Вячеслав Бондаренко

Взорвать «Аврору»

Посвящаю моей жене

Охраняется законом об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

* * *

Осень – не самая приятная пора года в Риге. Холодные ветра с Балтики насквозь продувают узкие коридоры улиц, морщат ледяную воду Даугавы, беспощадно захлестывают древний город жесткими, пронзительными дождями. И без того строгая, чопорная, выстроенная с преобладанием серого и черного цветов столица Латвии, словно нахохленная птица, терпеливо пережидает сезон непогодья…

Не был исключением в плане плохой погоды и день 17 сентября 1927 года. Дождь как зарядил с утра, так и продолжал поливать без остановки, словно над городом зависла невидимая цистерна. А к вечеру так и вовсе превратился в ледяной, беспощадный ливень. Редкие пешеходы, торопливо пробегая под зонтами, то и дело оглядывались в поисках извозчиков или такси. Кому охота лишний раз простужаться?

По улице, которую русские жители латвийской столицы называли Ключевой, а латыши – Авоту, на большой скорости, разбрызгивая глубокие лужи и освещая себе путь фарами, несся бордовый «Пежо» – такси с надписью «Аутосатиксме» на передней дверце. Дождь выстукивал по крыше машины яростный танец, словно хотел выманить наружу счастливчиков – водителя и пассажира, укрывшихся от непогоды.

За рулем сидел моложавый усатый мужчина лет сорока пяти, облаченный в черную кожаную куртку и форменную фуражку водителя такси. Он пристально смотрел на дорогу, изредка косясь в зеркальце заднего вида на своего молчаливого пассажира. Им был молодой человек лет тридцати, одетый в непромокаемый плащ-барберри, в руках он держал зонт и небольшой саквояж. Пассажир слегка покачивался на сиденье и, казалось, бездумно смотрел в забрызганное стекло, за которым пролетали то одноэтажные деревянные домишки, то серые пятиэтажки, построенные в начале века в стиле «модерн».

Такси выехало с улицы Авоту на небольшую треугольную площадь, в центре которой мрачно возвышалась церковь святого Павла. Пассажир тронул таксиста за плечо.

– Here, please.

«Пежо» с готовностью вильнул к тротуару. Порывшись в портмоне, молодой человек протянул таксисту пятилатовую купюру, произнес «Thank you» и, раскрыв над собой зонт, мгновенно растворился в рижском дожде, словно и не было его никогда.

Против обыкновения, водитель не торопился трогаться с места. Он некоторое время посидел молча, затем тяжело вздохнул, заглушил двигатель машины, погасил фары и обернулся к заднему сиденью – туда, где еще две минуты назад сидел говоривший по-английски пассажир.

На кожаном диване темнел оставленный англичанином саквояж. Медленным, утомленным жестом водитель протянул к нему руку, перенес на переднее сиденье и раскрыл. Из саквояжа выпало несколько плотных пачек, перетянутых бумажными лентами, и аккуратный конверт. В салоне машины запахло тонким парфюмом. Вскрывая конверт, водитель с отвращением втянул носом воздух и поморщился.

1927 год был для Советского Союза едва ли не самым тяжелым за всю пятилетнюю историю молодого пролетарского государства. Отношения с другими странами обострились до предела. 27 мая разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР Великобритания. Неоднократные дерзкие акции против советских дипломатов и военных советников предпринимал Китай. Все чаще слышались голоса белоэмигрантских организаций о том, что пришла пора начать крестовый поход против большевизма. На заседании Русского Общевоинского Союза в Териоках генерал Кутепов открыто призвал немедленно приступить к террору против СССР.

Этот призыв не остался неуслышанным. 6 июня была брошена бомба в помещение бюро пропусков ОГПУ в Москве. Следующий день, 7 июня, стал «международным днем терактов» – в Варшаве был убит советский полпред Войков. Остаток лета прошел в постоянных попытках мелких белоэмигрантских групп с боем перейти советско-латвийскую и советско-финскую границу. Юбилей Октябрьской революции красная Россия готовилась встретить в кольце врагов, как и десять лет назад.

В Советском Союзе обстановка тоже была не из легких. Под Минском в результате диверсии погиб глава Белорусского ГПУ Опанский, а в Ленинграде группа террористов-белоэмигрантов во главе с капитаном Ларионовым бросила бомбу в здание Центрального партийного клуба. Кроме того, коммунистическую партию настиг очередной внутренний кризис. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин призвал исключить из партии Троцкого, Зиновьева, Каменева и их сторонников. Это вызвало бурные споры в обществе. Троцкисты не собирались складывать оружие.

Рижане как никто умеют радоваться хорошей погоде. Вот и 25 сентября, когда капризное балтийское солнце решило побаловать горожан, они дружно высыпали на улицы и бульвары, окружающие Старый город. В городском канале, словно в разгар лета, на радость детворе плескались белоснежные лебеди. С Даугавы доносились гудки пароходов. Ратушная площадь была расцвечена национальными флагами. Возле каменной статуи рыцаря Роланда, по обыкновению, толпились желающие сфотографироваться. У Дома Черноголовых работали многолюдные кафе. На стоянке поджидали клиентов несколько извозчиков и такси.

Ждал своей очереди и уже знакомый нам бордовый «Пежо». Увидев, что очередной пассажир – высокий, с прекрасной выправкой господин лет пятидесяти на вид, одетый в модное облегающее пальто, – распахнул дверцу, усатый водитель предупредительно обернулся к нему и спросил по-латышски:

– Куда прикажете?

– На Гертрудинскую, любезный, – отозвался пассажир по-русски.

– С нашим удовольствием, господин хороший, – тут же перешел на русский и водитель, включая зажигание.

Пассажир неторопливо, основательно угнездился на заднем сиденье. «Пежо» осторожно вывернул с многолюдной площади, обогнал нескольких извозчиков и направился к выезду из Старого города, туда, где брала старт главная магистраль латвийской столицы, улица Бривибас – Свободы, до революции носившая название Александровской.

Минуты четыре ехали молча. На пересечении улицы Бривибас и бульвара Аспазии водитель, не оборачиваясь, негромко проговорил:

– Здравия желаю, ваше превосходительство.

– Здравствуйте, господин полковник, – нисколько не удивившись, отозвался немолодой господин в модном пальто. – Какие новости?

Брови таксиста иронично дрогнули.

– Помилуйте, Алексей Кириллович!.. Все новости у вас.

– И тем не менее все контакты с великобританским… э-э… – Пассажир замялся и заерзал на сиденьи.

– Посольством, Алексей Кириллович, – усмехнулся таксист, переключая скорость, – договаривайте смелее, лишних ушей нет.

– Я хотел сказать «другом»… ну, в конечном счете да, посольством, – неохотно согласился пассажир, – все эти контакты идут через вас, Павел Дмитриевич. Так что я вправе ждать от вас отчета по этому направлению. Встречались?

– Встречались, – кивнул Павел Дмитриевич. – Наш великобританский… хм… «друг» в свою очередь ждет отчета от нас.

– В каком смысле? – недовольно нахмурился немолодой господин.

– В прямом. – Водитель совершил замысловатый маневр, чтобы обогнать идущий впереди черный «Додж» с литовскими номерами. – Он требует от нашей организации конкретных действий против Советов. Причем эффективных и эффектных, на уровне РОВСа. Иначе… – Он выразительно провел себе ребром ладони по горлу.

Пассажир нахмурился еще сильнее.

– С чего это вдруг? – с явным неудовольствием проговорил он. – Все было так хорошо, и вдруг… К тому же легко сказать – эффективных! Они в курсе, сколько боевиков чекисты перехватили на границах за последние месяцы?! Пять дней назад в Петербурге начался суд над кутеповцами, перешедшими финскую границу. Вот вам и уровень РОВСа!..

– Алексей Кириллович, – перебил водитель, – англичан не интересуют лирические детали. Им нужна конкретика. Они же разорвали дипотношения с красными. Готовятся к войне. Вот и от нас требуют решительности. Или же попросту лишат финансирования.

Пассажир поморщился.

– Остановите машину, голубчик, – негромко попросил он. – Голова разболелась от гула…

Водитель послушно свернул с шумной улицы Бривибас на тихую Гертрудинскую, причалил к тротуару на небольшой восьмиугольной площади, на которой располагалась высокая, красивая готическая церковь святой Гертруды, и заглушил мотор. Пассажир тер ладонью лоб, выражение его лица было страдальческим.

– Черт, как же скверно зависеть от чужих денег, а… – тихо проговорил он словно сам себе.

– Алексей Кириллович, – полуобернувшись к пассажиру, неторопливо произнес таксист, – у меня есть кое-какие мысли по этому поводу. Вы знаете, что недавно в Совдепии был осуществлен целый ряд терактов. Бросили бомбу в московский пункт пропусков ОГПУ, ларионовцы взорвали клуб… Англичанам все это нравится, они одобряют такую активность. Но ведь это все на самом деле – так, мелочи. Из пушки по воробьям. А вот это – не мелочи. – Он вынул из кармана кожаной куртки сложенную вдвое газету и протянул пассажиру.

– Что это? – полюбопытствовал тот.

– «Ленинградская правда». Вторая страница, заметка сверху.

Работа портового грузчика никогда не была сладкой. А уж если вкалывать приходится в такую собачью погоду… «Хотя почему собачью? – думал Владимир Сабуров, взваливая на плечи очередной тяжеленный ящик. – Обычная рижская погода. Сентябрьская. Еще и дождь не слишком сильный». Сегодня дождь действительно не очень досаждал, от него можно было вполне скрыться под дождевиком, а вот ветер, что налетал с Даугавы, больно хлестал по лицу и забирался под полы плаща.

По Даугаве, сипло гудя, двигался латвийский ледокол «Кришьянис Валдемарс». У причала грузового порта разгружался американский пароход «Sea Diamond». Деловито свистел маневровый паровоз, перегоняя вагоны на запасную ветку. Медленно ворочали длинными шеями портовые краны. Грузчики, обливаясь потом и смахивая дождь с лиц, осторожно сносили по сходням ящики и ставили их на подводы, возле которых курили в кулак возчики. Фыркали могучие немецкие лошади-тяжеловозы – кладруберы.

Пожилой артельщик, всмотревшись в вереницу грузчиков, сделал Сабурову знак рукой.

Артельщик был из русских староверов, родом из Режицы, ставшей сейчас латвийским Резекне; в Гражданскую был фельдфебелем в Северо-Западной армии и хорошо относился к Владимиру. Опустив свой ящик на подводу, Сабуров вопросительно взглянул на начальство.

– Слышите, Владимир Евгеньевич, там это… – артельщик замялся, комкая в кулаке рыжеватую бороду. – Там сейчас опять соседи ваши звонили на проходную. Говорят, матери вашей худо.

Владимир опустил голову. Опять?..

– Побегу, Василь Данилыч, – тяжело вздохнул он, стягивая рукавицы. – Прикроешь меня?

– Да я-то прикрою, – неопределенно отозвался артельщик. – А вот меня начальство прикрывать не будет. Знаете сколько за прошлую вашу отлучку с меня начальник смены слупил? Десять латов. – Он сплюнул и махнул рукой. – Ладно, бегите. Смотрите только, добегаетесь так скоро… до увольнения.

Владимир смолчал. Что тут возразишь?.. Он только благодарно кивнул артельщику и торопливо зашагал по грязному пирсу по направлению к городу. Думал он уже только о состоянии матери…

Самый близкий человек на земле. И самый родной… Какая болезнь была у матери, сказать не мог почему-то ни один врач. Ясно было одно – здесь, в гнилом рижском климате, она медленно но верно умирала. На юг бы ее… Живи они в России, повез бы в Крым – в Ялту или Алушту. Но там сейчас были большевики, а итальянские, черногорские или болгарские курорты Сабурову не по карману. Платили в порту скудно, но и такую работу он искал несколько месяцев. Невольно помогли грузчики, которые додумались в мае устроить забастовку с требованием повышения зарплаты. Тогда вышвырнули на улицу сразу сто пятьдесят человек.

Погрузившись в невеселые мысли, Владимир не сразу услышал окрик Блауманиса – низенького плотного латыша, начальника смены. В прошлом он тоже служил в русской армии, был старшим унтером в латышском стрелковом батальоне. Но это нисколько не мешало ему с особым злорадством придираться к бывшим офицерам. Он вышел навстречу Владимиру из-за подвод, груженных бочками с вином. Маленькие заплывшие глазки уставились на грузчика с подозрением.

– Эй, куда собрался? – с сильным акцентом спросил Блауманис по-русски.

– Меня артельщик отпустил, господин Блауманис, – ответил Сабуров. – Матери плохо…

– Вашей матери всегда плохо, юноша! – повысил голос Блауманис. – А мне из-за вас убытки нести?

– Я отработаю, – упавшим голосом пробормотал Владимир.

Но Блауманис в ответ презрительно поджал губы:

– Может быть. Только уже в другом месте. Я ваши постоянные отлучки терпеть не намерен, так что вы уволены.

Кровь ударила Сабурову в голову. Сжав кулаки, он шагнул было к начальнику смены. Латыш торопливо отпрыгнул в сторону, его бурое, похожее на старую картофелину лицо мгновенно побелело.

– Но-но-но! – смешным тонким голосом вскрикнул он. – Мне что, полицию звать?!! Вон отсюда!..

Но Владимир уже пришел в себя. Блауманис действительно мог вызвать полицию – с русскими, тем более занятыми на черных работах, в Латвии не церемонились. А ведь дома ждала больная мать. Он – ее единственная опора и надежда. Кто позаботится о ней, если его упекут в тюрьму за оскорбление начальства?..

Тяжело дыша, Сабуров сплюнул на пирс и, разжав кулаки, двинулся к выходу с территории порта. У самых ворот он перешел на бег.

Глядя ему вслед, Блауманис пробормотал себе под нос:

– Одни убытки от этих русских.

Иногда, в минуты хорошего настроения, Владимиру нравился город, куда занесла его судьба. Рига чем-то напоминала его родной Петербург. Здесь так же пахло морем, тоже была большая река в центре города, улицы продувались балтийским ветром. И архитектура тоже напоминала питерскую: центр Риги был застроен лет двадцать назад красивыми каменными домами в стиле «модерн». Кроме того, совсем недавно, еще десять лет назад, это была Россия – пусть нерусская, но все же своя. До сих пор на брандмауэрах многих домов можно было увидеть не закрашенную латышами дореволюционную рекламу – то велосипедов «Лейтнеръ», то коньяков Шустова, то папирос «Дора».

Но любоваться городом, будучи при этом его полноправным жителем и являясь бесправным эмигрантом, которого пустили переночевать из милости, – большая разница. И гораздо чаще, чем радовала, Рига давила на Владимира убийственной, мертвящей тяжестью. Эта тьма овладевала им где угодно – и на набережной Даугавы, и в парке Бастионная горка, и посреди обычной уличной толкотни…

Трамвая долго не было, и Сабуров уже подумывал над тем, чтобы воспользоваться автобусом, хотя это нанесло бы тяжелый удар по его бюджету – билеты стоили гораздо дороже, чем трамвайные, – четырнадцать сантимов за станцию. Но тут пришел переполненный вагон, и он с трудом втиснулся на заднюю площадку, и, глядя на убегающие прочь улицы, старался не слышать звучащую вокруг латышскую речь, вульгарный смех, не глядеть на лица пассажиров. Сошел на перекрестке Бривибас и Стабу и еще четыре квартала бежал бегом – транспорта тут никакого не было, а извозчик на такое короткое расстояние не повез бы.

Мать лежала на узкой койке, застеленной тощим солдатским одеялом. На другой такой же, стоявшей у окна, спал сам Владимир. Они снимали за тридцать латов в месяц убогую темную комнатку в коммунальной квартире, расположенной на четвертом этаже доходного дома на улице Стабу, почти в центре Риги. Единственными украшениями унылых зеленых обоев служили несколько фотографий. С карточек смотрели отец Владимира – полный достоинства капитан в сюртуке с боевыми наградами за русско-японскую войну и он сам – тоненький, словно стремящийся вверх юноша в картинном мундире с портупей юнкера Санкт-Петербургского Владимирского военного училища.

Мать смотрела на сына с печалью и болью. Сабуров сидел у ее изголовья и гладил седые волосы.

– Шел бы ты обратно, сынок, – еле слышно произнесла она. – А ну как тебя из порта выгонят, куда пойдешь? И эту-то работу с трудом нашел…

– Мама, тебе нельзя разговаривать, – прервал ее Сабуров. – Лежи тихо, пожалуйста.

– Да мне уже лучше. Соседка вовремя зашла соли одолжить, увидела, так и побежала тебе звонить сразу. – Она тяжело, рвуще закашлялась. – Сходи лучше угости Павла Валерьяновича чаем.

Владимир машинально кивнул. На душе было тяжко.

Ровно половину маленькой убогой кухоньки занимал скрипучий кособокий стол, за которым сейчас примостился русский доктор Павел Валерьянович – полный, немолодой, в очках. Его клиентура в основном состояла из соотечественников. Брал за услуги доктор недешево, но Владимир не позволял матери экономить на своем здоровье. Сабуров поставил на керосинку прокопченный чайник, вопросительно взглянул на врача. Тот, небрежно дописывая рецепт, отрицательно помотал головой – спасибо, мол, не надо.

– Что вы скажете? – тихо спросил Сабуров.

– Врать не буду, плохо дело, – вздохнул врач и, приподняв очки, почесал переносицу. – На вот этих лекарствах, – он постучал пальцем по рецепту, – она еще худо-бедно будет жить, а нет – готовьте место на кладбище.

Сабуров взял рецепт, попытался разобрать вальяжную врачебную скоропись.

– Сколько они могут стоить?

– Молодой человек, швейцарские лекарства стоят обычно дорого, – хмыкнул доктор. – Там я указал германские аналоги, но они тоже не дешевые. И кстати, когда вы намерены расплачиваться со мной за визит?

– Павел Валерьянович, – умоляющим голосом произнес Сабуров, – если можно, на днях. Мне… задерживают жалованье на службе. Вы же нас знаете, мы часто пользовались вашими…

– Крайний срок – послезавтра, – равнодушно оборвал врач, поднимаясь. – Всего хорошего.

Владимир, машинально сжимая рецепт в руках, подошел к запыленному окну, прислонился лбом к стеклу. Он видел, как врач вышел из подъезда и сел в собственную машину – новенькую белую «Шкоду».

Мимо такси медленно прокатила белая «Шкода» с пожилым водителем за рулем. Машинально проводив ее взглядом, таксист вновь обернулся к собеседнику, все еще державшему в руках «Ленинградскую правду».

– Согласитесь, Алексей Кириллович, что это не сельский клуб подпалить и не милиционера в уголке пристукнуть. Если мы решимся, англичане не только не прекратят нас финансировать, они переведут нас, так сказать, на усиленный режим питания. Потому что у акта будут по-след-стви-я, – раздельно проговорил он.

Пассажир такси задумчиво хмыкнул, бережно разгладил советскую газету. Его лицо выражало интерес.

– А вы знаете, Павел Дмитриевич, – наконец медленно произнес он, – мне эта идея положительно нравится. Признавайтесь, сами додумались?

Таксист рассмеялся:

– Признаюсь – плагиат. В марте восемнадцатого ее уже пытались взорвать. Неудачно, правда. Вот я и подумал… Представляете, что будет, если мы всех накроем одним ударом?! После того как они погнали Троцкого из Политбюро…

Пассажир кивнул.

– Да уж… Кто у них останется из видных фигур на плаву?..

Таксист пренебрежительно фыркнул.

– Калинин, Рыков… Но это – несамостоятельные игроки. Достаточно активен Каганович, но он сидит в своем Киеве и вернут ли его в Москву, неизвестно. Молотов?.. Этот без Сталина потеряется тут же. Вполне возможно, что к власти рванутся военные, из бывших. Вы знаете, что в совдеповской армии таких немало. Тухачевский, Каменев, Уборевич… Во главе того же Ленинградского округа – бывший подполковник Корк.

– И, конечно, тут же воспрянут духом троцкисты и зиновьевцы, – кивнул пассажир. – А сторонников у них среди большевиков пока хватает. В любом случае там начнется хаос, паника, – подвел он итог, – и Россия падает в руки англичан как спелая груша… – Он умолк, потом решительно, командным тоном продолжил: – Хорошо! Я, как председатель Балтийской Военной Лиги, утверждаю вашу идею. Ваша задача – согласовать план с англичанами и подобрать исполнителя, срок – неделя.

Таксист усмехнулся.

– Чем отличается плохой заместитель от хорошего? Плохому нужно приказывать, хороший все делает сам и заранее. – Он порылся в саквояже и протянул пассажиру несколько листов бумаги. – Прошу вас. Подходит по всем позициям.

Господин в модном пальто, чуть прищурясь, разглядывал фотографию, с которой на него смотрел мужчина лет тридцати. На нем был френч со знаками различия капитана Северо-Западной армии – треугольным красно-бело-синим шевроном на рукаве и белым крестом под ним.

– Не помните его? – осведомился таксист.

– Нет-с, не припомню, – покачал головой пассажир. – Давно состоит в наших рядах?

– С мая двадцать третьего. Боевых ходок в Совдепию не было, но это и к лучшему. Не засвечен.

– Провалится, – уверенно произнес пассажир. – С незнанием жаргона, манер, обычаев – провалится непременно.

– Ничего, мы его натаскаем. Все переймет. Парень толковый.

– Знаете его лично?

– В Великую войну он у меня в роте субалтерном был. До ноября семнадцатого в одном полку.

Пассажир все рассматривал фотографию офицера.

– Знаете что? Поедемте к вам, голубчик, расскажете о нем поподробнее.

Таксист с готовностью завел мотор.

– Могу начать прямо сейчас, Алексей Кириллович, – сказал он, включая левый поворот и отчаливая от тротуара. – Его отец – полковник, замучен красными в гражданскую…

В тот день Владимир оказался в родных краях – фронт проходил в десяти верстах, под Сабуровкой, и командир полка предоставил ему отпуск для свидания с родителями. Ехал домой с двумя уроженцами этого села – старшим унтер-офицером Павлом Коробьиным и ефрейтором из пулеметной команды Григорием Устряловым. Никто из них не знал о том, что небольшой отряд красных, совершавший рейд по тылам Северо-Западной армии, ворвался в Сабуровку…

Дорога была неживописной: поникшие деревья, грустные, выжженные множеством боев поля, серый кустарник. Но для Владимира и его спутников все здесь выглядело прекрасным. Это была Россия, их родина, за которую они воевали. И поэтому время от времени офицер и солдаты, ехавшие рядом, обменивались короткими, только им одним понятными улыбками.

Красные встретили их на окраине Сабуровки. Первым же выстрелом часового был ранен Павел. На шум выскочило еще несколько всадников, завязался короткий, но яростный бой. Результат был предсказуемым: красных было человек пятьдесят, с ручным пулеметом. Владимир был ранен настолько тяжело, что это спасло ему жизнь – большевики сочли его мертвым и не стали добивать. Он так и лежал посреди двора, в десяти шагах от родного порога, который к тому времени уже дымно, чадно горел. Мать, выбежавшая из дома при звуках выстрелов, рвалась к нему, ее не пускали, держа за руки.

– Воло-о-оденька-а-а!.. Пустите меня к нему!..

Может, именно этот материнский голос, крик сострадания и любви, привел его тогда в чувство. Ни рукой, ни ногой шевельнуть он по-прежнему не мог, но глаза приоткрыл. Все было застлано туманной пеленой, в ушах гремели неистовые барабаны, но лицо красного командира, стоявшего перед крыльцом дома, он запомнил…

Наверное, такими были лица у дикарей, впервые выползших из своих пещер на свет Божий. Низкий тяжелый лоб, выступающие надбровные дуги, оттопыренные уши, огромные, вывороченные наружу губы. На красном была гимнастерка без знаков различия, на ремне висели «маузер» в деревянной кобуре и казачья шашка с красным темляком.

Четверо большевиков выволокли из объятого дымом дома отца Владимира. С окровавленного кителя свисал полковничий погон, второй был сорван. Отец смотрел на вождя красных с презрением и ненавистью.

– Кто такой? – просипел красный.

– Полковник Русской Императорской армии Сабуров, – с трудом, но гордо произнес разбитыми губами отец. – А ты кто такой?

Большевик усмехнулся:

– А я Пашка Щербатый. – Он резко крутанулся к матери, бессильно обвисшей на руках дюжих красноармейцев. – Что, белых полковников в доме скрываешь, с-сука?!

Он упругим кавалерийским шагом двинулся к матери, сжал ее лицо в корявых руках, мотнул в сторону лежащего на земле Владимира:

– Что, жалко сыночка убитого, да?.. А теперь смотри, сука старая, что мы с твоим муженьком-полковником сделаем! Смотри, не отворачивайся! Смотри!..

Дальнейшее Владимир не мог забыть, как ни старался. Четверо красных, взяв отца за руки и ноги, поднесли его к углу горящего дома, раскачали и с размаху сильно ударили головой об угол дома. Раз, другой, третий… Мать в ужасе кричала, рвалась из чужих рук. Владимир из последних сил пытался привстать, но сознание мутилось, руки не слушались.

– Смотри, не жмурься! – слышал он чужой, нечеловеческий, дикарский рев. – Смотри!!!

Красные еще несколько раз ударили отца головой о стену и бросили его тело в пылающий оконный проем…

Владимир вздрогнул и открыл глаза. Закипевший чайник бурлил от возмущения на керосинке. Рядом с Сабуровым стоял квартирный хозяин, низенький пузанчик, одетый с претензией на какой-то одному ему ведомый шик.

– Послушайте, вы шо, хотите распаять мне чайник? – завел он с неистребимым одесским акцентом. – И это после того как вы не платите мне за комнату уже три месяца? Не, я все понимаю, я сам бежал от большевиков из Одессы, но моему терпению есть пределы. Крайний срок – послезавтра, или сюда приходит полиция, а она ой как не любит русских!

Не слушая хозяина, Владимир снял с керосинки чайник и пошел в комнату. «Послезавтра, послезавтра», – тупо стучало в голове.

Мать с трудом приподнялась на постели. Стараясь не встречаться с ней взглядом, Сабуров насыпал в стакан заварки, наклонил над ним чайник с кипятком.

– Ну что доктор сказал, сынок?

– Все в порядке, мама, – вздохнул Владимир. – Полежишь немного, и все пройдет. Это все нервы, знаешь…

– Лекарства выписал?

– Да, вот рецепт. – Сабуров осторожно поставил горячий стакан на тумбочку у постели. – Я сейчас сбегаю в аптеку.

Губы матери задрожали.

– Ты прости меня, сынок… – чуть слышно произнесла она. – Если бы не я, жил бы ты, как люди, женился бы давно…

– Мам, да при чем тут ты?

– Да, да, – закивала мать, – конечно, это все революция. Господи, будь они прокляты, все эти Ленины, Троцкие… Жили спокойно, и тут… За что, Боже мой, за что же…

Она тихо, обессиленно заплакала. Владимир осторожно коснулся поцелуем лба матери.

– Мама, не надо. Все будет хорошо, вот увидишь… – Он краем глаза бросил взгляд на часы. – Ты лежи спокойно, а я в аптеку. Ладно? Я быстро.

– Только на работу не опоздай, сынок, – сквозь слезы попросила мать. – Ну как уволят тебя, что тогда?..

Владимир кивнул, пряча глаза.

Через полчаса он стоял у подъезда огромного доходного дома, расположенного на бульваре Кронвалда, и разговаривал с импозантным бородатым швейцаром, разодетым в обшитую галунами шинель и треуголку.

– А я, признаться, думал, что ты по-прежнему приказчиком в книжном работаешь, – сознался Владимир, глядя на бывшего однополчанина. – Сходил туда, а там говорят – нет…

– Да ну, какое там! – Швейцар махнул рукой. – Лавка через полгода медным тазом накрылась. Серега Карелин в Аргентину подался или в Боливию, не знаю точно. Славка Кирпичев в Иностранный легион завербовался, недавно письмо из Марокко прислал. А я вот тут. Еще слава Богу, что взяли. Знаешь, какой конкурс был? Сто двадцать человек на место. Тут главное – знание языков. А у меня, ты же знаешь, английский, немецкий и французский. Сейчас вот испанский и португальский учу. Это нетрудно, они очень похожи, в общем-то.

Владимир кашлянул, поежился от порыва холодного ветра с близкой Даугавы.

– Ну ладно, Коля. Пойду я.

– Слушай, ты извини, что выручить не могу, – виновато понизил голос швейцар. – Чаевые в последнее время плохо идут, и Ленку еще в гимназию надо устраивать, сам понимаешь. Жена пилит, дома каждый сантим на счету.

– Да понял я все, – кивнул Сабуров. – Удачи вам, господин ротмистр!

Швейцар улыбнулся, приосанился и на какой-то миг стал похож на себя прежнего – лихого кавалериста, чей эскадрон наводил ужас на красных.

– Честь имею, господин капитан! – лихо произнес он, прикладывая ладонь к треуголке.

К подъезду дома, рявкнув гудком, подкатил сверкающий черным лаком «Линкольн». Швейцар, оттолкнув Владимира, бегом бросился к машине, распахнул дверцу и угодливо склонился перед надменной дамой в мехах, появившейся из отделанного красной кожей салона.

Еще через полчаса Сабуров сидел на колченогой табуретке в полуподвальном помещении сапожной мастерской. В запыленном оконце мелькали ноги прохожих. Крепко пахло пылью, ваксой и кремом для обуви. За столом, заваленным старой обувкой, сидел чумазый усатый сапожник с культей вместо правой ноги. В жестяных кружках дымился чай.

– А ты как, не женился еще? – спросил сапожник, осторожно прихлебывая из кружки.

– Да как тут женишься, Миш? – грустно усмехнулся Владимир. – День прожил, и то слава Богу…

– А то я помню, ты как-то в девятнадцатом рассказывал про деваху какую-то, – продолжал сапожник, – как ее еще звали-то… Даша, кажется, да? Еще карточку с собой возил, надо сказать, недурственную такую…

– Ты лучше расскажи, как твои дела, – перебил Сабуров. – Процветаешь?

– Да убытки одни, – скривился сапожник. – Клиент пошел страшный. Вчера латышка приходит, приносит рыбацкие сапоги прохудившиеся. Я ей говорю: за такую работу пять латов, не меньше. А она мне – пустили вас к себе на свою голову… Меня все Лешка Эльвенгрен в Виндаву зовет, там вроде как полегче, чем в Риге, конкуренция меньше…

– Миш… – нерешительно перебил сослуживца Владимир.

– Чего?

– Ты меня не выручишь? Матери лекарство нужно купить и за квартиру расплатиться, а меня сегодня из порта турнули…

– Ух ты, ёфтать, – посочувствовал Миша. – Чего так?

– Да начальник там… сволочь, короче. Можешь выручить?

Сапожник молча отставил кружку, выдвинул ящик стола, достал оттуда замусоленный кошелек и, порывшись в нем, протянул другу красноватую, сильно потертую на сгибах десятилатовую купюру. Больше в кошельке не было ничего.

– Вовка, чем богат, тем и рад. Дал бы еще, но…

Владимир со вздохом повертел купюру в руках и положил ее на стол.

– Нет, Мишан, спасибо. Мне примерно раз в сто больше надо.

Сапожник озадаченно почесал затылок, сунул деньги обратно в кошелек.

– Слушай, а если в Военную Лигу? – осенило его вдруг. – Там же касса есть. Да и полковник Шептицкий твой однополчанин, у вас же вроде отношения хорошие.

– Да ну, когда это было? – поморщился Владимир. – Еще на Великой войне. Неловко навязываться…

– Неловко знаешь что? – наставительно произнес сапожник. – Голым задом на еже сидеть.

– …да к тому же им самим бы кто подал сейчас, по-моему, – договорил Сабуров.

С минуту посидели молча.

– А у Савельева ты был? – наконец спросил сапожник.

– Был. Он теперь швейцар. Португальский учит…

– Во, ёфтать! – снова воскликнул Миша. – Вовкин, ты знаешь, к кому сходи?! К Поволяеву, Андрюхе! Ну, штабс-капитан, артиллерист… Рыжий такой, длиннорукий… Ну, помнишь, под Нарвой, когда красные броневики поперли, а наш единственный танк в болоте засел? Он еще трехдюймовку на прямую наводку тогда выкатил и пошел чесать?..

Конечно, Владимир помнил этот бой. Оскаленное от ярости лицо рыжего артиллериста, рявканье трехдюймовки, суету канониров и беспорядочный стрекот красных пулеметов. Броневики, попавшие в засаду, разворачивались, пытаясь улепетнуть к своим…

– Ну, помню, – сказал он неуверенно. – Но я с ним так… Шапочно…

– Да ну, китайские церемонии! Он же с полгода как свой трактир на Пушкина открыл, коммерсант! И парень он нежадный. Сходи обязательно, ёфтать!

Путь Владимира лежал в Московское предместье. Так с незапамятных времен назывался район города, где останавливались приезжавшие из России купцы. Многие со временем осели здесь, так что к концу двадцатых годов двадцатого века предместье больше напоминало русский провинциальный городишко, чудом не затронутый революцией. Иногда Сабуров нарочно ходил в этот район, чтобы почувствовать себя в России. Тут на окнах деревянных домов сидели важные киски, стояли горшки с геранью, из дверей трактиров и забегаловок вырывались запахи борщей и пельменей, русский мат и визгливая граммофонная музыка. Да и названия улиц были вполне русскими – Московская, Тургенева, Гоголя… Улица Пушкина получила свое имя недавно, четыре года назад. Раньше так назывался один из центральных бульваров, который латыши переименовали в бульвар Кронвалда.

Одноэтажный деревянный домишко с броской вывеской «Русскiй Трактиръ А.Г. Поволяева. Скромно, Интеллигентно, Уютно и Сытно» Сабуров приметил издалека. Двое рабочих в синих блузах, стоя на лестницах, примерялись к вывеске, и сначала Владимир решил, что они только что ее повесили. Но потом он понял, что рабочие готовятся ее снимать. Недоброе предчувствие кольнуло сердце.

Внутри трактира было пусто. На дубовых столах стояли перевернутые вверх ножками стулья. Большое зеркало над стойкой было занавешено черной тряпкой. В центре зала уныло подметал половой лет пятидесяти, русский на вид.

– Простите, можно видеть Андрея Григорьевича? – осведомился Сабуров, все еще надеясь на лучшее.

Половой вздохнул:

– Вышел весь Андрей Григорьевич, царство ему небесное.

– Когда? – глухо спросил Владимир.

– Да третьего дня, – словоохотливо начал объяснять половой. – Тут ведь фабрику какую-то будут строить, а дом под снос идет. А Андрей Григорьевич аккурат кредит взял под полное обновление. Ну, он и туда, и сюда, и в суд, и в городскую думу, а кто русского слушать будет?.. Ну, он, сердешный, под трамвай и кинулся. В газетах даже было. А вы сродственник ему будете или сослуживец?

Владимир, не отвечая, медленно пошел к двери.

Войдя в квартиру, водитель такси и его пассажир перестали быть теми, кем они могли показаться незнакомым людям на улице. Здесь они были не бесправными эмигрантами, до поры до времени терпимыми латвийским правительством, а генералом Покровским Алексеем Кирилловичем и полковником Шептицким Павлом Дмитриевичем – председателем и заместителем председателя Балтийской Военной Лиги – объединения, созданного на английские деньги для борьбы с Советской властью.

Пять лет назад, в 1922-м, это было весьма могущественная по эмигрантским масштабам организация, объединявшая под своим крылом почти десять тысяч русских офицеров, волею судеб оказавшихся в Прибалтике. Все они были молоды, закалены недавними Великой и Гражданской войнами, имели огромный боевой опыт, а главное – горели ненавистью к большевикам и желанием драться с ними. То, что финансировать Лигу взялись именно англичане, было далеко не случайным. С начала 1920-х в Риге активно действовала резидентура Сикрет Интеллидженс Сервис, работавшая под прикрытием паспортного бюро британского посольства. Большинство английских дипломатов, включая посланника в Риге, неофициально работали на разведку.

Какое-то время англичане финансировали Лигу, как говорил Шептицкий, «по высшему тарифу», однако затем, году к двадцать пятому, начали постепенно сворачивать дотации. От Лиги откололся ряд более мелких организаций в Эстонии и Литве, которые пытались перетянуть одеяло на себя. О грядущем вторжении в Совдепию никто уже не говорил, о том, чтобы предоставить всем участникам Лиги отдельные квартиры – тоже. Председатель Русского Общевоинского Союза барон Петр Николаевич Врангель недвусмысленно требовал от руководства Лиги переходить под юрисдикцию Союза. В 1924-м первый глава Лиги, полковник Томилин, отказался от должности в пользу генерал-майора Покровского, который отчаянно пытался хоть как-то восстановить былое положение Лиги. Но удавалось это ему с большим трудом. Словом, начался неприятный, но, по-видимому, неизбежный период взаимных разбирательств, дрязг и интриг…

Квартира, которую снимал Шептицкий, по дореволюционным масштабам была совсем скромной. Двухкомнатная, плохо обставленная, окнами на маленький, темный рижский дворик-колодец. Но по нынешним временам и это было совсем недурно. А уж работа таксиста и вовсе была мечтой любого эмигранта. «Умеет Шептицкий все же устраиваться», – подумал генерал с усмешкой, снимая в прихожей пальто.

– Хотите кофе? – словно подтверждая его мысли, спросил полковник уже из кухни. – У меня есть немного бразильского. Вчера заглянул в магазин колониальных товаров.

Покровский вошел в комнату, приложил озябшие ладони к белому кафелю высокой печи, расположенной в углу. Полковник внес на подносе две маленькие изящные кофейные чашки.

– Давненько мне не подавал кофе полковник, – с усмешкой проговорил Покровский, беря с подноса одну из них.

– Просто мало ходите по ресторанам, Алексей Кириллович, – откликнулся Шептицкий. – Полковников-официантов – пруд пруди. Впервые с таким мне пришлось столкнуться еще в июне восемнадцатого, в Киеве. На Крещатике подавал, в форме, при орденах, сволочь…

– И что вы сделали с ним? – поинтересовался генерал.

– Смазал по роже, конечно. Присаживайтесь, прошу…

– А если он не согласится? – возобновил начатый в такси разговор Покровский, беря в руки маленькую изящную кофейную чашку.

Полковник покачал головой:

– Согласится. В такой ситуации, как у него, люди не отказываются…

– Смертник… – словно сам себе сказал Покровский и отпил кофе.

– Ну почему же? – возразил Шептицкий. – Группа Ларионова благополучно вернулась в Финляндию. Да и кроме того, Алексей Кириллович, все мы в этом мире смертники. Тем более мы, офицеры… Только редко об этом вспоминаем.

Генерал хмуро поставил чашку на стол, вынул из кармана плоский портсигар. Слабое сентябрьское солнце, игравшее в окне, блеснуло на гравировке «Дорогому Подполковнику А.К. Покровскому отъ сослуживцевъ въ память праздника полка. 6 декабря 1907 г.». Душистый дымок папиросы потянулся к потолку.

– Ну хорошо… – генерал задумчиво выдохнул дым. – А если он… этот ваш капитан… вздумает завернуть на Гороховую, 2? Что тогда?..

– Нет никакой Гороховой, Алексей Кириллович, – сухо сказал полковник. – Есть улица Дзержинского. Как вы думаете, боевой офицер, чей отец был замучен большевиками на его глазах, два года воевавший с красными, побежит в ГПУ сдавать своих?

– Он мог быть завербован ЧК в восемнадцатом. Вы же сами сказали, что он скрывался в Петербурге.

– Когда он вербовался в Северо-Западную армию, его проверяли, – покачал головой Шептицкий. – Несколько офицеров подтвердили, что он состоял в тайной организации, боровшейся с большевиками.

– Личные мотивы? – спросил Покровский.

– Какие? – пожал плечами полковник. – Отец погиб, мать в Риге, родственников в Совдепии нет.

– Бывшая собственность? Дом, имение?..

Шептицкий усмехнулся.

– Алексей Кириллович, вы словно прочли большевицкую книжку о русском офицерстве. Это их авторы уверяют, что до революции все офицеры были миллионерами и жили в имениях. Вам ли не знать, что на самом деле собственными поместьями могли похвастаться только два генерала из ста?.. Правда, Сабуров – как раз редкое исключение. Имение приобрел еще его дед, служивший в лейб-гвардии во времена Александра III. Государь высоко его ценил и однажды пожаловал крупной суммой денег, на каковую и было приобретено имение. Но сейчас от Сабуровки остались разве что воспоминания. Ее сожгли красные в девятнадцатом.

– Не знаю, как вы, а я мог бы и завернуть на родное пепелище, – хмыкнул генерал.

– Сабуров не из таких, Алексей Кириллович, – покачал головой Шептицкий. – Выполнит, что прикажут.

– И все же осторожность не помешала бы.

– Ну, это само собой, – отозвался полковник. – Мой друг в Петербурге будет его страховать. Тем более что он знает Сабурова лично.

– Как именно он его будет страховать? – недоверчиво осведомился генерал.

– Ну, если взрывник отклонится от намеченного маршрута, он его уберет. Но это крайний случай, и я уверен…

– Простите, – перебил генерал, – а каким образом ваш «друг» оказался в Совдепии? Кто он вообще? Что он там делает, чем живет?..

Шептицкий нахмурился.

– Кто он?.. Верный долгу русский офицер. Герой Великой войны. Сабурова он знает по совместной попытке пробраться на Дон в восемнадцатом. Моему другу это удалось, и он некоторое время сражался в Вооруженных Силах Юга России. Я неоднократно видел его в деле.

– А как оказался в Совдепии?

– Был переправлен в Москву по личному приказу Деникина. Координировал деятельность нескольких тайных офицерских организаций… Сумел завоевать полное доверие большевиков и со временем с согласия высшего начальства поступил на службу в Совдепии. В Петербург красные его перевели четыре года назад.

– А почему бы вашему «другу» самому не осуществить акцию? – перебил Покровский. – Он ведь уже в Совдепии! Ему не надо пересекать границу и вживаться в роль…

Лицо Шептицкого стало очень серьезным.

– Он глубоко внедрен в советскую структуру, Алексей Кириллович, – негромко проговорил он после паузы. – Это выдающийся профессионал. И жертвовать им неразумно, ибо именно он поставляет нам информацию, из-за которой англичане нас, собственно, и терпят.

Постепенно на Ригу опустился пасмурный вечер. То начинался, то затихал слабый дождь. Холодный ветер волок по тротуарам кучи опавших листьев. Низко приседая на булыжных и брусчатых мостовых и бросая перед собой снопы света из фар, двигались автомобили. Слабо, тускло разгорались фонари на центральных улицах. В православном храме святого Александра Невского звонили к вечерне.

Владимир со вздохом выбросил в лужу окурок папиросы. Он устал до предела, обошел полгорода, но так и не нашел денег для того, чтобы рассчитаться за квартиру и купить лекарства. Визит на биржу труда тоже оказался безрезультатным. Его там приветствовали как старого знакомого, поставили на учет, но никаких свободных вакансий пока что не было и не предвиделось.

По улице Бривибас со звоном двигался трамвай, похожий сквозь сетку мелкого дождя на освещенный изнутри аквариум на колесах. Сабуров проводил его пристальным взглядом, усмехнулся. Нет, трамвай – это не наш метод…

Подняв ворот плаща, Владимир свернул в темную подворотню. Остановился под старой, еще дореволюционной надписью, извещавшей, что «загрязнять и распивать крепкие напитки воспрещается». Вынул из кармана маленький бельгийский браунинг, выщелкнул из рукоятки обойму, убедился, что все патроны на месте, и снова загнал обойму внутрь.

Несколько секунд он стоял молча, прислонившись спиной к холодной стене. Подворотня словно поглотила его в свою тьму с головой…

Раздались шаги, чьи-то голоса. Мимо Сабурова прошла пара – высокий молодой человек в модном пальто и его расфуфыренная спутница. Оба неприязненно взглянули на Владимира, до него долетел обрывок латышской фразы: «Похоже, район начинает портиться…»

Владимир усмехнулся, провожая глазами сегодняшних хозяев жизни. И тут увидел в перспективе арки, на противоположной стороне улицы, ярко вспыхнувшие красные буквы рекламы – «АПТЕКА».

«Разнюнился, идиот! – Сабуров с силой выдохнул воздух, сунул пистолет в карман. – А еще боевой офицер! Кто позаботится о матери, если не ты сам?! Кто?!»

И он быстрыми шагами, почти бегом бросился из подворотни на улицу.

Дом был большой, шестиэтажный, с красивыми кариатидами, поддерживавшими балконы. На фасаде была выложена дата постройки – A.D. 1910 – и латинское изречение: «Introite, namet hic Deus est» – «Входи, потому что здесь Бог…» Да уж, – нервно усмехнулся Владимир, берясь за ручку парадного, – хотелось бы верить… Помощь Всевышнего мне сейчас как раз бы не помешала.

На звонок долго никто не реагировал. Сабуров уже решил было, что полковника нет дома, но тут звякнула цепочка, и массивная дверь квартиры чуть приоткрылась. На пороге стоял Шептицкий.

– Здравия желаю, господин полковник! – поприветствовал Владимир бывшего командира.

– Здравствуйте, господин капитан, – отозвался Шептицкий. Пожалуй, кроме удивления в его голосе было еще что-то, но что именно – Сабуров не понял.

– Прошу простить за внезапный визит, Павел Дмитриевич, – заговорил он, с трудом преодолевая себя. – Меня привели к вам крайние обстоятельства. Поверьте, я бы никогда не обратился к старшему по чину за помощью, но…

– А вы заходите, Владимир Евгеньевич, – мягко прервал его полковник. – Я как раз собирался посылать за вами, а тут… что называется, гора к Магомету. Прошу. Заодно и поговорим.

Он гостеприимно распахнул дверь. Слегка недоумевая, Владимир вошел в квартиру, разделся в небольшой прихожей, пригладил перед зеркалом волосы. Зашел в комнату и… окончательно оторопел, увидев генерал-майора Покровского – главу Балтийской Военной Лиги. В эту организацию Владимир записался четыре года назад вместе со многими своими знакомыми и сослуживцами. Тогда дела у Лиги шли отлично, и всем ее членам даже платили небольшое жалованье. Постоянно шли разговоры о близком вторжении в Совдепию и восстановлении законной власти. Но со временем эти выплаты прекратились, разговоры утихли, и большинство знакомых Сабурова из Лиги вышли. Он и сам, признаться, не часто вспоминал о том, что является ее участником.

Главу Лиги, генерала Покровского, Владимир видел лишь несколько раз. Принимал Владимира в Лигу полковник Шептицкий, с которым они вместе воевали с четырнадцатого по семнадцатый, а потом встретились уже в эмиграции. В Гражданскую их пути разошлись – Шептицкий сначала служил в украинской армии Скоропадского, потом воевал на юге России, у Деникина и Врангеля, а Сабуров – на севере, у Юденича.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – поприветствовал он генерала, щелкнув каблуками. – Капитан Сабуров, честь имею.

Покровский приветливо блеснул глазами, подал Владимиру большую теплую руку.

– Рад познакомиться, господин капитан! Мы с Павлом Дмитриевичем как раз беседовали о вас, так что очень кстати… Полковник уже рассказал мне о вас кое-что, но… хотелось бы, так сказать, из первых уст. – Он указал на кресло. – Присаживайтесь.

Обождав, пока старшие по чину усядутся, Владимир тоже присел на краешек обитого кретоном кресла.

– Родился в девяносто третьем году в Петербурге в семье офицера, – несколько скованно заговорил он. – Отец командовал полком, позже был уездным воинским начальником. Он погиб во время Гражданской. Мать, урожденная Красовская, живет со мной в Риге. Студент Электротехнического института. В декабре 1914-го закончил ускоренный выпуск Владимирского военного училища, был выпущен в 69-й пехотный Рязанский полк. На Великой войне в 18-й и 138-й пехотных дивизиях. Последние чин и должность перед революцией – штабс-капитан, командующий ротой 550-го пехотного Игуменского полка. В феврале 1918-го пытался пробраться на Дон, не удалось… Скрывался в Петербурге, состоял в тайной офицерской организации. Потом Северо-Западная армия, 3-я дивизия, команда пеших разведчиков 9-го Волынского полка. С ноября 1919-го капитан.

– Какие имеете ордена, ранения? – поинтересовался генерал.

– Ордена Святого Станислава 3-й и 2-й степеней с мечами и бантом, Святой Анны 4-й, 3-й и 2-й степеней с мечами и бантом, Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Ранен трижды.

– Солидный набор, – улыбнулся Покровский. – Как оказались в Латвии?

– До двадцать третьего года трудился на торфоразработках в Эстонии. Уволен как неэстонский гражданин. К этому времени мать смогла оптироваться в латвийское гражданство. Она в Двинске родилась…

– Понятно, – кивнул генерал, переглянувшись с Шептицким. – Ну что же, биография впечатляющая… А как бы вы отозвались, капитан… – он снова бросил взгляд на полковника, – …на предложение сходить в тыл к большевикам с настоящим делом? Тряхнуть стариной, так сказать?..

Владимир в замешательстве привстал, но тут же опустился в кресло снова.

– Благодарю за доверие, ваше превосходительство! Но… – он замялся. – Дело в том, что моя мать тяжело больна. Я не имею права ее оставить без поддержки…

– Мы знаем о вашем трудном положении, Владимир Евгеньевич, – прервал Шептицкий. – И о том, что вас со дня на день должны уволить с работы, которую вы получили с таким трудом. И о том, что вам нечем платить за квартиру и лекарства матери купить не на что… Вы ведь по этому вопросу пришли сюда, не так ли?

Сабуров тяжело вздохнул.

– Так точно, господин полковник, – глухо произнес он.

– Но офицеров в трудном положении у нас половина Латвии, – продолжил полковник. – Сами понимаете, что мы остановили выбор на вас не просто так. И все ваши расходы Военная Лига, естественно, возьмет на себя.

Сабурову показалось, что он ослышался. Он недоуменно взглянул на Шептицкого, но тот был совершенно серьезен.

– Благодарю вас, господин полковник! – растерянно выговорил он.

– Благодарите не нас, а обстоятельства, – снова вступил в разговор генерал. – Близится десятилетие красного переворота. Вот и надо испортить большевичкам юбилей…

Владимир поднялся с кресла.

– Я готов выполнить любой приказ, ваше превосходительство! – отчеканил он.

– А это не приказ, капитан, – медленно произнес Покровский. – Это возможность отомстить за вашего отца.

– И за мать тоже, – добавил полковник.

Покровский давно ушел. Иногда с улицы доносился гул проезжающей машины, и тогда фары скользили по стенам комнаты, озаряя лица Владимира и полковника призрачным, колеблющимся светом. На столе был расстелен план Петербурга.

– Красные сдуру оказали нам большую услугу, – негромко говорил Шептицкий. – В «Ленинградской правде» напечатали заранее всю программу праздника 7 ноября. Согласно ей, днем раньше у Дворцового моста, который при красных называется Республиканским… – он зло усмехнулся, – на Неве, вот здесь… впрочем, что я вам показываю, вы же петербуржец… бросит якорь крейсер «Аврора». Вы слышали об этом корабле?

– Так точно, Павел Дмитриевич, – подтвердил Владимир. – Он участвовал в Цусимском бою. Кажется, тогда погиб его командир Егорьев…

– Об этой странице в судьбе крейсера, боюсь, уже никто в России не помнит, – горько усмехнулся Шептицкий. – Как и о том, что корабль участвовал в Великой войне. Сейчас «Аврора» – это символ большевицкого переворота. Именно она выстрелом подала сигнал к штурму Зимнего дворца. Так что красные чтят этот корабль не меньше, чем мумию Ленина.

– Я догадываюсь, что мне предстоит, – медленно произнес Владимир после паузы.

Шептицкий встал, подошел к окну, покрытому мелкой сеткой дождевых капель. Взглянул вниз, на улицу.

– Да, – глухо сказал он. – Уничтожить «Аврору». Но не просто уничтожить… 7 ноября на ней будут находиться с визитом красные вожди – Сталин, Ворошилов и Киров. Они вручат экипажу крейсера орден Красного Знамени. И взорвать корабль вам нужно вместе с ними. – Он обернулся к Сабурову. – Ты представляешь, что тебя ожидает, Володя?

Сабуров помолчал.

– Если честно, не очень… Но я имею в виду не опасности, а саму советскую обстановку. Мне сложно представить Петербург в Совдепии…

– Ну, минимальный опыт у тебя есть – ты ведь скрывался там в восемнадцатом, – возразил Шептицкий. – Правда, с тех пор большевики во многом изменились. Но в любом случае без должной подготовки мы ведь тебя никуда не отправим.

– Можно вопрос, Павел Дмитриевич?

– Нужно, Володя, нужно, – кивнул полковник. – Любые вопросы.

– Скажите, насколько велики шансы того, что я… вернусь назад?

Шептицкий помолчал.

– Врать не буду – миссия опасная… Но, если ты не знал, то совсем недавно в Петербурге побывала группа капитана Виктора Ларионова, взорвала там большевистский клуб и благополучно вернулась в Финляндию. А кроме этого, большевики сейчас активно грызутся между собой. Так что вполне может быть, что нашу акцию они спишут на вредительскую деятельность троцкистов. – Он усмехнулся. – Хотя… не хотелось бы.

Видавшие виды настенные ходики негромко отстучали час ночи. Владимир осторожно, стараясь не шуметь, открыл своим ключом дверь в комнату, неслышно прошел к своей постели. Вынув из кармана френча пачку купюр, положил их на стол. Осторожно поставил на тумбочку рядом с постелью матери пузырек с лекарством, купленный в дежурной аптеке.

– Ты где так поздно, Володя? – внезапно спросила мать, словно и не спала.

Сабуров вздрогнул от неожиданности.

– Спи, мама. Однополчанина встретил. Засиделись…

– Ты что, лекарство купил? – она взяла в руки пузырек, недоверчиво повертела. – Швейцарское?..

– Да. Забежал в ночную…

– А деньги откуда?

– Какой-то благотворительный фонд. Не было ни гроша, да вдруг алтын. – Владимир вздохнул. – Спи, мам.

Он утомленно опустился на свою постель, начал стягивать сапоги.

– Володя, ты что, украл эти деньги? – очень тихо спросила мать.

Сабуров улыбнулся в темноте.

– Мам, ну что ты? Я же говорю, это фонд…

Мать вздохнула.

– Ты никогда не врал мне… А теперь?

– И теперь не вру. Не волнуйся, родная, спи.

Мать умолкла. Скрипнули пружины койки, видимо, она повернулась на спину.

Сабуров взял со стола пачку денег, провел пальцем по корешкам купюр. С верхней зеленоватой бумажки достоинством в двадцать латов на него смотрел седой человек с бородкой и усами – недавно, в марте, скончавшийся президент Латвии Янис Чаксте. Его взгляд, как показалось Владимиру, был полон высокомерного сочувствия. Сабуров тяжело вздохнул и отбросил пачку подальше.

Даугава тихо плескалась во тьме. На отмели громоздились еле видимые в ночи громады ржавых барж и рыбацких баркасов. Далеко на противоположном берегу мигал и гас какой-то тусклый огонек. С реки тянуло неприятным холодным ветром, и полковник поднял боковое окошко машины.

– Я доложил ваш план моему руководству, – продолжил сидевший на заднем сиденье такси англичанин. – Рад сообщить, что он всем понравился. Действительно, эффектно и эффективно…

– Благодарю, – отозвался Шептицкий. – Но это план не из дешевых.

– Само собой, – улыбнулся англичанин, протягивая небольшой бумажный сверток. – Здесь пять тысяч фунтов. Отчет по тратам предоставите после завершения операции.

– Слушаюсь, – сказал полковник, пряча сверток в карман форменной куртки.

– А вот с этой штукой поосторожнее, – продолжал англичанин, протягивая еще один сверток. – Новейшая разработка. С виду обычное портмоне… – Он хмыкнул. – От красных лидеров даже пыли не останется. Нечего будет хоронить в кремлевской стене.

Шептицкий перевел дыхание, вертя портативную мину в руках.

– Замедленного действия?

– Часовой механизм можно установить на любое время. Хоть на сутки, хоть на пять минут. Но помните, – глаза англичанина холодно сверкнули, – нас интересует не столько сам крейсер, сколько красные лидеры, которые придут на него. После смерти Сталина, Ворошилова и Кирова Советы будут обезглавлены. Военная оппозиция, существующая в России, не сможет обеспечить защиту ее рубежей должным образом. Вы подготовите почву для великого освободительного похода на Россию, полковник!..

– Когда начнется этот поход? – после паузы негромко спросил Шептицкий.

Англичанин недовольно нахмурился.

– Мне кажется, что этот вопрос находится не в нашей с вами компетенции…

– И все-таки, – упрямо повторил полковник. – Мне, как военному человеку, хотелось бы знать, когда именно Великобритания планирует вторжение в Совдепию.

Сотрудник посольства помолчал.

– Если не изменится позиция правительства Его Величества – не позднее декабря этого года. Вполне возможно также участие Польши, Финляндии, Прибалтийских стран и Китая.

Шептицкий вздохнул.

– Сколько их уже было, этих походов… – тихо произнес он по-русски.

– Простите? – поднял брови англичанин.

– Да это я так… – по-прежнему по-русски сказал Шептицкий.

Англичанин нахмурился.

– Советую говорить по-английски, полковник, если хотите вести дела с цивилизованным миром. В конце концов, мы – союзники в деле борьбы с большевизмом.

– Слушаюсь, – скрипнув зубами, отозвался Шептицкий по-английски.

На тренировки Владимир с инструктором – веселым чернявым парнем, бывшим поручиком, воевавшим в Русской армии Врангеля – выезжали в Межапарк, огромный лесной массив на севере Риги. Там было много укромных уголков, где можно было заниматься подготовкой без любопытных свидетелей.

Они как раз решили устроить перерыв, когда на усыпанную опавшими листьями опушку въехал бордовый «Пежо»-такси. С водительского места поднялся Шептицкий. Владимир и инструктор торопливо вытянулись по стойке «смирно».

– Вольно, господа, – улыбнулся полковник. – Ну, как успехи?

– Ученого учить – портить, господин полковник, – весело отозвался инструктор. – Сразу видно – разведчик. Хоть сейчас в дело…

– Добро. Владимир Евгеньевич, на минуту…

Полковник с Сабуровым неспешно двинулись к берегу расположенного поблизости озера Киш.

– Как мать себя чувствует? – поинтересовался Шептицкий.

– Благодарю, получше. Лекарства помогли.

– Ну и слава Богу. За квартиру рассчитались?

– Так точно, благодарю вас.

– А сам как? – спросил полковник.

– Фронт вспоминаю, Павел Дмитриевич, – улыбнулся Сабуров. – Как перед атакой… все внутри стынет. А потом бой и… сразу легко. Когда уже, а?

Шептицкий приостановился, пристально взглянул на Владимира.

– Завтра, Володя.

Владимир заулыбался еще шире.

– Неужели я снова окажусь в России, пройду по Дворцовой площади, по Невскому, увижу Фонтанку? – медленно произнес он. – Прямо не верится…

– Нет сейчас Дворцовой площади, Володя, – хмуро отозвался Шептицкий. – Есть площадь Урицкого. Нет Невского – есть проспект 25 Октября. И Фонтанка, наверное, тоже какая-нибудь… Красноармейка. Не в России ты будешь, Володя. – Он обвел руками пространство вокруг себя. – Это ведь тоже Россия еще десять лет назад была… А теперь Латвия. Вот и там нет никакой России, а есть Совдепия. Кстати, как у тебя с жаргоном?

– Да освоил, Павел Дмитриевич, – поморщился Сабуров. – Похабно, конечно… Неужели они в самом деле так говорят?

– Еще как говорят… комсомольцы-добровольцы. Все пока что идет по плану, срывов никаких.

– В смысле, господин полковник? – поинтересовался Владимир.

– В смысле товарищи Сталин и Ворошилов 6 ноября вечером выезжают в Ленинград, 7-го утром встречает их товарищ Киров и везет на «Аврору». Ну а как проникнуть на крейсер, мы с тобой уже обсуждали.

Шептицкий положил руку на плечо Сабурова.

– С матерью прощайся легко. И ей проще будет, и тебе. Соври что-нибудь… Барышня у тебя есть?

– Никак нет.

– Ну и слава Богу, – кивнул полковник. – Лишние слезы.

У изголовья матери слабо горел ночник. Тихо-тихо, забытым, из прошлого голосом пела Вяльцева с граммофонной пластинки. Мать слушала лежа, с закрытыми глазами, Владимир в кресле листал журнал. За окном шелестел дождь, нескончаемый, еле слышный. Иногда раздавался гудок проезжавшей мимо машины.

– Володя, – слабо позвала мать.

– Да, мам?

– Этот благотворительный фонд… о котором ты говорил… он надолго?

Сабуров вздохнул, опустил журнал на колени.

– Надеюсь, что да. Понимаешь, это какой-то долг, который то ли Англия, то ли Франция решила выдать к десятилетию окончания войны.

– Так, может быть, теперь, когда у тебя появились какие-то средства, – перебила мать, – стоит подумать о твоей личной жизни?

Владимир попытался скрыть замешательство за улыбкой.

– Мама, ну что ты?..

– Не перебивай меня. Эти швейцарские лекарства хорошие, но они не спасут… только отодвинут на время, понимаешь?.. Молчи, не перебивай. А я хочу услышать голос внука или внучки… наследника нашей семьи. Нельзя, чтобы ты оставался последним Сабуровым. Назло тем, кто лишил нас всего… Вопреки им.

Владимир со вздохом поднялся, подошел к окну, сунув руки в карманы.

– Да я бы с радостью, мама, но…

Голос матери стал злым, сухим:

– Что «но»? Что – «но»?! Все Дашу свою не можешь забыть, да?! А то, что такие вот Даши со своими Сашами и Пашами всю страну…

Она тяжело, рвано закашлялась. Раздался громкий стук кулаком в стену и голос: «Эй, шарманку выруби!» Владимир быстро подошел к граммофону и резко сделал звук громче. Стук в стену стал непрерывным. Сабуров нервно снял пластинку, стукнул пару раз кулаком в стену.

– Прости, мама, – обессиленно прошептал он.

– Я видела у тебя ее карточку, – сквозь кашель, трудно произнесла мать.

Владимир вздохнул:

– Она меня спасла тогда…

– Господи, ну и что? – воскликнула мать. – Это было сто лет назад, она давно замужем за каким-нибудь большевиком и сама большевичка. Ты что, всерьез надеешься ее снова увидеть?.. Надеешься, что будет война, Латвия нападет на Совдепию и разгромит ее? И вернет нам то, что осталось от Сабуровки?..

Владимир с усмешкой покачал головой.

– Господи, – устало сказала мать, откидываясь на подушки, – хоть одним глазком увидеть бы, что там… Все, наверное, уже травой поросло. И ведь никогда уже, никогда… ни я, ни ты.

– Давай спать, мам, – с трудом произнес Владимир. – Завтра дел много.

…У него не хватило духу попрощаться с матерью глаза в глаза. Он не мог ей врать. И поэтому поздней ночью, когда мать уснула, написал коротенькое письмо, которое оставил на столе.

«Дорогая мама,

Не суди меня строго за такую форму прощания, но, честное слово, нам обоим так будет легче. Я уезжаю в командировку в Эстонию, от Военной Лиги. Это совершенно безопасно, так что не волнуйся. Надеюсь вернуться домой в десятых числах ноября. Деньги тебе будет приносить мой старый сослуживец, его зовут Павел Дмитриевич. Не забывай своего любящего сына Владимира. Крепко тебя целую, родная. Рига, 2 ноября 1927 г.»

На перроне рижского железнодорожного вокзала царила обычная суета, сопровождающая отход любого поезда. Шныряли носильщики, продавцы газет и журналов, пробегали озабоченные пассажиры, навьюченные вещами. Пыхтел паровоз. Радио громко объявило по-латышски: «Внимание! До отправления пассажирского поезда по маршруту Рига – Таллинн остается пять минут».

Владимир, одетый так, чтобы не привлекать лишнего внимания в толпе – в длинный непромокаемый плащ, кепку, с кожаным портфелем в руках – всё советского производства, – и полковник Шептицкий стояли рядом с вагоном. Оба одновременно выбросили докуренные папиросы в мусорницу.

– Ну что, Володя… С Богом.

– С Богом, Павел Дмитриевич.

Оба троекратно расцеловались.

– Все запомнил?

– Так точно.

– Документы у тебя надежные. Но… постарайся им все же не попадаться. Схему, по которой ты уйдешь в Финляндию, не забудешь?

– Никак нет, – снова отозвался Сабуров.

– Сразу же после того, как перейдешь границу, дай телеграмму в Ленинград. Ты должен сделать это до девяти утра – это будет означать, что с тобой все в порядке. Мой друг будет тебя страховать. – Полковник нахмурился, кашлянул. – Ну, прощай. Пора… Да хранит тебя Бог.

Обнялись еще раз. Шептицкий перекрестил Сабурова. С пронзительной печалью заревел паровоз, раздался перестук буферов. Владимир поднялся на подножку.

Проследив за тем, как он скрылся в тамбуре, Шептицкий нервно сглотнул комок в горле.

В Валге, на латвийско-эстонской границе, стояли утомительно долго. За окном нудно сеял мелкий дождь, попутчик – седой дедок-латыш, ехавший в Эстонию на годовщину свадьбы дочери, – все время трубно сморкался и шумно вздыхал. Высокомерный эстонский пограничник с красивыми витыми погонами придирчиво изучал паспорта и визы. Заключенный в феврале 1927 года латвийско-эстонский таможенный союз не был ратифицирован, и идея «открытой границы» между странами так и не осуществилась. Эстонцы винили в этом соседей и теперь отыгрывались на ни в чем не повинных пассажирах поездов.

В маленьком пустом городишке недалеко от границы Владимир должен был встретить проводника. Он знал, что в приграничных районах целые семьи занимались опасной, хотя и очень выгодной работой – переводили людей через границу Совдепии и обратно. Знал он и о том, что если красные накроют его во время перехода границы, то не пощадят ни его, ни проводника. Тут, в этих глухих лесах, ставших пограничными всего восемь лет назад, шла настоящая необъявленная война.

Хозяин корчмы, краснолицый крепкий эстонец, молча налил Сабурову кружку пива, небрежно смахнул в кассу трехмарковую монету и высыпал на тарелочку сдачу – несколько звонких пенни. Усаживаясь за деревянный, отполированный десятками локтей стол, Владимир мельком взглянул на большие напольные часы, стоявшие в углу. Была половина десятого вечера, а проводник должен был появиться в десять.

Потягивая холодное крепкое пиво, Сабуров прислушался к себе. Как-никак это было его первое боевое задание после девятнадцатого. Но никаких даже отдаленных признаков волнения не было и в помине. Это порадовало его, и Владимир почти бездумно наслаждался этим сидением в маленькой провинциальной корчме, вкусом горького, хмельного пива, уютным тиканьем часов в углу, тихим свистом хозяина, протиравшего полотенцем тарелки…

Проводник появился ровно в десять, как и было уговорено. Это был хлипкий, заросший чахлой бороденкой мужичок, одетый в видавшую виды русскую солдатскую шинель без хлястика и высокие грязные сапоги до колен. Быстро окинув взглядом помещение, он направился к Владимиру и приглушенно спросил по-русски:

– Они тут к пиву дают чего-нибудь?

– А ты у хозяина спроси, – кивнул Сабуров на стойку. Пароль и отзыв были правильными.

Проводник спросил чаю и подсел к Владимиру. Оба смотрели друг на друга с любопытством. Сабуров пытался понять, русский проводник или эстонец, а тот явно чего-то ждал, барабаня пальцами по столу.

– Ну, мил человек, ты рассчитываться со мной будешь или как? – наконец произнес проводник еле слышно и с такой выразительной интонацией, что сомневаться в его русском происхождении стало глупо.

Владимиру стало и смешно, и досадно. Он и в самом деле забыл о том, что должен расплатиться с проводником за услугу. Торопливо расстегнув портфель, Сабуров извлек аккуратно упакованную пачку эстонских марок и протянул проводнику. Тот, не пересчитывая и не поблагодарив, сунул деньги за пазуху и молча принялся за чай.

Из города вышли в одиннадцатом часу. Почти сразу за околицей начался суровый, густой лес, рассеченный пополам разбитой, раскисшей от дождя дорогой. Некоторое время проводник и Владимир шли обочиной, потом свернули в чащобу. Минут через двадцать начался дождь – сперва слабый, потом все сильнее, злой…

Идти приходилось без троп, настоящим буреломом. Проводник явно старался вести Владимира как можно более глухими местами, чтобы не напороться на засаду красных. Капли дождя шуршали по их плащам. Сабуров кинул взгляд на светящийся циферблат часов – была уже половина третьего ночи.

– Ну что, скоро? – шепотом спросил он проводника.

– Тшш… – прошипел тот вместо ответа.

Оба замерли на краю глубокого оврага, заваленного стволами упавших деревьев и бурой опавшей листвой. Слышен был только шум дождя. Потом где-то в отдалении затрещали, ломаясь, ветви и тяжело рухнуло на землю что-то большое, громоздкое. Владимир вопросительно взглянул на проводника.

– Ничего, – шепотом произнес проводник. – Лес воруют…

– Кто? – таким же шепотом отозвался Владимир.

– Да кто ж их знает? Советские. По ночам лес рубят…

Они помолчали, но треск веток прекратился.

– Если увидишь кого, ложись и стреляй, – шепотом произнес проводник. – Они тут зеленые, пуганые. Сразу на землю падают и начинают палить куда глаза глядят.

– А сколько их ходит в патруле? – поинтересовался Сабуров.

– По пять-шесть. Это первая линия, они с винтовками. Дальше будет линия ГПУ, там по двое, с наганами. Ну, конный дозор еще может быть, но в такую погоду вряд ли.

– А собаки?

– Не, собаки – название одно, – поморщился проводник. – Полудохлые… Ну ладно, двинули. Никого вроде.

Они осторожно, держась руками за мокрые ветви, начали спускаться в овраг.

Той же ночью Ленинградский областной отдел ОГПУ жил своей обычной жизнью. По коридору, устланному красной ковровой дорожкой, решительным шагом шла миловидная девушка лет двадцати семи, гладко причесанная, облаченная в форменную юбку, гимнастерку и сапоги. В руках у нее была картонная папка. В красных петлицах – три «кубаря».

Девушка зашла в небольшой «предбанник», где за столом сидел молодой секретарь в форме ГПУ с двумя треугольничками в петлицах. При появлении девушки он улыбнулся и снял трубку одного из телефонов.

– Минуту, сообщу Станиславу Адамовичу о том, что вы пришли.

Он сказал в трубку: «К вам товарищ Скребцова», выслушал ответ и вежливо указал на большой плюшевый диван, стоявший у стены:

– Прошу вас немного обождать. Станислав Адамович говорит по другой линии и скоро пригласит вас.

Девушка уселась на диван напротив высокой дубовой двери, украшенной медной табличкой с надписью: «Начальник Ленинградского областного отдела О.Г.П.У. тов. МЕССИНГ Станислав Адамович».

Мессинг родился в 1890-м году в Варшаве в семье музыканта и акушерки. Гимназию он не закончил, рано начал работать в типографии. В 1908-м вступил в партию большевиков и стал тем, кого было принято называть «профессиональным революционером».

После Октябрьского переворота Станислав Адамович оказался в числе тех, кого новая власть резко вынесла наверх. Уже в декабре 1918-го, в возрасте двадцати восьми лет, он возглавил секретно-оперативный отдел Московской ЧК, практически весь 1921 год руководил столичной госбезопасностью, а в ноябре 1921-го был переведен на должность председателя Петроградской ЧК.

Шли годы, ЧК была преобразована в ОГПУ, Петроград стал Ленинградом, Петроградская губерния – Ленинградской губернией, а затем и гигантской, вобравшей в себя пять губерний, областью, партийный вождь города Зиновьев был заменен Кировым, а Мессинг по-прежнему оставался главой госбезопасности северной столицы СССР. За шесть лет он изучил Ленинград, как он сам выражался, от крыш до подвалов и, пожалуй, огорчился бы, если бы пришел приказ о переводе его обратно в Москву. Ему нравилось чувствовать себя хозяином города – в глубине души он считал себя даже более полновластным его хозяином, чем Киров.

Сейчас он – крупный, абсолютно лысый, несмотря на свои тридцать семь лет, толстяк с жесткими складками у губ, в форме ГПУ с двумя ромбами в петлицах и орденом Красного Знамени, – сидел за обширным письменным столом, зажав между ухом и плечом телефонную трубку.

– Алё-алё-алё… Ал-лё. Начальника 15-го погранотряда… – Он сделал паузу и снова заговорил: – Сан Саныч? Мессинг у аппарата. Тебе тоже здравия желаю… Слушай какое дело. Тут в твоей зоне должен человечек один объявиться… Ага, запиши, пожалуйста, данные. По документам Андреев Павел Андреевич, девяносто четвертого года рождения, землемер. Скорее всего пойдет третьим коридором. Так ты там скажи твоим орлам, чтобы он нормально прошел, без помех, понимаешь?.. Услышал меня?.. Ну и ладушки. Ну и проследи, будь другом, чтобы он спокойно двигал себе в направлении Ленинграда. А коридорчик сразу за ним прихлопни с концами, ладненько?.. Ага… Ну, Красное Знамя не обещаю, а Ялту в разгар сезона гарантирую. – Мессинг засмеялся. – Ну давай, держись там… Да, тебя с наступающим тоже.

Он повесил трубку, крепко помял ладонью затылок, устало вздохнул и потянулся. Шумно, с завыванием зевнул, раскинув руки в стороны. Потом снял трубку аппарата внутренней связи и сказал:

– Давай Скребцову.

Через десять секунд на пороге кабинета Мессинга появилась девушка в форме. Она слегка прищелкнула каблуками сапог.

– Здравия желаю, товарищ начальник облотдела. Старший сотрудник особых поручений Скребцова по вашему приказанию прибыла.

– Здравствуй, товарищ Скребцова, – улыбнулся Мессинг, указывая на одно из двух кресел, стоявших перед его массивным столом. – Присаживайся…

Девушка уселась, не выпуская папки из рук и не сводя глаз с начальства.

– Как жизнь у тебя, как работа в последнее время? – поинтересовался Мессинг.

– Спасибо, товарищ начальник облотдела.

– Ну сколько раз тебе говорить – зови ты меня Станислав Адамович, проще же так… – добродушно засмеялся Мессинг, роясь в бумагах на столе. – Значит, жалоб никаких у тебя нет, усталости тоже, верно?

– Так точно.

– А то, может, еще разок на южный берег Крыма скатаешься? Со мной, например, а?..

Мессинг подмигнул и расхохотался.

– Да шучу я, шучу. Ладно, раз ты у нас в Крым не хочешь, дадим тебе, так и быть, еще одну нагрузочку. Вот такую вот… – Он наконец выудил из груды бумаг фотографию и протянул девушке. – Красавец, а? Как тебе?..

Скребцова с неподвижным лицом рассматривала фотокарточку. С нее смотрел красивый молодой человек в штатском. Внизу стоял вытисненный штамп мастерской и дата «Riga 1925».

– Беляк? – наконец произнесла девушка неприязненно.

– Молодец, в точку, – хмыкнул Мессинг. – Сразу видно, постреляла ты их в Гражданскую. Капитаном был у Юденича. А теперь вот вознамерился «Аврору» взорвать.

– Как это? – непонимающе подняла брови Скребцова.

– Да очень просто, – буднично отозвался глава ленинградского ГПУ. – С миной какой-нибудь пройдет на корабль – и тю-тю. А там 7 ноября будут товарищи Сталин, Ворошилов и Киров… Представляешь, какая радость будет буржуям, если все они разом… того… А?..

Скребцова молчала.

– Очень хорошо, значит, представляешь, – кивнул Мессинг. – Вот ты, товарищ Скребцова, этого белозадого взрывника со всеми его потрохами и возьмешь. А то больно много их развелось в последнее время.

– Так он уже в Ленинграде? – спросила девушка.

– Скоро будет. С территории дружественной Эстонии.

– Разрешите вопрос, Станислав Адамович? – поинтересовалась Скребцова. – Насчет людей…

– А не думаю я, что много людей тебе понадобится, – тем же будничным тоном сказал Мессинг. – Все ж проще простого. Беляк этот 6 ноября на «Аврору» заявится с экскурсией – ну, осмотреться там, примериться… Там его и бери. Карпова возьмешь на операцию и весь его отдел, тебе хватит. Ну, можешь своих еще взять, если что.

– Слушаюсь, Станислав Адамович, – отозвалась Скребцова, вставая. – И еще одно… Откуда у вас информация об этом капитане?

Мессинг снова засмеялся – добродушно и громко.

– Ну что ж ты, товарищ Скребцова… Семь лет уже в органах, а все не можешь запомнить простую истину – ГПУ знает все. Свободна.

Девушка спрятала фотографию капитана в картонную папку и, глядя в глаза начальнику, прищелкнула каблуками сапог.

В небольшом кабинете, выходившем окнами на внутренний двор известного любому ленинградцу дома по улице Дзержинского, 2, работали за письменными столами трое сотрудников ГПУ. При появлении Скребцовой все они дружно приподняли головы от бумаг и посмотрели на нее. Далеко не каждый день начальник облотдела, выше которого – только председатель ОГПУ Менжинский, вызывает к себе посреди ночи.

– Ну что, зачем тебя Сам дергал? – осведомился один из сотрудников. – Серьезное что-то?

– Да нет, – устало отозвалась девушка, усаживаясь за свой стол и включая настольную лампу. – Несерьезное…

– Ругал, да? – сочувственно поинтересовался другой. – Сделать тебе чаю?

– С чего ты взял, что ругал? – машинально спросила Скребцова.

– Выглядишь не фонтан. Не обращай внимания, это он перед праздником такой замотанный.

Чекист поднялся, подхватил с тумбочки, стоявшей в углу, чайник и вышел из комнаты. Скребцова несколько минут сидела неподвижно, рассматривая принесенную с собой фотографию. Потом отложила ее, усталым жестом потерла виски и сняла трубку одного из телефонов, стоявших на столе.

– Товарищ Залкинд?.. Это Скребцова. Зайдите ко мне, пожалуйста. – Она положила трубку и тут же набрала другой номер: – Оперативный отдел? Ал-лё… Спите там, что ли?.. Это Скребцова беспокоит. Выясните мне график и подробности прибытия крейсера «Аврора» в Ленинград 6 ноября… в смысле сегодня утром… Когда именно прибывает? Я не знаю, когда прибывает, это вы выясните и мне доложите! Всего хорошего. – Девушка снова положила трубку и вновь набрала телефонный номер. – Товарищ Карпов? Вышел?..

Раздался короткий стук в дверь. На пороге кабинета появился высокий подтянутый мужчина лет тридцати трех, с бравыми русыми усами и форме ГПУ с двумя «кубарями» в петлицах. Он дружески кивнул присутствующим. Скребцова, увидев вошедшего, улыбнулась.

– Женя?… Я тебе звоню, а мне говорят – вышел.

– А мне только что Мессинг звонит и говорит – зайди к Скребцовой, дело есть.

Девушка устало кивнула.

– В общем, ничего сложного. Сегодня надо будет взять одного интуриста.

– Надо будет – возьмем, – усмехнулся Карпов. – А что за интурист?

Скребцова молча протянула ему снимок. Чекист бегло взглянул на него.

– Офицерик? – спросил он без особого интереса.

– «Аврору» едет взрывать, – кивнула девушка.

Брови Карпова иронически подпрыгнули:

– Ого! А чего ж не Медного всадника?

– 7-го на «Авроре» будут товарищи Сталин, Ворошилов и Киров, – сухо пояснила девушка.

Лицо Карпова стало серьезным.

– Понятное дело. Берем накануне?

На столе зазвонил телефон. Беря трубку, девушка кивнула.

– Скребцова. Слушаю, оперативный отдел… Когда? – Она пошарила по столу в поисках карандаша. – Сейчас, возьму записать. Значит, сегодня в восемь утра входит в Неву, в восемь десять бросает якорь у моста Лейтенанта Шмидта, потом идет к Республиканскому мосту. Записала. С девяти ноль ноль начинается открытый доступ всех желающих. До двадцати ноль ноль, поняла. Экскурсия будет там или так, ходите и сами смотрите? Что значит «Не знаю»? Вы вообще в курсе, что в ГПУ нет такого ответа – «Не знаю»?.. Есть два ответа: «Пока не установлено» и «Сейчас выясню»! Вот и выясните! Да хоть у командира крейсера! Послушайте, вы в ГПУ служите или где?!.. Разберетесь – доложите! – Она раздраженно брякнула трубку на рычаг и от души добавила: – Бардак!

Карпов сочувственно кивнул в ответ. Раздался стук в дверь, на пороге появился относительно немолодой человек в форме ГПУ с одним «кубарем» в петлице.

– Здравия желаю, – негромко произнес он, прищелкивая каблуками сапог и глядя на Скребцову.

– И вам того же, – девушка протянула ему снимок. – Значит, товарищ Залкинд, вот эту карточку размножить, копии – милицейским постовым и в линейные отделы ГПУ всех вокзалов. Оригинал вернете мне.

– Есть, – спокойно отозвался Залкинд. – Разрешите идти?

– Идите.

Хлопнула дверь. Одновременно в комнате появился чекист с дымящимся чайником в руках, начал заваривать чай. Скребцова следила за ним равнодушными от усталости глазами.

– Карточке два года, ничего? – поинтересовался Карпов.

– Вряд ли он сильно изменился, – после паузы медленно произнесла девушка.

Над пограничным лесом еле заметно занимался хмурый ноябрьский рассвет. По лесной дороге стелились длинные полосы тумана. Набрякшие от дождевой воды еловые лапы иногда задевали головы двух человек, шагавших по дороге, и тогда они вздрагивали и ежились.

Это были бойцы в форме Отдельного пограничного корпуса ОГПУ – темно-синих шароварах, серых шинелях и суконных темно-синих шлемах с зелеными звездами, обрамленными малиновым кантом. Они часто зевали и вяло переговаривались друг с другом.

– …да ну его к черту с этим самогоном, – говорил один. – Не пойми что туда сыплет, а мы потом пей. Шебеко вон всю казарму в прошлый раз заблевал. Я ему говорил – не бери ты его много, он же подозрительный.

– А по-моему, обычный, – возразил другой пограничник. – Со второго кордона ребята рассказывали, они у эстонцев покупали. Так те вообще этот самый… ну, это, красное такое, туда сыпали.

– Марганцовку, что ли? – догадался первый.

– Во-во! Слупили двести марок и говорят – свекольная! Ну, там парни осерчали…

Бойцы медленно удалялись, постепенно скрываясь в предрассветной дымке. Проводник и Владимир, лежавшие ничком в мокрой ледяной траве, обменялись взглядами.

– Ф-фу… – облегченно выдохнул проводник. – Последний патруль прошел. Все, мил человек, дальше мне ходу нету. Давай через дорогу рысью, а там напрямки. Через три версты станция.

– Спасибо тебе, – с чувством произнес Сабуров, пожимая корявую руку проводника.

– Э-эх, кабы мы, проводники, одним спасибом жили, – прокряхтел тот. – Бывай здоров.

Оглянувшись по сторонам, Владимир встал и бегом бросился через дорогу. За его спиной сомкнулись мокрые ветви.

Было около пяти утра, когда Скребцова приехала домой. Открыв своим ключом дверь в комнату, она устало опустилась на табурет, уронила руки и закрыла глаза. Посидев так несколько секунд, механически сняла шинель и сапоги, надела разношенные домашние туфли и отправилась на коммунальную кухню с чайником в руках.

Пока закипала вода, чекистка расстегнула портфель, вынула фотографию белого террориста. Пристально вгляделась в черты лица изображенного на ней молодого мужчины…

Раздались шаркающие шаги. В кухне появился сосед девушки по коммуналке, седой старик в поношенной гимнастерке. Налил в стакан воды из-под крана.

– Что, полуношница, – с улыбкой прошамкал он, – только со службы? А спать-то когда?

– Доброе утро, дядя Миша, – устало произнесла девушка.

– Колбасу бери, я вчера краковской достал на Невском, – старик повернулся к чекистке. – А это кто у тебя на карточке такой? Ишь ты, Рига…

Девушка хмуро спрятала фотографию в портфель, достала из шкафчика зачерствевший черный хлеб и масло. Сосед шумно отхлебнул из стакана.

– Вы бы кипяченую пили, дядь Миша.

– Э, дочка, мне уже кипяченая, не кипяченая… Мне после Горного Дубняка ничего не страшно, никакая кипяченая.

– После какого дубняка? – рассеянно переспросила девушка.

– Да это в семьдесят седьмом было, – засмеялся старик, – в Болгарии. Нас тогда сорок человек из роты осталось, а турок на нас насело – три полка… Под Горным Дубняком это было…

– Вы, дядь Миша, просто живой учебник истории, – с трудом улыбнулась чекистка.

Старик тяжело закашлялся и захромал прочь из кухни.

Проводник, пригибаясь и часто оглядываясь, пробирался по предрассветному лесу. Густой туман продолжал стелиться по земле. Из-за него проводник и не заметил тонкую прочную веревку, протянутую между стволами могучих елей низко над землей…

Споткнувшись, проводник с руганью полетел на мокрую землю. В тот же момент на него навалились двое бойцов в синих шлемах с зелеными звездами, умело скрутили руки за спину и заткнули рот.

– Кусаться, с-сука?! – прошипел один из них, нанося проводнику яростные удары.

– Товарищ помкоменданта! – заорал другой.

Из тумана, запыхавшись, вынырнул низкорослый командир ГПУ.

– Ну чего, взяли? – спросил он, тяжело дыша.

– Так точно! В том районе, в каком и было указано!

– А второй прошел? – уточнил помкоменданта.

– Так точно, как приказали, – ответил боец, придерживая мычащего и извивающегося на земле проводника.

– Не перепутали их?

– Да эта харя тут уже месяц ходит, – пропыхтел второй боец. – Разве спутаешь?

Помкоменданта звучно шмыгнул носом, кивнул.

– Добро. Держи его.

Пограничники крепко схватили проводника за руки. Неимоверным усилием тот сумел вытолкнуть изо рта кляп.

– Я свой, товарищи, свой, с Малой Грязнухи я! – закричал он.

Но «товарищи» смотрели на него холодно и безразлично. Помкоменданта расстегнул кобуру и вынул наган.

– Да вы что?.. – онемевшими внезапно губами прошептал проводник. – Родненькие… Христом-Богом молю…

– В Христа, значит, веруешь? – хмыкнул помкоменданта, вскидывая оружие.

В предрассветном лесу коротко и деловито прозвучал выстрел.

Какое-то время Владимир двигался по лесу сторожко, постоянно озираясь. Сердце колотилось в горле – не только от холода и бессонной ночи, но и от волнения. Ведь он шел теперь не по латвийской, не по эстонской земле. Это была Россия. Страна, где он не был уже восемь лет. Страна, которая так часто снилась ему по ночам…

Густой, молчаливый, пропитанный туманом лес постепенно сменился смешанной, прозрачной рощей, прорезанной неглубоким оврагом. По его дну бесшумно бежал ледяной ручей с глинистой водой. Опустившись на колени, Сабуров бережно набрал в горсть ледяную влагу и медленно, осторожно поднес ладонь ко рту. «Ну здравствуй, Родина», – подумал он, чувствуя, как глаза помимо воли наполняются слезами.

В эту минуту он не думал о том, что Родина уже давно не та, в которой он родился и вырос, в которой жили его предки. Однако здесь, в глухом лесу на границе с Эстонией, не было никаких признаков того, что вокруг – Совдепия. Здесь все было свое, русское, такое же, как двадцать, сто лет назад, как всегда…

Железнодорожная станция, как и обещал проводник, оказалась через три версты. Маленький вокзал был построен, судя по цифрам, выложенным на фронтоне белым камнем, в 1912 году. Влажно блестели рельсы, остро пахло креозотом от мокрых шпал. Владимир осторожно поднялся на пустую платформу. Тревожно, словно предвещая беду, горел красный семафор у путей.

«Нет, ну его к черту, – сердито подумал Сабуров, – нельзя придавать значения такой ерунде. Ничего он не предвещает… В конце концов, все идет как надо. Просто отлично идет. Сейчас главное – не расслабляться. А то непременно напорешься…»

Дверь зала ожидания отозвалась длинным, умирающим скрипом. Владимир осторожно заглянул внутрь и, убедившись, что в здании вокзала нет ни души, медленно вошел. Зал напоминал бы собой дореволюционные провинциальные станции, даже сиденья были те же самые, если бы не большой портрет Ленина в красной рамке, висевший над кассой. На другой стене темнела картина побольше. Сабуров подошел ближе, чтобы рассмотреть ее. Аляповатое полотно, написанное маслом, явно каким-нибудь местным «мастером», изображало Университетскую набережную в Петербурге. На фоне сфинксов и Академии художеств на набережной чернела безликая толпа под красными флагами. Подпись под полотном гласила: «Расстрел царскими палачами студенческой демонстрации 1905 года».

Сабуров усмехнулся.

Окошко кассирши было закрыто изнутри фанеркой. Не без волнения Владимир постучал в него. Как-никак, это был его первый контакт с таинственными обитателями страны Совдепии. Правда, в восемнадцатом и девятнадцатом ему довелось немало общаться с теми, кто исповедовал большевизм, но ведь прошло уже много лет, и кто знает, какие они – те, кому приходится жить под красными?..

В ответ на его стук в окошке появилось заспанное толстое лицо кассирши.

– Вам чего? – хрипло произнесла она.

– Один жесткий до Петер… то есть до Ленинграда, – торопливо поправился Владимир. «Черт, надо же, как глупо», – выругал он себя.

Но кассирша не обратила на подозрительную оговорку никакого внимания. Она сладко зевнула и смачно клацнула несколько раз пальцем по клавишам большого кассового аппарата «Националь».

– Гос-споди, и куда ж это вы все едете-то по ночам, а… – Она снова зевнула и положила на стойку маленький картонный билетик. – Два двадцать с вас, желательно без сдачи.

Сабуров вынул из кармана плаща портмоне. Для верности оно тоже было советским, московского производства. Шептицкий сказал Владимиру, что все иностранные вещи в Совдепии легко распознаются и сразу вызывают подозрение.

– У меня только пятерка, – сказал Владимир, протягивая кассирше советскую купюру с изображением головы рабочего, похожего на неандертальца.

– Ну и как я тебе сдачу рожу, а? – скептически осведомилась толстуха.

– А ты без сдачи бери, – неожиданно для самого себя сказал Сабуров, подмигивая кассирше.

Но, против его ожидания, тетка не только не подобрела, а, наоборот, завелась.

– А чего это ты мне «тыкаешь», а? – процедила она недобро. – На брудершафт, что ли, пили?.. «Без сдачи»… Нэпман какой нашелся.

Сжав губы в комочек, она начала зло отсчитывать сдачу мелочью. Откуда-то издали донесся гудок паровоза. Зажав в руке заветный билет, Сабуров поспешил на перрон.

Мимо замелькали потрепанные вагоны. Владимир обратил внимание на то, что желтых и сниих среди них не было, только зеленые.

Вагон, в который он сел, был практически пуст. Обычный грязноватый русский вагон с жесткими деревянными лавками, разве что теперь на площадках висели грозные объявления о том, что стоять там «строго воспрещается». На лавках дремали, свесив головы на грудь, баба крестьянского обличья, крепко обнимавшая большой молочный бидон, и пожилая пара, тоже по виду явно не городская. Лавку у самого входа занимал пьяненький мужичок лет пятидесяти в драном ватнике и таких же штанах. Он громко храпел, разбросав руки и ноги так, что они свешивались до пола.

Убедившись в том, что никто не заинтересовался его персоной, Сабуров быстро перекрестился. Портфель он примостил рядом с собой. Где-то впереди сонно рявкнул паровоз, громыхнули буфера, и состав начал наращивать скорость.

За окном начало мало-помалу светлеть. Выступал из предрассветной дымки унылый северный пейзаж: поникшие кусты, мокрые деревья, склоненные над болотцами, редкие раскисшие под дождем дороги. Иногда мелькали заколоченные на зиму дачи, церковки, лишенные крестов, остатки лимонадных будок. Колеса перестукивали уютно и монотонно, по-русски.

Пару раз Владимир встряхнул головой, чтобы отогнать сон.

На набережной у Академии художеств в этот летний день было настоящее столпотворение. По мостовой с пением народного гимна медленно двигалась многотысячная толпа, над которой колыхались трехцветные российские флаги, иконы, портреты Николая II. В толпе рядом шли рабочие, мастеровые, студенты, гимназисты, штатские господа разных возрастов, дамы и барышни.

Чуть в стороне, у сфинксов, стояла, отдавая честь звучащему гимну, небольшая группа юнкеров Владимирского военного училища. Среди них был и Владимир Сабуров. Когда толпа проходила мимо, от нее внезапно отделился полный благообразный господин в летнем пальто и дорогой модной шляпе «борсалино», с трехцветной лентой в петлице, и стремительно бросился к юнкерам.

– Господа юнкера, позвольте выразить вам свою благодарность! – заговорил он бархатным, хорошо поставленным голосом университетского преподавателя. – От лица всего русского народа! За то, что вы выбрали столь тяжкий крест в дни испытаний!.. Вы – соль земли Русской! – Он обернулся к замершей толпе и воскликнул с пафосом: – Господа, через четыре месяца эти богатыри сломают шею ненавистным тевтонам и напоят своих коней из Одера, Шпреи и Рейна!.. Да здравствует наша армия, да здравствуют будущие господа офицеры!

– Качать юнкеров! – крикнул высокий молодой рабочий, шедший с портретом императрицы.

– Ур-р-ра!!! – подхватили участники демонстрации, бросаясь к юнкерам.

Те растерянно переглянулись. Десятки восторженных рук подхватили будущих офицеров и те, роняя фуражки, полетели к небу…

Демонстрация удалилась в сторону университета. Юнкера, хохоча, приводили в порядок форму и делились впечатлениями, когда Владимира Сабурова окликнули по имени:

– Владимир Евгеньич!

Он обернулся. Перед ним стояла девочка-подросток лет четырнадцати, одетая явно в свое лучшее платье. Юнкера начали весело перешептываться. Сабуров с недоумением вглядывался в девочку, пытаясь ее узнать.

– Простите?..

– Это вы простите, Владимир Евгеньич. Я просто от самого училища за вами иду. И вот нагнала… у сфинок. Я видела, как вас качали.

– Простите, я вас что-то не узнаю, – улыбнулся Сабуров.

– Еще бы! – хмыкнул плотный высокий юнкер с жизнерадостным румянцем во всю щеку. – Куда там всех барышень на деревне упомнить!

Юнкера расхохотались.

– Я Даша Скребцова, дочь Павла Лукьяновича, – не обращая внимания на смех, продолжала девочка. – Мы возле старой мельницы живем в Сабуровке…

– А, ну это меняет дело! – продолжал ёрничать плотный юнкер. – Сабуров, познакомите с тестем Лукьянычем?

– Послушайте, заткните фонтан, Епишин, – быстро выговорил Владимир. Юнкера прекратили смеяться и отошли на несколько шагов. Сабуров неопределенно заулыбался. – Ну конечно же… Даша. У тебя еще старший брат есть, Петя…

– Ага, – кивнула Даша обрадованно. – Младший. Митя.

– Да, извини, – смутился юнкер. – А… что ты в Петербурге делаешь, Даша?

– А я вместе с батей приехала… и пошла вас искать, Владимир Евгеньич. Я хотела вам сказать – не ходите на войну.

Сабуров покраснел и усмехнулся.

– Вот-те раз! Это почему же?

– Я ужасть как не хочу, чтобы вас убило, – чуть слышно произнесла девочка, заливаясь краской.

Владимир закашлялся.

– М-м… а кто ж тебе сказал, Даша, что меня убить должны?

Вместо ответа девочка неожиданно бросилась бежать. Владимир растерянно затоптался на месте, не зная, то ли догонять ее, то ли нет.

– Даша, меня не убьют! – крикнул он ей вслед. – Не убьют, слышишь? Можешь спать спокойно! И вообще война скоро кончится!

Его неслышно окружили однокашники. Плотный юнкер хлопнул Сабурова по белому погону:

– Ну вот, заморочил барышне-крестьянке голову, а потом говоришь – можешь спать спокойно!.. Что, летний роман гимназических времен?

– Да нет, – Владимир смущенно пожал плечами. – Она из нашего имения. Смешная девчонка…

– А-а-а, – разочарованно протянул юнкер. – Ну, тогда ты можешь спать спокойно.

Юнкера снова расхохотались. Теплый летний ветер принес откуда-то оркестровую мелодию нового марша «Прощание славянки»…

Вагон сильно тряхнуло на стыке. Владимир резко вздрогнул, открыл глаза.

За окнами заметно посветлело. А в дверях вагона стояли двое в форме линейного транспортного отдела ГПУ. Внутри Сабурова все мгновенно захолодело, хотя он был уверен в своих документах. Но что-то подсказывало – именно сейчас и начнутся его неприятности…

Он пристально рассматривал чекистов. Старший по званию – по одному «кубарю» в петлицах – лет тридцати на вид, был довольно симпатичным, с живым русским лицом, глубокими синими глазами, небольшими усиками, словно прилипшими к верхней губе. Его облик почему-то показался Сабурову смутно знакомым. А вот второй чекист, напротив, типичный «ванёк» – приземистый, с туповатой незапоминающейся физиономией, сонными и злыми глазами. Оба были вооружены наганами в кобурах, на поясе у старшего висела шашка. На обоих были черные буденовки, сразу отличавшие «транспортников» от других чекистов.

ГПУшники не обращали внимания на Владимира. Они склонились над пьяненьким мужичком и упорно трясли его, пытаясь разбудить.

– …документы свои покажи нам, и можешь спать спокойно, – в пятый раз повторил Семен Захаров пьяненькому мужичку. – Документы, слышишь?..

Мужичок снова промычал что-то невнятное.

– Тряхни его ты, Коробчук, – устало сказал Захаров подчиненному.

– Есть, – бодро отозвался боец и взял мужичка за ватник. – Вставай, подымайся, рабочий народ… Подъё-ё-ё-ё-ём!!!

Неожиданный крик подействовал: мужичок бодро вскочил с лавки с закрытыми глазами, держа руки по швам. Захаров поморщился.

– Что ж ты так орешь в самое ухо…

– А у нас старшина всегда так, – с довольным видом отозвался Коробчук и кивнул на мужичка: – Во – действует!

– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить? – хрипло включился в диалог спящий мужичок.

Коробчук покачал головой:

– Во элемент недобитый… И как таких только в приграничной зоне-то терпят?.. Десять лет как высокоблагородиев нет, деревня! – презрительно бросил он аборигену.

– Держи его, чтоб не упал, – перебил бойца Захаров и, морщась, сунул мужичку руку за пазуху. – И несет же от него… вот зараза.

За пазухой у мужичка обнаружилось удостоверение личности. Захаров начал изучать документ, а Коробчук придерживал молча покачивающегося с закрытыми глазами пьянчужку. И тут он боковым зрением заметил, как мужчина, смирно сидевший на лавке в отдалении, подхватил свой портфель и, стараясь не привлекать к себе внимания, двинулся к выходу.

– Стоять! – рявкнул Коробчук, не выпуская из рук крестьянина. – Куда пошел?!!

Мужчина пожал плечами. На нем был грязный мокрый плащ и такие же сапоги.

– Станция скоро, выхожу.

Захаров сощурился.

– Здравствуй, Дуня, Новый год… До Владыкина еще полчаса, куда ж ты собрался так рано? Молодец, Коробчук, хвалю за бдительность.

Лейтенант не глядя сунул смятый документ прямо в лицо пьяненькому мужичку, от чего тот сел на лавку. Не спуская с незнакомца пристальных глаз, Захаров двинулся к нему. Следом, положив руку на кобуру, зашагал Коробчук.

«Ну вот оно, – подумал Владимир, глядя на приближающегося к нему большевика. – Не обманулся…»

Ему помогло то, что проход между вагонными лавками был узок, и красные могли идти только в затылок друг другу. Подпустив старшего на близкое расстояние, Сабуров четким ударом в живот вырубил его и с силой толкнул на шедшего следом красноармейца. Тот с руганью повалился на пол под тяжестью тела командира. Раздались испуганный визг бабы с бидоном, встревоженные возгласы пожилой пары. Но Владимир уже рванул на себя холодную дверь тамбура и бросился в соседний вагон.

– Уйдет – живым шкуру сниму… – с трудом просипел Захаров, держась за живот и пытаясь подняться с пола.

– Понял, – отозвался Коробчук и, грохоча сапогами, кинулся вдогон.

Сабуров, задыхаясь, бежал по полупустым вагонам пригородного поезда. Мелькали сонные лица пассажиров. Владимир чувствовал на себе чужие удивленные взгляды…

Пару раз на бегу он оглянулся. Боец с наганом в руке пока что отставал от него.

«Надо прыгать, – подумал Владимир. – Иначе никак. Я могу его застрелить, но тогда они сообщат по линии – и привет… Я нахожусь в пограничной зоне, и они перероют здесь каждый сантиметр».

В одном из тамбуров он разбежался и сильно пнул сапогом дверь вагона. Она с жалобным скрипом распахнулась наружу. В лицо ударил холодный резкий ветер, смешанный с горьким дымом сгоревшего угля. Поезд ехал мимо густых зарослей кустарника.

С силой оттолкнувшись от подножки, Сабуров кубарем полетел под откос…

А через полминуты в тамбур влетел потный, запыхавшийся Коробчук. Он сразу все понял, высунулся из открытой двери и с бессильной ненавистью заорал непонятно кому:

– Сто-о-ой! Застрелю-ю-у, гад!!!

И бессмысленно выпалил из нагана в небо. Словно издеваясь над ним, пронзительно заревел паровоз да закричали вороны, кружась над голыми ветвями деревьев.

С раннего утра 6 ноября на Дворцовой набережной Ленинграда, с недавних пор именовавшейся набережной 9 Января, толпились, несмотря на неприветливую погоду, люди. Набережная была празднично украшена красными флагами. Облокотясь на гранитный парапет, хохотали студенческие по виду компании. Солидно прогуливались нэпманы с хорошо одетыми спутницами, то и дело подъезжали извозчики и автомобили. Бойко сбывали свой товар продавцы кваса и семечек. Деловито настраивал трубы духовой оркестр.

По Неве медленно двигался украшенный флагами расцвечивания крейсер «Аврора» – символ Октябрьской революции. Немного постояв у моста Лейтенанта Шмидта – в том месте, откуда сделал выстрел по Зимнему дворцу в 1917-м, – он шел теперь к Республиканскому мосту. Правительственная комиссия решила, что в самом центре города, рядом с Зимним, «Аврора» будет смотреться эффектнее.

По набережной туда-сюда прогулочным шагом двигался с рупором в руках полный экскурсовод в очках. Он монотонно, на одной ноте, без пауз и знаков препинания говорил:

– Товарищи ленинградцы и гости нашего города с девяти ноль ноль у вас будет возможность посетить с экскурсией легендарный крейсер «Аврора» вы сможете осмотреть ту самую пушку из которой комендор Евдоким Огнев сделал исторический выстрел двадцать пятого октября семнадцатого года а также ознакомиться с устройством корабля продолжительность экскурсии сорок минут стоимость билета рубль для членов профсоюза пятьдесят копеек для студентов вузов бойцов и командиров Красной Армии двадцать копеек для детей десять копеек для матросов и командиров Морских Сил Балтийского моря бесплатно. Товарищи ленинградцы…

В рубке крейсера находились двое – сорокапятилетний моряк в черном кителе со знаками различия командира корабля 1-го ранга и его ровесник – старпом. Оба молча смотрели на празднично украшенную набережную.

– Ну что, прибыли? – вздохнул командир после большой паузы. – Почти то место, где десять лет назад стояли…

– То, да не то, Лев Андреевич, – неопределенно усмехнулся старпом.

– В каком смысле?

– Ну как же… И город не так называется. И мосты тоже. И крейсер – учебный, а не боевой. Да и вы тогда мичманом были.

– Угу, и стрелять никуда не надо, – в тон продолжил командир.

Оба переглянулись и вздохнули.

– Отдать якоря, – приказал командир.

– Есть! – четко отозвался старпом.

Якорь «Авроры» с грохотом обрушился из клюза в ледяную невскую воду. Толпа, стоявшая на набережной, взорвалась аплодисментами. Оркестр грянул почему-то «Гибель “Варяга”».

Скребцова, стоявшая среди публики, усмехнулась углом рта. На ней было простенькое пальтишко, на голове красный платок – работница с фабрики, да и только. Она следила глазами за кораблем, лузгая семечки и аккуратно сплевывая шелуху в кулак.

Чуть поодаль, облокотившись на парапет, стоял Карпов в сером дешевом пальто и кепке, его невозможно было отличить от парня-рабфаковца. Чекистка как бы невзначай взглянула на него, затем перевела взгляд дальше. Там и сям в толпе людей мелькали ее подчиненные, слившиеся с обычными гражданами. Кто-то из них был под руку с барышней, кто-то читал утреннюю газету, кто-то болтал и смеялся в кругу приятелей…

У набережной стоял большой паровой катер, на который был переброшен трап. Толстый экскурсовод в очках меланхоличным голосом урезонивал немедленно образовавшуюся очередь:

– Не толпимся, граждане, не толпимся. Экскурсии проводятся до двадцати ноль ноль, все желающие успеют посмотреть. Полтинник для членов профсоюза, двугривенный – для бойцов Красной Армии…

К Скребцовой скучающей походкой подошел Карпов, попросил закурить. Прикуривая, чуть слышно произнес:

– Чисто пока.

– Это пока, – так же неслышно ответила девушка. – Появится еще.

Карпов с усмешкой кивнул и ленивой походкой скучающего человека двинулся дальше по набережной. Скребцова, оперевшись ладонями о холодный гранит парапета, задумчиво смотрела на Неву.

Ей вспомнился родной дом – тот самый, который отец построил в 1910-м возле старой сабуровской мельницы. И тот день, когда она, пятнадцатилетняя и глупая, сидела под иконами за чисто выскобленным деревянным столом и, высунув от усердия язык, выводила на серой бумаге корявые строки:

«Дорогой Владимир Евгеньевич! Я так рада, что вы бьете проклятых германцев в хвост и в гриву и награждены чином поручика за храбрость в атаке, как я об этом прочла в журнале “Искры”, и еще там ваш художественный портрет в разделе “Герои и жертвы Отечественной войны”. Я за Вас все время молю Господа Бога, чтобы Он сохранил Вас в окопах… проливая кровь за Веру, Царя и Отечество. У нас тут все по-прежнему, все дожди в последнее время, а ко мне уже сватается Семен Захаров…»

Хлопнула дверь. В горнице появился отец Даши, крепкий шестидесятилетний мужик с просоленной проседью бородой. Он смаху уселся на лавку и неодобрительно качнул головой.

– Все пишешь, что ли? Ему?.. Ну пиши, пиши, бумага все стерпит… – Он стукнул огромным кулаком по столешнице и заорал: – Ответил он тебе раз хотя бы, дура ты косоглазая?!!

Даша отложила перо и уставилась в сторону. Ее глаза мгновенно набухли слезами.

– Ну чё он тебе сдался-то, а? – неловко продолжил отец, сбавив тон. – Ну ты глянь, вон, хоть Сенька Захаров какой… Толковый паря, с башкой, руки золотые. Тоже в офицера пойдет, коли захочет, щас это просто. А ты… – Он с отвращением сплюнул. – Тьфу, дура!

– Тьфу, дура, – раздался голос за плечом чекистки, – я ж тебе по-хорошему объясняю. А ты заладила свое, и ни с места…

Девушка, вздрогнув, обернулась. Мимо медленно прошла молодая пара, по виду студент и студентка. Они явно только что поссорились: юноша зло смотрел в сторону, а его подруга резко выдернула ладонь из его руки.

Скребцова усмехнулась. Перевела взгляд на «Аврору» и взглянула на часы. Было без двух минут девять.

Полковник Шептицкий, облаченный в домашний серый костюм, колдовал над большим мощным радиоприемником, установленным в углу комнаты. Генерал Покровский сидел в кресле, перед ним на столике стояла дымящаяся кофейная чашка.

Веселая мелодия джаза в приемнике сменилась торжественными звуками полонеза из «Евгения Онегина» Чайковского. Генерал оживился.

– Нашли, голубчик? Они любят оперу передавать, кажется.

– Нет, это Берлин, – покачал головой полковник. – Сколько воспоминаний, Алексей Кириллович… Я ведь с женой в опере познакомился, на «Евгении Онегине».

– В самом деле? – улыбнулся генерал. – Когда это было?

– В третьем году, в Одессе. Я в 60-м пехотном Замосцком служил…

– Это у полковника Михайлова, что ли? – заинтересовался генерал.

– Да, Михаил Пантелеймонович тогда был заведующим хозяйством полка. Он принял полк в июне пятого года, уже на японской.

– Мы с ним позже сталкивались в Умани, когда он 74-м Ставропольским командовал. Боевой был офицер… – ностальгически произнес Покровский. – Простите, я перебил вас… Сколько ж вам тогда было?

– Двадцать два.

– И что же? – продолжал улыбаться Покровский. – Офицеру же до двадцати трех нельзя жениться.

– Более того, – усмехнулся Шептицкий, – у меня и реверса необходимого не было, чтобы содержать жену. Пришлось зачисляться в запас, жениться, а потом снова поступать на службу… Эх, время-времечко.

Генерал помолчал.

– Где она? – спросил он тихо.

– На кладбище в Ялте, – так же тихо сказал Шептицкий. – Семь лет уже… Трех дней не дожила до эвакуации.

Его лицо, ставшее под воздействием воспоминаний моложавым и мягким, снова приняло угрюмое, жесткое выражение. Он резко крутанул ручку настройки. Полонез сменился громким припевом «Интернационала». Покровский поморщился.

– По-моему, эту музычку они любят побольше оперы, а? – углом рта усмехнулся полковник.

– Тише сделайте, голубчик, – попросил генерал.

Шептицкий уменьшил звук. Гимн закончился, началась передача.

– Говорит Москва, – торжественным голосом произнес диктор. – Московское время девять часов. Вы слушаете передачу центральной радиостанции имени Коминтерна. Передаем последние известия.

– Грандиозным праздником готовятся отметить трудящиеся Советского Союза десятую годовщину Октябрьского переворота, – так же радостно продолжила в приемнике женщина-диктор. – Ровно десять лет прошло с тех пор, как народ в нашей стране взял власть в свои руки. Особенно пышными обещают быть торжества в колыбели революции – Ленинграде.

– Недавно у Республиканского моста бросил якорь легендарный крейсер «Аврора» – ныне учебный корабль Морских сил Балтийского моря, – снова подхватил эстафету мужчина. – Именно его выстрел 25 октября 1917 года возвестил миру о начале новой, социалистической эры. Завтра в Ленинград прибудут товарищи Сталин и Ворошилов, чтобы в торжественной обстановке вручить экипажу крейсера орден Красного Знамени.

– К другим новостям, – произнесла женщина-диктор. – Завтра Осоавиахим передает в состав советского Военно-Воздушного Флота эскадрилью «Наш ответ Чемберлену»…

Полковник выключил приемник, взял со стола недопитую чашку кофе. Генерал вопросительно взглянул на него.

– Пока все в порядке?

– Смотря что иметь в виду, ваше превосходительство, – медленно ответил полковник. – Если «Аврору», то с ней действительно все в порядке. Пока…

Владимиру повезло. Прыжок с поезда оказался удачным, он не только не поломал ног, но даже не ушибся. Первое время он суматошно бежал напролом через кусты, опасаясь того, что чекисты сорвут стоп-кран и бросятся в погоню, но, видать, до такого простого шага они не додумались. А может быть, не сочли нужным останавливать поезд – все равно о беглеце будут тут же оповещены все, кому надо.

Постепенно кустарник превратился в мрачный, угрюмый подлесок, заваленный палой листвой. Под ногами жирно зачавкала болотистая почва. К счастью, этот участок быстро закончился, и минут через десять Сабуров вышел к грязному сельскому проселку, тянувшемуся вдоль такого же запущенного поля.

Не мешало бы узнать, где именно он находится. Владимир вынул из портфеля отпечатанную на тонкой бумаге карту, развернул, повел пальцем вдоль железнодорожной ветки. Но, словно в насмешку, в нужном месте карты чернела большая прореха. Видать, порвалась, когда он прыгал с поезда.

– Ч-черт!..

Невеселые раздумья Сабурова прервали близкое фырканье лошади и чавканье копыт по грязи. Спрятавшись за ветвями, Владимир напряженно следил за медленно катившей по дороге телегой, запряженной старым, уморенным одром. На телеге боком сидел старик явно крестьянского вида, с сонным унылым лицом, украшенным сивыми усами.

Поравнявшись с местом, где прятался Сабуров, конь неожиданно остановился, втянул носом воздух, громко зафыркал. Старик, встрепенувшись, хлопнул вожжами.

– Ну, милый, чего встал? Нам еще ехать да ехать… – Он обернулся к кустам, за которыми скрывался Владимир, и негромко окликнул: – Эй, мил человек! Ты чего там?

Прятаться дальше было глупо. Сабуров вышел на дорогу. Старик глядел на него без всякого удивления.

– По нужде, что ли? – скучным голосом осведомился он.

– По нужде, – кивнул Сабуров. – А конь твой что – людей чует?

– Ну а как же коню человека не чуять, коли ему все от него – и забота, и корм? – отозвался старик. – Чует… Куда тебе?

Сабуров растерянно махнул рукой вдоль дороги.

– На станцию, што ль?

– Ну да, на нее, – покладисто согласился Владимир.

– Это ж на какую? На Ленинку, што ль? Сабуровку бывшую?..

Владимир почувствовал, как у него захолодели руки. «Как Сабуровку? – лихорадочно завертелись в голове обрывки мыслей. – Неужели не совпадение? Ведь мне казалось, что до нашей Сабуровки еще ехать и ехать…» Он снова и снова мысленно выругал себя за то, что задремал в поезде…

– А Сабуровка недалеко тут? – спросил он у старика.

– Ну как недалеко – верст десяток будет. Ты-то сам не местный, гляжу?

– Не местный, дед, не местный. Землемер я, Павел Андреев. – Чтобы рассеять подозрения у возницы, он сунул ему под нос удостоверение личности. – А когда ж это Сабуровка Ленинкой стала?

– А как Ленин помер, так и стала, – отозвался старик, мельком глянув на документы. – Ну садись, товарищ землемер, вдвоем веселее.

Владимир поставил порфель на телегу, боком присел сам. Мужик хлопнул вожжами.

В кабинете начальника небольшой станции, сидя за столом, разговаривал по телефону Захаров. У дверей молчаливым изваянием застыл Коробчук. Хозяин кабинета с опаской и почтением глядел на незваных гостей.

– Так точно, нападение, – глухо говорил Захаров в трубку. – Поезд пятьдесят второй, ленинградский. Билет приобрел в Карамышихе, кассирша сказала – примерно без четверти шесть. Судя по всему, профессионал… – Он сделал паузу и переспросил: – По чему «по всему»? Ну… меня выключил грамотно.

– И по роже офицер! – добавил от двери Коробчук.

Захаров показал ему кулак.

– Спрыгнул верстах в десяти от Владыкина, – продолжал он. – А куда ему тут направляться, болота ж кругом… Никуда не денется, выйдет на Ленинку.

На другом конце провода начальник линейного отдела ГПУ, плотный, лет пятидесяти, с тремя «кубарями» в петлицах, хмыкнул в трубку:

– Не денется, говоришь? А раз никуда не денется, то ты его там и возьмешь, Захаров. Сам заварил эту кашу, теперь расхлебывай… Возьмешь – доложишь. – Он взглянул на часы. – Причем до одиннадцати, после я на собрании в райкоме…

Захаров вскочил с телефонной трубкой у уха.

– Есть, товарищ начотдела!

Он медленно положил трубку на рычаг, полез в карман шаровар за платком, вытер лоб. Не обращая внимания на начальника станции, взглянул на Коробчука.

– «И по роже офицер»! – передразнил Захаров. – Я вот тоже офицер, между прочим! Школу прапорщиков в семнадцатом закончил! Так что меня теперь, Коробчук, – к стенке?!

– Так то ж вы, товарищ замначотдела, – бодро произнес Коробчук.

Телега медленно катилась по грязи. Мимо по-прежнему тянулись унылые поля в коровьих лепешках, перелески, болотистые луга, кусты ольхи и можжевельника, покосившиеся старые изгороди. Время от времени переезжали по мостику какую-нибудь еле живую речонку с желтой глинистой водой. Иногда доносился далекий гудок паровоза и шум поезда.

– У нас тут не могу сказать, што жаловались на них, – монотонным голосом вещал возница. – Ничего. Евгений Георгич, так тот в полку почитай все время был, а супруга ихняя с сынком, они тута все лето проводили, да и вообще живали частенько… Да сейчас уже все по-другому. Вот тута, – он указал вожжами на ничем не примечательную обочину, – раньше церковка стояла, над родничком. Там такой родничок был, целебный. Так церковку-то в девятнадцатом этот… как его… – замялся старик. – Ну, железный такой…

– Броневик? – машинально спросил Сабуров.

– Да не, броневик на колесах. А этот ползает.

– А-а. Танк.

– Как ты говоришь, мил человек? – переспросил старик.

– Танк. Это английское слово. Их сначала «лоханями» пытались называть, но не прижилось.

– Ну, вот этот самый танк церковку и порушил, – не слушая, продолжал старик. – Н-но, пошла веселей… А ты сам откуда будешь-то?

Ответа не было. Возница оглянулся и хмыкнул – Владимир, ссутулившись на краю телеги, ушел в себя…

Над целебным родником высилась на обочине небольшая церковка с куполами веселого синего цвета. Отец снял фуражку, перекрестился на сияющие кресты. Володя, с обожанием ловивший каждое его движение, поспешно перекрестился тоже. Мать улыбалась.

– А догадайся-ка, братец, что я тебе из Питера привез, – проговорил отец, по-прежнему делаясь веселым. – Ни за что не догадаешься!

– Ну па-ап… – протянул Володя, теребя отца за рукав кителя. – Так же нечестно!

– Угадывай, угадывай, – кивнул отец.

– Ну, о чем ты мечтал больше всего? – пришла на помощь мать.

– Пап… неужели солдатики?! – прошептал мальчик, дрожа от восторга.

Отец засмеялся, полез в портфель, стоявший на сиденье пролетки.

– Ну-у, братцы, с вами неинтересно… Сразу в десятку!

Он вынул из портфеля большую жестяную коробку и протянул сыну. Володя негнущимися от волнения пальцами снял крышку. Коробка была доверху набита аккуратно уложенными оловянными солдатиками, изображавшими суворовских гренадер.

Володя повис на шее у отца, жарко целуя его в гладко выбритую, приятно пахнущую английским одеколоном щеку. Капитан Сабуров, смеясь, подбросил сына вверх, поймал и крепко прижал к груди.

– Да ты, мил человек, совсем спишь, – услышал Владимир насмешливый голос возницы.

Сабуров вздрогнул. Телега стояла на развилке двух грязных сельских дорог.

– Приехали, вишь ты, – продолжал старик. – Мне на деревню надо, а тебе на станцию, прямо, значит. Да тут недалече, скоро будешь.

Владимир со вздохом взглянул туда, куда указывал старик. Потом посмотрел налево. Эти места ему были хорошо знакомы: в последний раз он был тут восемь лет назад. Именно здесь его и двух его спутников заметил красный караульный и поднял тревогу выстрелом…

– Слушай, отец, – неожиданно для себя самого решительно проговорил он, – а позавтракать в деревне можно? А то проголодался жутко, а на станции буфет дрянь…

– Позавтракать, говоришь? – протянул старик. – А чего ж нельзя? Были бы гроши. Н-но, поехали…

И он подхлестнул клячу вожжами. Телега свернула с развилки налево.

В кубрике крейсера «Аврора» толпилась экскурсия. Толстяк в очках, обводя пространство кубрика руками, рассказывал о тяжкой жизни русских матросов до революции. Внимательно слушали все, кроме двух человек, стоявших в отдалении, – Карпова и Скребцовой.

– Вот на примере этого вот самого помещения вы хорошо можете себе представить тот ад, в котором обитали несчастные матросы царского флота, – вещал толстяк. – Теснота, темнота, духота, голод, холод… Всячески издевались над ними верные цепные псы царизма, холуи ненавистного режима – золотопогонные офицеры…

– Можно вопрос, товарищ экскурсовод? – громко подал голос из толпы высокий мужчина лет сорока пяти в штатском, но с военной выправкой.

Экскурсовод нахмурился, но кивнул:

– Пожалуйста, товарищ.

– Почему же сейчас командиром «Авроры» является бывший офицер Лев Андреевич Поленов?

В кубрике повисла пауза. Часть экскурсантов с интересом смотрели на человека, задавшего вопрос, часть – на толстяка, ожидая, как он выпутается.

– Это, товарищ, редкий пример того, когда бывший офицер заслужил полное доверие Советской власти, – с назидательными нотками в голосе ответил экскурсовод. – И недаром завтра командиру «Авроры» товарищи Сталин, Киров и Ворошилов вручат орден Красного Знамени, которым крейсер награжден за заслуги в деле революции.

Экскурсанты дружно зааплодировали. Толстяк вытер вспотевший лоб платком, церемонно поклонился и продолжил рассказ, изредка косясь на высокого мужчину:

– Как я уже сказал, нынешний командир «Авроры» – редкое исключение. Жутко ненавидела простых матросов золотопогонная сволочь. По приказу царизма матросов гнали на убой – в позорную русско-японскую войну, а спустя десять лет – в империалистическую… А сейчас пройдемте, товарищи, в кают-компанию.

Люди, толкаясь и переговариваясь, двинулись к выходу. Скребцова и Карпов задержались у красочно оформленного стенда «1917–1927. Десять лет Советской власти». Рядом с ними на одно мгновение остановился высокий мужчина с военной выправкой.

– Ответ политически грамотный, – быстро, чуть слышно произнес он. – На провокацию не поддался. А вот фамилии вождей перечислил плохо.

– Да слышали мы, – отозвался Карпов. – Сталин, потом Киров, потом Ворошилов…

– Не отставайте от экскурсии, – добавила Скребцова.

– Есть, – коротко сказал мужчина, отходя.

Карпов и Скребцова неторопливо двинулись за группой.

– Глупо было бы ждать, что он с первой же экскурсией появится, – тихо произнес Карпов на ухо девушке.

– Фотографии команде крейсера раздали?

– Само собой. Смотрят в оба.

Телега медленно двигалась по улице Ленинки – бывшей Сабуровки. Владимир жадно, всем существом вбирал в себя деревенские подробности. Вот огромный тополь, по ветвям которого он так любил лазить в детстве, соревнуясь в ловкости с местными мальчишками. Вот прудик-ставочек, в котором он любил пускать деревянные кораблики – как славно, что он не пересох за это время…. И лица, лица… такие родные, русские. Нет, не может быть, чтобы Совдепия убила в них все настоящее, подлинное, то, что было в них до октябрьского переворота… Слава Богу, что ничего «советского» в облике улицы не было – никаких красных флагов, лозунгов, портретов. И даже золотой купол скромной сельской церкви виднелся в перспективе улицы. Значит, не порушили!..

Владимир скользнул взглядом дальше по улице и тут же помрачнел. На одной из изб красовалась пятиконечная звезда, ниже – крупно выведенное слово «Клуб». Над крышей клуба косо торчала радиоантенна, на дверь был наклеен какой-то яркий плакат. Вглядевшись, Сабуров разобрал слова «Все на самолёт!» На крыльце избы стоял явно местный щеголь – парень в распахнутой толстовке и клешах, кепка сдвинута на затылок, на лоб выпущен лихой чуб.

– К себе тебя не зову, уж не обессудь, – обернулся к нему возница, – старуха моя хворает. А на школу зайди. Там недавно эту… столовую для ребят сделали. Може, от завтрака еще и найдешь чего. Вон туда, – указал он кнутовищем.

– Спасибо тебе, отец, – Владимир вынул из портмоне червонец. – Вот возьми за труды.

– Премного, значит, благодарны, товарищ землемер, – степенно отозвался старик, кладя в карман купюру. – Ну, бывайте здоровы.

Владимир проводил глазами телегу, повернулся к дому, фасад которого виднелся сквозь ветви деревьев и… замер неподвижно.

Да, он стоял перед своим родным домом – тем самым, который он видел в последний раз горящим, в девятнадцатом. Правда, родился он в Петербурге, но родным привык считать именно этот дом, выстроенный в сороковых годах девятнадцатого века каким-то провинциальным помещиком средней руки. Владимиру все нравилось в этом небольшом, скромном особняке. Теперь же дом был заново отстроен, крыт черепицей, появился третий этаж, удивительно не сочетавшийся с первыми двумя; с портала был сбит герб рода Сабуровых, появившийся там при деде Владимира, Георгии Петровиче. У одноэтажного флигелька, в дореволюционное время предназначавшегося для гостей, хлопотали несколько рабочих, оттуда пахло краской. Белел свежей побелкой и каретный сарай. На фасаде красовался большой кумачовый лозунг «Да здравствует 10-й Октябрь!»

Владимир медленно, оглядываясь по сторонам, подошел ко входу. Прочел новенькую вывеску: «Школа 1-й ступени имени тов. Кирова». Значит, теперь в его родном доме учат детей тому, против чего он боролся и борется?.. Вбивают в голову простым сельским ребятам, что Бога нет, человек – кузнец своего счастья, в прогнившей России царские генералы, попы и буржуи держали в страхе и голоде миллионы людей… Да мало ли что еще могут придумать кремлевские педагоги, чтобы вырастить послушное им поколение.

Он снял фуражку и сложил пальцы, чтобы перекреститься… И в этот момент почувствовал, что на него с недоумением смотрит девушка в красной косынке, с кипой учебников в руках, поспешно пробегавшая по двору. Владимир сделал вид, что поправляет волосы на лбу.

– Здравствуйте, – он заставил себя улыбнуться комсомолке.

– Здравствуйте, товарищ, – ответила она без улыбки и, как показалось Сабурову, неприязненно.

– Скажите, а давно здесь школа?

– Пять лет уже, а что?

– Нет, ничего, – усмехнулся Сабуров. – У меня приятель… сослуживец родом отсюда. Он… с женой развелся, а сын тут учится. Велел заехать, отдать гостинцы.

– Давайте я передам, – с трудом улыбнулась наконец девушка. – В каком классе учится, как фамилия?

В доме неожиданно загремел звонок. С крыльца радостно хлынула разномастно одетая толпа сельских ребят.

– Нет, я лучше сам, – покачал головой Владимир. – Вы меня проводите?

– Ну пойдемте, – пожала плечами комсомолка.

Перед тем как подняться на крыльцо, Сабуров чуть помедлил. Учительница с удивлением смотрела на него.

Он приехал сюда вечером, в конце ноября 1917-го, с трудом сумев скрыться от собственных солдат, принявших постановление о его расстреле. Поезда еще ходили исправно, и на станции, на удивление, нашелся возница, который согласился за десять двадцатирублевых керенок довезти Владимира до Сабуровки. Лил холодный, мерзкий дождь, и родной дом, в котором не светилось ни одно окно, показался Владимиру чужим и заброшенным. Возница, забрав желтую бумажную ленту неразрезанных керенок, сбросил с телеги в грязь саквояж и чмокнул губами, понукая пегую кобылку.

– Вещи помоги донести, – глухо сказал Сабуров; он донес бы и сам, но раненая нога еще сильно болела, и передвигался он только с помощью костыля.

– Что тебе, царский режим, что ли? – с непонятной злобой отозвался возница и подхлестнул лошадь.

Дождь не утихал. С трудом взобравшись на крыльцо, Владимир забарабанил кулаком в наглухо закрытую дверь.

– Мама! Это я, Володя, открой!

Никто не отзывался. И тут раздался еле слышный, дрожащий девичий голос:

– Их никого нету, Владимир Евгеньевич.

Он резко обернулся. В тени деревьев стояла промокшая до нитки, озябшая Даша Скребцова. Ее губы дрожали от холода и волнения.

– Они все уехали в Питер, как все началось, – тихо сказала она. – Владимир Евгеньевич, вы что, ранены?!

Сабуров, кривясь от боли, тяжело опустился на мокрые ступеньки.

– Владимир Евгеньевич, вы меня помните? – чуть не плача, продолжала девушка. – Я Даша. Мы с вами у сфинок в Питере виделись, как войну объявили… А потом я вам на фронт еще писала, помните?

– Помню, – машинально кивнул Владимир.

– Пойдемте ко мне, Владимир Евгеньевич. Вам нельзя под дождем. Здесь дом уже век не топили. А у меня самовар горячий есть. Тут недалеко, у мельницы…

Сабуров закрыл глаза. Потом открыл, вздохнул, поправил мокрую фуражку на голове.

– Пойдем. Я вещи у тебя оставлю и на станцию…

– Да какую станцию? – прошептала Даша. – Вам же лежать надо.

Она подхватила офицера под мокрый рукав шинели, помогла подняться, бережно свела с крыльца.

Из зарослей кустарника за ними наблюдал молчаливый бородач лет сорока в папахе и шинели без погон.

Сабуров и комсомолка в красном платке вместе шли по длинному коридору. Вокруг бегали школьники, с любопытством поглядывая на незнакомца. Владимир с волнением осматривался вокруг.

– Здесь раньше барский дом был, – на ходу говорила девушка, – а когда белые отступали, сожгли его… Все пришлось заново делать. А вон там, – она кивнула в окно на флигель, возле которого возились маляры, – у нас скоро ШКМ будет.

– Что, простите? – не понял Сабуров.

– ШКМ, – удивленно повторила девушка. – Школа крестьянской молодежи. – Она остановилась перед высокой белой дверью. – Ну, вот и первый класс. Здесь когда-то детская была. Только у них сейчас перемена после первого урока.

– А я оставлю на парте, – улыбнулся Сабуров. – Вернется с перемены, а там сюрприз.

– Ну как хотите, – кивнула комсомолка. – До свидания.

Дождавшись, когда она удалится, Владимир осторожно приоткрыл дверь. Сердце колотилось как безумное.

Когда-то это была его комната…

Сейчас это обычный школьный класс. Стояли видавшие виды парты с чернильницами, на подоконниках – цветы в горшках. Над доской висел портрет Ленина в красной рамке. В углу белела кафелем высокая печь.

Класс был пуст. И Сабуров несколько секунд стоял, молча прислонившись усталым плечом к притолоке и с трудом сдерживая кипящие в горле слезы…

Только придя в себя, он заметил за последней партой мальчика лет семи, одетого в заплатанную, явно большую для него гимнастерку. Он что-то старательно выводил пером в тетрадке. Мальчик был стрижен ежиком, у него был крутой лобик, слегка вздернутый нос и пунцовые от напряжения щеки.

Владимира он заметил тоже не сразу. А увидев, оторвал от тетрадки большие синие глаза и с любопытством, без страха, взглянул на незнакомца.

– Ты кто?..

– Я? – Владимир улыбнулся. – Я – землемер…

– Землю меряешь? – уточнил мальчик.

– Давно уже… А тебя как зовут?

– Володькой.

– А чего ж ты на перемену не ушел?

Володька тяжело вздохнул.

– Марьиванна сказала: пока заглавная буква красиво не выйдет, никуда не уйду.

Он показал тетрадь. Вся страница была усеяна старательно выведенными каракулями: «Ленин с нами».

– Кто твои родители, Володька? – нахмурившись, спросил Сабуров.

– А тебе зачем? – настороженно отозвался мальчик.

– Ну, может, я их знаю.

– Да не знаешь ты их, – со вздохом, как взрослый, ответил Володька. – Мамку белые убили… я только родился, они и убили. А батя служит.

Владимир взглянул на кафельную печь, потом на мальчика. Тот сидел, повесив голову. Видимо, заглавная буква у него никак не получалась.

– Знаешь что, Володька? – произнес Сабуров. – Закрой-ка глаза на минутку.

– Ага, я закрою, а ты мне по уху как дашь.

– Это кто ж с тобой так поступает? – удивился Владимир.

– Корявый, кто ж еще. Его тут все боятся.

– Ну, я же не Корявый, правда? – усмехнулся Сабуров. – Закрой глаза. Чур, не подглядывать!

Мальчик лукаво взглянул на него и послушно зажмурился.

Стараясь ступать неслышно, Владимир направился к кафельной печке. Склонился над ней, начал быстро простукивать пальцами плитки. Конечно, за прошедшие годы он уже позабыл, где именно спрятал свое сокровище, и полагался сейчас только на везение.

Он уже отчаялся, как внезапно одна из плиток издала под пальцами гулкий звук. Вздрогнув от радости, Сабуров осторожно нажал на кафель, и плитка вывалилась наружу, прямо к нему в руки. Запустив пальцы внутрь, Сабуров медленно вынул из печки запыленную, покрытую паутиной коробку оловянных солдатиков – ту самую, которую подарил ему когда-то отец…

Он аккуратно сдул с нее пыль и грязь и вернулся к мальчику.

– Ну, можешь смотреть. Вот. Это тебе. Видишь, какие вещи есть… в вашем классе.

Володька недоверчиво снял крышку с коробки. Глаза его загорелись изумлением и восторгом.

– Мне? – наконец чуть слышно произнес он. – А… а за что?

Сабуров усмехнулся.

– Не все в жизни дается за что-то, Володька… – Он осторожно положил ладонь на голову мальчика, проехался ладонью по стриженой макушке, ощутил тепло детского тела.

– Ну прощай.

В дверях он столкнулся с полной женщиной лет пятидесяти в очках. Она уставилась на Владимира с неприкрытой неприязнью и подозрением.

– Простите, товарищ, вам что здесь надо? – каркнула она, как ученая ворона.

– Инспекторская проверка РОНО к десятилетию революции, – резко ответил Сабуров на ходу. И добавил: – Заглавные буквы у мальчика получаются хорошо, Марьиванна. Так что на перемены настоятельно рекомендую его отпускать. Всего хорошего.

Женщина застыла в остолбенении.

Владимир медленно шел по улице Ленинки, внимательно присматриваясь к сельским домам. Остановился перед одним из них, вгляделся… И вдруг растерянно коснулся рукой подбородка.

– Неужели это здесь?

Небольшая комнатка в деревенском доме была жарко натоплена. На чисто выскобленном ножом столе миска с вареной картошкой, аккуратно нарезанный хлеб, масло, чайные чашки, пыхтел горячий самовар. Бутылка самогона была почти пуста.

Владимир в расстегнутом коричневом френче, на котором висел крест Святого Владимира четвертой степени с мечами и бантом, сидел на лавке, неловко подвернув раненую ногу. К лавке был прислонен костыль. Оружие – портупея с кортиком и кобурой – лежало поодаль, на другом конце комнаты.

Даша сидела напротив Сабурова, с состраданием глядя на него.

– На фронте полный бардак, – пьяно, с большими паузами говорил Владимир, не глядя на нее. – Ты знаешь, что это такое – когда твой родной полк, с которым ты под Люблином землю грыз, с которым по замерзшему озеру Нарочь, ночью, на германские пулеметы… и вот этот полк… глядя тебе в глаза, говорит, что не будет защищать позицию, потому что дома надо сеять. Земля пропадает! – Он коротко, страшно хохотнул.

– Так ведь земля и впрямь пропадает, – робко вставила Даша. – Владимир Евгеньевич, вы б легли, а ну как рана откроется…

– И вот, представляете себе, – не слушая, продолжал Владимир, – представляете себе, Дарья… простите, как вас по отчеству?

– Павловна, Владимир Евгеньевич, – прошептала Даша.

– Да, прошу прощения… И вот, Дарья Паллна, встает твой полк, христолюбивое русское воинство, богоносцы хреновы, и в полном составе уходит из окопов в тыл. Пахать и сеять… А на позиции – пятеро героев. Начштаба полка подполковник Шептицкий, комбат капитан Слюсаренко, ваш покорный слуга, старший офицер роты поручик Леселидзе, вечная ему память, и прапорщик Зиссер. Против баварской дивизии. Браво-браво-браво… – Он пьяно поаплодировал самому себе. – Армия свободной России – за веру, Керенского и Отечество…

Даша в ужасе смотрела на него.

– И… что же потом было?

Офицер перевел на девушку мутный взгляд, усмехнулся.

– Да ничего не было. Простите, что отнимаю у вас время этой идиотской болтовней. Лучше вы, Дарья Паллна, расскажите мне про ваши сельские новости.

– Да не знаю я, чего рассказывать, – шепотом произнесла Даша. – На курсы сестер милосердия пошла… А тут за мной Сенька Захаров сватался, но я о том вам писала уже…

– Местный? – безразлично спросил Сабуров.

– Да вы его помнить должны, Владимир Евгеньевич… Кузнецов сын. Он же тоже в офицеры пошел, прапорщика получил в марте, приезжал – на груди красный бант….А сейчас он в уезде, в ревкоме.

– Вот из-за таких революционных прапоров… – тяжело начал было Владимир, но тут же умолк, встряхнул головой. – Ну, посватался… А вы что?

– Ну а чего я? – тем же шепотом ответила Даша, не глядя на него. – Он хороший, Сеня… Только не сдался он мне. Моя судьба уже слажена.

Раздался стук в окно. Даша встревоженно поднялась с лавки.

– Кто там?

– Дашутка, открой! Это я, Митяй.

– Это брат! – обрадовалась Даша, отпирая дверь. – Он за картошкой в соседнее село ездил!

Дверь распахнулась и в избу, оттолкнув Дашу, ввалилось пятеро мужиков с топорами и вилами в руках. Впереди шел тот самый бородач в папахе и шинели без погон, который следил за Дашей и Владимиром. Рядом, судя по всему, шел брат Даши Дмитрий – рослый шестнадцатилетний парень, очень похожий на Дашу, тоже в шинели без погон и фуражке без кокарды. Из расстегнутой кобуры на поясе торчала рукоятка нагана.

Но главными в этой группе были явно не они. Вперед, властно отстранив всех, выступил высокий красивый юноша лет двадцати, в офицерском плаще-дождевике без погон. Остановившиеся на нем сразу протрезвевшие глаза Владимира засветились холодной иронией.

– О, полночные гости… – произнес юноша без малейшей симпатии в голосе.

– А я что говорил, мужики? – возбужденно воскликнул бородач, тыча в Сабурова корявым пальцем. – В погонах он! Я еще мимо шел, гляжу – чего это на плечах такое блестит?..

– Гляди, еще и самогон наш жрет, а… – с ненавистью произнес второй мужик.

Даша, до сих пор стоявшая неподвижно, внезапно бросилась к брату, но тот крепко схватил ее за руки и зажал рот, не давая вырваться. Высокий юноша в плаще-дождевике шагнул вперед, глядя на Сабурова с насмешкой.

– Добрый вечер, Владимир Евгеньевич. С прибытием вас в родные места, хлеб да соль. А вы, я погляжу, вконец одичали там у себя на фронте. Или вас приказ о снятии погон не касается?

– Какой еще приказ? – пренебрежительно спросил Сабуров.

– Приказ революционной власти. Упраздняющий в России все знаки различия и воинские чины, понятно? Так что потрудитесь-ка в присутствии членов ревкома снять с плеч эти буржуазные осколки старого режима.

Владимир медленно перевел взгляд с одного мужика на другого. И внезапно зашелся в приступе тихого, недоброго смеха.

– Так это, небось, и есть революционный прапор Сеня Захаров? – спросил он, глядя на Дашу. Та бессильно задергалась в руках у брата. – А теперь он, значит, новая власть и в подчинении у него эти… члены ревкома?

Он оглянулся в поисках кобуры. Захаров проследил его взгляд и усмехнулся: портупея лежала далеко, до нее офицеру было не дотянуться.

– На снятие погон даю десять секунд, – холодно произнес Захаров. – Снимите их сами, и мы уйдем. Иначе… – Он кивнул бородачу, который с готовностью сжал в огромной ладони рукоять топора. – Время пошло.

Владимир стиснул кулаки. Глаза его налились кровью.

– А ты сними их с меня сам, офицер, – очень тихо, с ненавистью проговорил он Захарову. – Тебе же не привыкать… Давай, попробуй…

Захаров молча смотрел на наручные часы. Потом кивнул.

– Все, время вышло. Авдеев! – Он повелительно кивнул мужику с топором, и тот шагнул вперед.

И в этот самый миг Даше невероятным усилием удалось вырваться из рук брата. Она вырвала из его расстегнутой кобуры наган и навела его на бородача.

– Стоять!!!

Бородач изумленно застыл на месте. Захаров быстро уронил руку на кобуру, но Даша молниеносно перевела наган на него.

– Все руки вверх и отошли от раненого, – хриплым, непохожим на свой голосом произнесла девушка. – Быстро. А то застрелю.

Члены ревкома обменялись взглядами и медленно подняли руки. Владимир, тяжело дыша, смотрел на Дашу. Она быстрым движением кинула ему портупею, он выхватил из кобуры свой «парабеллум» и тоже навел на незваных гостей.

– Дашура… – хрипло выговорил брат Даши и облизал пересохшие губы. – Сестренка. Положь револьвер назад.

– Она-то, может, и положит, – усмехнулся Владимир, – а я – нет.

– А ну пошли все отсюда. Ну!.. – приказала Даша.

Она выстрелила. Пуля попала в горшок с геранью, стоявший на подоконнике, тот с грохотом раскололся, земля посыпалась на пол. Мужики, вздрогнув, попятились к дверям.

– Митяй, ты чего молчал, что у тебя сеструха дурная? – вполголоса спросил один.

– Девка, не балуй с наганом-то, – умоляюще проговорил другой. – И ты, офицер, не волнуйся. Уходим мы, видишь, уходим.

– Даша, послушай… – мягко произнес молчавший до этого Захаров.

– Пошел вон отсюда, – оборвала его девушка.

Члены ревкома, пятясь и не спуская глаз с двух стволов, вышли из дома. Дверь захлопнулась. По-прежнему был слышен только мерный шум ледяного ноябрьского дождя по крыше…

Некоторое время Даша стояла неподвижно, не выпуская оружия из рук и глядя на дверь. Потом начала всхлипывать, подошла к лавке, где сидел Владимир, и буквально повисла на его руках. Сабуров, отложив пистолет, растерянно гладил ее по голове.

– Ну все, все, милая, не надо… Все уже кончилось, все, все…

– Вам уезжать надо, Владимир Евгеньевич, – плача, еле выговорила Даша. – Завтра они отряд из уезда пришлют.

Владимир по-прежнему стоял у дома, с которым было связано столько воспоминаний, и смотрел на погасшие окна.

– Вам кого надо, товарищ? – прервал его мысли чей-то нетрезвый голос.

Сабуров обернулся. Перед ним стоял какой-то сильно выпивший абориген лет двадцати пяти на вид, грязный, обтрепанный и небритый. Вместо левой руки у забулдыги был только короткий обрубок.

– Вам кого? – повторил он, сильно шатаясь.

– А Даша… Скребцова Даша… – неожиданно даже для себя самого произнес Владимир, – она здесь живет?

– Скребцова? – напрягся пьянчужка. – Сеструха моя, что ли? Не-е, она в Питер подалась. А тебе зачем?

– Сеструха? – переспросил Владимир пораженно.

Но тут же он убедился в том, что перед ним действительно Митя, только очень потрепанный жизнью и вконец опустившийся. Видно, Советская власть не спасла его от падения.

– В Питер? Давно?

– А как меня в Крыму врангелевцы долбанули. Лет семь уже, что ли… Слышь, а тебе зачем? – неожиданно перешел на «ты» забулдыга.

Сабуров, не отвечая, отвернулся от него и зашагал прочь. Митяй, что-то бормоча, некоторое время озадаченно смотрел ему вслед, потом помотал головой и протер глаза единственной рукой.

– Во напился, а… – пробурчал он себе под нос. – Привидится же…

В учительской сельской школы встревоженно говорила по телефону девушка в красной косынке.

– …Да, в том-то и дело, что он сказал, что сослуживец с женой развелся, а сын учится в нашей школе, в первом классе, – торопливо говорила она невидимому собеседнику. – А у нас в первом классе все дети из полных семей, понимаете, товарищ? – Она сделала паузу. – Нет, фамилию не назвал. Явно не местный. Спросил, давно ли здесь школа. Да, чуть не забыла! Он еще не знал, что такое ШКМ.

В кабинете оперуполномоченного на железнодорожной станции Ленинка находились трое: молодой хмурый оперативник с четырьмя треугольничками в петлицах, озабоченный Захаров и дедок, который подвез Владимира до села. Старик, суетливо двигая руками, рассказывал чекистам:

– Значит, какие приметы… Из образованных, высокий, в усах… Кожан такой кожаный у ево… грязный весь. Баул опять же… фуражка. На сапогах глина засохлая. Землемер я, говорит, Павел Андреев. А чего землемеру утром в лесу делать, а? Вот, деньги дал. – Старик полез в карман и протянул чекистам смятый червонец. – Цен наших не в курсе. Это кто ж за проезд червонец дает? Словом, он как есть, товарищи…

Захаров хмуро переглянулся с оперативником. Тот, кашлянув, переспросил старика:

– Значит, Самсоньев, вы утверждаете, что опознали в этом землемере сына бывшего владельца усадьбы, белого офицера Владимира Евгеньевича Сабурова, так?

– Так точно, он самый, – поспешно кивнул старик. – Я его в последний раз в девятнадцатом годе видел, он тогда штабс-капитаном был. И на отца похож. Я, значит, виду не подал, чтоб не спугнуть, а сам сюда…

– Благодарю за службу, отец, – вздохнул оперативник. – Ступай, дальше мы сами…

Старик повернулся и побрел к выходу, бормоча:

– Это уж беспременно, товарищ командир. Как и было приказано… об любом незнакомце в двадцати двух верстах от границы, значит… Рад стараться, как говорится, и все такое…

Хлопнула дверь.

– Еще учительница из школы звонила, Егорова, – хмуро произнес оперативник. – Сказала, зашел туда. А потом завуч Петракова. По описанию он же, назвался инспектором РОНО. Подарил ребенку коробку оловянных солдатиков.

– Че-го? – изумленно спросил Захаров.

– Ну, она так сказала. Солдатики еще старые, царских времен. Думаете, ваш?

Захаров медленно кивнул.

– Похоже, что мой.

В переполненном помещении пристанционной почты толпился народ. К окошку с надписью «Телеграф» вытянулась большая очередь. У самого окошка стоял парень полублатного вида – в кепке и широченных клешах, с выпущенным на лоб чубом и наглыми сонными глазами.

Заполнив бланк телеграммы, Сабуров еще раз пробежал его глазами. «Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Сазонову И.Д. Володя чувствует себя хорошо зпт скоро будет тчк». Правда, эту телеграмму он должен был отправить до девяти ноль-ноль. Но кто же знал, что ему придется спасаться от излишне бдительных железнодорожных чекистов!

Он подошел к окошку, протянул бланк телеграфистке. И тут парень в клешах молча отбросил телеграмму в сторону.

– Я уже стоял, – вежливо проговорил Владимир, стараясь погасить к себе неприязнь к этому наглому типу. – Мне телеграмму отправить.

– Не-а, не стоял ты тут, дядя, – осклабился парень, показывая железный зуб. – Тут мое место. А твое – во-о-он там. – Он ткнул пальцем в самый конец очереди.

– Как же так? Вот же написано: «Телеграммы принимаются вне очереди».

– А я читать не умею, – хохотнул блатной.

В очереди тоже прозвучали робкие смешки. Немолодой мужик, стоящий за парнем, тронул Владимира за рукав.

– Слышь, парень, ты б не цеплялся с ним, а? Это ж Ванька Корявый…

– А гражданин небось не местный, – зло ухмыльнулся блатной. – Не знает, что такое финка Корявого.

Он сделал было быстрое движение, но рука Сабурова оказалась быстрее. Вор, побелев, тонко завыл от боли. Очередь уважительно переглянулась.

– У-уй, с-с-сука, больно… – скулил Корявый, тщетно пытаясь вырваться. – Руку поломал, падла-а-а.

– Пока еще нет, – сказал Владимир, выворачивая кисть Корявого так, что он, продолжая выть, мягко уселся на пол у его ног. Сабуров протянул телеграмму в окошко: – Возьмите телеграмму, гражданка.

– Рупь десять с вас, – безразлично отозвалась телеграфистка.

Забрав сдачу, Сабуров склонился к уху сидящего на полу Корявого.

– Еще раз узнаю, что ты Володьку из первого класса школы по уху хлопнул – ухо тебе отрежу, усек? – очень тихо произнес он.

– Усек, дядя, – просипел вор.

– Молодец. Вали отсюда, пока жив.

Сабуров дал Корявому такого пинка, что тот жалко распластался на полу почты. Очухавшись, вор подтянул штаны и бегом бросился наружу.

Выйдя на крыльцо почты, Сабуров закурил. И почти сразу же услышал за плечом странно знакомый голос:

– Прикурить не найдется, товарищ?

Он резко обернулся. Перед ним стоял тот самый командир ГПУ, который прицепился к нему с проверкой документов в поезде несколько часов назад. Рядом стояли еще двое ГПУшников, в одном из них Сабуров узнал бойца, который преследовал его в поезде. В руках у обоих были наганы, наведенные на него. Не уйдешь, подстрелят…

– Корявого хорошо сделал, хвалю, – обнажил зубы в усмешке Захаров. – А теперь руки вверх, господин Сабуров.

Владимир быстро оглянулся.

– Нет, сейчас тут нет никакой Даши, – снова усмехнулся чекист.

Сабуров с изумлением вгляделся в его лицо. Неужели жизнь за последние полчаса сводила его уже со вторым человеком из той банды, которая ввалилась тогда ночью в Дашину избу? Чем пристальнее Владимир вглядывался в лицо чекиста, тем больше убеждался – да, перед ним, без сомнения, стоял тот самый Семен Захаров, который в ноябре семнадцатого требовал у него снять погоны… Только сейчас он был на десять лет старше, с усами, да еще на нем был не мокрый плащ-дождевик, а хорошо пошитая шинель со знаками различия ГПУ. «Вот почему его лицо показалось мне смутно знакомым там, в поезде», – подумал Сабуров.

– Господин революционный прапорщик? – медленно спросил он, поднимая руки вверх. – Смотри-ка… В усах прямо не узнать…

– Обыскать, – скомандовал Захаров, не спуская с него глаз.

Бойцы быстро, споро, не стесняясь входящих и выходящих из почты людей, охлопали карманы Владимира, отобрали портфель, выдернули из потайного кармана браунинг.

– Бельгийский, товарищ замначотдела, – сообщил Коробчук, повертев пистолет в руках.

– И обойма запасная, – добавил второй боец.

Захаров спрятал браунинг в карман и скомандовал:

– Руки назад, шагом марш. Шаг вправо, шаг влево – конвой руби-стреляй!

Владимир с усмешкой подчинился. Двое ГПУшников встали по бокам, Захаров зашагал сзади. На глазах изумленных жителей Ленинки задержанного повели к зданию станции.

Оперативник некоторое время вопросительно смотрел на Захарова, уютно устроившегося за его столом в кабинете на станции. Наконец Захаров не глядя бросил ему:

– Сходите отдохните, товарищ… Понадобитесь – приглашу.

– Есть, – отозвался чекист и вышел.

Владимир усмехнулся. Он сидел напротив Захарова. Руки были стянуты стальными наручниками. Портфель стоял на столе.

– Живучий ты, гад, оказался, – неожиданно спокойным голосом проговорил Захаров, не спуская глаз с арестованного. – Мы же на следующий день к Даше приехали в шесть утра… А тебя уже нету. И ее нету. Чи-истенько. Вывезла офицера-героя в неизвестном направлении. И вот – какая встреча…

– А тебя, бывший прапор, красная власть не больното ценит я вижу? – спросил Владимир негромко. – Мелкая чекистская сошка в провинции… Ты ж не об этом мечтал, когда погоны в ноябре семнадцатого срывал, верно? Наркомом небось мечтал стать, не меньше?

Захаров встал из-за стола, подошел к Владимиру. С холодной ненавистью уставился ему в лицо.

– Ты хоть понимаешь, что ты мне жизнь покалечил? – тихо, с мукой в голосе сказал он.

Сабуров непонимающе усмехнулся.

– Ты что – перебрал вчера, Захаров?!

– Я ж к Дашуре всей душой, – не слушая, продолжал тот. – Она еще вот такой была, когда я решил – все, будет моей!.. А она, видишь, в тебя… Ну, ясное дело – образованный, сын офицера, барин… Кто я против тебя? Я ж из-за этого в школу прапорщиков и пошел, чтобы тоже с погонами, как ты…

– А-а, вот ты о чем, Захаров… – протянул Владимир. Помолчал и добавил: – Но ведь теперь все козыри на твоей стороне, правда ведь? Разыщи Дашу и люби сколько хочешь. Тем более если еще в детстве решил. За нее и за себя…

– Легко сказать – люби… – с болью отозвался Захаров. – Я забыть ее пытался… Женился даже, на Лизке Кирпотиной… Ее такие, как ты вот, расстреляли. А потом понял, что – все, не могу без Дашуры… Приходил я к ней… и не раз. Только ты у нее в башке до сих пор, ты, понимаешь?

Чекист резко отвернулся. Сабурову показалось, что в его глазах блеснули слезы.

– Где она сейчас? – негромко спросил он.

Захаров усмехнулся.

– А вот тебе теперь это знать без всякой надобности. Ты ведь уже, считай, свои девять грамм от советской власти получил. Правда ведь?

Он с разворота изо всей силы ударил сидящего Владимира под дых. Сабуров, не ожидавший удара, повалился на пол вместе со стулом.

– Тля белогвардейская, – просипел Захаров, зажав лицо противника в пятерне. – Зачем тебя заслали, сука, говори?!

– Умнее ничего не мог спросить, идиот? – с трудом выговорил Сабуров, задыхаясь.

Захаров начал зверски избивать задержанного ногами. Он вкладывал в эти удары всю ненависть и боль, которые накопились в душе.

Запыхавшись, он брезгливо взглянул на скорчившегося на полу Сабурова, сплюнул на него и, боком присев на край стола, снял телефонную трубку.

– Товарищ начальник отдела? Здравия желаю, Захаров у аппарата. Взяли гада. Так точно, белобандит… Да, бельгийский ФН был в потайном кармане и запасная обойма. Еще? Портфель, в портфеле карта приграничного района и портмоне. Удостоверение личности фальшивое. На имя землемера Андреева Павла Андреевича, 1894 года рождения, живет в Пскове… Есть. Да, буду на станции. Жду.

Он повесил трубку. Владимир с трудом вытер скованными запястьями кровь с разбитого лица. Захаров присел перед ним на корточки.

– Ты ж наверняка книжку «Красный террор» Мельгунова читал, да? – негромко произнес он. – Так вот – все там неправда. Методы в ОГПУ на месте не стоят, развиваются. Так что готовься к тому, что все ты скажешь. И очень быстро, я тебя уверяю.

На главной площади провинциального уездного городка возвышался серый гипсовый бюст Карла Маркса. Над небольшим двухэтажным особнячком, в котором размещался райком ВКП(б), гордо развевался большой красный флаг. По фасаду протянулся кумачовый лозунг – «Да здравствует 10-й Октябрь!» Рядом с входом на облупившуюся штукатурку был косо нашлепнут плакат с изображением парящего в облаках самолета и надписью «Ура героям перелета Москва – Токио – Москва тов. Шестакову и тов. Фуфанову!»

Рядом с дверьми стояли двое молодых работников ГПУ, проверяя документы у входящих. К ним то и дело подходили ответработники в штатском с толстыми портфелями, военные, милицейское начальство. Они солидно приветствовали друг друга.

Рявкнув сигналом на зазевавшегося ломового извозчика, на площадь въехал потрепанный легковой «Форд». Из машины с довольным видом показался начальник линейного отдела ГПУ. Беспечно насвистывая в усы какую-то мелодию, он молодецки взбежал по ступенькам, на ходу показав чекистам удостоверение. Те откозыряли с улыбками.

Еще через десять минут начальник линейного отдела, по-прежнему бормоча под нос веселую песенку, тщательно мыл руки в туалете райкома партии. В одной из кабинок раздался звук спускаемой воды, и оттуда, застегивая на ходу ширинку, показался пятидесятилетний командир погранотряда Отдельного корпуса пограничных войск ОГПУ с тремя шпалами в зеленых петлицах.

– Все лучшие люди встречаются здесь? – хохотнул начальник линейного отдела. – Мое почтение Сан Санычу. Извини, руки мокрые.

– Здорово, Пал Палыч, – хмыкнул пограничник, подходя к зеркалу. – Извини, руки грязные.

Он включил воду и покосился на коллегу.

– Чё веселый такой? Будешь хвастаться на отчетном собрании?

Начальник линейного отдела лукаво прищурился:

– Ох, не хочется тебя расстраивать, Сан Саныч… Ох, не хочется…

– А что такое? – насторожился пограничник.

– Уверен, что хочешь себе настроение попортить?

– Ладно, не хочешь – не говори, – пожал плечами тот.

Начальник линейного отдела оглянулся на дверь, придвинулся поближе и понизил голос.

– Да тут мои ребята полчаса назад белобандита на станции Ленинка взяли. – Он снова отодвинулся и взглянул на пограничника с деланным сочувствием. – В твоей зоне ответственности как раз, вишь ты. И как раз накануне великого праздника…

– Интересное кино, – медленно отозвался начальник погранотряда. – И откуда же этот белобандит взялся? С неба упал?

– А вот сейчас на собрании и услышишь, – победно усмехнулся начальник линейного отдела. – Это ж прямо подарок какой-то к десятилетию Октября. От тебя, Саныч.

Пограничник, причесываясь, пренебрежительно фыркнул.

– Ой, Палыч, да знаю я твоих паникеров. Они дохлого кота белобандитом объявят, лишь бы статистику улучшить под праздник.

– Кота, говоришь? – прищурился железнодорожный чекист. – У этого кота, между прочим, браунинг бельгийский был в потайном кармане и удостоверение личности фальшивое на имя Андреева Павла Андреевича… Вот так!

Пограничник внезапно перестал причесываться.

– Так как, говоришь, фамилия белобандита? – рассеянно переспросил он.

– Андреев Павел Андреевич. А что?

– Да нет, ничего… – Пограничник спрятал расческу и взглянул на часы. – Ну что, двинули? А то обо всех успехах без нас доложат.

Его отвели в крохотный каменный закуток, служивший, видимо, камерой при станционном отделении ГПУ. Сквозь забранное решеткой крохотное оконце виднелось небо. Владимир сел на продавленную узкую койку, потом лег и, забросив руки за голову, закрыл глаза.

Странное дело – он не испытывал сейчас никакого сожаления в том, что так бездарно провалил порученное ему дело. Хотя в чем его вина, собственно?.. В том, что попался на глаза чекистскому патрулю, проверявшему документы в поезде? В том, что был выслежен в приграничной зоне, где каждая верста напичкана осведомителями ГПУ? Или в том, что заглянул в родное село, где надеялся встретить девушку, которую так и не смог забыть?..

С грохотом открылся лючок в двери. В квадратном проеме возникло лицо бойца.

– Слышь ты, тварь беляцкая! – рявкнул он. – А ну встать!

– Че-го? – пренебрежительно спросил Сабуров.

– Чего-чего… Нельзя тут это, короче!

– Ты сам хоть понял, что сказал? – сочувственно поинтересовался Владимир, снова закрывая глаза.

В ночном поле шел проливной дождь. По раскисшей грязи, увязая в ней по колено, брела понурая кляча, на которой верхом сидел укутанный в шинель Сабуров. Плачущая Даша из последних сил тянула старого коня под уздцы. Владимир, качаясь, едва держался в седле. У него подскочила температура, открылась рана на ноге, он бредил.

– …Нет, я не достоин вас, барышня, – горячечно, убежденно говорил Сабуров кому-то. – Вы меня спасли от этих богоносцев, от этой серой сволочи, которая сейчас везде. Но вы слишком чисты, слишком прекрасны для меня, привыкшего спать в окопах… Вы думаете, что я вас совсем не помню, Дарья Павловна? А я вас помню… Я помню, какой вы были смешной, длинноногой, в холстинной юбке. Видите, какие подробности? Но я, идиот, не замечал вас, мне нравились другие женщины… дыша духами и туманами… как у Блока… А потом приходите вы – и спасаете, когда никто бы не спас. Зачем? – Он запрокинул голову и засмеялся в дождь.

– Владимир Евгеньевич, – плача, проговорила Даша, – ради Христа, помолчите. Вам нельзя разговаривать, у вас и так жар поднялся. Вот дойдем, уж тогда…

И они дошли. Когда Владимир пришел в сознание, он лежал на вкусно пахнущей белой простыне, и над ним склонилась Дашино лицо.

– Я где? – сорванным голосом вышептал он.

– Чшш… – обрадованно произнесла Даша. – Тише, Владимир Евгеньевич. Лежите спокойненько, у вас только день, как жар спал.

Он закрыл глаза, вновь открыл. Деревянный потолок. Скосил глаза налево – увидел дождь, струящийся по мутному маленькому оконцу.

– Мне все приснилось? – шепотом спросил он. – Изба… погоны… И ты стреляла… А потом ливень, я еду куда-то…

– Ну конечно приснилось, – послушно кивнула Даша. – Лежите тихенько. Тут вас никто не найдет и не тронет. Я на курсах Красного Креста с эстонкой познакомилась. А они красных ужас как не любят. Мы на хуторе у нее.

Владимир попытался приподняться, но раненая нога так напомнила о себе, что он с мучительным стоном вновь опустился на подушку.

– Не надо вставать, а то опять рана откроется. Лежите…

– Мне нужно, Даша, понимаешь? Нужно… – еле слышно произнес он. – Я офицер. Я не могу так просто лежать бездеятельно… Я в поезде слышал разговор двух прапорщиков. На Дону генерал Алексеев собирает офицеров. Слышишь?

Вместо ответа Даша робко поцеловала его. Вернее, это был не поцелуй, а легкое, щекочущее прикосновение губ к щеке.

Владимир молча притянул ее к себе и поцеловал в ответ. Но тут же зашелся в сухом болезненном кашле, сотрясавшем все тело.

В большом кабинете для заседаний в здании райкома ВКП(б) за крытым красной тканью столом сидели в ряд члены райкома во главе с первым секретарем – моложавым, подтянутым, чем-то похожим на волка, одетого в коричневый френч без знаков различия. Над столом висел большой портрет Ленина. За другим столом, подлиннее, располагались человек двадцать партийного и военного начальства, среди них – начальник линейного отдела ГПУ и командир погранотряда.

Только что закончил доклад представитель железной дороги – одышливый толстяк с четырьмя красными «галочками» в черных петлицах. Первый секретарь одобрительно улыбнулся:

– Ну что, товарищи, думаю, что с цифрами железнодорожных перевозок по району у нас никаких неприятностей нету, наоборот, наши доблестные работники НКПС встречают Десятый Октябрь, так сказать, во всеоружии… Похлопаем! – Он зааплодировал, присутствующие дружно поддержали. – А теперь послушаем, что нам скажут наши железнодорожные чекисты. Район у нас, сами знаете, пограничный, так что ответственность, как говорится… Прошу, товарищ Лепковский.

С места поднялся начальник линейного отдела ГПУ.

– Великий праздник Десятого Октября, – заговорил он уверенно, – наш отдел встречает в полной боевой готовности. Все наши сотрудники – проверенные товарищи, готовые в любую минуту отразить нападение врага…

– Ух ты, прямо нападение, – усмехнулся первый секретарь. – Вы что же, хотите пограничников без работы оставить?

Присутствующие посмеялись.

– Шутки шутками, а иногда приходится, товарищ первый секретарь, – не поддержал общий смех начальник отдела. – Например, буквально сегодня на станции Ленинка нашими бойцами был задержан матерый белобандит, перешедший с территории Эстонии с фальшивыми документами. А ведь это недоработка товарищей пограничников! – Он с ухмылкой кивнул на потупившегося начальника погранотряда. – И это – накануне великого праздника, когда бдительность должна быть…

– Как – белобандит?! – неожиданно перебил первый секретарь. – Ты что – шутишь, Лепковский?!

Тот удивленно взглянул на партийного шефа района.

– Никак нет, товарищ первый.

– Ка-кой, твою мать, может быть белобандит в канун юбилея великого Октября? – в ярости прошипел первый секретарь, меняясь в лице. – Да еще на станции Ленинка?!!

Начальник линейного отдела попытался что-то сказать, но первый секретарь перебил:

– Ты что, хочешь нам район угробить, да? Ты хочешь, чтобы я поехал в тундру чукчами руководить, а ты – оленями там командовать?!!

Начальник линейного отдела в ужасе умолк. По его лбу заструилась тонкая дорожка пота. Присутствующие смотрели на него с брезгливостью и без всякой жалости.

И тут поднялся с места начальник погранотряда.

– Разрешите, товарищ первый секретарь?

– Ну? – вяло отозвался тот.

– Дело в том, что товарищ Лепковский тут… немного поторопился. Уж больно хотел вас обрадовать к празднику. – Пограничник с иронией взглянул на закаменевшего соседа.

– Обрадовать? – взмахнул руками первый. – Да у меня сердечный приступ сейчас будет.

Начальник районной медицины испуганно вскочил с места, но первый махнул рукой – сиди, мол. Тем более что и начальник погранотряда негромко продолжил:

– Не стоит волноваться, товарищ первый секретарь. Это наш человек.

– Кто? – выдохнул первый непонимающе.

– Белобандит, которого взяли на станции.

Присутствующие изумленно уставились на пограничника. Начальник линейного отдела судорожно сглотнул слюну.

По кабинету оперуполномоченного медленно расхаживал из угла в угол озабоченный Захаров. В руке у него был смятый бланк телеграммы. У двери, следя глазами за начальником, стоял Коробчук.

– «Володя чувствует себя хорошо, скоро будет», – задумчиво повторил Захаров. – Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Сазонову И.Д.

– Так брать надо Сазонова этого, товарищ замначотдела! – горячо сказал Коробчук. – Это ж связник, ясен пень!

– Связник, связник… – задумчиво повторил Захаров, продолжая шагать. – Ладно, в любом случае сообщим в облуправление. Это дело их уровня…

Он остановился у телефона. В дверь заглянул еще один боец.

– Здравия желаю, товарищ замначотдела… Коробчук, ходу до перрона! Псковский скорый пришел!

Коробчук торопливо выскочил за дверь. На столе затрезвонил телефон. Захаров снял трубку.

– Захаров у аппарата. Здравия желаю, товарищ начотдела! – Он замолчал и изменился в лице. – Что?.. Как… отпустить со всем, что при нем было?!!

Перед крыльцом здания райкома стояло несколько машин. Из особняка один за другим выходили ответработники, прощались друг с другом, рассаживались по автомобилям.

Вышли из здания и начальник линейного отдела ГПУ с командиром погранотряда. Остановились на крыльце, пристально взглянули друг на друга.

– Вот так вот, Пал Палыч, – негромко произнес пограничник. – Поспешишь, как говорится, – людей насмешишь.

– Ладно, Сан Саныч, – так же негромко отозвался начальник отдела. – Служба у нас такая. Сегодня ты отличился, а завтра, глядишь, и я… Будь здоров.

Он козырнул и сбежал с лестницы к своему «Форду».

– Давай-давай… отличайся, сыскарь хренов, – насмешливо пробурчал ему вслед командир погранотряда и пренебрежительно сплюнул.

Дверь камеры грохнула так, что Владимир невольно подскочил на койке. Над ним склонилось бледное, переполненное плохо сдерживаемой яростью лицо Захарова. В двери топтался растерянный Коробчук.

– Вставай, – прошипел Захаров в лицо Владимиру. – Слышишь?

– Что, лично пришел мне объяснить, что днем лежать запрещается? – насмешливо отозвался Сабуров.

Но Захаров, не слушая, мотнул головой в сторону двери:

– На выход. Быстро!

Владимир неторопливо поднялся.

Вышли в пустой внутренний коридор. Сабуров обратил внимание на то, что в руках Захаров нес его портфель. Мелькнула было мысль о том, что он может снова, как и в поезде, сбить чекиста с ног и скрыться, но он взглянул на Коробчука, державшего его на прицеле нагана, и отказался от этой затеи. В коридоре не спрячешься, тут же пристрелят…

Между тем они оказались перед запертой деревянной дверью. Захаров скомандовал «Стой!», поколдовал над замком, и дверь распахнулась.

Открылся вид на небольшой зал ожидания. На деревянных лавках мирно сидели и лежали в ожидании поезда крестьяне, бабы, в стороне балагурили и смеялись несколько красноармейцев в шинелях и высоких шлемах-буденовках. Из картонного раструба репродуктора на стене гнусавил марш.

– Прямо на перроне шлепнете? – поинтересовался Сабуров. – Как в восемнадцатом бывало, на юге?

– Свободен, – коротко, сухо обронил Захаров вместо ответа.

Это прозвучало настолько дико, что Владимир решил, что ослышался. Да и Коробчук уставился на своего начальника в полном обалдении. Захаров же быстро сунул в руки Сабурову его портфель, тот машинально взял.

– Чего уставился, сволочь? – со злобой проговорил Захаров. – Свободен, говорю!

– Товарищ замначотдела, а как же… – растерянно начал Коробчук.

– Аттракцион называется «Попытка к бегству», товарищ Захаров? – иронично спросил Сабуров.

Захаров зло дернул углом рта:

– Я тебе не товарищ. Вали отсюда и больше мне не попадайся… Пошли, Коробчук.

Боец обалдело взглянул на задержанного:

– Товарищ замначотдела… так это самое… Уйдет же он… Вы чего?

Но Захаров решительно зашагал прочь. После секундного столбняка боец бросился за ним, засеменил рядом, непонимающе заглядывая в лицо и часто оглядываясь на Сабурова.

Некоторое время онемевший от неожиданного поворота событий Владимир стоял неподвижно, глядя на уходящих чекистов. Потом, убедившись, что они удалились, он нерешительно открыл портфель. Браунинг, карта и портмоне-мина находились на своих местах…

Спасся. Как, почему, зачем отпустил его Захаров со своим подручным – все это потом…

С перрона донесся свист и шум шатунов. Подходил поезд. Толпа в зале ожидания оживилась.

Владимир решительно захлопнул портфель и бегом бросился к кассе.

В поезде его снова со страшной силой клонило в сон – дали о себе знать и ночь, проведенная на ногах, и нервное напряжение утра. Но он держался, то и дело настороженно косился на дверь вагона – вдруг снова проверка, вдруг Захаров, впавший в краткое умопомешательство, опомнился и дал приказ по линии задержать его? Ничем иным, кроме припадка безумия, решение отпустить его Владимир объяснить не мог… Разве что старший по положению приказал. Но какому чекисту придет на ум идея отпустить задержанного врага, тем более накануне главного большевистского праздника?!..

Но поезд шел себе, тормозя на положенных станциях, и в вагон не входили никакие чекисты. Ехали обычные люди, из тех, кого до революции назвали бы обывателями. Владимир всматривался в их серенькие, утомленные лица, потерханные пиджачки и пальтишки, разглядывал рано постаревших женщин и излишне шумных, наглых детей… Вроде бы ничего явно «советского» в них не было, но он не мог не чувствовать – русские-то они русские, но уже не такие, как раньше…

Чтобы не заснуть, он заставил себя слушать какого-то юношу, по виду студента. Тот, хихикая, рассказывал своему спутнику о том, что на прошлую годовщину 7 ноября трибуну для ленинградского начальства, принимавшего парад на Дворцовой площади, решили поставить прямо под Александровской колонной.

– А там же ангел сверху с крестом… Ну и решили, что нечего ангелу благословлять их. Надули воздушный шар и с него хотели спустить на ангела колпак, чтоб закрыть его на время парада… – студент возбужденно захихикал. – В общем, я там полдня простоял, на площади. Народу собралось – тыщ пять, не меньше. И этот шар там так без толку и пролетал. То его ветром относило, то колпак. Народ веселился – тебе не передать…

К перрону Витебского вокзала – Владимир помнил его еще Царскосельским – поезд подкатил в половине первого дня. Сабуров подумал, что его физиономия, украшенная несколькими еще не просохшими ссадинами, обязательно привлечет внимание какого-нибудь не в меру ретивого милиционера, и совсем было решил обойти вокзал стороной, спрыгнув на насыпь, но поезд, как на грех, остановился так, что с обеих сторон его зажали товарные составы с вооруженной охраной у каждого вагона. Пришлось выйти в общей толпе. И почти сразу же Сабуров приметил у выхода с перрона двоих ГПУшников в длинных шинелях. Они стояли вроде бы просто так, праздно, а на деле скользили по тысячам проходивших мимо людей внимательным бесстрастным взглядом.

Владимир невольно съежился. Попытался пристроиться «в кильватер» какому-то крепкому старичку, тащившему на себе целый воз мешков и корзин, – наверное, перевозил имущество с дачного дома в город. Но все равно равнодушный взгляд одного из чекистов зацепил его лицо. Зацепил и… скользнул мимо, в толпу.

«Пронесло», – подумал Сабуров с облегчением.

Когда он удалился на несколько десятков шагов, чекисты обменялись взглядами, кивнули друг другу. Один из них подошел к деревянному «грибку» с телефоном, снял трубку и набрал недлинный номер.

– Облотдел, секретариат товарища Мессинга, – произнес чекист в трубку и, дождавшись ответа, продолжил: – Линотдел Витебского говорит… Проследовал.

На перроне станции Ленинка толпились пассажиры. Приближался паровоз – старый, но по-прежнему представительный красавец серии С. На краю перрона, дымя папиросой и следя глазами за поездом, стоял Захаров. Рядом с ним топтался растерянный, красный Коробчук.

– Так это самое, товарищ замначотдела… – бормотал он непонимающе. – Это чего такое, а? Выходит, не враг он, раз вы его отпустили, а? Вы ж толком не объяснили.

– Не-ет, Коробчук, – задумчиво отозвался Захаров, – враг он. Лютый враг…

– Так чего ж вы его… Он же сейчас такого натворить может! Он же… он же до Ленинграда уже доехал, наверное!

Мимо чекистов, обдав их струей пара, промчался паровоз, замелькали, замедляя ход, зеленые вагоны. Раздался скрип тормозов, проводники с грохотом откинули подножки. Пассажиры, весело переругиваясь, кинулись занимать места.

Захаров, сильно затянувшись, отшвырнул недокуренную папиросу.

– Слушай, Коробчук, – медленно проговорил он, – раз ты такой умный, может ты тут покомандуешь малость без меня, а?.. Смирно!!! – неожиданно крикнул он.

Боец вытянулся. Окружающие, штурмовавшие вагон, глядели на сцену с недоумением.

– Кру-хом!!! Ша-гом марш!!! – скомандовал Захаров.

Коробчук, на круглом лице которого застыли непонимание и обида, четко выполнил поворот на месте и ушел, чеканя шаг, в здание станции.

А Захаров с силой выдохнул воздух и, не обращая внимания на недоуменные и насмешливые взгляды, крепко потер лицо ладонями. Затем он вынул из кармана шинели красную книжечку и показал ее проводнику, стоявшему у дверей вагона. Проводник поспешно и угодливо закивал.

Войдя в вагон, Захаров опустился на первую попавшуюся свободную лавку. Сидевший рядом командир Красной Армии с одной «шпалой» в петлице вежливо подвинулся, мельком взглянул на чекиста и снова уткнулся в газету. Боковым зрением Захаров увидел заголовок – «Завтра состоится награждение крейсера «Аврора» орденом Красного Знамени». Ниже было опубликовано постановление ЦИК СССР о постепенном переходе с восьмичасового на семичасовой рабочий день без уменьшения зарплаты.

Он вздохнул и взглянул на часы. Конечно, Коробчук прав – Сабуров уже успел добраться до Ленинграда. Его, Захарова, долг – остановить белогвардейца. И рассказать о заговоре, созревшем в его линейном отделе.

На ленинградском главпочтамте к каждому из окошек тянулись длинные раздраженные очереди. В одной из них, подходившей к окошку с надписью «Ленгорсправка», стоял Владимир.

– Добрый день, я подходил час назад. – обратился он к усталой взмыленной барышне за стойкой. – Скребцова Дарья Павловна, 1900 года рождения.

Барышня перебрала длинными худыми пальцами несколько бланков.

– Такой в городе не числится, гражданин.

– Как же так? – удивился Сабуров.

– Очень просто! – грубо ответила девица. – Переехала, сменила фамилию, вышла замуж, умерла! Следующий!

Кто-то в очереди хихикнул. Сабуров медленно пошел прочь от стойки…

Целый час он уже бродил по Петербургу – он так и не научился даже мысленно называть родной город новым, чужим именем. Бродил, чувствуя странную расслабленность воли, прежде ему вовсе незнакомую. По идее, он должен был сейчас действовать как автомат – отправиться к «Авроре», проникнуть на крейсер, наметить укромный уголок, где можно будет оставить портмоне-мину… Вместо этого он подавленно шел неведомо куда по с детства знакомым улицам, разглядывал сумрачные, насупленные дома. Пытался понять, что с ним происходит. Вспоминал Дашу… Старался не думать о том, что сейчас Захаров наверняка поднял по тревоге все местное ГПУ. И впитывал, всей кожей впитывал в себя не виданные уже восемь лет городские пейзажи.

Петербург был и тот, и в то же время совсем не тот, что прежде. С городом детства и юности, с довоенным Питером и даже с Питером 1914, 1915 годов в нем, конечно, не было уже ничего общего. Но ничего общего не было и с тем Питером, в котором Владимир скрывался от красных, – Питером 1918-го. Тогда город был пуст и мертв, на его улицах не было ни трамваев, ни автомобилей. На торцовых тротуарах росла трава. И только дома и парки, помнившие Пушкина, были по-прежнему прекрасны, и красота их, быть может, гораздо острее ощущалась в этой всеобщей пустоте, голоде, опасности, близости смерти…

Теперешний город явно был вполне сыт и доволен собой. Правда, Невский – Сабуров решил не называть его про себя новым именем – был, на удивление, не так уж и полон: редко где на побитой, годами не чиненной мостовой мелькал извозчик или автомобиль, везущий нэпмана – пародию на былых господ. Зато по тротуарам спешила по своим делам настоящая советская уличная толпа. Непроницаемые совслужащие с толстыми портфелями, хорошо одетые барышни, явно листавшие западные модные журналы, подтянутые, замкнутые военные с «кубарями» и «шпалами» в петлицах. Слышались женский смех, воркованье патефона…

На Итальянском мостике через Екатерининский канал щелкали семечки и хихикали молодые люди – полублатного вида парни в кепках, толстовках и клешах, чем-то напомнившие Корявого, и их вульгарные, тупоглазые подружки. Интеллигентные лица почти не попадались. Навстречу плыли фуражки, кепки, перелицованные пальтишки, лоснящиеся френчи, красные платочки, штопанные чулки, стоптанные сапожки… И редко-редко мелькал в этой толпе какой-нибудь «обломок старого мира» – тщедушный седоусый старичок с измученно-гордым лицом, в обтрепанных остатках когда-то модной дорогой шубы, или старушка с застывшим взглядом из-под черной траурной вуали…

Владимир невольно задержался взглядом на арестованном, которого совершенно спокойно вели куда-то по Невскому два конвоира с обнаженными шашками. Арестованный, совсем молодой парень с бледным измученным лицом, растерянно глядел прямо перед собой.

Позавтракать Сабуров зашел в какую-то полуподвальную пивную, взял сосиски и пиво с названием «Красная Бавария». Несмотря на то что на стене висела табличка «На чай не берут», низенький половой охотно взял пятьдесят копеек серебром.

В странствиях по городу его занесло в Гостиный двор – когда-то центр петербургской торговли. Теперь здесь было пусто, в витринах лежали буквально два-три отреза материи да пара чулок. Несколько лавочек с восточными сладостями, книжные магазины, заваленные биографиями вождей и прочей марксистской литературой. Прислонившись к стенам, дремали многочисленные нищие. Перед Гостиным двором стояло пять-шесть такси – носатых «Рено».

«Где ты, мой Петербург? – машинально думал Сабуров, глядя на всех этих чужих людей, заправлявших теперь в его городе. – Где тебя искать теперь? Верно, я чувствую себя словно римлянин, вздумавший посетить Рим после его захвата варварами… И, вероятно, нахожусь примерно в такой же опасности».

– Сабуров!

Этот оклик раздался так неожиданно, что Владимир невольно вздрогнул. Но тут же сделал непроницаемое лицо, притворившись, что не услышал своей фамилии.

– Володька!.. Это ты, что ли?!! – продолжал весело удивляться чей-то жизнерадостный голос.

На этот раз Сабуров обернулся. Рядом с ним, пыхтя, стоял большой легковой автомобиль, на подножке которого, хохоча во все горло от радости, висел не кто иной, как Борис Епишин, ровесник Владимира и его однокашник по военному училищу. Сабуров сразу узнал его, несмотря на то что Епишин заметно пополнел и был одет в дорогие английское пальто и шляпу. Поймав взгляд Сабурова, Борис бросился к нему и стиснул в крепких объятиях.

– Полегче, полегче, гражданин! – прикидывая, так ли ведут себя советские люди в подобных ситуациях, повысил голос Сабуров. – Обознались…

– Я? Да ни в жисть! – еще пуще захохотал Епишин. – У Борьки Епишина, брат, профессиональная память! Какими судьбами, старичок?

– Говорят же вам, товарищ, вы обознались, – упрямо проговорил Владимир, стараясь не смотреть на однокашника.

– Слушай, я как раз обедать еду, – не успокаивался тот. – Рванули со мной, а? Девочки есть – пальчики оближешь…

Владимир предпринял попытку аккуратно вырваться из объятий старого приятеля, но сделать это было нелегко.

– Послушайте, я уже устал вам повторять…

– Да ладно, Вовка, чего ты? – примирительно проговорил Борис. – Брезгуешь нэпманами из принципа, да? Садись, однова живем… Глянь, какая у меня ласточка, а?.. Французская, «Деляж», девяносто лошадиных сил. – Он по-хозяйски подтолкнул Владимира к машине и, пригнувшись, игриво обратился внутрь салона: – Девочки, смотрите, кто к нам пришел… Рекомендую: мой коллега по военному училищу Володя Сабуров.

Две «девочки», гнездившиеся на заднем сиденье, кокетливо пропищали что-то. Епишин чуть не силком усадил Сабурова в машину, и она сорвалась с места.

К перрону Витебского вокзала подкатил поезд. Среди множества других пассажиров из него вышел и Семен Захаров. Длинная серая шинель резко выделяла его в толпе.

Чуть замешкавшись, он нашел взглядом патруль ГПУ, который проверял приезжих, и направился к нему. Старший патруля, взглянув на петлицы приезжего, бросил ладонь к серой буденовке с краповой звездой.

– Как мне на Главопочтамт попасть? – осведомился Захаров.

– Это вам на улицу Союза Связи надо. Ну, значит, выйдете сейчас на площадь перед вокзалом…

Ресторан, в который привез его Епишин, находился в гостинице «Европейская», на углу проспекта 25 Октября и улицы Лассаля – бывших Невского проспекта и улицы Михайловской – и поразил Владимира совершенно буржуазной обстановкой. Можно было подумать, что он и не уезжал из Риги в Совдепию – настолько все здесь было похоже на Запад. Те же официанты в черных фраках и белых пластронах, те же звуки джаза с эстрады, тот же чарльстон на танцплощадке, те же прически «бубикопф» у неумеренно накрашенных барышень. Разве что лица у толстых мужчин, сидевших со своими спутницами за богато накрытыми столиками, были совершенно неевропейскими. На них толстым гримом лежало самодовольство, за которым, однако, глубоко скрывался страх.

«Их можно понять, – подумал Сабуров. – Ведь нэп – не навсегда. Не сегодня-завтра Сталин прихлопнет эту лавочку». Об этом писали западные газеты.

Его размышления прервал звучный хлопок шампанского. Епишин ловко открыл бутылку «Абрау-Дюрсо» и разлил шипучий напиток по бокалам. Официант поставил на стол большую вазу с фруктами. Дамочки, сидевшие за столом, потянулись к ним.

– Н-ну-с, господа бывшие офицеры и присутствующие здесь дамы, – поднимая бокал, возгласил Борис. – Давайте выпьем за зарю туманной юности, которая проходит, но оставляет, тем не менее, след на сердце… Ну, Вовка, по-гусарски, а?.. Как в былые дни… Помнишь выпускное построение?.. – Он зажмурился и тряхнул головой. – «Смирно! Равнение на знамя! Прапорщик Епишин – в 203-й пехотный Сухумский полк!» И генерал при полном параде… как его звали, Авдеев, что ли…

– Антипов, – хмуро сказал Сабуров, имея в виду Владимира Васильевича Антипова – командующего Владимирским военным училищем в 1908–1915 годах.

– Точно – Антипов! – Епишин лихо опрокинул свой бокал. – Эх, было время…

Сабуров молча отпил из бокала сладкое шампанское. Девушки кокетливо косились на него.

– Твой друг такой романтичный, Борюсь, – протянула одна из них – плотненькая брюнетка.

– И загадочный-загадочный, – добавила вторая, высокая, хрупкая блондинка лет двадцати пяти на вид. – Совсем на меня не смотрит.

– А чего это он должен смотреть на тебя? – возмутилась первая. – Он и в моем вкусе тоже.

Епишин, хрустя яблоком, добродушно хмыкнул:

– Девочки, не цапайтесь. Он еще в училище был у нас этот самый… как его… Иосиф Прекрасный.

– Зато теперь должность Иосифа Прекрасного занята, – хмуро бросил Сабуров. – Причем в масштабах целой страны.

Барышни захихикали. Епишин поморщился.

– Слушай, ну тебя с твоей политикой, а?.. Кому это интересно? Ты про себя лучше расскажи. – Он ласково проехался ладонью по макушке однокашника. – Тринадцать лет ведь не виделись! Девочки, три-над-цать, вы представляете?!

– Ой, меня тогда еще и на свете не было, – прыснув, заявила брюнетка.

– И меня тоже, вообще-то, – добавила блондинка.

– Ну и ладненько, – подытожил Епишин. – Давайте за случайные встречи… – Он быстро поцеловал ручки обеим девушкам, выпил свой бокал и кивнул Владимиру: – Ну?.. Тебя же после выпуска куда-то в 18-ю дивизию отправили, да? В 69-й Рязанский, насколько я помню? – Он снова крутанулся к барышням: – Девочки, я понимаю, что это все скучно, но мы быстренько.

Девушки великодушно покивали. Сабуров пожал плечами.

– Да ничего интересного. Воевал, был ранен… все, как у всех.

– Кем закончил?

– Штабсом. Потом призвали в Красную Армию.

– Слушай, и меня тоже, – оживился Епишин, – в смысле закончил штабсом, а потом призвали… ну, пришлось идти. – Он оглянулся на барышень и понизил голос. – Мать в заложницы взяли. Куда денешься?.. И вперед, на советско-польский фронт…

– А что слышно о других наших? – решил перевести тему Владимир. – Петя Перепеличко, Толя Альтман, Славик Стремянников?..

Епишин помрачнел.

– Перепеличко, кажется, в Крыму, в каком-то там сельхозтехникуме в Симферополе, что ли… Альтман, насколько я знаю, служил у Врангеля, потом пропал. А Славик погиб. Его же в один со мной полк… Ну и в июле шестнадцатого, когда мы под Сморгонью стояли, была газовая атака. Славик тогда противогаз не успел натянуть. Глупо… Ему посмертно штабс-капитана дали. – Епишин тяжело вздохнул, помотал головой, отгоняя воспоминания: – Ну да что мы все о прошлом… Ты сейчас где?

– Служу, – усмехнулся Сабуров.

– Где?

– Ну… – замялся Владимир. – Есть конторка одна на Васильевском…

– Много имеешь? – деловито поинтересовался Епишин.

– Забот? Много…

Борис, смеясь, снова наполнил бокалы.

– А я вот, как видишь… После польского фронта удалось, слава Богу, в интендантство попасть, там познакомился с людьми… Ну а когда нэп пошел, связи и пригодились. Так что – да здравствует советская мануфактура и вообще Советская власть, которая нам все дала!

– Бо-орик… – укоризненным хором протянули девушки, глядя на то, как Епишин поднимает бокал.

– Ох, о чем это я? – спохватился тот, хлопая себя по лбу. – Третий тост! За любовь, конечно!

Он суетливо вскочил, выпил бокал до дна. Вошедший в кабинет официант поставил на стол еще одно блюдо. В открытую дверь донеслись тягучие звуки томного танго.

– Борик, а почему твой друг такой скучный? – поинтересовалась хрупкая блондинка, вертя в пальцах пустой бокал.

– В смысле, Вавочка? – жуя, спросил Епишин.

– Ну, не знаю… За любовь не пьет, танцевать не зовет…

Епишин засмеялся.

– Слушайте, это он действительно негодяй и мерзавец! – Борис игриво ткнул в плечо Владимира толстым пальцем. – Юнкер Сабуров, я вас вызываю! Но перед смертью вы пригласите эту даму на танго. – Он встал и повернулся к плотненькой брюнетке. – А я – вот эту.

Владимир хмуро поднялся, протянул блондинке холодную ладонь.

В небольшой комнатке на задах здания ленинградского Главпочтамта Захаров предъявил скромно одетой женщине лет сорока пяти свое удостоверение. Заведующая с испугом взглянула на него.

– Слушаю вас, товарищ…

– Сегодня в десять двадцать одну утра, – неторопливо заговорил Захаров, – с почтового отделения станции Ленинка Ленинградской области отправили следующую телеграмму: «Володя чувствует себя хорошо, скоро будет». Адрес: Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Сазонову И.Д. Вспомните, пожалуйста, приходил ли кто-нибудь за телеграммой с документами на это имя: Сазонов И.Д.

– Минуточку, товарищ, – наморщила лоб женщина, – я посмотрю сейчас.

Она отошла к столу и склонилась над ящиком картотеки. Минуты через две заведующая протянула Захарову бланк телеграммы.

– Была такая телеграмма, товарищ. Вот, в десять тридцать четыре получена.

– Я спрашиваю вас, заходил ли кто-нибудь за ней…

– Нет, никто не заходил, – покачала головой женщина. – Видите – лежит невостребованная.

Захаров закусил губу.

– Постойте, – внезапно проговорила заведующая, – какая, вы сказали, фамилия получателя должна быть?

– Сазонов И.Д., – торопливо повторил Захаров.

– Был Сазонов! Точно был… У меня на фамилии память хорошая… – Женщина снова склонилась над картотекой. – Только он сам телеграмму отправлял, а не эту спрашивал… Сейчас, сейчас. – Ее худые пальцы с облупленным подобием маникюра забегали по корешкам квитанций. – У нас же все исходящие есть… Вот, пожалуйста, – международная, в Латвию. «Володя не приехал, вероятно, раздумал». Подпись – Сазонов. В Риге – почтамт, до востребования, Брюннеру А.К.

– Когда отправлена? – напрягся чекист.

– В девять ноль одну.

– Вы не припомните, как этот человек выглядел?

Женщина задумалась.

– Ну… мужчина… Лет тридцати на вид. В кепке серой, сером пальто. С усами.

– Особые приметы были?

– Не знаю.

Захаров, подавив вздох, кивнул, пожал руку заведующей.

– Спасибо…

– Анна Антоновна, – растерянно сказала та.

– Анна Антоновна. Пожалуйста, если в течение дня за телеграммой из Ленинки еще раз придет этот человек… или другой, но в любом случае он предъявит документы на имя Сазонова И.Д. – постарайтесь задержать его или, в крайнем случае, оповестить о нем областное управление ОГПУ. А я потом постараюсь еще заглянуть к вам, в конце дня.

– Заходите, товарищ командир. А что, этот Сазонов – враг? – почти шепотом выговорила заведующая.

– Возможно, – сдержанно отозвался Захаров.

В дверях он остановился и со вздохом взглянул на испуганную женщину.

– Парень с усами в кепке и пальто… М-да, приметы.

За окнами сельской избы стыл зимний морозный день. Граммофон на столе, тихо шипя, раскручивал пластинку с танго. Посредине комнаты неуклюже пытались танцевать Владимир и Даша. Сабурову танец давался с большим трудом из-за раненой ноги.

– Нет, не могу, – вздохнул он наконец, морщась.

– Больно, да? – вскинулась Даша.

– Да нет, неловко просто. Такое ощущение, что нога как деревянная. Я тебе уже все пальцы небось оттоптал.

– И ничего не оттоптали! – весело воскликнула Даша. – Смотрите… – она крутанулась на месте. – Раз-два-три… Ну как, получается у меня?

Владимир, следивший за ее попытками освоить танго, весело кивнул:

– Вундеркинд! Только когда же ты меня станешь на «ты» называть, а?..

Даша смутилась.

– Ой, да как же я могу-то… Ну, давайте еще. А то так ногу вовек не разработаете.

Дверь в избу распахнулась. Из сеней появилась хозяйка хутора, рослая красивая эстонка Катарина с охапкой дров в руках. Свалив их у печки, она с улыбкой взглянула на танцующих и одобрительно кивнула Владимиру:

– Сегодня уже гораздо лучше.

– Ал-лё. Алё, товарищ…

Владимир вздрогнул, отгоняя воспоминания. Он танцевал с хрупкой блондинкой в центре большого ресторанного зала. Играл оркестр. Рядом кружились Епишин с брюнеткой и еще несколько расфуфыренных пар. За столиками хохотали нэпманы. В зале стоял дым коромыслом – видимо, обеденное время было в разгаре.

– Зову вас, зову, – улыбнулась Владимиру партнерша по танцу. – А вы не слышите. У вас такое… нездешнее лицо, как будто вы где-то далеко-далеко…

– Вы проницательны, – скупо отозвался Сабуров.

– Вовсе нет. Просто мне пришлось такой стать. Иначе никак.

– Давно вы знаете Бориса? – зачем-то спросил Владимир.

– Какая разница? – хмыкнула девушка.

– Действительно, никакой…

– Зачем тогда спрашивали? В училище вбили, что нужно поддерживать беседу с дамой во время танца? А танцуете вы прекрасно.

– Я долго учился, – улыбнулся Сабуров. – Зимой. Под граммофон…

Девушка усмехнулась. Мелодия танго продолжала струиться по залу. И глаза у партнерши Сабурова были грустными и глубокими, совсем не такими, как у ее подруги. На веках лежали голубые тени, на кончиках ресниц по последней моде висели маленькие бисеринки… «Похоже, что она из “бывших”», – подумал Владимир. Он знал, что в Советском Союзе «бывшими» называли тех, кто имел несчастье до революции принадлежать к господствующему классу.

– Скажите, – неожиданно для себя самого спросил Владимир, – вот если человек отсутствует в ленинградской адресной книге, что это может значить?

Девушка пожала плечами.

– Что он живет, допустим, в Москве.

– Да нет… он должен быть в Ленинграде. А его нет.

– Ну, мало ли что… Допустим, он секретный работник. Или… или такой же, как я, к примеру. – Она прищурилась и взглянула на Сабурова с вызовом.

Владимир смутился.

– Ну… зачем же вы так… простите, как ваше имя?

– Елена.

– А почему же Борис вас Вавочкой назвал?

– Потому что он платит… А вы можете не представляться. И не потому, что вас Борик назвал. Вы просто Владимир. У вас даже на лице это написано.

– Забавно, – покачал головой Сабуров. – Вообще-то отец был против, он хотел меня Святославом назвать. Это мама настояла.

Мелодия танго смолкла, но пары не расходились. Епишин подмигнул Владимиру:

– Сейчас еще будет. Вовкин, смотри мне, с Вавочкой поосторожнее…

– Услышал вас, господин штабс-капитан! – нарочито громко отозвался Сабуров.

Епишин испуганно вздрогнул, съежился, покрутил пальцем у виска. На него и Владимира недоуменно оглядывались соседи по танцплощадке.

На невысокой эстраде между тем появилась чрезмерно ярко накрашенная певица, одетая в моднейшее – чуть выше колен – невесомое платье, украшенное длинной ниткой жемчуга. В пальцах она сжимала длинный папиросный мундштук. Один из музыкантов, щуплый носатый скрипач в черном фраке, с улыбкой обратился к залу:

– Добрый день, уважаемые граждане! Приятного вам аппетита! Сегодня для вас в нашем уютном кабаре в качестве пикантной приправы к обеду – проездом из Таллина в Хельсинки очаровательная Лиза Рихтер со своим мелодраматическим пением!

Раздались громкие аплодисменты. Видимо, Лиза Рихтер была местной звездой.

К удивлению Владимира, у певицы оказался вполне приличный голос – волнующий, хрипловато-нежный. Она пела щемящий старинный романс, надламывая брови, словно молила спасти ее. И музыканты подстроились под певицу, играли сдержанно, с печальными лицами, без современных выкрутасов.

Пары медленно кружились под песню. Елена, приблизив губы к уху Владимира, с упреком произнесла:

– Зачем вы его так? Он же боится. С бывшими офицерами не церемонятся, вы же сами знаете…

– Не знаю, – покачал головой Сабуров. – Мне и смешно, и жалко, и гадко. Где тот Борька Епишин, который мечтал умереть за Родину, который целовал свои новенькие погоны?.. Странно все.

– А где вы сами прежний? – тихо спросила девушка.

Владимир внимательно взглянул на нее. Она не отвела глаз.

– Я здесь.

– Я вижу…

Когда песня смолкла, зал дружно, жарко зааплодировал певице. Епишин, отбивая большие ладони, завертел головой в поисках приятеля.

– Вовка! – обеспокоенно позвал он. – Вовка, ты где?

– А они с Ленкой ушли, когда песня была, – лениво сказала плотненькая брюнетка.

Епишин озадаченно покрутил головой и вдруг добродушно расхохотался.

– Ну, Вовка и дает! Ходок…

Часы на башне церкви святого Петра – одного из символов Риги – показывали два часа дня. По бульвару Аспазии неслись автомобили и автобусы, звенели трамваи, цокали копытами извозчики. Из распахнувшихся дверей модного кафе «Отто Шварц» вывалилась компания подгулявших молодых людей, порыв ветра принес оттуда звуки американского джаза. Кутилы, громко хохоча и распевая что-то, направились в глубь Старой Риги.

Генерал, сидевший на заднем сиденье такси, со вздохом пристукнул рукояткой трости по спинке переднего сиденья. Полковник, одетый в форменную тужурку водителя, вопросительно взглянул в зеркальце заднего вида.

– Как я все это ненавижу, если бы вы знали, Павел Дмитриевич, – глухо произнес генерал.

– Что именно, Алексей Кириллович? – Шептицкий взглянул на часы.

– Да вот это все. – Покровский кивнул на кафе. – Растащили Россию на осколки, нахапали, а теперь веселятся…

– Ничего, – холодно сказал полковник. – Бог даст, Рига еще будет русской…

К машине подошел скромно одетый молодой человек лет двадцати пяти, с незапоминающимся лицом и тонкими усиками. Открыл дверцу и нырнул на заднее сиденье. Шептицкий тут же тронул машину, повернул направо и встроился в поток движения по бульвару Бривибас.

Молодой человек, волнуясь, повернулся к генералу:

– Разрешите доложить, ваше превосходительство?

– Докладывайте, поручик, – кивнул Покровский.

– На заданной точке в расчетное время он… не объявился.

Шептицкий резко обернулся:

– Как?!

Поручик виновато пожал плечами:

– Не могу знать, господин полковник. Вот… – Он протянул смятый телеграфный бланк.

Генерал поднес бланк к глазам. Прыгающие буквы складывались в слова: «Володя не приехал зпт вероятно зпт раздумал тчк Сазонов».

Он передал телеграмму водителю. Тот, не отрываясь от дороги, пробежал ее текст.

– Сазонов – это ваш… друг в Петербурге? – хмуро спросил генерал.

– Да… Черт, неужели провал? – процедил полковник.

– Ну почему сразу провал? – спросил Покровский. – Он мог… не знаю, застрять где-нибудь…

– Где?! – выкрикнул полковник и с силой ударил ладонью по рулю. – В девять ноль-ноль телеграмма от него должна была лежать на почтамте!!!

– Почему вы в этом так уверены, Павел Дмитриевич?

Полковник оглянулся на пассажиров.

– Потому что я знаю этого человека.

Большой просторный вестибюль здания Ленинградского областного отдела ОГПУ на улице Дзержинского, 2, то и дело быстрым шагом пересекали сотрудники. На проходной за отдельным столиком сидел дежурный с одним «кубарем» в петлицах. Над его головой чуть слышно бормотала что-то радиотарелка.

Захаров с трудом потянул на себя тяжеленную дверь, зашел внутрь. Ему не приходилось раньше бывать в облотделе, и он не без робости оглянулся по сторонам. Подойдя к дежурному, протянул ему удостоверение.

– Пропуск? – равнодушно спросил дежурный.

– Мне к начальнику отдела, – вздохнул Захаров. – Информация крайней важности.

– Обождите минуту.

Дежурный снял трубку внутреннего телефона.

– Здравия желаю. Тут к Станиславу Адамовичу на прием лично… Не знаю. Говорят, крайне важно. – Дежурный жестом показал Захарову, чтобы тот еще раз предъявил документ, вгляделся. – Захаров Семен Игнатьевич, замначальника районного линейного отдела. Понял. – Дежурный повесил трубку. – Товарищ Мессинг очень занят, когда освободится – неясно.

– Понимаете, я приехал… – начал было Захаров, но его перебили:

– Я все понимаю, товарищ. Просто завтра – Десятый Октябрь. Запарка. Вы изложите ваши сведения в письменном виде, а я передам куда надо.

Захаров помялся.

– А… товарища Скребцову можно видеть? – наконец нерешительно произнес он.

– На задании, – отозвался дежурный и тут же, видя, что Захаров раскрыл рот, добавил: – И когда будет, не знаю.

Захаров медленно развернулся, двинулся к выходу. «Уйти?.. Чертовы бюрократы», – зло подумал он о питерских чекистах.

Его обогнали двое молодых парней в штатском. Они на ходу болтали между собой:

– …ну, до пяти я у Скребцовой, на «Авроре». А потом сменят, наверное.

– Освободишься – моментально подскакивай.

Оба вышли. Захаров, секунду помедлив в дверях, решительно последовал за ними.

Дежурный, проводив его взглядом, усмехнулся. Потом привстал на табурете и сделал погромче висящее над головой радио.

– …завтра товарищи Сталин и Ворошилов прибудут в Ленинград для торжественного празднования Десятого Октября, – радостно произнес диктор. – Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома товарищ Киров будет сопровождать гостей нашего города…

– …Они посетят ряд учреждений и заводов Ленинграда, встретятся с рабочими и совслужащими, – продолжал говорить диктор в приемнике. – Отдельным пунктом программы идет посещение легендарного символа революции – крейсера «Аврора»…

Рыжий веснушчатый парень в сером пиджаке поверх добела застиранной гимнастерки, скривившись, встал из-за круглого стола, и выключил радио. Сидевшие за столом в маленькой комнатушке обычной ленинградской коммуналки двое мужчин – один лет сорока, другой лет пятидесяти пяти, оба рабочего вида – взглянули на него с недоумением.

– Ты чего? – спросил первый, рослый, хмурый блондин.

– Да надоело уже, – зло отозвался рыжий. – Каждые десять минут про визит этот… Ну, как текст?

Он кивнул на отпечатанные на тонкой рисовой бумаге листовки, которые изучали мужчины.

– Мудрено больно, – высказался старший. – Рабочие могут не понять.

– А по-моему, нормально, Петрович, – возразил блондин. – Главное сказано: после того как Льва Давыдовича вычистили из Политбюро и ЦК, неизмеримо возросла опасность того, что партия переродится и станет целиком сталинской.

– Да она уже переродилась, Киря! – яростно выкрикнул рыжий и рубанул кулаком воздух. – Ты что, не видишь, что происходит? Все уже готовы под Сталина лечь! Вся страна!

– Ну, так уж и все, – усмехнулся Петрович. – Пока у нас такая молодежь есть, пока жив Лев Давыдович, пока мы помним Ильича, – он кивнул на портреты Троцкого и Ленина, висевшие на грязных обоях, – поборемся еще! А где мы листовки раздавать-то будем?

– Предлагаю начать с вокзала, – сказал рыжий. – Там как раз народу много соберется. А потом решим где.

– Заметано, Валера, – кивнул блондин. – А лозунг где развернем?

– Думаю, на Невском – самое место, – ответил рыжий Валера. – Как раз напротив Казанского собора символично будет.

– Точно, там же впервые красное знамя подняли, – одобрил старший из заговорщиков.

В дверь комнаты несколько раз затейливо постучали. Заговорщики встревоженно переглянулись. Наконец блондин неуверенно поинтересовался:

– Кто там?

– А то непонятно! – с обидой отозвался кто-то за дверью. – Малыгин, кто ж еще.

Блондин отпер дверь. На пороге переминался с ноги на ногу вихрастый сутулый очкарик в старом перелицованном пальто и серых брюках.

– Ты бы еще громче орал, идиот, – сквозь зубы цыкнул на него рыжий. – Малыгин, Малыгин… Хочешь, чтобы вся квартира пофамильно знала, кто именно сюда ходит?

– Формалист, – равнодушно отозвался очкарик, присаживаясь к столу. – У меня новости по главной демонстрации. Она собирается на Марсовом и двигает по улице Халтурина к Зимнему. Народу подгребет, судя по всему, тыщи две, не меньше.

Заговорщики переглянулись.

– Ну и место нашли, – разочарованно протянул пожилой. – Да на Марсовом их мильтоны в два счета переловят.

– Даже если им и удастся прорваться на Халтурина, – добавил блондин, – то там их зажмут так, что мало не покажется.

Очкарик мотнул головой, стекла его очков холодно взблеснули.

– Мое дело – сообщить вам. А вы уж действуйте, как знаете.

Рыжий усмехнулся, положил Малыгину руку на плечо.

– За информацию, Петя, спасибо. Знать о том, что основные силы мильтоны бросят на Марсово поле, нам было очень важно.

Несмотря на разгар рабочего дня, на трамвайной остановке было полно народу. В перспективе улицы показался трамвай. Владимир и Елена стояли рядом.

– Вы не сердитесь на меня за то, что я предложил вам уйти? – спросил Сабуров. – Вам, наверное, было весело.

– Мне в таком стиле каждый день весело, – грустно усмехнулась девушка. На улице, одетая в скромное пальто, она вовсе не выглядела такой уж легкомысленной прожигательницей жизни. – Спасибо, что увели. А где вы работаете, Владимир?

– На Васильевском острове.

– Нет, в смысле – кем, в каком учреждении?

К остановке, рассыпая громкий звон, подкатил трамвай. Народ бросился к задней площадке. Началась посадка, и Владимир сделал вид, что не расслышал вопроса.

По внутреннему коридору здания станции Ленинка раздраженно шагал начальник линейного отдела ОГПУ. Рядом семенил Коробчук и шли еще двое чекистов.

– Ну, это уже черт знает что творится! – раздраженно говорил на ходу начальник отдела. – Значит, скомандовал тебе «Кругом, шагом марш», а сам исчез?

– В точности не могу знать, товарищ начотдела, а только нету его, – взволнованно повторил Коробчук. – Вроде как постовой милиционер видел, что он в поезд садился… – Он забежал вперед и понизил голос: – Честное комсомольское, товарищ начотдела, из одной шайки они!

Начальник отдела резко остановился и уставился на бойца.

– Кто – они?!

– Ну, эти, Сабуров и Захаров. Этот беляк его сразу признал. А, говорит, господин революционный прапор… Оба офицера, понимаете?! И он сначала его отпустил, а потом сам уехал! А завтра ж в Ленинграде праздник! Вожди прибывают!

Начальник линейного отдела крепко потер лицо ладонями и махнул рукой.

– Ладно, Коробчук, и без тебя тошно… За бдительность спасибо, а вот за то, что настроение портишь не вовремя – два наряда вне очереди!

– Товарищ начотдела, так я ж… – растерянно заморгал боец.

– Три наряда! – набычившись, рявкнул начальник.

– Есть! – вытянулся Коробчук.

Переполненный трамвай с грохотом и звоном полз по предпраздничным ленинградским улицам, уже украшенным транспарантами, красными флагами и портретами вождей. Доносился монотонный голос кондуктора, выкликавшего: «Зеленым билетам станция!.. Пятиалтынный с вас!..» За окнами мелькали длинные очереди, вытянувшиеся к пивным ларькам, обшарпанные серые заборы с рекламой фильмов «Два друга, модель и подруга» и «Девушка с коробкой», купола церквей без крестов, небогатые витрины магазинов, грязная, застоявшаяся вода каналов… Владимир проводил глазами странное сооружение – сделанную из картона стену городского дома, к которой тянулся большой, тоже картонный, пшеничный колос. Поверх было крупно написано «Да здравствует смычка города с деревней!»

– Странный город, – словно для себя произнес Владимир, разглядывая Ленинград в окно. – Будто есть, и нет его в то же время… Рига на него чем-то похожа.

– Вы бывали в Риге? – повернулась к нему Елена.

Он сообразил, что сказал лишнее, и начал выкручиваться:

– Нет… ну, то есть, до революции.

– Ваш билет, гражданин, и ваш, гражданка, – раздался за спиной скрипучий голос контролера.

Владимир ошеломленно обернулся. Елена поспешно показала контролеру какую-то карточку:

– У меня служебный.

– А мне, пожалуйста, полный маршрут, – Сабуров полез в карман за портмоне.

Контролер – мрачный немолодой дядька – язвительно усмехнулся.

– Вы, когда в трамвай входили, прошли мимо кондуктора. Почему не заплатили?

Сабуров растерялся. Окружающие пассажиры смотрели на него явно без всякого сочувствия, прислушиваясь к диалогу.

– Я не знал… Я только что в Ленинград приехал. И не знал, что у вас такие правила.

– И откуда это вы такой приехали? – подозрительно поинтересовался дядька.

– Из… из Екатеринослава, – сказал Владимир первое, что пришло в голову.

– Из Днепропетровска, что ли? – прищурился контролер. – Покажите билет на поезд.

И тут раздался возмущенный голос Елены:

– Послушайте, чего вы пристали к товарищу? Ну, приехал человек из Днепропетровска… На праздник приехал, на годовщину Октября. Правда ведь? – взглянула она на Владимира, он поспешно закивал. – Вот. И какое впечатление у него останется от Ленинграда? Контролер-придира? Соображать же надо, товарищ! Он же расскажет всем потом у себя в Днепропетровске!

– Правильно, гражданка! – встрял в разговор низенький мужичок в тельняшке, видневшейся из-под обтрепанного пальто. – Ну чего ты со своим формализмом пристал к человеку?

– Кто формалист? – обиделся контролер. – Я формалист?

– Конечно, формалист, – прогудел другой пассажир, здоровенный парень с пудовыми кулаками, – да еще и бюрократ небось. А у нас, у рабочих людей, знаешь где эти бюрократы сидят уже?

Контролер побагровел и надулся.

– Будете оскорблять контролера при исполнении – я трамвай остановлю! – рявкнул он, забыв про Владимира. – Имею, между прочим, право!

– Я те остановлю трамвай, зараза! – подал голос еще один пассажир. – Вот я те щас так его остановлю, троцкист хренов!

– Ты кого троцкистом обозвал, гад? – взвизгнул контролер.

– Эй, вы, полегче там насчет Льва Давыдовича, – нахмурился мужичок в тельняшке. – Думаете, его из Политбюро вычистили, так и можно уже, да?!

В трамвае поднялся такой гам, что Владимир и Елена едва смогли протиснуться к двери.

Потом они стояли в одиночестве на остановке и смеялись, провожая взглядами уходящий вагон. Пассажиры продолжали отчаянно ругаться между собой.

– Все-таки обманули контролера, выходит, – еле выговорил Сабуров, давясь от смеха.

– Да, на пятиалтынный ограбили Советскую власть, – живо отозвалась Елена и тем же беспечным тоном добавила: – Вы нездешний, Володя?

Владимир перестал смеяться.

– С чего вы взяли? Родился на Каменноостровском проспекте. Правда, детство у меня прошло в основном в Сабуровке, но…

– Нет, я имею в виду, что вы… не отсюда. Из-за границы, да?

Сабуров нахмурился.

– Да нет же… Почему из-за границы? Странная у вас фантазия, Лена.

Она проводила глазами проехавший мимо потрепанный легковой «ФИАТ», вздохнула.

– Да не фантазия это. Как заплатить за трамвай, не знаете… Что с офицерами не церемонятся – тоже. Назвали Днепропетровск по-старому. Были в Риге… Да и Каменноостровского проспекта нет давно – есть улица Красных Зорь… Я наблюдательная просто. Как там буржуазная Рига?

Владимиру стоило невероятных усилий усмехнуться. Елена смотрела на него с болью.

– Мне пора идти, Лена, – проговорил он. – Спасибо вам… за то, что отвлекли контролера. И вообще…

– Проводите меня еще немного, – тихо попросила девушка.

– Прошу меня извинить, я спешу, – глухо вымолвил он.

Сабуров поклонился девушке и торопливо бросился куда-то в сторону от трамвайной остановки. На полпути он обернулся, словно боясь чего-то. Елена стояла на месте и смотрела ему вслед.

Серый, холодный ноябрьский день был в самом разгаре. «Аврора» по-прежнему стояла на якоре недалеко от берега. И так же толпился народ у парапета набережной 9 Января, любуясь старым, заслуженным кораблем. Между бортом крейсера и гранитной пристанью напротив Адмиралтейства то и дело сновал паровой катер, подвозя очередные партии экскурсантов.

И Даша Скребцова, дрожащими от холодного ветра пальцами раскурив очередную папиросу, вновь и вновь скользила по толпе внимательными, напряженными глазами.

Раннее зимнее утро здесь, в глухом углу Псковской губернии, было искристым, ярким и звонким. Проснувшаяся Даша даже не поверила сначала, что все это есть на самом деле – и режущий свет раннего солнца, льющийся в окна, и тепло ватного одеяла, и вторая подушка на постели с ней рядом… Сонно потянулась, крепко зажмурилась.

Перед глазами тут же встало не то видение, не то недавний сон: Владимир и она вместе идут по питерской набережной, там, где сфинксы. На нем офицерский китель, на ней – белое платье. И так нежно, ласково плещет Нева в старый камень набережной…

Она резко открыла глаза, повернулась на бок. Рядом никого не было.

– Володя, – негромко позвала она.

Никто не отозвался, и она вскочила с постели – в длинной ночной рубашке до пят.

В комнате не было никого. На столе стояли кружка молока, блюдце с творогом, лежал большой ломоть ржаного хлеба. И там же лежал исписанный крупным почерком лист бумаги. Она сразу все поняла, сердце застонало от боли, но, сжав волю в кулак, Даша заставила себя взять письмо.

«Моя дорогая спасительница, – было написано там, – прости меня, если сможешь, за такую форму прощания, но глядеть тебе в глаза было бы слишком тяжело. Я уезжаю на Дон, в организацию генерала Алексеева, сражаться с большевиками. К этому зовет меня мой долг офицера. Надеюсь, что ты поймешь меня, как понимала до этого… Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся, слишком много вокруг крови. Но я всегда буду помнить, что ты дважды спасла меня от смерти. О ране не беспокойся. Я уже почти совсем здоров. Пожалуйста, кланяйся Катарине. Твой В. Не знаю где, февраль 1918 года.

P.S. Я взял на память твою карточку, буду беречь».

Раздались шаги. Это была Катарина, она вошла в комнату с охапкой дров. Расспрашивать ее было бессмысленно, Даша знала, что ночью Катарина ездила на соседний хутор.

– Он ушел, – тяжелым, окаменевшим голосом выговорила Даша.

Катарина, все поняв, подошла к ней, крепко обняла.

– Они как больные, – шепотом, с сильным акцентом произнесла Катарина. – Они не знают, что дом, печь, хлеб, дети – самое важное. Им все время нужно стрелять кого-то… Доказывать…

Она говорила что-то еще по-эстонски, но Даша уже не слышала. Она сидела в ночной рубашке, уронив руки с письмом на колени, и слезы медленно катились по ее лицу.

– Даша, – позвал ее кто-то.

Девушка вздрогнула. Голос был знакомый.

Обернувшись, она удивилась, увидев перед собой Семена Захарова. Тот был в форменной шинели, шлеме. «Черт, как неловко, – мелькнула мгновенная мысль, – ведь если Сабуров увидит меня с ним, сразу поймет, в чем дело…»

– Здравствуй, Даша, – повторил Захаров с робкой улыбкой.

– Здравствуй, Семен, – чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение против этого ненужного навязчивого человека, ответила Даша. – Ты что здесь забыл?

– Ничего. Я к тебе, Даша.

– Мы что-то недоговорили в последний раз?.. По-моему, все. Я на задании, Семен, ты мне мешаешь. Уходи.

– Я тебя уже год не видел, – взгляд Захарова был полон тоски. – Просто посмотрю…

Она усмехнулась, понизила голос.

– Захаров, мне что – перевод в тайгу тебе выхлопотать? Чтоб ты оттуда не смог в Ленинград ездить? Где ты сейчас служишь, я не помню?..

На губах Семена появилась ухмылка.

– Не веришь? – подняла брови Даша. – Могу устроить!

Но он не слушал ее.

– Все забыть его не можешь, да?.. – шипящим шепотом произнес Захаров. – Офицерика своего?.. А его, между прочим, уже того… Вышел весь, на ходу причем.

Она вздрогнула, как от удара.

– Что ты болтаешь?

– Ага, – кивнул Захаров. – Сегодня ночью эстонскую границу перешел. А утречком мы его в поезде – хоп, проверка документов. Ну, он, сердешный, сначала на нас кинулся, а когда понял, что дело табак, то на полном ходу из вагона… К тебе, небось, рвался…

Даша, не обращая внимания на окружающих, шагнула к Захарову, схватила его за ворот шинели.

– Это правда? Говори!

К ним, расталкивая публику, бросился молодой милиционер в новенькой черной шинели:

– А ну руки убери от чекиста, гражданка! Предъяви документы!

Даша, не глядя на милиционера, левой рукой вынула из кармана пальто и ткнула ему в лицо раскрытое удостоверение. Милиционер, обалдело козырнув, поспешно отскочил прочь.

– Это правда? – повторила она нетвердым голосом.

– Вот тебе, Даша, святой истинный крест, – ухмыльнулся Захаров, высвобождаясь.

Она взглянула на него в упор.

– Если выяснится, что это вранье, пойдешь под трибунал. Если выяснится, что правда, – тоже. Уяснил?

Даша резко оттолкнула Семена от себя и быстро пошла вдоль набережной. Захаров, немного придя в себя, крикнул вслед:

– Даша! Даш! Да пошутил я!..

Но она не услышала.

У бакового орудия крейсера «Аврора» толпилась очередная экскурсия. Порядком уже охрипший экскурсовод в очках заведенной скороговоркой бубнил:

– …сейчас на корабле стоят более современные орудия, калибром 130 миллиметров, а тогда стояли 152-миллиметровые, системы Канэ. Вот из такого вот орудия и был произведен исторический выстрел. Это произошло 25 октября в 21 час 40 минут…

– Товарищ экскурсовод, – прервал объяснения чей-то веселый голос, – а снаряд был боевой?

– Нет, товарищ, снаряд был холостой.

– Не женился еще! – среагировал обладатель веселого голоса.

Экскурсанты захохотали. Толстяк в очках сердито насупился:

– Серьезнее, серьезнее, товарищи! Итак, холостым снарядом…

Среди экскурсантов томился со скучающим лицом Карпов. Рядом с ним остановилась, тяжело дыша, запыхавшаяся Даша.

– Ты чего такая? – шепотом удивился тот.

– Женя, надо срочно выяснить сводку происшествий по области, – еле слышно ответила та. – По сегодняшним нападениям на патрули линейных отделов и падениям с поезда на ходу.

– А что такое? – встревожился чекист.

– Да есть сигнал, что наш подопечный, которого мы ждем, с поезда спрыгнул сегодня утром. С концами. А перед этим напал на патруль.

– Во-о дела, – протянул Карпов озадаченно. – То-то он не появляется…

– Дуй без разговоров, – перебила Скребцова. – Выяснишь – сразу назад.

– Есть, – коротко сказал Карпов и начал выбираться из толпы.

Рядом с подавленной, растерянной Дашей остановился капитан крейсера.

– Ну что, не нашли? – негромко поинтересовался он.

– Ищем, – коротко ответила Даша.

Капитан понимающе кивнул.

– Ее уже пытались взорвать, – тихо сказал он после паузы. – В марте восемнадцатого… Магнитную мину хотели присобачить на борт.

– И что?

– Что-что?.. Поймали, конечно. По законам революционного времени – в расход. Бывшие офицеры…

– В расход, – нервно усмехнулась Даша. – Говорите, как будто сами не были офицером…

– Так ведь разные офицеры были, товарищ… не знаю, как вас по должности, – тоже с усмешкой ответил капитан.

Даша задумчиво кивнула.

– Да, разные были офицеры…

Экскурсия между тем повернулась к ним. Голос толстяка в очках раздался совсем рядом. Даша еле успела отступить в сторону, чтобы не оказаться в центре внимания.

– …а запись в вахтенном журнале об этом историческом залпе сделал вахтенный офицер крейсера мичман Поленов, – радостно провозгласил экскурсовод. – Вот, кстати, и он сам – с 1922 года командир «Авроры»!

Экскурсанты, глядя на капитана, восторженно зааплодировали. Тот хмуро козырнул.

– Прошу за мной, товарищи, – продолжал толстяк. – Мы спустимся в машинное отделение. Осторожно, на трапе ступеньки.

Из-за орудийной башни показался ничем не примечательный паренек в сером драповом пальто. Тяжело дыша, он кинулся к Даше.

– Разрешите доложить? Взяли его!

– Кого?

– Ну, этого… Кого надо, словом!

Даша и капитан быстро направились вслед за пареньком.

Захаров надеялся на то, что дежурный в вестибюле облуправления уже сменился, но там сидел тот же чекист с одним «кубарем». Увидев Захарова, он равнодушно произнес:

– Товарищ, я же сказал вам уже – начальник занят. Вот бумага, изложите все в письменном виде.

– А замы его свободны? – упрямо прервал Захаров. – Ну, начальник какой-нибудь?

Дежурный с тяжелым вздохом снял телефонную трубку.

– Алло, секретариат? Скажите, из замов товарища Мессинга есть на местах кто-нибудь? Да тут деятель один… с периферии. А, ну ясно. – Он положил трубку. – Нет никого.

Грохнула дверь. В холле появился серый от усталости Карпов. Дежурный почтительно привстал, приветствуя старшего по должности. Увидев это, Захаров бросился к незнакомому чекисту.

– Здравия желаю! Захаров, замначальника линейного отдела, из области… По неотложному делу, сведения чрезвычайной важности.

– Не ко мне, товарищ, не ко мне, – равнодушно бросил на бегу Карпов.

– Товарищ, честное слово, – умоляюще проговорил Захаров. – Тут телеграммы шпионские, с Главпочтамта… Заговор налицо!

Карпов остановился. В упор взглянул на встревоженного Захарова.

– Уверены? – отрывисто спросил он.

– Так точно. Готов изложить.

Карпов резко крутанулся к дежурному:

– Демченко, почему так халатно относитесь к своим обязанностям? Видите же, что у товарища ценные сведения! Быстро выпишите пропуск и ко мне в кабинет!

– Есть! – ошеломленно отозвался дежурный.

Карпов торопливо побежал вверх по лестнице. Захаров с торжествующим видом подал дежурному удостоверение, и тот полез в сейф за бланком пропуска.

Когда Даша в сопровождении командира крейсера и взволнованного чекиста спустилась в кубрик, то увидела там мужчину лет тридцати, с усами и бородкой, в сильно поношенном пальто и шляпе. Принять его за Владимира можно было разве что при сильном желании. Увидев новых людей, мужчина попытался вскочить со стула, на котором сидел, но стоявший рядом чекист ударил его по плечу:

– Сидеть!

Задержанный послушно сел. Даша хмуро перевела взгляд на подчиненного:

– Ну и кто это?

– Он самый, – возбужденно ответил чекист. – Я его еще на лестнице приметил…

– Не на лестнице, а на трапе, – поправил моряк.

– Смотрю, значит, глазами шарит кругом и бородку отрастил, чтобы не узнали… А потом, когда их в кают-компанию завели, он от общей массы откололся и через порог – хоп!

– Не через порог, а через комингс, – заметил командир «Авроры».

– Ага, ну, я за ним… Смотрю, а он по сторонам зыркает. Ищет, куда бы мину приладить, подлюка!

– Какую мину? Это ошибка какая-то! – возмущенно подал голос мужчина. – Мне в уборную нужно было, в уборную! Я ее с самого начала искал…

– Не уборную, а гальюн, – поправил капитан.

– Ладно, – устало вздохнула Даша. – Извините нас, гражданин. Произошла ошибка, вы свободны.

Мужчина, заметно взбодрившись, поднялся со стула:

– Вы еще узнаете, как беззаконно людей хватать! Я на вас жалобу подам в Ленсовет!

Он вышел. Даша выразительно взглянула на подчиненного, задержавшего мужчину, и постучала пальцем по лбу. Тот, покраснев, вздохнул и развел руками – мол, ошибочка вышла.

В наступающих сумерках огни, которые зажглись на «Авроре», выглядели очень нарядно. Осветилась и сама набережная 9 Января, полная народу. Несмотря на накрапывающий дождь, люди не расходились, и очередь желающих попасть на крейсер не уменьшалась.

Некоторое время Владимир, проклиная себя за излишнюю доверчивость – ведь он не знал, кем на самом деле могла быть Елена, – кружил по центру Ленинграда, проверяя, нет ли за ним слежки. Но, убедившись в ее отсутствии, слегка расслабился. Неторопливым шагом обогнул Исаакиевский собор поразивший его, как и в детстве, своими исполинскими размерами, и вышел к серому зданию Сената, на площадь, уже четыре года как называвшуюся в честь декабристов. Его трусцой нагнала извозчичья пролетка с поднятым верхом. Сразу видно – старая, еще довоенная, крашеная-перекрашеная, с гнилой веревочной упряжью.

– Проедемся, гражданин-товарищ-барин? – хрипло окликнул с козел дедок в картузе и клеенчатом плащике.

– Проедемся… – Владимир на ходу вскочил на подножку. – Давай с ветерком, папаша, по набережной до Летнего сада!

– А как скажете, барин, хоть бы до Финляндии, – усмехнулся в ответ извозчик. – Н-но, пошла…

Пролетка с трудом двинулась с места и медленно тронулась по площади Декабристов по направлению к набережной, запруженной народом. На повороте ее придержал рослый постовой милиционер: по набережной как раз медленно следовал грузовик, в кузове которого стрекотала кинокамера.

Невнимательный, усталый взгляд милиционера скользнул по извозчику. Владимир поспешно отодвинулся на сиденье в тень полога.

Рядом с пролеткой остановились двое коренастых, ничем не примечательных парней рабочего вида. Один из них дал прикурить другому и попросил:

– Дай-ка еще раз на карточку посмотреть.

Краем глаза Владимир заметил, как второй парень достал из кармана пальто фотографию и протянул коллеге. Сабуров похолодел – это была его фотография…

«Откуда у чекистов мое изображение? – Мысли в голове заметались словно безумные. – Неужели успела сработать Елена?.. Она вовсе не похожа на сотрудницу ГПУ, но… Или это дело рук Епишина? Или все же постарался Захаров, поднявший на ноги всех, кого можно?» Он с досады сильно хватил себя кулаком по колену и поморщился от боли. Идиот… Вместо того чтобы предаваться воспоминаниям в компании бывшего однокашника, вместо того чтобы бродить по городу, нужно было сразу идти к «Авроре». А сейчас тут наверняка половина публики носит в кармане его фотокарточку. То есть не просто стоит на всякий случай и даже не ловит какого-то теоретического белогвардейца, а именно его, Владимира Сабурова!..

– Проезжай, – махнул рукой постовой. Извозчик подхлестнул клячу, и она свернула на набережную. Мимо поплыли величественные здания, замаячил вдали затененный сумерками шпиль Петропавловской крепости…

Скрывшись в тени кожаного полога, Владимир пристально пробегал взглядом по толпе людей. И будто выдергивал оттуда отдельных прохожих, у которых были совершенно одинаковые холодные глаза, шныряющие туда-сюда…

Было ясно – набережная находится под плотным наблюдением. Без проблем проникнуть на корабль явно не удастся.

Зайдя в свой небольшой кабинет на втором этаже здания облотдела, Карпов некоторое время молча стоял перед зеркалом, глядя себе в глаза. «Черт, устал, как собака, – равнодушно подумал он. – И завтра еще день будь здоров…»

Он боком сел на край своего стола и, сняв трубку внутреннего телефона, набрал номер дежурного.

– Аллё… Слушай, Демченко, все сейчас на обеспечении праздника, а ты все равно сидишь там и ни хрена не делаешь. Сделай мне быстренько сводочку по всем сегодняшним нападениям на линейные отделы, если такие случаи были, и по всем смертельным падениям с поезда в области. Времени тебе, – он взглянул на часы, – пять минут. Пропуск этому человеку сделал? Все, будь здоров. – Он положил трубку, и тотчас раздался стук в дверь. – Войдите!

На пороге кабинета появился Захаров с пропуском в руках. Карпов указал ему на стул.

– Присаживайтесь, товарищ…

– Захаров.

– Очень приятно. И суть дела, желательно быстро. А то времени нет совершенно никакого.

Захаров неторопливо вынул из кармана шинели смятые бланки телеграмм, положил их на стол перед Карповым.

– Эту телеграмму отправил сегодня со станции Ленинка в Ленинград матерый белогвардеец Сабуров, – медленно произнес Захаров. – А эту – из Ленинграда в Ригу человек, который должен был ее получить…

Карпов осторожно взял в руки телеграфный бланк и прочел текст: «Володя не приехал зпт вероятно зпт раздумал тчк Сазонов».

Кабинет начальника линейного отдела ОГПУ был пуст. За окнами давно уже смерклось. И только радиотарелка по-прежнему громким и радостным голосом продолжала свою бесконечную погудку:

– Считанные часы остались до праздничной даты – Десятой годовщины Октября! Скоро от перрона московского вокзала отойдет курьерский поезд, в котором отправятся в Ленинград вожди нашей страны, товарищи Сталин и Ворошилов. Завтра на крейсере «Аврора» взовьется Краснознаменный флаг…

Дверь кабинета приоткрылась. Убедившись в том, что он пуст, коротавший время во внеочередном наряде Коробчук зашел внутрь и выключил радио. Потом направился к двери, но, уже взявшись было за ручку, застыл в нерешительности.

После минутного колебания он быстро выглянул в коридор, закрыл дверь изнутри, подошел к столу и снял телефонную трубку.

– Алё… алё… Междугородная? Гражданочка, дайте Ленинград, облуправление ОГПУ. Если можно, начальника. Нельзя? Ну тогда кого можно. Дежурного? Давайте дежурного…

Вдоль пустого перрона московского Октябрьского вокзала вытянулся недлинный пассажирский состав. Раздавалось негромкое пыхтенье паровоза.

У одного из вагонов было выстроено подразделение ГПУшников – человек пятьдесят. Перед ними стоял рослый начальник охраны с тремя шпалами в петлицах. Это был постаревший на двадцать лет Павел Щербатов – убийца отца Владимира Сабурова.

– Все вы знаете, товарищи, – сумрачно и угрожающе, как и положено человеку на его должности, говорил он подчиненным, – какой сейчас сложный международный момент. Наша страна находится в кольце врагов. Английская буржуазия в открытую разорвала с нами дипотношения, а ее пособники – буржуазия Прибалтики, Польши, Финляндии и других стран – активно забрасывают к нам своих диверсантов. Думаю, излишне напоминать вам, что смотреть нужно в оба. И еще. Активизировался в нашей стране и внутренний враг. Это сторонники бывшего члена Политбюро Троцкого. Не исключено, что в Ленинграде мы столкнемся с разными провокационными выходками с их стороны. Выходки эти нужно пресекать немедленно и решительно. Ясно?

– Так точно, – слитно, хором отозвался строй.

Щербатов еще раз обвел подчиненных тяжелым взглядом из-под нависших бровей и бросил:

– Разойтись по вагонам.

Карпов продолжал хмуро вертеть в руках смятые бланки телеграмм. А глаза Захарова, сидевшего на стуле напротив, возбужденно блестели.

– Я думаю, товарищ, что здесь имеет место быть огромный, колоссальный заговор! – говорил он. – Кто в нем еще, кроме моего прямого начальника Лепковского, я не знаю, но цепочка налицо. Сабуров переходит границу – в Ленинграде у него связник, некто Сазонов – у Сазонова есть связь с Ригой, а покрывает все это дело Лепковский, а может, и кто повыше! Это же…

Захаров внезапно осекся под пристальным взглядом Карпова.

– Кто повыше? – тихо переспросил тот.

– Вот вы и разберитесь! – махнул рукой Захаров. – Это же уже ваше, так сказать…

Его фразу оборвал резкий звонок телефона. Карпов хмуро взял трубку.

– Алло, – он узнал голос дежурного и взял карандаш. – Да, записываю… Ага, значит, нападение было, но нападавший скрылся? Да, записал. Что еще? Сигнал?.. Какой сигнал?..

С минуту он внимательно слушал дежурного, потом сказал «Понял тебя, спасибо», положил трубку и взглянул на Захарова пристально.

– Интересное кино получается, товарищ Захаров, – медленно произнес Карпов, вставая. – Вернее, господин Захаров…

– В каком смысле? – обескураженно переспросил чекист.

Вместо ответа Карпов обошел стол и резким ударом сбил Захарова со стула на пол.

– А вот в таком.

Через десять минут двое ГПУшников под руки вволокли избитого в кровь Захарова в одиночную камеру. Карпов, тяжело дыша, вытер распухшие кулаки, сплюнул на пол.

– Чем скорее ты сознаешься, сволочь, тем легче тебе будет встречать смерть, – выговорил он и с грохотом захлопнул стальную дверь.

Захаров с трудом, опираясь на руки, приподнялся на каменном полу. Было так тихо, что он услышал, как капает с лица кровь – его собственная кровь.

И тогда он бросился на стальную дверь, барабаня в нее кулаками:

– Выпусти-и-и-и!!!

Сколько раз он слышал такие крики и пропускал их мимо ушей…

Хозяин рижской квартиры, которую снимали Сабуровы, очень удивился, увидев на пороге подтянутого, сухощавого мужчину в форменной одежде водителя такси.

– Я очень извиняюсь, но сюда таксомотор не вызывали, – сказал он, сумев даже в латышскую фразу внести неистребимый одесский акцент.

– Сабурову Софью Петровну можно видеть? – сухо спросил таксист по-русски.

– Ах, вы до Софьи Петровны? – обрадованно перешел на русский хозяин. – Пожалуйста.

Мать Владимира лежала в постели с книгой в руках. Она взглянула на таксиста удивленно и встревоженно.

– Добрый день, Софья Петровна, – поклонился тот. – Я – полковник Павел Дмитриевич Шептицкий. Честь имею, – он щелкнул каблуками сапог.

– Постойте… я догадываюсь, – прищурилась женщина. – Вы – прежний командир Володи?

– Так точно. Командовал ротой, в которой служил ваш сын, потом был начштаба полка.

– И вы, наверное, принесли мне деньги? – усмехнулась Сабурова.

Полковник тоже усмехнулся в ответ, полез в карман куртки.

– Вы правы, мадам. Здесь необходимая сумма для того, чтобы расплатиться за вашу квартиру. Кроме того, вам нужны лекарства.

Он вынул плотную пачку двадцатилатовых купюр. Но Сабурова не брала их. Возникла неловкая пауза – гость стоял, протягивая деньги больной, но та даже не смотрела на них.

– Скажите, зачем вы послали моего сына на смерть? – внезапно очень отчетливо проговорила Софья Петровна.

Полковник вздрогнул.

– Виноват?..

– Зачем вы послали его на смерть?

Шептицкий попробовал улыбнуться.

– Софья Петровна, вы заблуждаетесь. Владимир отбыл в командировку в Эстонию, налаживать связи с нашими союзниками. Он член Балтийской Военной Лиги, и…

– Он тоже мне так написал в записке, которую оставил на столе, – перебила Софья Петровна. – Но если бы он уезжал в простую командировку, он попрощался бы со мной, глядя мне в глаза… Он никогда мне не лгал. Не смог солгать и сейчас. Куда вы послали моего сына? Отвечайте! В Совдепию?

Полковник молчал, опустив руку с деньгами. Брови Софьи Петровны горестно надломились.

– Я знала… я чувствовала это…

Она начала подниматься на постели.

– Ради чего вы все это делаете, полковник? Ради удовольствия тех, кто предал Россию десять лет назад? Как и тогда – чтобы Европе было приятно? Чтобы на старости лет дачка в Юрмале и счет в Швейцарии, да?..

– Мадам… – кашлянул полковник.

– Заберите эти деньги себе. Вы же так любите деньги, верно ведь?

Шептицкий молча положил пачку латов на стол.

– Я не хотел расстраивать вас, Софья Петровна, но сын ваш, по-видимому, оказался предателем, – сухо проговорил он. – Да, он действительно в Совдепии, вы правы… Но лучше бы мы его туда не посылали. Всего хорошего.

Он склонил голову и вышел. Софья Петровна смотрела на закрывшуюся за ним дверь расширенными от ужаса глазами.

Извозчик остановился у ограды Летнего сада. Владимир выпрыгнул на панель, протянул извозчику смятую зеленую трешку.

– Держи, отец. Будь здоров.

– Благодарствуйте, гражданин-товарищ-барин, – отозвался извозчик. – Н-но, пошла, родимая…

Набережная была пустынной. Да и река не напоминала саму себя. Где синие «финляндские» и зеленые «шитовские» пароходики, лайбы с салакой, тупорылые ладожские барки?.. А деревянные кафе-«поплавки», которые всегда стояли здесь, у Летнего сада?.. С Невы дул холодный, пронизывающий вечерний ветер. На другой стороне реки загорались огни в окнах домов. Владимир поднял ворот, вынул портсигар, вглядываясь в сильно уменьшенную расстоянием «Аврору».

Пассажирский вагон третьего класса был забит под завязку. Люди стояли вплотную друг к другу в коридоре, тамбурах, проходах между полками купе. Слышались мужская ругань и женский визг, где-то отчаянно, на одной ноте плакал ребенок. Когда отправится поезд, никто не знал. Какие тут расписания, в 1918-м? Слава Богу, что удалось сесть…

Владимир мог считать себя счастливчиком – соседи притиснули его к вагонному окну в коридоре. Ему было видно низенькое кирпичное здание станции, остатки взорванной водокачки, серый бронеавтомобиль, возле которого ругались двое красных – пулеметчик и водитель, оба в черных шведских кожанках бронеотрядников.

– Прощаетесь? – раздался где-то рядом приятный мужской голос. Владимир попытался оглянуться, но это у него не вышло – настолько плотно стояли рядом чужие люди. Определил только, что говорил сосед слева, также стиснутый другими.

– Навсегда, – с грустной усмешкой отозвался Владимир на вопрос неизвестного.

– Никогда не употребляйте этого слова, коллега, – наставительно прозвучало слева. – Тоже на Дон?

Сабуров вздрогнул. Снова захотелось повернуться к собеседнику, но ему не дали.

– Да вы не опасайтесь, я сам на Дон, – хмыкнули слева.

– С кем имею честь, простите?

– Да какая разница, – прозвучало в ответ. – Все мы теперь без роду без племени.

– А я все равно вас нашла, – раздался над ухом знакомый голос.

Владимир резко обернулся. Перед ним стояла Елена. Глядела на него без упрека, без разочарования. Странное дело, но Сабуров испытал что-то вроде облегчения, когда увидел ее. Словно появилась в Ленинграде родная душа, хотя еще несколько часов назад он даже не знал эту девушку. Набережная была безлюдной, но теперь Владимир и без того, сам не зная почему, был уверен в том, что не Елена снабдила чекистов его приметами.

– Не знаю почему, но я ждал этого, – усмехнулся он.

Елена пожала плечами.

– Вот странно… Мы же расстались вроде как насовсем, не обещая никакой встречи друг другу.

– А почему встретились снова? – улыбнулся Сабуров.

– Потому что Петербург очень маленький. И еще потому что я иду в Летний сад, когда мне грустно. – Она помедлила. – И еще потому, что я этого хотела…

– А я ждал… – Владимир выбросил окурок папиросы в Неву и проследил за тем, как его подхватила осенняя вода. – Странно, я ищу, ищу одного человека и не могу найти, а вас встречаю без всяких поисков.

– Это тот самый человек, которого вы искали через горсправку? Барышня, конечно?.. – Елена взяла Владимира под руку. – Пойдемте в сад. Заодно и расскажете.

Летний сад охватили ноябрьские сумерки. Среди облетевших деревьев с печально опущенными ветвями медленно передвигались фигуры сторожей, закрывавших мраморные статуи деревянными ящиками. Двое рабочих, стоя на лестницах, прислоненных к стволам деревьев, натягивали поперек аллеи красный транспарант с надписью «Слава вождю пролетарского Ленинграда тов. КИРОВУ!»

Посетителей в саду не было. Владимир и Елена медленно шли под руку по аллее, разглядывая те статуи, которые еще не успели укрыть на зиму.

– Как здесь странно и тихо, – негромко заметила девушка. – Помните, у Ирины Одоевцевой были стихи о том, как она поменялась телом вот с ней?.. – Она кивнула на мраморную статую нагой богини со щитом в руках.

– Увы… Я почти перестал читать стихи в последнее время, – сознался Сабуров.

– Хотите, прочту?

– Конечно.

Он сказал: «Прощайте, дорогая,

Может быть, я больше не приду».

По аллее я пошла, не зная:

В Летнем я саду или в аду.

Тихо, пусто. Заперты ворота.

Но зачем теперь идти домой?

Меж деревьев черных белый кто-то

Бродит, спотыкаясь, как слепой.

Вот подходит ближе. Встала рядом

Статуя, сверкая при луне,

На меня взглянула белым взглядом,

Голосом глухим сказала мне:

«Хочешь, поменяемся с тобою?

Каменное сердце не болит.

Каменной ты станешь, я – живою.

Встань сюда, возьми мой лук и щит».

«Хорошо, – согласно я сказала, —

Вот мое пальто и башмаки».

Статуя меня поцеловала,

Я взглянула в белые зрачки.

Губы шевелиться перестали

И в груди не слышен теплый стук.

Я стою на белом пьедестале,

Щит в руках и за плечами лук.

Утро… С молоком проходят бабы,

Дети и чиновники спешат,

Звон трамваев, дождь и ветер слабый,

И такой обычный Петроград.

Господи! И вдруг мне стало ясно:

Мне любимого не разлюбить,

Каменною стала я напрасно,

Камень будет дольше тела жить.

А она уходит, напевая,

В рыжем клетчатом пальто моем.

Я стою холодная, нагая,

Под осенним ветром и дождем.

– Вы сказали, что перестали читать стихи, – помолчав, продолжала Елена. – У вас нет времени на них?

– И времени, и сил. Иногда в порту так руками намашешься, что потом разогнуться трудно. Тут уже не до стихов…

– «Есть одна конторка на Васильевском острове»? – лукаво спросила девушка.

Владимир мысленно проклял себя.

– Ну да… там же гавань.

– В которой вы работаете грузчиком… – Елена взяла в свою руку его натруженную ладонь, взглянула на следы мозолей, провела по ним пальцем. – Я заметила это, еще когда мы танцевали. Как это печально.

Сабуров отнял у нее руку.

– Странно, вы… вы сначала произвели на меня такое впечатление…

– Какое? – Елена грустно усмехнулась. – Девочка для развлечения бывшего штабс-капитана Епишина и не только его одного?

– Да нет, что вы… – смутился он.

– Ну а какой еще быть, когда все прежнее исчезло? – устало проговорила Елена. – Все хотят строить новый мир, а я не хочу. Мне было прекрасно в старом мире.

– Ваши родители…

– Их нет. Помните, когда Канегисер убил Урицкого? Мне было тогда шестнадцать. Тогда ЧК взяла заложников, много заложников… Родители собирались уезжать в Финляндию, но не успели.

Владимир отлично помнил эти сентябрьские дни восемнадцатого. Тогда Петроград был перетряхнут чекистами от фундаментов до чердаков, и он уцелел буквально чудом.

– Мне очень жаль, – глухо сказал Сабуров. – Простите.

– За что? – Елена нервно передернула плечами. Ее речь становилась все более путаной и рваной, язык заплетался. – Это вы простите, я ничего не делаю, я просто птичка на глупой ветке… есть такая песня у этой идиотки Лизы Рихтер. А вы – вы молодец. Приехали сюда, что-то делаете… Впрочем, ненадолго…

– Что ненадолго? – не понял Владимир.

– Да потому что вас скоро возьмут. Они тут всех берут, без разбора. Вот Борюсик как-то еще держится. Хотя, думаю, его используют ради приманки, зачем-то он им еще нужен…

Владимир остановился, взглянул в глаза Елены. Увидел расширившиеся, помутневшие зрачки.

– Елена, вам плохо?

– Да, конечно, плохо, – равнодушно проговорила она. – Всем сейчас плохо. Особенно если вместо кокса дают такой вот бодяжный страх… они, наверное, даже мела туда добавили, гады. Что? – спросила она деревянным голосом.

– Ничего. Куда вас отвести?

– Отвезите меня… – Елена задумалась. – Знаете, в детстве, в гимназии, все это учишь, учишь, красивые названия, география, Портофино, Сан-Себастьян, а сейчас… Господи, да есть ли оно, Портофино это?.. – Она поникла головой, взглянула исподлобья, виновато. – Ради Бога, простите меня. Накатило. Сейчас отпустит.

Он неловко обнял девушку, гладя ее по голове. Хлюпая носом, Елена пробормотала:

– А вы мне обещали про барышню рассказать.

– Про какую барышню?

– Которую вы ищете и не можете найти.

К вечеру на Главпочтамте стало несколько посвободнее. Все, кто считал необходимым поздравить родных и близких с завтрашним праздником, уже сделали это, и у окошек стояли только те, кто заскочил на почту после работы. На лицах людей лежала тяжелая, как грим, печать дневной усталости. Работницы почтамта тоже двигались медленно, словно через силу.

К окошку, где выдавались телеграммы до востребования, подошел усатый мужчина лет тридцати в сером пальтишке и кепке. Сидевшая на выдаче заведующая устало взглянула на него.

– Посмотрите Сазонову, пожалуйста, – попросил мужчина, протягивая удостоверение личности.

«Сазонов! – фамилия эхом отозвалась в голове заведующей. – Сазонов!» Она вдруг почувствовала страшную слабость во всем теле. Это о нем просил сообщить в ОГПУ тот чекист, который приходил днем…

Боясь взглянуть на Сазонова, заведующая машинально отыскала среди телеграмм утреннюю, предназначенную ему. Мужчина пробежал текст глазами, нахмурился и, как показалось заведующей, даже губу закусил от досады. А потом попросил бланк международной телеграммы.

«Шпион! – Ноги заведующей окончательно ослабели. – Куда бежать-то, господи?» Она много читала в газетах о том, что международная буржуазия готовит интервенцию против СССР и с этой целью вербует наших граждан и засылает бывших белогвардейцев через границу. Но когда увидела такого вот завербованного перед собой, невольно растерялась.

Она жестом подозвала к себе помощницу и, склонясь к ее уху, шепнула:

– Нюра, давай за милицией.

– Зачем? – оторопела Нюра.

– Давай, я тебе сказала!.. Быстро!

Помощница боязливо оглянулась по сторонам и зашагала к выходу. Милицейский пост был совсем рядом, так что теперь нужно было задержать шпиона до прибытия властей.

Впрочем, загадочный Сазонов явно не торопился и не боялся быть разоблаченным. Он неспешно заполнил бланк телеграммы, аккуратно промокнул чернила и снова встал в очередь, которая успела вытянуться к окошку. «Ишь ты, культурный гад, – с ненавистью подумала заведующая, – не толкается, не лезет без очереди… Не хочет внимания привлекать, наверное». Впрочем, даже при большом желании распознать в Сазонове шпиона было бы нелегко. Мужчина как мужчина, высокий, с русыми усами… Увидишь – пройдешь мимо.

Наконец Сазонов протянул телеграмму в окошко. Заведующая пробежала глазами написанный текст: «Володя задержался не зависящим от него обстоятельствам приехал благополучно Сазонов». Адрес был тот же, что и в телеграмме, которую он отправил в девять утра – Латвия, Рига, Главпочтамт, до востребования, Брюннеру А.К.

– Пять рублей пятнадцать копеек с вас, – сказала заведующая и тут же со вздохом облегчения увидела Нюру, решительно шедшую к окошку в сопровождении рослого милиционера в черной шинели.

– Вот этот, товарищ милиционер! – закричала она, привставая за конторкой и тыча пальцем в Сазонова. – Держите его, а то уйдет!

Очередь шарахнулась в сторону. Люди, стоявшие к другим окошкам, наоборот, с интересом потянулись к месту происшествия. Сазонов, явно не ожидавший такого оборота, растерянно оглядывался.

– А в чем дело, гражданка? – поинтересовался он наконец.

– Сейчас тебе разъяснят, в чем дело! – продолжала ликовать заведующая. – Товарищ милиционер, направьте его в областное отделение ОГПУ! Он тут шпионские телеграммы посылает!

Сазонов как-то нехорошо хмыкнул. А милиционер, козырнув ему, вежливо произнес:

– Предъявите ваши документы, гражданин.

Мужчина не торопясь полез во внутренний карман пальто, и заведующая напряглась, ожидая, что сейчас он достанет браунинг и откроет стрельбу, спасая свою шпионскую шкуру. Но вместо браунинга Сазонов извлек маленькую красную книжечку, раскрыл ее и поднял на уровень глаз милиционера. Тот ознакомился с документом и… четко откозырял Сазонову.

– Стыдитесь, гражданка! – внушительно произнес милиционер, обращаясь к заведующей. – Панику поднимаете из-за пустяков, да еще и клеветой на людей занимаетесь! И вам, гражданка, должно быть стыдно, – кивнул он обомлевшей Нюре. – Дергаете меня без надобности с поста!

– Так он же… он же… – только и смогла вымолвить потрясенная заведующая.

– Что «он же»? – грубо передразнил милиционер. – Товарищ находится на задании, выполняет оперативную надобность! А вы ему, между прочим, препятствуете! Знаете, что бывает за вмешательство в работу органов госбезопасности?

Заведующая мешком плюхнулась обратно на стул. А милиционер еще раз козырнул Сазонову:

– Простите за беспокойство, товарищ.

– Ничего страшного, – улыбнулся тот и, повернувшись к заведующей, придвинул к ней заполненный телеграфный бланк: – Вы бы телеграмму мою отправили, гражданка…

У дверей одного из вагонов спецпоезда напряженно застыл начальник охраны. К нему неторопливо направлялись Сталин и Ворошилов. Оба были в шинелях без знаков различия и суконных фуражках.

Козырнув, начальник охраны шагнул вперед:

– Товарищ Сталин, товарищ Ворошилов! Спецпоезд номер 1 маршрутом Москва – Ленинград к отправлению готов. Начальник охраны Щербатов.

Козырнув в ответ, Сталин негромко сказал:

– Давайте сигнал к отправлению.

– Слушаюсь!

Вожди не спеша зашли в вагон. Выждав некоторое время, начальник охраны махнул рукой. Паровоз дал сигнал и состав тихо тронулся с места.

Начальник охраны на ходу поднялся в вагон и захлопнул за собой дверь.

Каждому из вождей было отведено отдельное купе, равное по площади трем обычным. Но Сталин попросил Ворошилова пока побыть с ним.

– Давай выпьем чаю. Что-то голова разболелась некстати, – устало произнес Сталин, опускаясь на диван у вагонного окна.

– Хочешь, я позову обслугу, Коба? – обеспокоенно спросил Ворошилов. – Примешь порошок…

– Да не надо, – поморщился Сталин. – Сейчас пройдет.

Поезд набирал ход, колеса стучали на стрелках. Мимо окон ветер проносил рваные клочья паровозного дыма. В ожидании чая Сталин откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и думал о событиях последних дней…

Они выдались для него очень насыщенными. Вчера, 5 ноября, он принимал большую делегацию иностранных рабочих, прибывшую в СССР на празднование юбилея революции, сегодня утром выступал с приветствием на торжественном заседании Моссовета. Принял председателя ОГПУ Менжинского, который в своем докладе недвусмысленно сообщил: на 7 ноября троцкистская оппозция в Москве и Ленинграде запланировала крупные провокации. Возможно даже, что они проведут свою демонстрацию под антипартийными лозунгами. Докладывая, Менжинский смотрел встревоженно, и это даже немного насмешило Сталина: «Волнуется», – подумал он, пряча в усы улыбку.

– То, что вы сообщаете мне о планах Троцкого и его приспешников заранее, – неторопливо ответил он шефу ОГПУ, – говорит о том, что вы основательно подготовились к встрече десятого юбилея революции. А вот о чем говорит то, что Троцкий и его приспешники запланировали на этот день какие-то выступления?

Менжинский молчал. Он догадывался, что Сталин сам хочет развить начатую им мысль.

– Это говорит о том, – после паузы наставительно произнес Сталин, – что Троцкий и его приспешники решили окончательно порвать не только с партией, но и с Советским режимом. И с этого момента мы вправе рассматривать их уже не как фракцию в нашей партии, а как антисоветскую подпольную организацию. Можем ли мы, большевики, примириться с существованием антисоветской подпольной организации в Советском Союзе? Нет, не можем.

Он снова помолчал и пристально взглянул на Менжинского – все ли он понял так, как надо? Менжинский поспешно склонил голову:

– Предлагаю немедленно арестовать Троцкого, товарищ Сталин.

Сталин покачал головой:

– Не нужно… Не нужно. – Он помолчал и неторопливо добавил: – Накануне юбилея революции это может вызвать нежелательную реакцию во всем мире. Незачем поднимать лишний шум вокруг фигуры этого фигляра.

И вот теперь он, Сталин, ехал в Ленинград, туда, где, по мнению главы ОГПУ, троцкистские выступления будут наиболее дерзкими и массовыми. Испытывал ли он при этом волнение?.. Конечно. Это было приятное волнение, которое всегда охватывало его перед схваткой с противником. Неуверенность?.. Это чувство было Сталину незнакомо в принципе. Неуверенные в себе в политику не идут…

В купе, коротко постучав, вошел молчаливый охранник, поставил на столик два стакана крепкого чаю с лимоном и вышел. Ворошилов, звеня ложечкой, обеспокоенно взглянул на попутчика:

– Ну как голова, Коба?

– Прошла, – весело сказал Сталин и взял стакан с чаем.

Парапет набережной 9 Января был ярко освещен фонарями. Ноябрьский ветер трепал большие красные флаги, поднятые по случаю завтрашнего праздника. Даша и Карпов, стоя рядом, молча смотрели на паровой катер, который шел от борта «Авроры» к причалу. Катер пришвартовался, и с него начали сходить на берег очередные экскурсанты. Один из них – щуплый парнишка с птичьим лицом, одетый в форму курсанта морского училища, – проходя мимо чекистов, разочарованно покрутил головой и пожал плечами.

– Сегодня утром Сабуров действительно напал на линейный патруль, – негромко сказал Карпов на ухо Даше, – а потом спрыгнул на ходу. Спасался от проверки документов. Потом его взяли на станции Ленинка, но по приказу местного начальства выпустили…

– Как это – выпустили? – недоуменно подняла брови девушка. – Кто именно выпустил?

– Местный начальник линейного отдела. Я думаю, что там старые офицерские связи, но это не важно, раскопаем… Важно то, что он не погиб, как тебе сказали. А очень даже благополучно прибыл в Ленинград.

– Почему же тогда он не появился? – зябко дернула плечами Даша. – За день прошло одиннадцать экскурсий, всего двести шестьдесят три человека… И еще сто сорок шесть хотели попасть, но не попали. Не было его тут, зуб даю!

– Ты никуда не отлучалась? – озабоченно поинтересовался Карпов.

– Нет. Или на корабле, или на набережной была.

– И я тут все время был, если не считать, что дважды в управление ездил. И ребята в голос говорят – чисто все…

Даша устало вздохнула.

– Ладно. Давай попробуем все спокойно обдумать.

Карпов извлек из кармана пальто пачку папирос «Сафо». Смешавшись с весело галдящими экскурсантами, они медленно пересекли набережную и пошли вдоль Зимнего дворца, тихо переговариваясь на ходу.

– Вариант первый, – начал Карпов. – Он смекнул, что сегодня «Аврора» будет под прикрытием. Постоял в сторонке, понаблюдал… И решил, что соваться на нее опасно. А завтра придет и рванет без подготовки.

– В какой еще «сторонке»? – возразила Скребцова. – Тут же все подходы были под колпаком. Никто нигде не стоял. Чердаки домов на набережной? Тоже исключено, тут все ведомственное, режимные объекты, охрана, чердаки под замком. Мост? На мосту сплошные наши были. На крышу Зимнего он, что ли, залез?.. А «без подготовки» – тоже на них не похоже никак. Вон, группа Ларионова три дня подряд местность разведывала, чтобы рвануть. Да и ежу ясно, что 7 ноября на «Аврору» мышь не проскочит.

– Хорошо. Вариант второй. Он передумал и решил рвануть на набережной…

– Смысл? – пожала плечами Даша. – Он же взрывает «Аврору», символ революции! Да еще вместе с вождями! Красиво же! А набережная… Ну что такое набережная?

Карпов с усмешкой крепко затянулся папиросой.

– Ну тогда вариант номер три. Он передумал взрывать. Испугался. И спокойненько возвращается к себе, куда там, в Эстонию или Финляндию…

– Тоже исключено.

– Почему?

Даша вздохнула.

– Потому что он не боится ничего, Женя. Не такой он, чтобы бояться. И не пришел он к «Авроре» по какой-то другой, неизвестной нам причине…

Карпов иронично хмыкнул, но промолчал.

Они подошли к одиноко стоявшему на краю Дворцовой площади, носившей после революции имя Урицкого, автомобилю – небольшому «Рено». Карпов распахнул дверцы, уселся за руль.

– Куда тебя? На службу?

– Сначала домой, – вздохнула Даша. – Переоденусь и двину докладывать.

Марсово поле было совершенно пустынным. Ветер пригибал невысокий кустарник и деревца парка, разбитого тут несколько лет назад. Владимир и Елена, шедшие наискось через площадь, ежились от холода.

– …А потом я пытался пробраться на Дон, – рассказывал Сабуров. – На станции Лиски меня расстреляли.

– Как – расстреляли? – остановилась Елена.

– Весьма обыкновенно, – улыбнулся Владимир. – Там ходили патрули и поезда обыскивали, искали офицеров. Раз лицо интеллигентное – значит, офицер… Таких набралось человек сто двадцать. Было бы меньше, порубили бы шашками, а так поставили под пулемет… Прямо на перроне, на глазах у пассажиров.

– Ужас… И вы?..

– И мне повезло. Я стоял в третьем ряду. Только ранило. Ночью уполз… ну, это долгая история… В общем, вернулся в Питер, а потом, когда уже была Северо-Западная армия, подался туда. Воевал. Потом Эстония, лагерь…

– Какой лагерь?

– Эстонский. Они к нам как к собакам относились. Вповалку, на железнодорожном полотне – офицеры, женщины, дети… В мороз… Тиф разыгрался…

– И Дашу с тех пор не видели?

– Нет, – покачал головой Владимир. – Ее уже тогда, в девятнадцатом, не было в Сабуровке. А сейчас ее брат сказал – в Питере… Правда, он пьян был, мог и чепуху молоть…

Они остановились перед прямоугольными каменными блоками, угрюмо и мрачно высившимися в центре огромной площади.

– А это что такое? – нахмурился Владимир.

– Памятник жертвам революции.

– Жертвам?

– Ну да, – пожала плечами Елена, – здесь же написано. Тут, кстати, Урицкий похоронен, из-за которого погибли мои…

Сабуров неожиданно рассмеялся.

– Вот идиоты. Сами не знают, что пишут. Имели в виду, конечно, героев, а памятник соорудили жертвам…

Елена молча перевела взгляд на памятник, вздохнула.

– Ну… тут же похоронены и полицейские, жандармы, которые в феврале семнадцатого защищали старый режим… Так что жертвы здесь тоже есть. – Она зябко передернула плечами, взглянула на Владимира. – Знаете что… Я постараюсь помочь вам.

Владимир удивленно пожал плечами:

– Как? Да и зачем, Лена? Не нужно. В конце концов, я ведь здесь не за этим…

– А зачем?

Он пристально посмотрел на нее, потом взглянул на часы.

– Наверное, там уже чисто… Пойдемте.

Его расчет оказался верным, на набережной 9 Января уже никого не было. Время было позднее, к ночи похолодало, и зеваки постепенно разошлись. Сабуров пристально оглядел местность, но чекистских «топтунов» тоже не было видно – наверное, наблюдение за крейсером сняли. Резко, сухо щелкая, трепетали на ветру красные флаги. Ярко освещенная тень «Авроры» лежала на черной, ледяной даже с виду воде Невы.

– Ну и что? – пожала плечами Елена, ежась от ветра. – Вы мне «Аврору» хотели показать?

– Да, – медленно произнес Владимир, не отрывая глаз от крейсера. – Я должен ее взорвать…

Елена ничем не выказала своего удивления. Просто пожала плечами.

– Зачем?

– Как символ…

Она снова пожала плечами, поглубже засунула руки в карманы пальто.

– Глупо.

– Возможно, – тихо сказал Сабуров.

Оба умолкли, глядя на корабль.

– Любуетесь, молодые люди? – прозвучал за их спинами высокий, ироничный голос.

Владимир и Елена резко обернулись. Перед ними стоял высокий, с военной выправкой полуседой мужчина лет пятидесяти, в длинном пальто-реглан и шляпе. Откуда он появился, Бог его знает. Сабуров нервно усмехнулся, шагнул к нему:

– А-а, так вот вы какой… Ждете меня тут, да?

Мужчина непонимающе поднял брови:

– В каком смысле – жду?

– Ну, вы же будете меня, что называется, брать на месте? Это же Захаров придумал – отпустить меня и проследить, куда я направлюсь дальше? – Он резко крутанулся к девушке: – И вы вместе с ним?

– Владимир, опомнитесь, – быстро и тихо сказала Елена.

Мужчина улыбнулся.

– Вы меня с кем-то спутали, наверное… Я не из милиции.

– Ну да, – кивнул Сабуров, – ГПУ – не милиция.

– Ну, куда-куда, а вот в ГПУ меня не взяли бы, даже если бы я и захотел, – рассмеялся незнакомец. – Там такие, как я, не нужны.

– Какие?

– Бывшие офицеры царского флота. Я служил на «Авроре». Мичманом.

Повисла неловкая пауза. Владимир почему-то спросил:

– Давно?

– Давно. И давно ее не видел…

Полуседой мужчина подошел к парапету, не обращая внимания на собеседников, положил руки на холодный гранит.

– Какой корабль… – медленно, с болью произнес он. – И что они сделали с ним. Символ переворота…

Он замолчал, потом так же медленно, не глядя на молодых людей, продолжил:

– Знаете, в восемнадцатом мы хотели взорвать ее… Я, лейтенант Овсянников, кавторанг Бутримович… еще несколько офицеров. Просто не было сил смотреть на то, как она… – Мужчина умолк, вцепившись худыми пальцами в парапет.

Потрясенные Владимир и Елена переглянулись.

– Вас… не поймали? – почти шепотом спросила девушка.

Мужчина перевел на молодых людей остановившийся взгляд прозрачно-синих глаз.

– Всех поймали. Кроме меня. Меня тогда как раз мобилизовали на Красный флот. А сейчас… сейчас я думаю – слава Богу, что у нас ничего не получилось. «Аврора» ни в чем не виновата. А вот люди, сделавшие из боевого крейсера безбожную икону…

– Можно вопрос? – неожиданно прервал его Владимир. – Почему вы так откровенны? Где гарантии, что я не сообщу о вас в ГПУ?

Бывший моряк тихо рассмеялся.

– Да ведь вы сами его опасаетесь, юноша. А кроме того… у меня, видите ли, рак. Осталось не много. И мне в некотором смысле на все плевать. Извините за такой грустный финал разговора. Спокойной ночи, молодые люди. С завтрашним праздником я вас не поздравляю…

Он приподнял шляпу и медленно двинулся в сторону Зимнего дворца. Владимир быстро обвел взглядом набережную, но она была по-прежнему пустынна. Елена смотрела на Сабурова пристально.

– Вы не верите ему? – тихо спросила она.

– Теперь – верю…

– А мне?

Владимир молчал на какую-то долю секунды дольше, чем нужно. Елена отвернулась от него и быстрым шагом пошла прочь.

– Лена! – крикнул он. – Лена, постойте! Я не хотел вас обидеть!

Вместо ответа она перешла на бег. Отчетливо щелкали каблучки в надвигавшейся на Ленинград ночи.

Небольшой «Рено» притормозил на 5-й линии Васильевского острова, у пятиэтажки в стиле «модерн», в которой жила Даша. Карпов предупредительно встал из-за руля, открыл дверцу, помог коллеге выйти. Девушка устало улыбнулась.

– Ну и церемонии…

– Никогда не знал, что вежливость – это недостаток для чекиста, – весело отозвался Карпов.

– Спасибо. Завтра трудный день. Пока.

– Пока.

Даша направилась к парадному. Внезапно Карпов окликнул ее.

– Даша!

– Что?

– С наступающим тебя, – произнес он после паузы.

– Тебя тоже, – с улыбкой отозвалась Скребцова.

Убедившись в том, что она вошла в подъезд, Карпов вернулся в машину, сел за руль и некоторое время сидел молча, приходя в себя. День и в самом деле выдался хоть куда…

Войдя в свою маленькую опрятную комнатку, Даша подошла к висевшему на стене запыленному зеркалу. В нем отразилась до предела утомленная женщина с воспаленными красными глазами. За время дежурства на набережной она не позволила себе ни разу отлучиться с места. Даже обедать ходила на «Аврору» – по приказу командира крейсера ей подавали обед со стола комсостава.

Не раздеваясь, девушка тяжело опустилась на постель, взяла с нее картонную папку. Вынула фотографию Владимира. На ней он был такой же, как в 1918-м – если бы не седая прядь, появившаяся на виске, да не угрюмые морщины, залегшие у губ.

В маленькой прокуренной комнатке под большим портретом Ленина и новеньким плакатом «Социалистическое Отечество в опасности!» сидел хмурый комиссар в черной кожанке. Шевеля губами, он читал про себя Дашино заявление. Сама она, спрятав за спиной руки, стояла перед ним навытяжку.

– Значит ты, товарищ… – комиссар заглянул в бумагу, – Скребцова Дарья Павловна, 1900 года рождения, русская, из крестьян, уроженка Сабуровки, грамотная, хочешь вступить в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, с тем чтобы… – он еще раз заглянул в бумагу, – …чтобы бить ненавистное офицерье?

– Да, товарищ комиссар, – коротко кивнула она.

– Ух ты, – ухмыльнулся тот. – А чем же тебе офицерье-то так не угодило, товарищ Скребцова? В нижних чинах ты не успела вроде как походить… Насолил тебе, что ли, поручик какой? Завалил на сеновал, а потом не женился, а?

Она почувствовала, что щеки полыхнули пламенем. Даша потупилась. Комиссар рассмеялся.

– Ну ладно, Дарья Павловна… Даша то есть. Вот ведь какое дело… В рядовых бойцах Красной Армии сейчас недостатка нету. А вот сотрудники в Петроградскую Чрезвычайную Комиссию требуются. В том числе и барышни, тем более грамотные. Как бы ты отнеслась к такому предложению?

– Я белых мечтаю бить, товарищ комиссар, – тихо произнесла девушка.

– Так ведь на фронте белые, товарищ Скребцова, они далеко от тебя. Разве что пулей их догонишь. А в ЧК – вот они, рядом… Бей сколько хочешь. И офицеров там без счета. Ну так что скажешь?

И что бы ей сказать тогда «нет»… Не сказала. Внутри нее тогда все словно заледенело. Любые слова – обида, ненависть, жажда мести, разочарование – не подходили для того, чтобы описать ее чувства.

Она отбросила фотографию Владимира и наконец разрыдалась. Кто знал, чего стоило ей сдерживать эти слезы целые сутки?.. Она и ненавидела Владимира сейчас так, как, может быть, не ненавидела его тогда, в восемнадцатом, когда он бросил ее и когда она в отчаянии кинулась на службу в ЧК, и любила его так, как никогда не любила…

Старые ходики на стене гулко отбили одиннадцать. Даша через силу поднялась, вытерла слезы и подошла к платяному шкафу. Вынула оттуда гимнастерку, форменную юбку, сапоги, портупею с оружием. Опустившись на табурет, несколько минут тупо смотрела на все это. Вынула из кобуры новенький, глянцевито блестевший наган, повертела в рукав. И только внезапная мысль о том, что выстрел может разбудить спящего соседа дядю Мишу, остановила ее.

Около одиннадцати Владимир, уставший искать Елену и смирившийся с тем, что теперь она исчезла уже насовсем, оказался на Университетской набережной. Ноги сами принесли его туда. Любимое место влюбленных парочек теперь, в стылый ноябрьский вечер, было пустынным, никто не объяснялся в своих чувствах в тени огромных сфинксов, привезенных когда-то из Египта. И сами они, равнодушные к людским бедам и радостям, сидели на каменных пьедесталах, испещренных иероглифами, молча и мудро, как и подобает свидетелям вечности.

Сабуров устало спустился по истертым каменным ступеням лестницы вниз. Поискал глазами свою любимую каменную скамью, подлокотником для которой служил медный грифон, но увы – никаких грифонов там не оказалось. Видимо, их сдали на металл в голодные годы Гражданской.

Владимир сел на нижнюю ступеньку, рядом с водой. Нева с силой шлепала волной о камень, словно силясь взбежать по лестнице к Академии художеств. Левее, у противоположного берега, ярко светилась огнями «Аврора». Тень от крейсера лежала на черной воде.

Вынув из портфеля портмоне-мину, Сабуров повертел его в руках. Секунду помедлил, глядя на воду. Потом спрятал портмоне обратно, вынул карандаш и блокнот. Задумался…

«Моя дорогая Даша, – писал он, – не знаю, найдет ли тебя это письмо, но все же надеюсь, что ленинградские ГПУшники окажутся такими же благородными, как Захаров, и отыщут тебя, чтобы передать письмо. Помнишь Захарова? Он служит в ГПУ, арестовал меня, но потом отпустил, видимо, догадавшись, что я перешел границу, чтобы увидеть тебя… Хотя и сам тебя любит. Какой-то роман, да и только…

Я хочу, чтобы ты знала – вина перед тобой мучала меня все эти годы. Вина и желание взглянуть тебе в глаза, объясниться… Но судьба пожелала, чтобы я оказался далеко от тебя. А возможности побывать в Совдепии не было до сих пор. Как только она появилась – я здесь.

Интересно, какая ты стала, чем занимаешься? И где ты? Твой брат сказал, что ты переехала в Питер, но в адресном столе сообщили, что Скребцовой нет. Скорее всего, ты замужем, сменила фамилию. Дай Бог тебе счастья, моя единственная…»

– Документы предъявите, гражданин, – сухо сказал кто-то прямо над головой Владимира.

Вздрогнув от неожиданности, он медленно обернулся. На него сверху вниз смотрел рослый детина в черной шинели с красными петлицами. Владимир помнил о том, что это форма советской милиции.

– А в чем дело, товарищ милиционер? – стараясь говорить спокойно, спросил он. – Я что – нарушаю?

– Мне что, я не понял – силу применить? – взревел страж порядка. – Документы!!!

Сабуров пожал плечами, отложил письмо в сторону и полез в портфель. В следующий момент он резко обернулся к милиционеру и сильно ударил его ребром ладони по ноге, одновременно дергая на себя. Тот, не удержавшись, с воплем взмахнул руками и полетел в Неву. Сабуров схватил портфель и в два прыжка преодолел лестницу…

– Стоять!!! – донесся до него истошный захлебывающийся крик.

Остановился он, только пробежав половину Васильевского острова. Замер, прислушался. Тишина. Только где-то далеко сонно лаяли собаки. Сабуров сунул руку в карман, потом во второй, потом лихорадочно переворошил портфель… Письма не было.

– Ч-черт, – процедил он с досадой. – Неужели обронил?

Неподалеку прошумел автомобильный мотор, хлопнули дверцы. Несколько мужских голосов встревоженно, зло перекликались между собой. Прислушавшись, Сабуров снова бросился бежать в глубь двора.

Начальник Ленинградского областного отдела ОГПУ Станислав Адамович Мессинг с благожелательной улыбкой смотрел на только что закончившую доклад Дашу. Она стояла перед ним навытяжку – в форменной гимнастерке, гладко причесанная, со строгим лицом без малейших следов недавних слез.

– Значит, ты уверена, товарищ Скребцова, что твой подопечный Сабуров в Ленинград сегодня не прибывал? – переспросил Мессинг. – Так?

– Так точно. Иначе он объявился бы на «Авроре»… Мое мнение, Станислав Адамович, что он вообще не переходил нашу границу.

– Ого! – еще шире улыбнулся Мессинг. – Вот оно даже как, а? Значит, ложная тревога?..

– Возможно, провокация. Англичане пытаются испортить нам праздник десятилетия Октября. Нагнетают панику… Пытаются сорвать визит товарищей Сталина и Ворошилова к нам. Возможно, действуют в связке с троцкистами или даже самим Троцким. Известно, сколько у него поклонников за рубежом…

– Возможно, – покладисто кивнул лобастой головой Мессинг и погладил лысину. – Возможно, так… А возможно, и не так, товарищ Скребцова.

Даша непонимающе взглянула на начальника.

– Как же он не прибыл, – продолжил Мессинг, – когда час назад на берегу Невы, напротив Академии художеств, им совершено нападение на постового милиционера?

– Может… не он? – упавшим голосом спросила Даша.

– Может, и не он. А только постовой Шишкин уверен – на фотокарточке, которую ему вручили перед началом дежурства, именно тот, кто на него напал, то есть Сабуров. Сбил его в воду и фьють… скрылся на Васильевском. Сейчас там вся милиция носом землю роет. И я ей приказать прекратить поиски, как ты понимаешь, не могу. Начальник милиции города Ленинграда мне не подчинен.

Даша опустила голову.

– Это моя вина, товарищ начальник облотдела, – глухо выговорила она.

Мессинг устало махнул рукой.

– Да ладно тебе, я же знаю, какие меры ты приняла… Просто… если мильтоны его первыми отыщут, они же его, перед тем как нам сдать, изуродуют как Бог черепаху. А нам он нужен какой? Правильно, целенький… – Он крепко зевнул и потянулся. – Так что давай, Даша, не поспи ночку. Тем более что визит высоких гостей в Ленинград никто не отменял… И охрана их усилена не будет.

Даша выпрямилась.

– Разрешите идти?

– Иди, – кивнул Мессинг.

Дождавшись, пока девушка выйдет, Мессинг выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда сильно измятое и намоченное водой недописанное письмо Владимира, оброненное им на ступенях набережной. Бережно разгладил, усмехнулся и спрятал обратно. Положил письмо назад в ящик, запер его на ключ и снял телефонную трубку.

– Машину к подъезду.

Чем чаще задыхавшийся от быстрого бега Сабуров вслушивался в звуки окружавшей его промозглой ноябрьской ночи, тем лучше понимал – за ним снарядили настоящую погоню. Сброшенный им в Неву страж порядка наверняка сообщил своим, и теперь они сжимают кольцо вокруг Владимира. На мосты лучше не соваться, скорее всего они уже перекрыли и Тучков, ведущий на Петроградскую сторону, и тем более Николаевский. Значит, нужно искать спасения здесь, на Васильевском острове…

Владимир и в детстве-то нечасто бывал на Васильевском, а сейчас, после стольких лет эмиграции он и вовсе слабо помнил архитектуру острова. Против Сабурова была строгая планировка улиц – линии, пересеченные проспектами; скрыться в этой геометрически четкой нарезке гораздо сложнее, чем, например, в путанице московских переулков. И тем не менее один шанс у него был. Смоленское кладбище. Именно к этому погосту, расположенному почти в центре острова, сейчас держал путь Сабуров.

На углу Пятнадцатой линии и Малого проспекта, у большого пятиэтажного дома, на первом этаже которого размещался какой-то магазин, он остановился и снова вслушался, стараясь восстановить дыхание. Гул автомобильных моторов звучал уже на порядочном отдалении, где-то в районе Шестой или Восьмой линий. Владимир опасался того, что по его следу пустят собак: ищейка найдет где угодно, от нее не скроешься. Но лая почему-то не было слышно. Не перекликались и человеческие голоса. Создавалось впечатление, что его преследуют только машины…

Показались запертые ворота Смоленского кладбища. Слава Богу, никакого сторожа или охранника возле них не обнаружилось, так что перебраться через ограду Владимиру никто не помешал. В темноте смутно забелела часовня, возведенная в честь блаженной Ксении Петербургской. Многочисленные кресты и склепы, молчаливо возвышавшиеся вокруг, поневоле нагоняли жуть.

Владимир надеялся, что милиционеры не рискнут сунуться сюда ночью, но они рискнули. Минут через десять после того как он углубился в аллеи кладбища, рычание автомобильных моторов раздалось рядом с воротами.

Затаив дыхание, Сабуров старался слиться с огромным надгробным памятником. Ледяной камень холодил щеки. Неподалеку слышались грубые голоса, тьму разрывали огни ручных фонарей. Они метались по кладбищу, выхватывая то крыло каменного ангела, то покосившийся от времени крест, то мрачный склеп.

– Да не, не сюда он побег, – произнес один голос.

– А я тебе говорю – сюда, – упрямо возразил второй.

– Слушай, и охота тебе ночью по кладбищу шарить, а? – с досадой отозвался первый.

Раздался звук плевка, и второй голос ответил:

– А ты бы шел трамваи водить, а не в милицию.

– Почему трамваи?

– Там думать не надо. Едь по рельсам, и все…

Стараясь двигаться бесшумно, Сабуров потянул на себя металлическую дверцу, ведущую внутрь склепа. Он очень боялся, что заржавевшая за годы дверца заскрипит на все кладбище, но этого не случилось. Пригнувшись, он вошел внутрь, в холодную полутьму.

В центре склепа высился на постаменте массивный свинцовый гроб, наполовину покрытый старым голубиным пометом. В изголовье гроба стояла небольшая пыльная икона Богородицы, поперек лба которой какой-то хулиган крупно выписал матерное ругательство. У иконы тускло горели две красные лампадки. В углу, на полу склепа, валялся ветхий белый саван и стояло с пяток старых пивных бутылок. Видать, здесь коротали ночи местные беспризорники.

Двое милиционеров в черных шинелях и черных суконных шапках с козырьками осторожно, то и дело озираясь, шли по боковой аллее кладбища. Вдали глухо, надрывно завывала собака.

– Слышь, Санек… – еле слышно произнес первый милиционер. – Собака воет. К покойнику…

– Ага, – отозвался второй. – Тут их вон сколько… Черт, куда ж он подевался-то, а?

Милиционеры прошли еще несколько шагов. Под их ногами шуршала опавшая листва.

– Слушай, да ну его к черту, Санек, а… Я покойников жуть как не люблю, – признался первый.

– Ага, – изменившимся голосом сказал второй. – И они тебя, кажется, тоже… Гляди.

Первый милиционер взглянул туда, куда указывал сослуживец, и звучно сглотнул слюну. Между могил медленно и плавно перемещалось привидение в белом саване. Оба милиционера как завороженные уставились на него.

– Про попрыгунчиков слышал? – деревянным голосом выговорил первый.

– Это у которых пружины на ногах? – так же оцепенело отозвался второй.

– Ага. И еще лампочки вместо глаз.

Словно в ответ на эту фразу, у привидения вспыхнули два красных огонька на месте глаз. Первый милиционер медленно снял шапку и перекрестился, второй полез в кобуру.

– Ты что, совсем дурак? – шипящим шепотом спросил первый, хватая его за руку.

– А что?

– Его же только серебряная пуля берет! А свинцовая вернется к тебе!

Привидение молча направилось к милиционерам. Те переглянулись и, кажется, нашли правильное решение.

– Ходу, Санек!!! – заорал внезапно первый, срываясь с места.

Милиционеры, завывая от страха, бросились напролом через кладбище, спотыкаясь и прыгая через могилы.

Услышав скрежет ключа в замке, Захаров резко сел на койке. Распухшие от побоев глаза заплыли, но он разглядел застывшего на пороге Карпова. Сзади маячил часовой.

– Ну что, господин Захаров? – угрюмо осведомился Карпов, брезгливо глядя на задержанного. – Как жизнь?

– Я вам не господин, – с трудом ворочая языком, проговорил Захаров. – Я товарищ… И я требую встречи с товарищем Мессингом!

– А с товарищем Сталиным ты встречи не требуешь? – издевательски спросил Карпов. – А то он уже едет. Курьерским…

– Я требую объяснений. На каком основании… Я большевик, работник ОГПУ…

– Говно ты, а не работник, – устало перебил его Карпов. – Слушай, Захаров или как тебя на самом деле… Я понимаю, что советские праздники для тебя мало что значат, но все-таки подумай: уже… – он взглянул на часы, – …десять минут как седьмое ноября. Так что признание, сделанное в день юбилея октябрьского переворота, может сильно облегчить твою участь.

– Да в чем признание?! – вскочил с койки Захаров. – Я…

Карпов, не слушая, с грохотом захлопнул дверь камеры.

В огромной спальне с альковом возвышалась гигантская двуспальная кровать, выполненная в стиле «модерн». На стенах, обитых тяжелым красным штофом, висело несколько недурных картин в жанре «ню» – на них томно раскинулись обнаженные пышнотелые красавицы. В дверях спальни возник силуэт плотного мужчины, облаченного в роскошный халат с кистями.

– А кто это ждет-не дождется своего Стасика, а? – игриво произнес Станислав Адамович Мессинг, подходя к кровати. – Кто это у нас тут?..

Он резко сбросил с себя халат и бросился на одеяло. Раздался женский смех.

Перед воротами Смоленского кладбища, освещая пространство фарами, стояли два крытых милицейских фургона на базе грузовика АМО. У капота одного из них вяло переговаривалась небольшая группа милицейских начальников в черных шинелях во главе со старшим по званию – у него было два «кубаря» в петлицах. Старший крепко затягивался папиросой, нетерпеливо поглядывая на ворота кладбища.

«Если бы собака была… – тоскливо думал он. – Пустить бы по следу хорошего добермана, и всего делов». Но закавыка как раз заключалась в том, что большинство собак было задействовано в проверке Октябрьского вокзала, на который через несколько часов прибывали московские вожди, и снимать ищеек с этой задачи никто бы не позволил. А местный, василеостровский пес Туман, которому, казалось бы, сам Бог велел вычислить преступника через пять минут, почему-то захандрил и вообще отказался выходить из будки. Проводник уж и сахар ему сулил, и пытался вытащить на задание силой – Туман просто не тронулся с места.

Старший прекрасно понимал, что без собаки найти человека на громадном кладбище осенней ночью – задача непосильная даже для всего наличного состава ленинградской милиции. Но когда из ворот показались двое милиционеров, застрявших на кладбище дольше других, он взглянул на них с невольной надеждой. Бывают же чудеса!

Милиционеры откозыряли. Оба раскраснелись от быстрого бега.

– Ну что там? – отрывисто осведомился старший.

– Чисто, товарищ начотдела, – бодро отрапортовал первый. – Никого и ничего.

– Видать, в Гавань ушел, – поддакнул второй.

В том, что преступник ушел в Гавань, у старшего как раз никакой уверенности не было. Будь он на его месте, он отсиделся бы на самом кладбище, а потом попытался бы выбраться с Васильевского кружным путем, например, наняв лодку где-нибудь на Голодае… Но… не прочесывать же все кладбище могила за могилой?! Завтра прибытие вождей, и так будет запарка. Кроме того, преступник, фотографией которого были снабжены все постовые, ничего особенного не сделал – просто спихнул растяпу Шишкина в Неву, дав тем самым повод для многочисленных шуток среди своих. Ну и самое главное… Преступника этого разыскивает ОГПУ, верно? Вот пускай своих людей и гоняет по ночам. А мы своих побережем.

Старший раздраженно сплюнул, выбросил папиросный окурок.

– Вот ур-род… Ну ничего, никуда он от нас не денется. Поехали, товарищи.

Милиционеры торопливо попрыгали в фургоны, и машины начала разворачиваться.

Владимир, восстанавливая дыхание, долго сидел на мокрой холодной лавочке у того самого склепа, где он позаимствовал саван и лампадки. Какое счастье, что когда-то, уже в Эстонии, попалась ему на глаза заметка в какой-то местной газете о банде «попрыгунчиков», державшей в страхе Петроград конца десятых годов. Возглавлял эту банду изобретательный малый – Иван Бальгаузен, который и придумал кладбищенскую эстетику для своих архаровцев, а также особые пружины на обуви, позволявшие грабителям передвигаться эффектными прыжками. «Попрыгунчиков» переловили еще семь лет назад, но память о них, видать, застряла в головах простых ленинградцев прочно, и милиционеры не были исключением.

Сабуров вытер мокрый от пота лоб, встал. Поднял глаза на могилу и… тут же сел снова. Протянув пальцы, осторожно коснулся поверхности надгробия.

«САБУРОВЪ Георгiй Петровичъ, Полковникъ, род. 11 Iюля 1832 г., сконч. 3 Января 1911 г. – медленно, шепотом прочитал он. – Покойся, милый прахъ, до радостнаго утра. Любящiя сынъ, невестка, внукъ». Владимир прикоснулся к слову «внукъ»…

Он вспомнил тот ледяной день 1911-го, и себя – восемнадцатилетнего студента, и плачущую маму (она очень любила свекра), и закаменевшего, часто моргавшего отца в шинели… И звон, сырой погребальный звон с колокольни храма Смоленской Божьей Матери. Дед был очень стар, но чувствовал себя в последнее время неплохо, и его смерть стала для всех неожиданностью.

– Дед… – прошептал он еле слышно. – Видишь, как оно все… Спасибо тебе.

Устало отдуваясь, из недр своей гигантской кровати, до революции явно украшавшей спальню какой-нибудь купчихи, выбрался Мессинг. Запахнув халат, зевнул во весь рот. С наслаждением потягиваясь, он обернулся к кровати.

– Слушай, ну сегодня ты просто в ударе была… – пробормотал он. – Декамерон какой-то прямо. Тысяча и одна ночь… Нюхала опять небось?

Елена, лежавшая в постели, равнодушно пожала плечами.

– Ну и нюхала… Что теперь?

– А я люблю, когда ты нюхаешь, – рассеянно отозвался Мессинг. – Ты тогда такая… раскованная, словом. – Он снова крепко зевнул и потянулся. – О-о-ох, мать-перемать… Ну и денек сегодня будет, а.

Он подошел к платяному шкафу, открыл створку, сбросил халат и стал копаться в шкафу.

– Стасик, – негромко позвала Елена.

– М-м? – вопросительно промычал Мессинг.

– Мне твоя помощь нужна.

– Что, посадить кого? – засмеялся чекист. – Так ты еще за себя должок не отработала… институтка, дочь камергера. Что там с бывшим офицерьем, отслеживаешь?

– Отслеживаю. Пока Епишина веду, как ты приказал… Стас, я серьезно. Я подружку свою старую потеряла, а найти не могу.

Мессинг выглянул из-за створки шкафа.

– Что значит – потеряла? Когда?

– Давно, лет десять назад.

– А теперь вдруг вспомнила? – фыркнул Мессинг. – Трогательно.

Обнаженная Елена встала с постели, подошла к любовнику.

– Ну, Стасик… – она обняла его. – Тебе же это раз плюнуть. Ну, прикажи своим, они же ее за час раскопают.

– Ага. Раскопают и снова закопают… – он закрыл дверцу шкафа и теперь стоял перед обнаженной девушкой в полной форме ОГПУ. Брезгливо окинул Елену взглядом. – А зачем тебе эта подружка сдалась? Тоже небось… дочь врага Советской власти?

Елена молчала. Мессинг брезгливо усмехнулся.

– Что, боишься меня… Елена Оттовна?

Елена отвернулась, сделала шаг к постели.

– Стоять!!!

Она застыла, вся сжавшись, как от удара кнутом. Мессинг улыбался.

– Фамилия как? – спросил он будничным голосом.

– Фон Фиркс, Елена Оттовна, – устало, ровно заговорила Елена, – 1902 года рождения, из бывших дворян. Место рождения Санкт-Петербург, отец – Отто Карлович фон Фиркс, действительный статский советник, камергер, мать – Александра Владимировна фон Фиркс, урожденная Искрицкая, оба расстреляны в 1918 году…

– Да не твоя фамилия, дура, – добродушно сказал Мессинг. – Подружки твоей.

– А… – Елена вздохнула. – Скребцова Дарья Павловна, 1900 года рождения.

– Че-го?!!

Елена удивленно обернулась. Но Мессинг уже напустил на лицо равнодушное выражение.

– Скребцова Дарья Павловна… – начала повторять Елена.

– Да понял я, понял, – перебил он. – Ладно, наведу справки. – Он приблизился к девушке, осторожно положил ей ладонь на голую спину. – А где ты будешь юбилей Октября отмечать, а?

– Не знаю еще, – пожала она плечами.

Мессинг шагнул к выходу из комнаты, в дверях остановился и пристально взглянул на Елену.

– Значит, никаких новых контактов с бывшими офицерами у тебя не было, я правильно понял?

– Ну я же сказала, – медленно отозвалась девушка.

Мессинг хмыкнул, послал ей воздушный поцелуй и вышел из комнаты.

Елена тяжело опустилась на постель, уронив голову в подушку…

Владимир рискнул тронуться с места, только когда убедился в том, что милиционеры убрались с кладбища. Скорбный, завывающий звук автомобильных моторов был слышен, наверное, на всем острове. Потом наступила тишина, прерываемая только шелестом ветвей деревьев.

Сабуров осторожно поднялся со скамьи, поклонился в последний раз могиле деда, на которой случайно (или нет?) оказался и двинулся вдоль кладбищенской стены. Куда теперь? Никаких мыслей по этому поводу у него не было. Ясно, что нужно было пробраться в центр, но как это сделать? Наверняка милицейское оцепление простоит на набережных до утра…

Звук, раздавшийся из-за покосившегося металлического креста, заставил Владимира вздрогнуть. «Засада!» Он мгновенно выхватил браунинг, но тут же понял, что тревога была ложной: на него смотрели бесконечно испуганные детские глаза.

– Ты откуда тут? – хриплым шепотом спросил Сабуров первое, что пришло в голову.

Беспризорнику, судя по всему, было лет пятнадцать, не больше. Он смотрел на Владимира с неприкрытым страхом.

– Не бойся, я не из милиции, – поспешно сказал Сабуров.

Паренек недоверчиво усмехнулся.

– Ага, а сам с пушкой ходишь…

Сабуров спрятал браунинг.

– Не знаешь, как выбраться отсюда в центр? – спросил он у беспризорника. – Они за мной охотятся…

Беспризорник хмыкнул.

– Ага, заливай больше… Я на Васильевском всех урок знаю.

– Кого? – удивился Владимир.

– Ты что, не блатной? – удивился в ответ беспризорник.

Сабуров вздохнул.

– Слушай, парень. Мне нужно в центр, так, чтобы не попасться милиции. Сможешь тихо вывести меня с кладбища в Гавань?

Беспризорник задумался.

– А что дашь?

– Советские деньги устроят?

Глаза беспризорника вспыхнули неподдельным интересом.

– Советские?! А ты что – несоветский?!..

Владимир молчал.

Беспризорник решительно поднялся с кучи опавших листьев и подтянул штаны.

– Пошли, – он повелительно мотнул головой куда-то в сторону.

Идти оказалось не так уж далеко. Где-то на западной окраине кладбища Владимир и его проводник перебрались через стену и сразу же оказались в лабиринте портовых складов. Ветер стал злее и резче, чувствовалась близость моря.

Примерно через десять минут ходьбы беспризорник остановился перед какой-то деревянной дверью и коротко, решительно постучал. После большой паузы дверь открылась. На пороге стоял коренастый кривоногий человечек, судя по всему, сильно заспанный и весьма недовольный жизнью.

– Ну чего надо, Смола? – буркнул он, глядя куда-то в сторону.

Вместо ответа беспризорник склонился к нему и приглушенно забормотал что-то. Сколько Сабуров не вслушивался в это бормотание, он так и не смог разобрать ни слова.

Наконец кривоногий тяжко вздохнул и, почесав в затылке, взглянул на Владимира.

– Чем платить будешь?

– За что? – удивился Сабуров.

– Как за что? – в свою очередь удивился кривоногий. – Тебе ж в центр надо?

– Ну, надо, – согласился Владимир. – А ты что…

– А я ничего, – напористо перебил кривоногий. – Я через полчаса в Екатерингофку иду. Идешь со мной или нет?

Сабуров с готовностью полез в карман за деньгами. Три червонца вполне удовлетворили кривоногого, и он ушел переодеваться. А беспризорник, получив от Владимира свой червонец и не попрощавшись, шмыгнул куда-то в подворотню.

Через полчаса Сабуров, ежась от ледяного ветра, стоял на корме маленького парового катерка, который, оглушительно стуча машиной и яростно дымя высокой трубой, шел по Финскому заливу. Тьма была – хоть глаз выколи, и Сабурову все время казалось, что вот-вот из этой тьмы возникнет какой-нибудь ГПУшный корабль, который возьмет катерок на прицел пушек. Но шло время, а ГПУшный корабль и не думал появляться. Катерок усердно одолевал волну за волной. Кривоногий человечек, облаченный в бушлат и тельняшку, возник рядом и, посапывая носом, некоторое время стоял молча.

– Скоро уже придем? – спросил Владимир.

– Скоро. Вон уже Галерный. – И человечек ткнул пальцем в темноту, где решительно ничего не было видно.

Высадка прошла на удивление обыденно. Катерок попросту подвалил к берегу Екатерингофки, и Владимир на ходу выпрыгнул на сушу. Он не успел ничего сказать на прощанье человеку, с которым так и не познакомился, но который – он был уверен в этом – служил Советской власти не по своей воле…

Насколько помнил Сабуров, он находился в той части города, где улицы носили «прибалтийские» названия – Эстляндская, Лифляндская, Курляндская. Вокруг высились портовые склады, молчаливые и пустынные. Свернув на более-менее широкую улицу, Владимир взглянул на табличку с названием, висевшую на углу дома. «Кажется, это Рижский проспект», – подумал он. Но надпись на табличке гласила «Проспект Огородникова».

Троцкистская демонстрация, вышедшая ранним утром 7 ноября на Марсово поле, оказалась далеко не такой представительной, как предполагали ее организаторы. Но и малолюдной называть ее язык бы тоже не повернулся. Не меньше тысячи человек рабочего вида столпились на площади, вздымая над головами нарисованные от руки транспаранты с лозунгами «Выполним завещание Ленина!», «Назад, к Ленину!», «Повернем огонь направо – против нэпмана, кулака и бюрократа!», «За подлинную рабочую демократию!», «Да здравствуют вожди мировой революции – Троцкий и Зиновьев!». Посовещавшись, демонстранты нестройной колонной двинулись по направлению к улице Халтурина.

Но далеко уйти им не дали. По команде на них рысью устремились не меньше сотни милиционеров верхом на крупных темных конях. При их виде троцкисты взорвались возмущенными криками и свистом:

– Мильтоны! Псы сталинские!..

– Позор!..

– Валите на границу, там пограничники с белыми воюют! А вы тут околачиваетесь!

– Кавалерия! А где ваш Буденный?..

– Кому служите, милиционеры? – надрывно кричал седой дедок в пальто, поверх которого был намотан полосатый шарфик. – Антинародному режиму! После того как Льва Давыдовича вычистили из ЦК…

– Эй, мильтон, я десять лет назад Зимний дворец брал! С Лениным за руку здоровался! Давай, арестуй меня!

– «Моя милиция меня бережет»! – с нервным смехом цитировал какой-то парень студенческого вида новую поэму Маяковского «Хорошо!».

Но рослые, как на подбор, всадники в черных шинелях на оскорбления и выкрики не реагировали. Они молча, профессионально оттесняли демонстрантов крупами своих коней к Лебяжьей канавке. А из подворотен близлежащих домов в троцкистов летели камни и плевки…

Перрон ленинградского Октябрьского вокзала был застелен красной ковровой дорожкой. Над перроном протянулись большие кумачовые лозунги: «Привет вождям партии и С.С.С.Р.!», «Да здравствует Десятый Октябрь!» Цепочка ГПУшников сдерживала напор любопытных. Держал наготове инструменты духовой оркестр, взволнованно переминались с ноги на ногу румяные от переживаний пионеры.

Поодаль, в центре большой группы ответработников, стоял первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) – Сергей Миронович Киров. Он негромко переговаривался о чем-то с командующим Ленинградским военным округом Августом Ивановичем Корком.

Рядом с ними остановился неприметный маленький человек в военной форме без знаков различия. Он вежливо извинился перед Корком и, склонившись к уху Кирова, шепнул ему что-то. На лице партийного главы Ленинграда появилась удовлетворенная ухмылка.

– В Лебяжью загнали? – переспросил он. – Ну и отлично, пускай покупаются… Спасибо за новости.

Маленький человек почтительно козырнул и исчез в толпе.

В перспективе пути показался пыхтящий новенький паровоз, «грудь» которого была украшена большой красной звездой. Он тащил за собой недлинный пассажирский состав.

Раздался скрип тормозов. Из дверей второго вагона показался начальник охраны. Быстро окинув взглядом толпу, он замер у поручня, бросив руку к козырьку фуражки.

В дверях вагона показались сперва Сталин, затем Ворошилов. Они одновременно с улыбками поднесли руки к козырькам, приветствуя встречающих. Толпа радостно заревела. К гостям, широко улыбаясь, устремился Киров.

– С приездом, товарищи! Добро пожаловать в Ленинград! Как добрались, не устали?

– Да какие наши с Климом годы? – пошутил Сталин, обнимая Кирова. – Здравствуй, Сергей! Добрались отлично.

– Приветствую, Сергей Мироныч, – улыбнулся Ворошилов. – С праздником тебя, дорогой!

К вождям с громким барабанным боем двинулась делегация ленинградских пионеров. Рослая девочка в красном галстуке, пунцовея от волнения, вскинула руку в пионерском салюте:

– Привет товарищам вождям от юной смены ленинградских пролетариев!

Оркестр грянул «Интернационал». Сталин, Ворошилов, Киров, Корк, ответработники, военные и ГПУшники дружно взяли под козырек.

В центре привокзальной площади Восстания, до революции носившей название Знаменской, высилось нечто внушительное и непонятное – высокая белая конструкция, увенчанная серпом и молотом и буквами СССР, причем «СС» и «СР» висели как-то очень отдельно друг от друга. По-видимому, вся эта фантазия неизвестного выпускника ВХУТЕМАСа должна было символизировать достижения Советской власти за десять лет.

У подножия конструкции возвышался конный памятник Александру III работы Паоло Трубецкого – тот самый, о котором едкие на язык петербуржцы еще до революции сложили загадку: «Стоит комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот». Была бы это Москва, его давно отправили бы на переплавку, но Ленинград пока что был относительно лоялен к венценосным памятникам – на своих местах тут остались и Николай I, и Екатерина II, и два конных монумента Петру I. До поры до времени задержался на площади Восстания и Александр III. Пять лет назад, в октябре 1922-го, постамент памятника «украсило» четверостишие Демьяна Бедного:

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья.

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Сейчас «обормот» был зачем-то заключен в несуразную фанерную клетку, словно отцы города боялись, что император, больше напоминавший городового на посту, может тронуть с места своего огромного бронзового битюга и тем самым испортить празднование юбилея революции.

Часть запрудившей площадь разномастной толпы рассматривала непонятную белую композицию, дивилась клетке, в которую был заключен памятник царю, но большинство народа смотрело все-таки на подъезд Октябрьского вокзала. Кучками стояли делегации от ленинградских заводов, молодежи, спортсменов, военных. Несколько кинооператоров со своими камерами вели съемку событий. Цепочка ГПУшников образовала живой коридор, по которому протянулась красная ковровая дорожка. Она заканчивалась у подножки большого черного «Паккарда». Еще одна такая машина стояла позади первой.

В толпе, порознь, но на небольшом расстоянии друг от друга, находились троцкисты – рыжий Валера и седой Петрович. Они ждали уже не меньше получаса. К рыжему с трудом протолкался бледный, взъерошенный блондин в кепке, глубоко надвинутой на глаза. Остановившись рядом, он громко попросил прикурить и еле слышно шепнул, затягиваясь папиросой:

– На Марсовом – месиво… Их всех в Лебяжью канавку позагоняли.

Рыжий приметно вздрогнул, но промолчал. Блондин сплюнул себе под ноги и затерялся в толпе.

В первых рядах собравшихся взволнованно переглядывались рослый парень-спортсмен лет двадцати пяти и его ровесница-комсомолка. Они стояли во главе небольшой группы рабочей, празднично одетой молодежи.

Наконец из дверей здания вокзала показались Сталин, Ворошилов и Киров. Справа от Сталина шел начальник охраны. Толпа восторженно зашумела, раздались крики «Ура!», «Да здравствует товарищ Сталин!», «Любимому наркому Климу Ворошилову – ура!», «Да здравствует вождь Ленинграда Киров!» Вожди остановились на крыльце вокзала, с улыбками откозыряли толпе.

– Здравствуйте, товарищи ленинградцы! – негромко, но так, что его услышали, произнес Сталин. – С праздником вас!

– И вас, товарищ Сталин! – восторженно отозвался парень-спортсмен. – Ур-ра!

– Просим, товарищ Сталин! Просим! – закричала, приложив ладони рупором ко рту, девушка-комсомолка и начала аплодировать. Ее аплодисменты подхватила вся площадь.

Вожди, улыбаясь, переглянулись. Сталин развел руками – что ж, дескать, поделаешь?.. Поднял ладонь, успокаивая толпу. Та понемногу стихла.

– Я не думаю, товарищи, – негромко, но отчетливо заговорил Сталин, – что в этот знаменательный день мы должны тратить время на пышные речи и церемонии. Мы, большевики, против пышных речей и церемоний. Именно поэтому мы и победили десять лет назад. И победили навеки!

Площадь Восстания, казалось, взорвалась от радости. Грянули бешеные аплодисменты. Восхищенные люди вставали на цыпочки, чтобы увидеть вождей, движущихся по направлению к автомобилям. Наиболее удачливым удавалось протиснуться поближе и пожать руку Сталина и Ворошилова. Вспыхивали блицы фотокоров ленинградских газет, трещали кинокамеры.

Стоявшие в людской толще троцкисты обменялись многозначительными взглядами и кивками. И тут же все трое начали совать в руки стоящих рядом людей листовки, отпечатанные на тонкой белой бумаге…

Между тем Сталин, Ворошилов и Киров, пожимая тянущиеся к ним со всех сторон руки, добрались до автомобиля. Захлопнув за ними дверцу, начальник охраны вскочил на переднее сиденье и кивнул водителю:

– Поехали!

Заурчав, черный «Паккард» развернулся на площади, обогнул памятник Александру III и, набирая скорость, помчался по проспекту 25 Октября по направлению к центру. Вторая машина ехала за ним. Но толпа с площади Восстания не расходилась. Люди продолжали возбужденно обмениваться впечатлениями – большинство ленинградцев видели Сталина и Ворошилова воочию впервые в жизни.

Один из троцкистов – блондин средних лет – сунул листовку в руку плечистому спортсмену, стоявшему в первых рядах. И тут же почувствовал, как его пальцы попали в железный капкан руки спортсмена…

– Эй, ты чего? – скорее обиженно, чем неприязненно спросил блондин и сделал попытку вырваться. Но спортсмен держал его крепко.

– А ты чего тут за листовки людям суешь? – лицо комсомольца налилось злобой. Он мельком глянул на текст листовки и буквально запунцовел от эмоций. – За Троцкого стоишь, гад паршивый?!

Блондин резким ударом сбил комсомольца с ног и бросился бежать. Но девушка-комсомолка, отскочив в сторону, ловко подставила ему ножку. Блондин полетел носом на булыжник площади.

– Держите его, держите, товарищи! – орал спортсмен, поднимаясь с земли. – Он за Троцкого, гад, за Троцкого агитирует!

Толпа кинулась на крик. Блондина скрутили, кто-то повис у него на спине. Отчаянно заливались милицейские свистки. Двое других троцкистов – седой и рыжий, – переглянулись и быстро исчезли в людском водовороте.

Карпов, сунув руки в карманы и слегка раскачиваясь, стоял у окна, выходившего на улицу Дзержинского. По ней по направлению к Адмиралтейству двигался поток праздничной демонстрации. Люди несли транспаранты с надписями «Да здравствует 10-летие Октября», «Руки прочь от С.С.С.Р., мистер Чемберлен!», «Вечная память героям революции!». Мелькали и другие лозунги: «Исключить Троцкого и Зиновьева из рядов ВКП(б)!», «Вычистить из партии троцкистскую оппозицию!».

Отвернувшись от окна, чекист взял со стола стакан с остывшим кофе, отхлебнул, скривился и только тогда перевел взгляд на сидевшего перед ним на стуле Захарова. Вид у бывшего замначальника линейного отдела ГПУ был жалкий. Знаки различия с гимнастерки были содраны, лицо в синяках и кровоподтеках. Руки безвольно лежали на коленях.

– Знаешь, Захаров, – медленно заговорил Карпов, – у меня ночью еще были какие-то сомнения насчет тебя… Думал – ну, может, вербанули враги, сломали на чем-то, всякое бывает. А ты ведь вон какой оказался… Идейный враг Советской власти. Не хочешь разоружаться перед ней даже в день великого праздника…

Он подошел к Захарову, рукой вздернул его за подбородок, заглянул в мутные глаза.

– Еще раз повторяю, Захаров. Чем скорее ты о себе расскажешь всю правду, тем легче тебе будет потом. Наш пролетарский суд – самый гуманный суд в мире, учти это… Ну? Будешь говорить?

– Захаров Семен Игнатьевич, 1897 года рождения, – монотонным голосом заговорил арестованный, – уроженец деревни Сабуровка Ленинградской области, член ВКП(б) с 1920 года. Жена – Елизавета Кирпотина, расстреляна белыми в 1919 году. Сын Владимир, 8 лет, учится в первом классе школы первой ступени…

– Плевать мне, в какой школе твой так называемый сын учится, – перебил Карпов. – Ты про себя всю правду скажи…

Захаров вскинул на своего мучителя несчастные глаза.

– Почему вы мне не хотите верить, товарищ?

– Не называйте меня товарищем, гражданин Захаров, – поморщился Карпов. – Вернее, господин Захаров…

– Я еще раз повторяю – я требую встречи с начальником управления Мессингом, – упрямо произнес Захаров. – Имею для него важную информацию.

– Какую?! О том, что некто Сабуров отправил со станции Ленинка телеграмму?! Это ты называешь важной информацией?!

Захаров перевел дыхание.

– Сабуров враг. Он еще в девятнадцатом с оружием в руках дрался с Советской властью… Он по всем признакам перешел границу и направлялся сюда… А в Ленинграде у него сообщник, некто Сазонов! Достаточно выявить человека, который на Главпочтамте спрашивал телеграмму на это имя, и заговор раскрыт. Его приметы – тридцать лет, кепка, усы…

Карпов вздохнул.

– Захаров, ты хочешь, чтобы мы пол-Ленинграда взяли, да? Всех усатых парней в кепках?.. Ты этого хочешь, скотина вражеская?

В кабинете повисла пауза.

– Знаешь, Захаров, – заговорил снова чекист, – сигнал, который мы получили относительно тебя, звучит гораа-аздо убедительней. О том, что ты, бывший прапорщик царской армии, а в ноябре семнадцатого ты, кстати, и подпоручика еще успел получить, мне сегодня ночью из Москвы позвонили, из архива… подняли твой послужной список… Так вот, ты лично выпустил на свободу агента буржуазной разведки, знакомого тебе по старой памяти.

Захаров вскинул голову.

– Я же объяснял вам! Мне же приказал мой непосредственный начальник Лепковский, который состоит в сговоре с Сабуровым! Я сам никогда его не выпустил бы!.. А… а насчет прапорщика… я не был, во-первых, в царской армии, потому что получил прапорщика уже в марте семнадцатого… А во-вторых, я же разлагал свой полк, я вел агитацию против войны! Я первым снял офицерские погоны в ноябре семнадцатого! Я офицеров в Гражданскую лично расстреливал! Я в Красной Армии комвзвода и комроты был!.. Командарм Миронов меня лично золотым портсигаром наградил за смелость под Александровском…

Карпов со скучающим лицом уселся за стол.

– Ну-ну… – процедил он. – Шкуру свою спасаешь. На начальство клевещещь, на героя Гражданской войны, кавалера ордена Боевого Красного Знамени товарища Лепковского… Да еще портсигаром от врага народа, бывшего царского офицера Миронова гордишься… – Карпов прищурился. – И как же это тебя раньше из органов не вычистили, сука? Затаился, сволочь… А встретил старого дружка – и взыграла офицерская кровушка…

По щекам Захарова побежали злые слезы.

– Не доложишь товарищу Мессингу – под трибунал пойдешь, – беспомощно прохрипел он. – За сокрытие сведений…

Карпов разочарованно вскинул брови:

– А вот угрожать следователю – это уже совсем никуда не годится.

На столе затрещал телефон. Чекист взял трубку и тут же встал.

– Здравия желаю, товарищ начоблотдела! Никак нет, запирается, сволочь. Ну ничего, заговорит… Так точно, над поощрением Коробчука подумаем. Очень своевременный был сигна…

В этот момент Захаров вскочил со стула и в длинном прыжке, с криком «Товарищ Мессинг, меня оклеветали!», бросился на Карпова, стремясь вырвать у него из рук телефонную трубку.

Тот отшатнулся, правой рукой рванул из кобуры наган и в упор выстрелил в арестованного. Захаров рухнул лицом вниз на письменный стол, дернулся пару раз и затих.

В кабинет ворвался часовой, непонимающе уставился на происходящее. Карпов, с трудом переведя дыхание, успокоительно кивнул ему – все, мол, в норме.

– …Так точно, – продолжил он говорить в трубку, – нападение при исполнении. Насмерть. Есть доложить в письменном виде!

Он положил трубку, сунул наган в кобуру. Часовой сочувственно цокнул языком:

– Кинулся на вас, да? Ну, сука…

– Давай помоги, – перебил Карпов.

Вдвоем они перевернули убитого на спину. Карпов вытер со лба пот, брезгливо стряхнул с пальцев капли чужой крови. Вся поверхность стола превратилась в кровавую лужу.

– Убери его отсюда, – процедил Карпов часовому.

Тот взвалил на плечи труп и, пыхтя, потащил его к выходу.

Карпов, тяжело дыша, выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда квитанции от телеграмм, которые показывал ему Захаров. Некоторое время он невидящими глазами смотрел на них, потом взял со стола спички и поджег. В пепельнице затанцевало яркое, беззаботное пламя…

Еще через минуту в дверь кабинета постучали.

– Товарищ Карпов, там этого… троцкиста привезли, – сообщил дежурный. – Он на площади Восстания листовки раздавал, когда вожди прибыли. Ну, народ навалился, помял немножко. Мильтоны нам передали.

– Давай заводи, – кивнул чекист.

Перед зданием Смольного, где в послереволюционные годы разместились городские власти, толпились ответственные работники, сотрудники ОГПУ, высшие чины Ленинградского военного округа. Навытяжку, пожирая глазами начальство, стояли музыканты оркестра. Неподалеку от них находились гости города – Сталин и Ворошилов в сопровождении Кирова. Они с любопытством поглядывали на закрытый белым холстом высокий постамент. Перед ним на сколоченной из досок трибуне, выкрашенной в красный цвет, стоял высокий красивый человек лет сорока в длиннополом кожаном плаще и кепке. Он, волнуясь и с трудом подбирая слова, заканчивал речь:

– Сегодня особенный день не только для меня, как для художника и автора этого памятника. Сегодня весь СССР отмечает десятую годовщину Октябрьской революции. И для меня великая честь… – скульптор замялся, сбился, снял кепку с головы и начал комкать ее в руках, – …великая честь… знать, что именно мой Ленин встанет сегодня перед Смольным!

Сталин начал аплодировать первым, присутствующие дружно поддержали его. Скульптор окончательно смутился и, скрутив кепку в трубочку, спрятался за чью-то спину.

Вопросительно взглянув на плотного низенького человека, стоявшего у постамента, двое бойцов ОГПУ дружно сорвали с памятника белый холст. Он неторопливо, важно сполз с металлической фигуры вниз, и аплодисменты присутствующих усилились – на пьедестале высился Ленин, в повелительно-указующем жесте вытянувший руку вперед.

Оркестр грянул «Интернационал». Люди дружно вскинули руки к козырькам фуражек, шлемам и кепкам. Звуки гимна глухо таяли в сыром воздухе, словно не хотели далеко улетать от породивших их инструментов.

Неторопливо ступая, к постаменту памятника подошли Сталин и Ворошилов. Они положили к пьедесталу по букету цветов и одновременно склонили головы с выражением скорби, почтения и одновременно возвышенного раздумья на лицах.

Вслед за московскими гостями к новому памятнику подошел Киров, а за ним потянулись с цветами остальные начальники, помельче.

А в это время Сталин подошел к автору памятника, продолжавшему смущенно прятаться за чужими спинами, и с улыбкой обратился к нему:

– Сегодня мне хочется сказать вам «спасибо», товарищ Козлов. В вашем памятнике я вижу того Ильича, которого помню и люблю – Ильича резкого, властного, готового на самые жесткие меры ради того, чтобы осуществилась наша мечта – победа пролетарской революции.

Мессинг стоял у окна кабинета спиной к Даше. Даже его затылок выражал собой предельное раздражение.

– Значит, ушел? – переспросил он.

– Так точно, Станислав Адамович. Скрылся на Смоленском кладбище, а потом, вероятно, в Гавани.

– И милиция не нашла?

– Никак нет. Я связывалась с ними полчаса назад.

– Значит, еще свяжись! – раздраженно бросил Мессинг. – Вдруг они его как раз за эти полчаса… Что мне, учить тебя?!

– Слушаюсь, – коротко ответила Скребцова. – Разрешите идти?

– Не разрешаю. Что по визиту вождей на «Аврору»?

Чекистка взглянула на часы.

– Сейчас они в Смольном, на открытии памятника Ленину. Через час в Военно-морском училище имени Фрунзе командиру крейсера Поленову будут вручать орден Красного Знамени. Еще через час вожди прибудут на корабль и поднимут там Краснознаменный флаг.

Мессинг помолчал, по-прежнему глядя в окно.

– Ты понимаешь, какая ответственность на тебе лежит, товарищ Скребцова?

– Так точно.

Начальник областного отдела ОГПУ повернулся к ней. Глаза его были холодны.

– А мне кажется, не очень, – медленно сказал он.

– Разрешите идти? – после паузы повторила Даша.

– Снова не разрешаю, – отвернулся к окну Мессинг. – Фон Фиркс Елена Оттовна, 1902 года рождения – знакомо тебе это имя?

Даша задумалась.

– Никак нет, Станислав Адамович.

– Уверена?

– Так точно. У меня хорошая память.

– Свободна, – кивнул Мессинг.

Время от времени с Невы приносило порывы жесткого, ледяного ветра, да и дождь иногда припускал. Несмотря на такую сумрачную, типично ноябрьскую погоду праздничная демонстрация на проспект 25 Октября, который ленинградцы по привычке именовали Невским, была весьма солидной. Сразу несколько духовых оркестров в разных частях проспекта играли кто «Варшавянку», кто «Вы жертвою пали…», кто жизнерадостные марши. Группы молодежи несли огромные картонные фигуры «спеца-вредителя», «пьяницы-прогульщика», «бюрократа» и «хулигана». Другие вовсю наяривали на губных гармошках, расческах, свистках и тамбуринах. Вдоль тротуаров медленно двигались грузовики, снабженные огромными радиорупорами. Время от времени в общем гуле вспыхивали крики: «Десятому Октябрю – ур-ра!», «На провокации английских империалистов ответим тройным ударом – ур-ра!», «Слава вождям революции – ур-ра!», которые тотчас же подхватывались разношерстной толпой.

В толпе резко выделялись черные милицейские шинели. А вот агенты ГПУ, напротив, в глаза не бросались. Они пристально рассматривали людей, собравшихся на тротуаре рядом с домом Зингера, напротив Казанского собора. Только что из областного отдела чекистам сообщили, что пойманный на площади Восстания троцкист полностью признал свою вину и указал место, где планируется развернуть антипартийный транспарант…

Владимир, серый после бессонной ночи, тоже стоял на тротуаре среди любопытных и сумрачно смотрел на демонстрантов. Рядом с ним стояли щетинистый старикан рабочего вида и суетливый парнишка, тоже из рабочих.

– Посторонись! – раздался чей-то повелительный клич. – А ну осади на тротуар!

Демонстрация послушно расступилась. По середине проспекта проследовали два больших черных «Паккарда». Лицо человека, сидевшего на переднем сиденье первой машины, Владимир заметил и проводил пристальным взглядом, пытаясь вспомнить, где же он его видел… Но так и не вспомнил.

– Ишь ты, прямо как при старом режиме, – с усмешкой сказал щетинистый старикан. – Осади на тротуар… Только тогда еще казаки с нагайками были. А нагайка, – обернулся он к Владимиру, – это знаешь, что такое? Вот будь на тебе пальто, а под ним семь пиджаков с рубашками – так нагайка все это как нож масло режет.

– Слышь, дед, кончай тут контру разводить, – встрял рабочий парнишка. – Вот чего ты тут воду мутишь, а? Ты что, не знаешь, что обстановка и без того сложная?

– Чего сложная-то? – смутился старикан.

– Обстановка, говорю. Сторонники Троцкого сегодня могут акти… активизироваться, во как, – с трудом, но солидно выговорил парнишка. – А ты – старый режим, старый режим…

В стороне грянул милицейский свисток. Владимир непроизвольно вздрогнул – сегодняшнее ночное общение с милицией стоило ему немалых нервов. Но свистели явно не ему, а тому, кто поднял над толпой косо нарисованный от руки транспарант «Да здравствует Ленинский ЦК!»

– Во суки! – непонятно почему разъярился парнишка. – Лозунг подняли, троцкисты чертовы! Ну гады, а…

Он надвинул кепку на глаза и решительно нырнул в толпу.

«Паккард», в котором ехали Сталин, Ворошилов и Киров, мчался по проспекту 25 Октября. Демонстранты расступались перед машиной. Вожди сидели рядом на заднем сиденье и негромко переговаривались. Сквозь поднятую стеклянную перегородку виднелись затылки водителя и начальника охраны.

– Не думаю, товарищ Сталин, что оппозиция именно сегодня решит показать свою, так сказать, силу… – говорил Киров.

– Точнее, бессилие, – вставил Ворошилов.

– Вот-вот… Все-таки юбилей революции – примиряющая дата. В семнадцатом все было просто – вот мы, вот они…

Сталин засмеялся, по-дружески обнял Кирова за плечи:

– Любишь ты все упрощать, Сергей… Да ведь троцкисты спят и видят, чтобы нанести нам удар в спину именно в момент праздника. Особенно после моей речи на пленуме.

– Только не в Ленинграде, – помотал головой Киров. – Мы тут их крепко почистили.

– Ручаешься? Это хорошо, – легко согласился Сталин. – А у нас в Москве мы, выходит, их еще слабо почистили?

– Выходит, так, – засмеялся Киров.

– Ну что ж, надо забирать в Москву твоего Мессинга, – в таком же шутливом тоне сказал Сталин. – Пусть покажет пример нашему Менжинскому.

– Как ты это позавчера сказал, Коба? – подхватил Ворошилов. – «Заклятые враги революции ругают ГПУ – значит, ГПУ действует правильно».

Все дружно рассмеялись.

По сумрачному, угрюмому проходному двору в центре Ленинграда, задыхаясь, тяжело бежал самый старый из троцкистов – седой Петрович. Он прижимал к себе полотнище транспаранта, который развернул было напротив Казанского собора.

Следом, топоча сапогами, мчались двое милиционеров в черных шинелях. Оба время от времени свистели в свистки.

– С ним еще рыжий был, молодой! – на бегу крикнул первый милиционер второму.

– Я в курсе, давай за этим!

Добежав до ржавой пожарной лестницы, Петрович подтянулся на руках и начал карабкаться на крышу. Один из милиционеров полез за ним, а второй бросился дальше, в подворотню.

– Стой, тварь троцкистская… – прохрипел первый уже с лестницы.

– Хрен возьмешь, – хрипло рассмеялся в ответ седой. Он уже был на крыше. – Я этими дворами еще в пятом году от полиции уходил.

Грохоча кровельным железом, он бросился вперед. Мокрая от дождя крыша скользила под ногами. Наперерез с испуганным мяуканьем бросился черный котенок.

Седой, тяжело дыша, обернулся. Милиционера видно не было.

Петрович поднял глаза и увидел второго мильтона, который держал его на мушке нагана. «Успел, – равнодушно подумал седой. – С того двора забежал и залез… Успел. Ноги молодые. А у меня – старые».

– Руки вверх, троцкист, – облизав пересохшие губы, хрипло сказал мильтон. У него было щекастое круглое лицо – обычное русское лицо простого парнишки, родившегося в деревне. «И звать, небось, Ваней», – подумал седой, поднимая руки вместе с транспарантом вверх…

В следующий момент он неожиданным ударом древка транспаранта выбил оружие из рук милиционера и ногой ударил его в живот. Мильтон с воплем рухнул на крышу. Издали, грохоча сапогами по железу, приближался отставший первый милиционер с револьвером в руке. Он выстрелил в воздух.

– Стоять, сука!!!

Петрович бросился дальше, к краю крыши. Он помнил, что там есть пожарная лестница, которая ведет в соседний двор. Лестница была на месте, и он начал торопливо спускаться по ней. Первый мильтон нагнал его и, лежа на краю крыши, целился в голову из нагана.

– Ты бы вниз посмотрел, придурок, – тяжело дыша, сказал мильтон.

Седой с уровня седьмого этажа взглянул вниз. Там, во дворе, уже собралась немалая толпа добровольных помощников милиции. Все они злорадно смотрели на него.

– Чего застрял? – крикнул кто-то. – Давай спускайся, мы те ленинский ЦК покажем…

Толпа расхохоталась.

– Ну что, хрен старый, видит тебя сейчас твой Троцкий? – презрительно спросил сверху милиционер.

Петрович еще раз взглянул на него, затем вниз, во двор.

– Я тебе не хрен, пес сталинский, а член РСДРП с 1903 года.

Он сильно оттолкнулся руками от лестницы и полетел спиной вниз, прямо на замершую от ужаса и неожиданности враждебную толпу…

Еще через десять минут подъехала бесполезная карета «Скорой помощи». Хмурые санитары грузили труп в машину, и никто уже не обращал внимания на грязный транспарант «Да здравствует Ленинский ЦК!», валявшийся на асфальте двора.

Дверца такси распахнулась, и полковник уселся за руль. Судя по всему, он нервничал.

– Что теперь, Павел Дмитриевич? – спросил генерал, разместившийся на заднем сиденье.

Шептицкий даже задохнулся от ярости:

– Ваше превосходительство, иногда я не вполне понимаю, кто руководит нашей Лигой – вы или я?!

– Виноват, но сама идея акции была вашей, – резонно возразил Покровский. – Контакты с британцами – через вас. Кандидатура Сабурова – ваша. Друг в Петербурге, который должен убрать Сабурова, – ваш… Кстати, как он собирается это сделать?

– Не знаю, это его проблема.

– И он с ней справится?

– Уверен. Человек прошел огонь и воду…

– О Сабурове вы тоже так говорили… – Генерал помолчал с минуту и спросил: – Ну как, успокоились? А теперь я повторю свой вопрос: что дальше?

Шептицкий обернулся к пассажиру, криво усмехнулся.

– Молиться, Алексей Кириллович. За то, чтобы Сабуров сдал нас хотя бы не со всеми потрохами.

По переполненному демонстрантами проспекту 25 Октября торопливо шли рядом Даша и Карпов. Оба были в форме ОГПУ и время от времени отвечали на приветствия младших по должности.

– Нет, я все-таки не понимаю, как он взрывать-то ее будет? – раздраженно говорил Карпов. – Свободного доступа на крейсер уже нет. Набережная оцеплена. На лодке, что ли, подплывет? С самолета спрыгнет?..

– Не знаю, – сумрачно отозвалась Даша.

– А мне кажется – отказался он от этой идеи. Убедился в том, что не выгорит, и все… смотал удочки.

– Отказался бы – не появлялся бы в городе, – коротко сказала Скребцова. – Не скрывался бы с таким упорством от милиции на Васильевском. Да и вообще не стал бы ввязываться в драку с милиционером. Что там у тебя за стрельба была в кабинете?

– Да так, – поморщился Карпов, – идиот один захотел в дела заглянуть…

Оба свернули в арку Генерального штаба.

Зал Революции Военно-морского училища имени Фрунзе был переполнен моряками. Под огромным портретом Фрунзе сидели члены президиума, среди них был и командир «Авроры» Поленов. Председатель президиума – начальник Морских сил Балтийского моря Михаил Владимирович Викторов – неторопливо поднялся со своего места.

– На сцену приглашаются почетные члены президиума – товарищи Сталин, Ворошилов и Киров! – громко объявил он и первым зааплодировал.

Зал дружно встал. Под овации из-за кулис на сцене появились улыбающиеся вожди. Через некоторое время Сталин поднял руку, успокаивая зал, и, жестом спросив у председателя разрешения, вышел на небольшую трибуну. Киров и Ворошилов уселись в президиуме.

– Товарищи краснофлотцы, вы люди занятые, мы тоже… – Сталин указал на президиум, чем вызвал смех в зале, – поэтому я так думаю, что было бы неправильно тратить время на пустые слова. Приглашаю на сцену командира учебного крейсера «Аврора» товарища Поленова. – Он начал аплодировать, и зал подхватил.

Из президиума поднялся смущенный капитан Поленов и подошел к трибуне.

– Сегодня, в день десятой годовщины Октябрьской революции, – продолжил Сталин, – мне от имени Центрального Комитета нашей партии хотелось бы поздравить вас, товарищ Поленов, и весь экипаж крейсера «Аврора» с великим праздником. Крейсер «Аврора» уже давно по праву стал одним из символов этого праздника. Велики заслуги экипажа корабля и в мирное время. «Аврора» высоко несет знамя пролетарской революции. Поэтому награждение крейсера орденом Красного Знамени выглядит закономерным.

Сталин неторопливо развернул лист плотной бумаги, который держал в руках, и торжественно зачитал:

– «Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР, с искренним восхищением вспоминая в дни 10-летия Октябрьской революции борьбу крейсера “Аврора” на передовых позициях революции, награждает его как отдельную войсковую часть Красного Флота орденом Красного Знамени за проявленное им отличие в дни Октября и не сомневается, что и в дальнейшем крейсер “Аврора” будет в первых рядах борцов за Октябрьскую революцию, за ее завоевания, за Союз Советских Социалистических Республик. Председатель ЦИК СССР М. Калинин». – Он снова сложил грамоту и от души обратился к Поленову: – Поздравляю вас, командира первого Краснознаменного корабля Рабоче-Крестьянского Красного Флота!

Сталин протянул командиру красную коробочку с орденом, крепко пожал ему руку и стиснул в объятиях. Поленов, багровея от смущения, принял награду и козырнул. Моряки, громко аплодируя, встали.

– Да здравствует десятая годовщина Октября! Ура!!! – загремело в зале.

Сталин с улыбкой обратился к присутствующим:

– Погодите, товарищи, аплодировать, вы же еще не знаете, что я дальше скажу…

Зал взорвался смехом и аплодисментами. А Сталин продолжил:

– Кроме того, шефы крейсера из ЦИК поручили мне передать командиру корабля их скромные шефские подарки. Команде крейсера – восемь тысяч рублей на устройство праздника и культурно-воспитательную работу в зимний период… – Он переждал аплодисменты. – Награды также получают четыре ветерана-авроровца, служившие на крейсере в дни Октября. Командир корабля – золотые часы, именной браунинг и месячный оклад, главный трюмный старшина Крючков и машинно-артиллерийский содержатель Некрасов – золотые часы и месячный оклад… А семье недавно умершего механика Тихонычева награда будет вручена позднее.

В зале снова вспыхнули единодушные аплодисменты. В едином порыве моряки запели «Интернационал».

В захламленном коридоре ленинградской коммуналки задребезжал звонок: три раза коротких и три длинных. Дверь одной из комнат открылась, и к глазку настороженно наклонился вихрастый сутулый очкарик в заношенной ковбойке и серых брюках.

– Валера?.. – удивленно произнес он, впуская в переднюю тяжело дышащего рыжего веснушчатого парня в разорванном пиджаке.

– Ты один дома? – вместо приветствия хрипло поинтересовался Валера.

– Один, все на демонстрации.

– Дай пиджак новый.

Очкарик пожал плечами.

– Ты объясни, что случилось…

– Пиджак, говорю, дай. Впустишь или нет?

Очкарик отступил в сторону. Рыжий прошел в глубь коридора и устало опустился на корточки у стены.

– Нарвались, да? – шепотом спросил очкарик.

– Хуже. Петрович с крыши скинулся. Он транспарант развернул, как раз когда сволочь усатая ехала…

Очкастый испуганно шикнул. Рыжий пренебрежительно отмахнулся.

– …мильтоны заметили, ну и… Пиджак порвали, суки. – Он тронул разорванную ткань.

– И что теперь будешь делать? – спросил хозяин квартиры.

Валера устало пожал плечами.

– Пойду до конца. Все равно мою физиономию заметили. А праздник этот они надолго запомнят.

На крыльце Военно-морского училища имени Фрунзе теснилась огромная толпа курсантов и преподавателей. В центре группы стояли Сталин, Ворошилов и Киров. У крыльца, на перекрытой чекистами набережной Лейтенанта Шмидта, ждали автомобили. Рядом с ними суетился немолодой фотограф, чуть поодаль поглядывал вокруг начальник охраны вождей. С высоты своего пьедестала на присутствующих скептически смотрел изваянный из бронзы адмирал Крузенштерн…

– Еще теснее сдвинулись, товарищи моряки! – командовал фотограф, колдуя над аппаратом. – Товарищ командир «Авроры», держите коробочку с орденом в кадре! Сергей Миронович, я вас так ласково попрошу – вашу знаменитую улыбочку!

Киров заулыбался еще шире. К его уху тихо склонился Сталин:

– Сергей, а почему твоя улыбочка – знаменитая?

– Да это наш фотограф, из Смольного, – ответил Киров. – Знает меня как облупленного. Снимал уже тысячу раз. Одессит, между прочим…

Сталин подтолкнул локтем наркома обороны.

– Слышишь, Клим? Вот это настоящий народный руководитель. Даже с фотографом близко знаком.

В этот момент фотограф недовольно поднял голову от видоискателя:

– Прошу прощения, товарищ Сталин! Можно я сделаю снимок, а потом вы уже будете говорить сколько хотите и с кем хотите?!

– Извините меня, товарищ фотограф! – громко отозвался Сталин. – Пожалуйста, работайте!

Щелкнула вспышка. Курсанты загалдели, окружили гостей, потянулись за рукопожатиями и автографами.

Фотограф, мурлыкая что-то под нос, начал собирать свой аппарат, когда к нему бесшумно приблизился начальник охраны.

– Запомни, мудак: с вождями партии и страны так не разговаривают. – Он коротко, неуловимым движением ударил фотографа пальцами куда-то под ребра, тот посинел. – Понял?

Фотограф, мыча, с трудом кивнул.

– Ладно, живи пока, – хмыкнул начальник охраны, отходя.

Фотограф, жадно глотая ртом воздух, молча бессильно опустился на холодный асфальт набережной.

Чем дальше шел Владимир по Невскому, тем отчетливее он понимал: большевистские спецслужбы перекрыли не только ближние, но и дальние подходы к «Авроре». Густая цепь ГПУшников стояла поперек прохода арки Генерального штаба, проверяя документы у всех, кто направлялся к Зимнему дворцу. Такая же цепь стояла и возле Исаакиевского собора. На площади, у подножия памятника Николаю I, гудел праздничный митинг.

– И пусть ярится международная буржуазия, мечтающая о покорении Страны Советов! – кричал на трибуне плотный маленький человечек во френче. – Пусть лорд Чемберлен раздувает щеки и папа Пий призывает к крестовому походу против большевизма! На каждую провокацию врага мы ответим тройным ударом! Да здравствует Десятый Октябрь, товарищи!

Оркестр грянул «Интернационал», и площадь дружно подхватила гимн. Стоя в толпе и безмолвно шевеля губами, Сабуров пристально рассматривал кордон, перегораживавший проход к набережной. Вот к нему подошли нарядно одетые парень и девушка. И тут же к ним шагнул ГПУшник, вежливо козырнул и показал рукой в другую сторону. Парень с девушкой пожали плечами и послушно двинулись туда.

На площади Урицкого торопливо стучали молотками рабочие, достраивая последние декорации для театрализованного представления «10 лет. Победа труда над капиталом». На трибуне, выкрашенной в красный цвет, репетировали свои речи актеры, в меру сил и способностей изображавшие вождей революции, пролетариев, крестьян и революционных солдат, на черной трибуне – «Керенский», «Корнилов» и «министры Временного правительства». Вокруг декораций бегал кривоногий толстый режиссер с рупором в руках. В воздухе развевались полы его английского пальто. За ним неотступно следовал худой высокий помреж, тоже с рупором, и перепуганная девушка-ассистентка со стаканом давно остывшего чая в руках. Она уже не раз пыталась всучить режиссеру давно заказанный им чай, но тот, целиком поглощенный проблемами искусства, не замечал ее.

– Массовка, массовка нужна! – плачущим голосом громко причитал режиссер. – Ну вот представьте сами, Николай Палыч, штурм Зимнего дворца, наши бегут, броневики, напор, общий план, а где юнкера? Где оплот старого режима?! Дворец же защищать кто-то должен! Если мы не покажем, что его защищали, пропадет исторический накал! Получается, что не было никакого штурма, что дворец просто так взяли!

– Ну а где я вам сейчас юнкеров в массовку возьму? – меланхолично возразил помреж. – Юнкера в сценарии предусмотрены не были. Все трудящиеся сегодня расписаны по своим предприятиям. Актеры театров задействованы в районных представлениях. Меры по охране центра… – он оглянулся на цепь ГПУшников и понизил голос, – строжайшие. Где людей-то взять?

– Не знаю, не знаю, ничего не знаю! – продолжал бушевать режиссер. – Меня это не волнует, у меня еще сто других проблем! В общем, задание вам: через двадцать минут обеспечить массовку юнкеров не меньше сорока человек! Все понятно?

Помреж с большим удовольствием послал бы шефа к чертовой бабушке, но вместо этого только уныло кивнул в ответ и поплелся в сторону арки Генерального штаба.

С проспекта 25 Октября в арку Генерального штаба свернул черный легковой «Бьюик». У цепочки ГПУшников машина остановилась. К ней шагнул один из чекистов. Увидев на заднем сиденье Мессинга, козырнул.

– Здравия желаю, товарищ начоблотдела! Пожалуйста, спецпропуск.

Мессинг, не споря, извлек из кармана шинели пропуск и протянул в окно машины. Чекист внимательно изучил документ, сверил фотографию и, вернув пропуск владельцу, уважительно козырнул еще раз.

– Прошу вас, проезжайте.

– Молодец, службу знаешь, – одобрил Мессинг, пряча пропуск. – Обстановка как?

– Все в порядке, товарищ начоблотдела.

Чекист сделал цепи знак расступиться, и черный «Бьюик» неторопливо проехал на площадь Урицкого – бывшую Дворцовую. Шофер коротко посигналил высокому человеку с рупором в руках, который с унылым видом плелся к проспекту, и буркнул себе под нос:

– Шляются тут под колесами.

Через полчаса Владимир окончательно убедился в том, что проход к набережной перекрыт основательно и бесповоротно. Он сделал большой крюк, попытавшись проникнуть на нее со стороны моста Лейтенанта Шмидта, но еще издали увидел густую цепь охранников. К ней время от времени подходили желающие попасть на праздник, но чекисты почти всех заворачивали назад. Только один высокий, толстый человек в хорошем пальто и шляпе, под руку с такой же упитанной самодовольной дамой, показал ГПУшнику какую-то бумажку красного цвета и был пропущен. Вглядевшись, Сабуров узнал Бориса Епишина.

Постояв немного на мосту, Владимир сплюнул в Неву и решительно повернул обратно к центру. «Аврора» была ему уже не нужна – после нежданного вечернего разговора с бывшим офицером, хотевшим взорвать крейсер еще девять лет назад, он принял решение не уничтожать сам корабль. В конце концов, «Аврора» действительно ни в чем не виновата. А вот люди, превратившие ее в безбожную икону…

По Университетской набережной, несмотря на прохладную погоду, вовсю гуляли празднично наряженные ленинградцы – рабочие с женами, студенты, красноармейцы. В уличной толпе, часто оглядываясь, со встревоженным лицом пробиралась Елена. Она явно кого-то искала.

У сфинксов с независимым видом стояли две барышни, одетые по последней моде, с папиросками в зубах. Они негромко заговаривали о чем-то с проходящими мимо мужчинами; те, усмехаясь, отвечали что-то или просто шли дальше.

Постовой милиционер, бродивший по противоположной стороне набережной, смотрел на них с тоской. Согласно Уголовному кодексу РСФСР, проституция в Стране Советов не считалась преступлением. Вот сутенерство или вовлечение в это дело несовершеннолетних… Но девушки, стоявшие у сфинксов, не были ни сутенерами, ни несовершеннолетними. Что с них возьмешь?

Увидев барышень, Елена с явным облегчением бросилась к ним.

– О, Баронесса чешет, – весело сказала первая девушка своей подруге. – Ну как улов? – обратилась она уже к Елене. – Всех членов обкома сегодня обслужила?

– Нет, тебе оставила, – усмехнулась уголком рта Елена. – Девочки, мне помощь нужна.

– Ленка, а нам она как нужна! – протянула первая. – После вчерашнего голова трещит – ты не представляешь.

– Я вчера… – не слушая, продолжила Елена, – … ну, словом, некрасиво рассталась с одним человеком.

Первая барышня прищурилась, выпустив папиросный дым из ноздрей:

– Ой, как интересно… Марусь, щас про любовь будет.

– Да заткнись ты! – огрызнулась Елена. – В общем, этому человеку нужно сообщить, что Скребцова Дарья Павловна, скорее всего, служит в ГПУ. Так что лучше всего про нее забыть и не вспоминать.

– Ну а мы тут при чем, Ленок? – лениво произнесла вторая барышня.

– Сегодня этот человек в течение дня должен быть у «Авроры», на набережной. Это же ваша территория! Если я туда сунусь, мне накостыляют… Человек там заметный, увидишь – мимо не пройдешь. Еще Ёлке скажите и Мальвине.

– Ага, накостыляют тебе, как же, – саркастически фыркнула первая. – Стуканешь своим с Дзержинского, 2, и найдут потом в Обводном канале…

– Соображай, что несешь, дура, – прищурилась Елена. – Когда я своих сдавала? И когда на чужую территорию залезала?

– Это она так, не подумала, – поспешила вступиться за подругу вторая девица. – И ты не подумала, Ленка. Там сегодня вожди из Москвы будут, на «Авроре». По-твоему чего мы тут пасем, а?.. Набережная перекрыта, муха не пролетит.

– То есть вы туда не пройдете никак, да? – упавшим голосом переспросила Елена. – Ч-черт…

Рядом с девушками остановился паренек рабочего вида в выходном костюме.

– Барышни, есть серьезный разговор… – начал он нетрезвым голосом.

– Давай-давай, комсомолец, – оборвала его Елена. – Вон твоя демонстрация идет. Не видишь, девушки думают?

– А давайте вместе подумаем, – обрадовался паренек. – Одна голова – хорошо, а две головы…

– …а две головы – это тебе в Кунсткамеру надо, – перебила первая девица, указывая на видневшееся вдали здание Кунсткамеры. – Во-он туда.

– Тоже мне, нэпманши, – обиженно пробубнил паренек, уходя.

Девушки проводили его взглядами. Наконец вторая решительно вздохнула:

– Ладно, Ленкин… На чужую территорию, конечно, нос совать – за такое на нож ставят. Ленинград город маленький… Но… ты ж не по работе, а по делу. Правильно я говорю?

– И у нас к тому же позволения спросила, – добавила первая.

– Так что валяй, не парься. Мы тебе разрешаем.

Елена улыбнулась.

– Спасибо, девочки! Удачи вам.

Она почти бегом бросилась к мосту. Девушки смотрели ей вслед.

– Завидую я ей, – негромко произнесла первая. – Под такой крышей ходит, а…

– А по-моему, все это так, до поры до времени, – возразила вторая. – Ты знаешь, кто у нее папаша с мамашей были? Во. В любой момент к стенке можно поставить за социалку. А я вот с моими родичами и даром никому не нужна.

– Не, – возразила первая, – была бы даром не нужна – сидела бы дома.

На площади у Казанского собора, перед памятником Барклаю-де-Толли, толпилось группа празднично одетой рабочей молодежи. Все были с флагами, плакатами, транспарантами и большими куклами, изображавшими западных политиков. Лица у всех были взволнованные. В центре группы нервно объяснял что-то всем парень-спортсмен – тот самый, который ввязался в драку с троцкистами на площади Восстания.

К нему с трудом протолкался малец лет шестнадцати. По его худому лицу градом катился пот – сразу видно, что бежал. Парень схватил мальца за плечи:

– Ну что?

– Да ничего, – раздосадованно ответил малец. – Не будет у нас никакого Негоды!

– Как не будет? – зашумели все. – Почему? Говори толком, Косой!

– Тихо! – скомандовал парень-спортсмен. – Почему не будет? Ты дело говори!

– Я и говорю дело, – обиженно шмыгнул Косой. – Я к нему сунулся, а он лыка не вяжет. Валяется на диване и храпит. А жена говорит – вали отсюда, а то по шее дам. Имеем, говорит, право отметить праздник так, как хотим…

– Ты ей про комсомольское поручение сказал? – нахмурился спортсмен. – Про честь, про совесть?

– Да какая там совесть! – сплюнул малец. – Он и жена – два алкаша пара.

– Товарищи, – воскликнула румяная девушка-комсомолка, – выходит, что мы… что мы остались без Чемберлена?!!

– Выходит, так, – прогудел басом низкорослый кряжистый паренек.

– Ну и дела… В такой день…

Девушка оглянулась вокруг, ища поддержки:

– Так ведь это же… это же стыд и срам, товарищи! Мы его взяли на поруки, всей бригадой… Чемберлена ему доверили в такой день… а он взял и… напился? – Она начала всхлипывать, закрыв лицо руками.

– Марусь, ну чего ты? – решительно встрял парень-спортсмен. – Отставить лишнюю влагу! Чемберлен у нас будет, честное комсомольское! А сейчас – разобрали транспаранты и строиться!

Он свистнул в спортивный свисток, висевший у него на груди. Молодежь, шумя и толкаясь, принялась строиться в колонну.

По тротуару проспекта 25 Октября неподалеку от арки Генерального штаба слонялся высокий, унылого вида человек в плаще, с рупором в руках, и монотонным голосом выкрикивал, словно заведенный:

– Товарищи, желающие принять участие в массовке театрализованного представления «Десять лет»! Просьба подойти ко мне. Товарищи, желающие…

Судя по всему, желающих хватало. Возле человека столпилось уже человек сорок, и проходивший мимо милиционер даже поинтересовался у них, в чем дело. Но документ, предъявленный помрежем, успокоил бдительного стража порядка.

Отсев претендентов на роли юнкеров шел быстро и безжалостно. Большинство вылетало по причине недостаточно интеллигентной внешности.

– Нет-нет, мне такие типажи не нужны! – громко говорил помреж, недовольно осматривая кандидатов в массовку. – Юнкера мне нужны, белогвардейцы, понимаете? Защитники старого режима! Русские аристократы, князья и графы! А вы, товарищ, куда со своей пролетарской физиономией?..

Проходивший мимо Сабуров горько усмехнулся. Ему ли было не знать, что «аристократов» среди белых было хорошо если один человек на тысячу?.. Байку о том, что офицерство белых армий состояло сплошь из «помещиков и капиталистов», «поручиков Голицыных и корнетов Оболенских» сочинили большевики после завершения Гражданской войны. О том, что девяносто пять из ста русских офицеров 1917 года – а именно они составили потом костяк белых армий, – были вчерашними крестьянами, никто и не вспоминал…

Пристальный взгляд человека с рупором метлой прошелся по уличной толпе и выхватил из нее прохожего – молодого мужчину, внешне вроде бы ничем не примечательного, одетого, как обычный совслужащий, вышедший прогуляться в праздник. Но профессиональный, наметанный глаз киношника сразу углядел военную выправку и благородный очерк лица незнакомца. Помреж сам не понял, откуда взялась в нем эта решимость, но он метнулся к прохожему со всей скоростью, на которую только был способен…

От неожиданности Владимир отпрянул в сторону. Помреж смотрел на него умоляюще.

– Товарищ, прошу прощения! Арнольдов, помощник режиссера театрализованного праздника «Десять лет». Вы свободны в ближайшие три часа?

– Нет, товарищ. – Сабуров сделал попытку мягко разжать длинные пальцы работника киноискусства, вцепившиеся в его рукав.

– Это не бесплатно, товарищ. Вы, с вашей фактурной внешностью, будете в первом ряду. Понимаете? Это недалеко, на Дворцовой…

– Где-где? – Сабурову показалось, что он ослышался.

– На площади Урицкого, – торопливо поправился помреж. – Там будет инсценировка штурма Зимнего дворца. Вы сыграете юнкера, а потом все! Червонец вас устроит? Массовка получает пять рублей, но для вас, с вашей фактурой, я выбью из режиссера червонец.

Наконец Владимир улыбнулся.

– Ну что ж, – медленно произнес он, – пожалуй, юнкера я сыграю с удовольствием.

Помреж, просияв от счастья, поднес к губам рупор:

– Гример!.. Никифорова! Юнкеру – срочно грим и на площадь.

На Мойке, недалеко от Народного моста, возился в небольшой двухвесельной лодке немолодой рыбак. Он был занят своими снастями и не сразу услышал обращенный к нему негромкий оклик:

– Эй, отец!

Рыбак обернулся. Голос принадлежал молодому рыжему парню, физиономию которого украшала густая россыпь веснушек. Он стоял на гранитных ступенях, ведущих к воде.

– Чего надо? – подозрительно отозвался рыбак.

– Да прокатиться немного.

Рыбак весело присвистнул:

– Нашел себе трамвай… Извозчика вон возьми и катайся сколько влезет.

– Так не бесплатно я, – успокоил рыжий. – Червончик устроит?

Рыбак задумался. Сумма была солидной.

– А куда? – решил он уточнить.

– Да тут рядом, – рыжий неопределенно махнул рукой куда-то в сторону Невы.

– Ну давай залазь, – решился рыбак и проворчал под нос: – Рядом, рядом… Вот и прошелся бы пешком, коли рядом.

Рыжий ловко запрыгнул в лодку и, не успел рыбак взяться за весла, как на него уже уставился из-под полы пиджака парня зрачок браунинга.

– Орать не вздумай, а то шмальну, – тихо проговорил рыжий, устраиваясь на банке.

– Ты чего, сдурел? – дрожащим голосом пролепетал лодочник. – Нету у меня денег…

– Греби к Неве, – коротко приказал рыжий. – Ну!!!

Рыбак, не сводя глаз с оружия, взялся за весла. Лодка развернулась в Мойке и устремилась по направлению к Неве.

На празднично украшенной набережной 9 Января толпились разномастно одетые люди – старики, женщины, дети, взрослые, молодежь. Все они сжимали в руках красные флажки. Поодаль возился с кинокамерой оператор, переминался с ноги на ногу духовой оркестр. Цепь работников ГПУ отделяла этих людей от остальной части набережной.

К охранникам подошла небольшая колонна рабочих. Они несли плакаты и транспаранты с надписями «Да здравствует Октябрь», «Ура вождям революции». Впереди шел пожилой усатый рабочий в нарядном пиджаке и брюках, которые раньше именовали «пасхальными».

– Стоять! – шагнул вперед один из ГПУшников. – Куда?

Усатый с усмешкой оглянулся на своих.

– Во дают, а?.. В третий раз уже спрашивают… – Он повернулся к чекисту. – Судостроительный завод имени Марти, делегация на встречу с вождями. Руководитель – Смирнов Илья Пантелеймонович.

– Показываем спецпропуска, готовим вещи для осмотра, – спокойно скомандовал ГПУшник.

Усатый вынул из внутреннего кармана пиджака спецпропуск и протянул чекисту. Тот внимательно изучил текст, сличил фотографию на пропуске и шагнул вперед.

– Руки поднимаем.

– Ишь ты, – ухмыльнулся усатый, поднимая руки, – прямо как на войне.

– А мы и есть на войне, товарищ, – отозвался чекист, охлопывая карманы рабочего. – Только тут стреляют из-за угла.

На набережной Рошаля – бывшей Адмиралтейской, у моста Лейтенанта Шмидта, тоже стояла цепь ГПУшников. Они только что развернули какой-то грузовик, который теперь, рыча, маневрировал посреди мостовой.

Елена только что пересекла мост и шла к цепи независимой походкой, ни на кого не глядя. Когда она попыталась пройти сквозь оцепление, ее задержал за рукав невысокий чекист.

– Вы чего, товарищ? – удивилась Елена.

– Пропуск, гражданочка, – с мягким украинским акцентом сказал чекист.

– Какой пропуск?

– Специальный. До набережной.

– А я там живу, – улыбнулась Елена.

– Где – там? В Зимнем дворце, что ли?

– Набережная Рошаля, 16, квартира 47.

– Гражданочка, – наставительно произнес чекист, – так тем более у вас должен спецпропуск быть на сегодняшний день.

– Ах, бумажка эта с печатью? – удивилась Елена. – Так ее, наверное, домработница в другую сумочку сунула, дура старая… Ну и задам я ей!..

Елена снова попыталась миновать оцепление, но чекист нахмурился.

– Стоять, ходу нет!!!

– А, мы хамить любим? – удивилась Елена.

– Да что ты с ней цацкаешься, Петро? – встрял в диалог второй ГПУшник. – Это ж известно кто… С ними вот как надо… – Он попытался было взять Елену за плечо, но она с неожиданной силой перехватила его руку. – Ах, еще и нападение при исполнении?

– Да нет, дорогой мой, – тихо сказала Елена. – Это ты на меня напал при исполнении.

Она вынула из сумочки и поднесла к глазам ГПУшника удостоверение.

Оба чекиста склонились к книжечке. «Предъявитель сего ФИРКС Елена Оттовна выполняет особое задание Ленинградского областного отдела О.Г.П.У. Все партийные, советские, гражданские, военные и административные органы обязаны оказывать ей содействие. Начальник Леноблотдела О.Г.П.У. МЕССИНГ».

Чекисты изменились в лице.

– Гражданочка… то есть товарищ Фиркс… – забормотал украинец. – Извините, не хотел вас ничем…

– А вы меня и так ничем. – Елена прошла сквозь цепь охраны и, обернувшись на ходу, издевательски бросила: – Удачной службы, товарищ.

– Спасибо, товарищ Фиркс, и вам того же, – растерянно отозвался чекист.

Гримершей оказалась молоденькая курносая девчонка в кожаной куртке. Она усадила Владимира на складной стульчик прямо посреди тротуара и, к общему удовольствию столпившейся вокруг публики, принялась за работу. Через десять минут гримерша отступила на шаг, полюбовалась сделанным и подмигнула зевакам:

– Ну как?

– Классно сделано, – одобрительно загудели вокруг.

– Железная работка!

– Вылитый беляк, – отозвался кряжистый мужик в поношенном тулупчике. – Только у этого физиономия больно умная…

– А теперь – одеваться, – скомандовала гримерша и, перетряхнув пару узлов, громоздившихся на тротуаре, подала Сабурову шинель с полевыми погонами прапорщика – одна звездочка на одном просвете невнятно-бурого цвета.

Он медленно, осторожно взял эту неизвестно чью шинель. Коснулся пальцем звездочки на погоне…

Такие же погоны были на шинели, которую прапорщик Сабуров надел после окончания своего ускоренного выпуска, в декабре 1914-го. Три месяца он провел в запасном полку, расквартированном в Минске, а потом отправился на фронт в составе маршевой роты: два офицера, двести нижних чинов…

Воинский эшелон несся сквозь ледяную ночь. Сипло, коротко покрикивал в темноте паровоз. А Сабуров пил сладкую мадеру, сидя в купе вместе со вторым офицером маршевой роты – подпоручиком Кохом. Владимир никогда еще не пил так много до этого. В его студенческие годы алкоголь не был в моде, а в военном училище он был под жесточайшим запретом, да и не достать его было после введения сухого закона.

И вот теперь – жарко натопленное купе, пьяное крымское вино… И острое, воспаленное лицо Якова Валерьевича Коха, он будет помнить это имя и это лицо до самой смерти.

Кох говорил:

– Я знаю, прапорщик, что погубит Россию. Ее погубит еще одна проигранная война. Судите сами, две предыдущие войны мы проиграли… Я имею в виду русско-турецкую – да-да, не спорьте, тогда Россия своими руками и ценой огромных жертв вырастила целый фронт антирусских государств на Балканах, а потом на Берлинском конгрессе под давлением Европы отказалась от возможности разбить Турцию, – и русско-японскую. Третьей страна не выдержит. Чтобы государство было крепким, оно должно быть победоносным. Иногда память о победе важнее, чем сама победа, этой памятью страна может жить десятилетиями…

И еще он говорил:

– Если Россия падет в хаос, а она балансирует на его грани, единственный, кто сможет вступиться за поруганную страну, – это русский офицер. Конечно, не все офицеры смогут обнажить оружие, с тем чтобы, если нужно, воевать со своим собственным народом. Но те, кто сделают это – те погибнут со славой. Ибо сражаться с иностранным врагом – для этого нужна только доблесть, а сражаться с врагом своим, русским – для этого нужны еще ум и гражданское мужество…

Еще Кох говорил:

– Вы боитесь смерти? Ну и зря. Для истинно верующего христианина смерть не представляет никакой опасности. Это же мостик… Мостик от недолговечного и временного к бесконечности, к тому, что мы не можем постичь своим слабым умишком…

Поезд шел, подпоручик Кох качался с ним вместе. Сабуров глотал сладкое вино, впитывал, изумлялся, думал… Этот разговор запомнился навсегда.

Поручик Яков Валерьевич Кох был убит германской пулей «дум-дум» на рассвете 10 сентября 1915 года, сразу после форсирования реки Вилии, в тот миг, когда он наклонился, чтобы стряхнуть с сапога засохшую грязь. Кто теперь его помнит?

– В чем дело, товарищ? – услышал Владимир нетерпеливый голос гримерши. Она смотрела на него с насмешливым недоумением. – Что-нибудь не так?

– Все так, – с трудом стряхивая воспоминания, отозвался он. – Только ведь мне сказали, что мне предстоит играть юнкера, а тут – прапорщик…

– Прапорщик, юнкер, какая разница? – равнодушно пожала плечами гримерша. – Вы сейчас подождите минут пятнадцать, и пойдем вместе на площадь. Там охрана, вас просто так не пропустят.

Ждать пришлось не меньше часа, потому что помрежу худо-бедно удалось наскрести для массовки сорок желающих, и их нужно было загримировать и одеть. Возглавлял шествие «юнкеров» сам помреж. В арке Генерального штаба их задержали чекисты.

– Массовка для театрализованного праздника «Десять лет», – объяснил помреж, помахивая спецпропуском. – Юнкеров веду.

Владимир затаил дыхание, когда рослый, с непроницаемым лицом ГПУщник двинулся вдоль ряда застывших «юнкеров». Те невольно ежились под взглядом чекиста, не сулившим ничего хорошего.

Но все обошлось. ГПУщник повелительно махнул рукой, и понукаемая помрежем массовка послушно затрусила дальше, по направлению к крашеным деревянным трибунам…

Если бы Владимир видел себя в зеркале, он бы понял, что чекист даже при большом желании не смог бы его узнать. Фотография, которая была на руках у работников ОГПУ, изображала элегантного молодого человека в штатском с коротко подстриженными усами. А тут перед чекистом стоял небритый, бесконечно уставший мужик лет сорока, в шинели, с темными от недосыпа глазами, да еще густо перемазанный дешевым гримом.

Колонна молодежи торжественно шествовала посреди проспекта 25 Октября. Над головами колыхались плакаты «Молодежь города Ленина верна делу революции!», «Десятый Октябрь – ура!», «Да здравствуют наши вожди – Сталин, Ворошилов и Киров!». В толпе резко выделялись несколько огромных, выше человеческого роста, кукол из папье-маше, изображавших главных врагов СССР – лидера итальянских фашистов Муссолини, папу Римского Пия XI, финского маршала Маннергейма и польского – Пилсудского. «Муссолини» был, как и положено, в черной рубашке со свастикой, «Маннергейм» и «Пилсудский» – в мундирах с аляповатыми орденами, а «Пий» – в рясе, тиаре и с крестом.

Впереди колонны шествовал парень-спортсмен. Перекрикивая общий гул и грохот духового оркестра, он на ходу разговаривал с девушкой-комсомолкой:

– Марусь, да пойми ты наконец – это же не моя прихоть! – устало говорил он. – На тебя же вожди будут смотреть, соображаешь? Вожди! Сталин, Ворошилов! Они специально сюда ехали! А мы, значит, выходим, отряд передовой ленинградской молодежи, и здрассте – не осознаем текущего политического момента! Чемберлена не несем! Может, мы его уважаем, а?.. Или преуменьшаем опасность, которая исходит от Англии?

– Да все я понимаю, Паш, – ответила девушка. – Но… извини. Я комсомолка и не могу таскать этого урода.

– А они, значит, могут? – Паша распаленно ткнул пальцем в громадных кукол. – Или ты ставишь себя выше комсомольской дисциплины и интересов общества?

– Дурак ты, Паш, – изрекла девушка и, отстав, смешалась с толпой.

К растерянному спортсмену протиснулся курчавый высокий парень с рукой на перевязи.

– Нет, Леха, ты видел? – возмущенно обратился к нему Паша. – Плевать ей на то, что мы горим! Она – комсомолка, а нести Чемберлена не хочет! То есть Чемберлена должен вообще нести не комсомолец, да? А Муссолини пускай комсомольцы несут?

В разговор встрял сам «Муссолини», шагавший рядом:

– А я лично считаю, что империализм опаснее фашизма, – солидно пробубнил он глухим голосом. – Муссолини сидит в своей Италии и не лезет никуда, а Чемберлен к нам руки тянет. Так что я бы его с удовольствием понес. Тем более что Негода запил…

– С Негодой у нас отдельный разговор будет, – зло бросил спортсмен. – Я пробивать буду, чтобы его вообще с завода к чертовой матери вычистили. Ч-черт, ну как же без Чемберлена-то, а?.. Может, снять ребят с лозунгов?

– Не дури, – покачал головой курчавый. – Такую контрреволюцию припаяют – не отмоешься…

– Черт, кому ж Чемберлена-то дать? Серый, а может, ты понесешь?

– Да как я с такой рукой? – вздохнул курчавый, шевельнув забинтованной рукой. – А он, сволочь, неудобный…

– И угораздило ж тебя накануне, – проворчал Паша. – Богуна нельзя, он второй месяц в отстающих ходит. С чего ему, спрашивается, Чемберлена носить? Пупейко из винтовки восьмерку не может выбить. Провоторов недавно на политзанятиях Пекин не смог на карте показать… И я не могу, мне рапорт надо давать. Ч-черт…

Набережная продолжала бурлить. ГПУшники проверяли документы у особо приглашенных лиц, которые и составляли празднично одетую толпу с красными флажками.

Чуть в стороне, у черного легкового «Бьюика», сунув руки в карманы галифе, стоял Мессинг. Перед ним вытянулась в струнку Даша Скребцова, облаченная в платье медсестры и косынку с красным крестом.

– Он не сможет пройти, Станислав Адамович, – негромко говорила Даша Мессингу. – Просто физически не сможет. Три оцепления, спецпропуска… Всех подозрительных тут же проверяют. Так что на крейсер он никак не сможет попасть, а устраивать взрыв на набережной нет никакого смысла.

– Товарищ Скребцова, – холодным голосом оборвал ее Мессинг, – мне напомнить, какую я задачу ставил перед тобой?.. Взять его! А ты мне вместо рапорта о том, что задание выполнено, про спецпропуска рассказываешь?!

– Виновата, товарищ начоблотдела, – глухо отозвалась девушка.

– Пока нет. Будешь виновата – скажу. – Мессинг взглянул на часы. – Что по обстановке?

– Через пять минут машины с вождями прибудут на набережную. Маршрут отработан, проверен. Приветствие от заводов, от молодежи, потом – на крейсер, там приветствие двадцати пяти ветеранов-авроровцев, подъем Краснознаменного флага и открытие памятной таблички на баковом орудии. Все это займет сорок минут. Потом вожди отбывают в Смольный.

Мессинг вздохнул.

– Если… – он снова взглянул на часы, – …через тридцать минут Сабуров не будет взят, ответишь лично. Свободна.

– Есть.

Рыбак сильными толчками весел гнал лодку по Зимней канавке. Рыжий по-прежнему напряженно сидел напротив, держа мужчину на мушке спрятанного под полой пиджака пистолета.

– Слышь, парень… – сиплым от волнения голосом говорил рыбак, – у меня жена и детишек двое. На Васильевском живут, на Среднем проспекте. Слышь, и я это… в империалистическую воевал, в Гражданскую… Перекоп брал… Может, отпустишь? А я тебе лодку отдам.

– Будешь болтать, пульну, – сквозь зубы отозвался рыжий.

– Слышь, не по-человечески это… Ну вот чего ты так, сходу? Чего в тебе злоба кипит, а?..

Лодка приближалась к переброшенному через канавку Зимнему мосту. На нем стояло оцепление ГПУ. Один из чекистов, заметив лодку, указал на нее рукой.

– А ну пой! – взглянув на мост, быстро скомандовал рыжий.

– Чего? – изумился рыбак.

– Пой, говорю! Ну!..

– А чего петь-то?

– Подхватывай! – И рыжий, изображая пьяного, затянул неверным голосом: – Черное море, священный Байкал…

– Славный корабль – омулевая бочка… – неуверенно подтянул рыбак.

Следующую строку они пели уже хором:

– Эй, баргузин, пошевеливай ва-а-ал…

«Юнкерскую» массовку сразу же представили пред светлые очи режиссера. Он, хмурясь, обозрел людей, обряженных в старые шинели, и капризно скривил губы:

– Ну и что это такое?.. Это, по-вашему, юнкера, защитники старого режима?..

– На вас не угодишь, Борис Борисыч! – негодующе возвысил голос помреж Арнольдов. – То не так, это не этак! Ну вот посмотрите, посмотрите, – он ткнул пальцем во Владимира, – какая шикарная фактура! Тут же на лице гимназия с университетом написаны!

Режиссер с сомнением оглядел Сабурова с ног до головы, словно рабовладелец, собирающийся покупать раба на невольничьем рынке.

– Ну ладно, – неохотно согласился он со своим помощником. – Согласен, этот гражданин – действительно фактура. Но остальные… В общем, ладно, – неожиданно устало махнул он рукой, – юнкерами будете заниматься лично вы. Распределите их так, чтобы самые фактурные были на переднем плане. Создадите массовость… Словом, как всегда. Что мне, учить вас, что ли?!

– А оружие где получать? – подал голос кто-то из «юнкеров».

– Оружие? Какое оружие?!.. Ах да, совсем забыл, оружие… – спохватился режиссер. – Винтовки получайте под расписку там, у броневика. Предупреждаю сразу, патронов к ним нет. Пока все свободны, репетиция… – он взглянул на часы, – …через полчаса минимум.

У «броневика» – вернее, грузовика, кое-как замаскированного листами фанеры, – Владимир получил под расписку мосинскую драгунку. Участники массовки мало-помалу знакомились друг с другом, делились куревом, строили предположения относительно того, что именно им предстоит играть. Сабуров предпочел не участвовать в разговорах. Затягиваясь папиросой, он скользил глазами по длинной цепи чекистов, которая преграждала путь к набережной 9 Января. На площадь-то он попал, а вот к «Авроре»…

Командир ГПУ и его бойцы молча смотрели с моста на лодку, вилявшую из стороны в сторону. Гребец и пассажир явно нетрезво исполняли песню про беглого каторжника.

– Пьяные, товарищ командир, – весело сказал один из бойцов. – Налакались в честь праздничка…

– Пьяные? – прищурился командир. – Может, и пьяные.

Он подождал, пока лодка приблизится к мосту, перегнулся через низкий гранитный парапет и гаркнул:

– Эй, певцы! А ну давай к берегу!

Вместо ответа лодка скрылась под мостом. Чекисты бросились на другую его сторону. Через мгновение лодка показалась с другой стороны моста и понеслась к Неве. Гребец и пассажир по-прежнему пели о том, как их в дебрях не тронул прожорливый зверь и пуля стрелка не догнала.

– На лодке! – крикнул командир. – Приказываю причалить к берегу!

Лодка рванула еще быстрее. Командир выхватил из кобуры наган.

– Стой, стрелять буду!

Раздался топот сапог. На мост влетел всполошенный ГПУшник.

– Едут! Едут, товарищ командир…

Вдали показалось несколько черных легковых машин, шедших на большой скорости. Командир поспешно сунул оружие обратно в кобуру:

– Ч-черт… Равняйсь! Смирно!

Чекисты поспешно рассредоточились по мосту и вытянулись во фрунт, держа руки у шлемов и преданно глядя на машины. Они вихрем пронеслись по мосту. Сидевший на первом сиденье головного автомобиля начальник охраны успел чиркнуть по лицу командира суровым взглядом.

Дождавшись, пока машины скрылись, командир обернулся к канавке и охнул:

– Т-твою мать! Уже в Неву вышли!..

– Ничего, трехлинейка возьмет, – бодро отозвался один из бойцов, снимая с плеча винтовку. – Разрешите, товарищ командир?

– С ума сошел? – зло мотнул головой тот в сторону удалившихся машин. – Чтобы они услышали?..

ГПУшники растерянно переглядывались. Наконец командир кинул одному из них:

– Пивоваров, за старшего! Ты, ты и ты – за мной!

Бойцы кинулись бегом по набережной Зимней канавки вслед за лодкой, которую уже поднимали тяжелые невские волны.

Колонна молодежи свернула с проспекта в арку Генерального штаба. Парень-спортсмен решительно крутанулся на месте, зло глядя на подчиненных.

– Колонна, стой! Ать-два… Ну что, товарищи, приплыли? Осрамились на всю страну, да?

– Чего это мы осрамились? – глухим голосом прогудел изнутри куклы «Муссолини». – Муссолини есть, Маннергейм есть, папа Римский есть…

– Воропаев, от кого сейчас исходит основная угроза Советскому Союзу? – язвительно осведомился спортсмен. – От папы Римского, да?

Все подавленно молчали. Наконец глава делегации в порыве отчаяния рубанул воздух рукой и решительно скомандовал:

– Ладно, прорвемся! Что-нибудь придумаем! А пока – шагом марш за мной.

К цепочке ГПУшников, преграждавшей вход на площадь Урицкого, неторопливо подошел вальяжный мужчина средних лет в длинном плаще и заграничной блестящей шляпе, небрежно протянул спецпропуск.

– Артист Свободин-Красавский, для участия в праздничном представлении «Десять лет», – высокомерно произнес он бархатным голосом, не глядя на охранников.

– Кого представляете? – поинтересовался чекист.

– Штурм Зимнего дворца.

– Это я знаю… Вы лично кого?

– А-а… Министра-капиталиста Временного правительства.

– Похож, – усмехнулся чекист, возвращая спецпропуск. – Удостоверение ВСЕРАБИС покажите.

– Вам что, товарищ, спецпропуска мало? – возмутился артист.

– Значит, мало, – спокойно отозвался чекист.

Артист неохотно полез в карман за удостоверением профсоюза работников искусств. Чекист изучил его и вернул владельцу.

– Проходите, товарищ.

– С праздником вас, – улыбнулся актер, пряча удостоверение.

– И вас также, – вежливо отозвался чекист, козыряя.

Следующей была толпа молодежи во главе с парнем-спортсменом. В середине толпы неуклюже, переваливаясь с боку на бок, двигались куклы, изображавшие Муссолини, Маннергейма, Пилсудского и папу Римского. Не хватало только Чемберлена…

– Кто такие? – осведомился ГПУшник.

– Делегация передовой ленинградской молодежи. Глава делегации – Воронов Павел Иванович. – Спортсмен протянул спецпропуск.

– Что, один на всех, что ли? – удивился чекист.

– Да, кандидатуры всех согласованы с Леноблотделом ОГПУ, – с достоинством ответил Воронов.

– Ну облотдел и дает, а… – фыркнул чекист, обращаясь к соседу по цепи. – Сколько человек всего?

– Сорок.

ГПУшник с сомнением обвел взглядом толпу людей с флагами и транспарантами. Задержался на огромных куклах, переминавшихся с ноги на ногу.

– Проходите, – скомандовал чекист наконец, возвращая спецпропуск.

– Ребята, за мной! – скомандовал спортсмен. – Живее, живее, опаздываем!

Колонна с веселым гулом бросилась через площадь Урицкого на набережную. На бегу комсомольцы с интересом разглядывали высившиеся на площади декорации. Рыча, маневрировал фанерный «броневик», в сторонке курили и балагурили одетые в шинели артисты массовки. Режиссер действа раздраженно орал на кого-то в большой рупор.

Рыбак сильно налегал на весла. Волны в Неве были куда круче, чем в Мойке и Зимней канавке, да еще со стороны залива дул сильный холодный ветер. Рыжий возбужденно смеялся, глядя на мечущихся по берегу ГПУшников.

– Греби, греби, отец! Хрена они нас догонят! И стрелять боятся – ясное дело, начальство может услышать!

– Ох, говорила мне сегодня Матрена, – пробурчал себе под нос рыбак, – сиди дома, и чего тебе в этом центре надо? Не-ет, поперся…

– Молчи, отец, молчи… Мы им с тобой праздник устроим… Они у нас десятую годовщину Октября долго будут помнить…

На площади парень-спортсмен внезапно задержался взглядом на одиноком артисте массовки, одетом в форму прапорщика царской армии, который курил в сторонке от остальных и смотрел в направлении набережной. Идея, возникшая в эту минуту в голове спортсмена, была вполне безумной, но в то же время и вполне осуществимой. Почему и нет, в конце концов?.. Ведь Чемберлена надо было кому-то нести…

Отделившись от группы своих, спортсмен бросился к «прапорщику» и буквально вцепился в рукав его шинели.

– Простите, товарищ артист, – умоляюще произнес он. – Можно вас на минуточку?

– Что такое? – нахмурился мужчина.

– Вы понимаете, мы – представители ленинградской молодежи, – зачастил спортсмен. – Передовой отряд, понимаете? Делегация для встречи вождей у «Авроры»… А у нас Чемберлена нет, понимаете? Ну, запил Негода…

– Ничего не понимаю.

– Ну, Чемберлена некому нести! Я к тому, что, может, у вас сейчас перерыв и вы не очень торопитесь? Это буквально полчаса! Вы поносите Чемберлена, постоите на набережной, там даже делать ничего не надо! А потом мы вас отблагодарим как-нибудь… Хотите, билеты в наш клуб на Маяковского обеспечим? Он там будет читать «Хорошо!» …

– Постойте, постойте… – медленно произнес артист в шинели. – Вы идете к «Авроре»?

– Ну да! – Парень-спортсмен взглянул на часы и охнул: – Уй, елки-палки, опаздываем! – Он оглянулся на своих. Комсомольцы придержали бег и приблизились к нему. – Ребята, вот нам товарищ артист поможет! Поможете же, правда? Вас как зовут, товарищ?

– Владимир Евгеньевич, – не сразу отозвался мужчина, оглядываясь на режиссера. Тот был далеко. – Помогу, конечно.

– Вы, Владимир Евгеньевич, настоящий советский гражданин! – с чувством высказался спортсмен. – Не то что некоторые!.. Ребята, берись!

И не успел Сабуров опомниться, как несколько человек начали напяливать поверх его шинели огромную куклу, изображавшую статс-секретаря по иностранным делам Великобритании.

Черные автомобили стремительно мчались по пустынной улице Халтурина. Роскошные дворцы и дома выглядели мертвыми. Только фигуры в долгополых шинелях маячили то там, то сям, приложив руки к буденовкам и провожая машины преданными взглядами.

Передний «Паккард» выехал на площадь Урицкого. Сидевший на заднем сиденье Сталин склонился к стеклу, с интересом разглядывая Александровскую колонну и декорации к праздничному представлению. С улыбкой помахав из окошка толпе молодежи, весело спешившей куда-то через площадь, он повернулся к Кирову:

– Какой город мы тебе дали, Сергей, какой город… Красота! Умели русские цари строить, да?

– Да ведь это не цари строили, товарищ Сталин, – улыбнулся Киров. – Тут под каждым таким дворцом народных косточек на десять метров вглубь.

– Косточки, Сергей, вещь преходящая, сгниют, и нет их, – прищурился Сталин, – а дворцы вечны. Правильно, Клим?

– Само собой, товарищ Сталин, – торопливо проговорил нарком обороны.

Машины плавно повернули с площади на набережную и остановились у западного крыла Зимнего дворца. Начальник охраны вышел из машины первым и распахнул дверцу перед Сталиным.

Раздались сдержанные аплодисменты. К вождям, держа руку у серой буденовки с краповой звездой, шагнул Мессинг.

– Здравия желаю, товарищ Сталин! Команда крейсера «Аврора» ждет вас!

– Здравствуй, товарищ Мессинг, – козырнул в ответ Сталин. – Только что же это ты за команду рапортуешь? Может, в тебе моряк пропал, а?.. Перевести тебя на «Аврору» командиром?

Киров и Ворошилов рассмеялись. Мессинг преданно смотрел на Сталина.

– Товарищ Сталин, я готов работать на любом посту, на который назначат меня партия и правительство.

Сталин шутливо развел руками:

– Ну, за всю партию я отвечать не могу, я всего лишь секретарь ЦК, а правительство у нас возглавляет товарищ Рыков. Так что посоветуемся и тебя известим. – Он засмеялся. – Веди давай…

– Слушаюсь, – козырнул Мессинг. – Сначала – рапорт рабочей делегации.

Люди, толпившиеся на набережной, аплодировали и размахивали флажками. Елена, хлопая в ладоши, встревоженно смотрела по сторонам. Чуть поодаль от нее стояла одетая медсестрой Даша. Она придерживала кресло-каталку, в котором сидел одетый в штатское Карпов. Его лицо наполовину скрывала широкополая шляпа.

– И зачем был весь этот маскарад? – раздраженно буркнул он себе под нос. – Ясно, что он не придет.

– Придет, – тихо сказала Даша, словно сама себе.

– Откуда ты знаешь?

– Не отвлекайся, – одернула его девушка. – Следи за людьми.

На набережной путь колонне молодежи преградил ГПУшник.

– Вы какого хрена опаздываете? – прошипел он. – Рабочие уже заканчивают! Живо на место!

– Ничего, мы в темпе, – кивнул ему парень-спортсмен и обернулся к своим: – Муссолини, Чемберлен, Пилсудский, Маннергейм, папа Римский – на передний план, живо! Валька, Маруся – флаги! Готовы?

– Железно! – негромко отозвалось несколько голосов.

– Ну и железно! Вступать по моей команде!

Владимир, тяжело дыша в кукле, с трудом сделал несколько шагов вперед – в «Чемберлене» было неудобно не только дышать, но и ходить. Сквозь небольшие отверстия для глаз он видел только спины ГПУшников, которые цепью стояли перед народом, и спины делегации рабочих, которые докладывали о чем-то приезжим вождям.

– …Недаром 5 марта этого года на нашем заводе товарищ Киров, – усатый рабочий кивком головы показал на улыбающегося Кирова, – забил первую заклепку в днищный набор первой советской подводной лодки «Декабрист». Она станет первой, но не последней субмариной Рабоче-Крестьянского Красного Флота! И сегодня от имени всех рабочих-большевиков города Ленина, – неторопливо, торжественно чеканил выученные наизусть слова усатый рабочий, – мы, судостроители, торжественно обещаем вам, товарищи члены Политбюро ЦК, работать и крепить оборону нашей страны еще лучше!

– Принято! – улыбнулся Сталин. – Молодцы!

Он шагнул вперед и крепко обнял усатого. Вслед за ним рабочего обняли Ворошилов и Киров. Начальник охраны ловко оттеснил обалдевшего от такой милости усатого в сторону.

– А теперь – рапорт передовой ленинградской молодежи, – произнес Мессинг. – Прошу, товарищи!

Цепь ГПУшников мгновенно разомкнулась, и колонна молодежи оказалась прямо перед вождями. Куклы стояли в первом ряду. Глядя на них, вожди заулыбались. Парень-спортсмен шагнул вперед.

– От всей ленинградской молодежи вам, дорогие вожди… – Он слегка обернулся к своим, и те слаженно гаркнули: – Салют, салют, салют!!!

– Сегодня, когда взоры всего передового человечества прикованы к нашей стране… – продолжил спортсмен.

Но Владимир уже не слышал его. Он скользил взглядом по лицам красных вождей, стоявших всего в каких-то пяти шагах от него. Вот черноусый, рябой, с добродушным кавказским лицом – Сталин. Ворошилова он тоже хорошо знал по фотографиям из советских газет. Рядом с ним, наверное, Киров и какой-то большевицкий военный чин, но они Сабурова не интересовали.

А потом он остановился взглядом на неприметном, кряжистом человеке с тремя «шпалами» в петлицах, который стоял за правым плечом Сталина. И уже не отрывал от него глаз. Он вспомнил…

Он вспомнил тот день девятнадцатого года, когда он, истекая кровью, лежал перед крыльцом горящего родного дома. Вспомнил безумный взгляд матери, на глазах которой четверо красных раскачали отца на руках и, несколько раз ударив его головой о стену дома, бросили в полыхающее нутро… Вспомнил командира большевиков. Сейчас этот Пашка Щербатый – сумрачный, преисполненный важности своей миссии – стоял в пяти шагах от него, за плечом Сталина.

Лодка проплывала вдоль гранитного парапета набережной, прижимаясь к ней. Впереди виднелся Республиканский мост, за которым стояла на якоре «Аврора».

– Слышь, ты бы кончал дурить, парень, – тяжело дыша, выговорил лодочник, орудуя веслами. – Своей жизни не жалко, так хоть чужие пожалей…

– Да не боись, дядя, – отмахнулся от него рыжий, – все нормально будет, если жужжать над ухом не будешь. Давай греби, недолго осталось…

Парень-спортсмен заканчивал рапорт. Вожди смотрели на него с улыбками. Мессинг, украдкой взглянув на часы, нашел в толпе взглядом Дашу и покачал головой.

– …И сегодня, когда Советский Союз окружен кольцом врагов, мы можем смело сказать… – спортсмен обернулся к своим и негромко произнес: – …три-четыре…

Колонна четко продекламировала:

Пусть вражьи броненосцы шастают

У наших красных берегов,

Но разве можно опасаться,

Скажите, этаких врагов?

В этом месте комсомольцы дружно ткнули пальцами в кукол. Под общий смех и аплодисменты те неуклюже шагнули вперед, и Владимир, сообразив, что от него тоже требуется сделать шаг, подчинился. Парень-спортсмен отступил в сторону, и теперь Сабуров, обряженный в фигуру Чемберлена, стоял прямо напротив Сталина. Но смотрел он не на него, а на начальника охраны.

Их глаза встретились…

Темная, гулкая громада Республиканского моста пронеслась над лодкой. Теперь до «Авроры» оставался буквально с десяток метров. Сильное волнение поднимало и опускало лодку. Холодные брызги обдавали и запаренного гребца, и рыжего.

– Стоять, дядя! – резко скомандовал он. – Суши весла, приплыли!

– Ты чего вздумал, а? – дрожащим голосом спросил рыбак. – Слышь, ты…

– Заткнись! – нервно выкрикнул рыжий и, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, встал на днище лодки. – Эй, вы! На берегу!

Стоящая на набережной публика начала оборачиваться. Рыжий заметно побледнел, но энергично рубанул рукой воздух.

– С вами говорю я, член Всесоюзной Коммунистической партии большевиков! В день годовщины нашей революции от имени всех честных коммунистов я призываю вас бороться со Сталиным и его кликой! Они уже вычистили из ЦК Льва Давыдовича Троцкого, подлинного вождя и творца революции! И теперь все идет к тому, что Сталин захватит всю власть над страной в свои руки. Подумайте об этом, пока не поздно, пока революция еще жива!

Сначала речь рыжего люди на берегу слушали молча, ошеломленно. Но очень быстро на набережной поднялась беготня. Несколько ГПУшников сбежали по ступенькам пристани вниз и начали возиться с моторной лодкой. Рыжий расхохотался.

– Что, сволочи, боитесь свободного слова? Но ничего, есть еще в СССР честные коммуни…

Его речь неожиданно оборвал тяжелый удар веслом по корпусу. Воспользовавшись тем, что рыжий повернулся к берегу, рыбак смог незаметно вынуть весло из уключины и от души двинул троцкиста. Тот с воплем взмахнул руками и полетел в Неву.

– Тут он, тут, товарищи! – заорал рыбак, обращаясь к чекистам на берегу. – Тут он, троцкист поганый, сюда!

Владимир, тяжело дыша, впился в начальника охраны взглядом сквозь прорези глаз в костюме. Щербатый тоже неотрывно глядел на него.

Дальнейшее Сабуров помнил смутно. Не владея собой, он резким движением рванул с себя каркас куклы и, прикрываясь им, вырвал из кармана шинели спрятанный там браунинг.

В этот момент его увидела Даша и бросилась к Владимиру с отчаянным криком:

– Не стреля-я-я-ять!!!

Непонятно, к кому были обращены эти слова – к Сабурову или чекистам…

Елена, стоявшая у парапета набережной, тоже узнала Сабурова. Ее сорванный крик «Владимир!..» заставил толпу шарахнуться в разные стороны. А Борис Епишин, стоявший рядом с женой, испуганно зажмурился, чтобы не видеть происходящего.

Из инвалидной коляски, сбрасывая накинутый на колени плед, вскочил, одновременно выхватывая наган и целясь во Владимира, Карпов. Сабуров увидел его боковым зрением и мгновенно вспомнил.

– Прощаетесь? – спросил невидимый офицер. Их разъединяла вагонная давка, и лица собеседника Владимир не видел.

– Навсегда, – кивнул он.

– Никогда не употребляйте этого слова, коллега, – наставительно отозвался незнакомец. – Тоже на Дон? Да вы не опасайтесь, я сам на Дон.

– С кем имею честь? – поинтересовался Сабуров.

– Да какая разница… Все мы сейчас без роду без племени.

Ценой неимоверных усилий Сабурову удалось выпростать левую руку и повернуться в толпе. Рядом с ним стоял рослый небритый офицер – тот самый, который сейчас целился в него из нагана…

– Штабс-капитан Сазонов, – произнес он с легкой ухмылкой. – Честь имею.

Карпов-Сазонов целился во Владимира, – допустить, чтобы агент Балтийской Военной Лиги попал в руки большевиков живым, он не мог. Но Сабуров стоял прямо напротив Сталина, поэтому со стороны могло показаться, что Карпов собирается стрелять в вождя. Именно так, проследив взгляд Владимира, подумал начальник охраны и, молниеносно обнажив оружие, выстрелил в Карпова. Пуля отбросила его назад в инвалидное кресло, и оно вместе с трупом офицера опрокинулось на тротуар.

К этому времени толпа на набережной уже билась в истерике. Женщины дружно визжали, мужчины прикрывали своими телами жен и детей, дети отчаянно плакали. Елена рвалась к Владимиру, но на ее руках повисли сразу двое чекистов…

Услышал выстрел на набережной и ГПУшник, стоявший на пристани напротив лодки с рыбаком. Чекист не спеша вынул из кобуры наган и прицелился…

– Господи Иисусе, – только и успел прошептать побелевшими губами рыбак. – За что?

Грянул выстрел, и лодочник кулем повалился в Неву. Четверо чекистов тем временем втаскивали в моторку мокрого рыжего парня, отчаянно кричавшего «Да здравствует Троцкий».

Как Даша очутилась рядом с Владимиром, она потом не могла вспомнить, как ни пыталась. Просто сбила его с ног, повалила на холодный мокрый асфальт, закрыла своим телом и, плача, повторяла одну только фразу:

– Ну все, все, миленький, все, не надо, не надо, все…

Паника на набережной продолжалась. Слышались вопли «Троцкисты вождей убивают!», «Теракт!», «Держите их!» Начальник охраны почти силой затолкал своих подопечных в автомобиль, и тот задним ходом тронулся с места. Перед тем как сесть в машину, Сталин отыскал взглядом в толпе белого как мел Мессинга:

– Разберешься…

– Так точно, товарищ Сталин, – пролепетал тот, козыряя.

Когда к Владимиру вернулось сознание, он не сразу понял, почему над ним склонилась медсестра. А когда увидел, что это – Даша, не обманная, настоящая Даша, то даже не удивился. Он так долго искал ее, что она должна, обязана была рано или поздно появиться – и она появилась.

– Это ты? – спросил он недвигающимися губами.

Двое ГПУшников почему-то подбежали к Даше, помогли ей подняться, потом скрутили Владимиру руки. Он не сопротивлялся. Когда его уводили, он все оглядывался, ища ее, но кругом было столько народу, что найти ее в толпе было уже невозможно.

Набережная опустела. Чекисты, матерясь сквозь зубы, гнали прочь перепуганных людей. На Неве волны поднимали и опускали пустую лодку с брошенными веслами.

У парапета сидела на корточках рыдающая Елена. По ее щекам стекали две черные дорожки размазанной туши. Издали на нее тяжело смотрел бледный, жадно вдыхавший дым папиросы Мессинг.

15 ноября 1927 года на перроне Витебского вокзала Ленинграда царила обычная суета. Двое молодых рабочих, переругиваясь вполголоса, осторожно снимали с металлических конструкций под куполом перрона большое красное полотнище с надписью «Да здравствует десятая годовщина Октябрьской революции!» В сторонке, смеясь, курили носильщики, облаченные в форменные куртки.

Вдалеке показался очередной поезд. Вокзальное радио объявило: «Граждане встречающие, международный курьерский поезд по маршруту Рига – Ленинград прибывает на второй путь ко второй платформе». Следом в репродукторе бравурно ударил марш в исполнении духового оркестра. Носильщики дружно, как по команде, бросили папиросы и потянулись на перрон, встречать международный экспресс.

Пассажиров, которые выходили из вагонов, было совсем не много. В этом поезде ездили разве что представители дипломатических миссий да латвийские бизнесмены, имевшие деловые интересы в Ленинграде. Их сразу можно было отличить по костюмам и пальто европейского покроя и по высокомерным, холодным физиономиям.

Среди встречающих на перроне были и два совершенно одинаковых крепыша в серых кепках и серых пальто. Переглянувшись, они одновременно кинули папиросные окурки в мусорницу и направились к третьему вагону.

Из дверей появился генерал Покровский в модном светло-сером пальто и шляпе, с большим чемоданом в руках. Ступив на платформу, он глубоко вздохнул, взглянул на небо, опустил чемодан на платформу и медленно, картинно встал на колени. Не обращая внимания на удивление окружающих, приезжий поцеловал грязный асфальт перрона и поднялся вновь.

– Господи, даже не верится – я снова в России! – громко, с аффектацией произнес генерал и медленно, размашисто перекрестился.

Крепыши, лица которых оставались непроницаемыми, неторопливо подошли к нему.

– Гражданин Покровский? – вежливо обратился к нему первый.

– Так точно, – улыбнулся генерал. – А вы, если не ошибаюсь…

– С прибытием в Советский Союз, – перебил второй. – Нам поручено доставить вас к супруге и дочери. Прошу вас.

Голос генерала задрожал от волнения:

– Благодарю… Благодарю вас! Господи, неужели я здесь?..

Первый крепыш подхватил чемодан. Троица направилась к выходу.

– Если можно, провезите меня немного по городу, – попросил Покровский. – Мне нужно привыкнуть к тому, что это не сон…

– С удовольствием, гражданин Покровский, – вежливо отозвался второй.

У подъезда вокзала поджидал черный легковой «Форд». Один из крепышей уселся за руль, другой разместился на заднем сиденье рядом с Покровским. Немного проехав по Загородному проспекту, автомобиль свернул на улицу Дзержинского и оттуда на набережную Фонтанки. Покровский жадно прильнул к окну, буквально впитывая в себя городские пейзажи…

Господи, сколько же он мечтал об этих минутах! Мечтал на юге, будучи в резерве чинов при штабе Главнокомандующего Русской армией генерала Врангеля. Мечтал в Болгарии, Чехословакии… И больше всего в Риге. Там все звало, томило Россией. Все камни, дома, набережная Даугавы помнили о том, что совсем недавно они были русскими. И Петербург был рядом, ночь езды в поезде. У Покровского были в Риге свои, потаенные места, которые очень напоминали ему Петербург и куда он уходил вспоминать и бередить раны.

До двадцать третьего года он не знал о том, что жена и дочь живы. Знал бы – вернулся бы еще из Болгарии, тогда многие возвращались. Правда, потом болтали о том, что в Одессе их тут же, у трапа парохода, ставили к стенке, но Покровский не верил в эту чепуху. Ведь большевики подняли государство из руин, стали налаживать торговлю, вели переговоры на высшем уровне, облачившись в респектабельные фраки и цилиндры… Он сам не помнил, когда именно начал думать о большевиках с симпатией и верой в будущее страны, которую искренне продолжал считать своей.

Письмо из Петербурга нашло его в Праге, окольным путем. «Милый папочка! – У него защипало в глазах, когда он увидел почерк дочери, теперь уже двенадцатилетней. – Когда мы с мамой узнали, что ты жив, мы плакали весь день и потом пошли в Казанский собор поставить свечку за твое здравие. Как же так получилось, что мы остались без тебя? Я задаю этот вопрос маме, но она не может ответить и только плачет…»

Это письмо стало еще одним доказательством того, что большевики не такие уж и звери. Ведь не тронули же они генеральскую семью! И как-то дошло письмо из СССР в Европу…

Через несколько минут генерал немного пришел в себя, к нему вернулась его прежняя барственность. Когда машина возле Аничкова дворца свернула на проспект 25 Октября, он с умиленным видом кивнул в окно:

– Боже мой, Боже мой, знакомые дома… И шар у Зингера на месте… А вот это раньше был… – он проглотил комок в горле, – …был Казанский собор.

– И сейчас это Казанский собор, – вежливо отозвался сидевший за рулем крепыш.

– Что вы говорите?.. – Генерал вгляделся в лобовое стекло. – А вон уже и шпиль виднеется. Когда-то это было Адмиралтейство.

– И сейчас это Адмиралтейство, – терпеливо проговорил крепыш.

– Ах, Боже мой, Петербург, – всплеснул руками от переполнявших его чувств генерал. – То же, то же серое небо, те же улицы, те же трамваи…

Крепыши обменялись непроницаемыми взглядами. Машина свернула с проспекта на набережную Мойки, а с нее – снова на улицу Дзержинского.

– О, а вот и Гороховая, – весело произнес генерал. – Знаете, была такая шутка: по Гороховой я шел, да гороха не нашел…

– Вынужден вас огорчить, гражданин Покровский, – серьезно поправил второй крепыш. – Это улица Дзержинского.

«Форд» остановился перед высокими железными воротами и коротко посигналил. Генерал растерянно взглянул на спутников.

– Позвольте, но ведь моя супруга живет на Екатерингофском проспекте! Вас что, не известили?.. Мы же еще не доехали!

Крепыши молчали, глядя в разные стороны. Ворота с лязгом раздвинулись, и автомобиль въехал во внутренний дворик дома номер 2.

Через двадцать минут генерал в расстегнутом пальто сидел на стуле перед начальником областного отдела ОГПУ Мессингом. Вид у Покровского был возмущенный, а у Мессинга – усталый.

– Позвольте, Станислав Адамович! – негодующе говорил генерал. – Но я же… я же фактически предотвратил теракт, направленный против глав Советского государства! Я же заранее сдал вам нашего агента! Я же передал полпреду в Риге все нужные сведения. Вы же… вы же по результатам этой операции орден получите, какой там у вас… Красного Знамени. – Он сорвался на крик. – Вы же обещали!!!

– Алексей Кириллович, дорогой, – поморщился Мессинг, – за то, что вы оказали Советской власти неоценимую помощь в 1927 году, мы вас судить не собираемся… А вот за то, что вы боролись против военно-революционного комитета в ноябре 1917-го, за то, что взяли в руки оружие в 1919-м…

На лбу генерала появились крупные капли пота. Он нервно промокнул их платком.

– Но… но я же осознал! Я же понял, как я заблуждался! Еще в двадцать третьем… я… я сознательно шел на контакт с вашей разведкой… – Покровский привстал и срывающимся, жалким голосом выкрикнул: – Отпустите меня к жене и дочери! Дайте умереть в России!

Мессинг искренне, без наигрыша рассмеялся.

– Умереть в России? Думаю, генерал, что такая возможность у вас будет… – Он нажал на кнопку на внутренней стороне стола, на пороге появился рослый чекист. – Увести.

Генерал с ужасом смотрел на Мессинга. Потом он начал сдавленно, икающе рыдать. Сквозь рыдания послышалось жалкое, умоляющее: «Ведь не звери же вы… не звери…» Чекист грубо схватил его за плечо и буквально выволок из кабинета.

Мессинг с тяжелым вздохом потер ладонями лицо и снял телефонную трубку.

– Добрый день, – произнес он. – Мессинг у аппарата. Пожалуйста, советское полпредство в Латвии, Лоренца.

Полномочный представитель Советского Союза в Латвии, тридцатисемилетний Иван Леопольдович Лоренц – худой, усатый, в строгом черном костюме, – сидел в большом кабинете, расположенном в здании полпредства на тихой рижской улице Антонияс, под портретом Ленина и работал с документами, которые ему подали на подпись. Один из телефонов на его столе тихо зазвонил.

– Лоренц, слушаю вас, – коротко сказал полпред, сняв трубку. – А, добрый день, Станислав Адамович… Хорошо все прошло, да? Ну и великолепно. Тогда мы вступаем в завершающую стадию… Я понял вас. Всего доброго, вам тоже удачи.

Полпред положил трубку и снял трубку другого аппарата.

– Ланге? – произнес он. – Это Лоренц. По Балтийской Военной Лиге – все. Исполните и доложите мне.

Он положил трубку и снова углубился в чтение бумаг.

Положил трубку в своем ленинградском кабинете и Мессинг. Завел руки за спину, с наслаждением потягиваясь, и улыбнулся. Операция «Аврора» была завершена.

Не зря в свое время Иностранный Отдел ОГПУ сделал все возможное, чтобы провести на пост главы Балтийской Военной Лиги генерала Покровского – человека, оставившего в Советской России обожаемых жену и дочь. Связь с ним держал Карлис Ланге, формально занимавший должность секретаря военного атташе СССР в Латвии, а фактически – глава советской резидентуры в Риге.

О «крючке», на котором сидел генерал, не знал никто в его окружении. Платой за предательство своих соратников стала для него возможность вернуться на родину, к семье. Причем Мессинг предоставил ему такую возможность далеко не сразу – сперва потомил в эмиграции, потерзал душу обещаниями, выбил из Покровского действительно стоящее дело, за раскрытие которого его, Мессинга, ожидала высокая награда. Предотвратить взрыв «Авроры» и покушение на вождей в день десятилетия революции – за это много чего полагалось… Правда, некоторые нюансы он все же не сумел предусмотреть, но у него хватило влияния в ОГПУ, чтобы нейтрализовать возможные громы и молнии, направить их на «шестерок». А Покровский… что ж, собаке собачья смерть. Конечно, ни к какой семье его не пустят, жена и дочь генерала, жившие в бедности и забвении, даже не узнают о его судьбе… Возможно, Покровскими еще поиграют какое-то время, а возможно, и нет. Это уж как Иностранный отдел решит, это ведь их компетенция.

«Все-таки одно удовольствие – работать с этими завербованными беляками, – с улыбкой подумал Мессинг. – Потому что они до сих пор верят в химеры: слово чести, совесть, долг…»

Немного отдохнув, начальник областного отдела нажал на кнопку, вмонтированную в стол. На пороге появился охранник.

– Заводи, – кивнул ему Мессинг.

Через мгновение в кабинет втолкнули двух зверски избитых, окровавленных людей. В них только с большим трудом можно было узнать парня-спортсмена и помощника режиссера. Оба смотрели на Мессинга с ужасом.

– Ну здравствуйте, пособники мирового империализма Воронов Павел Иванович и Арнольдов Николай Павлович, – с усмешкой произнес Мессинг. – Будем говорить или нет?

На пустынной рижской улице Элизабетес на стоянке такси стоял бордовый «Пежо». За рулем сидел полковник Шептицкий в форменной тужурке и фуражке. Положив подбородок на скрещенные на руле руки, он думал обо всем, что произошло в последнее время.

А еще он испытывал громадную, всепоглощающую усталость. Такая усталость сваливалась на него только трижды…

Впервые он ощутил ее в июне восемнадцатого, в Киеве, когда поступал на службу в армию Украинской Державы – так тогда называлась страна, возглавлявшаяся Скоропадским. На Крещатике, в интендантстве, ему выдали новенькие погоны войскового старшины – чужие, нерусские, с ромбиками вместо звездочек… Вокруг все говорили по-украински, с портрета на стене смотрел гетман. Шептицкий знал, что в душе Скоропадский русофил, что вся эта «самостийная» шелуха для него не более чем ширма и что он ждет не дождется того, чтобы положить Украину к ногам законного российского монарха – если таковой объявится. И все же на душе было худо, даже хуже, чем в тот мартовский день, когда дивизия принимала на фронте присягу Временному правительству. Там хоть были свои, русские, а тут… черт знает что, немецкие оккупационные войска и хохлы. Но здесь не было большевиков, здесь было спокойно и никто не трогал офицеров – в отличие от России. Оттого и пришлось уезжать к Скоропадскому – спасло то, что родился Шептицкий в Одессе и, как уроженец Украины, легко получил в московском консульстве визу… Жену он вызвал к себе позже, когда устроился, получил первое жалованье. Платили у Скоропадского неплохо, хотя командовать было, в общем, некем – армия состояла практически из одних офицеров, большинство из которых были русскими и терпеть не могли «самостийщиков».

«Ничего, – сказал он себе тогда, вертя в руках новенькие погоны. – Это ненадолго. Все это – оперетка… Теперь главное – попасть к своим».

К своим удалось попасть через четыре месяца. Поезд, двое суток тащившийся от Киева до Одессы, Шептицкий тоже никогда не забудет. До сих пор стоит перед глазами купе, в которое набилось шестнадцать человек, и толпа пьяных австрийских солдат, убивавших на перроне своего офицера…

Второй раз такая усталость навалилась на него в октябре двадцатого, когда он со своим полком прикрывал отступление марковцев на Украине, под Александровском. Красные прижали их к берегу острова Хортица, к гранитным скалам, которые поднимались над Днепром на несколько десятков метров. Стреляя, Шептицкий время от времени оглядывался на реку – успели ли переправиться товарищи?.. Впрочем, словом «товарищи» тогда называли только большевиков. А когда красные – это были кавалеристы 2-й Конной армии Миронова, – пораженные яростью, с которой отбивались их атаки, на время отхлынули, оставив на склонах Хортицы десятки человеческих и конских трупов, и дали тем самым возможность переправиться горстке белых героев – тогда Шептицкий посмотрел вокруг и увидел мертвых друзей. Подполковник Атрощенко, капитан Тауберг, штабс-капитаны Маслов и Сивец, поручики фон Шмидт, Липский, Зозуля… Они лежали там, где застали их большевицкие пули, обнимая винтовки и пулеметы. Прибрежные скалы, вода Днепра рядом с ними были красны от крови. И усталость, навалившаяся тогда на Шептицкого, была огромной, безбрежной, как серое осеннее небо над рекой…

А в третий раз он ощутил такое же чувство через месяц, когда стоял на сером камне Ялтинского мола. Это был последний день, который он провел в России – 14 ноября 1920-го. Три дня назад скончалась его жена.

Горы, окружавшие Ялту, были затянуты серой плотной дымкой, сквозь которую иногда проглядывало бледное, скупое солнце. Море было темно-зеленым, почти летним на вид. Прибой лениво шлепал волной в бетон набережной – так же, как в мирное, довоенное время. И так же теребил ветер листья пальм, вытянувшихся в струнку вдоль линии берега. Только вот не было на этой набережной ни веселой фланирующей толпы, облаченной в белое, ни многочисленных кафе и ресторанов – все они свернули свою работу при первом известии о том, что красные прорвали фронт на Перекопе.

У мола стоял пароход «Русь». Молчаливые, до предела утомленные бойцы конного корпуса Барбовича поднимались по мосткам на борт корабля. Многие крестились и кланялись земле, которую оставляли навсегда.

А потом «Русь» долго, тоскливо, протяжно гудела, разворачиваясь в бухте. На борту парохода было тихо, несмотря на то что он был переполнен людьми. Они молча смотрели на крымский берег, иногда перешептывались или тихо, задушенно принимались рыдать. И так же быстро умолкали. Неожиданно с правого борта тупо ударил револьверный выстрел: застрелился однорукий подъесаул. И снова мертвящая, неправдоподобная тишь, нарушаемая лишь гулом винтов под днищем корабля…

Потом были Константинополь, Галлиполийский лагерь, Болгария, Германия и, наконец, Латвия. Да мало ли что было потом…

Шептицкий замотал головой, отгоняя ненужные воспоминания. Сейчас предстояло осмыслить все то, что произошло с Балтийской Военной Лигой.

Шептицкий уже знал о том, что Сабуров не был предателем: вторая телеграмма, отправленная из Ленинграда Сазоновым и полученная с опозданием, красноречиво об этом говорила. Но второй раз к матери Владимира Шептицкий решил не ездить, хотя вышло, конечно, неловко. Ведь миссия Сабурова все равно провалилась, это было ясно – иначе большевики опубликовали бы в газетах информацию о взрыве «Авроры», о гибели лидеров страны. Такие события они бы не смогли скрыть. Оставалось только гадать, как и где взяли Владимира чекисты и что именно скажет он на допросах. Впрочем, ничего существенного сообщить он не смог бы, даже если бы захотел – никаких сведений о деятельности Лиги у него не было. Не было в газетах и информации о разоблачении белогвардейского агента Сазонова, втершегося в доверие к чекистам. А значит, Сазонов был жив и продолжал работать. Значит, за него можно не беспокоиться.

А вот исчезновение генерала Покровского – это было уже серьезнее. Тут явственно прослеживалась рука ГПУ. Если Покровский похищен и вывезен в СССР, это означает конец Лиги. Впрочем, ей и так конец – после провала операции «Аврора» расчетливые англичане не станут тратить свои деньги на бессмысленный, заранее обреченный проект… Поручик Брюннер должен был разузнать подробности, но в любом случае дела обстоят хуже некуда.

«Господи, какой дичью я занимаюсь, – с тоской подумал Шептицкий, вглядываясь в перспективу пустынной улицы чужого города. – Я, кадровый офицер… Каким же я был счастливым, когда в далеком третьем году увидел Катю в партере одесской оперы! Если бы кто-нибудь сказал тому юному подпоручику, как сложится его жизнь… Что Катя умрет в двадцатом, за три дня до эвакуации из Ялты, а сам он будет водить такси по улицам столицы независимой Латвии и дрожать при мысли о том, что англичане перестанут финансировать какую-то там Лигу… Бред, если вдуматься».

…Он даже вздрогнул от неожиданности, когда услышал, что кто-то открыл заднюю дверцу машины. В такси заглянул молодой, скромно одетый брюнет с военной выправкой.

– В Царский лес, – произнес он по-русски. – На улицу Стендера. Бывшая Кёльнская, – уточнил он на всякий случай.

Полковник взглянул на плохо одетого молодого человека скептически.

– По тарифу за первые 480 метров – тридцать сантимов, за каждые последующие 200 – десять сантимов…

– Я знаю, – отозвался молодой человек, садясь в такси. – Лат сверху.

Это означало, что слежки за ним не было. Шептицкий включил зажигание, мотор «Пежо» заурчал, и машина сорвалась с места.

Миновали шумный центр, свернули с улицы Бривибас на улицу Миера. Проскочили старое немецкое кладбище, где среди старинных склепов Шептицкий время от времени назначал встречи агентам Лиги. Проехали мост, переброшенный над железнодорожными путями, и слева мелькнула кладбищенская аллея, ведущая к Братскому кладбищу героев Великой войны. «Какой-то кладбищенский район, – усмехнулся Шептицкий. – Странно, почему я не замечал этого раньше?»

Мимо побежали тихие окраинные улицы, названные в честь ганзейских городов. Шептицкий любил эту часть Риги – Межапарк или, как говорили русские рижане, Царский лес, так называемый «город-сад», город будущего, спроектированный четверть века назад и застроенный красивыми особняками. Здесь город, согласно замыслу архитекторов, полностью сливался с природой, растворялся в ней. Над молчаливыми виллами шумели стройные сосны. Иногда шишки с глухим стуком падали на крыши дорогих машин, стоявших во дворах вилл.

Брюнет молча сидел на заднем сиденье. Полковник несколько раз бросал на него взгляд в зеркальце заднего вида и наконец не выдержал:

– Мы что, так и будем кататься молча? У вас, я полагаю, новости о Покровском, господин поручик?

– Так точно, господин полковник.

И это было последнее, что услышал в своей жизни полковник Шептицкий. С заднего сиденья ему нанесли стремительный и безжалостный удар шилом в шею…

Полковник откинулся назад и сделал попытку не то схватить своего противника, не то вырвать шило из раны, но вместо этого, тяжело захрипев, повалился лицом на руль. Из его горла хлынула кровь. Машина, тяжело подпрыгнув на бордюре, косо въехала на тротуар и остановилась.

– Простите, Павел Дмитриевич, – тихо произнес брюнет.

Он вышел из машины и, оглянувшись, исчез в ближайшем палисаднике. Ветви за ним сомкнулись. На пустой серой улице Стендера под мелким дождем косо застыло такси с работающим мотором.

Спустя час брюнет шел по проходному двору дома, расположенного на улице Авоту. Увидев небольшой серый «Опель», возле которого курили двое неприметных парней в плащах, он подошел к автомобилю.

– Все сделано, – коротко и совсем тихо произнес брюнет по-русски.

– Без свидетелей? – так же тихо отозвался один из парней.

– Обижаете, – улыбнулся брюнет.

– Хорошо.

В этот момент второй парень коротким сильным движением ударил брюнета ножом в сердце. Тот молча рухнул на мостовую.

– Готов, – бросил парень. – Ходу, Вася.

Оба нырнули в автомобиль.

– Поехали, – сказал второй парень водителю, и серый «Опель», осторожно объехав убитого, исчез в подворотне.

Еще через двадцать пять минут все трое вышли из серого «Опеля» в Задвинье, на другом берегу Даугавы.

Поплутав немного по плохо мощеным, невзрачным улочкам предместья, парни вышли к протестантской церкви, которая высилась над железнодорожными путями станции Торнякалнс. Здесь их ждал другой «Опель», такой же модели, но зеленый. Компания погрузилась в него, и через полчаса машина, коротко посигналив, въехала в ворота дома советского полпредства на улице Антонияс.

В полпредстве парни направились к секретарю военного атташе СССР Карлису Ланге и доложили о сделанном. Ланге поблагодарил сотрудников за службу и доложил о случившемся полпреду Лоренцу.

В металлической двери с грохотом отпахнулся лючок. Глаза часового обшарили камеру. Владимир не смотрел в его сторону, но чувствовал на себе взгляд чекиста.

А потом в камеру кто-то вошел.

– Арестованный, встать! – услышал он Дашин голос.

Он сделал огромное усилие над собой, чтобы не рвануться к ней – слепо и глупо. Поднялся, не глядя на нее.

– Можете садиться.

Даша уселась на арестантскую койку спиной к двери. Сабуров поднял на нее глаза.

Было видно, как она изменилась за эти годы. Это уже не была та восемнадцатилетняя девочка, которую он так легкомысленно и жестоко оставил на заснеженном хуторе. Вглядевшись, он увидел несколько седых волос на ее виске. «Это из-за меня она пошла работать в ЧК, – внезапно с ужасом осознал Сабуров. – Боже, неужели я погубил эту чистую крестьянскую девочку, сделав из нее вот это?!»

– Думаю, вы знаете, зачем я опять пришла к вам, – произнесла Даша. И голос у нее был другой – твердый, холодный. – В ваших же интересах подробно рассказать следствию о том, как именно вы завербовали ленинградских работников искусства и комсомольцев в свою шайку. Это ведь помреж Арнольдов и отряд Воронова помогли вам проникнуть на набережную…

– Я, кажется, уже говорил вам, что массовка, изображавшая юнкеров, и отряд большевистских юношей тут ни при чем. Чистой воды случайность.

– Ах, случайность… Слушайте, Сабуров, – Дашин голос налился металлом, – не морочьте мне голову. Если бы вы знали, скольких я видела таких, как вы!..

Она сидела спиной к двери, и часовой не мог видеть рук Даши. Ее пальцы осторожно коснулись руки Владимира. Он бережно, ласково сжал их…

– Ну, значит, все-таки мало видели…

– Сабуров, вам все равно конец, это вы понимаете? – голос Даши по-прежнему был холодно-стальным, а пальцы ласкали ладонь Владимира. – Какой резон упорствовать, запираться?..

Сабуров усмехнулся.

– Вы правы, никакого… А я все-таки поупорствую немножко, можно ведь, да?..

Стоя навытяжку, Мессинг разговаривал по телефону. Его полное лицо было покрыто крупными каплями пота.

– Никак нет, товарищ Менжинский, – сдавленным голосом произнес он. – Разрешите еще раз объяснить ситуацию… Когда белобандит выхватил оружие, чтобы стрелять в вождя, наш сотрудник Карпов первым заметил его движение и тоже обнажил револьвер… Но поскольку Сабуров стоял в непосредственной близости от товарища Сталина, то у начальника охраны вождя сложилось впечатление, что Карпов – сообщник Сабурова… и собирается выстрелить первым. То есть произошла трагическая, нелепая ошибка. Там все решали доли секунды, Вячеслав Рудольфович… Никак нет, и с этим троцкистом, который угнал лодку, он никак не был связан. Чистой воды совпадение. Троцкист?.. Раскололся, конечно, дает показания…

Он выслушал ответ и, облизав пересохшие губы, кивнул:

– Слушаюсь. Карпов?.. Никак нет, он был холост. Есть обеспечить похороны по первому разряду. Всего хорошего, товарищ Менжинский.

Мессинг положил трубку, неторопливо, обстоятельно вытер платком пот с лица и, сняв трубку внутренней связи, пригласил в кабинет Дашу Скребцову.

– Ну что, товарищ Скребцова… – устало произнес он, когда девушка вошла в кабинет. – По итогам операции прямо-таки благодарность можно тебе объявить… Взяли опаснейшего белобандита Сабурова, предотвратили покушение на вождей и взрыв «Авроры», обошлись минимумом жертв, вскрыли заговор среди ленинградских комсомольцев и киношников, да еще и Балтийскую Военную Лигу обезглавили… Генерал Покровский сам к нам приехал, а полковника Шептицкого вон, – он взял со стола латвийскую газету, – его же соратнички в Риге прирезали… Так что все, можно сказать, в полном ажуре. За исключением одного момента. – Он неторопливо открыл ящик письменного стола и достал оттуда конверт. – Письма вот этого… Держи.

– Это мне? – удивленно спросила Даша. – От кого?

– А ты почитай, почитай, – кивнул Мессинг.

Когда Даша закончила читать, в глазах ее стояли слезы. Мессинг с улыбкой наблюдал за ней.

– Что ж ты так, товарищ Скребцова? – поинтересовался он добродушно. – В комсомоле семь лет как состоишь. В рядах ОГПУ – скоро как восемь. На Гражданской беляков не жалела. А тут вон что выясняется?.. Любимый у тебя – белобандит… Дочь камергера царского двора Елена Оттовна фон Фиркс в подруги тебя записала…

– Я не знаю никакой фон Фиркс, – машинально сказала Даша.

– То есть по тому, что любимый – белобандит, у тебя возражений нет? – усмехнулся Мессинг.

Даша молчала, опустив голову.

– Я же видел, что на набережной творилось, – продолжил Мессинг. – Видел, как ты хотела внушить мне мысль о том, что никакого покушения не будет. А оно ведь было, Даша. В день десятилетия Советской власти. Чудом товарищ Сталин уцелел. – Он вздохнул. – И чудом я смог убедить начальство в том, что Карпов собирался стрелять не в вождей, а в Сабурова…

Даша начала глухо рыдать в ладонь. Это были страшные, сдержанные рыдания.

– Эх, Дарья Павловна, – вздохнул Мессинг, – если бы вы знали, сколько женских слез я видел в этом кабинете… Убедительных и лживых, естественных и притворных… Иногда так хочется пожалеть плачущую женщину – а нельзя ведь… Нельзя.

Он подошел к окну, заложив руки за спину. Помолчал.

– В общем, Сабурову твоему высшая мера социальной защиты – это, надеюсь, ты понимаешь…

– Так точно, – глухим от слез голосом отозвалась Скребцова.

Мессинг обернулся, внимательно взглянул на нее.

– А тебе – шанс доказать, что ты предана Советской власти.

– Какой шанс?

– Ну как какой? – он усмехнулся. – Приговор в исполнении приведешь.

Даша подняла на Мессинга расширенные от удивления тяжелые глаза. Мессинг снова усмехнулся.

– Что смотришь? Забыла, как офицеров в девятнадцатом к стенке ставила, а?..

Пришли за Владимиром не ночью, как он ожидал, а утром. Двое бойцов молча, грубо вывели из его камеры, погнали куда-то по холодным, пустынным коридорам, время от времени командуя «Стой, лицом к стене!» Тогда мимо проводили еще кого-то. Слышен был только топот сапог да тяжелое дыхание конвоиров. Казалось, здесь, в стенах тюрьмы ОГПУ, другие звуки умирают сами собой.

Во дворике, куда его вывели, не было никого. На грязном сером асфальте, мокром от недавно прошедшего дождя, стоял грузовой фургон, внешне ничем не отличимый от хлебного. Перед тем как забраться в кузов, Сабуров запрокинул голову, с наслаждением щурясь на серое петербургское небо. Еле ощутимые водяные капли касались его небритого лица, словно гладили на прощание…

– Залезай, – грубо скомандовал один из бойцов и ткнул ладонью в плечо заключенного.

Тяжелая дверь захлопнулась за Сабуровым и охранником. Второй боец уселся за руль машины. Мотор грузовика взревел.

– На улицу Красных Зорь, – коротко сказала Даша, сидевшая рядом с водителем.

Тот удивленно покосился на Скребцову:

– Товарищ старший сотрудник, так расстрелка ж на этом самом…

– Споришь со старшим по должности? – коротко, сухо усмехнулась Скребцова. Водитель перевел дыхание и быстро сказал:

– Виноват…

Утомительно долго тянулась длинная улица Красных Зорь. Фургон прогрохотал по мостам через Малую и Большую Невки и свернул на улицу, до революции носившую название Благовещенской. Мимо мелькали безлюдные, угрюмые места – окраины старого Петербурга. То начинался, то затухал острый, ледяной дождь. Он негромко барабанил по крыше кабины фургона.

На пустынном берегу Финского залива появился крытый фургон на базе грузовика АМО. Вокруг не было ни души. Только влажный от дождя песок у полосы прибоя да густые заросли осоки.

Тяжело завывая усталым мотором, грузовик развернулся на берегу и замер. Из кабины вышли боец ГПУ и Даша Скребцова. Боец отпер массивную дверь кузова, оттуда выпрыгнул второй охранник.

– На выход, – грубо крикнул он внутрь кузова.

Владимир прищурился: бледный, серый свет ноябрьского дня показался ему ослепительным после полумрака, царившего внутри фургона. Даша стояла у кромки прибоя, смотрела на море. Там густо дымил из трех труб какой-то корабль. «Аврора», внезапно догадалась девушка…

– Пошел, – подтолкнул Сабурова боец.

Скребцова резко обернулась, глядя на Владимира в упор. Ее рука начала расстегивать кобуру нагана.

– За государственные преступления, направленные на свержение Советской власти, – заговорила она сухим, сжатым голосом, – согласно статье 58 Уголовного кодекса РСФСР, Сабуров Владимир Евгеньевич приговаривается к высшей мере социальной защиты…

Сабуров закрыл глаза. Ну да, все правильно… В конце концов, он оказался полным банкротом: провалил порученное ему задание, не отомстил убийце отца… погубил Дашу. Это и было самое страшное: обнаружить, что в восемнадцатом из-за него погибла девушка, которую он, как оказалось, любил больше всего на свете…

Он попробовал молиться. «Господи Иисусе, сыне Божий, спаси и помилуй меня грешного», – зашептал он, слыша фоном какие-то другие, странные, чужие слова:

– Э, э… Вы чего, товари…

Два кратких выстрела ударили неожиданно и пугающе.

Владимир открыл глаза и непонимающе уставился на два трупа в серых шинелях, вытянувшихся на берегу. Даша с наганом в руке обернулась к Владимиру. Ее лицо было бесконечно усталым.

– Финляндия там, Владимир Евгеньевич, – тихо сказала она, указывая рукой в глубь берега. – Бензина в моторе хватит.

Она зарыдала, безвольно опустившись на землю.

Владимир осторожно стал на колени рядом с ней, начал гладить ее волосы, целовать холодный лоб…

Content

Вячеслав Бондаренко
Взорвать «Аврору»