на меня с кулаками, не кричали бы, что плевать хотели на тридцатилетнюю дружбу просто потому, что я трезво смотрю на жизнь и не считаю, что всякая смазливая мордашка достойна того, чтобы из-за нее терять жизнь и честь!

– Смазливая мордашка? Да что ты понимаешь? Дело вовсе не в мордашках. У нее душа золотая, а ты готов…

– Что я готов? О чем ты?

– Зачем ты подговорил Анне, чтобы она согласилась выйти замуж за Ланса?

– Я?

– Ну, а кто еще? Айден из Дома Черного Единорога?

– То есть ты считаешь, что я способен на подлость в отношении друга?

– Считаю!

– Знаешь, Регнар, – Коэл несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, – если бы сейчас передо мной стоял любой из дворян Аркайла, то спесь с его усов слетела бы от удара моей перчатки. Ты это понимаешь?

– А что тебя останавливает?

– А ты не понимаешь?

– Нет!

– Во-первых, дружба!

– Об которую ты раз за разом вытираешь ноги? А во-вторых?

– А во-вторых, я эту просто… эту девушку первый раз в жизни увидел вчера!

– Так я тебе и поверил. Я же разговаривал с глашатаем, праном Врестом! Ты подходил к нему, насильно сунул в руку кошелек с «лошадками» и просил ритуальные слова завершения приговора читать не скороговоркой, а с чувством и расстановкой. Думаешь, я не понимаю зачем? И теперь врешь мне в глаза!

– Да не вру я! – Коэл огляделся по сторонам. Кажется, на них не обращают внимания. Пока не обращают. Но до бесконечности это длиться не будет. Ссора капитана стражи и придворного мага-музыканта станет темой для сплетен и пересудов на долгие недели вперед. – Да, признаюсь… – заговорил он тише. – Я задумал вызволить Ланса именно так, как и получилось. Попросил прана Вреста выделить старинную формулу о помиловании. И договорился с одной вдовицей… Клянусь, она дворянка, хотя от их разорившегося Дома, кроме герба, ничего вообще не осталось, работает прачкой, чтобы с голоду не помереть, трое детей…

– Ты хотел для Ланса такой судьбы? Вдова и трое детей? – опешил Регнар.

– А что ты думал? – ощерился Коэл, становясь похожим на рассвирепевшего пса. – Прикинь сам, чего он достоин? Всю жизнь пил, гулял, волочился за юбками, дрался на дуэлях… Он думал о чем-то? Он думал о достойной старости? О наследниках? О пользе, которую мог бы принести миру?

– Он придумывал лучшую во всех двенадцати державах музыку. Лучшую! Не было и нет менестреля лучше, чем он! Никто не может повторить его музыку!

– Вот видишь! Ты сам ответил. Не станет Ланса – не станет и его музыки. И что же я делаю? Вернее, пытаюсь сделать. Устраиваю так, чтобы все вспомнили обычай, забытый в Аркайле добрых полторы сотни лет. Любая вдова или девица может увести приговоренного с плахи, если отправится с ним прямиком под венец. Что должно произойти в итоге? Ланс альт Грегор, величайший менестрель всех времен и народов, жив-здоров и продолжает творить. У него появляется цель в жизни – прокормить многочисленную семью, поэтому он работает больше, не устраивает склок, не перечит власть имущим. Возможно, набирает учеников. Кому как не тебе знать, что делает музыкант, когда испытывает нужду в средствах? От этого выигрывают все: Ланс, его семья и человечество в конечном итоге! И, кроме того, он оставляет в покое ту девушку, о которой только и думает, несмотря на все заверения!

– При чем тут Анне? – потряс головой окончательно запутавшийся Регнар.

– Да ни при чем… Сам не понимаю, как она там оказалась… Хорошо еще, вдова, с которой я договаривался, не стала препираться – вот было бы развлечение для толпы! Куда там выступлению знаменитого менестреля! Вот так и получилось… Ну? Ты мне веришь?

Маг-музыкант опустил голову. Его плечи безвольно обвисли.

– Верю. И не верю… Я не знаю, что мне делать, Коэл, я запутался…

– Тут уж ничего не поделаешь. Можешь разыскать эту Анне, поговорить с ней.

– Я хотел. Но она убежала от меня. Взглянула в мою сторону только один раз. А потом убежала, словно я чумной.

Регнар отвернулся и уткнулся лбом в стену. Его плечи задергались, и Коэлу показалось, что его друг вот-вот разрыдается.

– Ну, позже пойдем и вместе поговорим. – Капитан протянул руку, намереваясь похлопать мага по плечу, но отдернул ладонь. – Не знаю, что из этого получится, но поговорим мы обязательно. Слышишь?

– Слышу… – буркнул Регнар, не размыкая губ. – Сам поговорю. Без тебя. А ты можешь ко мне больше не подходить. Жили когда-то трое юношей, дружили, делились сокровенным, радовались вместе и грустили вместе. А потом выросли, и дружба закончилась. Потому что раньше мы были один за всех, а стали каждый сам за себя, – повернулся и ушел.

Коэл витиевато выругался. Перехватив взгляд пробегавшей мимо служанки, вымученно улыбнулся и развел руками. Мол, что тут поделаешь…

Он зашагал по коридорам замка, решив проверить охрану внутреннего двора – того самого, где некогда Ланс фехтовал с сыном браккарского посланника. Наверняка скучающие там стражники расслабились и делают что хотят. Дремлют, в кости играют, а то и пару бутылок вина протащили. Настроение у капитана было наисквернейшее. Вот на нерадивых стражниках он и отыграется.

– Пран Коэл! – послышался знакомый голос.

Деррик альт Горран, капитан гвардии, догонял его вприпрыжку, сосредоточенный и нахмуренный.

Альт Террил поклонился, хотя виделись они совсем недавно – сегодня утром.

– Как служба? – улыбнулся Деррик одними губами. Глаза его вовсе не излучали радость.

– Потихоньку, – пожал плечами Коэл. – А у вас?

– А! – махнул рукой гвардеец. – Все из рук валится. Может, бутылочку вина?

Коэлу очень не хотелось пить. Или хотелось? Да, недавно совсем хотелось напиться, а вот теперь, когда шел давать разгон своим же стражникам за предполагаемое нарушение, показалось как-то постыдно.

– Что молчите? – настаивал Деррик. – У меня есть бутылочка трагерского. А может, и две найдется. Понимаю, что не бурдильонское, но тоже недурное.

– Да я вообще-то хотел караулы проверить, – развел руками альт Террил.

– А что с ними сделается? Идемте – посидим, поговорим.

– Ну, если вы настаиваете…

В самом деле, почему бы не напиться? Раз уж так получилось. Второго друга потерял. И какого! Тридцать лет делили радость и горе. Если один голодал, а у других находилась краюха хлеба и кусок сыра, то обедали вместе. Если у двоих в карманах гулял ветер, а третий разжился монетами, то он угощал. И вдруг все прекратилось. Врагами не стали, но стали друг другу чужими. А из-за чего? Из-за Ланса и его нелепого увлечения девчонкой вдвое моложе…

– Пойдемте, пран Деррик! Выпьем!

Они уединились в караулке гвардии.

– Ну, за чудесное спасение вашего друга! – поднял кружку альт Горран.

Коэл удивился – с чего бы такая любовь, но выпил.

– Я справлялся у прана альт Раста, – сказал он. – Сегодня он получил распоряжение перевести Ланса в северную Сторожевую башню. Ту, что на холме.

– Да, – кивнул Деррик. – Я тоже справлялся. Говорят, пожизненно… Выпьем еще?

– Почему бы нет…

Вновь забулькала кроваво-красная жидкость. Капитан гвардии наливал лихо, расплескивая на стол. Так же лихо выпил. Утер капли с усов и бородки.

– Я понимаю, пран Коэл, что вам мои слова могут быть неприятны. – Его язык слегка заплетался, и стражник понял, что Деррик, по всей видимости, приканчивает уже не первую бутылку. Только этого не хватало. – Но из нас двоих… Я имею в виду Ланса альт Грегора и меня… Из нас двоих по земле может ходить только один.

– Вам не кажется, что вы слегка преувеличиваете? Я знаю множество случаев, когда через годы неприязнь сменялась равнодушием. Приятельскими отношениями вряд ли, а вот безразличием – очень и очень часто. Вам нечего делить. Ланс альт Грегор будет заключен в темницу. Навсегда. Не думаю, что ему позволят частые встречи с друзьями и родственниками. Да и не осталось у него ни тех, ни других. Вам же предстоит жить с молодой женой. Растить сына. Возможно, не одного…

– Пран Коэл! – Гвардеец стукнул кружкой по столу. – Как я могу жить с молодой женой и растить детей, когда она думает только о нем?!

– Что вы такое говорите?

– Да вот то и говорю! – Деррик вытащил новую бутылку, ударом навершия кинжала отбил горлышко и поднес к губам.

– Осторожно, порежетесь.

– Подумаешь! Велика беда! – Вино тонкой струйкой потекло гвардейцу прямо в рот.

Коэл терпеливо ждал. Пран Деррик глотал. Поперхнулся, облил грудь камзола.

– Понимаете, пран альт Террил, – проговорил он, отставив бутылку и хватая Коэла за рукав. – Она всю ночь перед его казнью плакала и молилась!

– Не вижу ничего предосудительного в доброте и милосердии…

– Да какое там милосердие! Как вы не понимаете? Она его любит.

– Да нет, быть того не может. Он ведь старик по сравнению с ней…

Коэл потряс головой, но тут же вспомнил, с каким жаром Реналла умоляла его помочь Лансу, вытащить его из темницы. А вдруг и правда? Если так, то Лансу можно только позавидовать. Очаровательная девушка, которая незаметно для них расцвела, превратившись в не менее очаровательную молодую женщину. Кроткая, добросердечная и неглупая, в отличие от большинства дочек баронов и мелкопоместных дворян, которых родители ежегодно вывозят на осенний бал во дворец герцога в надежде найти для них достойную партию – и по происхождению, и по достатку. Капитан стражи вынужденно признал, что Жермина даже в дни юности не годилась в подметки Реналле из Дома Желтой Луны. И почему все самое лучшее достается Лансу? Слава, удача, любовь… Любой обзавидоваться может, не то что Деррик альт Горран – молодой и непривычный к ударам судьбы, которая до сих пор лишь благоволила ему.

– Знаете, пран Коэл, – вдруг совершенно трезво проговорил гвардеец. – Ведь альт Грегор – маг.

– Я знаю. В двенадцати державах все музыканты – маги.

– Он не просто маг-музыкант. Он умеет заколдовывать людей.

– Что вы такое говорите? Это невозможно.

– Почему? Ведь в сказках маги колдуют не только со скрипками или фаготами. Они вызывают бури и грозы, им подчиняются лед и пламя. Они повелевают душами людей.

– Но это же всего лишь сказки! Если Ланс и повелевает душами, то исключительно через музыку…

– Не знаю, как он там повелевает, но меня он лишил благосклонности моей собственной жены. Нет, нам не ходить с ним по одной земле.

– Пран Деррик, его заточат в подземелье…

– Не заточат! – Гвардеец снова поднес бутылку к губам.

– Это еще почему?

– Потому что до Северной башни он не доедет.

– Я вас не понимаю? Почему не доедет? – В груди Коэла зародились нехорошие предчувствия.

– Потому.

– Ну уж нет, пран Деррик! – Капитан стражи заставил себя улыбнуться, хлопнул собутыльника по плечу. – Начали рассказывать – извольте продолжать! А то я от любопытства умру. Неужели прана Леаха вздумала подписать помилование? Или кто-то решил выкупить менестреля у Дома Черного Единорога? Ну, например, король Браккары или король Унсалы?

– Это было бы для него хорошим уроком… – скривился Деррик. – Смерть в садке с миногами. – Он мечтательно закатил глаза. – Но нет! Все гораздо проще. Не знаю, зачем я вам это рассказываю… Нет. Не буду.

– Пран Деррик, – скрипнул зубами альт Террил. – Я думал, у нас дружеские отношения.

– Ну да… Только с Лансом альт Грегором они у вас еще более дружеские, насколько я знаю. Не нужно вам этого знать. Если бы я не выпил столько вина, то смолчал бы. Прошу меня простить. Вы, кажется, собирались проверять караулы.

– Собирался. – Коэл поднялся с табурета, одернул мундир. – Теперь не буду. Я прямиком отправляюсь к прану Гвену альт Расту и прошу его дать мне пояснения!

– При чем тут пран Гвен? – Деррик икнул. – И не надо ни к кому ходить.

– Ничего. Я схожу. Мне не тяжело. Пусть усилит охрану.

Коэл шагнул к двери, но альт Горран с неожиданным для пьяного проворством заступил ему дорогу.

– Никуда вы не пойдете!

– Это еще почему?

– Потому, что я не позволю.

– Не позволите? Я – капитан дворцовой стражи!

– А я – капитан гвардии его светлости!

– И разве вы имеете право приказывать мне? – Закипая, альт Террил попытался обойти Деррика.

– Гвардия стоит ближе к трону!

– А мне плевать. Я на службе и волен идти куда хочу.

– По службе – да! Но не спасать убийцу герцога.

– Пран Деррик, я вас умоляю… Ведь все знают, что Ланс не убивал его светлость.

– То есть признание он сделал просто так. Под воздействием неборо… неробо… необоримого желания очернить себя в глазах знати Аркайла.

– Мало ли чем ему угрожали? Пран Деррик, пропустите меня. Вы пьяны. Завтра вас будут мучить угрызения совести.

– Меня? Что за чушь? Мне так хочется плюнуть на его могилу…

– Пропустите меня, пран Деррик! – взревел Коэл, хватая гвардейца за плечо и силясь оттолкнуть его в сторону.

– Да ни за что, тысяча болотных демонов! – Деррик сбросил его ладонь. – Клянусь муками святого Кельвеция, вы останетесь здесь со мной до конца этой стражи. А после отправляйтесь на все четыре стороны! – Капитан гвардии покрепче уперся ногами, спиной заслоняя дверной проем.

Несмотря на молодость, он превосходил альт Террила и ростом, и весом. Такого с места не сдвинешь. Вернее, смог бы кто-то другой, только не худой и жилистый, но невысокий и легкий капитан стражи.

– Щенок! – взорвался Коэл. – Немедленно с дороги!

Пальцы обхватили шершавую и такую родную рукоять шпаги.

Деррик повторил его движение, глядя дерзко и решительно.

– Может, попробуете пройти сквозь меня?

– Мальчишка… – простонал Коэл. – Я же убью тебя. Последний раз прошу… Нет, умоляю! Прочь с дороги!

– Убьете? Я не боюсь. У меня есть шпага, и вы сами учили меня владеть ею. В крайнем случае я могу потерять всего лишь жизнь, но честь терять нельзя. Вот чего я боюсь, так это потерять честь. Но, кажется, вашей троице это понятие уже незнакомо? – Деррик оскалился.

Перед глазами Коэла поплыла багровая пелена. Да как он смеет? Пенять ему? Или Регнару? Или… Или Лансу мог? Нет, альт Грегор, конечно, совершал ошибки, спотыкался на дороге нравственности и падал, но честью не поступался никогда.

– Не вам рассуждать о чести, пран альт Горран, – сдерживая клокочущую в горле ярость и стараясь говорить с прохладцей и налетом презрения, процедил Коэл. – Не на моих ли глазах вы давали ложную клятву верности?

Его укол достиг цели. Деррик кинулся вперед, вытянув руки со скрюченными, словно когти ястреба, пальцами, и попытался сграбастать Коэла за горло.

«Если ты выше противника, это – твое преимущество, воспользуйся им, – учил когда-то альт Террила знаменитый мастер игры клинков из Трагеры, обожженный солнцем и обветренный, будто дубовый кофель-нагель. – Если ты уступаешь ему в росте, это – тоже преимущество, сумей обратить его себе на пользу».

Коэл присогнул ноги, ныряя под захват, и подставил альт Горрану плечо. Молодой гвардеец врезался в него с разбегу. Удариться об костистое и тощее плечо капитана стражи было равносильно тому, чтобы напороться на угол комода. Деррик охнул. Воздух со свистом вышел из его легких. И тут же холодное лезвие кинжала прижалось к его горлу. Как раз под кадыком.

– Лопнуло мое терпение, молокосос, – свистящим шепотом произнес Коэл. – Во двор, быстро!

Они прошли по короткому коридору. Деррик пятился как рак, стараясь лишний раз не дернуть головой. Альт Террил шагал пружинисто, ощущая бесшабашную лихость. Драка между капитанами гвардии и дворцовой стражи – случай неслыханный. Чем бы она ни закончилась, виновники понесут самое строгое наказание. Если повезет и отделаются малой мерой, увольнение и изгнание из столицы. Если не повезет, то тюрьма, галеры или каменоломни. Ну, и лишение всех привилегий дворянства, само собой. Неизвестно, осознавал ли это Деррик, но Коэл за недолгий путь представил свою дальнейшую судьбу до мелочей. Представил ярость Жермины, вынужденной уезжать с детьми в глухую провинцию и влачить там жалкое существование. Возможно – о, ужас! – ей придется даже подыскивать себе работу. Хотя что она умеет? Вышивать, рожать и пилить мужа? Вот пусть помучается теперь без него. Коэл ощущал холод и пустоту под ложечкой, но не страх. Только азарт и злость. Как в юности, когда не задумываешься: а чем для тебя может обернуться участие в дуэли? Просто вытаскиваешь клинок из ножен и бросаешься в схватку. А что там потом? Да хоть виселица! Зато играет кровь и готов один выйти против роты врагов!

На крыльце Коэл неторопливо убрал кинжал, глядя гвардейцу в глаза, а потом залепил смачную оплеуху. Не обычную пощечину, принятую у знати, когда кончики пальцев едва-едва касаются щеки противника, а всей ладонью, в ухо, с размаха.

Деррик пошатнулся, отлетел на несколько шагов, но устоял. Замер на одном месте, ошалело тряся головой.

Альт Террил в это время расстегнул «зербинки» на мундире и бросил одежду на перила. Снующая во дворе челядь, несколько дворян, заглянувших во дворец, и стражники, скучавшие у ворот, насторожились и с любопытством уставились на них. Скорым шагом поспешали через двор полдюжины гвардейцев.

Придя в себя, Деррик выхватил шпагу и кинжал.

– Ну не здесь же… – с усмешкой проговорил Коэл. – В рощу, мой юный и горячий друг, в рощу. Ту, что позади замка. Там есть чудесная площадка, засыпанная гравием.

Гвардейцы перешли на бег и, обнажив на ходу оружие, выстроились позади своего капитана. Боковым зрением Коэл заметил, что и его подчиненные подтянулись, сжимая алебарды. Их было около десятка. Силы почти равны. Любопытно, устроит альт Горран многолюдную потасовку на радость зевакам?

К счастью, Деррик не утратил окончательно понятия о чести и достоинстве.

– Двое со мной, – отрывисто бросил он гвардейцам, развернулся и зашагал.

Коэл указал пальцем на двоих ветеранов-стражников, кивнул им, мол, следуйте за мной.

На площадке, где Ланс заколол Ак-Карра тер Веррона из Дома Жемчужного Нарвала, они встали друг напротив друга. Деррик избавился от мундира, оставшись в белоснежной льняной рубахе.

– Все равно вы не успеете, – произнес он дрожащим от ненависти голосом. – Карета с менестрелем уже выехала за ворота замка.

Коэл дернулся, но понял, что отступать поздно. Оставалось лишь одно – победить.

Он поднял шпагу в третью позицию.

Деррик повторил его стойку.

С шагом вперед альт Террил атаковал, целясь противнику в левое плечо.

Деррик защитился примой, отступив.

Капитан стражи, продолжая наседать, уколол еще раз. В грудь. Отбив удар секундой, его противник контратаковал рубящим в голову.

Сталь звенела.

Бойцы обменивались ударами. Деррик отступал. Альт Террил теснил его, наращивая скорость. Он понимал, что противник моложе и выносливее, а потому стремился расправиться с ним как можно быстрее, прежде чем почувствует усталость.

Наблюдавшие за поединком гвардейцы и стражники затаили дыхание, не смея вольно или невольно отвлечь своих капитанов.

Два выпада Деррика Коэл отбил терцией и квартой.

Отступил, шагнул влево и попытался достать противника в висок.

Альт Горран попросту отпрыгнул, контратаковал, но Коэл позволил чужому клинку скользнуть в волоске от плеча, сократил дистанцию и ударил кинжалом. На рукаве Деррика расплылось кровавое пятно.

Он рубанул сверху вниз. Капитан стражи подставил скрещенные шпагу и кинжал, зажал оружие Деррика, рывком повел его вправо-вниз. Острие шпаги Деррика взрыло щебень. Гвардеец вырвался и ударил эфесом в лицо Коэла. Тот отбежал на несколько шагов, удерживая шпагу в подвешенной позиции. Перевел дыхание.

Деррик пошел на него, кривясь и раздувая ноздри. Острие подрагивало в прохладном воздухе.

Коэл изобразил атаку в голову, но в последний миг, качнув туловищем, уколол гвардейца чуть выше колена. «Секунда» Деррика чуть запоздала, и снова выступила кровь. На этот раз на светло-синей штанине.

Альт Горран дважды, крест-накрест, рассек клинком воздух перед собой, отгоняя противника. Коэл присел и рванулся вперед, как гадюка в низком и длинном выпаде. Шпага вошла между ребрами справа, пробила печень. Измазанное черной кровью острие выглянуло из спины.

Деррик, даже смертельно раненный, не желал сдаваться. Замахнулся, но рукоять шпаги выскользнула из ослабевших пальцев. Он упал на колени, продолжая буравить Коэла ненавидящим взглядом.

Свидетели дуэли растерянно молчали. Не каждый день один из капитанов на службе герцога убивает другого. Тем более что их с недавних пор считали друзьями.

Коэл вытащил шпагу, скрипнувшую о кость. Отступил. Вытер клинок о рукав.

– Вы сами напросились, пран Деррик, – проговорил он одними губами.

Альт Горран не отвечал, неловко завалившись на бок и скорчившись. Всем его телом уже завладела боль.

– Перевяжите его, – приказал Коэл гвардейцам. – И зовите лекаря. Хотя ему ничего уже не поможет… Зовите лучше священника.

Он вернул шпагу и кинжал в ножны, развернулся на каблуках, перехватил взгляд стражника-сержанта.

– Седлай коней.

– Каких? – опешил старый служака. Обычно стража верхом не ездила. Ну, кроме капитана или лейтенантов, пожалуй.

– Первых попавшихся под руку. Десятка хватит. Если конюхи будут против, разрешаю бить. Понял?

– Так точно!

– Выполнять! Быстро!

Выкрик Коэла хлестнул, словно бич гуртовщика. Сержант кинулся выполнять распоряжение со всех ног.

– Так. Теперь ты… – обратился капитан ко второму из своих людей. – Снимай караулы от надвратной башни и с крыльца. Самых опытных и проверенных. Пусть берут аркебузы. Алебарды отставить. Тесаки, шпаги, кинжалы. Вопросы есть?

– Нет вопросов!

– Выполнять!

Когда стражники убежали, Коэл наклонился над Дерриком.

Лицо капитан гвардии посерело, он закусил губу, глядя в небо пустыми глазами, в то время как подчиненные неумело, но старательно перетягивали ему бок.

Не жилец…

А ведь он не был плохим человеком. Вернее, старался по мере сил быть хорошим. Но ревность поселилась в груди, как червяк в завязи яблока, и сожрало изнутри сердце, а с ним и все человеческие чувства. Ревнивец подобен безумцу. Неужели нельзя просто доверять человеку, с которым стоял под венцом и обменивался клятвами верности? На взгляд Коэла, у Ланса не было надежды покорить сердце Реналлы. Возможно, девчонке льстило, что она удостоена внимания прославленного менестреля, но не более того. И как ей теперь жить, неся в себе все, что произошло, осознавая, что муж ее погиб, пытаясь устроить убийство ее поклонника?

Пальцы Коэла легонько сжали запястье альт Горрана.

– Простите меня, пран Деррик. Простите, если можете. Я буду молиться за вас.

Ни единой черточки не дернулось в лице гвардейца.

Коэл вздохнул, выпрямился и зашагал во двор, где его уже должны были поджидать стражники. Ну, или вот-вот соберутся.

Реденькая стайка зевак потянулась следом.

Вот и замощенный базальтовыми, плотно пригнанными плитами внутренний двор. Мальчики-грумы держали три пары коней. Еще одну выводили из широких ворот приземистого здания конюшни. Сержант внимательно следил за выполнением приказа.

– Еще долго? – бросил Коэл, оглядываясь по сторонам. Потеря времени может им серьезно помешать.

– Сейчас-сейчас, – кивнул стражник. – А вот и наши!

К ним трусцой бежали люди в сюркоттах с черным единорогом на груди. Люди, подчиненные Коэлу. Четверо несли на плечах аркебузы и сошки.

– Отлично! – воскликнул капитан, увидев последнюю пару лошадей, появившуюся во дворе. – По коням!

В это миг послышался резкий, искаженный злостью голос:

– Что здесь происходит?! По какому праву!

На крыльце колыхалось необъятное пузо барона Льюка альт Кайна.

– Пресекаем государственную измену! – четко и громко выпалил Коэл, выпячивая грудь.

– Почему не доложили? Где гвардия?

– Объяснения потом! – гаркнул Коэл, хватаясь за гриву подведенного коня. Поймал носком стремя. – Медлить нельзя! Время не ждет!

Вскочив в седло, он увидел какого-то гвардейца, подобострастно припавшего к уху барона и что-то шепчущего, указывая пальцем в сторону заднего двора.

– За мной, рысью! – скомандовал альт Террил.

В спину ударил истошный крик барона Льюка:

– Остановитесь, капитан!

– А что, есть приказ герцога или герцогини-регентши? – прищурился Коэл.

– Есть мой приказ, капитан!

– Я не служу Дому Охряного Змея! Вперед!

И пришпорил коня, направляя его прямо на кинувшихся наперерез гвардейцев.

prestissimo risoluto

Ланс трясся в тесной карете, в которой в Аркайле перевозили особо опасных преступников. Напротив дышал луком один из надзирателей. Коренастый, с крупным пористым носом и сальными прядями. Почему-то непромытые волосы охранника раздражали менестреля больше, чем зловонное дыхание. Хотя, если подумать, случалось ему сражаться бок о бок с наемниками, которые смердели сильнее и мылись реже. Так что ничего ужасного не происходило. Если не считать того, что его впервые в жизни отправляли на пожизненное заключение в подземелье Северной башни, о котором в Аркайле ходили легенды.

Все знали, что отстроили само фортификационное сооружение лет четыреста назад. Тогда оно очень помогло в затяжной войне с браккарцами – прикрыло гавань благодаря дальнобойным баллистам и отогнало галеры чужаков на безопасное расстояние, воспрепятствовав высадке десанта в самой столице. Островитяне высадили-таки пехоту в двух лигах к югу, на узкой и длинной песчаной косе, но войска генерала Лойса альт Кратта перегородили перешеек и дали бой превосходящим силам противника. Потеряв ранеными и убитыми почти треть отряда, браккарцы отступили, попав на обратном пути в шторм, где лишились еще половины воинов. Именно после этого случая изображение Северной башни начали чеканить на серебряных монетах Аркайла.

В наступивший так называемый мирный век, ознаменовавшийся лишь мелкими стычками на границе с Унсалой, холм, на котором стояла башня, оброс крепостными стенами, здесь разместили большой гарнизон. Еще сто лет спустя фортификационные сооружения переделали с тем, чтобы разместить орудийные батареи – алхимики уже придумали пушечное зелье. Идея прятать в подземелье Северной башни государственных преступников пришла в голову прапрапрадеду покойного Лазаля. Именно сюда герцог Жайден отправил младшего брата, устроившего заговор, и полтора десятка мятежных баронов, которым хотелось видеть в короне его, а не законного правителя. Для них оборудовали одиночные камеры, в которые никогда не проникал свет. Узники вынуждены были томиться в кромешной тьме, холоде и сырости – ведь подземелье уходило в глубь скал, на которые опирался фундамент башни, и располагалось гораздо ниже уровня моря.

Никто в Аркайле не слышал о том, чтобы хоть кому-то из заключенных удалось выйти на дневной свет. Особый род смертной казни. Отсроченный. Бескровный. Но в условиях подземелья Северной башни люди долго не жили. Правда, семьям умерших ничего не сообщали и тело не выдавали. Хоронили в море в мешке с камнями. Но кое-какие обмолвки солдат гарнизона и коменданта позволяли делать прискорбные выводы.

За все время в темницах нашли конец два десятка дворян, замешанных в той или иной мере в заговорах против короны, десяток высокопоставленных лазутчиков из дружественных держав, чье повешение могло бы ухудшить межгосударственные отношения, трое или четверо ученых-вольнодумцев, которые вместо полезных алхимии или механики увлеклись бессмысленной философией, подрывающей устои государства, двое неудавшихся реформаторов Церкви и один поэт, слагавший настолько ядовитые сонеты, что даже долготерпеливый дедушка герцога Лазаля не выдержал хулы.

Теперь к этому перечню добавится имя мага-музыканта и менестреля. Достойная компания, если не принимать во внимание, что он – пьяница, бретер и гнусный волокита за юбками. Ну, чему быть, тому не миновать…

Утром пран Гвен снова накормил узника за свой счет. Но вина не дал. Сказал, что ему не нужно лишних домыслов от зловредного коменданта Башни. До праны Леахи может дойти, что осужденный на пожизненное приезжает пьяным к месту отбывания наказания.

После Ланса заковали в легкие кандалы. В самом деле, легкие и даже удобные, если сравнить с теми оковами, которые накидывали на руки-ноги осужденным за разные провинности простолюдинам. Цепочки почти не мешали ходить, а широкие обручи не терли и ощущались как браслеты, принятые среди дикарей Райхема. Непривычно, но притерпеться можно.

Карета двинулась, затряслась на камнях мостовой. Загромыхали плохо пригнанные части, заскрипели оси. Помимо воли Ланс прильнул к зарешеченному окошку. Да плевать в конце концов на дурацкую гордость. Может, он в последний раз видит Аркайл? С этим городом у него столько общего и столько отличий… Любовь к веселью и кутежам, к попойкам и балам. Но, с другой стороны, Аркайлу свойственны чопорность и ханжество, отнюдь не присущие великому менестрелю. Здесь он завоевывал признание толпы и впервые почувствовал зависть соперников, здесь он радовался и страдал, любил и ненавидел… Здесь останется жить девушка с зелеными, ярче драгоценных смарагдов и яснее утреннего прибоя глазами, с прекрасной, как летний закат над оливковыми рощами Трагеры, улыбкой, с локонами, нежными, словно соболя из дремучих лесов, что на склонах Карросских гор. Будет гулять по улицам, растить сына, радоваться успехам мужа…

Надзиратель, обдав Ланса неповторимым смрадом лука в сочетании с больным желудком, потянулся и задернул занавеску.

– Не положено!

– Тебе жалко?

– Не положено!

Альт Грегор откинулся на стенку кареты.

– А столько лука жрать положено?

– Чего? – приподнял бровь надзиратель.

– Да ничего. Живот болеть будет. Изжога замучает. А так ничего.

– Ты разве лекарь? – лениво проворчал коренастый с волосатыми кулаками надзиратель – складывалось впечатление, что он рожден для работы в застенке.

– Нет.

– Ну, и молчи.

Ланс вначале хотел ответить резкостью, но потом проглотил обиду. Ну какой смысл приезжать к месту постоянного заключения с синяком под глазом и выбитыми зубами. Со шпагой в руке менестрель не боялся троих таких, но в кулачной драке, да еще в тесном чреве кареты он не имел ни малейшей надежды на успех. Тем более еще два мордоворота стояли на запятках, да и возница был не вольнонаемный, а тоже из служак аркайлских застенков. Правда, пран Гвен наверняка не одобрил бы избиение знаменитого заключенного, но ведь прану Гвену и узнавать об этом необязательно.

Отвернувшись в угол, Ланс задумался. Сунул пальцы в карман, нащупал окарину. Вытащил, показал спутнику.

– Это хоть можно?

– А это чего? – наклонился он.

– Да ничего… – Менестрель поневоле задержал дыхание от вонищи. – Играть можно?

– Музыка? – Рот надзирателя растянулся до ушей. – Это можно. Только тихохонько.

– Постараюсь.

Ланс разжал ладонь, закрыл глаза и потянулся к магии.

Окарина отозвалась жалобным, подрагивающим звуком, неприхотливым и чистым, как юношеская любовь, звуком. Заплакала, запела. Обычно музыка Ланса всегда отражала состояние его духа. Радость или печаль, надежда или разочарование. Именно поэтому он всегда старался явиться на бал, где ждут благодарные слушатели, в приподнятом настроении. Чтобы веселье удалось на славу, а не закончилось всеобщим плачем, словно на похоронах.

Мелодия порхала в тесной клетке, рвалась к занавешенному окну и, проскользнув под плотную тряпицу, выбиралась на свободу между прутьями решетки. Вскоре в тесном, сжатом окованными досками пространстве стало тесно от звуков, как в утробе музыкальной шкатулки. Надзиратель, несмотря на пагубное пристрастие к вонючей еде, которое могло бы сделать его легкой добычей не только собаки-ищейки, но и страдающей от затяжного насморка старухи, оказался глубоко чувствительным к прекрасному. Он слушал, склонив голову набок и подперев кулаком лоснящуюся щеку.

А Ланс просто играл. Складывал звуки в переливчатые последовательности и думал – хорошо было бы сохранить окарину в темнице. Говорят, у сидящих в кромешной тьме зрение начинает отказывать довольно быстро, зато обостряется слух. Кто знает, вдруг ему удастся создать в подземельях Северной башни свою лучшую мелодию, которую, к сожалению, никто, кроме охраны, не услышит и не оценит?

Вдруг карета резко остановилась. Ланс выронил окарину и повалился на «лукового» охранника. Тот взрыкнул, будто разбуженный медведь, и оттолкнул менестреля.

– Ты чего?

– Да ничего… – прошипел стукнувшийся затылком Ланс. – Чего это они встали?

– Сиди тихо! Сейчас выгляну! – Он потянулся к занавеске, но альт Грегор вцепился в толстое запястье. – Ты чего?

– Да ничего!

За окошком слышались хриплые бессвязные выкрики, звенела сталь.

Надзиратель охнул и схватился за короткий меч.

Мгновение спустя острие уперлось в грудь Ланса.

Настал черед менестреля воскликнуть:

– Ты чего?

– Тебя спросить хочу? Твои подельники?

В это время на крышу кареты свалилось что-то тяжелое. Доски заскрипели, с них посыпалась мелкая труха.

– Да не знаю я ничего!

– Да?

– Клянусь Вседержителем!

– Так я тебе и поверил.

Нажим усилился. Ланс почувствовал, как сталь протыкает черный колет и рубаху и начинает впиваться в кожу. Казалось бы, тюремщики, а оружие содержат в образцовом порядке.

– А у тебя есть приказ убить меня, если что-то пойдет не так? – решил блефовать он. В конце концов, не раз и не два бесшабашная отвага и презрение к смерти спасали его жизнь, жизнь наемника и дуэлянта. – Ты меня сейчас заколоть решил или что?

Надзиратель ослабил давление меча. На его лице отразилось некое движение – брови, кожа на лбу, уголки носа, кошачьи усики зашевелились, что, по всей видимости, отражало напряженную работу разума.

– Смотри, я в кандалах. Что я тебе сделаю?

– Заткнись, я думаю.

– А! Ну, не смею мешать…

Альт Грегор вновь откинулся на стенку. Возня и звон металла за дверью кареты утихли. Довольно быстро. Интересно, что там в самом деле произошло? Если откинуть совсем уж бредовую идею, что Регнар и Коэл нашли наемников и пытаются его освободить, то и придумать нечего. Уличные волнения? Так их уже много лет не было в Аркайле. Тележка зеленщика-неудачника не вовремя сломалась посреди дороги? Да ее скинули бы на обочину прежде, чем монах успел бы прочитать первую строчку благодарственной молитвы. Пьяные солдаты решили покуражиться? Ну, им должно быть известно, что с тайным сыском не шутят. Сегодня ты надаешь пинков подчиненным прана Гвена, а завтра за тобой придут хмурые и неразговорчивые люди в полумасках. Так что странно все это…

Надзиратель наконец-то принял решение. Непростое, судя по бисеринкам пота, выступившим на висках. Он убрал меч от груди Ланса и подцепил пальцами запирающий дверь изнутри крючок.

– Эй, Билль, что там у вас?

Тишина. Потом негромкое и совершенно неразборчивое бормотание.

– Чего?

Снова бормотание.

– Эй, Билль, что ты бурчишь, как…

– В окошко выгляни… – шепотом подсказал Ланс.

Жаль, не успел добавить «осторожно». Пожиратель лука рванул занавеску и припал глазом к маленькому окошку, которое можно было бы закрыть двумя ладонями. И тут же жалобно ойкнул и медленно сполз на пол. На запрокинутом лице в одной из глазниц зияла кровоточащая рана. Ланс так и не понял, увидел он мелькнувший между прутьями шпажный клинок или померещилось.

Но руки сами собой кинулись вниз и выхватили из разжавшихся пальцев надзирателя рукоять меча. Тяжелое оружие, неудобное, плохо сбалансированное, но другого ведь нет.

С той стороны дверь дернули.

– Открывай!

«Еще чего», – подумал Ланс, лихорадочно размышляя, что делать дальше и в какую новую историю он вляпался.

Драться со скованными руками не хотелось, но избавиться от цепей он тоже не мог. Как и убегать со скованными ногами. Так карета превратилась в ловушку. Или она всегда ею была?

– Открывай!

– Что ты возишься, Ухо? Вдарь раза!

«Значит, нападающих самое малое двое».

– А че сразу, как вдарь, так Ухо. Вон Борода без дела мается.

«Трое»?

– Борода не мается, а кошельки проверяет… – Четвертый голос. Хриплый и привыкший командовать. – Ломай, Ухо. А то я тебя поломаю.

– Все, все… Не сердись, Хоан. Уже иду.

И тут же дверь сотряс сильный удар. Доски треснули, но выдержали.

– Крепкая… – проворчал Ухо.

– Бей, не отлынивай.

Еще удар!

Сквозь трещину проглянул солнечный луч.

Ланс попятился, перехватывая оплетенную кожаным ремешком рукоять двумя руками. Под каблуком хрустнула окарина. Ну, как обычно… Размечтался творить в подземелье. Хотя какое там творить, когда не знаешь – спасать тебя собираются или прирезать, как барашка?

Новый удар!

Дверь развалилась на две половинки, одна из которых повисла на петлях, а вторая упала под колеса. В проеме возникло настороженное лицо – небритое, с белесыми глазами и оттопыренными ушами.

Подняв неудобный, слишком тяжелый и слишком короткий меч, Ланс нацелил острие прямо в переносицу Уха: кто это мог быть, если не он?

– Ну, что возишься? – прорычали сбоку.

– У него меч, – попятился Ухо.

– А ну пусти!

Рядом с первой рожей появилась вторая. С претензией на благородство – подкрученные усики, нос с горбинкой, выдающий трагерское происхождение, и густые смоляные брови. Должно быть, Хоан.

Он томительно долго рассматривал менестреля, шевеля усами, а потом кивнул:

– Он.

– И че? – моргнул Ухо.

– Валим его и уходим…

Ланс не стал дожидаться конца фразы. Ишь ты! Валить его вздумали? Это вам не купца зарезать под покровом ночи. Он, Ланс альт Грегор, участвовал в десятках сражений и сотнях стычек. Он давно забыл, что такое страх смерти, но и подставлять горло, словно баран, не собирался. Шагнув вперед, он ткнул мечом в лицо Хоана. Трагерец легко уклонился и даже глазом не моргнул. Клинок скользнул на волосок от виска, а Ланс потерял равновесие и повалился вперед – навстречу кулаку присевшего Уха.

Воздух вырвался из легких альт Грегора. Он неуклюже завалился на бок, больно ударяясь плечом, и почувствовал, как сильная рука выкручивает меч из его пальцев. В следующий миг его выволокли из кареты, как рака-отшельника из раковины, и швырнули на плотно утрамбованную колесами землю. Краем глаза музыкант видел тело одного из надзирателей. Под ним растеклась, впитываясь в пыль, лужа крови.

– Ты что железом тычешь куда попало? – навис над ним брезгливо поджавший губу Хоан.

Ланс хрипел, но не мог ответить

– Я ж тебя слушал в Унсале… – Жесткий сапог врезался менестрелю под ребра. – И в Кевинале! – Новый удар. – Ты как с поклонниками обращаешься? Ты понимаешь, что не будет слушателей и ты никому нужен не будешь? – Удар. – Ты что-то умеешь, кроме скрипочек своих? Да ты молиться на меня должен, а не железом тыкать! Ты живешь для таких, как я!

– Пошел… – с трудом выдохнул Ланс, закусив губу. – В задницу… Ублюдок…

– Нет! Вы слышали? – Хоан развел руками, обводя взглядом собравшихся подельников. – Вы слышали. Как этот музыкантишко разговаривает с почитателями своего творчества? С теми, без которых он станет никому не нужен!

– Так вообще… – протянул Ухо.

– Козлина наглый! – сплюнул под ноги заросший бородой до глаз тощий, как жердь, мужик, который крутил в пальцах окровавленный кинжал. По всей видимости, Борода.

– Такие, как он, без слушателей – ничто. Они обречены бренчать на пустых площадях… Каков будет ваш приговор, друзья?

– Э? Че? – заморгал Ухо.

– Вот тупица, – горестно вздохнул главарь. – Борода, отправь его к Вседержителю. Только знаешь… сделай это нежно. Мне нравилась его музыка.

– Ага… – кивнул тощий.

Схватил Ланса за плечо, перевернул на живот.

Менестрель слабо сопротивлялся, но его трепыхания даже не заметили.

Борода уперся ему коленом между лопаток, схватив за волосы, запрокинул голову до хруста в позвонках.

«Значит, все-таки как барана…»

Альт Грегор зажмурился, ожидая прикосновения к горлу холодной и острой стали.

Над головой послышался странный, «чпокающий» звук. Хватка ослабла, а потом сверху навалилась тяжесть. Ланс ткнулся лицом в землю. Дернулся, пытаясь перекатиться на бок.

У него почти получилось. А вот глаза менестрель открыл зря. Их тут же запорошило пылью из-под ног забегавших людей.

Снова звенела сталь.

Кричали бойцы. От ярости и от боли.

С трудом выпростав из-под себя руки – цепь от оков зацепилась за плечо привалившего его тела Бороды, Ланс принялся тереть глаза рукавом. Хлынули слезы, вымывая большую часть мусора, и тогда затуманенным взглядом он сумел разглядеть, как падает Хоан под градом стремительных ударов невысокого, но удивительно подвижного противника в черной одежде и сапожках с невысоким голенищем. По щегольскому камзолу из светло-зеленого сукна растекалась темная кровь. Ухо отползал на карачках, подволакивая правую ногу и скуля, как побитый пес. Сбоку на него налетела светловолосая тонкая фигура, сверкнули два длинных узких кинжала. Лопоухий завалился ничком, два раза дернулся и затих.

– Все? – послышался смутно знакомый голос. Женский, как ни странно.

– Ни один не ушел, – ответил второй. Такой же знакомый. Коло, наемный убийца.

Ланс приподнялся, опираясь на локоть. Ноги по-прежнему придавливал Борода, и скинуть его не было никакой возможности.

– Поздравляю вас, пран Ланс альт Грегор, вы свободны, – сказала, нависая над ним, женщина.

– Клянусь девственностью святой Пергитты, – проворчал менестрель, щурясь против солнца. Знакомый голос, знакомое лицо… – Прана Дар-Вилла?

– Она самая, – дурашливо поклонилась браккарка. – Не соблаговолит ли великий менестрель подняться?

– Рад бы… – ответил Ланс, хотя ни малейшей радости не испытывал. – Да вот не получается.

– Сейчас, приятель! – Коло схватил убитого из арбалета, судя по торчащему в шее болту, Бороду за ноги и стащил его с Ланса.

Альт Грегор, кряхтя, встал на ноги. Добротные брюки, подаренные Гвеном альт Растом, пропитались чужой кровью и липли к телу. Дорогой колет покрывала пыль, да такая, что и браться за чистку не хотелось.

– Благодарю за столь своевременное вмешательство, – поклонился он. – Что это за люди?

– Не за что! – ухмыльнулся Коло, цепляя справа на пояс маленький арбалет для стрельбы одной рукой. Второй уже висел на левом бедре.

– Все вопросы потом, пран Ланс. Хорошо? – Сухопутный капитан поглядела по сторонам. – Аркайл – не то место, где можно свободно устраивать резню на улицах. Прошу за мной!

– Я бы и рад, но… – Менестрель приподнял руки, показывая кандалы.

– Это я мигом, – усмехнулся Коло и поволок его к карете, бормоча на ходу. – Я же говорил, что вытащу тебя. Я слов на ветер не бросаю. – Наемный убийца поднял оброненный меч надзирателя.

– Быстрее! – прикрикнула Дар-Вилла. – Сейчас здесь будет стража!

Ланс крутил головой. До сих пор ему было некогда.

Оказывается, они уже покинули черту города. Карета остановилась на повороте дороги, ведущей в обход гавани к холму с Северной башней. Несколько боковых ответвлений от нее позволяли опуститься в порт, но из-за крутизны подъема и непрочности сланца, слагавшего эту часть берега, ими пользовались редко и только для доставки самых необременительных грузов, а задумывались они для отражения внезапной высадки вражеского десанта в гавани. Большую часть грузов возили по так называемой старой, или нижней, дороге, которая вела в город мимо жилища Коэла, где он с семьей ютился во время опалы. Но лед с моря сошел совсем недавно, торговые корабли еще не начали приходить в Аркайл, и малолюдно было даже на нижней дороге. А здесь, на пути к холму, и вовсе никто не появлялся. Идеальное место для засады.

Коло положил цепь, соединяющую оковы на ногах Ланса, на подножку кареты и коротко рубанул мечом. Одно из звеньев разлетелось на осколки.

– Кто это был? – спросил Ланс.

– Не знаю, – пожал плечами убийца. – Мы тебя ждали. – Он взялся за цепочку, которая связывала браслеты на запястьях. – Только дальше, за следующим поворотом.

– Быстрее! – рявкнула браккарка. – Кто-то скачет по дороге!

В самом деле, у городских стен поднимались клубы пыли. Но всадников скрывал густой высокий кустарник вдоль обочины.

Коло резко выдохнул, опуская меч. Ланс с наслаждением взмахнул руками. Вот вроде бы провел в оковах меньше чем полдня, а чувствуешь себя, будто обрел долгожданную свободу.

– Побежали! – Дар-Вилла кивнула в сторону залива.

– Благодарю. Без меня, – церемонно поклонился Коло. – Я исполнил что обещал. Посему вынужден откланяться.

– Спасибо! – Ланс протянул ему руку и с чувством пожал узкую ладонь.

– Быстрее! – Сухопутный капитан аж притопывала на месте от нетерпения.

Еще раз поклонившись напоследок, Коло нырнул в заросли шиповника. Усеянные свежепроклюнувшимися листочками колючие ветви сомкнулись у него за спиной. Несколько мгновений альт Грегор наблюдал, как его бывший сосед по темнице быстро карабкается по склону к невысокой стене с зубцами, которая прикрывала верхнюю дорогу от возможного нападения со стороны суши. Потом Дар-Вилла дернула его за рукав.

– Вам жить надоело?

Они зашагали по узкой тропинке. Прыгая с одной сланцевой плиты на другую. Оскальзываясь на осыпях, порой придерживаясь за жесткую прошлогоднюю траву, пустившую цепкие корни в каменистый склон. Ланс, отвыкший от простора в замковой темнице, отчаянно трусил, что сейчас потеряет равновесие и сломает шею внизу, на бурых валунах, покрытых белесыми соляными разводами.

– Куда вы меня ведете? – спросил он браккарку, хрипя пересохшим горлом.

– К спасению.

– А поточнее?

– Разве в вашем положении выбирают?

– Вообще-то выбирать можно в любом положении. Вопрос заключается в том, между чем и чем ты выбираешь.

– В данном случае вы выбираете между гниением заживо в сырых казематах и жизнью, между тьмой и солнечным светом. Неужели я ошибаюсь в вашем выборе?

– Между сырым подземельем и морским ветром на закате я, конечно, выберу ветер.

– Тогда к чему эти вопросы?

– О чем-то же нужно говорить?

– Может, лучше смотреть под ноги?

– Может, и лучше, но я хочу знать ответы на те вопросы, которые не дают мне покоя.

– Ну, что ж, задавайте, только во имя ушедших моряков, смотрите под ноги.

– Обещаю… – сказал Ланс и тут же подвернул левую ногу. Ту самую, что пострадала в сражении в проливе Бригасир.

Острая боль пронзила сухожилие от щиколотки до колена. Менестрель охнул.

– Что? – настороженно обернулась Дар-Вилла.

– Ничего. Все в порядке. Могу спрашивать?

– Ну, давайте.

– Кто на меня напал?

– Не знаю.

– Как так?

– Ну вот не знаю, и все. Я не вру.

– Верить браккарцу…

– Да мне плевать, пран Ланс, что вы думаете о браккарцах. Я узнала, что вас сегодня отправят в Северную башню. Не спрашивайте от кого – это мои тайны, которые помогают мне выживать в Аркайле…

– И шпионить.

– А если так? Кто-то записывается в наемники под знамена чужого государя, кто-то шпионит на благо своего.

Ланс не нашел что ответить. Махнул рукой. Дар-Вилла продолжала:

– Узнав приблизительно время, я отыскала вашего друга Коло…

– Он мне не друг.

– Почему-то он считает себя вашим другом. Ну да ладно. Это ваши личные отношения, не намерена в них вмешиваться. Так вот, ваш не друг Коло с радостью согласился мне помочь. Мы засели в кустах. Там! – Она неопределенно махнула рукой. – Ждали, но нас опередили.

– Значит, кто они, вы не знаете?

– Не знаю, во имя душ утонувших моряков! Но действовали они очень слаженно. И быстро. Надзиратели и пикнуть не успели.

– Я так понимаю, их в любом случае ждала смерть?

– А вам их жалко?

– Этих? Не то чтобы очень, но они не виноваты, что сопровождали карету со мной. Зла от них я не видел.

– Тогда я утешу вас. Коло настоял на том, чтобы припугнуть ваших конвоиров своими арбалетами. Кстати, отличные игрушки. Он говорил, что заказывал у мастеров под себя за бешеные деньги. Я бы от такого не отказалась… Но речь не о том. Коло никого не хотел убивать. Даже маску приготовил.

– А вы в маске не нуждаетесь? Или подданные короля Ак-Орра тер Шейла неподсудны в Аркайле?

– Я не собиралась здесь оставаться. Меня срочно вызывают на родину. Вы намерены слушать дальше?

– Конечно. Продолжайте.

– Покорнейше благодарю. Когда мы увидели, что карету остановили четверо незнакомцев, то поспешили на выручку.

– Надзирателям?

– Вам! Что за несносный пран, клянусь святым Лореном-Мореходом! Эта четверка работала очень жестко и быстро. Возницу убили сразу, потом расправились с теми, кто стоял на запятках. Я даже боялась, что не успеем. Но тут вы нам помогли. Что вы такое брякнули этому красавчику с усами, как у провинциального актера?

– Да ничего…

– Ну, не хотите говорить, не надо. Когда бородатый приставил вам к горлу кинжал, Коло начал стрелять. Одного убил, второго ранил. К счастью, мы успели подобраться на расстояние полутора десятка шагов от вас. Но я бы все равно промазала. Из арбалета, одной рукой, на бегу…

– Он – наемный убийца.

– Я знаю. Осторожнее, пран Ланс, сейчас придется прыгать.

Тропинка обрывалась, не дотягивая до гряды валунов трех-четырех локтей. Неудивительно. Прибой неустанно продолжал разбивать побережье Аркайлского залива. Ближе к городу в дно вбивали сваи, оплетали их лозой, засыпали щебнем. Только так удавалось сохранять нижнюю дорогу. За портом, ближе к Северной башне, обрушение берега не волновало никого. Ланс примерился и прыгнул. Слава Вседержителю, не подвернул в очередной раз ногу и не сверзился.

– Скорее, скорее! – торопила браккарка.

Она уже вскарабкалась на последний, самый большой валун и махала кому-то рукой.

Ланс, помогая себе руками, полез следом. На ходу оглянулся через плечо. У брошенной кареты толпились кони и люди. Десяток всадников спешился. Все кричали, потрясали оружием. Их голоса терялись за ветром и рокотом разбивавшихся о галечниковую полосу волн. Менестрель различил на их желтых сюркоттах рисунок черного единорога. Точно погоня. Теперь, если он угодит обратно в темницу, ничего хорошего не жди. Если угодит… Запросто могут прикончить в горячке боя, а потом отчитаться перед начальством, что оказал сопротивление. Обдирая пальцы о шершавые бока желтовато-бурых глыб, альт Грегор взобрался на гребень последней гряды. Внизу, в белопенной полосе, скакала вверх-вниз лодка. Шестивесельный ял. Два моряка, светлобородые, высокие и скуластые, стояли по пояс в воде, удерживая суденышко на месте. Настоящие браккарцы. Ну а чего еще следовало ожидать?

– Спускайтесь, пран Ланс! – Дар-Вилла приглашающим жестом указала на ял. – Вот он – путь к вашему спасению.

Менестрель замешкался. А к спасению ли? После стольких войн против Браккары, в которых он принимал участие или простым наемником, или офицером? После смерти сына посланника? После всего, что он говорил, никогда не скрывая своего отношения к островному королевству? Но, с другой стороны, здесь или быстрая смерть, или медленная в подземелье. Там, за морем, тоже смерть, возможно, не менее ужасная. Зато отсрочка. Пока доберутся до Терр-Порта, можно что-нибудь придумать. Да хоть лодку украсть и убежать в открытое море.

– Пран Ланс! – в голосе сухопутного капитана проскользнули нотки волнения. – Я обещаю вам безопасность! Ну же!

– Поверить браккарцу? – горько усмехнулся Ланс.

Сел, вначале спустил с обломка скалы ноги, перевернулся на живот, соскользнул и, только повиснув на вытянутых руках, разжал пальцы. Галька захрустела под сапогами.

– Ведите! – кивнул он Дар-Вилле.

Моряки встретили его хмурыми взглядами. Впрочем, браккарцы не любили никого. Островитяне всегда считали обитателей материка недостойными дружбы и уважения. Ну, как относиться к людям, которые по какой-то странной прихоти Вседержителя обосновались на плодородных и богатых землях, не совершив для этого ничего, достойного воспевания в песнях?

Следом за шпионкой Ланс вошел в прибой. Холодная воды хлынула в сапоги. Волна ударила, вымочив брюки и колет до середины груди.

Последний раз он покидал Аркайл верхом и говорил себе: «Никогда…» Может, и правда, не стоило возвращаться? Скольких ошибок можно было избежать, сколько непоправимых поступков осталось бы несовершенными… Но сейчас уже поздно каяться. Да и, признаться честно, раскаяние никогда не входило в число лучших качеств величайшего менестреля двенадцати держав.

scherzo sforzando

Увидев внизу обрыва, на гряде валунов, маленькую хромающую фигурку, Коэл сразу же опознал друга. Ланс был все в том же черном колете, седоватые волосы убраны в длинный хвост. Капитан стражи приказал своим спутникам спешиться. Они выглядели ошарашенными происходящим. До сих пор у них в ушах звучало:

– Я не служу Дому Охряного Змея!

Они помнили побагровевшее от ярости лицо прана Льюка.

После все пошло не совсем так, как хотелось Коэлу. Но ему уже было все равно. Дальнейшего продолжения карьеры при дворе он не видел. А, как говорят в трущобах, семь бед – один ответ. Убийство капитана гвардии, неповиновение дяде нынешнего герцога, самоуправство, а там еще участие в уничтоженном заговоре припомнят. Деррик его вытащил, но Деррик мертв.

И Коэл альт Террил приказал своим людям идти на прорыв.

Они смяли, стоптали лошадьми бегущих наперерез гвардейцев. Двоих Коэл лично хлестнул шпагой поперек лица, не желая убивать или калечить. Кони ржали, люди кричали. С грохотом опрокинулась рогатка, которую растерявшиеся стражники на воротах таскали туда-сюда, не зная, куда пристроить. Одного из людей Коэла, окружив, стащили за ногу с коня. Еще одного сбила пуля из аркебузы. Да, им, уже вырвавшимся на улицы города, стреляли в спину. Второй залп пропал впустую – именно за это пран альт Террил и презирал огнестрельное оружие, предпочитая по старинке пользоваться арбалетом. Стражники с выпученными глазами – немногим из них приходилось идти наперекор воле правителя – мчались по Коронной улице, потом по Храмовой, свернули в Ювелирный переулок, слегка умерили стремительный бег коней и, петляя среди беленых двухэтажных домиков ремесленников, выскочили на верхнюю дорогу. Дальше погнали лошадей размашистой рысью. Коэл отчаянно молился, надеясь успеть вовремя.

Поравнявшись с каретой, которая уныло стояла в окружении безжизненных окровавленных тел, Коэл похолодел. Но, хвала Вседержителю, среди мертвецов он не обнаружил Ланса.

Четыре убитых надзирателя в цветах Аркайла и четверо неизвестных, один из которых убит арбалетной стрелой в горло, а трое заколоты. Что это за люди? Откуда взялись? Кто кого убивал? Эти вопросы закружились в голове капитана стражи, как желто-красная листва в осеннем саду под порывами ветра с моря. Но Ланса не было. Похитили? Увезли? Сумел вырваться сам?

Подъехав на хрипящем жеребце к крутому спуску, альт Террил увидел внизу друга.

Ланс карабкался по желтовато-серым валунам. В полосе прибоя скакал шестивесельный ял. А в четырех-пяти кабельтовых от берега красовалась двухмачтовая каракка – в отличие от трехмачтовых их использовали как посыльные суда и для разведки. Корабль не обозначил своей принадлежности ни флагом, ни вымпелом. Но раскраска высоких бортов и блинда-рей под бушпритом безошибочно указывали – судно с Браккарских островов. Коэл не числил себя среди великих знатоков особенностей тех или иных кораблей, но, как ни крути, вырос в городе у моря.

– За мной! Аркебузы приготовить! – скомандовал Коэл.

И побежал со шпагой наголо по извилистой тропинке.

crescendo doloroso

Менестрель перевалился через борт. Вода противно хлюпала в сапогах, мокрая одежда облепила тело. Он уселся на банку на корме. Рядом плюхнулся один из островитян, удерживавших ял. Дар-Вилла села спиной к гребцам, лицом к Лансу. Еще один браккарец пробрался на нос, размотал мешковину, скрывающую аркебузу, вытащил горшочек с углями, дунул в него. Красные отблески скользнули по его безбородому лицу.

– Шкипер Тер-Ган! – кивнула сухопутный капитан на сидящего рядом с альт Грегором.

Седоватый, с вытянутым лицом, тяжелой челюстью и длинными усами, обрамляющими презрительно поджатые губы, островитянин едва заметно поклонился. Ланс понимал, что моряку хочется воткнуть в него кинжал, а вот вынужден подчиняться приказу и спасать. Он и сам с наслаждением перерезал бы горло как этому браккарцу, так и всем остальным в лодке, да вот незадача – никакого оружия с собой не прихватил. Поэтому поклонился в ответ так холодно, что удивительно, как залив вокруг не покрылся льдом.

– Весла на воду! – скомандовал Тер-Ган, решив, что церемонии закончены.

Заскрипели уключины. Островитяне двинулись одновременно, показывая отличную выучку. Ял сорвался с места и, преодолевая прибой, пополз к стоявшему на плавучем якоре кораблю. Прямой парус на фок-мачте и треугольный на гроте. Посыльная каракка. В заливе Бригасир трагерцы сражались с другими – тяжелыми, круглобокими, несущими до двадцати пушек, не считая установленных вдоль фальшборта легких кулеврин. Это судно – не боец. Но благодаря маневренности почти неуловимое в открытом море. Ну, разве что фелуки с Айа-Багаана могли потягаться с ними, двигаясь наискось к ветру и против ветра.

– Вот так начинается путь на встречу с миногами, – горько усмехнулся менестрель.

– Вы видите мир исключительно в черных красках, – отозвалась Дар-Вилла. – А вдруг ваша жизнь только начинается? И миг славы впереди?

– Ну да… Его величество Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы столь восхищен моим творчеством, что устроил похищение, а теперь ждет не дождется, когда чарующие звуки скрипки коснутся его благороднейших ушей.

– Зря смеетесь… – начала браккарка, но вдруг насторожилась и привстала, глядя Лансу через плечо.

Одновременно послышался звук выстрела.

Пуля булькнула в воду в двух шагах от левого борта яла.

Альт Грегор оглянулся.

Один из стражников в сюркотте с единорогом снимал аркебузу с подсошника. Двое целились. Еще пятеро скакали с камня на камень со шпагами. А впереди всех – невысокий, худощавый, со впалыми щеками и темно-русыми, закрученными усами. Коэл альт Террил, капитан стражи. Первым побуждением Ланса было прыгнуть за борт и плыть к берегу. Он так бы и сделал полгода, год, три года назад, но не сейчас… На чьей стороне Коэл? Почему его вернули на службу герцогу? Не случайно ли это совпало с арестом и осуждением Ланса?

– Навались! – рявкнул шкипер.

– Слезьте с банки, пран Ланс, – настойчиво проговорила Дар-Вилла.

– Что? – не понял менестрель.

– Вниз, я сказала!

Менестрель соскользнул с мокрой доски и уселся на деревянный пайол[12], заскрипевший под его весом.

С берега раздались один за другим еще два выстрела. Одна пуля просвистела над головами гребцов, а вторая ушла очень далеко в сторону.

– Мазилы… – проворчал Тер-Ган. – А ну-ка, покажи им, Гарр.

Браккарец на носу яла поднял аркебузу.

«Без сошки? – удивился Ланс. – Ну и самонадеянны эти островитяне…»

Тем не менее моряк спокойно прицелился, тлеющий фитиль медленно прикоснулся к затравке. Хлопок! Аркебуза дернулась. Стрелок окутался клубами белесого дыма.

Быстро обернувшись, менестрель увидел, как споткнулся Коэл, выронил шпагу, зашатался и полетел вниз по склону, ударяясь о камни, пока не исчез за вздыбленной грядой валунов.

Вот и все…

Даже если пуля задела капитана стражи вскользь, то надеяться, что кто-то уцелеет при падении с такой высоты, – глупость несусветная.

Перед глазами в один миг промелькнула вся история их дружбы с Коэлом. Безусые мальчишки в Трагерской академии музыки. Юные повесы на улицах Аркайла. Более зрелые, но от того не менее бесшабашные гуляки. Дружба бескорыстная, дружба надежная, как скала. Когда ты мог всегда рассчитывать и на плечо, которое поддержит тебя в трудные мгновения, и на клинок в миг опасности. Мелкие и незначительные ссоры – пустяк, о котором не хотелось даже вспоминать. Да и последняя их размолвка… Нужно было собраться за бутылкой хорошего вина и все обсудить. А теперь поздно…

Коэла больше нет.

Лансу показалась, что из его сердца вырвали кусок. Или отрубили правую руку. В любом случае из жизни исчезло нечто важное и крайне необходимое.

Не помня себя от ярости, он вскочил.

Дар-Вилла пыталась ему помешать, но отлетела к борту, будто набитая тряпьем кукла.

В три прыжка менестрель оказался на носу яла и вцепился в горло аркебузира.

Браккарец отчаянно сопротивлялся, бил кулаками по рукам, но Ланс не ослаблял хватку, чувствуя, как сминается, трещит под его пальцами горло врага.

Лодка качалась.

Кто-то кричал.

Кто-то вцепился в плечи альт Грегора, пытаясь оттащить его от жертвы.

Ланс хрипел и, улыбаясь, словно кровожадный демон, продолжал давить.

Давил, давил… Пока за грудиной не вспыхнула острая боль, от которой потемнело в глазах, а пальцы разжались сами собой.

Он попытался вдохнуть, но не смог и погрузился в черный колодец беспамятства.

Sezione octavo

agile capriccioso

Пран Эйлия альт Ставос любил гулять в саду. Весной деревья, высаженные умелыми садовниками в строгом порядке, окутывались бело-розовым цветом. Летом наливались плоды – черно-красные вишни, лиловые сливы, желто-алые яблоки. Осень навевала размышления о бренности бытия, а зима умиротворяла тишиной и спокойствием. Пран Эйлия любил назначать в саду встречи с дворянами из младших ветвей Дома Серебряного Барса, приглашал учителей фехтования позвенеть клинками на обсыпанных гранитной крошкой тропинках, читал старинных поэтов и сам пытался рифмовать в ажурной, словно сотканной из кружев, беседке в окружении кустов жасмина.

В любое время года, в непогоду и жару, наследник Дома Серебряного Барса находил время, чтобы побыть в любимом саду. Да хотя бы просто походить, заложив большие пальцы за пояс с серебряными накладками, изображавшими герб его Дома. Особенно после завтрака – филе куропатки, острый сыр, гусиный паштет и легкое розовое вино с фруктами. Фрукты приходилось привозить из Айа-Багаана – свои в Аркайле еще не созрели.

Весеннее солнце все смелее и смелее ласкало землю, которую устилали облетевшие лепестки цветов. Пран Эйлия не разрешал садовникам убирать их, находя удовольствие в созерцании подсыхающих нежно-розовых лепестков. Иногда он мечтал, чтобы снег зимой был такого же цвета. Как было бы красиво в городе. А особенно в его любимом саду.

Расхаживая по дорожкам, он прислушивался к едва уловимому похрустыванию гравия, к тихому шелесту листвы, скрипу ветвей, колышущихся под ветром. Городской особняк Дома Серебряного Барса стоял близко к гавани и насквозь продувался ветром в любое время года. Но прану Эйлии это нравилось. Движение и шорохи настраивали его на поэтический лад.

Вот и сейчас он задумался и, остановившись под сливой, забормотал:

– Полные горсти тоски доведется испить… В этом краю, где покинуло счастье меня… – улыбнулся. – А ведь неплохо. И что же дальше? Ты ускакала, лишив меня счастья любить… Нет, не хорошо – два «счастья» подряд. И «ускакала» тоже как-то, не о кобыле же я пишу?

Пран снова задумался. На самом деле его никто не покидал. Молодая жена из правящего Дома не уезжала никуда, и многочисленные служанки, которых он частенько прижимал в укромных уголках особняка, тоже не спешили покинуть работу, приносившую кров и хлеб насущный. А от фавориток из обедневших ветвей других Домов, которые еще три года назад вились вокруг богатого, молодого и красивого дворянина, пришлось отказаться. Мариза отличалась ревнивым характером. Нет, она ни за что не устроит показной скандал, но вполне способна превратить жизнь супруга в сущий кошмар ежедневными придирками, слезами и жалобами. Один раз он допустил неосторожность, и Мариза узнала о существовании хорошенькой голубоглазой блондинки из Дома Красного Лиса. Закончилось дело тем, что пран Родд, глава Дома, устроил сыну отменнейшую выволочку. Барон Родд никогда не стучал кулаками по столу, не кричал, не краснел и не брызгал слюной, как бароны из Дома Охряного Змея. Нет, он говорил ровным холодным голосом, тихо говорил, иногда почти шептал, но те, кто навлек на себя его немилость, обливались холодным потом и дрожали. Даже если провинился родной сын.

Вот с того-то дня пран Эйлия и не позволял себе иных вольностей, кроме как написать альбу на кевинальский манер или сонет, который предпочитали в Трагере. Но даже не отправлял их бывшим пранам своего сердца. Записывал в тетрадь с красивой тисненой золотом обложкой и иногда перечитывал, сидя в любимой Жасминной беседке. Но он продолжал считать себя поэтом и любил повторять изречение древнего мудреца: «Можешь не писать, не пиши». Сам же он не писать определенно не мог. В голову так и лезли строки, рифмы, разные ритмы и размеры.

– Полные горсти тоски доведется испить… В этом краю, где покинуло счастье меня… Нет, где покинула радость меня. Вот! Мечта улетела, лишив меня счастья любить… Что же дальше? Ни дня? Оседлать мне коня? Верность храня… Да, кажется, так.

Звук шагов отвлек его от сочинительства. Эйлия обернулся, не скрывая ярости. Сказать, что он очень не любил, когда его отвлекали от творчества по пустякам, это ничего не сказать. Он бесился и мог не только отругать наглеца, но и пустить в ход плетку.

Но, увидев, кто же приближается к нему, пран Эйлия натянул на лицо благожелательную улыбку так быстро, что мог посоперничать с фокусником, меняющим под платком розу на синицу. По дорожке решительно и торопливо шагала прана Мариза. Черное бархатное платье с серебряной нитью на рукавах и лифе, серебряная цепочка со вставками бирюзы вместо пояса, волосы собраны в высокую прическу и украшены одной нитью жемчуга.

Эйлия сделал три шага навстречу супруге и поклонился.

– Мариза, радость моя…

Она церемонно присела, приподняв кончиками пальцев юбку.

– Что привело тебя в столь ранний час в сию обитель уединения? – продолжал пран.

– Исключительно желание нарушить уединение, – сверкнула карими глазами Мариза и, не дожидаясь ответа супруга, перешла в наступление. – События минувших нескольких дней в Аркайле таковы, что мы просто не имеем право сидеть сложа руки!

– Прошу простить мою наивность, но что такое произошло в Аркайле? – Эйлия подставил жене правую согнутую в локте руку и кивком предложил прогуляться вместе.

Они пошли рядом, шагая в ногу. Подол платья Маризы шуршал по опавшим лепесткам.

– Только не говори мне, что неразбериха при дворе прошла мимо тебя.

– Ну, какие-то отголоски доносились. Только я не воспринимаю эту мышиную возню… Ты же знаешь, меня интересует высокое искусство.

– Ты говоришь о мышиной возне, когда капитан стражи протыкает насквозь шпагой капитана гвардии, а потом погибает при странных обстоятельствах? При этом успевает нанести оскорбление главе Дома Охряного Змея и оружием прокладывает себе дорогу из герцогского замка. Ты говоришь о мышиной возне, когда браккарцы освобождают преступника, повинного в смерти моего отца, и увозят его в неизвестном направлении. Разве может уважающий себя пран из Высокого Дома быть столь наивным?

– Прошу тебя, Мариза, не начинай. Ты же знаешь, я сочинял новую канцону и завершил работу лишь вчера, поздно вечером.

– Я смотрю, тебе все равно. – Прана смотрела в сторону, выбрасывая обидные слова: – Тебе все равно, что корону надели на моего безумного братца. Тебе все равно, что всю власть захватили мои дядьки из Дома Охряного Змея.

– А что я могу поделать? Ведь я наследник Дома Серебряного Барса, а Айден – Черного Единорога. Я же не могу претендовать на корону…

– Но Айден – слабоумный.

– Такова воля Вседержителя.

– Тебя не пугает, что власть в Аркайле оказалась в руках пускающего слюну вечного ребенка?

– А что я могу поделать? Его власть признана дворянами и Церковью.

– Но безумец…

– При нем назначена регентшей твоя мать.

– Моя мать! – воскликнула Мариза. – Да она не разбирается вообще ни в чем! Я уже не говорю об управлении державой, но она служанками командовать не способна. В жизни я не видела большей тупицы!

– Дорогая, но это же твоя мать… – покачал головой Эйлия.

– Потому-то я имею право так говорить! Кому как не мне знать это? Да она всю жизнь жрала в три горла…

– Фи, дорогая… Ну разве приличествуют подобные выражения воспитанной пране?

– А других у меня нет. Она может только запихиваться паштетами, ветчиной, булками, пирожными… Терпеть не могу! И дядья мои такие же. Но они хотя бы немного смыслят в управлении державой. Поэтому все, что сейчас исходит из герцогского дворца, исходит от них.

– Бароны Шэн и Льюк – уважаемые праны. И Дом Охряного Змея…

– Но какое право имеет Дом Охряного Змея на корону Аркайла?

– Да никакого, – развел руками Эйлия.

– Но тем не менее она в их руках. В их жадных, потных, короткопалых лапках!

– Мариза, ты не пробовала сочинять? У тебя такие точные сравнения! – помимо воли улыбнулся пран Эйлия.

– Я оставляю сочинительство тем, у кого сердце не болит при виде того, как власть от Дома Черного Единорога уходит к Охряному Змею. Ведь для всех уже очевидно, кто правит в Аркайле.

– Пока что Айден.

– Айден строит замки из кубиков и скачет на лошадке с хвостом из мочала.

– Если ты не догадалась, я так пошутил.

– О! Мой супруг умеет шутить.

– Оказывается, умеет. Но предпочитает слагать печальные стихотворения. Такая уж у меня судьба.

– Но, может быть, мой остроумный и утонченный супруг отвлечется ненадолго от рифм и размеров? По-моему, Дому Серебряного Барса не следует стоять в стороне.

– Но что может сделать Дом Серебряного Барса? Как он повлияет на баронов Льюка и Шэна, возжаждавших власти? Укорит их, встретив при дворе?

– Дом Серебряного Барса может потребовать передать корону мне!

– Тебе? Но, Мариза…

– Уж во всяком случае, у меня прав больше, чем у слюнявого Айдена!

– Но Церковь в лице архиепископа Гурвика…

– Этот святоша за тяжелый мешочек «лошадок» признает кого угодно. Хоть любимую собачку праны Леахи.

– И все же, Мариза…

– Я уже девятнадцать лет Мариза! Если мы будем действовать решительно, то и церковники, и знать Аркайла признают наше право на корону. Тем более что история знает случаи, когда наследование передавалось по женской линии. Например, в Трагере, лет так двести пятьдесят назад, скончался от водянки герцог Пьюзо. Наследников мужского пола он не оставил. И это несмотря на то, что выбил из тамошнего архиепископа разрешение на развод, утверждая, что жена рожает ему дочерей. Со второй женой у него не заладилось совсем. Она так и осталась бездетной. На престол претендовал племянник герцога Пьюзо, то есть младшая ветвь Дома Золотой Розы, который правил в Трагере.

– Где ты откапываешь такие пыльные истории? – поморщился Эйлия.

– В летописях, мой дражайший супруг. Я читаю летописи, а не сонеты.

– Поразительно…

– Привыкай. – Они дошли до конца дорожки, элегантно развернулись и зашагали обратно. – У почившего герцога были трое дочерей от первого брака. Старшая из них, прана Себилла, вышла замуж за главу Дома Пурпурного Меча, прана Пьетро. Она открыто высказала притязания. Часть Домов Трагеры поддержала ее притязания, но многие полагали, что корону должен надеть наследник из Дома Золотой Розы. Началась война. Нешуточная, поскольку через три года уже все Дома Трагеры разделились на два противоборствующих лагеря, которые по силам были приблизительно равны. Эр-Трагер несколько раз переходил из рук в руки, превратившись в руины. В войну вмешались Кевинал и Унсала, которые, пользуясь случаем, попытались оттяпать пограничные земли. Отряд наемников из Кринта прибыл, предлагая свои услуги тем, кто сможет оплатить их. Поскольку противоборствующие стороны к тому времени были измотаны и истощены, желающих воспользоваться услугами наемников не нашлось. Тогда кринтийцы принялись грабить прибрежные поселки, поскольку не могли позволить себе уехать на родину ни с чем. К тому времени опомнилась Браккара и собрала немалый флот – они всегда использовали любую возможность, чтобы пощипать Трагеру, а в этот раз припозднились исключительно из-за недоразумения с посланником Айа-Багаана. Южане блокировали торговые суда браккарцев в нескольких портах, и пришлось вначале освобождать их. Но тем не менее эскадра двинулась к Эр-Трагеру…

– И что же было дальше, любовь моя? – улыбнулся пран Эйлия с таким довольным видом, будто присутствовал на состязании лучших поэтов.

– Отцы Церкви призвали к благоразумию. В пучину войны мог погрузиться не только материк, но и весь мир. В те годы Церковью всех двенадцати держав управлял архиепископ Энсельм из Унсалы. Он созвал Великий Собор. К нему прибыли иерархи из всех держав материка. Островных и из-за моря решили не дожидаться. Архиепископы заседали за закрытыми дверями в унсальском храме Страстей Вседержителя пятнадцать дней и ночей. Потом огласили решение, признав прану Себиллу законной наследницей. Ее супруг, пран Пьетро был назначен герцогом-консортом. Но его сын уже стал полноправным герцогом, и с тех пор в Трагере правит Дом Пурпурного Меча.

– Но, насколько я помню, племянника герцога Пьюзо отстранили от короны за вольнодумные мысли в отношении веры, а не за безумие.

– О, мой дражайший супруг, оказывается, ты тоже не чужд знания истории?

– Так уж вышло.

– Тогда ты не станешь спорить, что пятеро архиепископов из девятерых сделали особый упор на то, что вменяемый человек против Церкви не пойдет.

– Он не пошел, но короны все равно лишился.

– Такова воля Вседержителя.

– А известно ли тебе, дорогая моя супруга, что спустя лет пятьдесят или пятьдесят пять в той же Унсале прана Ангелина, старшая дочь покойного короля Эдеварда Второго, попыталась провернуть подобную интригу. Решила отстранить от престола младшего брата. Она была старше на двенадцать лет и полагала, что имеет преимущественное право. Однако переворот задавили в самом зародыше. Собрание Высоких Домов Унсалы приняло решение, чтобы никогда больше и мысли подобной в чьей-либо голове не зародилось, закрепить отдельным законом – власть в Унсале передается только по мужской линии. Прана Ангелина не подчинилась, призвала верных ей дворян к оружию, но восстание очень быстро подавили, а несостоявшуюся королеву заключили в подземную тюрьму, где она и захлебнулась спустя семь лет при разливе Уна.

– Это так, – упрямо кивнула Мариза. – Но Аркайл не живет по законам Унсалы.

– Аркайл не живет и по законам Трагеры.

– Значит, Аркайлу пришла пора писать свои законы.

– И что ты предлагаешь? Явиться ко двору и попросить Айдена отдать тебе корону?

– Нет, воспользоваться недовольством дворянства – не все так однозначно, далеко не все праны поддерживают укрепление Дома Охряного Змея…

– Но власть все равно в их руках.

– В гвардии нет капитана. Почему бы тебе, мой дорогой супруг, не возглавить гвардию?

– Мне? Гвардию?

– А почему бы и нет? Дом Серебряного Барса не должен оставаться в стороне от горестей, терзающих Аркайл. В сложившемся положении ни Черный Единорог, ни Охряной Змей не смогут поставить командовать гвардией своего человека. Покойный пран Деррик из Дома Лазоревого Кота был вассалом Белого Оленя, но он не оправдал надежд. Хотя и много сделал для предотвращения бунта баронессы Кларины.

– Кстати, где она?

– Никто не знает. Может, бежала. Может, убита. Может, гниет в темницах под Северной башней.

– Очень радостная картина…

– Не судят победителей.

– Возможно. Ты заинтриговала меня, Мариза. Но, должен признаться, для того, чтобы я стал капитаном гвардии, мало одного лишь нашего желания. Что скажет глава Дома Серебряного Барса.

– О, не волнуйся. С ним я уже поговорила. Пран Родд сам выступит с этим предложением. «Охряные Змеи» не заподозрят подвоха. Они верят, что наш Дом на их стороне. Опасаются Черного Волка и Красного Льва. А теперь уже и Белого Оленя.

– Что ж… – Пран Эйлия потер подбородок. – Могу заметить, что вы… Как это говорят в простонародье? Без меня меня женили. Да?

– Но я же старалась не для себя, а для Дома Серебряного Барса.

– Да… И ты сумела увлечь меня, Мариза. И знаешь чем?

– Чем же?

– Меня будут боготворить простолюдины и разорившиеся дворяне. Я стану героем сказок и легенд. Хорошо ли это? Мне кажется, хорошо. Ведь либо я войду в историю Аркайла, как величайший поэт, либо так…

– Так каким же образом ты намерен войти в историю Аркайла?

– Я буду первым из благородных пранов нашего герцогства, кто поднял открытый бунт против собственной тещи, – и, глядя в округлившиеся глаза жены, добавил: – А сейчас мне нужно сочинить по этому поводу канцону. Или венок сонетов. Скажи поварам, что на обед я хотел бы седло косули под чесночным соусом, жульен с грибами и пирог с яблоками и миндалем. А сейчас мне нужно побыть одному.

Пран Эйлия поклонился и, провожая взглядом покидающую сад жену, принялся шевелить губами, обдумывая очередную строку канцоны. Или венка сонетов.

doloroso decrescendo

Ланс пришел в себя, лежа на кровати. Жесткий тюфяк, тонкое одеяло, подоткнутое под горло. Сквозь витражное окно пробивались солнечные лучи. Окрашиваясь в разные цвета, они ложились пятнами на сидевших за столом людей. Браккарскую шпионку Дар-Виллу он узнал сразу, даже в затылок. Коротко, чуть ниже плеч, подрезанные светлые волосы и черная кожаная куртка, а сзади за поясом – скрещенные ножны длинных кинжалов, которыми сухопутный капитан владела мастерски. Лицом к ней расположился мужчина средних лет. По виду тоже браккарец. Волосы на лбу перехвачены ремешком, густые брови срослись на переносице. Он откинулся на высокую спинку стула и задумчиво крутил в руках медный кубок. А на столе между ними стояла целая куча всяких баночек, бутылочек, костяных шкатулочек, которые сдвигались по столешнице то вправо, то влево. Несколько мгновений потребовалось менестрелю, чтобы осознать – он на корабле. Не возникало ни малейших сомнений, кому принадлежит это судно и куда направляется.

Он пошевелил кистями под одеялом. Кажется, браслеты оков пропали с запястий. Но, попытавшись приподняться, Ланс ощутил ужасную слабость. Что же с ним случилось? Нападение на карету… Да, было. Долгий бег по камням и скальным выступам. И это тоже. Лодка. Выстрел из аркебузы! Безжизненно падающий Коэл…

После этого Ланс, кажется, пытался придушить меткого стрелка. Вот тогда-то с ним что-то произошло. Боль… За грудиной ноет до сих пор. Но это не удар кинжалом или шпагой. Уж кто-кто, а прославленный бретер знал, каковы бывают последствия резаной или колотой раны. Может, веслом огрели? Да тоже непохоже…

Преодолевая предательскую слабость, менестрель попытался приподняться.

– О! Наш больной пришел в себя! – немедленно отметил его попытки бровастый браккарец. – Но я не советую вам подниматься, пран Ланс. Если только вы не хотите лишить мир величайшего менестреля всех времен и народов.

Дар-Вилла развернулась на стуле, вскочила и, в один шаг оказавшись рядом с альт Грегором, придавила его плечо жесткой ладонью.

– Сказано же вам, пран Ланс, в ваших интересах сохранять покой. Зря мы старались, что ли?

– Кто это – мы? – слабым голосом спросил менестрель.

– Я и судовой лекарь. Имею честь представить – Тер-Реус. – Густобровый поклонился, отрываясь от изучения пузырьков и баночек. – Один из лучших лекарей во флоте его величества Ак-Орра тер Шейла из Дома Белой Акулы. Не согрешу против правды, если скажу, что во всех двенадцати державах он не знает равных в лечении как заразных хворей, так и телесных недугов, вызванных скрытыми пороками внутренних органов человека.

– Вы слишком добры ко мне, прана Дар-Вилла. – Лекарь прижал ладонь к сердцу. – Должен заметить, что известный алхимик Бертильон из Вирулии пользуется заслуженным уважением у людей, обладающих научным складом ума.

– Но как практика вас не превзошел никто.

– Говорят, Бен-Селим с Айа-Багаана показывал чудеса в заживлении ран, не совместимых с жизнью.

– Штопать колотые и рубленые раны и складывать кости проще, чем вернуть способность королю… не будем говорить какому королю… мочиться и не плакать при этом.

– Ну, может быть… – скромно потупился Тер-Реус. – Во всяком случае, могу согласиться, что прану Лансу повезло.

– А что со мной сталось?

– Сердечный приступ. Раньше могли сказать – лопнула сердечная жила. Могу с уверенностью сказать, что жила не лопнула, иначе мы с вами уже не разговаривали бы. Но в работе сердца произошли определенные сбои. Знаете, как бывает, если неправильно развернуть рей под ветер?

– Парус начинает «полоскать»…

– Вот именно. Нечто подобное происходит и с человеческим сердцем. Стучит с перебоями, часто, неритмично… Болит. А иногда, в особо тяжелых случаях, и останавливается. Но, хвала Вседержителю, с вами такого не получилось.

– Поверить не могу… – покачал головой Ланс. – Признаюсь, мне не раз разбивали сердце, но я всегда полагал, что это фигура речи, поэтический оборот.

– Волна скалу точит, говорят у нас на островах, – сказала Дар-Вилла. – Не думаю, что сердце не выдержало любовных приключений…

– Скорее, разгульный образ жизни был виной болезни, – вмешался лекарь. – Бессонные ночи, кутежи, неумеренное употребление вина.

– Я вас умоляю, – нахмурился альт Грегор. – Не надо меня воспитывать. Это плохо получалось сорок лет назад, а уж сейчас…

– Я не воспитываю, я поясняю причины недуга. Иной человек от рождения обладает недюжинным здоровьем. Он может предаваться разгулу и дожить до ста лет. Но у вас, пран Ланс, сложение не самое крепкое.

– До сих пор мне это не мешало… – обиделся менестрель.

– Просто вы привыкли, – не моргнул глазом Тер-Реус. – Вы сражались, участвовали в войнах и дуэлях. В редких перерывах беспробудно пили и волочились за юбками.

– Веселился с друзьями и ухаживал за прекрасными женщинами.

– А как ни назовите – итог один. Сердце износилось. Оно могло дать о себе знать в любой миг. Но так получилось, что душевное и телесное напряжение вчерашнего дня дало толчок. Как пороховая затравка на полке в аркебузе.

– Я его придушил?

– К счастью, нет, – сказала Дар-Вилла.

– Жаль…

– Я тоже глубоко скорблю о кончине Коэла альт Террила. Но откуда нам знать, зачем он гнался за вами. Неужели вы предпочли бы мрак и холод подземелий Северной башни свежему морскому воздуху и чуть покачивающейся палубе?

– Если цена моему счастью – жизнь друга? Предпочел бы.

– Значит, вы вкладываете больше в понятие дружбы, чем он. Я могла бы рассказать…

Ланс в ярости приподнялся на локтях. Вернее, попытался, но Тер-Реус силой удержал его на месте. Холодными пальцами прикоснулся к горлу под челюстью, задумчиво пожевал губами.

– Успокойтесь, пран Ланс. У вас опять участилось сердцебиение. Нельзя так. Прана Дар-Вилла, я вынужден настаивать, чтобы вы ушли.

– Из собственной каюты? – вскинула бровь браккарка.

– Ну, тогда прошу не заводить разговоры, которые могут взволновать больного.

– Больного… – прошипел Ланс. – Сказал бы еще «калеки».

– Калекой вы станете, если не будете следовать моим рекомендациям. – невозмутимо произнес Тер-Реус. – Или покойником. Впрочем, человек сам кузнец своей судьбы. Выбирать вам.

– Уверена, что пран Ланс выберет жизнь, – сказала Дар-Вилла.

– А вы уверены, что мне нужна такая жизнь?

– Уверена. Насколько я вас знаю, вы не сдаетесь на полпути. Вы – клинок из закаленной стали. Вас проще сломать, чем согнуть, но и чтобы сломать, нужно потрудиться.

– Жить нужно для чего-то. Для чего мне жить сейчас?

– Для музыки.

– Это я всегда вливал в музыку свою жизнь, а не наоборот. Без желания жить я не смогу творить.

– А вы попробуйте.

– Даже пробовать не хочу.

– Зря. Мне кажется, вы смогли бы обрести цель в жизни, создавая новые, замечательные мелодии. Но позвольте предложить еще один повод ухватиться покрепче за жизнь.

– Какой же?

– Месть.

– Месть?

– Да. Именно месть. Старое, как мир, чувство. Что старше мести? Пожалуй, только жадность. Или ревность?

– Жадность и ревность – одно и то же, – проговорил Ланс, смакуя на языке эти слова. – Но месть… Месть прекрасна. Только кому мне мстить?

– Отдохните, поправьте здоровье, а понимание придет само собой. За неторопливыми мыслями вы сумеете разобраться, кто друг вам, а кто враг. Обдумаете все до мелочей. А потом вам представится возможность плюнуть на могилы врагов.

– Предпочту сплясать бранль[13] на их могилах…

– Вот и замечательно! – подхватил Тер-Реус. – Но для зажигательного танца нужно иметь здоровое сердце. Или хотя бы сердце, не стремящееся вот-вот лопнуть. Поэтому я назначаю вам…

– Приказывайте, мой генерал, – улыбнулся Ланс. – Я в вашей власти.

– Назначаю вам постель на протяжении десяти дней. Позволяю вставать только по нужде.

– Десять дней не покидать свою каюту? Это хуже тюрьмы!

– Во-первых, мою каюту. – Дар-Вилла указала на топчан у противоположной стены. – Если я вам уступила свою кровать, это еще не значит, что позволю вам выселить меня из каюты. Во-вторых, никто вас не держит под замком. Но, если хотите выжить, вы будете выполнять предписания лекаря.

– Это просто необходимо, – важно кивнул Тер-Реус. – Лежать лучше на спине. Под ноги подложите свернутое одеяло. Будете пить лекарственные снадобья. – Он шагнул к столу, ловкими пальцами переставляя бутылочки. – Отвар боярышника. Пустырник. Мята перечная. Через десять дней, если самочувствие не будет ухудшаться, я позволю вам сидеть. Добавим к травам тысячелистник и руту душистую. Еще дней через десять – прогулки по палубе. Медленные и печальные. Надеюсь, к тому времени, как «Лунный гонщик» ошвартуется у пристани Бракки, вы сможете вернуться к полноценной жизни. Ну, с маленькими ограничениями.

– Это с какими же? – насторожился менестрель, который почти смирился со строгостями грядущего выздоровления, но продолжал ждать подвоха.

– Не есть острого и соленого. Есть поменьше жареного. Совсем исключить жирное мясо. Не пить крепкого вина. Ну, разве что сухого красного в небольших количествах. Высыпаться…

– Хватит, хватит! – воскликнул Ланс, закатывая глаза от ужаса.

– Нет, в самом деле… – проворчала Дар-Вилла. – Вы не видите, что у него сейчас случится второй приступ? Или того хуже, пран Ланс вскочит и бросится за борт.

– Тогда умолкаю. Пран Ланс, будьте любезны, выпейте вот это снадобье и следите за склянками. Я оставлю вам записку, что и когда принимать дальше.

Менестрель неохотно взял протянутую фарфоровую чашку. Опрокинул в рот. Горько, как слезы грешников в Преисподней!

– Каналья! – прорычал он. – Отравить меня хочешь?

– Лекарства редко доставляют столько же радости, сколь те пороки, которые приводят вас на ложе болезни, – невозмутимо парировал Тер-Реус.

– Философ… – изрекла шпионка.

Лансу очень хотелось сплюнуть, чтобы убрать отвратный вкус с языка. Кроме горечи снадобье отдавало привкусом кошачьей мочи.

«Кстати, – подумал альт Грегор. – А почему люди любую гадость связывают с кошачьей мочой? Неужели кто-то в здравом уме способен попробовать кошачью мочу, чтобы потом поведать об этом миру?»

С этими мыслями он и провалился в сон.

Когда Ланс снова открыл глаза, в каюте горела свеча. Судя по темноте за окном, наступила ночь. Ну, или поздний вечер.

Дар-Вилла читала, примостившись на своем топчане. Пухлая книга в кожаном переплете и с уголками, окованными бронзой.

Каракку ощутимо покачивало. Возможно, именно это и послужило причиной пробуждения менестреля.

– Есть хотите? – спросила браккарка, поднимая голову.

– Да я уж и не знаю. Хочу, конечно, но наш высокоученый лекарь так напугал меня. Похоже, мне нужно пить цветочную росу и собирать пыльцу, словно пчелка.

– Совсем не обязательно. У нас есть пресные лепешки, сушеный виноград, орехи. Все равно вам другого сейчас нельзя.

– Вот и я про это. Ничего мне нельзя. Мне и жить нельзя.

– Не будете делать глупостей, проживете еще достаточно долго.

– Это каких глупостей?

– Ну, например, не попытаетесь забраться на грот-мачту и прыгнуть на палубу головой вниз.

– Вы за кого меня держите?

– За чуткую творческую натуру, которая принимает близко к сердцу любую мелочь.

– Вынужден вас огорчить – моя душа в жаке из воловьей шкуры.

– Хотелось бы верить. Вы, кстати, как – справить надобность не желаете? «Ночная ваза» под кроватью, а я выйду ненадолго.

– Благодарю, но пока не хочется.

– Ну, как знаете. Захотите – скажете.

Дар-Вилла протянула руку, взяла со стола листок пергамента, пробежала глазами строчки, морща нос. Выбрала из ряда расставленных бутылочек одну, очевидно, ту, о которой шла речь в записке, выдернула пробку. Протянула лекарство Лансу.

– Пейте.

– Та же гадость?

– А вы что хотели? Бутылочку бурдильонского?

– Не отказался бы.

– Ну извините. Вода сколько угодно. Позже я распоряжусь, вам заварят мяту.

– Ну, хоть так.

Ланс глубоко вдохнул и опрокинул в рот содержимое бутылочки. Передернулся.

– Дайте запить.

– Пожалуйста.

Дар-Вилла подала кубок с водой и тарелку с лепешками.

Менестрель устроил еду на животе, пополоскал рот.

– Меня мучает всего одна мысль…

– Вы счастливый человек. У меня в голове они роятся, словно мухи на помойке.

– Невеселое сравнение.

– Какое есть. Моя служба короне почти не оставляет времени на отдых.

– Не стану спорить. Шпионить не пробовал, оценить трудности и лишения не могу.

– Каждый служит отечеству как может.

– Всегда полагал, что для людей благородной крови некоторые виды службы могут быть запретными.

– Да? Вы меня удивляете… В вашем возрасте пора подрастерять юношескую наивность. Но если вы хотели меня уязвить, то разочарую вас. Выпад не достиг цели. Как-нибудь на досуге я потешу вас историями, на что готовы пойти благородные праны Аркайла, Кевинала, Лодда и прочих держав ради мешочка со звонкими монетами. Но сейчас травить вам душу ужасными историями не стоит. А то получится – одной рукой я протягиваю лекарство, а другой убиваю. Итак, что за мысль не дает вам покоя?

– Хочу знать – зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем вам устраивать засаду на пути кареты, везущей меня в Северную башню? Я хочу сказать: ведь изначально вы не знали, что вас попытаются опередить, что на меня будет покушение, что за каретой будет погоня дворцовой стражи Аркайла. Все это мы отбрасываем. Итак, зачем вам хотелось не допустить меня в темницу?

– А просто человеколюбие вы отметаете?

– Изначально. Человеколюбие не относится к характерным особенностям браккарцев.

– За что вы так не любите браккарцев?

– Долго объяснять.

– Я понимаю. Вопрос был, скорее, риторический. А чувство благодарности присуще уроженцам Браккары, как по-вашему?

– Не буду обобщать, но мне благодарные браккарцы не попадались.

– Может, потому, что раньше вы не кидались на выручку браккарцам, которых окружили наемные убийцы в темном переулке?

– То есть вы хотите сказать, что тот мой незначительный поступок, совершенный в мгновения душевной растерянности и неопределенности…

– Именно. Я, возможно, справилась бы с унсальцами. Но, скорее всего, нет. Ваша помощь пришлась как нельзя кстати. С тех пор я чувствовала себя немножко в долгу. Как вы знаете, каждый браккарец в душе – торговец.

– О да!

– Вот поэтому мы любим платить по счетам. Мы не прощаем обид, но умеем благодарить за помощь. Считайте, что я просто отдала вам долг.

– И теперь везете на Браккару?

– Ну, не выбрасывать же вас, привязав к пустому бочонку, посреди моря?

– Да, не самый лучший выход, но впереди порты Кевинала, Вирулии…

– Айа-Багаана, – с непроницаемым лицом поддакнула Дар-Вилла.

– Пожалуй, Айа-Багаан – это лишнее. – Ланс слегка передернулся, вспомнив не самое приятное прощание с княгиней Зохрой. И те кары земные и небесные, которые она обещала неверному любовнику. – Обойдемся без Айа-Багаана.

– Я знала, что вам это предложение не придется по вкусу. Поэтому предлагаю вам прогулку до Бракки.

– Если мне придется выбирать между обезглавливанием с последующей установкой моей головы на колу и садком с миногами, то первая казнь более, так сказать, традиционна. При этом огромное влияние на мой выбор оказывает то, что перед смертью в первом случае я увижу черные косы и брови княгини Зохры, а во втором… Я даже не знаю, что увижу во втором, поскольку с его величеством Ак-Орром тер Шейлом из Дома Белой Акулы незнаком. Но заранее уверен, что княгиня Зохра красивее.

– Кто бы слышал, что вы несете, пран Ланс, – покачала головой Дар-Вилла. – Но радует лишь одно – вам удалось сохранить чувство юмора. Значит, не все потеряно.

– Мне тоже так кажется.

– Поэтому я попытаюсь подобрать доводы в тон вашим. До Айа-Багаана сейчас дней семнадцать – двадцать ходу, если будет попутный ветер. До Браккарских островов под всеми парусами идти месяца полтора-два. Можно еще пожить.

– Звучит заманчиво. Но есть одно «но».

– И какое же?

– Не люблю, когда меня едят заживо.

Браккарка вздохнула, потерла переносицу. Сделала три шага по каюте – туда и назад. Все равно больше не получалось. Потом она успокоилась и присела на край стола, сдвинув ладонью лекарственные снадобья.

– Откуда у вас такие превратные сведения о нас, островитянах? Почему вы считаете нас более дикими и кровожадными, чем степняков Райхема? Почему наши обычаи кажутся вам более жестокими, чем традиции Кринта?

– Я много воевал с вами, – пожал плечами Ланс.

– И что показала война? Что наш флот больше и лучше оснащен? Может, наши пушки стреляют дальше? Или наши моряки бьются отчаяннее? Это показала война?

– Флот больше. И пушки стреляют дальше. Вот с отвагой моряков я не соглашусь. Может, и согласился бы, если бы не водил абордажную команду в сражении в проливе Бригасир.

– Это, конечно, ужасные преступления. Вам известны случаи, когда браккарцы уничтожали всех пленных до единого?

– Нет, но…

– И никому не известны. Вы слышали о каких-то особых, извращенных жестокостях?

– Все слышали.

– А подтверждения какие-нибудь были?

– Ну, то, что все знают, подтверждения не требует.

– Ясно. А что вам известно, пран Ланс, о науке или искусстве Браккары? О ее поэтах, художниках, музыкантах, алхимиках, инженерах?

Менестрель покачал головой. Он много слышал о браккарских воинах и торговцах, но о людях, занимающихся тонкими искусствами и ремеслами, никогда.

– Понятно. Значит, вы полагаете, что артиллерия браккарского флота, которая громила береговые укрепления Эр-Трагера, оставаясь за пределами досягаемости крепостных батарей, возникла из ниоткуда?

– Не знаю, откуда она возникла, но я кое-что смыслю в пушках, чтобы понимать: морская артиллерия не может бить дальше береговой.

– А вы изучали баллистику? Вы знакомились с трудами знаменитого ученого Ри Чхона из Ли-Ланга?

– Нет.

– То есть вы просто видели вблизи пушки. Видели, как их заряжают. Возможно, помогали канонирам на батарее.

– Приходилось. Да…

– Тогда вынуждена заметить, вы ничего не смыслите в пушках. Во всяком случае, не больше, чем любой канонир смыслит в музыкальной магии. Хотя справедливости ради вынуждена признать, что найдутся и такие, кто после вашего выступления решит, что знает о музыке все и еще чуть-чуть.

– Ну, ладно, я не смыслю в баллистике. Зато я знаю, что обстреливать припортовые кварталы Эр-Трагера было… излишне жестоко, скажем так.

– Возможно. Но тогда была война, если я не ошибаюсь.

– Была. А чем виноваты мирные горожане?

– Тем, что их великий князь объявил войну королю Браккары. Уверена, адмирал Жильон альт Рамирез поступил бы точно так же, окажись трагерский флот на траверзе Бракки. Чем вам еще насолили браккарцы?

– У них нет понятия о чести.

– Это вы о том случае с юным Ак-Карром из Дома Жемчужного Нарвала?

– О нем, о ком же еще.

– Не могу сказать, что пододевать кольчугу перед дуэлью – честно. Но, во-первых, не стоит делать вывода обо всем народе по отдельным его представителям. Тер Верроны никогда не отличались повышенным благородством. Я не о поколениях славных предков, а о поступках, достойных уважения.

– А во-вторых?

– Во-вторых, мне искренне жаль юношу. Знаете ли, пран Ланс, Ак-Карр был подающим надежды художником. Отец не просто так взял его в Аркайл. Он намеревался отправить сына учиться в Школу искусств в Вирулию. Учителя на островах уже ничего не могли дать ему.

– Художник? Этот прыщавый хлыщ?

– Смею заверить, очень хороший художник. Прекрасная работа мазком. Игра света и тени. Его картины сравнимы с работами Родольфо и Заминелли. Будем во дворце, я обязательно покажу те из них, что висят в залах его величества Ак-Орра тер Шейла.

– Сложно поверить.

– Я вас понимаю. Но и вы не слишком похожи на величайшего менестреля всех времен и народов на взгляд человека постороннего. Черный дублет, волосы «хвостом». Эта ваша шпага… Кстати, где она?

– У надежного человека. Если помните, я готовился умирать.

– Помню. Понимаю. Вы надеетесь вернуть ее?

– Нет. Я завещал ее и не собираюсь менять своего решения

– Завещали? У вас есть бастарды? Поймите меня правильно, я совершенно точно знаю, что законных детей у вас нет и никогда не было.

– Это мое дело, кому я завещал свою шпагу.

– Ну, не хотите рассказывать – не надо.

– Не хочу. Это глубоко личное.

– О! – Дар-Вилла подкатила глаза. – Не буду настаивать. Хотя, зная вашу историю, берусь угадать наверняка. Но не буду. Не надо хмуриться и кусать усы. Вы, кажется, собирались перекусить?

– Что-то перехотелось, – буркнул Ланс, ощущая, что голоден, как зверь.

– Дело ваше. Но вам лучше поесть. Впрочем, если не хотите, можете либо спать, либо что-то почитать. Все иные развлечения вам пока недоступны.

– Пожалуй, почитаю… – неуверенно ответил альт Грегор.

– Отлично. – Браккарка закрепила свечу у него в изголовье. Протянула небольшую книжку, пухлую от многократного чтения. – Думаю, это поможет вам развеяться.

– А это что – сборник морских баек островитян?

– Почти угадали. Сборник стихотворений моего известного соотечественника Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы. Его еще называли Ядовитым Языком.

– Первый раз слышу.

– Признаться, не удивлена. Ведь для вас, жителей северного материка, мы все – либо торгаши, либо головорезы.

– Надеюсь, что у меня будет возможность убедиться в обратном до того, как меня скормят крабам или еще каким-нибудь тварям морским.

– Нет, пран Ланс, вы невыносимы, – вздохнула Дар-Вилла. – Читайте. А я хочу спать.

Она развернулась и шагнула к своему топчану, на ходу расстегивая «зербинки» короткого дублета.

«Издевается? Пытается соблазнить? – подумал Ланс. – Или считает меня прикованным к постели калекой? А может, у них на Браккарских островах так принято? Они же такие умные, утонченные, благородные…»

Трудно, почти невозможно не посмотреть в ту сторону, куда решил не смотреть ни под каким предлогом. Альт Грегор раскрыл книгу, вперившись взглядом в строчки, написанные на всеобщем языке, но с непривычными вычурными хвостиками отдельных букв. И правда, стихи. Четверостишия со странной рифмовкой. Ланс считал, что вполне сносно разбирается в современной поэзии, но с подобной формой стихосложения столкнулся впервые. Надо будет ненавязчиво расспросить Дар-Виллу об особенностях поэзии островов.

Три тысячи песчаных демонов!

Мысленно упомянув имя шпионки, он не удержался и скосил взгляд. Браккарка как раз ныряла под одеяло. Полностью обнаженная. Это опять же местные привычки островитян или попытка как-то воздействовать на него? Унизить или соблазнить, уж и не скажешь сразу. Многое через пламя свечи не разглядишь, но увиденного оказалось достаточно, чтобы Ланс понял – еще полтора года назад он бы уже стоял на коленях, моля о снисхождении. Бедро и ягодица совершенной формы, тонкая талия. Грудь кому-то могла бы показаться мелковатой, но вполне гармоничной, даже на взыскательный вкус менестреля. Но это полтора года назад. Сейчас он не ощутил ни малейшего возбуждения. Десяток браккарских красоток – да и не только браккарских, а и любых других – не стоили взгляда и улыбки Реналлы, девушки с глазами цвета утренней морской волны.

Ланс вздохнул и углубился в чтение.

flebile lugubre

На городском кладбище Аркайла дул ветер.

Он налетал прямиком с моря, минуя портовые постройки – склады, амбары, здание таможни, оборонительные форты, зловеще выл, зажатый в узких улочках, вырывался на свободу и яростным зверем бросался на похоронную процессию. Дергал женщин за юбки, пытался сорвать шляпы и береты с мужчин. Тушил свечи, которые тщетно прикрывали ладонями немногочисленные участники панихиды. Нес низко над землей белый дым из кадил.

Священник в златотканом стихаре нараспев читал заупокойную службу. Ему вторил гнусавым басом дьякон, подтягивали жалобными дискантами четверо певчих.

Ветер хлопал стягом с изображением Лазоревого Кота.

Деррик альт Горран лежал в гробу, укрытый до подбородка полотнищем с гербом своего Дома. Спокойный и умиротворенный. В каждой глазнице по золотой «лошадке». На лбу венчик с изображением святых – покровителей Аркайла. В ногах сломанная шпага. Когда-то давно, лет пятьсот назад погибших дворян хоронили с их боевыми мечами. Но мир изменился. Теперь для похорон покупали дешевые ритуальные шпаги, а настоящее оружие передавали от отца к сыну.

Реналла радовалась ветру. Благодаря ему собравшиеся на панихиду сослуживцы и друзья Деррика могли поверить, что ее слезы высыхают, не успев оставить мокрую дорожку на щеках. Она стояла в лиловом траурном платье с белым бантом на рукаве. Позади нянька держала на руках сына – малыша Брина. Мальчик устал и заснул. Дворяне хмурились, их жены вздыхали. Служители Церкви пели. Ветер свистел в ушах.

Любящей молодой жене положено скорбеть о смерти мужа. Рыдать, кричать, цепляться за гроб из свежеструганых сосновых досок. Реналла скорбела, но не испытывала ни малейшего желания устроить истерику. Даже слез не находилось. Нет, в первые мгновения, когда ей принесли известие о смерти мужа, Реналла всплакнула, но когда узнала подробности… Коэл альт Террил просто так не обнажил бы клинок против человека, спасшего ему жизнь и приютившего семью.

Она жалела Деррика, как жалела бы любого знакомого прана, внезапно погибшего на дуэли. За время подготовки к похоронам, когда гроб стоял в их городском доме, Реналла вдруг осознала, что относится к нему как к чужому человеку. И ужаснулась. Как такое могло случиться? Ведь это – отец ее сына!

Еще полтора года назад он ей нравился. Блестящий офицер-гвардеец. Красавец. Отличный фехтовальщик. Примерный семьянин. Любая девушка из провинции может только мечтать о таком супруге. Да и она мечтала два, три года назад, пять-шесть лет… С замиранием сердца воображала, как родители привозят ее на осенний бал в Аркайл – женщины в дорогих платьях с великолепными прическами, в ушах и на пальцах сверкают самоцветные камни, мужчины с военной выправкой, при шпагах, утонченно-предупредительны и суровы. Она мечтала встретить судьбу. И похоже, встретила.

В тот вечер в Аркайле Реналла из Дома Желтой Луны пользовалась успехом. Молодые праны кланялись ей, улыбались, подкручивая усы, а кое-кто подходил к отцу, испрашивая разрешения познакомиться со «столь прекрасным цветком, распустившимся в Аркайле в преддверии зимы». Юноша в коротеньком, будто с обрезанными полами, пелисе и высоких сапогах с золочеными пряжками сверлил ее взглядом, но так и не решился подойти. Возможно, из-за огромного прыща на лбу. А великий Ланс альт Грегор все опаздывал. И герцог Лазаль уже начал проявлять беспокойство. Кусал губы придворный маг-музыкант, наблюдавший за собравшимися с широкого оркестрового балкона.

Наконец он явился. Среднего роста, седоватый, невзрачный. В поношенном черном дублете, со следами желтой грязи на сапогах. Такой себе разорившийся дворянин из глухой окраины герцогства, ничем не примечательный, если повстречаться с ним на постоялом дворе. Реналла даже испытала толику разочарования – и это тот, кого называли величайшим менестрелем двенадцати держав, человек, ради выступления которого, говорят, тонкие ценители приезжали из-за моря. Она позволила себе возразить отцу, старавшемуся протолкнуть дочь в первый ряд – уж лучше постоять сзади, вдруг получится перемолвиться словечком с симпатичным молодым праном, на груди которого красовалась черно-красная лисица? Но отец девушки, пран Вельз, был неумолим, и она оказалась впереди всех. Рядом стояла черноволосая красавица со сложной прической из двух закрученных кос, опиравшаяся на руку невзрачного прана с вислыми усами и объемистым брюшком, а по левую руку от отца еще одна парочка – дворянин с седыми висками в лимонно-желтом камзоле с черным единорогом на груди и супруга его столь необъятных размеров, что из ее бархатной юбки можно было бы сделать шатер, в котором без труда поместились бы Реналла и ее верная служанка Адда. Как потом ей объяснили, наследник престола Гворр и прана Леаха. Девушка смотрела на менестреля, годившегося ей в отцы, без всякого почтения и восторга до тех пор, пока не прозвучали первые такты мелодии.

Две скрипки, ксилофон и цистра пели столь чарующе, что нельзя было не заслушаться. Музыка заставляла чаще биться сердце, кровь приливала к щекам, дыхание делалось глубже. Музыка обволакивала, словно сладкий сон, и увлекала в царство мечты. Музыка подчиняла, покоряла, повелевала…

И сам неказистый менестрель преобразился на глазах. Расправил плечи и выпрямил спину, в лице проглянула одухотворенность. Он не играл при помощи магии, как все музыканты, виденные Реналлой прежде. Он воистину творил. И при этом целиком и полностью отдавался течению созвучий, жил с ними одной жизнью. По всей видимости, он и расплачивался за это собственными силами, поскольку упал на одно колено, судорожно вцепившись в шпагу, едва закончил выступление.

В тот миг, по всей видимости, каждая женщина из собравшихся в зале была готова пойти за менестрелем, помани он только пальцем. Реналла не сводила с него взгляда, понимая, что между ними ничего быть не может в силу разницы в возрасте, положения в обществе, да и просто по причине – кто она, а кто он? Великий менестрель, завсегдатай пиршественных и бальных зал правителей всех двенадцати держав, и девушка из Дома благородного, но близкого к полному и окончательному разорению. Человек, повидавший едва ли не каждый доступный уголок мира, и скучная провинциалка, ничего в своей жизни не видевшая, кроме отцовского замка, пяльцев и прогулок в саду.

Потом морок рассеялся. Люди загомонили, говоря каждый о своем, молодежь принялась готовиться к танцам, праны постарше обсуждали, где бы выпить кубок вина и чего-нибудь пожевать. Только где-то на задворках сознания по-прежнему звучала вычурная и неповторимая мелодия, напоминая послевкусие от глотка редкого вина.

Дальше был танец, случайная смена партнеров и предупредительный, внимательный взгляд менестреля. Пальцы, сжимающие ее пальцы так, будто она соткана из тончайшей паутины и слишком сильное прикосновения способно убить. Его негромкий голос: «Кто вы, прекрасное дитя?» Она растерялась, смутилась и едва смогла назвать свое имя.

А потом случилась ссора между Лансом альт Грегором и тем самым юношей с прыщом на лбу, который оказался сыном посланника Браккарских островов. Остаток ночи Реналла помнила выборочно – какие-то картинки стояли перед глазами так, будто она видела их вчера, какие-то расплылись и смазались, будто рисунок под проливным дождем. Встревоженный Коэл альт Террил, уговаривающий прана Вельза отпустить дочь, чтобы она поговорила с менестрелем. Безумный взгляд Ланса, его губы, припавшие к ее запястью. Шепот: «Вы – чудо, вы – звезда, которая будет направлять меня весь отведенный мне остаток дней, как ведет морехода сияющая Северная Королева»…

Утром она узнала, что сын посланника убит, а Ланс альт Грегор бежал за пределы герцогства. Какое-то время Реналла думала о его словах, вспоминала их странную встречу. Ее мучила мысль: следует ли понимать их разговор как объяснение? Ведь менестрель был искренним и, кажется, боготворил ее. Но, с другой стороны, она никогда не задумывалась о том, чтобы связать свою судьбу с мужчиной, который вдвое старше. Чем она сможет его заинтересовать? Поневоле девушка прислушивалась к разговорам – Аркайл бурлил всяческими слухами, только ленивый не перемывал кости альт Грегору, вспоминая его приключения и похождения, пьянки и дуэли. Особо часто упоминали его интрижку с княгиней Зохрой, после которой знаменитый музыкант был вынужден бежать с Айа-Багаана, с головой зарывшись в свежую треску. Пран Вельз не на шутку испугался, что имя его дочери может упоминаться рядом с именем опального менестреля, и засобирался домой, хотя не использовал еще приглашения, полученные от Домов Черного Волка и Серебряного Барса. Наследник Гворр уговорил своего вассала подождать хотя бы одну неделю, а к ее исходу познакомил Реналлу с лейтенантом гвардии Дерриком альт Горраном из Дома Лазоревого Кота.

Свадьбу сыграли в начале зимы, перед адвентами.

Первое время молодые жили, что называется, душа в душу, но потом Реналла начала замечать у супруга признаки необоснованной ревности. Деррик злился, выговаривал ежевечерне за проступки, которых она не совершала. Ограничил круг знакомств. Под любым предлогом отказывал друзьям в посещении своего дома и сам старался по надуманным поводам отклонять приглашения. Реналла вроде бы жила в столице Аркайла, но общалась только с полудюжиной слуг и с мужем. При всем при этом Деррик, когда был в настроении, едва ли не пылинки с нее сдувал и по мере возможности осыпал подарками. Во время беременности ревность мужа поутихла, но после родов накатила с новой силой. Дошло до того, что, уходя на службу, Деррик запирал входную дверь и забирал с собой ключ. В доме оставались только кухарка, кормилица и старый дворецкий. Волей или неволей Реналле пришлось посвятить всю свою жизнь сыну, а свободное время она отдавала единственному доступному развлечению – вышиванию.

Дни тянулись за днями, сменяясь тягостными ночами. Деррик становился все мрачнее, поговаривая о необходимости переезда жены с сыном в отцовский замок. А потом вдруг поздним зимним вечером произошло событие, которое окончательно сломало всю жизнь Реналлы. Ну, или положило начало слому, как червоточина становится причиной падения дерева. Появление вначале Ланса альт Грегора, а следом за ним герцога Гворра. Драка между ними. Обидные слова, которых она ни в коем случае не заслуживала. И бешеные глаза Деррика поутру. Крик, оскорбления. Реналла не могла понять, за что ей все это, за что Вседержитель наказывает ее? Из разговоров со слугами она узнала, что Гворр мертв, а Ланс – в темнице по обвинению в убийстве и ему грозит смертная казнь. Неужели, думала Реналла, это из-за нее? Осознание причастности превратило ее жизнь в пытку. Душевные терзания усиливала откровенная радость Деррика. Она пыталась поговорить с мужем, но снова нарвалась на брань.

И вдруг Деррик альт Горран погиб на дуэли.

Убит капитаном стражи, чью семью он приютил. Убийца погиб в тот же день. Был ранен аркебузной пулей и сорвался с обрыва, разбившись насмерть.

Коэла альт Террила хоронили в тот же день. Реналла настояла на том, чтобы Жермина взяла у нее немного денег на оплату работы могильщиков, на гроб и на пожертвование в храм. Прощаться с Коэлом пришло совсем мало людей – жена, дети и придворный маг-музыкант, который в последние дни из мягкого и нерешительного стал жестким, будто его создали заново, вытесав из гранита. Время от времени Реналла бросала взгляд на жалкую кучку людей на дальней окраине кладбища. Отпевал погибшего, а перед смертью вновь угодившего в опалу капитана стражи один-единственный служка. Панихида прошла скомканно, и к тому времени, как священник в стихаре перевалил за половину заупокойной службы, гроб с Коэлом уже опустили и забросали землей.

Регнар, Жермина и молчаливые дети медленно пошли по тропинке, вьющейся между надгробными камнями. Выход за кладбищенскую ограду шел мимо толпы, собравшейся у гроба Деррика. Близкие альт Террила не хотели – стеснялись или боялись – смешиваться с ней, а потому не спешили, еле-еле переставляя ноги.

Взглянув в их сторону, Реналла снова повернулась к покойному супругу.

Священник, заканчивая молитву, уложил в гроб иконку святого Беды, которого почитали как проводника душ усопших в Горние Кущи, окропил покрывало святой водой. Дьякон при этом ходил вокруг, размахивая кадилом.

Деррика накрыли крышкой. Старший могильщик медленно и печально ударил молотком по шляпке торчащего гвоздя. Реналла прижала к сухим глазам кружевной платочек.

Тук! Тук! Тук!

Молодой вдове казалось, что это не крышку гроба заколачивают, а распинают ее спокойную и благополучную жизнь. Что делать дальше? На какие средства существовать? Возможно, Дом Черного Единорога, которому присягал ее отец, назначит какое-то пособие? Ведь о жалованье капитана гвардии можно забыть. Или родители Деррика, так и не успевшие добраться на похороны сына, будут выплачивать содержание если не ей, то хотя бы своему внуку? Или ей придется ехать к отцу, в старенький замок с выщербленными стенами и протекающей крышей. Снова ежиться от сквозняков и бояться крыс в подвале? Слушать бесконечные обсуждения накосов и удоев? Это хуже смерти… Нельзя сказать, что ее жизнь в столице представляла собой непрерывную череду балов, приемов и всяких прочих увеселений, но возвращаться в провинциальное убожество так не хотелось…

Гроб с телом Деррика медленно погрузился в разверстую пасть могилы. Молчаливые работяги взяли в руки заступы. Реналла знала, что должна первой бросить горсть земли. На дрожащих ногах она прошла вперед, наклонилась, сжала пальцами несколько бурых липких комочков, напрягая все душевные силы, чтобы не передернуться от внезапно накатившего отвращения, и бросила землю в яму. Отошла, украдкой вытирая ладонь о подол платья.

Следом потянулись гвардейцы, служившие с праном Дерриком, дальние родственники, волею судьбы оказавшиеся в столице, просто знакомцы с женами и детьми. Кого-то из них Реналла видела мельком, с кем-то знакомилась, когда еще Деррика не обуяла всепоглощающая ревность. Но многие были совершенно незнакомыми. Возможно, на кладбище пришли посторонние люди. Только вот зачем? Денег здесь не раздают…

– Мои самые глубокие и искренние соболезнования, прана Реналла, – раздался у самого уха глубокий и спокойный голос.

Реналла вздрогнула и чуть не подпрыгнула.

– О, прошу простить, если я испугал вас… – учтиво поклонился невысокий круглолицый пран с белой, коротко подстриженной бородкой.

Одевался он в темно-вишневый дублет без герба, черные шоссы и сапоги с блестящими пряжками, но без шпор.

– Что вы, почтенный пран, – присела с поклоном Реналла. – Вы меня не напугали. Просто я издергалась вся. Сами понимаете… – Она понятия не имела, кто это, как себя с ним нужно вести, и поэтому на всякий случай в очередной раз прижала к глазам платочек, глубоко вздохнув.

– Еще раз выражаю свои соболезнования. Мне трудно даже представить, какие чувства должна испытывать молодая прана, потерявшая горячо любимого супруга, с которым они не прожили и полутора лет.

– Год и четыре месяца.

– Да, я именно об этом и говорю. Признаться честно, я не могу предположить, что пожелать вам. Пожелаю-ка я сил и твердости духа. Молитесь Вседержителю, и он укрепит вас, наставит на путь истинный. В свою очередь, я предлагаю вам свою помощь и поддержку, если таковая потребуется.

– Я очень благодарна, но… Прошу простить меня, благородный пран, но я не знаю ни вашего имени, ни вашего Дома.

– Гвен альт Раст из Дома Ониксового Змея. В Аркайле меня всякий знает.

– А я вот, так получилось, не знаю, – смущенно пожала плечами Реналла.

– Иногда мне кажется, что люди, которые близко знают меня, больше теряют, нежели приобретают, – покачал головой пран Гвен. – Поэтому я не буду навязываться вам в друзья. Но если вам станет в жизни трудно, просто пришлите мне записку, и я приду на помощь.

– Куда? Я не знаю, где вы живете.

– Отправьте любого из слуг в замок герцога, и пусть он скажет стражникам на входе всего два слова: «Бдительность и долг». Это девиз моего Дома.

– Вы живете в замке герцога?

– Большую часть времени, увы, да. У меня есть небольшой домик в южной части Аркайла, но так редко удается переночевать в нем… Так что в любое время дня и ночи шлите весточку на замковый холм. – Он еще раз поклонился, прикоснувшись двумя пальцами к шляпе. – На этом вынужден попрощаться, – глянул на Брина, сопящего на руках у хмурой няньки. – Какой чудесный малыш. Из него вырастет прекрасный воин и защитник отечества. – С этими словами Гвен альт Раст развернулся и ушел, легко затерявшись в толпе.

А Реналла осталась принимать соболезнования приятелей и знакомцев Деррика.

Люди говорили обычные в таких случаях слова, на втором десятке начало казаться, что они попросту вторят друг другу. Пара гвардейцев повторили предложение прана Гвена обращаться за помощью в любое время, но при этом так откровенно пялились на молодую вдову и так «строили глазки», что Реналле стало противно. С трудом дождавшись, когда же мимо нее пройдет последний соболезнующий, она в сопровождении няньки с Брином и пожилого управляющего отправилась к особняку с башенками на перекрестке улицы Победы при Вальде и улицы Единорога.

Через два квартала она увидела Жермину альт Террил, теребившую в руках платок. Несмотря на пять беременностей, вдова Коэла так и не располнела, оставаясь высокой и худой, напоминавшей серую цаплю не только телосложением, но и неуловимой манерой двигаться и склонять голову набок в разговоре. Дети, очевидно, ушли вперед с Регнаром. Маг-музыкант, хотя и оставался в сорок с лишним лет холостяком, любил возиться с ребятней.

– Прана Реналла… – произнесла Жермина, отводя взгляд.

– Слушаю вас, – ответила вдова капитана гвардии, жестом показывая няньке и управляющему, чтобы шли дальше.

– Прана Реналла… Я и моя семья очень благодарны вам за все, что вы для нас сделали…

– Полно, ничего я не сделала.

– Нет, сделали. Ваш супруг спас нас от наемных убийц. Вы приютили нас, когда у Коэла не было гроша ломаного за душой. Все это время мы чувствовали себя частью вашей семьи, прана Реналла. Ваша забота и доброта не имеет границ. Даже когда Коэл отплатил черной неблагодарностью, заколов на дуэли прана Деррика… Я надеюсь, вы не сомневаетесь, что это была честная дуэль? Есть свидетели!

– Ни мгновения не сомневалась в благородстве прана Коэла.

– Но ведь он убил…

– Я понимаю, что между мужчинами часто происходят ссоры. Иногда по пустякам. И они слишком часто хватаются за оружие, когда можно просто поговорить. Любая случайность могла привести к совершенно другому исходу. Дуэли уносят так много жизней…

Жермина выглядела слегка озадаченной.

– Очень благородно с вашей стороны, но все равно мы должны подыскать другое жилье. Я и мои дети очень-очень благодарны вам за предоставленный кров, но это неправильно, что мы живем…

– Ничего неправильного. Можете жить сколько захотите, но вы вольны уехать, когда сочтете нужным. Хотя ваше присутствие и присутствие ваших детей меня нисколько не стесняет.

– Со смертью Коэла мы лишились средств к существованию. Мы не хотим быть вам обузой. Полагаю, вы тоже будете испытывать определенные денежные затруднения.

– Да, конечно, но, возможно, выживать вместе будет легче? Я так надеялась, что у меня будет с кем поговорить вечерами.

– Дело не только в деньгах. – Вдова Коэла быстро огляделась по сторонам. – Регнар настаивает, чтобы мы съехали от вас. Какое-то время мы будем снимать домик в бедном квартале, а потом нужно уезжать прочь из Аркайла.

– Но почему? – удивилась Реналла. – Зачем вам бежать? Что вы натворили? И почему Регнар альт Варда этого требует?

– Тайный сыск… – шепотом произнесла Жермина.

– При чем здесь тайный сыск? Они приходили к вам?

– Как? – в свою очередь, округлила глаза Жермина. – Ведь это к вам… – И тут до нее начало доходить. – Вы не знаете прана Гвена альт Раста?

– Познакомились сегодня. Весьма почтенный дворянин. Выразил соболезнования и предложил обращаться за помощью в любое время дня и ночи.

– Этот почтенный дворянин – глава тайного сыска Аркайла.

– Господь-Вседержитель! – охнула Реналла.

– Это он арестовал, вел следствие и доказал причастность Ланса альт Грегора к убийству герцога Гворра. Мне Коэл говорил. А если теперь он заинтересовался нами…

– Ужас какой… Я не знала! Наверное, нам тоже нужно бежать. Я могу уехать к родителям, в замок…

– Вы-то здесь при чем? Пран Деррик не убивал никого третьего дня, он не нанес оскорбления Дому Охряного Змея в лице барона Льюка. Он не поднял руку на гвардейцев, пытавшихся воспрепятствовать ему.

– Нет, но…

– Все это сделал Коэл. А Гвен альт Раст – хитрющий лис. Просто он хотел через знакомство с вами выйти на нас. Наверняка у него есть какие-то ниточки, за которые он хочет потянуть. И клянусь муками святой Пергитты, это наверняка связано с побегом Ланса! Ну почему Коэл когда-то повстречал его? Зачем этот человек попался ему на пути? – На глаза Жермины навернулись слезы.

– Почему вы думаете, что Гвен альт Раст интересуется праном Лансом?

– Потому что Ланс бежал, когда его везли в Северную башню. Не просто бежал, а бежал на браккарском корабле. Всем известно, Браккара – враг Аркайла! Значит, те, кто водит делишки с Браккарой, предатели. Кем еще интересоваться тайному сыску?

– Но ведь пран Ланс – известный музыкант. Его называют самым великим менестрелем всех времен. Зачем ему связываться с браккарцами?

– А зачем ему все остальные бесчинства, в которых он замарался, как свинья в навозе? Такой уж он человек. – Вдова Коэла подняла взгляд к небесам и развела руками.

Реналла вздохнула:

– Я не могу удерживать вас силой, хотя искренне желала бы, чтобы вы оставались в моем доме сколь угодно долго. Я не буду скрываться. Мне нечего бояться тайного сыска… И Гвен альт Раст не показался мне опасным.

– Ох, милочка… Именно потому он столько лет и возглавляет тайный сыск, что никому не кажется опасным с первого взгляда.

– Вполне возможно. Я благодарна вам за предупреждение. Благодарна за то время, которое вы тратили на разговоры со мной – глупой, провинциальной девчонкой, волею судьбы оказавшейся в блистательном Аркайле. Конечно, я бы хотела еще поговорить. Я бы хотела больше узнать о Лансе альт Грегоре, ведь вы знаете его много лет…

– Да что о нем знать? Пьяница, забияка и бабник. Уж простите, милочка, но по-другому не скажешь. Если бы я не знала его много лет, то, возможно, имела бы другое мнение. Но, увы… Все горести и неудачи в жизни моего покойного мужа связаны с этим человеком. Если бы не их дружба, против которой я неоднократно возражала, то Коэл мог бы достичь невероятных успехов по службе, мог бы возвысить Дом Радужной Рыбы, но… Каждое появление Ланса в городе отбрасывало нас либо в опалу, либо в нищету. А чаще и в одно, и в другое сразу. Сколько раз я ему говорила! А теперь уже поздно. Коэл так дорожил дружбой с ним. Почему? Ума не могу приложить. Это как болезнь. Хотите совет, прана Реналла?

– Какой?

– Держитесь подальше от Ланса альт Грегора. Одно его имя может замарать самую чистую репутацию. Старайтесь пореже упоминать его имя в приличном обществе. И уж никогда не говорите о нем с Гвеном альт Растом. К счастью для всех нас, Ланс сейчас далеко. И если будет на то воля Вседержителя, он навсегда останется на Браккарских островах.

– Ну, не знаю… – неуверенно проговорила Реналла. Ей не слишком понравились слова Жермины, но возражать она не решилась. В конце концов, ведь она совершенно не знала менестреля. Видела два раза в жизни. Возможно, вдова Коэла альт Террила права. Хотя верить ее речам почему-то не хотелось. – Постараюсь, наверное. В любом случае спасибо вам, прана Жермина. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Спасибо вам за все. А сейчас мне нужно идти. Регнар настаивает, чтобы мы съехали от вас прямо сегодня. Может, и свидимся.

Она коротко кивнула и, развернувшись, пошла быстрым шагом по улице.

Реналла долго смотрела вслед этой высокой женщине, матери пятерых детей, и думала: почему люди в своих жизненных неудачах обязательно хотят обвинить кого-нибудь другого? Может быть, так проще жить? Но, с другой стороны, многое из сказанного Жерминой – правда. Ланс бретер, не чурался шумных попоек и частенько волочился за женщинами, не пропускал ни княгинь, ни простолюдинок. Так что совет держаться от него подальше вполне разумен. Но в ушах ее стоял негромкий, наполненный искренностью голос менестреля: «В любом случае я благодарю судьбу, что свела меня с вами…» Ведь он ни на чем не настаивал. Не признавался в любви, не искал благосклонности и встреч, не пытался заявить какие-то права на нее. Не ревновал, подобно Деррику. Не оскорблял, как невесть откуда появившийся в ее доме среди ночи герцог Гворр. Не кидал сальные взгляды, как сегодняшние соболезнующие вдове капитана гвардейцы. Приятно осознавать, призналась себе Реналла, что где-то живет человек, который просто восхищается тобой, не требуя ничего взамен. Но в любом случае следует проявлять осторожность. С тайным сыском в Аркайле не шутят, и молчание во всем, что касается Ланса альт Грегора, пойдет только на пользу им обоим.

Sezione nona

scherzando marziale

Марцель альт Родер задумчиво потер кончик носа, зевнул.

– Ну, давай уже, что ли…

Но Сергио альт Табаска не торопился. Все тряс и тряс кожаный стаканчик, будто намеревался превратить кости в труху. Или полагал, что если они будут достаточно долго биться друг о друга, то залитые смолой углубления на их гладких гранях разложатся так, как ему хочется. Положим, в это верили многие. Кое-кто из солдат удачи относился к костям суеверно, как к некоему идолу. Желал спокойной ночи и доброго утра, носил в мешочке у самого сердца, будто медальон с локоном возлюбленной. Для начала игры тоже существовали определенные ритуалы. Например, лейтенант Пьетро из Дома Зеленого Пса всегда украдкой прижимал кости к губам. А капитан-кондотьер пран Жерон альт Деррен украдкой, когда думал, что никто не видит, дул в стаканчик. Лейтенант Сергио тряс до одури кости пред броском. Ну а сам пран Марцель всякий раз украдкой возносил молитву святой Маркитте, чей образок носил на груди. Но делал это всегда даже не шепотом, а мысленно, едва-едва шевеля губами, так что никто из офицеров Роты Стальных Котов не мог заподозрить его в излишней набожности или в еще какой-нибудь слабости.

– Кидай уже, Сергио. – Знаменщик Толбо альт Кузанн раздраженно крутанул «звездочку» на длинной шпоре.

Сегодня они играли вчетвером – лейтенанты Марцель, Сергио и Пьетро, а с ними знаменщик альт Кузанн, недавно принятый в отряд по рекомендации самого суперинтенданта Кевинала прана Бьянче альт Форреско из Дома Рубинового Журавля. Толбо приходился самому богатому после великого герцога человеку четвероюродным племянником, но злые языки утверждали, что на самом деле он – его бастард, прижитый с троюродной сестрой. Как там было на самом деле, не мог сказать никто, но, зная любвеобильность прана Бьянче, никто не удивлялся такому объяснению. А также, принимая во внимание, что господин суперинтендант даже в свои пятьдесят прекрасно владел шпагой и не терпел даже тени оскорблений, все предпочитали делать вид, что версия с племянником устраивает каждого. На первый взгляд Толбо показался неплохим парнем – незаносчивым и нежадным. Поэтому лейтенанты охотно пустили его в свой устоявшийся круг. Тем более капитан Жерон отсутствовал в роте вот уже более недели. Не скучать же в ожидании командира, если можно скоротать вечер за игрой в кости?

Когда какой-то мудрец несколько сотен лет назад выдумал игру в кости, он даже не предполагал, сколько разновидностей ее появится за это время. И для черни, не склонной к умственной работе, и для благородных пранов, которые считают, что забава тем интереснее, чем она сложнее. Можно, конечно, просто кидать кости и считать, у кого больше «очков» выпало. Но это – занятие для тупой солдатни, в бою только и способной держать строй с пикой или стрелять из аркебузы. Офицеры искали игр, которые давали бы не только ощущение азарта, но и повод поразмыслить. А потому в последнее время они не на шутку увлеклись «тысячей».

В этой игре выбрасывали по пять кубиков за раз и подсчитывали, сколько выпало «зачетных» граней. К таковым относили по три и по четыре одинаковых «очков» на гранях. В одиночку могли засчитываться только «единичка» и «пятерочка». «Зачетные» кубики откладывали, а оставшиеся кидали еще. Кон игрока мог прерваться, если за один бросок не выпадало «зачетных» граней или же по количеству набранных «очков» он попадал в «бочку» – триста, шестьсот или девятьсот «очков». Ну и, конечно же, он мог сам, добровольно прервать кон и передать стаканчик с костями товарищу, если понимал, что следующий ход приведет пусть не к проигрышу, но к неудачному повороту в игре. Побеждал тот, кто раньше других набирал тысячу «очков».

Наконец Сергио альт Табаска опрокинул стаканчик на поставленный «на попа» барабан, заменявший лейтенантам стол. Три «пятерочки».

– Пятьдесят, – сказал знаменщик. – Итого?

– Итого пятьсот пятьдесят, – ответил лейтенант. – Я, пожалуй, остановлюсь. Чья там очередь?

– Моя, – протянул руку Марцель. Вздохнул и сжал стаканчик в кулаке, полуприкрыв глаза.

– А мы пока вина выпьем, – подмигнул товарищам альт Табаска.

Все прекрасно знали: Марцель сейчас будет молиться святой Маркитте, а значит, время у всех есть.

– Клевосское. – Знаменщик сунул руку под складную койку, на которой сидел, пошарил там.

– Не люблю клевосское. – Лейтенант Пьетро тронул русый ус.

– Ну извини, бурдильонского сегодня нет. – Сергио развел руками. – Да и не по карману нам нынче бурдильонское.

– Умом я это знаю, но сердце не желает смириться.

– Значит, заставь сердце поверить, что сегодня для него лучше клевосское. Светленькое, слабенькое…

– И кислое, как лимон.

– Зато жажду утоляет лучше любого другого, – вмешался знаменщик, сковыривая кинжалом смолу, защищавшую пробку.

Сергио выставил три глиняные кружки. Покосился на Марцеля. Добавил четвертую, а то еще обидится. Толбо альт Кузанн разлил вино.

Офицеры подняли кружки.

– За будущие дела! – провозгласил Пьетро на правах старшего по возрасту. Пригубил и скривился. – Вот не люблю клевосское…

– Не пей, нам больше останется. – Сергио альт Табаска опрокинул в рот содержимое своей кружки, проглотил в один прием. – Если в клевосском и есть недостаток, так только один – бегать до ветру приходится часто.

– Пить надо меньше. – Пьетро подмигнул знаменщику, чтобы разливал еще.

– А что здесь пить? – Сергио кивнул на пять нераспечатанных и одну початую бутылку. – Дожили! Офицеры Роты Стальных Котов еле наскребли на полдюжины вина!

– А что ты хотел? Полгода…

В этот миг Марцель без предупреждения швырнул кости.

Две «двойки», «четверка», «пятерка» и «шестерка». Лейтенант озадаченно уставился на расклад.

– Зачтется только «пятерочка», – прошептал юный Толбо. От выпитого вина он раскраснелся. Хотя, возможно, виной тому была душная кевинальская ночь – ни малейшего ветерка, зато раскаленные гранитные скалы неподалеку от бивака роты отдавали накопленное за день тепло.

– Кидаешь еще? – спросил Пьетро.

Марцель снова потер нос, сгреб кости в стаканчик. На этот раз он кинул сразу, без молитвы. Видно, разозлился.

Две «четверки» и две «пятерки».

– Оппа! – воскликнул знаменщик.

– Все сгорело… – пробормотал Марцель, откинул упавшие на глаза длинные, черные как смоль волосы. Еще раз осмотрел выпавшие кости. – Как же так?

– Ну, не повезло, бывает! – крякнул, хлопая себя по коленям ладонями, пран Сергио. Если бы не остроконечная бородка и подкрученные усы, его с легкостью можно было бы принять за крестьянина с Перренских холмов. Широкий в кости, невысокий, с бычьей шеей пран никак не походил на благородного. Хотя со шпагой управлялся мастерски. И даже с двумя сразу, показывая в бою чудеса виртуозности. Но капитан Жерон альт Деррен ценил его не за это, а за умение отыскивать для роты фураж и провиант, казалось бы, посреди пустыни. – Игра-то еще не закончена!

– Кому не везет в кости, тому везет в любви, – заметил молодой пран Толбо.

– Да? – Лейтенанты, не сговариваясь, переглянулись.

– Вот уж никогда не подумал бы, – покачал головой Марцель.

– Это точно! – хохотнул Сергио альт Табаска. – Рассказал бы ты это, мой юный друг, Лансу альт Грегору.

– Какому альт Грегору? – удивился знаменщик. – Великому менестрелю?

– Ага! – согласился пран Сергио. – И великому игроку.

– И великому пьянице, – добавил лейтенант Марцель.

– И великому мерзавцу, – нахмурился пран Пьетро. – Оставил меня без коня, каналья! Этот гнедой мне обошелся в сотню монет! Ах, что это был за конь! Шея как у лебедя! Копыта – наперстки! Круп…

– Как задница у маркитантки Люции, – оскалился Сергио.

– Погодите, господа! – воскликнул Толбо альт Кузанн. – При чем тут знаменитый менестрель? Я ничего не могу понять…

– Да при том, – пояснил пран Пьетро. – Что твой знаменитый менестрель еще четыре месяца назад сидел вот на этой койке, где сейчас ты, и тряс стаканчиком с костями так ретиво, что часовые прибегали спросить, в чем дело.

– Ничего себе! – Альт Кузанн вскочил, будто в страхе, что оскверняет седалищем священную мебель.

Лейтенанты не сдержались и покатились со смеху, хватаясь друг за друга.

– Да он еще четыре месяца назад играл с нами в кости и пил вино! – сквозь смех пояснил Сергио. – Может, даже из той же кружки, что и ты.

– Правда? – Толбо ошарашенно рассматривал простую глиняную кружку с надколотым краем и слегка треснувшей ручкой. – Прямо из…

– Да кто это упомнит? – хлопнул его по плечу Марцель.

– А откуда? – нерешительно спросил юноша. – Я хочу сказать, здесь откуда…

– В Роте Стальных Котов капитана Жерона альт Деррена всегда найдется место для Ланса альт Грегора.

– Они дружны еще с Браккарской войны, – пояснил Пьетро. – Немало почудили в Трагере. Поэтому, когда полтора года назад Ланс угодил в опалу в Аркайле, он пришел к нам.

– Только у нас скучно было, – продолжал Марцель. – Никаких войн. Жалованье маленькое…

– А из-за игры в кости оно у Ланса еще меньше стало, – улыбнулся Сергио. – Вот уж кому не везло, так это ему. И тряс, и дул в стаканчик, а не падали кости как надо, и все тут.

– Значит, ему в любви везло? – наивно моргнул знаменщик.

Лейтенанты переглянулись.

– Тот, кому в любви везет, – серьезно и даже немного грустно пояснил Сергио, – не страдает так.

– Я Ланса давно знаю, – пробормотал Пьетро. – Ты, малыш, не слушай меня, когда я его за коня ругаю. Ради Ланса я готов табуна лишиться. Гнедой, конечно, хорош, но не настолько, чтобы из-за него друга терять. Давайте-ка выпьем?

Знаменщик быстро-быстро откупорил вторую бутылку и разлил.

– Чтоб у нас все было и нам за это ничего не было, – сказал Марцель, поднимая кружку.

Они выпили, едва ли не насильно усадили Толбо.

– Не знаю, что у него там случилось, малыш, – начал Марцель, вздыхая. – Но Ланс, похоже, не на шутку влюбился. Мне скоро тридцать лет, я – наемник. У меня было несколько десятков женщин, от маркитанток до баронесс. Но все это проходило как-то легко и непринужденно… Да, я влюблялся! Но самое большее на месяц. Потом встречал новую красотку, и все начиналось сначала.

– Думаю, у альт Грегора было точно так же, – встрял Пьетро. – Только его перечень побед длиннее твоего в несколько раз.

– Ну, я ж не всемирно известный менестрель… Перебиваюсь объедками за Лансом, – ухмыльнулся Марцель. – Но теперь мне ничего не грозит. Армия сердцеедов понесла невосполнимую потерю. Ланс альт Грегор навеки оставил наши ряды.

– Кто же эта прана, которая сумела так приворожить великого музыканта? – удивился Толбо. – Какая-нибудь баронесса или княгиня?

– Княгиня? Нет, с княгиней у него как раз не заладилось. Лет пять назад он гостил на Айа-Багаане. Местная знать просто слюни пускала от его выступлений. Говорят, золото швыряли горстями. Тамошние благородные праны… не помню, как они называются на южных островах… из шаровар выпрыгивали, так хотели угодить в койку лучшего менестреля двенадцати держав. А они, малыш Толбо, там все красотки, должен тебе признаться. Черные косы, черные глаза, губы алые и нежные, словно бутон розы…

– Да ты поэт, дружище! – воскликнул Сергио. – Вот уж не замечал раньше!

– Он просто завидует Лансу, – поправил его Пьетро.

– Ну а как не позавидовать? – нисколько не смутился Марцель. – Если его удостоила вниманием сама княгиня Зохра! Вот уж красавица из красавиц!

– А ты ее видел? – прищурился Пьетро.

– Не видел, но люди врать не будут. И опять же, я доверяю вкусу Ланса.

– Убедил.

– Интрига с княгиней у Ланса было бурной, но недолгой. Оказалась, что ее высочество ревнива до одури. И, застав менестреля в объятьях одной из своих придворных танцовщиц…

– А зачем же он обнимал танцовщицу, если княгиня… – пролепетал знаменщик.

– Откуда я знаю? Творческая натура… Я же говорю – они сами из шаровар выпрыгивали.

– А может, несчастная девица просто расплакалась, а менестрель пытался ее успокоить? – подмигнул Сергио, доставая третью бутылку и протягивая ее племяннику суперинтенданта.

– Вполне возможно, – согласился лейтенант Марцель. – Ланс – человек добрый и отзывчивый. Женские слезы для него – острый нож в сердце. Но княгиня не разделила его стремления к милосердию. Альт Грегору пришлось бежать в чем был…

– Постойте-ка! – воскликнул Толбо. – Но ведь он только обнимал, ты говоришь!

– Айа-Багаан – южный остров. Там и зимой жарко, а уж летом. Полагаю, Ланс спасался от жары. Ну, молва утверждает, что штаны на нем все-таки были. Великий менестрель не опозорился, сверкая задницей в Нижнем Городе. Но прыгать со стены ему пришлось. К счастью, она не очень высокая, но хромал Ланс долго. Позже он нам рассказывал, что нисколько не жалел о золоте, которое пришлось бросить во дворце, а вот осознание того, что он нанес оскорбление прекрасной, как южная ночь, княгине, его терзало долго.

– Ага… – кивнул Пьетро. – Пока не встретил ту танцовщицу из Кранала, помнишь, Сергио?

– Как же не помнить! Я сам на нее глаз положил, но куда мне до Ланса!

– А что княгиня? – вернул беседу в нужное русло знаменщик.

– Княгиня? Княгиня очень обиделась. Ее головорезы-стражники перерыли весь Нижний Город, но Ланс спрятался в лачуге рыбака, в таких трущобах, что никто и не подумал, что привыкший ко дворцам менестрель унизится до их грязи и вони. Поэтому там его искали нестарательно. А может, стражники и сами нос воротили. Рыбаки не заморачиваются и высыпают кишки, после того как выпотрошат рыбу, прямо на улицу перед жилищем. Но Ланс не только спрятался, но и сумел втереться в доверие к рыбакам настолько, что его вывезли на фелуке, спрятав в рыбе. И выпустили на побережье Вирулии вонючего и в рубище.

– Втереться в доверие! – хохотнул Пьетро. – Просто у Ланса всегда есть в штанах потайной кармашек, а в нем – полдюжины золотых на черный день. Для айа-багаанских рыбаков – целое состояние.

– А чтобы у рыбаков не возникло желание завладеть золотом силой, Ланс никогда не расставался со шпагой, – добавил Сергио. – Вы вообще видели его без шпаги?

– Видел один раз, – сказал Пьетро. – Когда в речке купались. Но, когда вылезли, он тут же прилег на солнышко рядом с ней.

– Вот-вот. Он со шпагой не боится даже горных демонов с Карросских гор. Поэтому айа-багаанцы привезли его на материк и высадили возле Вирула, в маленькой деревушке. В город он сам отказался в таком виде идти.

– С тех пор путь на Айа-Багаан ему заказан, – закончил историю Марцель. – Княгиня Зохра обещала ему на выбор, по старой дружбе, либо на кол, либо за ребро и на городскую стену, либо плаха и голова на верхушке самой высокой башни. Но Ланс не слишком расстроился, похоже. Во всяком случае, я за ним не замечал печали по черноокой княгине. А вот девушка с зелеными глазами из Аркайла запала ему в сердце всерьез и надолго.

– Что же за девушка такая? – Толбо попытался снова вскочить, но Сергио толкнул его в плечо, возвращая на место. Сунул в руки очередную бутылку. – Баронесса? Герцогиня?

– Нет, – покачал головой лейтенант. – Просто девушка. Благородного, конечно, происхождения, но не более того… Провинциалка. Ланс видел ее всего лишь раз в жизни, но с тех пор каждый день талдычил нам о зеленых глазах, каштановых локонах и чудесной улыбке. Да он просто бредил ею! Есть не мог, спать не мог. Напивался до бесенят… Однажды пьяный просто поднялся из-за стола и пошел в Аркайл пешком. Даже коня оседлать не догадался. Мы его догнали, он шпагой размахивать начал. Хорошо, что совсем пьяный был, а то кого-нибудь проткнул бы, он мастер. Пран Жерон приказал его связать и уложить, чтобы проспался. Никогда не видел, чтобы благородный пран, немолодой уже, так с ума сходил…

– Голову он точно об что-то отбил, – вставил Пьетро. – Скорее всего, до того, как влюбился. Понять я его не мог, но не посочувствовать другу нельзя. Потому-то я и не смог Лансу отказать, когда он начал проситься съездить в Аркайл.

– И как съездил?

– А вот до сих пор нет. И коня моего, кстати, тоже нет. Ну, ничего, вернется он рано или поздно, я ему…

– Тише! – насторожился и вскинул руку пран Марцель. – Идут к нам.

– Да свои, – пожал плечами Сергио. – Наши часовые не спят. Не та выучка.

– И кто среди ночи… – начал знаменщик, но лейтенант Пьетро прижал палец к губам.

– Тс-с-с… Пран Жерон. И не один. Вино и кости убрать! Камзолы застегнуть! Могут быть наниматели.

Офицеры управились как раз вовремя. Шагнувшего под полог кондотьера встречали Марцель и Сергио, склонившиеся над картой, знаменщик, глубокомысленно читавший толстую книгу, и лейтенант Пьетро, замерший посреди шатра, опираясь на шпагу.

Жерон альт Деррен из Дома Черного Медведя отличался высоким ростом, гордым разворотом плеч и черной повязкой через пустую глазницу. Смешно сказать, не оружие, не пуля, а ветка лишила глаза шестнадцатилетнего юношу, когда он мчался галопом напролом через дремучий лес.

Тогда, тридцать с лишним лет назад, Кевинал терзали междоусобицы. Великие Дома Красного Солнца и Радужного Богомола оспаривали друг у друга право на корону великого герцога. Более слабые Дома вынужденно примыкали к одному из Великих, ибо война никого не оставила в покое. Поначалу дело ограничивалось небольшими стычками между молодыми дворянами – благородно, на шпагах и кинжалах. Позже некоторые праны начали вооружать челядь, особенно после нескольких случаев захвата городских особняков и замков противоборствующей стороной. Дальше – больше. Дома принялись нанимать маленькие армии для защиты своих интересов. От полусотни человек до двух-трех тысяч, у кого на сколько денег хватило. Не стеснялись и наемных убийц подсылать к противникам. Именно так погиб пран Микеле, глава Дома Радужного Богомола. В то время будущий кондотьер с отцом и старшими братьями служил именно этому Дому, согласно вассальной присяге.

Смерть прана Микеле подорвала боевой дух, и в очередном боевом столкновении Дом Радужного Богомола потерпел сокрушительное поражение. Враг опрокинул их дворянскую конницу, смял аркебузиров ударом во фланг. Отчаянным рывком Рота Младших Сыновей, стоявшая в резерве, попыталась не дать врагу развить наступление, но задержала тяжелых рейтаров очень ненадолго. Жерон альт Деррен бежал вместе с остальными. На его глазах четверо товарищей по роте были изрублены в капусту. Юноше оставался нелегкий выбор – погибнуть с ними вместе или удирать. Он предпочел жизнь – кто способен осудить за это шестнадцатилетнего юношу? Неудачно попавшаяся на пути ветка хлестнула поперек лица, и острый сучок угодил в глаз.

С тех пор пран Жерон носил повязку. Но это нисколько не повлияло на его отношения с прекрасным полом. Правильные, благородные черты лица, каштановые волосы, тронутые после сорока серебряной изморозью, остроконечная бородка и навощенные кончики усов сделали из кондотьера записного сердцееда.

Войдя в шатер, он окинул помощников строгим взглядом.

Лейтенант Пьетро церемонно поклонился:

– Капитан…

– Вольно. Расслабляйтесь. Хотя что-то мне подсказывает, не сильно-то вы и напрягались.

– Как можно, капитан! Часовые выставлены, старшие караульные получили строгие указания. Фуража для лошадей хватает, солдаты накормлены. Изучаем диспозицию. – Пьетро кивнул на оставшихся лейтенантов. – Благородный пран Толбо альт Кузанн прорабатывает сочинение знаменитого полководца Ильхама Лоддского. После я его опрошу со всей строгостью по прочитанному.

– Да? – Альт Деррен в два шага поравнялся со знаменщиком. Заглянул в книгу. – Ты гляди… Даже держит не вверх ногами. О чем пишет Ильхам Лоддский?

– В настоящий момент я читаю главу, посвященную сражению при броде в Харадаре. При почти трехкратном численном преимуществе трагерской армии Ильхам Лоддский поставил на правом крыле роту наемников из Кринта, а необученных и слабых духом лоддских ополченцев – в центр и на левый фланг. Дворянская конница находилась в резерве в четверти лиги от брода. Когда роты пикинеров Трагеры переправились через реку и увязли в бою, они смяли нестройные порядки…

– Довольно! – крякнул кондотьер. – Вижу, что читал. А вы, почтенные праны, какую карту изучаете?

– Северных земель Вирулии.

– Да? Это еще зачем?

– Ну, не знаю, – развел руками Пьетро. – Надо же что-то изучать, а то закиснем.

– Полагаю, капитан, Вирулия интересна с точки зрения преодоления водных преград в пограничных фрегезиях, – вмешался лейтенант Марцель. – Любопытно расположение фортов королевской армии и замков, оседлавших ряд перевалов в горах Кольд…

– Довольно, – прервал его пран Жерон. – Убедил.

– Рад стараться.

– Я так и думал. А сейчас можете убирать карты.

– Убирать?

– Да. Убирать карты Вирулии…

– И доставать?..

– Карты Аркайла.

– Капитан?

– Я больше десяти лет как капитан… Сейчас все объясню. – Он повысил голос. – Прошу вас, баронесса!

В шатер вошли трое.

Женщина в шелковом темно-синем плаще с капюшоном, скрывавшем лицо. С нею два прана. Один уже седой, явно старше пятидесяти лет, в черном камзоле, застегнутом под горло, со шпагой на украшенной золотом перевязи. Второй – юнец, лет пятнадцати или шестнадцати, светловолосый с едва-едва пробивающейся бородкой.

Оказавшись под пологом, женщина сбросила капюшон, мгновенно ослепив присутствующих лейтенантов красотой. Сапфирно-синие глаза и черные как смоль косы, уложенные вокруг головы. Толбо вскочил, роняя книгу. Пьетро невольно подкрутил ус, а Марцель и Сергио приосанились.

– Позвольте представить вам баронессу Кларину альт Рутена из Дома Сапфирного Солнца.

Черноволосая красавица величественно кивнула.

– Пран Клеан альт Баррас, глава Дома Бирюзовой Черепахи.

Пожилой мужчина прижал ладонь к сердцу и поклонился.

– Пран Этуан альт Рутена из Дома Сапфирного Солнца.

Наконец поздоровался и юноша.

– Позвольте, в свою очередь, представиться, – шагнул вперед Пьеро. – Лейтенант Пьетро альт Макос из Дома Зеленого Пса. Наемник.

– Лейтенант Марцель альт Родер из Дома Бронзового Сокола. Наемник.

– Лейтенант Сергио альт Табаска из Дома Черной Мыши. Наемник.

– И знаменщик нашей роты, юный Толбо альт Кузанн из младшей ветви Дома Рубинового Журавля, – завершил знакомство капитан-кондотьер.

– Нам очень приятно встретиться со столь благородными пранами, – голосом мелодичным, но холодным, как ледяные ущелья Карросских гор, произнесла баронесса. – Надеюсь, их воинская доблесть столько же неотразима, как и выправка.

– Под нашим началом пятьсот отборных вояк. – Пран Жерон жестом пригласил гостей присесть. Кларина и ее отец не отказывались. Молодой пран Этуан, по всей видимости, один из многочисленных племянников баронессы, остался стоять за спинами своих родственников, держа ладонь на эфесе шпаги. Как будто мальчишка мог что-то противопоставить четверым прожженным псам войны, если бы они замыслили недоброе. – Сотня рейтаров. Сотня аркебузиров. Две сотни пикинеров. И еще сотня бойцов, не придумавших для себя особой воинской профессии. То есть этим бравым молодцам скучно заниматься чем-то одним, а потому они с равным мастерством рубятся на тесаках и фехтуют на шпагах, стреляют из аркебуз и арбалетов, наводят мосты через реки и подводят мины под крепостные стены. Они умеют все. И ни в одной роте Кевинала вы не найдете таких мастеров на все руки. Это – младшие сыновья, которым судьба отказала в наследовании Дома, но которые хотят чего-то добиться в жизни. И большинство из них добивается.

– Места в земле, глубиной в четыре локтя, – презрительно поджав губы, произнес пран Клеан.

– Да? Не без этого. Всякий, кто пытается проявить удаль и отвагу на поле боя, должен иметь в виду и такое развитие событий, – пожал плечами Жерон. – Но смею вас заверить, погибает не больше половины пришедших к нам новобранцев. Остальные выживают, набираются опыта и становятся настоящими воинами, без тени сомнения и страха. Скажу больше, последнее время мы можем позволить себе принимать далеко не всех солдат, а лишь после тщательного отбора. Поэтому у нас много ветеранов войн в Трагере и Унсале. Вы, несомненно, слышали…

– Мы слышали, – кивнула баронесса. – Трагерцы и унсальцы любят пускать кровь друг другу. Но мне непонятно, как у вас в роте уживаются недавние враги?

– Враги? Да? О нет, уверяю вас, прана Кларина, врагов я к себе в роту не набираю. И в Унсале, и в Трагере полно бойцов, которые сражаются спокойно, как хорошие ремесленники лепят горшки или сколачивают табуреты. Они не бьют себя в грудь, не орут, призывая вырезать всех врагов мужского пола, кто дорос до чеки тележной. Они не вешают бургомистров захваченных городов, не сажают пленных на колья вдоль дорог. Ну, иногда насилуют, частенько грабят, но они ценят человеческую жизнь. Поверьте, очень ценят. Всегда предпочитают брать врага в плен и требовать выкуп. Поэтому они прекрасно уживаются в одном войске. А вот идейных я в роту не приглашаю, а если вдруг какой и просочится, гоню поганой метлой, уж простите, баронесса, за грубое слово, но я – мужлан и солдафон.

– Я слышал, вы давно не воевали. Года два, – прищурился пран Клеан. – Знаю, вынужденное бездействие очень плохо сказывается на боеспособности наемников. Лучшие солдаты уходят к более удачливым кондотьерам, а оставшиеся разлагаются – пьют, играют в кости, волочатся за юбками. – Он огляделся по сторонам, будто выискивая признаки разложения непосредственно здесь, в штабном шатре.

– Да? Возможно, вы правы. Я даже склонен заявить – в большинстве случаев вы были бы правы. Но не в нашем. Скажу больше, несмотря на то что в серьезных боевых столкновениях Рота Стальных Котов не принимала участие, мои люди пользуются спросом для решения небольших внутренних конфликтов. – Кондотьер наклонился, вытащил из-под складной койки резной ларец, водрузил его на стол поверх карты. Откинул крышку. – Вот рекомендательные письма от… – Он многозначительно закатил глаза. – Впрочем, лучше сами почитайте. – Он протянул бумагу баронессе, но юный Этуан шагнул вперед и принял из рук кевинальца рекомендацию. Передал ее Кларине. – Подавление крестьянского бунта в провинции Арганда, – пояснял пран Жерон по мере того, как баронесса просматривала одну бумагу, исписанную ровными строчками, за другой. – Усмирение мятежного Дома Малахитового Паука. Умиротворение наследников Дома Черного Солнца до оглашения приговора великого герцога по наследованию. Отражение пиратского десанта браккарцев на берега Трагеры…

– Ничего не слышал о последнем случае, – нахмурился пран Клеан.

– Да? Ничего удивительного. Великий князь Трагеры и король Браккарских островов только-только подписали договор о сотрудничестве, который в какой-то мере смягчает кабальные условия торговли, навязанные островитянами по окончании последней войны. Но тут пиратское братство Южного Острова решило поразвлечься. Огласка не входила в планы ни короля Ак-Орра тер Шейла, ни его светлости Пьюзо Третьего альт Ортега из Дома Пурпурного Меча. Поэтому они не смогли задействовать ни регулярную армию Трагеры, ни флот Браккары. Скажу больше, великий князь не мог даже открыто нанять нашу роту. Все свершилось тайно. Мы задействовали только конницу и младших сыновей, мастеров на все руки.

– И как, удачно? – спросила баронесса, улыбаясь уголками рта.

– Вылазкой командовали лейтенант Пьетро альт Макос и ваш соотечественник Ланс альт Грегор.

– О! Альт Грегор служил у вас? – едва заметно приподняла бровь Кларина.

– Вы с ним знакомы?

– Мимолетно…

– Жаль, а то прана Пьетро волнует судьба его коня, на котором Ланс альт Грегор четыре месяца тому назад отправился в Аркайл.

– Очень волнует, ваша милость, – проникновенно добавил лейтенант, подкручивая ус. – Я очень любил его.

– Коня или альт Грегора? – холодно поинтересовалась баронесса.

– Оба мне как родные! – воскликнул Пьетро.

– Но, полагаю, коня все-таки больше, – добавил кондотьер. – По крайней мере ты чаще вспоминаешь о нем.

– Тогда позвольте выразить вам, лейтенант, свое искреннее сочувствие. Коня вы, скорее всего, не увидите никогда.

– Я так и знал! – покачал головой Пьетро. – Нельзя доверять никому! Даже величайшему менестрелю всех времен и народов!

– А почему, ваша милость, вы так решили? – осторожно поинтересовался лейтенант Марцель.

– По законам Аркайла, имущество государственных преступников, как правило, конфискуют. Разве в Кевинале иные законы?

– А Ланс альт Грегор каким-то образом злоумышлял против Аркайла? – удивился пран Пьетро.

– Ну, вы же слышали, благородные праны, о скоропостижной смерти герцога Гворра.

– Герцога? Право же, не привык называть его герцогом… – покачал головой капитан. – Но мы, конечно, слышали, хоть и живем в ужасающей глуши. Наследник короны Гворр был зарезан среди ночи на улицах Аркайла месяца три назад.

– Совершенно верно. Ровно четыре месяца. А руку к этому приложил ваш дорогой альт Грегор. В чем покаялся, был осужден…

– Его казнили?! – встрепенулся Пьетро, невольно хватаясь за шпагу.

– Насколько я знаю, нет. Понимаете ли, благородные праны, я сама уже в бегах больше полутора месяцев. А история с альт Грегором весьма темная. Говорят, казнь ему заменили на пожизненное заключение. Потом были слухи, что его похитили браккарцы. Ну, или подстроили побег, что по большому счету одно и то же.

– Браккарцы?! Что за чушь? Да Ланс скорее принял бы помощь от горного демона, чем от браккарца! – не сдержал чувств лейтенант.

– Невежа! – неожиданно шагнул вперед Этуан альт Рутена. – Ты усомнился в правдивости баронессы?

– Что? – уставился на него Пьетро. – Ты здесь откуда взялся? Иди на место, щенок, и жди, пока взрослые окончат разговор!

– Прежде я тебя заткну…

Юный Этуан схватился за шпагу и даже потянул ее из ножен. Неуловимо быстрым движением Пьетро перехватил его кисть, вывернул… Какое-то мгновение, и дерзкий боец оказался на коленях, а кинжал наемника щекотал ему горло. Представитель младшей ветви Дома Сапфирного Солнца боялся вздохнуть, яростно вращая глазами.

– Ваша милость, – как ни в чем не бывало обратился лейтенант к баронессе. – Я покорнейше прошу вас – приструните своего щенка. Он думает, что грозный и кусачий, но, увы… Он неуклюжий и глупый. Наверное, только-только прозрел. Драться с матерыми волкодавами ему еще рано.

Кларина взглянула на перекошенное от ненависти лицо племянника, на его непринужденно болтающего обидчика, на капитана-кондотьера и махнула рукой с изысканной небрежностью.

– Этуан, вернись на место и больше не смей двигаться без разрешения. Ты меня понял? – Юноша, лишенный возможности кивнуть, просто моргнул. – Пран Пьетро, будьте столь любезны, отпустите его. – Лейтенант разжал пальцы и опустил кинжал. Мальчишка прошел за спину баронессы, в самом деле ужасно напоминая обиженного щенка. – Пран Жерон, вот видите, не зря я уговаривала вас показать мне ваших людей…

– Да? И что вы теперь скажете?

– Офицеры вашей роты мне нравятся. Подробности условий найма вы обсудите с моим отцом. – Пран Клеан важно кивнул, сохраняя брезгливо-настороженное выражение лица. – А для лейтенанта Пьетро альт Макоса из Дома Зеленого Пса поясняю: я знаю, что Ланс альт Грегор не любит браккарцев. Вернее, не любил еще полтора года назад. Но, знаете ли, люди меняются. Я видела его незадолго до ареста. Это совсем не тот альт Грегор, который покорял музыкой сердца правителей и черни. Что-то в нем сломалось. Поэтому я вполне допускаю его предательство, сколь это ни прискорбно.

Сергио открыл было рот, чтобы возмутиться, но капитан одним взглядом остановил помощника.

– Мы собрались здесь не обсуждать достоинства и недостатки Ланса альт Грегора. Диспозиция такова: баронесса Кларина альт Рутена и пран Клеан альт Баррас желают нанять нашу роту для защиты собственных интересов и земель.

– По законам Аркайла, имущество государственных преступников, как правило, конфискуют… – пробормотал Пьетро. – Или я ошибся, ваша милость?

– Нет, не ошиблись, – величественно проговорила Кларина. – Но я себя не считают изменницей родины. Я только попыталась возвести на престол Аркайла вменяемого наследника вместо слабоумного Айдена. Мой сын – сын герцога Лазаля, чему есть письменное подтверждение его светлости…

– Покойного.

– Пусть так, но сделанное собственноручно, в здравом уме и трезвой памяти. Мы не успели обвенчаться с герцогом Лазалем, поэтому Великие Дома Аркайла сочли моего сына бастардом и отдали корону Гворру. Это можно было стерпеть, но после смерти Гворра мой Висент имеет больше прав, чем Айден, поскольку является его дядей.

– Да? – Жерон потер бороду. – Сложно и запутанно все. Напоминает давнюю историю прихода к власти герцогини Себиллы из Дома Пурпурного Меча.

– Скорее, унсальские интриги после смерти Эдеварда Второго, – возразил Марцель.

– Может быть… Но это, впрочем, неважно. Наша задача – войти в пределы Аркайла и занять земли Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи. К счастью, они сопредельны.

– Преодолев сопротивление войск правящего Дома, если таковые попадутся на пути, – заметил пран Клеан.

– Мы понимаем, – кивнул кондотьер. – Дальше вы будете вести переговоры с регентшей, праной Леахой, а мы пресекать любые попытки со стороны Домов Черного Единорога или Охряного Змея решить вопрос силой. Я правильно понял?

– Совершенно верно. За все это я предлагаю вам четыре тысячи золотых «лошадок».

– Я уже говорил, что это маловато. Расходы на фураж и довольствие солдат непомерно выросли в эту зиму.

– Но это чудовищная сумма! – возмутился пран Клеан.

– Я же не прошу ее удвоить или утроить. Давайте все спокойно обсудим. Лейтенант Сергио, лейтенант Пьетро.

– Да, капитан.

– Слушаю, капитан.

– Как быстро вы сможете подготовить обоснованный расчет затрат на переброску роты в южные провинции Аркайла? Ну и хотелось бы иметь сведения, во сколько будет обходиться один день пребывания роты в месте службы. Кроме того, следует включить статью непредвиденных расходов – таких, как болезни.

– Почему за мой счет? – возразил Клеан.

– Ну а за чей же? Это всегда относят к расходам работодателя. Но я привык разбивать оплату. Если в ваших землях наших солдат не будет косить чума, холера или оспа, вы сохраните эту часть денег.

– К завтрашнему утру, думаю, будет сделано, капитан, – рассудительно произнес Сергио.

– Вот тогда и поговорим. Подпишем договор. Надеюсь, вы в настоящее время платежеспособны, пран альт Баррас?

– Что за вопрос?! Конечно! Если сумма не будет превышать разумных пределов.

– Не волнуйтесь. Мы привыкли работать честно. Доброе имя Роты Стальных Котов нам дороже лишней сотни золотых монет. Значит, до завтра. Лейтенант Марцель покажет вашу палатку. Встретимся утром. Заодно скрепим договор бутылочкой-другой бурдильонского.

– Вино тоже за наш счет? – прошипел сквозь зубы аркайлец.

– Обижаете. Бурдильонское выставляю я. После внесения задатка.

– Значит, все-таки за наш.

Кондотьер не ответил. Он просто ослепительно улыбнулся и развел руками.

largo in disparte

В тот день, когда строгий лекарь позволил Лансу впервые подняться на палубу, ветер переменился с северо-восточного на западный и каракке, чтобы не быть снесенной к островам Айа-Багаан, пришлось лечь в крутой бейдевинд. Обо всем этом менестрель узнал позже, а вначале он, едва сдерживая радость, как перед первым свиданием, натянул холщовые штаны, сунул ноги в сапоги и нырнул в свободную долгополую рубаху наподобие той, что надел перед дуэлью сын браккарского посланника. Нельзя сказать, чтобы он совсем не вставал за время, проведенное в каюте. Он поднимался, чтобы справить нужду в фаянсовую «ночную вазу», которую выносил лупоглазый светловолосый парнишка, служивший на «Лунном гонщике» юнгой. Шпионка Дар-Вилла, щадя гордость альт Грегора, всякий раз покидала каюту, хотя оставшееся время она почти неотлучно присутствовала при нем, заводя беседы на самые разные темы. Признаться по чести, они все больше касались влияния политики, науки и искусства Браккарских островов на судьбы двенадцати держав. Под конец Ланс даже начал уставать, выслушивая рассказы об ученых, поэтах и государственных мужах Браккары. Впрочем, о последних больше всего. Поэтов он почти полюбил, листая во время вынужденного бездействия книгу браккарского поэта Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы, прозванного Злым Языком, любезно предоставленную праной Дар-Виллой.

Как оказалось, поэт этот отличался вздорным характером и изрядным вольнодумством, подобно самому менестрелю, изрядно постранствовав по свету, не в силах ужиться с большинством из власть имущих. Судя по стихам, он любил женщин, пирушки и драки, терпеть не мог ханжества и лицемерия. Высмеивал святош и тех дворян, что пытались скрыть пороки под маской благочестия. Свои едкие мысли он облекал в точные и злые четверостишия, из которых впоследствии и была собрана книга, угодившая в руки альт Грегора.

Но появилась она уже после смерти Дар-Шенна, которую он принял в забытом Вседержителем и людьми рыбацком поселке на побережье Тер-Вериза при весьма странных обстоятельствах в возрасте сорока восьми лет.

Само собой, все эти подробности менестрель узнал со слов Дар-Виллы и даже ощутил легкий укол зависти. Из всех двенадцати держав остался, пожалуй, лишь дикарский Райхем, в котором читать и писать не учили ни знать, ни простолюдинов, где поэта не преследовали бы за те или иные прегрешения. К примеру, на родных Браккарских островах он оскорбил влиятельного придворного, канцлера Гир-Данна из Дома Красного Кита метким сонетом и вынужден был спасаться от наемных убийц. В Эр-Трагере соблазнил великую княгиню и чудом спасся в трюме купеческого корабля, скрываясь под кипами шерсти. В Унсале примкнул к восстанию против прапрадеда нынешнего короля Ронжара, попал в плен и не угодил на кол лишь потому, что перекрасил светлые волосы и кожу соком недозрелых орехов. Его приняли за райхемца и отправили на лесоповал, где он полгода успешно прикидывался глухонемым дурачком, а потом сбежал в дикие дебри предгорий Карроса и прибился там к звероловам.

Он дрался на дуэлях. Он перечил правителям. Пил и не платил за вино. Брал в долг и не отдавал. Обещал жениться и обманывал… Зато он никого не предавал, поскольку никому не приносил вассальной присяги. Мог отдать все до последнего медяка тому, кто, по его мнению, нуждался больше. Получил несколько шрамов, ввязываясь в драки на стороне слабейшей партии.

Немудрено, что Дар-Шенн Злой Язык прожил всего четыре дюжины лет.

Он придумал новую форму стихосложения, позволяющую облекать мысли в легко запоминающиеся четверостишия, когда гостил у князя Айа-Багаана. В них рифмовались первая, вторая и последняя строки. Третья, при соблюдении стихотворного размера, выпадала, называясь еще «холостой» рифмой. Ну, вот например:

Кто смутил, ненаглядная, ясный твой взор?

Почему сквозь ресницы сочится укор?

Если я той обиды виновник невольный,

То меня, недостойного, да постигнет позор.

Эти строчки Дар-Шенн, по всей видимости, посвятил какой-то красотке с Айа-Багаана, почему-то думалось Лансу. А вот другое его четверостишие больно ранило сердце менестреля, и без того уже настрадавшееся вволю.

Бывает, станут и друзья врагами —

Нас предают и издеваются над нами,

Но все ж не доверять друзьям позорней,

Чем быть самим обманутым друзьями.

Складывалось впечатление, что браккарец-смутьян оказался пророком. Как иначе он мог предсказать, чем закончится дружба Ланса, Коэла и Регнара, когда каждый начал видеть в поступке другого подвох? Столько лет душа в душу, столько зим – неразлейвода, и что теперь? Коэл мертв, а Регнар, скорее всего, ненавидит альт Грегора. Ведь у него явно зарождалось чувство к той служаночке, которая по воле судьбы стала теперь женой менестреля.

О своем новом положении Ланс старался много не думать. Смешно. Попробуй расскажи кому-то из старых знакомых. Те же Жерон альт Деррен или Пьетро альт Макос засмеют, пальцами тыкать будут, хоть на дуэль вызывай. Ланс альт Грегор – женатый человек. И на ком? На девице, которую видел дважды в жизни, причем последний раз в день венчания.

Менестрель вообще никогда не представлял себя женатым. Ну, не укладывалось в голове, и все тут, что можно остепениться, приносить в семью заработок, воспитывать детей, церемонно посещать родственников и соседей, раздумывать, на что потратить деньги – на новую мебель или прикупить лужок с хорошим разнотравьем за речкой? Положим, дети у него не скоро появятся. По крайней мере от Анне. Ланс, кстати, даже не сразу вспомнил, как зовут девушку, которая помогала ему «штопать» Регнара. Сразу после завершения церемонии жениха вывели из храма и отправили в крепость, а невесту, по всей видимости, отпустили восвояси.

Само собой, если бы Дом Багряной Розы играл хоть самую незначительную роль в политической жизни Аркайла или обладал хоть мало-мальски ценным имуществом, праны из Великих Домов поискали бы пользу для себя в браке альт Грегора. Но увы… Полуразрушенный замок, в котором хозяин не был уже лет тридцать. Деревенька на две дюжины дворов, где крестьяне то ли разбежались, то ли продолжают жить, едва сводя концы с концами. Точнее Ланс сказать не мог именно в силу того, что позабыл, когда в последний раз посещал обиталище предков. Немного пахотной земли… Сколько точно? Да кто его знает? Чуть-чуть пастбищ и лугов. Небольшой лесок за оврагом, где будущий властитель душ всех ценителей музыки двенадцати держав в далеком детстве гонялся за белками. Впрочем, крестьяне и земля под большим вопросом. Вряд ли соседи альт Грегоров оставили их без внимания, несмотря на глубокое уважение, которое все они испытывали к знаменитому полководцу прану Элайе, дедушке Ланса.

Следовательно, наследник Дома Багряной Розы не интересует никого.

Менестрель, конечно, был благодарен Анне за спасение, которое без преувеличения можно было назвать чудесным, но не более. И даже испытывал чувство легкой досады. Во-первых, при всей своей бедности последний глава Дома Багряной Розы мог себе позволить выбрать невесту не из черни. Даже если не хотел, но позволить-то мог! Во-вторых, он до конца еще не решил, что лучше – умереть на плахе в родном Аркайле или плыть на браккарском корабле в неизвестность? Продолжать и дальше страдать от неразделенного чувства или найти вечное упокоение в Горних Садах? Хотя насчет Горних Садов это вряд ли, справедливо поправлял сам себя Ланс. Скорее уж Преисподняя с горячими щипцами и сковородками… И в-третьих, обряд венчания, проведенный как положено, согласно всем канонам, в главном храме Аркайла, ставит самого альт Грегора в двойственное положение. Он всегда гордился тем, что никогда не флиртовал с двумя женщинами одновременно. Никогда! Да, влюблялся много раз и с такой частотой, что даже самые ветреные из его друзей качали головами. Но ведь он всякий раз именно влюблялся! Увидел, и все! Как в омут головой. И каждый раз терпел объяснения с предыдущей любовницей, выслушивал ее жалобы и упреки. Но никогда он не пытался вести игру с двумя женщинами одновременно. Теперь же все его помыслы заняты Реналлой, хотя уже вполне очевидно – быть вместе им не суждено. Ну разве что небо упадет на землю, а Браккарские острова поплывут по морю, словно легкая фелука. Но возникает вопрос: а как же быть с законной женой?

Всю жизнь Ланс презирал мужчин, которые «бегают на сторону». Может, потому до сих пор и не женился, опасаясь, что не сумеет хранить верность одной и той же? Но, как бы то ни было, сердце подсказывало ему, что вот наконец-то та самая единственная появилась и… И вышла замуж за другого. А сам менестрель оказался женат. Другой бы на его месте только обрадовался. Никаких взаимных обязательств, добивайся взаимности от предмета воздыханий и не ломай голову над банальными истинами. Но не в этом случае. За одну лишь кощунственную мысль, что в его жизни наравне с зелеными глазами Реналлы появятся еще чьи-то – пусть вынужденно, пусть нелюбимые, – Ланс готов был вонзить себе в грудь кинжал. Хорошо, что оружия у него под рукой не было. Дар-Вилла, несмотря на полное доверие на словах, старалась не оставлять его в каюте наедине с чем-либо режуще-колющим. Даже вилки не давала, шпионка браккарская!

Через некоторое время Ланс перестал терзать себя противоречивыми суждениями, поскольку счел, что рано или поздно Вседержитель и судьба подскажут ему путь. Все равно и Реналла, и Анне сейчас от него очень далеки, и с каждой стражей «Лунный гонщик» увеличивал это расстояние на десяток-другой лиг. Да и лекарь Тер-Реус строго-настрого запретил ему волноваться.

Браккарцы не баловали гостя посещениями. Кроме лекаря, хозяйки каюты и юнги-прислужника к нему один раз зашел шкипер Тер-Ган. Ничего важного, обычный визит вежливости. И однажды побывал капитан судна Бра-Донн тер Арр из Дома Лазоревой Трески. Несмотря на смешное, на взгляд менестреля, название Дома, капитан держался словно младший брат короля – величественно, строго, но благожелательно. Если прибавить к этому благородную седину, серьгу с крупным, каратов на десять, рубином и белый шрам, перечеркивающий дочерна загорелый лоб и левую бровь, то капитан произвел на Ланса неплохое впечатление, при всей его нелюбви к островитянам. Бра-Донн интересовался самочувствием гостя, его настроением, отвесил несколько довольно уместных комплиментов творчеству менестреля. В ответ Ланс напрямую спросил, откуда у капитана шрам. Тот улыбнулся в серебристые усы и покачал головой: «Я не был в проливе Бригасир».

И вот наконец Тер-Реус сказал, что больной восстановился настолько, что может подняться на палубу.

Ланс оделся, пригладил волосы и бороду, которую надо было бы подстричь так давно, что в зеркале менестрель больше напоминал себе лесоруба из предгорий Карросских гор. Ну, разве что волосы темнее. Потом медленно покинул каюту, по лестнице поднялся на палубу.

Горьковато-соленый морской воздух ударил в лицо, ворвался в легкие, опьяняя не хуже крепкого вина. Ланс покачнулся, хватаясь за стенку. Тут же подскочила Дар-Вилла, поддержала его, прижавшись крепким бедром, закинула руку менестреля себе на плечи.

– Осторожно, пран Ланс, вы нам нужны живым.

– Вам или миногам в садке? – уже привычно огрызнулся альт Грегор, не отказываясь, впрочем, от помощи.

Силой Дар-Вилла не уступала мужчине. Если, конечно, представить мужчину ее роста. Шпионка провела менестреля несколько шагов. Кивнула на кофель-нагельную планку: мол, не желаете опереться? Ланс покачал головой. Мушки уже не плясали перед глазами, дрожь в коленках прошла, даже звон в ушах отдалился, хотя и не исчез вовсе. Медленно высвободился, неожиданно для себя осознавая, что не испытывает отвращения от прикосновения ладони к округлому плечу браккарки. И даже наоборот. Поэтому отпрянул с удвоенной быстротой и чуть-чуть не упал снова.

– Пран Ланс?

– Нет-нет, я в порядке.

Он подошел к борту и взялся двумя руками за ванты. Как же давно он не был на корабле. Свежий ветер выдавливал пузырем паруса. Поскрипывали канаты в блоках. Негромко перекрикивались матросы. Пахло смолой и деревом. От баковой надстройки тянуло дымком – кто-то готовил себе обед.

Усатый шкипер Тер-Ган застыл у колдерштока[14]. При виде Ланса на его длинной физиономии не промелькнуло ни единого оттенка чувств. Тем не менее браккарец кивнул. Менестрель едва заметно поклонился в ответ, рассчитывая, что для выражения самой малой вежливости этого вполне достаточно. Море начинало завладевать им.

Кто же из подданных двенадцати держав или их правителей не любил водную стихию? Жизнь многих из них напрямую зависела от моря. Рыбалка, китобойный промысел, торговля, а кое у кого и пиратство. В некоторых государствах, например, на Браккаре или Айа-Багаане, море стало для жителей всем. Они проводили на палубе легкой рыбацкой лодчонки, быстроходной фелуки, тяжелогруженой каракки больше времени, чем под домашним кровом на суше. Аркайл располагал могучим флотом, как торговым, так и военным. А большинство мальчишек с самого раннего детства бредили морем. Сбегали и сыновья баронов, и сыновья горшечников кто в армию, устраиваясь барабанщиками и ординарцами, кто во флот, чтобы нести службу юнги.

Альт Грегору не удалось в отрочестве приобщиться к палубе и парусам, но, уже подбираясь к тридцати годам, ему пришлось повоевать в составе абордажных команд. Не на родине, а в Трагере и Вирулии, но с тех времен море вцепилось в его душу, как клещ в собачье ухо. Этот ветер – его вкус, запах, прохладное прикосновение к щеке, удары, словно кулаком в грудь, когда разыгрывается шторм. Эти волны – их шелест, плеск, рев и неистовство. Эта палуба под ногами – она то равномерно покачивается, то встает на дыбы, подобно бешеному жеребцу, стараясь скинуть тебя за борт. Морское братство – когда на судне, расстояние от штевня до штевня которого пятьдесят-семьдесят локтей, собирается человек сто и все – мужчины, обученные убивать и привычные к такому делу, а случаи, когда кто-то кому-то перерезал горло, повздорив из-за ерунды, редки, как непорочное зачатие. Хотя нет, все-таки чаще. Скажем так, редки, как монах, отказавшийся от кружки доброго вина. Менестрель совершенно серьезно полагал: кто хоть раз побывал в море, тот не сможет его не полюбить. А если уж кому и удалось не проникнуться всепоглощающей страстью к соленому ветру, «барашкам» на гребнях волн и палубным доскам, тот достоин подозрения, как человек, обладающий дурным вкусом и извращенными чувствами.

И сейчас он впитывал цвета, звуки, вкус ветра на губах. Море вливало силы. Море вселяло уверенность. Море давало надежду.

Море наполняло музыкой.

Такого желания творить менестрель не ощущал уже очень давно.

Он прошелся по палубе, ведя ладонью по теплому и гладкому брусу релинга. Трогая то киповую планку, то натянутый как струна шкот. «Лунный гонщик», любовно вычищенный, выглаженный командой, напомнил ему цистру, натертую воском перед выступлением. Ах, как натирали его цистру близнецы Бато и Бето в те времена, которые уже сейчас казались незапамятными!

Мимо баковой надстройки, уступив дорогу мрачно зыркнувшему исподлобья браккарцу, Ланс проскользнул на гальюн. Не задумываясь, выбрав по старой привычке подветренную сторону. Слева нависала носовая фигура – оскаленный конь с растопыренными плавниками вместо лап и раздутыми ноздрями. Цепляясь за леера, прошел по переплетению толстых пеньковых канатов и завис над волнами. Любой наблюдавший за ним с палубы каракки решил бы – менестрель собрался сходить по малой нужде. Но ему было не до этого. Даже если только что хотелось…

Он потянулся к магии, ощущая корабль, как музыкальный инструмент. Палуба – дека, борта – обечайка, ванты и шкоты – струны, а реи – колки. Нежно прикоснулся к вантам грот-мачты. Они отозвались низким басовым гудением на пределе слышимости.

Ланс задохнулся от счастья.

В голове теснились обрывки мыслей, чувств, желаний, которые обычно, соединяясь, давали толчок к новой музыке. Сила, конечно, на пределе. Он всегда завидовал Регнару, который способен нехотя управлять огромным оркестром – трубы, басы, скрипки, альты, цистры, литавры, ксилофоны и клавикорды, не говоря уже о всяких мелочах, создающих оттенки звучания. Не годясь по мощи задействованной магии даже в подметки другу, альт Грегор всегда брал мастерством, виртуозностью и непредсказуемостью. Ну и, само собой, неисчерпаемой выдумкой. Чего-чего, а сочинял Регнар всегда слабо. Именно потому избрал путь не менестреля, а придворного мага-музыканта.

Каракку со скрипкой или цистрой не сравнить. Сила, чтобы с ней управиться, нужна недюжинная. Но очень хотелось…

Мелодия, которая вот-вот должна была родиться и зазвучать над бескрайними морскими просторами, станет лучшим творением менестреля за всю его жизнь. И пускай ее слушателями станут лишь презренные браккарцы! Не беда!

В душе Ланса сплелись в неразрывный клубок любовь и ненависть, горе и радость, сожаление и восторг, отчаяние и жажда творчества.

Созвучия уже теснились, требуя выхода. Ноты, паузы, аккорды, тремоло, пицикатто и флажолеты… Трезвучия, пятизвучия, семизвучия…

Это будет такая фуга! Или симфония. Неважно. Обычно, начиная творить, Ланс не знал, что выйдет в итоге.

Скорее всего, реквием.

Прощание с потерянной любовью.

Довольно. Он должен стать сильнее, взять себя в руки и прекратить пускать сопли, как мальчишка.

Женщины – существа неприхотливые и непритязательные. Ты готов подарить им небо и море, горы и реки, но этого оказывается слишком много. С них хватит и мелочей, они готовы довольствоваться сущей ерундой. Накидка из черно-бурых лис, перстень с бриллиантом, карета, запряженная четверкой трагерских коней, или небольшой особняк с башенками в центре столицы вполне устроят их. Ты можешь посвящать им музыку, песни, стихи, картины и скульптуры, и они с благосклонностью кивнут: ах, это так много, такой королевский подарок! Но будут ждать знаков внимания в виде ничего не значащих приземленных мелочей.

Ведь чередой спешащих жемчужных облаков в сапфирно-синем небе не похвастаешься перед подругой детства. Сверкающими, будто присыпанными алмазной пылью, вершинами Карросских гор не вызвать зависти кузины, которая вышла замуж за владельца трех замков и шестнадцати деревень. Самая прекрасная и головокружительная мелодия не заставит соседок грызть мокрые от слез подушки в бессильной ярости. Венком сонетов не затмишь соперниц на весеннем или осеннем балу у его светлости. А вот коралловые бусы, серьги с изумрудами, муфта из соболей и лакей на запятках раззолоченной кареты вполне могут ввергнуть всех в округе, кто рожден носить юбку и туфельки, а не камзол и шпагу, в тихую и тоскливую печаль.

Потому-то всякий мужчина рано или поздно вынужден из сладкоголосого соловья, ведущего прихотливые переливы мелодий, превращаться в домовитого ворона, который тащит в гнездо все, что имеет ценность и что не имеет ее, лишь бы блестело. А если тебе сильно за сорок, ты до сих пор не свил своего гнезда и гораздо чаще теряешь золотые монеты, чем находишь их, то твоему таланту, утонченному вкусу, работоспособности и желанию удивлять мир грош цена. Птичка твоя упорхнет в позолоченную клетку. Пускай взаперти, зато тихо, тепло и кормушка полная.

Так нужно ли страдать, рвать душу когтями ревности и посыпать ее солью надежды? Пусть все будет как есть. Женщины нужны, чтобы вдохновлять творческих людей, кружить им головы и превращать сердца в незаживающие раны. И спасибо им за это! Но ни одна из них не способна вытеснить музыку из сердца менестреля и заменить ее.

Что ж, реквием в память о развеявшихся иллюзиях обещал быть неповторимым.

Снова загудели ванты.

Томной дрожью отозвались шпангоуты.

Не зазвенела, а заныла, словно далекая цикада, рында.

– Прекратите, пран Ланс! Немедленно!

Менестрель заметил бегущую к нему Дар-Виллу, а следом за ней нескладно переставлял ноги Тер-Реус.

Ланс видел их и не видел в то же время. Точнее, ему казалось, что сейчас в мире существует два альт Грегора. Один вцепился в леера «Лунного гонщика», а второй воспарил, увеличившись до размеров острова, и готов разразиться незабываемой мелодией.

Еще чуть-чуть магии…

– Не смейте! Вы всех нас убьете!!!

Браккарская шпионка поравнялась с Лансом, неожиданно ткнула ему маленьким, но твердым кулачком под дых. Дернула за плечо. Ошеломленный менестрель рухнул с выпученными глазами в объятия Тер-Реуса. Лекарь отточенным движением влил ему в рот отвратительно горькую настойку. Пустырник. Его Ланс уже давно безошибочно определял не только по вкусу, но и по запаху.

– Я, конечно, ценю вашу утонченную попытку самоубийства, – наклоняясь и глядя глаза в глаза, прошипела Дар-Вилла. – Только зачем же тянуть за собой самый быстроходный корабль островов и всех нас вместе с ним?

– Тем более вы ставите под удар мою гордость лекаря, – прозвучал над ухом голос Тер-Реуса. – Только я вас выцарапал из лап смерти, а вы за старое…

Ланс слышал их, словно проваливаясь на дно глубокого колодца. Губы браккарки еще шевелились, но звук уже ускользал. Вслед за слухом отказывали глаза – мир расплывался и темнел.

Цепляясь за остатки сознания, Ланс альт Грегор успел подумать, что раньше он только бравировал тем, что не боится смерти, но теперь, заглянув в ее глаза, понял окончательно – в ней нет ничего страшного. И встречать гибель нужно спокойно и с достоинством, без лишней патетики и без показной отваги. В его жизни за минувшие полтора-два года столько всего произошло, что душа загрубела и он стал равнодушным. Суждено умереть – он умрет. Но если доведется жить, то он будет жить столько, сколько отведено ему Вседержителем. И сияющие зеленые глаза никуда не денутся с его небосвода. Просто они будут далеко-далеко, на самом краю, как клотик грот-мачты «Лунного гонщика» с трепещущей лазоревой рыбкой на остроконечном штандарте.

С этой мыслью он погрузился во тьму.

Sezione ultima

Прошло уже две недели, как в Аркайле и окрестностях отцвели сады. Бело-розовые цветы слетели с деревьев, как подвенечный убор с невесты после брачного пира. Несмотря на очень снежную и морозную зиму, знающие люди предрекали богатый урожай на осень. Это вселяло в уставших от безденежья и голода горожан и селян определенную надежду.

Герцогство потихоньку приходило в себя после бурных событий, имевших место всего два-три месяца назад. Не каждый год случается хоронить подряд, друг за другом сразу двух пранов из правящего Дома. Но если и оставались скептики, не верящие в успешное правление дурачка Айдена, то теперь они молчали. Ведь, во всяком случае, пускающий слюни герцог верхом на деревянной лошадке с хвостом из мочала лучше, чем никакого герцога и безвластие. И уж тем более лучше, чем новая междоусобица, противостояние между Высокими Домами. Последний раз кровавая вражда охватывала Аркайл так давно, что не осталось ни одного живущего человека, чтобы поведать об этом, но дворяне черпали знания истории из книг, а простолюдины передавали предостережения из уст в уста. Как бы то ни было, повторения последней бойни, завершившейся лет сто пятьдесят назад воцарением во власти Дома Черного Единорога, никто не хотел. Слишком тяжелым было возрождение Аркайла к прежнему благополучию. Отстраивать разрушенные замки и сожженные города пришлось добрый десяток лет.

Высокие Дома скорбели о погибших на дуэлях пранах – за эту зиму они потеряли и стариков, и зрелых мужчин, и юнцов, как никогда, много. Именно поэтому добром баронессу Кларину и ее отца, Клеана альт Барраса из Дома Бирюзовой Черепахи, не поминал никто. Многие желали бы видеть ее голову на плахе, но изворотливая интриганка успела сбежать за пределы державы, оставив ищеек прана Гвена альт Раста с носом.

По привычке добропорядочные аркайлцы винили в своих бедах завистников из сопредельных государств. Искали корни заговора Кларины в Трагере и Кевинале. Лишь немногие связывали ее имя с Браккарскими островами, поскольку из герцогского замка была дана четкая и недвусмысленная установка: король Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы – друг герцога Айдена и всего Аркайла. Ругали, очень сильно ругали короля Унсалы. Его по-прежнему называли безумным Ронжаром и вешали на него, выражаясь языком черни, всех собак.

Отношения между Аркайлом и Унсалой не заладились еще при покойном Лазале. То мелкая ссора за приграничную землю, такую огромную, что хороший лучник без туда перекинет стрелу от края и до края. То война пошлин… Понять правителей несложно, каждая держава хочет иметь от торговли наибольшую выгоду, но из-за возросших сборов при пересечении границы унсальские купцы начали везти меньше зерна: пшеницы, овса и ячменя. В ответ на это аркайлцы ограничили торговлю яблоками, морковью и репой. К несчастью, пострадали в итоге не высокопоставленные праны, принимающие «мудрые» решения, а земледельцы и купцы. Выросли цены на хлеб в столице – провинции худо-бедно обеспечивали себя зерном сами, не нуждаясь в поставках из-за границы.

Братья Шэн и Льюк альт Кайны, которые, как все понимали, сейчас управляли Аркайлом, изъявили желание пересмотреть государственную политику дедушки нынешнего герцога, но Ронжар не торопился отвечать на их письмо, и посланник торчал у него во дворце, дожидаясь аудиенции, едва ли не третью неделю, злясь и ежедневно отправляя на родину записки, исполненные праведного возмущения. Хотя, если разобраться, не происходило ничего из ряда вон выходящего. Его величество Ронжар, давно переваливший за пятый десяток, никогда не рубил сплеча в принятии государственных решений. Он вообще отличался исключительно уравновешенным нравом и даже, по свидетельству унсальских царедворцев, никогда голоса не повышал. Вывести его из себя удавалось не всякому. Так что герцог Лазаль, сумевший три года назад надиктовать такое письмо, что Ронжар, читая его, разбил об пол кувшин с бурдильонским вином, мог по праву гордиться.

Поэтому вдумчивые и дальновидные праны даже не ждали в этом году изменения в торговле с Унсалой. В лучшем случае к следующему лету, когда советники Ронжара придирчиво изучат все предложения братьев альт Кайнов. Не повлияет ли увеличение торговли зерном с Аркайлом на поставки сельди и ворвани с Браккарских островов? А трески и зубатки с Айа-Багаана? А вирулийских вин и трагерских сыров? А что скажет великий князь Трагеры и Верховный Совет Кринта? Не придется ли отзывать посланника из Тер-Веризы? Не подвергнутся ли гонениям унсальцы в Лодде, где и без того обострились межконфессиональные противоречия? Радовалась только чернь. Ну, на то они и созданы. Много работать и радоваться всяким глупостям, без разницы – это казнь бунтовщика или раздача на площади бесплатных плюшек.

Понимая, что влиять на дядек герцога, правящих вместо своей сестры-регентши, они не в силах, праны сосредоточились на обсуждении насущных и животрепещущих вопросов. На них-то они тоже не могли влиять на самом деле, но очень хотелось верить, что это не так. На смену начальства дворцовой и городской стражи дворяне смотрели сквозь пальцы. Городская стража – это вообще что-то вроде камешка в сапоге, не волнует, пока не столкнулся вплотную. А если и столкнулся, то пусть шарахаются мещане и ремесленники. Благородный пран вытряхнет помеху и не заметит. Ну, то есть сунет в заскорузлую ладонь десятника пару «башенок». Дворцовая стража более привилегированна, но все равно кроме странного случая с Коэлом альт Террилом, который многие приписывали безумию или запойному пьянству, там тоже говорить не о чем. Был один капитан, стал другой. Лишь бы стражники исправно службу несли.

А вот гвардия…

Сказать, что большинство дворянских Домов Аркайла удивились назначению капитаном гвардии прана Эйлии альт Ставоса из Дома Серебряного Барса, значит ничего не сказать. Кто угодно, только не он. Поэт, любитель утонченных яств, дорогущих вин и прекрасных женщин. Как может стремиться в гвардию пран, способный стражу напролет созерцать, как опадают лепестки с вишни, или ждать, когда откроются бутоны гладиолусов? Ради чего терпеть лишения и муки? Обходить караулы, проводить смотры и построения? Следить за внешним видом подчиненных, за безупречной выправкой и тщательно подогнанной амуницией. Большую часть времени проводить не в любимом особняке, а в герцогском дворце. Ужас какой-то… Пран из небогатого Дома мог пойти на это ради жалованья. Пран из захудалого незнатного Дома согласился бы терпеть лишения ради места при дворце и возможной воинской славы, ведь не секрет, что гвардия покрыла себя неувядаемой славой во множестве сражений, какие бы войны Аркайл ни вел – наступательные или оборонительные. Но наследник Великого Дома, не уступающего в богатстве и могуществе Дому Черного Единорога?!

Сам пран Эйлия многозначительно молчал в ответ на расспросы немногочисленных приятелей – все-таки равных ему в Аркайле было немного. Отшучивался, ссылался на строки из древних поэтов, где воспевалась жертвенность благородного сословия в трудную для державы годину. Зато супруга его Мариза, сестра ныне правящего герцога, болтала, не умолкая. От нее все дворяне, так или иначе посещавшие столицу в конце весны, узнали, как мучительно трудно и долго они с супругом пришли к этому решению. Как слушали уговоры праны Леахи и баронов Шэна и Льюка, много дней не решались принять их великодушнейшее предложение, размышляя: а достоин ли пран Эйлия оказанной чести, справится ли он, не подведет благородных родственников и державу в конечном итоге? Потом когда после бессонных ночей решились сами, то каких сил им стоило уговорить прана Рода альт Ставоса, главу Дома Серебряного Барса, разрешить единственному сыну положить судьбу на алтарь отечества. Но ведь все что ни делается, все к лучшему, объясняла Мариза. Такое объединение самых сильных Домов Аркайла – Черного Единорога, Охряного Змея и Серебряного Барса – заставит содрогнуться всех врагов, а друзьям сулит мир, благополучие и процветание на долгие годы.

Кто-то верил, кто-то не очень. Праны из других Великих Домов – Белого Оленя, Черного Волка и Красного Льва – ворчали и шушукались за спиной у Маризы. Но в открытую высказать свое недовольство не решился никто. Так и жили – кто-то ждал благоденствия, а кто-то – подвоха.

Реналла в конце весны уже ничего не ждала. Ей казалось, что она превратилась в механическую игрушку, которая движется, но не живет. Она возилась с сыном, отдавала распоряжения слугам, вышивала на большом куске полотна мучения святого Кельвеция, но ощущала при этом пустоту в душе.

Сразу после похорон Деррика и Коэла уехала Жермина с детьми. Вдова альт Террила попрощалась сдержанно и холодно, хотя на глазах ее блестели слезы. Она умела держать себя в руках и не проявлять чувства. Зато старшие девочки, Марита и Кларета, повисли на шее Реналлы, рыдая в голос и ничуть этого не стесняясь. Угрюмый Регнар, все время отводивший взгляд, как будто поступает наперекор совести, помог слугам вынести немногочисленные узлы семейства Коэла, погрузил их в тяжелый рыдван. А после они укатили в неизвестном направлении. Куда? Жермина не стала делиться планами на будущее, а Реналла не расспрашивала. Может, она отправилась к своим родителям, а может, Регнар снял для семьи друга небольшой домик подальше от суеты столичного Аркайла. На жалованье придворного мага-музыканта можно многое себе позволить. Тем более если привык жить без кутежей и шикарных трат.

А через две недели явились родители Деррика. Реналла уведомила их письмом в тот же день, как ей в дом принесли бездыханного супруга. Но замок альт Горранов стоял неблизко от городской стены – для конного гонца дня три пути. Ну а путешествие в карете и вовсе могло занять дней десять.

Реналла ждала приезда свекров, ведь теперь, когда она вошла в Дом Лазоревого Кота, ее дальнейшую судьбу мог решать лишь глава Дома, но и втайне боялась их. Родители Деррика не слишком радовались их свадьбе, полагая, что блестящий офицер может найти себе партию и среди невест из Дома побогаче и поименитее, чем Дом Желтой Луны. В таких делах, как укрепление влияния Дома, внешность невесты даже не второстепенна. Деррик потом рассказывал, что они пытались отговорить его от скоропалительной женитьбы. Но молодой офицер влюбился. Влюбился с первого взгляда, и родителям не удалось переубедить его. Свадьба состоялась.

И вот теперь они явились.

Стройный и сухопарый пран Оррэл альт Горран. Моложавый для своих пятидесяти. Успевший повоевать в доброй полудюжине войн, защищая рубежи Аркайла. На его правой руке не хватало двух пальцев – мизинца и безымянного. Он потерял их в Унсале. Как сам шутил, засеял поля и ждал всходов. Трудно сказать, надломила его смерть первенца или нет, но пран Оррэл по большей части молчал, лишь сверлил Реналлу тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, словно силился прочитать ее душу.

Напротив, прана Вельма альт Горран говорила почти без умолку. Она отличалась высоким ростом, не уступая Жермине, поэтому смотрела на Реналлу сверху вниз, обдавая ледяным презрением. Высказывала мнение решительно и не ждала возражений. Да и кто бы осмелился ей возразить? Во всяком случае, челядь, приехавшая с ними и заполнившая «особняк с башенками», словно пчелы улей, начинала бегать и усиленно искать работу – любую, лишь бы где-нибудь подальше – при одних лишь звуках ее голоса.

От нее Реналла узнала много нового для себя. Например, что нельзя приводить в Дом девицу, из-за которой в первый же выход ее в свет произошла дуэль со смертельным исходом. Если кто из молодых вертихвосток повадился строить глазки на балу всем подряд – от сына браккарского посланника (а ведь всем известно, что с островитянами нельзя никаких дел иметь, не то что беседовать, но стоять рядом неприлично, лучше вообще держаться подальше даже от селедки, которую оттуда привозят!) до забулдыги-менестреля (как может уважающий себя пран из старинного дома так опуститься, что выступать на потеху толпе, словно фигляр с рыночной площади?), то не остановится даже после венчания. В то время как муж днюет и ночует на службе, жена не может даже толком за слугами проследить, чтобы пыль на подоконниках вытерли, и не гоняет кухарку, что кастрюли закопченные. Что наверняка строила глазки всем до единого пранам в округе, потому Деррику и пришлось всю зиму драться на дуэлях. И с этим капитаном стражи все тоже не так однозначно. С чего бы это Деррик его к себе жить пригласил? И почему его семья так быстро убралась? Очень подозрительно, очень. Как можно внука и наследника Дома оставить с такой матерью? Золотых или серебряных рудников в вотчине альт Горранов нет, поэтому оплачивать ей праздную жизнь в столице, балы, пиры и прочие похождения никто не намерен. Им же, молодым оторвам, сколько «лошадок» ни пришли, все спустят на дорогие тряпки и украшения. Все, решено. Брин альт Горран будет воспитываться в родовом замке, у заботливых и любящих бабушки и дедушки. Конечно, они не звери, чтут установления Вседержителя и позволят матери, даже такой нерадивой, быть при нем. Если, что вполне допустимо, она сама не захочет устраивать свою судьбу, отказавшись от герба их Дома и вернувшись в лоно Дома Желтой Луны.

Когда Реналла осознала, что же предлагает ей свекровь, то на время утратила не только дар речи, но и способность соображать. До ночи ходила, как кувалдой оглушенная, а всю ночь прорыдала в подушку. Беззвучно, чтобы, не приведи Вседержитель, никто не услышал. Рано утром первым ей побуждением было схватить Брина и бежать куда глаза глядят. Просить помощи, покровительства при дворе герцога – все-таки Деррик погиб на государственной службе. Потом она решила, что ждать справедливости от праны Леахи не придется. Мало ли, что никто не знал о том, как наследник Гворр провел последний вечер в своей жизни… Доверять нельзя никому.

Тут она подумала о Лансе. Его слова: «Вы – чудо, вы – звезда, которая будет направлять меня весь отведенный мне остаток дней, как ведет морехода сияющая Северная Королева». Как же крепко они врезались в память. Но менестрель далеко. Если верить досужим сплетням, либо похищен браккарцами, либо сбежал с ними, опасаясь наказания за государственную измену. Да и посмотрит ли он в ее сторону? Его глаза в ту приснопамятную ночь горели такой болью… И как он сказал, с горечью и тоской: «Прошу прощения, звезда моя, что явился столь не вовремя. Нарушил ваши и вашего любовника далекоидущие планы. Извините, я не нарочно». Нет, Ланс альт Грегор не поможет.

Тогда, возможно, пран Гвен альт Раст?

Он сам предложил обращаться к нему, если возникнет необходимость. Начальник тайного сыска имеет вес в герцогстве, он не даст свершиться несправедливости и беззаконию.

Но на выходе из особняка скучали два охранника, привезенных праном Оррэлом. Когда Реналла попыталась выйти, один из них сказал, что, согласно приказу господина, будет сопровождать ее в прогулках по городу. Времена, мол, неспокойные. Ну не могла же она пойти к прану Гвену с соглядатаем от свекра?

За завтраком прана Вельма горделиво молчала, лишь бросала на невестку торжествующие взгляды. А Реналле кусок в горло не лез. Она поковыряла серебряной вилкой гусиный паштет и ушла к себе, сославшись на нездоровье. В тот день она начала вышивать страсти святого Кельвеция. Покровитель Аркайла стоял прибитый гвоздями к стволу дерева и смотрел в небо. Из глаз его текли слезы, но не от боли, а от страданий за погрязших во грехе людей, которые в это время хлестали его терновыми прутьями. Так же она потребовала от няньки, чтобы та постоянно держала Брина поблизости. На виду. Можно подумать, это помешало бы родителям Деррика увезти ребенка, если бы они решили действовать напролом. Но так было легче на душе.

Спустя два дня пран Оррэл отправился обратно в замок – подготовить все к приезду внука. Его супруга осталась, но теперь она обращала на невестку не больше внимания, чем на комод или кошку. Пожалуй, даже меньше. Кошке прана Вельма иногда кидала кусочки со своей тарелки. С Реналлой же не перемолвилась ни словом, проходя, как мимо пустого места. Правда, после обеда приходила полюбоваться на внука, просиживая рядом с его кроваткой ровно стражу. Не больше и не меньше. И ни разу не взяла Брина на руки.

Отчаявшись, Реналла перебирала в уме уже самые невероятные пути спасения, но не решилась ни на один из них. Слишком уж большой силы духа требовали они. Например, связать простыни, спуститься из окна в сад и бежать через тайную калитку. Или приготовить сонного зелья и напоить охранников вместе с праной Вельмой. Или… Да что там рассуждать? Она не умела лазить по канату, не знала, из чего и как варить сонную настойку. Не владела оружием и не могла лицемерить, пытаясь втереться в доверие к свекрови. Ни один способ ей не подходил. И помощи ждать не приходилось.

Спустя двое суток после праздника Святого Моудра, который в Аркайле издавна почитали как день поминовения усопших, которые умерли от чужой руки, она сидела за пяльцами и вышивала. Собственно, так она проводила каждый вечер до того и полагала, что будет проводить каждый вечер после, до самой смерти.

Прана Вельма отправилась в гости к давней подруге из младшей ветви Дома Белого Оленя. Она часто посещала знакомых, неважно, испытывала она к ним дружеские чувства или неприязнь, смешанную с презрением. Раз уж оказалась в столице, нужно освежать старые связи и налаживать новые. Дом Лазоревого Кота не отличался излишним богатством, но вот спеси – хоть отбавляй. Реналла радовалась отлучкам свекрови, поскольку в эти вечера ощущала хотя бы призрак былой свободы.

Внезапно раздался стук. Удары сильные, но отрывистые. Как если бы человек привык лупить как следует, не считаясь с тем, кто за дверью, но чего-то боялся и сдерживал руку в последний миг.

Кто бы это мог быть?

– Войдите, – дрожащим голосом проговорила Реналла.

Двери распахнулись. На пороге появился один из охранников, нанятых альт Горранами. Здоровенный детина с квадратным подбородком и голубыми детскими глазами, большую часть его жизни бывшими пустыми и бессмысленными. Сейчас же в них плескался страх. И шагал он как-то странно, на цыпочках, перекосившись на левую сторону.

Реналла не успела ни испугаться, ни особо удивиться. Она заметила за правым плечом охранника знакомое круглое лицо и белую бородку прана Гвена альт Раста. Неестественность движений молодчика с тесаком на поясе объяснялась очень легко. Непринужденным движением начальник сыска выкручивал ему большой палец. Казалось, он не тратит ни малейших усилий, но охранника перекосило так, будто под мышку ему вбили раскаленный прут.

– Бдительность и долг, – одними губами прошептала Реналла.

– Я знал, что понадоблюсь вам, – улыбнулся альт Раст.

Отпустил палец сторожа. Тот дернулся в сторону, слегка ошалевший и растерянный. Ладонь шарила на поясе в поисках рукояти.

Альт Раст снова улыбнулся, развел руками и отточенным движением ткнул его куда-то за ухо. Охранник обмяк и повалился на стену, сползая на пол.

– Пран Гвен… – охнула Реналла.

– Он жив, прекрасная прана. – Сыщик отвесил изящный поклон. – Как и его напарник. Где-то через половину стражи придут в себя. За это время вам надо успеть собраться. На кого из слуг вы можете положиться?

– Постойте-постойте, пран Гвен, – залепетала Реналла, выпуская из рук иголку с ярко-алой нитью. – Я ничего не понимаю… Куда собираться? Зачем?

– Что ж, придется объяснить. Деваться некуда. – Альт Раст опять улыбнулся, будто все происходящее доставляло ему неимоверное удовольствие. – Позволите присесть?

– Да, конечно. – Реналла кивнула на старинный стул с высокой резной спинкой.

Гость церемонно поклонился и присел, опираясь ладонями на рукоять шпаги, ножны которой уткнул в пол. По всему видно – оружие старинное. Шире, чем те, к которым привыкли праны Аркайла. Покрытая зеленью гарда сложная, но сделанная без излишней тяги к украшательству. Ножны слегка потрескавшиеся, затертые, покрытые въевшимися навеки разводами морской соли.

– Я буду краток, прекрасная прана. У нас мало времени. Вам нужно покинуть столицу.

– Если вы знаете, пран Гвен, отец Деррика, пран Оррэл, намерен забрать меня и Брина в родовой замок Дома Лазоревого Кота…

– Прана Реналла… – Альт Раст вздохнул. – Меня совершенно не волнует судьба прана Оррэла и праны Вельмы. Но мне определенно не хотелось бы, чтобы с вами или с вашим сыном что-то произошло.

Реналла побледнела.

– Что случилось? – непослушными губами прошептала она.

– Мне удалось добыть некоторые сведения. Если я поделюсь ими с нашей регентшей, праной Леахой, то Дом Лазоревого Кота может оказаться в такой опале, что я не пожелаю и врагу.

– Не держите меня в неведении? Что? Что вам удалось узнать? Это связано со смертью Деррика?

– Не совсем, прекрасная прана, не совсем… – Альт Раст отвел взгляд, помолчал, потом сказал: – Все это время я вел расследование убийства прана Гворра. Не знаю, поверили вы или нет, но Ланс альт Грегор в его смерти невиновен.

– Я догадывалась, – выдохнула она. – Я верила…

– Я испытываю огромное чувство вины перед альт Грегором. Ведь это я уговорил его взять вину на себя.

– Зачем?

– На его судьбу это не повлияло. Признание из него выбили бы все равно. Если праны из Дома Охряного Змея чего-то задумали, то добиваются этого обязательно.

– Но почему вы не предоставили доказательства…

– Тогда их у меня еще не было. Теперь есть.

– И какие же?

– Неопровержимые. У меня есть имя настоящего убийцы.

Реналла, уже догадываясь, что сейчас услышит, затаила дыхание.

– Его имя – пран Деррик альт Горран из Дома Лазоревого Кота.

– Как?

– Позвольте я избавлю вас от ненужных подробностей? Вряд ли вам стоит их знать.

– Нет, скажите, – в ее голосе неожиданно прорезались твердые нотки.

– Я вас умоляю, прана Реналла…

– Пожалуйста, пран Гвен. Я должна знать.

– Мои слова могут причинить вам боль.

– Это моя боль. Я постараюсь ее стерпеть.

– Ну, право же… Вам может быть неприятно.

– Пран Гвен! Больно, неприятно… Позвольте я сама буду решать, что мне слышать, а что нет.

Сыщик покачал головой.

– А вы сильнее, чем кажетесь на первый взгляд. Я восхищаюсь вами.

– Так я услышу?

– Да, прана Реналла. Услышите. Готовы?

– Готова, – ответила она, хотя больше всего на свете хотела заткнуть уши и куда-нибудь убежать, спрятаться, зарыться под гору подушек и одеял.

– Ну что ж, извольте. Вы уже догадались, что ваша красота запала в сердце не только вашему супругу, но и Лансу альт Грегору, а также наследнику герцогской короны прану Гворру? – Реналла зарделась, но промолчала. – Гворр подгадал ночь, когда лейтенант Деррик альт Горран будет на службе, и явился нежданно-негаданно к его супруге. Самонадеянность наследника подкреплялась множеством побед – я затрудняюсь назвать точное количество женщин, богатых и не очень, благородных и мещанок, которые пошли навстречу его душевным порывам. Однако он не учел, что баронесса Кларина, которая несколько лет числилась попеременно любовницей то герцога Лазаля, то его сына… Ох, простите, прана Реналла, кажется, я смутил вас?

– Нет-нет, продолжайте…

– Как знаете. Так вот, баронесса Кларина, которая раньше особо не вмешивалась в похождения Гворра, вдруг вступила в игру. Очевидно, опасалась остаться не у дел. И, как на мой взгляд, совершенно справедливо опасалась. – Реналла потупилась. – Она прислала своего человека и договорилась о встрече с Лансом альт Грегором. Рассказала ему о потайной калитке и веревочной лестнице. Кстати, вы помните, что у вас пропал садовник?

– Да… Деррик сказал тогда: зачем нам садовник зимой?

– Пять лет был нужен, а потом вдруг стал не нужен. Хорошее объяснение. Но Кларине не показалось, что пран Ланс рвется на тайное свидание. Менестрель тоже неплохой игрок, он сумел скрыть чувства и даже убедил баронессу, что явился в Аркайл вовсе не для того, чтобы повидать вас.

– А…

– Нет-нет, я ничего не говорил. Так вот, Кларина решила подстраховаться и послала записку прану Деррику. Тот спешил изо всех сил, но немного задержался. Служба, понимаете ли… К вашему особняку он подошел, когда Ланс альт Грегор был уже далеко, истово напиваясь самым дешевым вином в кварталах, населенных беднотой. А вот Гворр как раз отлежался после удара рукояткой шпаги по голове и выбрался на улицу. У прана Деррика хватило ума не убивать его у порога собственного дома. Каким образом ему удалось увлечь наследника короны немного в сторону по улице Единорога? Возможно, предложил выпить. Гворр последнее время злоупотреблял вином. Там он его и зарезал. Кинжалом Ланса альт Грегора. Хотя это он сделал ненарочно: он ведь не знал, что, борясь в вашей комнате, Гворр и Ланс случайно поменялись оружием.

Реналла молчала. Прижала к лицу платочек и, казалось, не дышала.

– Какой ужас… – наконец-то прошептала она. – Как можно?

– Так случается, прекрасная прана, что ревность делает из людей чудовищ – хитрых, хладнокровных и беспощадных. Простите, что я вам все это рассказал. Вы не должны были это знать.

– Должна, – покачала головой она. – Что теперь мне делать?

– Потому-то я здесь, прана Реналла. Мой долг предписывает не скрывать от регентши и ее братьев, чем завершилось расследование. Альт Грегор чудом выскользнул из их рук, но альт Горраны никуда не денутся. Казнить непосредственного виновника не удастся, но его Дом постараются смешать с пылью для острастки прочих. Я предлагаю вам бежать.

– Каким образом?

– У крыльца стоит карета. Уже неприлично долго стоит, пока мы тут разговариваем.

– Куда?

– Помните, я предлагал вам укрыться в моем замке? С тех пор ничего не изменилось. Я служу Аркайлу не за огромное жалованье, поэтому замок у меня один. Там живут слуги и моя сестра – старая дева. Вам там будет спокойно. И, самое главное, никто не догадается искать вас там. А я не расскажу, не в моих это интересах. – Улыбка альт Раст была чуть усталой, но вместе с тем лукавой, как у купца, замыслившего удачную сделку.

Реналла молчала.

– Я понимаю ваши сомнения, – продолжил пран Гвен. – Хочу показать вам эту шпагу. – Он приподнял оружие. – Конечно, вы не узнаете ее. Но эта шпага – последняя реликвия Дома Багряной Розы. Это шпага Ланса альт Грегора. Отправляясь на казнь – а он тогда еще не знал, что отделается пожизненным заключением, – пран Ланс просил меня вручить ее вашему сыну, когда ему исполнится двенадцать лет. Я тоже тогда не знал, что альт Грегор останется жив и даже унесется на Браккарские острова под всеми парусами, поэтому опрометчиво согласился. Сейчас же, прекрасная прана, обстоятельства таковы, что в скором времени я могу лишиться не только должности при дворе герцога, но и головы. Поэтому я решил особо не мешкать. Как записано в книге знаменитого полководца Ильхама Лоддского, промедление смерти подобно. Я решил передать вам шпагу прямо сейчас… – Пран Гвен отстегнул ножны от перевязи. – А вы уж распорядитесь ею по своему усмотрению – будете ждать двенадцатилетия прана Брина или нет, особого значения уже не имеет. Для меня. Но вам нужно уезжать из города и затеряться. Я не знаю, на что способны братья и сестра из Дома Охряного Змея.

Поскольку Реналла по-прежнему не произнесла ни звука, сыщик откинулся на спинку стула и замер, держа шпагу на коленях.

Тишина затягивалась. Альт Раст хранил неподвижность, его волнение выдавало лишь подрагивание указательного пальца на бронзовой оковке устья ножен. В голову лезли непрошеные мысли о том, как изменила судьбу целого государства случайная встреча на балу знаменитого менестреля и вот этой девушки, теперь уже молодой женщины. Камушек, выскочивший на склоне горы из-под сапога беспечного путника, катится вниз, цепляет другие камешки, сбивает их – и вот уже на деревню у подножья обрушивается целый поток глыб и валунов, сносящий все на своем пути. Так и здесь. Там случайный взгляд, тут неосторожное слово, удар шпаги, пришедшийся не туда, кто-то просто оказывается не в то время и не в том месте, а лавина катится с горы, калеча людские судьбы, унося жизни, вбивая в прах мечты и надежды.

Наконец Реналла подняла взгляд:

– Я согласна, пран Гвен. Сколько у меня есть времени, чтобы собраться?

– Я рад. Вы сделали правильный выбор. Немногие в наше время способны сделать правильный выбор. Времени уже нет. Кому из слуг вы можете доверять?

Она пожала плечами.

– Понятно. Ну хоть няньку-то мы уговорим. – Откуда ни возьмись, на ладони начальника тайного сыска возник глухо звякнувший кошелек. – Кучер – человек надежный. Можете доверять ему во всем. Также с вами поедет охранник, нанятый мною. Он тоже кажется надежным, но старайтесь с ним особо не разговаривать. Пойдемте, пора в путь.

Менее чем через четверть стражи они спустились с крыльца. Обездвиженный стражник внизу только-только начинал подавать признаки жизни. Нянька крепко прижимала к себе спящего Брина – мальчик так и не проснулся, когда его вынимали из кроватки и кутали в теплое одеяло, ведь ночи в Аркайле все еще были прохладными. Скучавший на запятках коренастый мужчина в черном встрепенулся, спрыгнул на мостовую и распахнул перед Реналлой двери кареты. Сгорбившийся на козлах кучер, чье лицо скрывала тень от широкополой шляпы, не проронил ни звука и даже не пошевелился.

– Умеете пользоваться арбалетом? – спросил альт Раст, помогая Реналле преодолеть высокую подножку.

– Нет, – покачала она головой.

– Почему-то я так и думал. Тогда будем молиться Вседержителю, чтобы не возникла необходимость в стрельбе. – Он подал не слишком большой узел с вещами, по большей части детскими, которые женщины успели собрать. Протянул шпагу. – Это вашему будущему защитнику.

– Спасибо вам, пран Гвен. Вы столько делаете для меня.

– Почему-то мне кажется, что Вседержитель вознаградит меня за труды. – Сыщик прищурил левый глаз, похлопал по сиденью, на котором устроилась нянька. – На всякий случай. Там лежат арбалет и десяток болтов. Будет скучно, научитесь взводить и заряжать. Если с первого раза не получится, попросите кучера, он поможет. Его зовут Бардок. Запомните – ему можно доверять, как мне. Охраннику не стоит.

– Я запомнила. Спасибо.

– Хочется сказать – до свидания, прекрасная прана. Но что-то мне подсказывает, лучше сказать – прощайте.

– Нет. Так нельзя. До свидания, пран Гвен.

– До свидания, прана Реналла.

Он поклонился и захлопнул дверцу кареты.

Возница хлестнул вожжами коней. Повозка тронулась с места достаточно быстро, чтобы как можно скорее достигнуть Тележных ворот, открытых до конца текущей стражи, но не слишком стремительно, дабы не привлекать внимания всей улицы Победы при Вальде. Вслед ей смотрели лишь пран Гвен и бронзовая фигура конного кавалериста, занесшего шпагу над сдающимся кевинальцем.

Примечания

1

Цистра – старинный струнный щипковый музыкальный инструмент, похожий на современную мандолину. Имеет 5-12 парных струн.

2

Стоун – мера веса, приблизительно 4,8 кг.

3

Скапулярий – длинная широкая лента с прорезью для головы, носится монахами и священниками.

4

Ремиз – повторный укол или удар, выполняемый на задержку после защиты или отсутствие ответа у противника.

5

Окарина – глиняная свистковая флейта. Представляет собой небольшую камеру в форме яйца с отверстиями для пальцев в количестве от четырех до тринадцати.

6

Омюсс – женский головной убор, похожий на капюшон, с концами, завязанными вокруг шеи.

7

Дароносица – переносная дарохранительница, используемая священником для перенесения Святых Даров в дома больных и умирающих людей для их причащения.

8

Атанор – алхимическая печь, топившаяся дровами или маслом. Позволяла создать высокую температуру.

9

Стандартный набор алхимических операций: тритурация – растирание в порошок; сублимация – возгонка; фиксация – закрепление; кальцинация – прокаливание; дистилляция – перегонка и коагуляция – сгущение.

10

Аналой – высокий, вытянутый вверх четырехгранный столик с пологой доской для удобства читать стоя богослужебные книги или прикладываться к иконам, положенным на него.

11

Пелеус – головной убор из фетра, плотно прилегающий к вискам.

12

Пайол – съемный деревянный настил на дно шлюпки или на деку грузового трюма.

13

Бранль – простонародный быстрый хороводный танец.

14

Колдершток – рычаг для управления рулем корабля на старинных судах.

Content

Владислав Русанов
Импровиз. Сердце менестреля

Ouverture

Sezione prima

largo sostenuto

accelerando precipitato

Sezione secunda

lievemente tempestoso

con affezione poi precipitando

Sezione tertia

lento crescendo avvivando

Sezione quarto

somber pesante

presto lestezza

lacrimoso lugubre

presto precipitato

indeciso espirando

Sezione quintus

gaudioso giocoso

non troppo nobile

con amore

stringendo

maestoso religioso

Sezione sexta

affannato

afflitto

all'improvviso

Sezione septimo

imponente infurianto

prestissimo risoluto

scherzo sforzando

crescendo doloroso

Sezione octavo

agile capriccioso

doloroso decrescendo

flebile lugubre

Sezione nona

scherzando marziale

largo in disparte

Sezione ultima

Примечания