Иэн Бэнкс

НЕСУЩЕСТВЕННАЯ ДЕТАЛЬ

Сету и Ларе посвящается

Адели с благодарностью

ГЛАВА 1

— Тут она может накуролесить.

Она услышала, как один из них произнес эти слова в темноте всего метрах в десяти от нее. Даже несмотря на свой страх, на чистый неприкрытый ужас, какой испытывает всякий преследуемый, она, поняв, что речь идет о ней, ощутила дрожь возбуждения, что-то похожее на торжество. Да, подумала она, она им тут накуролесит, она уже накуролесила. И они тоже волновались — у охотников во время преследования свои страхи. По крайней мере у одного из них. Того, кто сказал это, звали Джаскен — главный телохранитель Вепперса и шеф службы безопасности. Джаскен. Конечно. Кто же еще?

— Ты так считаешь… да? — сказал второй человек. Это говорил сам Вепперс. Когда она услышала его низкий, идеально модулированный голос, который теперь звучал чуть громче шепота, ощущение было такое, будто у нее что-то сворачивается внутри. — Но с другой стороны… они все могут накуролесить. — Говорил он так, будто запыхался. — Ты этими штуками… ничего не видишь? — Он, видимо, говорил об усилительных окулинзах Джаскена — сказочно дорогом устройстве, стоившем не меньше солнцезащитных очков повышенной прочности. Они превращали ночь в день, делали видимым тепло, предположительно, позволяли наблюдать радиоволны. Джаскен был не прочь носить их постоянно, и она считала, что это выпендреж или способ скрыть глубоко упрятанную неуверенность. Однако, похоже, чудесные возможности окулинз преувеличивались, ведь пока они так и не помогли доставить ее в изысканно наманикюренные руки Вепперса.

Она стояла, прижавшись к громадному заднику. Когда мгновение назад она приникла к нему в темноте, то увидела, что он представляет собой расписанный крупными мазками темной и светлой краски холст, но с такого малого расстояния она не смогла разглядеть, что же там изображено. Она чуть выгнула шею и рискнула взглянуть вниз и налево — туда, где находились эти двое, они стояли на переходных мостках, выступающих из северной стенки декорационного подъема. Она разглядела неясные очертания двух фигур, в руках у одной — что-то похожее на ружье. Но она не была уверена. В отличие от Джаскена видеть она могла только собственными глазами.

Она убрала голову, сделала это быстро, но без дерготни, хотя и была испугана, и попыталась вдохнуть — глубоко, ровно, беззвучно. Повернула шею в одну, другую сторону, сжала и разжала кулаки, согнула и разогнула уже начинавшие болеть ноги. Она стояла на узкой деревянной доске в основании задника. Доска была чуть уже ее туфель, и ей, чтобы не упасть, пришлось развести ноги носками в разные стороны. В двадцати метрах внизу, невидимая в темноте, распростерлась широкая арьерсцена оперного театра. Если она сорвется, то, возможно, падая, ударится о другие мостки или другое театральное оборудование.

Над ней, так же невидимые в темноте, находились остальная часть декорационного подъема и размещенная над арьерсценой гигантская карусель, в которой хранились все многообразные декорации, необходимые для сложных театральных постановок. Она начала очень медленно двигаться по доске в сторону от двух человек на мостках. Левая пятка у нее все еще болела в том месте, откуда она несколькими днями ранее извлекла устройство слежения.

— Сульбазгхи? — услышала она тихий голос Вепперса. Они с Джаскеном только что тихо разговаривали друг с другом, а теперь, возможно, пользовались чем-то вроде радио или еще чего-то такого. Ответа доктора Сульбазгхи она не услышала; возможно, Джаскен пользовался наушником. Может, и Вепперс тоже, хотя он редко носил при себе телефон или какое-нибудь другое устройство связи.

Вепперс, Джаскен и доктор С. Сколько еще человек, кроме этих троих, преследовали ее? У Вепперса были охранники, целая свита слуг, адъютантов, помощников и других нанятых сотрудников, которых можно было заставить помогать ему в такого рода погоне. Служба безопасности оперного театра тоже могла бы прийти ему на помощь, если бы он попросил. Ведь, в конечном счете, все это принадлежало Вепперсу. И уж конечно, добрый друг Вепперса, начальник полиции, предоставил бы ему любые необходимые полицейские силы в том маловероятном случае, если бы Вепперсу не хватило собственных. Она продолжала осторожно двигаться по доске.

— Он на северной стороне стенки, — услышала она через несколько мгновений голос Вепперса. — Разглядывает всякие буколические задники и театральные декорации. Никаких признаков нашей расписной малютки. — Он вздохнул. Театрально вздохнул, показалось ей, что, впрочем, соответствовало обстановке. — Ледедже? — неожиданно позвал он.

Она испугалась, услышав собственное имя, задрожала, чувствуя спиной, как трясется крашеная декорация. Ее левая рука метнулась к одному из двух украденных ею ножей в двойных ножнах, петлей крепления накинутых на пояс рабочих брюк, которые были на ней. Ее стало клонить вперед, и она почувствовала, что вот-вот упадет, и тогда вернула руку в прежнее положение и снова выровнялась на доске.

— Ледедже? — Его голос, ее имя гулко прозвучали в темных глубинах громадной карусели. Она продвинулась еще по узкой доске. Неужели доска начала прогибаться? Ей показалось, что дерево просело под ее ногами.

— Ледедже? — снова позвал Вепперс. — Ну хватит уже, утомила. У меня через пару часов ужасно важный прием, а ты знаешь, сколько у меня времени уходит на то, чтобы одеться и подготовиться, как полагается. И Астил будет брюзжать. А тебе ведь это теперь совсем не нужно, правильно я говорю?

Она снисходительно улыбнулась. Ей было трижды наплевать на то, что там думает или чувствует Астил — напыщенный дворецкий Вепперса.

— У тебя было несколько дней свободы, но теперь они кончились. Прими это как данность, — сказал низкий, гулкий голос Вепперса. — Перестань прятаться — будь хорошей девочкой, и я обещаю, ничего тебе не будет. Ну, ничего страшного. Ну, может, отшлепаю. Может, сделаю маленькое добавление к твоим татушкам. Совсем маленькое; ну, какой-нибудь завиточек. И конечно, самый изысканный. Иного я просто не допущу. — Ей показалось, что она слышит улыбку за его словами. — Но не больше. Я тебе клянусь. Серьезно, прекрасное дитя. Перестань прятаться сейчас, пока я все еще могу убедить себя, что это всего лишь милая шутка и восхитительная непокорность, а не отвратительное предательство и неприкрытое оскорбление.

— Пошел ты в жопу, — очень-очень тихо сказала Ледедже. Она сделала еще пару скользящих шажков по узенькой досочке у основания задника, потом услышала под собой какой-то звук — треск? — проглотила слюну и продолжила движение.

— Ледедже, выходи! — раздался громкий голос Вепперса. — Я изо всех сил пытаюсь быть терпеливым! Ведь правда, Джаскен? — Она услышала, как Джаскен пробормотал что-то в ответ, потом снова загремел голос Вепперса: — И в самом деле! Послушай, даже Джаскен считает, что я проявляю ангельское терпение, а уж он придумывал для тебя столько извинений, что он практически на твоей стороне. Чего еще тебе нужно? Так что теперь твой черед. Это твой последний шанс. Покажись, девушка. Я уже начинаю терять терпение. Это больше не смешно. Ты меня слышишь?

«О да, очень хорошо слышу», — подумала она. Как ему нравился звук собственного голоса. Джойлер Вепперс никогда не принадлежал к тому разряду людей, которые скрывают от мира свои соображения по тому или иному поводу, и благодаря его богатству, влиятельности и обширным медиавладениям, у мира — больше того: у системы, всего Энаблемента — никогда и не было особого выбора: только слушать.

— Я серьезно, Ледедже. Это не игрушки. Или ты прекращаешь это сейчас сама по своему собственному выбору, или это делаю я. И можешь мне поверить, расписная деточка, если это сделаю я, тебе это не понравится.

Еще один осторожный шажок, снова скрип у нее под ногами. Ну что ж, по крайней мере его голос, может быть, заглушает все производимые ею шумы.

— Считаю до пяти, Ледедже, — прокричал он. — И тогда тебе не поздоровится. — Ее ноги медленно скользили по узенькой доске. — Ну, как знаешь, — сказал Вепперс. Она услышала злость в его голосе, и несмотря на свою ненависть, бесконечное презрение к нему, что-то в его голосе все же заставило ее содрогнуться от страха. Вдруг раздался звук, похожий на шлепок, и на мгновение ей показалось, что он отвесил Джаскену пощечину, но потом она поняла, что это был только хлопок ладоней. — Раз! — прокричал он. Пауза — потом еще один хлопок. — Два!

Она вытянула как можно дальше правую руку в тугой перчатке, нащупала тонкую деревянную накладку, образовывавшую кромку декорации. Дальше должна находиться стенка, лестница, ступеньки, переходные мостки; да хотя бы канаты — что угодно, что позволило бы ей уйти. Еще один, теперь даже более громкий, хлопок взорвался в темноте, в невидимых пространствах карусельного подъема.

— Три!

Она попыталась вспомнить размеры сцены. Она много раз бывала здесь с Вепперсом и всей его многочисленной свитой, ее приводили как трофей, ходячую медаль — свидетельство его коммерческих побед; нет, она непременно должна вспомнить. Но вспоминалась ей только та горечь, с которой она восприняла масштаб того, что увидела: яркость, глубина и сложность сценического оборудования, возможности, обеспечиваемые всевозможными потайными ходами, невидимыми тросами, генераторами дыма. Да чего только стоил один шум, который могли производить невидимый оркестр и важные, разодетые актеры с их крошечными микрофонами!

Это было все равно что разглядывать очень правдоподобное изображение на громадном голографическом экране, смешным образом ограниченном только этой конкретной шириной, глубиной и высотой, и к тому же неспособным к неожиданному монтажу, мгновенным изменениям сцены и масштабированию, возможным на экране. Здесь были скрытые камеры, следившие за главными исполнителями, и боковые экраны на краю сцены, на которые выводились крупные планы актеров в трехмерном изображении. Но все это, тем не менее, выглядело (возможно, из-за явно несоразмерного количества затраченных усилий, времени и денег) глуповато. Словно сказочное богатство и влиятельность исключали для тебя возможность получать удовольствие от простого фильма (или, по крайней мере, признать, что получаешь удовольствие), но при этом ты пытался воссоздавать фильмы на сцене. Она не видела в этом смысла. А Вепперсу это нравилось.

— Четыре!

И только потом (когда она пообтесалась, привыкла быть на публике, общаться, быть объектом внимания) поняла она, что это было всего лишь предлогом, а сама опера — отвлекающим маневром; истинный вечерний спектакль всегда разыгрывался не на сцене, а в помпезном фойе, на сверкающих лестницах, на дугообразных пространствах ослепительно ярких коридоров с высокими потолками, под громадными люстрами в великолепных приемных, вокруг сказочно сервированных столов в шикарных салонах, в до нелепости роскошных туалетах и ложах, первых рядах и избранных местах партера. Сверхбогатые и супервлиятельные считали себя истинными звездами, и их входы и уходы, разговоры, намеки, авансы, предложения, инициативы и рекомендации в публичных пространствах этого громадного здания и представляли собой главное событие вечера.

— Ну хватит этих глупостей, девочка! — прокричал Вепперс.

Если их было всего трое — Вепперс, Джаскен и Сульбазгхи — и если они так и останутся втроем, тогда, возможно, у нее и есть шанс. Она поставила Вепперса в неловкое положение, и ему не хотелось, чтобы об этом знал кто-то, кроме тех, кто так или иначе должен был знать. Джаскен и доктор С. в счет не шли — на них он мог положиться, они будут держать язык за зубами. А вот другие вряд ли. Если в это дело будут втянуты посторонние, то им наверняка станет известно, что она не подчинилась ему и перехитрила его, пусть и на какое-то время. Он будет испытывать смущение, усиленное его непомерным тщеславием. Именно это непомерное самомнение, эта его неспособность выносить даже одну только мысль о позоре, может быть, и позволит ей уйти.

— Пять!

Она помедлила, автоматически проглотила слюну, когда последний хлопок гулким эхом разнесся в темноте.

— Итак, значит, ты этого хочешь? — прокричал Вепперс. И опять она услышала злость в его голосе. — Я тебе предоставил шанс, Ледедже. Теперь мы…

— Сударь! — выкрикнула, хотя и не очень громко, она, продолжая смотреть не на него, а в ту сторону, в которую осторожно продвигалась.

— Что?

— Это была она?

— Лед? — крикнул Джаскен.

— Сударь! — завопила она, но не в полный голос, стараясь произвести впечатление, будто она вкладывает в него все свои силы. — Я здесь! Я больше не буду. Мои извинения, сударь. Я приму любое наказание, какое вы назначите.

— Куда ты денешься, — услышала она бормотание Вепперса. Потом он повысил голос: — Где это — «здесь»? — выкрикнул он. — Где ты?

Она подняла голову так, чтобы голос ее уходил в огромное темное пространство наверху, где были видны гигантские декорации, стоящие, как колода игральных карт.

— Я на колосниках, сударь. Кажется, у самой вершины.

— Она что — там? — проговорил Джаскен недоумевающим голосом.

— Ты ее видишь?

— Нет, господин Вепперс.

— Ты можешь показаться, маленькая Ледедже? — прокричал Вепперс. — Мы хотим увидеть, где ты. У тебя есть фонарик?

— Мм… одну минуту, сударь, — проговорила она полукриком, по-прежнему задирая голову.

Теперь она двигалась по доске чуточку быстрее. Она воображала себе размеры сцены, ширмы и задники, которые спускались вниз, образуя декорации во время спектакля. Они были громадные, необыкновенно широкие. Она, вероятно, не прошла еще и половины.

— Я… — начала она, и тут же словно проглотила язык. Может, это позволит ей выиграть немного времени, успокоит Вепперса, который уже стал беситься.

— Главный управляющий сейчас с доктором Сульбазгхи, — услышала она голос Джаскена.

— Неужели? — раздраженно переспросил Вепперс.

— Главный управляющий очень расстроен, господин Вепперс. Он явно желает узнать, что происходит в его оперном театре.

— Пошел он в жопу — это мой театр! — громко сказал Вепперс. — Ладно, скажи ему, что мы ищем беглеца. И пусть Сульбазгхи включит свет. Теперь это уже не имеет значения. — Последовала пауза, потом он брюзгливо сказал: — Да, конечно, весь свет!

— Черт! — выдохнула Ледедже. Она попыталась двигаться быстрее, чувствуя, как гуляет под ней деревянная доска.

— Ледедже, — прокричал Вепперс, — ты меня слышишь? — Она не ответила. — Ледедже, оставайся на месте — не двигайся, это опасно. Мы сейчас включим свет.

Загорелся свет. Он оказался не таким ярким, как она ожидала, — сумеречный свет вокруг нее, а не ослепительное сияние. Да, конечно, большая часть прожекторов была направлена на сцену внизу, а не на декорации внутри карусели. И все же теперь света хватало, чтобы получить более ясное представление о том, где она находится. Она видела серые, синие, черные и белые краски на заднике, к которому прижималась, — хотя она так и не могла понять, что на нем изображено, — видела десятки висящих над ней массивных завес, некоторые из них трехмерные, в метр толщиной, изображающие то порт, то городскую площадь, то деревню, то горные хребты, то заросли леса. Будучи поднятыми, они размещались в громадном пространстве карусели, как страницы громадной иллюстрированной книги. Она преодолела половину пути по заднику и теперь находилась ровно в середине сцены. Оставалось пройти еще метров пятьдесят. Слишком много. Ей никогда не преодолеть это расстояние. Она теперь видела и то, что внизу. Ярко освещенная сцена более чем в двадцати метрах. Она оторвала взгляд от пола. Поскрипывание под ее отчаянно перебирающими доску ногами теперь приобрело некоторую ритмичность. Что она могла сделать? Какой еще был у нее выход? Она вспомнила про ножи.

— Я все равно ее не… — проговорил Вепперс.

— Господин Вепперс! Вот эта декорация — она колышется. Смотрите.

— Черт, черт, черт! — выдыхала она, пытаясь двигаться быстрее.

— Ледедже, ты…

Потом она услышала шаги.

— Господин Вепперс! Вон она! Я ее вижу!

— Гнойный червяк, — успела произнести она и тут же услышала, как скрип у нее под ногами перешел в другой звук — доска затрещала, стала ломаться, и она почувствовала, что погружается, опускается — поначалу медленно. Она ухватилась за рукояти и вытащила из ножен ножи. Потом раздался звук, похожий на выстрел, — деревянная доска под ней сломалась окончательно, и Ледедже стала падать.

Она услышала крик Джаскена.

Она дернулась, развернулась, вонзила оба лезвия в пластичный холст, изо всех сил держась за рукоятки. Ее руки в перчатках оказались на высоте плеч, и она услышала, как рвется холст, увидела, как он расползается у нее на глазах. Два клинка быстро доскользили до основания громадной картины, где висели деревянные обломки доски.

Сейчас ножи прорежут планку в основании! Она была уверена, что видела что-то подобное в фильме, и там все это выглядело гораздо проще. Она издала звук, похожий на шипение, и развернула клинки — теперь они приняли не вертикальное, а горизонтальное положение. Падение прекратилось — она повисла, чуть раскачиваясь на порванном натянутом холсте. Ноги ее раскачивались в темноте. Черт, из этого ничего не получится. Руки у нее уже начинали болеть от напряжения.

— Что там она?.. — услышала она голос Вепперса. А потом: — Боже мой! Она же…

— Пусть они прокрутят карусель, сударь, — быстро сказал Джаскен. — Когда она займет определенное положение, ее можно будет опустить на сцену.

— Конечно! Сульбазгхи!

Она едва слышала, что они говорят, потому что тяжело дышала и кровь стучала у нее в ушах. Она кинула взгляд в одну сторону. Сломанная теперь доска, по которой она только что шла, была прежде прикреплена к основанию декорации большими скобами, вделанными в подогнутый и подшитый край гигантской росписи; справа от нее, на расстоянии человеческого тела, часть доски все еще оставалась закрепленной на своем прежнем месте. Она принялась раскачиваться из стороны в сторону, дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди — ей с трудом удавалось удерживать руки на месте, раскачивая ноги и нижнюю часть тела, как маятник. Ей показалось, что она слышит, как двое мужчин кричат ей что-то, но не была уверена. Она бешено раскачивалась туда-сюда, а вместе с ней двигалась и вся разодранная декорация. Она почти дотягивалась…

Она зацепилась правой ногой за доску, почувствовав опору, вытащила один нож и вонзила его в холст над ней, держа клинок горизонтально. Нож вонзился в подложку под холстом и закрепился в ней. Она подтянулась, и теперь ее тело располагалось под углом сорок пять градусов к горизонту. Она вытащила второй нож и вонзила его еще выше.

— Ну, что там она?..

— Ледедже! — завопил Джаскен. — Остановись! Убьешься.

Тело ее теперь вертикально висело на двух ножах. Она качнулась и вонзила один из ножей еще выше. Мышцы ее предплечий словно горели огнем, но она продолжала тащить себя вверх. Она и понятия не имела, что у нее столько силы. Да, конечно, ее преследователи контролировали оборудование, они могли повернуть всю эту громадину и опустить Ледедже, как им нужно, но она будет сопротивляться до последнего. Вепперс ни о чем таком и не думал. Он считал, что все это еще игра, а она знала, что готова умереть, лишь бы не попасть снова ему в руки.

Потом она услышала басовитое гудение, и, издав низкий стон, задник и все остальные вокруг, над и под ней начали двигаться. Вверх. Задник, на котором она висела, пополз вверх в сумеречные высоты громадной карусели. Вверх! Ей хотелось рассмеяться, но у нее не хватало дыхания. Она нащупала внизу носками проделанные ножом прорези и теперь опиралась на них ногами, что позволило снять часть нагрузки с протестующих рук.

— Не в ту сторону, мудаки! — завизжал Вепперс. Прокричал что-то и Джаскен. — Я говорю: не в ту сторону! — снова взревел Вепперс. — Пусть они ее остановят и крутят в другую сторону! В другую! В другую! Сульбазгхи! Что это еще за игры?! Сульбазгхи!

Гигантская карусель, словно громадный вертел, продолжала поворачиваться, крутить задники и завесы. Она кинула взгляд через плечо и увидела, что по мере вращения всей системы, поднимавшей над сценой задник, по которому она ползала, все ближе становился следующий задник, все подвешенные в карусели декорации складывались, как гармошка, по мере приближения к высшей точке. Завеса, что надвигалась на нее сзади, казалась невзрачной и ровной, без каких-либо накладок — обычный холст с несколькими тонкими поперечинами для укрепления конструкции и такой же непригодный для альпинистских упражнений, как и тот, на котором она находилась. Выше виднелись более сложные трехмерные декорации, некоторые даже с освещением, которое зажглось, вероятно, когда включили свет. Она прижалась лицом к холсту и уставилась в дыру, которую только что проделала ножом.

Пред ней предстало очень правдивое изображение старого мира: необычного вида сточные трубы, странно маленькие слуховые окна, крутые крыши с шиферной кровлей, рахитичные дымовые трубы — некоторые с настоящим нарисованным дымком, клубящимся над ними, — и сетью, плетением крохотных голубых огоньков, изображающих звезды и распростершихся по всей длине холста и на двадцать или больше метров вверх над трубами и крышами. Вся эта громадина по мере вращения карусели постепенно надвигалась, медленно опускаясь.

Она, не обращая внимания на продолжающих орать мужчин, прорезала в холсте дыру достаточного размера, чтобы можно было пролезть в нее, и, оказавшись по другую сторону, прыгнула на декорацию с крышами. Когда она оттолкнулась от задника, на котором была до этого, тот качнулся под ней; Ледедже начала падать, услышала собственный крик, а потом верхняя половина ее тела ударилась о ложный шифер. Воздух вышибло у нее из легких. Она обнаружила, что оба ножа пропали и она обеими руками держится за хилые решетки перед рядом высоких окон. Далеко внизу раздался какой-то звон, и она поняла, что это ударились об пол ножи.

Двое мужчин внизу продолжали кричать то ли на нее, то ли на Сульбазгхи. Она не слушала ни того, ни другого. Вепперс и Джаскен теперь не видели ее, часть декорации с крышами скрывала ее от них. Она подтянулась на якобы кованых решетках — пластик согнулся под нагрузкой и грозил сломаться. Она нашла другие опоры для рук — ложные водосточные трубы, поддельные дымовые и фальшивые карнизы.

Она была на вершине, пыталась пробраться по коньку крыши через холодные рисованные дымки, выбивающиеся из труб, когда карусель со скрежетом остановилась, отчего вся декорация вздрогнула. Она потеряла опору, соскользнула, с криком полетела вниз по противоположной стороне.

Она зацепилась за плетение крохотных огоньков, фальшивое звездное поле ясного ночного неба, оказалась в его холодных объятиях; эта сетка прогнулась, вытянулась, но не сломалась, жесткие провода, соединявшие огоньки, казалось, обвились вокруг нее и затягивались все сильнее, когда она попыталась выпутаться.

— Давай! — услышала она крик Вепперса.

Раздался звук одиночного выстрела. Мгновение спустя она ощутила убийственно резкую боль в правом бедре, а потом, по прошествии нескольких секунд, маленькие ложные голубые звезды и курящиеся дымки, которые не были настоящими дымками, и все это безумное сооружение уплыло от нее.

Тащили на руках. Ее тащили на руках.

Теперь ее укладывали на твердую поверхность.

Ее конечности болтались сами по себе, словно не принадлежали ей. Судя по всему, она не упала на пол, а ее аккуратно положили сюда; это был хороший знак. По крайней мере, она на это надеялась. Голова у нее работала хорошо — ничуть не болела, как в прошлый раз.

Она не могла понять, сколько времени прошло. Возможно, ее отвезли назад в городской дом, в нескольких кварталах от оперного театра. А возможно, вернули в Эсперсиум; беглецов обычно возвращали в большое имение, где они ожидали милости Вепперса. Иногда приходилось ждать целые дни или даже недели, чтобы в полной мере оценить степень твоего наказания. Усыпляющий патрон Джаскена обычно вырубал человека на несколько часов; так или иначе времени, чтобы доставить ее в любую точку на планете или за ее пределы, было достаточно.

Она лежала, слыша тихие слова, произносимые рядом, и ее поразило, что мыслит она куда как яснее, чем ожидала. Она обнаружила, что может управлять своими глазами, открывать их сколь угодно малыми щелочками и смотреть сквозь ресницы — что там вокруг нее. Городской дом? Имение? Интересно бы выяснить.

Вокруг было тускловато. Над ней стоял Вепперс со своими идеальными зубами, блестяще элегантным лицом, белой гривой, золотой кожей, широкими плечами и в театральном плаще. Тут был кто-то еще, она скорее ощущала это, чем видела, делал что-то у ее бедра.

Доктор Сульбазгхи — седой, коричневый, с коренастым телом и квадратным лицом — появился в ее поле зрения, протянул что-то Вепперсу.

— Ваши ножи, сударь, — сказал он.

Вепперс взял, кинул на них взгляд. Покачал головой.

— Вот сучка, — выдохнул он. — Посмела их взять! Они принадлежали…

— Это ножи вашего деда, — сказал Сульбазгхи дрожащим голосом. — Да, мы знаем.

— Вот сучка, — сказал Вепперс и чуть ли не рассмеялся. — И заметь, перед этим они принадлежали ее деду, так что ты понимаешь… Но все же. — Он засунул оба ножа себе за пояс.

Доктор Сульбазгхи теперь присел слева, посмотрел на нее. Он протянул руку к ее лицу, стер немного бледного в миллиметр толщиной грима, который она наложила на щеки, вытер руку о пиджак, на котором осталась светлая полоса. Вокруг нее было темновато, как и вокруг доктора С. Их голоса звучали глухо, словно они стояли в каком-то громадном пространстве.

Она чувствовала: что-то тут не так. Тянущее ощущение в бедре. Но никакой боли. В поле ее зрения появилось худое бледное лицо Джаскена, в окулинзах похожее на лицо насекомого. Он сидел на корточках справа от нее, все еще держа ружье, в другой руке — шприц с транквилизатором. В сумеречном свете трудно было сказать точно (к тому же мешали и окулинзы, закрывавшие половину его лица), но ей показалось, что Джаскен хмурится, разглядывая шприц. У него за спиной вверх уходили мостки — к нелепым, расположенным под странными углами и укороченным крышам, повисшим в темноте, над несуразно наклоненными дымовыми трубами по-прежнему курился фальшивый дымок.

Господи боже, она все еще была в оперном театре! И быстро приходила в себя, почти — каким-то чудом — уже не чувствовала дурмана.

— Кажется, она моргнула, — сказал Вепперс и стал наклоняться к ней, его плащ колоколом встал вокруг него. Она быстро закрыла глаза, выключая это видение. Она почувствовала, как дрожь прошла по ее телу, потом чуть согнула руки и пальцы и поняла, что, если захочет, то теперь сможет двигаться.

— Невозможно, — сказал доктор. — Она придет в себя лишь через несколько часов, верно я говорю, Джаскен?

— Какая нелепая красота, — тихо проговорил Вепперс, его низкий, бесконечно соблазнительный голос очень, очень близко от нее. Она почувствовала, что и он провел рукой по ее лицу, снимая грим, который она нанесла, чтобы скрыть свои татушки. — Не странно ли. Я редко… смотрю на нее с такого близкого расстояния. — «Это потому, сударь, — спокойно подумала она, — что, когда вы насилуете меня, то предпочитаете делать это сзади». Она почувствовала его дыхание, теплую волну у себя на щеке.

Сульбазгхи взял ее запястье своими короткими пальцами, осторожно прощупывая пульс.

— Сударь, возможно, она… — начал было Джаскен.

Ее глаза распахнулись. Она вперилась в лицо Вепперса прямо над нею, оно заполняло все поле ее зрения. Его зрачки стали расширяться, и гримаса тревоги начала искажать его невероятно гладкие, идеальные черты. Она резко поднялась, изогнула шею, открыла рот и оскалилась, целясь в его горло.

Видимо, в последний момент она закрыла глаза, но все же почувствовала, как он отпрянул; ее зубы все же краем ухватили что-то, и Вепперс взвизгнул. Она мотала головой из стороны в сторону, держа зубами то, что ей удалось ухватить, а он отчаянно пытался вырваться.

— Оторвите ее от меня! — визгливо прокричал он сдавленным и гнусавым голосом. Она вцепилась в него еще крепче, вкладывая в это все свои силы, и услышала, как Вепперс от боли издал еще один крик, когда что-то оторвалось. Потом ее челюсть ухватили снизу, железной хваткой, вызвавшей мучительную боль, и ей пришлось разжать зубы. Она чувствовала вкус крови. Ее голову сильным ударом прижали к полу, и она, открыв глаза, увидела, как Вепперс, пошатываясь, идет прочь, держась рукой за нос и рот, кровь капала ему на подбородок и рубашку. Джаскен прижимал ее голову, его руки все еще держали ее за шею и челюсть. Доктор Сульбазгхи поднимался с пола, чтобы направиться к своему хозяину.

Во рту у нее было что-то жесткое и отвратительное, что-то слишком большое, чтобы это можно было проглотить. Тем не менее она, хоть и с трудом, давясь и брызгая слюной, пропихнула это внутрь. Что бы это ни было, но оно застряло на какое-то время у нее в горле ниже ухвативших ее шею рук Джаскена, который, вероятно, хотел было не дать ей сделать глотательное движение, но потом передумал. Она с хрипом, тяжело затянула в грудь воздух.

— Неужели она… — Вепперс рыдал, когда Сульбазгхи подошел к нему и оторвал руки возвышающегося над ним хозяина от его лица. Вепперс, скосив глаза, посмотрел вниз и тоже резко вздохнул. — Ну да, так и есть! Она откусила к херам мой нос! — взвыл он. Вепперс оттолкнул Сульбазгхи, отчего пожилой доктор чуть не упал, и сделал два шага в том направлении, где лежала она, удерживаемая Джаскеном. Она увидела ножи в руках Вепперса.

— Сударь! — сказал Джаскен, снимая одну руку с ее горла и поднимая ее в направлении к хозяину. Вепперс ногой оттолкнул Джаскена и оседлал Ледедже — она и приподняться не успела. Коленями он прижал ее руки к полу. Кровь обильно струилась из его носа, растекалась по ее лицу, шее и рубашке.

«Черт, даже не весь нос, — успела подумать она. — Только самый кончик. Но морду ему все-таки попортила. Попробуй-ка пошутить на эту тему на своем следующем дипломатическом приеме, верховный управляющий Вепперс».

Он вонзил первый нож ей в шею и располосовал ей шею. Второй — в грудь. Он попал в ребра и соскользнул. Руки ее были обездвижены, и она, как могла, пыталась поднять ладони, дыхание пузырями вырывалось из ее шеи. Вкус крови был очень крепок, а ей нужно было вздохнуть и прокашляться, но она не могла ни того и ни другого. Вепперс отбил в стороны ее ладони и, вглядевшись, прицелился и приставил нож к ее груди на палец ниже того места, где тот только что соскользнул с ребра. Он на мгновение приблизил свое лицо к ее.

— Ах ты, маленькая сучка! — прокричал он. Немного его крови попало ей в открытый рот. — Я ведь сегодня вечером должен был появиться в обществе!

Он надавил изо всех сил, и клинок между ребер вошел в ее сердце.

Она подняла взгляд в темноту, а ее сердце билось и дергалось вокруг клинка, словно пытаясь обхватить его. Потом ее сердце содрогнулось в последний раз и на мгновение принялось дрожать, не обеспечивая больше тока крови. Когда Вепперс выдернул нож, прекратилось и это. На нее, казалось, обрушился груз, гораздо больший, чем вес одного человека. Она теперь чувствовала себя слишком усталой, чтобы дышать, ее последнее дыхание вырвалось из перерезанной трахеи, словно уходящий любовник. Все вокруг нее, казалось, словно замерло, успокоилось, хотя она и ощущала крики и чувствовала, как Вепперс поднялся с нее, хотя не удержался и отвесил ей пощечину на прощание. Она чувствовала, что двое других быстро подошли к ней еще раз, трогали ее, щупали, пытались остановить кровь, нащупать пульс, закрыть ее раны.

«Теперь уже слишком поздно, — подумала она… — Бессмысленно…»

Темнота безжалостно надвигалась с краев ее поля зрения. Она вглядывалась в нее, не в силах даже моргнуть. Она ждала какую-то глубинную мысль, прозрение, но ничего такого к ней не пришло.

Высоко над ней, постепенно тускнея, рисованные ландшафты и архитектурные сооружения, втиснутые в гигантскую карусель, медленно раскачивались туда-сюда. Перед висящими крышами над ней она разглядела еще один затертый задник, изображавший горный пейзаж — парящие в вышине заснеженные горные пики и зубчатые романтические кряжи под голубым небом и плывущими облаками; общее впечатление от холста было несколько смазано порезами и прорывами в ткани и проломанной нижней раме.

Вот, значит, к чему она прижималась. Горы. Небо.

«Перспектива, — умирая, подумала она (мысли были медленные, словно пьяные), — какая это замечательная вещь».

ГЛАВА 2

Рядовой Ватюэйль, прежде служивший в Первом кавалерийском их величеств, теперь низведенный до Третьего экспедиционного саперного, отер потный лоб грязной мозолистой рукой. Он продвинул колени на несколько сантиметров вперед по каменному полу туннеля, ощущая новые уколы боли в ногах, и ударил саперной лопаткой в темный забой усеянной галечником земляной стены перед ним. От этого усилия в его тело словно вонзились новые иголки боли — в спину, напряженные плечи. Затупившаяся лопата лишь чуть-чуть вошла в плотную землю с камнями, ее кончик уперся в более крупный камень, невидимый за слоем земли.

От этого удара его руки и плечи заломило, челюсти сжались, а измученный позвоночник зазвенел, как колокол. Он чуть было не вскрикнул, но лишь глубоко втянул в себя застоялый, теплый, влажный воздух, напитанный едкими запахами его собственного тела и потных тел других вкалывающих рядом проходчиков. Он сдвинул в сторону погруженную в землю лопату, пытаясь нащупать край невидимого камня, потом вытащил штык и снова вонзил его в землю чуть в стороне, чтобы обойти препятствие и извлечь его. Штык ушел глубоко в землю, отчего его руки и спина снова застонали от боли. Он выдохнул, положил лопату рядом с правым бедром и протянул руку назад в поисках кирки. Он продвинулся довольно далеко с того времени, как в последний раз пользовался ею, и теперь, чтобы найти ее, ему пришлось повернуть голову — мышцы спины протестующее заныли.

Он осторожно повернулся, стараясь не попасть под удар кирки соседа справа, который вовсю размахивал своим инструментом, не переставая вполголоса браниться. Новый парнишка по другую сторону от него — он его знал, хотя имя уже успел забыть — все еще еле-еле молотил лопатой по забою, почти не продвигаясь вперед. На вид он был крупный и сильный, но в забое оказался слабаком.

За спиной Ватюэйля сумеречный туннель уходил вдаль, теряясь в темноте; полуобнаженные люди на коленях или, согнувшись пополам в поясе, двигались по тесному пространству с лопатами, совками, кирками и ломами. Где-то за ними был слышен перекрывающий их кашель и хриплые, отрывистые реплики аритмичный гулкий грохот приближающейся пустой вагонетки. Он увидел, как она уткнулась в буфер в конце путей.

— Что, Ватюэйль, опять болезненное состояние? — сказал согнутый пополам младший капитан, подойдя к нему. Младший капитан оставался единственным человеком в забое, который не снял с себя мундира. Он ухмылялся, пытаясь вложить саркастический смысл в свой вопрос, хотя был настолько молод, что Ватюэйль думал о нем, как о ребенке, и ему было трудно относиться к капитану серьезно. Болезненное состояние, о котором говорил капитан, имело место часом ранее в самом начале смены Ватюэйля — его начало тошнить, а потом вырвало, когда он кинул еще одну — не нужно было это делать — лопату земли в вагонетку.

Он себя почувствовал неважно после завтрака еще на поверхности, а потом — по пути к забою. Эта часть, когда ему пришлось идти, согнувшись пополам и чувствуя, как тошнота подступает к горлу, была настоящим кошмаром. Впрочем, для него этот путь всегда был нелегок; при его высоком росте он чаще, чем другие, стукался спиной о балки в потолке туннеля. У него стали появляться те штуки, что саперы со стажем называли спинные пуговицы — мозоли или затвердения на коже над каждым позвонком, похожие на гигантские бородавки. После того как его вырвало, в животе у него постоянно урчало, и он испытывал безумную жажду, которую никак не могла утолить та жалкая часовая норма воды, что им выдавалась.

Еще дальше за его спиной в туннеле возникло многоголосье криков и новый грохочущий звук. На мгновение ему показалось, что это начало обвала, и он почувствовал приступ тошнотворного страха, хотя в то же время другая часть его мозга говорила ему: «По крайней мере, это будет быстро, и все закончится». Потом из темноты появилась еще одна вагонетка и ударилась о первую, из обеих поднялся столб пыли, а передние колеса первой вагонетки перед буфером сошли с рельсов. Послышались новые крики и брань — ругали путепрокладчиков за плохую прокладку путей, разгрузчиков на поверхности — за то, что не полностью разгружают вагонетки, и всех остальных — за то, что толком не предупреждают об опасности. Младший капитан приказал всем оставить забой и помочь вернуть вагонетку на пути. Потом он добавил:

— Но не ты, Ватюэйль, ты продолжай работать.

— Слушаюсь, — ответил он, поднимая кирку. Теперь, когда рядом никого не было, он мог хотя бы замахнуться без опаски, чтобы справиться с камнем. Он повернулся к забою и направил кирку в точку чуть в стороне от того места, где уперлась в препятствие лопата. На мгновение ему представилось, что он замахивается, чтобы ударить киркой в затылок юного капитана. Потом он вытащил кирку из земли, развернул ее к забою другой, плоской стороной, а не острием, чуть сместился в сторону и ударил еще раз изо всех сил.

Со временем у тебя начинает развиваться чутье — ты ощущаешь, что происходит на конце лопаты или кирки, ты обретаешь способность видеть, что там — в глубинах земли перед тобой. Ко всем тем ударам, что отдавались болью в его руках, плечах, спине в течение года, который он провел здесь, добавился еще один, но теперь он почувствовал, как уплощенный кончик кирки словно ударился дважды — соскользнул с одного камня на второй или попал в щель в большом блоке породы. «Там вроде какая-то пустота», — подумал он, но потом отбросил эту идею.

Теперь у него появился рычаг, какая-то опора. Он напрягся, налегая на затертую до гладкости ручку кирки. Раздался скрежещущий звук, и в слабом свете лампы на своем шлеме он увидел, как с забоя на него надвигается глыба длиной с его предплечье и высотой с голову. Земля и галька просыпались ему на колени. Из образовавшейся дыры в забое вывалился обтесанный камень, а за ним он увидел прямоугольное отверстие и влажную темноту, свободную от земли чернильную пустоту, из которой потянуло холодным сквознячком, пахнущим старым холодным камнем.

На широкой долине на ковре стелящегося по земле тумана стоял казавшийся нереальным огромный замок, осажденная крепость.

Ватюэйль вспомнил свои сны. В его снах этот замок и в самом деле был нереальным, или отсутствовал здесь, или и в самом деле парил над долиной благодаря волшебству или какой-то неизвестной ему технологии, и потому они вечно копали землю, но так и не могли докопаться до фундамента, в мучительной агонии бесполезного труда прокладывали без конца туннели в убийственной удушливой жаре и терпких парах своего собственного пота. Он никогда никому не рассказывал об этих снах, потому что не знал, кому из его товарищей можно доверять, и подозревал, что если слух об этих кошмарах дойдет до его начальства, то таковые сны могут быть признаны предательскими, так как из них вытекает, что их труды бессмысленны и обречены на неудачу.

Замок расположился на скалистом отроге, возвышающемся над поймой полноводной петляющей реки. Сам замок представлял собой весьма внушительное сооружение, а окружающие его утесы делали его почти неприступным. И тем не менее его нужно было взять. Так им сказали. После почти целого года осады, когда они голодом пытались принудить гарнизон к сдаче, было решено — это случилось два года назад, а может и того больше, — что захватить эту цитадель можно, только подведя к скале какую-нибудь громадную осадную машину. Из дерева и стали были построены гигантские осадные машины, потом их по специально проложенной дороге подвели к замку. Эти машины могли метать камни или взрывающиеся металлические бомбы весом в десять человек на расстояние многих сотен шагов; но тут существовала одна проблема: при подведении машин слишком близко к замку они сами оказывались в пределах досягаемости громадной метательной машины, имевшейся в замке, — гигантской фрондиболы, установленной на единственной круговой башне, возвышающейся над крепостью.

Поскольку метательная машина замка располагалась наверху, это увеличивало дальность метания, и замковая фрондибола могла вести обстрел долины на расстоянии до двух тысяч шагов от основания скалы. На все попытки подвести осадные машины на расстояние дальности метания машина замка отвечала градом камней, выводя из строя осадные орудия и убивая людей. Инженеры по размышлении пришли к выводу, что создание машины, которая могла бы обстреливать замок, оставаясь вне пределов досягаемости фрондиболы, видимо, невозможно.

Поэтому было решено подойти к скале замка с помощью туннеля, выйти на поверхность и соорудить небольшую, но мощную осадную машину там, под самым носом у гарнизона замка и, предположительно, вне пределов досягаемости фрондиболы. Ходили слухи, что эта громадная машина может сама по себе стать бомбой, этаким взрывным устройством, которое взмоет в воздух, вознесется над скалой, перелетит через стены замка, где и взорвется. Никто по-настоящему не верил этим слухам, но и чуть более правдоподобная идея соорудить мощную катапульту или фрондиболу в яме, вырытой в конце туннеля, тоже представлялась фантастической и идиотской.

Может быть, предполагалось, что они проведут туннель за стены замка, прорубятся сквозь монолит скалы, а может, план состоял в том, чтобы подложить у основания скалы гигантскую бомбу; но и эта тактика представлялась не менее нелепой и бесполезной. Может быть, высшее командование, бесконечно далекое от этого третьестепенного (и если верить слухам, то все более и более бесполезного) фронта, было неверно информировано о характере фундамента замка и — полагая, что стены крепости возведены на самой долине, — приказало как нечто естественное сделать подкоп, полагая, что стены можно будет обрушить обычным способом, и никто из тех, кто знал эту ситуацию лучше, не сказал или не решился сказать им, что это невозможно. Но, с другой стороны, кто мог знать, что там на уме у высшего командования?

Ватюэйль, встав и разглядывая крепость вдалеке, приложил кулак к пояснице. Он попытался распрямиться. С каждым днем это давалось ему все труднее, что было плохо, как ни посмотри, ведь офицеры (а в особенности молодой младший капитан, который, похоже, сильно его невзлюбил) плохо относятся к сутулым солдатам.

Ватюэйль оглядел разбросанные там и здесь палатки лагеря. Облака на небе казались белесыми, солнце скрылось за серой, отливающей тусклым сиянием тучей над более дальним из двух горных хребтов, опоясывающих широкую долину.

— Распрямись, Ватюэйль, — сказал ему младший капитан, вышедший из палатки майора. На младшем капитане была его лучшая форма. Он и Ватюэйлю приказал надеть лучшее, хотя его лучшее имело довольно скверный вид. — Не рассчитывай, что будешь симулировать тут весь день. Заходи, только ничего такого не бери в голову. Это тебя ни от чего не освобождает. Ты должен будешь доработать смену. Давай, пошевеливайся! — Младший капитан отвесил ему затрещину по уху, отчего фуражка на голове Ватюэйля упала на землю. Ватюэйль нагнулся, чтобы поднять ее, а молодой капитан пнул его по заднице, отчего он влетел в палатку.

Оказавшись внутри, он приосанился, распрямился; ему показали, где он должен стоять перед собранием офицеров.

— Рядовой Ватюэйль, номер… — начал было он.

— Нам не нужен твой номер, — сказал ему один из двух майоров. Тут были еще и три старших капитана и полковник — важное собрание. — Расскажи нам, что случилось.

Он вкратце сообщил о том, как рычагом сдвинул камень на забое, заглянул в образовавшуюся дыру и ощутил эту странную пещероподобную темноту, услышал и увидел в русле внизу бегущую воду, а потом пополз назад, чтобы сообщить младшему капитану и другим. Он уставил взгляд в пространство над головой полковника и лишь раз опустил глаза. Офицеры со скучным видом кивали. Субалтерн делал какие-то записи в блокноте.

— Свободен, — сказал старший из майоров Ватюэйлю.

Он полуповернулся, собираясь уходить, но потом повернулся назад.

— Прошу разрешения сказать еще, — сказал он, взглянув на полковника, а потом на майора, только что обращавшегося к нему.

Майор поднял на него взгляд.

— Что?

Он распрямился, как мог, и снова уставился в пространство над головой полковника.

— Я подумал, что этот канал может быть частью системы водоснабжения замка.

— Ты здесь не для того, чтобы думать, рядовой, — сказал майор, хотя и беззлобно.

— Да, — впервые открыл рот полковник. — Мне это тоже пришло в голову.

— Но это еще достаточно далеко, господин полковник, — сказал младший майор.

— Все ближайшие источники мы отравили, — сказал ему полковник. — И никакого результата. А это направление — с более близкого холма. — Ватюэйль позволил себе кивнуть, услышав это, чтобы показать: и ему это приходило в голову.

— У них слишком много родников, — сказал старший майор полковнику, явно имея в виду какую-то известную в их кругу шутку.

Полковник, прищурив глаза, посмотрел на Ватюэйля.

— Ты прежде служил в кавалерии, верно, рядовой?

— Да, господин полковник.

— В звании?

— Капитан всадников, господин полковник.

Последовала пауза, которую прервал сам полковник.

— И?

— Нарушение субординации, господин полковник.

— Разжаловали до рядового туннелепроходчика? Ты, должно быть, очень сильно нарушил субординацию.

— Так было решено, господин полковник.

Послышалось кряхтение, которое вполне могло быть смехом. По знаку полковника все головы склонились к нему, последовало неразборчивое бормотание, потом старший из майоров сказал:

— Вскоре по водному каналу будет послана небольшая группа разведчиков, рядовой. Может быть, ты хочешь присоединиться к ней?

— Я сделаю то, что мне будет приказано, господин майор.

— Люди будут тщательно отбираться, хотя пойдут только те, кто захочет пойти добровольно.

Ватюэйль как мог расправил плечи, что болью отозвалось у него в спине.

— Я хочу пойти добровольно, господин майор.

— Молодец. Тебе, кроме лопаты, понадобится арбалет.

— Я умею пользоваться и тем, и другим, господин майор.

— Доложишь старшему дежурному офицеру. Свободен.

Нога по щиколотку уходила в холодную воду, которая вихрилась вокруг его сапог, просачивалась в них. Он шел четвертым от ведущего, лампа на шлеме была выключена. Только у ведущего лампа горела, да и то на минимуме. Водяной туннель имел овальную форму, слишком широкий, чтобы можно было дотянуться до обеих стен руками. Высота у него была чуть меньше человеческого роста, и идти приходилось, опустив голову, но это не составляло труда после того, как ты столько времени провел, согнувшись пополам.

Воздух был хороший — лучше, чем в проходческом туннеле. Он ласкал их лица, пока они стояли в воде, готовясь двинуться из пролома в забое туннеля по руслу канала. Отряд из двадцати человек, стараясь двигаться бесшумно и остерегаясь ловушек и стражников, двигался по частично заполненной трубе. Их вели довольно пожилой и, судя по виду, благоразумный капитан и очень энергичный молодой субалтерн. Кроме него, в отряде были еще два проходчика, оба посильнее, чем он, хотя и с меньшим боевым опытом. У них, как у него, были кирки, лопаты и короткие мечи; у того, что покрупнее, был еще и лом на ремнях, наброшенный на его широкую спину.

Этих двоих выбрал младший капитан. Он был счастлив, что Ватюэйлю разрешили отправиться в разведку по водному туннелю, а ему самому — нет. Ватюэйль по возвращении ожидал дальнейших мелочных придирок. Если только ему удастся вернуться.

Они добрались до места, где туннель сужался и канал был перегорожен горизонтальными металлическими прутьями, установленными на такой высоте, что разведчикам приходилось перебираться через них по одному за раз. Потом дно туннеля начало уходить вниз, и им пришлось передвигаться парами, при этом каждый упирался в стену со своей стороны, чтобы не соскользнуть по илистой поверхности под воду. Потом туннель опять выровнялся, потом на их пути из мрака в узости снова возникли прутья, после чего начался еще один спуск.

Он понял, что не видел этого в своих снах. Это было не так страшно, как все остальное, что являлось ему в его ночных кошмарах, или (думалось ему) как то, что они навоображали для него. Возможно, они проделают оставшийся путь до замка, ни разу не воспользовавшись лопатой. Хотя, с другой стороны, на их пути могут возникнуть препятствия, они могут столкнуться со стражниками, а еще, может быть, этот туннель вовсе не ведет к замку. Но, тем не менее, в этом тщательно сработанном туннеле была вода, и куда еще он мог вести в этой пустынной долине, если не в замок? Стражники или ловушки были более чем вероятны, хотя замок возвели в такой седой древности, что его нынешние защитники могли, ни о чем таком не задумываясь, просто черпать воду из глубокого колодца, считая, что отравить его невозможно, и ничего не знать о системе водоснабжения. Но лучше все же исходить из допущения, что они знают и что они или проектировщики и строители туннеля воздвигли какого-то рода защиту от врага, который мог бы попытаться проникнуть в замок этим путем. Он начал думать о том, какую защиту предусмотрел бы он, будь это поручено ему.

Мысли его оборвались, когда он наткнулся на спину идущего впереди человека. Тот, кто шел сзади, тоже уперся в него, как и все остальные позади, потому что колонна беззвучно остановилась.

— Ворота? — прошептал субалтерн. Заглянув вперед через плечо человека перед ним, Ватюэйль разглядел только широкую решетку, перегораживавшую туннель впереди. Единственная лампа загорелась немного ярче. Вода протекала между толстых брусьев, которые, кажется, были сделаны из стали. Капитан и субалтерн принялись шептаться.

Вперед вызвали проходчиков, которым показали решетку. Ворота с помощью цепи и замка были прикреплены к мощной металлической вертикальной стойке, расположенной прямо за ними. Похоже, что открывались они, подаваясь сначала назад, в их сторону, а потом уходя к потолку. «Какое странное устройство», — подумал Ватюэйль. Всем трем проходчикам было приказано включить лампы, чтобы лучше исследовать замок. Он был размером с кулак, а металлические звенья цепи, что висела на воротах, имели толщину с мизинец. Цепь была покрыта ржавчиной, но только поверхностной.

Один из проходчиков поднял кирку, проверяя замах и прицеливаясь в нужное место, чтобы разбить замок.

— От удара будет сильный шум, господин офицер, — прошептал Ватюэйль. — Звук далеко разнесется по туннелю.

— И что ты предлагаешь — перекусить его? — спросил его младший офицер.

— Нужно попытаться сорвать его ломом, — сказал он.

Старший офицер кивнул.

— Давай.

Ватюэйль с еще одним проходчиком отжали замок до такого угла, чтобы эффект был максимальный, а проходчик с ломом перекинул свой инструмент через плечо и вклинил его под замок, а потом, когда их товарищ поднажал на лом, они присоединились к нему и все вместе налегли на рычаг. Они нажимали на лом несколько секунд без какого-либо результата, кроме слабого скрежета. Тогда они ослабили нажим, чтобы через мгновение подналечь снова. С глухим треском и громким щелчком замок поддался, и они втроем, подняв фонтан брызг, клубком тел свалились спинами в воду. Цепь с грохотом съехала в воду за ними.

— Вот уж не скажешь, что тихо, — проговорил субалтерн.

Они поднялись, выпутались из клубка, в который их сплело.

— Тут не нанесло ни палок, ни ветвей — ничего, — сказал один из них, показывая на основание ворот.

— Отстойник где-то дальше, — предположил другой.

За воротами Ватюэйль увидел что-то напоминающее каменные блоки посреди воды, узкие прямоугольные камни, словно проложенная дорожка для ходьбы в дне туннеля. «Кому понадобилось выкладывать эту дорожку?» — подумал он.

— Ну, готовы поднять решетку? — сказал капитан.

— Да, господин капитан, — одновременно сказали два проходчика, встали по сторонам и погрузили руки в воду, чтобы ухватиться за основание ворот.

— Поднимайте, ребята, — сказал капитан.

Они напряглись, и решетка, издавая тупой скрежещущий звук, медленно пошла вверх. Когда решетка приподнялась, они перехватили ее повыше и подтолкнули к потолку.

Ватюэйль увидел, как что-то шевельнулось на потолке за медленно двигающейся решеткой.

— Секунду, — сказал он. Сказал, наверно, слишком тихо, потому что никто, похоже, не услышал его.

Что-то — какие-то штуковины размером с человеческую голову каждая — стало падать с потолка; одна из этих штук сверкнула в свете лампы. Упавшие головы ударились о кромки каменных блоков внизу, и из них хлынула темная жидкость, а их расколовшиеся осколки исчезли в текущей воде. И только тогда проходчики, поднимавшие решетку, остановились. Но слишком поздно.

— Что это было такое? — спросил кто-то. Вода вокруг камней, куда попала жидкость, начала булькать и парить, на поверхность поднимались большие пузыри, где они взрывались, испуская плотные белые пары. Газ быстро заполнял воздух, ухудшая и без того неважную видимость в туннеле впереди.

— Это… — начал было говорить кто-то, но голос его внезапно смолк.

— Назад, ребята, — сказал капитан, видя, что пары стали приближаться.

— Это, наверно…

— Назад, ребята, назад.

Ватюэйль услышал плеск воды — часть разведчиков устремилась назад.

Бледный туман уже почти заполнил все пространство до ворот. Два ближайших к решетке проходчика отступили и опустили ее — она рухнула в воду. Один из них отошел на шаг назад. Другого, казалось, заворожило это зрелище, и он остался на месте и вдохнул молочно-серое облако. У него тут же начался кашель, он согнулся, упер руки в колени. Он опустил голову, и она оказалась на уровне длинной шелковистой пряди газа у его поясницы, он неожиданно захрипел, выпрямился и снова зашелся в кашле. Он повернулся и, пошатываясь, двинулся по туннелю, но потом у него словно начался приступ. Он упал на колени, ухватился за горло, глаза у него полезли из орбит. Дыхание хрипом вырывалось у него из груди. Другой проходчик двинулся было к нему, но тот махнул ему — мол, уходи. Наглотавшийся дыма упал спиной к стене, глаза его закрылись. Два-три других человека, оказавшиеся вблизи облака, тоже начали кашлять.

Вдруг они почти все разом бросились бежать, затопали ногами по туннелю, поскальзывались, теряли равновесие, падали, поверхность под их ногами, которая при неспешной ходьбе казалась вполне приемлемой, теперь, когда они побежали в воде, доходящей им до икр, казалась им чуть ли не льдом; двое из них обошли Ватюэйля, который так еще и не двинулся с места.

«Нам не удастся пройти перегороженные узости, — подумал он. — Нам даже будет не преодолеть склоны перед ними», — понял он. Облако плыло по туннелю с умеренной скоростью пешехода. Оно уже достигло его колен и теперь поднималось к паху. Он глубоко вдохнул, увидев грязноватые пузыри, поднимающиеся из воды. Он выдохнул и сделал еще один вдох.

Часть тех, кто бежал по туннелю, кричала и визжала, хотя самым громким звуком оставался плеск воды. Облако газа обволокло Ватюэйля. Он прижал руку ко рту и носу, но все равно ощутил какой-то резкий удушливый запах. У него защипало в глазах, потекло из носа.

Он подумал, что решетка, наверно, слишком тяжела, нагнулся, нащупал ее, а потом рывком — он даже не подозревал, что в нем есть такие силы — поднял одним движением и пролез под нее, отпустил и, спотыкаясь, двинулся вперед. Под его сапогами хрустело стекло на дне канала. Он не забывал перешагивать через каменные блоки, о которые разбились упавшие сверху сосуды.

Серое облако окутало его, как плащ, в глазах щипало, и они начали закрываться, не подчиняясь ему. Он быстро миновал каменные блоки, вошел в воду за ними и со всех ног побежал к чистому воздуху вдали, легкие его, казалось, вот-вот готовы были разорваться.

Ему каким-то образом удалось задерживать дыхание до тех пор, пока в воздухе не исчезли следы газа, а вода под ногами не перестала булькать. Он почти ничего не видел, и первый глубокий жадный вдох, сделанный им, обжег сначала его рот, потом — горло, вплоть до самых легких. Даже выдох, казалось, обжег его нос. Он вдыхал снова и снова, стоял, согнувшись пополам, уперев руки в колени. Каждое дыхание доставляло боль, но не такую сильную, как предыдущее. Из туннеля до него не доносилось ни звука.

Наконец он смог дышать достаточно свободно, чтобы двигаться, не хватая при этом ртом воздух. Он оглянулся в темноту и попытался вообразить сцены, которые предстали бы его взору, если бы он, после того как газ рассеялся, направился назад, к пролому в забое. Он повернулся и двинулся в противоположную сторону — к замку.

Стражники обнаружили его в дальнем конце туннеля — он кричал там у вертикального колодца, прорубленного к глубокому пруду. Его отвели к властям замка, он сказал им, что сообщит все, что они хотят знать. Он всего лишь скромный проходчик, которому повезло и который проявил смекалку, а потому он сумел уйти из ловушки, забравшей жизни его товарищей, но ему известен план провести туннель под стены замка и установить там небольшую, но очень мощную осадную машину, а кроме того, если ему сохранят жизнь, он может рассказать всю ту малость, что известна ему о диспозиции, численности и качестве сил, осаждающих замок.

Его увели и задали ему множество вопросов, и он ответил честно на все. Потом его пытали, чтобы удостовериться, что он отвечал честно. В конечном счете, не будучи уверенными в его искренности, не желая кормить лишний рот и понимая, что от его искалеченного тела мало проку, его связали и выстрелили им из гигантской фрондиболы на высокой башне.

Совершенно случайно он упал на землю рядом с туннелем, в проходке которого участвовал, стук от его приземления услышали над собой его прежние товарищи, возвращавшиеся в лагерь после очередной изнурительной смены, заделав один туннель и продолжив проходку нового.

Его последняя мысль была о снах, в которых он летал.

ГЛАВА 3

Йайм Нсокий не сразу поняла, что, кроме нее, больше уже никто не стреляет.

Орбитальный узел исчез первым без всякого предупреждения — был мгновенно уничтожен ослепительно ярким взрывом антивещества. После этого сотня или около того крупных кораблей, причаленных под наружной поверхностью орбитали, находившихся в доках надстройки, направляющихся к орбитали или покидающих ее, были уничтожены синхронизированной вспышкой, Разумы были целенаправленно истреблены на месте исключительно точно сфокусированными плазменными пушками, их и без того уже переуплотненные субстраты коллапсировали в частицы более плотные, чем материя нейтронных звезд, весь их хваленый интеллект, разум и знания, почти неизмеримые, были во всех случаях превращены в едва видимую сверхплотную золу, а они даже и не поняли, что с ними происходит.

Ударные волны, вызванные коллапсами центров тяжести, еще не успевали затихнуть во внутренних структурах и корпусах кораблей-жертв, как те подвергались точно выверенному дальнейшему воздействию, ведущему к их окончательному разрушению, а корабли, находящиеся внутри орбитали или очень близко от нее, уничтожались ядерными или термоядерными зарядами малой мощности, достаточными для уничтожения кораблей, но не угрожающими стратегической структуре самой орбитали, тогда как корабли, расположенные на удалении, просто превращались в ничто боеголовками, начиненными антивеществом, и их многомегатонные корпуса размазывало по наружным небесам ослепительными вспышками энергии, которые отбрасывали неровные тени на безмерные внутренние поверхности мира.

И все это за несколько секунд. Мгновение спустя независимые Защитные узлы искусственного интеллекта высшего порядка, следящие за каждой первоначальной плитой орбитали, были ликвидированы аккумулированными телепортациями плазмы; одновременно были атакованы несколько тысяч находящихся поблизости кораблей Межзвездного класса; первыми встретили свою судьбу самые большие корабли — нелепая пародия на иерархию, определяемую размерами: сначала в ядерных и термоядерных взрывах исчезли большие, наиболее мощные корабли, потом, несколько мгновений спустя — корабли второго ранга, а за ними все меньшие и меньшие, пока все они не превратились в ничто и расцветшие волны аннигиляции не переместились на самые медленные внутрисистемные корабли.

Наконец, все вспомогательные искусственные интеллекты, расположенные как попало по ткани всего браслета орбитали, одновременно потеряли связь друг с другом, оружейные системы, управление которыми они приняли после уничтожения искусственного интеллекта высшего порядка, либо погрузились в спячку, либо стали активно атаковать те оборонительные системы, что еще оставались.

Автономники и люди, взявшие на себя управление независимыми системами оружия и снабжения боеприпасами, произвели учет того, что осталось, несколько машин и человек, оказавшиеся в нужное время в нужном месте, попытались взять на себя функции уничтоженных машин и в то же время понять, что происходит с их миром. «Он погиб», — думала Йайм Нсокий, сломя голову спускаясь по выходному каналу пересадочной станции быстротрубы, где она находилась, когда началась атака. Она успела запрыгнуть в маленький пузырь дутого алмаза резервной кабины управления древней плазменной пушки, и ее чуть не ослепила вспышка, уничтожившая внутрисистемный клипер, находившийся на удалении менее чем миллисекунды, наружная защитная пленка алмаза едва успела перейти в зеркальный режим, да и реакция ее собственных глаз припозднилась, отчего перед ней замелькали точки и лицо загорелось румянцем мгновенного радиационного загара.

«Впрочем, это не конец света, — подумала она, располагаясь на сиденье и чувствуя, как ее охватывают фиксаторы. — Саму орбиталь они не собираются уничтожать, как и все вокруг нее. Но, возможно, это конец моего мира, похоже, ему уже не выжить». Она попыталась вспомнить, когда в последний раз делала свою резервную копию. Несколько месяцев назад? Она толком и не помнила. Глупо. Она вывела системы пушки из общей сети в локальное управление, перевела их на режим минимальной зависимости от жесткой оптической связи с автомеханическим дублером, потом щелкнула древними массивными выключателями на пульте управления, и тридцатиметровая башня с гудением и жужжанием проснулась, экраны засветились, манипуляторы ожили.

Она натянула на голову громоздкий шлем, проверила, работают ли его видео- и аудиосистемы и есть ли воздух в маске, оставила ее на месте для дополнительной защиты, а тем временем древние коммуникаторы устанавливали связь с ее невральным кружевом; системы и коды, разница во времени создания и написания которых составляла тысячу лет, встретились, расшифровались и установили правила и параметры. Ощущение было странным, агрессивно неприятным, словно зуд возник в ее черепной коробке, а она даже почесать там не могла. Она почувствовала, как ее невральное кружево стимулирует ее наркожелезы, чтобы обострить чувства и ускорить реакции (и без того уже обостренные и ускоренные) до одного из заранее согласованных максимальных значений. Всего несколько минут — и она почувствовала, что действие на таких высоких значениях выматывает ее, а через четверть часа ей уже казалось, что она вся выпотрошена. Что поделаешь — ведь это самый быстрый режим полной боевой готовности. Это не вселяло в нее оптимизма; ее собственное кружево обеспечивало ей всего несколько минут, в течение которых она могла действовать как полноценное последнее звено в оборонительной системе орбитали.

Зажимы и обхваты давили на все ее тело — в нее словно тыкались носами десятки маленьких, но мощных животных — подтверждая, что защитная броня блистера обволокла ее. Она и пушка были готовы к тому, что могло последовать.

Она вглядывалась в темноту, ее чувства восприятия были в такой степени болезненно обострены, что это отвлекало ее; она искала хоть что-нибудь, принадлежащее Культуре и не подвергающееся уничтожению. Ничего видимого, ничего заметного. Она установила жесткие интерфейсные связи с немногими другими людьми и автономниками, все они находились в пределах изначальной границы плиты этой секции. Ее товарищи, ведущие бой, высветились в виде характерных голубых огоньков на экране в нижней части поля его зрения. Они быстро выяснили, что никто из них понятия не имеет о происходящем и не видит перед собой цели. Тут же раздался хриплый вскрик, и один из голубых огоньков стал красным, когда вышедшая из-под контроля высококинетическая пушка уничтожила еще одну плазменную башню где-то в тысяче километров. В пяти тысячах километрах в направлении вращения галактики автономник, управляющий плазменной пушкой и подключенный к контроллеру поля оболочки, сообщил, что и на оболочке ничего не происходит, если не считать возвратных волн после первоначальных импульсов, уничтоживших корабельные разумы.

— Кто бы это ни был, им нужна орбиталь, — сказал один из людей на связи; они наблюдали за детонирующими искрами — это на их глазах сгорали немногие находящиеся поблизости внутрисистемные корабли. Вспышки, знаменовавшие кончину кораблей, по своей яркости превосходили звезды, и знакомые созвездия временно заменялись на яркие, но гаснущие, искусственные. Кружево понизило ее готовность до уровня, при котором становилась возможной обычная речь.

— Десантная операция, — согласился другой голос.

— Может быть, они высадятся на поверхность, чтобы телепортироваться внутрь, — предположила Йайм.

— Может быть. Чтобы не допустить это, была построена граничная стена.

— Есть кто-нибудь на связи с огневыми мощностями стены?

Таковых не оказалось. У них не было никаких контактов с внутренней частью орбитали, или каким-нибудь независимым кораблем, или хоть с кем-то в оборонительной системе. Теми средствами, к которым им удалось получить доступ, они просканировали, проверили и подготовили собственное оружие и попытались установить контакт с выжившими в более отдаленных областях. В темноте вспыхнули и быстро догорели обломки последнего внутрисистемного корабля. Вокруг позиции Йайм разлетелись в ночь несколько вагончиков быстротрубы — люди пытались использовать их как спасательные средства. В среднем они смогли удалиться километров на десять, прежде чем тоже были уничтожены — крохотные искорки, пронзившие черноту и тут же погасшие.

— Что-нибудь… — начал было кто-то.

«Есть кое-что», — со скоростью, слишком быстрой для речи, транслировал автономник, имевший возможность зондировать оболочку. Невральное кружево перевело уровень ее восприятия на максимум так быстро, что последний слог человека, прерванного автономником, звучал еще несколько секунд, обеспечивая импровизированный саундтрек тому, что происходило в небесах.

Словно из ниоткуда на расстоянии в несколько тысяч километров стали появляться корабли, двигающиеся со скоростью, равной от одного до восьми процентов скорости света. Никаких маячков, опознавателя свой-чужой и вообще без всяких сигналов — они даже не прибегали ни к каким хитростям, чтобы скрыть враждебные намерения.

«Кажется, вот и цели», — транслировал кто-то. Во все еще открытых каналах связи раздалось высокое завывание, словно что-то неслось в их сторону.

При первом взгляде обнаружились сотни кораблей, при втором — тысячи. Они заполнили небо, мечась по нему, как впавший в маразм фейерверк, разлетаясь каждый в своем направлении. Некоторые жестко ускорялись, другие, казалось, чуть ли не за секунды замедлились почти до нуля. Те, что двигались на орбиталь, находились уже на удалении в несколько десятков километров и приближались с такой скоростью, что произвести по ним больше нескольких выстрелов не представлялось возможным. «Автономники, — подумала Йайм. — Автономники среагируют быстрее других, первыми начнут стрельбу». Она развернула древнюю башню плазменной пушки наружу, нашла цель и почувствовала, как органы старинной машины приходят в согласование с ее чувствами, ловят цель и в тот же миг открывают огонь. Старая башня вздрогнула, и из нее вырвался сдвоенный пучок света, который прошел мимо того, во что они целились. «Ну, целей тут хватает», — подумала она и вместе с пушкой чуть повернулась, взяла новую цель, установила большую ширину поражающего луча и выстрелила еще раз. Что-то вспыхнуло в конусе лучевых нитей, но времени радоваться у нее не было — она вместе с пушкой ловила новые и новые цели, чуть смещаясь из стороны в сторону, вверх и вниз, словно дрожа в неуверенности.

Она видела новые вспышки в фокусе прицеливания, и в этой бесконечной стрельбе была какая-то эйфория, но трезвая часть ее мозга говорила ей, что она не сможет уничтожить и процента атакующих кораблей, а другие были на подходе или уже прибыли.

Ее внимание привлекло что-то в нижней части поля зрения. Она увидела, как последняя из характерных голубых точек окрасилась красным цветом. Все уничтожены? Так быстро? Она поняла, что больше никого не осталось — кроме нее, никто уже не вел стрельбу.

Поле зрения потеряло резкость, начало исчезать. Она отключила системы связи, скинула шлем с головы на спину — все его экраны так или иначе почернели — и уставилась в ночь собственными глазами сквозь невидимый алмазный блистер. Выхватила пульты управления из подлокотников и развернула башню в сторону быстро приближающейся точки, которая стала приобретать материальные очертания.

Она услышала звук удара, как ей показалось, довольно близкого и где-то сзади башни — не там, куда она целилась, и у нее возникло впечатление, что рядом с алмазным пузырем что-то появилось. Она перевела выключатель, чтобы автомеханический мозг пушки сам нашел цель, и повернула голову.

Те штуки, что двигались к башне по наружной поверхности орбитали, напоминали металлические разновидности человеческой грудной клетки с черепом, они бежали и прыгали на шести многосуставных ногах. Странным образом, когда она смотрела на них, у нее возникало впечатление, будто они испытывают на себе эквивалент силы притяжения, направленный не в сторону поверхности, по которой бегут, а в противоположную. Она еще не успела дотянуться до пульта управления ручным оружием, когда одно из этих существ бросилось на пузырь, разбило его и приземлилось бы прямо на ее колени, если бы не обволакивавшая ее бронеодежда блистера. Воздух с хлопком вырвался из алмазного пузыря белым облачком, которое исчезло практически мгновенно, а существо с лицом-черепом — теперь она видела, что это машина — уткнуло морду в ее лицо и, несмотря на отсутствие атмосферы и каких-либо видимых речевых средств, отчетливо произнесло:

— Тренаж закончился!

Она вздохнула, откинулась к спинке, перенесясь куда-то совсем в другое место, а разбитый блистер, искалеченная плазменная пушка и сама обреченная орбиталь рассеялись, как туман.

— Это было неприятно, огорчительно и не имело никакой практической пользы, — строго сказала Йайм Нсокий руководителю тренажа. — Это был тренаж-наказание, услада мазохиста. Я не видела в этом никакого смысла.

— И это при том, что мы смоделировали практически крайний вариант, — весело сказал руководитель тренажа. — Полномасштабное неожиданное нападение цивилизации равных технических возможностей без намерения уничтожить орбиталь. — Хвел Кострайл был пожилой с виду, темнокожий господин с длинными светлыми волосами и обнаженной грудью. Он говорил с нею в ее квартире посредством настенного экрана; впечатление создавалось такое, будто он находится где-то в море на судне, потому что его непосредственное место нахождения — кресло с бархатной обивкой, какие-то перила — чуть-чуть покачивалось, а за ним были видны бескрайние водные просторы. Экран был двухмерный — она сама такой выбрала; Йайм Нсокий не любила вещи, которые были слишком похожи на то, чем в действительности не являлись. — Но все же довольно поучительно. Разве нет?

— Нет, — сказала она. — Я не вижу никакой поучительности в том, что ты становишься объектом сокрушительной атаки и, таким образом, в течение нескольких минут оказываешься в абсолютно проигрышном положении.

— На настоящих войнах случаются вещи и похуже, Йайм, — с улыбкой сказал ей Кострайл. — Более быстрое и полное уничтожение.

— Я думаю, моделирование такой атаки было бы еще менее поучительным, ну разве что научило бы необходимости избегать подобных начальных условий, — сказала она. — И могу добавить, я не понимаю пользу от того, что поставлена в ситуацию, в которой имею невральное кружево, тогда как у меня никогда такового не было и намерений когда-либо им обзавестись у меня нет.

Кострайл кивнул.

— Это была пропаганда. Невральные кружева полезны, когда попадаешь в такого рода экстремальные обстоятельства.

— Пока они тоже не выходят из строя, а вместе с ними, вероятно, и лицо, которому они были внедрены.

Он пожал плечами.

— К тому времени, как можно догадаться, игра уже так или иначе заканчивается.

Йайм покачала головой.

— Я вполне могу представить себе и что-нибудь противоположное.

— Как бы то ни было, но кружева легко позволяют человеку восстанавливаться, — резонно возразил он.

— Я сделала этот выбор, вовсе не собираясь умирать, — холодно проинформировала его Йайм.

— Ну хорошо, — Кострайл вздохнул, потом взял стакан с лонг-дринком у кого-то невидимого, поднял его, обращаясь к ней. — Ну, до следующей встречи? Обещаю придумать что-нибудь более полезное.

— До встречи, — согласилась она. — Длинная скамейка — залог успеха. — Но экран уже погас. Она, тем не менее, сказала: «Выключить экран», приказывая относительно слабоумному домашнему компьютеру пресекать все попытки связаться с нею. Йайм совершенно спокойно относилась к продвинутым системам умных домов, просто она не хотела попадать от них в зависимость. Она с радостью была готова признать, что чувствует известное удовлетворение от того, что ее интеллект на некоторую величину превосходит таковой самой развитой личности, обитающей как по соседству, так и в ее персональном жизненном пространстве. Этим могли похвастаться далеко не многие жители Культуры.

Пребейн-Фрултеза Йайм Люйтце Нсокий дам Волш предпочитала, чтобы ее называли просто Йайм Нсокий. Она покинула свою родную орбиталь, а потому ее имя теперь потеряло смысл, не называя даже ее приблизительного адреса. Хуже того. Она считала, что если ты носишь имя одного местообитания, а сама живешь в другом — это попахивает обманом. Она подошла к окну, взяла простую, но удобную щетку с маленького столика и продолжила расчесывать свои длинные волосы — именно этим она и занималась со всем тщанием, когда на ее персональный терминал поступил сигнал учений милиции чрезвычайных ситуаций и ей пришлось скрепя сердце надеть индукционный воротник и погрузиться в ужасающе реалистическую имитацию орбитали, — пусть и не этой орбитали, а более стандартной, менее защищенной, — которая подверглась такому жестокому нападению и такому легкому захвату.

Из овального окна, у которого она стояла, открывался вид (лишь слегка искаженный толщиной кристалла и других материалов, образующих стекло) на травянистые холмы, многочисленные озера, рощи, леса, кустарники и отдельные деревья. Все окна из квартиры Йайм выходили приблизительно в одном направлении, но если бы она смотрела из окна любой другой квартиры этого этажа, то видела бы практически то же самое плюс-минус подернутые дымкой горные вершины, внутренние моря и океаны при полном отсутствии других зданий, если не считать редких и далеких приозерных вилл или плавучих домов.

И хотя у нее из окна открывался такой вид, Йайм жила в городе, а здание, в котором она обитала, было достаточно основательным — километр в высоту и приблизительно в десять раз меньше в ширину, — само по себе оно составляло лишь малую часть города и вовсе не было одним из самых внушительных сооружений в нем. Но при этом рядом с ним не было ни одного другого городского здания. Оно являло собой часть рассеянного по большой территории города, который наивному или неосведомленному глазу вообще не казался похожим на город.

Большинство городов Культуры (там, где они вообще существовали) напоминали гигантские снежинки с зеленой зоной — или по крайней мере загородные ландшафты в любом цвете и виде, — которые доходили чуть не до самого сердца поселения.

Если бы все городские здания собрать на одном клочке земли, то этот город, Ирвал, на орбитали под названием Диньол-хей стал бы больше похож на видение далекого будущего, каким его представляли в седой древности; он почти целиком состоял из громадных изящных небоскребов, достигающих высоты в несколько сотен, а то и тысяч метров, обычно они имели заостренную коническую или эллипсоидную форму и жутким образом напоминали корабли, или звездные корабли, как их когда-то называли. Соответственно здания и были именно тем, чем казались: кораблями, способными существовать и двигаться в космосе между звездами, если бы в этом возникла необходимость.

Вся тысяча или около того крупных городов на Диньол-хейе были созданы на один манер: из сотен гигантских зданий, которые при необходимости могли превратиться в космические корабли. Никто не сомневался в банальной истине: по мере прогресса научного сообщества при конструировании космических кораблей строго утилитаристский подход постепенно отошел на задний план, и каждая отдельная деталь перестала быть жизненно важной для функционирования всей системы. Существовал промежуточный этап, когда общая концепция была все еще ограничена требованиями, накладываемыми средой, в которой находится корабль, но в пределах этой концепции у конструкторов оставалось широкое поле для полета воображения — жилища пассажиров и экипажа обустраивались в соответствии с пожеланиями и вкусами будущих обитателей, но потом (случилось это несколько веков спустя после отказа от примитивных ракетных двигателей) космические технологии были доведены до такого совершенства, что простое космическое путешествие стало чуть ли не повседневностью. В этот период практически что угодно, если только оно не было неразрывно соединено с чем-то другим, без труда превращалось в космический корабль, способный как минимум перевозить людей (или любой другой вид, категорически не приспособленный к обитанию в жестком вакууме и промышленному уровню облучения, обычно этой среде сопутствующему) в разные уголки данной звездной системы.

Переоборудовать одиноко стоящее здание в космический корабль было до смешного легко; слегка укрепить и сделать более жесткой конструкцию, провести незначительные работы по герметизации, набросить гелевое покрытие на все сооружение, а еще для вящей уверенности и обеспечения надлежащей тяги предусмотреть дополнительно один-два двигателя, и… счастливого пути. В Культуре можно было даже пренебречь измерительными и навигационными системами; оставайся в пределах светового года или двух от ближайшей орбитали — и можешь ориентироваться с помощью собственного неврального кружева или даже древнего наладонного терминала. Космические путешествия основывались теперь на технологии «сделай сам», и люди именно этим и занимались, хотя (неизменно к удивлению тех, кто готов был внести свой вклад в соответствующую статистику) в результате космические полеты стали одним из самых опасных и массовых увлечений в Культуре.

Средства для этого были легко доступны. Причина сооружения зданий того типа, в котором теперь жила Йайм, обусловливалась простой необходимостью выживания; если бы орбиталь постигла какая-нибудь катастрофа, то обитатели могли покинуть ее на кораблях, которые по существу были гигантскими спасательными лодками.

Этот принцип то выходил из моды, то снова становился модным. В какой-то момент на раннем этапе Культуры, много тысяч лет назад, такой избыточный подход к вопросам безопасности был правилом, которому следовали довольно строго. Интерес к таким жилищам прошел, в особенности в связи с тем, что конструкции, создание и защита орбиталей достигли таких уровней, при котором их обитателям нечего было опасаться, потом интерес этот очень быстро возродился, когда Идиранская война из немыслимой нелепости, а потом глупой шутки перешла (вроде бы совершенно неожиданно) в фазу ужасающей осязаемой реальности.

Неожиданно все системы, заполненные орбиталями, и их громадное население оказались на линии огня, чего им не снилось и в самых дурных снах. И тем не менее, почти все люди, подвергавшиеся самому большому риску, и даже несколько наиболее мудрых машин убедили себя, что ни один разумный вид не станет атаковать обиталище размером с орбиталь, и уж, конечно, не с намерением уничтожить ее.

По всеобщему мнению, которое с военной точки зрения было совершенно неадекватным, орбиталь представляла собой всего лишь некое красивое место для проживания большого количества людей, а также изящно сконструированное и художественно воплощенное культурное достижение. И зачем кому-то нужно ее атаковать? Если не считать развивающиеся цивилизации и варварские примитивные сообщества, в большой галактике в течение сентиэонов все шло довольно цивилизованно и тихо-мирно. Участниками давно был достигнут рабочий консенсус относительно приемлемого поведения между ними, решение межкультурных конфликтов стало хорошо проработанной технологией, философия морали пан-видов продвинулась очень далеко по сравнению с тем, что имело место в давно ушедшие времена, когда случались всевозможные неприятности, а варварское разрушение крупных цивилизационных проектов считалось всеми некрасивым, расточительным, контрпродуктивным и — не говоря уже ни о чем другом — просто вопияло о скандально глубоко укоренившемся чувстве социальной незащищенности.

Это в высшей степени цивилизованное и весьма резонное допущение оказалось несостоятельным, когда идиране (решившие лишить каких бы то ни было иллюзий всех заинтересованных, включая как фанатичных, упертых ура-воинов, так и кучку беспросветно упадочнических, самодовольных, неисправимо цивилизованных военных неудачников, которые только играли в войну) попробовали было нанести удар Культуре, начав войну атаками и попытками уничтожения всех орбиталей, до которых могли добраться их военные флоты.

Орбитали представляли собой невероятно тонкий браслет материи, имеющий три миллиона километров в диаметре и вращающийся вокруг своего солнца; гравитация на внутренней поверхности создавалась тем же вращением, которое к тому же обеспечивало смену дня и ночи; разрушь одну из орбиталей на окружности в десять миллионов километров (а некоторые имели в поперечнике всего несколько тысяч километров), и весь браслет разлетится на части, раскрутится, как отпущенная пружина, бесцеремонно зашвырнув пейзажи, атмосферу и обитателей в космос.

Такие вещи случались в некотором роде неожиданно. Природные катаклизмы на орбиталях были практически исключены, системы, в которых они сооружались, были очищены от космического мусора — он использовался в качестве материала для создания самой орбитали, к тому же даже самые бесшабашные и социально беззаботные орбитали оснащались основательно многообразными оборонительными системами, которые легко могли уничтожить любой оставшийся еще метеорит или ледяную глыбу, если таковым хватит безрассудства приблизиться на опасное расстояние.

Но вот против того оружия, которое было у идиран — и у многих других, — орбитали были абсолютно беззащитны и безнадежно уязвимы. Когда корабли идиран обрушились на орбитали, Культура все еще пыталась вспомнить, как строятся военные корабли; те немногие боевые корабли и милитаризованные корабли Контакта, которые Культура смогла выставить против атакующих, были уничтожены.

Многие десятки миллиардов людей погибли. И все впустую. Даже с идиранской точки зрения. Культура, видимо, сохранившая кое-какие ресурсы, подозрительным образом не желала признавать своего поражения. Выполнив приказ и нанеся должный ущерб, идиранские военные флоты перешли к действиям с военной точки зрения более адекватным, хотя и не сказать, что благородным. Культура тем временем — возможно, удивив не только себя, но и всех остальных — взялась за дело, сжала зубы и, не обращая внимания на насмешки и многоголосье многих триллионов людей, открыто говоривших друг другу «Ох, это будет долгая война», решительно принялась переводить все на военные рельсы.

Сразу же после атаки многие орбитали, в первую очередь расположенные ближе всего к зоне военных действий, были просто эвакуированы. Некоторые были милитаризованы до той степени, в какой это имело смысл — ведь они были такие громадные (на что имелись, как выяснилось, веские основания) и уязвимые перед лицом современного оружия. Многие были просто оставлены на своих орбитах, пустые, эффективно законсервированные. Некоторые были уничтожены самой Культурой.

Орбитали можно было перемещать, что и делалось иногда, но дело это было слишком уж муторное. Для такого переноса в безопасное место даже составили нечто названное «лист ожидания», но многие изнеженные граждане Культуры так и не могли до конца понять, что означают эти термин и концепция.

Как бы то ни было, но идея строительства превосходно оснащенных зданий двойного назначения, которые можно было бы использовать как космические корабли, внезапно стала безукоризненно благоразумной. Даже орбитали, которые в силу своей удаленности почти наверняка не попадали в зону военных действий, подхватили этот новый строительный тренд, и на орбиталях Культуры, словно неожиданно вошедшие в моду растения, стали подниматься гигантские небоскребы, имевшие обычно обнадеживающе удлиненную форму, напоминавшую форму корабля.

Рассеянные города начали появляться, когда стало ясно, что ввиду возможной атаки строить корабли/дома близко друг к другу на поверхности орбитали неблагоразумно. Строительство домов на большом расстоянии друг от друга требовало от противника столь же рассеянного и неэффективного прицеливания. Быстрые, специально выделенные быстротрубы в жестком вакууме под наружной поверхностью орбиталей соединяли между собой здания как напрямую, так и опосредовано, а потому среднее время поездки из одного здания в другое в пределах данного города составляло приблизительно столько же, сколько требовалось, чтобы пройти обычный городской квартал.

Абсолютная необходимость жить в таких городах или даже в таких зданиях давно миновала, если, конечно, ваша опасливость не доходила до порога сумасшествия или даже паранойи, но мода все еще не прошла, и среди пятидесяти триллионов людей и многих миллионов орбиталей Культуры всегда находилось достаточно людей и орбиталей, которым эта идея все еще нравилась, а потому она и не умирала. Некоторые люди чувствовали себя в большей безопасности, живя в здании, которое могло легко уцелеть и в случае уничтожения вертикали. Йайм принадлежала к этой категории. Поэтому она и жила в этом здании и на этой орбитали.

Она неторопливо, задумчиво расчесывала волосы, глядя в окно-иллюминатор, но на самом деле не видя того, что за стеклом. Она подумала, что Кострайл не особенно хороший руководитель тренажа, пусть в его ведении и была лишь небольшая часть чрезвычайной милиции орбитали. Неэффективный. Слишком уж безразличный. Унизительно, что почти никто на большинстве орбиталей даже не знал о существовании таких подразделений. Даже здесь — на трезвой, осторожной, запертой на все замки, трижды перестрахованной, находящейся в постоянной готовности и просто предусмотрительной Диньол-хей почти никого такие вещи не интересовали. Все были слишком заняты — получали удовольствие. Предпринимались попытки вовлечь большее количество людей в орбитальную оборону последнего рубежа, но все они ничем не кончились. Люди словно не хотели думать о подобных вещах. Хотя их важность была так очевидна. Странно.

Возможно, проблема крылась в том, что настоящей, беспощадной войны давно не было. Со времени идиранского конфликта прошло полторы тысячи лет — лишь самые отъявленные из так называемых бессмертников могли еще помнить те события, но они были слишком заняты самими собой и не собирались просвещать других, рассказывая, что такое настоящие военные действия. Разумы и автономники, участвовавшие в тех событиях, тоже на удивление неохотно делились своими воспоминаниями. И все же какой-то способ решения проблемы наверняка был. Требовалось изменение самого подхода, и, не исключено, она и была тем человеком, который мог это сделать. Она сомневалась, что это по плечу Кострайлу. Да он даже не потрудился ответить ей в тон, когда она закончила разговор словами о длинной скамейке. Как невежливо! Она решила, что нужно ей поработать над смещением господина Кострайла с его поста, чтобы занять его самой.

Сто двадцать пять, сто двадцать шесть… Она почти достигла определенного ею самой числа утренних движений щеткой-расческой. У Йайм были густые роскошные каштановые волосы, и делала она так называемую глазную стрижку, то есть любой волос у нее на голове имел такую длину, что если его натянуть в сторону какого-либо глаза, то он оказывался слишком коротким, чтобы оказаться в поле ее зрения или вызвать какое другое неудобство.

Звонок ее лежавшего на другом столе терминала в форме тонкой авторучки прервал ее честолюбивые мысли. Она почувствовала унизительный холодок внутри, когда по тону звонка поняла, что ее вызывает Покойня.

Видимо, ей и в самом деле придется отправиться работать.

Но она все равно сделала два последних движения щеткой, прежде чем ответить.

Нельзя жить без правил.

ГЛАВА 4

В долине 308, которая являлась частью района Трижды освежеванный след ноги, находящегося в Павулеанском Аду на третьем уровне, имелась старомодная мельница с высоким наружным овальным колесом, приводимым в действие потоком крови. Это была часть наказания некоторым виртуальным душам, здесь обитавшим: каждый день они подвергались обильным кровопусканиям (но не до потери сознания). Было много тысяч таких несчастных, обреченных на кровопускания во время каждого сеанса, и для этого демоны невообразимой формы и громадной силы изымали их, орущих, из загонов, тащили к наклонным металлическим столам с желобами в изножье и привязывали там. Эти столы стояли сомкнутыми рядами на крутых насыпях засушливой долины, которая, если бы кто-то мог посмотреть на нее с достаточной высоты, оказалась бы рубчиком воистину гигантского отпечатка ноги, давшего название району.

Очень важная прежде персона, которой принадлежала освежеванная нога, в некотором роде все еще была жива и страдала каждое мгновение оттого, что с нее сдирали кожу. Она страдала и в фигуральном смысле, потому что ее кожа была неимоверно увеличена в размерах и всего один ее рубчик на ноге — или лапе; здесь в терминологии царила совершенно неподобающая путаница — теперь стал таким громадным, что составлял часть ландшафта, на котором столько других проживали свои загробные жизни и выносили многочисленные предписанные им мучения.

Кровь с металлических столов вязким потоком стекала по трубам и желобам в общее русло, текла вниз по склону, как это и свойственно жидкостям, пусть даже и в полностью виртуальной среде, и собиралась — набирая силу и мощь, по мере того как в поток вливалась кровь все новых и новых страдальцев — в глубокий, широкий пруд. Но и там, подчиняясь синтетическим правилам Ада, она решительно не желала сворачиваться. Из пруда-коллектора кровь по широкому каналу направлялась к вершине мельничного колеса.

Колесо было сооружено из множества древних костей, давно выбеленных кислотными или щелочными дождями, которые шли каждый день и причиняли невыносимые мучения людям в загонах выше по течению. Колесо вращалось на подшипниках, сделанных из хрящей, обвитых нервами новых мучеников, чьи тела были вплетены в ткань здания, и каждый трескучий, тягучий поворот колеса вызывал казавшиеся невыносимыми мучения. Другие страдальцы изготовляли кровельную черепицу из своих громадных ногтей, наделенных повышенной болевой чувствительностью, — они тоже боялись жгучих дождей, каждая капля которых терзала кожу, — или тонкие стены мельницы из своей мучительно растянутой кожи, или стропила из своих протестующих костей, или скрипучие шестерни и звездочки, каждый зубец которых доставлял такую боль, словно был поражен болезнью, каждая нагруженная и напряженная кость которых, выполняющая роль вала или стержня, вопила бы, будь она наделена голосом.

Далеко-далеко, под кипящими темными небесами, поток вливался в громадное кровавое болото, где страдальцы рассаживались и укоренялись, словно чахлые деревья, затоплявшиеся снова и снова с каждым кислотным дождем и каждым свежим притоком крови.

Большую часть времени мельница даже не использовала поток крови, собиравшийся в пруду наверху: жидкость просто стекала по сливу и направлялась в русло, ведущее в темную топь под темно-синими низкими небесами.

Кроме того, мельница работала вхолостую: та малая энергия, которую давало колесо, когда вращалось, уходила в никуда. Единственный смысл и назначение мельницы состояли в увеличении страданий тех несчастных, которым настолько не повезло, что они оказались в Аду.

По крайней мере, приблизительно это и говорили людям. Некоторым говорили, что мельница работает не вхолостую. Им говорили, что в ней есть громадные каменные колеса, которые перетирают тела и кости тех, кто совершил преступления в Аду. Эти страдальцы выносили еще более мучительную боль, чем мученики, чьи тела все еще хотя бы отдаленно напоминали те, в которых они обитали до смерти; для тех, кто согрешил в Аду, правила (которые неизменно отличались гибкостью) изменялись таким образом, чтобы они могли чувствовать боль каждым своим сухожилием, клеточкой, структурой своего тела, независимо от того, насколько атомизированным оно становилось, и невзирая на тот факт, что такие страдания были бы совершенно невозможны в Реале при размолотой в прах нервной системе.

Но истина состояла в ином. Истина состояла в том, что у мельницы было свое назначение и генерируемая ею энергия не расходовалась впустую; мельница управляла одними из небольшого числа ворот, которые вели из Ада, и именно поэтому на другой стороне долины прятались два небольших павулеанца.

«Нет, мы погибли, окончательно погибли, Ирин».

«Мы там, где мы есть, моя любовь. Смотри. Выход отсюда вон там, перед нами. Мы не погибли и скоро убежим. Скоро мы будем дома».

«Ты знаешь, что это не так. Это сон, всего лишь сон. Предательский сон. Вот это и есть настоящее, а не то, что, как нам кажется, мы помним из прошлого. Само воспоминание — это часть пытки, оно усиливает нашу боль. Мы должны забыть то, что, как нам кажется, мы помним из прошлой жизни. Никакой прошлой жизни не было. Ничего, кроме того, что есть сейчас, нет, не было и не будет. Вечность. Это вечность. Только это и есть вечность. Смирись с этой мыслью, и тогда хотя бы мы не будем страдать от несбывающейся агонии надежды».

Они прятались, сидя на корточках во внутренней части оборонительной рогатки, на гигантские крестовины которой были нанизаны полуистлевшие тела. Эти тела и все другие тела вокруг них, лежавшие на этом склоне холма (а на самом деле и все остальные тела в Аду, как казавшиеся живыми, так и явно мертвые, включая и их собственные), были по форме павулеанскими: четвероногие, длиной полтора метра, с большими круглыми головами, из которых выходили два маленьких хобота, в высшей степени цепких, с маленькими выступами на конце, напоминающими короткие пальцы.

«Агония надежды? Ты послушай, что ты говоришь, Чей. Надежда — это все, что у нас есть, моя любовь. Надежда дает нам силы. Надежда — не предательство! Надежда не жестокая и не безумная, в отличие от этого извращенного бытия; она разумна, справедлива, она — только то, что мы можем ожидать, что мы вправе ожидать. Мы должны бежать. Должны! И не по эгоистичным причинам, спасаясь от пыток, которым нас здесь подвергают, а для того, чтобы рассказать правду о том, что мы здесь пережили, в Реале, там, где когда-нибудь каким-нибудь образом смогут как-то исправить это».

Два павулеанца, которые сейчас прятались под укрытием разлагающихся тел, звались — в привычной форме, которую они использовали, обращаясь друг к другу — Прин и Чей, и они в течение нескольких месяцев вместе путешествовали по нескольким районам Ада, постоянно держа путь к этому месту. Теперь они, наконец, оказались вблизи него.

Они ничуть не напоминали павулеанцев в добром здравии. Цельным оставался только левый хобот Прина, тогда как другой являл собой рваную культю после того, как случайный демон походя нанес ему удар мечом. Отравленный меч оставил рану, которая не заживала и постоянно болела. Его целый левый хобот был оцарапан этим же ударом, и Прин морщился от боли при каждом движении. Вокруг шей у них было по затянутой петле колючей проволоки, наподобие пыточной версии ожерелья, колючки врезались им в кожу, испещренную от этого кровоточащими рубцами и зудящими, чешуйчатыми струпьями.

Чей хромала, потому что обе ее задние ноги были сломаны через несколько дней после того, как они вошли в Ад; ее переехал один из бесконечной колонны джаггернаутов, сделанных из костей и железа и перевозящих искалеченные тела из одной части Ада в другую. Джаггернауты двигались по дороге, вымощенной бугорчатыми, намозоленными спинами несчастных, зарытых в нее.

После этого Прин несколько недель, пока заживали переломы, носил ее на себе, но кости ее ног так и не срослись как подобает; в Аду кости никогда не срастаются.

«Ты ошибаешься, Прин. Никакого Реала нет. Внешней реальности не существует. Есть только вот это. Может быть, тебе необходимо это заблуждение, чтобы смягчить боль от того, что ты здесь, но в конечном счете лучше принять истинную реальность: кроме этого, ничего нет, не было и не будет».

«Нет, Чей, — сказал он ей. — В данный момент мы в кодировке, мы призраки в этом субстрате, мы одновременно реальны и нереальны. Никогда не забывай этого. Сейчас мы существуем здесь, но у нас была и есть другая жизнь, другие тела, в которые мы вернемся в Реале».

«В Реале, Ирин? Мы реальные дураки, дураки, что пришли сюда, если то, что ты говоришь, правда и мы пришли откуда-то из другого места; дураки, что думали, будто сможем сделать здесь что-то полезное, и уж определенно дураки, что думали, будто сможем вырваться из этого жуткого, грязного, отвратительного места. Теперь это наша жизнь, даже если прежде и была другая. Прими ее, и она, может быть, станет не столь ужасна. Это и есть Реал, это то, что ты видишь, чувствуешь, обоняешь вокруг себя. — Чей вытянула правый хобот, и его кончик почти коснулся частично разложившегося лица молодой женщины, нанизанной головой вниз на одну из крестовин рогатки, ее пустые глазницы безучастно смотрели на пару, прячущуюся внизу. — Пусть он и ужасен. Так невыносимо ужасен. Такое ужасное место. — Она посмотрела на своего дружка. — Но зачем еще ухудшать его обманом надежды?»

Ирин потянулся сохранившимся хоботом и как мог обвился им вокруг двух ее.

«Чейлиз Дочьхайфорна, ложь — вот твое отчаяние. Ворота крови в конце этой долины открываются через час, чтобы выпустить тех, кому позволено было бегло в течение половины дня оглядеть Ад в надежде, что после этого они в Реале будут вести себя достойнее. Мы можем уйти отсюда вместе с ними. И мы уйдем, мы вернемся! Мы покинем это место, мы вернемся к себе домой и расскажем о том, что видели здесь; мы расскажем правду — она станет известна, мы будем свободны в Реале и попытаемся причинить как можно больший ущерб этому надругательству над добротой и совестью. Эта громадная мерзость вокруг нас была сотворена, моя любовь, а значит, ее можно и растворить. Мы можем способствовать этому, мы можем начать это растворение. Мы сможем, мы сделаем это. Но я не сделаю это один. Я не могу уйти и не уйду без тебя. Мы или уйдем вместе, или останемся. Последнее усилие, прошу тебя, моя любовь. Будь рядом, иди со мной, беги со мной, помоги мне спасти тебя и себя». Он изо всех сил прижал ее к груди.

«Вон идут остеофагеры», — сказала она, бросив взгляд через плечо.

Он отпустил ее и повернулся, выглянул из-под нависших разлагающихся тел через верхний вход в их импровизированное убежище. Она была права. Группа из полудюжины остеофагеров спускалась по голому склону, снимая тела с рогаток и других остроконечных, колючих заграждений, стоявших на склоне. Остеофагеры были одной из разновидностей демонов, падальщиками, которые питались плотью и костями тех, кто многократно погибал в никогда не кончающихся войнах Ада или в ходе обыденного бесконечного калечения и боли. Души тех, кого они пожирали, уже поселились в новых, преимущественно цельных, хотя и никогда полностью здоровых, телах для лучшего восприятия предстоящих им мучений.

Как и большинство демонов Павулеанского Ада, остеофагеры были похожи на хищников из эволюционного прошлого Павулеана. Остеофагеры, двигающиеся вниз по склону к тому месту, где прятались два маленьких павулеанца, напоминали лоснящиеся, мощные разновидности животных, которые когда-то, за миллионы лет до этого, охотились на предков Чей и Прина, — четвероногие, в два раза крупнее павулеанца, с большими выпуклыми глазами, и (опять же как и у большинства демонов) по бокам их массивных, мощных челюстей отвратительным образом висело по одному довольно мускулистому павулеанскому хоботу.

Их глянцевитая кожа с яркими красными и желтыми полосами казалась словно отлакированной, отполированной. Этой расцветки изначально у животных не было, она, как и хоботы, появилась только в Аду и создавала нелепое впечатление, будто их раскрасили дети. Они, тяжело ступая, переходили от одной рогатки на склоне к другой, снимая нанизанные на колья тела своими хоботами или разрывая их страшными зубами длиной почти в полхобота. Они засасывали в себя то, что явно считалось наиболее лакомыми кусками, переламывали попадавшиеся небольшие кости, но большинство снятых ими тел они бросали на корявые телеги, сделанные из костей, в которые были впряжены ослепленные павулеанцы, бредущие за ними по склону.

«Они найдут нас, — глухо сказала Чей. — Они найдут нас и снова убьют. Или отъедят какие-то части и оставят мучаться здесь, или насадят на эти ужасные рогатины, а потом придут за нами позднее, или сломают нам ноги и бросят нас в свои телеги и отвезут к старшим демонам для более изощренного и жуткого наказания».

Прин вглядывался в надвигающуюся неровную шеренгу демонов, искалеченных павулеанцев и гигантские телеги. На несколько мгновений мысли у него помутились, и он был не в состоянии оценить их внезапно изменившееся положение, а потому не стал прерывать Чей, позволяя ее словам размывать надежду, которой он пытался укрепить ее, позволяя, напротив, ослабить его отчаянием, с которым он постоянно боролся и которое — в чем он ни за что не мог признаться ей — постоянно грозило захлестнуть его.

Группа остеофагеров и их мрачная свита приблизилась настолько, что теперь Ирин и Чей слышали хруст костей в массивных челюстях и стоны впряженных в телеги павулеанцев. Он повернулся и посмотрел в противоположном направлении, в сторону мельницы с ее темным прудом и густым, ровным потоком крови, который теперь приводил в движение гигантское скрипучее колесо.

Мельница работала! Она включилась!

Ворота, которые управлялись мельницей, вот-вот должны распахнуться, и перед ними откроется путь из Ада.

«Чей, смотри!» — сказал Прин, отворачивая ее хоботом в сторону от наступающих остеофагеров в направлении мельницы.

«Вижу, вижу. Еще одна летающая машина убийства».

Он не понял, о чем она говорит, потом увидел двигающуюся форму, темно-серую на фоне еще более серого неба из низких, беспокойно летящих облаков.

«Я говорю о мельнице — она работает! Но и верхолет тоже, он, видимо, несет тех, кого предполагается отпустить! Мы спасены! Неужели ты не понимаешь? Неужели не понимаешь? — Он снова повернул ее к себе, нежно действуя хоботом. — Это наш шанс, Чей. Мы можем, мы выберемся отсюда. — Он легонько прикоснулся к ожерельям из колючей проволоки у них на шеях, сначала к ее, потом к своему. — У нас есть средства для этого, Чей. Наши амулеты, наш залог надежды, наш спасительный код. Мы взяли их с собой — ты ведь помнишь? Их на нас надели не демоны. У нас есть шанс. Мы должны быть готовы».

«Нет, ты по-прежнему ходишь в дураках. У нас ничего нет. Они нас найдут и отдадут старшим в этой машине».

У верхолета был вид гигантского жука, который свирепо жужжал, направляясь к мельнице, мелькали его прозрачные крылья, ноги вытянулись, когда он приблизился к ровному клочку земли у здания.

«Ха! Чей, ты ошибаешься, моя любовь. Наша судьба — выбраться отсюда. И ты пойдешь со мной. Возьмись за свое жуткое ожерелье. Вот эта колючка. Вот, которая здесь. Ну, ты чувствуешь ее?»

Он направил два ее еще идеальных, еще нераненных, неповрежденных хоботных пальца к колючке управления.

«Чувствую».

«Когда я скажу, тащи ее изо всех сил. Ты меня понимаешь?»

«Конечно, понимаю. Ты что — считаешь меня дурой?»

«Но только когда я скажу, тяни изо всех сил. Демонам мы будем казаться демонами и будем обладать их силой. Правда, продлится это недолго, но достаточно, чтобы мы успели пройти через ворота».

Огромный, похожий на жука верхолет садился на клочке земли у мельницы. Два демона в желтую и черную полоску вышли из здания мельницы и смотрели, как он приземляется. Фюзеляжная часть темного и хищного тела жука была размером с полмельницы, но ниже и длиннее. Его крылья замерли, сложились под панцирь. Задняя часть его брюха распахнулась, и оттуда вышла небольшая группка крепко сложенных, ухмыляющихся демонов и дрожащие, явно перепуганные до смерти павулеанцы в грубой одежде.

Уже одна их одежда говорила, что они здесь не такие, как все. В Аду все страдали нагими, и любой, кто пытался прикрыть наготу, только навлекал на себя наказания в виде еще больших мучений за такую наглость: воображать, будто они могут хоть как-то влиять на свои страдания.

Восемь павулеанцев, вышедших из гигантского жука, отличались от проклятых вокруг них целостностью, на них не было шрамов или видимых травм, кровоточащих ран или признаков болезни. И, кроме того, у них был сытый вид, хотя даже и с такого расстояния Прин видел какое-то голодное отчаяние в их движениях и выражениях лиц, чувство оцепенения от того, что они, возможно, сейчас покинут этот край боли и ужаса, но с подспудным предчувствием — по крайней мере у части из них — того, что их, вероятно, обманули. Возможно, это вовсе не было концом их краткой ознакомительной экскурсии по Аду, имевшей целью наставить их на путь истинный по возвращении в Реал, а скорее демонстрацией того, какой будет уже определенная для них неизбежная судьба; жестокий трюк, но всего лишь первый из серии жестоких трюков; возможно, они оказались здесь, чтобы остаться и страдать.

Судя по тому, что знал Прин, такая жестокая судьба ждет, по меньшей мере, одного из них; такие группы неизбежно испытывали шок, видя то, что их принуждали увидеть во время этих экскурсий, и (не имея ни малейшей возможности установить контакт с хищно неприступными и бесконечно надменными демонами) быстро сплачивались, образуя маленькое сбитое стадо, устанавливали поверхностные, но реальные знакомства с такими же, как они, охваченными ужасом товарищами по несчастью, какими бы разными ни были в Реале их личности, ситуации и жизни.

Вырви кого-то из рядов твоей маленькой группы, кого ты знаешь, к кому питаешь что-то вроде дружеского расположения, и твои впечатления о пережитом станут еще ярче. После такой жуткой экскурсии вполне можно было убедить себя, что несчастные, чьи страдания ты видел, совсем не такие, как ты, потому что их деградация достигла крайних пределов (они казались недопавулеанцами, мало чем — а может, и ничем — отличающимися от животных), но если ты видел, как все худшие страхи одного или одной из твоей группы подтверждаются и он или она обрекаются на вечные страдания как раз в тот момент, когда они уже считали, что им будет разрешено вернуться к их жизни в Реале, то урок, в котором и состояло назначение экскурсии, становился куда как нагляднее.

«Они сейчас пойдут. Будь готова. — Прин оглянулся — шедший впереди остеофагер находился в опасной близости от их укрытия. — Нам пора, моя любовь». Он рассчитывал быть ближе, когда они подойдут, но выбора не оставалось.

«Все, теперь тащи колючку, Чей».

«Ты все еще хочешь обмануть меня. Но я разоблачила твою никудышную надежду».

«Чей, у нас сейчас на это нет времени! Я не могу сделать это за тебя! Это действует только при личном прикосновении. Тащи эту сраную колючку».

«Не буду. Я, наоборот, надавлю на нее». — Она поморщилась, вдавливая еще глубже себе в шею колючку, другой конец которой вонзился ей в палец хобота.

Прин так сильно и быстро втянул в себя воздух, что ближайший остеофагер повернул массивную голову в направлении их укрытия, уши его дернулись, глаза заметались, потом остановились на них.

«Черт! Сейчас…»

Прин потянул колючку на своем ожерелье, запуская контрабандный код, заключенный в ней. Мгновенно его тело стало таким же, как у ухмыляющихся демонов, к тому как у самых крупных и впечатляющих из них — гигантский хищник с шестью конечностями, давно вымерший в Реале, бесхоботный, но с трехпалыми передними конечностями, заменявшими хоботы. В соответствии с законами правдоподобия, действовавшими в Аду, рогатка с нагруженными на нее телами приподнялась под напором его увеличившейся в размерах фигуры, рогатка словно повисла на его широкой в зелено-желтую полоску спине, как некая чудовищная разновидность доспеха. Чей жалась у его ног, внезапно сделавшаяся такой маленькой. Она опорожнила свой кишечник и мочевой пузырь и сжалась в неподвижный шар.

Одной своей передней конечностью он ухватил ее за оба хоботка — он бессчетное число раз видел, что именно так демоны поступают с его соплеменниками, — и с ревом стряхнул рогатку со спины, отчего та завалилась на бок, а тела и части тел слетели, попадали с кольев.

Послышался пронзительный визг; одна из телег с телами была почти рядом, невидимая под грудой тел, наваленных по эту сторону, и когда рогатка упала, один из кольев вонзился в ногу павулеанца, тащившего телегу, пригвоздив несчастного к земле. Остеофагер, который подозрительно смотрел в их направлении, отошел назад, его уши резко встали торчком, его поза явно выражала нечто среднее между удивлением и страхом.

Прин зарычал на него — существо отступило на еще один шаг. Его собратья остановились на склоне и замерли, глядя на происходящее. Они хотели понять, в какую сторону будут развиваться события, прежде чем решить, что им делать: то ли присоединиться с криками «оставь и мне кусочек!», то ли сделать вид, что к ним это не имеет никакого отношения.

Прин потряс все еще пребывающей в ступоре и неподвижной Чей, отгоняя остеофагера.

«Она моя. Я ее первый увидел!» Остеофагер моргнул, оглянулся, изображая безразличие и проверяя, что делают остальные из наряда. Они явно не спешили принять его сторону и совместными усилиями осадить этого нахала. Существо опустило взгляд, убрав когти, почесало пятку о землю перед ним.

«Да бери, — сказал остеофагер ворчливым, но якобы безразличным голосом. — Считай, что она твоя с нашего благословения. У нас и без того хватает». Существо пожало плечами, опустило голову, нюхая клочок земли, разутюженный его пяткой, и вроде бы потеряло интерес к этому разговору.

Прин снова зарычал, прижал Чей к груди, повернулся и поскакал вниз по склону мимо разлагающихся тел и кольев, на которых, словно флаги, висели шматы плоти. Он перебежал через кровяной поток и двинулся прыжками по диагонали вверх по склону в направлении мельницы. Группа, вышедшая из гигантского жука, исчезла внутри мельницы. Сам жук закрыл свое брюхо и теперь вытаскивал глянцевые крылья из-под панциря. Прин уже был настолько близко, что внутри громадных фасеточных глаз жука видел двигающихся демонов.

Пилоты, подумал он, поддерживают его в воздухе при помощи волшебных крыльев или магического отражательного щитка.

Он продолжил прыгать вверх по холму в направлении мельницы.

ГЛАВА 5

Откуда-то возникла мысль, что существует множество различных уровней сна, бессознательного состояния, а значит, и пробуждения. В разгар этого приятного пьяноватого спокойствия — теплого, приятно спеленатого, калачикообразного самообъятия и какой-то красноватой темноты за веками — было легко и сладко размышлять о многочисленных способах отсутствовать, а потом возвращаться.

Иногда ты засыпаешь на мгновение — клюешь носом и тут же просыпаешься, все это длится секунду. Или ты задремываешь ненадолго, включая внутренний будильник и зная, что ограничен всего несколькими минутами или, скажем, получасом.

Конечно, существует и классический старый добрый ночной сон, как бы ни мешали ему такие вещи, как перелеты из системы в систему, круглосуточная работа всевозможных заведений, наркотики и городское освещение.

Потом существует более глубокое бессознательное состояние, когда тебя вырубают: осторожно подвергают какой-нибудь медицинской процедуре или шарахают чем ни попадя по голове, даже не зная твоего имени. А еще люди иногда впадают в кому и выходят из нее очень медленно; наверно, это странное чувство. И какое-то время на протяжении нескольких последних веков существовал гиперсон (хотя теперь он и использовался редко, потому что технологии ушли далеко вперед) путешествий в глубокий космос, когда тебя погружают в глубокую долгосрочную спячку на долгие годы, при этом твое тело охлаждается и ты практически не подаешь признаков жизни, но по прибытии на место тебя оживляют. Некоторых людей держат в таком состоянии и у них дома в ожидании достижений в области медицины. Пробуждение из такого состояния, должно быть, штука довольно странная, подумала она.

Она почувствовала желание повернуться, словно лежала в сказочно удобной кровати, но провела слишком много времени на этом боку и теперь должна была поменять положение. Она поняла, что испытывает необыкновенную легкость, хотя стоило ей только подумать об этом, как она почувствовала некоторую ободряющую тяжесть.

Она почувствовала, что делает глубокий здоровый вдох, и, как подобает, повернулась, глаза ее продолжали оставаться плотно закрытыми. У нее возникло туманное ощущение, что она толком не знает, где находится, но ее это не волновало. Обычно это чувство немного тревожило ее, редко вызывало сильный страх. Но не теперь. Она почему-то знала, что в безопасности, что о ней заботятся, что ей ничего не грозит.

Ей было хорошо. Больше того — очень хорошо.

Подумав об этом, она поняла, что даже не может вспомнить, когда ей было так хорошо, так безопасно, так замечательно. Она почувствовала, как чуть морщится ее лоб. Да брось ты, сказала она себе. Наверняка, ты и раньше чувствовала что-то такое. К легкому, но безусловному ее огорчению, у нее были лишь смутные воспоминания о том, когда она в последний раз испытывала такое же безмятежно-счастливое ощущение. Может быть, на руках матери, когда была маленькой девочкой.

Она знала, что если проснется полностью, то вспомнит по-настоящему, но, как бы ни хотела одна ее половина полностью пробудиться, чтобы ответить на этот вопрос и поставить точку, другая ее половина была абсолютно счастлива тем, что она лежит там, где лежит, сонная, уверенная в своей безопасности и довольная.

Это чувство было ей знакомо. Оно составляло лучшую часть любого дня, правда, потом ей предстояло встать и в полной мере окунуться в реалии мира и обязанности, которые свалились на нее. Если тебе повезет, то ты спишь, как младенец, — полностью, глубоко, беззаботно. И только просыпаясь, вспоминаешь обо всем том, что тебе предстоит, обо всех обидах, что не забываешь, обо всех жестокостях по отношению к тебе. И тем не менее, даже мысль об этом мрачном процессе не могла уничтожить это настроение легкости и счастья.

Она вздохнула долгим, глубоким, здоровым вздохом, хотя и не без сожаления, что сон уходит от нее, как туман, сдуваемый ветерком.

Накрывавшие ее простыни были необыкновенно роскошными на ощупь, мягкими, текучими. Они поползли по ее обнаженному телу, когда она завершила вздох и чуть шевельнулась под этим теплым материалом. Она подумала, что и у Самого нет таких необыкновенных…

Она почувствовала судорогу, дернулась. Перед ней стал появляться ужасающий образ, чье-то ненавистное лицо, а потом — словно какая-то другая часть ее мозга решила уменьшить ее страхи — этот страх стих, и тревогу словно сдуло, как пыль.

Она больше могла не бояться того, чего боялась прежде. Что ж, это неплохо, подумала она.

И еще она подумала, что ей и в самом деле пора просыпаться.

Она открыла глаза. У нее было смутное впечатление о широкой кровати, белых простынях и большой комнате с высоким потолком, большими открытыми окнами, на которых сквознячок слегка шевелит полупрозрачные белые занавески. Ее обдувал теплый, пахнущий цветами ветерок. Сквозь проемы окон внутрь проникали косые золотистые солнечные лучи.

Она заметила, что изножье кровати светится каким-то неясным сиянием, которое обрело резкость, и она увидела слово: ИМИТАЦИЯ.

«Имитация?» — подумала она, садясь и протирая глаза. Когда она снова их открыла, комната качнулась и обрела резкость. Это место выглядело абсолютно, совершенно реальным, но комната больше не интересовала ее. Челюсть у нее отвисла, и рот так и остался открытым, стоило ей осознать то, что ее взгляд ухватил мельком, когда она несколькими мгновениями раньше поднесла руки к лицу.

Она очень медленно опустила голову и снова поднесла руки к лицу, посмотрела на тыльные стороны ладоней, потом на ладони, потом — на предплечья, потом еще наклонила голову, чтобы увидеть свои груди. Она отпрыгнула назад к изголовью кровати, сбросив с себя при этом простыню, и уставилась на свое обнаженное тело.

Она снова подняла руки, уставилась на них, разглядывая пальцы, ногти, изучала их, словно пытаясь увидеть что-то очень маленькое — такое маленькое, что почти и не увидеть. Наконец она подняла голову, обшарила взглядом комнату, потом вскочила с кровати — слово ИМИТАЦИЯ оставалось на своем месте, в поле ее зрения в изножье кровати — и подбежала к большому зеркалу между двумя высокими окнами с их чуть колышущимися занавесками.

И на ее лице тоже ничего. Она разглядывала себя.

Прежде всего, у нее изменился цвет кожи. Она должна была быть абсолютно черной, как сажа, а вместо этого… она даже не могла подобрать название для этого цвета. Грязно-золотой? Глинистый? Нечистого солнечного заката?

Уже одно это было плохо, но она увидела и кое-что похуже.

«Где, черт побери, моя интаглия?» — спросила она у самой себя.

ИМИТАЦИЯ — гласило слово у ее ног, а она продолжала разглядывать себя — перед ней стояла красивая, но без единой телесной завитушки молодая обнаженная светлокожая женщина. Вроде бы похожая на нее, подумала она, по костной структуре и общим пропорциям тела, но и то с большой натяжкой. Ее гладкая кожа стала светлой, красновато-золотистой, и волосы совершенно не те — слишком длинные и слишком темные.

ИМИТАЦИЯ — не гасло слово. Она стукнула кулаком по раме зеркала, ощутила боль именно такой интенсивности, какую и предполагала, и втянула сквозь зубы теплый, ароматный воздух (зубы тоже были без всяких меток, слишком ровные и белые, как белки ее глаз). Когда она ударила по раме, та задрожала, и все зеркало сдвинулось на несколько миллиметров по полированному деревянному полу, чуть изменив угол наклона.

«О-го-го», — пробормотала она, тряся ушибленной рукой и переходя к ближайшему окну. Чуть наклонив голову, она отодвинула в сторону прозрачную, невесомую занавеску.

Она смотрела с изогнутого каменного балкона, поднятого на этаж над землей, и видела перед собой залитые солнцем просторы, высаженные аккуратно подстриженными зелеными и голубыми деревьями, покрытые желтовато-зеленой травой, дальше, у подножий чуть беспорядочных лесистых холмов лежал туман, самые дальние их вершины голубели на фоне далеких высоких гор, верхушки которых сверкали белизной. С одной стороны, за лугом, на котором паслось стадо маленьких черных животных, посверкивала в бело-желтых лучах солнца река.

Она некоторое время вглядывалась в этот пейзаж, потом отошла назад, ухватила колышущуюся внушительных размеров занавеску и поднесла к глазам. Нахмурилась, разглядывая почти что микроскопическую вязь кружев. За спиной у нее остались ставни и стеклянные окна; она снова мельком увидела себя в окне, тряхнула головой, — какие непривычные ощущения вызвал у нее этот жест из-за длинных волос, — потом опустилась на одно колено у каменной балконной ограды, потерла двумя пальцами ее красноватую широкую верхушку, ощутила зернистость камня, эта шероховатость осталась, когда она потерла пальцы один о другой. Она нагнулась над оградой — та пахла камнем.

И, тем не менее, слово гласило: ИМИТАЦИЯ. Она вздохнула еще раз, теперь с раздражением, и посмотрела на небо, усеянное множеством белых облачков.

Она уже знала, что такое имитация, успела побывать в виртуальных средах, но даже те из них, что основывались на применении определенного типа наркотиков, с помощью которых ты сам создавал детали, не были так убедительны, как эта. Имитации, в которых она бывала раньше, больше походили на сны, чем на реальность. Они выглядели довольно убедительно, но стоило тебе начать искать пиксели, или зерна, или фракталы, или как уж они там называются, как ты их находила. То, что она видела — и чувствовала, и обоняла — здесь, было совершенно, категорически безупречным. У нее на мгновение закружилась голова, она было поплыла, но тут же снова все вернулось в норму — она даже качнуться или споткнуться не успела.

И тем не менее, небо было слишком уж голубым, солнечные лучи слишком золотистыми, холмы и в особенности горы не подергивались дымкой и не терялись вдалеке, как на настоящей планете, и хотя она чувствовала себя полностью собой внутри себя (так сказать), находилась она в теле, которое было совершенно, категорически лишенным каких-либо рисунков, отчего она чувствовала себя такой обнаженной, как никогда прежде. Никакой интаглии, никаких татуировок, никаких значков — ничего. И это было самым весомым доводом в пользу того, что все это не на самом деле.

Вернее, вторым по весомости; было еще это красное парящее слово, всегда в нижней части поля ее зрения. ИМИТАЦИЯ. Оно не оставляло никаких сомнений.

Она с балкона осмотрела здание — насколько это можно было сделать оттуда. Довольно большой вычурный дом из красного песчаника с множеством высоких окон, какими-то выступающими частями, несколькими башнями, у основания дорожка, вымощенная мелкими камушками. Она чутко прислушалась — звуки, похожие на игру ветерка в вершинах ближайших деревьев, несколько высоких, чуть жалобных криков — вероятно, голоса птиц, тихое мычание, доносящееся из стада пасущихся на лугу четвероногих животных.

Она вернулась в спальню и замерла в ее относительной тишине. Откашлялась.

— Ну, хорошо, это имитация. Есть тут кто-нибудь, с кем я могла бы поговорить?

Никакого ответа. Она набрала воздуху в легкие, собираясь сказать что-то еще, но тут раздался вежливый стук в одну из двух широких деревянных дверей.

— Кто там? — спросила она.

— Меня зовут Смыслия, — ответил приятный женский голос. Она догадалась, что голос этот принадлежал относительно пожилой женщине, которая улыбалась, произнося эти слова. У нее была любимая тетушка, которая говорила на такой манер, хотя, наверно, и не так правильно.

— Минуточку. — Она посмотрела на себя. Вообразила, что на ней простое белое платье. Ничего подобного. Ее тело упрямо оставалось обнаженным.

Около дверей стояло что-то вроде высокого деревянного шкафа. Она распахнула дверцы, сама не понимая, для чего делает это. Она же в имитации, и это тело даже не похоже на ее, а ведь она никогда не обращала особого внимания на свою физическую форму — да и как она могла обращать, будучи интаглиткой? Эта мысль могла бы показаться забавной, если бы не сопутствующая ей горечь. И еще она тем острее чувствовала свою наготу, что на ней не было ее знаков, а общее ощущение и изысканная, очень дорогая обстановка имитации вроде бы требовали соблюдения этикета.

В шкафу обнаружилось несколько довольно роскошных платьев, но она натянула на себя простое темно-синее вроде бы из того же материала, что и текуче-мягкие простыни. Она встала перед широкой дверью, снова откашлялась, подтянулась и потащила за ручку размером с кулак.

— Привет, — сказала стоявшая за порогом довольно простенькая с виду, хотя и приветливая женщина средних лет в строгом темном костюме. За ней был широкий коридор с дверями с одной стороны и перилами с другой, за которыми виднелся двухуровневый холл. — Могу я войти? — У нее были связанные в пучок седые волосы, веселые зеленые глаза.

— Прошу вас, — ответила она.

Смыслия оглянулась, тихонько хлопнула своими хрупкими ладошками.

— Присядем на балконе? Я попросила доставить нам что-нибудь выпить.

Они вытащили два тяжелых парчовых стула через среднюю балконную дверь на самый большой из балконов комнаты и сели.

«У нее глаза все время слишком широко раскрыты, — поймала она себя на этой мысли. — Она сидит лицом к солнцу; реальный человек уже сощурился бы, разве нет?»

На карнизе вверху вроде бы дрались две маленькие синие птички, в ярости поднимаясь друг против друга на трепещущих крылышках и чуть не соприкасаясь грудками, прежде чем снова опуститься на карниз, и все эти движения сопровождались громким высоким чириканьем.

Смыслия тепло улыбнулась, сцепила пальцы.

— Итак, — сказала она, — мы в имитации.

— Я это поняла, — сказала она; само это слово было отчетливо пропечатано у ног сидящей напротив женщины.

— Мы это удалим, — сказала Смыслия. Слово исчезло из поля ее видения. Она на мгновение почувствовала испуг, хотя предположительно все время находилась под чьим-то контролем в имитации. Смыслия чуть подалась вперед. — Хотя это и может показаться странноватым, но не назовете ли вы мне свое имя?

Она уставилась на другую женщину. Ей пришлось напрячь мысли, но всего на мгновение. Как же ее звали?

— Ледедже И'брек, — сказала она, чуть не выпалила. Конечно же.

— Спасибо. Понятно. — Смыслия подняла голову на двух яростно чирикающих птичек. Шум внезапно прекратился. Еще секунда — и обе птички слетели вниз, мгновение они посидели на одном из пальцев Смыслии, а потом вспорхнули и полетели в разных направлениях.

Еще одна почти неуловимая пауза.

— Итак… я, значит, из свиты Вепперса, — сказала она. «Вепперс», — подумала она. Как это необычно — думать о нем без страха. Словно все это было в иной жизни, в которую ей никогда не придется возвращаться. Она задумалась, взвесила эту мысль, которая не наполняла ее страхом. Она попыталась вспомнить, где находилась в последний раз, перед тем как оказаться здесь. Она вроде бы пряталась от себя, словно какая-то иная ее часть скрывалась от нее. — Я родилась в городе Убруатер и воспитывалась в особняке имения Эсперсиум, — сказала она Смыслии. — В последнее время я все еще обычно проживаю в Убруатере, в Эсперсиуме или иногда там, где может находиться господин Вепперс.

Смыслия кивала, устремив взгляд куда-то вдаль.

— Так-так! — сказала она, откинувшись к спинке и улыбаясь. — Убруатер, Сичульт, система Квин, скопление Рупрайн, рукав Один-один, Ближний конец.

Ледедже узнала Квин — название солнца, применявшееся во всей остальной галактике, слышала она и словосочетание «скопление Рупрайн». Она понятия не имела, что такое «рукав Один-один, Ближний конец». Наверное, это часть галактики, подумала она.

— Где я? — спросила она, когда появился небольшой с толстым донышком поднос — вплыл на балкон из комнаты. На нем стояли стаканы и графин с бледно-зеленой жидкостью, в которой плавали кубики льда. Устройство опустилось между ними, выполняя роль столика.

Смыслия налила жидкость в стаканы.

— В настоящее время, — сказала она, снова откидываясь к спинке и раскручивая жидкость в стакане, — вы находитесь в вычислительном субстратном узле Бессистемного корабля «Здравый смысл среди безумия, разум среди глупости», который сейчас двигается к лиавитцианской Вспучине в районе, называемом Божье Ухо, Ротационное.

Ледедже не пыталась объять все услышанное — она думала.

— Корабль? — переспросила она. — Типа «Колеса»?.. — Она отхлебнула из стакана. Светло-зеленая жидкость, хотя, вероятно, и безалкогольная, была великолепна на вкус.

Смыслия неопределенно улыбнулась.

— «Колеса»?

— Ну, вы же понимаете — «Колесо», — сказала Ледедже и тут поняла, что они недоуменно разглядывают друг друга.

Неужели эта женщина не знает, что такое «Колесо»?

Наконец лицо Смыслии прояснилось.

— А, понимаю — «Колесо»! Это название с большой буквы. Ясно. Да, извините. Теперь я поняла. — Она рассеянно отвела взгляд в сторону. — О да, замечательная вещь… — Она отрицательно покачала головой. — Нет, не типа «Колеса». Чуть побольше. Бессистемный корабль — ВСК — класса «Плита», длина около ста километров от носа до хвоста наружных полевых структур и четыре километра в ширину по одному только корпусу. Приблизительно шесть триллионов тонн, хотя оценка массы чертовски затруднительна, потому что двигатели сделаны из довольно экзотической материи. Сейчас на борту около четверти миллиарда пассажиров. — На ее лице мелькнула улыбка. — Не считая тех, кто находится в виртуальной среде.

— А как он называется — еще раз?

— «Здравый смысл среди безумия, разум среди глупости». — Смыслия пожала плечами. — Отсюда и мое имя — Смыслия. Я — аватоид корабля.

— Судя по всему, это корабль Культуры, — сказала Ледедже, почувствовав вдруг, как тепло разливается по ее телу.

Смыслия посмотрела на нее с искренним удивлением.

— Господи боже, — сказала она. — Вы хотите сказать, вы даже не знаете, что находитесь на корабле Культуры, что вы вообще оказались в Культуре? Я удивлена, что вы не дезориентированы еще сильнее. А где, по-вашему, вы еще могли находиться?

Ледедже пожала плечами. Она все еще пыталась вспомнить, где находилась перед тем, как пробудилась здесь.

— Понятия не имею, — сказала она. — Я никогда не была в такой правдоподобной имитации. Не уверена, что у нас они есть такого качества. Я думаю, что таких детализированных нет даже у Вепперса.

Смыслия кивнула.

— Так где же я нахожусь на самом деле? — спросила Ледедже.

— Что вы имеете в виду?

— Где находится мое реальное «я»? Мое физическое тело?

Смыслия снова уставилась на нее. Она поставила стакан на висящий в воздухе поднос, на лице ее застыло непроницаемое выражение.

— Так, — сказала она. Сложив губы колечком, она засосала в себя воздух, повернула голову и осмотрела парковый ландшафт вокруг дома. Потом повернулась к Ледедже. — Что последнее вы помните, перед тем как пришли в себя здесь?

Ледедже покачала головой.

— Не помню. Я пыталась вспомнить.

— Не слишком напрягайтесь. Насколько мне известно… у вас были травматические события.

Ледедже хотела что-то ответить на это, но на ум ей ничего не приходило. «Травматические события? — подумала она, испытывая неожиданный прилив страха. — Это что еще значит?»

Смыслия глубоко вздохнула.

— Позвольте мне начать с объяснения — мне никогда ни у кого не приходилось спрашивать его имя в подобных обстоятельствах. Я хочу сказать — ни у кого вроде вас, никто прежде не появлялся так из ниоткуда. — Она покачала головой. — Такого не бывает. Мыслеразумы, души, полные динамические комплексы мозговых процессов — они всегда приходят с подробными сопроводительными документами. У вас ничего такого. — Смыслия снова улыбнулась. У Ледедже создалось неловкое впечатление, что другая женщина изо всех сил пытается успокоить ее. Из своего жизненного опыта Ледедже знала, что подобное всегда является предвестником чего-то дурного, и она почти не сомневалась, что и сейчас в этом смысле ничего не изменится. — Вы просто возникли здесь вне материальной оболочки, моя дорогая, — сказала ей Смыслия, — в ходе однократной, односторонней трансляции в рамках заместительно унаследованной устаревшей системы критического реагирования; такие события у нас, Разумов, обычно называются «событие со смехотворно высокой степенью невероятности». Но самое странное то, что вы появились без каких-либо сопроводительных… назовем их так… бумаг, без всякой документации. Никаких сопутствующих материалов. Без досье.

— Это необычно?

Смыслия рассмеялась. У нее был на удивление низкий, почти сипловатый смех. Ледедже поймала себя на том, что улыбается, невзирая на всю серьезность ситуации.

— Необычно — не то слово, — сказала Смыслия. — Точнее сказать, это беспрецедентное событие за приблизительно последние полторы тысячи лет. Откровенно говоря, мне самой в это трудно поверить, и можете не сомневаться, в настоящий момент я с помощью множества других аватар, аватоидов, агентов, зондов и обычных старых запросов пытаюсь выяснить, известно ли кому-либо о подобных событиях. Пока все безрезультатно.

— И поэтому вы вынуждены были спросить, как меня зовут.

— Именно. Будучи Разумом корабля, — или даже любым другим Разумом, или искусственным интеллектом, — я имею что-то вроде запрета слишком глубоко вторгаться в ваши мысли, но мне все же пришлось совершить небольшое погружение, чтобы составить для вас подходящий телесный профиль и вы, пробудившись, не получили бы еще дополнительного потрясения здесь, в Виртуале.

«Но это не совсем получилось, — подумала Ледедже. — Я не приемлю мой нынешний цвет и… Где мои татушки, черт побери?!»

Смыслия продолжила:

— Кроме того, очевидно, существуют еще и языковые протоколы. Вообще-то они довольно сложны, но имеют высокую степень локализации по области рассеяния панчеловечества, так что определить происхождение не составляло труда. Я могла бы проникнуть и глубже и узнать ваше имя и другие подробности, но такие действия были бы недопустимо грубыми. Но я, следуя древним инструкциям (они такие неясные, что мне пришлось немало с ними поработать), составленным именно для таких случаев, проделала то, что называется «срочная оценка чрезвычайной посттравматической трансляции психологического профиля». — Еще одна улыбка. — Так что ситуация, которая внезапно вызвала необходимость вашей срочной трансляции там, откуда вы появились, не препятствовала вашему безопасному переходу в Виртуал. — Смыслия снова подняла стакан, посмотрела на него и поставила назад. — И я обнаружила, что вы пережили травматическое событие, — быстро произнесла она, избегая взгляда Ледедже. — И я, так сказать, отодвинула его на задний план, вырезала из ваших перенесенных воспоминаний до времени, пока вы не придете в себя, не освоитесь. Вы меня понимаете.

Ледедже уставилась на нее.

— Правда? Вы умеете делать такие вещи?

— Ну, технически это не представляет никакого труда, — с облегчением в голосе сказала Смыслия. — Тут действуют исключительно нравственные ограничители, основанные на правилах. И, конечно, когда вы полностью освоитесь, воссоединение с самой собой будет зависеть только от вас. Хотя я на вашем месте не торопилась бы.

Ледедже изо всех сил пыталась вспомнить, что было до ее появления здесь. Она помнила, что была в Эсперсиуме, помнила, как гуляла в одиночестве по трехполосной аллее имения, думая о том… что ей пора бежать.

«Гммм», — подумала она. Это было интересно. Может быть, именно это и случилось? Неужели она наконец нашла надежный Вепперс-непрошибаемый способ бежать от этого ублюдка и всех его денег, власти и влияния с помощью этой сети? Но все равно оставался вопрос: а где же ее настоящее «я»? Не говоря уже о том, почему она помнит так мало и что это за «травма», о которой говорит Смыслия?

Она допила жидкость из стакана, выпрямилась на стуле.

— Расскажите мне все, — попросила она.

Смыслия посмотрела на нее. Вид у нее был взволнованный, озабоченный, сострадательный.

— Ледедже, — медленно, осторожно начала она, — как по-вашему, вы психологически устойчивый человек?

«Вот черт», — подумала Ледедже.

Во времена ее детства был период, который она все еще помнила, когда ее любили, холили, когда она была особенной. Это было нечто большее, чем чувство счастливой исключительности, которое дают ребенку все хорошие родители. Оно было, это чувство, что ты безусловно в центре внимания и забот, но в какой-то период, когда она уже достаточно выросла, она понимала: ей повезло, и у нее есть нечто большее. Прежде всего, она жила в огромном прекрасном доме, построенном в центре громадного имения, отличавшегося необыкновенным, даже уникальным величием. И, во-вторых, она была совершенно непохожа на других детей, так же как и ее мать, которая была не похожа на всех других людей в доме.

Она родилась интаглиаткой. Она явно принадлежала к человеческому виду, сичультианской разновидности (раньше она узнала, что есть и другие типы людей, но то, что сичультианцы — лучшие из них, считалось само собой разумеющимся); но она была не простой сичультианкой, а интаглиаткой, чья кожа, все тело, каждый внутренний орган и каждый элемент внешности отличались — заметно отличались — от того, что было у всех остальных.

Интаглиаты только своими формами или в темных помещениях, где их толком невозможно было разглядеть, походили на других людей. Включи лампу или выйди на дневной свет — и сразу увидишь, что они — те самые сказочные существа, какими они и были. Интаглиаты с ног до головы были покрыты так называемыми врожденными татуировками. Ледедже родилась татуированной, появилась из чрева, разрисованная самым замысловатым образом, эти татуировки были неуничтожаемо закодированы на клеточном уровне в ее коже и всем теле.

Обычно настоящий генный интаглиат, признанный судебной и административной системами Сичульта, рождался с млечно-белой кожей, на которой тем виднее были классические чернильно-черные изображения. Те же рисунки были и на их зубах, белках глаз, прозрачных ногтях, под которыми виднелись такие же рисунки на подногтевых подушечках. Поры у них на коже располагались в строго определенном, не случайном порядке, и даже едва видимые сосуды их капиллярной системы имели такой же рисунок, а не располагались, как попало. Вскрой интаглиата — и на поверхности внутренних органов увидишь все тот же рисунок, линии которого найдешь и на сердце, и на желудке. Сними мясо с его костей, и на бледной поверхности каждой из них проступят эти линии, высоси костный мозг, разломай эти кости — всюду увидишь рисунок. На всех уровнях своего существа интаглиат носит этот знак, отличающий его от белого листа, каким являются другие люди, а также от тех, кто просто решил тем или иным образом пометить себя.

Некоторые из них, а чаще это стало случаться на протяжении последних лет ста, рождались черными, как ночь, а не белоснежными, и их кожа была покрыта особенно замысловатыми и красочными рисунками, которые нередко действенно использовали переливчатость, флуоресценцию и эффект ртутного серебра, а все это лучше проявлялось на черной коже. Ледедже была одним из таких наиболее живописно разрисованных существ, элитой из элит, как она чувствовала и думала в то время.

Ее мать, носившая собственные знаки на своей гораздо более светлой коже — хотя у нее это были самые обычные чернила, — любила Ледедже, поощряла в ней это чувство, и девочка чувствовала себя счастливой оттого, что она — то, кто она есть. Она гордилась тем, что ее рисунок гораздо более замысловатый, чем у матери, и что у них обеих такие безумно вихрящиеся линии на теле. Даже в те времена, когда она была маленькой, едва доходила до пояса матери, она видела, что хотя площади на коже матери было куда больше и рисунок — просто великолепен, ее собственная кожа имела более изысканный рисунок, более точные и тщательно прописанные значки. Она обращала на это внимание, но предпочитала помалкивать — ей было немного жалко мать. Она думала, что, может быть, когда-нибудь на коже матери возникнет такая же изысканная интаглиация, как у нее. Ледедже решила, что вырастет богатой и знаменитой и даст матери деньги, чтобы и у нее была такая же красота. От этих мыслей она чувствовала себя взрослой.

Другие малыши и дети из имения, когда она стала общаться с ними, казалось, побаивались ее. Одна из причин состояла в том, что все они были разноцветными, а многие из них имели светлую, бледную кожу, она же была абсолютно черной. Но важнее было то, что у других детей не имелось значков-меток, никаких удивительных рисунков на коже или где бы то ни было, будь они скрытые или на виду, медленно растущие, постепенно вызревающие, слегка изменяющиеся и постоянно усложняющиеся. Они уступали ей, ставили ее желания и требования выше своих, казалось, чуть ли не боготворили ее. Она была их принцессой, их королевой, чуть ли не богиней.

Но постепенно ситуация менялась. Она подозревала, что ее мать использовала все свое влияние, чтобы как можно дольше защищать своего единственного ребенка от унизительной истины, возможно, жертвуя при этом собственным положением в доме.

А истина состояла в том, что интаглиаты были не просто экзотической разновидностью среди людей. Они были одновременно и больше и меньше, чем экстравагантное украшение в доме и свите богатых и влиятельных, их демонстрировали, как ходячее живое ювелирное украшение на важных светских приемах и в домах финансовых, общественных и политических воротил; хотя они определенно именно этим и были — украшением.

Они были трофеями, сданными знаменами поверженного врага, актом капитуляции, подписанным побежденным, головами свирепых животных, украшающими стены в домах их хозяев.

Интаглиаты одним своим существованием подтверждали падение своих семей, стыд родителей и дедов. Эти отметины означали наследственный долг, который ты должен был искупать своей жизнью.

Согласно сичультианскому закону (перенесенному из практики конкретной нации-касты, которая двумя веками ранее одержала победу в сражении за право вести дела по-своему в образующемся государстве), если коммерческий долг не возвращается в полной мере или если условия той или иной сделки признаны не вполне удовлетворительными ввиду нехватки средств или товаров у одной из сторон, то сторона, которая не в состоянии частично или полностью выполнить свои обязательства, может компенсировать потери другой стороны, обязав одно или два следующих своих поколений стать интаглиатами и, таким образом, передавая по меньшей мере часть своих детей и внуков (правда, обычно не на весь срок жизни) под попечение и руководство, а на самом деле во владение тех, кому они были должны или в отношении кого не выполнили обязательств.

Сичультианцы, встретившись с галактическим сообществом (что произошло после контакта с ними вида под названием флекке), обычно с негодованием утверждали, что их богатые и влиятельные любят своих детей не меньше, чем богатые и влиятельные любого другого цивилизованного вида, просто они обладают повышенным уважением к букве закона и к обязательству уплачивать долги вовремя, и им вовсе не свойственно презрение к правам малолетних или тех, кто в целом ни в чем не виноваты, но являются должниками по наследству.

При этом они подчеркивали, что права и благополучие интаглиатов защищены целой системой строго применяемых законов, которые не позволяют их фактическим владельцам пренебрегать ими или плохо к ним относиться, и вообще меченых можно даже считать самым привилегированным слоем, поскольку они существуют на вершине роскоши, общаются со сливками общества, посещают все важнейшие общественные и официальные придворные мероприятия, к тому же никто никогда не требует от них, чтобы они отрабатывали свое содержание. Большинство людей с радостью отказались бы от своей так называемой «свободы», чтобы жить такой жизнью. Они ценились, почитались и были почти — хотя и не совсем — бесценны. Чего еще мог просить тот, кто в ином случае вынужден был бы влачить жалкое существование в тисках бедности?

Как и многие общества, которые вдруг обнаруживали, что их прежде не подвергавшиеся сомнениям традиции и этические нормы никак не согласуются с умопомрачительно утонченной аккумулированной нравственностью мета-цивилизации, которая бесконечно старше, громаднее и уже по определению мудрее, чем ты, Сичульт ринулся на защиту своих цивилизационных ошибок и не пожелал отказаться от того, что часть из них если не считала, то хотя бы объявляла одной из своих определяющих социальных характеристик и жизненно важной и животрепещущей частью их культуры.

Конечно, не все сичультиане соглашались с этим; всегда существовала оппозиция идее интаглинации, как и самой политико-экономической системе, которая допускала такую возможность (несколько ненормальных негодяев и отъявленных смутьянов даже позволили себе покуситься на верховенство частной собственности и беспрепятственного накопления капитала), но большинство сичультианцев приняли эту практику и некоторые искренно ею гордились.

Насколько это касалось других видов и цивилизаций, то они смотрели на сичультианцев как на очередных маленьких сумасшедших, каковыми всегда кажутся новые члены сообщества, этакая деревенщина, которая со временем приобретет пристойные манеры, найдя свое место за громадным банкетным столом всегалактической попойки панвидов.

Ледедже все еще помнила, как к ней приходило осознание того, что ее отметины свидетельство вовсе не величия, а позора. Все эти рисунки на ней вовсе не выделяли ее как кого-то более важного и привилегированного по сравнению с остальными — они лишь показывали, что она собственность, давали понять другим, что она ниже их: рабыня, не принадлежащая себе, трофей, признание семейного поражения и стыда. Этот этап ее жизни был и оставался самым важным, определяющим ее характер и унизительным.

Она сразу же попыталась убежать, прямо из детской, где другой ребенок, немного старше ее, наконец, совершенно недвусмысленно объяснил ей, каково на самом деле ее положение; но ей не удалось уйти дальше, чем до одного из нескольких десятков спутниковых куполов, окружавших особняк, — едва ли на километр от той самой детской.

Она выла и кричала на мать за то, что та не сказала ей правду о татуировках. Она бросилась в свою кровать, и никто ее не видел несколько дней. Сжавшись под одеялом, она слышала, как плачет в соседней комнате мать, и это доставляло ей мимолетную радость. Позднее она стала ненавидеть себя за эту ненависть к матери, и они плакали вместе, обняв друг друга, но возврата к старому уже не могло быть — ни между матерью и дочерью, ни между Ледедже и другими детьми — она теперь чувствовала себя их низложенной королевой.

Лишь годы спустя смогла она оценить, сколько сделала мать, чтобы защитить ее, что даже тот первый обман, та нелепая выдумка о ее привилегированном положении была попыткой укрепить ее, подготовить к превратностям, с которыми она непременно столкнется во взрослой жизни.

По словам матери, причиной того, что она насильно подверглась татуированию, а Ледедже родилась интаглиаткой (какими родятся и один или двое ее детей, которых она обязана была произвести на свет по условиям контракта и связанная договором чести), была излишняя доверчивость ее покойного мужа Граутце, отца Ледедже.

Граутце и Вепперс со школьных лет были лучшими друзьями, а с начала коммерческой карьеры совместно занимались бизнесом. Оба происходили из очень влиятельных, богатых и известных семей, и оба стали еще более влиятельными, богатыми и знаменитыми, заключая сделки и зарабатывая деньги. И оба, конечно, заработали себе и врагов, но если занимаешься бизнесом, это неизбежно. Они соперничали, но соперничали по-дружески, и у них было множество совместных предприятий и равных партнерств.

Потом перед ними замаячила возможность великолепной сделки, гораздо более выгодной и важной, чем все, что было у них раньше, — судьбоносной, поднимающей их репутацию на небывалую высоту, исторической, меняющей лицо мира. Они торжественно поклялись, что будут работать по этой сделке вместе, как равные партнеры. Они даже стали кровными братьями, чтобы закрепить эту сделку и подчеркнуть ее важность для них обоих; они воспользовались парными ножами, подаренными много лет назад прадедом Ледедже деду Вепперса, разрезали себе ладони и обменялись рукопожатием. Никаких документов между ними не было подписано, но ведь они всегда вели себя по отношению друг к другу как люди чести, и для них было достаточно слова.

Подробности предательства и медленная разорительная раскрутка этого обещания были таковы, что даже целые команды юристов не смогли прийти к согласию, а в результате отец Ледедже потерял все, а Вепперс приобрел все и даже больше. Семья ее отца тоже потеряла почти все, финансовый ущерб претерпели братья, сестры, родители, тети, дяди и кузины с кузенами.

Вепперс активно изображал лояльность; сделка трещала по всем швам, и при всей сложности происходящих процессов главный ущерб предприятию наносили другие соперники по бизнесу, а Вепперс скрупулезно скупал долговые обязательства, полученные ими от отца Ледедже, но его действия никогда не были направлены на то, чтобы предотвратить катастрофу. И последним этапом предательства, когда все иные способы платежей были исчерпаны, стало требование к Граутце согласиться на мечение его жены и на то, чтобы следующий его ребенок (и все будущие дети этого ребенка) стал генным интаглиатом.

Вепперс всем своим видом демонстрировал, что он в отчаянии оттого, что дело пришло к такому результату, но говорил, что не видит иного выхода; это дело чести, и другого способа его разрешить не существует, а если у них нет чести, то что тогда у них остается? У него нашлось много сочувствующих — ведь на его глазах пострадали его лучший друг вместе с семьей, но он при этом показал себя человеком твердых убеждений, и несмотря на личные переживания, которые достались на его долю, настоял на том, что именно так и следует поступить; богатые не могут и не хотят быть выше закона.

Первая часть приговора, утвержденная высшим судом Сичульта, была приведена в исполнение; мать Ледедже забрали, ввели в состояние, напоминающее кому, и татуировали. Тем вечером, когда ее забрали, ее муж перерезал себе горло одним из тех ножей, которыми было торжественно закреплено первоначальное катастрофическое соглашение.

Тело Граутце было обнаружено довольно быстро. Врачам удалось забрать жизнеспособный образчик его семени. Соединив его с яйцом, забранным у его вдовы, пока она все еще находилась в состоянии комы, в полученный эмбрион внесли необходимые изменения с тем, чтобы будущий младенец родился интаглиатом, а потом внедрили его в чрево вдовы. Большинство той команды, которая осуществляла процедуру интаглинации эмбриона, считала, что проделала лучшую в своей жизни работу. В результате на свет появилась Ледедже.

Основой необыкновенного рисунка, покрывающего каждый квадратный сантиметр ее кожи, была первая буква имени Вепперс и названия принадлежащей ему корпорации — «Вепрайн». Другие элементы включали одинаковые перекрещенные ножи и изображения того объекта, который и стал предметом роковой сделки: солетты Сичульта — гигантского космического сооружения, которое защищало планету от части солнечных лучей.

Ледедже еще девчонкой не раз пыталась убежать от Вепперса, но ее почти сразу же ловили. Приблизительно в то время, когда она стала воспринимать себя как молодую женщину, а не девочку, и когда ее интаглия стала раскрываться в своем истинном, зрелом, удивительно замысловатом и красочном великолепии, она начала понимать, насколько сказочно богат ее хозяин господин Вепперс и как далеко простираются его власть и влияние. Она оставила попытки бегства.

И только несколько лет спустя, когда Вепперс начал насиловать ее, она обнаружила, что чем богаче предполагаемый преступник, тем в большей мере все те якобы строго проводящиеся в жизнь законы касательно прав интаглиатов становятся похожи на, так сказать, благие пожелания, общие слова, а не на надлежащим образом исполняемый закон. Тогда она снова стала предпринимать попытки к бегству. В первый раз ей удалось добраться до границы имения в девяноста километрах от дома, пройдя через лесную чащу по одной из дорог, которые вели к периметру имения.

За день до того, как Ледедже поймали и вернули в дом, ее мать в отчаянии бросилась с одной из башен вблизи дома; Ледедже и ее друзья называли место, где находилась эта башня, водный лабиринт.

Ледедже никогда не говорила матери, что Вепперс насилует ее, потому что он после первого раза сказал ей: если она сообщит матери, то больше никогда ее не увидит. Все очень просто. Но она думала, что ее мать подозревает правду. Может быть, именно по этой причине она и покончила с собой.

Ледедже казалось, что она понимает, почему ее мать предпочла смерть. Она даже подумывала о том, чтобы и самой сделать то же самое, но не могла заставить себя пойти на это. Одна ее часть хотела лишить Вепперса самого драгоценного владения в его домашнем хозяйстве, но более важная ее часть не желала сгибаться перед ним, самоубийством показывать свое поражение.

Вепперс решил, что потеря матери — явно слишком маленькое наказание. И она понесла еще одно наказание за попытку бегства; относительно свободная от рисунка часть ее тела в районе поясницы была дополнительно покрыта великолепно вырисованным, изящно детализованным (хотя для нее и бесконечно грубым) изображением чернокожей девушки, бегущей по лесу. Даже сам процесс нанесения рисунка был болезненным.

И теперь, когда Смыслия медленно вернула ей воспоминания, она знала, что во время второго своего побега она находилась в городе — в столице Убруатере. На сей раз ей удалось быть в бегах дольше — пять дней, а не четыре, — хотя она и прошла по Убруатеру всего два километра, и ее похождения закончились в оперном театре, финансировавшемся самим Вепперсом.

Она поморщилась, вспомнив, как нож вонзается ей в грудь, проскальзывает между ребер, входит в сердце. Вкус его крови, ужасное ощущение, когда она пережевывала кончик его носа и глотала его, унизительная непристойность пощечины, когда она уже фактически была мертва.

Теперь они были где-то в другом месте.

Она попросила Смыслию изменить цвет ее кожи с красновато-золотистого — слишком похожего на цвет кожи самого Вепперса — на темный, матово-черный. По ее просьбе в одно мгновение изменились и дом с ландшафтом.

Теперь они стояли у более скромного одноэтажного здания из крашенных белой краской глинобитных кирпичей, перед зданием находился небольшой зеленый оазис среди дюн бескрайней пустыни черного песка. Вокруг прудов и ручейков в тени высоких краснолистых деревьев стояли красочные палатки.

— Пусть здесь будут дети, — сказала она, и дети сразу же появились, около десятка, они не замечали двух женщин, наблюдающих за ними от стоявшего на небольшом холме дома из глинобитного кирпича.

Смыслия предложила сесть, прежде чем она откроет воспоминания Ледедже о последних днях и часах ее жизни. Они сидели на ковре, устилавшем деревянный настил перед домом, и она вспоминала нарастающий ужас тех событий, что привели к ее смерти. Они на обычном верхолете добрались из имения до города, Вепперс доставлял себе удовольствие, закладывая виражи и делая «свечки», от которых ее чуть не выворачивало наизнанку, а по прибытии ее поместили в ее комнату в городском доме, — еще одном особняке, но расположенном в центре города, — а потом, во время посещения кутюрье, она ускользнула, вытащив из левой подошвы маячок, который обнаружила там несколько месяцев назад. Она захватила заранее приготовленную одежду, косметику и кое-какие пожитки и скрылась на улицах и переулках города. В конечном счете она оказалась в оперном театре.

Смыслия возвращала ей эти воспоминания так, что она будто смотрела на происходящее со стороны, словно в театре или кино; при первом просмотре ее пощадили, не дав в полной мере прочувствовать весь ужас случившегося, но при желании она могла вернуться к этим событиям еще раз и рассмотреть их во всех подробностях. Она решила так и сделать. И делала это теперь. Она снова поморщилась.

Ледедже снова поднялась, приходя в себя после потрясения. Смыслия встала рядом.

— Так я мертва? — спросила она, так и не понимая до конца.

— Ну, — сказала Смыслия, — явно не так уж мертвы, если вы задаете этот вопрос. Но технически — да.

— А как я попала сюда? Посредством этого самого критического реагирования?

— Да. Видимо, у вас в голове имелся какой-то аналог неврального кружева, завязанного на устаревшую систему, которую я унаследовала от соответствующего корабля.

— Какого соответствующего корабля?

— Мы еще вернемся к этому.

— И что еще за дурацкое невральное кружево у меня в голове? — спросила она. — Нет у меня там никакого кружева.

— Видимо, все же есть. Единственная другая возможность — кто-то поместил что-то вроде неврального индукционного устройства вокруг вашей головы, и таким образом был считан ваш мыслеразум, когда вы умирали. Но это вызывает у меня большие сомнения. Вы такими технологиями не обладаете…

— У нас есть инопланетяне, — возразила Ледедже. — В особенности в Убруатере… это столица планеты, всей системы, всего Энаблемента. Там повсюду инопланетные посольства. У них есть такие технологии.

— Да, такое возможно, но зачем они бы стали кодировать ваш мыслеразум и передавать его на расстояние три с половиной тысячи лет на один из кораблей Культуры без сопроводительной документации? И кроме того, нахлобучив индукционный шлем, пусть и самый совершенный, на умирающую в последние несколько секунд ее жизни, невозможно получить столь подробное и сообразное состояние ума, какое было получено в вашем случае. Даже с помощью самой совершенной медицинской аппаратуры, имея достаточно времени на подготовку и субъекта в стабильном состоянии, невозможно передать до тонкостей все подробности, с которыми появились вы. Полномасштабное защищенное невральное кружево растет вместе с мозгом, частью которого является, оно притирается с годами, настраивается на отражение малейших нюансов мозга, с которым оно взаимопереплетается и сосуществует. Именно это, видимо, и имелось у вас. Кроме того, у вашего кружева явно имелась встроенная опция критического реагирования.

Она посмотрела на Смыслию.

— И значит, я… полноценная? Идеальная копия?

— Абсолютной уверенности у меня нет, но я убеждена, что так оно и есть. Почти наверняка, между вами той, которая умерла, и той, какая вы сейчас, меньше различий, чем будет между вами той, которая ляжет спать, и той, которая проснется утром.

— И это тоже благодаря этому критическому реагированию?

— Частично. Копии по обе стороны процесса должны быть абсолютно идентичны, при условии, что первичная часть пары уничтожается.

— Что?

— Критическое реагирование — великая вещь, когда оно работает, но в двух процентах случаев оно отказывает; вернее сказать, не срабатывает вовсе. Вот почему этой системой почти никогда не пользуются — слишком высоки риски. Ею пользуются в военное время, когда это все же лучше, чем ничего, и, возможно, несколько агентов ОО были подвергнуты этому процессу, но в остальных обстоятельствах — никогда.

— И все же мои шансы были высоки.

— Безусловно. И это лучше, чем умереть. — Смыслия помолчала. — Но все равно, у нас нет ответа на вопрос, каким образом у вас в голове появилось невральное кружево, способное к полномасштабному копированию и оснащенное опцией критического реагирования, нацеленной на давно вышедшую из употребления субсистему, о которой все давным-давно забыли. — Смыслия повернулась, посмотрела на Ледедже. — Вы нахмурились.

— Просто мне пришла в голову одна мысль.

Она познакомилась с ним (впоследствии оказалось, что «он» — не совсем тот, за кого она его приняла) во время приема на Третьей Эквабашне, в космопорту одного из пяти экваториальных космических лифтов Сичульта. Корабль джхлупианской культурной и торговой миссии только-только причалил, из него вышли несколько важных персон из Джхлупе, цивилизации высокого уровня, с которой у Вепперса были коммерческие связи. Карусель, где проходил прием, представляла собой гигантский тор (один из нескольких), постоянно вращающийся под округлым основанием причальных доков, а сквозь наклонные окна можно было видеть постоянно меняющийся ландшафт планеты.

Глядя на джхлупианцев, вспомнила она теперь, можно было подумать, что они состоят из одних локтей. А может, колен; это были неловкие на вид существа с двенадцатью конечностями, напоминавшие гигантских сухопутных крабов в мягкой скорлупе; их кожа, или панцирь, отливала ярко-зеленым переливчатым цветом. Из свернувшихся в шар туловищ, чуть крупнее человеческого, торчали по три глаза на стебельках. Они не пользовались своими многочисленными хилыми ногами, а парили на чем-то похожем на металлические подушки, из которых доносились их переведенные речи.

Это случилось десять лет назад. Ледедже тогда было шестнадцать, и она понемногу начинала привыкать к тому, что стала женщиной, а ее окончательно созревшая интаглиация будет предметом восхищения, где бы она ни появилась; с точки зрения Вепперса и остального мира, в этом и состояло ее единственное назначение.

Ее только-только начали вывозить на такие приемы, и она ждала каждого случая оказаться в свите Вепперса. А свита в тот раз была самая пышная и многочисленная, включала всевозможных держателей портфелей и телохранителей — последней линией обороны был Джаскен. Вепперс принадлежал к той разновидности олигархов, которые чувствуют себя чуть ли не голыми в отсутствие пресс-секретаря и лоялитиков.

Она так толком и не знала, чем занимаются лоялитики, но, по крайней мере, от них была какая-то польза, что-то они делали. А про себя она в конечном счете поняла, что она — не больше чем украшение, предмет, которым восхищаются, который вызывает удивление, на который глазеют, глядя на который цокают языком, что ее обязанность — иллюстрировать и преувеличивать великолепие и богатство господина Джойлера Вепперса, президента и главного исполнительного директора корпорации «Вепрайн», богатейшего человека на планете, во всем Энаблементе, владельца самой мощной и прибыльной компании, которая когда-либо существовала.

Глядевший на нее человек казался ужасно старым. Это был либо слишком сильно измененный сичультианец, либо инопланетный пангуманоид; гуманоидный тип оказался наиболее часто встречающейся в галактике формой жизни. Вероятно, все же это был инопланетянин, доведший себя до такой худобы, до такой скрипучей старческой немощи, что в этом проглядывало что-то порочное, странное, таинственное. Теперь даже беднякам были по карману процедуры, которые позволяли вам выглядеть молодым и привлекательным до самой смерти. Она слышала, что этому вроде бы сопутствовало гниение изнутри, но это была небольшая цена за привлекательный внешний вид, сохранявшийся до самого конца. И к тому же присутствие бедняков на этом приеме не предполагалось — собралась элитарная маленькая группка, при всем том, что число собравшихся составляло около двух сотен.

На приеме присутствовало лишь десять джхлупианцев, остальные — сичультианские капитаны бизнеса, политики, чиновники, пресса, а с ними всевозможные слуги, помощники и прихвостни. Она решила, что относится к категории прихвостней.

Обычно ей полагалось находиться рядом с Вепперсом, производить на всех впечатление своей сказочной экзотичностью: вот каким человеческим материалом может себе позволить владеть хозяин. Однако на сей раз он с небольшим кружком переговорщиков оставил свиту, чтобы побеседовать с двумя гигантскими людьми-крабами, обосновавшись в неком подобии эркера под охраной трех зеев — внушительных, накачанных клонов-телохранителей. Ледедже уже поняла, что нередко ее ценность по большому счету состояла именно в способности отвлекать внимание; рабыня, к услугам которой прибегали, когда это требовалось Вепперсу, ослепительная и очаровательная для тех, кого он хотел ослепить и очаровывать, и нередко для того, чтобы они не заметили чего-то или чтобы привести их в нужное ему расположение духа. Джхлупианцы, возможно, были в состоянии понять, что она своим внешним видом значительно отличается от всех вокруг нее, — темнее, с необычной татуировкой, — но сичультианцы в любом случае были таким далеким от них видом, что вряд ли это могло произвести на них какое-то впечатление, а это означало, что ее присутствие было необязательно, когда Вепперс вел с ними переговоры о каких-либо важных вещах.

Но вниманием она все же вовсе не была обделена — при ней находился один из зеев и доктор Сульбазгхи.

— Этот тип смотрит на тебя, — сказал Сульбазгхи, кивая головой в сторону слегка сутулого, абсолютно плешивого человека в нескольких метрах от нее. Что-то с ним было не так, он казался каким-то отклонением от нормы: слишком худой и — при всей его сутулости — слишком высокий. Лицом и головой он слегка напоминал труп. Даже одет он был как-то необычно: в плотно обтягивающую, простую, ничем не примечательную одежду, которую никак нельзя было назвать модной.

— На меня все смотрят, доктор Сульбазгхи, — ответила она ему.

Доктор Сульбазгхи был коренастый желтокожий человек, с лицом, изборожденным морщинами, и редкими, скудными каштановыми волосами, что свидетельствовало о его или его предков происхождении — он родился на Кератии, первом среди субконтинентов Сичульта. Он легко мог бы изменить свою внешность к лучшему, по крайней мере сделать ее не столь отталкивающей, но предпочитал оставаться таким, какой он есть. Ледедже это казалось дикой странностью, даже извращением. Зей, находившийся поблизости, — строго одетый, с постоянно двигающимися глазами, обшаривающими помещение так, словно он наблюдал за какой-то игрой в мяч, невидимой для остальных, — в сравнении с доктором был красавчиком, но при этом мышцы его пугающе выпячивались, словно он вот-вот был готов выпрыгнуть из своей одежды и кожи.

— Да, но он смотрит на тебя не так, как на других, — сказал доктор. Он кивнул официанту, взял новый стакан, пригубил. — И смотри-ка — он идет сюда.

— Мадам, — прорычал зей; его темные глаза смотрели на нее с высоты как минимум на полметра больше, чем ее собственная. В присутствии зея она чувствовала себя ребенком.

Она вздохнула, кивнула, и зей пропустил к ней этого странного человека. Вепперс требовал, чтобы она была общительной на такого рода приемах.

— Добрый день. Если я не ошибаюсь, вы — Ледедже И'брек, — сказал старик, улыбаясь ей и кивая доктору Сульбазгхи. Голос у него был настоящий, не синтезированный переводческой машиной. Но еще больше удивляла тональность — необыкновенно низкая. Вепперс много лет хирургическими методами — рядом последовательных маленьких операций и другими средствами — улучшал свой голос, делая его все ниже и ниже, более медоточивым и грудным, но голос этого человека затмевал даже сочный голос Вепперса. Удивительно для человека, который выглядел таким дряхлым старикашкой, вот-вот готовым испустить дыхание. Она подумала, что, наверно, у инопланетян старение протекает как-то по-другому.

— Да, — ответила она, подобающе улыбаясь и тщательно настраивая голос на середину зоны изысканности, как без устали учил ее преподаватель красноречия. — Здравствуйте. А вы?..

— Здравствуйте. Меня зовут Химеранс. — Он улыбнулся, несколько неестественным образом повернулся в пояснице и посмотрел туда, где Вепперс беседовал с двумя крабообразными инопланетянами. — Я прибыл с джхлупианской делегацией в качестве переводчика Культуры со всех человеческих языков. Чтобы никто не совершил какую-нибудь страшную оплошность.

— Как интересно, — сказала она, радуясь тому, что сама она пока не совершила таковых — не зевнула в эту старческую физиономию.

Он снова улыбнулся, посмотрел на ее ноги, потом снова перевел взгляд на ее лицо. «Ну-ну, осмотрел меня с ног до головы, старый извращенец», — подумала она. Она решила, что отчасти это объясняется платьем, которое, честно говоря, оставляло обнаженной немалую часть ее тела. Ее судьба состояла в том, чтобы провести жизнь в откровенных одеждах. Она давно уже решила, что будет гордиться своим внешним видом (она была бы красавицей и без интаглиации, но уж если ей приходится носить знак позора своей семьи, то она будет делать это со всем достоинством, на какое способна), но она все еще вживалась в свою новую роль, и иногда мужчины смотрели на нее так, что это вызывало у нее протест. Даже Вепперс начал посматривать на нее так, будто видит ее впервые, и таким взглядом, что она чувствовала себя неловко.

— Должен признаться, — сказал Химеранс, — я просто очарован интаглиатами. А вы, позвольте мне сказать, выделяетесь даже в этой исключительной группе.

— Вы очень добры, — сказала она.

— О, я не добр, — ответил Химеранс.

В этот момент зей, приглядывавший за ними, напрягся, прорычал что-то вроде «Прошу меня извинить» и с удивительной грациозностью ввинтился в толпу. В этот момент доктор Сульбазгхи слегка качнулся и нахмурился, разглядывая содержимое своего стакана.

— И что они теперь добавляют в выпивку. Пожалуй, я присяду, если вы… меня извините.

Он тоже покинул их, направляясь к свободным стульям.

— Ну, вот, — ровным голосом сказал Химеранс. Он не сводил с нее глаз, пока зей и доктор Сульбазгхи, извинившись, покидали их. Теперь она осталась с ним один на один.

Тут ее осенило.

— Так это вы сделали? — сказала она, посмотрев сначала на широкую спину уходящего зея, а потом — в том направлении, в котором исчез доктор Сульбазгхи. Она больше не пыталась вежливо модулировать голос, чувствуя, как расширились ее глаза.

— Неплохая работа, — сказал Химеранс с одобрительной улыбкой. — Ложный полусрочный вызов на терминал охранника и временное ощущение головокружения, посетившее доброго доктора. Это не задержит их надолго, но даст мне возможность попросить вас об одной услуге. — Химеранс снова улыбнулся. — Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз, госпожа И'брек. Если позволите.

— Сейчас? — спросила она и оглянулась. Разговор явно будет коротким; на подобных приемах человек (вернее сказать — она) никогда не остается в одиночестве более чем на минуту.

— Позднее, — сказал Химеранс. — Вечером. В ваших покоях в городском доме господина Вепперса.

Она чуть ли не рассмеялась.

— Вы думаете, вас пригласят? — Она знала, что на вечер ничего не планируется, кроме обеда где-то со всей свитой, а потом — для нее — музыки и урока этикета. А потом, посидев полчаса перед экраном, она, если повезет, уляжется в постель. Ей не позволялось выходить без телохранителей или сопровождения, и мысль о том, что ей позволят принимать мужчину, пусть древнего старика и инопланетянина, в ее спальне, вызвала у нее только улыбку.

Химеранс улыбнулся своей спокойной улыбкой.

— Нет, — сказал он. — Я смогу проникнуть к вам сам. Но я не хочу, чтобы вы беспокоились, поэтому сначала я хотел спросить разрешения.

Она взяла себя в руки.

— О чем идет речь, господин Химеранс? — спросила она, голос ее снова звучал вежливо и размеренно.

— У меня к вам скромное предложение. Оно не причинит вам никаких неудобств или вреда. И не лишит вас ничего такого, чего вам будет не хватать.

Она снова изменила тон, стараясь выбить из колеи этого странного старика, оставив вежливость и задавая вопрос без обиняков:

— А что с этого буду иметь я?

— Может быть, некоторое удовлетворение, когда я объясню, что мне нужно. Хотя, конечно, может быть организована и другая форма оплаты. — Не отрывая от нее взгляда, он продолжил: — К сожалению, должен поторопить вас с ответом — один из телохранителей господина Вепперса, поняв, что мы остались с глазу на глаз, довольно быстро пробирается к нам.

Она почувствовала возбуждение и немного испуг. Ее жизнь все время контролировалась.

— Когда вас устроит? — спросила она.

Она уснула. Она не собиралась спать и никогда бы не подумала, что сможет уснуть в таких обстоятельствах, когда ее снедала неясная тревога и страх. А потом она проснулась и почувствовала, что он здесь.

Ее комната располагалась на втором этаже высокого городского дома, охранявшегося не хуже, чем военные базы. У нее была большая комната с гардеробной и ванной, два высоких окна выходили на подсвеченные цветники и ровные дорожки сада. У окна, частично освещенное отраженным от облаков городским светом, просачивающимся сквозь жалюзи, было место для отдыха с низким столиком, диваном и двумя креслами.

Она поднялась с подушки, опираясь на локти.

Он сидел в одном из кресел, и она увидела, как он повернул голову.

— Госпожа И'брек, — тихо сказал он. — Здравствуйте еще раз.

Она покачала головой, приложила палец к губам, обвела взглядом комнату.

Света было достаточно, чтобы она увидела улыбку на его лице.

— Нет-нет, — сказал он, — устройства наблюдения нам не помешают.

«Ну что ж, — подумала она. — Значит, сигнализация тоже, видимо, не сработает». Она в некоторой мере рассчитывала на сигнализацию как на свою последнюю линию обороны, если дела примут сомнительный оборот. Была еще и предпоследняя линия обороны: она всегда могла закричать. Хотя если этот тип сумел залезть на терминал зея, вызвать внезапное головокружение у доктора С. и каким-то образом незамеченным пробраться в дом Вепперса, то, наверно, ей и крик не поможет, если этот пришелец пожелает. Ей стало страшновато.

Свет медленно подполз к креслу, на котором он сидел, и она увидела, что одет он так же, как и днем на приеме.

— Прошу вас, — сказал он, показывая на соседнее кресло. — Присоединяйтесь ко мне.

Она накинула халат на ночную рубашку, отвернувшись от него, чтобы он не видел, как дрожат ее руки, а потом подошла и села рядом с ним. Он выглядел иначе: оставаясь тем же человеком, он теперь не казался таким старым, лицо перестало быть костлявым, плечи больше не сутулились.

— Спасибо, что предоставили мне эту возможность поговорить с вами с глазу на глаз, — официальным тоном сказал он.

— Не за что, — ответила она, подтянув под себя ноги и обхватив себя за колени. — Так о чем речь?

— Я бы хотел взять ваше изображение.

— Изображение? — Она почувствовала легкое разочарование. И это все? Может быть, он имел в виду изображение в полный рост, фотографию ее в обнаженном виде. Значит, он в конечном счете всего лишь старый извращенец. Странно, как эта история, начавшаяся волнительно и вроде бы романтически, опустилась на уровень обычной похоти.

— Это будет образ всего вашего тела, не только изнутри и снаружи, но каждой его клеточки, даже каждого атома, и оно снимается не из простого трехмерного пространства, с которым мы обычно имеем дело.

Она уставилась на него.

— Типа из гиперпространства? — спросила она. Ледедже обычно внимательно слушала научные лекции на уроках.

Химеранс широко улыбнулся.

— Именно.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Это для моей частной коллекции, собирать которую мне доставляет удовольствие.

— Угу.

— Можете мне поверить, госпожа И'брек, что в моей мотивации абсолютно отсутствует сексуальная подоплека.

— Хорошо.

Химеранс вздохнул.

— Вы — удивительное явление, если мне позволительно так сказать, госпожа И'брек, — проговорил он. — Насколько я понимаю, вы очень умная, приятная и — для представителей вашего вида — привлекательная личность. Я, однако, не буду делать вид, что меня в вас заинтересовало что-то иное, кроме интаглинации, которую вы претерпели.

— Претерпела?

— Прошли? Я и в самом деле подыскивал правильное слово.

— Нет, вы были правы в первый раз: претерпела, — сказала она. — Впрочем, никакого выбора у меня не было.

— Верно.

— И что вы делаете с этими образами?

— Я их созерцаю. Они для меня — произведения искусства.

— У вас есть какие-нибудь, чтобы показать мне?

Химеранс подался вперед.

— Вы действительно хотите их увидеть? — Он, казалось, был искренно заинтересован.

— А время у нас есть?

— Несомненно!

— Так покажите.

Яркое трехмерное изображение вспыхнуло перед ней в воздухе. На нем был… нет, она не могла сказать, что это. Какой-то безумный вихрь линий, черных на желто-оранжевом фоне, умопомрачительно сложных, уровни предполагаемых деталей скрывались в складках пространства, недоступных для глаза.

— Это трехмерное изображение, которое можно получить со звездного полевого оконтуривателя, — сказал он. — Хотя горизонтальный масштаб и уменьшен, чтобы придать изображению слегка сферическую форму. На самом деле вид у них скорее такой. — Изображение внезапно растянулось, стало детализироваться, пока скопление темных линий, на которое она смотрела, не превратилось в одну линию, длиной около метра и толщиной не более миллиметра. Крохотный символ, похожий на микроскопическую коробочку со скошенными углами, видимо, показывал масштаб, хотя, поскольку она понятия не имела, каков на самом деле смысл этого значка, проку от ее соображений не было никакого. Линия уменьшающейся толщины находилась на фоне того, что было похоже на деталь звездной поверхности. Затем линия наливалась толщиной и снова превращалась в до нелепости сложное собрание линий.

— Показать, как это выглядит в четырехмерном пространстве, довольно затруднительно, — извиняющимся тоном сказал Химеранс. — Но это выглядит приблизительно так. — Она не поняла, что он сделал с изображением, но порадовалась тому, что сидит: изображение, казалось, рассыпалось на миллион срезов, ярких сечений, которые проносились мимо нее, как снежинки в метель. Она моргнула и отвернулась, чувствуя, что ее повело.

— Вам нехорошо? — озабоченным тоном спросил Химеранс. — Видимо, интенсивность слишком высока.

— Ничего, — ответила она. — И что же это такое?

— Исключительно изящный образец звездного полевого оконтуривателя; существа, которые обитают в магнитных линиях силы главным образом солнечных фотосфер.

— Эта штука была живой?

— Да. И надеюсь, жива до сих пор. Они живут очень долго.

Она посмотрела на старика, его лицо было подсвечено сиянием от изображения существа, которое состояло в основном из черных линий и каким-то образом умудрялось жить на солнечных поверхностях.

— А вы ее можете увидеть по-настоящему в четырех измерениях?

— Да, — ответил он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее. Голос его звучал гордо и одновременно застенчиво. Лицо засветилось, он, казалось, был полон энтузиазма и стал похож на шестилетнего мальчика.

— И как такое возможно?

— Потому что я на самом деле не человеческое существо, — сказал он ей все с той же улыбкой. — Я аватара корабля. На самом деле вы говорите с кораблем, который способен снимать и по достоинству оценивать четырехмерные изображения. Имя корабля, мое истинное имя — «Не тронь меня, я считаю». Прежде я целиком принадлежал Культуре, теперь я независимое судно, пребывающее в основном в пределах того, что иногда называется Отдаление. Я — бродяга, разведчик и иногда с удовольствием предлагаю услуги в качестве переводчика Культуры (облегчаю общение между совершенно непохожими видами и цивилизациями) всем, кто нуждается в такой помощи. И, как я уже сказал, еще я коллекционирую изображения тех, кто кажется мне самыми совершенными существами в тех местах, куда приводят меня мои странствия.

— А вы не могли снять мое изображение так, чтобы я не знала об этом?

— В практическом смысле — да. Нет ничего легче.

— Но вы сначала пожелали спросить моего разрешения.

— Сделать это в тайне от вас было бы грубо, бесчестно, разве вы так не считаете?

Она несколько мгновений смотрела на него.

— Наверно, — сказала она наконец. — Так. А будете вы показывать кому-нибудь это изображение?

— Нет. До сего дня, когда я показал вам звездный полевой оконтуриватель, никто не видел этих изображений. У меня их много. Хотите?..

— Нет, — сказала она, улыбаясь и поднимая руку. — Не надо. — Изображение исчезло, и комната снова погрузилась в сумрак.

— Даю вам слово, что в том невероятном случае, если я все же решу показать кому-то ваше изображение, я не сделаю этого без вашего ясно выраженного разрешения.

— В каждом отдельном случае?

— В каждом отдельном случае. И такое же предварительное условие применимо к…

— А если вы сделаете это, если вы снимите мое изображение, то я что-нибудь почувствую?

— Ничего.

— Ммм. — Продолжая обнимать себя за ноги, она опустила лицо на колени под халатом, коснулась языком мягкой материи, потом ухватила ее зубами — взяла в рот маленькую складочку.

Химеранс несколько мгновений наблюдал за ней, потом сказал:

— Ледедже, вы мне разрешите снять ваше изображение?

Она выплюнула изо рта складочку материала, подняла голову.

— Я уже спрашивала у вас: а что с этого буду иметь я?

— А что бы вы хотели?

— Заберите меня отсюда. Возьмите меня с собой. Помогите бежать. Спасите меня от этой жизни.

— Я не могу это сделать, Ледедже, извините. — В голосе его слышалось сожаление.

— Почему?

— Это имело бы последствия.

Она снова уронила голову. Уставилась на ковер у прикрытого жалюзи окна.

— Потому что Вепперс самый богатый человек на планете?

— Во всем Сичультианском Энаблементе. И самый влиятельный. — Химеранс вздохнул. — Так или иначе, есть пределы моим возможностям. У вас свои традиции здесь, в этом мире, в гегемонии, которую вы называете Энаблемент, ваши собственные правила, традиции, обычаи и законы. Считается неприемлемым вмешиваться в жизнь других сообществ, если только у вас нет достаточно веских оснований и согласованного стратегического плана. Как бы нам этого ни хотелось, мы не можем просто идти на поводу у наших собственных сентиментальных порывов. Мне искренно жаль, но, как это ни печально, то, что вы просите, вне моих возможностей.

— Значит, я ничего не буду иметь с этого, — сказала она, чувствуя, с какой горечью зазвучал ее голос.

— Я уверен, что мог бы открыть счет в банке с такой суммой, которая помогла бы…

— Вепперс ни за что не позволит мне жить независимой жизнью, — сказала она, покачав головой.

— Но, может быть…

— Да сделайте уже это, — сказала она, еще крепче обхватив себя за ноги и посмотрев на него. — Мне нужно встать или как?

— Нет. Вы уверены?..

— Делайте, — сердито повторила она.

— Может быть, я все же могу предложить вам какую-то компенсацию…

— Да, да. Что сочтете нужным. Сделайте мне сюрприз.

— Сюрприз?

— Вы меня прекрасно слышали.

— Вы уверены?

— Уверена, уверена. Ну, вы уже закончили?

— Ага, — проговорила Смыслия, медленно кивая головой. — Похоже, это оно и есть.

— Корабль внедрил мне в голову невральное кружево?

— Да. Вернее… он внедрил семя — кружево разрастается.

— Я тогда ничего такого не почувствовала.

— И не должны были. — Смыслия посмотрела в сторону пустыни. — Да, «Не тронь меня, я считаю», — сказала она, и у Ледедже создалось впечатление, что Смыслия говорит с самой собой. — Наступательный корабль ограниченного действия — НКОД — класса «Хулиган». Объявлен Эксцентриком и Отдаленцем больше тысячи лет назад. А несколько лет назад совсем пропал из виду. Может быть, ушел на покой.

Ледедже тяжело вздохнула.

— Наверно, я сама виновата — сказала ему «Сделайте мне сюрприз». — Но в душе она чувствовала подъем. Тайна была разгадана почти наверняка, и она заключила неплохую сделку — спаслась от смерти. По крайней мере в какой-то степени.

«Но что будет со мной?» — подумала она, посмотрела на Смыслию, чей взгляд по-прежнему был устремлен в дымчато-горячее далеко, где гуляли пыльные вихри и горизонт подрагивал в мираже озера или моря.

«Что будет со мной?» — спрашивала она себя. Неужели она зависит от милосердия этой виртуальной женщины? Не подпадает ли она под действие какого-нибудь соглашения между Энаблементом и Культурой? Принадлежит ли она самой себе или находится в чьем-то владении и остается чьей-то игрушкой? Что ж, наверное, она может задать этот вопрос.

И тут же она поймала себя на том, что готовится прибегнуть к своему «голоску», как она его называла: кроткий, мягкий, тихий, детский голос, которым она пользовалась, когда хотела продемонстрировать собственную уязвимость и бессилие, когда пыталась завоевать чье-то сочувствие, вызвать жалость к себе и, таким образом, уменьшить вероятность того, что ее обидят или унизят — напротив, может, даже дадут ей то, чего ей хочется. Она пользовалась этим приемом на всех — начиная от матери и кончая Вепперсом, и чаще успешно. Но сейчас она остановилась в нерешительности. Она очень гордилась этой своей хитростью, но здесь действовали другие правила, здесь все было иное. Ради своей чести, ради того, что может стать новым началом ее жизни, она должна спросить об этом напрямую без всяких уловок.

— И что же будет со мной, Смыслия? — спросила она, глядя не на Смыслию, а в пустыню.

Смыслия посмотрела на нее.

— Что будет с вами? Вы хотите сказать — сейчас? Куда вы пойдете?

Она, все еще не осмеливаясь посмотреть в глаза другой женщине, кивнула.

— Да.

«В какую же странную, почти нелепую ситуацию я попала, — подумала она. — Нахожусь в этой идеальной, но… саморазоблачительной имитации, разговариваю с суперкомпьютером о моей судьбе, о моей последующей жизни». Что будет дальше? Предоставят ли ей свободу и возможность самой строить свою жизнь в этом виртуальном мире? Вернут ли ее в некотором роде в Сичульт, даже к Вепперсу? Могут ли ее просто выключить, как программу, — ведь не живая же? Еще несколько секунд, еще одно предложение из не существующего в реальности виртуального рта Смыслии могут повернуть ее жизнь в ту или иную сторону: к отчаянию, к торжеству, к полному уничтожению. Все эти вопросы нашли ответы (если только она уже не пребывала в заблуждении относительно того, где находится и с кем разговаривает на самом деле) в тех словах, что были сказаны в следующие мгновения.

Смыслия надула щеки.

— По большому счету это вам решать, Ледедже. Вы фактически в уникальной, беспрецедентной ситуации. Но и при отсутствии сопроводительной документации вы по существу представляете собой совершенно жизнеспособный, независимый мыслеразум в совершенно рабочем состоянии и наделенный сознанием со всеми вытекающими из этого последствиями относительно прав и прочего.

— И какие же это последствия? — спросила Ледедже. Ей уже стало полегче, но она хотела получить подтверждение.

Смыслия ухмыльнулась.

— Вообще-то только хорошие. Я полагаю, что вы прежде всего пожелаете пройти реконфигурацию.

— И что это такое?

— Технический термин, обозначающий возвращение в Реал в физическом теле.

Хотя у нее и не было реального сердца или рта, поскольку все это было имитацией, она почувствовала, как екнуло у нее в сердце и пересохло во рту.

— А это возможно?

— Возможно, рекомендовано и является стандартной процедурой в таких ситуациях. — Смыслия издала глуховатый смешок и махнула в сторону пустыни. Она вела рукой, а перед Ледедже на мгновения открывались видения других виртуальных, насколько она понимала, миров внутри или по соседству с тем, в котором она находилась: огромные сверкающие города, горные хребты в ночи, оплетенные трубами и освещенные, громадный корабль или мобильный город, плывущий по желто-белому морю под лазурными небесами, бескрайний простор, в котором нет ничего, кроме воздуха, наполненного гигантскими полосатыми деревьями, похожими на какие-то зелено-голубые завитки, а еще виды и структуры, которые она воспринимала глазами, но не могла бы описать. Все это, подумала она, было возможно в виртуальном мире, но невероятно в том, что Смыслия походя назвала Реалом. Потом снова вернулась пустыня. — Вы, конечно, можете остаться и здесь, — сказала Смыслия. — В любой среде или комбинации сред, которые вас устроят, но я полагаю, вы пожелаете иметь реальное физическое тело.

Ледедже кивнула. Во рту у нее по-прежнему была сушь. Неужели это и в самом деле так просто?

— Пожалуй, так я и сделаю, — сказала она.

— Благоразумно. Можете мне поверить, теоретически существует множество всевозможных физических форм, в которые вы можете быть реконфигурированы, но я бы на вашем месте предпочла ту, к которой вы привыкли. По крайней мере вначале. Контекст — это все, а первый контекст, в котором мы оказываемся, это контекст нашего собственного тела. — Она смерила Ледедже взглядом. — Вас устраивает ваша нынешняя внешность?

Ледедже распахнула синий халат, который все еще был на ней, и оглядела себя, потом снова запахнула его, ветерок чуть поигрывал его полами.

— Да, — неуверенно сказала она. — Я не могу решить, хочу ли я иметь какие-либо татуировки или нет.

— Их можно будет легко добавить впоследствии, хотя и не на генетическом уровне, к которому вы привыкли. Не могу предоставить вам такую опцию. Эта информация не проходит. — Смыслия пожала плечами. — Я оставлю вам изображение, которое вы можете изменять сколько угодно, пока не получите то, что вам хочется. И тогда я сниму с него спецификации.

— Вы вырастите для меня тело?

— Завершу имеющуюся заготовку.

— И сколько на это уйдет времени?

— Здесь — совсем немного. Или столько, сколько вы пожелаете. А в Реале — около восьми дней. — Смыслия снова пожала плечами. — В моем стандартном запасе неодушевленных тел нет Сичультианской формы… прошу прощения.

— А есть какое-нибудь тело, которое я могла бы занять прямо сейчас?

Смыслия улыбнулась.

— Не можете дождаться?

Ледедже тряхнула головой, чувствуя, как загорается ее кожа. На самом деле она хотела как можно скорее выяснить, не жестокая ли это шутка. Если все это взаправду, то она не хотела ждать настоящего тела, чтобы вернуться на Сичульт.

— На это уйдет около дня, — сказал Смыслия. Она кивнула в сторону появившейся в воздухе фигуры обнаженной женщины с закрытыми глазами. Отдаленно она напоминала сичультианку. Кожа была грязновато-серого цвета, потом стала совершенно черной, потом почти белой, потом перебрала почти все оттенки цветов. В то же время изменялись обхват в талии и рост фигуры — то уменьшались, то увеличивались. Немного менялись форма головы и черты лица. — Вы можете выбирать в пределах этих параметров с учетом имеющегося у вас времени, — сказала Смыслия.

Ледедже задумалась. Она вспомнила, какой оттенок кожи у Вепперса.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы сделать ее по-настоящему сичультианкой? И не черной, а красновато-золотистой?

Смыслия чуть-чуть прищурилась.

— Еще несколько часов. А всего около дня. У вас будет внешний вид сичультианки, но полностью вы таковой не будете, я имею в виду внутри. Анализ крови, взятие ткани и почти любое медицинское инвазивное вмешательство тут же выявят это.

— Ничего. Думаю, именно это мне и надо, — сказала Ледедже. Она заглянула в глаза Смыслии. — У меня нет денег, чтобы заплатить за это. — Она слышала, что в Культуре нет денег, но ничуть в это не верила.

— Пусть вас это не беспокоит, — ответила Смыслия. — Мы не взимаем платы.

— Вы сделаете это из доброты или я буду чем-то вам обязана?

— Назовем это добротой, но я делаю это с удовольствием.

— Тогда спасибо, — сказала Ледедже. Она вежливо поклонилась. Смыслия ответила на это улыбкой. — И еще, — сказала Ледедже, — мне нужно как-то устроить возвращение на Сичульт.

Смыслия кивнула.

— Это наверняка возможно. Хотя, слово «устроить» в Культуре не обязательно имеет то значение, что в Энаблементе. — Смыслия помолчала. — Позвольте узнать, что вы собираетесь делать, когда вернетесь?

«Конечно, убить этого сучьего потроха Вепперса, — мрачно подумала Ледедже. — И…» Но были некоторые вещи, некоторые мысли, такие тайные, такие потенциально опасные, что она научилась скрывать их даже от самой себя.

Она улыбнулась, подумала, что, может быть, это дружелюбное виртуальное существо умеет читать мысли.

— Мне там нужно закончить одно дело, — ровным голосом сказала она.

Смыслия кивнула с непроницаемым лицом.

Они обе снова повернулись в сторону пустыни.

ГЛАВА 6

Прин проигнорировал убывающий воздушный транспорт. Гигантский черный жук тоже проигнорировал его. Его огромные крылья раскрылись полностью — на каждом был изображен ухмыляющийся череп, — и он пришел в движение. Гигантский жук взмыл вверх. Струи воздуха от его крыльев подняли с земли пыль и мелкие кусочки костей, а Прин, все еще одной из своих передних конечностей прижимавший крохотное, впавшее в ступор тело Чей к своей массивной груди, добрался до плоской посадочной площадки и пробежал по ней к дверям кровяной мельницы.

Он распахнул дверь, потом ему пришлось пригнуться, чтобы протиснуться внутрь. Он выпрямился, зарычав, ветер от крыльев улетающего жука поднял вокруг него пыльный вихрь, который прошелся по темным неровным доскам пола туда, где перед высоким сияющим проемом бледно-синего цвета, в сработанной из костей и сухожилий трескучей, тихо постанывающей машинерии мельницы, стояла группа ухмыляющихся демонов и перепуганных павулеанцев.

Кто-то проговорил:

— Три.

Дверь за спиной Прина, оказавшись в двойном вихре, образованном крыльями жука, захлопнулась, мельница сотряслась, и тот слабый свет, что проникал в помещение снаружи, потускнел вдвое. Прин остановился, оценивая обстановку. Чей оставалась неподвижной в его передней конечности. Ему показалось, что он чувствует ее дрожь у себя на груди и слышит ее хныканье. Демоны и павулеанцы застыли, как в немой сцене.

Пологий пандус вел вниз с пола мельницы к голубой дымке высокого дверного проема — дымка подрагивала, изменяла освещенность, словно состояла из тумана. Прину показалось, что он уловил по другую сторону какое-то движение, но уверенности у него не было. Перед ним стояли шесть демонов. Это была четвероногая некрупная разновидность, но при таком количественном превосходстве они вполне могли справиться с ним. Двое из них выходили прежде из мельницы посмотреть, как садится летающий жук. Другие четверо, каждый из которых держал по павулеанцу, вышли из брюха жука. Других четырех павулеанцев уже не было — возможно, уже прошли через ворота и вернулись в Реал.

— И чего бы ты хотел? — спросил один из мельничных демонов у Прина, другой тем временем кивнул двум демонам из жука. Эти двое отпустили своих павулеанцев, которые приземлились на все четыре конечности, беззвучно засеменили вниз по пандусу и исчезли в голубоватом тумане проема.

Другой мельничный демон сказал:

— Один.

— Нет-нет-нет! — закричал один из двух оставшихся павулеанцев, пытаясь вырваться из лап державшего его демона.

— А ну тихо, — сказал державший его демон и встряхнул павулеанца. — Может, еще и не ты останешься.

— Брат? — мельничный демон, который обращался к Прину, сделал шаг ему навстречу.

Прин почувствовал слабый укол колючки в шею. Контрабандный код заканчивался; предупреждение из четырех уколов — так ему сказали. Четыре укола — и он вернется к своей прежней форме — обычный кодированный павулеанец, беззащитный и не имеющий надежды, как Чей, дрожащая и крепко прижатая к его груди. Еще один укол. Так, значит, уже четыре, три…

Он даже не пытался зарычать еще раз — к чему без нужды тратить дыхание? Он просто бросился вперед, прыгнул на группу демонов и павулеанцев. Он врезался в приближавшегося к нему мельничного демона, пока еще удивление только начинало брезжить на его лице и он не успел поднять свои хоботы, чтобы оттолкнуть Прина, который плечом и головой отшвырнул его в сторону, и тот растянулся на полу.

Все это происходило очень медленно. Он спрашивал с себя, неужели именно с такой скоростью хищники в Реале воспринимают происходящее вокруг — может быть, в этом и состоит одна из причин, по которой они так легко догоняют свои жертвы, — или это просто дополнительная опция, которой оснащены демоны в Аду, чтобы иметь еще большее преимущество над своими жертвами или же чтобы они могли дольше наслаждаться этими мгновениями.

Теперь четыре демона из жука повернулись к нему. Он понял, что те двое, которые держали павулеанцев, его мало волнуют (он уже и думал, как хищник, как один из этих ублюдков!), потому что они не отпустят свои жертвы, по крайней мере пока еще не отпустят.

Один из оставшихся демонов среагировал быстрее других, он открыл в рыке свою пасть и стал подниматься на задние ноги, вытягивая передние в сторону Прина.

Его несколько сковывал тот небольшой неподвижный груз, что он прижимал к своей широченной, поросшей шерстью груди. Чей. Сумеет ли он просто перебросить ее через дверной проем отсюда? Вероятно, нет. Он должен будет остановиться, прицелиться, метнуть ее. На это уйдет слишком много времени, а демоны располагались так, что одному из них достаточно будет поднять переднюю конечность, чтобы отшвырнуть ее в сторону. А к тому моменту он потеряет всю свою временную силу и будет не сильнее, чем она сейчас — даже одному демону не сможет противостоять.

Делая следующий широкий, прыгающий шаг, он понял, что может использовать кривобокость к своей выгоде. Демон перед ним, собирающийся броситься на Прина, учел необычный характер его бега и подсознательно готовился перехватить его через два-три метра, рассчитывая на установившийся ритм, очевидный по его движениям.

Прин перебросил Чей из одной передней конечности в другую и прижал ее к груди с другой стороны. Это стоило ему потери некоторой инерции движения, но дало большее преимущество с точки зрения разрушения той тактики, что выбрал демон, собирающийся его остановить.

Прин распахнул челюсти, когда почувствовал третий укол в шею. Оставался еще один. Четвертый укол будет означать, что он мгновенно вернется в свое маленькое, побитое тело, в котором он был как в ловушке в течение нескольких последних месяцев.

У демона даже не было времени удивиться. Прин сжал зубы, чувствуя, как его клыки вонзаются сквозь шерсть в кожу, плоть, сухожилия и связки, а потом доходят до кости меньшего демона. Он уже поворачивал голову — инстинктивная реакция, дававшая его челюстям время сомкнуться полностью. Демон теперь тоже начал поворачиваться под воздействием большей массы нападающего. Прин продолжил движение, не разжимая челюстей, чувствуя, как хрустит и ломается кость у него во рту. Он развернулся вместе с демоном, используя для этого их общую массу, но при этом продолжая движение вперед и раскручивая тело укушенного демона, ноги которого, молотя в воздухе, ударили второго демона, отшвырнув его в сторону рычащим шаром. Прин разжал челюсти; первый демон отлетел от них, заскользил по полу, оставляя за собой кровавый след. Он едва не сбил с ног одного из двух других демонов, которые все еще держали павулеанцев.

Прин был уже почти у начала нисходящего к сияющему голубому проему внизу пандуса. Он сделал последний прыжок, подскочил в воздух.

И в этот момент он понял, что сделал это, что они доберутся до проема, который плыл к ним навстречу, когда он летел по воздуху, движимый еще тем последним мощным толчком его задних ног.

«Один», — подумал он.

Мельничный демон сказал «один», после того как в проем пробежали два последних павулеанца.

А когда он только влетел в здание мельницы, голос — тот же самый голос, как он понял теперь, — сказал: «Три».

Три — и два маленьких павулеанца опрометью пронеслись в голубые сияющие ворота. «Один».

Счет шел от большего к меньшему.

Конечно же, ворота вели счет. Ворота или те, кто управлял ими с этой стороны (а скорее, с другой стороны, из Реала), знали, скольких еще ожидать, сколько им можно пропустить.

Еще всего одному лицу будет разрешено перейти из Ада в Реал.

Он достиг вершины своего последнего отчаянного прыжка. Проем был перед ним — мерцающая преграда в виде голубого тумана, наполненного тенями. Он подумал: может быть, благодаря тому, что они с Чей почти слились воедино телами, им удастся проскочить обоим, обмануть эти ворота. Или, может быть, ему и ей удастся проскочить, потому что она впала в ступор, в лучшем случае находится в полубессознательном состоянии.

Он начал падение в воздухе, ворота находились теперь от него всего на расстоянии тела. Он переместил Чей в центр своей груди, держа обеими передними конечностями, которые вытянул перед собой. Если действительно пропустят только одного, если позволено пройти только одному закодированному сознанию, то пусть это будет она. А ему придется перебиваться здесь, нести то дополнительное наказание, которое изобретут эти дьяволы.

Она, конечно, будет не в состоянии рассказать о том, что они пережили; она, возможно, забудет или будет отрицать все, что произошло здесь. Возможно, она сама не будет верить тому, что это вообще случилось. Она отрицала существование Реала, пока была здесь, слишком легко покорилась ужасающей действительности этого кошмара вокруг нее. Скорее всего, она точно так же будет отрицать невероятный мрак Ада, когда окажется в безопасности Реала, даже если и будет помнить все это.

А что, если она не придет в себя по другую сторону? Что, если она сошла с ума и возвращение к реальности не изменит ее состояния?

Должен ли он оставаться куртуазным до идиотизма или трезвомыслящим до эгоизма, до желания спасти собственную шкуру?

Он согнулся, сжался, развернулся, сделал кульбит, видя быстро надвигающийся на него мерцающий голубым светом проем. Он пролетит первым, держа Чей сзади.

Он никогда не оставит ее. Она может оставить его.

В этот момент время контрабандного кода кончилось. Он моментально вернулся к своей прежней форме — за мгновение до того, как два маленьких павулеанских тела влетели в голубой мерцающий туман.

ГЛАВА 7

«Ореол 7» величественно катился по покрытой туманом долине, его царственное движение сопровождалось маленькими устремляющимися вверх клочками и облачками пара, которые словно старались зацепиться за трубы и лонжероны, будто не хотели их отпускать. Гигантское «Колесо» оставляло за собой расчищенную дорогу, которую вскоре снова бесшумно затягивало серым неспешным туманом, но за это краткое время можно было разглядеть землю внизу.

Вепперс плавал в бассейне, поглядывая на укрытую туманом землю, где высокие округлые холмы километрах в двадцати поднимались из серых пелен. Вода вокруг него подрагивала и пульсировала по мере того, как амортизаторы мобильного бассейна сглаживали неровности, встречавшиеся на неровном пути «Ореола 7» по затянутой туманом земле.

«Ореол 7» представлял собой «Колесо», транспортное средство для передвижения по бескрайним равнинам, холмистой местности и мелким морям Обреча — самого большого континента Сичульта. Имея сто пятьдесят метров в диаметре и двадцать в поперечнике, «Ореол 7» походил на гигантское колесо обозрения, сорвавшееся со своей оси и покатившееся по земле.

Подразделение «Планетарные проекты» корпорации «Вепрайн» (Сичульт) изготовило несколько стандартных типоразмеров «Колеса». Большинство из них были мобильными отелями, в которых богачи отправлялись в круизы по континенту. «Ореол 7», частное транспортное средство Вепперса, было самым большим и впечатляющим из крупнейшего безспициевого класса, и хотя по диаметру оно не превосходило остальных, в нем было тридцать три, а не тридцать две гондолы.

В отдельных кабинах «Ореола 7» имелись роскошные апартаменты, банкетные залы, приемные, два отдельных бассейна и банные комплексы, гимнастический зал, цветочные террасы, кухни, кухонные сады, командный и коммуникационный отсеки, силовая и сервисная установки, гаражи для наземного транспорта, ангары для верхолетов, эллинги для катеров, парусников и малых подлодок, помещения для экипажа и слуг. «Ореол 7» был скорее не транспортным средством, а мобильным особняком.

Тридцать три кабины не были жестко прикреплены к ребрам «Колеса» — они могли менять свое положение либо по желанию Вепперса, либо по дорожным условиям; при движении по крутым склонам — а в особенности при их пересечении, где не было проложенных для «Колес» дорог — все тяжелые секции можно было спускать поближе к земле, при этом смещался к земле и центр тяжести, что повышало безопасность и позволяло взбираться на склоны, которые казались непреодолимыми и пугающими. Было известно, что Вепперс, забравшись во время таких маневров в верхнюю подвешенную на кардане гондолу обозрения, любит пугать гостей такими маневрами. Для перехода из одной гондолы в другую, когда они располагались плотной цепочкой, достаточно было сделать шаг. Или же можно было воспользоваться одним из нескольких шарообразных лифтов, которые двигались в трубе малого диаметра, расположенной внутри главной структуры колеса.

Вепперс смотрел на подернутые синей дымкой холмы вдалеке, пытаясь вспомнить, принадлежат они ему или нет.

— Мы уже в границах имения? — спросил он.

Джаскен стоял у бассейна, вежливо держась вне поля зрения хозяина и разглядывая затянутый туманом ландшафт через усилительные окулинзы, которые позволяли увеличивать детали, выявлять тепловую сигнатуру земли, имеющую преимущественно низкотемпературный характер, и любые радиоисточники.

— Сейчас узнаю, — ответил он и пробормотал что-то. — Да, господин Вепперс, — сказал он. — Капитан Буссер сообщает, что мы уже тридцать километров как в границах имения. — Джаскен воспользовался небольшой клавиатурой на задней стороне панели, прикрепленной к гипсу, охватывающей его левую руку, чтобы наложить координатную сетку на то, что он видел в окулинзах. Верно, тридцать километров приблизительно отвечало действительности.

Капитан Буссер, командир «Ореола 7», была женщиной. Джаскен подозревал, что она была нанята за привлекательную внешность, а не профессионализм, а потому проверял все ее сообщения, пытаясь поймать ее на ошибке, чтобы потом убедить Вепперса в ее непригодности для этой работы.

— Гмм-м, — произнес Вепперс. Если подумать, то ему в принципе было все равно, принадлежат ему эти холмы или нет. Он автоматически поднес правую руку к лицу, его пальцы осторожно потрогали протез кончика носа, которым он пользовался, пока под ним не нарастут хрящи и плоть. Протез был великолепен, в особенности с гримом, но он все еще ощущал его. В следующие дни после происшествия в опере он отменил несколько встреч и отложил гораздо больше.

Ну и история приключилась. Замолчать ее полностью не удалось, в особенности потому, что ему пришлось отменять без заблаговременного предупреждения назначенные на этот вечер встречи. Доктор Сульбазгхи сочинил историю прикрытия, согласно которой Джаскен отсек кончик носа хозяина, когда они фехтовали.

— Ничего, обойдется, — согласился Вепперс менее часа спустя после нападения на него девчонки, когда лежал на процедурном столе в больничном блоке, расположенном в глубинах городского дома в Убруатере. Он мучительно осознавал, что голос его звучит странно, сдавленно, гнусаво. Сульбазгхи забинтовывал его нос, обработав его свертывающими веществами, антисептиком и стабилизирующим подготовительным гелем; вызвали специального пластического хирурга, который уже был на пути в особняк. Тело девчонки уже уложили в мешок и поместили в холодильник покойницкой. Доктор Сульбазгхи должен был позднее избавиться от тела.

Вепперса все еще немного трясло, несмотря на все противошоковые средства, что ему дал доктор Сульбазгхи. Он лежал там, думал, а доктор суетился вокруг него. Вепперс ждал возвращения Джаскена; тот был на пути из оперного театра, где оставался, чтобы проверить, все ли следы случившегося будут уничтожены, и подкорректировать все истории, которые должны будут рассказывать свидетели.

Не нужно ему было убивать девчонку. Глупый, импульсивный поступок. В тех редких случаях, когда такое необходимо, ты должен делать это чужими руками, передоверить кому-нибудь вроде Джаскена и тех, кого специально нанимали для таких заданий. Всегда так, чтобы можно было отпереться, остаться ни при чем, иметь алиби.

Но тут он был слишком возбужден преследованием, знанием того, что беглянка так близко, заперта в оперном театре, практически ждет, когда ее схватят. А он, конечно, хотел быть частью охоты, поимки!

Но убивать ее ему не следовало! И не потому, что она доброго стоила, что на нее было потрачено немало сил и денег; проблема состояла в том, что теперь нужно будет объяснять ее отсутствие. Люди обратят внимание, что она долго не появляется. После ее побега от кутюрье была придумана история прикрытия, говорили, что она больна, его пиарщики намекали на некое редкое заболевание, от которого страдают только интаглиаты.

Теперь придется говорить, что она либо умерла от этой болезни (а это повлечет за собой проблемы, связанные с Врачебной гильдией, страховщиками и, возможно, юристами клиники, которая осуществляла ее интаглиацию), или же сочинить более унизительную, хотя и более правдивую историю — сказать, что она сбежала. Он уже прикидывал, не сообщить ли, что ее, возможно, похитили, или что ей позволили уйти в монастырь, или еще что-нибудь в этом роде. Но оба эти варианта были чреваты большим числом осложнений.

Хорошо еще, что он хотя бы вернул ножи. Они все еще были заткнуты за пояс его брюк. Он снова прикоснулся к их рукояткам — удостовериться, что они все еще при нем. Нет нужды избавляться от орудия убийства, если ты собираешься гарантированно избавиться от тела. Украсть ножи — надо же, на какое оскорбление решилась эта сучка! В конечном счете она оказалась не более чем неблагодарной маленькой воришкой. Да еще и укусила его! Может, даже хотела прокусить ему горло и убить! Как эта сучка посмела?! Как она посмела поставить его в такое положение!

Он был рад, что убил ее. И, как он понял теперь, это у него был первый опыт такого рода; забрать чужую жизнь собственными руками — он испытал много разных ощущений, но такого он еще никогда не делал. Когда все успокоится, нос у него нарастет и все вернется в норму, это чувство у него останется, полагал он.

Он вспомнил, что никого не насиловал — нужды такой не было — до того, как в первый раз взял ее против ее воли лет десять назад; значит, она в двух случаях стала для него источником новых ощущений. Так что нужно отдать ей должное, неохотно признал он: это была своего рода компенсация за все те неприятности и неудобства, что она ему доставляла.

Да, ощущение незабываемое: вонзить в кого-то нож и почувствовать, как этот человек умирает. Каким бы сильным ты ни был, это потрясает. Он все еще видел выражение глаз девчонки, когда она умирала.

В этот момент вернулся Джаскен, снял окулинзы и кивнул двум зеям, охранявшим дверь в палату клиники.

— У тебя тоже должно быть ранение, Джаскен, — сразу же сказал Вепперс, сердито глядя на шефа своей службы безопасности, словно тот был виноват в случившемся. Теперь ему пришло в голову, что так оно и было на самом деле, ведь в обязанности Джаскена входило приглядывать за расписанной девчонкой и не допускать ее побегов. — Мы скажем, что ты отсек мне кончик носа, когда мы фехтовали, но мы не можем допустить, чтобы люди думали, будто ты превзошел меня. Ты должен лишиться глаза.

Лицо Джаскена, и без того бледное, побледнело еще сильнее.

— Но, господин Вепперс…

— Или пусть это будет сломанная рука. Что-нибудь серьезное.

Доктор Сульбазгхи кивнул.

— Я думаю, лучше сломанная рука. — Он посмотрел на руку Джаскена, видимо, делая выбор от имени Вепперса.

Джаскен сердито посмотрел на Сульбазгхи.

— Господин Вепперс, прошу вас… — сказал он, обращаясь к Вепперсу.

— Ты ведь можешь сделать чистый перелом, да Сульбазгхи? — спросил Вепперс. — Чтобы быстро залечилось?

— Легко, — сказал Сульбазгхи, улыбаясь Джаскену.

— Господин Вепперс, — сказал Джаскен, расправляя плечи. — Это поставит под угрозу мою способность охранять вас в том случае, если наши другие рубежи обороны будут нейтрализованы и между вами и нападающим останусь только я.

— Ммм-м, пожалуй, — сказал Вепперс. — И все же, нам что-то нужно. — Он нахмурился, задумавшись. — Как ты отнесешься к дуэльному шраму? На щеке, где он будет заметен всем?

— Это должен быть очень большой, очень глубокий шрам, — резонно вмешался доктор Сульбазгхи. — Возможно, пожизненный. — Он пожал плечами, когда Джаскен снова сердито уставился на него. — Травмы должны быть пропорциональны, — аргументировал он.

— Могу я предложить гипс для блезиру на пару недель? — сказал Джаскен, похлопав себя по левой руке. — История о сломанной руке останется, но при этом не пострадают мои охранные функции. — Он язвительно улыбнулся доктору. — Я бы даже мог спрятать в гипсе дополнительное оружие на всякий пожарный случай.

Вепперсу это понравилось.

— Хорошая мысль. — Он кивнул. — Так и сделаем.

Сейчас, плавая в бассейне на вершине «Ореола 7», Вепперс осторожно потрогал пальцами странную, теплую поверхность протеза и улыбнулся этому воспоминанию. Предложение Джаскена было вполне разумным, но видеть выражение на его лице, когда он думал, что ему выколют глаз или в действительности переломают руку, — это был один из ярких моментов того жуткого вечера.

Он снова посмотрел на горы. Сегодня рано утром, купаясь, он приказал поднять гондолу с бассейном на верхушку громадного колеса, а теперь развернулся и поплыл к другой стороне, где, завернувшись в плотный халат, уснула в шезлонге одна из девиц его разъездного гарема.

Вепперс искренно считал, что у него лучший разъездной гарем в Энаблементе, что десяти таких красавиц больше нет ни у кого. Но эта девица, которую звали Плер, была особой даже среди этой великолепной десятки: одна из его двух девиц-оборотней, умевших принимать внешность и манеры той публичной фигуры женского пола, к которой он чувствовал расположение. В его постели, конечно, побывало немало — очень немало, как он сам первый признавал это, — суперзнаменитых звезд экрана, певиц, танцорок, ведущих, спортсменок, изредка политиков и тому подобных, но их соблазнение могло отнимать слишком много времени; истинно знаменитые, даже если они были свободны и не имели никаких обязательств, желали, чтобы за ними какое-то время ухаживали, даже если речь шла о самом богатом человеке в Энаблементе, и обычно было гораздо проще, если одна из его девиц-оборотней изменяла себя, — и изменяла хирургически, если в противном случае на изменения уходило слишком много времени, — чтобы выглядеть, как красавица, которой заинтересовался хозяин. Ведь он, в конечном счете, желал их не за какие-то интеллектуальные способности; кроме того, это давало ему и еще одно преимущество: позволяло устранять имевшиеся у оригинала физические недостатки.

Вепперс, плывя, бросил взгляд на Джаскена и кивнул ему в сторону спящей девицы, которая в настоящий момент была похожа — необычно для Вепперса — на ученого. Плер недавно приняла внешность удивительно красивого доктора евгеники из Ломбе, которую Вепперс увидел мельком на балу в Убруатере немного ранее в этом году, но которая была исполнена отвратительной решимости сохранить верность мужу, несмотря на всю лесть и подарки, которые гарантированно должны были вскружить любую голову (включая и голову мужа, которому и нужно было всего лишь закрыть глаза). Джаскен подошел к спящей Плер, когда Вепперс подплыл к стенке бассейна, плеснул водой и показал Джаскену, что тот должен делать.

Джаскен кивнул, подошел к шезлонгу сзади, взял его за опору снизу, гипс на руке лишь чуть-чуть замедлял его движения, приподнял на высоту головы и скинул девицу в бассейн, та завизжала и подняла фонтан брызг. Вепперс все еще смеялся, отбивая ее разъяренные удары и одновременно стягивая с нее халат. В этот момент Джаскен нахмурился, приложил палец к уху, потом опустился на оба колена перед бассейном и принялся взволнованно махать рукой.

— Что? — рассерженно прокричал Вепперс Джаскену. Один из ударов Плер почти достиг цели, ее пальцы скользнули по его щеке, в глаза ему попала вода. — Нос не задень, глупая сука!

— Это Сульбазгхи, — сказал ему Джаскен. — Дело чрезвычайной важности.

Вепперс был гораздо больше и сильнее Плер. Он обхватил ее, развернул, прижал к себе, а она бранила его и Джаскена, кашляя и брызгая водой.

— Что? Что-то случилось в Убруатере? — спросил Вепперс.

— Нет. Он летит сюда. Через четыре минуты будет. Он не говорит, что случилось, но утверждает, что дело чрезвычайной важности. Сказать Буссер, чтобы она выставила посадочную платформу?

Вепперс вздохнул.

— Пожалуй. — Он наконец-то стащил с Плер халат. Она почти перестала сопротивляться и кашлять. — Иди встреть их, — сказал он Джаскену, который кивнул и пошел прочь.

Вепперс подтолкнул голую девицу к стенке бассейна.

— А что касается тебя, молодая дама, — сказал он, кусая ее в шею с такой силой, что она издала вопль, — то ты продемонстрировала ужасные манеры.

— Ведь продемонстрировала, правда? — поддакнула Плер. Она знала, что хочет услышать Вепперс. — За это меня нужно проучить, согласен?

— Согласен. Прими положение. — Он оттолкнул в сторону плавающий халат, а Плер тем временем обеими руками уцепилась за край бассейна. — Я недолго, — крикнул он в спину уходящему Джаскену.

Все еще тяжело дыша, все еще излучая приятное сияние довольства и все еще орошая пол вокруг себя водой, капающей из-под ворсистого халата, Вепперс подался вперед на своем кресле и посмотрел на то, что лежало на широкой бледно-желтой ладони доктора Сульбазгхи. Кроме него, Сульбазгхи (все еще в лабораторном халате, он являл собой необычное зрелище), Джаскена и Астила, дворецкого Вепперса, в гостиной, обильно уставленной мебелью, никого не было. Снаружи, за пухлыми парчовыми валиками, колышущимися кисточками, подрагивающей на окнах бахромой из золотых нитей, был виден медленно рассеивающийся туман — и перед, и за «Колесом», продолжавшим свой путь в усиливающемся пастельном сиянии рассвета.

— Спасибо, Астил, — сказал Вепперс, беря у дворецкого чашку охлажденной настойки. — Ты мне больше не нужен.

— Господин Вепперс, — сказал Астил, поклонился и вышел.

Вепперс дождался, когда Астил уйдет, и только потом сказал:

— Так что у нас здесь?

Это — бог уже его знает, что оно такое, — было похоже на клубок тончайших проводов цвета тусклого матового серебра с оттенком синего. Сжать его, подумал он, и получишь что-то вроде камушка, что-то такое маленькое, что проглотить можно.

Вид у Сульбазгхи был усталый, изможденный, чуть ли не больной.

— Это обнаружилось в топке, — сказал он Вепперсу и провел рукой по жидким, неухоженным волосам.

— В какой топке? — спросил он. Он уверился было, что это один из тех вопросов, который кажется ужасно важным и судьбоносным его окружению, но который, стоит ему познакомиться с делом, можно легко скинуть на них — пусть себе беспокоятся и улаживают, если возможно. В конечном счете именно за это он им и платил. Но сейчас он, судя по атмосфере в комнате, уже начинал думать, что это проблема серьезная.

— Ничего не должно было остаться, — сказал Джаскен. — Какая температура?..

— Топка в Мемориальной больнице Вепперса, — сказал Сульбазгхи, тря лицо руками и избегая смотреть в глаза Вепперса. — Наш маленький друг той ночи.

«Господи боже, девчонка», — понял Вепперс, и в животе у него тревожно защемило. «И что теперь? Неужели эта вздорная сучка будет преследовать его и из могилы?»

— Ну, хорошо, — медленно проговорил он. — Думаю, мы можем согласиться, что все это очень некстати. Но какое… — Он махнул рукой в сторону серебристо-синих проводков, все еще лежащих на руке Сульбазгхи. — Какое отношение имеет вот эта штуковина — уж не знаю, что она такое, — к нашему случаю?

— Это то, что осталось от ее тела, — сказал Сульбазгхи.

— Ничего не должно было остаться, — сказал Джаскен. — Если топка была…

— Эта сраная топка была разогрета до нужной температуры! — пронзительно прокричал Сульбазгхи.

Джаскен со свирепым выражением стянул с лица окулинзы. Судя по его виду, он был готов наброситься на доктора.

— Господа, прошу вас, — спокойным голосом проговорил Вепперс, прежде чем Джаскен успел ответить Сульбазгхи. Он посмотрел на доктора. — Сульбазгхи, только давайте попроще — для человека, не отягощенного техническими знаниями. Что это за штуковина такая?

— Это невральное кружево, — сказал доктор уставшим голосом.

— Невральное кружево, — повторил Вепперс.

Он слышал о таких вещах. Ими пользовались продвинутые инопланетяне, которые появлялись на свет мокрыми комочками — такими же, как сичультиане, например, и которые не желали погружаться в нирвану, или забвение, или куда уж там они погружались; с помощью таких штук они сопрягались с разумами машин или записывали свои мысли, а также сохраняли свои души, свои мыслеразумы.

Вепперс посмотрел на Сульбазгхи.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что у девчонки в голове было невральное кружево?

Это было невозможно. Невральные кружева для сичультиан были под запретом. Боже мой, даже какие-то сраные наркожелезы и те для сичультиан были под запретом.

— Похоже на то, — сказал Сульбазгхи.

— И как же это могло остаться незамеченным? — спросил Вепперс. Он сердито уставился на доктора. — Сульбазгхи, ты же раз сто сканировал девчонку.

— Невральное кружево не проявляется на том оборудовании, которое есть у нас, — сказал Сульбазгхи. Он посмотрел на проволочки, лежавшие у него на ладони, и испустил тоненький безнадежный смешок. — Маленькое чудо — мы можем его видеть невооруженным глазом.

— И кто же ей его установил? — спросил Вепперс. — Врачи?

Сульбазгхи покачал головой.

— Это невозможно.

— Тогда кто?

— Я провел небольшое исследование после того, как доктор сообщил мне об этом, — сказал Джаскен. — Нам нужна помощь того, кто разбирается в таких вещах…

— Ксингре, — сказал Сульбазгхи. — Он знает. Или хотя бы знает, как выяснить.

— Ксингре? — переспросил Вепперс, нахмурившись. Джхлупианский торговец и почетный консул был его главным контактом с ближайшей к Энаблементу инопланетной цивилизацией. На лице у Джаскена появилось знакомое Вепперсу кислое выражение, означавшее, что он вынужден согласиться с Сульбазгхи. Они оба знали, что дело это огласке не подлежит. Почему же они предлагали посвятить в него инопланетянина?

— Он, она или оно, возможно, знает, — сказал Джаскен. — Все дело в том, что он сможет точно сказать, та ли эта штука, что мы думаем.

— А что мы думаем, черт побери? — спросил Вепперс.

Джаскен набрал в легкие побольше воздуха.

— Ну, мы думаем, что это… невральное кружево, такая штука, которой пользуется так называемая «Культура». — Он поморщился. Вепперс увидел, как Джаскен чуть не скрежещет зубами. — Трудно сказать — может, это подделка. С нашей технологией…

— Кому могло понадобиться его подделывать? — сердито сказал Сульбазгхи. Вепперс поднял руку, и Сульбазгхи замолчал.

Джаскен кинул сердитый взгляд на доктора, но продолжил:

— Мы сами выяснить это точно не сумеем, поэтому нам может понадобиться Ксингре — он проведет анализ с помощью диагностического оборудования, к которому у него есть доступ. Но похоже, что это одно из приспособлений Культуры.

Вепперс перевел взгляд с одного на другого.

— Это приспособление Культуры? — спросил он, протянув руку, в которую Сульбазгхи положил эту штуковину. Чем внимательнее он приглядывался, тем яснее видел, насколько тонки и миниатюрны эти нити, ответвляющиеся снова и снова от основных и без того очень тонких проводков. Этот клубок был удивительно мягок и практически невесом.

— Очень на то похоже, — подтвердил доктор.

Вепперс подбросил клубок в руке два-три раза — клубок волосков весил бы больше.

— Ладно, — сказал он. — Так что это значит? Ведь она не была гражданкой Культуры или чем-то в этом роде?

— Нет, — сказал Сульбазгхи.

— И… не было никаких признаков того, что она сопрягается с каким-то оборудованием?.. — Вепперс перевел взгляд с доктора на Джаскена, который стоял с болтающимися окулинзами, его рука в гипсе была прижата на груди, другая рука упиралась в первую локтем, а пальцы непрерывно поглаживали кожу вокруг рта. Он продолжал хмуриться.

— Нет, — повторил Сульбазгхи. — Возможно, она даже не знала, что у нее есть эта штука.

— Что? — спросил Вепперс. — Как такое возможно?

— Эти штуки растут внутри вас, — сказал Джаскен. — Если это то, что мы думаем, то оно было внедрено в нее в виде семени, а потом разрослось в мозгу и вокруг. А достигнув полного развития, эти штуки связуются практически с каждой клеткой мозга, с каждым синапсом.

— Почему же тогда ее голова не была размером с корзинку для фруктов? — спросил Вепперс. Он ухмыльнулся, но ни Сульбазгхи, ни Джаскен никак не прореагировали. Это было очень необычно и не предвещало ничего хорошего.

— Такие штуки добавляют меньше полупроцента к общему объему мозга, — сказал Джаскен. Он кивнул головой в сторону лежащего на ладони Вепперса клубка. — Даже то, что вы видите, является по большей части полой структурой, а в мозгу полости заполняются мозговой жидкостью. Тончайшие нити настолько тонки, что невидимы невооруженным глазом, и, возможно, они сгорели в топке.

Вепперс уставился на это странное, внешне ничем не примечательное устройство.

— Но зачем оно было в ее мозгу? — спросил он у обоих. — Для чего? При том, что, как мы установили, это не придавало ей никакой суперсилы или чего-то такого.

— Эти штуки используются для записи мыслеразума, — сказал Джаскен.

— Души, за отсутствием слова получше, — сказал Сульбазгхи.

— Это для того, чтобы людей Культуры можно было реинкарнировать, если они умирают внезапно, — сказал Джаскен.

— Я знаю, — терпеливо сказал Вепперс. — Я сам интересовался этой технологией. Не думайте, что я завидую. — Он попытался изобразить еще одну улыбку. И опять никакой реакции. Должно быть, это серьезно.

— Понимаете, — сказал Джаскен, — не исключено, что эта информация — ее мыслеразум — в момент смерти была передана в какое-то другое место. В конечном счете для этого такие штуки и существуют.

— Передана? — переспросил Вепперс. — Куда?

— Недалеко… — начал было Джаскен.

— Я не понимаю, каким образом. — Сульбазгхи покачал головой, кинув взгляд на Джаскена. — Я тоже провел исследование. На это нужно время и комплект клинического оборудования. Мы ведь говорим о личности во всей ее сложности, обо всех воспоминаниях. Это невозможно передать за секунду-другую, как страничку какого-нибудь говеного текста.

— Мы здесь имеем дело с тем, что у инопланетян зовется Технология восьмого уровня, — презрительно сказал Джаскен. — Я не знаю ее возможностей. Мы сейчас похожи на первобытного человека, который смотрит на экран и говорит, что это невозможно, потому что никто не может с такой скоростью делать рисунки на стене пещеры.

— И все же пределы возможностей существуют, — гнул свое Сульбазгхи.

— Несомненно, — ответил Джаскен. — Но мы понятия не имеем, каковы они.

Сульбазгхи набрал в грудь воздуха, собираясь ответить, но за мгновение до того, как он открыл рот, заговорил Вепперс:

— Что ж, в любом случае, новости неважные, господа. — Он протянул руку, возвращая клубочек Сульбазгхи. Доктор взял его и сунул в карман своего лабораторного халата.

— Значит… — сказал Вепперс. — Если в этом содержался ее мыслеразум, то, вероятно, эта штука должна знать…

— Все, вплоть до момента ее смерти, — сказал Сульбазгхи.

Вепперс кивнул.

— Джаскен, — сказал он, — узнай у Йарбетайля, каковы наши отношения с Культурой.

— Слушаюсь, — сказал Джаскен, отвернувшись на мгновение, чтобы соединиться с личным секретарем Вепперса, который уже наверняка сидел за своим столом в гондоле исполнительного офиса «Ореола 7». Джаскен прислушался, пробормотал что-то, повернулся назад. — Господин Йарбетайль характеризует наши отношения с Культурой как туманные, — язвительно проговорил Джаскен, пожав плечами. — Не знаю, то ли он хочет пошутить, то ли еще что.

— Так, — сказал Вепперс. — Значит, практически никаких отношений с Культурой у нас нет, верно? — Вепперс посмотрел на двух своих собеседников. — Верно.

Джаскен покачал головой. Сульбазгхи сжал челюсти и отвернулся.

Все трое на мгновение испытали неприятное ощущение — «Ореол 7», который в течение двух последних минут бесшумно и эффективно принимал иную конфигурацию, покинул твердую землю в точно предусмотренное время и соскользнул по двум галечным желобам в высоком широком берегу к подернутым туманистой дымкой сонным водам внутреннего моря Олиджин. «Ореол 7», устремляясь вперед сквозь туман, превратился в гигантское лопастное колесо, при этом скорость его движения упала лишь немного.

— Очевидно, что мы должны разобраться со всем этим, — сказал Вепперс. — Джаскен, используй все ресурсы, какие будут необходимы. Информируй меня ежедневно. — Джаскен кивнул. Вепперс встал, кивнул Сульбазгхи. — Спасибо, доктор. Надеюсь, ты останешься на завтрак. А пока, если больше ничего нет, я, пожалуй, пойду оденусь. Прошу меня извинить.

Он направился к переходу, ведущему в его спальню, в настоящее время сочлененную с гондолой-гостиной. Как это иногда бывало, Вепперс и на сей раз почувствовал, что покачивание «Колеса», двигающегося по воде, вызывает у него тошноту.

Он не сомневался, что это пройдет.

ГЛАВА 8

Планета снаружи была очень большой, синей, белой и яркой. Она вращалась, как обычно вращаются планеты, но увидеть это в режиме нормального времени было невозможно. Казалось, она двигается только потому, что двигается место, где он находился. Место, где он находился, было вне планеты, и оно двигалось. Место это располагалось над планетой, и оно двигалось. Место, где он находился, называлось Заброшенная космическая фабрика, и он ждал появления врагов — пусть появятся, и тогда он сразится с ними. Это он и делал — сражался. Для этого он и был создан. То, чем он был, то, что изнутри определяло его существо, было создано, чтобы сражаться.

Та вещь, в которой он находился, была вещь, «она», но он не был этим «она», он был он. Он был мужского пола. По крайней мере прежде. Он еще оставался тем, кем был прежде, но при этом он находился внутри этой вещи, которая была предназначена и создана для того, чтобы сражаться и, возможно, быть уничтоженной. Но не он. Он не подлежал уничтожению. Он оставался тем, кем был. И еще он находился где-то в другом месте, и именно там он должен был пробудиться, если вещь, в которой он находился, будет уничтожена. Вот так все было устроено.

— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль?

Они снова говорили с ним.

«Мы проигрываем», — думал он просматривая последние схемы. Впрочем, схемы были и не нужны — отойди на чуть подальше от всего этого, прокрути все, что случилось со времени начала войны, — и увидишь, как оно само пишется перед тобой.

Вначале их постигали катастрофы, потом пришли успехи, потом их постоянно отбрасывали назад, потом они собрались с силами и после этого вроде бы переломили ситуацию почти на всех фронтах, добиваясь побед почти повсеместно… потом выяснилось, что фронты и не фронты вовсе, фронты (или, по крайней мере, те места, где его сторона была сильнейшей и побеждала) были похожи на упрямые обрывки воздушного шара, который, как выяснилось, взорвался уже некоторое время назад; просто не было времени услышать этот взрыв. Они продвигались вперед так, как продвигаются клочки взорвавшегося воздушного шара: безнадежно вспархивая и падая, совершенно бесполезные и безвредные, как шрапнель из перьев.

Он сидел — или парил, или бог уж его знает, как это можно назвать, — в называемом довольно претенциозно Главном Пространстве Оценки Стратегической Ситуации, окруженный другими членами Большого Военного Совета. Совет состоял преимущественно из людей, которые были его товарищами, друзьями, коллегами и уважаемыми соперниками. Число протестантов, критиканов и категорических пораженцев было сведено до минимума, но и они неплохо аргументировали свои позиции и, вероятно, вносили свой вклад в рабочий консенсус. Люди, инопланетяне, кто угодно — он к настоящему моменту знал их всех, насколько это было возможно, но при этом испытывал чувство одиночества.

Он оглядел их.

Идеальной аналогии в Реале той ситуации, в которой находились сейчас он и другие, не существовало: они словно парили вокруг какого-то скромного сферического пространства диаметром с десяток-другой метров. Снаружи поверхность сферы казалась жесткой и непрозрачной, но через нее можно было просунуть внутрь голову, если у тебя имелось соответствующее разрешение и достаточная степень военного старшинства.

Ты просовывал внутрь голову — и пожалуйста; одна бестелесная голова, просунутая в тускло освещенное пространство, где присутствовали другие бестелесные головы, и только малая их часть принадлежала хоть в какой-то мере к гуманоидным видам.

Обычно в центре этого пространства парил сферический дисплей. В настоящий момент на дисплее можно было увидеть фрагменты всеобщего космического сражения; древний объем фальш-Реала, в котором среди нескольких миллиардов астероидов, растянувшихся в кольцо вокруг солнца, носились, уничтожали и аннигилировали друг друга небольшие ракетные корабли, вооруженные ядерными снарядами, пучковыми пушками и эмиссионным оружием когерентной радиации. Он уже много раз видел такие боевые среды. Различные его версии внедряли в эти среды имитации людей или машины.

Большинство коллег, казалось, обсуждают какие-то псевдостратегические детали данной конкретной ситуации, которая давно уже перестала его интересовать. Он не вмешивался в их обсуждение, погрузившись в свои мысли и собственные видения.

«Мы проигрываем, — снова подумал он. — В небесах идет война, и мы ее проигрываем».

Война шла в небесах между Послежитиями, если уж быть точным. И камнем преткновения были Ады.

— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль?

Это было его имя, но он не собирался им отвечать, потому что ему сказали, чтобы не отвечал. Ему было приказано не отвечать, а приказ означает, что ты должен сделать то, что тебе сказано.

— Ты меня слышишь?

Да, он слышал, но все равно молчал.

— Ватюэйль! Отвечай! Это прямой приказ!

Это вызывало у него странное чувство. Если это приказ, то он должен подчиниться. Но, с другой стороны, раньше ему было приказано не делать ничего, что будет требовать у него кто-то другой, не делать пока — до прибытия Верховного с правильными кодами. А это означало, что «приказ», только что им услышанный, вовсе и не приказ. В голове у него все смешалось.

Ему хотелось не слышать того, что они говорят. Он мог это сделать, он мог отключить связь, но он должен был слушать, чтобы знать, где они находятся. От этой путаницы ему стало нехорошо.

Он заставил вещь, в которой находился, снова проверить оружие, сосчитать снаряды, замерить состояние батареи и теперь прислушивался к ровному успокаивающему гудению энергетических ячеек и звукам проверки системы готовности. Так было лучше. После таких проверок он чувствовал себя лучше. После таких проверок он чувствовал себя хорошо.

— Он тебя не слышит. — Это уже сказал другой голос.

— Технари говорят, что, может, и слышит. Может, он и тебя слышит, так что ты смотри, что говоришь.

— Цыц! (Другой голос.)

Он не знал, что такое «цыц».

— Слушай, Ватюэйль, это майор К'найва. Ты меня знаешь. Ну, не валяй дурака, ты же меня знаешь.

Он не помнил никакого майора К'найву. Правда, он понимал, что вообще мало что помнит. Он чувствовал, что тут должно быть много чего, но этого не было. И поэтому у него возникало ощущение пустоты. Как магазин, который должен быть набит патронами, потому что развертывание только-только начиналось, а магазин в это время должен быть полон, но магазин был пуст.

— Ватюэйль, послушай меня, сынок, у тебя проблема. Твоя загрузка не завершена. Ты находишься в блоке, но не полностью. Ты меня понимаешь? Ну, давай, сынок, отзовись.

Часть его хотела ответить на голос майора К'найвы, но он был полон решимости молчать. Майор К'найва не мог быть Верховным, так как его сигнал поступал без кодов, которые сказали бы ему, что он говорит с Верховным.

— Подай какой-нибудь знак, сынок. Ну. Что угодно.

Он не знал, по каким кодам должен он определить, что говорит с Верховным, и это представлялось ему странноватым, но он предполагал, что, услышав, поймет.

— Ватюэйль, мы знаем, что ты загружен, но нам не известно, насколько правильно прошла операция. Вот почему ты стреляешь в своих — в нас. Ты должен перестать это делать. Ты меня понимаешь?

Ничего он толком не понимал. Нет, он понимал смысл сказанного, потому что знал каждое слово и как они соединяются между собой, но смысла в этом никакого не было. И в любом случае он должен был не замечать их, потому что люди, произносившие эти слова, не имели правильного кода, а потому не могли быть Верховными.

Он снова проверил оружие.

Он снова сидел/парил, сохраняя материальную форму настолько, чтобы не потерять рассудка в долгосрочном плане, не обращая внимания на общий дисплей, наблюдал, как расцветает вся война, расширяется и развивается в его мозгу, он видел, как это происходит в быстрой прокрутке, раз за разом, его внимание с каждым повтором сосредоточивалось на разных аспектах ее хода. Конечно, это выглядело, как обычная имитация. Вот только в каждый данный момент, когда события шли не тем путем, имитации неизменно развивались иначе, лучше, оптимистичнее.

С войнами, имитировавшимися в Реале, естественно, происходило то же самое, но в конечном счете они проигрывались в Реале, в суматошной физической реальности, а потому, казалось, не несли в себе ту иронию, которая была свойственна этой войне, потому что она — настоящая война, конфликт, который имел здесь важное значение, война, которая будет иметь длительные и в некотором смысле никогда не кончающиеся последствия, — сама по себе была имитацией, но имитацией, которая и сама по себе легко становилась такой же сложной и суматошной, как и все остальное в Реале. Но при этом оставалась имитацией, как и те, что они использовали в прошлом и продолжали использовать сейчас, чтобы планировать войну.

Только более масштабной. Масштабнее, чем та, которая должна была поставить точку в этой распре, как договорились об этом все заинтересованные стороны. А потому настолько реальной, насколько это вообще возможно.

Эту войну они проигрывали, а это означало, что если их намерения были серьезны, — а они от своих намерений пока не отказывались, — то им необходимо было придумать какой-нибудь хитрый трюк. А если трюк не сработает, тогда — невзирая на все договоренности, законы, традиции и установления, невзирая на все соглашения и торжественные клятвы, — тогда оставалась последняя возможность: Реал.

Неопровержимый хитрый трюк…

«Как, черт побери, мы ввязались в это?» — спрашивал он себя, хотя, конечно, уже знал ответ. Он знал все ответы. Все знали. Все знали всё, и все знали все ответы. Дело только было в том, что враг, похоже, знал ответы получше.

Никто не знал, кто первым научился записывать мыслеразум живых существ. Разные виды утверждали, что эта заслуга принадлежит им или их предкам, но мало какие из этих претензий вызывали доверие и ни одна не была убедительной. Эта технология в той или иной форме существовала миллиарды лет и постоянно изобреталась заново где-нибудь в вечно бурлящем бульоне материи, энергии, информации и жизни, каковую являла собой большая галактика.

И, конечно, постоянно забывалась; терялась, когда те или иные простодушные существа оказывались в неудачное время в неудачном месте и попадали под гамма-всплеск ближайшей сверхновой или же удостаивались неожиданного визита продвинутых технически, но настроенных недружески гостей. Другие вундеркинды случайно — или в результате какого-то идиотского умысла — либо самовзрывались, либо отравляли себя или окружающую среду, либо же собственными руками создавали какую-либо иную уничтожительную катастрофу, которую легко можно было избежать.

Но какая разница, то ли ты сам себе устроил эту радость, то ли это сделали другие, если появилась возможность копировать мыслеразум живого существа, то ты, как правило, мог (имея соответствующие воспитание и мотивацию) начать переносить в реальность хотя бы часть своей религии.

— Ватюэйль, у нас время на исходе, сынок. Нам необходимо войти туда. Ты должен уступить. Ты меня понимаешь? Ты должен отключить свой… дай-ка я посмотрю у себя… свои модули Агрессивной реакции, Автоматического захвата цели и Развертывания оружия. Ты как — сможешь это сделать? Мы не хотим, чтобы, когда мы войдем, там… ну, то есть, мы не хотим войти и рассматривать тебя как врага.

— Господин командир? — (Совсем другой голос. Если их пронумеровать, будет легче.) — Может, оно мертво, а? — (Другой голос № 2.)

— Да. Может, Ксагао его прикончил. — (Другой голос № 3.)

— Это с его-то карабинчиком? Хорош карабинчик — он расстрелял половину магазина, а потом эта штука оторвала к хренам его руку и обе ноги? Вы знаете спецификации этой дребедени? — (Другой голос № 1.)

— Оно живое. Он живой. Он там и слушает каждое наше слово.

— Господин командир? — (Другой голос № 4.)

— Что?

— Ксагао мертв, господин командир. — (Другой голос № 4.)

— Черт. Ладно. Ватюэйль, слушай меня. У нас тут один убит. Ты понимаешь? Это ты его убил, Ватюэйль. Ты сбил наше ТС, а теперь ты убил одного из нас. — (ТС означало «транспортное средство».) — Так вот, никто тебя за это не собирается наказывать. Мы знаем, это не твоя вина, но теперь ты должен уступить, пока не пострадал кто-нибудь еще. Не вынуждай нас войти и самим устранить тебя.

— Что? Да ты охренел, что ли? Нас только семеро против одного целого роботизированного космического танка, чтоб ему, суке, пропасть! У нас нет ни одного шанса… — (Другой голос № 1.)

— Ты заткнешься, мудак?! Я второй раз повторять не буду. Еще одно слово — и будешь отвечать. Да ты уже отвечаешь. Эта штуковина слышит тебя, идиот ты долбаный, а ты сейчас раскрыл ему все наши возможности. Если мы будем атаковать, то пойдешь первым, гений.

— Дерьмо. — (Другой голос № 1 = Гений.)

— Заткнись. Ватюэйль?

Семь. Их там семеро. Полезная информация.

Почти у каждого развивающегося вида есть миф творения, уходящий в далекое прошлое, и даже ко времени, когда они становятся космопроходцами, этот миф сохраняется, пусть и в виде странного и пыльного курьеза (хотя некоторые из этих курьезов и носили весьма непристойный характер). Неся всякую чушь о грозовых тучах, совокупляющихся с солнцем, одиноких старых садистах, которые изобретают что-то ради собственного удовольствия, большой рыбе, которая осеменила звезды, планеты и твой собственный богоизбранный народ (или любую другую дребедень, пришедшую в больную голову какого-нибудь энтузиаста, который первым и сочинил эту историю), вы по крайней мере демонстрировали желание попытаться найти объяснение окружающему вас миру, и обычно это было обещающим первым шагом к выработке системы верований, которая, возможно, окажется действенной и в самом деле будет творить чудеса: разум, науку и технологию.

Большинство видов, кроме того, сколачивало тот или иной метафизический базис, результат первых размышлений — путаных или нет — о природе вещей на фундаментальном уровне, что впоследствии можно было выдать за философию, систему жизненных правил или истинную религию, в особенности если воспользоваться тем предлогом, что это всего лишь метафора, какой бы буквальной ни провозглашала она себя вначале.

Чем труднее дался тому или иному виду подъем по эволюционной лестнице (от обычного первобытного сумбура едва пробудившегося сознания, которое могло себе поставить в заслугу только — например — изобретение колеса, до головокружительных высот и бесконечного радостного солнечного света, ставшего обыденностью космического полета, неисчерпаемых источников энергии, удивительно сообразительных искусственных интеллектов, средств против старения, антигравитации, жизни без болезней и других высоких технологий), тем вероятнее этот вид в какой-то важный момент своей истории лелеял мечту о бессмертной душе и не оставлял ее по сей день, когда воспарил в высоту и вошел в цивилизационную фазу освоения космоса.

Большинство видов, способных выработать собственный подход к этому предмету, имели о себе весьма высокое мнение, а большинство отдельных личностей в таких видах склонны были считать, что вопрос их жизни и смерти есть вопрос чрезвычайной важности. Сталкиваясь с неизбежными трудностями и несправедливостями, сопутствующими примитивной жизни, лишь очень пессимистичные, лишенные воображения и фантастически стоические или просто умственно недоразвитые виды не приходили к мысли о том, что их поразительно короткие, жестокие и ужасные жизни — это не все, что им отведено, что их — тех, кто пройдет некоторый отбор, — после смерти еще ожидает что-то получше и в личном и коллективном качестве.

И потому идея души — обычно, впрочем, не всегда бессмертной по ее природе — представляла собой довольно широко распространенный теоретический багаж, накопленный народом, делающим первые шаги на великой галактической сцене. Даже если ваша цивилизация каким-то образом сумела вырасти без этой концепции, последняя практически навязывалась вам, как только у вас появлялись средства записи точного динамического состояния чьего-то разума и либо прямого его размещения в мозгу другого тела, либо сохранения его в некоем уменьшенном — однако обеспечивающем полную функциональность — абстрактном вместилище искусственного субстрата.

— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль! Я приказываю тебе ответить! Ватюэйль, немедленно доложи о ситуации!

Он слушал, но не обращал внимания. Он проверял оружие и системы каждый раз, когда голос, называвший себя майором К'найва, говорил что-то такое, отчего его мысли путались или он чувствовал себя плохо.

— Значит, так, время тут у нас на исходе, а кроме времени еще и терпение — так натянулось, сейчас к хренам лопнет.

Настроение у него улучшалось, когда он смотрел наружу через большой кривой вход в то место, где он находился. Место, в котором он находился, где размещалась та вещь, в которой он находился, имело размеры 123,3х61,6х20,5 метра и выходило в вакуум через большой кривой вход, который образовывал одну из коротких стен. Место это было завалено всякими устройствами и частями оборудования, ему незнакомого, но почти сразу же квалифицированным им кодом «Безопасные» и полезные в качестве укрытия, если понадобится.

— Мы войдем так или иначе и сделаем это так, что тебе не понравится.

— Вот хрень. — (Другой голос № 5.)

— Прекрасно. Идеальный день для таких дел. — (Другой голос № 6.)

— Мы все на хер погибнем. — (Гений.)

— Господин командир, не могли бы мы подождать?..

— Ничего мы к херам не погибнем. У нас нет времени ждать еще какого-нибудь нового мудака. Возьмите себя в руки — все вы. Мы сделаем это сами. Помните свою подготовку? Вот для этого она и была нужна.

— Не ахти какая и подготовка, господин командир. — (Гений.)

— Я даже не в том подразделении. Я должен быть в чем-то, что называется Н-С-М-Е. Откровенно говоря, я даже не знаю, что это такое. — (Другой голос № 4.)

— Вот черт вот черт вот черт. (Другой голос № 5.)

— Манин? А ну-ка заткнись, сынок. Все заткнитесь.

— Господин командир. — (Другой голос № 5 = Манин.)

— Гультон, эта твоя хрень может прикончить того сукина сына?

— Безусловно, господин командир. Я уж думал, вы никогда не спросите, господин командир. — (Другой голос № 6 = Гультон.)

Он слышал, как неизвестные (код: Считать врагами) разговаривают снаружи Заброшенной космической фабрики. Первого, кто вошел через большой кривой вход туда, где он находился, вероятно, звали Ксагао — тот, который теперь был мертв.

— Ладно, нам тут нужен план. Все, слушайте меня: отходим на мой уровень, здесь мы будем на ЛВ и сможем пользоваться лазерами, чтобы этот говнюк не подслушивал. — (ЛВ означало «линия видимости».)

Силуэт Ксагао был виден на фоне большой ярко-синей с белым планеты, висевшей где-то за кривым входом. Ватюэйль взял под прицел этот силуэт за доли секунды после получения импульса с кодом «Аномальное движение в визуальном поле», но он не перешел в режим кода «Готовность к огню», пока медленно двигающаяся фигура не прицелилась в него. После этого он послал на фигуру идентификационный сигнал кода «Свой-чужой» и одновременно прощупал его лучом лазера, определяя дальность.

Фигура выстрелила прямо в него кинетическими патронами малого калибра. Приблизительно девять пуль со звоном врезались в укрытие кода «Задействовать против неопознанных объектов высокой плотности», за которым он сидел согнувшись, две попали в его Башню 2 верхнего оружия, не нанеся заметных повреждений, а четыре или пять пролетели на его головой и врезались в перегородку за ним, проклацав по ней — этот звук он почувствовал ногами.

Он ответил шестью разрядами своего ружья (код: Верхнее легкое лазерное), отметил прямое попадание в оружие, направленное на него, а еще два поразили низ фигуры, большая часть которой метнулась за укрытие, хотя часть ее (идентифицируемая: «человеческие ноги в бронезащите») крутанулась, зашагала прочь сама по себе, истекая жидкостью, и рухнула где-то на пути к ярко-синей с белым планеты, видимой за большим кривым входом.

— Ксагао успел получить МРЦ на этого сукина сына? — (Другой голос № 3. МРЦ означало «место расположения цели».)

— Да. Передал его, когда мы вышли на ЛВ. — (Другой голос № 2.)

Он почувствовал себя хорошо. После стрельбы, попадания в цель, устранения угрозы он почувствовал себя хорошо, и что-то в том, как крутанулись эти ноги, как они пошли по все более искривляющейся линии, перед тем как окончательно исчезнуть, усиливало это чувство.

— Эй, оно запинговало Ксагао, прежде чем прикончить его? Кто-нибудь знает? — (Гений.)

— Погодите-ка. Да. — (Другой голос № 2.)

— Заткнись и иди сюда. Если я тебя слышу, то и оно тоже.

— Господин командир. — (Другой голос № 2.)

— Но это хорошо. Пингование. Мы этим можем воспользоваться. — (Гений.)

— Он его еще и идентифицировал на «свой-чужой».

— Правда? Весело. — (Гений.)

Он пересмотрел запись короткого столкновения с Ксагао и ввел две поправки в программу (код: Тактическое оперативное поведение на местности в боевой обстановке — немедленная активация: отключить автоматическое опознавание «свой-чужой», отключить предварительное лазерное определение дальности).

В особенности после того как тот или иной вид или цивилизация начинали обмениваться идеями и опытом со своими старшими братьями по галактике, копирование мыслеразумов и помещение их в другие носители стало делом относительно легким. В результате получилось, что одна личность — неизменно так или иначе привилегированная, либо почитаемая, либо просто состоятельная (когда технология безопасно преодолела стадию разработки) — могла последовательно или даже одновременно обитать в нескольких или очень многих телах.

Некоторые цивилизации пытались использовать эту технологию исключительно в качестве резервного копирования на пути к полному биологическому бессмертию; при этом все разработки по спасению души предназначались для чрезвычайных случаев, если обстоятельства складывались наихудшим образом и вас приходилось переселять в свободное тело. Но, как оказалось, это порождало проблемы в краткосрочном плане при условии, что уровень рождаемости сохранялся на прежнем уровне, или менее заметные проблемы в долгосрочном плане в случае такого сокращения прироста населения, что это приводило к стагнации общества.

Конечно, всегда существовал такой искусительный, но совершенно иллюзорный идеал (и каждый разумный вид, казалось, полагал, что только ему хватило ума додуматься до этого) неограниченного вечного роста, но любая попытка осуществить такой режим очень быстро наталкивалась на трудности, связанные с тем непреодолимым фактом, что окружающий материал в галактике и, предположительно, во вселенной был уже обитаемым, используемым, заявленным, обороняемым, чтимым и даже, по всеобщему на то согласию, имеющим владельца. Следствием этого стали давно уже введенные огорчительно строгие правила, принятые главными игроками галактического сообщества и Старейшинами, регулирующие разумное распределение материи и пространства, на которое могут рассчитывать новые виды (сводились эта правила в основном к следующему: «Ты не можешь претендовать на то, что принадлежит другому», хотя в то время эта формула и представлялась совершенно несправедливой). Казавшаяся невероятной шуточная идея превратить всю остальную вселенную в подростковые маленькие копии искавших жизненного пространства ни в коем случае не была обречена на провал (невежественные люди и тщеславные машины принялись без остановки делать это), но эта волна неизбежно и быстро сошла на нет.

Обычно (в особенности еще и с учетом того, что виртуальную реальность вообще, и Послежития в частности, можно было напичкать удивительно богатым жизненным опытом) люди удовлетворялись более скромными и добрососедскими планами роста в Реале и экстенсивной, хотя и все еще ограниченной программой экспансии в Виртуале.

И происходило это потому, что жизнь в виртуальной среде обитания соблазнительно манила, в особенности тех, кто только начинал развивать соответствующие технологии душеспасения. В высшей степени захватывающая и впечатляющая ВР являлась совершенно неизбежным приложением к технологии записи мыслеразума, даже если — странным образом — ее и не существовало прежде. Одна вызывала к жизни и дополняла другую.

Лишь немногие виды не озабочивались стороной дела, связанной с душепередачами; некоторые потому, что благодаря своему наследству и уровню развития уже имели что-то в этом роде или что-то, перечеркивавшее привлекательность этой технологии, у других были религиозные или философские соображения, а третьи — и их было большинство — потому, что их больше интересовало бессмертие в Реале, а на запись мыслеразума они смотрели как на какой-то отвлекающий фактор или даже как на признание поражения.

Конечно, в любом обществе, использующем эту заковыристую технологию записи душ, существовала консервативная точка зрения истинно верующих, которые утверждали, что единственная послежизнь, которая стоит этого названия, проживается где-то в другом месте, в истинном раю или аду, в которые они всегда веровали до появления всей этой новомодной технологии, но отстаивать эту позицию было нелегко, поскольку твой мозг одолевали сомнения: а что, если ты, когда настанет час, не будешь спасен, тогда как в мозгу всех остальных есть маленькое устройство, которое гарантированно обеспечивало спасение.

В результате многие цивилизации большой галактики обзавелись собственными Послежитиями: Виртуальными реальностями, сохраняемыми в цифровых или иных субстратах, куда могут отправиться умершие и — по крайней мере, в некотором смысле — продолжить жить.

— Я вас уже вижу, господин командир. — (Манин.)

— Возьми в награду пирожок, моряк. Переключайся на линию видимости.

— Извините, господин командир. Я хотел сказать… — (Манин.)

Последовала пауза. Ватюэйль рассматривал большой кусок ярко-синего с белым неба за кривым входом. Неизвестные — код: «Рассматривать в качестве врагов» — молчали.

Видимая ему часть планеты постоянно и очень медленно изменялась. Он вернулся назад и посмотрел, насколько она изменилась с того момента, когда он занял позицию здесь. Вычел компонент движения того места, в котором находился. Место, в котором он находился, тоже вращалось, но оно вращалось медленно и с неизменной скоростью, а потому вычесть это движение не составляло труда.

Теперь он видел, что планета очень медленно вращается. Кроме того, белые полосы и вихри поверх синевы тоже менялись, но даже еще медленнее. Некоторые полосы расширялись, некоторые сужались, а вихри крутились вокруг своих осей и, кроме того, смещались по поверхности планеты даже с учетом ее вращения.

Он много раз разглядывал повторы всего этого движения. И от этого чувствовал себя хорошо. Но иначе, чем то «хорошо», которое он чувствовал, проверяя свое оружие. Это было похоже на то чувство, которое он испытывал, глядя, как нога Ксагао, спотыкаясь, топает к планете. В особенности от того, как изменялась траектория ее движения. Это было прекрасно.

Прекрасно. Он задумался над этим словом и решил, что оно подходит для данного случая.

Некоторые Послежития просто предлагали бесконечную развлекуху для постмертвых: вечный курорт с безграничным смехом, приключениями, спортом, играми, науками, путешествиями, шопингом, охотой или любым другим видом деятельности, которая более всего была по душе данному виду. Другие Послежития существовали не только для самих мертвецов, но и для живых, обеспечивая практическим средством коммуникации с предками те общества, которые унаследовали эту идею или недавно прониклись ею.

Некоторые имели более созерцательную и философскую природу, чем те, что зациклились на всеобщем веселье. Для других — и большинства наиболее старых Послежитий — было характерно медленное увядание, а не подлинное виртуальное бессмертие, при этом личность скончавшегося медленно (обычно в течение многих поколений в Реале) растворялась в общей массе информации и цивилизационной морали, поддерживающейся в виртуальной среде.

В некоторых мертвые жили гораздо быстрее, чем в Реале, в других с таким же темпом, а в третьих гораздо медленнее. Некоторые даже предусмотрели способы возвращения своих возлюбленных мертвецов к жизни.

А в некоторых Послежитиях смерть оставалась: вторая — окончательная и безвозвратная смерть даже в Виртуале, потому что (как выяснилось) лишь очень немногие виды естественным образом рождали личностей, обладающих способностью или желанием жить бесконечно, а тех, кто прожил достаточно долго в Послежитии, начинала одолевать бесконечная, смертная тоска, или же они впадали в кататоническое — или визгливое — безумие. Цивилизации, лишь недавно втянувшиеся в эту игру, пережили настоящее потрясение, когда из их стоивших огромных затрат, требовавших мучительных усилий, усердно защищаемых и тщательно дублируемых Послежитии стали раздаваться первые отчаянные мольбы об истинной, настоящей смерти.

Рассматривать такие мольбы как абсолютно естественные было довольно-таки непросто.

А еще и исполнять просьбы мертвецов.

Он хотел остаться и наблюдать планету за кривым входом еще долго-долго, чтобы увидеть, как дальше будут изменяться полосы и вихри. А потом он смог бы снова и снова просматривать запись. Увидеть новые части планеты тоже было бы хорошо. Это было бы еще лучше. А еще лучше — увидеть всю планету целиком. Это было бы лучше всего.

Он осознал, что начинает чувствовать себя неудобно. Поначалу он не понимал, в чем причина этого, а потом ему стало ясно: он слишком долго оставался на одном месте после этого события с кодом «Недавнее боестолкновение».

Он задумался: что ему делать? В последнее время ничто не изменялось, ничто не двигалось. Он решил, что может поменять место.

Он попытался спрашивать у своих Внешних зондов/Узлов сопряжения, что они чувствуют, но у него все еще не было этих узлов. Вообще-то эти штуки, что уж они собой представляли, должны были наличествовать, но их не было. Это напоминало еще один пустой магазин, который по идее должен быть полон.

Значит: действуй иначе. Он тихо поднялся на своих трех сочлененных ногах, органы его чувств прощупывали все вокруг, когда его Верхний сенсорный купол поднялся в пространство под потолком (просвет наверху соответственно уменьшился с 18,3 до 14,2 метра) и позволил ему увеличить обзор. Обе его башни Главных стволов были направлены в сторону кривого входа. Все шесть его коконов вспомогательного оружия заняли боевое положение и взяли под контроль остальное пространство вокруг него, ему даже не потребовалось говорить им, чтобы они сделали это. Он повернул Верхний оружейный ворот, направляя Башню 2 назад, откуда, как он понимал, меньше всего можно было ожидать опасности, поскольку эта башня израсходовала часть энергии и получила некоторые повреждения, пусть и незначительные.

Пока он так и не почувствовал никакой угрозы. Он перешагнул через Объекты повышенной плотности и двинулся вправо и вперед в направлении той стороны кривого входа, где была видна ярко-синяя с белым планета. Двигался он медленно, со скоростью далекой от оптимальной, так что его ноги, касаясь пола, создавали минимальные вибрации. Наклонность пола рядом с длинной рваной пробоиной в его толстом материале означала, что для сохранения равновесия ему придется использовать оружейные коконы.

Некоторые из Неопознанных объектов средней плотности вокруг него приобрели очертания аппаратов, способных передвигаться в воздухе и космосе. Это означало, что место, где он оказался, называется ангаром. По большей части аппараты выглядели хаотически асимметричными, поврежденными, непригодными к использованию.

Он увидел еще один Неопознанный объект высокой плотности около кривого входа и двинулся к нему. Теперь ему стала видна большая, чем прежде, часть планеты, и от этого ему стало хорошо. Прекрасно. Это все еще было прекрасно.

Вдруг на фоне ярко-синего и белого на планете что-то шевельнулось.

И никто не знал, какой сообразительной маленькой душе первой пришло в голову соединить два Послежития, но поскольку большинство недавно открытых цивилизаций были исполнены энтузиазма в том, что касалось установления постоянных, насыщенных, высококачественных и предпочтительно свободных связей с датасферами и информационными средами своих соседей, — в особенности таких соседей, которые ушли гораздо дальше их в области технологии, — то это всегда и происходило, если не по случаю, то по плану. Это даже шло на пользу мертвецам обеих цивилизаций, открывая дополнительные новые возможности распалять постсмертные ощущения, что улучшало способность покойного противиться достойному сожаления влечению ко второй, уже совершенно окончательной смерти.

Соединение всех поддающихся коррекции и совместимых Послежитий стало чем-то вроде безумного поветрия; соответствующие ученые еще только готовили предварительный, хотя и основательный анализ истинного культурного значения этого явления и вытекающих из него последствий, а практически уже каждый уголок цивилизованной галактики был связан с каждым другим уголком с помощью соединений между Послежитиями, а также и всеми другими более обычными узами дипломатии, туризма, торговли, всеобщего любопытства и тому подобное.

Таким образом, много миллионов лет в галактике существовала сеть полунезависимых от Реала Послежитий, которые постоянно изменялись, так же как изменялось в Реале само галактическое сообщество, в котором появлялись, развивались, укреплялись, исчезали, либо изменялись до неузнаваемости, либо в некотором роде впадали в детство, либо выбирали стезю полубогов, полностью уходя от материальной жизни и выбирая легкомысленное безразличие, каковое представляло собой сублимацию.

Про Ады предпочитали умалчивать.

Движущаяся вещь была совсем крохотной. Слишком маленькой, чтобы быть бойцом в бронекостюме или даже Внешним зондом/Узлом сопряжения, его ли или чьим-то еще. Оно двигалось со скоростью 38,93 метра в секунду, а значит, слишком медленно, чтобы рассматривать его как кинетический снаряд. Размеры его составляли приблизительно 3x11 сантиметров, оно имело круглое поперечное сечение, конический наконечник и вращалось. Он решил, что это минометный снаряд диаметром 32 миллиметра. У него было много надежной информации по таким снарядам. Максимальная мощность пять килотонн микроядерного боеприпаса; множество разновидностей. Оно должно было пролететь над тем местом, где он только что находился, и ударить в перегородку, располагавшуюся за ним.

Теперь, когда его аппарат высокотелескопического видения засек эту штуку, он увидел на ней крохотные сенсорные впадинки, очертания которых расплывались из-за ее вращения (4,2 оборота в секунду). Она проплыла на расстоянии пяти метров от него и начала посверкивать, испуская лазерные пучки дальномера и определителя топографии боевого пространства. Ни один из этих пучков не нашел его. Потому что он покинул свое место, прежде чем эта штука активизировалась.

Он все еще продолжал двигаться, сделал еще один шаг, пока снаряд проплывал по темному пространству ангара. Он решил, что проникновение в ангар этого снаряда предшествует началу атаки и оптимальный выбор теперь — это пригнуться здесь, все еще в пяти шагах от Неидентифицированного предмета высокой плотности, к которому он направлялся, предпочтя частичную защиту ближайшего Неидентифицированного предмета средней плотности, при этом он получал дополнительное преимущество, основанное на том, что подсказчик заверил его: если он присядет на корточки, то с его размерами и формой будет похож на уже Идентифицированный объект средней плотности — маленькое, работоспособное, но дезактивированное Высокоатмосферное/Низкоорбитальное устройство для бомбардировки поверхности планеты.

Получение дополнительного преимущества — ему это нравилось. Это напоминало приказ изнутри. Он выбрал эту опцию и начал приседать на корточки.

Экспертная подсистема предположила, что если снаряд взорвется в том месте, где он теперь находится, то он, возможно, получит новое дополнительное преимущество. И это ему тоже понравилось.

Снаряд двигался так медленно, что у него вполне хватило времени определить свое точное местонахождение, найти прицелом Легкого лазерного ружья вращающийся снаряд и войти в режим максимальной защиты от фронтального удара при взрыве в том направлении, куда летел снаряд, если он и в самом деле окажется микроядерным.

Когда снаряд оказался над его прежним местонахождением, он выпустил четыре низкоэнергетических заряда в хвостовую часть снаряда; нулевой промах или высокая кучность — и от этого ему стало очень хорошо. Он убрал ружье назад в бронированную башню. Снаряд взорвался.

Микроядерный.

Ады существовали потому, что на этом настаивали некоторые религии и некоторые общества, вовсе не замеченные в чрезмерной религиозности.

Было ли это следствием слишком буквального прочтения священных книг (и желания от предписаний перейти к делу) или же насущной светской потребностью продолжать преследовать тех, кто считался заслуживающим наказания даже после смерти, но часть цивилизаций — некоторые в остальном вполне уважаемые — за прошедшие зоны лет создали вполне себе впечатляющие жуткие Ады. Они редко сочленялись с Послежитиями, будь то адскими или другими, но если и сочленялись, то все равно находились под строгим присмотром и обычно с единственной целью: усилить страдания мучеников, подвергая их новым пыткам, до которых почему-то не додумались их собственные народы, или все тем же старым, но под руководством сверхжестоких инопланетных демонов, а не более знакомой доморощенной разновидности.

Очень постепенно (что, видимо, объяснялось самой природой той случайной мешанины, которую представлял собой современный ряд участвующих в игре цивилизаций) появилась целая сеть Адов, — сеть пока что частичная, составляющие которой взаимодействовали под строгим контролем, — и сведения о существовании Адов и условиях внутри них все больше и больше просачивались в мир.

Со временем это привело к неприятностям. Многие виды и цивилизации категорически возражали против самой идеи Адов, независимо от того, чьи они. Многие категорически возражали против самой идеи пыток, и практика создания Виртуальных сред (которые традиционно считались ослепительно сказочными царствами ничем не ограниченного наслаждения), цель которых состояла в мучительстве и причинении страданий разумным существам, представлялась им не то что неправильной, а извращенной, садистской, откровенно порочной, позорной и постыдно жестокой. Да что там — нецивилизованной; а такие общества не бросались этим словом, не взвесив тщательно последствия.

Культура категорически возражала против мучительства, будь то в Реале или Виртуале, и была готова даже пожертвовать своими краткосрочными и даже — по крайней мере для видимости — долгосрочными интересами, чтобы пресечь это. Такое строго запретительное, непрагматическое поведение сбивало с толку людей, которые привыкли иметь дело с Культурой, но этот подход присутствовал со времени рождения цивилизации, а потому не имело смысла рассматривать его как временный каприз, уступку морали и ждать, когда он пройдет. В результате за прошедшие тысячелетия нетипично негибкая позиция Культуры незначительно, но значимо сдвинула всеобщие позиции в метацивилизационном споре по этому вопросу в сторону более либерального, гуманистического подхода на этическо-нравственном спектре, и безусловная идентификация пытки с варварством стала самым очевидным показным достижением.

Последовала предсказуемая разноголосица реакций. Некоторые цивилизации, имевшие Ады, просто взвесили, согласились и закрыли их; в целом это были те виды, которые вообще никогда особо не приветствовали эту концепцию, в их число вошли и те, кто принял эту идею только потому, что они находились под ошибочным впечатлением, будто это делают все новоприбывающие общества, а они не хотели выглядеть отсталыми на общем фоне.

Некоторые цивилизации просто не обратили внимания на эту шумиху и сказали, что она вообще не имеет никакого смысла. Другие (обычно те, кто по своему складу не могли пропустить ни одну возможность выразить свое категорическое возмущение) реагировали с истерическим остервенением, громко сетовали на наглый этический империализм, совершенно необоснованное культурное вмешательство и нажим, граничащий с открытой враждебностью. Некоторых из них, после того как они высказались, — и по прошествии некоторого времени — все же удалось убедить, что Ады неприемлемы. Но не всех.

Ады оставались. Как и разногласия, порождаемые их существованием.

Но при всем при том время от времени ту или иную цивилизацию удавалось подкупом убедить в необходимости пресечь существование Ада на ее территории. В качестве взятки обычно предлагалась технология, которая несколько опережала уровень развития данной цивилизации, хотя создание такого рода прецедентов было рискованным, потому что могло вдохновить других попытаться сделать то же самое, чтобы наложить руки на интересующую их игрушку, а потому этой стратегией приходилось пользоваться с осторожностью.

Несколько гуманистических цивилизаций, настроенных наиболее воинственно, пытались разгромить Ады (принадлежащие тем, кого они считали наиболее варварскими собратьями по галактике) с целью освободить или прикончить мучимые души, в них находящиеся, но этому сопутствовали известные опасности, и как следствие, случилось несколько малых войн.

Правда, войны такого рода считались наилучшим способом уладить возникшие разногласия. Подавляющее большинство противоборствующих по обе стороны соглашались на то, что вести сражения они будут в пределах контролируемой виртуальности под наблюдением бесстрастных арбитров и победитель признает результат; если победят сторонники Адов, то никаких дальнейших санкций и лицемерных упреков со стороны противников Ада не последует, если же победу будут праздновать противники Адов, то Ады их противников подлежат закрытию.

Обе стороны полагали, что одержат победу; противники Адов — потому, что были более продвинутыми (преимущество, которое частично проявится в имитации войны), а сторонники — потому, что были убеждены: они не такие изнеженные, как противник, война у них в крови. Кроме того, у сторонников Адов имелось несколько тайных союзников в виде цивилизаций, прежде содержавших Ады (о чем никому не было известно). Их, однако, удалось убедить присоединиться к сообществу, и они почти что (как было решено после продолжительных юридических процедур) годились для этого благодаря крючкотворству составителей соответствующего соглашения.

Естественно, обе стороны были убеждены, что правда на их стороне, хотя никто не был настолько наивным, чтобы думать, будто это может оказать какое-то воздействие на результат.

Начиналась война. Она бушевала на безмерных виртуальных просторах в пределах отведенных для этого субстратов, за которыми велось тщательное и многоуровневое полицейское наблюдение, осуществляемое народом Ишлорсинами — вид, славившийся своей неподкупностью, спартанским образом жизни, почти полным отсутствием чувства юмора и справедливостью, которая большинством других нормальных цивилизаций считалась абсолютной патологией.

Но теперь война приближалась к концу, и Ватюэйлю казалось, что его сторона проигрывает.

Это был микроядерный снаряд, но низкой мощности. Заменяемые сенсорные устройства на его бронированных Башнях главных стволов — его верхний сенсорный купол был убран вниз под бронированную крышку — наблюдали за происходящим. За мгновение до взрыва основной боеголовки из нее вышли три вспомогательных снаряда и направились к полу — в то место, где он сидел, скорчившись, прежде. Трудно было сказать наверняка, но он подумал, что она — та штука, внутри которой он находился, — выдержала бы взрыв, оставайся он все еще там.

Пол под ним вздрогнул.

Взрыв сильно повредил то место, где он находился прежде; в перегородке за ним образовалась дыра, в потолке наверху появились пробоины, он выгнулся, а потом обвалился, раскалившись, засиял белым и желтым, когда элементы опоры расплавились и рухнули под воздействием силы тяжести, обеспечиваемой вращением Заброшенной космической фабрики. Неидентифицированный объект высокой плотности, за которым он прятался прежде, частично испарился/уничтожился, а остатки его полетели по полу ангара и остановились, лишь ударившись о вздыбившуюся секцию уже поврежденного пола.

— Все еще там! — (Другой голос № 4.)

— Прикончи его, Гультон.

Яркая желто-белая линия устремилась вниз оттуда, где прежде был потолок, врезалась в палубу ангара в том месте, где раньше находился Ватюэйль, и там возник белый шар плазмы — вылетел наружу в кипящем облаке за фронтом волны из сгущающихся частиц расплавленного металла. Метровые, отливающие желтым фрагменты пола полетели во все стороны с разными скоростями, в основном высокими. Он увидел, что один фрагмент, вертясь в пустоте, летит в его сторону, ударяясь то об пол, то об потолок. У него не оставалось времени отпрыгнуть в сторону. Может быть, если бы он не сидел, пригнувшись, то ему удалось бы избежать удара.

Кусок металла сильно ударил по бронированному корпусу того, в чем он находился. И удар был неудачный. Не плоской стороной или даже хотя бы кромкой, а заостренным неровным концом. Он ударил по его верхней части сбоку, отчего его крутануло, а обломок попал в плечевую секцию его левого кокона главного ствола.

Все сотряслось. Поле его видения заполнилось скрин-спредами контроля повреждений. Последовал еще один удар сверху. Относительно медленный, предположительно, высокоинерционный, сминающий.

— Сучий ты потрох! Вот тебе, сука, вот тебе, сука! — (Гений.)

— Господин командир, снаряд взорвался. — (Гультон.)

— Вот хрень, у меня, кажется, из жопы затычка вывалилась. — (Другой голос № 2.)

— Размазали его. Размазали эту сучью Бронированную боевую единицу. — (Другой голос № 3).

— Похоже, дело сделано. Сукой буду. Получил, сучий потрох, сволочь трехногая, танк космический долбаный. — (Гений.)

— Все вперед — офицер в конце. Ничего личного, господин командир. — (Другой голос № 2.)

— Спокойно. Не спешить. Эти штуки крепкие.

Он был ранен. Машина, в которой он находился, свалилась в режим ниже оптимального. Называлась она Бронированная боевая единица.

Защитная крышка приняла на себя серьезный кинетический удар и теперь не открывалась, что не позволяло ввести в действие верхний сенсорный купол. Его левая Башня главного ствола была оторвана все тем же обломком. Четыре кокона вспомогательного оружия вышли из строя, а верхний ворот вспомогательного оружия заело. Что-то повредило и его Главный силовой распределительный узел. Он не понимал, как это случилось, но случилось. Кроме того, он теперь не мог толком двигать ногами. В его Ноге № 1 осталось немного вторичной энергии. И все. Определить, сколько имелось энергии или подъемной силы, было затруднительно.

Какое-то тяжелое оборудование, упавшее сверху, причина полученного им удара высокой инерции, похоже, пригвоздило его к полу. Кроме того, конденсирующиеся металлы после плазменного события, казалось, приварили какие-то его части к другим его частям, а какие-то его части — к полу ангара.

Он ввернул еще один комплект заменяемых сенсоров на место в правом плече. Теперь ему придется довольствоваться только этим.

Ему придется оставаться на том месте, где он сейчас. Он все еще мог поворачиваться, но когда он делал это, возникало какое-то скрежещущее ощущение, и он не мог плавно поворачиваться, что исключало возможность сплошного огня.

Он мало что видел. Нижний сенсорный купол был перекрыт широким корпусом его обездвиженной ноги.

— Ладно. Боец Друзер. Я, пожалуй, удостою тебя этой чести.

— Господин командир. — (Гений = Друзер.)

В кривом входе появилась фигура, прыгавшая на всех четырех и старавшаяся прижиматься как можно ближе к полу, на его спине с помощью треноги было закреплено кинетическое ружье средней мощности, брюхо его раскачивалось из стороны в сторону.

Ватюэйль пропустил его мимо себя почти до самой дыры в полу ангара, а потом тихонько бросил ему вслед сверхчерную гранату-снежинку. Сверхчерное покрытие делало гранату невидимой, к тому же в ангаре было слишком темно, и боец не смог бы увидеть падающий к нему в вакууме снаряд.

Он запустил вторую гранату, прицеливаясь так, чтобы та упала на спину облаченной в бронекостюм фигуры, если бы она остановилась… О-па.

Первая граната ударилась об пол в двух метрах за бойцом, потом взорвалась со вспышкой и глухим ударом. Фигура остановилась и развернулась. Боец оказался под колпаком осколков размером от миллиметра до сантиметра.

Раздался вопль. (Друзер.)

Установленное на спине ружье выстрелило дважды в то место, где взорвалась первая граната. В этот момент упала вторая граната. Она должна была упасть прямо на спину фигуре, но приземлилась в полуметре слева и спереди, потому что его сенсоры теперь не позволяли произвести точное прицеливание и не учитывали, что бойца отбросило назад дождем осколков первой гранаты.

Вторая граната была настроена так, чтобы взорваться при контакте. Взрыв откинул назад голову бойца. Кроме того, он оторвал и аннигилировал щиток со шлема Друзера, что явно привело к разгерметизации. Фигура рухнула на пол, где замерла, не издав больше ни звука.

— Друзер?

— Черт. — (Другой голос № 2.)

— Друзер?

— Господин командир, я думаю, он попался на растяжку. Ловушка для простачков. А эта штука все равно уже мертва. Наверняка. — (Другой голос № 4.)

— Господин командир? Сюда скоро прибудут по-настоящему серьезные ребята. Мы должны войти туда хотя бы для того, чтобы спрятаться. — (Гультон.)

— Я это понимаю, Гультон. Ты хочешь быть следующим?

— Господин командир, мы с Ковиуком думали, что нам лучше вдвоем отправиться на место боестолкновения. — (Гультон.)

— Ну, это бога ради, Гультон.

Сквозь дыру в потолке спрыгнули две фигуры. Их темные бронекостюмы на мгновение мелькнули в оранжевом сиянии, все еще исходящем от расплавленных материалов того, что прежде было потолком и полом ангара.

Ватюэйль мог бы уничтожить их обоих, но он слышал, что они сказали, и решил: из их слов вытекает, что они считают его мертвым. Пусть тогда они пока так и думают, а вот когда войдут в Непосредственную тактическую среду, в которой он находится, то ему будет легче их уничтожить.

«Трапеция» — пришел вызов. Он не удивился. Ватюэйль и сам собирался сделать этот вызов.

Он оставил в Главном Пространстве Оценки Стратегической Ситуации свою оболочечную сущность и переместился к пространству Трапеции, разбрасывая, словно лепестки, коды доступа и приманки.

Их было пятеро. Они сидели на чем-то похожем на трапеции, висевшие в полной темноте; провода терялись, уходя наверх в черную пустоту, и никаких признаков или намеков на пол внизу или стену в какой-либо из сторон не было. Это должно было символизировать изолированность этого тайного места или что-то в таком роде. Он понятия не имел, какое пространство они выбрали бы, если бы кто-то из них прежде обитал в условиях высокой гравитации и испытывал ужас перед возможностью падения с высоты более нескольких миллиметров. Они все взяли себе разные внешности, но он знал, кто были четверо других, и доверял им, как самому себе, надеясь, что и они доверяют ему не меньше.

Он принял обличье мохнатого четвероногого, большеглазого, с тремя мощными пальцами на концах каждой из четырех конечностей. Они все испытывали склонность принимать обличье многоногих существ, эволюционировавших в условиях гравитации среди лесов. Он понимал, каким странным это может казаться двум присутствующим здесь водным (насколько он знал) жителям, но к таким вещам в виртуальной реальности нужно привыкать. Чтобы опознавать друг друга, они приняли разные цвета; он, как и всегда, был красным.

Он оглядел всех и сообщил:

— Мы терпим поражение.

— Ты всегда так говоришь, — заметил желтый.

— Я так не говорил, когда мы побеждали, — ответил он. — Когда я понял, что мы терпим поражение, я стал говорить об этом.

— Ужасно, — сказал желтый, не глядя на него.

— Терпеть поражение почти всегда ужасно, — сказал зеленый.

— Ситуация, похоже, становится безвыходной, — согласился, вздохнув, фиолетовый. Фиолетовый держался за провода, на которых висела трапеция, и принялся раскачиваться назад-вперед на трапеции.

— Так что — следующий уровень? — сказал зеленый. Их разговоры в течение последних нескольких встреч стали лаконичными; прежде они до изнеможения говорили о ситуации и о возможностях, которые у них оставались. Они ждали, когда соотношение голосов изменится или когда кто-нибудь из них настолько разочаруется в процессе и всем этом трапециоидном устройстве, что они образуют еще более эксклюзивный подкомитет и возьмут управление в свои руки. Они все поклялись не делать этого, но до конца никогда нельзя быть уверенным.

Они все посмотрели на синего. Синий колебался. Синий до настоящего времени голосовал против того, что они называли переходом «на следующий уровень», но не делал секрета из того, что он — один из трех, говорящих «нет», и в большей степени, чем остальные, готов в зависимости от обстоятельств поменять свое (его, ее, одушевленное или нет) мнение.

Синий почесал в паху длиннопалой рукой, потом понюхал пальцы; каждый из них сделал свой выбор касательно того, насколько их образ древесных жителей соответствует поведению, тех, кто действительно живет на деревьях у себя в джунглях. Синий вздохнул.

Едва увидев, как синий вздохнул, Ватюэйль понял, что они победили.

Синий с сожалением посмотрел на желтого и фиолетового.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но я «за».

Фиолетовый покачал головой, стал копаться в шерсти в поисках неизвестно чего.

Желтый расстроенно вскрикнул и, совершив соскок с оборотом назад, безмолвно полетел в темноту внизу, превратился в желтую черточку, которая вскоре совсем исчезла из виду. Его оставленная трапеция раскачивалась, словно в безумном, дерганом танце.

Зеленый вытянул конечность и остановил трапецию, потом посмотрел вниз — в пропасть.

— Так что — можно не заморачиваться формальным голосованием? — тихо сказал он.

— Глядя на ситуацию, — безутешно сказал фиолетовый, — я тоже вынужден согласиться. — Он оглядел всех — каждый из них все еще ждал реакции других. — Но делаю я это не… из чувства протеста, а главным образом в духе солидарности и из отчаяния. Я думаю, мы еще пожалеем об этом решении. — Он посмотрел вниз.

— Никто из нас не идет на это с легкостью, — сказал зеленый.

— Так, значит, — сказал фиолетовый, — мы переходим на следующий уровень.

— Да, — сказал синий. — Мы прибегнем к дезинформации.

— Мы будем драться, просачиваться, саботировать, — сказал зеленый. — Это все тоже военная тактика.

— Давайте не выдумывать для себя извинений, — пробормотал фиолетовый. — Как бы то ни было, но мы нарушаем клятву.

— Я бы предпочел, чтобы мы все пришли к победе, сохранив свою честь в целости, — строго сказал зеленый. — Но выбор перед нами теперь такой: либо мы терпим поражение с честью, либо приносим в жертву нашу честь ради призрачного шанса на победу. Как бы ни был получен результат, он оправдывает жертву.

— Если только все получится.

— На войне не бывает гарантий, — сказал зеленый.

— Нет-нет, бывают, — тихо сказал синий, глядя в темноту. — Гарантии смерти, разрушения, страданий, боли сердечной и сожаления.

Несколько мгновений все они молчали, оставаясь наедине со своими мыслями.

Потом зеленый загудел проводами своей трапеции.

— Хватит. Мы должны составить план. Детальный план.

Они его не видели. Двое находились там, где произошло плазменное событие, один — рядом с телом бойца Друзера, еще один — там, где его не было видно, а двое других опустились на колени в десяти метрах почти перед ним, пройдя двенадцать метров от кривого входа.

— Ну и хрень тут. Один из его оружейных коконов. — (Другой голос № 2.) Двое, стоявшие перед ним на коленях, оглянулись, уставились чуть ли не прямо на него. Это помогло ему определить, где может теперь находиться Другой голос № 2.

— Ну, тут и хрень, господин командир. — (Гультон.)

Одна из двух стоявших на коленях фигур продолжала смотреть в его сторону, тогда как вторая уже отвернулась. Он, казалось, смотрел прямо на него.

— А там, под этой штукой, там что?.. — Это говорил тот, кто назвался майором К'найвой. Его оружие стало подниматься, указывая прямо на него.

Он выстрелил из обоих имевшихся у него лазерных ружей в двух стоявших на коленях и многократно поразил цели с высоким рассеянием луча, но минимальным отражением: он увидел несколько очевидных ранений, хотя фигура майора К'найвы частично закрывала ту, что находилась за ним, вероятно, принадлежащую Другому голосу № 4. Он добавил две мини-ракеты класса Живая сила в бронекостюмах/Транспортные средства легкого бронирования.

Одновременно он развернул свою действующую Башню главного ствола, чтобы взять под прицел ту часть ангара, где он находился раньше и где теперь находились Гультон и Ковиук. Задействовал рельсовую пушку, установленную на низкую кучность. Крохотные гиперкинетические снаряды превратили в решето наклонную часть пола, перегородки и потолок.

Башня главного ствола, разворачиваясь, поймала в прицел бойца, стоявшего на коленях у тела Друзера, и он выпустил в них три Заряда высокой мощности общего назначения/Шрапнельные малые ракеты. Потом свечкой запустил еще пять малых ракет в центр области прицеливания рельсовой пушки, выключив их двигатели практически сразу, как только они вышли из башни, а потому они упали в ту часть области прицеливания, которая была ему не видна.

С самого начала он одну за другой выстреливал наугад (туда, где за его спиной в ангаре мог находиться Другой голос № 2) разными гранатами — снежинками, теплонаводящимися, эмиссионно-чуткими, захватывающими движение. Некоторые гранаты рикошетили от потолка, но по большому счету это не имело значения.

Боец майор К'найва и фигура за ним исчезли в двойном взрыве мини-ракет. Неидентифицируемые хриплые крики, видимо, исходили от Гультона и Ковиука. Они тут же смолкли, так как выстрелы из рельсовой пушки продолжали поедать перегородки, пол и потолок. В центре ангара взорвались мини-ракеты, создав клубящееся облако газов и обломков. В огненном смерче исчезли два бойца — один из них Друзер, который уже был мертв.

Запущенные свечкой мини-ракеты приземлились одна за другой на том, что осталось от заднего угла ангара, наполнив его ненадолго дымкой плазмы, газа и шрапнели.

Он прекратил огонь. Магазин рельсовой пушки был пуст на 60 процентов.

Обломки летели, ударялись, рикошетировали, падали, кувыркались, скользили, останавливались. Газы рассеивались, уплывая в основном через широкий кривой выход, обрамлявший часть большой ярко-синей с белым планеты.

Он больше не слышал никаких переговоров.

Единственные видимые ему следы бойцов были двусмысленными по своей природе и довольно маленькими.

По прошествии почти девяти минут он, используя ту энергию, что оставалась в его единственной действующей ноге, попытался скинуть с себя то, что придавливало его к полу. Попытка оказалась неудачной, и он понял, что попался. Он подумал, что высока вероятность того, что не убил бойца, находящегося в ангаре у него за спиной, но его усилия подняться, вызвавшие некоторое движение обломков вокруг него и на нем, не привлекли к нему враждебного внимания.

Он сидел и ждал, жалея, что не может получше разглядеть прекрасную планету.

Другие появились полчаса спустя. Это были другие бойцы в других бронекостюмах и с другим оружием.

Коды «свой-чужой» у них тоже были не те, поэтому он стал драться и с ними. Ко времени, когда его выкинуло из ангара в облаке плазмы, он был абсолютно слеп, утратил почти все чувства. Только его внутренние тепловые сенсоры и ощущение, что он испытывает воздействие слабой, но возрастающей силы притяжения с одного направления, сказали ему (когда он принял тот факт, что падает, кувыркаясь), что он падает в атмосферу прекрасной ярко-белой и синей планеты.

Температура быстро повышалась, начала просачиваться в его Силовое и Процессинговое ядро через сквозные каналы повреждения, полученные во время недавнего боестолкновения. Его Процессорный костюм закроется или расплавится через восемнадцать, нет, одиннадцать, нет, девять секунд: восемь, семь, нет, три, два, одна…

Его последняя мысль: как было бы хорошо увидеть прекрасную…

Он вернулся в имитацию внутри имитации, которая была Главным Пространством Оценки Стратегической Ситуации. На Трапеции они обсуждали первые подробности плана, который может тем или иным путем положить конец войне. Здесь они продолжали снова и снова оценивать ту же самую ситуацию, над которой размышляли, когда он их оставил.

— Одно из твоих старых пастбищ, верно, Ватюэйль? — сказал один из других представителей Высшего командования, когда они обсуждали бессмысленность ведения самовоспроизводящейся войны среди этих кувыркающихся камней и глыб льда. Огненные хвосты ракет светились в темноте среди миллиардов орбитальных осколков; снаряды взрывались, боевые части то отступали, то наступали.

— Да? — сказал он. А потом узнал это место.

Он много чем побывал за время этой войны. Много раз умирал во время имитаций, иногда причиной этого становились некоторые недостатки характера или его действия, но чаще ошибки тех, кто стоял над ним в командной структуре, или просто необходимость самопожертвования. Сколько своих жизней он растратил, ведя войну? Он давным-давно сбился со счета.

Конечно, здесь, в царстве мертвых, где велась казавшаяся бесконечной война за души умерших, новые смерти не рассматривались как препятствие к продолжению схватки. После каждой смерти при исполнении обязанностей достижения солдата рассматривались комиссиями, составленными из его коллег и других экспертов. Был ли он отважен, хладнокровен под огнем, предприимчив? В зависимости от ответов извлекались уроки. Солдаты, реинкарнированные для новых сражений, поднимались, падали или оставались в строю в зависимости от выставленной им оценки, сама военная практика постепенно изменялась под воздействием принятых решений.

Ватюэйль сначала медленно продвигался по служебной лестнице. Даже в тех случаях, когда его действия кончались смертью, неудачей или поражением, выяснялось, что действовал он наилучшим образом, имея те ресурсы и преимущества, которые у него были, и — самое главное — он, принимая решения, продемонстрировал хорошее воображение.

Самая первая его инкарнация на этой войне с самого начала грозила обернуться катастрофой; он, даже не зная, что находится в имитации, не представляя, за что сражается, был военным туннелепроходчиком, стал предателем, был подвергнут пытке и погиб. Но все же он сумел пройти через зону, отравленную газом, а не пытался убежать, что пошло ему в зачет, а тот факт, что прежде такая стойкая и надежная душа предпочла рискнуть и сдаться врагу, а не пытаться немедленно бежать к своим, был поставлен в вину не ему, а тем, кто отвечал за это пространство боевых действий, и помог убедить тех, кто тогда руководил войной на более высоком уровне, что по большей части она ведется слишком жестоко, со слишком большим упором на секретность.

И да, именно здесь — в этом открытом лабиринте разбитых лун, летящих камней, заброшенных сооружений и пустых фабрик много поколений бойцов назад — он участвовал в сражениях.

И опять же, хотя он пришел к тому, что начал сражаться — слишком успешно — против собственного народа, это не было его виной. В том случае он даже не до конца был самим собой, неким слишком правдоподобным глюком внутри воссозданного сценария, то есть его загрузка в боевое подразделение прошла лишь частично, и он оказался там калекой, не знающим, кто здесь свой, а кто — чужой. Но и в таком неполноценном состоянии сражался он неплохо, продемонстрировал хорошее воображение и продемонстрировал зачатки попыток к развитию. Это заслуживало очередного повышения.

Но вот он снова смотрел на то же самое место, спор за которое так и не был разрешен. Невзирая на все последовавшие сражения среди и вокруг летящего кубарем каскада скалистых обломков и орбитального мусора, состоящего из заброшенной инфраструктуры, вращающейся вокруг планет системы, ни одна из сторон так и не одержала окончательной победы.

Он смотрел на это место, вспоминая, размышляя о том, какие другие бойцы вроде его прежнего «я» все еще проливали пот, сражались и умирали там.

— Нам необходимо решение, — сказала групп-лидер этой вахты. — Продолжать, остановиться, бросить? — Ее отделенная от тела голова одновременно смотрела на всех остальных, в каждый отдельный момент времени она фиксировала взгляд на всех сразу, потому что в имитации такое, конечно же, возможно.

Он проголосовал за то, чтобы бросить, хотя и не чувствовал особого убеждения. Таким и было принятое решение, хотя и с преимуществом всего в один голос. Он почувствовал что-то вроде душевного подъема вкупе с отчаянием и подумал, а не является ли в имитации столь противоречивая смесь единственной возможностью. Он так давно уже не был жив по-настоящему, что ни в чем не мог быть уверен.

Это не имело значения; они бросят сражение за имитированные астероиды и имитированные орбитальные сооружения в данной конкретной имитированной системе в данной конкретной имитированной версии данной конкретной имитированной эры в данной конкретной имитированной галактике.

Он подумал, что это должно было бы испортить ему настроение, но этого не случилось.

Что значило еще одно предательство среди такого множества других?

ГЛАВА 9

Она подумала, что одно только сооружение объектов такого размера впечатляет. То, что это сооружение не уникальное, не какое-то сверхособенное, а всего лишь одно из подобного ряда, было довольно удивительно. То, что оно принадлежит не к самому крупному классу, совершенно поражало воображение. А поверить в то, что оно двигается — фантастически, неимоверно быстро в складках пространства, недоступных ее прежнему знанию и опыту, — было невозможно.

Она сидела, свесив ноги, на скале высотой в тысячу метров и наблюдала за игрой разных летательных аппаратов. Огромное разнообразие типоразмеров верхолетов не оставляло сомнений в уникальности каждого; самые маленькие были одноместными — ими управляли мужчины, женщины или дети — и все они жужжа носились наверху, внизу, перед ней и по обеим сторонам. Верхолеты покрупнее передвигались с величественным изяществом, пестрые, беспорядочно уставленные мачтами, с вымпелами, открытыми палубами и луковицеобразными сверкающими наростами, хотя в целом чем больше были размеры, тем сильнее их формы приближались к некоему пухлому единообразию. Они парили на неспешных ветерках, создаваемых внутренней метеорологией громадного корабля. Настоящие корабли, космические суда, обычно более скромные по форме, хотя и не по украшениям, двигались с еще большей степенностью, часто их сопровождали небольшие коренастые, словно высеченные из глыбы буксиры.

Каньон перед ней имел длину около пятнадцати километров, его ровные, будто срезанные лазером кромки были смягчены занавесом многоцветной ползучей, висячей, парящей растительности, свисавшим, словно цветастые ледопады, с вершин двух громадных пиков по обеим сторонам.

Отвесные стены были испещрены умопомрачительно сложной сетью очень ярко освещенных отверстий разных размеров, в некоторых из них исчезали, а из других появлялись различные воздушные или космические суда, и вся эта поразительная, замысловатая структура доков и ангаров, вделанная в каждую из колоссальных стен, являла собой лишь малую часть этого воистину гигантского судна.

Дно громадного каньона представляло собой плоскую, как стол, и поросшую травой полосу, по которой, извиваясь, журчали ручьи, спешащие в подернутую дымкой равнину за много километров отсюда. Наверху, за дымчатыми слоями бледных облаков, светила и излучала тепло одиночная, заменявшая солнце яркая желто-белая линия, описывавшая за день неторопливую петлю по небу. Линия исчезла в туманистой дали открывающегося перед ней вида. По корабельному времени наступил полдень, а потому солнечная линия стояла почти точно над головой.

Сзади, за невысокой стеной в парке на верхнем слое корабля прогуливались люди, оттуда доносилось журчание воды, на холмистой земле росли высокие деревья. Между деревьев здесь и там виднелись поднимавшиеся в воздух длинные вертикальные полосы светлой, почти прозрачной растительности, каждая в два-три раза превышала высоту самых высоких деревьев и венчалась овоидом размером с кроны деревьев внизу. Дюжины этих странных форм покачивались туда-сюда на ветерке, колебались, словно громадные морские водоросли.

Ледедже и Смыслия сидели спиной к стене необработанного камня на кромке естественного вида утеса темно-красного цвета.

Ледедже, глядя прямо вниз, различала в пяти или шести метрах под ними нити похожей на марлю сетки, которая удержала бы их, свались они с кромки утеса. Она подумала, что эта сетка по ее виду вроде бы не годилась для такого назначения, но уже готова была довериться Смыслии, которая предложила посидеть здесь.

В десяти метрах справа от нее со скального отрога спадал ручей. Его разделяющиеся белесые струи падали метров на пятьдесят, где их бесцеремонно подбирала половинка гигантского вроде бы стеклянного перевернутого конуса, воронка которого переходила в прозрачную трубку, протянувшуюся до самого основания долины. Она чуть ли не с облегчением видела, что по крайней мере часть функционального великолепия всесистемного корабля (как и многие на первый взгляд экзотические, необычные и сказочные штуки) проявлялась в виде водопроводной трубы.

Это был Бессистемный корабль — ВСК — Культуры «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», тот самый корабль, с аватоидом которого, Смыслией, она общалась, когда впервые пробудилась в его почти бесконечном субстрате мыслящего материала.

Рядом с ней сидела другая версия Смыслии — небольшая, худощавая, подвижная, бронзовокожая и почти голая. Это воплощение корабля соответствующим образом называлось аватарой. Она привела сюда Ледедже, чтобы дать ей представление о размерах корабля, который представляла и которым в некотором роде была. Вскоре они собирались сесть на один из маленьких воздушных аппаратов, скользивших, жужжавших и трещавших вокруг; предположительно это делалось для того, чтобы та крохотная часть мозга Ледедже, которая еще не была сверх всякой меры ошарашена умопомрачительным масштабом этого корабля — лабиринт внутри, трехмерное невообразимое плетение снаружи, — могла присоединиться к остальным частям, у которых глаза лезли на лоб от удивления.

Ледедже оторвала взгляд от открывающейся перед ней перспективы и уставилась на свои руки.

Итак, она была «реконфигурирована», как это здесь называлось, ее душа, сама суть ее «я» обрела новый дом — это случилось всего какой-то час назад — в новом теле. Она с облегчением узнала, что ее свежее новое тело никому прежде не принадлежало (она сначала думала, что такие тела раньше принадлежали людям, совершившим страшные преступления и за это наказанным; их личности, предполагала она, удалялись из их мозгов, а тела, таким образом, оставались свободными для принятия нового разума).

Она рассматривала крохотные прозрачные волоски у себя на руке и поры на золотисто-коричневатой коже. По существу это было человеческое тело, но в первом приближении, хотя и убедительно, модифицированное в сичультианскую сторону. Внимательно разглядывая отдельные волоски и поры, она подумала, что зрение у нее стало лучше, по сравнению с тем, что было раньше. Она теперь видела все настолько детализировано, что голова у нее шла кругом. Она подозревала, что тут всегда остается вероятность обмана, и, может быть, она все еще находится в Виртуальной реальности, где подобного рода увеличение чуть ли не проще, чем уменьшение.

Она снова перевела взгляд на впечатляющий, простирающийся на многие километры вид перед ней. Конечно, в имитации может существовать даже это. Смоделировать такой корабль, вплоть до последний мелочи все же, наверно, легче, чем построить его на самом деле, и уж несомненно, что люди, способные построить такой корабль, могут управлять и сравнительно простыми цифровыми ресурсами, необходимыми для создания такой абсолютно достоверной имитации того, что она могла видеть, слышать, чувствовать и обонять перед собой.

Нет, все это вполне могло быть нереальным — да и как доказать противоположное? Такие вещи принимаешь на веру отчасти потому, что нет никакого смысла делать что-то иное. Если подделка ведет себя совершенно, как нечто настоящее, то зачем рассматривать ее как нечто иное? Посматривай на нее с сомнением, пока не получишь доказательств противоположного.

Пробуждение в этом реальном теле было сродни пробуждению в воображаемом теле в субстрате громадного корабля. Она испытала медленное, приятное обретение сознания, теплый морок того, что воспринималось как глубокий, удовлетворительный сон, медленно переходящий к ясности и резкости пробуждения, о котором свидетельствует знание о произошедшем кардинальном изменении.

«Перевоплощенная», — подумала она. Перевоплощение, как иронически сказала ей Смыслия, когда они разговаривали в Виртуале, это — всё. Разум, полностью отделенный от физического тела или хотя бы от его имитации, представляет собой странную, курьезно ограниченную и чуть ли не порочную вещь, а конкретная форма, которую обретает ваша физическая сущность, оказывает сильнейшее и в некотором роде определяющее влияние на вашу личность.

Она открыла глаза и обнаружила, что лежит в кровати, состоящей словно из снежинок, на ощупь они были, как перья, а вели себя, как необыкновенно послушные и дружески расположенные к тебе насекомые. Белый, как снег, но почти такой же теплый, как ее кожа, этот материал, казалось, не ограничен охватывающим его конвертом, но в то же время его составляющие, которые явно парили свободно, не попадали ей в глаза, нос и вообще не выходили за пределы пространства в несколько сантиметров вокруг кровати и ее облаченного в пижаму тела.

Кровать стояла в скромной, почти без мебели комнате площадью метров пятнадцать, с одним окном, выходящим на ярко освещенный балкон, где она увидела Смыслию, сидящую в одном из двух кресел. Аватара еще несколько минут предавалась созерцанию открывавшегося перед ней вида, потом повернулась к ней и улыбнулась.

— Добро пожаловать в землю живых! — сказала она, делая приглашающее движение рукой. — Одевайтесь. Мы позавтракаем, а потом отправимся на экскурсию.

И вот теперь они сидели на утесе, и Ледедже пыталась осознать, что она видит перед собой.

Она снова перевела взгляд на свою руку. На ней были выбранные ею светло-фиолетовые брюки, с обтягивающей манжетой на голени, и легкая, но непрозрачная блузка с длинными рукавами того же цвета; рукава она закатала до локтей. Ей думалось, что в общем выглядит она довольно неплохо. Средний гуманоид Культуры (насколько она могла судить, увидев несколько сотен таковых за время прогулки; всякие диковинные, так сказать, экземпляры не в счет) ростом не превосходил хорошо питающегося сичультианца, вот только был плохо сложен: слишком короткие ноги, слишком длинная спина, и внешне они выглядели изможденными: животы и задницы слишком плоские, плечи и верхняя часть спины какие-то чуть не ломаные. Она подумала, что, наверно, кажется им горбатой, брюхатой и толстозадой; но это не имело значения: на ее собственный вкус она выглядела практически идеально. И она осталась красавицей, какой и была всегда прежде, какой ей всегда было суждено быть — с татушками, которые проникали в ее тело до костей и глубже — до клеточного уровня, или без них.

Она поняла, что у нее не больше ложной скромности, чем у Смыслии, чем у самого корабля.

Ледедже оторвала взгляд от своей руки.

— Думаю, я бы хотела иметь какие-нибудь татуировки, — сказала она Смыслии.

— Татуировки? — сказала аватара. — Нет проблем. Хотя мы можем предложить вам кое-что получше, чем несмываемые знаки на коже, если только вы не хотите именно этого.

— И какие, например?

— Посмотрите. — Смыслия махнула рукой, и перед ними над тысячеметровой пропастью появились гуманоиды Культуры с татуировками еще более удивительными, чем были у нее, по крайней мере на уровне кожи. Она видела татуировки, которые не только немного светились, а воистину сияли и могли отражать свет; двигающиеся татуировки, татуировки, излучавшие когерентный свет, татуировки, которые могли подниматься над поверхностью кожи и создавать реальные или голографические изображения, татуировки, которые были не просто произведением искусства, а нескончаемым представлением. — Подумайте, — сказала Смыслия.

Ледедже кивнула.

— Спасибо. Подумаю. — Она снова посмотрела вдаль. Сзади по тропинке за невысокой стеной прошла группка. Они говорили на языке Культуры, марейне, — Ледедже понимала его и могла на нем говорить, хотя и не без трудностей; для нее естественным был сичультианский формал, на котором они теперь и говорили со Смыслией. — Вы знаете, что мне нужно вернуться в Сичульт, — сказала она.

— Закончить одно дело, — сказала Смыслия, кивая.

— И когда я смогу отправиться?

— Как насчет завтра?

Она посмотрела на бронзовую кожу аватары. Та казалась фальшивой, словно была из металла — ненастоящие плоть и кости. Ледедже подумала, что это было сделано специально. Ее собственная кожа по тону напоминала кожу Смыслии, — издалека можно было подумать, что они ничем не отличаются, — но при внимательном взгляде ее кожа показалась бы естественной как сичультианцам, так и — она была в этом уверена — этой пестрой толпе людей странного вида.

— Это будет возможно?

— Завтра вы смогли бы отправиться в путь. Мы довольно далеко от Сичульта. Путешествие займет некоторое время.

— Сколько?

Смыслия пожала плечами.

— Тут много привходящих обстоятельств. Я думаю, много десятков дней. Но, надеюсь, что меньше ста. — Она сделала движение руками, которое, как догадалась Ледедже, означало сожаление или извинение. — Не могу доставить вас туда сама — пришлось бы сильно менять курс и расписание. Вообще-то в настоящий момент мы направляемся по касательной в сторону от пространства Энаблемента.

— Вот как. — Ледедже только теперь узнала об этом. — Тогда чем скорее я отправлюсь, тем лучше.

— Я передам запрос на корабли, узнаю, кто заинтересован, — сказала Смыслия. — Однако тут есть одно условие.

— Условие? — Она подумала, что в конечном счете какая-то плата все же взимается.

— Позвольте мне быть откровенной, Ледедже, — сказала Смыслия, и на ее лице мелькнула улыбка.

— Пожалуйста, — ответила она.

— Мы — я — почти уверены, что вы хотите вернуться в Сичульт, лелея в душе убийство.

Ледедже молчала, пока не поняла, что чем дольше она не отвечает, тем больше ее безмолвие похоже на согласие.

— Почему вы так думаете? — спросила она, пытаясь подражать ровному, дружескому обыденному тону Смыслии.

— Да ладно вам, Ледедже, — ворчливо проговорила аватара. — Я тут провела кое-какое расследование. Этот человек вас убил. — Она небрежно махнула рукой. — Может быть, не хладнокровно, но явно в условиях, когда вы были совершенно беззащитны. Вы были во власти этого человека еще до вашего рождения, он обратил вашу семью в рабство и оставил на вас пожизненные метки как на его собственности, разрисовал вас, как банкноту высокой номинальной стоимости, выпущенную специально для него. Вы были его рабыней, вы пытались бежать. Он преследовал вас, как зверя на охоте, поймал вас, а когда вы оказали ему сопротивление, — убил. Теперь вы освободились от него, освободились от меток, по которым он мог опознать в вас свою собственность, но вы еще и свободны вернуться туда, где живет он (возможно, считающий вас окончательно мертвой), ни о чем таком не подозревая. — Смыслия в этот момент посмотрела на Ледедже, повернув не голову, а плечи и верхнюю часть тела, так что младшая женщина не могла сделать вид, будто не замечает этого. Ледедже тоже повернулась, хотя и с меньшим изяществом, и Смыслия понизила и чуть-чуть замедлила свой голос. — Мое дитя, вы бы не были гуманоидом, пангуманоидом, сичультианкой или кем угодно, если бы не горели жаждой мести.

Ледедже слышала все до последнего слова, но не стала отвечать сразу же. «Есть и еще кое-что, — хотела сказать она. — Есть и кое-что еще, дело не в одной только мести…» — но она не могла это сказать. Она отвернулась, снова вперив взгляд вдаль.

— И каким же будет это условие? — спросила она.

Смыслия пожала плечами.

— У нас есть такие штуки — они называются шлеп-автономники.

— Да? — Она слышала что-то об автономниках; это были эквиваленты роботов, которыми пользовалась Культура, хотя они больше походили на чемоданы, чем на что-либо другое. Некоторые из малых аппаратов, плававших в туманной дымке перед ней, возможно, были автономниками. Но ей сразу же не понравилась эта разновидность со словечком «шлеп» в названии.

— Это такие штуки, которые не позволяют людям делать то, что им не стоит делать, — сказала ей Смыслия. — Они… просто вас сопровождают. — Она пожала плечами. — Это что-то вроде эскорта. Если он решит, что вы собираетесь совершить что-то противоправное, ну, например, ударить кого-то, или попытаться убить, или еще что-то, он вас остановит.

— Остановит?.. Как?

Смыслия рассмеялась.

— Ну, для начала, может, крикнет на вас. Но если вы не одумаетесь, то он физически встанет на вашем пути: отразит удар или оттолкнет в сторону ствол ружья — что угодно. В конечном счете у них есть разрешение вырубить вас, если нужно сделать так, чтобы вы лишились сознания. Никакой боли или ран, конечно, но…

— И кто это решает? Какой суд? — спросила Ледедже. Она вдруг почувствовала, как загорелись ее щеки, и только теперь осознала, что на ее новой, более светлой коже румянец будет вполне заметен.

— Этот суд — я, Ледедже, — тихо сказала Смыслия, чуть растянув губы в улыбке; Ледедже посмотрела на нее и отвернулась.

— Да? И на каком же основании?

Она слышала улыбку в голосе аватары.

— На том основании, что я — часть Культуры, и мои суждения по таким вопросам принимаются другими частями, конкретнее — другими Разумами Культуры. Непосредственно — потому что я могу. В конечном счете…

— Так, значит, даже в Культуре прав тот, у кого больше прав, — горько сказала Ледедже. Она принялась раскатывать рукава к запястьям — ей внезапно стало прохладно.

— Больше интеллектуальных прав, — мягко сказала Смыслия. — Но, как я собиралась сказать, в конечном счете мое право прикрепить к вам шлеп-автономника основывается на том, что любая наделенная сознанием и нравственно ответственная сущность, будь то машина или человек, сделала бы то же самое, если бы владела тем набором фактов, который известен мне. Однако часть моей нравственной обязанности перед вами состоит в том, чтобы указать, что вы можете придать ваш случай гласности. Существуют специализированные новостные службы, которые, безусловно, заинтересуются этим, и — при том, что вы существо относительно экзотическое и из краев, с которыми у нас почти не налажены контакты, — этим могут заинтересоваться общие новостные службы. Потом существуют специализированные правовые, процедурные, юридические, бихевористические, дипломатические… — Она пожала плечами. — И, возможно, даже философские группы по интересам, которые с удовольствием выслушают что-то в таком роде. Вы наверняка найдете кого-нибудь, кто будет готов представлять ваше дело.

— И кто бы его рассматривал? Вы?

— Суд просвещенного общественного мнения, — сказала Смыслия. — Это же Культура, детка. Это суд последней инстанции. Если бы я была уверена, что ошибаюсь, или даже если бы я думала, что права, но все остальные вроде придерживаются иного мнения, то я, хотя и неохотно, но отказалась бы от идеи шлеп-автономники. Будучи Разумом корабля, я больше буду прислушиваться к мнению других корабельных Разумов, потом Разумов вообще, потом искусственных интеллектов, людей, автономников и других, хотя, конечно, поскольку тут речь будет идти о правах человека, мне придется в большей мере прислушиваться к человеческому мнению. Все это довольно сложно воспринять, но существуют самые разнообразные широко известные прецеденты и наработанные, высокоуважаемые процессы.

Смыслия подалась вперед и посмотрела на Ледедже, пытаясь встретиться с ней взглядом, но Ледедже не хотела этого.

— Послушайте, Ледедже, я не хочу, чтобы вы думали, будто это сопряжено с какими-то сложностями; человеку вашего происхождения и с вашими представлениями о том, как работают суды и юридическая система, весь процесс покажется невероятно быстрым и неформальным, и вам не нужно будет оставаться на моем борту, дожидаясь решения; вы можете начать путь домой и узнать о решении в дороге. Я сказала, что процесс будет неформальным, но при этом очень тщательным, и вероятность вынесения несправедливого приговора будет гораздо меньше, чем если бы это дело рассматривалось у вас дома. Если вы хотите инициировать такой процесс — пожалуйста. В любое время. Это ваше право. Лично я думаю, что у вас нет ни малейшего шанса избавиться от шлеп-автономника, но в таких делах никогда нельзя быть уверенным, а тот факт, что вроде бы очевидные дела все время оспариваются, показывает, как работает система.

Ледедже задумалась.

— Насколько… тайным было мое возвращение к жизни до сего дня?

— Пока об этом знаем только вы и я, поскольку я не смогла найти «Не тронь меня, я считаю» — тот корабль, который, как мы полагаем, и внедрил вам в голову невральное кружево.

Ледедже, только сделав это, поняла, что притронулась рукой к затылку, когда Смыслия упомянула кружево. Она провела пальцами по очень, очень мягким волосам, покрывавшим ее голову, ощупывая контуры своего черепа.

Ей было предложено новое невральное кружево, с которым она могла проснуться в своем новом теле. Она отказалась, но так и не поняла, почему приняла такое решение. В любом случае его можно установить и потом, даже если на полное созревание кружева требуется какое-то время. В конечном счете, именно так оно и было с прежним кружевом.

— А что могло случиться с этим кораблем? — спросила она. Она вдруг вспомнила Химеранса, как десятью годами ранее он сидел в ее спальне в полутьме и тихо говорил с нею.

— Что с ним случилось? — Голос Смыслии прозвучал удивленно. — Ну, он, наверное, где-то на покое. Или бродит бесцельно по галактике, или упрямо преследует какую-то навязчивую цель. В любом случае ему нужно только перестать сообщать о себе, и он исчезает со всех экранов. Корабли делают это. В особенности старые корабли. — Она фыркнула. — В особенности старые корабли, которые были на активной службе во время Идиранской войны. Они склонны становиться Эксцентриками.

— Но кораблям не приписывают шлеп-автономников? — она постаралась произнести это как можно саркастичнее.

— Да нет, приписывают, если они становятся уж слишком странными. Или если они… имеют существенную массу — крупные корабли. — Смыслия подалась к ней и сказала: — Один раз корабль моего класса стал Эксцентриком. Или у него наблюдались внешние проявления. Можете себе представить? — сказала она с напускным ужасом, кивая в сторону каньона. — При таких размерах? Совсем съехал с шариков в кризисной ситуации и прогнал корабль, который был назначен ему в шлеп-автономники.

— И чем все это закончилось?

Смыслия пожала плечами.

— Не очень плохо. Хотя могло бы и немного получше. А могло и гораздо хуже.

Ледедже подумала еще немного.

— Тогда, пожалуй, я приму ваше суждение. — Она повернула голову и спокойно улыбнулась аватаре. — Я не считаю, что это необходимо, но… соглашаюсь. — На лице Смыслии появилось гримаса сожаления, на лбу — морщинки. — Но вы должны знать, — сказала Ледедже, изо всех сил стараясь контролировать свой голос, — что нет ни малейшей возможности совершить правосудие над человеком, который меня убил. Я уж не говорю о том, чтобы он понес наказание. Он обаятельный, он обладает огромным влиянием, но он — воплощение зла. Он абсолютный эгоист, занят только самим собой, а благодаря его положению — ему все сходит с рук. Все, что угодно. Он заслуживает смерти. Убийство Джойлера Вепперса было бы абсолютно нравственным поступком, даже если забыть о моих с ним личных счетах. Если я возвращаюсь домой с мыслью о смерти в душе, как вы об этом сказали, то вы принимаете абсолютно безнравственное решение, собираясь его защищать.

— Я понимаю, что вы чувствуете, Ледедже, — сказала аватара.

— Сомневаюсь.

— Что ж, я определенно понимаю силу того, что вы говорите, уж в это, по крайней мере, поверьте. Я не вправе выносить суждения с такого расстояния о человеке, который находится вне моей нравственной юрисдикции.

— Культура никогда не вмешивается в дела других обществ? — спросила Ледедже, пытаясь говорить презрительным тоном. Она не очень многое знала про Культуру, но эти разговоры на Сичульте помнила: что люди Культуры безнадежно изнежены, или что Культура населена неестественно агрессивными женщинами (история менялась в зависимости от того, какую сторону поносимого образа жизни Культуры сичультианская пресса и истеблишмент хотели изобразить шокирующей, развратной или омерзительной), они не пользовались деньгами, а правили ими гигантские корабли-роботы, которые вмешивались в жизни других цивилизаций. Как она ни сдерживалась, но слезы были готовы вот-вот брызнуть у нее из глаз.

— Да нет же, мы все время вмешиваемся, — признала аватара. — Но все это тщательно продумывается, регулируется в долгосрочном плане, и всегда должна быть стратегическая цель — благо тех людей, в дела которых мы вмешиваемся. — Смыслия на секунду отвернулась. — По крайней мере обычно. И я должна сказать, что иногда все планы рушатся и дела идут наперекосяк. — Она снова посмотрела на Ледедже. — Но это тем более говорит о том, что сейчас нельзя оставаться в стороне. В особенности, когда речь идет о такой важной персоне, столь знаменитой, пусть и печально знаменитой, но обладающей контролем над такой большой частью производственной сферы вашей цивили…

— Значит, его положение, его деньги защищают его даже здесь? — возразила Ледедже, теперь уже едва сдерживая слезы.

— Мне очень жаль, — сказала Смыслия. — Но таковы реалии ситуации. Не мы создаем ваши правила. Будучи инопланетянином, он, как и все остальные, имеет такие же права на то, чтобы я не участвовала в заговоре против его жизни, а поскольку он — средоточие влияния в вашем обществе, все, что случается с ним, имеет значение большее, чем случившееся со всеми остальными. Было бы безответственно не принимать это во внимание, даже если бы я разделяла ваше желание убить его.

— Убить… Да какие у меня шансы сделать это? Я ведь не профессиональный киллер, — сказала Ледедже, шмыгнув носом и отвернувшись. — Я бы и рада его убить, только у меня нет таких навыков. Единственное мое преимущество в том, что я знаю его дома и имения, людей, которые его окружают. — Она подняла руку, посмотрела на ладонь снаружи и изнутри. — И еще: выгляжу я совсем не так, как прежде, так что, может быть, у меня есть шанс подойти к нему поближе.

— Я думаю, у него хорошая система охраны, — сказала Смыслия. Она помолчала несколько мгновений и продолжила: — Да, вижу, как его охраняют. Ваши новостные службы, похоже, больше всего заняты этими клонами — зеями.

Ледедже хотела было сказать что-то о том, что настоящий телохранитель — это Джаскен, последняя линия обороны Вепперса, но потом передумала. Пусть лучше никто не знает, что она мыслит такими категориями. Она снова шмыгнула носом и утерлась рукой.

— Вам не обязательно возвращаться, Ледедже, — мягко сказала Смыслия. — Вы можете остаться здесь, начать новую жизнь в Культуре.

Ледедже тыльными сторонами ладоней отерла кожу вокруг глаз.

— Знаете, сколько себя помню, именно этого я и хотела, — сказала она, кинув искоса взгляд на Смыслию, которая озадаченно смотрела на нее. — Все эти годы, что я пыталась убежать, никто ни разу не спросил у меня, а куда я хочу бежать. — Она улыбнулась невеселой натянутой улыбкой аватаре, у которой теперь был откровенно удивленный вид. — Если бы у меня спросили, — продолжала Ледедже, — я бы сказала им: я бегу в Культуру, потому что, как я слышала, у них нет тирании денег и власти отдельных личностей, у них все равны, будь то мужчины или женщины, у них нет богатства и бедности, а потому один человек не может быть выше или ниже другого.

— Но вот теперь вы здесь, — печальным голосом сказала Смыслия.

— Теперь я здесь, но Джойлера Вепперса по-прежнему боятся, потому что он богат и имеет власть. — Она глубоко вздохнула, сдерживая рыдания. — И я чувствую, что должна вернуться, потому что это мой дом, нравится вам это или нет, и я должна каким-то образом примириться с ним. — Она вопрошающим взором посмотрела на Смыслию. — А для этого мне нужно вернуться. Мне позволят вернуться?

— Позволят.

Ледедже кивнула и отвернулась.

Несколько мгновений они обе молчали, потом Смыслия сказала:

— Но в любом случае шлеп-автономники могут быть весьма полезными спутниками, услужливыми и послушными. А еще и телохранителями. Пока вы не надумаете убить или покалечить кого-нибудь. Я выберу вам хорошего.

— Я уверена, мы с ним поладим, — сказала Ледедже.

Она подумала: а насколько легко будет потерять шлеп-автономника? Или прикончить его.

Йайм Нсокий стояла в главной комнате своей квартиры — плечи прямые, ноги в обуви прижаты одна к другой, голова чуть откинута назад, руки сцеплены за спиной. Одета она была строго — высокие темно-серые сапожки, серые брюки, легкая блуза и простой серый жакет с высоким жестким воротником. В нагрудном кармане жакета у нее был наладонный терминал и резервный терминал в форме каплевидного наушника на мочке уха. Волосы аккуратно расчесаны.

— Госпожа Нсокий, приветствую вас.

— Добрый день.

— Вид у вас очень напряженный. Не присядете?

— Я предпочитаю стоять.

— Хорошо. — Перед ней за мгновение до этого появилась аватара экспедиционного корабля Контакта «Бодхисаттва, НАСП», явно телепортированная, о ее визите Йайм была извещена получасом ранее. У нее было время одеться и собраться. Аватара приняла форму старомодного автономника почти в метр длиной, полметра шириной и высотой в четверть метра. Аватара парила на уровне ее лица. — Насколько я понимаю, мы можем отбросить всякие формальности, — сказала аватара.

— Я бы предпочла именно это, — согласилась Йайм.

— Понятно. В таком случае, готовы ли вы?..

Йайм присела, подняла небольшой мягкий пакет, лежавший у ее ног, и снова выпрямилась.

— Полностью, — ответила она.

— Прекрасно.

Аватара и женщина исчезли в двух серебряных эллипсоидах, которые едва успели появиться, как тут же сжались до точек и пропали из виду со скоростью недостаточной, чтобы вызвать два слабых удара грома, но все же настолько быстро, что возник ветерок, который зашелестел листьями стоящих поблизости растений.

Прин пробудился после долгого и жуткого реального кошмара — сна о том времени, что он провел в Аду, — и обнаружил, что Чей, его истинная любовь смотрит на него, моргая, а он лежит на больничной кровати. Он лежал на боку, смотрел на нее, она тоже лежала на боку в метре от него и лицом к нему. Ее глаза медленно моргали.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, где он находится, кто это смотрит на него и даже кто он сам такой. Поначалу он смутно осознавал только, что находится в каком-то медицинском заведении, что испытывает теплые и особые чувства к женщине, лежащей рядом, и что он совершил нечто важное и ужасающее.

Ад. Он был в Аду. Они были в Аду — он и Чей. Они отправились туда, чтобы доказать, что это реальность, а не миф, и что это омерзительная, извращенная версия послежизни, место неизбывной жестокости, невообразимое в любом цивилизованном обществе.

Они хотели убедиться в этом и вернуться со свидетельством, сделать публичное заявление, как можно шире распространить эту информацию, обличив государство, правительство, политико-коммерческий истеблишмент и все заинтересованные стороны, которым нужно было, чтобы их Ад — все Ады — существовал и дальше.

И вот они вернулись в Реал, вернулись оба.

Он еще не мог толком говорить. Он лежал на кровати, находящейся в каком-то помещении, определенно похожем на больничную палату, из которой они в свое время и переместились в Ад. Чей лежала на кровати рядом с ним. Их личности перевели в электронную, или фотонную, или еще какую форму — технические детали его никогда не интересовали, — и они вдвоем отправились в Ад.

Он слышал слабое побикивание и видел разное медицинское оборудование и коммуникационную аппаратуру вокруг двух их кроватей.

— Прин! Ты вернулся! — сказал голос. Он узнал этот голос. Или, по меньшей мере, знал, что говорящий должен быть знаком ему. В поле его зрения появился мужчина.

Он узнал его. Иркун. Его звали Иркун, и он был медиком, а по совместительству специалистом по связи и волшебником, который руководил перемещением их личностей, их существ, из их тел по коммуникационным сетям туда, где находился действующий переход в Ад. И, конечно, назад. В этом-то и был весь смысл: они должны были вернуться, поэтому их отправили с наборами кодов, которые и позволяли им вернуться. В Аду коды были замаскированы под ошейники из колючей проволоки. Они позволяли их обладателю на короткое время принять обличье одного из наиболее сильных и облеченных властью демонов и давали один шанс вырваться из виртуального мира в Реал.

Он помнил мерцающий синевой дверной проем, мельницу и склон долины, уставленный какими-то рогатинами, на которые были насажены разлагающиеся тела.

Мерцающий синим светом проем и его отчаянный прыжок вместе с нею…

Кульбит, переворот в воздухе, чтобы проскочить первым, держа ее в конечностях сразу же за собой, если это возможно.

— Ты сделал это! — сказал Иркун, хлопая хоботами. Он был одет, как медик: белый жилет, хвост подобран и подколот, копыта в маленьких белых сапожках. — Ты вернулся! Ты сделал это! А Чей — она?..

Иркун повернулся и взглянул на Чей. Она все еще смотрела прямо перед собой. Прин, придя в себя, подумал, что она смотрит на него, но это, конечно, было не так. Она опять медленно моргнула — точно, как раньше.

— …сразу же за тобой? — спросил Иркун, его голос замер — он повернулся посмотреть на медицинскую и коммуникационную аппаратуру вокруг ее кровати. Он вытащил пульт дистанционного управления и принялся выстукивать что-то на нем, пальцы его хобота плясали по иконкам, буквам и цифрам. — Она?.. — произнес он и замолчал. Перестал манипулировать с пультом и ошеломленно посмотрел на Прина.

Иркун, Чей, кровать, на которой она лежала, — в плавучем доме в лагуне мелководного моря — все это стало покачиваться и растворяться по мере того, как слезы наполняли глаза Прина.

В этом, кроме Прина и Иркуна, участвовали еще трое. Они составляли команду, число членов которой было сведено до минимума, чтобы не утекла информация и не дознались сторонники Ада.

Они лежали на террасе перед лагуной, за которой виднелись дюны и море. На фоне лиловатого захода летали птицы, темные формы на длинных полосах и разрывах усеянного облаками неба. Ни других лодок, ни плавучих домов в лагуне больше видно не было. Тот, в котором находились они, имел достаточно невинный вид, хотя в нем имелось высокотехнологическое оборудование, а утопленный оптический кабель связывал их с ретранслятором в небольшом городке в нескольких километрах. Прин уже около половины дня как пришел в себя. Им нужно было решать, что делать дальше, в особенности что делать дальше с Чей.

— Если мы оставим ее в ступоре, то сможем реинтегрировать, когда она вернется, — сказал Биат. Он был у них специалистом по мыслеразумам.

— Даже при таком надломленном разуме? — спросил Прин.

— Конечно, — ответил Биат, словно это было некое достижение.

— Значит, мы берем абсолютно здоровый спящий разум, внедряем в него надломленный, и побеждает, пробуждается надломленный? — спросила Йолерре. Она была их главным программистом, умельцем, которая выдумала код на колючей проволоке, позволивший им бежать из Ада.

Биат пожал плечами.

— Перезапись — накладка нового на старое, — сказал он. — Обычная вещь.

— Если мы ее разбудим, то она будет такой же, какой была перед вашим погружением, — сказал Сульте. Он был координатором их миссии, их главным источником информации из правительства и еще одним специалистом по связи. — Но чем дольше она будет находиться в состоянии пробуждения и жить более или менее нормальной жизнью, тем труднее будет воссоединить две ее личности: ту, которая теперь лежит без сознания и не имеет опыта пребывания в Аду, и ту, что виртуально сейчас пребывает в сознании, — где бы она ни находилась, — которая такой опыт имеет. — Он посмотрел на Биата, который кивнул, выслушав его.

— А поскольку последняя личность, возможно, сделает ее безумной, то, может, так оно и к лучшему, — сказал Биат.

— Это лечится, — сказал Иркун. — Есть специальные методы.

— А эти методы когда-нибудь применялись к тому, у кого в голове все ужасы Ада? — спросила Йолерре.

Иркун покачал головой и звучно всосал в себя воздух.

— Сколько у нас есть времени до того, когда реинтеграция станет невозможной? — спросил Прин.

— В худшем случае, возможно, несколько часов, — сказал Биат. — Не исключено, что несколько дней. Максимум неделя. Перезапись будет жесткой, она может… в лучшем случае впасть в кататоническое состояние. Единственный мягкий способ — это попытаться перенести ее воспоминания об Аде по частям. — Он покачал головой. — Очень возможно, что ее изначальная личность будет категорически отвергать эти воспоминания. При ночных кошмарах за ней нужно будет установить наблюдение.

— Ты и в самом деле не думаешь, что она вскоре придет в себя? — спросил Прина Иркун. Он держал перед собой дистанционный пульт, по которому контролировал состояние Чей в палате всего в нескольких метрах от них.

Прин покачал головой.

— Думаю, нет ни малейшего шанса, — сказал он. — Она забыла экстренный код, забыла, для чего он нужен, как его инициировать. Я уже говорил — она даже отрицала существование Реала. И эти ублюдки-демоны наверняка схватили ее через секунду после моего прорыва. Если она не последовала за мной через миг-другой, то не последует и… через несколько месяцев. — Он снова начал плакать. Другие, увидев это, обступили его, производя утешающие звуки, а те, кто был поближе, протягивали хоботы, чтобы погладить его.

Он оглядел их.

— Я думаю, мы должны ее разбудить, — сказал он.

— А что будет, если мы ее все же вернем? — спросила Йолерре.

— Мы можем найти для нее какую-нибудь форму существования в виртуальном мире, — сказал Сульте. — Факт остается фактом: работать с ней будет легче, если она находится там. Верно? — спросил он, кинув взгляд на Биата, который кивнул ему в ответ.

— Что — будем голосовать? — спросил Иркун.

— Думаю, это Прин должен решать, — сказал Сульте. Другие закивали, загудели, соглашаясь с ним.

— Она к тебе вернется, Прин, — сказала Йолерре, протянула хобот и легонько погладила его.

— Нет, — сказал он.

Когда они все же разбудили ее следующим утром, он уже ушел.

Он не хотел видеть ее. Он не хотел, приняв любовь той, которая никогда не побывала там, какой бы цельной, идеальной, психически здоровой она ни была, не хотел бросать ту, которую любил и которая все еще оставалась в Аду.

Конечно, эта Чей, которая никогда не видела Ада, будет обижена его поступком и не поймет, почему он так жесток с нею, но он-то видел, что такое настоящая боль и настоящая жестокость, и та личность, которой он стал теперь, никогда бы не смогла делать вид, что случившегося с ними двумя в Аду никогда не было, что оно не изменило его безвозвратно.

Комната, в которой проснулась Ледедже и увидела сидящую на балконе Смыслию, была отведена ей на все то время, что она пожелает оставаться на корабле. После путешествия на небольшом и почти бесшумном летательном аппарате (каждый внешний угол и внутренний коридор всесистемного корабля поражал воображение) Смыслия высадила Ледедже поблизости от ее комнаты, где один из километровой длины внутренних коридоров выходил на одну из небольших ступенчатых долин жилых ячеек, дала ей длинное серебристое, замысловатое кольцо — эта штука называлась терминалом, и с его помощью она могла разговаривать с кораблем — и оставила там: мол, дальше иди до дома сама и собирайся с мыслями. Аватара сказала, что стоит Ледедже ее вызвать, как она будет к ее услугам в качестве проводника, собеседника, кого угодно. А пока, сказала она, может быть, Ледедже хочет отдохнуть или просто побыть наедине с собой.

Кольцо плотно село на самый длинный палец Ледедже и провело ее по коридору до комнаты, давая голосовые указания. Одна стена ее комнаты превращалась в экран и позволяла получить явно неограниченный доступ к корабельному эквиваленту сичультианской датасферы. Она села и начала задавать вопросы.

— Добро пожаловать на борт, — сказала аватара автономника «Бодхисаттвы». — Позвольте ваш пакет.

Йайм кивнула. Аватара не стала забирать пакет — тот просто исчез из ее руки, лишь на пальцах осталось щекочущее ощущение. Она слегка покачнулась, чуть наклонилась, когда вес пакета неожиданно перестал оттягивать ее руку с одной стороны.

— Он будет в вашей каюте, — сказала аватара.

— Спасибо. — Йайм опустила глаза. Она стояла на пустоте. Пустота эта оказалась довольно основательной, но — стоило посмотреть — под ногами у нее вроде бы ничего не было, кроме звезд, закрученных в знакомые вихри или рассеянных прозрачным туманом. По бокам тоже были звезды. Над ней — безмерное темное ничто, потолок из полированного черного материала, отражающий звезды, горящие под ее ногами. Она подняла голову и увидела собственно призрачно-бледное отражение, смотревшее на нее.

Под ногами она узнала рисунок звезд, видимых с ее родной орбитали Диньол-хей. Хотя, если исходить из того, что она только-только — а время дома уже клонилось к вечеру — оставила свою квартиру, то если ее переместили на другую сторону орбитали, под тем местом, где она жила, то она должна была увидеть совсем другие звезды. Корабль явно находился на некотором расстоянии от ее дома. Она была довольна собой: быстро сообразила.

— Вам нужно время, чтобы освежиться, привыкнуть, сориентироваться или еще что-нибудь?.. — начал автономник.

— Нет, — ответила Йайм. Она стояла как и прежде, но теперь чуть расставив ноги. — Мы можем начать?

— Да. Прошу вашего полного внимания, — сказал «Бодхисаттва».

«Прошу вашего полного внимания». Она почувствовала себя немного оскорбленной. Но, имея дело с Покойней, с этим приходилось мириться. Покойня славилась своей внешней строгостью и безусловным аскетизмом. Если тебе не нравилась дисциплина, сопутствующая почти всему, связанному с Покойней, то тогда вообще не нужно было подписывать соглашение.

Ходили злопыхательские слухи, проверить которые вроде бы не было никакой возможности, что эти недавно ставшие известными специальные подразделения Контакта существуют только для того, чтобы предоставить суррогатную нишу занятости тем, кто отчаянно жаждет такой работы, но не может успешно пройти отбор и поступить непосредственно в Особые Обстоятельства.

Контакт был тем подразделением Культуры, которое в той или иной степени участвовало почти во всех взаимодействиях Культуры со всем и со всеми, кто не был Культурой, начиная от исследования недавно открытых звездных систем и кончая взаимоотношениями со всем спектром других цивилизаций на любых стадиях развития, начиная от тех, кто даже и представить себе не мог концепции всемирного правительства или функционирования космического лифта, до элегантно никчемных, но, тем не менее, потенциально весьма влиятельных Старейшин и еще более далеких от реальности Сублиматов там, где еще оставались остатки или следы таких экзотических существ.

Особые Обстоятельства фактически были шпионским подразделением Контакта.

Внутри такой организационной махины, как Контакт, всегда существовали специализированные подразделения. Особые Обстоятельства были всего лишь наиболее известными из них; ОО, как это ни странно, формально почти со дня своего возникновения существовали сами по себе. Главным образом это объяснялось тем, что иногда они делали такие жуткие вещи, к которым не хотели иметь никакого отношения люди, гордившиеся своей принадлежностью к Контакту.

Но со временем, в особенности за последние приблизительно полторы тысячи лет, Контакт трансформировался и подготовился к различным организационным и рационализаторским переменам, что и привело к созданию трех других специализированных подразделений, одним из которых была Служба Покойни.

Служба Покойни — Покойна, как её обычно называли, — имела дело с мертвыми. Количество мертвых в большой галактике с учетом всех тех, кто обитал во всевозможных Послежитиях, созданных за тысячелетия разными цивилизациями, многократно превосходило количество живых. К счастью — и слава богу, — мертвые обычно предпочитали компанию себе подобных и доставляли относительно мало беспокойств по сравнению с теми, для кого Реал все еще оставался объектом обитания и попыток исследования. Но количество мертвых было так велико, что время от времени с ними неизбежно возникали проблемы. Мертвецы, с которыми имела дело Покойня, в техническом смысле были мертвы, но иногда очень беспокойны.

По большей части эти вопросы касались законности, даже терминологии; в большинстве обществ основное различие между живым виртуальным лицом (возможно, просто временно, так сказать, виртуальным, ожидающим возвращения в новое тело в Реале) и мертвым виртуальным лицом состояло в том, что последнее не имело прав собственности и не могло владеть ничем за пределами их имитации. Вполне естественно, среди мертвых находились те, кто считал это разделение несправедливым. Такого рода недовольство могло привести к неприятностям, но Покойня поднаторела в улаживании последствий.

Относительно небольшая по количеству кораблей и персонала, Покойня могла прибегать к услугам всего включенного в каталог набора хотя и мертвых, но сохранившихся экспертов и экспертных систем, — не все из них по своему происхождению были пангуманоидными, — чтобы помочь им разобраться в этих вопросах; Покойня вызывала их из наполненного развлечениями отдыха или выводила из замороженного состояния, перед погружением в которое они оставляли завещания, которыми позволяли свое оживление, если того потребуют обстоятельства и они смогут быть полезны.

Покойня, которую кое-кто в ОО называл Стряпчеством, имела связи с Особыми Обстоятельствами, но рассматривала себя как более специализированное подразделение, чем более старое и крупное параллельное ведомство. Большинство гуманоидов в Покойне считали, что связи с ОО унизительные пользоваться ими можно лишь в самых крайних случаях. Они считали, что их служба более высокая, рафинированная, и это отражалось в их манерах, поведении, внешнем виде и даже одежде.

Корабли Покойни прибавляли к своему названию аббревиатуру НАСП — На активной службе Покойни — и обычно имели одноцветную окраску: либо ослепительно белоснежную, либо глянцево-черную. Они даже двигались бесшумно, так конфигурируя поля своих двигателей, чтобы производить минимум пертурбаций как в подгалактической энергетической решетке, так и в путанице реального трехмерного пространства. Обычные корабли Культуры конструировались из расчета максимальной эффективности или же из всегда популярных соображений: а посмотрим-ка, что мы сможем выжать из этого красавца.

И точно таким же образом от людей и других биологических оперативных сотрудников Покойни требовалось, чтобы они при исполнении служебных обязанностей были трезвомыслящими, серьезными и одевались соответствующим образом.

Именно к этому подразделению Контакта и принадлежала Йайм.

Вот уж в самом деле «Прошу вашего полного внимания». Ну да ладно. Йайм вместо ответа просто кивнула.

Вдруг она по пояс погрузилась в звезды. Автономник, далекие звезды у нее под ногами и их отражения — все это исчезло.

— Это скопление Рупрайн, рукав Один-один Ближний конец, — сказал обволакивающий ее со всех сторон голос корабля.

Рукав Один-один Ближний конец находился на расстоянии немногим менее трехсот световых лет от того места в пространстве, где располагалась орбиталь Диньол-хей, вращающаяся вокруг солнца Этчилбьет. В масштабе галактики это было просто рядом.

— Эти звезды, — сказал корабль, когда несколько десятков показанных солнц поменяли свой естественный цвет на зеленый, — очерчивают границы небольшой цивилизации, называемой Сичультианский Энаблемент, общество четвертого или пятого уровня, происходящее отсюда. — Одна из зеленых звезд ярко засветилась, потом ее сияние уменьшилось. — Система Квин, включающая планету Сичульт, на которой эволюционировали пангуманоиды сичультиане. Рядом с шаром звезд, окружающих Йайм, появилась пара пангуманоидов. «Необычные физические пропорции», — подумала Йайм. Два пола, оба, на ее взгляд, странноватого вида; впрочем, она, наверное, тоже показалась бы им странноватой, решила она. Пока она смотрела на них, цвет их кожи изменился с темного на светлый, потом опять на темный, в ходе этих изменений появлялись желтый, красный и оливковый оттенки. Затем вместо двух обнаженных существ появилось одно одетое. Высокое, мощного сложения, с длинными белыми волосами.

— Этого человека зовут Джойлер Вепперс, — сообщил корабль. — Он богатейший человек во всей цивилизации — намного оторвался от всех остальных. И еще он там самый влиятельный человек, хотя это и неофициально — следствие его богатства и связей, а не какого-то формального политического положения.

Изображения звездного скопления с подзелененными звездами и высокого беловолосого человека исчезли, вместо них появилось первое изображение звезд, составляющих Сичультианский Энаблемент, солнечная система Квин осталась самой яркой.

— Госпожа Нсокий, — сказал корабль, — вам известна текущая давняя конфликция касательно будущего Послежитий, известных как Ады?

— Да, — ответила Йайм.

Термин «конфликция» был технически корректен и обозначал формальные конфликты в Виртуальной реальности (он обозначал ситуацию, оказывавшую влияние на среды, находящиеся за границами самого виртуального сражения), но люди по большей части называли данный конкретный конфликт Война в небесах. Она продолжалась уже почти три десятилетия и пока безрезультатно. Йайм слышала недавно, что, похоже, война близится к завершению, но, с другой стороны, такие сообщения поступали почти каждые сто дней со времени ее начала, а потому Йайм, как и все остальные, не обратила на это сообщение никакого внимания. Большинство людей давно уже потеряли интерес к этой войне.

— Итак, — сказал корабль. — Господин Вепперс контролирует большую часть производственных мощностей Энтаблемента и — в особенности через одну из сфер своих интересов — имеет доступ вот к этому. — Привлекая ее внимание, загорелась еще одна звезда наружной границы Энаблемента. Изображение увеличилось с головокружительной скоростью, пока не появилась газовая планета-гигант с единственным кольцом. Между ее широкими серовато-коричневого цвета полярными зонами были видны семь горизонтальных полос, окрашенных в различные оттенки желтого, красного и коричневого.

— Это, — сказал корабль, когда все экваториальное кольцо планеты мигнуло зеленым, — искусственная планетарная туманность Цунгариального Диска планеты Ражир в системе Цунг. На диске имеется более трехсот миллионов отдельных обиталищ и — главным образом — мануфактур, обычно называемых фабрикариями. Диск был оставлен два миллиона лет назад некими мейюрнами, которые готовились к сублимации, и вскоре после их исчезновения был взят под галактический протекторат. Сошлись на том, что статус протектората необходим по причине беспорядочной и неконтролируемой войны, которая велась за весьма значительные оставленные там средства производства кораблей и оружия и продукции, на них изготовляемой. Мейюрны, оставив эти производственные мощности, повели себя, по меньшей мере, безответственно, возможно, бесшабашно и, вероятно, со злым умыслом. Цивилизации, участвовавшие в противостоянии, назывались Хрептазайл и Йелв.

Корабль не стал показывать изображения мейюрнов, хрептазайлов и йелвов. Йайм никогда о них не слышала, а это означало, что они либо уже много лет не существуют, либо просто не стоят внимания.

— Вскоре после Идиранской войны, — сказал «Бодхисаттва», — Культура стала последней в длинной череде доверенных Восьмиуровников, которым была поручена протекторатная опека Диска. Однако шестьсот лет назад мы, после разгрома Чела, уступили всеобъемлющий контроль за Диском — что практически можно назвать военными репарациями — Науптре Реликварии и их младшему партнеру ДжФКФ.

Йайм, безусловно, знала про Науптру Реликварию и ДжФКФ. Как и Культура, Реликвария была цивилизацией восьмого уровня, а технологически эти две цивилизации были равны. Являясь изначально видом гигантских шерстокожих скользящих сумчатых, они в последние тысячелетия проявляли себя почти исключительно через свои машины: кораблей-конструкторов размером с ВСК, кораблей меньшего, хотя и весьма внушительного размера, космосопроходческих судов еще меньших размеров и всевозможных, всего в несколько метров индивидуальных кораблей, которые можно было приравнять к автономникам, хотя стандартных моделей здесь не существовало. Каждая конструкция была единственной или почти единственной в своем роде. Их миниатюризация доходила до сантиметрового и миллиметрового масштабов, вплоть до стандартизированных наноботов.

Шерстокожие сумчатые все еще существовали, но они отошли на свои родные планеты и обиталища, где вели развесело-праздное эгоистическое существование, разрешив своим машинам представлять их в галактическом сообществе. По всеобщему признанию, Реликвария катилась вниз по скользкой дорожке (хотя, как это ни странно, все считали, что это движение направлено вверх) к сублимации, и ее отношения с Культурой были формальны — возможно, даже холодны, — а не дружественны, что объяснялось неколебимым отношением Реликварии к необходимости наказания их в искусственном Послежитии.

И, по существу, они открыто выступали за это. В отличие от Культуры, которая (хотя и твердо стояла в конфликте на стороне противников Ада) придерживалась политики невмешательства в виртуальную войну, в которой Науптра участвовала как ярый сторонник Ада.

Джесептианско-Фардесайлская Культурная Федерация была цивилизацией седьмого уровня. Ее представители, пангуманоиды, размером меньше, чем средние гуманоиды, и более хрупкие, с большими головами и крупными глазами обычно считались довольно красивыми. Они находились в странных отношениях с Культурой: с одной стороны, они провозглашали любовь к Культуре (даже имя свое они отчасти взяли в честь Культуры), а с другой — они, казалось, никак не могли удержаться от критики Культуры и даже действий против нее, словно так хотели быть полезными, что готовы были свести Культуру к немощности, при которой она искренно была бы благодарна им за помощь.

Упоминание Чела, подумала Йайм, было необязательным, но уместным. До появления этого пятна на репутации Культуры люди, казалось, вообще были не расположены обсуждать проблему Послежитий. А после Чела (по крайней мере некоторое время) они, казалось, не хотели говорить ни о чем другом.

— Компоненты Цунгариального Диска большую часть времени находились на консервации, — продолжал корабль, — были оставлены как своего рода памятник или мавзолей. Но за последние несколько десятилетий Сичульт расширил сферу своего влияния на эти пространства, а потому им был предоставлен ограниченный контроль низкого уровня над Диском и разрешено посредством корпорации Вепперса «Вепрайн» использовать некоторые из орбитальных мануфактур для строительства торговых и разведочных кораблей при условии, что работы будут проводиться под наблюдением Науптры Реликварии и ДжФКФ.

Вепперс и Сичульт давно хотели заполучить больший рабочий контроль над Диском и его производственными мощностями для вспоможения их коммерческой, военной и цивилизационной экспансии. Они сейчас как никогда близки к достижению этой цели благодаря изменению позиции — чтобы не сказать попустительству — ДжФКФ и Реликварии. Объясняется это тем, что ДжФКФ тоже жаждет заполучить по крайней мере часть производственных мощностей, — их среднесрочная цель поднять свой цивилизационный уровень, а контроль за расконсервированными средствами производства Диска в некоторой степени поможет им в этом — тогда как Науптра Реликвария, будучи сторонником Ада, хочет в краткосрочной, так же как и в долгосрочной, перспективе положить конец конфликции сторонников и противников этой концепции, — при том исходе, который они считают правильным, — а если они сами тем временем не сублимируют, то, по их же собственному признанию, собираются объединить все Послежития со своими собственными и других Сублиматов. Тот факт, что никто не считает это возможным, похоже, мало их беспокоит и в любом случае не относится к делу.

— Какая связь между тем, что Реликвария является сторонником Ада, и контролем за Диском? — спросила Йайм.

— Связь в том, что производственные и, возможно, вычислительные мощности Диска могут сыграть свою роль при переходе Конфликции в Реал.

— При переходе в Реал? — Йайм была потрясена. Конфликции — виртуальные войны — и были предназначены для того, чтобы не допустить войн в Реале.

— Конфликция сторонников и противников Ада, судя по всему, завершается, — сказал корабль, — победой сторонников Ада.

Это удар по Культуре, подумала Йайм. Хотя Культура и не вмешивалась в эту войну, мало кто сомневался, на чьей она стороне.

Как ни посмотри, все это было куда как не вовремя. В момент начала войны Культура находилась в одном из своих циклов, в ходе которого она придерживалась курса не разбрасываться влиянием. Слишком много других Игроков-восьмиуровневиков возражали против участия Культуры в Войне в небесах, потому что она не смогла бы это сделать, не демонстрируя своего высокомерия и даже воинственности.

Всегда существовало допущение, что сторонники Ада в конечном счете окажутся побежденной стороной, и их поражение неизбежно, независимо от того, кто ввяжется или не ввяжется в военные действия. Казалось, что чем больше Игроки и Старейшины думают об этом, тем очевиднее становится, что вся идея Послежитий, основанных на нескончаемых мучениях, и в самом деле варварская, чрезмерная и устаревшая, и предполагалось, что ход конфликции по поводу дальнейшего существования Адов будет следовать в русле этого медленного, но неуклонного сдвига общественного мнения. В тот момент подавляющему большинству казалось, что вмешательство Культуры, вероятно, сделает противоборство менее справедливым, а его исход предопределенным еще до начала военных действий.

Чтобы виртуальная война стала действенным инструментом, люди должны согласиться с ее исходом, а в особенности должна подчиниться проигравшая сторона, а не кричать о нечестной игре, не отзывать торжественных клятв, данных в Соглашении по ведению войны, заключенном еще до начала военных действий, и не продолжать жить так, будто ничего и не случилось. Согласно всеобщему мнению, вмешательство Культуры привело бы к тому, что сторонники Ада получили бы предлог для того, чтобы в случае поражения вести себя именно таким образом.

— Противники Ада, — продолжал корабль, — первыми попытались взломать процессинговые субстраты управления конфликтом противника. Противная сторона ответила тем же самым и в дополнение попыталась провести прямые хакерские атаки на некоторые из Адов, имея целью либо освободить мучеников, либо полностью уничтожить эту виртуальную среду.

Почти все хакерские атаки сторон потерпели неудачу, а успешные нанесли незначительный ущерб, и подавляющее большинство такого рода атак было выявлено теми, против кого они были направлены, что привело ко множеству претензий, рассматривавшихся судьями и арбитрами, однако решения ни по одному не было принято, что можно было считать успехом, хотя, возможно, такое положение дел долго и не продлится. Ожидаются широкомасштабные юридические и дипломатические прения, и стороны почти наверняка к ним готовятся.

Имеются пока не подтвержденные сообщения, что некоторые из секретных субстратов, в пределах которых функционируют несколько крупных Адов, расположены не там, где можно было бы ожидать, — главным образом в пределах сфер влияния их родительских цивилизаций, — а на Цунгариальном Диске или где-то еще в границах Сичультианского Энаблемента. Беспокойство вызывало то, что переход конфликта в Реал может затронуть Цунгариальный диск, в особенности законсервированное до последнего времени большинство фабрикарий и скрытых субстратов, которые тоже могут там находиться. Если так и обстоят дела, то вероятность полномасштабной войны в Реале представляется довольно высокой.

Таким образом, Сичультианский Энаблемент внезапно и неожиданно приобретает роль, которая значительно превышает его цивилизационный уровень. В своем нынешнем положении он может оказывать существенное и, возможно, решающее влияние на ситуацию чрезвычайной важности, исход которой может привести к серьезному конфликту в Реале с участием нескольких Игроков высокого уровня. Поскольку господин Вепперс имеет огромное влияние в Сичультианском Энаблементе, его слова и поступки приобретают первостепенную важность.

Йайм задумалась.

— И зачем нам — Покойне — втягиваться в это?

— Тут есть одно осложнение, — сказал ей корабль.

— Я так и думала.

— Даже не одно — а два.

— А вот это для меня неожиданность, — призналась Йайм.

— Первое связано с этой персоной. — Появилась фигура.

— Гм-мм, — мгновение спустя промычала Йайм. Фигура принадлежала к пангуманоидному виду; это была сичультианка, как догадалась Йайм по необычным пропорциям тела. Лысая и бритая, одетая в короткую блузку-безрукавку; ее черная, как ночь, кожа была сплошь исписана замысловатыми многоцветными абстрактными рисунками. Она улыбалась. Приглядевшись, Йайм увидела такие же метки на зубах и на белках ее глаз. У двух обнаженных фигур, что она видела прежде, ничего подобного не было. Но те были типизированные фигуры из учебника. Лицо же, которое она видела теперь, как и изображение Вепперса, было индивидуализировано.

— Сичультианка? — спросила она.

— Да.

— Эти метки выглядят как-то неестественно.

— Верно.

— Они… настоящие?

— Они были настоящими и пожизненными. Они находили продолжение внутри ее тела. Она была интаглиаткой — принадлежала группе, которая имеет татуировки на всем своем физическом существе. Эта практика начиналась как своего рода искусство, хотя позднее стало формой наказания, в особенности в делах, касающихся персональных долгов.

Йайм кивнула. Какие странности, подумала она.

— Ее зовут Ледедже И'брек, — сказал корабль.

— «Она была интаглиаткой», но «Ее зовут…», — заметила Йайм. Корабельные Разумы не допускают таких ошибок. Она подумала, что уже знает ответ.

— Госпожа И'брек умерла то ли пять, то ли десять дней назад в Убруатере, столице главной плавной планеты Сичультианского Энаблемента, — сказал корабль. — Вероятно, она была убита. Если так, то убийцей, возможно, был Джойлер Вепперс или кто-то, выполнявший его приказания, человек, состоящий у него на службе. Сичульт не владеет и даже, насколько мы знаем, не имеет ограниченного доступа к технологии передачи мыслеразума или «сохранения души». Однако мы имеем неподтвержденное сообщение, что личность госпожи И'брек каким-то образом была извлечена из ее тела в момент смерти и впоследствии реконфигурирована на борту ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости».

— Он находился поблизости?

— Ничуть. На расстоянии более трех тысяч световых лет от ближайшей части Сичультианского Энаблемента, и в тот момент никаких кораблей или других сущностей, представляющих этот корабль или связанных с ним, не находилось ближе, чем приблизительно за девятьсот лет. И ни этот корабль, ни какой-либо из его известных младших коллег никогда не имел никаких зарегистрированных контактов с Сичультианским Энаблементом.

— Как таинственно.

— Есть, тем не менее, одно соединительное звено между этими внешне никак не связанными компонентами.

— Ага.

— Мы сейчас вернемся к этому. Тут важно указать, что госпожа И'брек, вероятно, находится на пути к Сичультианскому Энаблементу, она реконфигурирована в абсолютно новое тело — возможно, по форме сичультианское, хотя, насколько нам известно, мужского пола — и исполнена решимости совершить акт насилия, вероятно фатального свойства, над мистером Вепперсом в отместку за ее убийство.

— И что я должна делать? Остановить ее? Помочь ей?

— На данный момент просто найти ее и поддерживать с ней связь уже будет немалым достижением. Потом вы будете ожидать дальнейших распоряжений.

— Значит, она — наш предлог? — предположила Йайм.

— Что-что, госпожа Нсокий?

— Эта реконфигурированная девушка. Она — наш предлог для вмешательства в эту историю.

— Ее реконфигурация — одна из причин для вмешательства. Если мы будем называть это предлогом, то не думаю, что от этого будет много пользы. — В голосе корабля послышался холодок. — Кроме того, вся эта Конфликция связана с судьбой мертвых. А это уже целиком в сфере компетенции Покойни.

— А разве это больше не в сфере ОО? — предположила Йайм. — Да на мой взгляд, на всей этой истории просто печать Особых Обстоятельств. Разве нет?

Она ждала ответа, но такового не последовало. Тогда она продолжила:

— Похоже, тут придется взаимодействовать с другими Игроками нашего уровня с целью предотвратить полномасштабную войну с участием кораблей и всего прочего. Я даже и представить себе не могу другую ситуацию, более подходящую для ОО.

— Любопытное наблюдение.

— Так ОО в этом участвуют?

— Нам об этом не известно.

— Кого в данном контексте обозначает «мы»?

— Позвольте мне изменить последнее мое предложение: мне об этом не известно.

Это немного проясняло ситуацию. У Покойни была намеренно плоская организационная структура; теоретически это идеально проявлялось на уровне кораблей — все задействованные разумы имели одинаковую степень осведомленности и равный голос. На практике же существовали юридические/исполнительные, стратегические/тактические различия, некоторые Разумы и корабли осуществляли планирование, тогда как другие проводили эти планы в жизнь.

— Мы не должны информировать ОО?

— Я уверен, что этот вопрос рассматривается. Моя непосредственная задача ввести вас в курс дела и доставить на место. Ваша задача, госпожа Нсокий, выслушать меня и, если вы согласны, участвовать в исполнении этого задания.

— Ясно. — Йайм кивнула. Это уже было обращено напрямую к ней. — А второе осложнение?

Вернулась проекция коричневого, красного и желтого газового гиганта с его искусственным кольцом, изображение сичультианки исчезло.

— Приблизительно двести восемь тысяч лет назад часть законсервированной фабрикарии Цунгариального Диска претерпела инфекцию гоп-материи в виде вторжения остатков гегемонизирующего роя, который и обосновался в тех местах. По отношению к роильщикам были приняты должные меры, и их уничтожили совместными усилиями цивилизаций, ответственных за этот объем пространства. Предполагалось, что одновременно из компонентов Диска была вытеснена и инфекция гоп-материи. Однако с тех пор через нерегулярные промежутки времени наблюдались рецидивы. Поскольку Культура зарекомендовала себя как эффективный борец с этими спорадическими вспышками, ее небольшому специализированному подразделению было разрешено остаться там и после того, как Культура утратила Мандат на защиту Диска.

Йайм кивнула.

— Я знаю. Паразит-контроль.

— Специализированный контингент Культуры на Цунгариальном Диске является подразделением секции Рестория.

Рестория была частью Контакта, которой вменялась в обязанность борьба с прорывами гегемонизирующих роев, когда — то ли случайно, то ли по умыслу — целый ряд самоумножающихся сущностей вышел где-то из-под контроля и начал предпринимать попытки превратить всю массу галактической материи в копии самих себя. Эта проблема в галактике была старой, как сама жизнь, и предположительно роильщики таковой и были — еще одной вполне себе имеющей право на существование (хотя при этом слишком уж оголтелой) галактической жизнеформой.

Считалось, что даже самые изысканно утонченные, предупредительно чуткие и болезненно вежливые цивилизации представляли собой роильщиков, наделенных, однако, чувством меры. Равным образом те же самые утонченные цивилизации можно было рассматривать как некую меру, с помощью которой галактика поддерживает равновесие между грубостью и рафинированностью, между примитивностью и сложностью, а также обеспечивает как возможность появления и эволюции новой разумной жизни, так и наличия чего-то дикого, неисследованного и интересного, на что можно поглазеть, когда оно появится. Секция Рестория являлась в настоящее время специализированным вкладом Культуры в эту многовековую борьбу. Известная как Паразит-контроль, так и под своим официальным названием, Рестория состояла из специалистов по контролю над роильщиками, улучшению их свойств и — при необходимости — уничтожению.

Покойня и Рестория временами работали в тесном взаимодействии, и обе организации чувствовали, что делают это со взаимным уважением и на равных. Подход Рестории к поставленной задаче, а отсюда и общая дисциплина были менее скрупулезными, чем у Покойни, но ведь корабли, системы и люди в Паразит-контроле обычно на протяжении своих рабочих жизней носились от одной вспышки роильщиков к другой, а вовсе не общались с почтенными мертвецами, поэтому от них и следовало ожидать не благовоспитанности, а разгильдяйства.

— Миссия Рестории на Цунгариальном Диске поставлена в известность относительно того, что фабрикария может стать объектом игры, если конфликция выплеснется в Реал, и у них запрошена вся возможная помощь, если таковая может быть оказана без привлечения излишнего внешнего внимания к их миссии или Диску. С учетом того, что ситуация может развиваться очень быстро и стать критической, мы рады и счастливы предоставить имеющиеся под рукой средства, которые включают меня и вас, хотя и не ограничиваются этим. Обратилась ли Рестория с подобным запросом к Особым Обстоятельствам, нам не известно.

Следует отметить, что в течение последних десятилетий инфекционные вспышки гоп-материи на Диске шли на спад и имеется надежда, что так оно и будет продолжаться.

Гоп-материей называли разрозненные остатки роильщиков, после ликвидации (как ликвидируется любая насущная угроза) последних. Обычно они практически исчезали вскоре после самой вспышки и уничтожения. Если какие-то клочки и оставались, то, хотя их и нельзя было полностью игнорировать, опасаться их по-настоящему оснований не было. С другой стороны, подумала Йайм, проникновение их в систему нескольких сотен миллионов древних законсервированных мануфактур не могло не вызывать беспокойства. Да что там беспокойства — получив такую информацию, люди Рестории вскакивали посреди ночи, крича и обливаясь потом.

Изображение газового гиганта и его сверкающего искусственного диска медленно и безмолвно вращалось перед Йайм.

— Что это за возможная связь между компонентами, о которой вы говорили? — спросила она.

— Это возможная связь между ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» и Сичультианским Энаблементом в форме этого корабля.

Окольцованный газовый гигант исчез, а на его месте появилась удлиненная, но мощная на вид форма Наступательного корабля ограниченного действия класса «Хулиган». Он был похож на длинный основательный болт с большим количеством отшлифованных шайб, гаек и более длинных муфт, навинченных на него.

— Это «Не тронь меня, я считаю», бывший НКОД, теперь находящийся в Отделении Культуры, — сообщил ей корабль. — Он был построен кораблем «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» незадолго до Идиранской войны и считается, что время от времени выходит с ним на связь. Он сам себя объявил Странствующим Эксцентриком — бродячим, бездомным кораблем. Последний раз о нем было слышно с некоторой степенью достоверности восемь лет назад, когда он заявил, что собирается уйти на покой. Считается, что двумя годами ранее он был в Сичультианском Энаблементе, и таким образом и может являть собой упомянутую связь между Энаблементом и «Здравомыслием среди безумия, разумом среди глупости». Есть сведения о том, что он собирает изображения странных и экзотических существ или устройств и, возможно, пополнил свою коллекцию изображением Ледедже И'брек.

— Это, должно быть, вполне исчерпывающее изображение.

— Да.

— И на десять лет младше этой женщины в момент ее смерти. Она могла и не узнать, что была убита, если так оно и произошло.

— Возможно, ей просто сказали.

Йайм кивнула.

— Да, вполне возможно.

— Нам кажется, что мы с известной долей уверенности знаем, — сказал корабль, и Йайм услышала осторожную нотку в его голосе, — где находится «Не тронь меня, я считаю».

— Знаем?

— Он вполне может быть вместе с ВСК «Полное внутреннее отражение».

— И где же это?

— Это не известно. Это один из Забытых.

— Из каких?

— Ааа.

ГЛАВА 10

— Что?

— Гимен.

Ледедже решила, что дел у нее много, но, может быть, всего одна ночь на ВСК, чтобы все их переделать. Сексуальный контакт был не самым важным из этого списка, но и не самым последним.

Привлекательный молодой человек недоуменно посмотрел на нее.

— Откуда мне знать?

По крайней мере, ей показалось, что именно это он и сказал. Музыка играла очень громко. По пространству корабля были разбросаны зоны, называемые звуковыми полями, где музыка волшебным образом смолкала. Она видела туманное синеватое мерцание в воздухе, свидетельствовавшее о такой зоне в нескольких метрах от нее, и — как ей показалось, довольно бесстрашно — она ухватила мешковатый рукав молодого человека, отчасти побуждая, отчасти таща его в том направлении.

Может, это она неясно выражается, подумала Ледедже; она говорила на марейне, языке Культуры, и хотя она с необыкновенной легкостью пользовалась им, каждый раз задумываясь о том, как ей выразить свою мысль, она словно спотыкалась и останавливалась на месте. Иногда у нее даже с выбором слов возникали затруднения; в марейне, казалось, есть множество не вполне взаимозаменяемых синонимов.

Очень громкая, навязчиво ритмичная музыка (называлась она Чаг, хотя Ледедже так еще и не установила, то ли это название композиции, то ли — музыкального жанра, то ли имя исполните-ля/-лей,) почти смолкла. Привлекательный молодой человек по-прежнему недоуменно смотрел на нее.

— У вас недоуменный вид, — сказала она. — Не можете вы просто найти это слово в своем невральном кружеве?

— У меня нет кружева, — сказал он, проводя рукой по щеке, а потом по длинным, темным, вьющимся волосам. — Сейчас при мне даже терминала нет. Я вышел поиграть. — Он поднял голову туда, откуда, видимо, начинался конус звукопонижающего поля — из потолка, теряющегося в темноте наверху. — Корабль, что такое гимн?

— Гимен, — поправила его она.

— Гимен — это тонкая мембрана, частично перекрывающая вход в вагину у некоторых млекопитающих, в особенности гуманоидов, — сказал корабль через длинное серебряное колечко у нее на пальце. — Имеется у приблизительно двадцати восьми процентов пангуманоидных метавидов, и его наличие часто рассматривается как свидетельство того, что данное лицо еще не имело сексуальных отношений с проникновением. Однако…

— Спасибо, — привлекательный молодой человек обвил пальцами колечко на ее руке, заглушая голос корабля и заставляя его замолчать.

Когда он убрал пальцы, Ледедже улыбнулась. Она почувствовала, что это было довольно интимное действие. Обещающее. Она чуть опустила голову к руке.

— А у меня есть гимен? — тихо спросила она.

— Нет, — ответило кольцо. — Пожалуйста, поднесите меня к уху.

— Извините, — сказала Ледедже привлекательному молодому человеку. Он пожал плечами, отхлебнул своего напитка и отвернулся.

— Ледедже, говорит Смыслия, — сказало кольцо. — Тот телесный шаблон, который я использовала, вообще не имел выраженных гениталий; он был запрограммирован на феминизирование. Одновременно в него были заложены базовые сичультианские свойства. По умолчанию установки не имеют гимена. А что? Вам он нужен?

Она поднесла колечко ко рту.

— Нет, — прошептала она, потом нахмурилась, увидев, как привлекательный молодой человек улыбнулся и кивнул кому-то поблизости.

Он, конечно, не был похож на сичультианца, но выглядел он… иначе, немного на тот же манер, на который выглядела иначе она. Когда несколько часов назад она сидела перед настенным экраном в своей комнате, после того как Смыслия оставила ее, у нее родился план действий, и она спросила, какие предполагаются сборища у той почти четверти миллиарда населения корабля, которая не похожа на типичного представителя Культуры. Ответ она получила быстро. На корабле с таким количеством людей на борту всегда наличествовало немало таких, кто не отвечал усредненным культурианским показателям.

Она решила, что лучше всего представлять себе жилое пространство корабля как гигантский город длиной в пятьдесят километров, шириной — в двадцать и приблизительно километр высотой. С идеальной, бесплатной и быстрой системой общественного транспорта, состоящей, как ей представлялось, из небольших, роскошных, сверхбыстрых подземных поездов, состоящих из одного вагона, сопрягаемых с кабинками лифтов. Ей было привычно представление о городе как о месте притяжения всех эксцентричных и странных людей, которые в сельской местности или маленьких городках подвергались бы остракизму или даже нападениям, если бы вели себя так, как хотели вести. Лишь в больших городах среди других эксцентричных и необычных становились они самими собой. Она знала, что где-нибудь найдет людей, на чей вкус она будет привлекательной.

Оставалась еще и другая проблема: найти то, что она про себя уже стала называть альтернативным кораблем, и эта проблема была первоочередной. Выбранное ею место — Предел Божественности — представляло собой нечто среднее между помещением для сборищ, местом для перформансов и наркобара.

У него была известная репутация. Когда она стала спрашивать у экрана об этом месте, появилась Смыслия — внезапно с экрана зазвучал голос аватары вместо более нейтрального голоса корабля, к которому она уже начала привыкать. Смыслия сообщила ей, что Предел Божественности — вовсе не то место, которое непременно должен посетить новичок в Культуре. Ледедже спрятала раздражение, поблагодарила Смыслию за совет и вежливо попросила ее больше не вмешиваться.

Итак: Предел Божественности. Известно было, что сюда захаживают аватары корабля.

— Вы снова вмешиваетесь, — прошептала она в кольцо, улыбнулась привлекательному молодому человеку, который хмурил лоб, заглядывая в свой теперь опустевший стакан.

— Я могла бы сделать вид, что я просто корабль, — резонно возразила Смыслия, чей голос раздражительно звучал без всякого раздражения. — Я решила, что вы хотите узнать подробности физического процесса, который завершился вашей нынешней инкарнацией. Извините, милая девушка. Если вы думаете, что ваше тело подверглось какому-то сексуальному вмешательству, пока вы находились в баке инкубатора, то могу вас заверить, ничего такого не было.

Привлекательный молодой человек потянулся к проплывающему мимо подносу, поставил на него пустой стакан, взял с него дымящуюся наркочашу, поднес к лицу и сделал глубокий вдох.

— Не беспокойтесь об этом, — сказала Ледедже. — Смыслия?

— Что?

— Пожалуйста, уходите теперь.

— Как прикажете. Только один совет: вы не думаете, что пора бы спросить, как его зовут?

— До свидания.

— Поговорим позже.

Ледедже, улыбаясь, подняла глаза. Молодой человек подошел к ней, протягивая наркочашу. Она хотела было взять ее правой рукой, но он отвел чашу, показывая на ее левую руку. Она взяла чашу левой рукой и осторожно поднесла к лицу.

Привлекательный молодой человек взял ее правую руку и снова обвил пальцы вокруг кольца. Она вдыхала ароматный серый дымок, поднимающийся из чаши, а он тем временем стащил колечко-терминал с ее пальца и забросил его назад через свое плечо.

— Оно было мое! — возразила она, глядя в ту сторону, куда полетело кольцо, но оно, видимо, приземлилось метрах в десяти за группой людей, и, судя по всему, никто из них не поймал его и ей нечего было рассчитывать на возвращение терминала. — Зачем вы это сделали?

Он пожал плечами.

— Так мне захотелось.

— Вы всегда делаете то, что вам хочется?

Он снова пожал плечами.

— Почти всегда.

— И как же мне теперь говорить с кораблем?

Он с еще большим недоумением посмотрел на нее, вдохнул из наркочаши. Она даже не заметила, как он взял чашу назад.

— Закричать? — сказал он. — Говорить в воздух? Спросить у кого-нибудь еще? — Он покачал головой, смерил ее критическим взглядом. — Вы, как я понимаю, не местная?

Ледедже задумалась.

— Да, — ответила она. Она не была уверена, что ей нравятся люди, которые полагают, будто могут позволять себе грубости, брать то, что им не принадлежит, и забрасывать как нечто бесполезное.

Его звали Адмайл.

Она сказала, что ее зовут Лед, решив, что Ледедже будет сложновато.

— Я ищу аватару какого-нибудь корабля, — сказала она ему.

— Да? А я думал ты тут… ну, фланируешь.

— Фланирую?

— В поисках секса.

— Возможно, и это тоже, — сказала она. — Да, определенно, но… — Она хотела было сказать: «определенно да, но, вероятно, не с ним», но потом решила, что это будет грубовато.

— Ты хочешь заняться сексом с аватарой корабля?

— Не обязательно. Это два раздельных желания.

— Гмм-м, — промычал Адмайл. — Иди за мной.

Она нахмурилась, но пошла за ним. Тут было многолюдно, почти все собравшиеся принадлежали к пангуманоидным видам, хотя и различались формой тел. За пределами звукового поля грохотал Чаг — она стала подозревать, что так называется просто разновидность музыки, а не какая-то конкретная музыкальная пьеса. На их пути попадались группки людей, и они проталкивались через них. Пространство заволакивали ароматные клубы дыма. Они миновали маленькое скопление, внутри которого двое обнаженных мужчин, чьи ноги были связаны в голенях короткими веревками, дрались на кулачках, в другом кружке мужчина и женщина в одних масках сражались на длинных кривых мечах.

Они подошли к некоему подобию глубокого, широкого алькова, где среди множества подушек, валиков и разнообразных предметов мягкой мебели удивительно разнообразное собрание людей в количестве человек двадцати увлеченно занимались сексом. По периметру стоял полукруг наблюдателей, которые смеялись, аплодировали, выкрикивали комментарии и давали советы. Одна пара наблюдателей начала раздеваться, явно собираясь принять участие в развлечении.

Ледедже не была потрясена — он видела такие оргии в Сичульте и была обязана участвовать в них. В жизни Вепперса был этап, когда ему нравились такие вещи. Она не получала удовольствия от такого времяпрепровождения, хотя и подозревала, что это скорее объясняется невозможностью выбора, а не избыточным количеством участников. Она надеялась, что Адмайл не собирается предлагать им обоим — или даже ей одной — поучаствовать в групповом сексе. Ей казалось, что для первого ее сексуального опыта в новом теле нужна более романтическая обстановка.

— Вот он, — сказал Адмайл. Она не поняла — наверно, опять из-за шума.

Она последовала за ним к краю полукруга, где в окружении по большей части молодых людей стоял невысокий толстый человечек. На нем было что-то вроде яркого, цветастого халата. Она смерила его взглядом: жидкие прямые волосы, покрытое потом лицо. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: такого толстого человека она на корабле еще не видела.

Маленький толстяк постоянно подбрасывал в воздух монетку и ловил ее. Каждый раз монетка приземлялась на его пухлой ладони, сверкая своей верхней красной стороной.

— Это умение, — говорил он окружавшим его людям, которые кричали, обращаясь к нему. — Это умение и больше ничего. Смотрите — теперь она будет зеленой. — Теперь монетка, упав на его ладонь, засветилась не красным, а зеленым светом. — Видите? Умение. Управление мышцами, концентрация: умение. Ничего больше. — Он огляделся. — Адмайл, скажи этим людям, что это умение и ничего больше.

— От этого ничего не зависит? — спросил Адмайл. — Ставки принимались?

— Ничего! — сказал толстяк, снова подбрасывая монетку. Красное.

— Хорошо, — сказал Адмайл. — Это только умение, — сказал он людям.

— Видите? — сказал толстяк. Красное.

— Это несправедливо, — добавил Адмайл.

— От тебя никакой пользы, — пробормотал толстяк. Снова красное.

— Лед, это Джоликси. Он аватара. Ты ведь аватара, правда, Джоликси?

— Я аватара. — Красное. — Доброго корабля «Путешественник в кресле». — Красное. — Весьма склонный к бродяжничеству Экспедиционный корабль Контакта… — Красное. — Класса «Гора»… — Красное. — Аватара, которая — могу поклясться — не использует ничего, кроме мышечного умения, чтобы получить красное. — Красное. — Сколько бы… раз… — Красное. — Ни кидал! — Зеленое. — Вот черт!

Послышались издевательские смешки. Он поклонился. Саркастически, как подумала Ледедже, если такое возможно. Он подбросил монетку в последний раз, посмотрел, как она крутится в воздухе, потом оттянул нагрудный карман своего экстравагантно цветастого халата. Монетка упала в карман. Он вытащил оттуда носовой платок и протер лицо, а часть людей, окружавших его, тем временем стала рассеиваться.

— Лед, — сказал он, кивая ей. — Рад познакомиться. — Он оглядел ее с ног до головы. Поначалу она оделась довольно строго, но потом передумала и выбрала короткое платье без рукавов, решив насладиться возможностью покрасоваться, не рискуя при этом свободой и при этом не демонстрируя свои одобренные законом, придуманные Вепперсом татуировки. Джоликси покачал головой. — У меня тут таких, как вы, еще нет, — сказал он. — Извините, сейчас проконсультируюсь со своей лучшей половиной. Ах, так вы сичультианка, верно?

— Да, — ответила она.

— Она хочет иметь секс с аватарой корабля, — сказал ему Адмайл.

Джоликси посмотрел на нее удивленными глазами.

— Правда? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я ищу корабль с сомнительной репутацией.

— Сомнительной? — Глаза Джоликси расширились от удивления еще больше.

— Думаю — да.

— Думаете?

Наверно, подумала она, аватара или нет — он принадлежит к той категории людей, которые считают верхом остроумия постоянно задавать вопросы, когда в этом нет нужды.

— Вам известен такой корабль?

— Множество. А зачем вам корабль с сомнительной репутацией?

— Затем, что мне кажется, что «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости» хочет отослать меня на слишком уж благовоспитанном корабле.

Джоликси выпучил один глаз, словно этот ответ поразил его, как удар железным прутом.

Она у себя в комнате просматривала разные документы и презентации, какие ей удалось найти на экране, пытаясь понять, что знает и думает об Энаблементе Культура, когда раздался голос корабля.

— Ледедже, я нашел для вас корабль, — прозвучал прямо с экрана нейтральный голос корабля.

— Спасибо.

На экране появилось изображение того, что, видимо, было кораблем Культуры, и стало двигаться перед ней. Он напоминал ничем не примечательный небоскреб, лежащий на боку.

— Он называется «Обычный, но этимологически неудовлетворительный».

— Да?

— Пусть название вас не беспокоит. Самое главное, что он направляется туда, куда вам нужно, и готов взять вас. Он стартует завтра во второй половине дня.

— И он доставит меня до Сичульта?

— Почти. Он высадит вас в месте, которое называется Бохме, пересадочная станция и портовый комплекс у самого Энаблемента. Я организую вашу транспортировку оттуда, пока вы будете в пути.

— Мне не нужно будет денег, чтобы расплатиться?

— Предоставьте это мне. Хотите поговорить с этим кораблем? Договориться о посадке?

— Давайте.

Она поговорила с кораблем «Обычный, но этимологически неудовлетворительный». Тот разговаривал веселым голосом, но утомил ее. Она поблагодарила его, еще раз поблагодарила ВСК, а потом нахмурилась, глядя на экран, как только управление им снова оказалось в ее руках.

Она принялась просматривать документы, касающиеся космических кораблей Культуры. Им, казалось, нет числа — миллионы и миллионы кораблей, и у каждого вроде бы свой собственный журнал в общем пользовании и собственный фан-клуб — а нередко и не один — и еще она нашла бессчетное количество документов/презентаций по различным типам и классам кораблей или кораблей, построенных определенным изготовителем или другими кораблями. У нее голова шла кругом. Она теперь понимала, почему люди Культуры обращались к местному искусственному интеллекту или Разуму за нужной им информацией; пытаться самой продраться через эти горы информации было невозможно.

Может быть, ей имеет смысл просто задать вопрос. Кажется, так и поступают в Культуре. В Сичульте ты должен прежде подумать, какие вопросы и с какими людьми обсуждать безопасно, но здесь дела явно обстояли иначе. С другой стороны, ей казалось, что если она сделает это сама, это будет надежнее.

Она уже умела делать такие вещи, потому что система не очень отличалась от того, что имелось в Энаблементе для обеспечения доступа к информации, которой власть готова была поделиться с обществом, а кроме того, она получила некоторый опыт, пока находилась в виртуальной среде корабля до ее реконфигурации в это тело.

Здесь, в Реале, пользуясь экраном, она знала, как управлять уровнем интеллекта машины, с которой она общалась. Полоска у кромки экрана изменяла длину в зависимости от того, кто был на связи с Ледедже (или чем она пользовалась) — абсолютно тупая программа с продвинутым, но безмозглым набором алгоритмов, один из трех уровней искусственного интеллекта, разумная сущность или же непосредственно основная персонификация ВСК. Полоска вытянулась до максимальной длины, когда перед этим возникла Смыслия с ее предупреждением касательно Предела Божественности.

Она попросила искусственный интеллект первого уровня найти сайты с описанием кораблей и скоро обнаружила один, ведущийся небольшой фан-группой, где описывались оба — как «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», так и «Не тронь меня, я считаю» — она решила, что приведенные там характеристики вполне справедливые. Она спросила про «Обычный, но этимологически неудовлетворительный». Скучный, послушный. Благочинный. Возможно, имеет амбиции быть призванным для исполнения более экзотических обязанностей, хотя, если надеется когда-либо оказаться в ОО, то это чистый самообман. Она не знала, что такое ОО — может, вернется к этому позже.

Она вызвала список кораблей, находящихся в настоящее время на ВСК, тряхнула головой. В настоящее время на борту находилось почти десять тысяч разных судов, имеющих имена, включая два ВСК малого класса, на борту которых, в свою очередь, находились другие корабли. Точное количество изменялось у нее на глазах, окончательная цифра колебалась то вниз, то вверх, предположительно потому, что корабли прибывали и убывали в реальном времени.

Она все еще считала, что находится под тем или иным наблюдением, и обратила внимание, что, чем сложнее заданный вопрос, тем ближе полоска интеллектуального уровня подходит к максимуму — персонификации корабля. Она не хотела общаться с кораблем, а потому, вместо того, чтобы спросить: «Какие есть самые хулиганские корабли?», прибегала к обходным маневрам, что позволяло ей отбирать корабли по уровню сомнительности репутации.

Несколько кораблей на борту работали в каких-то Особых Обстоятельствах или, видимо, были связаны с этой организацией. Она обратила внимание, что они не публиковали своих корабельных журналов или расписания и пунктов назначения. Опять ОО. Что бы ни скрывалось за названием Особые Обстоятельства, ей представлялось, что они имели непосредственное отношение к тем качествам, которые ей были нужны.

Она нашла информацию по Особым Обстоятельствам. Военная разведка, шпионаж, вмешательство во внутренние дела, грязные трюки. Она решила, что это звучит многообещающе. Казалось, что этой организацией интересуются чуть ли не столько же людей, — многие из них были настроены в высшей степени критически, — сколько и всеми вместе взятыми кораблями. Она внимательнее посмотрела некоторые анти-ОО сайты. В высшей степени критические; скажи что-нибудь такое о подобных организациях в Энаблементе, и они к тебе постучат в дверь, уведут с собой, и, возможно, о тебе больше никто никогда не услышит.

Ни с одним из нескольких кораблей, с которыми она хотела бы побеседовать, невозможно было связаться. Она узнала, как отправлять им послания, и написала им письма.

— Вон там, слева. Еще левее. Теперь прямо — метрах в пяти, — сказал нейтральный голос, быстро приближающийся к тому месту, где она стояла с Адмайлом и маленькой толстой аватарой. — Это она — разговаривает с бочкообразным господином.

Ледедже повернулась и увидела рассерженную даму, двигающуюся прямо на нее. В руке у нее было что-то маленькое, серебристое. Она подошла к Ледедже.

— Эта штука, — сказала она, размахивая кольцом перед носом Ледедже, — не замолкает. Даже в звуковом поле.

— Это она, — важно сказало кольцо.

Адмайл махнул рукой, разгоняя наркопары, посмотрел на кольцо и сказал:

— Хочешь заброшу его еще раз? Подальше?

— Нет, спасибо, — ответила Ледедже, беря кольцо у женщины. — Спасибо… — начала было она, но женщина уже развернулась и шла прочь.

— С возвращением, — сказал нейтральный голос корабля.

— С возвращением.

— Я собирался пойти заняться бодисерфингом, — сообщил Джоликси. — Кто-нибудь хочет заняться бодисерфингом?

Адмайл покачал головой.

— Хорошо, — сказала Ледедже, надевая кольцо ему на палец. — Возможно, мы еще встретимся попозже.

Те, кто занимался бодисерфингом, должны были раздеться почти догола и броситься либо спиной, либо животом, либо задницей на громадный завитой хребет набегающей волны; самые крутые просто стояли на ногах. Все это происходило в громадном полутемном зале, который полнился вскриками и счастливым визгом, а наблюдать за происходящим можно было из баров и специальных площадок. Некоторые люди занимались бодисерфингом голышом, другие — в купальных костюмах. Джоликси, оснащенный чем-то похожим на пару водонепроницаемых хоботков-телескопов, оказался блистательно-ужасающим серфером. Он не мог удержаться на поверхности, даже лежа плоско на спине и вытянув все четыре конечности.

Ледедже обнаружила, что у нее получается довольно неплохо, пока она не пытается встать на ноги. Она двигалась, сидя на заднице в аккуратном фонтане брызг, держа левую щиколотку Джоликси правой рукой, чтобы тот не вошел в неконтролируемый штопор и между ними сохранялось разговорное расстояние.

— Значит, вы хотите отправиться в какое-то место, которое не хотите называть по причинам, которые хотите сохранить в тайне, но не хотите садиться на корабль, предложенный ВСК.

— В общем — да, — согласилась она. — И еще я хочу поговорить с кораблями здесь на борту, у которых есть связи с Особыми Обстоятельствами.

— Вот как? — Джоликси завихлялся, и брызги полетели ему в лицо. — Вы уверены? — Он вытер лицо одной рукой, его тело заходило ходуном — это закончилось, только когда он вернул руку на поверхность воды. — Я хочу сказать, в самом деле уверены?

— Да, — ответила она. — Вы ведь не аватара одного из них, верно? — Он уже говорил, что он аватара корабля «Путешественник в кресле», это название было ей незнакомо, но она знала, что корабли меняют имена или пользуются несколькими разными по своему усмотрению.

— Нет, — ответил он. — Я всего лишь скромный Экспедиционный корабль Контакта, исполняю стандартные поручения Контакта. Честно. Никаких дел с ОО. — Он скосил на нее глаза (она подумала — может, в них просто попала вода). — Вы уверены, что хотите поговорить с ОО?

— Да.

Они сделали неторопливый разворот в локальной, направленной вверх струе. Джоликси задумался, кивнул.

— Похоже, я неважный бодисерфер. Хватит. Попробуем серфинг другого рода.

— Что это? — спросила Ледедже. Они стояли в коротком, широком, устланном ковром коридоре, на одной стене которого расположились пять простых двойных дверей. Джоликси, снова облаченный в свой цветастый халат, не без труда раскрыл центральные двери и теперь не позволял им произвольно закрыться, заклинив левую половинку своей обутой в тапочку ногой. Ледедже смотрела сквозь открытую дверь в темное гулкое пространство, пронизанное вертикальными тросами и поперечными балками. Она услышала грохот, почувствовала движение, ощутила ветерок на лице. В воздухе витал полузнакомый запах масла.

Она и маленькая толстая аватара воспользовались услугами обычной быстротрубы — им пришлось совершить лишь минутные прогулки по обоим концам. То, что она видела перед собой сейчас, казалось гораздо более старым, более примитивным.

— Воссоздание шахты лифта высокоэтажного здания. У вас есть такие?

— У нас есть небоскребы, — сказала она, держась за правую дверь и заглядывая внутрь. — И лифты. — Совсем рядом чуть ниже стояла кабинка лифта — всего в каком-нибудь метре. Она подняла голову вверх и увидела шахты и тросы, уходящие в темноту. — Я никогда не видела лифтовую шахту. Разве что на экране. И потом, видите ли, у нас в лифте всего одна шахта.

— Угу, — сказал Джоликси. — Прыгайте. Я отпущу двери. Только осторожнее — тут нет страховочной сетки.

Она спрыгнула на крышу кабинки внизу. Джоликси последовал за ней, отчего крыша кабинки заходила. Двери наверху, зашипев, закрылись, и кабинка тут же начала подниматься. Она ухватилась за один из тросов — он был весь в темном, вязком масле — и посмотрела вниз. В огромной темной шахте места хватало для десяти кабинок — по пять с каждой стороны. Кабинка быстро ускорилась, отчего в струе воздуха затрепыхались ее волосы и захлопали полы халата Джоликси. Она посмотрела вниз, перевешиваясь еще чуть больше, а кабинка тем временем пронеслась мимо ряда двойных дверей с такой скоростью, что их и сосчитать-то было трудно. Дно шахты терялось в темноте.

Ее ухватили за плечо и резко оттянули назад.

Она услышала собственный вскрик, когда ударилась о тело Джоликси, оказавшееся на удивление жестким. Мгновение спустя мимо нее промелькнула темная форма, подняв вокруг вихревые потоки воздуха. Не оттолкни ее Джоликси, она бы лишилась головы — ее бы снесла унесшаяся вниз кабина. Джоликси отпустил ее.

— Я же сказал: тут нет страховочной сетки. Это чрезвычайно опасное материальное воссоздание. На кабинах нет сенсоров, и потому они могут ударить или убить вас, на дне нет антигравитационной основы, которая подхватила бы вас, упади вы туда. Никто не заметит вашего падения, и уж, конечно, никто его не остановит. У вас есть резервирование?

Она почувствовала, что ее немного трясет.

— Вы имеете в виду резервирование моего «я»? Моей личности? — Он молча смотрел на нее. Она решила, что темень тут весьма кстати: чтобы она не смогла разобрать, какое выражение у него на лице. — Я всего день как вышла из… емкости, инкубатора. — Она проглотила слюну. — Нет, у меня нет резервирования.

Кабина замедлялась перед остановкой. Джоликси, стоявший на дальнем конце кабины, поднял голову.

— Отлично. А сейчас развлеченьице. — Он посмотрел на нее. — Вы готовы?

— К чему? — спросила она.

— Идите сюда. Прыгайте, когда я скажу. Не медлите. Но сначала вы должны отпустить трос.

Она отпустила трос, подошла к нему на другую сторону крыши. Неуверенно посмотрев вверх, она увидела днище другой кабинки, быстро спускающейся на них. Она услышала неожиданные далеки охи, потом — смех откуда-то снизу, из еще более темных глубин. Звуки многократно отражались от стен. Их кабинка все еще замедлялась.

— Так-так, внимание, приготовиться… — сказал Джоликси, когда их кабинка и та, что находилась наверху, сблизились.

— Мне взять вас за руку? — спросила она.

— Не берите меня за руку, — сказал он. — Так-так. Внимание. Приготовиться.

Их кабинка почти что остановилась, а та, что приближалась к ним сверху, со свистом понеслась мимо.

— Прыгайте! — крикнул Джоликси, когда крыши кабинок почти поравнялись.

Он прыгнул. Мгновение спустя прыгнула и она, но обнаружила, что прыгнула так, чтобы приземлиться на крыше другой кабинки, где та находилась в миг ее прыжка, а не тогда, когда она должна была на ней приземлиться. Приземлилась она неуклюже и ударилась бы о тросы, если бы Джоликси не поддержал ее. Ледедже услышала, как у нее из груди выбило воздух.

Она на мгновение ухватилась за маленькую толстую аватару — они оба ловили равновесие на крыше кабины. Та, с которой они спрыгнули, остановилась в нескольких этажах над ними и теперь все время удалялась от них по мере спуска их кабины, которая теперь тоже начала замедляться.

— О-па! — сказала она, отпуская Джоликси. Ее пальцы оставили грязные пятна на лацканах его халата. — Это было… что-то! — Она нахмурилась, глядя на него. — И часто вы это делаете?

— В первый раз, — ответил он. — Слышал от других.

Это заставило ее встряхнуться. Она полагала, что вручила свою жизнь в надежные или, по меньшей мере, опытные руки. Кабина остановилась. Она услышала и почувствовала, как двери их кабины открылись, и с этой стороны наверх пробился луч света, осветив лицо Джоликси. Ей показалось, что он как-то странно смотрит на нее. Она почувствовала холодок страха.

— Это проверка Особых Обстоятельств.

— Да? — сказала она, когда он подошел к ней на шаг. Она отступила, задела о поперечину, споткнулась. Он снова подхватил ее, потянул к заднему краю крыши. Далеко внизу она увидела быстро поднимающуюся к ним кабину, задняя часть которой была обращена к задней части их кабины. Два ряда из пяти кабинок на каждой стороне были разделены почти двумя метрами, что в три или четыре раза превышало расстояние между кабинками по бокам.

Джоликси кивнул, показывая вниз на приближающуюся кабину.

— Ну, что, сможем мы перепрыгнуть на нее, когда она подойдет? — сказал он ей в ухо. Она почувствовала его теплое дыхание на своей коже. — И помните — тут нет никаких страховочных сеток. Даже камер наблюдения нет. — Он подтянул ее поближе к краю, прижался так, чтобы его рот был еще ближе к ее уху. — Как вы думаете? Получится у нас?

— Нет, — ответила она. — И я думаю, вы должны меня отпустить.

Прежде чем она успела сделать что-нибудь, чтобы его остановить, он с силой ухватил ее за локоть и подтолкнул к краю — теперь лишь ноги ее оставались в проекции лифта.

— Все еще хотите, чтобы я вас отпустил?

— Нет! — закричала она, хватаясь за него свободной рукой. — Не валяйте дурака! Конечно, нет!

Он подтянул ее к себе, хотя ее положение все еще оставалось опасным.

— Если бы у вас был терминал, он услышал бы ваш крик, случись вам упасть, — сказал он, демонстративно посмотрев вниз. Потом пожал плечами. — Времени для корабля, вероятно, вполне достаточно, чтобы понять, что происходит, и послать автономник вам на выручку, прежде чем вы долетите до дна.

— Пожалуйста, прекратите это делать, — сказала она. — Вы меня пугаете.

Он подтащил ее к себе, его дыхание обжигало ее щеку.

— Все считают, что ОО — это так гламурно, так… сексуально! — Он встряхнул ее, потерся своим пахом о ее. — Захватывающие впечатления, дух захватывает, адреналин, но опасность не слишком велика. Вы так думаете? Нахватались всяких сплетен, напитались пропагандистской чепухой? Начитались правильных мнений, наслушались соответствующих самопровозглашенных спецов, так?

— Я просто пытаюсь узнать…

— Вам страшно? — спросил он.

— Я только сказала…

Он покачал головой.

— Это не опасно. — Он снова встряхнул ее. — Я не опасен. Я всего лишь миленькая пухленькая аватара Экспедиционного корабля Контакта. Я никого не сброшу в древнюю лифтовую шахту, чтобы расплющить его о бетонный пол. Я из хороших ребят. Но вы все еще испуганы, верно? Надеюсь, вы испуганы.

— Я уже вам сказала, — холодно ответила она, глядя ему в глаза и стараясь прогнать эмоции с лица и из голоса.

Он улыбнулся, оттащил ее от края и отошел назад, отпустил и ухватился за трос, а кабина тем временем устремилась вниз.

— Я же вам говорю, госпожа И'брек, я из хороших ребят.

Она ухватилась за другой трос.

— Я не называла вам моего полного имени.

— Какая наблюдательность! Нет, серьезно, я из хороших ребят. Я из тех кораблей, которые всегда изо всех сил стараются спасти кого-нибудь, а не убить, не позволить умереть. ОО — их корабли, их люди — возможно, заодно с ангелами, но это вовсе не значит, что они всегда ведут себя, как хорошие ребята. Я могу дать вам виртуальную гарантию, что, метафорически падая в шахту лифта, вы будете считать их плохими ребятами, какой бы этически здравой ни была тщательно продуманная нравственная алгебра, которая побудила их столкнуть вас туда.

— Вы донесли до меня, что хотели, — холодно сказала она. — Может быть, теперь мы можем оставить это времяпрепровождение.

Он несколько мгновений смотрел на нее, потом покачал головой и отвернулся.

— Что ж, характер у вас есть, — сказал он. — Но все же вы глупы. — Он глубоко вздохнул. Кабина лифта останавливалась. — Я отведу вас на корабль ОО. — Он улыбнулся грустной улыбкой. — Если и когда ваша затея с треском провалится, можете всю вину возложить на меня, если еще сможете. Это ничего не изменит.

— Забытые, — сказал «Бодхисаттва» Йайм Нсокий. — Известные также, как Изпамятистертые.

Йайм время от времени была вынуждена признавать, что в некоторых случаях невральное кружево могло бы воистину оказаться полезным. Будь у нее невральное кружево, она сейчас могла бы обратиться к нему, спросить об упоминаниях, ссылках и определениях. Что такое, черт побери, Изпамятистертые? Корабль, конечно, сразу же узнал бы, что она делает этот запрос — она сейчас находилась на корабле, а не на орбитали, а потому кружево или терминал действовали бы через Разум «Бодхисаттвы» или его субсистемы — но, имея кружево, ты, по крайней мере, мог бы закачать нужные знания себе в голову, а не выслушивать информацию слово за слово.

— Ясно, — сказала Йайм и сложила руки на груди. — Я слушаю.

— Это корабли определенной… скажем так, предрасположенности, обычно это ВСК, как правило, с несколькими другими кораблями и небольшим числом активных автономников на борту. Часто на них вообще нет людей, — сообщил ей «Бодхисаттва». — Они выходят из ежедневного информационного обмена Культуры, прекращают сообщать свои координаты, удаляются во всякие медвежьи уголки и просто сидят там, ничего не делая. Разве что слушают без перерыва.

— Слушают?

— Слушают одну или больше — а я могу себе представить, что и все, — из нескольких разбросанных там и здесь станций, которые вещают постоянно, информируя о состоянии дел в галактическом сообществе в целом и Культуре в частности.

— Новостные станции?

— Ну, поскольку лучшего названия нет — пусть так.

— Вещание.

— Это затратный и неэффективный способ передачи информации, но преимущество вещания в этом контексте состоит именно в том, что оно проникает повсюду и никому не известно, кто это слушает.

— И сколько всего этих Забытых?

— Хороший вопрос. Большинству людей они представляются просто кораблями, которые удалились на особенно уединенный покой, и корабли, конечно, не делают ничего, чтобы разрушить это впечатление. В любое данное время на покое может находиться около одного процента кораблей Культуры, и, возможно, три-четыре десятых процента этих кораблей, уйдя на покой, не выходили на связь, что можно трактовать как естественное поведение. Я не стал бы называть это дисциплиной. Это поле недостаточно изучено, так что даже качество относительно немногих догадок на сей счет трудно оценить. Число таких кораблей, возможно, составляет восемь или двенадцать, а может, три или четыре сотни.

— И к чему весь этот рассказ?

— Они являются резервом, — сказал «Бодхисаттва». — Если вследствие какого-то необычного и откровенно невероятного широкомасштабного и полного катаклизма Культура каким-то образом прекратит существование, то любой из этих кораблей сможет заново осеменить эту галактику — или, может быть, другую, — воссоздав тем самым подобие Культуры. Это, естественно, порождает вопрос, какой смысл в таких действиях, если Культура будет практически уничтожена, но на это можно возразить: сделав выводы из случившегося, новая Культура, возможно, станет более жизнестойкой.

— Я считала, что весь флот Контакта является нашим «резервом», — сказала Йайм. В отношениях Культуры с другими цивилизациями, в особенности с теми, которые сталкивались с ней впервые, многое определялось тем фактом, — или, по меньшей мере, утверждением, — что все и каждый из ВСК представлял Культуру в целом, что каждый имел весь тот объем знаний, что накопила Культура, и мог создать любой предмет или устройство, которые могла создать Культура, а уже один размер Бессистемных кораблей означал, что на них имеется достаточное количество людей и автономников, чтобы в большей или меньшей степени одним своим присутствием гарантировать репрезентативность тех и других.

Культура намеренно и сознательно широко распространила себя по галактике без какого-либо центра, ядра или главной планеты. Рассеяние по галактике делало Культуру уязвимой для нападения, но, с другой стороны, практически исключало ее полное уничтожение, по крайней мере теоретически. Имея сотни и тысячи кораблей, каждый из которых сам по себе мог с нуля возродить Культуру целиком, Культура считала, что достаточно защищена от уничтожения, по крайней мере Йайм верила в это. Другие явно придерживались на этот счет иного мнения.

— Флот Контакта можно назвать второй линией обороны, — сказал ей корабль.

— А первый?

— Первый — это все орбитали, — рассудительно ответил корабль. — И другие обиталища. Включая малые космические тела и планеты.

— А эти Забытые — они последняя линия обороны.

— Вероятно. Можно и так сказать. Насколько мне известно.

Йайм подумала, что на языке корабля это, наверное, означает «нет». Она знала, что пытаться выудить из корабля менее двусмысленный ответ бесполезно.

— Значит, они просто сидят там. Где уж оно это «там».

— Облака Орта, межзвездное пространство, внешний венец самой галактики, а может, даже и за его пределами. Кто знает? Но тем не менее, общая идея такова.

— И до бесконечности.

— По крайней мере на сегодня — до бесконечности, — ответил «Бодхисаттва».

— В ожидании катастрофы, которая, возможно, никогда не произойдет, а если случится, то будет указывать либо на существование столь мощной силы, что она, вероятно, сможет обнаружить эти корабли, где бы они ни находились, и уничтожить и их, либо на некий экзистенциальный изъян самой Культуры, изъян настолько глубокий, что им поражены и сами Забытые, в особенности с учетом их… репрезентативности.

— При таком взгляде вся стратегия представляется несколько неадекватной, — сказал корабль с извиняющейся ноткой в голосе. — Но она такая, какая есть. Потому что, думаю, никогда ничто нельзя знать наверняка. Я думаю, частично эта стратегия нужна для тех, кто без нее чувствовал бы себя в этом отношении менее уверенно.

— Но большинство людей вообще не знают о существовании этих кораблей, — возразила Йайм. — Как человека может успокаивать то, о чем он не знает?

— Ага, — сказал «Бодхисаттва», — в этом-то вся и прелесть: только те, кого это беспокоит, начинают доискиваться и получают утешительную информацию. Еще они по большей части понимают необходимость не слишком распространять эти сведения и даже находят дополнительное удовольствие в том, чтобы способствовать этому нераспространению. А все остальные живут счастливо, вообще ни о чем таком не задумываясь.

Йайм разочарованно покачала головой.

— Не могут они быть абсолютно засекреченными, — возразила она. — Где-то о них должно быть упоминание.

Культура славилась тем, что не умеет хранить секреты, в особенности самые важные. Это была одна из немногих сфер, в которой большинство из одноуровневых собратьев Культуры и даже многие менее продвинутые сообщества затмевали ее, хотя сама Культура смотрела на этот факт, как на законный источник некой извращенной гордости. Это не останавливало их («их» в данном контексте обычно обозначало Контакт или, с еще большей вероятностью, Особые Обстоятельства) — они постоянно засекречивали что-нибудь, хотя и ненадолго — все так или иначе всплывало наружу.

Впрочем, этого «ненадолго» подчас оказывалось вполне достаточно.

— Ну да, естественно, — ответил «Бодхисаттва». — Скажем так, информация имеется, только ее почти не замечают. И по самой природе всей этой… программы — если только это можно удостоить названия, подразумевающего такую степень организации, — найти подтверждение практически невозможно.

— Значит, это все, так сказать, неофициально? — сказала Йайм.

Корабль произвел звук, похожий на тяжелый вздох.

— Мне не известно какое-либо подразделение или комитет в Контакте, которое занималось бы этими делами.

Йайм вытянула губы. Она знала, когда корабль, говоря одно, на самом деле имеет в виду другое: «И давайте кончим об этом, договорились?»

Но оставался еще один незакрытый вопрос.

— Значит, — сказала она, — «Не тронь меня, я считаю», возможно, находится на борту ВСК «Полное внутреннее отражение», который ушел на покой и, возможно, является одним из этих Забытых.

— Верно.

— И у «Не тронь меня, я считаю» есть некое изображение госпожи И'брек.

— Вероятно, вполне конкретное изображение госпожи И'брек, — сказал «Бодхисаттва». — У нас есть сведения от другого лица (чье изображение было снято кораблем после госпожи И'брек), который получил заверения от «Не тронь меня, я считаю» в том, что любое снятое им изображение остается уникальным и будет находиться только в его коллекции, никогда никому не будет показано или скопировано. Похоже, корабль держит слово.

— И что вы думаете? Что И'брек попытается получить свое изображение, хотя ему уже десять лет?

— Было решено, что такая вероятность весьма высока.

— А Покойня знает, где находятся «Не тронь меня, я считаю» и «Полное внутреннее отражение»?

— Мы считаем, что у нас есть общее представление об этом. Точнее сказать, у нас был случайный контакт с «Полным внутренним отражением».

— Да, был?

— «Полное внутреннее отражение», по нашему мнению, довольно необычный корабль среди Забытых, поскольку в нем находит приют небольшая популяция людей и автономников, которые ищут более строгой формы уединения, чем дает обычный уход на покой. Такое затворничество обычно носит долгосрочный характер — в среднем несколько десятилетий, — однако происходит непрерывная, хотя и нерегулярная смена обеих популяций, а это означает, что людей привозят на ВСК и увозят оттуда. Существуют три полурегулярных места рандеву и довольно основательная программа рандеву. Следующая запланированная встреча состоится через восемнадцать дней в месте, называемом Семсаринский пучок. Госпожа И'брек должна успеть туда, и вы тоже. Вместе со мной, госпожа Нсокий.

— Ей известно об этом рандеву?

— Мы так полагаем.

— Она двигается в том направлении?

— И еще раз: мы так полагаем.

— Гмм-м. — Йайм нахмурилась.

— Такова ситуация в общих чертах, госпожа Нсокий. Несомненно, последуют и более подробные брифинги.

— Несомненно.

— Могу ли я считать, что вы согласны принять участие в этой миссии?

— Да, — ответила Йайм. — Мы уже в пути?

Изображение старого корабля класса «Хулиган» исчезло, и вместо него снова появились звезды, некоторые из них отражались в черном, словно отполированном теле корабля, висящего наверху, а другие сверкали сквозь ни на что не похожую твердь под ее ногами. Звезды теперь двигались.

— Да, в пути, — ответил «Бодхисаттва».

Ледедже представили аватаре корабля Особых Обстоятельств «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» в военном баре, где единственным освещением, кроме экранов и голограмм, были широкие занавесы амфотерного свинца, ниспадающие по стенам из щелей в темном потолке.

Непрерывное потрескивающее желто-оранжевое сияние химической реакции придавало освещению неустойчивый, мерцающий характер огня в камине, отчего возникало впечатление душноватой теплоты. В воздухе висел странный горьковатый запах.

— Свинец, очень тонко измельченный элемент, его просто бросают в воздух, — пробормотал ей Джоликси, когда они вошли внутрь и она обратила внимание на странное освещение.

Пробраться внутрь было довольно непросто. Место это находилось внутри приземистого потрепанного на вид корабля класса Межзвездный, находящегося в одной из малых бухт ВСК, и сам корабль подчеркнул (когда они стояли в гулкой темноте бухты), что это преимущественно частный клуб, на который не распространяется юрисдикция ВСК, и это заведение, безусловно, не имеет никаких обязательств впускать кого бы то ни было, если будет возражать один из его патронов.

— Меня зовут Джоликси, я аватара «Путешественника в кресле», — сказал Джоликси единственному небольшому автономнику, плавающему в воздухе у закрытого входного люка. — Я думаю, вы знаете, с кем я пришел встретиться. Пожалуйста, известите его.

— Уже делаю, — сказал похожий на коробку маленький автономник.

Корабль назывался «Утаенный доход». Длина его составляла, может быть, метров сто. Прищурившись и оглядев мрачно-гулкие глубины бухты, Ледедже решила, что туда втиснуты еще как минимум три корабля такого же размера, при этом они не касаются ни килей, ни гондол двигателей, ни каких-либо других деталей друг друга. «Небольшой» — это определение явно было относительным, когда речь шла о кораблях и громадных ангарах, куда их помещали.

Ледедже посмотрела на маленького автономника, висевшего перед ними на уровне головы. Да, подумала она, такого она еще не видела. Куда бы ни брал ее Вепперс — в самые дорогие новые рестораны, самые эксклюзивные новые клубы, бары или места собраний, — его вместе со свитой тут же провожали до места, неважно, заказывал ли он столик или нет, даже если эти заведения не принадлежали ему. Странно теперь, оказавшись в Культуре с ее пресловутым равенством, ошиваться у входа в клуб в ожидании, впустят тебя или нет.

Люк неожиданно открылся за маленьким автономником. Крышка упала так быстро, что Ледедже ждала звона от удара о пол бухты, но, похоже, падение крышки было в последний момент самортизировано, и она открылась бесшумно.

Автономник, ничего не сказав, отплыл в сторону, пропуская их.

— Спасибо, — сказал Джоликси, ступая на крышку.

Джоликси держал ее за руку, пока крышка ровно поднималась в маленький, тускло освещенный ангарный объем внутри «Утаенного дохода».

— Демейзен странноват, — сказал он. — Даже по стандартам корабельной аватары. Будьте с ним откровенны. Или с ней. Или кто уж оно там.

— Вы этого не знаете?

— Мы не виделись некоторое время. «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» довольно часто меняется.

— А что вообще это за место?

Джоликси поежился.

— Я думаю, военный порноклуб.

Ледедже хотела было спросить что-то еще, но тут их встретил еще один маленький автономник и проводил до места.

— Демейзен, позвольте представить госпожу Ледедже И'брек, — сказал Джоликси человеку, сидевшему за столом почти в центре комнаты.

Это помещение было похоже на странный ресторан с большими круглыми столами, стоящими здесь и там, в центре каждого — тройка или больше экранов или же бескорпусной голографический дисплей. Несколько человек — в большинстве своем гуманоиды — сидели у столов или в креслах вокруг. Перед большинством из них были расставлены, раскиданы или брошены наркочаши, стаканы с напитками, хладотрубки и небольшие подносы с едой. Экраны и голограммы показывали сцены боевых действий. Поначалу Ледедже показалось, что это обычные экраны, обычные фильмы, но несколько мгновений спустя, просмотрев несколько мрачных сцен, она решила, что все это по-настоящему.

Большинство людей в комнате не смотрели на экраны и голограммы — они смотрели на нее и Джоликси. Человек, к которому обратился Джоликси, сидел за столом с несколькими другими молодыми людьми, выражения на их лицах свидетельствовали о том, что они — по стандартам физиогномики этого пангуманоидного подвида — поразительно красивы.

Демейзен поднялся. Впалые щеки делали его похожим на покойника. Темные глаза без белков, две складки вместо бровей, плоский нос и кожа средней смуглости, местами рассеченная шрамами. Он был всего лишь среднего роста, но казался высоким из-за худобы. Если его физиология была сродни сичультианской, то некоторая изможденность его лица предполагала недавнюю и быструю потерю веса. Одежда на нем была темная, а то и черная: штаны в обтяжку и плотно сидящая рубашка или куртка, легко схваченная у шеи свободным галстуком со сверкающим кроваво-красным драгоценным камнем размером с большой палец.

Ледедже увидела, как он посмотрел на ее правую руку, и протянула ему ее. Он схватил ее руку, его костлявые пальцы клеткой сомкнулись на ее ладони. Рука его оказалась горячей, словно владельца мучила лихорадка, но абсолютно сухой, как бумага. Она увидела, как он поморщился, и заметила, что два его пальца были схвачены лубком — покоились на какой-то деревяшке или куске пластика и были перевязаны чем-то похожим на узловатую тряпицу. Но гримаса боли почему-то не расползлась по всему его лицу, которое уставилось на нее без всякого видимого выражения.

— Добрый вечер, — сказала Ледедже.

— Госпожа И'брек. — Голос его звучал сухо и холодно. Он кивнул Джоликси, потом указал на стулья по обе стороны от него. — Хелуб, Эммис. Если вы не возражаете.

Два молодых человека вроде бы хотели возразить, но не стали это делать. Оба быстро поднялись с презрительным выражением на лицах и гордо пошли прочь. Она и Джоликси сели на указанные места. Еще один красивый молодой человек разглядывал их. Демейзен взмахнул рукой, и голограмма на столе, изображавшая жутковато реалистическую схватку между какими-то всадниками и более многочисленным отрядом лучников и других пеших солдат, поблекла и исчезла.

— Редкая честь, — пробормотал Демейзен, глядя на Джоликси. — Как идут дела в Широких контактах?

— В общем неплохо. Как живется в охранниках?

Демейзен улыбнулся.

— Ночные дежурства безотказно познавательны.

Перед ним была небольшая золотая трубка, и Ледедже предположила, что это мундштук проходящей под столом хладо- или водяной трубки, — тут было и несколько других мундштуков, которые просто лежали или были установлены в подставки на столе, — но оказалось, что это палочка со светящимся концом, не связанная ни с чем. Демейзен поднес ее к губам и с силой втянул в себя воздух. Золотая трубка хрустнула, укоротилась, и под облачком шелковистого дыма появился огненный сияющий язычок.

Демейзен поймал ее взгляд и предложил трубку ей.

— Наркотик. Из Судалле. Называется нартак. Эффект такой же, как от веялки, хотя и резче, не такой приятный. А похмелье довольно болезненное.

— Веялка? — спросила Ледедже. Ей показалось, она вроде бы должна знать, что это такое.

Демейзен посмотрел на нее удивленным и одновременно бесстрастным взглядом.

— У госпожи И'брек нет наркожелез, — пояснил Джоликси.

— Неужели? — сказал Демейзен и нахмурился, глядя на нее. — Вам назначено какое-то наказание, госпожа И'брек? Или вы придерживаетесь того идиотского убеждения, будто просветление может быть найдено только в темноте?

— Ни то и ни другое, — сказала ему Ледедже. — Уж скорее я полулегальная инопланетянка. — Она надеялась, что эти слова забавны, но если они и были таковыми, то никому за столом, похоже, так не показалось. Может быть, ее знание марейна было не таким уж безупречным, как ей представлялось.

Демейзен посмотрел на Джоликси.

— Мне сказали, что эта молодая дама ищет попутный корабль.

— Ищет, — сказал Джоликси.

Демейзен взмахнул обеими руками, посылая из золотой трубки кольца дыма в воздух.

— Да, Джоликси, на этот раз ты меня обошел. С чего это ты взял, будто я превратился в такси? Ну-ка, говори. Жду ответа с нетерпением.

Джоликси только улыбнулся.

— Я думаю, за этим скрывается нечто большее. Госпожа И'брек, — сказал он ей, — вам слово.

Она посмотрела на Демейзена.

— Мне нужно попасть домой, господин Демейзен.

Демейзен бросил взгляд на Джоликси.

— Пока все это очень похоже на такси. — Он снова повернулся к Ледедже. — Продолжайте, госпожа И'брек. С нетерпением жду, когда ваша история достигнет скорости убегания и вырвется из притяжения повседневности.

— Я собираюсь убить человека.

— Ну вот, это уже кое-что необычное. Но опять же, можно себе представить, что для этого достаточно такси, если только для уничтожения господина, о котором идет речь, не требуется военного корабля. При этом современнейшего военного корабля Культуры, если позволите мне такую нескромность. По какой-то причине в голову приходит выражение «избыточная мощность». — Он улыбнулся ей ледяной улыбкой. — Возможно, в данный момент ваши дела здесь обстоят не так хорошо, как вы думали.

— Мне сказали, что я получу в сопровождение шлеп-автономника.

— Значит, вы оказались настолько глупы, что допустили утечку — и о вашем намерении убить этого человека стало известно. — Он нахмурился. — Боже мой. Позвольте мне предположить, что эта утечка не предвещает чего-то абсолютно ужасного при условии, что ваши планы убийства составлены хотя бы с некоторой степенью коварства, хитрости или, да осмелюсь я произнести это, интеллекта. Мои — можете мне поверить — в высшей степени ограниченные способности к состраданию остаются абсолютно незатронутыми. — Он снова повернулся к Джоликси. — Ну, Джоликси, ты уже покончил с самоуничижением или и в самом деле тебе нужно, чтобы я?..

— Человек, которого я собираюсь убить, богатейший в мире, богатейший и влиятельнейший во всей моей цивилизации, — сказала Ледедже. Даже она чувствовала, что в ее голосе звучат нотки отчаяния.

Демейзен посмотрел на нее, приподняв надбровную складку.

— Какой цивилизации?

— Энаблемента, — ответила она.

— Сичультианского Энаблемента, — сказал Джоликси.

Демейзен фыркнул.

— И опять, — сказал он Ледедже, — вы говорите не все, что у вас на уме.

— Он меня убил, — сказала Ледедже, изо всех сил стараясь, чтобы голос у нее не срывался. — Собственными руками. Мы не владеем технологией сохранения душ, но я спаслась, потому что корабль Культуры «Не тронь меня, я считаю» десять лет назад внедрил в меня невральное кружево. Я была реконфигурирована здесь только сегодня.

Демейзен вздохнул.

— Все это очень мелодраматично. Ваша история когда-нибудь в будущем — надеюсь, отдаленном будущем, — могла бы вдохновить на постановку какой-нибудь чертовски интересной кинопрезентации. С нетерпением жду того момента, когда я смог бы ее пропустить. — Он опять улыбнулся натянутой улыбкой. — А теперь я не возражаю, если вы освободите места. — Он кивнул двум молодым людям, которые немногим ранее освободили стулья для Ледедже и Джоликси. Они теперь стояли рядом с довольно торжествующим видом.

Джоликси вздохнул.

— Мне жаль, что впустую отнял столько времени, — сказал он, поднимаясь.

— И все же я намерен сделать так, чтобы ты пожалел еще сильнее, — сказал Демейзен с неискренней улыбкой.

— Я говорил с госпожой И'брек.

— А я нет, — сказал Демейзен, вставая вместе с Ледедже. Он повернулся к ней, приложил золотую курительную палочку к бледным губам и с силой затянулся. Посмотрел на нее и сказал: — Желаю удачи в поисках попутного транспорта.

Он улыбнулся пошире и загасил сверкающий желто-красный кончик палочки о раскрытую ладонь второй руки. Раздалось отчетливое шипение. Его тело опять словно бы дернулось, хотя лицо осталось бесстрастным.

— Что — это? — сказал он, глядя на пепельно-темный ожог на своей коже — туда же с нескрываемым ужасом смотрела и Ледедже. — Не волнуйтесь. Я ничего не чувствую. — Он рассмеялся. — Но тот идиот, что там внутри, он чувствует. — Он постучал себя по виску и снова улыбнулся. — Этот бедняга победил в своего рода соревновании, чтобы заменить корабельную аватару на сто дней, или на год, или на какой-то такой срок. Конечно, никакого контроля над телом или кораблем он не получил, но во всем остальном восприятие полное — ощущения, например. Говорят, что он чуть не кончил в штаны, узнав, что современный военный корабль согласился принять его предложение — поселиться в его теле. — Улыбка стала еще шире, теперь она походила на ухмылку. — Он явно не самый глубокий знаток психологии корабля. И вот я, — сказал Демейзен, поднимая руку с перевязанными пальцами и разглядывая ее, — мучаю этого бедолагу. — Он поднес вторую руку к перевязанным пальцам, помял их. Тело его при этом содрогнулось. Ледедже поймала себя на том, что поморщилась от чужой боли. — Видите? Он меня не в силах остановить, — весело сказала Демейзен. — Он страдает от боли и выучивает урок, а я… ну я немного забавляюсь.

Он посмотрел на Джоликси и Ледедже.

— Джоликси, — сказал он с явно напускной озабоченностью. — У тебя обиженный вид. — Он кивнул, сощурил глаза. — Это хороший вид, можешь мне поверить. Горькое негодование тебе идет как нельзя лучше.

Джоликси ничего не ответил.

Хелуб и Эммис вернулись на свои места. Демейзен протянул руки и погладил одного по волосам, другого по бритой голове, потом здоровой рукой ухватил точеный подбородок бритоголового.

— И совершенно чудесно, что этот тип, — он снова сильно постучал себя по виску перевязанными пальцами, — вызывающе гетеросексуален и страдает таким страхом перед насилием над телом, что это граничит с откровенной гомофобией.

Он оглядел молодых людей за столом, подмигнул одному из них, потом лучезарным взглядом посмотрел на Джоликси и Ледедже.

Ледедже тяжелым шагом двинулась по тускло освещенной бухте.

— Найдутся и другие корабли ОО, — со злостью сказала она.

— Ни один из них не будет говорить с вами, — сказал Джоликси, поспешая за ней.

— А тот, кто стал, казалось, не имел другой цели — только шокировать и унизить меня.

Джоликси пожал плечами.

— Экспедиционный корабль Контакта класса «Ненавидец», к которому принадлежит наш друг, отнюдь не славится мягкостью и дружелюбием. Видимо, сконструирован в то время, когда Культура считала, что никто не воспринимает ее всерьез, потому что она в некотором роде слишком мягка. Но и среди кораблей своего класса этот считается изгоем. Большинство кораблей ОО прячут когти и полностью отключают свою психопатию, кроме тех случаев, когда это считается абсолютно необходимым.

Все еще взволнованная, но немного успокоившаяся Ледедже сказала, когда они оказались в быстротрубе:

— Спасибо за попытку.

— Не за что. Все, что вы там сказали, это правда?

— Каждое слово. — Она посмотрела на него. — Я надеюсь, вы сохраните в тайне то, что услышали.

— Вообще-то такие вещи говорятся заранее, но я, тем не менее, обещаю: дальше меня это никуда не пойдет. — Маленькая толстая аватара задумчиво посмотрела на нее. — Вероятно, вы этого не ощущаете, но вы сейчас были на волосок от гибели, госпожа И'брек.

Она холодно посмотрела на него.

— Тогда это уже второй раз за сегодняшний вечер, верно?

На Джоликси это не произвело никакого впечатления. Если какое выражение и появилось на его лице, то смешливое.

— Я же сказал: я бы не позволил вам упасть. Это был обычный каскадерский трюк. То, что вы видели там, было взаправду.

— Разве кораблям разрешается так обходиться с людьми?

— Если это делается добровольно, если человек идет на это с открытыми, так сказать, глазами, то разрешается. — Джоликси широко развел руки. — Такие вещи могут происходить, если вы становитесь на опасную тропку, общаясь с ОО. — Маленькая толстая аватара, казалось, задумалась на секунду. — Но должен признать, это пример крайности.

Ледедже глубоко вздохнула, выпустила воздух.

— У меня нет терминала. Можно воспользоваться вашим?

— Бога ради. С кем вы хотите пообщаться?

— С ВСК. Скажу ему, что принимаю его предложение и отправляюсь с завтрашним кораблем.

— В этом нет нужды. Он и без того так считает. С кем-нибудь еще?

— С Адмайлом? — сказала она просительным голосом.

Последовала пауза, потом Джоликси с сожалением покачал головой.

— Боюсь, но у него другие дела.

Ледедже вздохнула, посмотрела на Джоликси.

— Мне нужен не налагающий никаких обязательств половой акт с мужчиной, предпочтительно привлекательного вида. С кем-нибудь вроде тех молодых людей у стола Демейзена.

Джоликси улыбнулся, потом вздохнул.

— Ну, вечер еще только начинается.

Йайм Нсокий лежала в темноте своей маленькой каюты и ждала, когда к ней придет сон. Она собиралась подождать еще несколько минут, а потом секретировать дремотин, который вызывает сон не совсем естественным образом. У нее был набор наркожелез, как почти и у всех людей Культуры, — с которым ты рождаешься по умолчанию, но она использовала их лишь в редких случаях и почти никогда ради удовольствия — только для достижения каких-то практических целей.

Она полагала, что могла бы избавиться от наркожелез вообще, просто сказать им, чтобы они завяли, растворились в ее теле, но не делала этого. Она знала некоторых людей из Покойни, сделавших это в духе отрицания и аскетизма, который, на ее взгляд, заходил слишком далеко. И кроме того, иметь наркожелезы и не пользоваться ими требовало от тебя больше самодисциплины, чем удалить их и раз и навсегда избавиться от искушения.

То же самое можно было сказать и о ее решении стать бесполой. Она положила руку между ног, нащупала крохотную рассеченную почечку — словно третий забавно расположенный сосок — все, что осталось от ее гениталий. Когда она была моложе, когда ее наркожелезы еще только созревали, она ускоряла приход сна мастурбацией, на розовых отливных волнах которой скатывалась в сон.

Предаваясь этим воспоминаниям, она рассеянно погладила почечку. Теперь она не получала никакого удовольствия, прикасаясь к себе в этом месте, — с таким же успехом она могла ласкать костяшку пальца или мочку уха. Да что там говорить — мочка уха теперь была чувствительнее этого места. Соски у нее уменьшились, груди стали почти плоскими и, как и почечка, утратили чувственность.

Ну, ладно, подумала она, сцепив пальцы на груди, это был ее выбор. Способ убедить самое себя, что ее выбор в пользу Покойни окончательный. На монашеский манер, полагала она. В Покойне было немало монахинь и монахов такого рода И решение это, конечно, всегда можно было переиграть. Она иногда подумывала, не вернуться ли в прежнее состояние, не стать ли снова женщиной. Она по-прежнему всегда думала о себе как о женщине.

Или же она могла стать мужчиной; она сейчас пребывала ровно посредине между двумя этими стандартными полами. Она снова прикоснулась к почечке у нее в паху, которая, как ей казалось, была чем-то средним между крохотным пенисом и оказавшимся не на своем месте соском.

Она снова сцепила руки на груди, вздохнула, повернулась на бок.

— Госпожа Нсокий? — раздался негромкий голос корабля.

— Да.

— Приношу извинения. Я почувствовал, что вы еще не совсем уснули.

— Вы верно почувствовали. И что?

— Ряд моих коллег задают мне вопрос касательно вашего замечания по поводу информирования Особых Обстоятельств о текущем деле. Они хотят знать, это было то, что называется официальное предложение, или просьба.

Она задумалась на секунду, прежде чем ответить.

— Нет, не было, — ответила она.

— Понятно. Спасибо. Это все. Доброй ночи. Хорошего сна.

— Доброй ночи.

Интересно, спросила себя Йайм, озаботится ли корабль когда-нибудь спросить, действительно ли у нее были прежде связи с ОО.

Ее потянуло в Покойню, когда она еще была маленькой девочкой. Серьезной, замкнутой, немного погруженной в себя маленькой девочкой, которую интересовало то мертвое, что она находила в лесу; а еще она любила держать насекомых в террариуме. Серьезная, замкнутая, немного погруженная в себя маленькая девочка, которая знала, что стоит ей захотеть, и она легко может поступить в Особые Обстоятельства, но которая всегда хотела работать в Службе Покойни.

Даже в то время она знала, что Покойня (как Рестория и третья из относительно новых специальных служб Контакта, Нумина, которая имела дело с сублимированными) большинством людей и машин считалась вторичной по отношению к Особым Обстоятельствам.

ОО были вершиной, службой, которая притягивала лучших из лучших в Культуре; в обществе, где почти не было должностей, наделявших индивидуальной властью людей, замещающих эти должности, ОО представляли собой вожделенную цель для тех, кого осенило благословение и проклятие лихорадочного, голодного честолюбия преуспеть в Реале, честолюбия, неутоляемого правдоподобными, но бесконечно искусственными приманками Виртуальной реальности. Если ты и в самом деле хотел утвердить себя, то ты непременно должен был оказаться в ОО.

Даже тогда, еще ребенком, она знала, что особенная, знала, что способна добиться многого из того, чего можно добиться в Культуре. ОО, казалось бы, являются ее очевидной и вожделенной целью. Но она не хотела работать в ОО, она хотела в Покойню — в службу, которая, по всеобщему мнению, уступала ОО. Это суждение было несправедливо.

Тогда-то, давным-давно, она и приняла это решение — ее наркожелезы тогда еще не развились достаточно, чтобы ими можно было пользоваться умело или изощренно, она сама тогда еще не созрела сексуально.

Она училась, тренировалась, узнавала, у нее росло невральное кружево; она подала заявление в Контакт, была принята, старательно и творчески искала свое место в Контакте и все это время ждала приглашения из ОО.

Приглашение пришло, и она отклонила его, а присоединилась к другому эксклюзивному клубу, на много порядков менее знаменитому, чем элитарный из элитарных, каким были ОО.

Она сразу же подала заявление в Покойню, объяснила свою мотивацию и была быстро принята. Она стала сокращать использование наркожелез и замедлила изменения своего тела с целью обретения бесполости. Она также прекратила пользоваться невральным кружевом, начав еще более длительный процесс, который закончился тем, что биохимические следы этого устройства стали постепенно сходить на нет и в конечном счете исчезли полностью; минерал и металлы, составлявшие большую часть неврального кружева, медленно растворились в ее теле. Последние несколько частичек экзотической материи, содержавшейся в кружеве, год спустя вышли с мочой через бесполую почечку между ее ног.

Она была свободна от ОО, душой и телом в Покойне.

Только все было не так просто. Когда возник вопрос о поступлении в ОО, не было какого-то конкретного момента принятия или отклонения предложения. Сначала ты должна была пройти проверку, выяснялись твои намерения, взвешивались твои мотивации; поначалу это делалось посредством внешне безобидных, неформальных разговоров, — нередко с людьми, о принадлежности которых к ОО ты даже не подозревал, — а потом уже в гораздо более формальной обстановке и контексте, в котором интересы ОО проявлялись со всей очевидностью.

И потому в известном смысле ей пришлось лгать, — или, по меньшей мере, конструктивно обманывать, — чтобы получить то, что ей нужно, а нужно ей было официальное приглашение, которое она могла тогда отклонить, но использовать впоследствии, чтобы показать Покойне, что она выбрала ее не как второй вариант, не в утешение несбывшихся надежд, а как организацию, которую она с самого начала ценила выше ОО.

Она в то время старалась подать себя с лучшей стороны, давала ответы, которые казались откровенными и недвусмысленными, когда давались, и только потом, после ее явного запланированного заранее отказа стала ясна степень их лицемерности. Но и при этом она была виновата лишь в степени открытости — ни в чем более, а если судить строго, то в простом обмане.

ОО считали себя выше злопамятности, но явно были разочарованы. Если уж ты дошла до этапа, когда тебя приглашают в ОО, то, значит, ты успела завязать довольно тесные отношения с людьми, которые стали твоими наставниками и друзьями, служа в Контакте, отношения, которые в обычной ситуации должны были бы развиваться, когда ты оказывалась в ОО, и она чувствовала себя виноватой перед этими людьми и перед несколькими корабельными разумами.

Она должным образом извинилась, и извинения были должным образом приняты, но это были самые темные часы, мгновения ее жизни, воспоминания о которых не давали ей уснуть, когда она ложилась спать, или пробуждали ее посреди ночи, и она никак не могла избавиться от ощущения, что это единственное пятно в ее жизни, проступок, грызущее присутствие которого будет досаждать ей всю жизнь.

И хотя она и предвидела это, она, тем не менее, не могла не чувствовать разочарования из-за того, что ее поступок навлек на нее слабое, но бесспорное подозрение, облако которого окутывало ее в Покойне. Если она отказалась от предложения ОО, чтобы заработать репутацию, то не отвергнет ли она из таких же соображений и Покойню? Как можно до конца доверять такому человеку?

А может быть, она так полностью никогда и не отказывалась от ОО? Может быть, Йайм Нсокий оставалась агентом Особых Обстоятельств, только секретным агентом, внедренным в Покойню либо по причинам настолько темным и загадочным, что, пока не наступит какой-нибудь кризис, и не разберешься, либо как некая страховка на случай некоторых обстоятельств, пока еще неопределенных… или даже вообще без всякого ясного мотива, а просто для того, чтобы показать, что ОО это по плечу, что они могут сделать, что захотят?

Тут она просчиталась. Она-то считала, что вся история ее отношений с ОО только докажет, насколько она предана Покойне, а последующее безупречное поведение и примерная служба лишь подтвердят это. Получилось не так. Она для Покойни в большей степени была нужна как символ — который ненавязчиво, но эффективно афишировался — равенства Покойни с ОО, а не действующий агент, которому доверяют целиком и полностью.

Поэтому она часто чувствовала разочарование: не имея заданий, томилась в ожидании или била баклуши (тогда как — по словами как минимум одного из ее друзей, — будучи в ОО, могла бить других людей). Она приняла участие в нескольких миссиях Покойни, и ее заверили, что проявила она себя наилучшим образом, да что там — почти идеально. И тем не менее к ее услугам прибегали реже, чем могли бы, использовали ее реже, чем менее способных, пришедших в организацию одновременно с ней, реже, чем она могла рассчитывать с ее умением и способностями, предлагали какие-то объедки — никогда ничего существенного.

До этого раза.

Теперь она, по крайней мере, чувствовала, что от нее требуются навыки оперативного сотрудника Покойни, что ей поручают задание высокой важности, пусть хотя бы и благодаря тому, что ее орбиталь по случаю оказалась близко к тому месту, где Покойне неожиданно потребовался агент.

Что ж, прежде ей не везло: Покойня совсем не так, как хотелось бы, реагировала на ее желание доказать, насколько она предана этой организации. Может быть, период невезения теперь закончился, и начались удачи. Даже ОО допускали вероятность случая, и то, что она оказалась в нужном месте в нужное время, было если не даром божьим, то уж определенно везением.

У Контакта на этот случай даже была поговорка: тот, кто рядом, тому и награда.

Йайм вздохнула, повернулась на бок и уснула.

ГЛАВА 11

— Ауэр. Рад видеть. Вы, как всегда, великолепны. Как только это прекрасное существо все еще терпит тебя, Фулеоу?

— Пока что терпит, Вепперс. А ты что — сам глаз на нее положил?

— Да мой глаз на ней все время лежит, Фулеоу. — Вепперс хлопнул по плечу своего коренастого собеседника и подмигнул его стройной жене.

— Ах, ваш бедный нос! — сказала Ауэр, откидывая назад локоны своих черных как смоль волос и демонстрируя посверкивающие серьги.

— Бедный? Ерунда. Он никогда не был богаче. — Вепперс провел пальцем по новой нашлепке на своем носу, который все еще медленно отрастал. — Это чистое золото! — Вепперс улыбнулся и отвернул голову. — Сапултрайд! Рад тебя видеть. Хорошо, что ты смог появиться.

— И как он выглядит под накладкой? — спросил Сапултрайд, кивая на нос Вепперса. Он снял солнцезащитные очки и смотрел теперь маленькими зелеными глазами над собственным тонким носом, на пластику которого потратил немало денег. — Я, до того как меня захомутали в семейный бизнес, изучал медицину, — сказал он. — Мог бы посмотреть. В обморок не упаду.

— Мой дорогой Сапултрайд, он выглядит великолепно. Смотрите фактам в лицо: без кусочка носа я выгляжу лучше, чем большинство людей в наилучшей своей форме, цельные и довольные, проведя весь день в салоне красоты.

— Джаскен, — сказала Джуссере, жена Сапултрайда, обращаясь к стоящему рядом с Вепперсом человеку, который держал на перевязи руку в гипсе, — неужели вы на самом деле сделали это с нашим дорогим, любимым Вепперсом?

— Как мне это ни прискорбно говорить, мадам, — сказал Джаскен, вежливо кланяясь стройной, изящно одетой и наманикюренной женщине. — Мистер Вепперс более чем мне отомстил. Тот удар, который он мне…

— Отомстил? — переспросила Джуссере, лицо у нее было идеальным, но тут на лбу появилась морщинка. — Согласно той истории, что слышала я, он нанес удар первым.

— Так оно и было, мадам, — сказал Джаскен, чувствовавший на себе взгляд Вепперса. — Он был потрясен тем, что нанес мне столь сильный удар, и его естественным движением было остановиться, опустить меч и спросить у меня, не получил ли я слишком серьезного повреждения, а это дало мне возможность нанести ответный удар, тот, что — скорее из чистого везения, а не из моих фехтовальных навыков — попал господину Вепперсу по носу.

Джуссере заговорщицки улыбнулась.

— Вы слишком скромны, Джаскен.

— Ничуть, мадам.

— И что — разве на вас не было масок? — спросил Сапултрайд.

Вепперс фыркнул.

— Маски — это для слабаков, верно, Джаскен?

— Вероятно, господин Вепперс. Или для тех из нас, чьи черты от природы и без того настолько уродливы, что они не могут себе позволить потерять даже малую их кроху. Чего никак нельзя сказать про вас, мой добрый господин Вепперс.

Вепперс улыбнулся.

— Господи, Вепперс, — озорно сказала Джуссере, — все ваши слуги вот так льстят вам?

— Вовсе нет. Я стараюсь не допускать этого, — сказал Вепперс. — Но правда все равно находит выход.

Джуссере изящно рассмеялась.

— Вам повезло, Джаскен, — он не пронзил вас насквозь, — сказала она, широко раскрыв глаза. Она взяла мужа под руку. — А вот Саппи побеждал Джойлера в каком-то виде спорта в школе, и тот его чуть не удушил.

— Ха! Он пытался, — сказал Сапултрайд, проводя пальцем под воротником.

— Ерунда, — сказал Вепперс, поворачиваясь к кому-то другому — Раунт! Ах ты, старый засохший мошенник! Этот комитет тебя еще не приговорил? Кого тебе пришлось подкупать?

— Все тех же, кого уже подкупил ты.

— А Хилфе у тебя все в пособниках?

— Скорее в игрушках.

Женщина, гораздо моложе мужа, хотя и средних лет, но прекрасно — что потребовало немалых расходов — сохранившаяся, холодным взглядом уставилась на его нос.

— Господи ты боже мой. И вы думаете, что по-прежнему сможете вынюхивать, где пахнет жареным.

— Лучше, чем когда-либо прежде.

— Не сомневаюсь. В любом случае, приятно видеть вас снова среди нас. — Она протянула руку для поцелуя. — Не выношу, когда вы прячетесь — как нам всем без вас веселиться?

— И это вы ему говорите? Он слишком много времени проводит в деловых поездках, — встряла Джуссере, повернувшись к ним.

— Моя единственная цель — чтобы вам, мои милые, не было скучно, — сказал Вепперс двум женщинам. — Песчл, привет, мы поговорим попозже, ладно?

— Конечно, Джойлер.

Джаскен приложил палец к каплевидному наушнику.

— Лодки готовы, господин Вепперс.

— Готовы? Отлично. — Он оглядел остальных, находящихся на узкой барке, хлопнул в ладоши — все другие разговоры на судне прекратились. — Ну, начнем развлекаться, да?

Он поднял руки над головой, снова громко хлопнул в ладоши.

— Слушайте, — прокричал он, привлекая внимание людей на двух других барках позади. — Прошу внимания. Делайте ставки, выбирайте фаворитов! Наша игра начинается!

Послышались радостные звуки. Он занял место на стуле — поднятом чуть выше остальных — на носу узкого судна.

Астил, дворецкий Вепперса, прислуживал своему хозяину, тогда как другие слуги двигались с напитками по центральному проходу барки. Над рассевшимися важными персонами трепыхались на ветру балдахины. Вдалеке за пастбищем с редкими деревцами виднелись аккуратные огороды и регулярные сады, башни и декоративные стены с бойницами особняка Эсперсиум.

Внизу раскинулись соединенные между собой маленькие озера, пруды и каналы, с которых вспорхнули птицы.

Огромный торообразный особняк Эсперсиум расположился почти в центре имения, носящего то же название. Эсперсиум был крупнейшим имением в мире. Если бы Эсперсиум был страной, то по площади он стоял бы пятьдесят четвертым в списке из шестидесяти пяти стран, которые все еще имели некоторую самостоятельность в объединенном мире, каким являлся Сичульт.

Эсперсиум являлся центром и источником богатств семьи Вепперса вовсе даже не в символическом плане. Огромное семейное состояние было сделано на компьютерных и экранных играх, включавших все более захватывающие и убедительные ощущения Виртуальной реальности, имитации, игры, интерактивные фантазии и приключения с большим числом участников, а также на более продвинутых играх всех разновидностей и уровней сложности, начиная от тех, что раздавались в качестве бесплатных образцов на пищевых упаковках из умной бумаги и игр малых размеров, встроенных в часы или ювелирные изделия, до тех, что требовали либо полного телесного погружения в полужидкую субстанцию процессора, либо более простых — но даже еще более радикальных — программно-аппаратных систем, связывающих биологический мозг с вычислительным субстратом.

Дом был давно опоясан коммуникационными башнями, которые были не видны из дома, но связывали его (и углубленную массу компьютерного субстрата, на которой он покоился) через спутники и релейные станции, расположенные по границам системы с еще более удаленными процессорными ядрами и серверами на более чем сотне планет, составлявших пространство Энаблемента, и даже с еще более отдаленными точками — с похожими (хотя и, как правило, не столь развитыми) цивилизациями, которые находили игры корпорации «Вепрайн» (при минимальном переводе и изменениях) такими же увлекательными и очаровательными, как и сами сичультианцы.

Но поскольку программное обеспечение многих из этих игр строго оберегалось, они могли функционировать только во взаимодействии с центром, который находился в Эсперсиуме, и взаимодействие это осуществлялось посредством всей системы серверов, процессоров и субстратов. Из дома имения можно было награждать или наказывать целые миры и системы в зависимости от того, насколько усердно местные правоохранительные органы применяли противопиратское законодательство, отсюда миллиарды пользователей получали доступ к новейшим апгрейдам, изменениям и уровням бонусов, а сведения о корыстных личных онлайновых и игровых наклонностях, предпочтениях и пристрастиях могли либо использоваться самой корпорацией «Вепрайн», либо продаваться другим заинтересованным сторонам, будь то правительственные или коммерческие.

Ходили слухи, что такого рода суперцентрализованный механизм начинает давать сбои, и дом перестал быть единственным местом, откуда все игры получали последние апгрейды (число спутников, куполов и яйцеголовых программистов определенно уменьшилось по сравнению с тем, что было прежде), но дом все же оставался чем-то гораздо большим, чем причудливое загородное имение.

Птицы, поднявшиеся с водоемов под барками, жалобно крича, устремились в небо.

Небольшой конвой барок двигался по акведукам над водным пространством внизу. Десятка два узеньких каменных башен держали на себе замысловатые каменные арки и контрфорсы, служившие опорой для висячих каналов. У каждой из башен виадуки расширялись, образуя круглые бассейны, по краям которых стояли стройные шпили и которые позволяли баркам — по одной или соединенным в небольшой флот — изменять направление и переходить в другие каналы. С полдюжины более мощных башен имели внутри лифты и пристани, для посадки и высадки пассажиров. Виадуки имели ширину всего в два метра, берега представляли собой тонкие каменные стены, вдоль которых не было дорожек, а потому прямо с них открывался вид до самого низа.

В двадцати метрах внизу в каналах, бассейнах и озерах в этот момент из исходных положений начинали развертываться десятки миниатюрных морских сражений.

Каждый боевой корабль имел длину с большое каноэ-одиночку и внешним видом напоминал корабль первого ранга тех времен, когда в морях Сичульта заправляли толстая броня и пушки крупного калибра. Каждый корабль был оснащен кормовым винтом с педальным приводом и румпелем, прикрепленным к скобе на поясе капитана, чьи руки оставались свободными, что позволяло ему вести огонь из трех или четырех стрелковых башен, в каждой из которых было по два или три ствола.

Там, где на надпалубной надстройке полномасштабного корабля должен был бы располагаться мостик, здесь был ряд щелей, похожих на те, что можно увидеть в древних рыцарских шлемах, которые надевались в те дни, когда сражались мечами, копьями и стрелами. Только сквозь эти щели человек в лодке и видел окружающий мир. Прицеливание осуществлялось с помощью таких простых средств, как расчет и умение, капитан миниатюрного корабля вращал башни и поднимал или опускал стволы с помощью набора шестерен и рычагов, встроенных в его тесный отсек. Каждое судно, кроме того, было оснащено несколькими миниатюрными торпедами и системой огней — аналогами прожекторов на большом судне, — которые позволяли капитанам общаться друг с другом, образовывать временные союзы и обмениваться информацией.

На мачтах висели флажки — по ним можно было узнать капитанов, которые, по требованию Вепперса, получали хорошую подготовку. Он когда-то и сам садился в такую лодчонку, это было в те времена, когда эта идея впервые пришла ему в голову, да и теперь еще иногда принимал участие в сражениях исключительно для любителей, таких же богатых и азартных друзей, но вообще-то, чтобы управлять этим суденышком, требовалось немалое мастерство — ради пустого времяпрепровождения приобретать таковое не имело смысла.

Теперь любительские разновидности кораблей оснащались двигателями, что немного облегчало жизнь капитана, но и при этом управлять кораблем, чтобы его не выбросило на берег или он не врезался в стену, было нелегко. А уж про удивительно трудную задачу точного прицеливания и стрельбы и говорить было нечего. Любительские версии кораблей имели более прочную броню и менее мощное вооружение, чем те, за которыми они теперь наблюдали.

Два корабля, находившиеся почти на стартовых позициях по концам длинного канала, соединяющего два пруда, обнаружили, но тут же потеряли друг друга из виду, но, тем не менее, подняли свои стволы и открыли стрельбу по тем точкам, где, как они полагали, теперь должен находиться противник, хотя надежды поразить цель были более чем призрачные. Снаряды, выпущенные противниками, вспахали дерн на невысоких холмах островков, подняли слабые фонтаны брызг в миниатюрных зарослях тростника и каналах. Ни один из снарядов не упал к предполагаемой цели ближе, чем длина корпуса суденышка.

— Пустые траты, — пробормотал Вепперс, глядя в полевой бинокль.

— А что — пули очень дороги?

Вепперс улыбнулся.

— Нет, я только хочу сказать, что число их у каждого ограничено.

— Они сами заряжают свое оружие? — спросил Фулеоу.

— Нет, это делается автоматически.

Главные стволы кораблей были больше похожи на гранатометы, чем на пушки, и конечно, дальность стрельбы у них была уменьшена пропорционально размерам лодок. Маленькие снаряды шипели и оставляли дымовой след, описывая траекторию над водой, но они были начинены взрывчаткой и могли нанести существенные повреждения, пробить броню лодки и вызвать пожар внутри, или же — при поражении вблизи ватерлинии — в лодке образовывалась такая пробоина, что суденышко начинало тонуть, либо при точном попадании из строя выходили башни или рули.

За годы этих представлений погибло несколько капитанов — либо от метких выстрелов, попадавших в смотровые щели, либо при затоплении, когда их суденышко переворачивалось, а повреждения не позволяли открыть выходные люки; случалось, они задыхались либо сгорали. Обычно пожар можно было погасить, затопив суденышко, — каналы, пруды и большинство озер имели глубину чуть более полуметра, а потому башня, в которой находилась голова пилота, оставалась над водой, — но клапаны заклинивало, или капитаны теряли сознание, и потому смертельные случаи не были редкостью. Имелись спасательные команды, находившиеся поблизости, но это не давало гарантии. Два раза корабли разносило в клочья — одновременно взрывались все снаряды в ружейных магазинах. Это было самое зрелищное происшествие, хотя в одном случае осколки разлетелись так далеко, что угрожали самим зрителям, что вызывало беспокойство.

Капитаны — все они входили в обслуживающий персонал Вепперса и имели и другие обязанности, когда были свободны от тренировок и участия в сражениях, — получали хорошее жалованье, в особенности если выигрывали сражение, а опасность ранения и даже гибели участников делали эти состязания еще более интересными для зрителей.

Сегодняшнее сражение было командным: по два корабля на каждой стороне, победителем объявлялась команда, которая первой затопит четыре корабля противника. Для начала шесть команд должны были найти друг друга. Каждый из кораблей стартовал по отдельности из одного из двенадцати плавучих эллингов, расположенных по периметру водного комплекса на любом из нескольких десятков произвольно выбранном месте.

Вепперс открыл для себя, что само миниатюрное морское сражение — корабль против корабля, или флот против флота, вспышки и залпы, облака дыма, попадания, обломки кораблей, фонтаны воды, устремляющиеся вверх при попадании торпеды, — является только частью удовольствия. Самую большую радость он получал от того, что, как бог, с высоты взирал на происходящее и мог видеть то, чего не видели капитаны кораблей.

Большинство островков и берегов были достаточно высоки, и капитаны из своих миниатюрных суденышек не могли видеть, что происходит за этими препятствиями, а вот из сети акведуков наверху была видна каждая часть водного лабиринта. Ах, какое это было чуть ли не невыносимое наслаждение — видеть сближение боевых кораблей в пруду с разных направлений или смотреть, как поврежденное суденышко спешит в свою гавань, а его подстерегает в засаде противник.

— Знаешь, Вепперс, тут бы нужен дым, — сказал ему Фулеоу, когда они смотрели, как кораблики со стартовых позиций устремляются на поиски противника. Двигались они с разными скоростями, кто-то предпочитал высокие, чтобы первым занять тактически важный пруд или переход, некоторые предпочитали более незаметно подкрадываться к нужному месту; там, где позволяла география, в ситуации можно было разобраться, если не производить волн и в то же время отслеживать признаки кильватерных струй от других судов в боковых каналах. — Ну, чтобы из труб. Это выглядело бы более реалистичным. Ты так не думаешь?

— Дым, — сказал Вепперс, поднося бинокль к глазам. — Да, иногда у нас бывает дым, и они иногда могут устраивать дымовые завесы. — Он опустил бинокль, улыбнулся Фулеоу, который впервые был на таком представлении. — Но тогда отсюда будет плохо видно, вот в чем проблема.

Фулеоу кивнул.

— Да, конечно.

— А что, если системой хорошеньких маленьких мостиков соединить все островки? — спросила Ауэр.

Вепперс посмотрел на нее.

— Хорошеньких маленьких мостиков?

— Между островками, — сказала она. — Такие аркообразные, высокие. Вид был бы красивее.

— Но немного нереалистично, — сказал ей Вепперс с неискренней улыбкой. — И потом, они мешали бы стрельбе — слишком много рикошетов. Между островками есть броды, если персоналу потребуется пройти туда, — что-то вроде подводных дорожек.

— Понятно. Это я просто так — подумала.

Вепперс снова стал наблюдать за двумя своими кораблями. Они стартовали, находясь на большом удалении друг от друга, чтобы все выглядело достаточно убедительно, хотя капитанам тайно сообщили, откуда стартует напарник, поэтому они начинали, имея некоторое преимущество над другими пятью командами. Флажки у них серебристые и голубые — семейные цвета Вепперса.

Один из его кораблей вышел на корабль команды красных, двигаясь по каналу, образующему ствол Т-образного перехода, тогда как второе судно двигалось прямо, что позволило кораблю Вепперса дать залп из башен А и Б. Вепперс всегда предпочитал корабли с двумя башнями, направленными вперед, и одной — назад; такие корабли казались ему более агрессивными, более мощными. А еще это означало, что бортовой залп состоял из девяти снарядов, а не из восьми.

Это было первое серьезное столкновение. Раздались громкие радостные крики, когда поврежденный корабль после залпа стал заваливаться на бок, с палубы оторвались части надстройки, сигнальные огни были потеряны. Около ватерлинии в борту посредине суденышка появились две темные пробоины. Вепперс приказал подать всем коктейли в честь победного залпа. Добравшись до следующей башни, окольцованной водным бассейном, имеющим разветвления на три канала, барки разделились и пошли дальше каждая своим путем.

Вепперс управлял первой баркой, работая педалями у него в ногах и не обращая внимания на призывы пассажиров, которые хотели видеть корабли, на которые они сделали ставки, — он хотел в первую очередь видеть свои суда.

Послышался грохот и визг, похожий на женский, с некоторого расстояния, где внизу столкнулись еще два корабля, и это столкновение было более жестким, чем предыдущее: одно судно таранило другое, выкинуло его бортом на берег, где то и застряло, как в ловушке, а корабль-таран принялся обстреливать его надстройку, снаряды, попадая в цель, рикошетировали.

Выкинутое на берег судно развернуло все свои четыре сдвоенные башни и дало бортовой залп, пришедшийся в ту надстройку судна, где располагалась верхняя часть туловища капитана. Вепперс, наблюдавший за происходящим в бинокль, присвистнул.

— Похоже, досталось ему, — сказал Раунт.

— Не позавидуешь тому бедняге внутри! — сказала Ауэр.

— Они сидят в бронированной капсуле, — сообщил ей Вепперс. — И на них пуленепробиваемые жилеты. Так, Джаскен? — сказал он, когда телохранитель наклонился к нему, сверкнув на солнце своими окулинзами.

— Дом, господин Вепперс, — тихо сказал Джаскен, кивая.

Вепперс нахмурился, не понимая, что тот хочет ему сказать. Он посмотрел в сторону видневшегося вдали особняка и разглядел небольшую темную стрелообразную форму, снижающуюся в направлении центрального двора. Он поднес к глазам бинокль как раз вовремя, чтобы увидеть знакомый инопланетный аппарат, исчезающий за каменной стеной.

— Черт! — сказал он, опуская бинокль. — Как не вовремя!

— Попросить его подождать? — спросил Джаскен в самое ухо Вепперса.

— Нет, мне нужны новости, плохие или хорошие. Вызови Сульбазгхи — пусть и он тоже будет. — Он оглянулся. Они находились гораздо ближе к той башне, что была сзади, чем к той, что спереди. Придется вернуться. Он дал полный ход назад.

— Прошу простить, дамы и господа, — прокричал он, заглушая вопросы и возражения. — Долг зовет. Я должен вас оставить, но я вернусь. Чтобы получить мой выигрыш, я думаю. Сапултрайд, оставляю тебя за капитана.

— Великолепно! А капитанскую фуражку ты мне дашь?

— Ну, так вы стопроцентно выяснили, что это такое? — спросил Вепперс. Он, Джаскен, доктор Сульбазгхи и джхлупианец Ксингре находились в экранированной гостиной без окон в полуподвальном этаже особняка Эсперсиум, эту комнату Вепперс использовал для особо секретных встреч или переговоров по деликатным вопросам.

К некоторому удивлению Вепперса, говорил именно Ксингре, обычно молчаливый джхлупианец, перевод лился из серебристой подушечки, на которой сидел инопланетянин, голос был настроен на скрипучие, звонкие тона — Ксингре их всегда предпочитал.

— Я полагаю, что это имеет отношение к внутримембранной полноспектральной внутричерепной герминаторной процессорной матрице события/состояния, наделенной сингулярной конденсат-коллапсной передающей способностью без ограничения расстояния, выпускаемой восьмиуровневиками (игроками), билатеральная углеродная пангуманоидная субразновидность.

Вепперс уставился на двенадцатиногое существо, три стебельковых глаза которого взирали на Вепперса. Один из стебельков опустился, чтобы почиститься и смочиться в оральной полости, потом выпрыгнул назад. Инопланетянин вернулся с тем, что находилось в голове девчонки, — то ли невральным кружевом, то ли нет. Ксингре попросил своих технарей проанализировать эту штуковину, используя джхлупианскую технологию.

Будь Вепперс честен перед самим собой, он должен был бы признаться, что на те несколько дней, когда эта штуковина была у джхлупианцев, он беззаботно выкинул из головы саму эту штуку и возможные осложнения, которые она могла вызвать. Джаскен не смог выявить ничего для них существенного, кроме уже известных им фактов, и за два-три раза, когда они разговаривали на эту тему, они практически убедили себя, что это подделка или что-то иное, может, инопланетное, а может, и нет, каким-то образом попавшее в топку.

Инопланетянин протянул одну свою зеленую конечность Сульбазгхи, возвращая ему клубок, помещенный в небольшой прозрачный цилиндр. Доктор посмотрел на Вепперса, тот кивнул. Сульбазгхи вывалил сверкающую сине-серую вещь на его ладонь.

— Мой дорогой Ксингре, — сказал, снисходительно улыбаясь, несколько мгновений спустя Вепперс. — Я думаю, что понял все слова, здесь вами сказанные, но только по отдельности. Все вместе они для меня не имеют смысла. Что вы имеете в виду? — Он посмотрел на Джаскена, который вовсю морщил лоб.

— Я вам сказал, — ответил инопланетянин, — что это, вероятно, остатки внутримембранной полноспектральной внутричерепной герминаторной процессорной матрицы события/состояния, наделенной…

— Да-да, — прервал его Вепперс. — Я уже сказал, что понял отдельные слова.

— Позвольте я переведу, — сказал Сульбазгхи. — Это невральное кружево Культуры.

— Теперь вы уверены? — спросил Джаскен, переводя взгляд с доктора на инопланетянина.

— Безусловно производство восьмиуровневиков (игроков), — сказал Ксингре.

— Но кто ей установил эту штуку? — спросил Вепперс. — Уж определенно не врачи.

Сульбазгхи покачал головой.

— Определенно нет.

— Тогда кто? Что? Кто мог бы сделать это?

— Никто из тех, кого мы знаем, — сказал Сульбазгхи.

— Производство восьмиуровневика (игрока), так называемой «Культура» с вероятностью сто сорок три из ста сорока четырех.

— Иными словами, почти стопроцентно, — сказал доктор. — Я это подозревал с самого начала. Культура.

— Только с вероятностью сто сорок три из ста сорока четырех, — снова повторил Ксингре. — Кроме того, имплантация устройства могла иметь место в любое время после события рождения до приблизительно двух местных лет назад, но не позже. Вероятно. Кроме того, это только остатки. Самые тонкие волоски скорее всего сгорели в топке.

— Но эта штука, — сказал Сульбазгхи, — обладает одноразовой передающей способностью.

Ксингре подпрыгнул на своей серебристой подушечке, что было джхлупианским эквивалентом кивка.

— Сингулярная конденсат-коллапсная передающая способность без ограничения расстояния, — сказал он. — Использованная.

— Передающая? — переспросил Вепперс. Он не был уверен, то ли у него голова плохо работает, то ли какая-то его глубинная часть никак не хочет знать правду. Им уже овладевало то чувство, которое охватывало его в преддверии самых плохих новостей. — Оно не передало ее?.. — он услышал, как его собственный голос замер, когда он посмотрел на маленькую, почти невесомую вещицу у него на ладони.

— Мыслеразум, — сказал Джаскен. — Видимо, эта штука передала ее мыслеразум, ее душу куда-то в другое место. Куда-то в Культуру.

— Норма отказов названного процесса составляет более четырех из ста сорока четырех, — сказал Ксингре.

— И это и в самом деле возможно? — спросил Вепперс, измеряя взглядом по очереди всех троих. — Я имею в виду полное, абсолютное… перемещение сознания того или иного лица? Это разве не удобный миф или инопланетная пропаганда?

Джаскен и Сульбазгхи посмотрели на инопланетянина, который несколько секунд парил в воздухе, а потом, устремив неожиданно в сторону каждого по глазу, словно понял, что именно от него они и ждут ответа.

— Да, — пробормотал он. — Абсолютно возможно. Полное подтверждение.

— И они могут их потом возвращать к жизни? — спросил Вепперс.

На этот раз Ксингре прореагировал быстрее. Когда через мгновение никто не ответил, он сказал:

— Да. Тоже в высокой степени вероятно, наличие соответствующих и совместимых процессов и физического субстрата предполагается.

Вепперс помолчал несколько секунд.

— Понятно, — сказал он, потом бросил невральное кружево на стеклянную столешницу ближайшего стола с высоты около полуметра, чтобы услышать, какой звук оно произведет.

Впечатление было такое, что падает оно слишком медленно — удар об стол был беззвучным.

— Вепперс, тебе не повезло, — сказал ему Сапултрайд, когда Вепперс вернулся к морскому сражению. — Оба твои корабля потоплены!

ГЛАВА 12

— Ледедже И'брек, — сказала аватара Смыслия, — позвольте представить. Это Чанчен Колльер-Фалпайз Барчен-дра дрен-Скойне.

— А проще — Колльер-Фалпайз, — сказал сам автономник, чуть провалившись в воздухе, что, как она догадалась, было эквивалентом поклона или кивка. — Впрочем, я с удовольствием откликаюсь на Колл или даже на КП.

Машина парила перед ней в воздухе. Размеры автономника позволяли упереться в него ладонями и сесть сверху; корпус кремового цвета практически совершенно ровный, похожий на что-то такое, что можно обнаружить на хорошо оснащенной кухне, — увидишь и задумаешься: а для чего же оно? Вокруг корпуса светился нечеткий мглистый ореол, в котором, казалось, были замешаны разные цвета — желтый, зеленый и синий, в зависимости от угла наклона. Это называлось поле ауры — эквивалент мимических выражений у автономника и телесный язык для передачи эмоций.

Она кивнула.

— Рада познакомиться, — сказала она. — Значит, вы — мой шлеп-автономник.

Колльер-Фалпайз откинулся назад в воздухе, словно от удара.

— Я вас умоляю. Это немного уничижительно, если мне позволено будет так сказать, госпожа И'брек. Я буду сопровождать вас главным образом для вашего собственного удобства и защиты.

— Я… — начала она, но ее оборвал молодой человек, стоящий рядом с ней.

— Моя милая Лед, — сказал он. — Мне очень жаль, что я не могу проститься с тобой, как полагается, но мне нужно уходить. Позволь мне… — Он взял ее руку, поцеловал, потом, кивнув и широко улыбнувшись, взял ее голову обеими руками и поцеловал ее лицо в несколько мест.

Его звали Шокас, и он оказался внимательным и чувственным любовником, и ей никак не удалось отвязаться от него утром. Он сказал, что у него есть другие дела, но, несмотря на все ее возражения, настоял и пошел провожать ее.

— Ммм-м, — уклончиво промычала она, когда он целовал ее, потом оторвала его руки от своего лица. — Я была рада, Шокас, — сказала она. — Думаю, мы больше никогда не встретимся.

— Шшш! — проговорил он, прикладывая палец к губам, а другую руку к груди. Полузакрыв глаза и покачав головой, он сказал: — Как ни жаль, но мне нужно идти. — Он шагнул назад, не выпуская ее рук. — Ты замечательная девушка. — Он оглядел остальных, подмигнул. — Замечательная девушка, — сказал он им, потом глубоко вздохнул и поспешил к быстротрубе.

«Ну, на одного меньше», — подумала она. Она не ждала, что будет столько народа. Пришел и Джоликси — стоял, улыбался ей.

Она находилась в Средней бухте ВСК на широких мостках на высоте пятидесяти метров по боковой стене от палубы, перед ней находился розоватый корпус Быстрого Пикета «Обычный, но этимологически неудовлетворительный»: почти три сотни метров относительно тонкого древнего боевого корабля, теперь выполняющего более мирные обязанности — перевозка по галактике людей, которые направлялись в места, не охваченные более или менее регулярными рейсами Культуры.

Считалось, что этому кораблю полторы тысячи лет, но он казался новеньким, как с иголочки и — для нее — все еще выглядел, как круглый небоскреб без окон, уложенный на бок. Три пятых его хвостовой части представляли собой один огромный цилиндр, бледно-розовый с коричневыми полосами. В другой его немалой части находились различные, по большей части сенсорные системы, а приближенно коническая передняя секция была бы оснащена оружием, оставайся он все еще Кораблем быстрого реагирования класса «Психопат». Отсек экипажа — толстая полоса в центре, затиснутая между двигателем и системной секцией, казалась маленькой для тридцати или около того людей, которые прежде составляли экипаж, но для одного пассажира была более чем достаточной. В этой полосе появилась дверь, единая, монолитная на вид заглушка длиной в двадцать метров, которая ровно выдвинулась им навстречу, а потом мягко опустилась вниз до уровня пола мостков, образовав что-то вроде трапа, по которому можно было войти в корабль. Аватара корабля представляла собой автономник, который был чуть больше, шире и массивнее, чем Колльер-Фалпайз.

— Можно входить? — просила она у автономника.

— Конечно. — Автономник отплыл в сторону, подобрал два небольших чемодана с одеждой, туалетными принадлежностями и всякой всячиной, что дала ей Смыслия.

— Прощайте, Ледедже, — сказала Смыслия.

Ледедже улыбнулась ей, поблагодарила, позволила обнять себя, потом немного официальнее попрощалась с Джоликси. Наконец Ледедже повернулась к кораблю.

— Все-таки успел. Пусть тогда я последний пожелаю вам счастливого пути, — раздался голос у нее за спиной.

Она повернулась и увидела Демейзена, который с натянутой улыбкой на губах появился из выхода быстротрубы. Он выглядел немного менее изможденным и растрепанным, чем предыдущим вечером. На его шее сверкал драгоценный красный камень.

Смыслия уставилась на него.

— Я думала, вы уже отбыли.

— Я и отбыл, моя любезная хозяйка. В настоящее время я нахожусь отсюда на расстоянии приблизительно в восемьдесят лет и двигаюсь лишь с чуть меньшей скоростью, чем ваша милость, хотя почти в диапазоне регулирования реального времени, по крайней мере для организма, обладающего столь замедленной реакцией, как человеческий организм. Надеюсь, все это для вас не является открытием.

— Так что — ты оставляешь здесь свою марионетку? — спросил Джоликси.

— Оставляю, — согласился Демейзен. — Я решил, что сейчас самое подходящее время вернуть этого факера в его джунгли.

— До меня доходили неприятные сведения касательно того, как вы обходитесь с этим человеком, корабль, — сказала Смыслия. Ледедже посмотрела на аватару ВСК и порадовалась, что не она стала объектом этой неожиданной стальной жесткости, которая, казалось, столь не отвечает хрупкой фигурке с вьющимися светлыми волосами.

Демейзен повернулся к Смыслии.

— Все по честному, моя дорогая. У меня есть соответствующие разрешения, подписанные его собственной рукой. Кровью, но подписанные. А что я должен был использовать — моторное масло? — Он недоуменно посмотрел на Джоликси. — У нас есть моторное масло? Думаю, что нет, верно?

— Хватит, — сказал Джоликси.

— Попрощайтесь и отпустите его теперь, иначе я сделаю это сама, — ровным голосом сказала Смыслия.

— Это было бы невежливо, — сказал Демейзен, делая вид, что шокирован.

— Я переживу этот урон моей репутации, — холодно сказала аватара ВСК.

Мертвенно-бледный гуманоид закатил глаза, потом повернулся к Ледедже и широко улыбнулся.

— Примите мои наилучшие пожелания в этом путешествии, госпожа И'брек, — сказал он. — Надеюсь, что не слишком вас напугал моей маленькой демонстрацией вчера вечером. Я иногда так вхожу в роль, что даже не понимаю, какие неприятности причиняю другим. Примите мои извинения, если таковые требуются. Если нет — все равно примите на случай моих прегрешений в будущем. Что ж, может быть, мы еще и встретимся. А до тех пор — прощайте.

Он низко поклонился, а когда выпрямился, то вид у него стал совсем другим: черты лица приобрели иной характер, и язык тела несколько изменился. Он моргнул, оглянулся, потом бессмысленным взглядом уставился на Ледедже, потом посмотрел на других.

— И это все? — спросил он. Он уставился на корабль перед ним. — Это где? Это там что — корабль?

— Демейзен? — сказал Джоликси, пододвигаясь поближе к человеку, который опустил глаза и разглядывал себя, ощупывал шею под подбородком.

— Я похудел, — пробормотал он. Потом посмотрел на Джоликси. — Что? — Он кинул взгляд на Смыслию и Ледедже. — Это уже произошло? Я был аватарой?

Смыслия утешительно улыбнулась и взяла его под руку.

— Да, сударь, думаю, были. — Она повела его к быстротрубе, но прежде чем повернуться, сделала прощальный жест Джоликси и Ледедже.

— Но я ничего не помню…

— Правда? Боже мой. С другой стороны, это, наверно, и к лучшему.

— Но я хочу воспоминания! Я хочу что-то помнить!

— Ну что ж… — услышала Ледедже голос Смыслии, прежде чем дверь капсулы быстротрубы закрылась.

Ледедже кивнула Джоликси, который смотрел на нее с серьезным лицом, и пошла по ровным, надежным, как гранит, мосткам к кораблю, за ней следовал корабельный автономник и в своей кремовой окраске — шлеп-автономник.

Быстрый пикет «Обычный, но этимологически неудовлетворительный» выскользнул из ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», пролетел по удлиненному гнезду полей, которые снижали его скорость до значений, с которыми могли справиться двигатели Быстрого пикета. Ледедже, которая знала, что истребители летают быстрее пассажирских самолетов, а катера обгоняют лайнеры, это казалось неправильным.

— Размер, — сказал коробкообразный корабельный автономник. Она стояла — корабельный и Колльер-Фалпайз парили рядом с ней — в главном коридоре и смотрела на настенный экран с серебряной точкой, которая была исчезающим вдали ВСК. Точка и вихрь звезд за ней начали смещаться по экрану, когда «Обычный, но этимологически неудовлетворительный» начал долгий поворот в направлении рукава Один-один Ближний конец и скопления Рупрайн. — Корабельные двигатели — они чем больше корабль, тем быстрее.

— Чем больше, тем лучше, — подтвердил Колльер-Фалпайз. Серебристая точка и весь звездный небосклон двигались по экрану все скорее и скорее, движение убыстрялось по мере того, как Быстрый пикет закладывал вираж, ложась на курс в три четверти, обратный тому направлению, куда летел ВСК.

— Позвольте я покажу вам вашу каюту, — сказал корабельный автономник.

Они взяли курс к Сичульту. Путешествие должно было продлиться около девяноста дней.

Каюта Ледедже, занимавшая пространство четырех прежних кают экипажа, была просторной и красивой, хотя и довольно скромной по сравнению с тем, к чему она привыкла дома. Вепперс был противником скромности, он полагал, что она свидетельствует о недостатке воображения или денег. Или того и другого. Ванная размерами не уступала каюте, там была прозрачная сферическая ванна, и Ледедже подумала, что ей понадобится инструкция, чтобы научиться пользоваться этим приспособлением.

Колльер-Фалпайз следовал за ней и корабельным автономником, паря в метре сбоку от нее, и она, рассматривая каюту, краем глаза видела и его. Как только корабельный автономник удалился, она повернулась к Колльеру-Фалпайзу.

— Я, пожалуй, еще посплю, — сказала она шлеп-автономнику.

— Позвольте, — сказала кремового цвета машина, и кровать — еще одно гнездо с умными перьями-снежинками, к которым она уже начала привыкать, — взбилась, словно до странности локальная метель в углу каюты. Они по праву назывались волнокровати.

— Спасибо, — сказала она. — Вам нет нужды оставаться.

— Вы уверены? — сказала маленькая машина. — Я хочу сказать, что, конечно, пока мы на борту корабля, с этим нет проблем, но как только мы прибудем куда-нибудь, мое отсутствие рядом с вами, где я могу защитить вас, в особенности во время сна, будет пренебрежением моими прямыми обязанностями. Нам обоим лучше привыкать к такому положению вещей, как вы думаете?

— Нет, — сказала она. — Я предпочитаю одиночество.

— Понятно. — Машина качнулась в воздухе, ее аура приобрела серо-синий оттенок. — Ну, как я сказал, пока мы на борту корабля… Прошу меня извинить.

Дверь за ним захлопнулась.

— «Кхе-кхе» — это, кажется, приемлемая будилка. Попробуем: кхе-дерьмо-кхе.

Она открыла глаза и обнаружила, что смотрит на человека, который, скрестив ноги, сидит в двух метрах от нее почти посредине каюты. На нем были те же темные одеяния, что на Демейзене, и — когда он мигнул, подтверждая, что она и на самом деле видит то, что видит, — она поняла, что перед ней поздоровевшая, пополневшая версия сухопарой фигуры, которая всего несколькими часами ранее прощалась с ней.

Она села, чувствуя, как вихрятся вокруг ее тела перья, как они схлынули в стороны. Она была рада, что на ней пижама, но не очень — тому, что отослала шлеп-автономника.

Демейзен поднял длинный палец.

— Один секунд. Вам может понадобиться вот это.

В нижней частя поля ее зрения красными буквами загорелось слово ИМИТАЦИЯ, на сей раз на марейне.

— Что тут происходит, черт побери? — сказала она, подтягивая колени к груди. На головокружительное мгновение она снова оказалась в своей комнате в городском доме в Убруатере десятью годами ранее.

— На самом деле меня тут нет, — сказал Демейзен, подмигивая ей. — Вы меня не видели, верно? — Он рассмеялся, раскинул в стороны руки, оглядел каюту. — Вы хоть представляете себе, насколько все это невероятно? — Он упер локти в колени, а подбородок — в согнутые пальцы. Слишком длинные, слишком многосуставные, они образовали подобие клетки. — Этот долбаный старый дилижанс думает, что он все еще крутой боевой корабль — как же, ведь у него сняли какие-то старые системы, а большинство других усовершенствовали. Шансов на то, что пассажир сможет с кем-то перекинуться словечком тет-а-тет, не больше… не знаю, чем ему сесть на космическую мель.

— О чем вы говорите? — спросила она, оглядывая каюту. Слово ИМИТАЦИЯ двигалось вместе с ее взглядом, словно субтитр.

Лицо у Демейзена словно скривилось.

— Хотя таких вещей и нет в природе. Может быть, столкнуться с астероидом. Не знаю. В любом случае, снова вас приветствую, — сказал он. — Но вы не рассчитывали увидеть меня так скоро.

— Рассчитывала, что не увижу никогда.

— Неплохо сказано. А еще вы, наверняка, спрашиваете себя, почему я здесь.

Она, глядя на него, покачала пальцем у нижней части своего лица.

— Можно убрать это…

Он щелкнул пальцами. Звук получился тревожно резкий, громкий. Она чуть не подпрыгнула.

— Прошу, — сказал он. Слово ИМИТАЦИЯ исчезло.

— Спасибо. Так зачем вы здесь, даже если только виртуально?

— Чтобы сделать вам предложение.

— Чтобы я стала вашей следующей аватарой и подвергалась унижениям?

Он снова поморщился.

— Ну, это делалось только для того, чтобы огорчить Джоликси. Вы видели того типа, в котором я… перебивался. Я освободил его на ваших глазах. Он был в полном порядке. Я даже пальцы ему залечил. Вы разве не заметили этого сегодня утром?

Она не заметила.

— И потом, он ведь на все сам согласился. И я вовсе не унижал его. Он разве сказал что-нибудь такое? Разве сказал — когда я его отпустил? Я не стал посылать видеозапись, не стал просить об этом ЗСБРСГ. Так что я честно не знаю, что случилось после моего ухода. А он — он не делал заявлений?

— Он вообще ничего не помнил. Он даже не помнил, что был аватарой. Он думал, что это вот-вот может случиться.

Демейзен взмахнул руками.

— Ну, а я что говорю?!

— А что вы говорите? Ваши слова ничего не доказывают.

— Нет, доказывают. Если бы я и в самом деле был таким коварным, то я бы оставил этого долбаного хера с кучей ложных воспоминаний, наполненных всевозможными идиотскими фантазиями о Контакте, которые он себе воображал, прежде чем согласился на эту фигню. — Он взмахнул веером слишком длинных пальцев. — Но мы отошли от темы. Вы должны выслушать мое предложение.

Она подняла бровь.

— Должна?

Он улыбнулся. В первый раз, подумала она, он улыбается не напускной, а искренней улыбкой.

— Прекрасная попытка изобразить пренебрежительное безразличие, — сказал он. — Но мой ответ — да, должны.

— Ну, хорошо. Что же это за предложение?

— Полетим со мной. Не обязательно сейчас, но полетим.

— Куда?

— На Сичульт. К вам домой.

— Я и без того лечу туда.

— Да, но очень медленно и в сопровождении шлеп-автономника. Кроме того, они попытаются вас отвлечь.

— Как это они попытаются меня отвлечь?

— Сказав вам, что нашли корабль с полным изображением вашего тела — «Не тронь меня, я считаю». И там действительно есть ваше изображение, так что это не ложь, но они попросят вас сделать крюк, чтобы вернуть ваше прежнее тело, или скопировать все татуировки на ваше нынешнее, или еще что-нибудь в этом роде. А это будет означать серьезную задержку, в особенности с учетом того, что вы летите на этой древней рухляди.

— Возможно, я так или иначе захочу это сделать, — сказала она. Она почувствовала боль, в которой была утрата и надежда одновременно. Как здорово было бы увидеть ее прежнее привычное тело. Даже если она не захочет вернуть свои татушки, может быть, никогда не захочет… во всяком случае, пока не вернется, не сумеет подобраться поближе к Вепперсу и не извернется, чтобы его убить.

— Это не имеет значения, — сказал Демейзен, рубанув рукой воздух. — Да я сам доставлю вас туда, если вы настаиваете, только это будет быстрее. Дело вот в чем: останьтесь на этой черепахе — и вы попадете домой не раньше, чем через девяносто дней, и при вас неусыпно будет присутствовать шлеп-автономник.

— А если с вами?

Он подался вперед на скрещенных ногах, лицо его внезапно посерьезнело, и он сказал:

— А если со мной, то вы попадете туда за двадцать девять дней и у вас не будет никакой няньки, которая испортит все веселье.

— Не будет шлеп-автономника?

— Не будет.

— И никаких унижений? Я имею в виду, в отношении меня — так как вы унижали этого беднягу? Включая и те унижения, о которых я забуду?

Он нахмурился.

— Вы еще не выкинули этого из головы? Конечно, никаких унижений. Клянусь.

Она задумалась, через несколько секунд сказала:

— А Вепперса вы мне поможете убить?

Он откинул назад голову и громко рассмеялся. Имитация убедительно придала гулкость этому звуку в просторной каюте.

— Ах, если бы только я мог, — сказал он, тряхнув головой. — Вы, моя дорогая, сами можете совершить знаковое убийство, не придавая ему дипломатического оттенка, что случится, если в это будет вовлечена Культура.

— И вы мне ничем не сможете помочь?

— Я предлагаю доставить вас туда быстрее и без этого сраного шлеп-автономника.

— Но никакой помощи в том, что я собираюсь сделать, добравшись до места.

Он ударил себя по лбу.

— Черт меня раздери! Что еще вы хотите?

Она пожала плечами.

— Чтобы вы помогли мне убить его.

Одной своей длиннопалой рукой он на мгновение закрыл глаза.

— Что ж, — сказал он на вдохе, убирая руку от глаз и устремляя взгляд на нее, — есть всего один вариант. Максимум, что я могу вам предложить, это одного из моих собственных автономников, или ножевую ракету, или какую-нибудь волшебную пуговицу с силовым полем на ваш плащ, или волшебную вставку в платье, или хер его знает что хотя бы для защиты, если ничего другого… я не могу, потому что в том маловероятном случае, если вы прикончите этого факера или попытаетесь, но у вас не получится — гораздо более вероятный сценарий, если уж говорить откровенно, — и они найдут на вас какие-либо гаджеты Культуры, то мы ни с того ни с сего становимся плохими ребятами, и — хотя эта хрень со всех сторон, как ни посмотри, такая развеселая штука, — тут даже я говорю «нет». Если только, естественно, меня не попросит об этом надлежащим образом созванный комитет моих стратегически информированных интеллектуальных начальников. Но это уже совсем иное дело.

— Тогда зачем вы вообще предлагаете мне помощь?

Он усмехнулся.

— Ради собственного удовольствия. Хочу посмотреть, на что вы готовы, чтобы досадить ЗСБРСГ, и Джоликси, и всем прочим жопоголовым засранцам из Контакта, а еще потому, что мне и самому туда надо. — Он поднял обе щелевидные брови. — Не спрашивайте зачем.

— А откуда вам все это известно?

— Вы мне довольно много рассказали вчера вечером, детка. А остальное… — Он снова раскинул руки. — У меня хорошие связи. Я знаком с Разумами, которым много чего известно. А конкретнее, много чего из подобной дребедени.

— Так вы из Особых Обстоятельств?

Он помахал рукой.

— Технически ни корабли, ни Разумы на самом деле не являются частью Особых Обстоятельств — я имею в виду в организационном, иерархическом и юридически корректном плане. Все, что мы делаем, это оказываем помощь по мере сил, если подворачиваются какие-нибудь конкретные, ограниченные во времени обстоятельства. Но да. — Он вздохнул, выражая нечто среднее между терпением и раздражением. — Слушайте, у меня мало времени, даже эта телега заметит меня, если я буду торчать тут вечно, так что мне нужно отправляться. Вы должны подумать. Предложение остается в силе в течение следующих восьми часов. До полночи по местному времени. После этого мне нужно будет отчаливать. А вы подождите. Они устроят вам эту встречу с «Не тронь меня, я считаю» или чем-то, его представляющим. — Он откинулся назад, кивая. — Семсаринский пучок. Будьте внимательны — вы услышите это название — Семсаринский пучок. — Он помахал ей рукой. — А теперь можете снова ложиться спать.

Она вздрогнула и проснулась. Села. Свет в каюте включился на ее движение, медленно, от почти полной темноты перешел к распространившемуся по всей каюте мягкому сиянию. Корабль производил повсюду вокруг нее тихие шелестящие звуки.

Она снова упала на спину, подняв маленький организованный шторм умных снежинок.

Несколько мгновений спустя свет тоже погас.

— Местонахождение?

— Что?

— Где произойдет это рандеву? — спросила она Колльера-Фалпайза. Они находились в части корабля, имеющей форму гигантского эркера. Она сидела за столиком, ела — это был отчасти завтрак, отчасти ранний ужин. Ее обдувал ветерок, приносивший запахи океана. Она закатала рукава и брючины пижамы, чтобы икрами и руками чувствовать теплый ветерок. Вогнутая стена вокруг нее создавала впечатление безоблачного голубовато-зеленого неба, покрытой рябью поверхности зеленого океана и белоснежных бурунов, накатывающихся на голубой песок широкого пустынного берега, обрамленного чуть покачивающимися деревьями. Даже пол под ее ногами участвовал в иллюзии — ребристые, грубоватые, словно отполированные, хотя и неровные деревянные планки под ногами, какими устлан бережок у виллы или курорта в каком-нибудь приятном, теплом и отдаленном месте. Она почти закончила блюдо из совершенно неопознаваемых, но идеальных на вкус свежих фруктов. Утоляла разгулявшийся аппетит.

— В некой части неба есть место, которое называется Семсаринский пучок, — сказал ей маленький автономник так, будто ей на самом деле не стоило засорять голову такими глупыми подробностями. — Там и предполагается это рандеву.

— Мм-мм. — Она отхлебнула воды, прополоскала рот.

Автономник, паривший над столом вблизи ее правой руки, несколько мгновений молчал, словно задумавшись.

— Вы… вы знаете об этом?

Она проглотила воду, протерла рот мягкой, как пух, салфеткой, посмотрела на несуществующие берег и море, потом перевела взгляд на маленький кремового цвета автономник и улыбнулась.

— Попросите, пожалуйста, корабль связаться с Универсальным наступательным кораблем «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений».

— Что? Зачем?

— Ну, доведите мысль до конца. Скажите, что так не принято.

— Не принято — это мягко сказано. Это грубо, это подозрительно. — Коробкообразный корабельный автономник развернулся в воздухе, отворачиваясь от ухмыляющейся физиономии Демейзена в сторону Ледедже. — Госпожа И'брек, — холодно сказал он, — не могу даже найти слов, чтобы выразить, насколько это в высшей степени немудрый поступок; откровенно говоря, даже глупый и опасный. Извините, что говорю так прямо. — Он кинул взгляд в сторону Демейзена. — Мне казалось, вы видели, как эта личность, этот корабль ведет себя с невинными человеческими существами. Я не могу поверить, что вам пришла в голову такая рискованная и безрассудная мысль.

— Гмм-м, — сказала Ледедже, кивая. — Знаете, я, пожалуй, не буду брать этот багаж. — Она нахмурилась, глядя на два небольших чемодана, врученных ей Смыслией. Они стояли у ее ног в главной гостиной корабля. Рядом с ней расположился Демейзен, перед ними парили два автономника. Она повернулась к Демейзену. — Вы мне достанете?..

— Конечно.

— Госпожа И'брек, — сказал Колльер-Фалпайз, показывая голосом, что ему с трудом удается сохранять спокойствие. — Я, конечно, полечу с вами…

— Конечно, — согласился корабельный автономник, поворачиваясь к Демейзену.

Последовала заминка, но всего лишь кратчайшая.

— Что? О да, конечно, — сказал Демейзен, энергично кивая.

— Так. Значит, вы согласны? — сказал Колльер-Фалпайз, замирая прямо перед Демейзеном. — Я сопровождаю госпожу И'брек?

— У меня и в мыслях ничего иного не было, — торжественно произнес Демейзен.

— Хорошо. — Поле ауры маленького автономника засветилось одобрительным розовым сиянием. Он неторопливо повернулся к Ледедже. — Поскольку мы все согласились, что я буду вас сопровождать, с целью, конечно, обеспечения вашей безопасности…

— Главным образом от вас, — сказал Демейзен, мимолетно ухмыльнувшись. Он наклонил голову и поднял руку, когда поле кремового автономника засияло ярко-серым. — Прошу прощения, — сказал он.

— И, тем не менее, — продолжил Колльер-Фалпайз, — я все равно держусь того мнения, что это глупый, ненужный и опасный поступок. Пожалуйста, я вас прошу, не делайте этого.

Ледедже улыбнулась ему, потом посмотрела на автономник корабля.

— Спасибо вам за помощь, — сказала она. Потом снова посмотрела на Демейзена. — Я готова, когда будете готовы вы.

— Я приготовлю шаттл, — сказал корабельный автономник.

Демейзен помахал рукой.

— Не надо. Мы телепортируемся.

— А госпожа И'брек была поставлена в известность?..

— Не исключена возможность, что телепортация вам противопоказана, — вздохнув, сказал Демейзен. — Да, я ей зачитал ее последние права.

Поле Колльера-Фалпайза снова приобрело холодно-серый оттенок.

— Вы не спросили у меня, согласен ли я на телепортацию, тогда как существует гораздо более простой метод перенести нас с корабля на корабль.

Демейзен закатил глаза.

— Отлично, можете лететь шаттлом, вы, непорочно-прочный автономник, маленький-удаленький шлеп-защитник. А я телепортирую мучительно уязвимый органический мешок кишок, газов и жидкостей, который, в отличие от вас, совершенно не испытывает чувство страха.

— Откровенно говоря, я не верю, что вы меня дождетесь, — сказал маленький автономник. — Я буду телепортироваться вместе с госпожой И'брек. В том же самом поле перемещения, если вы не возражаете.

— Чтоб я пропал! — выдохнул Демейзен. — Какое высокомерие. Отлично! Пусть будет по-вашему. — Он показал на автономник корабля. — Вот что я вам скажу, дедушка: может, вы сами и проведете эту долбаную телепортацию? Переместите их обоих ко мне.

— Я так или иначе собирался предложить это, — холодно сказал корабельный автономник.

— Отлично, — сказал Демейзен с ноткой раздражения в голосе. — Ну, мы можем начать? Прямо сейчас. Ваша досточтимость, может быть, несется во весь дух, а я плетусь пешком. Начинаю нервничать.

— Прошу меня простить, — сказал кремовый автономник, подплывая поближе к Ледедже и легонько прижимаясь своей плоскостью к ее животу. На ней были новые брюки и топик, которые она полюбила, обретя новое тело. — Вы уверены, что не хотите брать с собой багаж?

— Абсолютно уверена.

— Готовы оба? — спросил корабельный автономник.

— Целиком и полностью.

— Да.

— После вас, — сказал Демейзену корабельный автономник.

— Увидимся там, — сказал он Ледедже, потом вокруг него образовался серебристый овоид, мигнул и исчез.

Мгновение спустя Ледедже на миг увидела собственное искаженное лицо.

Корабельный автономник откинулся назад, чтобы видеть потолок, куда воспарил шлеп-защитник Колльер-Фалпайз в тот миг, когда исчезло поле перемещения вокруг него и Ледедже И'брек. Колльер-Фалпайз, сильно накренившись, несколько раз ударился о потолок — ни дать ни взять частично сдувшийся выпущенный из рук воздушный шарик. Поле его ауры светилось цветами нефти, пролитой в воду.

— Шао, шум-шан-шино, шоловалова, ру, шува… — бормотал он.

Коробкообразный корабельный автономник с помощью собственного светового эффектора изобразил эквивалент пощечины. Колльер-Фалпайз задрожал, прижимаясь к потолочной арматуре, потом боком полетел вниз. На мгновение он засветился желто-оранжевым светом, потом словно встряхнулся. Выпрямившись, он замер на том же уровне, что и корабельный автономник, поле его ауры побелело от гнева.

«Сукин сын».

«Если вас это утешит, — отправил корабельный автономник, — то я даже не знаю, как он это сделал. Могу только сказать, что он не выкинул вас назад, сначала пропустив. Этот ублюдок разорвал мое поле перемещения посредине. Я даже не знал, что мы умеем делать такие вещи. Это в высшей степени удручающе».

«Вы успели оставить что-нибудь на девушке?»

«И на ней, и в ней. Лучшие штучки, какие у меня были. Я как раз жду…»

Над корабельным автономником мелькнуло серебристое сияние, за которым раздался хлопок — разрушилось входящее поле перемещения. Вниз стали падать крохотные компоненты, на вид всего лишь пылинки, проводки не толще волоса, несколько песчинок. Корабельный автономник выставил свое поле-манипулятор и поймал все это.

«Вернул — они теперь здесь. — Автономник своим полем-манипулятором слегка подбросил все эти штуки, словно взвешивая. — Да. Все здесь, до последнего пикограмма».

«Сукин сын», — повторил второй автономник.

«Пробую связь. Результат нулевой. — Корабельный автономник поднялся на полметра, потом медленно опустился. — Пожалуй, это оно и есть».

Сенсорный блок показал двум автономникам другой боевой корабль длиной сто шестьдесят метров, он расцветил множество полей своего высокоскоростного двигателя для перелетов в глубоком космосе сиянием, в котором не было никакой нужды. На мгновение «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» проявился в реальном пространстве как черный абсолютно отражающий овоид, потом, мигнув, он исчез с такой скоростью, что даже тонко отлаженные сенсоры Быстрого Пикета не отследили этого движения.

ГЛАВА 13

На такой глубине во льду требуется серьезное охлаждение. Иначе ты закипишь. Ну, или закипишь, если ты обычный гуманоид или вообще обычное существо с биохимией, которая не совместима с температурами за пределами узкой полосы между замораживанием и кипением. Охлаждайся внутри льда, или вскипишь заживо. Альтернатива этому — расслабься, и громадное давление раздавит тебя даже быстрее, чем закипятит до смерти температура.

Все это было, конечно, относительно. Ниже точки замерзания или выше точки кипения чего и где? Он полагал, что для него как представителя пангуманоидного метавида привычной средой сравнения была вода, причем жидкая вода при стандартных температуре и давлении, но, с другой стороны: чьи стандартные температура и давление?

Здесь, внутри водяной планеты на глубине в сто километров под поверхностью теплого океана, одно только давление столба воды превращало воду сначала в шугу, а потом в лед. Это был лед высокого давления, а не низкой температуры, но, тем не менее, это был лед, и чем ближе ты находился к центру планеты, тем тверже и горячее становился лед, разогреваемый тем самым давлением, которое трансформировало воду из жидкого состояния в твердое.

Но при всем при том во льду имелись дефекты и вкрапления: трещины, сопряжения — иногда шириной всего в одну молекулу — между объемами твердого тела, куда могли просачиваться другие жидкости, находящиеся среди громадных обжимающих масс окружающего льда.

А если ты эволюционировал здесь или тебя тщательно создали для жизни в этих условиях, то живые существа могли существовать во льду. Тонкие до прозрачности щупальца, скорее похожие на сильно растянутые мембраны, чем на живое существо, они были способны передвигаться вниз и вверх по этим трещинам, пустотам, швам во льду в поисках пищи — поедали те самые минеральные вкрапления, или, в случае хищников, обитающих в глубоком льду, атаковали сами эти пасущиеся существа.

Он — такой, каким он был сейчас, — эволюционировал не здесь. Теперь он был имитацией существа, организмом, созданным для обитания в компрессионном льду водного мира. Но только имитацией. На самом деле он был не тем, чем казался.

Он начинал сомневаться, а был ли он вообще когда-либо прежде.

Льда внутри водной планеты на самом деле не было, как не было и самой планеты или звезды, на орбите которой вращалась планета, как не было галактики и вообще всего, что казалось реальным, независимо от того, из какой дали, по вашему мнению, вы смотрели. Или из какой близи. Всмотрись во что угодно — и найдешь все ту же зернистость, которая проявлялась в Реале; мельчайшие единицы измерений в обоих мирах были одинаковы, будь то единицы времени, расстояния или массы.

Для некоторых людей это, конечно, означало, что сам Реал в реальности не был реален, во всяком случае не являлся последним подлинным оплотом неимитационного мира. В соответствии с этим взглядом, все находились в вечно существующей имитации, просто не осознавали этого, и достоверные, точные виртуальные миры, созданием которых они так гордились, представляли собой имитацию внутри имитации.

Но такой образ мышления предположительно вел к безумию. Или к некоему безразличию, обусловленному приятием этого положения, безразличию, которое можно было эксплуатировать. Один из самых эффективных способов выбить из человека всякий дух сопротивления — это убедить его, что жизнь — шутка, этакая выдумка, кем-то полностью контролируемая, и, что бы они ни думали, что бы ни делали, все это не имеет никакого значения.

Все дело состояло в том, полагал он, чтобы постоянно помнить о вероятности такой теории, но ни на мгновение не воспринимать эту идею всерьез.

Размышляя об этом, он вместе с другими соскользнул в ледяную трещину, имеющую многие километры в длину и один в высоту. По человеческим представлениям они были чем-то вроде спелеологов, исследователей земных глубин. Хотя и это не могло оправдать подобное существование.

Они, казалось ему, подобны отдельным нитям вязкой нефти, просачивающейся между ледяными плитами в том, что он все еще воспринимал как обычный мир, каменистую планету с горными пиками и ледяными шапками на полюсах.

Он возглавлял небольшую, но действенную единицу, отряд трещиноходов из тридцати высокопрофессиональных бойцов, вооруженных ядами, химической микровзрывчаткой и упаковками растворителя. Большинство (а может, и все) морпехов и машин, в чьи образы он вселялся за те десятилетия субъективного времени, что длилась великая война, сочли бы такое оружие до смешного неэффективным, но здесь — где все эти морпехи или военные машины не продержались бы и доли секунды — оно было совершенно убийственным. Они имели относительно высокие звания, — он был здесь майором, хотя на любом другом театре был бы генералом, — но это отражало важность их миссии.

Он ощущал присутствие каждого из них, химические градиенты и электрохимические сигналы, проходящие внутри них и между всеми ними, в буквальном смысле связывали его со всеми тридцатью морпехами под его началом. Справа от него находился капрал Бьозуэл, который просачивался, соскальзывал в особенно широкий канал, на краткое время опережая всех остальных по глубине проникновения; вдали слева и чуть впереди капитан Мивадже вел, словно по трехмерному лабиринту, по замысловатой системе трещин отделение из четырех специалистов, вооруженных растворителем. Сначала Бьозуэл, потом морпехи один за другим между ними сообщили о сильном ледотрясении. Ватюэйль мгновение спустя и сам почувствовал его.

Лед, казалось, затрещал и застонал, пространство, в котором находилась большая часть Ватюэйля, сжалось, сузилось на полмиллиметра. Другая его часть оставалась в полости чуть выше и дальше, эта полость чуть-чуть расширилась и пыталась теперь затащить его туда. Ему пришлось ухватиться крепче, сопротивляться сильнее, чтобы продолжить свое медленное продвижение вниз, в направлении ядра.

«Все в порядке, господин майор?» — пришел вопрос от лейтенанта Лиске.

«Порядок, лейтенант», — транслировал он назад.

Ватюэйль еще раньше почувствовал, что все они остановились, замерли на месте, когда компрессионная волна ледотрясения прошла вокруг них. Замерев, они на мгновение замедлили свое продвижение, а в таких ситуациях это было чревато неприятностями, если только ты не находился в широкой трещине, собираясь войти в более узкую; но так оно и произошло, так ты и вел себя, такова была человеческая природа, или животная природа, или природа сознания — называйте как хотите; ты останавливался и выжидал в надежде и страхе, надеясь, что не погибнешь, и страшась, что лед вокруг тебя сместится, а еще страшась того биохимического ужаса, который может уничтожить ту единую живую сеть, в какую они превратили себя, когда их так сожмет в сомкнувшейся трещине, что они превратятся в отдельные, одиночные молекулы, расплющенные в ничто, расхимиченные в небытие.

Но вот ледотрясение закончилось, и они остались целы и невредимы. Они продолжили продвижение, продвигаясь все глубже и глубже в лед водяной планеты. Он послал электрохимические сигналы всем, извещая, что они все живы. Но они не могли позволить себе расслабиться только потому, что в данном конкретном малом случае из множества других опасность миновала; они приближались к уровню, где можно было столкнуться с оборонительными линиями и охраной.

Он спрашивал себя, как можно охарактеризовать то место, где они находились. Оно не было частью основной военной имитации. И оно не было еще одной имитацией внутри этой. Оно было чем-то отдельным, располагалось где-то в другом месте; оно было похоже на другие имитации, но находилось в стороне от них.

По сети отряда, от морпеха к морпеху, внезапно прошел сигнал от Бьозуэла:

«Что-то есть, господин майор…»

Ватюэйль дал команду всем остановиться, и все они остановились так быстро, как это было возможно, чтобы не вызвать еще каких-либо нарушений во льду.

Он выждал несколько мгновений, потом транслировал:

«Что там у нас, капрал?»

«Движение впереди, господин майор».

Ватюэйль, как все остальные, замер в ожидании. Бьозуэл был, как и все они, профессионал, все прошли тщательный отбор. Он сообщит, когда будет о чем. А пока лучше всего дать ему прислушаться, принюхаться, почувствовать, есть ли какие-либо колебания в стеклянистой темноте окружавшего их льда.

Впрочем, они мало что видели после высадки с субмарины в шугу на дне океана несколькими часами ранее. Видеть здесь было абсолютно нечего; в четверти километра от поверхности океана уже царила полная темнота, что уж говорить о сотне километров.

После того как они вошли в лед, видели они лишь несколько далеких вспышек космических лучей, да поверхностное ледотрясение, когда они погрузились несколько менее, чем на километр, дало некоторую пьезоэлектрическую активность, включая несколько слабых миганий, но их глаза, какие уж они у них были, являли собой наименее востребованный орган восприятия.

«Ха! — Это восклицание пришло по переданной химическим способом волне радостного воодушевления и облегчения, пронеслось по отряду морпехов так, будто они были одним целым… — Прошу прощения, господин майор, — отправил Бьозуэл. — Не хотел рисковать, передавая оттуда Столкновение с противником Противник нейтрализован».

«Поздравляю, Бьозуэл. Противник идентифицирован?»

«Передаю, господин майор». Сложный набор химических идентификаторов и градиентов передался по сети отряда Ватюэйлю. Охрана. Одиночная, высокочувствительная, но фактически неразумная единица на тайном посту в ледяной трещине — Бьозуэл почуял ее, прежде чем она успела почуять его. В любом случае на это только им и оставалось надеяться. Изучая результат анализа парализованного умирающего существа, Ватюэйль не обнаружил свидетельств того, что оно успело передать какую-либо информацию, прежде чем Бьозуэл поразил его и начинил ядом.

Ватюэйль передал необходимые подробности остальным членам отряда.

«Будем исходить из того, что впереди будут и другие, — транслировал он. — Бьозуэл, что там впереди от того места, где ты находишься?»

«Все в порядке, господин майор. Насколько видно, все в порядке. Ничего, что вызывало бы подозрения, подслушивающего, принюхивающегося».

«Хорошо. Мы меняем построение, — транслировал Ватюэйль. — Остальная часть первого отделения и второе отделение следуют за Бьозуэлом. Третье и четвертое перегруппируются, сохраняя ту же дистанцию, и не прекращают зондирование по мере спуска. У нас есть параметры одного противника — будьте к ним вдвойне внимательны, но имейте в виду, что возможны и другие типы. Мы здесь собираемся в кулак, концентрируемся. Будьте максимально начеку».

Он почувствовал, как отряд перегруппировался вокруг него, два отделения медленно переместились, сконцентрировались и собрались перед Бьозуэлом, два остальных подтянулись с другой стороны.

Ледотрясение началось неожиданно. Крики раздались с обеих сторон, казалось, одновременно с мучительным скрежетом смещающегося льда и нечеткими сцинтилляциями, вызванными пьезоэлектричеством, генерируемым вкраплениями в лед. Лед сомкнулся вокруг Ватюэйля, сжал его, вызвал в нем чувство полной беззащитности и ужаса перед этим мгновением. Он проигнорировал его, пропустил через себя, приготовился к смерти, если она придет, но не приготовился к тому, чтобы показать свой страх. Его выдавило из того места, где он находился, вытеснило вниз одной силой сжатия льда наверху в более широкую трещину внизу. Он почувствовал, что и другие тоже не контролируют ситуацию, почувствовал, что потерял контакт с тремя, щупальца между ними разорвались, разомкнулись, разошлись.

Они все снова остановились — те из них, кто не корчился. Несколько мгновений спустя даже и они перестали двигаться — либо погибли, либо обездвижились после самовпрыскивания релаксантов или же получив впрыскивание от своих товарищей.

Может быть, это был взрыв, вражеские контрмеры? Может быть, они привели в действие какой-то механизм, когда Бьозуэл нейтрализовал часового? Послышались стоны афтершоков, загрохотали над ними и вокруг. Ощущение было такое, что ледотрясение слишком масштабно, слишком всеобъемлюще, чтобы его источником была детонация где-то в одной точке.

«Доложите обстановку», — отправил Ватюэйль мгновение спустя.

Они потеряли пятерых из своего числа, включая капитана Мивадже. Были и раненые: у двоих потеря восприятия, у двух других частичная потеря способности двигаться.

Они снова перегруппировались. Он утвердил Лиске в должности своего нового заместителя. Они оставили раненых и одного морпеха в добром здравии, чтобы прикрывать их отход.

«Гибридный взрыв, господин майор, — отправил Бьозуэл из своего выдвинутого положения в пятнадцати метрах внизу. — Но он открыл здесь превосходную расщелину. Настоящий хайвей, господин майор».

«Рассматривай ее как подозрительную, Бьозуэл, — сказал он морпеху. — Все очевидное может быть заминировано или ловушкой на дурачка».

«Да, господин майор. Но она только сейчас открылась в стороне от той, где находился наш друг. На вид никаких подвохов. И глубокая».

«Если чувствуешь уверенность — разведай».

«Чувствую, господин майор».

«Отлично. Я думаю, мы все находимся там, где и должны. Иди вперед Бьозуэл, но осторожно».

Новая трещина вела почти прямо вниз. Бьозуэл поначалу спускался медленно, потом — быстрее, с большей уверенностью. Остальные построились за Бьозуэлом, следуя за ним вниз.

Два других отделения продвигались медленно. Ватюэйль решил воспользоваться преимуществом по максимуму. Он приказал и им перейти в новую трещину.

Следующий стражник, спотыкаясь, появился из боковой щели — ответвления той трещины, по которой они двигались до этого. Стражник атаковал Бьозуэла и мгновенно вывел его из строя, но и сам был сражен из помпового стреломета одним из специалистов боевой поддержки, шедшим сразу же за Бьозуэлом. Противник попытался было контратаковать, но умер и начал растворяться. Бьозуэл прилип к одной из стен расщелины, замер там, обездвиженный, яды стали растекаться по его растянутому телу. Другой специалист перетек на него — исследуя, диагностируя, пытаясь понять, где его можно прижечь, какие части можно ампутировать, чтобы спасти его. Специалист сполз с Бьозуэла, разорвал с ним связи, прежде чем тот передал Ватюэйлю:

«Похоже, что мне тоже придется прикрывать отход, господин майор».

«Похоже, что так, Бьозуэл».

«У этого, наверно, был отключен опознаватель», — транслировал один из специалистов.

«Я тут вижу кое-что, господин, майор, — транслировал тот, кто теперь шел впереди вместо сраженного Бьозуэла. — Глубоко внизу. Похоже… Похоже на мощный источник света, господин майор».

Улучшив связь через еще двух спускающихся морпехов, Ватюэйль смог более или менее увидеть то, что видел морпех, ушедший глубже других.

Не напороться бы на время ветра, подумал он.

«Оставайся здесь, Бьозуэл».

«Похоже, выбора у меня нет, господин майор».

«Мы вернемся за тобой, Бьозуэл. Всем остальным слушать меня. Мы здесь. И это главное. Построиться отделениями для обеспечения максимальной эффективности при атаке».

Они собрались, переместились, перестроились. Он испытал знакомое, похожее на любовь чувство гордости к тем, с кем он успел сродниться, пока они спокойно и эффективно готовились подвергнуться огромному риску за то дело, в которое верили, и за всеобщее благо их товарищей. Они подготовились чуть ли не скорее, чем ему того хотелось.

Они поплыли — четыре небольших отделения морпехов, готовые получить одну последнюю электрохимическую команду, а потом разделиться на отделения — в этом случае связь между ними будет осуществляться только вибрациями и светом.

«По моей команде, — транслировал он. — Пошли, пошли, пошли».

Они устремились вниз по трещине к нереальному свету ядра.

— Конечно, таких вещей не существуют в том виде, как вы их описываете. Уж во всяком случае никакие так называемые виртуальные люди не переживают ничего подобного в этих якобы существующих виртуальных мирах. Они существуют только в том смысле, что их воображают, о них говорят, предупреждают. По большому счету, мы верим, что они все же существуют, но мы верим, что они существуют в некой большей реальности, — выходящей за рамки нашего и вашего ограниченного воображения, — которая является истинным Послежитием, ожидающим всех истинно верующих, независимо от того, есть ли у них эти приспособления для «душеспасения» или нет. Мы предоставляем Богу решать, кого подвергать такого рода наказанию или вознаграждению. Мы не взяли бы на себя смелость исполнять обязанность Бога. Это должен делать один только Бог. Брать на себя такую смелость было бы богохульством. Откровенно говоря, вы оскорбляете нас подобными заявлениями.

По стандартам представителя Эрруна это была на удивление короткая речь. Когда он закончил, запахнул на себе сенаторскую мантию и сел, на ноги пришлось снова подняться представительнице Филхин.

— Нет, — сказала она, — мы ни в коем случае не имели намерения оскорбить вас, досточтимый коллега.

Эррун чуть приподнялся со своего места и ответил:

— Оскорбление, как и многие подобные чувства, есть то, что чувствует в душе тот, кому адресовано то или иное заявление, а вовсе не то, что вкладывает или не вкладывает в свои слова адресующий.

Эта тирада, как и предыдущая, вызвала одобрительный шепот. Представитель Эррун снова сел, принимая хлопки по плечам, кивки и одобрительное бормотание своей свиты, советников и помощников.

— Повторяю еще раз, — сказала молодая представительница от Удаленных обиталищ, — мы не имели ни малейших намерений оскорбляться. — Поняв, что оговорилась, Филхин пробормотала: — Я имела в виду — оскорблять. — Она посмотрела на Спикера Сената, сидевшего на подиуме Дискуссионной палаты. — Примите мои извинения, — сказала она древнему и достойному сенатору, сидевшему там в окружении своего стенографирующего, настукивающего по клавишам персонала. Она почувствовала, как зарделись ее щеки, увидела веселое выражение на лице представителя Эрруна и, жестом показав Спикеру, что она уступает слово, села. Она услышала, как шепоток, словно шорох листьев на ветру, пробежал по галереям для публики и прессы.

Представительница Филхин хотела было закрыть лицо хоботками, но потом вспомнила, что камеры все еще, видимо, направлены на нее, и не стала этого делать. Вместо этого, когда Спикер инициировал некий несомненно продолжительный и абсолютно не относящийся к делу вопрос о порядке ведения слушаний, она, убедившись, что ее микрофон отключен, наклонила голову к своему помощнику Кемрахту и сказала:

— С таким же успехом я могла бы носить ожерелье с надписью: «Кусать здесь». Чувствую себя ужасно — скажите хоть какое доброе слово.

— Постараюсь, мадам, — сказал молодой мужчина, кивая уходящему посыльному. Он приблизил рот к ее уху. — У нас на вечерней сессии будет гость.

Было в его голосе что-то такое, отчего она откинулась в свое кресло и уставилась на него. Он улыбнулся ей, обоими хоботками скромно закрывая лицо, чтобы полуспрятать появившееся на нем выражение.

— Вы хотите сказать?.. — начала она.

— Гость, вернувшийся с той стороны.

Она улыбнулась ему. Он опустил взгляд. Она оглянулась и увидела, что представитель Эррун подозрительно поглядывает на нее с другого конца дискуссионной палаты. Она хотела широко ему улыбнуться, но передумала. Лучше обойтись без всяких намеков. Она улыбнулась широкой, но безнадежной улыбкой, потом снова быстро отвернулась, словно пряча свою неспособность и дальше напускать на себя добродушный юмор. Она поднесла оба хоботка к глазам, словно утирая слезы.

«Ой-ой, я скоро стану настоящим политиком», — подумала она.

Они потеряли целое отделение при внезапном ударе электротока, прошедшею по льду, как глубинный заряд, отчего морпехи, принявшие на себя главный удар, растворились на ходу, а те, кого это не затронуло, продолжили спуск.

Еще одна атака последовала сбоку, где была первичная трещина. Два стражника, причем действовавших скоординированно, но на сей раз они были готовы, — обстреляли обоих и оставили умирать в судорогах в зоне пониженного давления, а свет снизу тем временем принял зеленоватый оттенок.

По мере их приближения свет постепенно становился ярче, потом он изменился, стал чуть более тусклым, крапчатым, в нем появилось какое-то свойство, подразумевавшее движение. Им навстречу двигался целый отряд стражников, их тени мелькали на фоне зеленоватого света внизу. Ватюэйль попытался пересчитать их, приблизительно. Дюжина? Двадцать? Больше? Это было слишком трудно, к тому же количество не играло никакой роли. Теперь им было уже не уйти.

Ему хотелось, чтобы его реальное «я» — то «я», которое вернется в основную имитацию волны, то «я», которое хранило все воспоминания о десятилетиях сражений, — запомнило все это. Но его сегодняшнее «я» ничего не будет знать.

На военной имитации ты учился на своих ошибках, включая и те, которые приводили к твоей гибели. Смерть сама по себе являлась частью процесса обучения. Все, включая и смерть, происходило в тщательно контролируемой имитации, где твоему резервному «я» было позволено знать все, что происходило с его предыдущими воплощениями. Таким образом ты учился, непрерывно набирался опыта… даже мудрости.

Это была имитация, виртуальный мир, но не часть имитации войны, и для него и других морпехов возвращения не будет. Они могут победить или потерпеть поражение, но в обоих случаях их ожидает смерть. Его истинное, продолжающееся «я» в имитации войны ничему не научится по результатам этой миссии.

Если ему повезет, то его истинное «я» может узнать, что это его «я» добилось успеха в этой миссии… если он и другие добьются успеха.

Они быстро сошлись со стражниками ядра. Стражники изо всех сил ползли им навстречу почти с такой же скоростью, с какой они сами спускались вниз. Часть стрел их противников просвистела мимо них, одна отрикошетила от щита морпеха рядом с Ватюэйлем. Его отделение шло впереди, они были авангардом, наконечником копья. Он смотрел, как быстро приближаются темные формы стражников. Очень быстро; теперь уже быстрее, чем падал и наступал на них его отряд.

Ватюэйль понял, что у них будет время на один залп, потом это быстро превратилось бы в то, что в прежние времена называлось рукопашной.

«Товсь, — транслировал он. — Огонь!»

В противника дождем полетели ударные копья, отравленные стрелы, растворяющие штанги и разряды шокеров.

Представитель Филхин завтракала на одной из широких травянистых террас на широкой крыше главного здания Сената. Терраса выходила на холмистый ландшафт, который обнимал Центральный правительствующий комплекс, как материнский хоботок обнимает новорожденного. За зеленым разливом лугов возвышались громадные зиккураты с пологими боками, грандиозные выбросы власти, коммерции и обитания, их стены были украшены ползучей растительностью, на их террасах и уровнях росли деревья. Великие равнины, простиравшиеся за городом, терялись за громадами пирамид и дымкой теплого дня.

Как об этом и сообщало наспех написанное послание, появился Эррун. Она спрашивала себя, что ему стало известно и через кого. Она встретила его у безлюдной купалки рядом с прозрачной стеной, окружавшей террасу. Мантию и другие личные вещи она оставила своим помощникам и теперь сидела, полуодетая, погрузившись в прохладную жижу. Она кивнула старику, когда тот появился; он пробормотал приветствие и погрузил свое старое, обрюзгшее тело в жижу рядом с ней.

— Пытаюсь себе представить, чему я обязана этой неожиданной честью, сенатор, — сказала она.

— Может быть, и пытаетесь, — сказал старый толстяк, с удовольствием вытягиваясь в грязи. Спина его оставалась на поверхности. Между прозрачной стеной, окружавшей террасу, и краем имелась трехметровая полоса безопасности (это был тот минимум, при котором павулеанцы чувствовали себя уверенно, если оказывались на высоте выше первого этажа), но было известно, что у старого сенатора часто случаются приступы головокружения. Она вообще удивилась, что он согласился встретиться с ней на такой высоте. Он повернулся в грязи и посмотрел на нее. — А может, у вас хоботы до этого не доходят.

Он сделал паузу в ожидании, что она ее заполнит, но она промолчала. Полгода назад она бы поддалась на эту уловку и, возможно, выдала бы ему больше, чем ей хотелось. Но пока она не стала себя поздравлять. У представителя Эрруна в запасе было немало трюков, кроме пауз, приглашающих тебя наболтать бог знает что на свою голову.

— В любом случае, — сказал он, наваливая одним из хоботов грязь себе на спину, — я думаю, нам нужно кое-что прояснить.

— Я всегда за ясность, — сказала она.

— Так-так, — проговорил он, накидывая новую порцию грязи себе на спину. Делал он это с удивительной аккуратностью, почти с изяществом, которое умилила Филхин. — Значит, мы оба, — сказал старик и сделал паузу. — Мы падший вид, представитель. — Он замолчал, заглянул ей в глаза. — Позвольте называть вас Филхин? — Он поднял один заляпанный грязью хобот и с всплеском уронил его в грязь. — Уж поскольку мы в такой неформальной обстановке.

— Пожалуй, — ответила она. — Почему бы и нет.

— Так вот, Филхин, мы — падший вид. Мы никогда не были абсолютно уверены в том, что существовало до нас, но всегда представляли себе нечто более героическое, более отважное, более похожее на хищника. Нам говорят, что такова цена, которую приходится платить, если хочешь стать цивилизованным. — Сказав это, он фыркнул. — Как бы там ни было, но мы такие, какие есть, и хотя мы не идеальны, мы старались быть как можно лучше и неплохо преуспели в этом. И мы можем гордиться тем, что пока еще не сдались искусственным разумам, созданным нами, и не забросили все принадлежности и механизмы, с помощью которых и достигли величия и цивилизованности.

Под этим Эррун, вероятно, подразумевал приоритет в принятии решений, оставленный павулеанцами за собой, тогда как искусственным разумам отводилась лишь роль советников и коммерческих агентов — деньги, накопление капитала. И — конечно — Коллективный Разум, павулеанские философию/религию/образ жизни, в которых сохранялись следы мужского превосходства и многоженства. Именно это, по мнению Филхин, тяжелыми гирями висело на их цивилизации, не давая двигаться вперед, но она не собиралась ввязываться в спор по этому поводу с древним и почтенным консерватором вроде Эрруна. Некоторые из проблем носили поколенческий характер, и нужно было только дождаться, когда вымрут старики, а на их место придут более прогрессивные индивиды. Если повезет.

— Насколько мы понимаем, вы, люди из Удаленностей, смотрите на вещи иначе, — сказал ей Эррун. — Но все же душа нашего народа — нашего вида, нашей цивилизации — находится здесь, на этих равнинах, на этой планете, на терраформированных Новых Домах и обиталищах на орбите вокруг нашей родной звезды. — Эррун поднял взгляд на солнце, которое сейчас подсвечивало слои кремового облака на юге.

— Под этим солнцем, — сказала Филхин. Она вовсе не собиралась жаловаться на абсурдность того, что она — единственный представитель всей диаспоры Большого павулеанского стада. Теоретически все они являлись частью Пятнадцати стад, и не было никакой нужды для всех десятков миллиардов павулеанцев, которые жили теперь на орбитах других звезд, иметь дополнительное представительство, но это, конечно, было полной нелепицей, способом для центра здесь, на Павуле, сохранить контроль за разросшейся империей.

— Под этим солнцем, — согласился старик. — У вас есть устройство душеспасения? — неожиданно спросил он.

— Да, — ответила она.

— Настроенное на религию Удаленностей, насколько я понимаю.

Она не была уверена, что это можно назвать религией.

— Я останусь с моими многочисленными друзьями, когда умру, — сказала она. — Мое душеспасительное устройство настроено на наше местное Послежитие.

Старик вздохнул, покачал головой. Он, казалось, собирается что-то сказать (может быть, даже отчитать ее, подумала она), но не стал это делать. Бросил еще немного грязи себе на спину.

— Нам, чтобы оставаться честными, необходим кнут, Филхин, — сказал он. В голосе его слышалось сожаление вкупе с уверенностью. — Я бы не хотел заходить так далеко, как те, кто жалеет, что мы перестали быть хищниками, но нам необходимо что-то, чтобы держать нас в рамках, чтобы мы не выходили за границы нравственности. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, что вы искренне верите в это, представитель, — дипломатически сказала она.

— Гм-мм… Вы поймете, к чему я веду. Не буду лицемерить. Нам необходима угроза наказания в Послежизнях, чтобы мы в этом существовании не вели себя, как животные. — Он помахал одним хоботом. — Я понятия не имею, существует ли на самом деле Бог. Как и вы, как и Великий первосвященник. — Он фыркнул. Филхин была искренно потрясена, когда услышала эти слова, хотя и давно все это подозревала. — Возможно, Бог обитает в местах, где живут сублиматы, в тех скрытых измерениях, так искусно сложенных и таких недоступных, — сказал старик. — Я думаю, почти не осталось других мест, где его еще можно было бы найти. Как я уже сказал, я не знаю. Но я наверняка знаю, что в наших душах живет зло, и я знаю и соглашаюсь с тем, что технологии, которые предоставили нам средство исторгнуть из себя это зло (позволили нам изгнать из себя наших естественных хищников), в свою очередь, вызвали к жизни технологии, которые теперь позволяют нам спасать наши души, позволяют нам спасать себя, позволяют нам карать и вознаграждать за гробовой доской. Или, по крайней мере… угрожать карой. — Он посмотрел на нее.

Она неторопливо размазала грязь у себя на спине.

— Вы хотите мне сказать, что это только угроза?

Он подкатился чуть ближе к ней, вращаясь в серо-коричневой грязи.

— Конечно, это только угроза, — сказал он тихим, заговорщицким, даже немного шутливым голосом. Потом откатился назад. — Главное это то, что люди из страха ведут себя при жизни надлежащим образом. А что случается с ними после смерти — это не касается живых. И никогда не должно касаться. — Он усмехнулся. — Последнее — это мое личное соображение, но по существу оно истина в последней инстанции. Мы пугаем их этими угрозами исправления и всяких неприятностей, но когда испуг возымеет свое действие, необходимость накладывать наказание отпадает. Существуют целые творческие команды — художники, сценаристы, писатели, толкователи, дизайнеры, психологи, звукоскульпторы и… бог знает, кто и что еще… Как бы то ни было, но вся их рабочая жизнь посвящена созданию совершенно нереалистичной среды и совершенно ложных ожиданий, и делается это по совершенно положительным и нравственным причинам.

— Значит, Ады существуют только как угроза, чтобы люди при жизни не выходили за рамки.

— По крайней мере, наш Ад — определенно да. И это все, что от него требуется. Ничего не могу сказать про Послежития инопланетян. Но вот что вы должны знать: вся эта нынешняя суета вокруг Адов основана на одном существенном недопонимании. Меня выводит из себя то, что люди, которые не хотят, чтобы Ады существовали, не могут принять тот факт, что их и не существует. А противники Адов тем временем разрушают лишь воображаемое представление о существовании Адов. Если люди просто позакрывают рты и прекратят сетовать на то, чего вообще нет, то и все проблемы будут сняты. Жизнь будет продолжаться, люди будут вести себя, как полагается, и никому от этого не будет никакого вреда. — Старик встряхнулся в явном отвращении. — Я спрашиваю: чего они хотят? Сделать Ады реальными, чтобы ими можно было по-настоящему пугать людей.

— Так где же находятся все те, кто должен быть в других Послежитиях, на небесах? Потому что там их нет.

Эррун фыркнул.

— В чистилище. — Он прихлопнул что-то у себя на боку, внимательно рассмотрел, что это такое. Воображаемое насекомое, подумала Филхин. — На сохранении, но не функционируют; они ни в коей мере не живы. — Он, казалось, засомневался, потом снова подкатился к ней поближе. — Могу я говорить с вами доверительно, Филхин?

— Я полагала, что вся наша беседа здесь ведется доверительно, представитель.

— Безусловно, безусловно. Но я имею в виду особую доверительность, чтобы вы не сообщили об этом даже вашим ближайшим помощникам или партнерам. Только между вами и мной.

— Да, — сказала она. — Отлично. Я вас слушаю.

Он подкатился еще ближе к ней.

— Некоторые из тех, кто исчезает, кто, как можно подумать, попадают в так называемый Ад, просто уничтожаются, — тихо сказал он, глядя на нее серьезным взглядом. Она смотрела на негр. — Их даже не держат в чистилище, — продолжал он. — Они просто прекращают существовать; вся информация на их устройстве душеспасения стирается и никуда не передается. Вот в чем истина, Филхин. Такого по идее не должно происходить, но оно происходит. Вы категорически не слышали этого от меня, — сказал он, постучав ей по коленке. — Вы поняли?

— Конечно, — ответила она.

— Хорошо. Мы, естественно, не хотим, чтобы это стало достоянием гласности. Вы понимаете? — спросил он. — Имеет значение только то, что люди верят, будто те продолжают жить в той или иной форме и при этом страдают. Но откровенно говоря, зачем тратить компьютерную память на этих ублюдков? Вы уж извините мой грубый язык.

Филхин улыбнулась.

— А разве не лучше всегда говорить правду, представитель?

Эррун посмотрел на нее, покачал головой.

— Правду? Несмотря ни на что? Не считаясь с последствиями? Вы с ума сошли? Очень хочу надеяться, что это просто шутка с вашей стороны, молодая дама. — Он зажал ноздри корешками своих хоботных пальцев и полностью погрузился в жижу, несколько мгновений спустя вынырнул на поверхность и сделал мощный выдох, после которого протер от грязи веки. — Не притворяйтесь такой наивной. Правда не всегда полезна, не всегда во благо. Это все равно что веровать в воду. Да, нам нужен дождь, но если случится сильный ливень, вас может унести потоком, в котором вы утонете. Правду, как и все прочие природные, стихийные силы, необходимо канализировать, контролировать, ею нужно управлять, ее нужно разумно и нравственно распределять. — Он уставился на нее. — Вы просто подшучиваете надо мной, да?

Может, и подшучиваю, подумала она. Станет ли она когда-нибудь настоящим политиком, если согласится с тем, что говорит Эррун, спросила она себя.

— Если так, то мы просто попусту тратим наше время, представитель.

«Один из нас определенно шутит», — подумала она, подняла глаза, увидела, что Кемрахт издалека подает ей знаки.

— Я вовсе не шучу, представитель, — сказала она старику, поднимаясь на все четыре. — Наш разговор был очень полезен. Но прошу меня извинить — мне пора. Примете со мной душ?

Старик несколько мгновений смотрел на нее.

— Спасибо, нет. Я еще немного побуду тут. — Он не сводил с нее взгляда. — Не раскачивайте лодку, Филхин, — сказал он. — И не верьте всему, что вам говорят. Это не путь к истине. Сплошная путаница и неразбериха.

— Уверяю вас, я всему и не верю, — сказала она, изобразила неглубокий книксен передними ногами. — Увижу вас на вечернем заседании, представитель.

Кроме него, в отделении оставался еще один, а общая численность их отряда сократилась до шести. Остальные пали под напором превосходящих сил противника. Его морпехи были лучше вооружены и могли легко справиться со стражниками в противоборстве один на один, но стражников было гораздо больше, чем им показалось поначалу, и даже когда он со своими людьми прорвался через клубок их тел и оружия, перед ними возникли препятствия из колючки, ядов, разрядов электричества. Чтобы пробиться, прорубиться через это, потребовалось больше времени, и, задержавшись здесь, освещенные тошнотворным зеленым светом, льющимся снизу, они были атакованы сверху остатками стражников, сквозь ряды которых прорвались немногим ранее. Пали еще несколько морпехов, или растворились, или в судорогах и спазмах, спиралевидно вращаясь, унеслись наверх.

И наконец они все же пробились — всего шестеро. Упали на зеленую сияющую поверхность, рассредоточились, выпустили из упаковок растворители и словно стали частью самой прозрачной стены.

И наконец они все же пробились и начали падать. Само представление о льде, что был наверху, исчезло. Теперь они находились в каком-то громадном сферическом пространстве, словно внутри многослойной луны. Над ними были быстро закрывающиеся отверстия, словно шрамы в слое темного облака. Их причудливая форма тоже изменилась. Они перестали быть тончайшими мембранами, превратились в темные, плотные формы, зубчатые оголовники пик, устремляющихся вниз, быстро ускоряющихся. Они падали в вакууме к ландшафту, похожему на нечто среднее между плотно застроенным городом и гигантским заводом, повсюду были огни, и решетки, и вихри люминесцирующих точек, вспышек, плывущих дымов и потоков, рек и фонтанов и круговерти света.

Это похоже на сон, подумал Ватюэйль. Сон о полете, падении…

Он сбросил с себя это наваждение, оглянулся, сосредоточился, оценил обстановку. Кроме него, еще пятеро. Теоретически нужен был только один. На практике или, по крайней мере, в лучших имитациях, которые они могли создать для этого, отряд из двенадцати бойцов давал восьмидесятипроцентные шансы на успех. Девять бойцов давали шансы пятьдесят на пятьдесят. При наличии шести бойцов шансы были еще ниже. Специалисты по имитациям даже не желали говорить об отряде менее чем из восьми бойцов для последнего рывка.

И все же шансы сохранялись. А разве слава не громче, если число тех, кто пожинает ее, меньше?

Красивее огромного сверкающего ландшафта внизу он за свое долгое и разнообразное существование ничего не видел. У него защемило сердце при мысли о том, что они присланы бесповоротно разрушить его.

Заседания для опроса специального свидетеля были редкими событиями в палате при том, что сезон к тому же наступил мертвый, большинство представителей разъехались в отпуска или занимались другими делами. Чтобы организовать это заседание — не только в такие короткие сроки, а вообще, — Филхин пришлось изрядно потрудиться, напомнить о себе всем, кто, по ее мнению, был перед ней в долгу.

Их свидетелю не требовалась какая-либо подготовка, впрочем, так или иначе времени на нее не было.

— Прин, — сказала она ему перед самым началом заседания, когда они ждали в вестибюле, а Эррун и его люди пытались отменить или отложить заседание, — вы сможете это сделать?

Она знала, как можно потеряться, оказавшись в палате, когда на тебя устремлены все взгляды, когда ты пытаешься сформулировать свою мысль, зная, что на тебя смотрят сотни глаз, а кроме них — еще десятки миллионов видят тебя по системе в реальном времени, и, возможно, миллиарды услышат твои слова и увидят движения позднее, потенциально десятки, даже сотни миллиардов, если новостные каналы сочтут сказанное тобой важным или хотя бы интересным.

— Смогу, — ответил он. Ей показалось, что у него глаза старика, хотя это могло быть игрой ее воображения при том, что она теперь знала, что ему довелось пережить.

— Дышите глубже, — посоветовала она ему. — Когда будете говорить, смотрите на кого-нибудь одного. На остальных и на камеры не обращайте внимания. — Он кивнул.

Она надеялась, что он сможет взять себя в руки. В палате стоял обычный гул; вдруг ни с того ни с сего появились несколько припозднившихся представителей, которые никак не могли бросить дела в городе, задержавшие их утром. Оказались заняты и свободные прежде места для журналистов и камер на галерее для прессы. Обычно вечерние заседания проходили спокойнее утренних. У слухов явно были длинные ноги. Хотя и заполненная меньше, чем на треть, палата могла навести страх на новичка.

В конечном счете они, несмотря на всю свою цивилизованность, были стадные животные, и на протяжении миллионов лет существования их вида оказаться вне стада для них означало неминуемую смерть. Она подумала, что для других видов, для нестадных, это было бы проще. Для питавшегося ими вида хищников, выиграй они борьбу за доминирование на планете, это, наверняка, не составило бы труда. Но что о них говорить? Они, несмотря на всю свою свирепость, проиграли борьбу, понемногу смешались с другими видами, вышли из игры, были приведены к вымиранию или стали экзотическим видом, существующим лишь в природных заповедниках или питомниках.

Но, как выяснилось, волновалась она напрасно.

Ей оставалось только сидеть и слушать — при этом она плакала, много и свободно, даже не делая попыток скрыть слезы, — и смотреть, какое влияние оказывает хладнокровное, неспешное свидетельство Прина на других присутствующих. Откровенные подробности были почти невыносимы, — как она узнала позднее, большинство сетей вырезали наиболее жуткие части его показаний, — но воистину убийственными и безусловно действенными были моменты, когда члены Традиционалистской партии в целом и представитель Эррун, в частности, подвергли Прина самому яростному перекрестному допросу.

Неужели он рассчитывает, что кто-то всерьез воспримет эти нагромождения лжи?

Это не ложь. Ему бы хотелось, чтобы это было ложью. Он и не ожидал, что его воспримут всерьез, потому что понимает, как чудовищно и жестоко все то, что он рассказывает, и сколько различных людей не хочет, чтобы правда стала известна. Он знал, что они изо всех сил будут пытаться дискредитировать как его лично, так и то, что он рассказывает.

Да пусть он придет в себя и честно скажет, что это всего лишь ночной кошмар, галлюцинации, возможно, вызванные употреблением наркотиков.

Остается фактом, что он отсутствовал несколько недель в реальном времени, его тело находилось в лицензированном медицинском заведении — именно в таких заведениях многие представители на протяжении многих лет лечили свои болезни. Он никогда не слышал о кошмаре, который продолжался бы так долго. Может быть, представитель слышал?

Значит, он не отрицает, что эти видения, возможно, были вызваны наркотиками?

Нет, отрицает. Он не принимал наркотиков. Никогда не принимал. Даже теперь не принимает, хотя его врач и посоветовал ему, чтобы прекратились кошмары, которые преследовали его после возвращения. Анализ крови убедит представителя?

Ага, так вот теперь он наконец признал, что у него были кошмары!

Как он уже сказал, эти кошмары — только следствие того, что ему довелось пережить в Аду.

Представитель Эррун не унимался. Он прежде был адвокатом, потом судьей и славился своим умением вести допросы, своей жестокой цепкостью. Она видела, что Эррун исполняется все большей решимостью сбить Прина с толку, оглушить, ошарашить, обличить как лжеца, или фантазера, или фанатика, и она слышала, как Эррун проигрывает. С каждой дополнительной подробностью, которую он извлекал из Прина, очевиднее становился убийственный ужас свидетельства в целом.

Да, в Аду все голые. Да, люди в Аду могут попытаться иметь половые сношения, но это подлежит наказанию. В Аду разрешается только изнасилование. И точно так же в Аду только война формирует основу для любой общественной структуры. Да, люди в Аду умирают. Ты можешь умереть миллион раз, миллион раз агонизировать, и каждый раз тебя будут возвращать для новых страданий, для нового наказания. Демоны — это люди, которые в Реале были садистами, для них Ад — что-то вроде их собственного рая.

Нет, в Реале не так уж много садистов, но их хватает для того, чтобы Ад функционировал, потому что, не забывайте, все это виртуально, и отдельные личности могут копироваться. Вам нужен всего один садист, одна личность, упивавшаяся мучениями других, — вы просто создаете миллион копий.

Да, ему известны заявления о том, что посещения Ада, к которым принуждают людей (и иногда такие принуждения являются частью судебного постановления), являются посещениями Ада, которого на самом деле не существует, или, если он и существует, то лишь в очень ограниченном смысле, пока по ним водят этих злодеев, и что все, кто не возвращается из таких мрачных прогулок, якобы отправляются в чистилище. Но это ложь.

Филхин увидела, что кто-то передал Эрруну записку, и от дурного предчувствия дрожь прошла по ее телу.

Ей показалось, что глаза Эрруна возбужденно и злобно засверкали в предвкушении победы. Тон и манеры старика изменились, стали более степенными, торжественными, он стал больше похож на судью, выносящего окончательный приговор, на палача, наносящего удар милосердия скорее с сожалением, чем со злостью.

Верно ли, спросил он, что Прин отправился в это путешествие или кошмар, в этот предполагаемый Ад вместе со своей женой? Где же она теперь? Почему не стоит рядом с ним и не подтверждает его безумные свидетельства?

Филхин чуть не упала в обморок. Жена? Он взял с собой жену? Он что — сошел с ума? Почему он ничего не сказал — хотя бы ей? Ее охватило отчаяние.

Прин начал отвечать.

Во-первых, женщина, о которой идет речь, была его возлюбленной, партнером, а не официальной женой. Он оставил ее в самом конце их путешествия, когда остался шанс выйти только для одного из них, и ему пришлось принять самое трудное решение в своей жизни, оставить ее там на страдания, а самому бежать, чтобы рассказать правду о том, что там происходит, что в настоящий момент происходит с…

А почему он не упомянул о ней в своем рассказе, в этом — как сейчас было убедительно показано — наборе лжи, полуправд и откровенной фантазии?

Потому что он боялся упоминать о ее участии в этой экспедиции в Ад.

Боялся? Он? Тот, кто, если верить его словам, прошел сквозь Ад и вернулся? Боялся?

— Да, боялся, — сказал Прин, и голос его зазвенел в примолкшей палате. — Я боюсь, что прежде, чем я дам свидетельские показания там, где их действительно должны выслушать — перед Жюри Галактического совета, кто-нибудь, умудренный годами, заслуживающий доверия и обладающий безупречной, безукоризненной репутацией, как и вы, уважаемый господин, подойдет ко мне и потихоньку скажет, что я могу вернуть свою возлюбленную, вырвать ее из Ада, если только я дальше буду молчать о том, что мы с ней там пережили, и даже взять назад те слова, что я уже наговорил. — Прин, моргая, оглядел других членов палаты из противоположной партии, потом кинул взгляд на галерею для прессы и публики, словно только сейчас увидел их. Потом он снова перевел взгляд на представителя Эрруна. — И, уважаемый господин, боюсь, но я приму это предложение, потому что мне невыносимо думать о том, что она будет мучиться там хоть одно лишнее мгновение, и я забуду обо всех остальных, кто находится там, лишь бы вернуть мою возлюбленную, хотя потом всю жизнь буду презирать себя за слабость и эгоизм. — Он испустил глубокий, долго сдерживаемый вздох. — Вот почему я молчал про нее…

Эррун, казалось, наконец, словно осознал завуалированные обвинения в его адрес, содержавшиеся в словах Прина. Он взорвался негодованием, к которому тут же присоединились его приближенные, а еще через мгновение — остальные члены Традиционалистской партии. Через мгновение в палате стоял такой шум, какого Филхин не слышала никогда прежде, даже при полном кворуме.

Филхин показалось, что Прин в этот момент позволил себе улыбнуться: вот тебе и дискуссия в Дискуссионной палате. Но тут же она поняла, что он не улыбался, не мог улыбаться, потому что был абсолютно серьезен и совершенно обескуражен тем, что сделал сейчас достоянием гласности.

Он повернулся и посмотрел на нее. Она, как могла, улыбнулась сквозь слезы и проговорила одними губами: «Молодец», потом кивнула ему, приглашая сесть.

Он кивнул Спикеру и сел.

Но достойный сенатор в кресле Спикера на самом деле не сидел в кресле и вообще не видел Прина. Он стоял на ногах и ревел, размахивая обоими хоботами, пытаясь восстановить порядок. Филхин поняла, что палата выпускает пар, после того как была вынуждена выслушать то, что не хотела слышать, причем от того, кто не принадлежал к их числу. Не говоря уже о том, что этот чужак осмелился намекнуть им на то, что существуют и более высокие инстанции, чем эта их говорильня.

— Ишь как уязвлена их стадная гордыня, — пробормотал Кемрахт у нее за спиной. Спикер тем временем свирепо становился дыбом на задние ноги и хлопал передними. Такого грубого нарушения протокола не наблюдалось уже очень давно.

Новостные службы передали все — ах, эта неожиданная репортерская радость на ничего такого не предвещавшем унылом заседании. Они показали, как нарушает этикет Спикер, вставая на дыбы, словно базарный торговец, они показали Эрруна, который излучал жуткий гнев, — Филхин и не подозревала, что он способен на такое. Но самое главное, они показали Прина: спокойного, безупречного, но искреннего. И его слова, эти ужасные, убийственные, почти невообразимые подробности!

И ее показали. Но что касается ее, то тут новостные агентства делали акцент на ее плаче.

Ее слезы — не ее искренность, не ее ораторское мастерство политика или ее принципы — вот что сделало ее знаменитой.

ГЛАВА 14

Верхолет Вепперса летел над его имением, чуть не задевая кроны деревьев. Сам Вепперс сидел сзади и стрелял во что попадалось.

От земель, непосредственно примыкающих к торообразному особняку Эсперсиума, вели семь дорог, проложенных по лесу; просеки были прорублены в густом лесу и имели ширину всего в сорок или пятьдесят метров, но в длину тянулись (не прерываясь, кроме тех мест, где пересекались с реками) до самых границ имения, то есть километров на девяносто в случае самой длинной и часто используемой дороги, которая вела в Убруатер, столицу столичной планеты, всего Сичультианского Энаблемента.

Дороги эти, как всем было известно, создавались с одной целью: для развлечения Вепперса. Просто сесть в верхолет и по параболической траектории перенестись в столицу — ему это всегда казалось пустой тратой времени, хотя это и был самый быстрый и эффективный способ добраться до Убруатера. Когда у него было время, — а обычно он умел находить для себя время, — он выбирал более медленный маршрут у самой земли, заставляя своих пилотов вести верхолет всего метрах в десяти над кронами самых высоких деревьев.

Идея состояла в том, чтобы использовать верхолет в качестве загонщика, воем двигателя и мощным движением воздуха вспугивать диких зверей вообще, а в особенности вызывать панику среди птиц, сидящих в листве. Все верхолеты Вепперса имели форму гигантского оконечника стрелы с широким плоским хвостом, в котором имелось защищенное от ветра углубление, балкон, где могли разместиться до десяти человек и стрелять из лазерных ружей через сверхпрозрачное стекло туда, где среди взбаламученных листьев и веток сидели испуганные, верещащие птицы.

Вепперс сидел с Джаскеном, Лехктеви — еще одной девицей из его гарема — и Кредерре, дочерью Сапултрайда и его первой жены; Кредерре осталась в имении, тогда как ее отец и мачеха Джуссере отправились домой после той вечеринки на уик-энде с миниатюрными морскими сражениями. Вепперс предпринял меры, чтобы во время второй битвы — на следующий день после огорчительного визита Ксингре — его корабли не потерпели поражения; ставки при устройстве морских сражений были невелики, но суть была не в этом. Для Вепперса важно было побеждать.

Они летели над самой длинной дорогой — той, что вела в Убруатер. Двигатели верхолета ревели в отдалении, когда аппарат сбрасывал высоту, повторяя рельеф местности, а потом снова взмывал вверх. Внутри у Вепперса все обрывалось от этих скачков. Из клубка темных листьев и раскачивающихся за ними веток выпорхнул необыкновенно крупный и изящный спевалайн, еще не потерявший яркое оперенье брачного сезона. Вепперс повел стоящим на треноге лазерным ружьем, поймал изображение птицы в оптический прицел и идентифицировал ее как самый крупный двигающийся объект в видоискателе. Взвизгнул серводвигатель ружья, выравнивая его, сотрясая серией коротких рывков, чтобы учесть фактор движения верхолета. Вепперс нажал на спусковой крючок в тот момент, когда вспыхнула прицельная решетка. Выстрел пронзил крупную птицу, взорвавшись хлопьями перьев. Спевалайн съежился, словно человек, запахнувший на себе плащ, и упал вниз.

— Прекрасный выстрел, господин Вепперс! — сказала Лехктеви, которой пришлось лишь немного повысить голос, чтобы ее услышали за воем двигателей. Балкон был защищен от струй воздуха скошенной поверхностью сверхпрозрачного стекла. Стекло можно было убрать, чтобы использовать для стрельбы по птицам и другим животным не только лазерное оружие, но в этом случае на балконе при сколь-нибудь разумной скорости воцарялся невообразимый шум; нужно было надевать защитные заглушки на уши, а струи воздуха так истрепывали прически, что они тут же теряли право на это название.

— Спасибо, — сказал Вепперс, мимолетно улыбнувшись поразительно красивой Лехктеви. Он посмотрел на девушку, сидевшую по другую сторону от него. — Кредерре, — сказал он, кивая на лазерное ружье перед ней. — Не хотите выстрелить?

Девушка покачала головой.

— Нет, Джойлер, не могу. Мне жалко птиц. Я не могу в них стрелять.

Кредерре была молода, она еще только становилась женщиной. Но она уже достигла вполне приемлемого возраста. Она была хорошенькой, хотя рядом с темным великолепием Лехктеви ее светлая, бледная красота терялась.

Он только сегодня утром наблюдал, как девушка плавала в подземном бассейне.

Главный внутренний бассейн под домом занимал часть того пространства, где прежде — в те времена, когда дом в еще большей мере, чем теперь, был средоточием влияния семейства Вепперс, — располагались ряды и колонны серверов, откуда контролировались игры и программы во всем постоянно расширяющемся Сичультианском Энаблементе.

В прежнем количестве грубой, объемистой вычислительной мощи больше не было нужды, — процессинговые субстраты можно было встраивать в стены, корпуса, ковры, шасси, потолочные плитки, моноблоки, практически во что угодно, — а потому все пространство под особняком освободилось, и его заняли хранилища, подземные гаражи, битком набитые экзотическими машинами, и гигантский бассейн, изысканно украшенный водопадами, громадными естественными кристаллами размером с дерево, парфюм-прудиками, джакузи-заводями и водяными горками. Стройное бледное тело Кредерре двигалось на фоне черных плиток пола в бассейне, гибкое и быстрое.

Он наблюдал за ней и знал: она знает, что он за ней наблюдает. Что ж, так он наблюдал и за всеми женщинами, которые ему нравились, а потом выкидывал это из головы.

И все же, за этой девчонкой, видимо, имело смысл приударить. Он помнил, что не уложил в постель — даже не пытался — ни одной новой женщины с того неприятного случая, который закончился тем, что это маленькая разрисованная сучка откусила ему кончик носа. Наверно, он смущался. Он погладил золотую нашлепку на своем носу.

Мягко рассмеялся.

— Что ж, мне тоже жалко лесную живность, но если бы не это развлечение со стрельбой, то этих деревьев здесь вообще бы не было. А тут чертовски много деревьев и чертовски много спевалайнов и других птиц, а кроме меня, их никто не отстреливает. Большинство людей в этом смысле похожи на вас: слишком слабонервны. Так что птички от этого только выигрывают.

Девушка пожала плечами.

— Как скажете. — Она улыбнулась ему. Довольно приятная, обаятельная улыбка, подумал он. Он снова спросил себя, почему это она надумала — и почему ей разрешили — остаться с ним. Да, конечно, она была совершеннолетней, теоретически независимой, взрослой. И тем не менее. Его забавляло, когда его друзья, знакомые и деловые партнеры пытались сосватать за него своих дочерей. А то и жен. Может, и тут была та же подоплека. Он сомневался, что кто-то еще рассчитывал выдать за него своих женщин, но для человека с амбициями могли быть полезны даже интрижка, роман.

Вепперс оглянулся на Джаскена, который стоял у него за спиной, широко расставив ноги. На нем были окулинзы, и он держался за рукоятку, вделанную в перегородку сзади, его другая рука, все еще в гипсе, висела на перевязи.

— Джаскен, показал бы нам, как это делается, пока я говорю с госпожой Кредерре.

— С моим удовольствием.

— Лехктеви, пойди посмотри, как там дела у пилотов, — сказал Вепперс.

— Конечно, господин Вепперс. — Лехктеви соскользнула со своего сиденья, под короткой юбкой замелькали ее длинные ноги, масса черных волос заколыхалась, когда она развернулась, направляясь к двери, ведущей в главный салон.

Джаскен устроился на ее сиденье, сдвинул окулинзы на лоб, включил лазерное ружье перед ним, приложил приклад к плечу, держа одной рукой, и почти сразу же выстрелил — уложил молодого черного дрозда, взорвавшегося вихрем иссиня-черных перьев. Птица упала в медного цвета листву и полетела сквозь нее дальше вниз.

— Вы не боитесь, что ваша любовница отвлечет пилота? — спросила Вепперса Кредерре. — Аппарат летит ужасно низко, а она такая… привлекательная.

— Даже если и отвлечет, это не будет иметь значения, — сказал Вепперс, нажимая кнопку, чтобы их кресла сблизились. Загудели моторы, брови девушки чуть приподнялись, когда она увидела, что расстояние между их креслами уменьшается. Мягкие подлокотники соприкоснулись. — Это все делается автоматически, — объяснил Вепперс. — Пилот — это излишество, он практически не нужен. Самая важная операция, которую он выполняет, это набор координат пункта назначения. Здесь есть пять независимых систем отслеживания рельефа местности, так что мы всегда остаемся над пейзажем и не становимся его частью.

— Пять? Господи боже, — тихо сказала она заговорщицким тоном и наклонила к нему голову так, что ее длинные светлые волосы почти коснулись мягкого материала его рубашки. Она что — пытается с ним флиртовать или поддевает его? Несмотря на весь его опыт, он нередко не мог отделить одно от другого, когда имел дело с молодыми женщинами. — Зачем так много? — спросила она.

— А почему бы и нет? — возразил он. — Когда дело касается таких важных вещей, лучше перестраховаться. И потом, мне это ничего не стоит. Компания, которая делает эти системы и весь летательный аппарат, принадлежит мне, — сказал он, оглядываясь. Джаскен подстрелил еще одного дрозда, потом еще одного. — И вообще, пилот нужен только потому, что этого требует закон. — Он пожал плечами. — Я возлагаю вину за это на профсоюзы. Это кошмар моей жизни. Но я вот что хочу сказать, — проговорил он, постучав пальцем по обнаженной руке девушки — на ней было платье с короткими рукавами, до колен; казалось оно незатейливым, но в то же время и дорогим, — Лехктеви никакая не любовница.

— Скорее шлюха?

Вепперс снисходительно улыбнулся.

— Сотрудница. Прислуга. Просто ее услуги главным образом носят сексуальный характер. — Он задумчиво посмотрел на дверь, через которую вышла девушка. — Наверно, есть профсоюз и для женщин ее профессии. — Он перевел взгляд на Кредерре, которая вроде бы не слушала его. — Но среди моего персонала нет членов профсоюзов — я этого не допущу, — добавил он. — Дробление лояльности. Хотя это и означает, что мне приходится больше платить за ее услуги.

— Ах, как я вам сочувствую, — сказала она.

В этом замечании он услышал интонации Джуссере, ее мачехи. Когда-то та была его любовницей. Слишком давно, чтобы заводить теперь интрижку с Кредерре.

— Я знаю, что делаю, верно? — сказал он, решив, что уложить девицу в постель все-таки будет забавно. Этакая преемственность. Может быть, Джуссере даже запланировала это. В молодости у нее были экзотические сексуальные вкусы — кто знает? — У меня сегодня днем ужасно утомительные слушания, — сказал он, когда Джаскен выстрелил еще раз — уложил что-то крупное цвета меди. — Но вечером я свободен. Позвольте пригласить вас на обед. Есть какое-нибудь место, которое вы давно хотите посетить?

— Очень мило с вашей стороны. Выбирайте сами. Кроме нас — никого?

— Да, — ответил он, снова улыбаясь ей. — Я бы предложил отдельный кабинет. Хватит с меня на сегодня тех толп, что будут днем на слушаниях.

— Судебные слушания?

— К сожалению.

— Вы совершили что-то жуткое?

— О, я совершил много жутких вещей, — доверительно сказал он, наклоняясь к ней поближе. — Хотя, вероятно, вовсе не то, в чем меня обвиняют сегодня. Возможно, не то. Трудно сказать.

— Вы что — не знаете?

Он ухмыльнулся.

— Если откровенно — не знаю. — Он постучал, себя по виску. — Я ведь ужасно стар.

— Вам сто семьдесят восемь, да?

— Да, сто семьдесят восемь, — согласился он. Он вытянул руки, осмотрел свою подтянутую, мускулистую фигуру. — И тем не менее, я выгляжу… нет, вы сами скажите, как я выгляжу.

— Не знаю, — ответила она, скромно потупив взгляд. — На тридцать?

Значит, она пытается польстить ему.

— Между тридцатью и сорока — вот как я выгляжу. — Он широко улыбнулся. — Хотя аппетиты у меня двадцатилетнего. — Он пожал плечами, а она снова опустила взгляд. На губах ее играла улыбка. — Так мне все говорят. Но если откровенно, двадцать мне было так давно, что я и не помню. — Он тяжело вздохнул. — Точно так же, как я не помню подробностей того ужасающе древнего дела, которым меня собираются утомлять сегодня. Правда, не помню. Я не лгу, когда меня спрашивают, что я помню, а я отвечаю, что ничего. Ну просто не могу ничего вспомнить. Эти воспоминания должны были быть удалены много десятилетий назад, чтобы появилось место для новых.

— Правда?

— Это было неизбежно. Врачи настояли. Не моя вина, что суду теперь требуются именно эти воспоминания. Я бы хотел с ними сотрудничать еще более тесно, сказать все, что они хотят знать, но я просто не могу.

— Это все получается ужасно кстати, — сказала она.

Он кивнул.

— Да, я не раз уже слышал это слово в таком контексте. Кстати. — Он покачал головой. — Люди бывают такими циниками.

— Я знаю. Отвратительно, да? — сказала Кредерре, и опять Вепперс услышал интонации ее мачехи.

— Воистину отвратительно. Так вы принимаете приглашение на обед?

— Не знаю. Не уверена, позволят ли родители.

Он снисходительно улыбнулся.

— Это же обед, моя милая, а не секс-клуб.

— А вы и в секс-клубах бываете?

— Никогда. Вы ведь видели мой гарем?

— Видела. Вы такой бесстыдник.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Меня удивляет, что у вас еще остается энергия, чтобы думать о других женщинах, нормальных женщинах.

— Но в этом-то и есть вызов, — сказал он. — Для простого секса, для удовлетворения потребностей девицы из гарема подходят идеально, они великолепны. Никаких осложнений. Но чтобы человек почувствовал себя… ценимым, нужным, он должен знать, что еще может вызвать у кого-то сексуальные желания… потому что ей этого хочется, а не потому, что это ее работа.

— Гммм. Понятно.

— Так как насчет вас?

— Что насчет меня?

— Вы бываете в секс-клубах?

— И там тоже не бываю. Пока.

— Пока?

Она пожала плечами.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, правда?

— Правда, — согласился он, откинулся к спинке кресла и задумчиво улыбнулся. — Ни в чем нельзя быть уверенным.

Джаскен пристрелил спевалайна размерами чуть меньше того, которого недавно убил Вепперс, но еще ближе к летящему аппарату. Потом деревья внезапно кончились, и внизу появилась широкая река — поблескивала вода, неровные каменистые берега внизу. Джаскен выключил лазерное ружье и развернул его, устанавливая в нерабочее положение.

— Граница имения, господин Вепперс, — сказал он и опустил на глаза окулинзы. Вепперс показал на балконную дверь. — Прошу меня простить, — сказал Джаскен.

Аппарат начал набирать высоту и скорость; теперь, покинув границы Эсперсиума и оказавшись в общем воздушном пространстве на пути к громадному мегаполису, каким был Большой Убруатер, он направлялся в более обычные воздушные коридоры.

Кредерре проводила взглядом Джаскена, закрывшего за собой дверь. Она снова повернулась к Вепперсу.

— Вам не обязательно сначала приглашать меня на обед, если вы хотите оттрахать меня.

Он покачал головой.

— Господи боже, вы, молодые, такие продвинутые.

Она оценивающим взглядом посмотрела на кресло, в котором сидел Вепперс, потом задрала на себе юбку. Нижнего белья на ней не было.

— Но у нас есть всего десять минут, — сказал он, глядя на нее.

Она оттолкнула оба лазерных ружья, чтобы не мешали, встала со своего места, подняла согнутую длинную ногу и оседлала Вепперса.

— Значит, нужно поскорей начинать.

Он нахмурился, глядя, как она возится со шнурками на его ширинке.

— Это тебя не твоя мать научила? — спросил он.

— Неа, — ответила она.

Он рассмеялся, завел руки ей под юбку, погладил голые бедра.

— Ах уж эти молоденькие девицы!

ГЛАВА 15

Эта земля, равнина распростерлась куда-то в бесконечность, и повсюду на ней, насколько хватало глаз, творилось насилие, и места для сцен мучений, казалось, не хватает; раздираемые на части и истязаемые оглашали воздух сдавленными стонами и криками, вонь человеческих нечистот и горелой разлагающейся плоти насыщала воздух. Глазам было больно от этой фрактальной множественности — истязание нанизывалось на истязание, нанизывалось на истязание, нанизывалось на истязание до бесконечности, — которая словно ждала в очереди, отмечала время, когда глаза дойдут до очередной сцены, чтобы задержаться, осмыслить происходящее, впитать в себя, гарантируя непреходящий кошмар.

Это было казавшееся бесконечным пыточное царство, в котором заправляли слюнявые широкоглазые дьяволы, не имеющий конца мир невыносимой боли, невообразимых унижений и абсолютной, безграничной ненависти.

…Она решила, что в этом есть какая-то извращенная красота, почти праздничная избыточность в той изобретательности, которая, видимо, потребовалась, чтобы создать такую изощренную жестокость. Само это зверство, абсолютная порочность происходящего поднимали его до уровня высокого искусства; у этого ужаса было какое-то необыкновенное свойство — абсолютная склонность к мучительству и пороку.

Она решила, что все это не лишено и доли юмора. Это был юмор детей, подростков, — вознамерившихся ужаснуть взрослых или довести что-то до такой крайности, чтобы потрясти даже своих товарищей, — это был юмор, имеющий целью выжать последнюю каплю двусмысленности или причудливых ассоциаций из любого, пусть даже и отдаленно допускающего двойное толкование предмета, исключить малейшее упоминание всего, что может иметь хотя бы самое отдаленное отношение к сексу, продуктам выделений или любой другой функции, связанной с простой повседневной деятельностью биохимического организма; как бы к этому ни относиться, но это был своеобразный юмор.

Когда Прин проскочил через ворота, а она — нет, когда мерцающий синевой дверной проем, который она воспринимала лишь периферией сознания, отринул ее, отбросил назад в стонущие пределы мельницы, она улеглась на влажные доски пандуса и увидела, как рассеивается синий мерцающий туман, а дверной проем затягивается чем-то похожим на серый металл. Она слышала, как воют, бранятся и спорят хищные демоны. Они были на некотором удалении от нее, на том уровне, где Прин — в обличье еще более крупного демона — раскидал их в стороны несколько мгновений назад, после чего прыгнул — вместе с нею — в сияющий дверной проем. У нее создалось впечатление, что демоны пока еще не заметили ее.

Она лежала неподвижно. Они ее найдут и, вероятно, очень скоро. Она знала это, но пока несколько драгоценных мгновений она еще была одна, еще не привлекла внимания этих самых прилежных мучителей.

Прина с ней не было.

Он попытался вместе с нею проскочить на другую сторону — что уж там было за этим мерцающим синевой дверным проемом, но проникнуть туда удалось только ему. Она осталась здесь. Или он оставил ее. Она не знала, жалеть ли ей его или нет. Может, и нет. Если он был прав и за этой дверью действительно была какая-то другая, существовавшая априори жизнь без мучений, то она надеялась, что он нашел эту жизнь. Если же он прыгнул в небытие, то и тогда за него можно было порадоваться, если это небытие существовало как реальная, достижимая возможность прекращения страданий.

Но с такой же вероятностью, подумала она, он оказался просто в другой части этого места, другой и, возможно, еще более суровой, более ужасной реальности того, что он решил называть Адом. Может быть, ей повезло, что она осталась здесь. Ее ждут новые муки, новая боль и унижения, она знала это, но, возможно, будущее Прина еще хуже. Ей сейчас не хотелось думать о том, что случится с ней, но еще хуже было думать о том, что, вероятно, уже происходит или вот-вот должно произойти с Прином. Она не позволяла себе гнать прочь эти мысли, напротив, заставляла себя думать об этом. Если ты думаешь об этом, погружаешься в это, тогда то, что со временем, возможно, предстоит пережить тебе — или то, что уже случилось с ним, что сделали с ним, — потеряет часть своей действенности, своей способности привести в ужас.

Она спрашивала себя, увидит ли его когда-нибудь. Она не знала, захочет ли его видеть после того, что они, возможно, с ним сделают. Он нарушил правила, действующие в этом месте, правила, по которым они жили, он воспротивился самому закону Ада, и его наказание будет самым жестоким.

Как, возможно, и ее.

Она услышала голос одного из демонов. Слов она не разобрала, но это было что-то похожее на восклицание, вскрик удивления. И тут она поняла, что ее заметили. Она услышала и почувствовала тяжелые шаги, подкованные железом лапы загрохотали по пандусу в ее сторону. Они замерли у ее головы.

Ее подняли за оба хобота. Она попыталась закрыть лапками хобота лицо, но ее встряхнули, и под силой тяжести лапки оторвались от лица. Перед ней мелькнуло широкое лохматое лицо демона, она увидела два громадных глаза, смотревших на нее, и тут же плотно сомкнула веки.

Демон закричал ей в лицо:

— Не удалось проскочить? Ай, беда! — Его дыхание пахло гнилым мясом. Он пошел вверх по пандусу, таща ее за собой. Он шел и кричал другим: «Смотрите, что я нашел!»

Они по очереди насиловали ее, обсуждая, что бы им сделать такое, чтобы она помучилась по-настоящему. В Аду семя демонов обжигало, как кислота, и обычно содержало паразитов, червей, мертвечину и опухоли, а также вероятность зачать что-нибудь такое, что, созрев, прожрет путь наружу. Такое зачатие могло произойти и в особи мужского пола — матки для этого не требовалось, а демоны не отличались разборчивостью.

Боль была нестерпимой, унижение и ощущение собственного ничтожества — абсолютными.

Она начала петь им. Она пела без слов, просто производила звуки на языке, которого не понимала, она даже не знала, что владеет им. Реакция полудюжины демонов была свирепой, они засунули металлический стержень ей в рот, выбили ей зубы. Но она продолжала петь даже сквозь кровь и выбитые зубы у нее во рту, звуки вырывались словно пузыри и напоминали скорее хриплый непрекращающийся смех. Один из них завязал что-то на ее шее, и она начала задыхаться. Она чувствовала, как жизнь выходит из нее, и спрашивала себя, какие новые мучения ее ждут, когда она будет возвращена к жизни, к страданиям.

Безумные, жестокие толчки, разрывавшие ее на части, внезапно прекратились. То, что было на ее шее, сорвалось, и она вдохнула воздуха, потом сплюнула, ее вырвало выхарканной кровью, потом она смогла лечь на бок и сделать несколько глубоких, мучительных вдохов, кровь с обломками зубов сочилась из ее рта на грязную неровную поверхность пола. Она услышала рев и крики, потом какие-то удары, словно тела толкали друг друга, падали на пол. Теперь она видела доски яснее, чем прежде, потому что наружная дверь была распахнута, а за ней виднелся гигантский жук.

Она подняла взгляд и увидела над собой демона вроде того, в которого превратился Прин: мощный и массивный, с шестью конечностями, шерсть его переливала желтыми и фиолетовыми полосами, и он был облачен в зазубренные доспехи. Другой — без фантастических доспехов — был в желтую и черную полоску, он стоял за первым и держал в мощных передних конечностях малого демона — одного из тех, кто насиловал ее. Остальные малые демоны были разбросаны по полу мельницы и со стоном пытались подняться на ноги.

Гигантский хищный демон опустил свое лицо к ней в тот момент, когда она с хрипом выплюнула остатки крови изо рта. Между ног у нее было такое ощущение, будто ее разорвали на части, а внутри — словно туда налили кипяток.

— Неблагоразумно, малютка, — сказал ей демон-гигант. — Теперь мы отправимся в местечко, где скоро ты начнешь умолять вернуть тебя сюда, чтобы эти негодяи продолжили свои игры с тобой. Ты, забирай ее, — сказал он желто-черному демону, и тот швырнул малого демона, которого держал, на пол — в сторону работающей мельничной машины. Демон взвыл, ударившись, машина, затрещав, остановилась. Демон лежал, как половик, истекая кровью, на костяных зубьях и шестернях машины.

Желто-черный демон с такой же легкостью, как и Прин, поднял ее и понес к гигантскому жуку, ожидающему снаружи.

Внутри жука ее бросили в гигантское открытое брюхо с блестящими красными стенками и коричнево-черными губами, словно у какого-то громадного животного; губы сомкнулись на ее шее, а ее тело засасывалось все дальше в середину смыкающегося брюха. Она почувствовала, как к ее коже прикоснулись десятки колючек, прокололи ее плоть. Она ждала, когда ее поглотит следующая симфония боли.

Но вместо этого все обмякло. Ее затопило чувство, похожее на облегчение. Даже во рту боль прекратилась. Она не чувствовала боли. Впервые за несколько месяцев она не чувствовала боли.

Она находилась лицом к движению за пультом управления, откуда пустые глаза гигантского жука оглядывали равнину. Она услышала, как с глухим стуком закрылся трап. Два демона-гиганта затиснулись на сиденья, каждый перед сегментированным глазом жука.

— Извини, что так, — сказал ей желто-фиолетовый, кинув на нее взгляд через плечо, в то время как второй демон принялся работать рукоятями управления, и внутренности гигантского жука наполнились шумом — это пришли в действие крылья. Теперь голос демона стал тише, приобрел разговорную тональность, хотя он при этом и перекрывал звук машущих крыльев. — Понимаешь, нужно делать вид, чтобы эти шестерки чего не подумали.

Другой демон натянул на голову что-то вроде шлемофона.

— Согласованный портал, первый выбор, — сказал он. — Время полета, как планировалось в имитации.

— Меня устраивает, — сказал первый демон. — У последних всегда трудности. — Демон в шлемофоне нажал несколько кнопок, и жук взмыл вверх, подняв хвостовую часть, потом поднял головную часть, выровнялся, но ощущение, что у него задрана голова, осталось; жук тем временем набрал скорость и понесся над опустошенной, дымящейся землей чуть ли не на высоте казавшегося маслянистым коричневатого неба.

Первый демон снова бросил на нее взгляд через плечо.

— Выбраться смог только один из вас, да?

Она моргнула, услышав это. Нет боли. Нет боли. Лететь внутри этой штуки, но не чувствовать боли. Ей от этого захотелось плакать. Демон, смотревший на нее, выгнул свой громадный, заполненный зубами рот в кривую, которая, видимо, должна была обозначать улыбку.

— Можно говорить, — сказал он ей. — Тебе разрешено отвечать. Жестокости позади, безумие кончилось. Мы заберем тебя отсюда. Мы — твои спасители.

— Я вам не верю, — сказала она. Собственный голос показался ей странным — во рту не осталось зубов. Язык у нее был покусан, и хотя боли она не чувствовала, он распух, и это тоже изменяло ее голос. Она не знала, то ли сама покусала себе язык, то ли это сделал один из демонов с мельницы.

Старший демон пожал плечами.

— Как знаешь. — Он отвернулся.

— Извините, — сказала она.

— Что? — Он снова повернулся и посмотрел на нее.

— Извините, что не верю вам. — Она медленно покачала головой. — Но не верю. Не могу. Извините.

Демон еще мгновение смотрел на нее.

— Да, видать, досталось тебе от них, верно?

Она не ответила. Демон продолжал смотреть на нее.

— Кто вы? — спросила она наконец.

— Меня зовут Кломеструм, — сказал он. Потом кивнул в сторону демона, управляющего жуком: — Руриель.

Второй демон махнул одной из передних конечностей, но не повернулся.

— Куда вы меня везете?

— Подальше отсюда к чертям собачьим. В другой портал.

— Портал, который где?

— В Реале. Ну, ты знаешь, такое место, где нет всей этой боли, страданий, мучений и прочего дерьма.

— Правда?

— Да, правда.

— И где мы будем тогда? Где находится этот «Реал»?

— Какое это имеет значение? Самое главное, что не здесь.

Два демона посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ну да, — не отставала она. — Но все же где?

— Подожди и увидишь. Мы еще не добрались. Лучше до поры до времени держать рот на замке.

Она моргнула, глядя на него.

Он вздохнул.

— Слушай, если я тебе скажу, в каком месте мы собираемся выбраться отсюда, а они каким-то образом сумеют подслушать, то, может, им удастся нас остановить. Ясно?

Первый демон полуповернул к ней голову.

— А куда, ты думала, мы тебя везем — что, может, назад на мельницу? — спросил он.

Она покачала головой.

— В какую-нибудь другую часть этого места, — ответила она. — Никакого «Реала» нет. Это миф, чтобы все это казалось еще мрачнее.

— Ты и вправду так думаешь? — спросил демон, ошеломленно глядя на нее.

— Все остальное лишено смысла, — сказала она. — Ничего другого нет. Это все, что есть. Как может существовать какой-то Реал, в котором люди допускают такой ужас. То, что люди называют Реалом, это миф, недостижимый рай, который в сравнении делает реальность лишь еще ужаснее.

— И все же Реал может существовать, — возразил демон, — но только такой, где люди…

— Оставь это, — сказал другой демон.

Каким-то образом — она даже не заметила этой трансформации, демон, управлявший гигантским жуком, превратился в одного из малых демонов — небольшое темное вертлявое существо с длинным блестящим телом. Похоже, он таким и родился или был извергнут.

— Вот черт, — сказал второй демон. Он тоже превратился во что-то гораздо меньшее — в какую-то птицу без перьев с бледной, грубой, продранной кожей, половина верхней части клюва у него была отломана. — Ты и в самом деле думаешь, что твой друг перешел в другую область Ада?

— А разве есть что-то еще, кроме этого? — спросила она.

— Дерьмо, — снова сказал демон. Он, казалось, напрягся. Как и второй демон.

— Вот черт, мы даже близко не…

Никакого плавного перехода не было. Вот только что она была расслаблена и не чувствовала боли в этом брюхе внутри гигантского летающего жука, а в следующее мгновение она была распята, освежевана, пребывала в агонии, ее плоть вывернута наизнанку и разложена перед ней на склоне перед каким-то высшим демоном. Она заходилась в крике.

— Шшшш, — сказало что-то, и сила этого голоса обрушилась на нее гигантской волной, вдавила в шумную землю под ней, из которой какие-то ползучие твари, корчась, заползали в ее плоть. Теперь она и кричать не могла. Горло ее было запечатано, рот закрыт. Дышала она через рваную дыру в том, что осталось от ее шеи, грудные мышцы действовали — расширяли и сжимали ее легкие, но она не могла произвести ни звука. Она корчилась, металась, пыталась вырваться из того, что держало ее. От этих движений ей становилось только больнее, но она не оставляла попыток.

По ней прокатился вздох, почти такой же сокрушительно тяжелый, как и звук «Шшшш» мгновение назад.

Боль откатилась, отступила, она теперь лежала, дрожа всем телом. Боль не ушла полностью, но оставила ей пространство думать, чувствовать еще что-то, кроме агонии.

Видела она теперь нормально. Перед этим боль была слишком сильна, и она не понимала, что видит перед собой.

Перед ней на темной равнине, полной дыма и полускрытых красных и оранжевых языков пламени, на тускло поблескивающем троне размером с громадное здание сидел демон ростом не меньше ста метров.

У демона было четыре конечности, но он казался каким-то нездешним, двуногим; верхние его конечности были скорее руками, чем ногами. Кожа его состояла из живых шкур, скальпов и плоти, тело представляло собой непотребное сращение влажного металла, растянутых хрящей, щербатых керамических шестерен, восстановленных раздробленных костей, тлеющих сухожилий, порванной плоти и сочащейся, кипящей крови. Громадный трон тускло светился, потому что был раскален докрасна, и над ним от плоти и шкур, что составляли кожу демона, поднимался маслянистый неторопливый дымок, производивший непрекращающийся шипящий, потрескивающий звук.

Голова у демона имела форму фонаря, напоминала некую громадную разновидность четырехстворчатого скошенного к низу короба газового светильника. Внутри фонаря виднелось какое-то подобие лица, нездешнего лица, состоящего из грязноватого дымного пламени; лицо это смотрело сквозь стекло, потемневшее и загрязненное сажей и синюшным пламенем, полыхавшим внутри. На каждом из четырех внешних углов фонаря стояло по гигантской сальной свече, каждая из которых была пронизана сотней пронзительно визжащих нервных систем, цельных и мучающихся в пламени. Она посмотрела на демона, узнала его, узнала все это и увидела себя его глазами или теми адскими органами чувств, которыми он пользовался, чтобы видеть.

Она представляла собой освежеванную фигуру — скелет с мышцами, маленькую крохотную куколку с содранной плотью, которая была приколота, приколочена к земле вокруг нее.

— Я надеялся вселить в тебя надежду, — сказал гулкий голос, слова громом прокатились над ней, болью отдались в ее ушах и долго еще звенели в них. — Но ты не питаешь надежд. И это бесит.

Внезапно она снова обрела дар речи, швы, наложенные ей на рот, в мгновение ока исчезли, рваная дыра в ее шее зажила, пробка из горла исчезла, дыхание пришло в норму.

— Надежду? — выдохнула она. — Надежды нет!

— Надежда есть всегда, — опроверг ее циклопический голос. Она чувствовала его мощь своими легкими, чувствовала, как эти слова сотрясают саму землю под ней. — И надежда должна быть. Оставить надежду означает избежать части наказания. Все должны надеяться, чтобы эту надежду можно было уничтожить. Все должны верить, чтобы потом испытать муку предательства. Все должны испытывать томление по кому-то, чтобы мучиться, когда их отвергнут, все должны любить, чтобы впасть в агонию, когда на его глазах будут пытать предмет его обожания. — Громадное существо откинулось к спинке своего трона, испуская клубы дыма, похожие на потоки темных континентальных рек, над свечами заплясали языки пламени, похожие на громадные горящие деревья.

— Но самое главное — должна быть надежда, — сказал голос, и каждое слово, каждый слог ударяли по ее телу, гулким эхом отдавались в голове. — Надежда должна быть, иначе ее невозможно будет удовлетворительным образом уничтожить. Уверенность в безнадежности может сама по себе стать утешением; неопределенность, незнание — вот что помогает привести к настоящему ощущению безысходности. Подвергаемому мучениям нельзя позволять смиряться с судьбой. Этого недостаточно.

— Я смирилась. Во мне не осталось ничего, кроме смирения. Кроме смирения не существует ничего, — выкрикнула она. — Сочиняйте ваши мифы — я все равно не поверю им.

Демон поднялся, огонь и дымы неровными волнами потянулись за ним. Земля, на которой она лежала, сотрясалась под его стопами, отчего заклацали оставшиеся в ее рту зубы. Он остановился над ней, словно безумная статуя чего-то шаткого, неестественного, двуногого. Он нагнулся, произведя этим движением мощный рев — это яркие языки пламени вокруг него разрывали воздух. Горячие капли с одной из похожих на башню свечей попадали на освежеванную плоть, наполняя воздух запахом гнилого горелого мяса, и она закричала от новой боли, которая продолжалась, пока капли не остыли, частично не затвердели.

— Ты этого даже не заметила, да? — проревел голос, прокатился над ней. Он держал казавшееся крохотным ожерелье из колючей проволоки, которое она носила столько, сколько помнила себя. Он помял ожерелье своими огромными пальцами и на мгновение принял внешность одного из тех мощных демонов, какого изображал Прин и какими поначалу казались два демона в летающем жуке, но только увеличенную, зернистую, пикселированную. Этот образ тут же исчез. Демон забросил подальше кусок колючей проволоки. — Это разочаровывает. — Его оглушающий голос прокатился по ней, казалось, вжал ее в землю своей громадной, унылой силой.

Он взял свой член в руку и облил ее жидкими солями, отчего боль снова затопила ее. Фонтан воды ударял по ней, и от этого яркого, как огонь, жала она заходилась криком.

Потом боль снова ослабла ровно настолько, чтобы она смогла услышать его слова.

— Жаль, что ты неверующая, дитя. В вере ты могла бы иметь надежду, которую можно было бы сокрушить.

Он высоко поднял над ней громадную ногу размером с грузовик, а потом с высоты в двадцать метров резко и с силой опустил, убивая ее.

ГЛАВА 16

— Что это?

— Подарок, — ответил ей корабль.

Она посмотрела на вещь, лежащую на ладони Демейзена, потом подняла глаза.

За последние несколько дней лицо аватары немного похудело. Изменилось слегка и его тело, и внешне он стал больше похож на сичультианца. Этот процесс должен был продолжаться еще пятнадцать дней, пока они не прибудут в пространство Энаблемента, — к тому времени Демейзен должен был стать похож на аборигена. Ей показалось, что у него появилось больше морщинок вокруг глаз, которые вроде бы стали смотреть более сочувственно. Она знала, что технически он является машиной, а не человеком, но продолжала думать о нем как о мужчине. Ей только, конечно, нужно помнить, — говорила она себе — что какое бы обличье ни принял Демейзен, он всегда остается кораблем. Аватара никогда не могла быть по-настоящему независимой или наделенной человеческими свойствами.

Она нахмурилась.

— Это немного напоминает…

— Невральное кружево, — сказал, кивнув, Демейзен. — Только это не кружево.

— А что же?

— Татуировка.

— Татуировка?

Он пожал плечами.

— Вроде того.

Они находились в двенадцатиместном модуле, взятым кораблем специально для нее с ВСК. Модель разместили в одном из множества тесных пространств, имевшихся на «Выходе за пределы общепринятых нравственных ограничений» и представлявших собой нечто среднее между вещевой кладовкой, складом боеприпасов и ангаром. На корабле вообще не было других мест, предназначенных для проживания человека, даже этот модуль был взят во временное пользование. Он не произвел на нее особого впечатления, когда она увидела его в первый раз и ей сказали, что ничего другого не будет.

— Это оно и есть? — спросила она, когда присоединилась к Демейзену на борту и поняла, что каким-то образом отделалась от шлеп-автономника. Она искренне поблагодарила за это Демейзена, но потом наступил неловкий момент, когда аватара поздравила ее с прибытием на борт и Ледедже стояла в ожидании, что ее сейчас из довольно тесного и явно рабочего помещения, в котором она материализовалась, проводят в ее каюту.

— Так это оно и есть? — повторила она, оглядываясь. Она стояла в пространстве площадью метра три на четыре. С одной стороны была пустая серая стена, против нее — приподнятая платформа, чуть уже (и в одном шаге от) пространства, в котором она стояла; на платформе находились три длинных, глубоких мягких кресла лицом к ломаной стене, верхняя часть которой вроде бы была экраном, хотя в данный момент и выключенным. По обе стороны находилось что-то вроде двойных дверей, хотя и они были однородно серыми.

Вид у Демейзена был искренно уязвленным.

— Мне пришлось оставить автономную синхронизированную платформу вооружений широкого спектра, чтобы установить здесь эту штуку, — сказал он.

— У вас что, вообще нет никакого пространства внутри вашего… внутри корабля?

— Я боевой корабль, а не такси. Не устаю вам повторять.

— Я думала, что даже на боевых кораблях может найтись место для нескольких человек.

— Ба! Старые технологии. У меня нет.

— У вас длина полтора километра! Какое-то место должно найтись!

— Бога ради, у меня длина один и шесть десятых километра, и это голый корпус при полной компрессии. В стандартном положении боевого развертывания моя длина составляет два и восемь десятых километра. Три и две десятых километра со всеми включенными полями, но туго затянутым корсетом. В серьезной боевой обстановке, когда перчатки сняты, когти выпущены, зубы обнажены, положение полной готовности — покажи-мне-где-плохие-ребята, я имею… В общем, бывает по-разному. Это то, что у нас называется, зависит от уровня угрозы. Но много километров. Если рассержен, то я становлюсь чем-то вроде мини-флота.

Ледедже, которая прекратила слушать, когда в первый раз было произнесено слово «десятых», воскликнула:

— Да я до потолка достаю! — Она протянула руку и, даже не вставая на цыпочки, дотянулась до потолка.

Демейзен раздраженно вздохнул.

— Я пикетный корабль класса «Ненавидец». С моей стороны это максимум возможного. Виноват. Может быть, вы хотите, чтобы я вернул вас на борт «Обычного, но этимологически неудовлетворительного»?

— Пикет? Но тот тоже был пикет, а там места хватало!

— Вот то-то и оно. Никакой он не пикет. В этом-то вся и штука.

— Как это?

— Люди потратили большую часть полутора тысяч лет, привыкая к мысли о том, что у Культуры есть все эти бывшие военные корабли, большинство из которых демилитаризовано, и называются они «Быстрые пикеты» или «Очень быстрые пикеты», а на самом деле представляют собой просто экспресс-такси; потом появился этот класс — Ненавидец, его называют Пикетом, и никто на него не обращает внимания. Хотя «Ненавидец» почти никогда никуда никого не возит.

— Ни черта не понимаю, что вы говорите.

— Пикет в моем случае означает, что я шляюсь здесь и там в поисках драчки, а не ищу пассажиров, чтобы подвезти. Было изготовлено около двух тысяч кораблей класса «Ненавидец», мы равномерно рассеяны по галактике и заняты только тем, что сидим и ждем, не случится ли чего. Я состою в силах быстрого реагирования Культуры; прежде мы держали все серьезные убойные корабли в нескольких в большинстве своем очень отдаленных портах, но это оказалось неэффективным, если мы подвергались неожиданному нападению. Помните, я раньше сказал: «Не спрашивайте зачем»?

— Да. Вы сказали, чтобы я не спрашивала, зачем вы направляетесь в сторону Сичульта.

— Знаете, Ледедже (и имейте в виду, что, продолжая сомнительную морскую аналогию, я выбираю нелегкий маршрут между минным полем личной честности, с одной стороны, и скалистым берегом тактической безопасности — с другой), это максимум, что я могу вам сказать. Нет, я серьезно. Вы хотите, чтобы я вас вернул на «Обычный, но бла-бла-бла»?

Она смерила его сердитым взглядом.

— Пожалуй, нет. — Она оглянулась. — А туалет тут есть?

Девять сидений появились из пола и задней стены, потом убрались, словно проколотый надувной шарик, и вместо них возникла довольно широкая кровать, а потом появилась белая, словно покрытая глазурью сфера, которая аккуратно разделилась, а за ней она увидела нечто сочетающее в себе ванну и душевую кабину. Потом и это исчезло в полу и стене.

— Это вас устроит? — спросил Демейзен.

И вот она уже пятнадцать дней провела в этом тесном пространстве. Впрочем, все внутренние поверхности стен могли функционировать как единый экран с удивительно правдоподобным изображением, так что она могла представлять себе, что стоит на снежной вершине горы, или посреди плоской, как стол, пустыни, или на омываемом волнами берегу, или где угодно, что могло прийти в голову ей или модулю.

Она начала строить планы и сделала себе заметку на память касательно того, что ей может понадобиться, когда она доберется до Сичульта. Она намеревалась подобраться к Вепперсу, используя его похотливость. Она полагала, что степень физической привлекательности, которую получила благодаря Смыслии и ее устройствам для выращивания человеческих тел, будет достаточно соблазнительной для Вепперса, если ей удастся попасть ему на глаза на каком-нибудь подходящем приеме. Второй способ подобраться к нему ей могли дать ее знания дома — как городского в Убруатере, так и особняка в Эсперсиуме.

Она попросила корабль приготовить для нее одежду к прибытию в Сичульт, драгоценности и всякие другие личные вещи. Она попыталась упросить его сделать для нее какое-нибудь оружие, но он отказался. Он даже сомневался, стоит ли отдавать ей одно из ее ожерелий, которое было довольно длинным и могло быть использовано как удавка. Но тут он ей все же уступил. Она не заметила у него каких-либо колебаний, когда он вручал ей пластиковую карточку в алмазной пленке, предположительно на карточке лежало достаточно денег, чтобы она могла — если передумает убивать Вепперса — купить себе дом в Убруатере, собственное загородное имение и жить принцессой всю оставшуюся жизнь.

Она делала зарядку, она читала — главным образом о том, что Культуре известно о Вепперсе, Сичульте и Энаблементе, и она готова была поспорить, что это — гораздо больше, чем знал сам Вепперс, она разговаривала с всегда доступным Демейзеном, который тут же материализовывался, стоило ей захотеть. Не то чтобы он и в самом деле материализовывался в буквальном смысле, со всей очевидностью; впрочем, она чувствовала, что ее глаза начинают стекленеть, если он пытался втолковать ей технические подробности этого явления.

Она совершила виртуальную экскурсию по кораблю с Демейзеном в качестве гида. Согласилась она только потому, что Демейзен немного заразил ее своим мальчишеским энтузиазмом. Экскурсия заняла некоторое время, хотя, возможно, и не так много, как это ей тогда показалось. Запомнила она только то, что корабль может разделяться на несколько частей и представляет собой что-то вроде однокорабельного флота, хотя наибольшую мощь имеет, будучи единой боевой единицей. Шестнадцать частей. А может быть, двадцать четыре. Она в то время произнесла подобающее число «ахов», «охов» и «неужели», что было вполне искренно. У нее был большой опыт в произнесении таких слов.

Она робко взвешивала идею взять себе в любовники Демейзена. Чем больше становился он похожим на сичультианца, чем дольше она торчала в своем закутке, невзирая на все его сказочные пейзажи, пусть и фальшивые, тем привлекательнее для нее он становился, и тем сильнее она распалялась. Она полагала, что, во-первых, для корабля это будет совершенно бессмысленно, во-вторых, она получит удовольствие (если Демейзен согласится), в-третьих, это будет делаться стильно и чувственно и — как вдруг пришло ей в голову, — в-четвертых, это может повысить ее… скажем, безопасность, а ее план убить Вепперса станет более реализуемым.

Разумы, искусственные гиперинтеллекты, которые всем заправляли, которые в первую очередь являлись флагманами Культуры, были, безусловно, не лишены чувственности, пусть их чувства и находились всегда под контролем интеллекта и никогда наоборот. Корабль уже намекал, что там, куда он ее везет, могут возникнуть неприятности, — неприятности того рода, когда, возможно, понадобится его впечатляющая военная мощь, — а потому после секса с аватарой, думала она, корабль мог стать ну хоть чуть-чуть более преданным ей.

Какое значение для корабля будет иметь тот факт, что она трахнется с его аватарой? Вообще никакого? Или это будет похоже на то, как хозяин гладит любимого домашнего зверька — хорошо, мило, немного приятно… хотя и ничего такого, что могло бы привести к чувствам обладания, преданности или ревности?

Это был скорее расчет, чем эмоции; с ее стороны разврат чистой воды. Но, с другой стороны, Вепперс уже давно исключил для нее возможность какого-либо выбора партнеров по сексу. Ей приходилось распутничать в его интересах (и против его интересов, хотя и с нулевым результатом). Лишь раз занималась она сексом просто потому, что ей так захотелось, — с Шокасом, в тот вечер на борту ВСК.

Как бы то ни было, но поднимать эту тему она не стала. И потом, внутренний голос говорил ей, что корабль тут же возьмется за старое, станет таким, каким был на борту ВСК, прежде чем неожиданно и слегка подозрительно изменился. Тогда он, казалось, получает удовольствие, делая людям больно. Так что он вполне может повести себя на тот же манер и теперь и, отвергнув ее, получить удовольствие.

А теперь он предлагал ей подарок — татуировку, как он сказал. Она сидела на одном из трех сидений кабины; перед этим она просматривала на экране модуля новости из Сичульта, как вдруг Демейзен материализовался у нее за спиной. Она наклонилась вперед. Подарок лежал у нее на ладони; запутанный клубок тонких серо-голубых нитей, очень похожий на то, как, по ее представлениям, должно было выглядеть полностью развившееся невральное кружево.

— С чего вы взяли, что я хочу татуировку?

— Вы сказали, что вам этого не хватает.

— Разве?

— Одиннадцать дней назад. И еще раз — вчера. В первый раз вы сказали, что иногда, проснувшись, чувствуете себя совсем как голой. Еще вы говорили, что после вашей реконфигурации вам снилось, будто вы идете по улице города и вам кажется, что вы полностью одеты, но все как-то странно на вас поглядывают, и тогда вы смотрите на себя и понимаете, что на вас ничего нет.

— Ну, у нормальных людей часто бывают такие сны.

— Я знаю.

— А разве я не говорила, что рада избавлению от татуировок?

— Нет. Может быть, вы только думаете, что говорите об этом.

Она нахмурилась, снова посмотрела на вещицу, лежавшую на ее ладони. Теперь она казалась ей похожей на нити вязкой ртути.

— И вообще это не похоже на татуировку, — сказала она.

— Пока — не похоже. Но смотрите.

Клубок петелек и нитей принялся неторопливо шевелиться, пришел в движение. Он начал растекаться по ладони Демейзена, образуя что-то похожее на кольчужную рукавицу. Он на мгновение развернул руку, показывая, что нити обвиваются вокруг его пальцев, потом повернул руку назад, показывая, что нити, словно крохотные волны, поползли по его запястью и предплечью, исчезая под тканью рубашки. Он закатал рукав, показывая, что нити ползут все дальше, становятся тоньше и кустятся.

Он расстегнул верхнюю часть рубашки, показывая ей, как серебристо-синие линии ровной паутиной расползаются по его груди, — она была гладкой, безволосой, как у ребенка, — потом откинул назад голову: татуировка расползалась по его шее, лицу, оплела его голову, несколько тонких линий украсили его уши, а другие образовали сказочный рисунок прямо на лице, проходя в каком-нибудь миллиметре от ноздрей, губ и глаз. Он поднял вторую руку, показывая, что линии заполнили и ее, потом поднял обе руки — они были одинаково и симметрично разукрашены завитками, спиральками и параболами, причем расстояния между линиями не превышали миллиметра.

— Я вам демонстрирую заполнение только верхней части тела, — пояснил он. — Но украшается все — торс, ноги и с такой же плотностью. — Он с восхищением посмотрел на свои руки. — Можно сделать более угловатый рисунок…

Подвижная татуировка распространилась повсюду, кривые вытягивались в прямые линии, завитки превращались в прямоугольники, зигзаги.

— Цвет тоже можно изменять, — пробормотал Демейзен. Цвет татуировки изменился на черный как смоль. Потом на идеально зеркальный серебристый, словно вся татуировка была из ртути, растянутой в невероятно тонкую нить. — А можно — как получится. — Не прошло и нескольких секунд, как татуировка потемнела, на его теле там, где ей было видно, образовалась беспорядочная вязь. — Или мотивы, — добавил Демейзен. Линии образовали концентрические серебристые круги на его коже, самый крупный размером с ладонь — на верхней части его груди.

Она протянула руку, беря его ладонь, и принялась разглядывать круги на тыльной стороне. Она пригляделась (она по-прежнему считала, что зрение у нее значительно превосходит зрение любого нормального сичультианца, хотя бы уже тем, что значительно улучшились возможности фокусировки) и увидела крохотные серебристые нити, переходящие из одного круга в другой. Толщиной в волосок, подумала она. Нет, еще тоньше.

Она разглядывала серебристые круги на его коже, похожие на рябь в пруду, куда сразу бросили несколько камней. Круги расширялись, сливались, образовывали пересечения толстых, словно сплетенных жгутом, линий и линий гораздо более тонких, петляющих между жгутами. Цвет менялся от серебристого к золотистому, отчего возникало впечатление, будто Демейзен помещен в сверкающую проволочную сетку.

— Я, конечно, могу изменять татуировку мысленно, — сказал он. — Вам придется управлять ею с помощью интерфейса; может быть, иметь некое подобие пульта в этой вязи, на случай, если вам захочется изменить что-нибудь. Какая-нибудь стилизованная клавиатура или набор глифов на запястье. Или просто закодированная последовательность отпечатков пальцев в любом месте. Хотя этим можно управлять и с терминала. Ну, это можно решить позднее.

Она слушала вполуха, разглядывала рисунок.

— Удивительно, — выдохнула она.

— Нравится? Берите, — сказал он.

Она, не выпуская его руки, подняла на него взгляд.

— А это не больно? — спросила она.

Он рассмеялся.

— Конечно нет.

— А нет тут никаких хитростей?

— Хитростей? — несколько мгновений он недоуменно смотрел на нее. — А-а, так вы имеете в виду, нет ли у этой медали обратной стороны?

— Возможно, я, оглядываясь назад из будущего, пожалею, что не знала чего-то в этот момент. Мне бы хотелось, чтобы этого не было.

Она беспокоилась, как бы не обидеть его, не обидеть корабль своей осторожностью, подозрительностью. Но Демейзен только сложил губы трубочкой и задумался.

— Ничего такого мне не приходит в голову. — Он пожал плечами. — В любом случае, если хотите, то это ваше. — Татуировка уже начала двигаться по его телу, переходя из серебристых кругов в извилистые серые линии, соскальзывая тем же путем, каким распространялась по телу — вверх по одной руке, вниз с головы, лица и шеи, прочь с груди и назад на другую руку. В конечном счете она снова свернулась в серо-синий клубок и улеглась на его ладони.

Она все еще держала его руку.

— Хорошо, — сказала она. — Я ее возьму.

— Держите так свою руку.

Татуировка двинулась по его ладони, покатилась по двум его пальцам на ее, потом на ладонь, запястье, предплечье. Она лишь чувствовала, как щекочет ее смуглую кожу, слегка колышутся короткие волоски на ее предплечье. Она почему-то думала, что татуировка будет холодной, но у нитей была температура кожи.

— Хотите какой-то определенный рисунок? — спросил Демейзен.

— Тот первый, что был у вас, — сказала она, глядя, как нити распространяются на ее пальцы — она сжала их. Никакого сопротивления, никакого чувства напряжения даже там, где нити, казалось, были впечатаны в костяшки ее пальцев. На ее предплечье появился тот рисунок, который возник у него первым — со спиралями и вихрями. Она подняла рукав, чтобы разглядеть получше. — Я смогу изменить его позднее? — спросила она, кинув на него взгляд.

— Да, — ответил он, слегка пожимая ей руку. — Теперь можете меня отпустить.

Она улыбнулась и выпустила его пальцы.

Татуировка ровно расползлась по верхней части ее груди, она почувствовала, как нити слега щекочут ее спину, быстро распространяясь между лопаток, направляются к другой руке. Нити опутали ее грудь, торс, распространились на шею, лицо и голову. Она чувствовала, как они ползут по ее животу, перетекают на ягодицы, потом она сделала шаг к Демейзену.

— Могу я?.. — начала было она, и тут же в его руке появилось зеркало, в котором она увидела свое лицо. Она подняла вторую свою руку — нити с запястья ползли на ее пальцы, легко проскользнули под серебристым колечком терминала. Она снова посмотрела на свое отражение.

— Зеркало, — сказал Демейзен. Он повернул зеркало другой стороной. — Или инвертор. Иным словом, экран.

Она хохотнула и покачала головой, глядя, как темные нити расползаются по ее лицу, словно мельчайшие, тончайшие прожилки на листке. Она коснулась пальцами лица — на ощупь никаких изменений. Ее пальцы оставались такими же чувствительными, как прежде, а щека — такой же гладкой.

— Пусть они станут серебристыми, — прошептала она.

— Как вам угодно, мадам, — ответил он.

Нити засеребрились. Она посмотрела на свое лицо. Нет, когда у нее была черная кожа, серебро смотрелось лучше.

— Черные, пожалуйста.

Нити приобрели идеально черный цвет. Она почувствовала, как нити, завершая рисунок, расползаются по ее торсу и спине. Они соединились между ее ног рядом с вагиной и анусом, но не коснувшись их. Потом нити устремились на ее ноги, спиралями обвили ее голени, щиколотки.

Она оттянула материю блузки, заглянула под нее.

— А они имеют какую-то прочность? — спросила она. — Они могут поддерживать, заменять бюстгальтер?

— Естественно, они обладают некоторой прочностью на растяжение, — тихо сказал Демейзен. Она чувствовала и — передок блузы был все еще оттянут — увидела, как татуировка чуть подтянула ее грудь. Потом нити чуть подтянули ее грудную клетку ниже грудей. Она отпустила блузку, ухмыльнулась ему.

— Не то чтобы я тщеславна, — сказала она с неожиданной стыдливой улыбкой. — Или мне так уж нужна эта татуировка. Можете отпустить ее, как было.

Давление ослабло и исчезло, на мгновение она почувствовала вес своих грудей, потом вернулось обычное ощущение.

Демейзен улыбнулся.

— А еще она может принимать цвет кожи.

Она почувствовала, как нити смыкаются на ее подошвах под тонкими стельками тапочек. В тот же момент татуировка исчезла. Она снова уставилась на свое изображение в инвенторе. Никаких следов татуировки не осталось. Она снова пощупала пальцами лицо. По-прежнему ничего.

— Можно вернуть? — спросила она, сразу почувствовав, что ей не хватает татуировки.

Нити медленно вернулись на ее кожу, изменив цвет с абсолютно кожного до черного как смоль, словно на древних фотографиях.

— Из чего она сделана? — спросила она.

— Снесенные с орбит атомы трансфиксора, плетеные молекулярные цепочки экзотики, многофазовые конденсаты, эфайны наноразмера, улучшенные пикогели… много еще чего. — Он пожал плечами. — Вы ведь не ждали чего-то простого вроде «пластика» или «запоминающая ртуть»?

Она улыбнулась.

— Вы сами это сделали?

— Конечно. По существующим шаблонам, но повозился. — Татуировка закончила распространяться по ее коже и перестала двигаться. Она на мгновение закрыла глаза, поиграла пальцами, покрутила обеими руками на манер ветряной мельницы. Ничего не почувствовала. В том, что касалось ее кожи, татуировка не привнесла никаких новых ощущений.

— Спасибо, — сказала она, открыв глаза. — А снять ее можно так же быстро?

— Немного быстрее.

Она приложила руку к коже под глазницей.

— А могла бы она остановить кого-то, если он попытается ткнуть мне в глаз заточенной палкой?

Тонкая сеточка темных линий возникла перед ее правым глазом рядом с тем местом, где были ее пальцы. Он почувствовала это — не то чтобы боль, но давление на кожу вокруг глаза было очевидным.

Она ухмыльнулась.

— А можно ли защитить какие-либо другие отверстия или части тела? — спросила она.

— Она может действовать как туалетная бумага, — обыденным тоном сказал Демейзен. — Или как пояс невинности, если вы пожелаете. Вам нужно будет научиться управлять ею с помощью вашего терминала. Для всяких сложных штук придется поучиться.

— А что еще она может?

На его лице появилось мучительное выражение.

— Пожалуй, это все. Я бы не стал прыгать с высоких зданий, рассчитывая, что эта татуировка спасет вас, потому что она не спасет. Разобьетесь в лепешку.

Она отступила на шаг, посмотрела на свои руки, потом подошла к нему и обняла.

— Спасибо, Демейзен, — шепнула она ему в ухо. — Спасибо, корабль.

— Не за что, — ответила аватара. Он тоже обнял ее за плечи с точно — она готова была голову дать на отсечение — таким же усилием, какое приложила она. — Я очень рад, что вам понравилось.

Ей очень понравилось. Она еще несколько мгновений не выпускала аватару из объятий, почувствовала, как Демейзен похлопал ее по спине. Она задержала объятия еще на миг — не последует ли за этим что-нибудь еще. Ничего не последовало.

Любой нормальный мужчина, подумала она… Но он, конечно, как раз и не был нормальным мужчиной. Она похлопала его по плечу и отпустила.

ГЛАВА 17

Семсаринский пучок представлял собой тускловатую дугу молодых звезд, разбросанных по громадным тонким вуалям затеняющего, блокирующего свет межзвездного газа. Пучок торчал из основной массы галактики, как единственный причудливо загнутый волосок из встрепанной шевелюры. Экспедиционный корабль Контакта «Бодхисаттва» НАСП — на активной службе Покойни — доставил Йайм Нсокий к месту рандеву в пучке через шестнадцать дней после того, как подобрал ее с орбитали. Место рандеву называлось Непадший Булбитианец.

Булбитианцы потерпели поражение в большой войне много лет назад. То, что теперь называлось Булбитианцами — Падшими или нет, — были основными обиталищами этого вида: просторные космические сооружения, похожие на два громадных, темных, обильно украшенных торта, соединенных основаниями. Они имели в среднем около двадцати пяти километров как в диаметре, так и от вершины до вершины, а потому по стандартам обиталищ были довольно малы, хотя в сравнении с космическим уровнем, достигнутым другими цивилизациями, вполне внушающими уважения. Сами Булбитианцы принадлежали к виду прыгающих: маленькие, одноногие, и к моменту начала войны, которая их уничтожила, этот вид был довольно древним. Насколько было известно, к настоящему времени не осталось подтвержденных биологических следов этой расы.

Остались только их космические сооружения, и почти все из них более не находились в космосе — они были Падшими Булбитианцами, кораблями/обиталищами, намеренно и осторожно опущенными через атмосферу ближайшей годной для этого планеты, имеющей твердую поверхность, и сделали это хакандра — победители в той войне, — чтобы увековечить свою победу. Опущенные на поверхность планеты громадные структуры рухнули под собственной тяжестью и образовали руины — гигантские, размером с город и высотой с горные хребты.

Хакандра даже не потрудились снять с этих структур что-либо, кроме самых продвинутых систем вооружения, прежде чем приземлить их на поверхность выбранных планет, а это означало, что (Булбитианцы были завзятыми творцами и собирателями всевозможных технологий, подарков и приспособлений) Падшие Булбитианские структуры оказались воистину необыкновенными, — чтобы не сказать в высшей степени опасными — настоящими технологическими сокровищницами для любой развивающейся нации, если таковой повезло и она попала на раздачу (а еще если ей повезло настолько, что ни один из ее крупных городов не был расплющен неожиданно свалившейся с небес структурой — хакандра были не слишком разборчивы в выборе мест для сброса своих трофеев).

Искусственные интеллекты, которые контролировали эти структуры, были либо полностью деактивированы безразличными хакандра, либо каким-то образом сумели восстановиться после частичного разрушения, потому что удивительное свойство как Падших, так и Непадших Булбитианцев состояло в их способности оставаться в некотором смысле живыми, их процессинговые и вычислительные субстраты оставались в рабочем состоянии вплоть до полного разрушения структуры, в которой они находились. И еще они все без исключения по своему характеру пребывали в диапазоне от эксцентричности до возможного безумства, а кроме того, казалось, все еще обладали способностями, которые указывали на связи с одной или более цивилизацией Старейшин или даже Сублиматов, несмотря на отсутствие каких-либо указаний на то, что сам вид хотя бы частично продвинулся в этом направлении.

К тому времени, когда эти связи или способности были осознаны в полной мере, хакандра — которых даже друзья считали стильным, но бесцеремонным и немного оторванным видом — по меньшей мере почти совсем потеряли интерес ко всему этому делу, встав на путь сублимации и распродав свои цивилизационные побрякушки в царстве Реала, где материально значимое все еще имело значение.

Менее четверти процента Булбитианцев оставались Непадшими — иными словами, все еще пребывали в космосе — и демонстрировали не больше врожденного рационализма, чем их падшие родственники. Их искусственные интеллекты тоже, казалось, были деактивированы, они освободились от всех биологических рудиментов вида, который их создал, они тоже были разграблены за прошедшие сентиэоны (хотя в их случае это было сделано теми, кто по крайней мере уже владел технологией космических путешествий), и они тоже вроде бы вернулись к жизни столетия или тысячелетия после того, как они вместе с видом, их породившим, были признаны мертвыми.

Непадшие Булбитианцы находились на окраине галактики, вдали от твердых, имеющих атмосферу планет, выбранных хакандра для приземления подавляющего большинства структур, и всегда оставались подозрения, что им просто не хватило пороху разобраться со всеми.

Непадший Булбитианец в Семсаринском пучке находился в остаточном облаке гигантской газовой протозвезды, которая сама по себе была частью бинарной системы коричневого карлика, отчего гигантский двойной торт Булбитианца купался в длинночастотной радиации всей системы, остающейся туманисто-пыльной, и ее искусственно поддерживаемых небес, пронизанных сине-белым сиянием более молодых звезд пучка, где их свету удавалось пробиваться через громадные, медленно вращающиеся облака и туманности пыли, все еще находящиеся в процессе создания нового солнца.

Этот конкретный Булбитианец за прошедшие миллэоны колонизовался несколькими разными видами, и нынешние номинальные его обитатели были вообще никто. Когда-то, давным-давно, эта структура имела стабилизатор типа черной дыры, помещенный в ее выхолощенную сердцевину и обеспечивающий треть гравитации от той, что пангуманоиды решили считать стандартной. Это было очень близко к тому максимуму, который мог выдержать Непадший Булбитианец, не обрушаясь внутрь себя самого. То, что изначально структуре было придано вращательное движение, которое обеспечивало некое подобие гравитации, мало чему помогало, однако теперь вращение прекратилось, и это означало, что (вследствие отсутствия вращения и присутствия сингулярности) верх стал низом, а низ — верхом.

Люди пытались раскрутить Булбитианцев прежде и заплатили за это своими жизнями (обычно умирая мучительной смертью); сами структуры, казалось, противились тому, чтобы ими манипулировали, и либо активировали свои защитные системы, о наличии которых никто не знал, либо призывали на помощь чьи-то в высшей степени эффективные ресурсы.

Что касается этого конкретного Булбитианца, то он позволил поместить в его сердцевину сингулярность, но (при том, что во всех других отношениях он оставался таким же эксцентричным, своевольным, а временами убийственно непредсказуемым, как и любой другой Булбитианец) никто никогда не осмеливался предпринять попытку извлечь из него эту черную дыру, хотя она, вероятно, делала систему в такой же степени неустойчивой физически, какой она была непредсказуемой в поведенческом плане.

Кто последним заправлял на Булбитианце или что с ними случилось, не было известно. Это, несомненно, вызывало беспокойство, хотя и не большее, чем любое неожиданное явление, связанное с какими-либо другими Булбитианцами.

Кто бы они ни были, можно было точно сказать, что они любили жару, туман и сырость.

«Бодхисаттва» очень медленно (словно толстенная игла, пытающаяся убедить воздушный шарик, что она его прокалывает не для того, чтобы он схлопнулся, а из чистой вежливости) вошел в гигантский — диаметром шесть тысяч километров — пузырь туманистого воздуха, окружавший Булбитианца.

Йайм следила за осторожным, мягким движением на экране в своей каюте и одновременно собирала вещи в сумку на тот случай, если ей придется покидать корабль в срочном порядке. Наконец влажный хвостовик вышел из сияюще-липкой внутренней поверхности атмосферного пузыря Булбитианца. Изображение начало наклоняться — корабль повернулся, чтобы принять положение, совместимое с мягким полем гравитации структуры.

— Вошли благополучно? — спросила Йайм, закрывая сумку.

— …благополучно, — ответил корабль.

Не существовало каких-либо подтвержденных сведений того, что корабли Культуры пострадали или погибли от действий Булбитианцев, но космические аппараты других цивилизаций, достигших такого же технологического уровня, — и, возможно, таких же высот нравственности, — время от времени, по крайней мере предположительно, получали странные повреждения или полностью исчезали, а потому даже суда Культуры (которые обычно были не из пугливых) не спешили с радостными криками на встречу со средним Булбитианцем.

«Бодхисаттва» двигался сквозь парниковую атмосферу медленно смещающихся погодных систем, гигантских серо-коричневых пузырей облаков и длинной, широкой пелены темных проливных дождей.

— Полагаю, вы — Йайм Нсокий, — сказала пожилая дама. — Добро пожаловать на Непадший Булбитианец Семсаринского пучка.

— Благодарю. А вы?..

— Фал Двелнер, — сказала женщина. — Прошу, возьмите зонт.

— Позвольте мне, — сказал корабельный автономник и принял предложенное устройство, прежде чем Йайм успела его взять. Они все еще находились под кораблем, а потому пока были защищены от дождя. Темнота стояла такая, что главным источником света была большая аура автономника, имевшая сейчас официальный голубой цвет с примесью зелени добродушного юмора.

«Бодхисаттва» перед этим медленно задним ходом подошел к единственному посадочному входу в структуру, остановился в нескольких метрах над покрытой лужами поверхностью посадочного пирса, изготовленного из древних щербатых металлов цвета грязи. От части корабля, ближайшей к широкому аркообразному причалу Булбитианца, до самого входа оставалось всего двадцать метров, но поток дождя был настолько силен, что пересечь платформу пирса, над которой стояла сплошная водная стена, и не промокнуть до нитки было невозможно.

— Я ждала кое-кого другого, — сказала Йайм, пока они шли, хлюпая по лужам, под поверхностью корабля. Она обнаружила, что в условиях низкой гравитации подражает плавучей, прыгающей походке встречавшей. Капли дождя были громадные, падали медленно, представляли собой чуть удлиненные сферы. В условиях низкой гравитации брызги взлетали высоко вверх, ее сапожки по щиколотку и брюки были уже довольно мокрые. На госпоже Двелнер были матовые высокие сапожки и одежда в обтяжку — и то, и другое было явно куда как практичнее в этих условиях. Йайм сама несла свою сумку. Воздух здесь был теплый и такой влажный, что ей казалось, будто к ее щекам приложили кусок пропитанной материи, напитанной влагой телесной температуры. Атмосферное давление, казалось, прыгало, словно застывшая масса корабля в миллион тонн и в самом деле каким-то образом давила на нее, хотя в реальности он удерживался в измерении, которого даже не было видно в рамках доступных для нее координат, и в данный момент ничего не весил.

— Да-да, вы ждали господина Нопри, — сказала, кивнув, Фал Двелнер. — К сожалению, он задерживается ввиду неустранимых обстоятельств. — Судя по ее виду, Двелнер доживала последнюю четверть жизни — подвижная, но хрупкая и седоволосая с лицом, на котором отчетливо виднелись морщины. — Он здесь представитель вашей Покойни. А я состою в миссии Нумины.

Нумина была подразделением Контакта, которое занималось сублиматами или по крайней мере пыталась заниматься. Иногда Нумину называли «Департамент какого хера?».

— И что же это за неустранимые обстоятельства, которые задерживают господина Нопри? — спросила Йайм громким голосом, перекрикивая шум дождя. Они подходили к тому месту, где громадный, словно обрубленный нос корабля возвышался, как обсидиановый утес в исхлестанном дождем воздухе. Корабль вытянул поле, чтобы защитить их от дождя, сухой коридор шириной три метра протянулся по всей длине пирса до ярко освещенного входа.

— Эти Булбитианцы — они такие старые и смешные, — тихо сказала Двелнер, поднимая бровь. Она встряхнула зонтик и раскрыла его, кивнула корабельному автономнику, который был гладок, как кусок мыла, и на старомодный манер имел в длину около метра. Автономник произвел некий звук, который мог означать что-то вроде «Гмм», и, когда они вышли из-под носа корабля, раскрыл зонтик над Йайм.

Корабль закачался, вся его трехсотметровая длина заметно затряслась, когда исчез коридор, проложенный им в стене дождя, и струи загрохотали вокруг них. Ливень был настолько силен, что рука Двелнер зримо опустилась под грузом воды, падающей на зонт в ее руке. С учетом того, что они двигались в условиях гравитации в три раза ниже стандартной, масса воды на зонте, вероятно, была достаточно велика, либо же старушка стала совсем немощной, подумала Йайм.

— Дайте мне, — сказала Йайм, беря защищавший ее зонт из манипуляционного поля автономника. Она кивнула в сторону Двелнер, и автономник тут же легко переместился в потоке и мягко перехватил ручку зонта у пожилой дамы.

— Спасибо, — сказала Двелнер.

— Я только что видела, как вас тряхнуло, да? — спросила Йайм у автономника.

— Видели.

— И что это значило?

— В любом другом месте я бы рассматривал это как атаку, — небрежно ответил корабль через автономника. — Нельзя влезать в поля ЭКК, даже если они всего лишь защищают кого-то от дождя.

Госпожа Двелнер фыркнула. Йайм посмотрела на нее, потом спросила у автономника:

— И Булбитианец может делать такие вещи?

— Он может попытаться, — ответил автономник голосом учтивой убедительности, — при явной угрозе, если бы я ему не позволил, он бы рассердился и приложил бы больше усилий, что, как я уже сказал, в любом другом месте я бы воспринял как эквивалент вызова. Однако границы моих собственных полей не были поставлены под угрозу, ведь я же в конечном счете корабль Покойни, а мы здесь на особенно чувствительном и необычном Булбитианце, так что я ему уступил. Это все же его территория, а я гость и пришелец в одном лице.

— Большинство кораблей остаются за пределами пузыря, — сказала Двелнер, тоже возвышая голос, чтобы ее было слышно за ливнем, — они приближались к входу, и к звукам дождя добавились звуки струй, падающих с высокого фасада. Желтый свет внутри проникал сквозь густые дрожащие капли дождя, словно сквозь покрытый рябью прозрачный занавес.

— Я знаю, — сказал корабль. — Но, как я уже говорил, я — корабль Покойни. Но если Булбитианец предпочитает, чтобы я оставался за пределами его атмосферного пузыря, я пойду ему навстречу. — Автономник демонстративно повернулся к Йайм. — Я оставлю шаттл.

С последним напором дождя на прогибающуюся материю зонтов они вошли в широкий вход, где их встретил рослый молодой человек, одетый почти так же, как Йайм, хотя и менее аккуратно, чем она. Он пытался открыть свой зонт, и у него ничего не получалось. Он выбранился себе под нос, поднял голову, увидел их, прекратил браниться и отбросил зонт в сторону.

— Госпожа Двелнер, спасибо, — сказал он, кивая пожилой женщине, которая подозрительно посматривала на него. — Госпожа Нсокий, — сказал он, беря ее руку в свои. — Добро пожаловать.

— Господин Нопри? — сказала Йайм.

Он засосал воздух сквозь зубы.

— Понимаете, и да, и нет. — На его лице появилось мучительное выражение.

Йайм посмотрела на Двелнер — глаза у той были закрыты, и она, вероятно, покачивала головой. Йайм снова перевела взгляд на Нопри.

— Что вам дает основания говорить «нет»?

— В техническом смысле лицо, которое вы ожидали увидеть (тот «я», которого вы ожидали увидеть), мертво.

На столе стоял древний телевизионный приемник в деревянном корпусе, у него был выпуклый стеклянный экран, и он показывал черно-белую картинку. На экране появились с полдюжины темных форм, похожих на длинные оконечники копий, летящих с черных небес, освещаемых вспышками молний. Он протянул руку и выключил его.

Доктор постучала ручкой по своему блокноту. Она была бледная, с коротко стриженными каштановыми волосами, в очках, а по возрасту — в два раза моложе его. На ней был невзрачный серый костюм и белый халат — обычный, докторский. На нем — обычная полевая армейская форма.

— Вам следует досмотреть это до конца, — сказала она.

Он посмотрел на нее, вздохнул, протянул руку и снова включил телевизор. Темные формы, похожие на оконечники пик, перестроились в полете, выписывая кривые то ли в воздухе, то ли в пустоте. Камера с особым упорством отслеживала один из оконечников, она вела его, когда все остальные уже исчезли. Он пролетел мимо того места, где была установлена камера, изображение накренилось, следуя за ним. Экран заполнился светом.

Изображение было плохое, слишком маленькое, слишком зернистое и нечеткое, чтобы понять происходящее, даже если бы картинка была цветной. В чуть позелененном черно-белом изображении вообще ничего нельзя было разобрать. Теперь оконечник был практически не виден, о его присутствии говорила лишь быстро сжимающаяся тень, частично затмевающая огни, озера и реки света внизу.

Потом от огней внизу, казалось, отделилась светящаяся точка и устремилась навстречу оконечнику, который теперь летел кубарем, мигал и крутился еще отчаяннее, пока поднимающаяся точка света не пролетела мимо него и камеры. Еще с дюжину световых точек поднялись с залитого светом поля, за ними последовал еще один, более мощный залп, потом еще один. Видимые на искажающем краю экрана новые искорки веером поднялись навстречу другим оконечникам. Тот оконечник, за которым следила камера, увернулся от трех летящих вверх огоньков, но один из трех мигнул, едва пролетев мимо, и мгновение спустя появились четкие очертания оконечника на фоне вспышки, на три четверти с одной стороны его охватило пламя, которое вскоре объяло его целиком, и в этом сиянии пропало все то, что было видно внизу прежде.

Экран затопило светом. Даже на таком старом, грязноватом экране от этой вспышки стало больно глазам.

Потом экран потемнел.

— Удовлетворены? — спросил Ватюэйль.

Молодая доктор ничего не ответила, записала что-то у себя в блокноте.

Они сидели в безликом кабинете, наполненном безликой мебелью. Они сидели на двух дешевых стульях перед столом. Старинного вида телевизор стоял на поверхности стола между ними, по столу и полу петлял провод питания. Окно с приоткрытыми вертикальными жалюзи выходило в отделанный белой плиткой световой колодец. У белых плиток был грязноватый вид, и световой колодец пропускал мало света. Гудящая тусклая флуоресцентная лампа была установлена в углу потолка и источала яркое сияние, которое придавало бледному лицу молодого доктора нездоровый оттенок. Возможно, и его лицу тоже, хотя у него кожа была более смуглая.

Ощущение незначительного покачивания, чувство, будто вся комната немного ходит из стороны в сторону, противоречило четкой уверенности, что они находятся в обычном здании на земле. В различных колебаниях наблюдалась определенная регулярность, периодичность, и Ватюэйль попытался высчитать продолжительность интервалов. Похоже, таких интервалов было два: долгий, длившийся около пятнадцати или шестнадцати сердцебиений, и короткий, приблизительно в треть первого. Он использовал сердцебиения, потому что у него не было часов, или телефона, или терминала, да и настенных часов в комнате нигде не было видно. На руке у доктора были часы, но слишком маленькие — он на них ничего не видел.

Вероятно, они находились на корабле или барже. Может быть, в каком-то плавучем городе. Он понятия не имел: он только что пробудился здесь, оказался на дешевом стуле в этой простой комнате, где ему показывают низкого качества видео на древнем телевизоре. Он уже успел обследовать помещение — дверь была заперта, световой колодец уходил вниз на четыре этажа и заканчивался маленьким закрытым двориком, заваленным листьями. Молодая доктор села на стуле, попросила сесть и его, стала делать записи в блокноте, пока он осматривал все вокруг. Ящики в единственном здесь письменном столе — деревянном, видавшем виды — были тоже заперты, как и единственный помятый стальной шкаф. Ни телефона, ни экранов связи, ни терминалов или признаков того, что что-то разумное и полезное здесь присутствует или подслушивает, не наблюдалось. Совсем с ума сойти — тут даже был выключатель для лампы.

Он посмотрел через плечо доктора на записи, которые она делала, но она писала на неизвестном ему языке. Интересно, спрашивал он себя, сколько у него будет времени, прежде чем его остановят, если он начнет угрожать доктору или попытается сломать хлипкую на вид дверь.

Он поднял голову на явно подвесной потолок. Может быть, ему удастся выползти отсюда.

— Скажите мне, что вы хотите знать, — сказал он.

Доктор сделала еще одну запись, закинула ногу на ногу, сказала:

— Что, по-вашему, мы можем хотеть узнать?

Он поднес руки к лицу, провел ладонями от носа к ушам.

— Что ж, — ответил он, — я этого не знаю, так?

— С чего вы взяли, что мы можем хотеть узнать что-то?

— Я атаковал вас, — сказал он, показывая на деревянный ящик с экраном. — В этой штуке сидел я, и я вас атаковал. — Он взмахнул руками, оглянулся. — Но меня сбили. Похоже, нас всех перехватили. И теперь я здесь. Какую бы часть меня вы ни спасли, вы могли бы получить информацию напрямую по кодам, просканировав остатки. Я вам не нужен, и я понять не могу, почему я здесь. Единственное, что мне приходит в голову: вы хотите узнать еще что-то. Или, может, это первый круг Ада? И я должен буду торчать здесь, пока меня не замучат тоской до смерти?

Она сделала еще одну запись.

— Может, нам стоит еще раз посмотреть экран? — предложила она. Он вздохнул. Она снова включила телевизор. Черное тело в виде оконечника копья падало с неба, освещенного вспышкой молнии.

— Да нет, просто умер — и все.

Йайм натянуто улыбнулась.

— Я думаю, вы профанируете нашу профессию, господин Нопри, если относитесь к прекращению жизни с таким небрежением.

— Да знаю я, знаю, знаю, — с жаром сказал он, энергично кивая. — Вы безусловно совершенно правы. Но это все ради дела. Это необходимо. Я очень серьезно подхожу ко всей этике Покойни. Но тут — ха-ха — особые обстоятельства.

Йайм спокойным взглядом посмотрела на него. Нопри был худощавым растрепанным молодым человеком с горящими голубыми глазами, бледной кожей и лоснящейся лысиной. Находились они в том, что носило название Офицерский клуб, главное социальное пространство для приблизительно сорока граждан Культуры, составлявших около половины процента Булбитианского населения, в высшей степени разнообразного и немногочисленного. Клуб размещался в том, что для Булбитианского вида служило чем-то вроде зала для игр. То, что раньше было потолком — а теперь стало полом, — было усажено огромными многоцветными конусами, похожими на некие аляповатые толстые сталагмиты.

Маленькие колесные автономники, бродившие по просторному клубу, разносили еду, напитки и наркочаши; Булбитианцы, судя по всему, могли реагировать совершенно непредсказуемо, когда другие виды использовали поля внутри них, а потому автономники имели колеса и многосуставные руки, а не левитировали с помощью своих антигравитационных устройств и не использовали поля-манипуляторы. И все же, как заметила Йайм, корабельный автономник, казалось, не испытывал никаких неудобств, паря на уровне стола.

Она и Нопри сидели за столом вместе с автономником, тогда как Двелнер вернулась к исполнению своих обязанностей. В этом теплом, но приятным образом обезвлажненном пространстве заняты были еще два столика. За ними сидели группки из четырех-пяти человек, у которых по портновским стандартам Культуры был довольно неказистый вид, все они, казалось, были заняты только собой. Йайм, еще до того как Нопри сказал ей, догадалась, что эти люди ждут рандеву с кораблем, который должен прибыть в течение ближайших двух-трех дней с «Полного внутреннего отражения», ВСК, который был одним из кораблей Культуры, называвшихся «Изпамятистертые», флота Забытых сверхсекретных кораблей-осеменителей, которые должны быть задействованы после катастрофы, если таковая случится.

— И что же это за «особые обстоятельства», господин Нопри? — спросила она.

— Я пытался поговорить с Булбитианцем, — сказал Нопри.

— И разговор с ним кончается смертью?

— Да, довольно часто.

— Как часто?

— На настоящий момент двадцать три раза.

Йайм была в ужасе. Она отхлебнула из стакана, прежде чем сказать:

— Эта штука двадцать три раза убивала вас? — Голос ее непроизвольно перешел на потрясенный шепот. — Вы имеете в виду — в виртуальной среде?

— Нет, по-настоящему.

— Он вас убивал по-настоящему?

— Да.

— Убивал в Реале?

— Да.

— И что — каждый раз реконфигурация?

— Да.

— Так вы что, приехали сюда с запасом тел-заготовок? Как вы можете?

— Нет, конечно. Он сам делает мне новые тела.

— Он? Булбитианец? Он делает вам новые тела?

— Да. Перед каждой попыткой поговорить с ним я делаю свою резервную копию.

— И он каждый раз вас убивает?

— Да. Но это только пока.

Йайм несколько мгновений смотрела на него.

— В этом случае, может быть, более благоразумная линия поведения состоит в молчании?

— Вы не понимаете.

Йайм вздохнула, поставила стакан, откинулась к спинке стула, сплела пальцы на талии.

— И, несомненно, так и буду оставаться в неведении, пока вы меня не просветите. Или я могу поговорить с кем-нибудь другим из вашей команды, с кем-нибудь более… — она помедлила, потом закончила: — Вменяемым. — Голубоватая аура автономника приобрела чуть розоватый оттенок.

Нопри словно и не заметил оскорбления. Он нетерпеливо подался вперед.

— Я убежден, что Булбитианец поддерживает контакт с сублиматами, — сказал он.

— Да? Разве это не в сфере ведения наших коллег из Нумины? Например, госпожи Двелнер?

— Да. И я говорил с ними об этом, но этот Булбитианец хочет общаться только со мной — не с ними.

Йайм задумалась.

— И даже тот факт, что при каждой вашей попытке он вас убивает, не может поколебать вашу веру в это убеждение?

— Бога ради, — сказал Нопри. — Тут ни при чем вера. Я могу это доказать. Если не сейчас, то скоро. — Он погрузил лицо в пары, поднимающиеся над наркочашей, сделал глубокий вдох.

Йайм посмотрела на автономника.

— Корабль, вы все еще слушаете?

— Слушаю, госпожа Нсокий. Очарован каждым словом.

— Господин Нопри, сколько человек в вашей команде — восемнадцать? — Нопри кивнул, задержав дыхание. — У вас здесь есть корабль? — Нопри отрицательно покачал головой. — Может быть, Разум?

Нопри выпустил изо рта облачко и закашлялся.

Йайм снова повернулась к автономнику.

— У команды, в состав которой входит господин Нопри, есть здесь Разум или искусственный интеллект?

— Нет, — ответил автономник. — И у команды Нумины тоже нет. Ближайший Разум в настоящий момент, если не считать, конечно, мой собственный, вероятно, находится в корабле, направляющемся сюда с «Полного внутреннего отражения». Здесь нет Разумов или истинных искусственных интеллектов. По крайней мере Разумов и интеллектов Культуры.

— Он не очень расположен к Разумам или искусственным интеллектам, — подтвердил Нопри, отирая глаза. Он снова вдохнул из наркочаши. — К автономникам он чуть более толерантен, если откровенно. — Он посмотрел на автономника и улыбнулся.

— Есть какие-либо известия от корабля с «Полного внутреннего отражения»? — спросила Йайм.

Нопри покачал головой.

— Нет, тут никогда не бывает никаких новостей. Они не любят раскрывать расписания. — Он снова сделал глубокий вдох из чаши, но на этот раз быстро выдохнул. — Они либо появляются без предупреждения, либо вообще не появляются.

— Вы думаете, он может не появиться?

— Нет, вероятно, он появится. Но гарантии никакой нет.

Нопри проводил Йайм в ее покои — невероятно большое многоуровневое пространство, примыкающее к громадному искривляющемуся коридору. Чтобы добраться сюда пешком из Офицерского клуба, потребовалось бы около получаса, поэтому они воспользовались услугами одного из колесных автономников, который прихватил их стулья вместе с ними и покатился по темному высокому коридору в направлении ее покоев. Они катились по странному опрокинутому интерьеру Булбитианца, и Йайм подняла голову к высокой перевернутой арке потолка. Они снова находились в низшей точке небольшой долины. Автономник катился по ровному, узкому полу шириной около метра. Потом стены стали ребристыми, и теперь впечатление возникало такое, будто они двигаются по выпотрошенному нутру какого-то гигантского животного. Ребра расширялись в направлении к широкому плоскому потолку, где расстояние между ними достигало двадцати, а то и более метров.

— Они любили высокие потолки, да?

— Прыгающие виды любят высокие потолки, — ответил Нопри.

Она попыталась представить себе это место, наполненное одноногими существами, которые его и создали, вообразить, как они прыгают на своей единственной ноге. И конечно, головой вниз — она двигается по потолку, а они прыгают к ней навстречу, приближаются с каждым скачущим шагом, а потом возвращаются на свой широкий пол. В прежние времена громадная структура вращалась бы, создавая уровень гравитации, предпочтительный для этих существ, сейчас же осталась только неприятная тяга, являющаяся следствием балансирования на кривой гравитационного колодца сингулярности.

— Эта штука больше вообще не вращается? — спросила она.

— Очень медленно, — сказал корабельный автономник после паузы, когда стало ясно, что Нопри не ответит. — Это вращение настроено на вращение самой галактики.

Она задумалась.

— Это медленно. Интересно почему?

— Все остальные тоже так, — сказал Нопри, кивая.

— Спасибо, — сказала она, когда дверь в ее покои, повернувшись, словно клапан, раскрылась. Корабельный автономник чуть поклонился и вплыл внутрь, неся ее сумку с вещами.

Нопри заглянул через ее плечо в сумеречное пространство.

— По-моему, тут ничего. Хотите, чтобы я остался?

— Очень мило с вашей стороны, но нет, — ответила она.

— Я не имел в виду для секса, — сказал он. — Для компании.

Она проводила взглядом маленького колесного автономника, который увез Нопри, потом повернулась к своим покоям. Эта дверь когда-то, вероятно, была чем-то вроде окна на высоте потолка. Вот почему она поворачивалась вокруг своей горизонтальной оси, оставаясь в открытом состоянии толстенным препятствием в середине трехметрового дверного проема. Йайм поднырнула под дверь, и та закрылась за ней.

Помещение, в котором она оказалась, имело довольно замысловатый вид: много уровней и ниш, стены которых терялись в сумерках. Несомненно, оно было более пригодным для обитания до того, как перевернулось с ног на голову.

К ней подплыл корабельный автономник и сообщил, что он обнаружил своеобразную кровать — он не сомневался в назначении этого предмета — на жидкостной основе, пригодную и безопасную для гуманоидов.

Местонахождение ванной еще предстояло выяснить.

— Вы — солдат? — спросила молодой доктор.

Ватюэйль закатил глаза.

— Кем я только не был — солдат, морской офицер, морпех, летающий боец, подводник, космический воин, вакуумный воин, чистый интеллект, внедряющийся в военные аппаратные средства противника или в его программы. Вам это в новинку? Существует Соглашение о методах и средствах ведения войны, доктор; я не должен подвергаться пыткам или неавторизованному вмешательству. Вы имеете право считать мой код и все его содержимое, но вам запрещено вторгаться в мое сознание. И тем более запрещено — в целях наказания.

— Вам кажется, что вы подвергаетесь какому-то наказанию?

— Почти, — ответил он ей. — Все зависит от того, как долго это будет продолжаться.

— И как долго, по-вашему, это будет продолжаться?

— Не знаю. Я тут ничем не командую.

— А кто, по-вашему, тут командует?

— Ваша сторона. Может, вы. Зависит от того, кто вы есть или кого представляете. Кого вы представляете?

— А кого, по-вашему, я представляю?

Он вздохнул.

— Вы никогда не устаете постоянно отвечать вопросами на вопросы?

— А, по-вашему, я должна уставать?

Он хохотнул.

— Да, по-моему, должны.

Он не мог понять, почему он здесь. Они взяли его код, они знали все, с чем он здесь появился. К этому моменту он уже не знал ничего такого, что было бы не известно им. Это не должно было случиться — аварийная программа должна была уничтожить его личность и воспоминания со всей остальной информацией, содержащейся в коде, как только стало понятно, что он — в форме темного оконечника — не выживет в этой атаке. Если ты уничтожался полностью, то это не имело значения, но если от тебя что-то оставалось, то ты пытался сделать так, чтобы в руки врага попало как можно меньше информации.

Но иногда аварийная программа не срабатывала вовремя. Нельзя было делать ее запускающую часть слишком чувствительной, потому что в этом случае она могла запуститься преждевременно. Так что случались ошибки. Он попал сюда по ошибке.

Впрочем, это не имело значения, он основательно перебрал свои воспоминания, оказавшись здесь, в этой простой комнате с молодым доктором, и не нашел там ничего, чего не должно было быть. Он знал, кто он такой, — он был майор Ватюэйль — и он знал, что вот уже не одно десятилетие существует в виде кода в гигантской военной имитации, которая должна была подменить собой реальную войну между сторонниками и противниками Адов. Но у него оставались весьма смутные воспоминания о его предыдущих миссиях, а о своем существовании за пределами этих миссий он не знал вообще ничего.

Так оно и должно было быть. Его базовые личностные свойства (те, что в безопасности пребывали где-то совсем в другом месте, в одном или более из защищенных субстратов, которые были самыми безопасными хранилищами противниками Адов) изменялись в соответствии с уроками, которые он получал в каждой из его записанных миссий, и именно выжимки этой личности загружались в каждое из его последующих воплощений, но ничего такого, что бы могло пойти на пользу врагу. Каждая личность (будь то в человеческой форме, абсолютно машинной или программной, которая могла принимать любую внешность в зависимости от обстоятельств), прежде чем ей позволяли приблизиться к театру военных действий, проверялась на наличие информации, которая могла представлять ценность для врага.

Так что ничего полезного в нем не должно было сохраниться и, похоже, не сохранилось. Так почему он находился здесь? И что они делали?

— Как вас зовут? — сказал он, обращаясь к молодому доктору. Он сидел прямо, откинув назад голову, мрачно уставившись в нее, воображая ее каким-нибудь робким, никуда не годным рекрутом, которого он решает вызвать на плац. Самым своим командным голосом он сказал: — Я требую, чтобы вы назвали ваше имя или идентификатор. Я знаю мои права.

— Извините, — спокойно ответила она, — но я не обязана называть вам мое имя.

— Нет, обязаны.

— Вы думаете, что знание моего имени чем-то вам поможет?

— Продолжаете отвечать вопросом на вопрос?

— Вы считаете, что я делаю именно это?

Он смерил ее сердитым взглядом, представил, как встает и отвешивает ей пощечину, или бьет ее кулаком, или душит электропроводом от древнего телевизора. Как далеко удастся ему зайти, если он предпримет что-нибудь такое? Может быть, имитация просто закончится, может быть, доктор окажет ему сопротивление, и выяснится, что она гораздо сильнее, чем он. Может быть, сюда ворвутся здоровенные охранники, которые сомнут его? А может, ему позволят осуществить то, что он задумал, чтобы он потом выпутывался из возникшей как следствие имитации? Возможно, все это испытание. Нападать на врачей — да и вообще на всех гражданских — запрещается. У него этот случай определенно будет первым.

Ватюэйль вздохнул и подождал несколько секунд.

— Пожалуйста, — вежливо сказал он, — назовите мне ваше имя.

Она улыбнулась, постучала авторучкой по кромке блокнота.

— Меня зовут доктор Мьеджейар, — ответила она и сделала еще одну запись.

Ватюэйль и не слушал, когда она называла свое имя. Он вдруг понял кое-что.

— Вот черт, — сказал он, неожиданно ухмыльнувшись.

— Что-что? — сказала молодой доктор, моргнув.

— Вы ведь и в самом деле не обязаны называть мне ваше имя, верно? — Ухмылка на его лице оставалась.

— Мы уже установили это, — согласилась она.

— А меня, в соответствии с подписанными мною при поступлении в армию бумагами, можно подвергнуть наказанию, даже пытке. Может быть, не серьезной пытке, но тому унизительному обхождению, против какого взбунтовался бы ваш средний гражданин.

— Не кажется ли вам?..

— И… — Он показал на черный экран телевизора. — Запись, изображение — у них ведь не просто так было низкое качество, верно?

— Вы так думаете?

— И съемки велись не снизу, — сказал он и рассмеялся. Он хлопнул себя ладонями по бедрам. — Черт, я должен был раньше догадаться. Нет, вообще-то я обратил внимание, но не… этот автономник, эта камера, что уж это было — она была с нами.

— Была?

Он откинулся к спинке стула, прищурился.

— Так каким же образом я оказался здесь? Почему я не помню ничего, что должен был бы помнить, если бы меня захватили в плен во время боя?

— И какой же, по вашему мнению, ответ?

— Я думаю, ответ состоит в том, что я по какой-то причине попал под подозрение. — Он пожал плечами. — А может быть, это одна из тех проверок, о которых мы ничего не знаем, пока не подвергаемся им лично. А может, это происходит регулярно, но все устроено так, что мы каждый раз о них забываем, так что для нас они каждый раз — сюрприз.

— Вы думаете, что могли бы попасть под подозрение?

— Нет, не думаю, — спокойно ответил он. — Моя лояльность не подлежит сомнению. Я служил этому делу, отдавая ему все свои способности, был целиком ему предан на протяжении вот уже более тридцати лет. Я верю в то, что мы делаем, верю в дело, за которое мы сражаемся. Какие бы у вас ни были ко мне вопросы — задавайте, и я отвечу на них честно и досконально. Расскажите мне о ваших подозрениях, и я докажу, что они безосновательны. — Он поднялся. — В противном случае я считаю, что вы должны меня выпустить. — Он посмотрел на дверь, потом снова перевел взгляд на доктора.

— Вы считаете, что вас следует отпустить? — спросила она.

— Да, конечно, считаю. — Он подошел к двери, чувствуя, что пол под ним немного ходит, чувствуя себя частью этого мягкого, неторопливого возвратно-поступательного движения. Он взялся за дверную ручку. — Я полагаю, это какое-то испытание, — сказал он, — и я его прошел, поняв, что вы — не из вражеских рядов, вы — мой сторонник, и теперь я открою эту дверь и уйду.

— И что, по-вашему, вы увидите по другую сторону двери?

— Понятия не имею. Но существует вполне очевидный способ выяснить это. — Он нажал ручку. Дверь все еще была заперта.

— Прошу вас, доктор Мьеджейар, — сказал он, кивая ей. — Если вы не возражаете.

Она несколько секунд смотрела на него непроницаемым взглядом, потом засунула руку в карман своего белого халата, вытащила ключ и бросила ему. Он поймал его, отпер дверь и открыл ее.

Доктор Мьеджейар поднялась и подошла к нему — он стоял, глядя перед собой. Ветерок обдувал его, трепал материал его одежды, волосы.

Перед ним открывались бескрайние просторы мшистой зелени. Земля изгибалась, чуть ниспадая к горизонту — голубому небу, по которому плыли белые облака. Зеленый ковер мха лежал на ровной ветке громадного, невероятно большого дерева. А вокруг множество веток, веточек, прутиков, листьев. На ровных частях веток стояли солидные многоэтажные здания, по ним проходили широкие дороги, по которым бежали маленькие колесные автомобили. Там, где ветки, искривляясь, уходили вверх, дороги серпантином устремлялись по склонам, а дома поменьше цеплялись за выщербленное, неровное дерево. По веточкам проходили дорожки, на них стояли дома, с террасами, балконами, пристройками. Размера прутиков хватало, чтобы вместить тропки и винтовые лестнички и дома, вроде дач и коттеджей. Листья, зеленые, но уже с желтинкой, имели размер с парус большой яхты. Маленькие машины, бредущие люди и трепыхающиеся на ветерке громадные листья наполняли это зрелище движением.

Мягкое покачивание вверх-вниз и с боку на бок оказалось следствием сильного, устойчивого ветра, воздействующего как на дерево в целом, так и на данную конкретную ветку.

На докторе Мьеджейар вдруг появился вингсьют — темный, перепончатый, объемистый. Он почувствовал, как что-то изменилось, и посмотрел на себя — на нем было похожее одеяние.

Она улыбнулась ему.

— Молодцом, майор Ватюэйль. Ну, а теперь как раз время отдохнуть и оправиться, а?

Он неторопливо кивнул, повернулся — то место, где он только что находился, превратилось в простенькую комнату деревенского дома, заполненную разнородной объемистой, раскрашенной в разные цвета мебелью. Окно имело приблизительно овальную форму и выходило в заросший кустарником двор.

— Хотите полетать? — спросила доктор Мьеджейар и побежала по широкому проезду на покрытой мхом коре. Проезжающая машина — открытая, на высоких колесах, какая-то из давней истории — погудела ей, и она припустила по дороге. Потом она стала исчезать — поверхность ветки изогнулась вниз, и он бросился за доктором. На несколько мгновений он потерял ее из виду, потом увидел снова — в воздухе. Она подпрыгнула на ветру и стала взмывать вверх, по мере того, как наполнялся воздухом ее вингсьют, парила, словно воздушный змей.

Он увидел удлиненные мостки, похожие на трамплин, с которых она, вероятно, прыгнула. Теперь он вспомнил, как это делается. Он не раз бывал здесь раньше. Невероятное дерево. Способность летать. Много раз.

Он побежал по мосткам и прыгнул, расставив в стороны руки, раздвинув ноги, и почувствовал, как теплый воздух легко подталкивает его вверх.

Земля — поля, петляющие реки — находилась километром ниже, крона дерева на таком же расстоянии выше.

Доктор Мьеджейар виднелась темной формой, уносимой вверх. Он наладил свой вингсьют, заложил вираж и стал подниматься следом за ней.

Как только Йайм проснулась, она поняла, что все еще спит. Она поднялась. Она не была абсолютно уверена, то ли она делает это по доброй воле, то ли что-то подняло ее из кровати. Трудно было сказать. С ее ладоней вверх тянулись тонкие темные линии. Еще она заметила, что такие же линии идут от ее ног, пронзая подол ночной рубашки. А еще от ее плеч и головы вверх тянулись веревочки. Она подняла руку и нащупала одну из веревочек, поднимающихся из ее головы; они натягивались и ослаблялись, позволяя ей закинуть назад голову. Она вроде бы стала марионеткой. Это показалось ей странным. Такие сны ей еще не снились.

Продолжая смотреть вверх, она увидела, что там, где вроде бы должна была находиться рука, держащая разветвление, контролирующее веревочки, висел автономник. Наклонившись в сторону — одни веревочки тут же ослабли, другие натянулись, — она увидела, что веревочки тянулись еще выше из автономника, значит, и им тоже кто-то управлял. Она подумала, что, может быть, это какое-то глубоко и всегда хранившееся в ее подсознании представление о том, как Культура устроила свою систему якобы вовсе не иерархического управления.

От автономника веревочки уходили к потолку (который, на самом деле, конечно, был полом). Там она увидела еще одного автономника, а за ним еще одного; чем дальше, тем они становились меньше, и вовсе не по причине удаленности. Теперь она поняла, что смотрит сквозь потолок. Высоко наверху виднелось множество кораблей, которые увеличивались в размерах, пока не исчезали из виду в дымке этажей, ребер и других структур. Самый большой видимый корабль был размером со средний ВСК, хотя то, что она видела, вполне могло быть облаком.

Она переместилась/была перемещена по полу/потолку. Ощущение у нее возникло такое, будто это было ее самостоятельное движение, но в то же время веревочки — на самом деле, они скорее походили на проводки — вроде бы и обусловливали все ее движения. Ощущение плавучести, как она поняла, давали веревочки, а не частичная гравитация. Это показалось ей логичным.

Она посмотрела на свои ноги, чтобы увидеть, как двигаются они, и поняла, что может видеть сквозь пол. К ее удивлению, веревочки от ее ног уходили сквозь пол к другому человеку — женщине — уровнем ниже. Она смотрела прямо на голову этой женщины. Остановилась. Женщина под ней остановилась. Йайм почувствовала, что веревочки двигаются, но почему-то не оказывая влияния на нее — сама она оставалась неподвижной. Женщина внизу смотрела на нее. Она помахала ей. Та помахала в ответ. Она была похожа на Йайм, но не точь-в-точь. Ниже женщины находились еще какие-то люди. Гуманоиды — может быть, пангуманоиды, разобрать она не могла, — похоже, женщины, и все они немного напоминали ее.

И опять они в конечном счете растворились в дымке внизу, естественно, точно такой же, как и дымка наверху.

Она сняла ночную рубашку и оделась. Одежда словно жидкость обтекала веревочки, которые управляли ею, материя разделялась, а потом снова срасталась. Вскоре она вышла наружу и двинулась по настоящему широкому полу коридора, арки поднимались к своим вершинам у потолка, как оно и должно было быть.

Ряд стремительно сменяющих друг друга образов и слабый ветерок на ее щеке говорили, что она идет очень быстро, а потом она вдруг оказалась у входа в камеру, в которой находилась сингулярность. Гравитация здесь ощущалась сильнее, может быть, достигала половину нормальной. Впуская ее, откатились в сторону, открылись на манер диафрагмы или поднялись несколько расположенных в ряд мощных, сверкающих металлических дверей, и она вошла внутрь. Те структуры, что находились над — и под — ней, ни в малейшей мере не воздействовали на веревочки.

Внутри она увидела громадное темное сферическое пространство, внутри которого, в середине, находился единственный предмет.

Она рассмеялась, увидев, какой решила предстать перед ней сингулярность. Это был член — эректированный фаллос, знакомый любому гуманоиду, но рассеченный (правда, не на всю длину) вагиной, украшенный вертикальными губами. Она смотрела на это, и у нее возникало ощущение, будто она абсолютно похожа одновременно на те и другие гениталии без реального преобладания тех или других. Неужели это ее подсознание сконструировало такое? Она пощупала себя между ног, словно призывая свою почечку не беспокоиться, не ревновать.

— Ой-ой, — услышала она собственный голос, — вы ведь не собираетесь убить и меня, как Норпи?

— Нопри, — поправила ее вагина. Конечно, она умела говорить. Йайм всегда путала имена во сне.

— Значит, не собираетесь? — Она вспомнила, что лысый молодой человек говорил ей: каждый раз, когда он пытался поговорить с Булбитианцем, тот убивал его, и ему приходилось реконфигурироваться. Она предположила, что именно это происходит и здесь. Странно. Спроси ее — она бы сказала, что испугается в такой ситуации, но сейчас ей вовсе не было страшно. Почему так, недоумевала она. — Я бы попросила вас не делать этого. — Она подняла взгляд и увидела, что корабельный автономник все еще здесь, в нескольких метрах над нею. Это ее приободрило.

— Он пытается делать нечто иное, — сказал голос — низкий, сочный, он выкатывал каждый слог абсолютно отчетливо. — Тут дело другое.

Она задумалась.

— И что же это за другое, если не говорить о том, о чем сказала я?

— Всякое.

— И кто же вы такой?

— Я тот, кого люди называют Булбитианцем.

Она поклонилась. При этом она посмотрела вниз и увидела, что человек под ней по-прежнему стоит прямо, как столб. Она подумала, что это может быть воспринято как грубость, но понадеялась, что этого не случится.

— Рада познакомиться, — сказала она.

— Зачем вы здесь, Пребейн-Фрултеза Йайм Люйтце Нсокий дам Волш?

Ух ты! Ее полное имя. Такое не каждый день услышишь.

— Я должна дождаться корабль, направляющийся сюда с ВСК Культуры «Полное внутреннее отражение», — ответила она.

— Зачем?

— Возможно, на корабле будет девушка, которую зовут Ледедже И'брек… как-то так… возможно, она будет на этом корабле с «Полного внутреннего отражения». — В этом не было никакой тайны, верно? Это всем было известно.

— И с какой целью?

Явно существовала какая-то веревочка, которая раздула ей щеки, а потом заставила выдохнуть.

— Ну, это в двух словах не скажешь.

— Объясните, пожалуйста.

— Дело вот в чем, — начала она. И объяснила.

— Ваша очередь.

— Что?

— Ваша очередь рассказать мне то, что я хочу знать.

— Возможно, вы не запомните ничего из того, что я расскажу.

— Все равно расскажите.

— Хорошо. Что вы хотите знать?

— Где находится «Полное внутреннее отражение»?

— Не знаю.

— Как далеко находится корабль с «Полного внутреннего отражения»?

— Не знаю.

— Как называется этот корабль?

— Не знаю.

— Кто вы такой конкретно?

— Я уже сказал. Я структура вокруг вас. То, что люди называют Булбитианец.

— Как вас зовут?

— Меня зовут Непадший Булбитианец Семсаринского пучка.

— А как бы вы сами назвали себя?

— Именно так.

— Хорошо. Тогда как вас называли до войны?

— Джаривиур 400.54, Мочурлиан.

— Объясните, пожалуйста, что это такое.

— Первая часть — мое имя собственное, описательная часть — обозначение типоразмера, последнее — прежнее название звездной системы, в которой я обитаю.

— Кто внедрил сингулярность в ваш сердечник?

— Апседжунде.

— Гмм. Я о них никогда не слышала.

— Следующий вопрос.

— Зачем они внедрили в вас сингулярность?

— Частично для генерации энергии, частично, чтобы продемонстрировать свою силу и умение, частично, чтобы уничтожить или, возможно, сохранить информацию. Иногда их методы столь же неопределенны, сколь и их мотивация.

— Почему вы позволили им сделать это?

— В то время я еще только восстанавливал свои способности. Враг повредил их настолько, что они казались невосстановимыми.

— А что случилось с этими… Апседжунде?

— Апседжунде. Они разозлили меня, а потому я всех их зашвырнул в сингулярность. Возможно, они в некотором роде все еще существуют, размазаны по горизонту событий. У них, наверно, нарушено представление о времени.

— А как они рассердили вас?

— Этому способствовало то, что они задавали слишком много вопросов.

— Понятно.

— Следующий вопрос?

— Вы имеете связь с сублиматами?

— Да. Мы все имеем такую связь.

— Дайте определение слову «мы» в этом контексте.

— Нет.

— «Нет»?

— Я отказываюсь.

— Почему вы спрашивали меня обо всем, о чем спрашивали?

— Я выспрашиваю важные тайны у всех, кто приходит ко мне.

— Почему вы все время убиваете Норпе?

— Нопри. Ему это нравится, ему это нужно. Я обнаружил это, когда спросил у него о его главных тайнах в тот вечер, когда он здесь появился. Он считает, что смерть — вещь невыразимо глубокая и он с каждой смертью приближается к абсолютной истине. Это его ошибка.

— А какие ваши главные тайны?

— Одна из них, старая тайна, состоит в том, что я — проводник для Сублиматов.

— Это не ахти какая тайна. Культура отправила сюда команду из Нумины, они разрабатывают эту самую проблему.

— Да, но наверняка они не знают. Может быть, я обманываю.

— Все Булбитианцы связаны с Сублиматами?

— Я думаю, что все Непадшие, наверно, связаны между собой. Что касается Падших, то тут трудно сказать. Мы не общаемся напрямую. Я не знаю ни одного, кто бы точно это делал.

— А другие тайны?

— Одна из моих недавних тайн состоит в том, что я опасаюсь атаки на меня и моих собратьев.

— Пожалуйста, определите, что в этом контексте означает «собратья».

— Все так называемые Булбитианцы, Непадшие и Падшие.

— И кто может предпринять такую атаку?

— Одна из сторон, участвующих в так называемой Войне в небесах, противники Адов.

— Зачем им нужно атаковать Булбитианцев?

— Затем, что, как известно, мы владеем процессинговыми субстратами существенной, но неопределенной мощности, точные свойства которых, их цивилизационные привязанности и практическое назначение неизвестны и по своей природе загадочны. По этой причине некоторые подозревают, что именно Булбитианцы поддерживают Ады, которые и являются предметом этой свары. У меня есть сведения, согласно которым противники Адов, вероятно, проигрывают войну в оговоренном виртуальном пространстве, где ведутся военные действия, что эта сторона — противники Адов — не смогла уничтожить Ады прямой информационной атакой и теперь предполагает начать войну в Реале, чтобы уничтожить сами физические субстраты. Под подозрение попали не только мы, насколько я понимаю, под подозрением оказалась и масса других процессорных ядер. Но если укажут на нас, то мы можем оказаться объектами длительной и интенсивной атаки. Я не думаю, что моему и других Непадших существованию может грозить опасность, но вот Падшие, находящиеся на планетах, они себя защитить не способны.

— Вы можете доказать… продемонстрировать, что не являетесь вместилищем этих Адов?

— Я думаю, что сам смог бы это сделать, хотя, возможно, только за счет перекрытия моих каналов связи с Сублиматами, пусть и временного. Та же самая возможность должна быть предоставлена и другим Непадшим. Тем не менее, если кто исполнен решимости питать подозрения, они могут считать, что это каналы связи с Адами (которые каким-то образом хранятся в наших более глубоких уровнях), от которых мы давно отключились, заглушив их. Если же подозрения будут распалены до крайности, то можно предположить, что только наше полное уничтожение удовлетворит тех, кто настолько к нам не расположен, кто упорствует в своем заблуждении. Ситуация с Падшими гораздо более тревожна, потому что даже я не знаю наверняка, являются ли они убежищем для Адов; вполне возможно, что и являются, сами того не подозревая. Или подозревая. Вы понимаете? Я знаю не больше, чем все остальные, что само по себе может вызывать сожаление.

— И что вы собираетесь делать?

— Я решил предупредить цивилизацию, известную как Культура, а также другие потенциально сочувствующие нам цивилизации, известные своей справедливостью, альтруизмом, стратегической порядочностью и значительной военной мощью. Именно это я сейчас и делаю, говоря с вами. До вашего появления я подумывал о том, чтобы в конце концов сообщить об этом Нопри и его команде. Или команде Двелнер. Или обоим. А также всем влиятельным лицам, прибывающим на корабле с «Полного внутреннего отражения». Возможно, даже самому кораблю. Или тому, на котором прибыли вы, хотя это и было бы нарушением клятвы, которую я дал себе много лет назад. Но вот вы здесь, и я обращаюсь к вам, поскольку вы кажетесь мне лицом, имеющим влияние и возможности.

— Вы так думаете?

— Вы имеете влияние в вашем специализированном подразделении — в Покойне и внутри такого подразделения Контакта, как Особые Обстоятельства. Вы лицо известное. Вы принадлежите определенным элитам, вы знамениты. Люди прислушаются к вашим словам.

— Только если я запомню. Вы ведь сказали, что я могу и не запомнить всего этого.

— Я думаю, вы запомните. На самом деле у меня, вероятно, не было ни малейшей возможности сделать так, чтобы вы не запомнили. Или по крайней мере не передали то, что вам стало известно. Гмм. Ах, какая досада.

— Объясните, пожалуйста.

— Устройство, распределенное по вашему мозгу и центральной нервной системе, о котором я, к моему сожалению, узнал лишь недавно, запишет информацию об этом разговоре в свои собственные воспоминания и сможет передавать эти сведения в ваш биологический мозг. У меня есть сильные подозрения, что оно уже передало наш разговор… в какое-то место. Может быть, автономнику, с которым вы прибыли, и кораблю, который доставил вас сюда. Это очень необычно. Даже беспрецедентно. Но еще и в высшей степени неприятно.

— Это вы о чем? Вы имеете в виду невральное кружево?

— Если иметь в виду достаточно широкое определение, то да. Это определенно что-то сходное.

— Нет, вы ошибаетесь. У меня нет неврального кружева.

— А я полагаю, что есть.

— А я знаю, что нет.

— Позвольте мне не согласиться с вами, как те, кто правы, всегда позволяли себе не соглашаться с теми, кто ошибается, но отказывается признать это.

— Слушайте, я бы знала, если бы… — Она услышала, как заглох ее собственный голос, челюсть у нее отвисла, когда соответствующая веревочка ослабла, и она потеряла дар речи.

— Да?

Она расправила плечи.

— У меня нет неврального кружева.

— Нет, есть, госпожа Нсокий. Оно являет собой нетипичный пример в высшей степени экзотического устройства, но в целом подпадает под то, что большинство людей так называет.

— Нелепица. Кто бы мог сделать такое?.. — она опять услышала, как замер ее голос, когда до нее дошло.

— Насколько я понимаю, вы только сейчас начали подозревать, что, как я думаю, это сделали Особые Обстоятельства.

Йайм Нсокий уставилась на предмет в середине большой темной сферы. Он перестал изображать из себя человеческие гениталии и превратился в маленькую черную пылинку, потом исчез вообще, потом ее словно отшвырнуло назад, она отлетела, волоча за собой бечевки, полетела сквозь стены и перегородки так, будто их там и не было, ее одежда бурно трепыхалась на завывающем ветру, который порывами возвращал ее назад, ее бечевки натягивались и неожиданно обрывались в том безумном потоке, который нес ее туда, откуда она заявилась. Звук ветра достиг высоты визга, одежды срывались с ее тела, словно ее застиг жуткий взрыв, который голышом зашвырнул ее назад в кровать, отчего ткань пошла крупноволнистой рябью, а жидкость брызнула вверх неторопливым, бешено бурлящим фонтаном.

Йайм, когда она пришла в себя, показалось, что она борется с самой реальностью, корчится, задыхается под медленно опадающим потоком воды. На ней все еще была мокрая ночная рубашка, хотя и задравшаяся до подмышек. Громадная комната освещалась мигающим белым и розовым светом. Она закашлялась, перекатилась по проколотому матрацу через оставшиеся лужи воды, переметнулась через приподнятый край и оглянулась в поисках автономника.

Автономник, лежавший вверх тормашками, вращался на полу. Она, спускаясь с кровати, подумала, что это не очень хорошо.

— Я думаю, нам нужно… — начала было она.

С потолка грянул разряд фиолетовой молнии, ударил по автономнику, пробил его, полыхнул желто-белым туманом в ее сторону; туман был раскаленный, искры из него поджигали все, на что попадали. Автономник был пробит насквозь, и взрывом его раскололо чуть не пополам. Брызги из тумана расплавленных металлов ударили по ее ногам, прожгли десятки маленьких дырочек в ее коже. Она вскрикнула, отскочила в сторону по мокрому полу. Почувствовала, как вступила в действие система управления болью, смягчая ощущение раскаленных иголок, впившихся в ее ногу.

Из передней части расколотого корпуса автономника выпрыгнула ножевая ракета и полетела в ее направлении. Ей показалось, будто ракета начинает что-то говорить, но тут ударил еще один разряд фиолетовой молнии и размолотил ее на части. Раскаленный добела осколок пролетел рядом с ее щекой, другой прорвал ее рубашку, которая опустилась из-под мышек на грудь. Вокруг нее, казалось, было сплошное море огня и дыма. Она бросилась на пол и стала уползать в сторону — быстро, как только могла.

Раздался похожий на удар хлыста звук превышения звукового барьера, отчего уши ее перекрылись. Внезапно в метре перед ней оказалась еще одна ножевая ракета, она развернулась вверх, и ее сверкающее точечное поле уперлось прямо в потолок. Последовал еще один удар молнии, от которого тупой конец ножевой ракеты наполовину вошел в пол.

— НА КОРТОЧКИ! НА КОРТОЧКИ БЫСТРО! ПОЗИЦИЯ НА КОРТОЧКАХ! ПОЗИЦИЯ НА КОРТОЧКАХ! — взревела ракета, обращаясь к ней, и тут вторая молния разорвала ее на части, что-то сильно ударило Йайм сбоку по голове.

Она уже сложилась пополам и к тому времени, когда автономник первый раз прокричал «ПОЗИЦИЯ», приняла положение на корточках — поза срочной телепортации: голени вместе, колени вместе, задница уперта в пятки, руки обвились вокруг ног, голова опущена на колени.

Светло-вишневый огонь наполнил помещение вокруг нее, и она ощутила сильнейший удар грома, пытающийся выдавить воздух из ее легких. На мгновение воцарились абсолютная тишина и темнота. Потом ее неожиданно сжало, спрессовало до такой степени, что ее кости начали гнуться, она услышала, как хрустнул ее позвоночник, и поняла, что если бы у нее не включился режим контроля боли, сейчас бы она кричала в агонии.

Потом она то ли расхлопнулась, то ли разорвалась в мягко освещенной главной гостиной ВСК «Бодхисаттва», кожа ее горела чуть не по всему телу, все основные кости ломило, а в голове стоял звон.

Она лежала на животе на плотном, пушистом ковре, и ее рвало водой. Спина у нее болела. Она посмотрела на свои запястья в тех местах, где они плотно прижимались к ногам. Кожа на них была ободрана. Кровь уже сворачивалась, сочилась из ободранной кожи площадью около трех квадратных сантиметров на наружных складках обоих запястий. В ногах у нее было такое же ощущение боли и слабости. Из правого виска капала кровь, частично перекрывшая видимость одному глазу. Она приложила палец к тому, что на ощупь казалось еще горячим куском металла, торчащим из ее черепа, и вытащила его. Она все еще слышала тихий скрипучий, скрежещущий звук у себя в голове. Отерла кровь с правого глаза и посмотрела на осколок. Длиной в сантиметр. Может быть, не стоило его вытаскивать. Кровь на его блестящей серой поверхности парила, дымилась. Кончики пальцев, державшие осколок, начали приобретать горелый коричневатый цвет. Йайм уронила осколок на ковер, который тут же начал гореть. Преодолевая боль, она приложила руку к затылку. Оказывается, она была частично скальпирована.

Корабль производил шум — низкий, сильный, гудящий шум, который становился все громче. Она никогда прежде не слышала, чтобы корабль Покойни производил такой шум. Не было еще случая, чтобы она вступила на борт и ее тут же не приветствовали бы. К тому же приветствовали очень вежливо. Но пока здесь ничего такого не произошло. Видимо, дела пошли отчаянно плохо.

Потом центр гравитации вроде бы сместился, и она заскользила по полу вместе с пушистым ковром, пока не ударилась об стену. Ее перевернуло, она распростерлась на перегородке. Ощущение было такое, будто корабль встал точно на хвостовик. Она почувствовала невыносимую тяжесть и снова сжатие.

Значительное ускорение внутри корабельной полевой структуры. Это был крайне плохой знак. Она подозревала, что дальше будет хуже. Ждала, что поле схлопнется вокруг нее.

Так и случилось, и она потеряла сознание.

Он догнал доктора Мьеджейар, поднялся к ней, и они оба устремились вверх в теплом воздухе к кроне громадного, невероятного дерева.

Он прокричал: «Привет». Она снова улыбнулась, сказала что-то в ответ. Они поднимались в восходящем потоке, легкие, как перышки, и шум ветра был не так уж громок, но ему хотелось слышать, что она говорит. Он приблизился к ней на расстояние приблизительно метра.

— Что вы сказали — не расслышал? — спросил он.

— Я сказала, что я не на вашей стороне, — ответила она ему.

— Правда? — Он одарил ее скептической, снисходительной улыбкой.

— И Соглашение о методах и средствах ведения войны не действует за пределами оговоренной территории конфликции.

— Что? — переспросил он. Неожиданно вингсьют на нем превратился в лохмотья, словно порезанный сотней острых, как бритвы, ножей. Он, беспомощно кувыркаясь и крича, полетел с небес. Воздух, облака, небо — все внезапно почернело, и за время одного кувырка, отчаянного, с обдиранием ногтей, невероятное дерево превратилось в нечто огромное, расщепленное, лишенное листьев, повсюду на нем полыхали языки пламени, курились дымы, большинство прутьев и веток были отломаны или висели, раскачиваясь на сухом ветру, словно парализованные, сломанные конечности.

Он неудержимо несся вниз, разодранный вингсьют трепыхался на ветру, обрывки материала, словно черные языки пламени, хлестали его по ногам.

Он кричал, заходился хрипом, набирал в грудь новую порцию воздуха и начинал кричать снова.

Темный ангел, который только что был доктором Мьеджейар, плавно спикировал вниз, спокойный, размеренный и изящный в той же мере, в какой он был поражен ужасом и потерял контроль над собой. Она теперь была очень хороша — руки, превратившиеся в огромные черные крылья, струящиеся темные волосы и короткий костюм, оставлявший обнаженной большую часть ее роскошно-матового коричневатого тела.

— То, что вы сделали, полковник, называется взлом программы, — сказала она. — Это против правил войны, и, согласно тем же самым правилам, вы лишаетесь защиты. Это равносильно шпионажу, а шпионам нет пощады. Смотрите вниз.

Он посмотрел вниз на ландшафт, который полнился дымами, огнями и мучениями: огненные ямы, кислотные реки, леса острых пик, на некоторых из них уже корчились тела. Они быстро приближались к нему, до них оставались считаные секунды.

Он снова закричал.

Все замерло. Он продолжал смотреть на жуткую сцену внутри, но она больше не приближалась. Постарался отвернуться, но не мог.

Раздался голос темного ангела:

— Мы не хотим расходовать это на вас. — Она щелкнула языком — и он умер.

Ватюэйль сидел на трапеции в Пространстве трапеций и медленно раскачивался в ожидании, напевая себе под нос.

Стали один за другим появляться и остальные. Кто из них его враг, а кто — друг, можно было понять по тому, встречались они с ним взглядом или нет. Те, кто всегда считал попытки взлома программ пустой тратой драгоценного времени и всего лишь неловким способом сообщить врагу, что они находятся в отчаянном положении, поглядывали на него и улыбались, радуясь возможности заглянуть ему в глаза. Те, кто соглашались с ним, удостаивали его короткого кивка и, в лучшем случае, беглого взгляда, тут же отворачиваясь, когда он пытался ответить им взглядом, складывали губы трубочкой, скребли шерсть, чистили под ногтями на пальцах ног.

— Не получилось, — сказал желтый.

И вся тебе преамбула, подумал Ватюэйль. А, да что говорить, они ведь не вели протокол.

— Не получилось, — согласился он и принялся копаться в маленьком спутанном клочке красной шерсти у себя на животе.

— Я думаю, мы все знаем, что представляет собой следующий уровень, последний шанс, — сказал фиолетовый. Все переглянулись, в этих обменах взглядами, кивках, произносимых под нос словах чувствовалась какая-то официозная симметрия.

— Давайте не будем напускать туману, — сказал Ватюэйль несколько секунд спустя. — Речь идет о переносе войны в Реал. Речь идет о нарушении тех правил, которым мы в самом начале всего этого добровольно согласились подчиняться. Речь идет о возвращении к тем обязательствам и гарантиям, что мы приняли с такой торжественностью так давно и с тех пор жили и сражались по этим правилам. Речь идет о том, чтобы сделать всю эту конфликцию, которой мы посвятили три десятилетия нашей жизни, ненужной и бессмысленной. — Он помолчал, оглядел их. — И речь идет о Реале. Перезагрузок нет, и если для кого-то и найдутся лишние жизни, то многие другие будут лишены этой благодати: смерти и страдания, которые мы будем причинять, станут настоящими, как и проклятия, которые обрушатся на нас. Мы что, и в самом деле готовы ко всему этому? — Он еще раз оглядел их всех. Пожал плечами. — Я знаю, что я готов, — сказал он. — А вы?

— Мы уже прошли все это, — сказал зеленый. — Мы все…

— Я знаю, но…

— Не стоит ли?..

— Не могли бы мы?..

Ватюэйль возвысил голос, перекрикивая их:

— Давайте голосовать и покончим с этим.

— Да, давайте не будем больше тратить время, — сказал фиолетовый, глядя прямо на Ватюэйля.

Они проголосовали.

Они некоторое время сидели спокойно или тихонько раскачиваясь на трапециях. Все молчали.

Потом:

— И пусть воцарится хаос, — безропотно сказал желтый. — Война против Ада переносит ад в Реал.

Зеленый вздохнул.

— Если мы проиграем, они нас не простят десять тысяч лет, — сказал он.

Фиолетовый фыркнул.

— Многие из них не простят нас миллион лет, если мы выиграем.

Ватюэйль вздохнул, неторопливо покачал головой.

— Да поможет всем нам судьба, — сказал он.

ГЛАВА 18

Нет ничего хуже лузера, который добился успеха, думал Вепперс. Это было составной частью жизненного устройства, — частью сложностей жизни, полагал он, — и состояло оно в том, что иногда кто-то, не заслуживающий абсолютно ничего, кроме как пребывать среди поверженных в прах, униженных, отбросов общества, вдруг оказывался среди богатых, влиятельных и почитаемых.

По крайней мере, люди, которые были естественными победителями, знали, как вести себя в своем великолепии, понимали, каковы движущие силы их восхождения наверх, — им повезло родиться то ли в богатой и влиятельной семье, то ли честолюбивыми и способными. Лузеры, которые пробивались наверх, всегда были какими-то ущербными. Вепперс излучал высокомерие — он сам по себе в полной мере обладал этим качеством, как ему говорили, — но его нужно было заслужить, на это нужно было поработать. Или уж как минимум на это должны были поработать твои предки.

Высокомерие без дела, высокомерие без достижений — или чистая удача, которую выдавали за достижения — было мерзостью. В присутствии лузера все выглядели плохо. Хуже того, из-за них все это — великая игра, называвшаяся жизнью — казалось набором случайностей, почти бессмысленностью. Единственная польза от них, как давно решил Вепперс, состояла в том, что они являли собой пример для тех, кто жаловался на то, что они не оценены по достоинству, что им не хватает денег, что они не властны в принятии решений: смотрите, если даже этот идиот сумел чего-то добиться, значит, и все могут, значит, можете и вы. Так что прекратите хныкать, жаловаться, что вас эксплуатируют, — работайте в поте лица.

И тем не менее, по крайней мере отдельные лузеры вполне очевидно были явлением из ряда вон выходящим, пусть и в пределах статистической погрешности. Это можно было учитывать, с этим можно было смириться, даже если и скрепа сердце. Но он ни за что не хотел верить, что существуют целые общества — целые цивилизации — лузеров, добившихся успеха. Именно таким успешным лузером была Культура.

Вепперс ненавидел Культуру. Он ненавидел ее за то, что она существует, и за то, что она (для слишком большого числа доверчивых идиотов) установила стандарт того, как должно выглядеть приличное общество, а значит, и того, к чему люди должны стремиться. Нет, это было не то, к чему должны были стремиться люди; это было то, к чему стремились машины, которые сами и создали такое общество в своих бесчеловечных целях.

Еще одно искреннее убеждение Вепперса состояло в том, что, когда тебя обкладывают со всех сторон флажками, когда загоняют в угол, ты должен атаковать.

Он вошел в кабинет посла Культуры в Убруатере и бросил остатки неврального кружева на ее стол.

— Что это еще за херня? — спросил он.

Посла Культуры звали Крейт Хьюэн. Это была высокая, стройная женщина с несколько необычными, на сичультианский взгляд, пропорциями, но все же привлекательная на горделивый, неприступный манер. Вепперсу не раз приходило в голову сделать одну из своих девиц-оборотней похожей на эту женщину Культуры, чтобы вытряхать к чертям собачьим ее высокомерные мозги, но он все никак не мог себя заставить. У него была своя гордость.

Когда Вепперс ворвался к ней, она стояла у окна громадного кабинета в пентхаусе, выходящем на город в том месте, где в сердце центрального бизнес-района Убруатера в дымке раннего предвечерья над массивной башней корпорации «Вепрайн» маячил большой, темный, удлиненный корпус корабля. Она пила что-то дымящееся из чаши и была одета, как уборщица. Как босоногая уборщица. Она повернулась и, моргнув, посмотрела на клубок серебристо-синих проводков на ее столе.

— И вам добрый день, — тихим голосом сказала она. Она подошла, внимательнее посмотрела на клубок, лежащий на столе. — Это невральное кружево, — сказала она. — Что же у вас такие плохие технари? — она посмотрела на другого человека, входящего в комнату. — Добрый день, Джаскен.

Джаскен кивнул. За ним в дверях парил автономник, который предпочел не стоять на пути Вепперса, когда тот ворвался в комнату. Они вот уже минуты три (когда его верхолет оставил Министерство юстиции и полетел к их зданию) знали, что Вепперс направляется к ним, так что у нее было достаточно времени, чтобы решить, в каком виде предстать перед ним.

— Взззз! Взззз! — пропел тоненький голос из-за одного из больших диванов. Вепперс посмотрел в ту сторону и увидел маленькую светлую голову, то появлявшуюся, то исчезавшую.

— А это что еще такое? — спросил он.

— Это ребенок, Вепперс, — сказала Хьюэн, вытаскивая свой стул из-за стола. — Ну так и что дальше? — Она указала на окно. — Небо. Облака. Ой, смотри — птичка. — Она села, взяла кружево. Автономник — ромбовидная фигурка размером с чемодан — подплыл поближе. Хьюэн нахмурилась. — Откуда это у вас?

— Оно побывало в огне, — пробормотал автономник. Эта машина была слугой Хьюэн (или ее хозяином) в течение всех тех трех лет, что она находилась здесь. У нее должно было быть имя, или звание, или что-то такое, и Вепперса даже «представляли» этой железке, но он не желал помнить, как эту штуку зовут.

— Взззз!

Светловолосый ребенок стоял за диваном, видны были только его голова и рука, пальцы которой были сложены в форму пистолета. Пистолет был направлен на Джаскена, который снял через голову свои окулинзы и нахмурился, как сценический злодей, сам направляя палец на ребенка и прицеливаясь. Внезапно он отдернул руку назад, словно при отдаче.

— Ой! — сказал ребенок и исчез, тихонько хлопнулся на диван. Вепперс знал, что у Хьюэн есть ребенок, но не ждал увидеть этого ублюдка в ее кабинете.

— Это было найдено в прахе одного из моих сотрудников, — сказал Вепперс, уперев костяшки пальцев широко расставленных рук в стол и подавшись к ней. — И мои очень компетентные технари утверждают, что это одна из ваших штучек, а поэтому мой следующий вопрос, какого хера Культура внедряет свои запрещенные шпионские устройства в головы моих людей? Вы помните, что вам запрещено шпионить за нами?

— Понятия не имею, откуда это здесь, — сказала Хьюэн, передавая кружево в вытянутое до максимума манипуляторное поле автономника. Остатки кружева приняли приближенно форму мозга. Вепперс метнул взгляд на кружево, и это зрелище вызвало у него неприятное ощущение. Он опустил ладонь на столешницу.

— Что, черт побери, дает вам право действовать подобным образом? — Он повел рукой в сторону кружева, мерцающего на невидимой руке автономника. — У меня есть все основания отнести это в суд. Это нарушение наших прав и Взаимного соглашения о контактах, которое мы подписали от всей души, когда вы, коммунистические ублюдки, только-только здесь появились.

— А у кого это было в голове? — спросила Хьюэн. Она откинулась к спинке стула, заведя руки за голову и положив одну босую ногу на другую. — И что с ним случилось?

— Не уходите от вопроса! — Вепперс снова стукнул ладонью по столу.

Хьюэн пожала плечами.

— Ну хорошо. Мы — кто уж эти «мы», понятия не имею — не имеем права делать что-то в этом роде. — Она нахмурилась. — Так в чьей голове это было?

Автономник произвел звук, похожий на откашливание.

— Кто бы это ни был, он погиб в огне или был кремирован, — сказал автономник. — Скорее, последнее; высокотемпературное сжигание, вероятно, с незначительными примесями. Трудно сказать — оно было очищено и протестировано. Первый анализ — довольно грубый, второй — несколько топорный. — Машина повернулась в воздухе, словно чтобы взглянуть на Вепперса. — Я бы сказал, что первый анализ делали технические специалисты господина Вепперса, второй — наши друзья джхлупианцы. — Едва видимая дымка вокруг машины чуть порозовела. Вепперс словно и не слышал автономника.

— Не пытайтесь увильнуть, — сказал он, указуя пальцем на Хьюэн. («Взззз!» — сказал тоненький голосок из другой части комнаты.) — Что это за вопрос, кто такие «мы»? «Мы» — это вы, Культура. Эта штука ваша, значит, вы и отвечаете. И не пытайтесь это отрицать.

— В словах господина Вепперса есть свой резон, — рассудительно сказал автономник. — Это наша технология — довольно высокая технология, — если вы меня понимаете, и насколько я могу сказать, это кружево (точнее, семя, которое выросло в кружево) было имплантировано кем-то или чем-то, про кого с достаточными основаниями можно сказать, что он принадлежит Культуре.

Вепперс сверкнул взглядом в сторону машины.

— Пошел в жопу, — сказал он автономнику.

Это, казалось, ничуть не оскорбило автономника.

— Я ведь согласился с вами, господин Вепперс.

— Мне не требуется согласия этой железяки, — сказал Вепперс, обращаясь к Хьюэн. — Я должен знать, что вы намереваетесь делать в связи с этим нарушением условий соглашения, которое позволяет вам оставаться здесь.

Хьюэн улыбнулась.

— Оставьте это мне — я посмотрю, что можно сделать.

— Этого мало. И потом эта штука остается у меня, — сказал он, показывая на кружево. — Я не хочу, чтобы она к вашему удовольствию исчезла. — Он помедлил, потом выхватил кружево у автономника. Ощущение было неприятное, словно он погрузил руку в теплую, липкую пену.

— Серьезно, — сказала Хьюэн. — В чьей голове это находилось? Если мы будем знать, это поможет нашему расследованию.

Вепперс, оттолкнувшись от стола, сложил руки на груди.

— Ее звали Л. И'брек, — сказал он послу Культуры. — По судебному решению она была передана в мою собственность согласно Регламенту наследственного возмещения убытков по Закону о генных интаглиатах.

Хьюэн нахмурилась, потом подалась вперед, отвернулась на мгновение.

— Ааа, эта меченая женщина?.. Ледедже? Я помню ее. Несколько раз беседовала с нею.

— Не сомневаюсь, — сказал Вепперс.

— С ней все было… в порядке. Она была немножко нервная, но в остальном вполне здоровая. Она мне нравилась. — Она посмотрела на Вепперса с — он был в этом уверен — напускным выражением крайней заинтересованности. — Она умерла?

— Категорически.

— Очень жаль. Пожалуйста, передайте мои соболезнования семье и близким.

Вепперс натянуто улыбнулся.

— Иным словом, мне.

— Мне очень жаль. Как она умерла?

— Покончила с собой.

— Ах… — сказала Хьюэн, и на ее лице появилось мучительное выражение. Она опустила глаза. Вепперсу хотелось треснуть ее чем-нибудь тяжелым по зубам. Она глубоко вздохнула, глядя в столешницу. — Это…

Вепперс оборвал ее, пресекая возможность всякой сентиментальщины.

— Я жду от вас объяснений на этот счет. Несколько следующих дней я буду отсутствовать…

— Да, — сказал автономник, поворачиваясь в ту сторону, где хищная форма корабля, зависшего над башней корпорации «Вепрайн», отбрасывала косую серую тень на часть города, — мы видели ваше прибытие.

Вепперс проигнорировал его. Он снова тыкнул пальцем в Хьюэн. («Взззз!» — раздался голос из-за дивана.)

— И ко времени моего возвращения я надеюсь услышать от вас объяснения. Если нет, то наступят последствия. Юридические и дипломатические последствия.

— Она не оставила записки? — спросила Хьюэн.

— Что? — переспросил Вепперс.

— Она не оставила записки? — повторила Хьюэн. — Часто люди, кончающие с собой, оставляют записки, в которых объясняют, почему это сделали. Ледедже ничего не оставила?

Вепперс позволил своей нижней челюсти чуть отвиснуть, пытаясь показать, насколько оскорбительна и неприемлема эта бесстыдная наглость. Он тряхнул головой.

— У вас есть шесть дней, — сказал он женщине, повернулся и пошел к двери. — Ответишь ей на другие вопросы, если у нее есть, — сказал он на ходу Джаскену. — Я буду в верхолете. Только не задерживайся надолго. — Он вышел.

— У этого человека странный нос, — сказал тоненький голос из-за дивана.

— Итак, Джаскен, — сказала Хьюэн, мимолетно улыбнувшись. — Оставила она записку или нет?

Джаскен, нянча свою здоровую руку на перевязи, сказал:

— Никаких записок оставлено не было, мадам.

Несколько мгновений она смотрела на него.

— И это было самоубийство?

Выражение лица Джаскена ни на йоту не изменилось.

— Конечно, мадам.

— И вы понятия не имеете, как кружево попало ей в голову.

— Ни малейшего, мадам.

Она неторопливо кивнула, набрала в грудь воздуха, выпрямилась на стуле.

— Как у вас рука?

— Это? — он чуть отодвинул руку в гипсе от туловища. — Отлично. Срастается. Будет как новенькая.

— Я рада — Хьюэн улыбнулась. Она поднялась со стула и кивнула. — Спасибо, Джаскен.

— Мадам, — сказал он, чуть поклонившись.

Хьюэн держала ребенка на руках, наблюдая вместе с автономником, как широкофюзеляжный верхолет поднялся сверху, ею круглый зеркальный хвост на вираже сверкнул в золотых лучах. Аппарат выровнялся и направился прямо к башне корпорации «Вепрайн» и к кораблю (который размерами не уступал башне), висевшему над ней.

Автономника звали Олфес-Хреш.

— Да, — сказал он, — повреждение носа вполне настоящее, но не от клинка, а в руке Джаскена ни одной косточки никогда не было сломано. Рука у него абсолютно здорова, если не считать некоторой атрофии вследствие частичной неподвижности в последние дней двадцать. Что еще? На гипсе есть потайные петли, позволяющие его свободно снимать с руки.

— Вы сделали полную съемку кружева?

— Как если бы он оставил его здесь.

Она кинула взгляд на машину.

— И?

Автономник покачался — эквивалент пожатия плечами.

— Технология ОО. Во всяком случае ничем ей не уступает.

Хьюэн кивнула, разглядывая джхлупианский корабль, к которому подлетал аппарат Вепперса. Она погладила ребенка по спине.

— Это любопытно.

Чей пришла в себя в Убежище. Убежище целиком занимало вершину похожей на палец скалы, торчавшей среди поросшей низким кустарником пустыни. На отполированных песком камнях между столовой горой Убежища и близлежащим плато глыбами лежали остатки естественной арки. Попасть в Убежище можно было только в тростниковой корзине, которую с помощью шкивов вручную спускали на веревке с тридцатиметровой высоты пальца на основание пустыни. Убежище за годы нарастили до шести или семи этажей, сколоченных кое-как из деревяшек и домиков, которые цеплялись и к бокам столовой горы, опираясь на мостки, подпертые древесными стволами, удерживающими еще более ненадежно нависающие сооружения.

В Убежище допускались только особи женского пола. Те, что постарше, копировали нечто, называющееся манускрипты. С ней обходились если не как со служанкой, то определенно как с кем-то второстепенным, чье мнение не играет роли, чье значение определяется только теми ничтожными функциями, которые она выполняет.

Если она не спала, не ела или не работала, то молилась в часовне, вместе со всеми остальными обитателями Убежища восхваляла Бога. Богом здесь была женская сущность, которой эти безбрачные в долгих песнопениях воздавали хвалу за ее плодовитость.

Она пыталась объяснить, что не верит в Бога, но поначалу от ее слов отмахнулись как от бессмысленной чепухи (такой же нелепой, как отрицание, скажем, солнца или гравитации), а потом, когда остальные поняли, что она говорит это всерьез, ее доставили к грозной настоятельнице Убежища, которая объяснила ей, что у нее нет иного выбора и она должна верить в Бога. Она новенькая, и на сей раз ей будет снисхождение, но она должна подчиниться воле Бога и подчиняться тем, кто старше ее. В деревнях и городах людей сжигали заживо, если те говорили, что Бога нет. Здесь, если она будет упорствовать в своем заблуждении, ее лишат еды и будут бить, пока она не образумится.

Не все, объяснила настоятельница, — и в этот момент страшная особа в темных одеяниях, отвечающих ее должности, неожиданно показалась Чей старухой, — в состоянии принять Бога в свое сердце так легко и безоговорочно, как это делают самые благочестивые и просветленные. Даже если она еще и не открыла себя полностью к любви Господа, она должна понять, что это придет к ней со временем, и сами ритуалы, обряды, службы и песнопения, которые кажутся ей такими бессмысленными, могут привести ее к той вере, которой ей так не хватает сейчас, даже если поначалу она и думала, что участвует в них без всякой веры.

Кто-нибудь может делать полезную работу, не полностью понимая ее суть, может быть, даже не видя в ней смысла, и потому правильное, набожное поведение имеет значение для всепрощающего Бога, и так же, как повседневное выполнение работы постепенно повышает мастерство, доводя его до совершенства, ведет к лучшему ее пониманию, так и деяния веры приведут к состоянию веры.

Наконец, ей показали грязную, вонючую камеру без окон, выдолбленную в скале под Убежищем, где ее посадят на цепь, будут бить и морить голодом, если она хотя бы не попытается принять любовь Господа. Она задрожала, увидев кандалы и цепь, и сказала, что будет стараться изо всех сил.

Спальню на самом верху она делила с дюжиной других, спавших, как и она, на полу. Выходила спальня в сторону, противоположную близлежащему плато, — к пустыне. Тут были открытые комнаты — без одной стены, вместо которой имелся плотный брезент, опускавшийся в случае пыльных ветров, — ступенчатые полы, ведущие к стене, не видимой с верхнего яруса. Открытые комнаты, выходившие в долину, пустыню или на луга, были приятными местами. Закрытые комнаты вызывали отталкивающее чувство, ассоциации с тюремной камерой, в особенности когда вы ложились спать или просыпались. Сходным образом одиночество для стадных видов было наказанием, а потому ей, как и большинству ее нормальных соплеменниц, нравилось укладываться спать в группе из не менее чем полдюжины.

Она слишком часто будила других криками — ее по ночам мучили кошмары, — а потому считалась не самой лучшей компаньонкой по спальне, правда, жуткие сны преследовали не ее одну.

У нее были книги, другие люди, с которыми она могла общаться, и ей за крышу и стол нужно было только выполнять работу, чтобы содержать место в порядке да прикладывать вместе с другими силы, когда требовалось тянуть веревку, поднимая корзины с едой и водой — и очень редко с посетителем или новичком — из скопления домиков у основания столовой горы. Службы и песнопения стали частью повседневной жизни. Она все еще в душе противилась им и продолжала думать, что они лишены смысла, но добавляла свой голос к голосам других.

Погода стояла теплая, комфортная, кроме тех дней, когда из пустыни дул ветер, несший с собой пыль. Вода поставлялась из колодца у основания столовой горы и сохраняла великолепную прохладу, когда ее поднимали в больших глиняных кувшинах в тростниковой оплетке.

Иногда она стояла у стен над скалой и смотрела на землю внизу, удивляясь тому, что не боится. Она знала, что должна испытывать страх перед высотой, но не испытывала. Другие считали, что она сошла с ума. Они держались подальше от края, избегали подходить к окнам, под которыми была разверстая пропасть.

Она понятия не имела, сколько ей будет позволено оставаться в Убежище. Предположительно, пока она настолько привыкнет к этой жизни, что станет воспринимать ее как норму. А потом, когда все, что было прежде, станет казаться страшным сном, ночным кошмаром, и она убедит себя, что эта жизнь, хоть и с ограничениями, но безопасная и даже с мелкими поблажками, будет продолжаться и дальше, потом, когда она научится надеяться, ее заберут назад в Ад.

Они сделали, что смогли, с ее воспоминаниями, чтобы те казались менее жуткими и откровенными, чем на самом деле, и во время сна ее кошмары, хотя и оставались ужасными, стали более туманными, чем она могла ожидать.

Проведя там год, она стала спать вполне хорошо. Но она знала, что воспоминания в той или иной форме присутствовали. Она полагала, что ей от них не избавиться. Ведь ты — это твои воспоминания.

Теперь она лучше помнила свою жизнь в Реале. Раньше, в течение приблизительно второй части того периода, что она провела в Аду с Прином, она пришла к убеждению, что прежняя жизнь — ее настоящая жизнь, как полагала она — сама по себе была сном или составляющей частью пытки: выдуманная, навязанная ей, чтобы страдания стали еще невыносимее. Теперь она пришла к выводу, что, возможно, та жизнь была реальностью, а все то, что она пережила в Аду, свело ее с ума.

Она была реальной личностью, павулеанским ученым, посвятившим свою жизнь благому делу: борьбе за то, чтобы положить конец существованию Адов. Она познакомилась с Прином в университете, между ними возникла связь, и они, набравшись смелости, согласились быть отправленными в Ад, чтобы зафиксировать то, что они там увидят, и принести в мир слово правды о том, что там творится. Ад был виртуален, но то, что они там пережили и выстрадали, было взаправду. Она потеряла разум и уверовала, что ее прежняя жизнь в Реале была сном или чем-то специально придуманным в Аду, чтобы по контрасту ее нынешнее существование казалось еще невыносимее.

Прин оказался сильнее ее. Он сохранил разум и пытался спасти ее вместе с собой, когда для них подошло время предпринять попытку побега, но бежать и вернуться в Реал удалось только ему. Тогда она убедила себя, что он лишь переместился из одной части Ада в другую, но он, вероятно, сумел уйти отсюда полностью. Если не так, то она бы уже получила подтверждение этому.

Ее привели к царю Ада, верховному демону, которого разочаровало то, что у нее нет надежды и потому она готова принять Ад. Главный демон убил ее. Потом она пробудилась здесь, в своем крепком и здоровом павулеанском теле, на этой необычной и высокой пальцеобразной скале, торчащей между плато и пустыней.

Солнце, желто-белое, поднималось и садилось, проходя дугой высоко над пустыней. По пустыне иногда двигались крохотные точки — то ли люди, то ли животные. В небесах летали птицы, одиночные или небольшими стайками, иногда они садились и хриплыми криками оглушали окрестности с крыш самых высоких домов Убежища.

Дожди случались редко, они надвигались с плато гигантским темным занавесом, словно щетины громадной метлы. В Убежище после дождя полдня стоял странный, приятно другой запах, а открытые комнаты и тихие дворики были полны шума дождевых струй. Как-то раз она стояла и слушала нескончаемое журчание из переполненной сточной канавы — этот ритм точно совпадал с ритмом песнопений, которые они распевали в часовне, и дивилась простой красоте того и другого.

Она видела дорогу, которая вела через плато к ровному горизонту, а от конца дороги по трещинам и оврагам, прорезавшим склон плато, вниз шла крутая тропинка, встречавшаяся с камнепадом у подножья. Вдалеке за плато в дальнем конце дороги виднелось что-то вроде тракта, который вел к городу, даже ко многим городам, но и ближайший из них находился в десятках дней пути, и все они были дурными местами — опасными и нездоровыми, от таких мест лучше держаться подальше. У нее никогда не возникало желания отправиться в один из них, желания вообще покидать Убежище.

Они не будут ее трогать, пока она не привыкнет ко всему этому, пока в ее памяти не останется ничего, кроме этого, — и тогда ее снова потащат в Ад. Она всегда помнила об этом, считая каждый день без боли благословением, но никогда не принимая следующий день как нечто само собой разумеющееся.

Она провела там два года, прежде чем ее попросили помочь в переписывании манускриптов. Именно этим женщины в Убежище и занимались за пищу, которую им доставляли по дороге, тракту, тропинке и через здания у подножья столовой горы, а потом поднимали на веревках в тростниковых корзинках; они делали идеальные копии древних иллюминированных манускриптов на языках, которые ни одна из них не понимала. Пустые книги, перья, чернила и золотые листы доставляли им в корзинках, а год или два спустя законченная книга спускалась в корзинке и начинала свой путь в один из далеких городов.

В одиночестве они находились, только когда работали над манускриптами. У каждой для работы была своя келья со столом, манускриптом, с которого требовалось снять копию, пустой книгой, которая должна была превратиться в копию, и запасом перьев и чернил. В каждой келье было единственное окно, которое располагалось слишком высоко на стене, чтобы вид за ним не отвлекал от работы, но при этом света сквозь него поступало достаточно. После нескольких часов работы глаза у нее начинали болеть. С облегчением спускалась она в часовню, где, соединившись с остальными, пела — глаза закрыты или подняты к великолепному свету, просачивающемуся сквозь прозрачные сияющие пластиковые окна часовни. Она стала хорошо петь и теперь многие песнопения знала наизусть.

Она с усердием переписывала манускрипты, дивясь их невыразимой красоте. Иллюминации изображали звезды, планеты, сказочных животных, древние здания и растения; много деревьев, цветов и зеленых ландшафтов. Но все равно (думала она, тщательно копируя очертания иллюминаций и раскрашивая их, а потом копируя таинственные буквы) она не сомневалась, что это пыточные инструкции, а хорошенькие иллюстрации здесь для того, чтобы ввести тебя в заблуждение.

Она работала, заполняя дни молчаливым копированием слов на пустые страницы и гулкими песнопениями в радушном пространстве часовни.

Те книги, которые она могла читать (они поступали из отдельной библиотеки и были гораздо проще и грубее на вид, чем те, что копировала она и другие), говорили только о незапамятных временах до ее рождения, и другие обитательницы Убежища тоже говорили о гораздо более простом времени: о городах без общественного транспорта, парусных кораблях без двигателей, медицины, равносильной сидению со скрещенными хоботами в ожидании лучшего, и совсем без настоящей промышленности — с одними мастерскими ремесленников.

И все же они находили темы для разговоров: всеобщий идиотизм мужчин, однообразие их питания, слухи о бандитах, орудующих в пустыне или на плато, хрупкость бытия, ревность, дружба, вражда, любовь их дружков и общие слухи о двух сотнях людей одного с ними пола, согнанных в одно место и подчиненных жесткой, чтобы не сказать жестокой дисциплине.

Другие женщины недоуменно смотрели на нее, когда она пыталась рассказать им о том, что произошло с нею. Она полагала, что они, наверно, считают ее сумасшедшей. У них, казалось, не было другой жизни, кроме этой, с ее ограниченными удобствами и нравами. Они выросли в дальних городах или в сельских сообществах, они пережили какое-то несчастье, и их выкинули из того стадного сообщества, частью которого они были, потом их спасли и доставили сюда. Насколько она понимала, они и в самом деле верили в этого Бога, которого все они должны были почитать. Но все же этот Бог по крайней мере обещал хотя бы одну послежизнь для тех, кто заслужит этого. Небеса ждали набожных, а тех, кто покажет себя с худшей стороны, ждало небытие, а не вечные мучения.

Иногда она спрашивала себя, сколько все это длится в Реале. Она кое-что понимала в задействованных технологиях и соотношениях: год жизни в Реале можно сжать до минуты в виртуальной среде. Это было прямой противоположностью тому, что происходит при скоростях, близких к световым: ты отсутствуешь так долго, тебе кажется, полжизни, но вот возвращаешься — изменившимся, совсем иным человеком — и узнаешь, что тут всего час прошел и никто даже не заметил твоего отсутствия. Может быть, это неторопливая жизнь без боли идет с такой скоростью? Или с меньшей? Может быть, со скоростью реального времени.

В конечном счете она пришла к выводу, что она в этом виртуальном мире живет сверхмедленно и то, что здесь воспринимается как несколько лет, в Реале составляет тысячелетие, так что если она когда-нибудь и вернется, то найдет, что тот мир неузнаваемо изменился, а люди, которых она знала, давно мертвы. Так давно, что даже в усредненном и вполне приятном Послежитии от них не осталось и следа.

Очень редко она, стоя у обрыва, спрашивала себя, что произойдет с ней, если она выберется наружу и спрыгнет вниз. Вернется сюда? Снова окажется в Аду? Или ничего — просто небытие. «Ты бесстрашная», — говорили ей другие, когда видели, как она стоит там и смотрит вниз.

Но не настолько бесстрашная, чтобы прыгнуть и узнать ответы на свои вопросы.

По прошествии нескольких лет на нее возложили дополнительные обязанности: она должна была наблюдать за работой других и проверять их. В часовне она чаще других бывала запевалой. К этому времени настоятельница Убежища превратилась в высохшую старушку, задние ноги у нее все чаще отказывали, и скоро ей понадобилась коляска под задние ноги и помощь, чтобы подниматься по пандусу на верхние этажи Убежища. Она стала обучать Чей управлять Убежищем, вводить ее в курс дела. Чей получила маленькую отдельную комнату, хотя она по-прежнему предпочитала ложиться спать вместе со всеми остальными. Ее по-прежнему посещали кошмары страданий и мучений, но они теперь были не такими яркими, даже тусклыми.

Как-то вечером, через семь лет после того, как она оказалась здесь, когда дул горячий ветер из пустыни, случился пожар. Они отчаянно боролись с ним, используя ту малость воды, что у них была. Десять из их числа погибли, задохнулись от дыма в комнатах, пытаясь спасти рукописи, в конечном счете они выкинули драгоценные оригиналы в высокие окна в центральный дворик и спасли их все, кроме двух, а сами задохнулись в дыму или сгорели. Шестеро из их числа погибли, когда опоры обгорели и целое крыло Убежища рухнуло в пустыню огромным кипящим котлом пламени и дыма. Даже за страшным ревом, которым сопровождалось разрушение кирпичной кладки, треск горящего дерева и расширение пламени, при этом падении слышны были крики.

Потом опустилась ночь, и ветер стих. Она смотрела, как скачут из руин внизу искры, затмевая и превосходя числом звезды на безоблачном черном разливе неба.

Они захоронили останки на маленьком кладбище у подножья столовой горы. Она тогда впервые за все эти годы спустилась на землю с Убежища. Церемония была короткой, самые значимые слова говорились экспромтом. Песнопения, пропетые над могилами, звучали подавленно, мрачно. Ей нечего было сказать, но она стояла, глядя на маленькие холмики песчанистой земли с деревянными могильными столбиками и думая о страданиях, которые вынесли умершие перед смертью. По крайней мере, умерли они быстро, сказала она себе, а когда ты уже умер, то все и кончилось.

Может быть, кончилось, грустно напомнила она себе. Они по-прежнему оставались в виртуальном пространстве, все это происходило в пределах имитации, хотя доказать это и было невозможно. И кто в этой имитации знал, что на самом деле произошло с тем сознанием, которым владели погибшие?

Тем вечером она стояла в одной из обгоревших рабочих комнат. Она вместе с еще несколькими была на пожарной вахте на тот случай, если все начнется снова, в воздухе стоял запах горелого дерева и перегоревших кирпичей. Кое-откуда в холодное бездвижное небо поднимались дымы или пар. Она проверила все эти места, держа в одном хоботе фонарь, а в другом наготове ведро с водой.

Под перевернутым обуглившимся столом она нашла обгоревшую книжную заготовку — та была маленькой, одной из самых крохотных, что им привозили в работу. Она счистила закоричневевшие кромки со страниц. Эта заготовка уже не годилась для работы. Она не смогла заставить себя положить книгу обратно — туда, где она лежала, а потому сунула себе в карман.

Она вспомнила о ней позднее и поняла, что в то время даже не понимала, что собирается делать с этой книгой-заготовкой. Может быть, сохранить ее в своей рабочей келье. Или на полке в своей комнате. Мрачное, жуткое воспоминание, memento mori.

Но она начала делать записи в пустой книге. Стала излагать историю своей жизни, как она ее помнила, — всего десяток-другой строк каждый день. Это не запрещалось, — насколько она понимала, не было никаких правил для такого случая, — но она все равно делала это втайне.

Она пользовалась исписанными перьями, которые слишком царапали бумагу, а потому нельзя было рисковать и использовать их для копирования манускриптов. Чернила она готовила из углей, оставшихся после пожара.

Жизнь продолжалась, они перестроили большую часть Убежища, приняли новичков. Настоятельница умерла, вместо нее назначили новую — Чей даже дали возможность высказаться, — и Чей немного продвинулась в местной иерархии. Старая настоятельница хотела, чтобы ее телом распорядились по старинному обычаю — оставили ее стихии и падальщикам на самой высокой башне Убежища. Чей была одной из тех, кому предоставили сомнительную привилегию очистить кости, после того как все мясо с них склевали птицы, а их поверхность выбелило солнце.

Прошло около года со дня смерти старой настоятельницы, когда Чей во время одного из самых красивых песнопений не выдержала и расплакалась от жалости по умершей старухе. Она поняла, что песнопения постепенно привнесли какую-то красоту и даже смысл в ее жизнь.

Двадцать лет спустя она сама стала настоятельницей, и если бы не книга ее жизни, написанная в книжной заготовке с обгорелыми краями, она, может быть, и до сих пор не верила бы, что у нее прежде была какая-то жизнь — способного ученого в свободном, раскрепощенном обществе, создавшем сверхпроводники, космические лифты, искусственные интеллекты, методы продления жизни, потом несколько месяцев, проведенных среди ужасов виртуального Ада с целью сбора свидетельств для их ничего не подозревающего мира (да что там их мира — всей галактики), чтобы способствовать уничтожению этой позорной практики.

Она продолжала делать записи в своей книге, даже когда написала все о своей настоящей жизни в Реале, о пребывании с Прином в виртуальном Аду, она теперь записывала все, что случилось с ней после, здесь, где она вела тихое, никем не нарушаемое существование, которое она успела полюбить, в которое поверила, и все еще считала, что ее насильно изымут отсюда, вернут в Ад, — ждала этого каждую ночь…

Она похудела. Лицо покрылось морщинами, шкура ее поседела, а походка с возрастом стала тяжелой, неуверенной. Она старалась как можно лучше руководить работами в Убежище и делала все от нее зависящее для новичков и других обитателей. Теперь, когда она стала настоятельницей, по меньшей мере раз в сезон ей приходилось садиться в корзину и спускаться вниз, где у подножья столовой горы стояли простенькие домики, там она вела переговоры с представителями благотворителей, которые развозили их рукописи по городам. Все представители были мужского пола, поэтому выбора у нее не было — приходилось спускаться к ним, так как им подниматься в Убежище было запрещено.

Обычно, пока ее осторожно спускали на землю пустыни, она размышляла над тем, как сильно изменилась. Ее старое «я» — то, кем она была в Реале до краткого, но страшного опыта пребывания в Аду — пожелало бы порвать с этой старой традицией, пожелало бы изменить течение дел, настаивало бы на том, что непреложный обычай, запрещавший мужскому полу подниматься в Убежище, глуп и нелеп.

То лицо, которым она стала, которым была теперь, понимало силу всех этих аргументов, но все же считало, что традиции следует придерживаться. Может быть, теоретически это и было неправильно, а может быть — нет, но если и было, то большого вреда в этом она не видела. Может быть, эта традиция была очаровательной, всего лишь эксцентричной. В любом случае она не хотела быть той настоятельницей, при которой эта традиция изменится.

Ее всегда интересовало, насколько близка к реальному, изменяющемуся обществу и миру эта имитация. Существовали ли на самом деле те города, о которых говорили новички, путешественники и представители благотворителей, откуда они, по их словам, и заявились сюда? Неужели люди в этих городах работали, выживали, учились и импровизировали так, как это происходит в Реале? Если эта имитация будет продолжаться и дальше, то не изобретет ли кто-нибудь где-то наборный шрифт и печатный станок, и тогда то, что они делают здесь, в Убежище, совсем потеряет смысл, а обитатели Убежища станут никому не нужны?

Она ждала, что вот как-нибудь приедет представитель благотворителей со скорбным выражением на лице и экземпляром новенькой, с иголочки книги, изготовленной на машине, которая называется печатный станок.

Однако время шло, она приближалась к вероятному концу своей жизни в этой виртуальности, а свежие иллюминированные рукописи у них по-прежнему забирали, а им по-прежнему завозили писчие материалы, еду и другие необходимые вещи. Она поняла, что умрет — если только мысль о смерти имела здесь какой-то смысл — в том же обществе, в котором родилась. И тогда ей пришлось напомнить себе, что родилась она не здесь, что здесь она только оказалась, уже будучи взрослой.

Как-то раз к ней привели новенькую, которая отрицала существование Бога. Она поймала себя на том, что говорит те же слова, которые ей когда-то говорила старуха-настоятельница. Показ девушке камеры глубоко под землей, бичей и цепей не доставил Чей удовольствия, хотя ей показалось, что в сыром, освещенном лампой подземелье пахло уже не так отвратительно, как в тот раз, когда все это показывали ей. У нее ни разу не было оснований воспользоваться этим — может быть, поэтому? А может быть, ее обоняние, как и все остальные органы, ослабело. К счастью, новенькая не стала противиться, — хотя на лице у нее было написано плохо скрываемое презрение, — и никаких дальнейших мер принимать к ней не пришлось. Она спрашивала себя: а смогла бы она наказать девицу, если бы та воспротивилась?

Зрение у нее настолько сдало, что она больше уже не могла писать историю своей жизни в обгоревшей книге. По мере ухудшения у нее зрения буквы в книге становились все крупнее и крупнее. Настал день, когда ей показалось, она теперь сможет писать лишь по одной букве на странице. Что ж, может, ничего страшного в этом и не было — ведь она пока исписала только две трети книги, а ввиду ее скорой смерти много страниц так и останутся незаполненными. Но с постоянным увеличением размера букв вся эта затея с книгой стала казаться ей смешным важничаньем, и в конечном счете она прекратила делать записи. Она давно уже обрела мир в душе, а ведение дневника превратилось в скучное занятие.

И тогда она стала наводить скуку своими рассказами на новеньких. Она была настоятельницей, и они не могли не слушать ее. А может быть, просто молодежь теперь стала очень вежливой. Голос у нее почти пропал, но ее каждый день носили в часовню, и она, закрыв глаза, восторженно слушала прекрасное божественное пение.

А потом она легла на свой смертный одр, и за ней спустился ангел.

ГЛАВА 19

Тяжелый джхлупианский крейсер «Укалегон» (в сорок раз быстроходнее любого корабля, имеющегося в Сичультианском Энаблементе) доставил Вепперса на Вебезуа в Пещерный город Йобе менее чем за два дня. Вебезуа была самой дальней из планет Энаблемента, лежащей в небольшой звездной спирали, носящей название Чунзунзанский вихрь, — разреженное скопление старых звезд, которое включало в себя и систему Цунг.

— Конечно, я говорю вполне серьезно. Почему я не могу его купить?

— Они не продаются.

— Почему?

— Такая политика.

— Так измените политику.

— Политика не должна меняться.

— Почему это политика не должна меняться?

— Потому что изменение политики это не политика.

— Ну, вы просто ходите кругами.

— Я просто следую за вами.

— Нет. Я говорю откровенно. А вы — уклончиво.

— Тем не менее.

— И что? «Тем не менее» — и все остается на своем месте?

— Да.

Вепперс, Джаскен, Ксингре, с полдюжины других людей из свиты Вепперса, а с ними помощник главного джхлупианца и офицеры среднего звена «Укалегона» сидели в поводковом верхолете, двигающемся по одной из огромных карстовых пещер, образовывавших Пещерный город Йобе. В поперечнике пещера имела около километра — громадная труба, по полу которой вилась небольшая речка. Здания города, террасы, променады и бульвары уходили от берега реки, который становился все более крутым с приближением к центру пещеры, где здания лепились на утесах. Некоторые шли еще дальше — они цеплялись к уступам в верхней части стены пещеры. Однако рельс поводкового верхолета располагался еще выше — висел под потолком на мостках, напоминающих ряд гигантских портальных кранов. Ряд громадных овальных отверстий в потолке доходил до поверхности, впуская внутрь наклонные столбы нещадного вебезуанского солнца.

Будучи расположена близко к постоянно набирающей яркость звезде, планета несла на себе проклятие избыточного солнечного света, но при этом была одарена благодатью в виде континентов, состоящих главным образом из выветренных известняков, в которых образовались гигантские системы пещер, где могли прятаться обитатели планеты — эндемичные животные и пришельцы-сичультианцы. Пригодный для обитания климат можно было найти только в очень высоких или очень низких широтах. Полюса были настоящим раем умеренной свежести.

— Ксингре, — сказал Вепперс, печально кивая головой, — вы мой деловой партнер, которому я доверяю, и даже друг, хотя и на этакий необычный инопланетный манер, но тут мне, возможно, придется перешагнуть через вашу голову. Или панцирь.

— Панцирь. В нашем языке это выражение звучит так: позвольте мне выйти за пределы вашей досягаемости.

— Так к кому мне обратиться?

— Насчет чего?

— Насчет покупки корабля.

— Ни к кому. Обращаться не к кому, потому что такие вещи не предусмотрены.

— Не предусмотрены? Это то же самое, что политика?

— Да.

— Лейтенант, — сказал Вепперс, обращаясь к одному из корабельных офицеров, который тоже парил со сложенными двенадцатью конечностями над одной из лоснящихся подушек, которые выполняли две функции: седалища и переводчика. — Так оно, действительно, и есть?

— Так и есть, господин Вепперс.

— И купить один из ваших кораблей невозможно?

— Купить военный корабль нашего флота невозможно.

— Почему?

— Такая политика.

Вепперс вздохнул.

— Да, мне это уже говорили, — сказал он, глядя на Ксингре.

— Военные редко продают свои корабли, по крайней мере, лучшие свои корабли, — сказал Ксингре.

— Вы уже сдаете мне внаем один из ваших кораблей, — сказал Вепперс.

— Это не одно и то же, — сказал ему офицер. — Корабль остается под нашим управлением. Если же его продать, то управление перейдет в ваши руки.

— Да я же говорю всего об одном корабле, — гнул свое Вепперс. — Не обо всем вашем флоте. Столько шума на пустом месте. Вы явно жуткие пуристы. — Вепперс как-то раз спросил посла Хьюэн, можно ли купить корабль Культуры. Она смотрела на него секунду-другую, потом разразилась смехом.

Верхолет свечой пошел вверх — перед ними был высокий мост. Аппарат при этом оставался в горизонтальном положении; лебедочная тележка, двигающаяся наверху по поводковым рельсам, равномерно выбрала четыре тонких — таких тонких, что и не видны глазу — поводка.

На протяжении нескольких веков использование летательных аппаратов в городе Йобе было запрещено полностью, потом разрешили использование верхолетов, но после одной-двух катастроф, которые привели к разрушению нескольких видных зданий и важных мостов, связывающих одну сторону пещеры с другой, власти пошли на компромисс: разрешили использовать верхолеты на поводке, закрепленном в потолочном рельсе и управляемом автоматически.

— Лучшие джхлупианские корабли находятся в джхлупианском военном флоте, — сказал лейтенант. — Мы хотим, чтобы так оно и оставалось. Чтобы гражданские корабли не могли нас обгонять. Иначе возможны неприятные последствия. Большинство лиц в правительстве придерживаются этой политики.

— Разве сичультианцы продают свои корабли менее развитым цивилизациям? — спросил Ксингре.

— Я заплачу вам очень хорошие деньги, — сказал Вепперс. Он повернулся от Ксингре к лейтенанту. — Очень хорошие. Вы даже можете снять с корабля оружие. Меня интересует только скорость.

— Корабли Культуры еще быстроходнее, господин Вепперс, — сказал Джаскен.

Вепперс смерил его холодным взглядом.

— Правда?

— Некоторые — да, — сказал лейтенант.

— И сколько может стоить такой корабль, как «Укалегон»? — спросил Джаскен у лейтенанта. — Если бы он продавался?

— Невозможно сказать, — ответил офицер.

— Вы должны знать, сколько они стоят, — сказал Вепперс. — Вы должны их оценивать, верстать бюджет в зависимости от того, сколько их можно построить, сколько содержать.

— Реалистичная цена может превышать весь валовой национальный продукт Сичультианского Энаблемента, — сказал Ксингре.

Вепперс улыбнулся.

— Сомневаюсь.

Ксингре произвел звук, похожий на смешок.

— И тем не менее.

— А кроме того, — сказал лейтенант, — есть договоры, которые нужно соблюдать.

Вепперс обменялся взглядами с Джаскеном.

— Ну, конечно, есть.

— Как ответственный член галактического сообщества и Галактического совета, — сказал офицер, — мы являемся подписантами договоров, которые запрещают нам черезступать определенные технологии.

— Черезступать? — переспросил Вепперс голосом, в котором так и слышалось: «что это за херню вы несете?» Он перевел взгляд с лейтенанта на Джаскена, который пожал плечами.

— Это технический термин, — сказал Ксингре. — Можно продавать или дарить технологии цивилизации, которая находится на одну цивилизационную ступеньку ниже вашей, но не дальше.

— Ах, вот как, — с горечью сказал Вепперс. — Чтобы мы все знали свое место, верно?

Ксингре откинулся назад на своей сальной подушке и выглянул в окно верхолета.

— Ах, какой прекрасный город! — сказал он.

— И кроме того, — сказал офицер, — мы обязаны сохранять контроль над этими технологиями, чтобы не допустить их перепродажу вниз по цивилизационной лестнице, где они могут попасть к негодяям, действующим часто в роли посредников, жульнически.

— Сертификаты конечного пользователя, — подтвердил Ксингре.

— Значит, мы должны ждать, пока не изобретем что-то в этом роде сами, а купить у кого-то не имеем права? — спросил Вепперс.

— Именно так, — сказал Ксингре. Он помахал тонкой зеленой конечностью, показывая на особенно изящный, богато украшенный мост, над которым они пролетали. — Ах, какая элегантность формы! — Он показал на дорогу, на пешеходов, идущих по мосту, хотя никто не смотрел туда, к тому же на каплевидном фонаре верхолета играли блики.

— Такие договоры и соглашения препятствуют свободному доступу к высоким технологиям, — услужливо сказал лейтенант.

На Вепперса это не произвело впечатления.

— Гммм. Свободный доступ, — согласился Ксингре. — Фу.

Верхолет развернулся, направляясь в примыкающую боковую пещеру. Этот новый туннель в диаметре был в два раза меньше, чем тот, по которому они только что летели. Аппарат выровнялся, но снизился и полетел дальше в темноту. В этом туннеле не было ни выходов наверх, сквозь которые проникал бы свет, ни зданий. На экране в передней части верхолета появилось изображение пещеры перед ними. Каменистые неровные стены уходили вдаль.

— А мне нравится свободный доступ, — тихо сказал Вепперс.

Они сидели в бумажной лодке, плывущей по ртутному озеру, вдали из единственного отверстия в потолке проливался свет, похожий на луч прожектора.

Вепперс взял с собой слиток чистого золота. На мгновение он снял маску.

— Бросай его, — сказал он Джаскену.

Джаскен не стал снимать маску.

— Вы можете говорить через маску, господин Вепперс, — сказал он, и Вепперс нахмурился, потом нетерпеливо кивнул.

Джаскен вытащил из кармана слиток золота размером с брусок мыла, взял его за один конец, перенес руку за борт лодки и отпустил — тот исчез под серебристой поверхностью.

Вепперс ухватил руль лодки двумя пальцами, пошевелил его.

— В самом деле бумага? — спросил он Ксингре, снова стаскивая с себя маску.

Джхлупианцу маска не требовалась — для его вида пары ртути не были ядовиты.

— Бумага, — подтвердил инопланетянин. — Прессованная. — Он сделал жест конечностями, словно играя на гармошке. — Их потом проще ликвидировать.

Верхолет приземлился там, где кончался поводковый рельс, поводки с него сняли, и он пролетел по двум другим туннелям-связкам еще меньшего диаметра, пока они не добрались до пещеры с Ртутным озером, одной из скромных достопримечательностей Вебезуа, приманки для туристов.

Верхолет повис в нескольких сантиметрах над поверхностью озера, чтобы они смогли спуститься в бумажную лодку. Конечно, они могли и пойти по поверхности ртути, и Вепперс так и хотел поступить, но это явно было запрещено, или, по меньшей мере, не приветствовалось, или вызывало у вас морскую болезнь или еще что-то в этом роде. Вепперс решил, что ртуть могла бы быть и почище: на поверхности лежали пыль, мелкий гравий и маленькие обломки камней, похожие на темный песок.

У лодки был довольно нелепый вид — она напоминала увеличенный вариант бумажных лодочек, складываемых детьми. Да по этому озеру можно было передвигаться даже на плоту, а сделать его из золота или любого другого элемента с массовым числом ниже, чем у ртути. Свинец должен был тонуть в ртути, а золото — нет. Оно в периодической таблице предшествовало ртути, а потому должно было плавать в ней. Вепперс посмотрел на поверхность в то место, где в жидком металле исчез его слиток, но тот так и не появился.

Высадив их в лодку, верхолет взлетел, унося с собой двух других джхлупианцев. Если помощник и нужен был Ксингре, то лишь для того, чтобы Ксингре мог показать, какую важную роль он играет в джхлупианском флоте, а сам флот, хотя и имел контрактные обязательства безопасно доставить сюда Вепперса, не желал участвовать в том, что будет происходить дальше — в договоренностях, которые будут достигнуты.

Приблизился другой верхолет, поменьше размером, — Джаскен наблюдал за ним в окулинзы. Бумажная лодка находилась приблизительно в двух сотнях метров от ближайшей стены пещеры. Ртутное озеро не было естественным, хотя никто и не знал, кто решил разместить такое громадное количество металла в столь отдаленном уголке естественного лабиринта на планете, которая сама по себе была местом довольно изолированным. Приближающийся верхолет имел размеры всего три на четыре метра. Маловат для двух персон, принадлежащих разным видам, подумал Джаскен. У него было с собой разное оружие, включая и спрятанное под гипсом. Он почувствовал потребность проверить его готовность, но не стал это делать. Он прекрасно знал, что оно заряжено и взведено.

Изображение в окулинзах было туманистым из-за паров ртути в пещере, которая имела приближенно сферическую форму и около полукилометра в поперечнике. Она была заполнена ртутью приблизительно наполовину, а благодаря вулканической активности дно имело повышенную температуру, отчего время от времени вверх — словно отрыжку — выбрасывало гигантские пузыри. Из этих пузырей выходили газы, отравлявшие атмосферу в пещере для пангуманоидов и многих других биологических видов, а также практически исключавшие возможность наблюдать за вибрациями воздуха с помощью лазерной или другой аппаратуры.

Бумажная лодка держалась вблизи центра озера, но в то же время на достаточном отдалении, чтобы не быть опрокинутой волнами, образующимися при спорадических выбросах пузырей. Вулканическая активность тоже не была естественной; семью тысячами лет ранее (задолго до появления сичультианцев, которые, к своему удовольствию, нашли здесь вполне пригодную для обитания, хотя и необитаемую — если говорить о разумных видах — планету) здесь была пробурена скважина глубиной много десятков километров с целью создания небольшой камеры для магмы, которая обогревала бы днище пещеры и обеспечивала кипение ртути. Кто это сделал и для чего, известно не было. Высказывались предположения, что это имеет религиозную либо художественную подоплеку.

Джаскен наблюдал за приближающимся верхолетом, а Вепперс посмотрел на поверхность озера и увидел сияющую лепешку золотого слитка, которая всплыла, наконец, на поверхность. Он толкнул Джаскена в плечо, и тот достал слиток.

Верхолет опустился рядом с лодкой. Он был похож на толстую пулю из хрома и цветного стекла. Брюхо его разошлось, и внутри обнаружилась какая-то сверкающая масса. Едва различимая в ней просматривалась темная эллиптическая форма, с бахромой или щупальцами по концам.

— Добро пожаловать, друг с Флекке, — сказал Ксингре.

— Добрый день, — ответил явно синтезированный голос из раскрывшейся пули верхолета. — Генерал-функционер Чру Слуд Зсор.

— Рад приветствовать, — сказал Ксингре, покачнувшись на своей подушке.

— Мы предполагали, что вы появитесь с науптрианским переговорщиком, — сказал Вепперс через маску.

— Это я, я здесь, — сказал верхолет, в котором находился генерал с Флекке. Этот голос показался Вепперсу не таким искусственным, более органичным. — Хотя я и не науптрианец. Я представитель Науптре Реликварии. Вы предполагали увидеть представителя нашего кормового вида или просто ошиблись?

— Приношу извинения, — сказал Ксингре, протягивая к Вепперсу ближайшую к нему конечность ровно настолько, чтобы это движение можно было истолковать как жестикуляцию, и — неохотно — замолчал. — Мы биологический вид, — сказал Ксингре, придавая голосу шутливую интонацию, — в таких тонкостях делов, гмм, понимать спорадический эффект.

Вепперс с трудом сдержал улыбку. Он и раньше замечал, что степень владения Ксингре языком в таких случаях удобным образом то падала, то возрастала, что позволяло джхлупианцу выставлять свои умственные способности по желанию в диапазоне от блестящих до безнадежно недоразвитых.

Реликварианца это, видимо, ошеломило. Несколько мгновений он молчал, потом проговорил:

— Представиться. Меня зовут 200.59 Ризитцин из Службы экстра-юрисдикции Науптры Реликварии в ранге полного медиария.

— Прошу, — сказал Ксингре, делая приглашающий жест. — На борт.

Форма в виде раскрытой пули скользнула вперед, вверх и переместилась через невысокий фальшборт лодки; она замерла чуть выше плоской поверхности корпуса.

— Великолепно, — сказал Ксингре и, протянув половину из дюжины своих конечностей, накинул покрывало из спрессованной бумаги на всю открытую поверхность лодки так, что они оказались словно под тентом. Слабое мерцание плавающей подушки джхлупианца и внутренностей реликварианского пулеобразного корпуса позволяли им видеть друг друга. Почти что романтично, подумал Вепперс, если ты питаешь приязнь к причудливым негуманоидным видам и фанатичным машинам, склонным к насилию.

— Приветствую вас обоих, — сказал Вепперс флеккианцу и реликварианцу. — Спасибо, что прибыли и согласились провести нашу встречу на сичультианском.

— Нам проще говорить на вашем менее развитом языке, чем вам возвыситься до нашего гораздо более изощренного, — ответил реликварианец.

Вепперс улыбнулся.

— Что ж, мне остается надеяться, что я недопонял чего-то в переводе. Но теперь мы должны проделать эту нелепицу с масками.

Нелепица с масками означала, что каждый из них должен надеть своеобразный шлем — или что-то подобное, — от которого шланг вел в центральную соединительную камеру. Таким образом они могли говорить и слышать друг друга, исключая вероятность того, что их услышит кто-то еще. Вепперсу все это казалось слишком уж хитроумным, но очевидно, что в век полномасштабной суперквантовой энкриптографии с фазовым анализом вряд ли кому придет в голову искать вот такую штуку. В особенности на этом настаивала Науптре Реликвария, считавшая, что это лучшее, что можно придумать.

Им понадобилось некоторое время, чтобы подготовиться, настроиться. 200.59 Ризитцин потребовал, чтобы ему показали слиток золота в кармане Джаскена и его окулинзы. Он довольно долго разглядывал последние, крутил так и сяк своим полем манипулятора, в какой-то момент вроде бы даже попытался их разъять, но в конечном счете объявил их безопасными и вернул Джаскену, который с несчастным видом протер их и заново отрегулировал, а потом снова надел.

— К делу, — сказал Ксингре, когда технические вопросы были решены и обмен любезностями закончен. Голос его, пройдя по системе трубок, звучал одновременно приглушенно и гулко. Вепперс подумал, что вот так, сгрудившиеся в этом грубом подобии лодки, они являли собой причудливо пестрый набор чудом спасшихся после какого-то необычного и жуткого кораблекрушения.

Реликварианец сказал:

— Предварительно заявление и начальная позиция НР с учетом согласования таковых с Флекке. У нас есть все основания полагать, что выступающая против Ада фракция в известной конфликции — касающейся предполагаемых неразрешенных вторжений в определенные виртуальные реальности — находится на грани отчаяния. Они могут предпринять попытку вторжения в Реал. Вероятный канал вторжения предположительно может находиться на Цунгариальном Диске. Мы постараемся предотвратить это и предполагаем, что наши коллеги и друзья будут сотрудничать с нами в этом. Сотрудничество корпорации «Вепрайн» подпадает под это предположение. Господину Вепперсу и корпорации «Вепрайн»: будьте добры, заявите вашу позицию и намерения.

Вепперс кивнул.

— Все это очень интересно, — сказал он. — Значит, мы можем считать, что представитель НР выражает и позицию Флекке?

— Верно, — сказал эллипсоид из реликварианца. — Как указано. — Голос его, доносящийся через трубки связи, стал совсем невыразительным.

— И вы говорите также от имени ДжФКФ? — спросил Вепперс.

— В присутствии Джесептианско-Фардесайлской Культурной Федерации нет необходимости, — сообщил реликварианец. — Их согласие обеспечено и предполагается.

Вепперс широко улыбнулся.

— Великолепно!

— Повтор: ваша позиция и намерения, господин Вепперс, от вашего имени, корпорации «Вепрайн» и Сичультианского Энаблемента, насколько вы уполномочены, — сказал реликварианец.

— Что ж, при условии удовлетворительного исхода наших переговоров, — сказал Вепперс, — моя позиция состоит в том, что я полностью поддерживаю позицию и ценности наших добрых друзей и союзников НР и Флекке, и я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы облегчить достижение их стратегических целей. — Он улыбнулся, широко распахнул руки. — Я, конечно, на вашей стороне. — Он снова улыбнулся. — При условии, конечно, что плата будет адекватной.

— И что же это за плата? — спросил Чру Слуд Зсор, генерал-функционер от Флекке.

— Недавно я потерял кое-что для меня очень ценное, — сказал Вепперс. — И в то же время обнаружил, что приобрел что-то другое, о чем я даже и не думал.

— Не связано ли это каким-то образом с невральным кружевом Культуры, которое лежит в одном из карманов вашего слуги? — спросил 200.59 Ризитцин.

— У вас зоркий глаз, — сказал Вепперс. — Да. Я бы хотел исследовать возможность адекватной замены того, что я потерял, и я бы просил помощи и даже защиты у НР и Флекке, если кто-либо — кто угодно — захочет повредить мне вследствие каких-либо обстоятельств, которые могут связаны с этим невральным кружевом, находящемся в моем владении.

— Сказанное вами немного туманно, — сказал Чру Слуд Зсор.

— Я имею в виду высказаться менее туманно, когда мы обсудим финансовое вознаграждение и передачу технологий, — сказал Вепперс. — Сейчас я хочу только выслушать изъявление доброй воли.

— Флекке с радостью делает это, — сказал Чру Слуд Зсор.

Последовала еще одна невыносимая пауза, прежде чем реликварианец ответил:

— То же.

— В соответствии с условиями контракта, — добавил флеккианец.

— Еще раз — то же, — подтвердил 200.59 Ризитцин.

Вепперс неторопливо кивнул.

— Хорошо, — сказал он, — детали мы можем обговорить позднее, но пока я бы хотел затронуть финансовую сторону этих переговоров. Господин Джаскен, здесь присутствующий, будет записывать наши соображения на свои окулинзы, начиная с этого момента и вплоть до уведомления, каждый из нас имеет право вето. Согласовано?

— Согласовано, — сказал 200.59 Ризитцин.

— Принцип позволителен, — подтвердил Чру Слуд Зсор. — Хотя с учетом того, что мы просим вас только об одном — ничего не предпринимать, а цена бездействия традиционно значительно ниже, чем цена действия, а потому мы высказываем пожелание, чтобы вы не возлагали на эти переговоры слишком нереалистичные надежды.

Вепперс улыбнулся.

— Я, со своей стороны, как всегда, буду само здравомыслие.

Вепперс имел обширные деловые интересы на Вебезуа, и на остальную часть дня у него было назначено несколько более обычных встреч, чем та, что происходила в бумажной лодке на Ртутном озере. Власти города Йобе в тот вечер устроили прием в его честь в огромном бальном комплексе, подвешенном на тросах в центре самой большой круговой выработки над главной пещерой города. Потолок к вечеру был открыт.

Вебезуа располагалась слишком близко к своей звезде, а Йобе находился практически на экваторе. Днем в бальном зале при открытой диафрагме потолка было невыносимо жарко и светло, но к вечеру звезды были видны во всей их красе, далекое крапчатое завихрение многоцветных огней, усиленных большой убывающей луной и многослойным медленным и не очень подмигиванием огней космического мусора и обиталищ — искусственные спутники планеты катились по своим орбитам.

Вепперс уже не одно десятилетие прилетал на Вебезуа по делам и владел здесь, во внутреннем городе, одним из лучших особняков; но его недавно снова перестроили, а потому он решил остановиться в лучшем отеле Йобе, где вместе со своей свитой занял два верхних этажа. Отель, конечно, принадлежал ему, а потому устроить это, даже без заблаговременного предупреждения, было нетрудно.

По соображениям безопасности он спал в задней части отеля, где в породе была вырублена самая большая, изящная, хотя и не имеющая окон спальня.

Прежде чем уйти спать, он приказал Джаскену прийти к нему в одну из саун. Они сидели друг против друга голые и потели.

— Ай-ай, как у тебя рука побледнела, — сказал Вепперс. Джаскен снял гипс и оставил его в предбаннике.

Джаскен согнул пару раз руку и сжал кулак.

— Я должен снять его на следующей неделе.

— Гм-гммм, — промычал Вепперс. — Этот реликварианец — он ничего не подсунул в окулинзы?

— Не знаю. Может быть, маячок. Слишком маленький — трудно сказать. Отдать его технарям Ксингре на проверку?

— Завтра. Сегодня ты остаешься здесь.

Джаскен нахмурился.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Обо мне не беспокойся.

— А не могу я просто их выкинуть?

— Нет. Сделай что-нибудь запоминающееся.

— Что?

— Что-нибудь запоминающееся. Выйдешь отсюда, сходи в клуб, затей драку, или сделай так, чтобы две девчонки подрались из-за тебя, или зашвырни какую-нибудь шлюху в бочку с вином. Что угодно, чтобы обратить на себя внимание. Но, конечно, ничего такого ужасного, чтобы пришли будить меня, но чтобы наверняка обозначить свое присутствие. — Вепперс нахмурился — Джаскен мрачно смотрел на него. Вепперс опустил взгляд на свой пах. — О, да, одно упоминание о шлюхах поднимает его. Нужно его успокоить. — Он ухмыльнулся Джаскену. — Встреча закончена. Скажи Астилу, что он мне сегодня не нужен — сам управлюсь. И будешь уходить — пришли ко мне Плер.

Огромная круглая кровать в номере могла быть окружена множеством концентрических слоев мягких и легких занавесей. Когда они задергивались полностью, а скрытые в ткани мононити активировались и приобретали жесткость, снаружи было невозможно определить, что кровать опустилась в выемку пола и сдвинулась в нишу в стене.

Вепперс оставил Плер спать; наркотика в крохотном пузырьке на ее шее было достаточно, чтобы продержать ее в отключенном состоянии несколько дней, если возникнет такая необходимость. Пузырек был похож на насекомое — ему это нравилось. Нужно будет, подумал он, попросить Сульбазгхи, чтобы тот сделал еще несколько таких штук.

Кровать вернулась на свое место. Вепперс двинулся по тускловато освещенному туннелю к маленькой подземной машине. Распахивая дверь, он подумал, что она чем-то напоминает реликварианскую пулю. Он завел машину и нажал кнопку, приводя ее в действие. Машина стала ускоряться, и его вжало в кресло. Реликвария. Противный вид. Или машинная разновидность. Бог их знает, кто они. Но все же иногда и от них бывает какой-то прок. Даже если они всего лишь пытаются использовать тебя в своих интересах. Он набрал код пункта назначения.

У этой частной подземной системы передвижения имелось множество остановок. Большинство из них — в пределах города Йобе, почти все — в зданиях и других структурах, принадлежащих Вепперсу. Но одна располагалась в старой шахте, вдали от карстовой пустыни, в четверти часа езды и приблизительно в сотне километров от окраины города.

Там его тайно ждал шаттл ДжФКФ: темная форма, похожая на неровный невысокий купол ночи, опустившийся на зубчатую скалу. Стоило ему сесть внутрь, как тот беззвучно поднялся на дозвуковой скорости, а достигнув космоса, стал ускоряться быстрее, находя путь среди орбитальных жилищ, фабрик и спутников, и наконец причалил к гораздо более крупному, но тоже не афиширующему себя кораблю, расположившемуся чуть выше геосинхронной орбиты. Темное судно, имеющее форму вытянутого эллипсоида, проглотило шаттл и устремилось в гиперпространство, почти не потревожив клубок пространства реального.

Его встретила группа небольших, явно инопланетных, но необыкновенной красоты существ с серебристо-голубоватой кожей, переходившей в изящные чешуйки (тонкие, как крылышки насекомых, и прозрачные, похожие на крошечные кружевные радуги) там, где у большинства пангуманоидов были головные волосы. Одно из этих существ вышло вперед и обратилось к нему.

— Господин Вепперс, — сказало оно напевным голосом — мягким, высоким и медоточивым, — как приятно видеть вас еще раз. Мы от всей души снова приветствуем вас на борту корабля ДжФКФ класса «Подмога» по модели Контакта «Посланец истины».

Вепперс улыбнулся.

— Всем добрый вечер. Рад быть с вами.

— И как ты называешься?

— Я — ангел жизни и смерти, Чей. Время пришло.

Это существо появилось в ее спальне в середине ночи. Рядом с Чей на стуле спала новенькая, но Чей даже не попыталась ее разбудить. В глубине сердца она знала, что с этим должна разобраться или справиться сама.

Существо это было то ли четверо, то ли двуногим, передние его ноги, хотя и выглядели как ноги, были гораздо меньше задних. Оно имело единственный хобот и два огромных, медленно машущих крыла, мерцавших за его спиной. Они были невообразимо широкими, слишком большими, чтобы уместиться в ее спальне, и все же — по какой-то непонятной логике, действовавшей здесь, — им, казалось, вполне хватает места. Существо, которое сказало, что оно — ангел жизни и смерти, парило в изножье кровати — там, где обычно и появляются такие существа, если ты веришь в подобные вещи. А может быть, если ты даже и не веришь, подумала она.

Она прикинула еще раз, не разбудить ли ей новенькую. Но это потребовало бы от нее слишком больших усилий, подумала она. От нее теперь все требовало усилий. Встать, спуститься, подняться, поесть, испражниться — все. Даже смотреть. Впрочем, она подметила, что видит самозваного «ангела жизни и смерти» лучше, чем должна бы.

Тогда, может, это призрак. Виртуальность или как уж его там называть. По прошествии всех этих лет, подумала она, наконец, получено доказательство (кроме ее смутных воспоминаний и выцветающих чернил в обгорелом дневнике) того, что пережитое ею в Реале и в Аду в некотором смысле было истинным, а не игрой ее воображения.

— Ты хочешь сказать, что мне пришло время умирать?

— Да, Чей.

— Должна тебя разочаровать, кто бы ты ни был или кем себя ни объявлял. В некотором роде я уже мертва. Меня убил сам царь Ада. — Она издала сдавленный, хлюпающий смешок. — Или какой-то громадный сукин сын. С другой стороны…

— Чей, ты пожила здесь, а теперь пришло время умирать.

— …Ты не можешь меня убить, — продолжала Чей, которая, пробыв много лет настоятельницей Убежища, не привыкла, чтобы ее прерывали. — Потому что в том месте, откуда я происхожу, я все еще жива. По крайней мере, я думаю, что жива, и буду жить дальше, к каким бы трюкам вы ни…

— Чей, теперь ты должна помолчать и приготовиться к встрече с твоим творцом.

— У меня нет творца. Мой творец — вселенная. Или мои родители. Когда я вошла в Ад, они были еще живы. Не мог бы ты сделать что-нибудь полезное и сказать мне, что с ними? Они живы? Умерли? Ну? Ну? Так что? Нет? Я так и думала. Вот уж воистину «Творец». Какой суеверный бред пытаешься ты?..

— Чей! — крикнуло ей существо. Довольно громко, подумала Чей, и даже — с учетом того, что слух у нее ухудшился, — наверно, очень громко. Но молодая новенькая продолжала спать на стуле рядом с кроватью и даже не шелохнулась. Она порадовалась, что не стала тратить силы, пытаясь разбудить девушку. — Ты сейчас умрешь, — сказал ей призрак. — Разве ты не хочешь увидеть Бога, разве ты не хочешь, чтобы его любовь объяла тебя?

— Не смеши меня. Никакого Бога нет. — Она верила в это, она всегда в это верила, но все же тревожно посмотрела на спящую новенькую.

— Что? — вскричал ангел. — Ты не хочешь подумать о своей бессмертной душе?

— Пошел ты в жопу, — сказала Чей. Потом она замолчала. Ей стало стыдно. Браниться в присутствии новенькой! Она не бранилась вот уже два десятка лет. Она была настоятельницей — настоятельница не бранится. Но потом она разозлилась на себя — с какой это стати она вообще должна смущаться и каяться? Какое это имело значение? — Не хочу, — ответила Чей, глядя, как так называемый «ангел жизни и смерти» хлопает своими невероятными крыльями и смотрит на нее широко распахнутыми глазами. — Пошел в жопу. Убирайся, чтобы я тебя не видела. Ты эрзац, слепленный на скорую руку, ты ни рыба ни мясо, низкокачественная имитация. Делай, что должен, и давай покончим с этой шарадой.

Большой темный ангел, казалось, чуть подался назад, потом снова вперед, обхватил ее своими огромными черными крыльями, сначала вместе с кроватью, потом — ее одну, и тогда она сказала:

— О, черт. Это наверняка будет больно.

Корабль, имевший в высоту чуть более трехсот пятидесяти метров, высился в сумеречном пространстве ангара, на его аккуратном светлом корпусе в районе «пояса» расположились пять темных оружейных фонарей, а на вытянутом заостренном носу разместились еще более длинные пузыри.

— У него сказочно древний вид, — сказал Вепперс. — Что он собой представляет, если конкретнее?

Инопланетянин, обращавшийся к Вепперсу ранее, повернулся к нему.

— Технически с учетом юридических ограничений, основанных на законах, которые, предположительно, еще не изданы, это воспроизведение Универсального Наступательного Корабля Культуры класса «Убийца» в масштабе одна целая и сто двадцать пять десятитысячных к одному, — сказал он.

Вепперс задумался.

— Это означает, что настоящее воспроизведение больше оригинала?

— Да! — ответил ДжФКФ-анец, хлопнув своими маленькими ручками. — Больше значит лучше, да?

— Обычно — да, — согласился Вепперс, нахмурившись.

Они стояли на обзорной галерее и смотрели в цилиндрический ангар, имевший в высоту около километра и около полукилометра в ширину. Ангар был вырублен в компактном льду и породе — на одном из более чем полутриллиона объектов облака Орта системы Цунг. Комковатый льдистый конгломерат, где размещалась база ДжФКФ — а внутри нее и этот ангар, — имел достаточно большую массу, которая позволяла обеспечивать гравитацию на уровне менее одного процента от стандартной. Если, чихая, вы наклоняли голову, то вполне могли взлететь. Корабль, который они разглядывали, — его корпус имел роскошный золотистый оттенок, выбранный, как подозревал Вепперс, чтобы как можно точнее напоминать его обычный цвет кожи, — легко стоял на своем плоском круговом хвосте, а его заостренный нос указывал в потолок ангара.

— Его рабочее название — «Джойлер Вепперс», — сказал маленький инопланетянин, — хотя он, конечно, может быть переименован по вашему желанию.

— Конечно. — Вепперс оглядел галерею. Они были одни. Остальные ДжФКФ-анцы остались на корабле, а они вдвоем на шаттле перебрались на этот древний космический обломок, один из практически неисчислимого количества, оставшегося после образования этой звездной системы миллиарды лет назад.

— Вы одобряете корабль?

Вепперс пожал плечами.

— Возможно. Какая у него скорость?

— Господин Вепперс! Ах уж эта ваша одержимость скоростью! Скажем так: он быстрее оригинала. Разве это не следует признать достаточным?

— А в цифровом выражении?

— Я издаю тяжелый вздох! Тем не менее, этот корабль способен разгоняться до скорости приблизительно в сто двадцать девять тысяч раз выше скорости света.

Вепперсу пришлось замолчать, чтобы осмыслить услышанное. Похоже, это было немало. Нужно будет проверить, но он был вполне уверен, что джхлупианский корабль, доставивший его на Вебезуа, развивал меньшую скорость. Корабли, которые выпускались Подразделением глубокого космоса корпорации «Вепрайн», имели максимальную скорость, лишь в сотни раз превышающую скорость света. А этот корабль давал возможность перемещаться по всей галактике. Но он все равно не хотел показывать вида, что на него это произвело впечатление.

— «До»? — переспросил он.

ДжФКФ-анца звали Беттлскрой-Биспе-Блиспин III, и он был двуполым. Он имел звание адмирал-законодатель, хотя, как и большинство ДжФКФ-анцев, маленький инопланетянин чуть ли не стеснялся иметь вообще какое-либо звание. Полный титул Беттлскроя — и большинству видов приходилось набрать в грудь побольше воздуха, чтобы произнести это, — звучал так: достопочтеннейший наследственно воспреемственный делегированный вице-эмиссар адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III Турвентирейский третичный, владетельный и т. д. (Это, конечно, была короткая версия, не включавшая его образовательной квалификации и медалей за военную службу.) Некоторые компоненты этого пугающе величественного звания явно указывали на то, что Беттлскрой представлял собой доверенного клона, наделенного всеми правами оригинала, находящегося где-то дома и гораздо более величественного — настолько величественного, что такое вульгарное занятие, как перемещение в пространстве, было для него неприемлемо.

На лице у Беттлскроя на мгновение появилось мучительное выражение.

— Точные рабочие параметры еще оптимизируются по мере оснащения корабля, — объяснил он. — Как и в оригинале, здесь используются гипер-пространственные агрегатные двигатели и дополнительное индукционное деление, вместо более традиционной технологии, использующей двигатели искривления пространства, применяемые на кораблях, создаваемых вашим сообществом. И опять же, как и в оригинале, максимальная кажущаяся скорость может достигаться только на определенный период.

— На определенный период?

— Именно.

— Вы хотите сказать, только временно.

— Безусловно. И опять, как и в оригинале. Хотя — снова и снова, так сказать, — это более высокий максимум и на более длительное время.

— А какой же у него неопределенно поддерживаемый максимум?

Маленький инопланетянин снова вздохнул.

— Мы еще работаем над этим, но выше десяти тысяч световых лет. Это абсолютно точно.

— А как насчет оружия?

— В целом сходно с оригиналом, а в некоторых случаях лучше, была сделана модернизация. Одним словом: устрашающий. Намного превосходит все, что в настоящее время есть у Сичультианского Энаблемента. Если откровенно, то превосходство таково, что этот корабль, вероятно, в предсказуемом будущем останется вне возможностей анализа и уж тем более воспроизведения. Это, уважаемый, будет космической яхтой, способной успешно противостоять целому флоту судов на уровне сегодняшних стандартов технологии Сичультианского Энаблемента и даже немного выше. Должна быть проявлена огромная осторожность при копировании… как это назвать?.. общедоступных компонентов в рамках Контракта Владения, чтобы этот корабль прошел освидетельствование у, к моему прискорбию, слишком подозрительных бюрократов из Комитета по надзору за передачей технологий Галактического совета.

— Гмм. Что ж, посмотрим. Стилистически вид у него неимоверно древний, вам не кажется?

— Он не стилизован. Это просто такой дизайн. Смотрите: форма позволяет всем видам оружия вести огонь вперед, пять из восьми могут вести огонь назад и не менее пяти могут вести огонь по флангам без вращения. В случае отказа поля характеристики в высшей степени динамически подвижного профиля направленности обеспечивают выживание в крайне неблагоприятных условиях. Конструкция внутреннего компонента и развертывание полевого субстрата в основном доведены до совершенства, достижимого в то время и практически оставшегося на прежнем уровне. Умоляю вас, господин Вепперс, наведите справки. Это подтвердит мои слова: класс убийца вполне заслуженно считается классикой корабельной конструкции.

— Значит, он и в самом деле довольно стар?

— Скажем так: он доказал свое совершенство. Эта конструкция во многих отношениях так и не была превзойдена и остается конструктивным шедевром.

— Но устаревшим.

— Вепперс, мой дорогой друг. То, что вы видите перед собой, лучше оригинала, а в то время ничего лучше не было. Конструкция боевых кораблей улучшилась лишь незначительно при постепенном, хотя и значительном наращивании чистой скорости, эффективности оружейной мощи и так далее, но в некотором смысле все, что пытались достичь разные команды конструкторов, это воссоздать для будущих поколений то, что вы видите перед собой. Любая взятая отдельно конструкция, выпускаемая в настоящее время с учетом суммы всех последующих достижений, в ближайшем же будущем окажется устаревшей и таким образом превзойденной за относительно короткий промежуток времени. Прелесть класса убийца в том, что он так и остался непревзойденным. Эта конструкция надежная, стойкая, и можно не сомневаться, что в будущем ее репутация будет гореть все ярче.

— Вместимость?

— Оригинал мог вместить до ста двадцати человек, которые вынуждены были находиться в довольно стесненных условиях. Наша улучшенная версия требует минимальную численность экипажа — три или четыре персоны, — а потому позволяет иметь по равному числу в двадцать единиц обслуживающего персонала и двадцать пассажиров, последние могут наслаждаться существенной роскошью. Решение о точном расположении апартаментов и номеров будет предоставлено вам.

— Гммм, — промычал Вепперс. — Хорошо. Я подумаю.

— Прекрасно сказано. Мы, как и наши цивилизационные союзники, не почитаем никаких богов. Но если бы мы и они и почитали что-нибудь, то только разум и рациональность. В таком случае ваше желание подумать вселяет в нас уверенность, что наше предложение будет принято как щедрое — настолько щедрое, что почти в ущерб нам, — каковым оно и является.

— Ваша уверенность вдохновляет нас всех, я в этом не сомневаюсь.

ГЛАВА 20

Увидев впервые Цунгариальный Диск, Вепперс испытал разочарование. Триста миллионов космических фабрик, каждая приблизительно в полмиллиона тонн или больше; это казалось довольно много, но было рассеяно вокруг газового гиганта на расстоянии от нескольких сотен километров от вершины облачности Ражира до более чем полумиллиона километров от планеты в полосе шириной сорок тысяч километров — и с учетом всех этих факторов пространство вокруг планеты представлялось поразительно пустым.

К тому же фабрикарии были черны как смоль, они не отражали света, не сияли и вообще были не видны, если только на них не попадал пучок света, направленный откуда-то извне. Да и в этом случае они были видны всего лишь как силуэты. Поскольку и сам Ражир имел довольно тусклую окраску — в основном темно-красную и коричневую с незначительной желтизной только по полюсам, — увидеть фабрикарии на его фоне тоже было довольно затруднительно.

Они выглядели гораздо лучше и впечатляюще при увеличении: об их местонахождении говорили маленькие точки света, наложенные на реальное изображение системы. Это давало представление о количестве всей этой херни в космосе.

Корабль ДжФКФ класса «Подмога» «Посланец истины» аккуратно, с минимальными турбуленциями, вышел из гиперпространства в нескольких сотнях километрах от полномочного Пропускного Объекта Контакта на Диске, одного из относительно редких на Диске обиталищ — здесь преобладали производственные мощности. Маленький космический порт медленно вращался на орбите Ражира на расстоянии чуть больше полумиллиона километров, то есть ни один объект практически не располагался дальше от Диска.

Сам этот объект представлял собой толстый серый, чуть уплощенный тор, имеющий десять километров в поперечнике и один в диаметре; поверхность его пестрела огнями и была покрыта доковыми углублениями и причальными мостками; использовались сейчас только шесть из двадцати пяти доков, хотя это и было в два раза больше, чем при прошлых прилетах сюда Вепперса.

Вепперс находился в довольно эффектной, на его взгляд, чересчур пышной гостиной на корабле ДжФКФ; он возлежал в низком кресле, и две хихикающие обнаженные девицы делали ему педикюр, по виду они представляли собой нечто среднее между сичультианками и ДжФКФ-нками. Ему сказали, как их зовут, но стоило им хихикнуть в третий раз, как он потерял к ним интерес.

Он прихлебывал из стакана с лонг-дринком, в котором было неимоверное количество чеснока и несколько — предположительно вполне съедобных — рыбок, плававших внутри. Беттлскрой-Биспе-Блиспин сидел рядом в меньшем по размеру, но в остальном таком же кресле. Мягко сияя нематериальным полем, робот приближенно сферической формы парил в воздухе, осторожно расчесывая его головные чешуйки.

— Мы проходим регистрацию, — сказал Беттлскрой, махнув изящной рукой в сторону большого экрана перед ними. — Это называется полномочный Пропускной Объект Контакта на Диске, хотя мы обычно называем его Приемной.

— Я уже бывал здесь, — сказал Вепперс. Он произнес это неторопливо, растянуто, хотя и сомневался, что инопланетянин почувствует эту преднамеренность. — Мне принадлежат девяносто шесть из этих фабрик, Беттлскрой, и мне не нравится быть отсутствующим хозяином.

— Конечно, конечно, — сказал инопланетянин, кивая с умным видом.

Вепперс показал на экран, где медленно вращалась космическая станция.

— Это, кажется, корабль Культуры? Вон он там — появляется.

— И верно. У вас хорошее зрение. Это Быстрый Пикет, переделанный из класса «Убийца», Наступательный Корабль Ограниченного Действия «Гилозоист» из секции Рестория Культуры. Он в течение прошедшего стандартного года размещался здесь, обеспечивал нужды Рестории на Диске.

— А не может он проверять нас — ведь вы сказали, мы проходим регистрацию?

— Это было бы невежливо, — сказал инопланетянин с обаятельной улыбочкой. — В любом случае можете не сомневаться: «Посланец истины» — один из лучших наших кораблей и легко пресечет любую попытку корабля вроде «Гилозоист» подвергнуть нас бесцеремонной проверке без нашего на то разрешения и даже активного сотрудничества. Мы превосходим «Гилозоист» как по скорости, так и по вооружению; он не представляет угрозу ни для нас, ни для действий, которые могут быть предприняты в ближайшем будущем. Все это было учтено — и его присутствие, и даже возможное столкновение, они полностью отражены в наших планах и имитациях. Кроме того, не раскрывая слишком многого, — лицевая кожа Беттлскроя чуть вспыхнула, и он поднял изящную руку, давая понять, что делится конфиденциальной информацией, — я думаю, не слишком большая тайна, что «Посланец истины» здесь, на Диске и вблизи него, не в одиночестве. Он является номинальным флагманом нашего здешнего флота, и у нас в непосредственной близости имеются суда, превосходящие его по военной мощи.

— А есть ли вблизи корабли Культуры? — спросил Вепперс, подозрительно поглядывая на Быстрый Пикет, который, медленно пройдя перед ними, погрузился в док на наружной поверхности объекта.

— Нет, — ответил Беттлскрой.

Вепперс окинул взглядом Беттлскроя.

— Вы уверены?

Беттлскрой блаженно улыбнулся.

— Мы уверены. — Он элегантно развел руки. — Ну вот, мы зарегистрированы. Мы проявили вежливость и теперь можем заняться делами.

— Насколько я понимаю, о моем присутствии не было объявлено? — спросил Вепперс.

— Конечно нет. Мы здесь якобы для того, чтобы провести регулярный осмотр и регламентное обслуживание производственных мощностей, разбросанных по всему Большому Диску. Мы можем направляться куда угодно.

— Полезно, — кивнул Вепперс.

— Корабль, — сказал Беттлскрой, — можете двигаться до места нашего назначения.

Изображение на экране замигало. Вместо космической станции неожиданно появился газовый гигант Ражир, его подсвеченный сбоку диск заполнил значительную часть экрана, и места расположения фабрикарий снова высветились крохотными точками. В результате красноватый газовый гигант оказался, словно дымкой, окутан невидимо мелкими частичками яркой пыли. Изображение перевернулось, потом неожиданно и резко увеличилось — корабль погрузился в массу световых точек, которые проносились мимо него, как град в свете фар автомашины, двигающейся по земле. Изображение снова развернулось — корабль сделал поворот, частично следуя по орбитам выведенных на экран фабрикарий.

Беттлскрой с удовольствием хлопнул в ладоши и выпрямился в кресле, отгоняя висящего в воздухе робота.

— Нам пора на шаттл, — сообщил инопланетянин.

Шаттл покинул корабль на дальней от Приемной стороне Диска, выпрыгнул в пространство в тот момент, когда «Посланец истины» делал неожиданную коррекцию курса. Это, как объяснил Беттлскрой, должно было скрыть маневр шаттла даже от самых чувствительных наблюдательных приборов.

Шаттл по заданному заранее курсу двинулся к одной из темных анонимных фабрикарий. Глядя на экран шаттла, Беттлскрой и Вепперс, сидевшие по бокам от пилота, увидели темную пустоту быстро приближающегося объекта, который все больше и больше перекрывал собой световые точки, пока его чернота не заполнила экран целиком; у Вепперса возникло ощущение, что сейчас они столкнутся с объектом. Он подавил в себе инстинктивное желание вжаться в кресло. Все равно без толку, сказал он себе. Он вглядывался в темноту, заволакивающую экран, словно пытаясь одной силой воли оттолкнуть от себя массу фабрики.

Неожиданный толчок торможения и более продолжительная тяга калиброванного замедления и резкая остановка на расстоянии, с которого они могли разглядеть детали поверхности темного спутника. Экран продолжал демонстрировать ложное изображение; слабая радиация, излучаемая спутником, имела длину волны, недоступную для восприятия глазами пангуманоидов. Размеры оценить было трудно, хотя Вепперс представлял, что средняя фабрика напоминает толстый диск, имеющий в поперечнике около двух километров и около трети этой величины в высоту. Спутники немного различались размерами, хотя обычно не больше, чем в два раза. Размеры этого были довольно средними, хотя выглядел он менее синтетическим, более естественным, чем остальные.

Поверхность спутника казалась однородно комковатой, а значит, была старой и изрытой ядрами комет, и лишь несколько прямых линий и почти плоских поверхностей говорили о его искусственном происхождении. Шаттл медленно вплыл в нечто похожее на глубокий темный кратер. Экран почернел совершенно. Потом снова стал появляться свет, слабое, но медленно набирающее силу желто-белое свечение начало распространяться по экрану, а потом затопило всю его поверхность.

Внутренность мануфактуры представляла собой переплетенное сетью пространство, имеющее километр в поперечнике, огромное количество серебристых пересекающихся нитей, на которых размещались многие сотни машин, издающих темноватое сияние и похожих на гигантские часы; все диски и шестерни — сплошные диски и шестерни, валы и плиты, цилиндры, шпиндели, челноки и сопла.

Шаттл остановился, пройдя приблизительно сотню метров в направлении к середине спутника.

— Позвольте показать вам, как это будет выглядеть, когда и если мы будем продолжать?

— Прошу вас, — сказал Вепперс.

Экран перешел, видимо, в режим имитации, новое изображение наложилось на интерьер фабрикарии, каким бы он выглядел в работе. Множество громадных механических машин двигались вверх и вниз по серебристым нитям, большинство из них доходили до самых стен мануфактуры, тогда как приблизительно двадцатая часть их числа сгрудилась в самом центре этого пространства, словно в сердцевине.

Машины носились туда-сюда, мелькали вспышки света, и темные комки материи выбрасывало из машин, находящихся на периметре, в центр, где те и исчезали. Постепенно ядро машин стало увеличиваться, другие машины соскальзывали в середину и присоединялись к тем, что работали там. Что бы они там ни создавали, оно увеличивалось в размерах, принимало последовательно довольно простые формы, хотя на всех этапах длина этих форм раза в два превышала ширину и имела цилиндрическую конфигурацию.

По мере того как форма увеличивалась в размерах — ее поверхность была видна лишь изредка и никогда не напоминала что-либо, похожее на корпус, — к ее созданию подключались все больше и больше механических машин; тем временем сеть серебристых нитей выгибалась, как расширяющаяся линза, изготовленная из проводов, в центре которой рос эллипсоид. Все большее и большее количество материи самых разнообразных размеров и форм постоянно выбрасывалось из тех машин, что пока находились на периметре, а также из отверстий и сопл, расположенных на внутренней стене самого спутника.

Через две минуты после начала процесса нити оттянулись назад почти ко внутренним стенам фабрикарии, с ними сместились и замерли и большие механические машины. Теперь материи из машин, сопл, щелей и отверстий на стене больше не поступало.

Теперь в середине оказался корабль.

Он по форме все еще оставался приблизительно эллипсоидным, длиной, может быть, около шести сотен метров, в поперечнике около двух сотен и около сотни высотой. Его корпус поблескивал на свету, словно он никак не мог решить, то ли ему стать черным как смоль, то ли дымчато-серебристым. По всей его колеблющейся, неопределившейся поверхности здесь и там были разбросаны черные каверны — неглубокие разных размеров идеально эллиптические кратеры.

— О-па! — с застенчивой ухмылкой сказал Беттлскрой, потом посмотрел на Вепперса и зарумянился. — Один боевой космический корабль, — сказал он.

— И какую он может развивать скорость?

— Максимальная скорость две тысячи четыреста световых лет.

— И он полностью в рабочем состоянии? — со скептическим выражением спросил Вепперс.

— Полностью, — сказал Беттлскрой. — Конечно, он будет уступать тому кораблю, что мы уже сделали для вас, но в нем имеется субстрат искусственного интеллекта среднего уровня, выращенный в реальном времени, и он уже контролирует все важнейшие внутренние системы, обеспечивающие жизнеспособность, излучающие и клубковые сенсорные системы полного спектра; силовая установка первичного синтеза готова начать изготовление антивещества для начального приведения в действие гипердвигателя и разнообразных оружейных систем, включая ракеты с термоядерными боеголовками и генераторы термоядерной плазмы. Для активации установки необходимо будет только передать соответствующие протоколы запуска в ее процессинговый субстрат. Простенькая задача, занимающая всего несколько минут. После этого корабль сразу же будет готов для космических боев, хотя, несомненно, если дать ему несколько дней, чтобы накопить антивещество, его боевая мощь возрастет многократно. Вооружите его уже изготовленным антивеществом — и он станет более мощным гораздо быстрее.

— И сколько на все это уйдет времени? — спросил Вепперс.

— Для данного размера весь процесс доведения до этапа, который вы видите здесь, занимает от девяти до пятнадцати дней, в зависимости от конкретных спецификаций. Достаточное количество исходного материала уже, естественно, имеется в наличии.

— И это поверхностные слои самой фабрикарии, верно? — спросил Вепперс. И опять он не хотел показывать свои чувства; он прежде понятия не имел, что фабрикария может создать полноразмерный корабль в рабочем состоянии (а тем более полноразмерный отлаженный боевой корабль в рабочем состоянии) с такой скоростью. Он всегда знал, что возможности тех фабрикарий, которыми было разрешено пользоваться корпорации «Вепрайн», прежде чем ему позволили пользоваться этими производственными мощностями, были искусственно занижены, вот только он не имел представления, насколько занижены. Он, естественно, задавал этот вопрос, но все в ответ напускали профессионального тумана.

Фабрикарии корпорации «Вепрайн» тоже могли производить корабли из материи за несколько дней (хотя и гораздо меньшего размера, менее продвинутые), но самое главное было в оснащении — именно это и составляло самую трудную часть работы. Уже не говоря о необходимых процессинговых субстратах (их все равно приходилось поставлять с других специализированных производств), на изготовление сенсорных систем, силового и двигательного компонента уходила огромная часть времени, а кроме этого, были еще и умопомрачительно многочисленные и таинственно разнообразные подсистемы, вроде бы необходимые космическому кораблю. На изготовление соответствующих компонентов уходили месяцы дорогостоящей сложной работы, и почти столько же времени требовалось для их монтажа. Он даже поверить не мог, что все это можно сделать за одну-две недели.

— В начале наружные поверхности фабрикарии традиционно дают полуподготовленный исходный материал, — подтвердил Беттлскрой. — Для более долгосрочного серийного производства имеются грузовые шаттлы, подвозящие настоящий сырой материал с других частей системы, хотя здесь речь об этом не идет. Вся идея предприятия состоит в том, чтобы очень быстро изготовить флот кораблей для эффективного мгновенного развертывания, а не для налаживания долгосрочного производства.

— О каком количестве кораблей идет речь? — спросил Вепперс.

Беттлскрой присвистнул.

— Потенциально приблизительно до двухсот тридцати миллионов.

Вепперс уставился на инопланетянина.

— Сколько-сколько? — Скрыть удивление было невозможно. Он считал, что только некоторые фабрикарии могут — или надлежащим образом оснащены — создавать корабли. А сказанное Беттлскроем означало, что почти все они смогут произвести по кораблю каждый.

— Потенциально приблизительно до двухсот тридцати миллионов, — повторил инопланетянин. — Максимум. Фабрикарии могут соединяться, образовывать более крупные единицы, которые, в свою очередь, будут способны создавать более крупные и сложные суда. Такое объединение возможно до величин, при которых число производственных единиц сократится в тридцать или сорок раз. Никто не знает точно. Это приближенные цифры. Кроме того, существует вероятность того, что число фабрикарий, выведенных из строя или пораженных внедренной в них инфекцией гоп-материи или же выведенных из строя в ходе осуществления мер по ликвидации инфекции, незначительно больше, чем мы полагали прежде.

— Но тем не менее до двухсот тридцати миллионов?

— Приблизительно.

— И все будут готовы одновременно?

— С вероятностью более девяносто девять и пять десятых процента; имея дело с цифрами такого порядка и в особенности с учетом того, что мы задействуем древние производственные мощности, неизбежны задержки, отставания, неудачи и незавершенности. Возможны даже катастрофы. Конечно, фабрикария запрограммирована так, что может самоподрываться или агрессивно самодемонтироваться. Или — время от времени, иногда — делать это по отношению друг к другу.

Вепперс не собирался поедать инопланетянина взглядом, но ничего не мог с собой поделать.

— Около четверти миллиарда кораблей? — сказал он. — Я не ослышался? Вы именно это сказали?

У Беттлскроя был смущенный, чуть ли не виноватый вид, но он кивнул:

— Несомненно.

— Я ничего не упустил? — сказал Вепперс. — Это и в самом деле поразительное, почти что немыслимое количество кораблей. Разве нет?

Беттлскрой моргнул несколько раз.

— Да, это много кораблей, — осторожно согласился он.

— Разве вы не могли бы захватить галактику, имея такой флот?

Смех инопланетянина зазвенел колокольчиком.

— Ни в коем случае. С таким флотом вы будете ограничены кругом цивилизаций вашего уровня, более продвинутые цивилизации быстро вмешаются, чтобы предотвратить подобные махинации. — Инопланетянин улыбнулся, махнул рукой в сторону корабля на экране. — Это довольно простые суда по стандартам цивилизации седьмого или восьмого уровня; нам бы понадобился довольно значительный флот, чтобы совладать с флотом таких размеров, но это не составило бы для нас особого труда. Один большой ВСК Культуры справился бы с этим в одиночку, даже если бы они набросились на него скопом. Стандартная тактика состояла бы в следующем: немного оторваться от них, а потом с помощью эффектора обратить их друг против друга. Они бы уничтожили себя сами, а ВСК при этом не произвел бы ни одного выстрела. Даже если бы каким-то волшебным образом они были оснащены двигателями, позволяющими уходить в гиперпространство, и могли производить неожиданные маневры с уходом в четырехмерное пространство, можно было бы не сомневаться, что ВСК прорвался бы через них, просто разметал бы их в стороны.

— Но если бы они разделились и стали атаковать и уничтожать отдельные корабли, обиталища и примитивные планеты… — сказал Вепперс.

— Тогда с ними разобрались бы по одному, — неохотно допустил Беттлскрой. — Практически им придали бы статус высокой начальной энергии, низкой угрозы эскалации, нераспространяющейся вспышки гегемонизирующего роения. Но у нас самих есть боеприпасы пониженной мощности в пучковых ракетах, способные успешно подавлять подобного рода корабли. И подобного рода поведение — развязывание таких панразрушительных сил — было бы не понято, порицание было бы всеобщим. Кто бы ни был ответственным за такие действия, он сам подписал бы себе Приговор Вечного Ущемления в правах. — Маленький инопланетянин при одной только мысли об этом убедительно вздрогнул.

— Так какого черта мы обсуждаем то, что обсуждаем?

— Это другое дело, — уверенно сказал Беттлскрой. — В зависимости от местонахождения и распределения целей, о которых идет речь (процессинговые субстраты и ядра, предположительно удаленные от обиталищ с высокой плотностью населения), будет достаточно и пятидесяти миллионов кораблей. Они в роли камикадзе эффективно одной своей численностью подавят оборонительные системы вокруг субстратов. Это действие будет строго ограничено пространственно, а по окончании миссии все средства будут самоуничтожены, и любая попытка увеличить степень угрозы закончится еще до того, как кому-либо станет известно о намерении ее предпринять. Между тем много галактических Игроков будут далеки от искреннего осуждения и с радостью узнают о том, что война закончена если и не на этот манер, то определенно с этим результатом. — Инопланетянин помолчал, посмотрел на Вепперса явно обеспокоенным взглядом. — Давайте будем говорить напрямую: речь идет о помощи противникам Адов, верно?

— Да.

Беттлскрой вздохнул с облегчением.

— Замечательно.

Вепперс откинулся к спинке стула, разглядывая изображение корабля на экране, потом кивнул в сторону экрана.

— Насколько вы уверены в том, что мы получим именно то, что видно на этой имитации? Все будет таким же безупречным?

— Это не имитация, — сказал Беттлскрой. — Это была запись. Мы построили этот корабль месяц назад. Потом мы запустили в него микроавтономников, которые на всякий случай проверили, нет ли на корабле дефектов, а потом фабрикарии была дана команда разобрать его до полуобработанных сырых материалов, чтобы замести следы. Корабль полностью отвечал техническому заданию, был в абсолютно рабочем состоянии, а объект Диска, который его создал, неотличим от четверти миллиарда таких же, как он, фабрикарий.

— Вы могли рассказать мне все это в моем кабинете, — сказал Вепперс, кивком показывая на экран.

— Рискованно, — улыбаясь, сказал Беттлскрой. Он махнул рукой — и корабль исчез, а вместо него появилось то, что, согласно надписи на экране, снова было реальным изображением внутренностей фабрикарии с паутиной пересекающихся нитей, на которые были насажены устройства, похожие на механические часы. — А кроме того, мы полагали, что вы прилетите с аналитическим оборудованием, чтобы убедиться в качестве. — Маленький инопланетянин посмотрел на Вепперса так, будто выискивал на его одежде следы какой-то аппаратуры. — Однако вы, кажется, прибыли, не затрудняя себя ни аппаратурой, ни подозрениями. Ваше доверие нам приятно. Мы вам благодарны.

Вепперс натянуто улыбнулся инопланетянину.

— Я решил путешествовать налегке. — Он снова повернулся к экрану. — Для чего все это было построено? Зачем так много? С какой целью?

— Вероятно, для подстраховки, — ответил Беттлскрой. — Оборона. Вы создаете средства для создания флотов вместо того, чтобы создавать сами флоты, средства производства по определению выглядят куда как менее угрожающими, чем средства уничтожения. И в то же время другие дважды подумают, прежде чем задирать вас. — Маленький инопланетянин помолчал. — Хотя следует сказать, что те, кто склоняется к исторической теории большого трындеца, считают, что диск являет собой по существу нечто среднее между малым монопатическим гегемонистским проявлением и примером колоссальной военной перестраховки. — Он пожал плечами. — Никто толком не знает.

Они оба уставились на темную сеть угрозы и обещания, растянутую перед ними.

— И помимо всего прочего, должен быть и виноватый, ведь так? — тихо спросил Вепперс. — Независимо от того, как точно и быстро все это будет сделано, кто-то должен будет понести заслуженное наказание.

— Да какие могут быть сомнения — конечно же! — воскликнул Беттлскрой. — Именно поэтому мы и собираемся всю ответственность возложить на Культуру!

В Аду она стала ангелом.

Чей пришла в себя после чернокрылого объятия существа, называвшегося ангелом жизни и смерти, и обнаружила, что сама стала чем-то в этом роде.

Она открыла глаза и обнаружила, что висит головой вниз в темном пространстве, подсвеченном снизу тусклым красным огнем. Слабый запах фекалий и горелой плоти не оставлял ей сомнений относительно места, где она находится. Она почувствовала тошноту. Истина состояла в том, что несмотря на все, несмотря на самые благие ее намерения, несмотря на ее ежедневно приносимые клятвы самой себе, она прониклась надеждой, она надеялась, что ее пощадят и не вернут в Ад, что она будет реинкарнирована еще раз в реальности Убежища, где опять начнет свою случайную карьеру в роли новенькой или даже еще кем-то более скромным, если это будет означать жизнь с умеренным количеством боли и грусти душевной.

Она оглянулась, продолжая медленно пробуждаться, подняла взгляд, точнее, опустила его на собственное тело. Она превратилась во что-то большое, темное и крылатое. Пальцы на ее ногах превратились в когти, позволявшие схватить человека целиком. Она распростерла свои передние ноги/руки/крылья. Они легко, уверенно раскрылись, растянувшись далеко в обе стороны. Конечности, предназначенные для передвижения по воздуху. Она снова сложила их, обняла себя.

Она не чувствовала боли, находилась в громадном висячем пространстве в том, что, судя по запаху, несомненно, было Адом — и она остро ощущала, что обоняние у нее значительно улучшилось, оно стало каким-то образом шире и чувствительнее, более точным и изощренным, — но никакой боли она не ощущала. Ноги ее цеплялись за то, на чем она висела, вполне естественно, неосознанно и даже без ощутимых усилий; она ухватилась сильнее, еще сильнее, пока не почувствовала боли, хотя и незначительной. Она снова расслабилась. Открыла рот. Рот хищника. Длинный, заостренный язык. Она сомкнула острозубые челюсти на языке, но осторожно.

Это было больно. Она почувствовала вкус крови.

Она тряхнула своей широкой, крупной головой, чтобы прояснились мысли, и обнаружила, что смотрела на все сквозь какие-то перепонки на глазах и что она может отводить их. Что она и сделала.

Она висела в чем-то, похожем на гигантский полый фрукт, весь в прожилках и органический на вид, но с массивной металлической перекладиной посредине, вроде бы и предназначенной для того, чтобы она могла висеть на ней. Она оторвала от перекладины сначала одну ногу, потом — другую, чтобы убедиться, что не прикована к ней. Каждая нога и крыло в отдельности, казалось, вполне были способны удержать ее вес. Она поняла, что сильна. Крылья ее сложились. А она даже не поняла, что они сами по себе вытянулись, когда она отрывала ноги от перекладины. Наверно, это что-то инстинктивное, подумала она.

Под ее головой находилось что-то вроде гофрированного отверстия, направленного вниз. Оно неприятным образом напоминало своего рода сфинктер. А дальше она увидела нечто похожее на плывущее красноватое облако. Увидев отверстие, она подумала, что ей придется полусложить крылья.

Она ощутила странный голод и непреодолимое желание лететь.

Она разжала когти и полетела вниз.

Вепперс вместе с Беттлскроем и остальными ДжФКФ-ианцами, встречавшими его при первом появлении, а также несколькими проекциями (голограммами тех, кто не мог присутствовать физически) сидел за внушительно большим круглым столом на борту «Посланца истины», направлявшегося назад на Вебезуа. Но даже проекции не передавались откуда-то извне, они в какой-то форме присутствовали на борту корабля, их личности находились в корабельных субстратах. Это повышало безопасность, иными словами, увеличивало возможность отречься от сказанного. Все, кроме одного, были ДжФКФ-ианцами, каждый такой же маленький и красивый, как остальные.

Единственным исключением была голограмма еще одного пангуманоида мужского рода в военной форме; звали его космический маршал Ватюэйль. Это было крупное, неуживчивое с виду существо, в котором безошибочно угадывался инопланетянин и пангуманоид. Вепперсу он казался довольно широкогрудым, со слишком длинной головой и пугающе тонкими чертами. Вроде бы герой, дослужившийся до высших чинов из рядовых во время Великой Войны на небесах. Вепперс никогда о нем не слышал, хотя он, конечно, вообще не интересовался этой войной. Ему она всегда казалась скучной военной игрой со слишком большим числом участников. Он не имел ничего против скучных военных игр со слишком большим числом участников — на таких играх его предки заработали первое семейное мегасостояние, — просто он не считал, что происходящее в них следует квалифицировать как новости.

Он надеялся, что ДжФКФ знают, что делают и с кем здесь имеют дело. Один из них в самом начале заседания слишком уж разговорился, распевал дифирамбы Ватюэйлю, говорил о нем как об авторитетнейшем члене чего-то, называемого Группой Трапеции из Оценки Стратегической Ситуации (или как-то в этом роде), рассказывал, как они провели с ним всеобъемлющие подготовительные переговоры. Словно хотел успокоить его этой речью.

— Иными словами, — сказал Беттлскрой, взмахнув изящно изнеженной рукой в сторону Ватюэйля, — присутствующий здесь космический маршал от имени стороны, известной как противники Адов, принимающей в настоящее время участие в конфликции под наблюдением ишлорсинами, просит, чтобы мы — корпорация «Вепрайн» и учрежденная в настоящее время и представленная здесь подсекция Отдела Специальных Контактов Джесептианско-Фардесайлской Культурной Федерации — использовали производственные мощности Цунгариального Диска для строительства боевых кораблей (по оценке на текущий момент в количестве от шестидесяти до ста миллионов, хотя эта цифра и может быть подвергнута ревизии) с целю осуществления атаки на процессинговые ядра, генерирующие виртуальные реальности, в которых размещаются вышеназванные Ады.

Корпорация «Вепрайн» поставит для этих кораблей рабочие системы искусственного интеллекта и навигационные программные субкомплексы, соответствующим образом отлаженные, чтобы казаться украденными и непритязательно улучшенными явно на манер Культуры нашими скромными усилиями. Мы также предпринимаем усилия, чтобы как можно скорее перевести незначительное количество этих кораблей в более отдаленные уголки галактики, чтобы их при необходимости можно было использовать там, где в этом есть нужда. Силы противников Адов предоставят расходуемый воинский материал для командования флотов; флагманские суда будут составлять одну шестьдесят пятую от общего количества. Подобные же виртуальные специалисты составят хакерские команды прямого действия, которых разместят на особо выделенных кораблях, они предпримут попытку разрушить информационный обмен трафиком внутри Адов, временно занимая, где это возможно, вместилища субстратов и систем поддержки и физически взаимодействуя с ними на основе самоуничтожения.

Последовали кивки, их эквиваленты и прочие подобающие жесты и звуки, выражающие согласие.

Беттлскрой продолжал:

— Мы, ДжФКФ, предпримем необходимые действия, чтобы предъявить нашим друзьям из Культуры — представленным миссией Рестории, действующей в настоящее время на Цунгариальном Диске — то, что будет выглядеть, как неожиданная и бурная вспышка в настоящее время подавленной малой инфекции гоп-материи, которой заражены определенные компоненты Диска. Первоначально это отвлечет и свяжет силы Культуры, имеющиеся, по нашим сведениям, в наличии, а также притянет на себя и нейтрализует все другие силы, находящиеся на расстоянии, обусловливающем возможность активного вмешательства. После неизбежного расследования инцидента выяснится, что взрыв гоп-материи, судя по всему, есть следствие продуманных действий Культуры, которая сама и внедрила эту инфекцию, чтобы оправдать свои последующие агрессивно-тактические действия.

— Вы уверены, что не оставите никаких следов? — спросил Ватюэйль.

— Уверены, — сказал Беттлскрой. — Мы уже проделывали такое прежде. — Маленький инопланетянин победно улыбнулся. — И потом этот трюк так или иначе, вероятно, проделала бы и сама Культура. Поэтому все последующие расследования будут, видимо, более поверхностными, чем при других обстоятельствах.

— А вы предпринимали подобные действия в таких масштабах прежде? — спросил Ватюэйль.

Беттлскрой покрылся румянцем, опустил глаза.

— Категорически нет. Это вмешательство значительно крупнее, чем все, что мы предпринимали прежде. Но мы абсолютно уверены в успехе.

Это, казалось, не убедило Ватюэйля, подумал Вепперс. Может быть. Имея дело с инопланетянами, трудно определить.

— Если Культура решит, что ее обвели вокруг пальца, что ее использовали, что ею манипулировали, — медленно и размеренно сказал космический маршал с видом человека, излучающего вескую, несокрушимую уверенность, — то она переместит Послежития, чтобы докопаться до правды, и не остановится, пока не будет уверена, что выяснила истину, чего бы это ни стоило. И, — продолжал он, оглядывая их, — в Культуре всегда найдутся силы, которые будут жаждать реванша. Опять же, чего бы это ни стоило. — Ватюэйль помолчал, с мрачным видом оглядел их. — Я думаю, нам всем известна пословица: Не води за нос Культуру — себе дороже.

Беттлскрой улыбнулся, снова покраснев.

— Господин маршал, — сказал он, — часть случаев, которые, насколько я понимаю, вы имеете в виду, это те самые, что и дали почву для этой знаменитой пословицы, которую я не буду повторять?..

— Да, — проговорил Ватюэйль, понимая, что этого от него и ждут.

Беттлскрой помедлил, словно размышляя, говорить ли ему то, что он собирался, или нет. В конечном счете маленький инопланетянин сказал:

— Это были мы, а не они.

Теперь на лице Ватюэйля появилось выражение сомнения.

— Правда?

Беттлскрой опять скромно потупил взгляд.

— Правда, — ответил он едва слышным голосом.

Ватюэйль нахмурился.

— Тогда… Вы никогда не задавали вопроса, кто кого использует?

Маленький инопланетянин улыбнулся, вздохнул.

— Нам нужно это обдумать. — Он оглядел других ДжФКФ-анцев за столом. У них был счастливый вид фанатиков, которые только что обнаружили пригодные для сжигания небеса, подумал, глядя на них, Вепперс. Это немного беспокоило.

Беттлскрой произвел неторопливое движение руками, словно сдаваясь.

— Мы удовлетворены нашим текущим анализом ситуации и избранной тактикой.

— И вы удовлетворены тем, что можете держать за дурачков Флекке и НР? — спросил Вепперс. — Я в этом деле по уши, и если что, то первым попаду под огонь.

— НР все это волнует меньше, чем вы думаете, — успокаивающим тоном проговорил Беттлскрой. — Они близки к собственной сублимации. Гораздо ближе, чем считают все, кроме нас. Что касается Флекке, то они вообще ни при чем, тут всего лишь вопрос преемственности. Они — наши старые наставники (каковыми остаются для вашей цивилизации, господин Вепперс), но их разнообразные и выдающиеся достижения в настоящее время превзойдены достижениями ДжФКФ, хотя как вид они остаются выше нас. — Беттлскрой прервался, чтобы разразиться коротким смешком. — По крайней мере, в соответствии с устаревшими, весьма вероятно, определениями, принятыми стандартом Галактического совета под названием «Общепринятые галактические уровни»! — Маленький инопланетянин снова замолчал и был вознагражден тем, что, по стандартам ДжФКФ, явно считалось взрывом бурного согласия: низкие кивки, громкое бормотание и множество многозначительных обменов взглядами. Вепперсу показалось, что некоторые из ДжФКФ-анцев даже готовы застучать по столешнице своими маленькими ручками с наманикюренными ногтями. Беттлскрой, просияв, продолжил:

— Флекке будут молчаливо гордиться всем, чего нам удалось достичь, и то же самое замещающее чувство, несомненно, в свою очередь, будет направлено и на Сичультианский Энаблемент. — Он обратил сияющее лицо к Вепперсу. — Подводя итоги. В обоих случаях предоставьте это нам.

Вепперс обменялся взглядами с Ватюэйлем. Конечно, никогда нельзя толком знать, что на самом деле значит обменяться взглядами с инопланетянином, будь он пангуманоидом или нет, но у него создалось впечатление, что немного реализма тут явно не помешает. Может быть, даже капельки здорового цинизма.

С другой стороны, они по существу все уже согласовали. Оставались какие-то мелочи. С сомнениями или нет, но они продолжат начатое. Уж слишком велик был приз.

Вепперс в ответ улыбнулся.

— Ваша уверенность ободряет, — сказал он Беттлскрою.

— Спасибо! Значит, мы все согласны, да? — спросил Беттлскрой, оглядывая сидящих за столом. С таким же успехом этот инопланетянин, подумал Вепперс, мог спросить, что они хотят заказать на ленч — сэндвичи или соус. Это почти производило впечатление.

Все смотрели друг на друга. Никто не возразил. Беттлскрой продолжал улыбаться.

— И когда мы начнем? — словно невзначай спросил Ватюэйль.

— Немедленно, — ответил Беттлскрой. — Наш маленький возбудитель якобы вируса гоп-материи придет в действие в течение ближайших полусуток, почти сразу же после того, как мы доставим господина Вепперса назад на Вебезуа. Фабрикарии мы запустим немедленно, как только увидим, что все силы Культуры заняты гашением вспышки вируса. — Беттлскрой с очень довольным видом откинулся к спинке стула. — Теперь все, что нам нужно, это местонахождение субстратов, на которые мы должны направить наши усилия, — задумчиво сказал он. — Мы ничего не можем предпринять без этой информации. — Он плавно повернулся к Вепперсу. — Ведь я верно говорю, Вепперс, старый дружище?

Теперь все взгляды устремились на него. Космический маршал Ватюэйль тоже явно смотрел на него. Впервые за время заседания Вепперс ощутил, что он является объектом внимания и уважения, которые обычно он принимал как нечто само собой разумеющееся. Он улыбнулся величественной улыбкой.

— Давайте сначала построим корабли, ладно? А потом мы будем готовы направить их куда надо.

— Некоторые из нас, — сказал Беттлскрой, сначала оглядев сидящих за столом, а потом уставившись взглядом в Вепперса, — все еще не очень уверены в том, насколько просто будет поразить значительное число субстратов, содержащих Ады, за тот ограниченный промежуток времени, что будет в нашем распоряжении.

Вепперс смотрел с непроницаемым выражением.

— Вы, возможно, удивитесь, — сказал он. — Даже улыбнетесь.

Маленький инопланетянин подался вперед, положив свои идеально пропорциональные руки на столешницу. Он некоторое время, не отрываясь, смотрел в глаза Вепперсу.

— Мы все… в значительной степени зависим от вас, Джойлер, — тихо сказал он.

Если это была угроза, то подали ее в хорошей упаковке, подумал Вепперс. Ему бы проникнуться чувством гордости по этому поводу. Несмотря на апокалипсическую природу того, что они здесь обсуждали, Вепперсу показалось, что сегодня он впервые — вероятно, с момента их знакомства — уловил стальные нотки, скрытые в бархатном голосе инопланетянина.

Он тоже подался вперед к Беттлскрою.

— Никаких других мыслей на этот счет у меня и в голове не было, — ровным голосом сказал он.

Она летела над Адом. Запах — вонь — оставался такой же, как прежде. Сверху, с этой высоты — из-под нижней кромки коричневатых бурлящих туч — открывался вид на холмистый, иногда скалистый, ландшафт пепельно-серого и фекально-коричневого цвета, среди которого встречались пятна почти абсолютно черные, кислотно-желтые и желтушно-зеленые. Красное преимущественно было знаком пожаров. Доносившиеся издалека крики, стоны и вопли оставались такими же, как прежде.

То место, в котором она пробудилась, и в самом деле напоминало гигантский фрукт: распухшая фиолетовая форма, которая висела сама по себе в удушливом воздухе, словно подвешенная к искалеченной на вид массе туч. Рядом ничего похожего не было, она не видела ни одной другой гигантской луковицы, подвешенной к тучам.

Она попыталась пролететь сквозь тучи, чтобы выяснить, так ли это на самом деле. Тучи были кислотные, они удушали ее, от них слезились глаза. Она опустилась, вдохнула свежего воздуха, подождала, когда кончится резь в глазах, потом предприняла еще одну попытку, набрав полные легкие воздуха. Она задержала дыхание и начала бить крыльями, чтобы подняться. В конечном счете в тот момент, когда ее легкие, казалось, были готовы разорваться, она больно ударилась обо что-то жесткое и неровное, немного гранулированное. Воздух вышибло из ее легких, она ушибла голову, поцарапала концы обоих крыльев, а потом выпала из тучи вместе с небольшим дождем ржавых железных хлопьев.

Она вздохнула, собралась с силами, полетела дальше.

Вдалеке она увидела горизонт огней, который был передовой линией войны внутри Ада: расходящийся шов крохотных вспышек красного, оранжевого и желтого света. Какое-то чувство, отчасти любопытство, отчасти странное влечение, которое она ощущала прежде, заставило ее лететь в том направлении.

Она устремилась вверх, наблюдая за мелкими волнами человеческих ручейков, которые наплывали на проломленный во многих местах, искалеченный и разодранный ландшафт внизу. Они дрались всем возможным и когда-либо известным колющим и режущим оружием, примитивными ружьями и взрывчаткой. Некоторые останавливались и, казалось ей, смотрели на нее, хотя она не хотела слишком уж к ним приближаться.

Летающие демоны со свистом рассекали воздух между описывающими дуги, шипящими снарядами и градом стрел, некоторые приближались к ней, — она испытывала ужас и каждый раз была готова нестись прочь, — но они неизменно поворачивали и неслись прочь.

Голод изводил ее. Какая-то ее часть хотела приземлиться, чтобы… что? Неужели она должна была стать демоном? Неужели эта потребность, что она испытывала, была потребностью мучить? Неужели она должна была стать одним из мучителей? Нет, лучше уж она будет голодать, убьет себя, если сумеет, просто откажется, если это возможно. Зная Ад, зная, как он действует, она сомневалась, что это возможно.

Летающие демоны, приближавшиеся к ней, уступали ей в размере. У нее были острые зубы, сильные челюсти, мощные когти на хоботах, а на носках крыльев, в том месте, где у двуногих находятся большие пальцы, страшные крюки. Не начать ли ей убивать демонов, подумала она.

Вопли снизу, запах горелой плоти, кислотных спреев и поднимающиеся облака ядовитых газов — все это спустя какое-то время отогнало ее прочь.

Какая-то большая темная форма появилась на небе за ее спиной.

Она оглянулась и увидела гигантского жука метрах в ста левее от нее — жук летел следом, и расстояние между ними сокращалось. Потом он поравнялся с ней, покачался в воздухе и ушел в сторону. Она продолжала лететь вперед, а жук вернулся и повторил маневр. Когда он сделал это в третий раз, она последовала за ним.

Она продолжала полет, медленно била воздух своими кожистыми крыльями, так медленно, что иногда казалось, будто она висит в воздухе на одном уровне с главным демоном, который когда-то, целую жизнь назад, издевался над ней, а потом убил.

Его гигантская голова в форме фонаря была освещена изнутри, пульсирующее облако пламени непрерывно изменялось, принимая форму лиц, искаженных гримасой боли. Громадные свечи по углам квадратной головы шипели и роняли сало, их изъеденные поверхности были пронизаны нервными системами исходящих криками бедолаг, заключенных внутри. Под его громадной головой было амальгамированное тело из восстановленных костей, выщербленных влажных металлов, скрученных, порванных от напряжения сухожилий и пузырящейся, рыдающей плоти, подрагивающей в жаре, испускаемом его тускловато поблескивающим троном. Внутри его остекленной головы-фонаря оплетенное мерзкими испарениями и блевотно насыщенными дымами промелькнуло узнаваемое лицо.

Чей узнала Прина. Ее сердце, мощное в громадной грудной клетке, забилось сильнее. На мгновение безнадежная радость наполнила ее, а потом ей внезапно стало нехорошо.

Прин мимолетно улыбнулся ей, потом его лицо исказилось болью, а потом исчезло. Вместо лица Прина появилось плоское уродливое лицо инопланетянина и осталось там, пучеглазое и ухмыляющееся, оно заговорило с ней.

— Добро пожаловать назад, — проревело оно. От этого звука у нее сотряслись перепонки, но он все же остался ниже уровня боли.

— Почему я здесь? — спросила она.

— А как по-твоему?

— Я не стану одним из твоих демонов, — сказала она. Может быть, налететь на него, выпустив когти, подумала она, попытаться покалечить. Перед ее мысленным взором промелькнуло это: она, схваченная громадными руками демона, смятая, словно крохотная трепещущая птичка внутри сжимающейся клетки его бревнообразных пальцев. Еще одна промелькнувшая перед ней картинка: она словно в ловушке в голове-фонаре, бьется, как безумная, о неразбиваемое стекло, крылья у нее порваны, челюсти сломаны, глаза вылезли из орбит, она задыхается…

— Из тебя получился бы бесполезный демон, маленькая сучка, — сказало существо. — Ты здесь не для этого.

Она молотила крыльями воздух перед ним, ждала.

Он чуть наклонил голову. Четыре свечи взревели, вскрикнули.

— Этот голод, что одолевает тебя…

— И что мой голод? — Снова тошнота. — Чем он обернется?

— Это голод убивать.

— Неужели? — Она думала, что будет возражать. Сопротивляться. Насколько это возможно в Аду. Стоит только боли превысить определенный порог — и ты прекращаешь сопротивление, ты просто теряешь разум, если тебе повезет. — Смерть, настоящая смерть — в Аду это благодать, — сказала она.

— Именно в этом и суть! — прогремело существо. — Ты можешь убивать по одному лицу в день.

— Можно уже начать?

— Они будут умирать полностью. Они не будут реинкарнированы — ни в этом Аду, и нигде в другом месте. Они будут удалены навсегда, уничтожены.

— Зачем?

Существо откинуло назад голову и рассмеялось, гром пролетел над огнями и дымами долины внизу. Со свечей закапало сало, их пламя бешено затрепыхалось.

— Затем, чтобы вернуть надежду в Ад! Ты будешь их ангелом, шлюха! Они станут умолять тебя прийти к ним, избавить их от мучений. Они будут поклоняться тебе. Они будут пытаться соблазнить тебя своими мольбами, молитвами, предложениями — любым суеверным мозгокрутным способом, который, на их взгляд, может дать результат. Ты сможешь выбирать, кого из них наградить смертью. Потакай их глупостям или не замечай их, пусть эти несчастные придурки создают какие-нибудь вонючие комитеты, которые будут демократически решать, кому из этих маленьких червей стать счастливчиком и быть избавленным от боли. Мне насрать. Убивай по одному в день. Ты можешь попытаться убить и больше, но из этого ничего не получится — они умрут, но вернутся для еще более изощренных мучений.

— А если я никого не буду убивать?

— Тогда этот голод внутри тебя будет расти, пока не превратится в нечто живое, старающееся прогрызться наружу. Это станет невыносимым. И к тому же ты лишишь тех бедолаг шанса получить облегчение.

— Какой смысл освобождать одну душу из этого бесконечного числа страдальцев?

— Это число не бесконечно! — воскликнуло существо. — Оно велико, но ограничено. Ты, глупая сучка, уже ударилась об небо. Лети, если хочешь, пока не уткнешься в железные стены Ада, а потом расскажешь мне о бесконечности. Это число конечно, конечно. Воистину огромно, но конечно. И число мучимых душ ограничено.

— Сколько?..

— Миллиард с четвертью! Тебя это удовлетворяет, сучка? Иди — пересчитай их, если не веришь мне. Мне насрать. Ты начинаешь меня утомлять. Да, я забыл сказать: для тебя это будет не только развлечение: с каждым убитым ты будешь перенимать частичку его боли. Чем больше убитых, тем сильнее боль. В конечном счете боль усиливающегося голода и боль, воспринятая тобою от убитых, сравняются. Возможно, ты снова потеряешь разум, но не волнуйся — мы решим эту проблему. К тому времени я наверняка придумаю для тебя что-нибудь более соответствующее твоим заслугам. — Царь демонов ухватил раскаленные докрасна концы подлокотников своего громадного трона и с ревом приподнялся, надвигаясь на нее, она замолотила крыльями, откатываясь назад. — А теперь пошла отсюда в жопу. И начинай убивать. — Он махнул громадной рукой.

Она почувствовала, как проглотила слюну, ощутила тошноту в животе; жуткая, мучительная потребность улететь, казалось, подталкивает ее крылья и стянутые мускулы, но она осталась на месте, медленно взмахивая крыльями.

— Прин! — прокричала она. — Что случилось с Прином?

— Кто? Что?

— Прин! Мой друг, с которым я пришла сюда! Скажи мне — и я сделаю то, что ты хочешь.

— Ты сделаешь то, что я хочу, нравится тебе это или нет, маленькая сучка, гнездилище червей!

— Скажи мне!

— Убей мне тысячу — и тогда я подумаю об этом.

— Обещай! — прокричала она.

Громадный демон снова расхохотался.

— «Обещать»? Ты в Аду, кистозная идиотка! Если бы я и стал что-то обещать, то только для того, чтобы нарушить обещание. Катись, а то я передумаю и ради удовольствия переломаю твои обтруханные крылья. Возвращайся, когда подаришь незаслуженный конец десяти по сто душ, и я подумаю, сказать ли тебе, что случилось с твоим драгоценным «Прином». Пошла вон. — Он словно попытался схватить и раздавить ее громадными руками, размером каждая с ее тело, когтистыми и загребущими.

Она подалась назад, рухнула вниз, ушла в сторону и снова набрала высоту, оборачиваясь на громадного демона, который сидел на своем громадном мерцающем троне, дым, вызванный его недавними движениями, клубился в воздухе вокруг него.

Своего первого она убила в тот же вечер, когда уже тускловатый свет перешел в красноватые, бессолнечные сумерки. Это была молодая женщина, насаженная на ржавую рогатину, стоящую на холодном склоне холма над хилым кислотным ручейком; она почти непрерывно стонала, кроме тех редких моментов, когда набирала в легкие достаточно воздуха, чтобы закричать.

Чей приземлилась, прислушалась — это несчастное существо пыталось говорить, но разобрать что, было невозможно. Она помедлила, оглянулась — нет ли вокруг чего-то знакомого, но она с Прином в свое время пряталась на другом склоне.

Она заплакала, обняв женщину своими громадными темными крыльями и стараясь не порвать кожистые перепонки об острые колючки. Чей почувствовала, как душа женщины вышла из ее переломанного, перекрученного тела, перешла в ее, Чей, тело, а потом исчезла полностью, рассеялась как облачко в жаркий, сухой день.

Она испытала какое-то иное чувство голода и отъела немного от тела, разодрав шкуру, чтобы добраться до сочных ягодичных мышц.

Она осталась там на какое-то время, переваривая съеденное.

Потом у нее разболелся зуб.

Она стала ангелом в Аду.

ГЛАВА 21

Иногда, когда взрослых не было, они могли играть там, где играли взрослые. У нее была группа друзей приблизительно такого же возраста, и они много играли вместе, если не сидели на уроках в маленькой школе на верхнем этаже большого особняка.

Другие иногда бывали жестоки с ней, когда хотели отомстить ей за что-то или если она побеждала в чем-то, а они хотели сказать ей: пусть ты пришла первой в забеге или получила на экзамене отметки лучше, чем остальные, это не имеет значения, потому что в конечном счете она все же была прислугой, даже хуже, чем прислугой, потому что прислуга может уволиться, когда захочет, а она — нет. Она была чем-то вроде скакуна, или егеря, или гончей; она была принадлежностью этого имения, она принадлежала Вепперсу.

Ледедже научилась делать вид, будто ее не трогает то, что другие дети так с ней обращаются. Ей понадобилось какое-то время, чтобы выработать какую-то тактику — как ей относиться ко всем этим обидам. Если она плакала или убегала к матери, то тем проще было остальным детям снова ее дразнить, когда другие игры наскучивали им: наступи Ледедже на больное место — и она убежит. Так что это для нее не подходило. Вообще никак не реагировать, смотреть с каменным лицом — от этого они говорили еще большие гадости, и все кончалось дракой, и она (казалось, она всегда была причиной этого) добивалась их наказания. Так что и это не работало. Лучше всего было поплакать немного, показать им, что она обижена, а потом продолжать, будто ничего не случилось.

Но и в таких случаях у нее возникало впечатление, что некоторые из детей считают, будто причинили ей слишком мало боли и пытаются обидеть ее еще сильнее, но тогда она говорила им, что они маленькие и глупые. Забудь об этом, не останавливайся, учись и двигайся дальше. Они достигли приблизительно того возраста, когда такого рода взрослые разговоры могли возыметь действие.

Они играли в тех местах, где должны были играть, где это не было запрещено, и — лучше всего — там, где играть им явно запрещалось.

Из таких запретных мест любимым у нее был водный лабиринт: целая система неглубоких каналов, прудов и озер, где взрослые играли в большие игрушечные военные корабли, откуда, из высоких башен, с парящих арок и висячих каналов они наблюдали за миниатюрными морскими сражениями.

Как-то раз ей вместе с матерью разрешили наблюдать за одним из таких сражений, хотя получить это разрешение стоило ей немалых усилий, она просила об этом как о великой услуге, но и при этом ее пустили на одно из маловажных сражений в отсутствии богатых и знаменитых гостей — на такие пробные, подготовительные сражения нередко допускались люди из обслуживающего персонала имения, если у них на это время не было других обязанностей. Ее матери не понравилось, потому что она побаивалась высоты и большую часть времени провела с закрытыми глазами, она цеплялась руками за борта маленькой плоскодонки, на которой они передвигались по подвесным каналам.

Ледедже поначалу нравилось, но потом — наскучило. Она решила, что было бы интереснее, если бы она находилась в одном из боевых кораблей, а не смотрела, как ими управляют другие. Мать, не открывая глаз, сказала, чтобы она выкинула из головы эту глупую мысль. Во-первых, он была еще слишком мала, а во-вторых, только мужчины настолько глупы и агрессивны, чтобы залезать в эти плавучие гробы, в которых их расстреливают настоящими снарядами ради утехи избалованных богачей.

Вдалеке Ледедже разглядела один из старых куполообразных постаментов, у которого толпились люди. Бригады рабочих с кранами и большими машинами, напичканными электроникой, снимали купола, две дюжины которых, сколько она себя помнила, окружали особняк кольцом, имеющем в диаметре около двух километров. Когда она убежала в первый раз, ее поймали как раз у подножья одного из таких постаментов. Это было много-много лет назад, может быть, полжизни — ее жизни — назад. А теперь сверкающие белизной спутниковые купола стали бесполезными, устаревшими и их разбирали.

Там и тогда она почувствовала, что взрослеет.

Им пришлось ждать разрешения причалить к маленькой пристани у одной из башен, потом они спустились в лифте, похожем на гроб, и прошли по туннелю, который безопасным путем вел прочь от озера, башен, каналов и кораблей. Выстрелы были слышны даже из особняка.

Она и другие дети — вернее, большинство из них; двое побаивались — обычно подныривали под ограду, окружавшую весь водный лабиринт. Они держались подальше от миниатюрных доков, где обслуживались и ремонтировались корабли. Доки обычно были заняты только в течение нескольких дней до и после больших сражений, но даже в самые спокойные дни там работали один-двое взрослых.

Лучше всего было в туманистые дни. Все это казалось очень странным, таинственным и более крупным, чем на самом деле, словно игрушечный ландшафт каналов и маленьких озер вырастал до нормальных размеров для полномасштабных кораблей. У нее был собственный корабль — старый кусок пенометалла, у других — разнообразные куски пластика, пенометалла и дерева. Они научились привязывать и приклеивать к своим кораблям, всякие дополнительные плавучие штуки. Использовали для этого и пластиковые бутылки и всякие другие предметы, повышавшие плавучесть. Они прятали свои корабли в тростниках, чтобы их никто не нашел.

У них были собственные гонки, сражения и игры вроде салок или пряток. Когда между ними происходили настоящие сражения, они бросали друг в друга комья земли и грязи. Как-то раз они так заигрались, что, когда взрослые стали их звать, уже наступили сумерки. Ребята тогда сказали, что она победила только потому, что черна, как ночь.

Как-то раз два их игрушечных корабля были обнаружены — кто-то чинил плоскодонку в подвесном канале и увидел их игры. Два корабля были у них отобраны, и им пришлось выслушать лекцию об опасностях Невзорвавшихся Снарядов. Они торжественно обещали никогда больше не делать этого, а потом смотрели, как заделывают дыру в ограде, через которую они пробирались в лабиринт. Их это не очень обескуражило, потому что они уже нашли неподалеку другую дыру.

После этого их обязали носить специальные маячки, по которым родители в любое время могли определять их местонахождение, но двое ребят постарше показали им, как отключать эти маячки полностью или как переналадить сигнал, чтобы по нему казалось, будто они в нескольких сотнях метров от того места, где находятся.

Последний день, когда они играли в водном лабиринте, был очень ярким и солнечным, правда, они отправились играть туда уже на заходе солнца, после школы. Все взрослые были очень заняты, потому что господин Вепперс возвращался после долгого отсутствия — у него были какие-то дела на других системах, — а потому дом и все имение нужно было привести в идеальный порядок.

Она не обрадовалась, узнав, что господин Вепперс возвращается, потому что именно он и владел ею. Когда он был в своем большом имении, она видела его редко — их пути редко пересекались, как говорила ее мать, — но одно только знание, что он дома, наполняло ее каким-то странным чувством. Это было как если тебе не хватает дыхания, как если ты упала на спину и ударилась, вот только удариться было не так страшно, как если ты не можешь вздохнуть. Она чувствовала что-то в этом роде постоянно, когда господин Вепперс был дома.

Ледедже не убегала какое-то время, хотя такие мысли иногда приходили ей в голову. Она помышляла убежать на следующий день после возвращения господина Вепперса, но пока она вовсе не думала об этом, а просто наслаждалась последними теплыми часами дня, жужжанием насекомых под небесами, в которых не было других цветов, кроме красного и желтого.

Она гребла, лежа на передке ее старого, надежного боевого корабля, сделанного из куска пенометалла, отрезанного от докового понтона. Она за прошедшие годы придала ему более удобную форму для движения в воде: ее корабль был заострен спереди, загибался сзади в том месте, где она упиралась ногами. Конечно, у нее был никакой не боевой корабль, потому что боевые — большие, тяжелые и неповоротливые, а когда она управляла своим кораблем, она была легкой и быстрой, а потому она решила, что она — легкий крейсер.

Они играли в салки. Она пряталась в кустах неподалеку от брода между двумя островами, мимо нее тихонько или и с шумом и брызгами проплывали другие. Большинство из них выкрикивали ее имя и имя Хино. Хино был едва ли не самым младшим и маленьким, как она, а еще, тоже как она, он лучше всех играл в салки и прятки. А это означало, что, вероятно, уже все, кроме них двоих, были найдены и осалены. Она радовалась, когда ее находили последней, а то и вообще не находили. Иногда они слышали, как их зовут взрослые. Или как кто-то из ребят постарше вызывает их по радиомаячкам, чего они не могли игнорировать, а потому им приходилось прекращать игру, а это означало, что кто до тех пор не был найден, выходил победителем. Один раз она уснула на своем легком крейсере — ее разморило на солнышке, а когда проснулась, то обнаружила, что все остальным игра наскучила и они ушли, оставив ее одну. Она и это зачла себе как победу.

В илистой почве рядом с тем местом, где она пряталась, она увидела металлопластиковый снаряд. Такие штуки попадались редко, потому что на снарядах имелись специальные локаторы, как на детских телефонах, а потому после очередного сражения все это подбиралось, но тут она увидела один из снарядов с сильно помятым носом — наверно, о броню одного из кораблей. Она осторожно подняла снаряд, держа его двумя пальцами, словно боясь, что он в любую минуту взорвется в ее руках. Он казался очень старым и грязным, и на нем было что-то написано, вот только она не могла разобрать — что. Она хотела было положить его туда, где нашла, или забросить на ближайший остров — посмотреть, взорвется ли он при ударе. Или утопить его где-нибудь на глубинке (она даже думала, не положить ли его куда-нибудь на видное место, где его легко найдет кто-нибудь из персонала). Но в конечном счете она оставила его себе: сделала для него маленькое гнездышко из ила на носу своего пенометаллического крейсера.

Наклонившись, чтобы набрать ила, она, вероятно, вызвала рябь на воде, потому что тут же где-то совсем рядом раздался громкий крик, и Пурдил — один из ребят постарше и побольше — вышел почти прямо на нее, погнал свой пластиковый корабль по каналу, загребая обеими руками, поднимая кильватерную волну, которая поблескивала в красных лучах заходящего солнца, а потом свернул в тростники прямо к ней. Она изо всех сил бросилась наутек сквозь просвет в покачивающихся стеблях, но она понимала: от Пурдила ей не уйти — он двигался слишком быстро, догоняя ее.

Пурдил был хулиганистый парень, он кидался камнями, а не илом, когда они устраивали настоящие сражения, и именно он больше всех дразнил ее за татуировки и за то, что она — собственность господина Вепперса, а потому лучшее, на что она могла надеяться, это ускользнуть в канал, где ее осалит кто-нибудь другой.

Она вытянулась на своей доске и принялась отчаянно грести, погружая руки в теплую воду, поднимая муть со дна. Что-то пролетело над ее головой и плюхнулось в воду перед ней. Пурдил кричал и гоготал у нее за спиной где-то совсем рядом. Она слышала сухой гремучий звук тростниковых стволов, расталкиваемых в стороны искривленным носом ее пластикового крейсера.

Она прорвалась в канал и чуть не столкнулась с Хино, которого преследовали двое других ребят, они сманеврировали, чтобы не столкнуться друг с другом. Увидев ее, он сел, и тут же ему в лицо попал ком земли, из которого еще торчали сломанные стебли тростников. Хино чуть не свалился в воду, его корабль развернуло, и он встал на пути Ледедже. Теперь ей было не обойти его, и она стала тормозить, выставив вперед обе руки и погрузив их в воду, но ее корабль продолжал двигаться к Хино.

Ой-ой, подумала она. Она надеялась, что снаряд, который она нашла, не взорвется, когда ее корабль столкнется с кораблем Хино. Он не взорвался. Она с облегчением вздохнула.

Хино отер грязь с лица и уставился на Пурдила у нее за спиной. Лед почувствовала, как корабль Пурдила врезался в ее корму, и в этот момент Хино потянулся к маленькому комку ила, который она положила на нос своего крейсера. Она увидела, как он схватил снаряд в комке грязи и одним быстрым движением бросил его.

У Ледедже было время затаить дыхание.

Снаряд пролетел рядом с ней — в каком-нибудь полуметре.

Взрыв, казалось, ударил ей прямо в спину. От этого в голове у нее зазвенело. Мир внезапно погрузился в тишину. Она все еще продолжала смотреть на Хино и поднимала руку, пытаясь сказать «Нет!»

Она ощутила, как звон распространился по всему ее телу. Она увидела, как в мгновение ока побледнело лицо Хино. У двух других ребят, гнавшихся за ним, на лицах застыло такое же выражение — она никогда не забудет этих лиц. Они были еще хуже, чем то, что она увидела, повернувшись. Их лица, от которых отхлынула вся кровь: трое ребят с открытыми ртами и так широко распахнутыми глазами, что она и представить себе такого не могла.

Она поднялась с живота и повернулась, чтобы увидеть, что у нее за спиной. Казалось, у нее на это ушла целая вечность. Она отвернулась от Хино и двух других ребят, от канала и заходящего солнца, от тростниковых зарослей, тянущихся рядом. Поворачиваясь, она увидела небольшой холм на миниатюрном острове, образующем один из берегов канала; наверху была арка и шпиль подвесного канала и башня над ними.

Она увидела что-то красное. То, что осталось от Пурдила, все еще почти что сидело на своей пластиковой доске. Большая часть его головы отсутствовала, правда, видела она это только одно мгновение, потому что он тут же рухнул вперед — отчасти на доску, отчасти в воду.

И только тогда все они закричали.

— И у него не было резервной копии?

— Конечно, не было. Мы этого не делаем, не умеем. Ведь мы — не вы.

Ледедже нахмурилась, глядя на Демейзена. Второе или третье самое тяжелое событие в ее жизни, а аватара корабля, казалось, почти не испытывает никакого сочувствия.

— Значит, — сказал Демейзен, — он был необратимо мертв.

— Да, необратимо.

— А что случилось с Хино?

— Мы его больше никогда не видели, Его отвезли в город для допроса в полиции, а потом — усиленная посттравматическая терапия. Его…

— Почему? Что с ним сделали в полиции?

— Что? Да ничего не сделали! Они должны были провести расследование — вот и все. Конечно, они с ним ничего не сделали. За кого вы нас принимаете? — Ледедже покачала головой. — Посттравматическая терапия была ему необходима, потому что он бросил то, что ему казалось комком земли, и снес парню голову.

— Да, понятно.

— Отец Хино был консультантом по ландшафту и так или иначе собирался покинуть имение до конца этого года, и потому к тому времени, когда ему снова можно было появиться в приличном обществе, Хино был уже на другом конце света, а его батюшка поправлял ландшафтные линии в имении другого богача.

— Гмм, — промычал Демейзен, задумчиво глядя на нее. — Я не знал, что у вас есть пенометаллы.

Ледедже, сощурившись, сердито посмотрела на него.

— Не могу поверить, что об этом не было известно раньше, — проговорила она, скрежеща зубами. — Так о чем я? Я убежала на следующее утро и чуть не умерла от переохлаждения. Спасибо, что спросили.

— Правда? — аватара удивленно посмотрела на нее. — Почему вы об этом не сказали?

— Как раз собиралась, — холодно ответила Ледедже.

Они сидели в двух крайних пилотских креслах шаттла, положив ноги на кресло посредине. «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» приближался к пространству Энаблемента, и Ледедже, возвращаясь в дом, в котором она родилась и выросла, решила рассказать кораблю еще немного о своей жизни.

Демейзен кивнул.

— Вы уж извините меня за черствость, — сказал он. — Конечно, вы тоже получили психологическую травму, как и двое других детей, не говоря уже о родителях. Вас за что наказали — за то, что вы находились в запрещенном месте, за то, что вы подобрали невзорвавшийся снаряд, или за то, что вы убежали?

Ледедже вздохнула.

— За все вместе, — сказала она. Помолчала несколько секунд. Потом сказала: — Не думаю, что Вепперс был счастлив тем, что его триумфальное возвращение было испорчено побегом девчонки и всей этой суетой вокруг его игрушечных кораблей.

— Да, — проговорил Демейзен и замолчал, что было совсем на него непохоже.

— Что? — спросила Ледедже.

Аватара скинула ноги с кресла между ними, повернулась в сторону главного экрана, который вдруг ожил, начав показывать отступающее звездное поле.

— Тут есть одна странность, — сказал Демейзен, словно обращаясь вовсе не к ней. Потом он кинул на нее взгляд, кивнул на экран. — Видите?

Ледедже присмотрелась внимательнее, прищурилась.

— Что вижу?

— Гммм, — промычал Демейзен, и на экране появился более крупный план, изменились цвет и то, что вроде было текстурой. Теоретически это было голографическое изображение, но объекты находились так далеко, что объема не чувствовалось. Боковые экраны заполнились цветными графиками, цифрами, столбцовые и круговые диаграммы показывали, что происходит коррекция изображения. — Вот это, — сказал он, кивая на экран и откидываясь к спинке кресла.

В центре экрана, где темнота, казалось, чуть помигивает, колеблясь между двумя очень похожими и очень темными серыми формами, виднелась какая-то странная зернистая структура.

— Что это? — спросила Ледедже.

Несколько секунд Демейзен хранил молчание. Потом, хохотнув, сказал:

— Я практически уверен, что нас преследуют.

— Преследуют? Надеюсь, это не ракета и ничто в таком роде.

— Нет, не ракета, — сказала аватара, вглядываясь в экран. Потом он снова повернулся к ней, улыбнулся. — Не знаю, зачем я вывожу эту хреновину на экран, — сказал он, и экран почернел. — Да, нас преследует другой корабль. — Демейзен снова водрузил ноги на кресло между ними, сцепил пальцы на затылке и откинулся к подголовнику.

— Я думала, что у вас…

— Высокая скорость. Я знаю. У меня она и в самом деле высокая, но в последние день или два я притормаживал, реконфигурировал мои поля. Ну… на тот случай, если возникнет такая ситуация, — сказал он, кивая на черный экран.

— Зачем?

— А зачем выглядеть тем, кто ты есть, когда можно выдать себя за кого-то другого? — Аватара ослепительно улыбнулась.

Ледедже задумалась на мгновение.

— Я рада, что мне удалось кое-чему вас научить.

Демейзен ухмыльнулся.

— Вот это, — сказал он, и экран засветился снова, опять показывая странную серую структуру в центре, а через мгновение опять выключился, прежде чем она успела зафиксировать то, что увидела, — не знает, что оно преследует.

— Вы уверены?

— Абсолютно. — В голосе аватары слышалась самодовольная нотка.

— И кого же он преследует, по его мнению?

— Скромный Корабль Быстрого Реагирования класса «Палач», — с удовольствием сообщил ей Демейзен. — Вот кого он преследует, по его мнению, полагая, что хорошо выполнил домашнее задание. Корпус, сенсорика, тяга, все поля, которые я сейчас использую, убедительно выглядят как чуть-чуть и крайне правдоподобно модифицированная версия профиля сигнатуры классического палача. Так что он считает меня хрупким камушком среди современных кораблей. Но это не так. Я настоящая скала, черт побери. — Аватара счастливо вздохнула. — И еще он думает, что я даже не подозреваю о его существовании, потому что «Палач» его бы точно не увидел.

— А что он собой представляет? Тот корабль, что нас преследует?

Аватара щелкнула языком.

— Понятия не имею. Выглядит он как то, что вы видели на экране. Я вижу ровно столько же, сколько и вы. Я лишь вижу, что он здесь — и это все. С такого расстояния я могу определить, что он, вероятно, довольно высокого уровня. Цивилизация восьмого уровня. Или в самом конце седьмого.

— Значит, это не корабль Энаблемента?

— Нет. Навскидку это может быть Флекке, НР, Джхлупиан… а может ДжФКФ, если они в последнее время внимательно читали Научные труды Института Уиззо по Созданию Космических Кораблей.

— А зачем кому-то из них нас преследовать?

— Вот это вопрос, — сказал Демейзен. — Я так думаю, хочет узнать, что у нас за планы. — Он ухмыльнулся ей. — И узнать, что у меня за груз. Тот вопрос, который они задают себе и, возможно, на который попросят ответить меня: что я здесь делаю?

Ледедже подняла бровь.

— И вы придумали что-нибудь правдоподобное?

— Ну, у меня несколько концентрических слоев подготовленных историй прикрытия, — сказала аватара. — Хотя по большому счету я крайне эксцентричный и немного психопатичный пикетный корабль класса «Ненавидец», и я вовсе не обязан отвечать на вопросы всяких недоумков. Но большинство моих алиби предназначены для скромного бродячего корабля класса Палач, а одно из них довольно туманно говорит об интересах в Цунгариальном Диске или о некой связи с тамошней миссией Культуры. Уловка, в которой в известном смысле нет нужды, поскольку эта миссия взывает о помощи в связи с инфекционной вспышкой гоп-материи. Так что присутствие здесь любого корабля Культуры имеет идеальное обоснование.

Ледедже покачала головой.

— Я понятия не имею, что такое инфекционная вспышка гоп-материи.

— Беглая нанотехнология. Свармата. Остатки МГП — монопатического гегемонизирующего проявления. Иногда их называют роильщиками. У вас от этой терминологии глаза остекленели. В общем, часть их проникла на Диск… что такое Диск, вы ведь знаете?

— Множество заброшенных инопланетных кораблей, которыми никому не позволяется пользоваться, да?

— Множество заброшенных инопланетных фабрик, которыми никому не позволяется пользоваться… вроде бы не позволяется, — сказала, кивнув, аватара. — Но так или иначе в далеком и туманном прошлом гоп-материя проникла на Диск, и потому одна из наших категорически благонамеренных команд скорой помощи расквартирована там и пребывает на Диске, вероятно, гораздо больше, чем требуется (ну, вы знаете — это одна из тех работ, которые никогда не заканчиваются, потому что тем, кто их делает, нравится находиться там, где они находятся), но вот теперь, кажется, там произошла внезапная вспышка, и нашим друзьям приходится глушить серьезно беглое событие. — Демейзен помолчал, на его лице появилось то отстраненное выражение, которое иногда появлялось у аватар, когда сверхмощные корабли, воплощениями которых они были, наблюдали за чем-то бесконечно очаровательным, происходящем в таинственных царствах высокого разрешения, недоступных для простых смертных. Аватара тряхнула головой. — Уморительно.

— И вы собираетесь помочь им? — спросила Ледедже.

— Упаси господь! — сказал Демейзен. — Этим должен заниматься Паразит-контроль. Они приняли решение заволокитить это, пусть теперь все и расхлебывают. — Он пожал плечами. — Хотя, сказав это, я, вероятно, могу сделать вид, что иду им на помощь. Или же тот, кто нас преследует, может проникнуть взглядом сквозь мой волшебный плащ благопристойности. — Аватара забарабанила пальцами по консоли под экраном. — Действует на нервы. — Он вздохнул. — И еще любопытно. Это — возможно — не первая странная вещь, происходящая в этой глуши. Девять дней назад имел место абляционный выброс всего в миллионе километров от места того рандеву, которое они пытались организовать для вас в Семсаринском пучке.

Она покачала головой.

— Из вас бы получился совсем большой мальчик, — сказала она аватаре.

— Что-что?

— Вы все еще думаете, что девчонки тают, услышав всякие загадочные слова. Очень мило, я полагаю.

— Вы говорите об абляционном выбросе?

— Да что это еще за херня такая?

— Ну вот, это те самые штуки, с которыми мне приходится иметь дело, выход из того кривожопого пространства, в котором я провожу время. — Если бы Ледедже не знала, что аватара не способна обижаться, она бы решила, что та обиделась. — Абляционный выброс, — сказал он, вздохнув. — Это то, что происходит, когда корабль пытается с ходу прорваться через энергетическую решетку, но ему это не удается; его полевые двигатели не в состоянии эффективно соединиться с решеткой и — нет, он не взрывается, его не вышвыривает искалеченного навсегда на берег — его двигатели аблятируют часть себя, чтобы самортизировать энергетический взрыв. Это замедляет корабль, хотя и немалой ценой. Требуется немедленный ремонт двигателя. Суть в том, что возникающий при этом выброс виден очень издалека по масштабам э-решетки, так что он может использоваться как сигнал СОС. В мирное время это чревато серьезными последствиями, а в военное — может обернуться катастрофой. — Аватара замолчала, явно обдумывая это странное событие.

— Э-решетка? — осторожно спросила Ледедже.

— Ну что вы, в самом деле! — чуть не с раздражением сказал Демейзен. — Неужели вас ничему не учат в школе?

Кто-то звал ее по имени. Все вокруг было каким-то смутным, даже ее самоощущение. Например, она не знала точно, как ее зовут. Вот опять — кто-то позвал ее.

Так, они что-то говорили. Поначалу она думала, что они называют ее имя, но когда она дала себе труд задуматься, это уже не казалось ей таким очевидным.

Вроде бы эти звуки что-то означали, вот только она не могла понять что. А может, ей и было известно, что они означают, но она не была уверена, что это на самом деле за звуки. Нет, она имела в виду совсем другое. Как-то все смутно.

Йайм — так ее звали. Верно?

Она не была абсолютно уверена. Вроде бы эти звуки должны были означать что-то важное, и слово было не какое-то заурядное, ничего не значащее. Это было похоже на имя. Она была практически уверена, что это имя. Шансы, что это имя, были велики.

Йайм?

Ей нужно было открыть глаза. Она хотела открыть глаза. Она не привыкла к тому, чтобы думать: вот мне нужно открыть глаза. Обычно они открывались сами.

И все же, если уж ей нужно думать об…

Йайм? Вы меня слышите?

…этом, значит, она просто должна подумать об этом. Но вот опять, вот оно, пока она думала о том, чтобы открыть глаза; это… ощущение, будто кто-то или что-то назвало ее имя.

— Йайм? — сказал тихий, высокий голос. Какой-то дурацкий глупый голос. Притворный, ненастоящий. Или же голос ребенка, который надышался из шарика с гелием.

— Йайм? Привет, Йайм, — сказал писклявый голос. Слышала она с трудом; голос почти утопал в реве большого водопада или чего-то похожего на большой водопад; может быть, сильный ветер в высоких деревьях.

— Йайм, вы меня слышите?

Нет, в самом деле, будто кукла говорит.

Она открыла один глаз и увидела куклу.

Ну что ж, она так и думала. Кукла стояла совсем рядом с ней и смотрела на нее. Кукла стояла на полу. Она поняла, что лежит на полу.

Кукла стояла под каким-то необычным углом. Под таким углом она непременно должна была свалиться. Может, у нее были какие-то особые ноги с присосками или магнитами. У нее когда-то была кукла, которая могла карабкаться по стенам. Она решила, что у этой куклы обычные кукольные размеры — вполне подходящие для человеческого ребенка, чтобы он мог ее таскать, как взрослые носят детей. У куклы была мерцающая желтовато-коричневая кожа, черные, очень курчавые волосы и, как обычно у кукол, слишком большие глаза, голова и пухленькие ручки и ножки. На кукле были маленькая жилетка и трусики какого-то темного цвета.

— Йайм? Вы меня видите? Вы меня слышите?

Голос исходил из куклы. Рот у нее двигался, когда она говорила, но утверждать это наверняка было трудно, так как что-то мешало ей смотреть. Она попыталась поднести руку к лицу, чтобы убрать то, что мешает ей смотреть, но рука ее не слушалась. Рука словно онемела. Она попыталась поднять другую руку, но и эта рука ее не слушалась. Сигналы от обеих рук словно накапливались в ее голове, пытались сказать ей что-то, но она не могла разобрать, что. Множество таких сигналов поступало ей в голову со всего тела. Еще одна загадка. Они утомляли ее. Она попыталась зевнуть, но в ее челюстях и голове словно был песок.

Она открыла другой глаз и увидела двух кукол. Они ничем не отличались одна от другой и обе стояли под одинаковым странным углом.

— Йайм, вы вернулись! Хорошо!

— Рошо? — сказала она. Она хотела сказать «Хорошо», но у нее не получилось. Похоже, она толком не владела ртом. Она попыталась сделать глубокий вдох, но и это у нее плохо получилось. Он чувствовала себя так, будто ее заклинило где-то, словно она пыталась протиснуться через очень узкий лаз, но не смогла и застряла.

— Оставайтесь со мной Йайм, — пропищала кукла.

Она попыталась кивнуть, но… нет.

— Да, — проговорила она.

Она сообразила, что кукла всего одна — не две. Просто у нее возникли проблемы с фокусировкой. Кукла располагалась слишком близко, а в глазах у нее было что-то — что-то черное — и все размещалось под каким-то странным углом. Потолок, — если уж так его называть, — казалось, был расположен слишком близко к курчавой голове куклы. А единственным источником света в этом тесном, темном пространстве вроде была сияющая кожа куклы.

Куда она попала, черт побери?!

Она попыталась вспомнить, где была в последний раз.

Она стояла под кораблем, ее вводили в курс дела, она смотрела на изображения звезд, пучков и систем, громадный темный корпус корабля нависал над ней. Нет, она выходила из-под корабля в дождь, а тупое рыло корабля нависало над ней, словно черный стеклянный утес; гигантский плоский нож, с помощью которого можно врезаться в самое подбрюшье вселенной…

— Йайм, — пропищало что-то. Она открыла один глаз. О да, эта чудная маленькая куколка, стоящая перед ней. Под странным углом.

— То? (Что?)

— Не делайте этого. Оставайтесь со мной. Не уплывайте так.

Она хотела рассмеяться, но не могла. Не уплывать? Как? Куда? Она была поймана здесь, в ловушке.

Кукла качнулась к ней, походка у нее была неловкая — на таких коротких, толстых ножках. Она держала что-то в руке, что-то, похожее на иглу, за которой тащилось какое-то подобие тонкой нити. Нить исчезла в ниспадающей узкой темноте за куклой. Ей показалось, в этом есть что-то знакомое, но неправильное в двух расположенных близко друг к другу поверхностях за куклой.

В другой руке кукла тоже что-то держала. Игрушка подошла так близко к ее голове, что она уже и не видела ее — только что-то смутное. Но она чувствовала ее; чувствовала, как ее маленькое тело в одежде прижимается к ее голове.

— То ты елаешь? — спросила она у куклы. Что-то холодное прижалось к ее шее. Она попыталась пошевелиться. Пошевелить чем угодно. Веки — они работали. Рот — немного. Губы, казалось, были как чужие — не сжимались. Лицевые мускулы — более или менее. Язык, горло, дыхание — чуть-чуть. Пальцы? Пальцев нет. Носки ног? Не реагируют. Мышцы мочевого пузыря. Что-то есть. Здорово — если захочет, то сможет опорожниться.

Ни головой, ни телом, ни конечностями — никак.

Внезапно ей стало ясно, что это за узкое наклонное пространство, она поняла, что все еще находится на корабле, в той же гостиной, в которой была, когда корабль начал ускоряться. Ускоряться? Разве корабль ускорялся? Это был пол — сложившийся и прижатый к стене. Она лежала на стене, а пол надвинулся на стену, и она лежала стиснутая между ними двумя. Этим и объясняется то, что она не может пошевелиться.

— Что? — пропищала кукла, вскарабкавшись на ее лицо, перебравшись по другую сторону ее шеи.

— То ты елаешь? — повторила она.

— Я делаю вам инъекцию из микроаптечки и подключаю к шлангу аптечки дистанционного действия, она в двух метрах.

— Еня авалило?

— Вас завалило? — повторила кукла, делая что-то вне ее поля зрения. — Да, Йайм, боюсь, что так. — Она полупочувствовала, полуувидела, как куколка возится с какой-то длинной серебристой трубкой, потом ощутила что-то холодное с другой стороны шеи. Почувствовала, как игла вонзается ей в шею, но боли не было. Ни малейшей. И это удивило ее. Она была уверена, что если тело воспринимает какое-то внешнее травмирующее воздействие, то ты должен испытывать боль, прежде чем в действие вступит система защиты от боли. Если только все твое тело не пребывает в мучительной агонии, а потому мозг не залит снимающими боль секретами из соответствующих желез и сигналами «не реагировать» на такие пустяки, как какую-то иголку, вонзающуюся в твое тело.

Наверно, так оно и было. Она была придавлена, лишена возможности двигаться, находилась в искалеченном корабле, едва дышала, а ее тело, видимо, было искалечено. Логично.

Ей показалось, что она воспринимает это очень спокойно.

Что ж, от паники толку мало.

Она проглотила слюну, потом сказала:

— То тут за рня илась?

— Что тут за херня случилась? — повторила кукла, заканчивая делать то, что делала, и перебираясь опять на другую сторону, чтобы встать перед ее глазами. Теперь кукла встала чуть подальше, а потому ее было лучше видно. — Я — мы — были атакованы чем-то очень мощным — либо самим Булбитианцем, продемонстрировавшим дотоле несвойственную ему воинскую доблесть, или же кораблем эквивалентного уровня, находящимся поблизости. Мы только что вышли за пределы Булбитианского атмосферного пузыря. Мне пришлось включить суперфорсаж — перейти в гиперпространство, — прежде чем я вышел из пузыря, иначе нас бы уничтожили. Переход был очень жесткий, и мы все еще подвергались атаке. Задействовал оружие возмездия, но не знаю, удалось ли поразить атакующего. Прежде чем мне удалось уйти, по нам были нанесены новые удары. Размонтировал себя на части, отстреливал импульсные установки, как ракеты, и плазменные камеры, как мины. Потерял направляющую четырехмерника, и пришлось тормозиться об решетку, иначе нас разорвало бы на части. В настоящее время мы в свободном полете и расчлененные.

— Вы отите казать, то мы в опе.

— Не, я вовсе не хочу это сказать. Мы действительно в жопе в том смысле, что наше положение очень неблагоприятное, но, с другой стороны, в настоящий момент мы живы и наши шансы остаться живыми весьма велики.

— Равда?

— Правда. Благодаря моим усилиям и действию аварийных систем вашего собственного тела мы можем стабилизировать ваше положение и даже начать кое-какие восстановительные процедуры. Тем временем мне, кажется, удалось оторваться от тех, кто напал на нас, и мои собственные восстановительные системы задействованы по максимуму. Кроме того, есть сигналы бедствия, которые я послал до потери моих сигнальных полей, а кроме того, сам абляционный выброс должен был привлечь внимание. И я думаю, помощь уже сейчас на пути к нам.

Она попыталась нахмуриться. У нее почти получилось.

— А кукла?

— Все мои остальные дистанционники либо уничтожены, либо слишком велики, либо заняты другими делами. Кукла осталась от тех времен, когда у меня на борту были дети. Я не стал ее реконфигурировать из сентиментальных соображений. Я оставлю ее вам для компании, если вы хотите бодрствовать, хотя вам теперь, когда вы подключены к аптечке, лучше поспать; мне понадобится какое-то время, чтобы вытащить вас отсюда.

Она задумалась на секунду и сказала:

— Спат.

Прежде чем отключиться, она подумала: «Постой-ка! Там было что-то важное, что она должна была запомнить».

Но потом она погрузилась в небытие.

— Эта хрень приближается, — сказал Демейзен, нахмурившись. — Что это у него на уме? Он что — хочет меня обогнать?

— Вы уверены, что это не ракета? — спросила Ледедже. Она попросила Демейзена снова вывести на экран изображение преследователя, чтобы она могла хоть частично видеть, что происходит у них за спиной. Зернистое монохромное серое пятно в центре экрана ничуть не изменилось.

— Что бы это ни было, я сомневаюсь, что оно считает себя одноразовым и расходуемым, так что это не ракета, — сказала аватара. — Но она двигается прямо за нами, а это отчасти враждебный маневр.

— А когда его маневр можно будет считать полностью враждебным?

Демейзен пожал плечами.

— Когда он приблизится настолько, что Корабль Быстрого Реагирования класса «Палач» может зафиксировать кого-то у себя на хвосте. В настоящий момент эта штука считает, что я ее не вижу, так что в некотором роде я не могу предполагать что-то враждебное. Приблизившись настолько, что реальный корабль класса «Палач» может его засечь — или незадолго до этого, — он должен будет окликнуть нас.

— И когда это случится?

— Если ничего не изменится, никто не изменит скорость, то часа через два. — Аватара нахмурилась. — А это будет перед нашим входом в систему Цунг, где находится Диск. Уж не совпадение ли это? — Аватара явно не ждала ответа, а потому Ледедже и не попыталась что-нибудь сказать. Демейзен постучал ногтем по зубам. — Одна немного беспокоящая меня деталь: по его расчетам, я должен его увидеть как раз на подходе. Он полагает, что я останавливаюсь в Цунге, и это не лишено оснований. — Аватара теперь не столько говорила с Ледедже, сколько рассуждала, бормоча себе под нос. Ледедже сохраняла терпение. — Но я буду тормозиться почти до полной остановки, когда, по его предположениям, мои сенсоры его обнаружат, — тихо сказал Демейзен, кося глаза на экран. — Если проявить подозрительность, то это уже сам по себе почти враждебный акт, потому что дает нашему приятелю удобную позицию для атаки, если только и он тоже не будет тормозиться или не изменит курса. — Аватара рассмеялась, подняла брови. — Черт возьми! Так что будем делать, Ледедже?

Она задумалась.

— Может быть, что-то самое эффективное?

Демейзен щелкнул пальцами.

— Какое великолепное предложение, — сказал он, разворачиваясь в кресле лицом к экрану. — Естественно, мы должны не обращать внимания на тот неприятный факт, что самое эффективное слишком часто становится очевидным только задним умом. Но не берите в голову. — Он повернулся к ней. — Есть небольшая вероятность того, что ситуация выйдет из-под контроля. И мне придется вступить в боестолкновение. — Аватара улыбнулась ей, сверкая глазами.

— И от этой перспективы вы явно приходите в ужас.

Демейзен рассмеялся, может быть, даже смутился.

— Дело в том, — сказал он, — что серьезные космические схватки между взрослыми корабликами — не место для юной хрупкой девушки вроде вас, так что если у него именно это на уме, я попытаюсь от него оторваться. В настоящий момент для вас всего безопаснее находиться здесь, внутри меня, но ситуация может мгновенно измениться. Вы можете оказаться в одиночестве внутри шаттла в одной из моих подсекций, или просто в шаттле, или даже в костюме, даже в гелевом костюме, а всего в нескольких миллиметрах от вас — пугающая пустота космоса. И все это без всякого предупреждения. Вообще-то было бы лучше, если бы у вас осталось невральное кружево, мы могли бы сделать вашу резервную копию, и тогда вы бы стали почти такой же неубиваемой, как я. Но выкиньте это из головы. Вы никогда не надевали гелевого костюма?

— Нет.

— Неужели? Ну конечно. Выкиньте это из головы. Не о чем говорить. Прошу.

Сбоку от кресла Ледедже появился серебристый овоид, схлопнулся и исчез, оставив на полу что-то среднее между большой медузой и плотным презервативом размером с человека. Она уставилась на это явление. У нее возникла мысль, что это чья-то кожа, ставшая прозрачной, а потом содранная.

— Это космический костюм? — в ужасе спросила она. Как она себе представляла, космические костюмы должны выглядеть посложнее (не говоря уже о том, что посолиднее), и вид этого не добавил ей уверенности.

— Вам, вероятно, лучше опорожнить мочевой пузырь и кишечник, прежде чем его надевать, — сказал Демейзен, кивком показывая на то место, где жилое пространство шаттла стало реконфигурироваться в сверкающий санузел. — А потом разденьтесь и ступите в него — остальное он сделает сам.

Она подняла гелевый костюм. Он оказался тяжелее, чем она предполагала. Разглядывая его, она увидела что-то похожее на множество тончайших слоев, границы которых слегка светились. Какие-то части костюма казались немного плотнее, другие имели туманисто-матовые поверхности. Благодаря этому костюм выглядел более надежным, чем ей показалось поначалу, но незначительно.

— Я думаю, что продемонстрирую свою безнадежную наивность, если спрошу, нет ли этому альтернативы.

— Вы этим демонстрируете более чем безнадежную неспособность принять реалии окружающего мира, — сказала аватара. — Если он вам кажется тонковатым, не беспокойтесь. Есть еще и армированная верхняя часть, которая надевается на него. Я подготовлю и ее. — Она кивнула в сторону окончательно сформировавшейся ванной. — А теперь сделайте ваши дела, как умная биологическая девочка. Не тяните.

Она устремила взгляд на Демейзена, но он уже смотрел на экран. Она поднялась с кресла и направилась в ванную.

— А вы? — спросила она из ванной. — Вы в своем человеческом воплощении писаете и какаете?

— Нет, — отозвалась аватара. — Не в биологическом смысле. Но отправления осуществляю, если ем и пью на так называемых вечеринках. Оно из меня выходит в том же виде, что и входит. Но, конечно, пережеванное, если речь идет о твердой пище. Все это остается съедобным и пригодным для питья. Если только я не держу это в себе достаточно долго и микроорганизмы в воздухе или в самой еде не начинают ее разрушать. Так что я могу довольно убедительно рыгать и испускать ветры. Есть люди, которые любят есть то, что выходит из аватары. Очень странно. Но люди есть люди.

— Не нужно было мне спрашивать, — пробормотала себе под нос Ледедже, начиная раздеваться.

— Ха! Я так и подумал, что вам не понравится, — весело отозвалась аватара. Ледедже подчас забывала, какой острый слух у Демейзена.

Она символически пописала, потом разложила гелевый костюм на полу. Туманисто-матовые части располагались преимущественно на спине. Или спереди — определить было невозможно. Эти части имели ровную конусную форму, напоминая удлиненные полупрозрачные мышцы.

Она посмотрела на себя в реверсер. Татуировки представляли собой вихрь черных линий, бушевавший на всем ее теле. Она, после того как покинула ВСК, много времени провела, обучаясь пользоваться управлением татуировки, изменять ее конфигурацию. Она могла утончать и утолщать линии, изменять их число, цвета и светоотражающую способность, выпрямлять, искривлять, изгибать или вытягивать в спирали, закольцовывать их, превращать в прямоугольники или в любые другие простые геометрические формы, или выбирать один из тысяч изменяемых рисунков.

Она нахмурилась, посмотрев на серебристое колечко на левой руке.

— А что делать с кольцом-терминалом? — спросила она.

— Не волнуйтесь, костюм его учтет.

Она пожала плечами, подумала: «Ну и ладно». Она вступила в ножную часть костюма. Никаких полостей под ее ноги там, казалось, не было.

Она уже решила, что ничего не произойдет и ей, возможно, придется согнуться и посмотреть, как натянуть на себя эту штуку, но тут эта самая штука неожиданно зашевелилась и поднялась, обхватив ее ступни, потом потекла наверх, обволакивая голени, колени, бедра, потом туловище, обтекла ее руки, собралась чем-то вроде воротника вокруг шеи. Костюм двигался по ее телу быстрее, чем в свое время татуировка, выполняя по существу тот же фокус. У костюма вроде бы была температура тела; она не чувствовала его, так же как не чувствовала и татуировку.

— Он остановился у моей шеи, — крикнула она.

— Так и должно быть, — прокричал в ответ Демейзен. — Он обтечет вас целиком в случае угрозы или если вы ему скажете.

— А как ему сказать?

— Скажите «Шлем». Или, говорят, обычно хватает простого «О-па».

— Так он… разумный? — спросила она. Она произнесла это слово почти с надрывом, чего вовсе не собиралась делать.

— Глупее ножевой ракеты, — сказала ей аватара веселым голосом. — Но он распознает речь и может поддерживать разговор. Эта штука должна реагировать на угрозы, даже пока вы спите, Лед. Так что она не совсем уж тупица.

Глаза ее широко распахнулись, она набрала в грудь воздуха, почувствовала, что приподнимается на цыпочки.

— Похоже, он вставил мне что-то вроде клизмы и пессария, — сказала она, понимая, что ее голос стал на несколько тонов выше. — Вы уж скажите, что так оно и должно быть, черт возьми.

— Должно. Вы их тоже можете отрегулировать. Это можно сделать, давая команды голосом, или с помощью пультов на предплечьях, или подушечками пальцев. Как и в случае с татуировкой. Еще есть функции расцветки и камуфлирования, можете ими воспользоваться, если застенчивы.

Она посмотрела на себя в реверсер. Гелевый костюм даже не имел отражающей способности — она этого совсем не ожидала. Она даже татуировку на себе видела. Впечатление возникало такое, словно гелевого костюма на ней вовсе и не было, только по краям тела; в отражении она видела, будто обведена тонкой линией.

— Так он может говорить? — прокричала она.

— Ммм-гмм, — промычала в ответ аватара.

— Так вы нас представите? — спросила она. — Мне кажется, это было бы правильно, — пробормотала она.

— Он просто проявляет вежливость — ждет, когда с ним заговорят, — сказал Демейзен. — Поздоровайся, костюм.

— Привет, — сказал костюм, и она чуть не подпрыгнула. Ровный, холодный, бесполый голос раздавался в ее ушах.

— Привет, — ответила она, понимая, что улыбается, как идиотка.

— Госпожа И'брек, насколько я понимаю? — сказал костюм.

— Она самая! — сказала она, вероятно, громче и сердечнее, чем то было строго необходимо.

— Позвольте предложить ввести маленькие нити вам в уши, чтобы я мог говорить с вами непосредственно?

— Это необходимо? — спросила она, вдруг обнаружив, что по какой-то причине перешла на шепот.

— Предпочтительно, — ответил костюм. — Воротниковые компоненты уже в состоянии понимать субвокализацию. Это означает, что мы можем беседовать так, чтобы это было незаметно для других.

— Хорошо, — сказала она. — Я не против. — Последовала пауза. Она ничего не почувствовала, потом — едва ощутимое краткое щекочущее ощущение в обоих ушах. — Это оно? — спросила она.

— Да, — ответил голос, который теперь звучал несколько иначе, источник его соответствующим образом сместился, а потом сконцентрировался в ее голове. — Как вас так — устраивает?

— Пожалуй, — ответила она. Еще одна пауза.

— Нет, я ничего не слышу, костюм, — сказал Демейзен.

Ледедже перевела дыхание.

— Костюм, пожалуйста, наденьте на меня шлем.

Компоненты шлема скользнули ей на лицо, едва она успела произнести последнее слово, они со свистом выпрыгнули из воротника.

Она ощущала, что на голове у нее что-то есть, но по-прежнему видела идеально и могла моргать. Она осторожно поднесла палец к глазам и обнаружила, что над глазами у нее какие-то выпуклости. Она пошевелила челюстями, высунула язык. Над ее ртом образовалась небольшая выпуклость, увеличившаяся в размерах, — эта выпуклость словно убегала от ее языка. Крохотные выпуклости появились и под каждой ноздрей.

— А чем я дышу? — тихо спросила она.

— Воздухом, я думаю, — прокричала аватара.

— Окружающим воздухом, — сказал ей костюм. — Я на всякий случай подкачиваю в компоненты аварийной системы окружающий воздух под давлением. Но при долгосрочном пребывании в автономном режиме я могу моим собственным реактором непрерывно генерировать кислород из двуокиси углерода.

— Реактором? — переспросила Ледедже несколько встревоженным голосом.

— Реактором химического обогащения, — сказал костюм.

— Ага.

— Но в нем есть и то, что, по вашему представлению, есть и в настоящем реакторе, — прокричал Демейзен. Ей показалось, что ему все это доставляет удовольствие.

— Стандартная микроустановка для генерации материи/антиматерии, — сказал ей костюм.

Ледедже закатила глаза.

— Шлем убрать, — сказала она. Шлем мгновенно соскользнул вниз и убрался в шейный воротник. — А вы не могли бы почернеть? — спросила она.

Костюм приобрел матово-черный цвет.

— А теперь сделайте так, чтобы та часть, что над пультом управления татуировкой, стала прозрачной.

Площадка на ее левой руке снова стала прозрачной. Прикоснувшись к этому месту, она поняла, что прикасается подушечками пальцев к поверхности костюма, которая истончилась до долей миллиметра, что обеспечивало ей почти полную чувствительность. Она запрограммировала утолщение татуировочных линий, и лицо ее потемнело. Она с довольным видом вышла из ванной.

— Ну, вот, — сказала она. — Я одета. Что теперь?.. — Она остановилась в двух шагах от кресел. — Это что еще за хер?.. — начала было говорить она, но остановилась на полуслове. — А, армированная часть. — На среднем сиденье шаттла находилось что-то похожее на воина в доспехах. Костюм светился, как зеркало, и был абсолютно гладким. И, может быть, раза в три-четыре толще гелевой части. Головная часть была похожа на тот шлем с непрозрачным щитком, который надевают мотоциклисты.

— Да, армированная часть, — подтвердил Демейзен, окинув ее взглядом. — Очень мило, — добавил он.

— Ну-ну. — Она снова села на свое место. К ее разочарованию, изображение на экране ничуть не изменилось. — И что теперь? — спросила она.

— Теперь вы должны надеть армированную часть, — сказала аватара.

Она посмотрела на Демейзена.

— На всякий пожарный, — сказал он, разводя руками.

Она встала. Армированная часть тоже поднялась, как ей показалось, гораздо более плавно, чем на это был способен любой человек. Костюм встал лицом к ней, а потом разошелся на составные части по центральным линиям всех ближайших к ней компонентов — ноги, туловище и руки разделились чуть ли не на плоские поверхности по обеим сторонам, отчего костюм как бы удвоился.

Она шагнула к нему навстречу, посмотрела на сверкающие внутренние поверхности, почувствовала, как сжалось у нее горло. Она оглянулась — Демейзен по-прежнему смотрел на экран. Похоже, он почувствовал паузу и повернул к ней голову.

— Что?

— Вы… — начала было она, но остановилась. Откашлялась. — Вы в самом деле… не повредите мне? — она не хотела это говорить, но у нее вырвалось: — Вы обещали.

Аватара смотрела на нее с непонятным выражением, потом улыбнулась.

— Да, Лед, я обещал.

Она кивнула, повернулась, сделала шаг назад к костюму, который беззвучно замкнулся на ней, поприжав гелевую составляющую, но, казалось, не увеличив ее веса. Шлем закрылся не полностью — щиток соскользнул наверх, и поле ее зрения осталось ничем не ограниченным.

— Двигайтесь, как обычно, — сказал Демейзен, не глядя на нее.

Она пошла, как обычно, предполагая, что ей придется тащить костюм на себе, но костюм, напротив, словно помогал ей идти. Она вернулась на прежнее кресло, очень остро ощущая свою серебристую оболочку.

— Я себя чувствую, как какой-нибудь долбаный космический воин, — сказала она аватаре.

— Вы не воин, — сказал Демейзен. — Воин — это я. — На его лице мелькнула улыбка.

— Я рада за вас. Ну, что теперь?

— Теперь мы пытаемся наводить назад то, что со стороны должно выглядеть как следящий сканер корабля класса «Палач». Он засечет догоняющего нас энтузиаста.

— А это не покажется ему подозрительным?

— Не думаю. Корабли — в особенности боевые корабли и в особенности старые корабли — время от времени делают такие штуки. На всякий случай.

— И как часто удается что-нибудь найти?

— Практически никогда.

— А что — все старые боевые корабли такие нервные?

— Те, что выжили, — да, — сказал Демейзен. — А некоторые из нас подозрительны до паранойи. Я вот, например, делал переворот и направлял мой главный передний сканер точно назад, чтобы наверняка знать, что ни один факер не подкрадывается ко мне потихоньку сзади. Но долго так не пролетишь. Страшновато. Все равно что бежать задом наперед в темноте. — Аватара рассмеялась. — Хотя бывают вещи и пострашнее; вот, скажем, ты преследуешь незаметно — как тебе кажется — ничего не подозревающий корабль и вдруг, моргая, оказываешься в лучах света переднего сканера корабля класса Ненавидец. — У аватары был веселый вид. — Ну, сейчас посмотрим.

Ледедже уставилась на экран. Зернистое пятно в центре приобрело некие очертания — нечто похожее на округлую черную снежинку восьмиугольной симметрии.

Последовала пауза. Брови Демейзена поползли вверх.

— Да? — сказала Ледедже несколько мгновений спустя, когда молчание аватары затянулось. — И? Что происходит?

— Проклятье! — сказал Демейзен. — Они ускоряются. И быстро.

Ледедже уставилась на экран, но на нем вроде бы ничего не изменилось.

— И что вы собираетесь делать? — спросила она.

Демейзен присвистнул.

— Меня так и подмывает поддать газку, чтобы этот факер остался далеко позади. Или сделать разворот, пугнуть его сканером с полным компонентом прицеливания и крикнуть: «Привет, коллега, космопроходец! Чем могу быть полезен?» — Аватара вздохнула. — Но мы узнаем больше, если еще какое-то время будем прикидываться невинной овечкой — корабликом класса Палач. Они нас догонят минут через сорок. — Демейзен посмотрел на нее — такой взгляд, видимо, должен был восприниматься как ободряющий. У него это не очень хорошо получилось. — Вы должны понять, что это почти наверняка какая-нибудь ерунда, и вы очень скоро выйдете из этого костюма.

— Он довольно удобный.

— Правда? Прекрасно, прекрасно. Понимаю. Но я на всякий случай перехожу в режим полной боевой готовности.

— Занять места по боевому расписанию?

На лице Демейзена появилось мучительное выражение.

— Ужасно устаревшее выражение. С тех древних времен, когда на кораблях были экипажи. Или такие экипажи, которые там присутствовали не просто для катания. Но в принципе — да.

— Могу я чем-нибудь быть полезна?

Он улыбнулся.

— Моя дорогая девочка, в истории Культуры вот уже около девяти тысяч лет ни один человек — как бы ни был прекрасен этот вид во многих других отношениях — ничем не может быть полезен в серьезном космическом сражении. Вам остается только восхищаться красотой взрывов… или иногда вносить в них свой вклад.

— Вносить вклад?

— Ну, в смысле участвовать своими химическими составляющими. Расцвечивать. Ну, вы понимаете.

ГЛАВА 22

— В любом случае к нам уже направляется подмога.

— Правда? Нам повезло. И что это? Кто они такие.

— Один старый корабль класса «Палач».

— Что, настоящий корабль?

— Настоящий боевой корабль. Хотя и старый, как я уже сказал. Будет здесь через два часа.

— Так быстро. И без всякого предварительного оповещения.

— Такие уж они — старые корабли. Бродят по галактике годами, десятилетиями, а то и дольше, никому не говоря о своем местонахождении и назначении, но время от времени один из них оказывается в нужном месте в нужное время и делает что-то полезное. Наверно, это нарушает монотонность существования.

— Да, этот уж точно оказался в нужном месте.

— Ого-го. Что, зашились там?

— Не больше, чем вы, коллега.

— Для вас я — уважаемый коллега.

— Прижмурьте пару тысчонок этих маленьких сучат, и тогда можете делать вид, что достигли уровня уважаемого коллеги, коллега.

— Ну и ну. Ужасно, как мы флиртуем, правда?

— О да, ужасно, — сказала Ауппи Унстрил, ухмыляясь, хотя общались они только по звуковой — без картинки — связи. — Я от стыда вся покраснела. Есть еще новости?

— Наши неизменно услужливые уважаемые коллеги из ДжФКФ сообщают, что вот-вот подавят вспышки, с которыми они столкнулись, — сказал ей Ланьярес Терсетьер — коллега и любовник. — Как и мы, они полагают, что у них порядок, работа идет, все под контролем, а вдруг раз — и еще одна вспышка. Но в основном они, похоже, заняты тем, что проверяют все остальные фабрикарии.

— Я полагаю, мы должны быть благодарны за то, что они вроде бы так неплохо управляются.

— И за то, что у них так близко столько кораблей.

— Да. Правда, возникает вопрос, что они все тут вообще делали.

— Я смотрю, у тебя зуб на этих ловких ребяток.

— Неужели чувствуется?

— Да.

— Ну и прекрасно. Не доверяю я этим сукиным детям.

— Они о тебе очень хорошо отзываются.

— Они обо всех очень хорошо отзываются.

— Это так уж плохо?

— Да. Это означает, что им нельзя доверять.

— Ты так цинична.

— И подозрительна до паранойи. Не забудь — до паранойи.

— Ты уверена, что не была бы больше на месте в ОО?

— Нет, не уверена. А что насчет «Гило»? — Быстрый пикет «Гилозоист» находился на противоположной от них стороне Диска. Как это ни странно, почти синхронная инфекционная вспышка гоп-материи одновременно наблюдалась и в опасной близости от Пропускного Объекта Контакта на Диске, основной — а на самом деле, по условиям договора, обязательной — базы для всех видов, проявляющих активный интерес к Цунгариальному диску. Что ни говори, та инфекция была серьезнее этой: меньшее количество, но более совершенных, машин появились, словно личинки, из скопления фабрикарий вокруг самого Объекта и принялись атаковать давно разоруженный «Гилозоист». Он едва справлялся на собственном участке и не имел ресурсов, чтобы участвовать в подавлении инфекции, с которой пытались совладать Ауппи и ее друзья.

— Все то же. Продолжает веселиться в своем уголке.

ДжФКФ уже делали намеки на какой-то заговор; две вспышки почти одновременные, но так далеко разнесенные по геометрии Диска, это выглядело подозрительно, говорили они. Они подозревали чье-то подлое внешнее вмешательство и говорили, что не успокоятся, пока не разоблачат преступников. А тем временем они будут доблестно сражаться рука об руку со своими уважаемыми товарищами из Культуры, чтобы удержать, загнать назад и в конечном счете подавить инфекцию гоп-материи. Они отправляли корабли по всему Диску, чтобы препятствовать дальнейшему распространению инфекции, оставляя своих братьев из Культуры, более искушенных в военных вопросах, вести что-то вроде рукопашной. (Каждый занимается тем, что умеет делать лучше и всякое такое.) Но даже при том, что они пытались избегать участия в наиболее серьезных столкновениях, время от времени все же доставалось и им. Они старались изо всех сил, сражаясь бок о бок с лучшими из них (под лучшими, естественно, имелась в виду Культура), хотя это и не отвечало их природе.

— Ясно. Ну, а у тебя лично какие новости, любовничек?

— Скучаю без тебя. В остальном порядок. Занят по горло.

— А мы все — что, не заняты? Ну ладно, мне пора. Мочить роильщиков. Новое облако появляется из одного из седьмых уровней. Иду их жмурить.

— Ты их жмурить-то жмурь — себя береги.

— Тебе того же. До следующ…

— Ты забыла сказать: «Я тоже без тебя скучаю».

— Что?.. Что, правда, забыла? Вот говеная подружка! Скучаю без тебя. Люблю.

— И я тебя. Ну, я за дело.

— Постой. У нас есть название этого кораблика класса «Палач»?

— Странно, но нет. Вероятно, это означает, что он один из наиболее эксцентричных. Давай поспорим, что это один из ветеранов Идиранской войны, который никак не может успокоиться и пытается бороться с ее последствиями спустя полторы тысячи лет.

— Ну его в жопу. Спятивший престарелый корабль хочет вмешаться в текущую заварушку. Смотри еще — встанет на сторону инфекции, вместо того чтобы нам помогать их мочить.

— Ну вот. Ты циничная, параноидально подозрительная, а к этому еще и пессимистка. Это, надеюсь, полный набор, больше ничего нет?

— Какую-то часть нескольких следующих часов я буду думать, какие свои негативные качества предъявить тебе еще. Хорошей охоты.

— Мы здесь избалованы богатым выбором. И тебе того же. Пока.

— До встреч. Пока.

Ауппи Унстрил выключила связь, секретировала еще немного адренала и глубоко вздохнула, чувствуя, как наркотик побежал по ее жилам. Картинки на дисплеях, казалось, стали более резкими и яркими, их трехмерность — очевиднее, и все другие сигналы, поступающие к ней словно освежились — будь то звуковые, тактильные или какие другие, а других было много. Она чувствовала себя в полной готовности и горела желанием действовать.

— Наркоманка, — сказал корабль.

— Да, — ответила она. — И получаю от этого удовольствие.

— Вы иногда меня беспокоите.

— Когда я буду беспокоить вас постоянно, тогда мы, возможно, начнем достигать равновесия, — сказала она, впрочем, сказанное не передавало ее истинных чувств, а было результатом воздействия адренала — под этим кайфом всегда хотелось говорить что-то такое. Корабль ее совсем не беспокоил. Это она его беспокоила. Так оно и должно было быть; и это чувство ей тоже нравилось.

Корабль на самом деле не был кораблем (слишком мал), а потому не имел подобающего кораблю имени. Это был Быстроходный Модуль Связи, вооружаемый в случае необходимости (или как-то так), и кроме номера у него ничего не было. Да, он в настоящее время был вполне вооружен, и в нем имелось место для пилота, и потому она, как и неотразимый господин Ланьярес Терсетьер — коллега и любовничек, — была исполнена решимости не позволить машине получить все удовольствие от разборки с неожиданной, ограниченного распространения и странным образом не поддающейся контролю вспышке инфекции гоп-материи. Она решила назвать корабль «Прижмуриватель», что даже ей казалось немного ребяческим, но ей было все равно.

Ауппи и корабль прижмуривали к чертям собачьим все проявляющиеся элементы инфекции роильщиков, просто сметали эту себялюбивую пыль с небес. Она и в самом деле подвергалась смертельной опасности, спала урывками по несколько минут вот уже… нет, навскидку она не могла вспомнить, сколько дней это продолжается… и уже начала чувствовать себя скорее как машина, чем полноценная, привлекательная женщина. Это не имело значения — она любила свою работу.

Имелись игры-стрелялки с полным эффектом присутствия, которые, вполне вероятно, в некоторых отношениях были лучше, чем это, и она играла в них. Но у того, с чем она имела дело теперь, было неоспоримое преимущество над всеми этими играми: здесь все было по-настоящему.

Одно неудачное столкновение с камнем, валуном, гранулой или даже песчинкой этой инфекции — и привет. То же самое относилось и к оружию, которым были оснащены некоторые из более поздних проявлений гоп-материи. (Это само по себе вызывало беспокойство — роильщики вооружались, развивались.) Пока что эти вооружения не могли вызывать особого беспокойства у должным образом приготовленного боевого аппарата Культуры вроде того, в котором находилась она, пусть изначально ее шаттл и был скромным пассажирским средством, но — опять же — при неблагоприятном стечении обстоятельств она мигом превратится в плазму, прах, красное пятно, размазанное по большой площади.

Она, Ланьярес и другие сошлись на том, что понимание этого добавляет кое-что к ощущениям. В основном страх. Но еще и некоторую остроту, радостное возбуждение, когда очередная схватка заканчивается твоей победой, а кроме того, чувство после каждого столкновения, которого никогда не бывает в имитации: что ты добился чего-то, на самом деле что-то сделал.

Когда началась вспышка, в миссии Рестории на Цунгариальном Диске было более шестидесяти человек. Все они добровольно решили участвовать в подавлении. Они тащили жребий — кто будет пилотировать двадцать четыре микрокорабля, которые они могли ввести в бой. К настоящему моменту два корабля получили повреждения, но смогли вернуться на базу для ремонта. Никто из людей не был убит и не пропал без вести.

Люди не раз по имитациям просматривали прежние варианты развития событий и установили, что в случае, если вспышка будет развиваться по предполагаемому сценарию, их шансы остаться целыми и невредимыми составляют четыре к одному.

Только вспышка развивалась не так, как они предполагали; они даже не сочли нужным немедленно информировать о случившемся, потому что первоначальная незначительная вспышка представлялась интересной, достойной изучения. Потом, день спустя, уже поняв, что дело серьезное, они продолжали уверенно убеждать начальство, будто все под контролем, и отвергать предложения помощи: все будет кончено, прежде чем кто-либо на расстоянии дня пути успеет сюда добраться, к тому же никого на расстоянии дня пути и не было.

Первый день прогноза истек, но к его концу они даже исполнились еще большей уверенности, что во всем разобрались и знают, как с этим справиться, — на это уйдет пара дней. Ну хорошо, четыре. Да ладно. Уж в шесть-то они точно уложатся. Теперь уже шел восьмой или девятый день, а чертова вспышка не шла на спад, напротив, она даже развивалась (появилось вооружение, пусть и примитивное), и они все начали, как сказал Лан, зашиваться.

Кроме того, их объединенные, усредненные, постоянно обновляемые и предположительно весьма надежные имитации в последние несколько дней уже стали давать им шансы на выживание не четыре из пяти, а три из четырех, потом два из трех, а потом — казалось, неизбежно — один к одному. Это их протрезвило. Пусть они и имели дело только с имитацией, только с прогнозом, но все равно это вызывало беспокойство. Последняя оценка была сделана пять часов назад. А теперь их шансы, возможно, стали негативными. Если только вспышка не приостановится или даже с невероятной быстротой не начнет сходить на нет, или же им не выпадет какая-нибудь невиданная удача, то у них скоро будут потери.

Что ж, может, и будут. Только она не собиралась оказаться в числе потерь. Они, возможно, потеряют больше, чем одного человека. Но ее среди них не будет. Черт, может быть, они все погибнут. Она хотела быть единственной выжившей. Или последней погибшей. Когда Ауппи думала об этом, в ней вскипала ярость, о существовании которой в себе она даже не подозревала, эта ярость теснила ей грудь, обжигала глаза. Да, она была прирожденным воином. Она заранее слышала, как подсмеивается над ней Ланьярес. Ты, моя детка, злоупотребляешь адреналом, искрином, быстрином, централом, возбудином и спокойном.

И тем не менее, подумала она. Эта жажда уничтожения, славы — даже героической смерти — сами по себе были дополнительными неожиданными наркотиками; супервозбудителем, который взывал к чему-то глубинному, давно упрятанному, но так никогда полностью и не уничтоженному в панчеловеческом бионаследстве.

Она была облачена в армированный костюм, сидела в гелево-пенном эргономическом кресле, и к тому же от жесткого вакуума ее отделяли не менее чем четыре метра высокомилитаризированного насыщенной вооруженности Быстроходного Модуля Связи — двенадцать метров того же остроконечного бронированного пространства, если считать от передка; в ее распоряжении имелся целый арсенал оружия: один главный лазер, четыре вторичных, восемь третичных, шесть защитных точечных высокоскоростных шрапнельных лазерных установок, две нанопушки (к настоящему моменту израсходовавшие семь восьмых боезапаса — значит, скоро придется возвращаться на базу для пополнения) и тяжелый, неповоротливый ракетный контейнер с откидным корпусом, в котором размещался целый комплект хищного вида хорошеньких убийственных штучек. Тут оставалась еще половина боезапаса, а это, по мнению корабля, означает, что она слишком экономит ракеты. Она считала это простым проявлением осторожности. Береги расходуемые боеприпасы и не жалей того, что вроде бы неисчерпаемо — ее собственное желание сражаться и уничтожать.

Она чуть ли не со стыдом думала о том, что имеет резервную копию. Настоящий воин не должен опускаться до этого. Настоящий воин должен отдавать себе отчет в неизбежности смерти и небытия, но при этом оставаться бесстрашным, рисковать жизнью, не считаясь с шансами, сражаться до последнего.

Хотя херня все это; воины древности тоже считали, что у них есть что-то вроде резервной копии, они были уверены, будто их ждет славное будущее на небесах. То, что эти надежды были сплошной глупостью, не имело значения. У некоторых, видимо, имелись сомнения, но все же они вели себя так, будто были уверены. Экая дурацкая бравада. (Или глупость. Или доверчивость. Или своего рода нарциссизм — ваше мнение на сей счет зависело от того, что вы собой представляли, что вы сами чувствовали бы и делали в подобной ситуации.) Приняли бы они предложение о создании стопроцентно надежной копии, будь у них такая возможность? Ухватились бы руками и ногами — она готова была поспорить. И кроме того, они ведь шли убивать других людей, а не бесчувственную материю, интеллектуализированную на пару пунктов до такой степени, что она начинает тебя доставать. Вот тут аналогия с игрой становилась еще более явной. С инфекцией гоп-материи можно было расправляться, не испытывая никаких уколов совести, как и приканчивая монстров в игре-стрелялке.

Как бы то ни было, у нее имелась резервная копия, и каждые несколько часов она, как и другие, покидала поле боя, чтобы перевести дыхание, узнать, что происходит, и передать свою последнюю версию вполне себе смертной души на станцию Рестории, расположенной на внешней кромке Диска всего в тысяче километров над вершинами туч газового гиганта Ражира, куда она должна была вскоре направляться на пополнение боекомплекта. Дополнительные копии ее мыслеразума передавались на ближайший корабль Рестории, а кроме этого, вероятно, и на другие субстраты, находящиеся под наблюдением различных Разумов, располагающихся, вполне возможно, на другом конце большой галактики, а то и еще дальше.

Ну если у тебя есть резервная копия, инструментарий и вооружение, то пора и прижмурить что-нибудь.

Она воспользовалась длиннофокусной функцией, чтобы приблизить изображение облака камней, вылетающих из фабрикарии седьмого уровня в средней части Диска. Передняя часть облака сформировалась всего минуту назад. Большая часть облака все еще вырывалась из древней космической фабрики через круглые отверстия на ее темной поверхности. Это было похоже на гигантское нерестилище, испускающее споры, что, как решила она, вполне отвечало сути происходящего.

— Расстояние две целых восемь десятых минуты, — сказала она, делая круговой обзор — сканируя правый фланг, левый, тыл, фронт, все вокруг одновременно, чтобы оценить ситуацию. (Она не забыла, что чувствовала, когда ей продемонстрировали эти возможности в первый раз. Ее чуть не вырвало. Смотреть одновременно в двух разновращающихся направлениях, а потом во всех направлениях одновременно — к таким вещам древняя человеческая мозговая система не была приспособлена, да и осмысление результатов дело непростое для лобной доли. Она думала, что никогда не осилит это. Теперь это стало для нее обычным делом.) — Есть что-нибудь ближе, мельче, опаснее? Или дальше, но хуже? Если есть, то я не вижу.

— Подтверждаю, — сказал корабль. Он уже стал форсировать двигатели, направляясь на распоясавшуюся фабрикарию и облако умных камней, вылетающих из нее.

— Количество?

— Двадцать шесть тысяч, подсчет продолжается; скорость образования более 400 в секунду из приблизительно такого же количества портов. Скорость вылета стабильная. Около сотни тысяч, когда мы доберемся до места, и, по оценке, будет еще столько же.

— Где эти долбаные ДжФКФ с их командами для внутрифаб-интервенций?

— В этой фабрикации их, судя по всему, нет, — сказал корабль. — Отправляю ее координаты на Пропускной Объект Контакта, чтобы они санировали ее позднее.

— Не надо. Давайте прикончим этих сучат.

Корабль загудел вокруг нее, она почувствовала, как он ускоряется, почувствовала, как ее тело приспосабливается к ускорению. Большинство g, которые они набирали, компенсировались, но они могли и увеличить скорость, отменив компенсацию для части ускорения. Корабль разрывал поле компонентов Диска, направляясь внутрь к сердцевине тора, проносясь мимо темных форм фабрикаций. Она спрашивала себя, сколько еще из них заражены гоп-материей и как долго они еще смогут мочить все, что появляется.

Конечно, для нее, Лана и других существовала и иная возможность не быть убитыми: они могли прекратить сражение и предоставить все машинам. У них имелось еще около двадцати беспилотных — или управляемых автономниками — микрокораблей, похожих на тот, в котором находилась она, все они отчаянно пытались приостановить вспышку. Если бы люди перестали участвовать в схватке, то корабли все равно продолжили бы борьбу, высадив свои экипажи из одного пилота.

Они бы могли ускоряться и разворачиваться быстрее при отсутствии на борту человеческого компонента и практически не страдали бы в разгар схватки; корабли получали преимущество благодаря ряду полезных свойств человеческого мозга — таких, как имманентная способность распознавать профили, умение сосредоточиваться при ведении цели и инстинктивная реакция — так что внедренный в их системы человеческий груз вместе с искусственным интеллектом производил некоторую полезную работу, но в конечном счете все понимали, что это борьба одних типов машин с другим типом, а люди там просто присутствуют. Участвующие наблюдатели; они участвовали, потому что не делать этого было бы позорно и недостойно. В большой долгосрочной картине мира эта ситуация являла собой еще один крохотный пример, подтверждающий, что Культура — это не только ее машины.

Ауппи было все равно. Полезная или бесполезная, помощь или обуза, она наслаждалась происходящим. Она надеялась, что у нее когда-нибудь будут пра-пра-правнуки, она станет сажать их себе на колени и рассказывать о тех временах, когда она сражалась с выводком злокачественных машин на Цунгариальном Диске, имея в своем распоряжении всего лишь довольно совершенный маленький милитаризованный корабль, бортовой искусственный интеллект, подключенный к ее мозгу, и как звезд на небе всякого экзотического оружия, но то было в иные времена, такие далекие, что чуть ли не в другой жизни.

А пока она была воином, и перед ней — противник, подлежащий уничтожению.

Она спрашивала себя, что принесет на поле боя приближающийся корабль класса «Палач», и чуть ли не жалела, что появится.

Они пришли за ним, как он и предполагал. Он был уверен, что они найдут способ. Представитель Филхин, ее помощник Кемрахт и другие — много других; получилось что-то вроде крупной операции — сделали все возможное для обеспечения его безопасности, чтобы не было никаких посторонних вмешательств и искушений. Они похитили его из здания парламента после слушаний, на которых он выступал, и перемещали с места на место чуть не каждый день в течение следующей недели; он редко спал дважды в одном месте.

Он останавливался в громадном небоскребе, в квартире, принадлежащей кому-то из сочувствующих, в бюджетных отелях рядом с ревущими суперхайвеями, в плавучих домах в мелководных лагунах рядом с морем, а в последние две ночи в старом высокогорном поселке — несколько веков назад, еще до изобретения кондиционеров, в это дикое местечко приезжали на летний отдых богатеи. Они добрались сюда по маленькой узкоколейке, они — это он, два его ближайших сопровождающих и небольшая команда менее заметных помощников и охранников, которые теперь неизменно его сопровождали.

Домик стоял на невысоком хребте, из окон открывался вид на ровные склоны, поросшие деревьями и тянущиеся до слегка колышущегося горизонта. Говорили, что в ясный день можно увидеть равнины и некоторые из крупнейших зиккуратов ближайшего большого города. Но не в такую погоду — было облачно, туманно, влажно, громадные, заволакивающие небо пряди облаков плыли над ними, над домиком, иногда обволакивали хребет, словно непрочная, легчайшая вуаль.

Этим утром они должны были переехать в другой дом, но ночью случился оползень и дорога оказалась заблокированной. Они решили перенести переезд на следующий день.

Прин, сам того не желая, превратился в звезду. Он чувствовал себя в этой роли не очень комфортно. Люди хотели видеть его, хотели задавать ему вопросы, хотели, чтобы он изменил свои взгляды, хотели показать ему ошибочность его взглядов, хотели поддержать его, хотели предъявить ему обвинения, хотели спасти его, они хотели его уничтожить, хотели помешать ему, остановить его. Но главное, они хотели увидеть его, чтобы воплотить все это в жизнь.

Прин был ученым, профессором права, посвятившим жизнь теории и практике юриспруденции. Теоретическая сторона была его профессиональной жизнью, практическая сторона заставляла его браться за общественно важные дела, участвовать в студенческих протестах, подпольной полулегальной сетевой издательской деятельности, наконец, он принял участие в плане, предусматривавшем проникновение в Ад, существование которого либо отвергалось с порога, либо принималось, но с таким видом, будто его не было, потому что многие соглашались с идеей, породившей Ад: наказать тех, кто заслуживает наказания. Ад — это всегда не для тебя.

Ему было кое-что известно о мрачной реальности Ада из официально опубликованных и нелегально распространяемых отчетов, и он с одним из младших коллег принял решение проникнуть в Ад, узнать о нем на собственной шкуре и вернуться назад со знанием истины. Уже один тот факт, что он и Чей не были случайными прохожими, кому предложили взяться за исполнение такой странной и пугающей миссии, давал им надежду, что их свидетельства, когда и если они вернутся, будут встречены с доверием. Они не были одержимы идеей славы, они не были ни журналистами, пытающимися заработать себе репутацию, ни людьми, когда-либо замеченными в том, чтобы участием в подобном предприятии привлечь к себе всеобщее внимание.

Потом, проходя подготовку к их подпольной миссии (эта подготовка для них заключалась в чтении всего, что существовало на данную тему, хотя другие из их маленького кружка заговорщиков настаивали на том, чтобы включить психологическую закалку, которая включала бы опыт наподобие того, который они собирались обличить), они стали любовниками. Это немного осложнило ситуацию, но они все обсудили и решили, что это как минимум дает им некоторые преимущества. Теперь, когда они больше, чем друзья и коллеги, они будут больше преданы друг другу, оказавшись в Аду.

Он оглядывался теперь на их смешные приготовления, их ужасно серьезные разговоры, в которых были и смущение, и любовь, и горечь. Разве что-то могло приготовить их к этому ужасу? Никакая «закалка» (включавшая слабый электрошок, имитации удушения и громкие крики и ругательства, которыми осыпали их отставные армейские сержанты, согласившиеся оказать им помощь) не могла подготовить их к тому, что они испытали в Аду, а начались эти ужасы с самого начала, с первого дня.

И хотя они немедленно по прибытии попали в жуткий водоворот насилия и неприкрытой ненависти, они все время оставались вместе и в некотором смысле выполнили свою миссию. Ему удалось выбраться, но Чей потеряла разум. Ему удалось представить трезвые, логические свидетельства, он не дал сбить себя с толку, что и планировал с самого начала, когда они только заводили разговоры об их миссии с программистами, хакерами и бывшими правительственными доносчиками, которые изначально сотрудничали с их маленькой подпольной организацией.

Но ему пришлось оставить Чей в Аду. Он сделал все, что было в его силах, чтобы они ушли вместе, но приоритет, как оказалось, у него был другой. В самый последний момент, когда они летели по воздуху к светящемуся проему, ведущему назад в реальный мир и к избавлению от боли, он перевернулся спиной вперед, тогда как ее держал в конечностях, обращенных назад, — в буквальном смысле протолкнул себя первым.

Он надеялся, что они проскочат оба, хотя и знал, что это маловероятно.

И вопрос, который не давал ему покоя (вопрос, который мучил его с тех самых пор), звучал так: если бы Чей в тот момент была в здравом уме, повел бы он себя по-другому?

Он думал — надеялся, — что да.

Он был уверен, что в этом случае она могла бы представить не менее надежные свидетельства, чем он. И тогда он мог бы поступить порядочно, по-мужски, по-джентльменски — спас бы девушку, отправил бы ее в безопасное место, а сам пошел бы на дополнительное наказание, которое изобрела бы для него жестокая бюрократия Ада. Но он мог бы сделать это только в том случае, если бы был уверен, что она вернется в Реал не сломленной, плачущей, искалеченной душевно развалиной.

Она отрицала существование Реала, находясь в Аду, чтобы сохранить остатки своего тающего здравомыслия. Он не мог быть уверен, что она не станет отрицать реальность существования Ада, когда вернется в Реал. Даже если допустить, что она выйдет из того жалкого состояния, в которое погрузилась к концу их совместной экспедиции.

Точнее, к концу только для него, потому что ему удалось вырваться. А для нее, вероятно, это было началом новых пыток и ужаса.

У него, конечно, случались кошмары по ночам, и он, конечно, пытался не думать о том, что, возможно, происходит с ней там, в Аду. Сторонники Ада в Павулеанском обществе, возглавляемые такими личностями, как представитель Эррун, делали все возможное, чтобы уничтожить его репутацию, представить общественному мнению его показания ложью или сильно преувеличенными. Чтобы дискредитировать его, из его прошлого вытаскивалось все, начиная от школьной подружки, которая утверждала, что он слишком бесцеремонно обошелся с ней, до штрафа за хулиганское поведение в университетском баре, когда он был студентом-первокурсником. Представитель Филхин считала большой и неожиданной победой то, что противная сторона не могла предъявить ничего, кроме таких мелочей. За те несколько месяцев, что прошли после дачи им показаний, они стали близкими друзьями.

Теперь они виделись очень редко, потому что их встречи легко могли раскрыть его местопребывание. Они разговаривали по телефону, обменивались посланиями. Почти каждый вечер он мог видеть ее по телевизору в новостных программах, обзорных, документальных или специальных. В основном она высказывалась против Ада и защищала его, Прина. Она ему нравилась. Он даже мог представить себе что-то вроде романа между ними, если бы — но уже одно это «если» было нереализуемой фантазией — обстоятельства сложились иначе, если бы он каждый день не думал о Чей.

Предполагалось, что Павулеанский Ад располагается на субстратах, очень удаленных от самого Павула. Много десятилетий люди искали какие-либо признаки его физического присутствия на самой планете или где-нибудь поблизости (относительно анархические обиталища внутренней системы планеты считались наиболее вероятными местами для расположения этих субстратов), но так ничего и не обнаружили. Вероятнее всего, Чей находилась в десятках, сотнях, а может быть, и тысячах световых лет от планеты, в самых потаенных слоях субстратов какого-нибудь непостижимо инопланетного общества.

Иногда ночами он смотрел на звезды, спрашивая себя, где она.

Вы не чувствуете себя виноватым, оставив ее? Вы чувствуете свою вину в том, что оставили ее? Насколько вы чувствуете себя виноватым в том, что бросили ее там? Как вам спится с таким грузом вины? Снится ли она вам? Вы, наверно, чувствуете себя таким виноватым — сделали бы вы то же самое снова? Бросила бы она вас там? Он слышал один и тот же вопрос во множестве чуть отличающихся друг от друга оберток и отвечал на него со всей честностью.

Они пытались опорочить его с ее помощью, пытались убедить ее (Чей, которая пробудилась в плавучем доме, ту Чей, у которой не было воспоминаний об их совместном времени в Аду) обвинить его в том, что он бросил ее. Но она не позволила им использовать ее. Сказала, что поначалу чувствовала обиду, но потом поняла, что он поступил правильно. Она бесконечно верила в то, что они сделали, и полностью его поддерживала.

Она не говорила того, что хотела услышать от нее пресса, — в особенности враждебная пресса, поддерживающая существование Ада, — и ее быстро оставили в покое, перестали спрашивать, что она чувствует.

Сторонники Ада (Эрруны их мира, люди, которые хотели сохранить Ад) попытались добраться до него, делая публичные заявления, намекая на сделку, на возможность освобождения Чей, если он откажется от своих ранее сделанных заявлений и пообещает, что не будет больше выступать в подобном роде. Прин дал Филхин и Кемрахту разрешение пытаться ограждать его от подобного рода искушений, но ничего не мог с собой поделать, когда журналисты — которым предоставлялась возможность брать у него интервью и задавать вопросы — спрашивали, что он думает о предложениях такого рода.

И вот теперь за неделю до того, как он должен был давать показания перед Галактическим советом, сторонники Ада вычислили его.

Он понял, что что-то не так, даже не успев толком проснуться. Ощущение было такое, будто ты знаешь, что лег спать на узком уступе высоко на утесе и проснулся в темноте, чувствуя спиной кромку уступа, а потом повернулся на бок и обнаружил, что под тобой ничего нет.

Сердце у него екнуло, во рту пересохло. Он почувствовал, что сейчас упадет, заставил себя проснуться окончательно.

— Прин, сынок, как ты себя чувствуешь?

Это был представитель Эррун, старый сторонник Ада, который двумя месяцами ранее препятствовал тому, чтобы он вообще давал показания в парламенте. Теперь, конечно, он чувствовал так, словно с самого начала знал, что к нему пришлют Эрруна, но он сказал себе, что просто это была удачная догадка, совпадение.

Прин проснулся, посмотрел вокруг. Он находился в довольно большой, заставленной мебелью комфортабельного вида комнате, которая, насколько он понимал, вероятно, была смоделирована по собственному кабинету представителя Эрруна.

Значит, на самом деле он и не просыпался, не оглядывался. Они нашли способ пробраться в его сон. Значит, они сейчас и будут его искушать. Он не знал, как им это удалось. А почему бы не спросить?

— Как вы это делаете? — спросил он.

Эррун покачал головой.

— Технические детали мне не известны, сынок.

— Прошу вас, не называйте меня «сынок».

Эррун вздохнул.

— Прин, мне нужно поговорить с вами.

Прин поднялся, подошел к двери — та была заперта. Там, где должны были находиться окна, он увидел зеркала. Эррун наблюдал за ним. Прин кивнул в сторону стола.

— У меня сильное желание взять эту древнюю лампу и шарахнуть вас по голове, представитель. Вы чего хотите?

— Я хочу, чтобы вы сели и поговорили со мной, — ответил Эррун.

Прин промолчал. Он подошел к столу, взял старую масляную лампу обоими хоботами, поднял ее тяжелым основанием вверх и направился к представителю, который теперь смотрел на него испуганным взглядом.

Он снова оказался на месте, сидел лицом к Эрруну, посмотрел на стол — лампа стояла на прежнем месте. Представитель невозмутимо смотрел на него.

— Так оно и будет, Прин, — сказал ему Эррун.

— Говорите, что вам нужно, — сказал Прин.

Представитель помедлил, на лице его появилось озабоченное выражение.

— Прин, — сказал он, — не буду говорить, будто мне известно все, что вы пережили, но…

Прин молчал, а представитель говорил и говорил. Что ж, они могут держать его здесь, не позволять ему выйти отсюда, не позволять ему отметелить заявившегося в его сон представителя, но они не могут запереть его мысли. Этот прием, освоенный им в университетских аудиториях, а потом доведенный до совершенства на факультетских заседаниях, наконец-то пригодился ему по-настоящему. Он слушал пятое через десятое, что говорил Эррун, не чувствуя ни малейшей необходимости вдаваться в подробности.

В бытность свою студентом он полагал, что может это делать, потому что чертовски умен и в основном уже знает все, чему его пытаются научить. Позднее, во время бесконечных заседаний комитетов он пришел к выводу, что многое из выдававшегося за полезный обмен информацией на самом деле было бессодержательной болтовней, имеющей целью защитить положение говорившего, напроситься на похвалу, опорочить соперника, снять с себя ответственность за надвигающиеся провалы и катастрофы, которые были и абсолютно предсказуемы, но в то же время казались совершенно неизбежными, и сообщить друг другу то, что они все и без того уже знали. Трюк состоял в умении быстро и незаметно переключаться так, чтобы никто и не понял, что ты перестал слушать, как только выступавший открыл рот.

И вот представитель Эррун болтал что-то банальное и непритязательное о своем детском опыте, который убедил его в необходимости полезной лжи, имитационных мирах, удержании в рамках стада черни. Теперь он закруглял свой довольно очевидный и бесстыдный вывод. Обдумывая все это с высот своего научного знания, Прин решил, что аргументация представителя довольно прозаическая, может, и способная кого-то убедить, но лишенная воображения. Заслуживала троечки. Ну, троечки с плюсом, если проявить щедрость.

Иногда ты, напротив, хотел демонстративно переключаться небыстро и заметно; иногда ты хотел, чтобы студенты, аспиранты, коллеги или чиновники знали, что утомили тебя. Он несколько лишних невежливых мгновений молчал и с непроницаемым лицом смотрел на Эрруна.

— Гмм. Понимаю. Насколько я понимаю, представитель, вы здесь для того, чтобы предложить мне сделку. Почему бы вам сразу не перейти к делу.

Эррун недовольно посмотрел на него, но — хотя и с видимым усилием — взял себя в руки.

— Она все еще жива там, Прин. Чей — она все еще там. Она не страдала и оказалась сильнее, чем предполагали те, кто там заправляет, так что вы можете ее спасти. Но их терпение на пределе — они недовольны ею и вами.

— Ясно, — сказал Прин. — Продолжайте.

— Вы хотите увидеть?

— Увидеть что?

— Увидеть то, что произошло с нею, после того как вы оставили ее там.

Для Прина эти слова были равносильны ударам, но он попытался скрыть это.

— Не уверен, что хочу.

— Это… это не так уж неприятно, Прин. Первая, самая длительная часть — она даже не в Аду.

— Нет? А где же?

— В одном месте, куда ее отправили прийти в себя, — сказал Эррун.

— Прийти в себя? — без особого удивления спросил Прин. — Потому что она потеряла разум, а безумцы не страдают по-настоящему?

— Видимо, что-то вроде этого. Но они не стали наказывать ее, когда она вроде бы восстановилась. Позвольте я вам покажу…

— Я не…

Но они все равно показали ему. Это было все равно, что сидеть привязанным к стулу перед круговым экраном, когда ты не в состоянии ни отвести глаза, ни даже моргнуть.

Он видел, как она прибыла в место, называемое Убежищем, в каком-то средневековом поселении и времени, наборный шрифт и печать еще не были изобретены, и она копировала рукописи. Он слышал ее голос, видел, как ей угрожали наказанием, когда она высказала сомнение в религии и вере, видел, как она уступила и сдалась, видел, как усердно она работала в последующие годы, видел, как она продвигалась наверх по невысокой подагрической иерархической лестничке этого заведения, как она ежедневно ведет дневник, пока не становится во главе Убежища. Он видел, как она распевает в часовне и находит утешение в ритуалах их веры, видел, как она выговаривает новенькой за недостаток веры — точно такой же выговор получила и она в свое время. Он подумал, что ему понятно, к чему идет все это.

Но потом на смертном одре она продемонстрировала, что не изменилась, что, приняв тамошнюю веру, не позволила благочестию затмить ее разум. Он пролил слезу, гордясь ею, хотя и понимал, что такая заместительная гордость являет собой чистую сентиментальность, вероятно, чисто мужская попытка приписать себе некоторые ее достижения. И все же.

Потом он увидел, как она стала ангелом в Аду. Избавляла других от страданий, прекращала их муки — по одному в день, не больше, — и с каждым милосердно убитым принимала на себя часть их боли, так что в некоторой мере она принимала на себя страдания добровольно, становясь тем временем объектом поклонения, центром культа смерти в Аду, мессией новой веры, чудотворцем. Значит, ею пользовались, чтобы привнести немного надежды в Ад, позволяя ей убивать по одному счастливчику в день, словно в некой роковой лотерее освобождения, чтобы тем самым усугублять страдания оставшихся.

На Прина это произвело впечатление. Какой дьявольски изобретательный способ использовать того, кто потерял разум, для предотвращения потери разума другими, чтобы тем самым усилить их страдания.

Что-то мигнуло — и он снова оказался в кабинете Эрруна.

— Принимая все это таким, как оно есть, — сказал Прин, — я получаю очаровательную возможность проникнуть в мыслительный процесс заинтересованных лиц. Итак, что вы предлагаете?

Старик несколько мгновений, словно растерявшись, смотрел на него, а потом, казалось, взял себя в руки.

— Не унижайте на предстоящих слушаниях общество, в котором вы живете, Прин, — сказал он. — Не считайте, что вы разбираетесь в вещах лучше, чем многие поколения ваших предков, не поддавайтесь желанию пофорсить. Не участвуйте в этих слушаниях — это все, о чем мы просим. И она получит свободу.

— Свободу? В каком смысле?

— Она сможет вернуться, Прин. Вернуться в Реал.

— Здесь, в Реале уже есть Чейлиз Дочьхайфорна, представитель.

— Я знаю, — Эррун кивнул. — И я понимаю, что, вероятно, воссоединить их нет возможности. Однако ничто не сможет ей помешать жить в абсолютно приемлемых условиях Послежития. Я понимаю, что существуют сотни различных Раев на любой вкус. Но есть и другая возможность. Для нее можно найти другое тело. Вырастить специально для нее, создать специально для Чей.

— Я думал, у нас существуют законы для такого рода вещей, — сказал, улыбаясь, Прин.

— Существуют, Прин. Но законы можно менять. — Настала очередь Эрруна улыбаться. — И это делают те счастливчики из нас, которые служат представителями. — На лицо его снова вернулось серьезное выражение. — Уверяю вас, с воплощением Чей в новом теле не возникнет проблем.

Прин кивнул, надеясь, что вид у него задумчивый.

— В любом случае, окажется ли она в Раю или в новом теле, от ее существа, от ее сознания в Аду не останется и следа? — спросил Прин, тут же пожалев об этом. Он, а не сенатор, уже знал, чем все это кончится, и давать старику ложную надежду было немного жестоко. Конечно, только немного жестоко; думать о такого рода жестокости рядом с тем, о чем они говорили, было просто смешно.

— Да, — согласился Эррун. — В Аду не останется и следа от ее сознания.

— И для этого мне нужно только отказаться от дачи показаний.

— Да. — Старик смотрел на него покровительственно, добродушно. Он вздохнул, сделал усталое движение обоими хоботами. — Ну, мы бы хотели, чтобы со временем вы взяли назад то, что уже сказали в прошлом, но пока мы не будем говорить об этом.

— Под страхом чего? — спросил Прин, стараясь говорить всего лишь с резонной, прагматической интонацией. — Если я не сделаю этого, то что тогда?

Представитель Эррун вздохнул, посмотрел на него с печальным видом.

— Сынок… Прин… вы умны и принципиальны. Вы могли бы вернуться на хорошее место в научном сообществе, и правильные люди проявили бы интерес к вашему продвижению. Отлично. В самом деле, отлично. Но если вы будете гнуть свое… те же хоботы, которые могут вытащить вас наверх, утопят вас, оставят там, где вы есть. — Он поднял оба хобота в защитительном движении, словно отражая возможное возражение Прина. — Это никакой не заговор, это только естественно. Люди склонны помогать тем, кто помогает им. А если вы будете осложнять им жизнь, то они точно тем же будут отвечать и вам. Нет никакой нужды привлекать тайные общества или злобных заговорщиков.

Прин отвернулся на мгновение, оглядел резной деревянный стол, цветастый ковер, спрашивая себя, насколько точно в реальности сна передаются детали. Если посмотреть в микроскоп, то что увидишь — еще большую замысловатость или расплывающиеся пиксели?

— Представитель, — сказал он, надеясь и подозревая, что в его голосе слышна усталость, — позвольте мне быть с вами откровенным. Я хотел было потянуть время, сказать вам, что подумаю, что дам вам ответ через несколько дней.

Эррун покачивал головой.

— Я боюсь, вам понадобится ваш… — начал было он, но Прин поднял хобот, останавливая его.

— Но я не буду делать это. Мой ответ — нет. Я не буду заключать с вами сделку. Я сделаю заявление перед Советом.

— Нет. Прин, — сказал старик, подаваясь вперед. — Не делайте этого! Если вы откажетесь, то я не смогу их сдержать. Они сделают с ней то, что им взбредет в голову. Вы видели, что они делают с людьми, в особенности с женщинами. Вы не можете обречь ее на это! Бога ради! Думайте, что вы говорите! Я уже спрашивал, могу ли я спросить о снисходительности, но…

— Замолчите, вы, отвратительный, испорченный, жестокий старик, — сказал Прин, стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал. — Никаких «они» нет. Вы — один из них, вы помогаете их контролировать. Не делайте вид, что вы и они — это разное.

— Прин! Я не в Аду. Я не контролирую то, что там происходит!

— Вы на их стороне, представитель. И вы наверняка имеете некоторый контроль над Адом, иначе вы не могли бы вообще делать эти предложения. — Прин помахал одним хоботом. — Но в любом варианте, давайте не отвлекаться. Мой ответ — нет. А теперь позвольте мне доспать. Я что — должен буду проснуться с криком или вы намереваетесь подвергнуть меня какому-то дальнейшему наказанию в этой маленькой странной среде виртуального сна, где мы находимся?

Эррун уставился на него широко раскрытыми глазами.

— Вы хоть представляете себе, что они с ней сделают? — сказал он громким хриплым голосом. — Что же вы за варвар такой, если обрекаете на такое того, кого, по вашим словам, любите?

Прин покачал головой.

— Вы и в самом деле не понимаете, что стали настоящим чудовищем, представитель? Вы грозите, что сделаете все это или (если мы примем вашу наивную попытку дистанцироваться от мрачных реальностей той среды, которую вы с такой готовностью поддерживаете) позволите этому произойти с другим существом, если я не соглашусь солгать так, как это нужно вам, и вы же еще обвиняете меня в том, что я чудовище. Ваша позиция отвратительная, фарисейская, она столь же недостойна в интеллектуальном плане, сколь аморальна в нравственном.

— Бессердечный выродок! — Представитель, казалось, был искренне огорчен. У Прина создалось впечатление, что, будь старик помоложе, он сейчас вскочил бы со своего места и набросился на него. Или, по меньшей мере, встряхнул бы его за плечи. — Как вы можете оставить ее там? Как вы можете бросить ее?

— Если я спасу ее, то обреку на страдания всех других, представитель. А если я скажу вам поднять хвост и засунуть эту сделку туда, где ее местонахождение будет известно только вашей супруге, то я, возможно, внесу свой вклад в уничтожение Адов, спасая Чей и всех остальных.

— Ты самодовольный самонадеянный идиот! Кто ты такой, чтобы решать, что нужно нашему обществу?!

— Все, что я могу, это сказать…

— Нам необходимы Ады! Мы падшие, злобные существа!

— Ничто, требующее продления страданий не стоит…

— Вы живете в ваших долбаных кампусах с головами в облаках и думаете, что все вокруг прекрасно, что все цивилизованные, разумные, вежливые, благородные, умные, благожелательные — такие, как у вас. Вы думаете, так оно повсюду и со всеми. Вы и представить себе не можете, что произойдет, если мы устраним угрозу Ада, которая пока еще сдерживает людей!

— Я слышу ваши слова, — сказал Прин спокойным голосом. Благородные? Цивилизованные? Разумные? Эррун явно никогда не присутствовал на факультетских собраниях, то ли по результатам деятельности, то ли по вознаграждениям, то ли по назначениям, то ли по обсуждению трудов коллег. — Это, конечно, глупость, но интересно знать, что вы придерживаетесь таких взглядов.

— Ты напыщенный эгоистичный сучонок! — прохрипел представитель.

— А у вас, представитель, типичная этическая близорукость — вы видите только тех, кто рядом с вами. Вы спасете друга или возлюбленную и будете восхищаться собственным благородством, ничуть не заботясь о том, что тем же самым действием вы обрекли на страдание бесчисленное множество других.

— …Ты надутый маленький ублюдок… — прорычал Эррун одновременно с Прином.

— Вы полагаете, что и все должны чувствовать то же самое, и никак не хотите принять тот факт, что другие могут думать иначе.

— …я уж позабочусь, чтобы ей сказали, что это ты виноват в том, что они каждый вечер будут затрахивать ее до смерти в сто смычков…

— Вы варвар, представитель. Вы такого высокого мнения о себе — вы считаете, что все, кто для вас что-то значит, должны стоять выше других. — Прин перевел дыхание. — Да вы послушайте себя — вы угрожаете такой мерзостью только потому, что я не собираюсь подчиняться вашим требованиям. Как хорошо вы будете думать о себе, когда это закончится, представитель?

— Пошел ты в жопу, самодовольный вшивый интеллектуал. Твоя нравственная высота будет не настолько высока, чтобы ты каждую ночь до конца жизни не слышал ее криков.

— Вы сами себя загоняете в угол, представитель, — сказал Прин. — Чтобы пожилой и уважаемый избранный чиновник говорил таким образом! Я полагаю, на этом мы должны закончить наш разговор.

— Наш разговор на этом не закончится, — сказал старик голосом, полным ненависти и презрения.

Но разговор на этом закончился, и Прин проснулся весь в поту, — правда, не вскочил с криком с постели, а это уже было кое-что — с холодком ужаса в животе. Он помедлил, потом протянул хобот и позвонил в древний звоночек, вызывая помощь.

Они нашли что-то вроде тонкополосного церебрального индукционного генератора. Его прикрепили — чуть наискосок, словно делалось это в большой спешке — к изголовью кровати. От генератора в стену уходил экранированный кабель, оттуда — на крышу, к спутниковой антенне, замаскированной под черепицу. Именно это и позволило им проникнуть в его сны. Днем раньше ничего этого здесь не было.

Кемрахт, помощник представителя Филхин, заглянул ему в глаза, когда полноприводная самоходка переваливалась в темноте по дороге на пути к следующему тайному укрытию. В свете фар второй самоходки, ехавшей следом, тени на стене пассажирского салона безумно размахивали хоботами.

— Вы по-прежнему собираетесь давать показания, Прин?

Прин, который не был уверен, что Кемрахт не предатель (факультетские собрания научили ему не доверять никому), сказал:

— Я буду говорить то, что говорил всегда, Кем. — Он замолчал, закрывая вопрос.

Кемрахт некоторое время смотрел на него, потом хоботом похлопал по плечу.

Это было все равно что нырнуть в метель многоцветной снежной крупы, сумасшедшее вихревое бурление десятков тысяч едва различимых глазом световых точек, которые сквозь темноту с бешеной скоростью устремляются на тебя.

Ауппи Унстрил секретировала все, что можно было секретировать, и соскользнула в состояние полного отключения от всего, кроме сражения. Она стала полностью составной частью машины, воспринимала ее сенсорные, силовые и оружейные системы как идеальное продолжение ее самой, а искусственный интеллект маленького корабля — как более высокий и быстродействующий слой ткани на ее мозгу, туго намотанный, пронизанный ее невральным кружевом и пронизывающим его, соединенный со всей сетью настроенных на человеческий мозг нитей, содержащихся в специализированном пилотском интерфейсе костюма.

В такие моменты она чувствовала себя душой и сердцем корабля, маленьким органическим зернышком его существа, а все остальные части ее насыщенного наркотиками тела — слоями усиления боевой способности и разрушительной мощи, и каждый концентрический слой наращивал, экстраполировал, интенсифицировал.

Она вонзилась в шторм вихрящихся пылинок. Цветные искорки на черном фоне, каждая — камень размером с грузовик наделенной зачатками разума гоп-материи; смесь грубых на ракетной тяге баллистических копий, взрывчатых кластеров средней степени маневренности, химических микрочипов с лазерными зарядами и зеркальных абляционно-бронированных, но невооруженных бридерных машин, которые и были здесь самой желанной добычей, той сущностью среди убийственных обломков, которая могла породить новую инфекцию гоп-материи где-нибудь в другом месте.

В начале вспышки в течение всех предшествующих дней число бридеров в двадцати роящихся машинах составляло девятнадцать. Корабельные сенсоры мгновенно засекали и оценивали их — появлялись они в виде облака крохотных синих точек, пятнающих темные небеса вокруг газового гиганта Ражира, словно громадная планета рождала миллионы крохотных водяных лун, и в извергающихся облаках гоп-материи наличествовало лишь небольшое число других типов роильщиков.

Оглядываясь назад на те первые дни (когда синие точки составляли громадное, почти монохромное поле легко уничтожаемых целей), она вспоминала их как дни хорошей охоты. Но потом машины — инфекция — начали обучаться. Они уже перестали быть той изначальной смесью; сигналы, возвращавшиеся туда, откуда появлялись машины, то есть на зараженные производственные мощности, сообщали, что имеет место стопроцентное уничтожение. Поэтому производства стали менять свои приоритеты. В течение пяти или шести дней число синих точек устойчиво уменьшалось, и в последний день или два они уже потерялись в преобладающей массе зеленых, желтых, оранжевых и красных точек, и все они указывали на роильщиков, имеющих наступательные возможности.

Глядя на окружающее ее облако, Ауппи видела, что эта последняя вспышка состояла в основном из красных точек, а это означало, что она имеет дело с видом, оснащенным лазерным вооружением. «Красный туман», отвлеченно подумала она, врезаясь все глубже в их рой на своем хорошем кораблике «Прижмуривателе». Они были похожи на кровавый спрей. Хороший знак, отличная примета. Ну-ка, получай…

Она вместе с кораблем зафиксировала почти девяносто тысяч контактов, приоритизировала их по типу, назначив первоочередными целями синие. Это в некотором роде облегчало прицеливание; даже при том, что ее невральное кружево было встроено в систему и работало почти со скоростью искусственного интеллекта практически за пределами человеческих возможностей, цели, двигающиеся с такими высокими скоростями, засечь с одного взгляда было практически невозможно.

Но всего девяносто тысяч. Странно, подумала она. По их оценкам, должно было быть больше. Обычно делать оценки — к тому же надежные — не составляло труда. Почему они ошиблись? Ей бы радоваться, что прижмуривать придется на десять тысяч меньше, но она не радовалась — вместо этого ее грызло ощущение, будто что-то пошло наперекосяк. Может быть, дурное предчувствие перед боем.

Среди облака красных точек — пока наивно игнорирующих «Прижмуривателя», потому что он еще не проявил себя как противник — было и несколько синих, но располагались они внутри, подальше от поверхности рождающегося облака.

Корабль проложил маршрут в оптимальную точку — глубоко внутри облака, — откуда можно было бы открыть огонь.

«Обогнем те две синие и заминируем их ракетами с отсрочкой взрыва до того момента, пока не откроем огонь», — транслировала Ауппи кораблю, при этом она протянула сенсорную руку-призрак, чтобы скорректировать набросанный кораблем курс.

«О-кей», — транслировал в ответ корабль. Они заложили вираж, направляясь в обход, чтобы взять под прицел два синих намеченных ею контакта; они двигались зигзагами, избегая столкновения с роильщиками. И все же она находила в этом какую-то странность. Тактически, логически вроде все было правильно: проберись в центр и оттуда начинай мочить противника, но хотя имитация и говорила, что это наиболее эффективный подход, ей хотелось открыть огонь уже сейчас, да что там — ей хотелось начать стрельбу, как только первые роильщики оказались в пределах дальнобойности их оружия.

Но другой ее инстинкт хотел уничтожить саму фабрикарию: зачем бороться с симптомами, когда можно пресечь болезнь в источнике? Но они здесь находились для того, чтобы защищать Диск, фабрикарии, его составлявшие. Памятник древности, мать его? Нельзя трогать. Нецивилизованно.

Это было правильно, она соглашалась с таким подходом, конечно, соглашалась (она поступила в Ресторию не для того, чтобы уничтожать гоп-материю, а потому, что была очарована древней техникой, в особенности техникой, одержимой довольно-таки детским желанием превращать почти все вокруг в свои маленькие копии), но после девяти дней боев, когда ты практически непрерывно уничтожаешь предположительно единственно живую дрянь из всех светящихся синих точек, уловленных твоей сенсорикой, усиленной корабельной аппаратурой, ты начинаешь мыслить, как оружие. Для оружия все проблемы сводятся к выбору цели. Фабрикарии были источником всех этих неурядиц, следовательно… но нет. Если не говорить о такой мелочи, как не прижмуриться самой во всей этой катавасии, главным было сохранение фабрикарии и Диска.

Она почувствовала, как вышли ракеты, запрограммированные на взрыв, когда корабль засветится, обнаружив свое местонахождение. Ракеты в первую очередь уничтожат бридеры с синим эхом, а потом займутся остальными.

«Тут до хрена этой дряни с красным эхом, — транслировала Ауппи. — Давайте расстреляем все ракеты, покончим с этим как можно быстрее, а потом сразу же — на пополнение боеприпаса. Есть?»

«Есть. Распределите ракеты по этим точкам. Останется еще половина».

«О-кей. Ушли?»

«Ушли».

«Хорошее рассеяние».

«Спасибо».

«Ну, мы уже почти на месте?»

«Отцентрованы с точностью до одной десятой…»

«Разогрейте их, движение с вращением и кубарем, а там сожжем их к чертовой матери».

«Почти на месте…»

«Давай, давай!»

«Уже совсем близко. Ваша очередь».

«Опаньки!»

У Ауппи было такое ощущение, будто у нее стало больше пальцев и под каждым — спусковые крючки, словно все ее пальцы на руках и на ногах каким-то образом обвились вокруг маленького пучка пусковых нитей, каждая из которых срабатывала в зависимости от индивидуального давления на нее. Она дважды прошлась взглядом по множеству целей, наслаждаясь их количеством, ровно потянула на себя пусковые нити, паля по всем, расстреливая весь боезапас, одновременно поджигая все приоритетные цели.

Пространство вокруг нее вспыхивало бесконечным числом искр, словно усеянная алмазами шарообразная батисфера, опускаемая в некие планетные глубины, где каждый организм светился своим светом. Розетки, соцветия, односторонние разрывы, маленькие копья и грязные вихри света возникали со всех сторон, наполняя ее глаза искорками. Перемещаясь в этой зрительной какофонии, корабль, двигающийся с вращением и кубарем, уже выискивал следующий набор целей. Она летела кубарем и вращалась с кораблем, оставаясь неподвижной благодаря гироскопу, который вывернул бы все ее кишки наизнанку, если бы не подготовка.

«Что это за серые пузырьки?» — спросила она, когда лазеры и их оптические прицелы сомкнулись в прицельной сетке первичных сенсоров корабля.

«Указывает на неизвестный тип роильщиков», — ответил корабль.

«Черт», — выругалась она и тут же выпустила залп по еще сотне с лишним ярких царапинок на небе. Неизвестный тип? У них не было никаких «неизвестных» типов прежде. Что это еще за херня?

Она видела, как ракеты вскрывают собственные малые полости уничтожения, две ракеты двигались за ними в сторону, противоположную курсу корабля, устремляющегося к центру облака. Она видела и другие — еще дальше, некоторые только включали двигатели. Тем временем гоп-материя осознала, что эта выписывающая сумасшедшие кульбиты штуковина посреди нее появилась здесь с недобрыми намерениями, и некоторые из лазерных роильщиков размером с грузовик начали разворачивать свои разверстые в одну сторону удлиненные оси в сторону корабля, который почти тут же почувствовал удар — один из роильщиков обнаружил, что нацелен прямо на них в момент его оптимальной зарядки. Луч ударил по ним, соскользнул, был отведен в сторону зеркальным полем маленького корабля.

«Пропорция известна?» — транслировала она, когда в прицельную решетку попал следующий слой целей.

«Около одного процента. Часть поражена этим…»

Она/корабль/они выстрелили, осветив темноту вспышкой уничтожения.

«…залпом, — продолжил корабль. — Сенсорные ресурсы анализируют образовавшиеся обломки».

Они теперь находились довольно близко к фабрикарии, и потому им нужно было учитывать ее в ходе прицеливания. На таком малом расстоянии от целей, которые двигались с относительно низкой скоростью, вероятность промаха и шального попадания в фабрикацию сводилась практически к нулю, но не исключалась опасность того, что луч главного лазера пронзит насквозь какого-либо из роильщиков, а некоторые из их последних версий имели частично работоспособное антилазерное покрытие, способное отразить лучи вторичных или третичных лазеров. А кроме того, ты — вернее и к счастью, корабль — должна была учитывать векторы обломков главного тела и профили разброса мелких осколков.

Ауппи была рада, что ей не приходится думать о таких оборонительных глупостях — она уж лучше будет сосредоточиваться на стрельбе, они снова заложили вираж, выбрали новые цели. Корабль зарегистрировал еще несколько ударов — мелкокалиберные, словно комариные укусы для тяжелой брони реактивного зеркального поля корабля.

«И что?» — транслировала она. Последние пораженные цели расцвели таким пышным цветом, что кораблю потребовалось некоторое время для анализа обломочных сигнатур.

«Стреляйте, — транслировал корабль. — Все на своем месте. Следующая цель — ближайший серый/неопределенный полной мощностью главного».

Не успел корабль транслировать это, как двадцать контактов, взятых под прицел, рассеялись, испарились в никуда.

«Черт».

Сила оружия была такова (вкупе с относительной уязвимостью роильщиков), что главный корабельный лазер обычно использовался для одновременной стрельбы разделенным лучом по множественным целям, число которых могло доходить до двадцати четырех. Сосредоточения всей мощности в одном луче для стрельбы по единичному объекту до этого момента ни разу не применялось — это было бы все равно, что стрелять из пушки по воробьям.

«Боезапас нанопушек исчерпан», — сказал корабль, подтверждая то, что она уже видела на своих дисплеях.

Она дала еще один залп по избранным целям. Луч главного бросался в глаза, образующаяся вспышка-выплеск освещала все рядом с пораженной целью, мельтешащие вокруг роильщики словно застывали в стоп-кадре. Корабль следил за этим внимательнее, чем Ауппи, но даже она видела бесчисленные тоненькие светящиеся следы, отскакивающие от точки прицеливания.

«Уничтожена», — сообщил корабль.

Все снова завертелось, корабль продолжил свои безумные кульбиты, постепенно увеличивая пустое пространство в центре облака роильщиков. Множество атакующих выстрелов были отражены полем зеркала — она слышала их как хлопки и щелчки. Ауппи отправляла снаряды в глубины роя, где они расцветали собственными цветами разрушения.

«Два серых — по половине главного?» — предложила она.

«Согласен», — подтвердил корабль, и погасшая сетка загорелась и замерла снова. Она нагнулась, распределяя невидимые лучи, как благословение, сосредоточилась на двух фокусах главного оружия. Единичные яркие вспышки мелькнули на каждом, а потом аккуратно сошли на нет. Другие роильщики поглощались мерцающими облаками обломков — это происходило повсюду и не стоило ее внимания. Впереди по полю закладывали виражи ракеты, выискивая собственные цели в небе, уничтожали все, что можно.

«Нет?» — спросила она.

«Нет!» — ответил корабль.

Еще один безумный кульбит в небе, и неожиданно появился газовый гигант Ражир, заполнил все поле зрения, на его полосчатом лике появилась сыпь точек прицеливания. Основное оружие корабля возобновило прицеливание полным лучом по отдельным серым целям.

«Мать их! Анализ?»

«Размер более среднего, неаблятирующая отражательная способность, более высокая скорость. Повышенная сложность. Много обломков. Причина снижения общего числа целей».

Вот оно, подумала она; она знала, что за общим числом роильщиков всего в девяносто тысяч единиц что-то кроется — ведь они ждали большего. Эта чертова вспышка снова меняет состав выброса — переходит к улучшению выживаемости за счет уменьшения количества.

«Силовые сигнатуры интенсифицируются», — продолжил корабль. Ауппи в это время сделала еще один залп. Атакующие лазерные лучи застучали, словно град по стеклянной крыше.

Еще один быстрый кульбит, еще один набор целей, пойманных в фокус решетки прицеливания. Даже в момент подготовки к выстрелу Ауппи смотрела, нет ли где поблизости серых — которые теперь стали приоритетной целью, она выхватывала их из метели красных точек, когда они там возникали.

Крохотные глазки видоискателей теперь стали временно слепнуть, поскольку количество атакующих лазерных лучей вынуждало зеркальное поле перекрывать сенсоры, что вызывало хаос маленьких шестиугольных пиксиляций. Они возникали и исчезали еще до того, как она успевала их фиксировать.

Она отмахнулась от последней безумной световой вспышки, словно стряхнула капли воды с пальцев.

Главное оружие теперь уничтожало по одной цели за раз, а потому появилась возможность ускорить выверку вторичных по ближним и средней дальности объектам, снова ведя залповый огонь. Возможно, в нескольких случаях вместо уничтожения наносились царапины, но на приемлемом уровне.

«Вот этот делает ноги, — сказал корабль, показывая на одну из двух серых целей, которую они пытались прижмурить двумя залпами ранее. — А вот и еще один».

«Вижу, — транслировала Ауппи. — Они высокоскоростные! — мимо нее промелькнуло еще меньшее число целей — она их уничтожила. — Два серых объекта через несколько секунд будут вне радиуса действия их оружия. Мы можем послать ракеты на перехват?»

«Первую перехватить не успеем. Вторую — да».

«Пусть остальные ракеты возьмут на себя серых», — предложила она. Ей хотелось стрелять во все стороны ракетами, но теперь и ракеты у них кончились.

«Дерьмо собачье! Мы их подталкиваем!» — Голос корабля звучал расстроенно.

«Я не знала, что вы бранитесь, корабль».

«А я не знал, что роильщики могут использовать атакующий лазер для наращивания скорости», — ответил корабль, проводя невероятною вида векторную линию через точки, показывающие, где находился серый объект, когда его догнал луч, и где он находится теперь, продолжая ускоряться.

«Мы должны их догнать», — транслировала она.

«Это вы так думаете».

«Инфекция приоритезирует их».

Еще один небольшой набор целей был оперативно уничтожен, но мгновенно в поле зрения возник новый. Вооружение теперь расфазировывалось, поскольку разница между изменяющимися интервалами подзарядки начала складываться, кроме того, дополнительная выверка прицеливания по вторичному оружию тоже вводила некоторую, пусть и незначительную, задержку.

«Может быть, она хочет, чтобы мы делали то же самое», — предположил корабль.

Атакующие лучи молотили теперь по кораблю, как сильный ливень. Рисунки пиксиляций пробегали по экрану, как безумные навязчивые субтитры на неизвестном языке.

«Не думаю, что она настолько интеллектуальна».

«Хотите преследовать?»

— «Да. Вон тот». — Она показала на первый объект, вырвавшийся из облака, одновременно давая еще один полузалп и выделяя полоску новых целей в красном облаке вокруг них.

«О-кей».

Изображение перевернулось еще раз, еще один ряд целей высветился на пространстве, заполненном объектами, затем, пока она приводила в готовность оружие, корабль тронулся, их медленное продвижение вблизи центра сопровождалось множеством молниеносных кульбитов и разворотов, имеющих, однако, определенный, хотя и рваный вектор, направленный туда, где по их расчетам должны были находиться интересующие их серые. Она на ходу продолжала вести стрельбу множественными микрозалпами по эхо-пурге красных целей; она почти непрерывно натягивала спусковые нити по мере изменения рисунка стрельбы. Красная пурга приобретала яркость огня; они, вероятно, оставляли за собой в облаке роильщиков туннель изломанных, измельченных обломков, а сам корабль являл собой удлиненную, заостренную сверкающую форму, отражающую свет по мере того, как красноточечные лазерные элементы разворачивались в его сторону и стреляли. Так много красного, так много…

«Она быстро ускоряется», — транслировал корабль.

Черт, подумала она.

«Мы придали ей ускорение лучом», — сказала она кораблю.

«Да».

«Лазером».

«Да. Ой».

«Они не все стреляют в нас».

«Они…»

«Ускоряют серых».

«Это бегство».

«Возможно, это целая куча бегств. Эти серые факеры — корабли. Микрокорабли».

«Вспышка прекратилась, — сообщил ей корабль. — Последний роильщик покинул инфицированную фабрикарию».

Ауппи и корабль теперь отстреливали объекты с удвоенной скоростью, несясь сквозь туман контактов, становящихся целями, они передавали управление стрельбой малым искусственным интеллектам, эффективно позволяя оружию самому принимать решение об оптимальном времени стрельбы.

«Сотни лазерных роильщиков стреляют по серым, которых мы преследуем, — сообщил корабль. — Я вижу обратное рассеяние. Другие лазерные роильщики начинают собираться вокруг каждого из серых. Они собираются и их подгонять».

«Нам с ними не справиться, — транслировала она. — Для этого нужно оружие массового поражения, а мы слишком вежливые и наносим точечный удар».

«Или серьезный эффектор».

«Работенка для нашего ожидаемого Палача».

«Я думаю, мы должны сделать такое предложение. О-кей, он в пределах действия нашего оружия».

Ауппи выпустила единичный заряд главного ствола в убегающего роильщика — тот взорвался на фоне черных небес пульсирующей вспышкой света, осколки раскалялись в лазерных импульсах, все еще поступающих от роильщиков, которые помогали серому набирать скорость.

Град ударов по кораблю снова усилился — роильщики перестали подгонять уничтоженный микрокорабль и переключились на обстрел «Прижмуривателя» с Ауппи. Корабль, заложив вираж, ушел в сторону, поднялся над только что созданным им полем обломков.

«Сколько еще серых?» — спросила Ауппи.

«Тридцать восемь».

«Всех их нам никогда не уничтожить».

«Уничтожим столько, сколько получится».

«Кто-нибудь из них полетел к планете?»

Это всегда был один из самых кошмарных сценариев: роильщики совсем сойдут с ума и набросятся на газовый гигант в попытке разорвать его на части. Пока что они не проявляли такого желания.

«Нет. В основном держатся в плоскости системы; некоторые уходили вверх, но потом возвращались».

«Ближайшие?»

«Вот этот». — Корабль высветил один из микрокораблей, вроде бы направляющийся на одну из других фабрикарий, его хвостовик был подсвечен лазерными роильщиками, помогающими ему набирать скорость.

«Сообщите Лану и другим, — транслировала она. — Пусть База свяжется с „Палачом“ и предложит ему подготовить эффектор. Единственное, что мы можем здесь сделать, это натравить этих факеров друг на дружку».

«Согласен. Сделано».

Они оставили ракеты разбираться с синими бридерами, а сами погнались за микрокораблем. Этот роильщик отбросил свой хвостовой лазер, перенаправив часть своего замещающего движущего лазерного огня на преследователя. Зеркальное поле «Прижмуривателя» на мгновение перекрыло их сенсоры, чтобы отразить атаку.

«Ух ты, это уже не смешно», — транслировала она.

«Есть дальность», — ответил корабль.

«Прикончите этого факера своим хвостовым лучиком», — транслировала Ауппи, нажимая спусковое устройство главного ствола. Это оружие было настроено на такую частоту, что зеркальная броня корабля-цели не могла ему противостоять. Роильщик взорвался ярким светом вдалеке. «Прижмуриватель» уже закладывал крутой вираж, выбирая следующую цель.

Они уничтожили еще десяток, интервалы между поражением целей возрастали — убегающие корабли-роильщики быстро удалялись от начальной точки роения. Они провели некоторое время, гробя всех лазерных роильщиков, к которым им удавалось подобраться, бросаясь на продолжающее медленно расширяться облако объектов, как хищная рыба на наживку.

Следующий серый уводил их далеко от места происхождения инфекции, они неслись мимо других спящих фабрикарий, догоняя подсвеченный сзади микрокорабль.

«Этот ускоряется быстрее, чем другие, если учесть расстояние, на котором находятся подгоняющие его лазерные роильщики», — сказал корабль.

«Я думала, на это требуется какое-то время».

«Возможно, это означает, что он научился эффективнее использовать хвостовую абсорбционную/дефлекторную систему».

«Нам грозит опасность?»

«Не должно бы. Поле зеркала пока справляется. — Корабль, похоже, не был взволнован. — Есть дальность».

Она выстрелила. Последовавший взрыв был каким-то неправильным. Прежде всего, слишком маленьким.

«Частичное поражение», — транслировал корабль.

«Ух ты, впервые частичное».

«Он продолжает ускоряться, хотя и медленнее. Семьдесят процентов. И курс изменился. Направляется прямо на фабрикарию. Прогнозируется столкновение».

Корабль высветил одну из крупных темных форм, неспешно двигающихся по орбите на расстоянии около тысячи километров перед ними.

«Столкновение?» — транслировала Ауппи.

Вот черт, подумала она, только этого им не хватало. Высокоскоростные столкновения роильщиков и фабрикарий.

«Готово, — сообщил ей корабль. — Добейте его».

Она выстрелила. Но результат опять оказался недостаточным. Роильщик стал более стойким, усилил отражательную способность, уменьшился в размерах.

«Сорок пять процентов от начального ускорения, — сообщил корабль. — Но все еще продолжает набирать скорость».

«Ах ты, сучий потрох. Сдохни, сука!»

Они проскочили через поле осколков от их первого частичного поражения. Корабль на ходу просканировал все еще горячее облако, щиты отражали слабые удары, от которых дрожал корпус корабля.

«Любопытный профиль материала, — сказал корабль. — Он явно обучается».

«Курс прежний?»

«Да, вернулся на него, после того как мы его немного отклонили».

«Выстрел?»

«Через три секунды».

Им хватило времени еще на три выстрела.

Когда роильщик столкнулся с фабрикарией, он уже не ускорялся и представлял собой не корабль, а плотное облако осколков, двигающихся в одном направлении, однако скорости его хватило, чтобы получился серьезный взрыв, когда он ударился о темную трехкилометровую массу фабрикарии.

«Черт!» — транслировала Ауппи, глядя, как пышно расцвели разлетающиеся в стороны обломки.

«Согласен», — ответил корабль.

Они еще летели по курсу роильщика, хотя уже развернулись и активно сбрасывали скорость — двигатели готовились к обратному маршруту, хотя по инерции и продолжали движение в прежнем направлении.

«Неожиданная сигнатура удара». — Голос корабля звучал недоуменно.

«Вот черт. Он что — сломал ее?» — спросила она. Обломки разлетелись со скоростью более тридцати километров в секунду. Закончилось все ударом по касательной, а не прямым столкновением, но роильщик пробил дыру в фабрикарии, которая теперь двигалась, вращаясь вокруг своей оси и кубарем. Фабрикария уже соскальзывала с прежней орбиты, понемногу смещаясь в сторону Ражира. Если не провести коррекцию, то она в конечном счете рухнет вниз — в атмосферу гиганта и сгорит.

Теоретически Диск должен был оставаться на орбите вечно. На практике же пролетающие поблизости кометы и даже звезды могли привести к его смещению, и каждая фабрикария имела автоматические системы выпуска газа, позволявшие ей оставаться на месте. В обязанности вида, наблюдавшего за Диском, входило поддержание этих автоматических устройств в рабочем и заряженном состоянии. Эти системы были, однако, предназначены для незначительной коррекции орбиты, и даже если столкновение с роильщиком не вывело их из строя, смещение фабрикарии было слишком велико, и корректировка орбиты на такую большую величину лежала вне пределов возможностей автоматических систем.

«Впечатление такое, — сказал корабль неуверенным голосом, возможно, дожидаясь, когда его сенсоры выдадут уточненную информацию, — будто поверхность была выщерблена. Наружный корпус должен иметь высокую прочность, защищая фабрикарию и давая сырье, когда она производит что-либо. Но тут получается, что обломки пробили тонкую наружную корку, потом частично прошли внутрь и частично столкнулись с некой минимальной структурой внутри».

Они уже почти остановились, но продолжали пока еще приближаться к поврежденной фабрикарии, хотя и с возрастающим замедлением, поскольку двигатели, работающие на полную мощность, аннулировали прежний вектор движения.

«Стоп двигатель, — транслировала она. — Поворот назад. Войдем внутрь посмотреть».

«Вы уверены?»

Корабль остановил двигатели за полсекунды до того, как они начали бы уводить корабль от пробитой, медленно кувыркающейся фабрикарии. Они почти застыли на месте, продолжая медленно смещаться к месту столкновения.

«Нет, не уверена, — призналась она. — Но…»

«О-кей». Корабль развернулся, дал короткую тягу двигателям, снова повернулся, снова дал тягу двигателям и, совершив несколько тонких маневров, остановился рядом с почти стометровой эллипсоидной формы пробоины в гигантской, медленно кувыркающейся фабрикарии.

Ауппи и «Прижмуриватель» заглянули внутрь фабрикарии сквозь дыру в корпусе. По кромке дыры там и здесь были видны еще раскаленные секции наружной поверхности, которая в этом месте по большей части была, вероятно, аннигилирована, осталась только тонкая наружная оболочка на хрупкого вида паутине тощих опорных элементов, кабелей и балок, находящихся между этим импровизированным корпусом и непосредственно стеной фабрикарии метрах в двадцати от наружной поверхности. Стена тоже была частично пробита компонентами роильщика, и поэтому они могли видеть, что происходит внутри, где располагались древние машины и связанное с ними вспомогательное оборудование.

Перед ними был древний инопланетный аппарат, который должен был оставаться в замороженном состоянии два миллиона лет — никто не должен был к нему прикасаться или запускать его. Он должен был находиться здесь, опутанный метафорической паутиной, в остальном пустой каверне.

«Прижмуриватель» по собственному почину описал небольшой круг перед главным проломом, чтобы они сквозь небольшие вторичные пробоины в корпусе могли увидеть различные внутренние части фабрикарии и, таким образом, получить более полную картину.

Корабль продемонстрировал результаты. Некоторые части были смазаны, потому что, несмотря на повреждения, внутри фабрикарии происходило какое-то движение, но основное изображение просматривалось четко.

«Что это… — медленно транслировала Ауппи, — черт возьми… это что такое?»

ГЛАВА 23

Она пришла в себя. Посмотрела вокруг.

Она находилась в стандартной средней автономности медицинской капсуле в стандартной лечебной палате. Такая могла быть где угодно — на борту корабля, на орбитали. Чувствовала она себя нормально. Физически была целой, почти все ее тело завернуто в легкую компрессионную пену, на голове бинты, несколько ограничивающие движения. Индикаторы боли показывали минимальные значения; индикаторы повреждений тела утверждали, что множественные трещины на большинстве ее крупных костей быстро заживают. Мозг повреждений не имеет, повреждения важнейших органов минимальные. Множественные поверхностные повреждения быстро заживают. Через два дня она сможет подняться на ноги, еще день будет набирать форму, а еще через день или два вернется в нормальное состояние.

Она могла шевелить пальцами на ногах, двигать руками. Ладони у нее не были в восстановительной пене, она могла помахивать ими и ощущать жидковатую структуру внутренней поверхности капсулы. Подняв правую руку, она ощутила, как натягивается компрессионная пена, напрягая ее мышцы, но при этом не нагружая ее срастающиеся кости.

— Итак, — сказала она. — Где мы?

— Госпожа Нсокий, — раздался голос. Кажется, это был голос ее корабля. Или какого-то другого корабля. Или, по меньшей мере, какой-то небиологической формы, которая пытается говорить успокаивающим голосом. В поле ее зрения появился корабельный автономник, луковицеобразный и гладкий, похожий на большую гальку. — Добро пожаловать на борт. Я — корабль Культуры «Не тронь меня, я считаю».

— Вот как, — сказала Йайм. — Я искала вас, а вы меня сами нашли. А что с «Бодхисаттвой»?

— Сильные повреждения. Его части покоятся в структуре моего поля. Оставлю его первому ВСК, с которым пересечемся. Размер повреждений настолько велик, что, на мой взгляд, было бы разумнее переместить Разум в новый корабль. Откровенно говоря, большая часть годится разве что для утилизации. В любом случае вскоре может наступить момент, когда я предложу Разуму «Бодхисаттвы» оставить его корабль и доверить мне свою судьбу, чтобы я мог сбросить останки корабля и вернуться к моей обычной структуре поля, а значит — и к операционным способностям.

— И чем это будет вызвано?

— Тем, госпожа Нсокий, что мы, похоже, приближаемся к тому, что вскоре станет — если только уже не стало — зоной военных действий.

За долгие, долгие годы своей сексуальной активности Вепперс разработал приемы управления ритмами и стадиями соития, имея целью максимизировать собственное удовольствие. Определенно, такое умение многого стоило. Если он хотел продлить процесс, то думал о земных, не связанных с сексом вещах, а когда хотел приблизить оргазм, вспоминал в особенности бурные моменты своих прежних сексуальных эскапад. Одна из отрицательных сторон глубокой старости состояла в том, что воспоминания всегда оказывались лучше, чем реальный секс в настоящее время, но он считал, что это малая плата.

В тот вечер он в своей спальне дома в Убруатере занимался сексом с Диамле — еще одной красоткой из своего разъездного гарема, а Соне наблюдала за ними. Соне, как и Плер, была оборотнем, девушкой, которая умела менять внешность. В настоящее время она была похожа на одну знаменитую актрису. Он уже настроился на следующее соитие с ней. Но в настоящий момент — он немного потел; его белые волосы были связаны сзади косичкой — он затягивал процесс, рассчитывая получить вполне удовлетворительный оргазм приблизительно через минуту. Он считал, что заслужил это удовольствие, — только сегодня утром он вернулся из своего путешествия на Вебузуа и в более далекие области и теперь хотел наверстать упущенное — столько дней без соитий.

Атмосфера, в комнате вдруг изменилась, раздался громкий хлопок, и он замер в середине кача, продолжая держать идеальные бедра Диамле, а сама девушка (которая до этого момента покрикивала и постанывала, изображая наслаждение) уставилась перед собой на маленькое, довольно красивое инопланетное существо с большими глазами и молочной с чуть розоватым оттенком кожей, большая часть которой была скрыта облегающей серой униформой. Существо материализовалось в том месте, где до этого были мягкие подушки и диванные валики, которые при его появлении разлетелись и аннигилировались, что породило обильное количество перьев и обрывков легчайшей набивки, заполнивших воздух. Глядя на инопланетянина, можно было подумать, что он появился из собственного снежного вихря. Он без всякого толку отмахивался от перьев и набивки, стреляя глазами то в одну, то в другую сторону.

Диамле вскрикнула.

Внутренне, так сказать, для Вепперса это было вполне себе приятное ощущение, хотя оно ничуть не отменяло потрясения, оскорбленного достоинства и даже возникшего подозрения в предательстве. Соне упала лицом вперед на кровать и осталась недвижима, ее лоб ударился об одну из раскинутых ног Диамле, которая теперь жалобно хныкала. Вепперс выпустил ее, она натянула на себя оболочку одной из лопнувших диванных подушек и, выпрыгнув из кровати, замерла, дрожа и глядя на маленького инопланетянина. Внезапно она закашлялась, выплевывая перья.

Существо покачивалось среди этой медленной метели, потом, казалось, обрело равновесие, собралось. Это был один из непосредственных подчиненных Беттлскроя.

— Господин Вепперс, — сказало существо и посмотрело сначала ему в глаза, потом на торчащий член. — Ну и ну, — сказал инопланетянин, потом снова перевел взгляд на лицо Вепперса. — Над-лейтенант Врепт, — сказал он, кивнув. — Подчинен непосредственно самому достопочтенному Беттлскрою-Биспе-Блиспину III.

— Какого хера! Что это значит?! — прорычал Вепперс. Это было и несмешно, и непростительно.

— У меня есть информация. Мы должны поговорить, — сказал ДжФКФ-анец. Он посмотрел на распростертое и все еще недвижимое тело Соне и на уже не дрожащую, только глотающую слезы Диамле. — Отошлите их отсюда.

— Господин Вепперс? — раздался издалека — от дверей спальни — голос Джаскена. Запертую ручку попробовали открыть снаружи, потом отпустили. Дверь задрожала от ударов. — Господин Вепперс?

Вепперс показал на дверь.

— Перед тем как шеф моей службы безопасности уведет тебя…

— Информация. Говорить. Немедленно, — проговорил маленький инопланетянин. — Никаких дальнейших задержек. У меня приказ.

— Господин Вепперс? — снова прокричал из-за двери Джаскен. — С вами все в порядке? Это Джаскен с двумя зеями.

— Да! — крикнул в ответ Вепперс. — Жди там! — Он повернулся к Диамле. — Мой халат.

Девица повернулась, подняла с пола его халат. Вепперс приподнял голову Соне за длинные золотистые волосы и пару раз шлепнул ее по щекам, приводя в чувство. Она села, глядя вокруг затуманенным взглядом, щеки ее зарделись.

— Вы обе убирайтесь, — сказал Вепперс, запахивая на себе халат. — Дверь не запирайте, скажите Джаскену и зеям, пусть остаются там, где теперь. Скажите ему, что здесь произошло, но больше никому ни слова.

Диамле завернула себя и Соне в простыни и помогла второй девице дойти до двери. Вепперс слышал, как Диамле говорит что-то Джаскену, потом дверь захлопнулась.

Вепперс повернулся к маленькому существу.

— Вам знакомо такое выражение: «И если что, то лучше бы тебе не родиться», Над-лейтенант Врепт? — спросил он, двигаясь на коленях по кровати к сидящему инопланетянину, он смотрел на него сверху вниз, возвышаясь над ним.

— Знакомо, — ответил Врепт. — Но ничего лучше не получается, только хуже. Отсюда и срочность. Мой начальник, упомянутый достопочтенный Беттлскрой-Биспе-Блиспин III, приказывает мне сообщить вам, что на Цунгариальном Диске произошел сбой, чреватый большими неприятностями; одна из фабрикарий, задействованных в производстве кораблей, была повреждена во время текущей диверсионной вспышки паразитарной гоп-материи, и легкий космический корабль, принадлежащий Культурианской Рестории, зафиксировал создание импровизированного корабля внутри этой фабрикарии, сообщил эту информацию остальным членам Культурианской миссии на Диске, которые в свою очередь передали эти сведения дальше — другим подразделениям Культуры, в то же время они обследуют другие фабрикарии на предмет выяснения, не ведутся ли и на них подобные работы по созданию кораблей, результаты этого обследования оказались, естественно, положительными, хотя предприняты и предпринимаются меры по нейтрализации возможностей миссии Культуры.

В итоге, в Культуре и, возможно, за ее пределами стало известно, что некоторые элементы Диска заняты изготовлением военного флота. До завершения работ в первом приближении остается еще полтора дня, не считая заправку АВ. К Диску приближаются несколько кораблей Культуры. Похоже, что Науптра Реликвария не была в полной мере проинформирована, однако они проявили сильный интерес к происходящему и желают знать, что именно происходит на Цунгариальном Диске. По неподтвержденным сведениям, они, возможно, передислоцируют свои военные контингенты в этом направлении.

Такова суть моего послания. У вас есть вопросы, сударь? Или — и также — вы, возможно, пожелаете сообщить упомянутому достопочтенному Беттлскрою-Биспе-Блиспину III сведения об обсуждавшихся ранее, но так и не названных целях для этих строящихся кораблей. Эти сведения весьма приветствовались бы.

Вепперс секунды две с разинутым ртом смотрел на маленького инопланетянина, потом ему пришло в голову, что и он может потерять сознание.

— Вот повезло, так повезло! — сказал Демейзен. Он повернулся к Ледедже с ухмылкой, которая перешла в широкую улыбку.

Она посмотрела на него.

— У меня такое чувство, что то, что вы считаете хорошими новостями, для всех остальных не так уж радостно.

— Какой-то псих строит кучу кораблей на Цунгариальном Диске! — Демейзен откинулся к спинке сиденья, уставясь на экран модуля и продолжая улыбаться.

— И насколько это хорошая новость?

— Хорошая? Да это не новость — настоящая катастрофа, — сказал Демейзен, взмахнув руками. — Эта закончится слезами, помяните мои слова.

— Так прекратите улыбаться.

— Не могу. Существуют естественные… Ладно, могу, — сказала аватара, поворачиваясь к ней с выражением такой безнадежной печали, что ей немедленно захотелось обнять его своими облаченными в броню костюма руками и заверить, что все будет хорошо. Но не успела Ледедже осознать, как просто ею манипулировать, и разозлиться на себя и на Демейзена, а печальное выражение исчезло с его лица, которое снова засветилось счастливой улыбкой. — Ничего не могу с собой поделать, — признался он. — Да и не хочу ничего делать. — Он снова взмахнул руками. — Ладно! Эта аватара естественным образом принимает мое эмоциональное состояние и отражает его, если только в мои планы не входит преднамеренный обман. Вы предпочитаете, чтобы я вас обманывал?

— Тогда, если речь идет о катастрофе, что же вызывает у вас улыбку? — спросила Ледедже, стараясь говорить ровным голосом и не заразиться явным энтузиазмом аватары.

— Во-первых, не я был тому причиной! Ко мне это не имеет никакого отношения, мои руки чисты. Это всегда плюс. Но становится все яснее и яснее, что в скором времени тут будет иметь место хер знает что, а я именно для таких дел и создан. Я покажу, на что способен, я покажу, что я есть на самом деле, девочка. Я вам говорю — не могу дождаться этого момента!

— Так речь идет о горячей войне? — спросила она.

— Ну да! — воскликнул Демейзен, словно в крайнем раздражении на нее. Он снова взмахнул руками. Она заметила, что он часто жестикулирует.

— И люди будут умирать.

— Люди? Очень вероятно, что даже корабли!

Она смерила его взглядом.

— Ледедже, — сказала аватара, беря в свои руки ее, одетую в броню костюма. — Я боевой корабль. Это моя природа. Я для этого сконструирован и построен. Приближается мой момент славы, и вы не можете ждать от меня, что я буду спокоен, что эта перспектива не взволнует меня. Я был готов к тому, что проведу мою рабочую жизнь, тыкаясь моим метафорическим лбом в пустоту, обеспечивая благоразумное поведение в кипящем котле вздорных цивилизаций одним своим — и моих коллег — присутствием, поддерживая мир угрозой ада кромешного, который начнется, если кто-нибудь попытается возродить идею войны как способа разрешения споров с себе подобными. И вот теперь какой-то жопоголовый недоумок, одержимый желанием умереть, совершил это, и у меня, детка, сильные подозрения, что вскоре мне представится возможность блеснуть!

При слове «блеснуть» брови Демейзена взлетели вверх, голос стал выше на регистр-другой и зазвучал громче. И даже через бронированную перчатку она ощутила давление его рук.

Ледедже никогда не видела никого таким счастливым.

— А что будет со мной? — тихо спросила она.

— Вы должны попасть домой, — сказала ей аватара, потом посмотрела на экран, где черная снежинка со слишком большим числом члеников все еще заполняла середину. — Я бы посадил вас на этот шаттл и отправил прямиком на Сичульт, но вот этот хер, кто уж его знает, кто он такой, может принять вас за снаряд или просто уничтожить ради пристрелки, так что я сначала разберусь с ним. — Аватара посмотрела на нее со странным напряженным выражением. — Боюсь, но это опасно по определению. И от этого не уйти. — Демейзен глубоко вздохнул. — Вы боитесь умереть, Ледедже И'брек?

— Я уже умирала, — ответила она ему.

Он раскинул руки — вид у него был искренне заинтересованный.

— И?

— Дерьмо это собачье.

— Справедливо, — сказал он, поворачиваясь к экрану и усаживаясь по-хозяйски в командном кресле шаттла. — Давайте-ка по ошибке прикончим его и постараемся не превратить это в привычку.

Ледедже увидела, как кресло обтекло аватару, закрепило ее тело на месте мягкими удлинителями подлокотников, ножек, сиденья и спинки. Она ощутила движение вокруг и под ней и поняла, что ее кресло делает то же самое, снова обхватывая ее — еще один ограничительный слой, кроме гелевого и армированного костюмов. Ее обжимало и притягивало к креслу, пока оно один в один не приобрело конфигураций ее тела.

— А теперь пена, — сказал Демейзен.

— Что? — встревоженно спросила она, когда щиток шлема опустился на ее лицо. Внутри шаттла потемнело, но щиток каким-то образом скомпенсировал отсутствие света и дал ей довольно четкую картинку того, что было похоже на отливающую красным пузырящуюся жидкость, которая заполняла то пространство, в котором она обитала последние двадцать с лишним дней. Жидкость темно-красной волной нахлынула на основание ее кресла, стала подниматься все выше, обтекла ее облаченное в бронированный костюм тело, вспенилась вокруг нее, перекрыла щиток, ослепила на какое-то время в темноте, а потом она снова услышала голос аватары.

— Вид космоса? Или какое-нибудь развлечение, чтобы убить время? — Внезапно на щитке ее шлема появилось то же изображение, что и на экране, только перевернутое. Неправильная восьминогая снежинка по-прежнему оставалась в центре.

— Вы бы лучше спросили у меня, не боюсь ли я вынужденной обездвиженности и ограниченных пространств, — сказала Ледедже аватаре.

— Забыл. Костюм, конечно, может вас усыпить на время… ну, сколько потребуется.

— Нет, спасибо.

— Ну, так решайте — реальный космический вид, возможно, иногда пугающий, или какая-нибудь развлекуха — что-нибудь для поднятия настроения, грустная комедия, остроумная интермедия, примитивный юмор, захватывающая человеческая драма, исторический эпос, образовательная документалистика, путешествия, чистое искусство, порно, ужасы, спорт или новости?

— Реальный космос, спасибо.

— Я уж расстараюсь. Все может произойти слишком быстро, если только что-то произойдет. Но будьте готовы к разочарованию и развязке. Велика вероятность, что все это будет разрешено мирным путем. Про такие случаи обычно говорят: молодец против овец.

— Вам на удивление плохо удается скрывать свои чувства в таких делах, — сказала она кораблю. — Надеюсь, что ваша тактика космического боя — вещь более тонкая.

Аватара в ответ рассмеялась.

Потом на несколько мгновений все замерло. Ледедже словно издалека слышала биение собственного сердца. Послышался звук, похожий на вдох, потом тихий голос аватары: «О-кей».

На экране перед ее глазами замигало изображение черной снежинки.

Потом она обнаружила низкую долину с железными клетками, где шли кислотные дожди, мучившие воющих пленников, и каждый день демоны тащили их, орущих, к наклонным плитам, с которых скатывалась их кровь, образуя бурчащий ручеек в подножье долины, вязкий ручеек, заканчивающийся прудом-кровесборником над маленькой мельницей.

Она летела над этим местом, взмахивая своими большими темными крыльями — внизу из гигантского летающего жука вывалилась очередная группка грешников — они все пребывали в ужасе после своей экскурсии по Аду. Жук приземлился, подняв тучу пыли, осевшей на мельнице и утолщившей пленку на поверхности пруда темно-красной крови.

На тяжелое вращение колеса сбоку мельницы откликались криками и стонами еще живые ткани, сухожилия и кости, из которых она была построена.

Каждый взмах крыльев отзывался комочком боли в ее теле.

Чей уже убила тысячу душ, обнимая их, чтобы освободить в небытие. Это произошло некоторое время назад. Она все еще понятия не имела, с какой скоростью идет время в виртуальной среде Ада. Для нее прошло более тысячи трехсот дней — почти три года по павулеанским меркам в Реале.

С каждым убитым она добавляла себе немного боли — главный демон с головой-фонарем не обманул ее. Ноющий зуб, колющее чувство в желудке, непреходящая мигрень, что-то похожее на ущемление нерва в бедре, острая боль каждый раз, когда она выпускала когти, судорога, если она складывала крылья определенным образом… тысяча почти незаметных маленьких болей, уколов, растяжений, натяжений, язв, раздражений — всем этим прирастала либо уже существующая величина боли либо поражалась новая часть тела. Она давно уже оставила мысль, будто уже не осталось ни одной части ее тела, которая не была бы поражена болью — всегда находились новые. Она помнила себя старухой-настоятельницей к концу ее жизни в Убежище — тогда она вся была боль и недуги. Но тогда, по крайней мере, всегда можно было ждать смерти, освобождения от страданий.

Ни одна из ее болей не преобладала, и даже взятые в совокупности они не обессиливали ее полностью, но все они давали о себе знать, все делали свое дело, наполняя ее дни непреходящей мукой, непрерывным, выматывающим душу страданием, а хуже всего ей было в те дни, когда она жалела себя, зная, что сама же и является причиной своих терзаний.

Но все же она, ставшая объектом почитания, продолжала бить крыльями, летать над обескураживающими просторами Ада — наблюдала, запоминала. Она не задумывалась над тем, что стала частью нарождающейся мифологии этого искусственного мира. Будь она все еще одной из потерянных душ, бродящих по этим гнилым болотам, голым, выжженным лесам, изъеденным язвами землям и искореженным, покрытым золой склонам холмов, одной из этих душ, которую все это потрясло настолько, что она уверовала, будто и нет никакого Реала, где она жила прежде… она бы тоже, наверно, стала почитать кого-то вроде нее, молилась бы полулегендарному, появляющемуся изредка ангелу смерти — избавителю от страданий.

Она долетала до самых границ Ада — после многих десятков дней полета ударялась в железные стены, скребла когтями по их громадной несокрушимой поверхности. Она в конечном счете пришла к выводу, что это пространство не бескрайнее, что у него есть границы, какими бы далекими они ни были.

Она создала что-то вроде умственной карты этого пространства. Вот здесь располагались выжженные равнины, здесь — ядовитые болота, здесь — засушливые неудобья, парящие топи, выбеленные соленые проплешины, щелочные озера, кислотные пруды, пузырящиеся кратеры с грязями, спекшиеся потоки лавы среди всех прочих ошеломляюще разнообразных бесплодных земель; здесь она видела громадные пики гор из застывшего железа, их ледники были красны от крови, море, окружающее Ад, билось в подножье пограничной стены и кишело прожорливыми монстрами.

Здесь были огромные клапанные двери, сквозь которые приходили новые партии осужденных. Здесь были дороги, по которым тащились высоченные джаггернауты с мертвыми и умирающими, доставляли свой смердящий груз в громадные тюрьмы, лагеря, фабрики и бараки. Здесь осужденные занимались рабским трудом на заводах, производящих боеприпасы, здесь проклятые бродили по руинам или пустыням или были обречены вести вечную войну, которая пожирала, возобновляла и снова пожирала их жизни тысячами каждый день с обеих сторон.

Ведь в Аду имелись две противоборствующие стороны, хотя, оказавшись между ними, невозможно было понять, в чем различия, заставляющие их убивать друг друга. Несчастные, попавшие в Ад, едва успев там оказаться, приписывались к той или иной стороне, и обычно одна половина попадала на одну сторону, а вторая половина — на другую.

Там были два ряда огромных клапанных дверей (только для впуска — выйти через них было невозможно), два ряда дорог, вымощенных изломанными спинами и раздробленными костями, два ряда и две системы тюрем, фабрик, лагерей, бараков, две иерархии демонов и (она с удивлением узнала об этом), два колоссальных царя-демона. Они сражались за центральную часть Ада, бросая свои силы в мясорубку с маниакальным удовольствием, не заботясь о том, каким будет число жертв, потому что через несколько дней они воскресали для нового наказания.

В тех редких случаях, когда одна из сторон благодаря удаче или случайному хорошему маневру завоевывала военное превосходство над другой (что угрожало территориальному и силовому равновесию, а также продолжению войны), временно проигрывающей стороне придавались пополнения путем простого перекрытия ворот противостоящей стороны и направления всех прибывших на помощь терпящим поражение, которые постепенно восстанавливали равновесие за счет численного превосходства.

Те ворота, через которые она вошла сюда вместе с Прином, она называла Восточными, хотя никаких оснований для этого не было. Но она считала, что они находятся на Восточной стороне, хотя практически все, что происходило здесь, дублировалось на Западе, и две противоборствующие стороны были идентичны в своем ужасе. По крайней мере с расстояния. На Западе ее не встречали с распростертыми объятиями — крылатые демоны размером поменьше нападали на нее, если она залетала слишком далеко за линию фронта бесконечной войны, а потому она была вынуждена держаться подальше оттуда или залетать так высоко, что подробности происходящего внизу становились ей не видны.

И тем не менее, она летала посмотреть на противоположные Западные ворота, парила над разбросанными там и здесь темными облаками внутренних земель Запада, а иногда даже приземлялась здесь (обычно всего на несколько минут) на некоторых зубчатых замерзших пиках, вдали от самых ожесточенных сражений и наиболее густых скоплений вражеских демонов.

На Востоке или на Западе она взирала вниз с таких высоких утесов, завернувшись от холода в собственные трепещущие на ветру крылья, и с каким-то исполненным ужаса удивлением смотрела на стремительно несущиеся над далекими ландшафтами ужаса и боли осколки синюшного цвета облаков.

Убив тысячу душ, она взяла полусъеденное тело и бросила его к ногам демона с головой-фонарем, который сидел на своем испускающем красноватое сияние троне и смотрел на зловонную долину дымов, паров и воплей.

— Что? — взревело это громадное существо. Одной гигантской ногой оно отшвырнуло в сторону остатки тела, которое она принесла ему.

— Тысяча душ, — сказала она, чуть помахивая крыльями, чтобы оставаться на уровне его лица, но на достаточном расстоянии, чтобы демон не мог ее схватить. — Тысяча дней прошли с того времени, когда ты сказал мне, что когда я освобожу десять раз по сто душ, ты скажешь мне, что произошло с моим любимым — с тем, с кем я явилась сюда. С Прином.

— Я сказал, что подумаю об этом, — прогремел голос демона.

Она не тронулась с места, ее черные кожистые крылья посылали часть зловонных паров, поднимающихся снизу в лицо главного демона. Она вгляделась в туманистое изображение лица, корчащегося и клубящегося за стеклом гигантского — размером с дом — фонаря, и старалась не обращать внимания на четыре роняющие сало свечи по углам, прыщеватые поверхности которых были пронизаны сотнями визжащих нервных пучков. Существо уставилось на нее. Она сохраняла дистанцию, оставаясь на прежнем месте.

— Пожалуйста, — сказал она наконец.

— Он давно мертв, — оглушил ее громоподобный голос. Она услышала эти слова своими крыльями. — Время здесь течет медленнее, чем в Реале. От него осталось одно воспоминание. Он, опозоренный, покончил с собой от стыда, в нищете и одиночестве. Сведений о том, что, умирая, он вспомнил о тебе, не имеется. Он избежал отправки сюда в большой степени из сострадания. Ты довольна?

Она еще какое-то время оставалась на месте, помахивая своим плащом-крыльями, словно неторопливо, насмешливо аплодируя.

— Так-так, — сказала она наконец, развернулась, резко пошла вниз, но только для того, чтобы тут же набрать высоту, а потом полетела вдоль склона долины к дальнему ее гребню.

— А как у тебя с болями, сучка? — прокричал ей вслед демон. — Нарастают, да? — Она проигнорировала его.

Она дождалась, когда они выйдут из мельницы: три демона и одна горькая кричащая душа, которую не отпустили после экскурсии по Аду. Демоны держали орущую сопротивляющуюся особь мужского пола — один за передние ноги, два других по одной задней. Они смеялись и разговаривали, издеваясь над несчастным, тащили его к гигантскому жуку.

Она спустилась и легко убила трех демонов — двух, что были сзади, одним ударом своих громадных когтей. Несчастный лежал, дрожа, на чешуистой земле, смотрел, как к нему с трех различных направлений течет напитавшаяся пылью кровь демонов. Жук попытался взлететь, но она закричала на него и ударом двух ног оторвала одно из его крыльев, а потом бросила ему на спину. Жук теперь лежал, производя какие-то щелкающие птичьи звуки. Когда изнутри появился пилот, она хотела разорвать и его, но почему-то отпустила.

Она подобрала дрожащего новичка когтем, заглянула в его искаженное ужасом лицо, а он тем временем не сумел удержать содержимого своего желудка, и оно с громким звуком пролилось на землю.

— Когда ты покинул Реал? — спросила она. — Какой там был год, день?

— Что?

Она повторила вопрос. Он ответил.

Она задала ему еще несколько банальных вопросов о текущих делах и цивилизационном статусе, а потом отпустила. Он припустил по дороге, идущей прочь от мельницы. Она подумала, что могла бы убить его, но в этот день она уже избавила от мучений одну душу. Все, что она сделала сейчас, было внезапным порывом, обуявшим ее, когда она увидела мельницу.

Она разметала и это сооружение, разбросала его кричащие, протестующие компоненты по склону долины, швыряла их в мельничный лоток и пруд-наполнитель, куда они плюхались, поднимая фонтаны брызг, вымещая собой плескающиеся тонны крови, а тем временем операторы мельницы уносили ноги, спасая свои жизни. Мерцающий синевой дверной проем больше, конечно, не мерцал. Осталась простая, грубая дверь, висящая на петлях, дверь, не ведущая никуда.

Испытывая странное удовлетворение, она снова устремилась в мрачные небеса, сделав сильный взмах большими крыльями, а потом полетела вдоль долины. Она сбросила массивный кусок дерева, который прежде был косяком двери, на маленькие убегающие фигурки операторов мельницы, промахнулась всего на какой-то метр.

Она облетела долину — собрание мучений и разбитых жизней, потом устремилась в небеса, поднималась и поднималась к своему насесту.

Она ни минуты не сомневалась, что несчастливец, оставшийся в Аду, сказал ей правду, а главный демон солгал.

В Реале не прошло и четверти года.

Ватюэйль висел вниз головой. Он рассеянно думал, существуют ли какие-либо обстоятельства, при которых это могло бы быть хорошим знаком.

Похоже, он находился в физическом теле. Трудно было сказать, то ли его действительно поместили в настоящее тело, то ли это была полная сенсорно-спектральная виртуальность. Он не чувствовал боли, но кровь ревела в его ушах из-за гравитационной инверсии, и он явно был дезориентирован. К тому же он висел головой вниз.

Он открыл глаза и увидел какое-то гигантское странное летающее существо, которое смотрело на него. Существо тоже висело головой вниз, хотя, в отличие от него, кажется, не испытывало от этого никаких неудобств. Оно имело человеческие размеры, удлиненное умное лицо с большими ярко-желтыми глазами. Тело его было покрыто складчатым золотисто-серым мехом. У него были четыре длинные конечности с чем-то похожим на плотные перепонки из того же мягкого меха, связывающие друг с другом конечности на каждой из сторон тела.

Существо открыло рот. У него было множество маленьких и очень острых зубов.

— Ты есть… Вачой? — спросило оно с сильным акцентом.

— Ватюэйль, — поправил он. Отвернувшись от существа, он вроде бы понял, что висит в сине-зеленой листве высокого дерева. Чуть поодаль виднелись стволы других высоких деревьев. Размер дерева, на котором он висел, не шел ни в какое сравнение с тем невероятным деревом, на котором он, крылатый и летающий, провел много счастливых отпусков, но оно все же было достаточно велико, а потому земли он не увидел. Те ветки и стволы, что были видны, выглядели достаточно основательно. Он обратил внимание, что его ноги были связаны вместе чем-то похожим на веревку, тогда как другой кусок веревки проходил через петлю, в которой находились его ноги, а потом обвивал метровой толщины ветку, на которой он висел.

— Ватой, — сказало существо.

— Довольно похоже, — согласился он. Он подумал, что должен узнать, что это за существо, к какому виду принадлежит, но у него здесь не было внутреннего доступа к каким-либо удаленным сетям. Он был всего лишь человечек, кусок плоти, висящий на дереве. Полагаться он мог только на свои неотчетливые воспоминания, пережившие все те пертурбации, что он претерпел за годы и поколения, к которым добавилась эта неожиданная интервенция, приведшая его сюда. Его воспоминания в любом случае были сомнительны, запутаны сотней различных реинкарнаций в таком же количестве различных сред, большинство из которых были виртуальными, нереальными, военно-метафорическими.

— Лагоарн-на, — сказало существо, ударяя себя в грудь.

— Привет, — осторожно проговорил Ватюэйль. — Рад познакомиться.

— И я тоже, — сказал Лагоарн-на, кивнув и уставившись большими желтыми немигающими глазами на Ватюэйля.

Ватюэйль был словно немного пьяный. Он пытался вспомнить, где находился перед этим. Хотя бы где была эта его последняя версия. Легко потерять голову, когда с тебя так часто снимают копии. Он вспомнил, что сидел за столом с кучей инопланетян в… кажется, это был корабль? Заседание. В корабле. Значит, он не вел войну в туннелях или траншеях, или в коридорах наземных или морских кораблей, или в гигантских газовых дирижаблях в форме гигантских бомб, не оказался в умном боевом танке или чем-то среднем между микрокораблем и ракетой, или… воспоминания мелькали перед ним, выделяя со всей очевидностью все те отдельные эпизоды огромной войны, в которых он участвовал, войны, причиной которой были Ады.

Приятная перемена заключалась в том, что в тот последний раз его участие не было связано с боевыми действиями, машинами, кровью — заседание происходило в благоприятной среде, потенциально столь же ужасающе утомительной, сколь и война, но без вставок полного ужаса. С другой стороны, он чувствовал, что его… каким-то образом прочитали. Все эти эпизоды, в основном свидетельствующие о постепенном повышении его звания, важности и ответственности, все это мелькало в его памяти (все проносилось мимо, как колода приблизительно из сотни карт), в которой словно что-то щелкнуло, запустив этот просмотр.

Заседание. То самое заседание. Заседание в корабле. Множество маленьких инопланетян. Один пангуманоид. Крупный тип. Или, по крайней мере, важный. Название этого вида он вроде бы тоже должен был знать, но вспомнить никак не мог.

На это заседание он отправился куда-то далеко-далеко. В какую-то редко посещаемую часть имитации… нет, он был в Реале. Опять в Реале? Как с этим быть? Ему было предоставлено тело многократного пользования, готовое к загрузке, и он физически присутствовал на том заседании с хорошенькими маленькими инопланетянами, у которых такие большие глаза, и еще там был один крупный пангуманоид подозрительного вида и таких же подозрительных взглядов.

И все же он никак не мог вспомнить, к какому виду принадлежит этот тип. Может, ему больше повезет с именем? Вистер? Пеппра? Что-то в этом роде. Важная шишка. Много звездочек на его гражданских погонах. Воротила. Папрус? Шерпис?

Он помнил, что то заседание не утомило его. Оно было действительно важным. Он даже помнил, что нервничал, был возбужден, взвинчен, чувствовал, что здесь решается что-то воистину важное и он является частью этого.

Он был излучен в это тело, транскрибирован в него. Его можно было бы транскрибировать и назад, отправить туда, откуда он пришел, когда его обязанности на этом собрании были исчерпаны. Может, так оно и случилось.

Он посмотрел на крупное существо, висящее рядом с ним, вгляделся в его выпученные желтые глаза.

— Как я здесь оказался? — спросил он. — Как вы меня… заполучили?

— Джуф-Фуф-Куф-Фуф не так умны.

Он уставился на существо. Закрыл глаза, тряхнул головой.

— Нет, извините. Первую часть вообще не понял.

— ДжФКФ не так умны.

Видимо, то, что он тряхнул головой, пошло ему на пользу. Теперь он видел, что у этого существа по всему его покрытому золотистой шерстью телу идут полосы и сумки. На затылок ему было насажено что-то вроде гарнитуры, — тонкая металлическая сверкающая штуковина, напоминающая ювелирное изделие, — от которой отходил какой-то крепеж, петлявший вокруг глаз, ушей, носа и рта, но не проникавший внутрь.

— ДжФКФ? — переспросил Ватюэйль. Какое-то чувство, состоявшее поровну из страха и печали, обуяло его. Он попытался взять себя в руки, чтобы не выдать своих чувств.

— Протоколы передавания, — сообщил ему Лагоарн-на. — Дары знания, от высоких к низким, не всегда максимально односторонние. То, что отдается, со временем, может быть, вернется, если время потенциально длительно. Но еще меньше так, если знание получено есть надувательством, мошенничеством. И таким образом, в результате то, что есть сейчас. Понятно? Понятно: древний код, скрытый, последствия потому ловушки. Они об это не знать.

ДжФКФ. И НР. Науптра Реликвария. Именно к этому виду принадлежал Лагоарн-на. Вернее, Науптра. Реликварией обычно назывались машины, которые заняли главенствующее положение, когда сама Науптра, биологическая часть этого супервида, подготовилась — как все считали — к сублимации. Именно это и отталкивало его: НР всегда являли себя в виде машин. Оригинальный биологический вид если когда и представал перед вами, то только в историческом контексте.

Видимо, они перехватили его. Он был пойман во время передачи его персонального конструкта, его мысле-разума, которую осуществлял ДжФКФ, пытаясь передать его пополненное самыми последними данными загруженное сознание назад, в имитацию войны.

Он попытался понять, насколько затруднительна эта ситуация. Если он так и не вернулся, то, по крайней мере, там знали, что возникла проблема. Но, возможно, его только скопировали, идентичная копия вернулась, и никто не подозревает о случившемся.

Он попытался вспомнить, на что способна самая современная техника; может ли связь быть абсолютно защищенной от перехвата? Тут постоянно происходили изменения. То они говорили, что перехватить сигнал незаметно для тех, кто его посылает, невозможно, а то меняли мнение и утверждали, что возможно. Даже легко. Откровенно говоря, как нечего делать.

Потом опять заводили речь о невозможности. На какое-то время.

Как бы там ни было, но он находился здесь, где не должен был находиться, и НР (или просто Н, одна биологическая Науптра, хотя он в этом и сомневался) могли перехватывать сигналы ДжФКФ, потому что некоторые из кодов, используемых ДжФКФ в протоколах, были предоставлены Науптрой (или украдены у них ДжФКФ), и передача шла незащищенной, так что НР, или Науптра, могли подслушивать, когда у них было желание.

Не так умны, как они про себя думали.

Джуф-Фуф-долбаные-Куф-Фуф.

Черт.

Он не мог понять, зачем им понадобилось облекать его в плоть, будь то в Реале или приличной имитации. Но, с другой стороны, даже если у тебя есть вся информация, иногда затруднительно найти то, что тебе на самом деле нужно. Облечение в плоть может оказаться полезным. В особенности, если то, что ты перехватил, — это какой-то малопонятный инопланетянин.

Вот кто он был для них. Инопланетянин. Инопланетянин, которого они на основе информации, содержавшейся в передаче, облекли в плоть, в той или иной мере отвечающую перехваченной ими генетической информации, — существо из плоти и крови. Он. А теперь они хотят знать правду.

— Заседание, — сказал Лагоарн-на, и на его лице появилось то, что, видимо, должно было означать улыбку. — ДжФКФ. Пангуманоид Випперс. Заговор. Война в послежизнях. Диск Цунг? Диск Цунг. — Существо кивнуло.

Черт! Они уже знали немало. Неужели он, не отдавая себе в этом отчета, сам рассказал им об этом? Что им еще надо знать? Он не видел никаких очевидных пыточных инструментов на сетке или карманах этого существа, но кто может знать?

Пожалуйста, только не пытка. Почему почти все всегда сводилось к боли? Мы — существа боли, существа страдания. Он сам проходил через это, сам мучил других. Но хватит, пожалуйста, хватит.

— Вы не беспокоиться, — сказало ему существо и сделало широкий жест, показывая вокруг. — Одна из триллион карнаций, — сообщило оно. — Квантовая. Где вы должен говорить правда. Может быть, эту.

Существо наклонило голову на бок, и Ватюэйль испытал громадное облегчение, его захлестнула волна почти безграничного удовольствия. Он знал, что им манипулируют, но ему было все равно.

Лагоарн-на не желал ему вреда, не имел намерений повредить ему. Науптра имела все права получить ту информацию, которой он владел. Они не хотели ничего, кроме правды.

Правда. Как все просто. Говори правду, и все будет гораздо проще. Не нужно помнить ничего, кроме единственного ряда фактов или утверждений. Сила простой правды — правда о правде! — поразила его, как пушечный снаряд.

На него и в самом деле снизошла благодать. Почти сексуальное ощущение.

— Что вы хотите узнать? — услышал он словно сквозь сон собственный голос.

— Пересказать заседание, — сказал Лагоарн-на и сложил на груди свои длинные, соединенные перепонками конечности, его большие немигающие глаза, казалось, заглядывали в саму душу Ватюэйля.

— Хорошо, — услышал он себя, удивляясь тому, как расслабленно и отсутствующе звучит его голос. — Сначала позвольте представиться. Меня зовут Ватюэйль. Джиорни Ватюэйль. Мое последнее звание — которое я помню — космический маршал…

Он еще никогда не получал такого удовольствия от рассказывания. Лагоарн-на оказался очень хорошим слушателем.

ГЛАВА 24

Капитан-администратор Квар-Квоачали, командир Истребителя Малого Класса ДжФКФ «Вздорная личность», как и было приказано, принял вызов адмирала-законодателя Беттлскроя-Биспе-Блиспина III в своей каюте. Адмирал-законодатель появился за своим столом, на поверхности столешницы перед ним находилась складная клавиатура. На глазах Квара Беттлскрой нажал на несколько клавиш, потом сложил изящные руки под подбородком, оставив мигать клавишу ввода на клавиатуре.

Он посмотрел на Квара, улыбнулся.

— Господин адмирал! — Квар уселся в своем кресле как можно прямее.

— Добрый день, Квар.

— Спасибо, господин адмирал! Чему обязан такой честью?

— Квар, мы ведь никогда не были на связи, верно?

— Нет, господин адмирал! Приношу за это свои извинения. Я всегда надеялся…

— Принято. Так вот, я подумал, что мы могли бы вступить в новую фазу наших профессиональных отношений, а с этой целью, я думаю, я должен посвятить вас в некоторые наши планы касательно корабля Культуры «Гилозоист».

— Господин адмирал, для меня это большая честь!

— Не сомневаюсь. Дело в том, что «Гилозоист» только что получил сведения о том, что на фабрикации Диска идет несанкционированное изготовление кораблей.

— Я понятия не имел, господин адмирал!

— Я знаю, Квар. Это было сделано намеренно.

— Господин адмирал?

— Это не имеет значения. Я буду откровенен, Квар. Мы должны предпринять меры против корабля Культуры; по меньшей мере, вывести его из строя, а может быть, и полностью уничтожить.

— Господин адмирал, вы хотите сказать: атаковать его?

— Ваша проницательность и тактическое чутье, как всегда, удивляют меня, Квар. Да, я веду речь об атаке.

— Корабля… Культуры, господин адмирал? Мы уверены?

— Мы абсолютно уверены, Квар.

Квар сглотнул слюну.

— Господин адмирал, — сказал он, еще больше выпрямляясь на своем стуле, — я и другие офицеры на борту «Вздорной личности» в вашем полном распоряжении. Но насколько я понимаю, корабль Культуры недавно был возвращен в район Пропускного Объекта Контакта на Диске.

— Он по-прежнему там и находится, Квар. До настоящего момента нам удавалось удерживать его там с помощью административных закорючек, но теперь он снова собирается покинуть этот район.

— Господин адмирал! Как я уже сказал, я и другие офицеры на «Вздорной личности» в вашем распоряжении. Однако мы — и я уверен, что господину адмиралу известно об этом, — с нашим сестринским кораблем «Заголовок руины» расположены на дальней стороне Диска от Пропускного Объекта. Нам потребуется…

— Конечно, я знаю это, Квар. В отличие от вас я не полный идиот. И я могу сообщить вам, что неподалеку от вас на некотором расстоянии — вне пределов действия вашего сканера — находится еще один наш корабль.

— Находится, господин адмирал?

— Да, Квар.

— Но я полагал, что мне известна полная диспозиция нашего флота, господин адмирал.

— Я знаю. Но здесь находятся два флота ДжФКФ, Квар, и расположенный рядом с вами корабль — часть этого тайного флота, нашего военного флота.

— Нашего военного флота, — повторил Квар.

— Нашего военного флота. И когда мы будем атаковать корабль Культуры, все должно выглядеть так, будто его атакует кто-то другой, а не мы, и один из самых надежных способов сделать так, чтобы это выглядело убедительно, — одновременно подвергнуть атаке и один из наших собственных кораблей, даже предпочтительно полностью его уничтожить. Понимаете, на войне иногда неизбежны жертвы, Квар. Такова, к сожалению, горькая правда. Нам необходимо уничтожить один из наших собственных кораблей.

— Необходимо, господин адмирал?

— Да, Квар.

— И… «Заголовок руины», господин адмирал?

— Нет, не «Заголовок руины», Квар. Но рядом.

— Господин адмирал?

— Прощайте, Квар, удовольствие, которое получаю я, не идет ни в какое сравнение с той малостью, что почувствуете вы. — Адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III разъединил руки под подбородком и поднес один изящный наманикюренный палец к мигающей клавише ввода.

Капитан-администратор Квар-Квоачали на миг ощутил чрезвычайно яркую вспышку света вокруг него и сильный жар.

Широкий, хищного вида летательный аппарат нырнул, соскользнул на одно крыло, потом на другое, с ревом понесся над широкой мелкой рекой, распугивая животных по берегам и рыбу на мелководье между гравийными отмелями. Верхолет полетел, повторяя рельеф местности, низко над землей всего в нескольких метрах над верхушками деревьев вдоль дороги, протянувшейся на девяносто километров отсюда — от границы имения Эсперсиум — до громадного торообразного особняка в центре.

Дорога лежала длинной, плотной тенью на холмистых пастбищах с одной стороны, а верхушки деревьев были подсвечены красноватым солнцем, поднимающимся над горизонтом сквозь слои туманистых облаков.

Вепперс сидел на одном из сидений для охотников в хвостовой части верхолета и смотрел сквозь невидимый барьер на восходящее солнце поздней осени. Некоторые высокие башни Убруатера, слабо мерцая вдали, отражали первые прямые лучи этого дня.

Он посмотрел на лазерное ружье перед собой — оно было включено, но все еще сложено. Он находился один в стрелковом отсеке, не хотел, чтобы кто-то был рядом с ним. Даже Джаскен остался с остальной его свитой в главном пассажирском отделении. Из листвы внизу, роняя перья и поднимая вихрь листьев вокруг себя, выпорхнула какая-то большая птица. Вепперс схватил было ружье, но его рука безвольно соскользнула с приклада, и птица, бешено махая крыльями, улетела прочь.

Он знал, что это плохой знак — потеря желания к охоте. Вернее, к стрельбе. Вряд ли это можно было удостоить названия «охота». Это, как он чувствовал теперь, можно было назвать охотой с большой натяжкой. Использовать низколетящий аппарат, чтобы вспугивать птиц, а затем их расстреливать. Но хоть и с натяжкой, это была полезная охота. Ему необходим был этот предлог. Ему нужны были эти дороги. Он почувствовал тяжесть, когда верхолет стал набирать высоту, огибая холм.

Все это теперь заканчивалось. Что ж, он всегда знал, что настанет день, когда это закончится.

Он смотрел на ландшафт, разворачивающийся внизу, и теперь ощутил что-то вроде невесомости, когда верхолет, преодолев вершину холма, стал терять высоту. Потом снова тяжесть — они полетели горизонтальным курсом. Теперь Убруатер за холмом был совсем не виден, и восходящее солнце скрылось за хребтом на востоке.

Вепперс чувствовал усталость, беспокойство. Может быть, ему нужно было просто трахнуть кого-нибудь из своего гарема. Он вспомнил Сапултрайд, Кредерре, оседлавшую его и деловито раскачивающуюся туда-сюда на этом самом сиденье всего… сколько? десять-одиннадцать дней назад? Может быть, Плер? Или какую-нибудь другую? Или пусть две девицы потрахаются у него на глазах. Это, как ни странно, иногда успокаивает.

Но почему-то сама мысль о сексе вызывала у него сейчас отвращение. И это тоже было плохим знаком.

Может быть, массаж. Он мог бы вызвать Херрита — пусть помнет его, разгладит его ткани, прогонит заботы. Вот только он знал, что и это ему не поможет. Может быть, поговорить со Скефроном, его советником по использованию стимуляторов. Нет, наркотики тоже ему не помогут. Черт побери, он сегодня и в самом деле был не в настроении. Неужели ничего нельзя придумать?

Ничего, кроме как покончить со всем этим, подумал он. Это нервы давали о себе знать. Он был богатейшим, влиятельнейшим человеком во всей этой сраной цивилизации, гораздо более богатым и влиятельным, чем кто-либо когда-либо — в разы. И тем не менее нервы не давали ему покоя. Ведь то, во что он теперь ввязался, могло сделать его гораздо богаче и влиятельнее, чем прежде, или — что было вполне вероятно — покончить с ним, погубить, сделать нищим, обесчестить.

Он и прежде всегда волновался перед всяким крупным предприятием, когда события походили к кульминационному моменту. Но такого уже давно с ним не случалась.

Это было безумие. Что он затеял — решил рискнуть всем? Никогда нельзя рисковать всем, нужно рисковать минимумом. Ты можешь рассказывать о том, что риск — благородное дело, всяким идиотам, которые думают, что ты разбогател, поставив на карту все, но сам ты при этом сводишь свои риски к абсолютному минимуму. В таком случае, если ты совершаешь ошибку (а ошибки совершают все: не ошибается только тот, кто ничего не делает), она не оборачивается для тебя катастрофой. Пусть другие губят себя (на руинах чьего-то богатства всегда можно было неплохо поживиться), но сам ты не должен делать крупные ставки в игре.

Вот только сейчас он поставил на карту все.

Вообще-то он делал что-то в этом роде и раньше; эта сделка с космическим зеркалом, в которую он влез вместе с Граутце, могла обанкротить его и все их семейство, если бы он вовремя не понял, что происходит, и не повернул дело к своей выгоде. Именно поэтому ему и пришлось подставить Граутце, чтобы в случае, если разразится катастрофа, то вся вина и бесчестье легли бы на семью Граутце, а не его.

Вообще-то вначале у него и в мыслях не было каким-то образом повредить Граутце, если дела пойдут не так, но потом он понял, что тот самый механизм, который он запустил для самозащиты на тот случай, если события будут разворачиваться по плохому сценарию, вполне может удвоить его прибыль, если все пойдет по плану, и тогда он сможет получить все деньги, все доли, все компании, инструменты и влияние. Искушение было слишком велико, и он не смог ему воспротивиться. Граутце должен был сам во всем этом разобраться, но он не разобрался. Оказался слишком доверчивым. Слишком простодушным. Был слишком ослеплен дружбой, которую считал нерушимой. Или, по меньшей мере, взаимной. Глупец.

Дочурка этого бедолаги оказалась вполне себе безжалостной, как оно и полагается. Вепперс погладил свой нос. Кончик уже почти отрос, хотя он все еще был тонковат, красноват и на ощупь слишком чувствительный. Он все еще чувствовал зубы этой маленькой сучки у себя на носу, как они вгрызаются в него. Его пробрала дрожь. Он с тех пор не был в оперном театре. Ему необходимо вернуться, снова появиться на публике, а то у него это перейдет в какую-нибудь дурацкую фобию. Как только его нос полностью заживет.

Сделка будет завершена, все пройдет гладко, и он станет еще богаче, чем прежде. Потому что он — то, что он есть. Победитель. И пошли все в жопу. У него все всегда выходило в прошлом, выйдет и на этот раз. Ну, хорошо, военный флот был обнаружен на несколько дней раньше, чем они рассчитывали, но это не такая уж катастрофа. И он был прав, что не раскрыл все карты. Он пока не сказал этому порученцу Беттлскроя, что будет объектом атаки. И не скажет. Пока корабли не будут в полной готовности. А они будут. Они уже слишком близки к завершению — этот процесс никто не в силах остановить. С миссией Культуры на Диске разберутся. И, безусловно, даже корабль Культуры, который сейчас на подходе, может быть нейтрализован. Он надеялся, что эти кретины ДжФКФ знают, что делают. Правда, с другой стороны, они то же самое могли думать и про него.

Так что не беспокойся, не паникуй, держи хвост пистолетом. Все подготовь со своей стороны и имей мужество довести задуманное до конца, чего бы это ни стоило. Стоимость не имеет значения, если ты можешь платить, а вознаграждение будет неизмеримо больше потраченного.

Он протянул руку, выключил лазерное ружье и откинулся к спинке. Нет, он явно не хотел охотиться, трахаться, дуреть или что-то еще.

И вообще, ему сейчас хочется только вернуться домой. Ну, с этим было проще.

Он нажал на кнопку в рукоятке кресла.

— Господин Вепперс? — раздался голос пилота.

— Оставим движение по рельефу, — сказал он женщине. — Домой как можно скорее.

— Слушаюсь.

Верхолет начал немедленно подниматься над дорогой внизу. На несколько мгновений он опять почувствовал тяжесть, но потом аппарат снова лег на горизонтальный курс.

Сначала была вспышка. Он видел, как она осветила ландшафт внизу под верхолетом, и подумал, что, вероятно, прореха в облаках совпала с провалом между зубьями горной гряды на востоке, и сюда просочился мощный солнечный луч, ярко осветивший деревья и холмы внизу. Свет, казалось, мигнул, потом стал ярче, еще ярче, и все это менее чем за секунду.

— Радиационная трево… — начал говорить синтезированный голос.

Радиационная? Какого черта?..

Верхолет подбросило, как цунами подбрасывает лодчонку. Вепперса так вдавило в кресло, что он услышал собственные непроизвольные стоны и охи, когда из его легких вышибло воздух. Мир внизу — внезапно ставший безумно ярким — внезапно начал вращаться, как пустые ведерки из-под флуоресцирующей краски вокруг сливного отверстия. Раздался оглушительный грохот, родившийся словно в центре его черепа. Перед ним мелькнула пелена туч, нижняя поверхность которых была ослепительно подсвечена снизу, потом далекие, слишком яркие холмы и лес, потом — на одно мгновение — огромное кипящее облако огня и дыма, поднимающееся на мощном темном стволе над массой тьмы, пробитой пламенем.

Он услышал то, что, вероятно, было криками, треск, грохот, удары. Вид сквозь сверхпрозрачное стекло неожиданно затуманился, словно на стекло набросили тонкую сеточку. Он опять почувствовал невесомость, а потом его чуть не бросило на потолок или на растрескавшееся сверхпрозрачное стекло, но кресло, казалось, удержало его.

От невыносимого рева на глазах у него словно появилась красная поволока, и он потерял сознание.

Йайм Нсокий сделала свои первые самостоятельные шаги. Хотя на ней была просторная одежда, она странным образом чувствовала себя обнаженной без поддерживающей пены, в которой находилась в течение последних нескольких дней.

Кости в ее ногах казались слишком чувствительными и немного побаливали. Каждый глубокий вдох болью отдавался в ее груди, а позвоночник, казалось, потерял подвижность. Только руки вроде бы действовали нормально, хотя мышцы ослабели. Она дала команду своему организму отключить все блокирующие боль функции, чтобы понять, насколько плохо обстоят ее дела. Ответ был: не слишком плохо. Она сможет обходиться без болеутоляющих секретов.

Рядом с ней, осторожно меряющей шагами мягко освещенную гостиную корабля «Не тронь меня, я считаю», шел Химеранс, корабельная аватара. Это было высокое худощавое существо с очень низким голосом и совершенно безволосой головой. Химеранс осторожно поддерживал ее под локоток.

— Вы можете это не делать, — сказала она.

— Не согласен, — ответил он. — Я чувствую, что должен. Отчасти это моя обязанность. Я сделаю, что смогу, чтобы вы поскорее пришли в норму.

«Не тронь меня, я считаю» оказался ближайшим кораблем к «Бодхисаттве», когда тот был атакован Непадшим Булбитианцем, к которому направлялся с полурегулярным залетом, во время которого он привозил смену и забирал отбывших свой срок, чтобы доставить их на Забытый ВСК «Полное внутреннее отражение». По чистой случайности роль корабля-шаттла, связующего ВСК с Булбитианцем, на этот раз исполнял он, а не какой-либо другой корабль — такие рейсы по очереди осуществляли три других корабля. В данном случае пассажиров по пути на Булбитианца на корабле не было — «Не тронь меня, я считаю» должен был только забрать людей оттуда. Когда был подан сигнал и произошел абляционный выброс, свидетельствующий о том, что какой-то корабль неподалеку терпит бедствие, «Не тронь меня, я считаю» изменил курс, чтобы выяснить, что произошло, и предложить помощь.

— У вас еще сохранилось изображение Ледедже И'брек? — спросила Йайм у корабля некоторое время назад, как только смогла это сделать. Корабль заменил ровного, как галечник, автономника на Химеранса, гуманоидную аватару, которая вот уже десять лет как не использовалась. Когда Химеранс кивнул, она так и ждала, что с его плеши посыплется пыль.

— Да, — ответил он. — Только в виде изображения.

— Могу я его увидеть?

Аватара нахмурилась.

— Я обещал не показывать ее изображения никому, если на то не будет ее ясно выраженного разрешения, — ответил он. — Я бы хотел не нарушать своего обещания, если только не возникнут обстоятельства, которые… в силу их оперативной важности не вынудят меня нарушить его. Вам его непременно нужно видеть? Имеется множество высококачественных изображений госпожи И'брек в сичультианских медиа и других легко доступных средствах. Хотите увидеть некоторых из них?

Она улыбнулась.

— В этом нет нужды. Я их видела. Мне просто было любопытно. Мне нравится, что вы держите слово.

— Почему она вас интересует? — спросил корабль.

Йайм уставилась на него. Но он, конечно же, ничего не знал о том, что случилось с Ледедже. Прислужник — мальчик на побегушках — у завзятого отшельника, одного из Забытых ВСК, он, естественно, был вне тех сетей, которые включали подробную информацию о Сичульте.

— «Бодхисаттва» вас не проинформировал?

— Сразу же как только я его спас, он попросил меня на полной скорости мчаться к Сичультианскому Энаблементу, что я и делаю, хотя и с оглядкой на ситуацию, которая вроде бы развивается здесь. «Бодхисаттва», кстати, сказал, что вы, возможно, объясните причины такой спешки. — Аватара улыбнулась. — Похоже, у меня сложилась репутация такой эксцентричной личности, что корабль полагает, будто я скорее уступлю просьбе гуманоида, чем своего брата корабля. Я об этих причинах не имею ни малейшего понятия.

Она рассказала, что Ледедже была убита Джойлером Вепперсом, а потом реконфигурирована на борту корабля «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», откуда ее похитил корабль класса «Ненавидец» «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений». Было сделано предположение, что она направляется на Сичульт, вполне вероятно, имея в виду убийство и месть.

— Ведь это вы внедрили ей невральное кружево, правда? — спросила Йайм. Химеранс изумленно посмотрел на нее.

— Да, — ответила аватара. — Да, это сделал я. — Он пожал плечами. — Она попросила сделать ей сюрприз, а мне не пришло в голову ничего другого, что могло бы улучшить качество ее жизни и было бы в моих возможностях. Я и представить себе не мог, что это приведет к нынешним событиям. Я полагаю, господин Вепперс сохраняет то же влиятельное положение, что и прежде.

— Даже более влиятельное. — Она рассказала о Цунгариальном Диске и надвигающейся кульминации конфликта в связи с борьбой за Ады.

И тогда, чувствуя свою ответственность за все это, «Не тронь меня, я считаю» решил завершить миссию, которую предприняли Йайм и «Бодхисаттва» и доставить Йайм туда, куда ей нужно, чтобы найти Ледедже И'брек. Разум «Бодхисаттвы» тоже отправлялся с ними на борту «Не тронь меня, я считаю». Два Разума решили, что не будут тратить время, выходя на рандеву с другим кораблем, а лучше извлекут, что возможно, из обломков «Бодхисаттвы» и выкинут остальное. Коробкообразный автономник с «Бодхисаттвы» парил у другого локтя Йайм, готовый подхватить ее, если она покачнется в этом направлении.

— В данных обстоятельствах и в настоящий момент, — сказал автономник, — в любом случае предпочтительнее, если мы окажемся в объеме Сичультианского Энаблемента в боевом корабле, а не в скромном Экспедиционном Корабле Контакта. — Он выплыл немного вперед и чуть наклонился, словно чтобы мимо Йайм посмотреть на гуманоидную аватару. — Наш друг будет вечно благодарен за это Покойне.

— Не преувеличивайте мои возможности, — проворчала аватара. — Да, я все еще в некотором роде боевой корабль, но старый и, по всеобщему мнению, эксцентричный. В сравнении с тем, на чем, похоже, находится госпожа И'брек, я просто жалкая букашка.

— Да-да, вы говорите о пикете, — сказала Йайм. — Он уже, вероятно, добрался до места.

— Почти, — ответил Химеранс. — Его от объема Энаблемента и Цунгариального Диска отделяют несколько часов, если он туда направляется.

— Как раз вовремя для вспышки гоп-материи, — сказал корабельный автономник. — Уж слишком как-то все одно к одному. Очень надеюсь, что мы не имеем к этому отношения.

— Говоря «мы», вы кого имеете в виду — Культуру, Ресторию или ОО? — спросила Йайм. Ее чуть качнуло, когда она дошла до конца гостиной и повернулась. Аватара и автономник помогли ей удержать равновесие.

— Хороший вопрос, — сказал автономник. Его, казалось, вполне устраивает давать оценку вопросам, не утруждаясь ответами.

— А как насчет Булбитианца? — спросила она.

Автономник ничего не ответил. Спустя несколько секунд аватара сказала:

— Около восьми часов назад Булбитианцу нанес визит Быстрый Пикет «Никто не знает, что на уме у мертвецов». Он почтительно попросил объяснить, что случилось с «Бодхисаттвой» и с вами. Булбитианец ответил, что он ничего не знает не только об этой атаке, но и вообще о вашем визите. К нашему вящему беспокойству, он также отрицает, что на нем когда-либо были культурианские миссии Рестории и Нумины. Он вообще утверждает, что за свой век не помнит на себе каких-либо инопланетных гостей.

Быстрый Пикет позволил себе не согласиться с этим и попросил разрешения на вход, чтобы найти персонал Культуры, который, насколько ему известно, находился на Булбитианце всего два дня назад. Когда ему было отказано в этом, он попросил разрешения послать своего представителя для проверки. И в этом ему тоже было отказано. Все сигналы с Булбитианца почти сразу же после атаки на «Бодхисаттву» прекратились, и никакие сигналы с Быстрого пикета не получили ответа.

«Они все мертвы, — подумала Йайм. — Я это знаю. И причина их смерти — я».

— После этого «Никто не знает, что на уме у мертвецов» вышел из атмосферного конверта Булбитианца, — продолжал Химеранс, — но оставил небольшого корабельного автономника с высокой степенью защиты от обнаружения. Автономник попытался проникнуть на Булбитианца без разрешения, используя более мелкие автономники, ножевые и разведочные ракеты, эПыль и всякое такое. Все они были уничтожены. Попытка Быстрого пикета телепортировать сенсорный аппарат непосредственно в Булбитианца тоже не увенчалась успехом и имела следствием атаку Булбитианца на Быстрый Пикет.

Будучи настороже и имея (в прошлой инкарнации он был Универсальным Наступательным Кораблем) гораздо большие военные возможности, чем «Бодхисаттва», Быстрый Пикет не получил повреждений в ходе атаки Булбитианца и отошел на безопасное расстояние, чтобы вести наблюдение за этой сущностью и ждать прибытия ВСК «Океанический» класса «Экватор», который находится в пяти днях пути. Есть все основания полагать, что корабль класса «Континент», имеющий отношение к ОО, также находится в пути, хотя он не афиширует время своего прибытия.

Другие виды/цивилизации, имеющие персонал на борту Булбитианца, также сообщают, что у них нет контакта с их людьми, и подозревают, что эта космическая сущность их убила.

Йайм остановилась, посмотрела на Химеранса, потом на худосочного автономника «Бодхисаттвы», который — наряду с Разумом — вместе с немногочисленными другими компонентами был сочтен достаточно ценным и извлечен из обломков почти полностью уничтоженного корабля.

— Значит, все они мертвы? — спросила она пустым голосом. Она вспомнила изящную пожилую госпожу Фал Двелнер и ужасно серьезного, пережившего множество реинкарнаций господина Нопри.

— Весьма вероятно, — ответил автономник. — Мне очень жаль.

— Это из-за нас? — спросила Йайм, которая снова неуверенно двинулась дальше. — Мы стали причиной этого? — Она остановилась. — Я стала причиной этого? — Она покачала головой. — Было что-то такое, — сказала она, — какой-то вопрос, какой-то… я каким-то образом возбудила в нем враждебность. Каким-то своим словом или поступком… — Она тихонько постучала себя костяшками пальцев по виску. — Что это могло быть, черт побери?

— Вероятно, мы несем какую-то коллективную техническую ответственность, — сказал автономник. — Хотя, откровенно говоря, приведение Булбитианца в неустойчивое психическое состояние вряд ли может быть доказательством чьей-либо вины. Тем не менее нам определенно предъявят обвинение уже упомянутые виды и цивилизации, у которых были свои люди на этом Булбитианце. Тот факт, что сама эта сущность виновата в неспровоцированной атаке и что мы стали ее первыми жертвами — и практически были на волосок от гибели, — похоже, ничего не значит, и предъявить нам обвинение не составит никакого труда.

— Вот беда, — вздохнув, сказала Йайм. — Что, будет следствие?

— Возможно, и не одно, — ответил автономник обреченным голосом.

— Прежде чем мы станем думать о последствиях, — сказал Химеранс, откашлявшись, — мы должны решить, что нам делать сейчас.

— Нашим приоритетом по-прежнему остается госпожа И'брек, — сказал автономник «Бодхисаттвы». — Возможно, быстро приближается тот момент, когда действия или решения одного человека перестают иметь какое-либо значение, но пока мы еще можем надеяться оказать влияние на события через эту даму, если нам удастся ее найти.

— И конечно, — сказал Химеранс, — действия и решения господина Вепперса почти наверняка оказывают влияние на события. И весьма значительное влияние.

— Как и действия и решения госпожи И'брек, — сказала Йайм, разворачиваясь в дальнем конце гостиной и направляясь в обратную сторону. На этот раз она даже не пошатнулась. — Если ей удастся подойти к нему на расстояние выстрела в упор или чего-то такого.

— Согласно последним сообщениям из Сичульта, Вепперс находился в месте, которое называется Пещерный город Йобе. Это на планете Вебезуа в Чунзунзанском вихре, — сказал автономник.

— Вот, значит, где, — проговорил Химеранс, потом помолчал немного. На его лице появилось удивленное выражение. — Культурианская миссия Рестории, подавляющая вспышку гоп-материи, только что обнаружила, что на Цунгариальном Диске идет строительство новых кораблей, — сказал он.

— И сколько их? — спросила Йайм.

Ответил ей автономник «Бодхисаттвы».

— Пока что по одному в каждой фабрикарии, которые они проверяли, — ответил он.

Йайм остановилась.

— И сколько они проверили? — спросила она, переводя взгляд с аватары на автономника.

— Пока что около семидесяти, — сказал Химеранс.

— По возможности проверяли разнесенные по всему диску, — сказал автономник. — Для репрезентативной выборки.

— Это означает что?.. — начала было Йайм.

— Что, вероятно, строительство кораблей идет во всех фабрикариях, — сказал автономник.

— Во всех? — Йайм почувствовала, как ее глаза широко раскрылись.

— Наверняка в очень большой части из трех миллионов фабрикарий, — сказал автономник.

— Боже мой, — воскликнула Йайм, — кому может понадобиться три миллиона кораблей?

— Тому, кто предполагает начать войну, — ответил автономник.

— С таким количеством кораблей ее вполне можно и закончить, — сказал Химеранс.

— И тем не менее, нам лучше всего туда поторопиться, — сказал автономник.

— Пора включать скорость, — сказал Химеранс. Потом кивнул в сторону загоревшегося настенного экрана в дальнем конце гостиной. На экране появились побитые обломки «Бодхисаттвы», плывущие в поле «Не тронь меня, я считаю». На экране искалеченный корабль не казался столь уж безнадежно выведенным из строя. Немного поцарапанный, побитый, помятый — не больше. Самые серьезные повреждения имели место внутри. — Последняя команда автономников готова к выходу, — сообщил Химеранс. — Предлагаю забыть о переднем стрессоре удаленного действия.

— Согласен, — проговорил автономник. Маленькая машина неподвижно висела в воздухе, отчего возникало полное ощущение, что она вглядывается в обломки корабля на экране.

— Я думаю, команду должны отдать вы, — сказал Химеранс.

— Конечно, — отозвался маленький автономник.

Погруженная в дымку сияющая стена охватного поля приблизилась к искалеченному кораблю, обтекла его и оставила снаружи наедине с далекими звездами. Картинка переключилась на пространство за полем, где парило безжизненное и обнаженное тело «Бодхисаттвы», совершенно не защищенное ни полями, ни щитами. Корабль медленно отчаливал, оставался позади.

— Ну вот, — сказал автономник.

«Бодхисаттва» вздрогнул, словно пробуждаясь от долгого сна, а потом стал медленно распадаться на части, словно на ожившей схеме сборки-разборки. На мгновение вокруг него появилось сферическое зеркальное поле, а потом, когда оно исчезло, корабль засверкал, все его части засияли на их глазах, загораясь все ярче и ярче; горение происходило без пламени, аккуратно, ничто не взрывалось, но материал корабля раскалялся все сильнее, и этот чистый огонь бушевал до тех пор, пока его интенсивность не начала спадать, а когда он погас совсем, от корабля не осталось ничего, кроме медленного светового излучения, устремляющегося во всех направлениях к далеким солнцам.

— Что ж, — сказал автономник «Бодхисаттвы», поворачиваясь к Йайм и аватаре. — Я думаю, полный вперед.

Химеранс кивнул. Звезды на экране поплыли.

— Поля на голом корпусе минимальны, — сказал он. — В течение приблизительно сорока минут достигнут скорости, опасной с точки зрения скелетного вытяжения.

— Когда мы будем на месте? — спросила Йайм.

— Восемнадцать часов, — сказал Химеранс. Аватара уставилась на экран. — Пожалуй, нужно проверить мои инструкции, посмотреть, помню ли, как действовать в роли боевого корабля. Вероятно, все, что нужно делать. Подготовить щиты, откалибровать эффекторы, изготовить боеголовки — всякое такое.

— Могу я чем-нибудь? — начала было Йайм, но сразу же поняла, насколько нелепым может показаться кораблю ее предложение. — Да нет, ничего, — сказала она, взмахнув рукой — это движение отозвалось болью в ее теле.

Аватара только улыбнулась ей.

Он пришел в себя и ощутил какое-то деловитое спокойствие. Откуда-то доносилось позванивание, действующее на нервы побикивание и что-то еще, пока не поддающееся опознанию, но все это было ужасно приглушенным, словно источники этих звуков находились в другом конце очень длинного туннеля и ему тут на самом деле не о чем было волноваться. Он открыл глаза и огляделся, но понять ничего не смог. Он снова закрыл глаза. Потом решил, что лучше бы этого не делать. Случилось что-то плохое и, может быть, еще не закончилось. Он должен быть начеку, держать глаза открытыми, видеть, что происходит вокруг.

Он ощущал какую-то странную тяжесть, словно его вес целиком приходился на голову, шею и плечи. Повернул голову в одну сторону, в другую.

Проклятье. Он понял, где находится. Он был в задней части верхолета. Весь этот темный, перевернутый хаос вокруг него был остатками летательного аппарата. Что за херня случилась?

Он лежал на сиденье, на котором находился, когда случилось то, что случилось. Он хотел тряхнуть головой, чтобы в голове прояснилось, но решил, что не стоит этого делать. Он поднес руку к лицу, потрогал. Липко. Посмотрел на руку. Это была кровь. Дышал он тяжело.

Ноги его торчали, указывая наверх, в небо, которое он все еще мог видеть через помятые остатки задней палубы верхолета. Там, где должно было быть сверхпрозрачное стекло, вроде бы ничего не было. С облачного темного неба что-то падало на него, вокруг него. Черное и серое. Сажа и пепел.

Он вспомнил огненный шар, который увидел мельком.

Что это было — ядерный взрыв?

Неужели какой-то факер пытался уничтожить его ядерным взрывом?

Неужели какой-то адский хер пытался уничтожить его в его собственном верхолете над территорией его собственного имения?

«Сука хренова», — сказал он. Собственный голос показался ему тяжелым, неразборчивым и далеким.

Никаких серьезных повреждений у него вроде бы не было, никаких переломов. Он посмотрел перед собой (да, ему было больно, словно от ушибов), потом приподнялся на своем кресле, головой вверх, цепляясь за лазерное ружье (все еще включенные сигнальные огоньки продолжали мигать), чтобы не упасть на перегородку, которая теперь была так наклонена, что скорее стала полом, чем стеной.

Он с трудом встал и теперь стоял, покачиваясь, стряхивая грязь, осколки стекла, сгустки крови с одежды. Ну и дела. Он посмотрел на сажу и пепел, которые все еще падали вокруг него сквозь пространство, в котором раньше находилось сверхпрозрачное стекло. Он должен выбраться отсюда, иначе его засыплет. Стряхнул сажу и пепел с волос. Долбаная радиоактивная дрянь — он был в этом уверен. Когда он выяснит, кто несет ответственность за это, он с этих сук кожу сдерет заживо, поливая их раствором соли. Кого же ему подозревать? Собирался ли кто-нибудь лететь с ним, но в последнюю минуту отказался? Он никого не мог вспомнить. Все были здесь. Вся его свита, все люди.

Он посмотрел на дверь, закрывающую от него остальную часть верхолета, потом попытался снять лазерное ружье со стойки, но в конечном счете отказался от этой затеи.

Похоже, верхолет зарылся носом в землю. Это означало, что пилоты, скорее всего, мертвы. Сколько человек осталось в живых в пассажирском отсеке? Если только осталось.

Он потащил дверь, — скорее теперь не дверь, а крышку люка, — но она не открывалась. Ему пришлось опуститься на колени и действовать обеими руками, чтобы открыть ее. При этом он порезал палец о рваный кусок металла. Слизал кровь с пальца. «Словно какое животное, — подумал он. — Животное». Содрать кожу живьем — это еще будет легкое наказание для того, кто сделал это. Нет, он придумает что-нибудь похуже. Наверно, есть специалисты, с которыми можно проконсультироваться.

Он спустился в темноту под протестующую, скрипящую дверь.

— Что происходит с моими глазами? — Это прозвучало как крик, вопль, а не спокойный вопрос, который она хотела задать. Глаза у нее болели, их словно выдавливало.

— Костюм готовится закачать пену под щиток, — трескучим голосом сказал он. — Сначала нагнетается давление, чтобы пена резко не ворвалась внутрь. Вы же не хотите, чтобы у вас отошла сетчатка?

— Как и всегда, спасибо за предупреждение.

— Как и всегда, мои извинения. С предупреждениями у меня плоховато. Прискорбно. Сохранять вас, людей, целыми и невредимыми — такой тяжкий труд.

— Что происходит сейчас?

— Костюм будет использовать свой невральный индуктор, чтобы передавать изображения с экрана прямо вам в мозг. У вас изображение будет двоиться, пока глаза еще видят и происходит калибровка.

— Я спрашиваю, что происходит снаружи — с другим кораблем.

— Он обдумывает мое последнее сообщение, которое в основном сводилось к следующему: «Прекратите преследовать меня, иначе буду рассматривать вас как враждебный объект». Переконфигурировал профиль на более оборонительный. Я дал ему полминуты на принятие решения. Вероятно, слишком большая щедрость. Это один из моих недостатков.

— Угу.

Ледедже смотрела на восьминогую снежинку, уже не понимая, то ли она видит ее глазами сквозь щитки шлема или каким-то образом непосредственно своим зрительным центром, который принимает картинку через костюм. Изображение снова задрожало.

— Что?..

— Видите? — сказал корабль. — Слишком много ему дал. Он даже не использовал полминуты целиком.

— И что же он сделал?

— Этот факер попытался меня заарканить, вот что. Сказал, чтобы я развернулся и ждал абордажа с их стороны, если использовать классический термин. По его словам, он подозревает, что я — часть некой инфекции роильщиков. Это удивительно, чтобы не сказать — невероятно. Он не лишен оригинальности, — радостным голосом проговорила аватара. — К тому же он включил глушилку связи, отрезал меня от внешнего мира. А это совсем не по-соседски. Еще это означает, что он очень большой и имеет массу возможностей или что он действует не в одиночку и поблизости есть еще как минимум три корабля. Я мог бы их обнаружить, к тому же я мог бы пробить заглушку, но это означало, что я должен был бы перестать прикидываться малюткой Палачом. — Корабль издал вздох. — Придется запенить вас, детка. Закройте глазки.

Она закрыла глаза, почувствовала, как давление и температура на ее веках немного изменились. Она осторожно попыталась снова открыть веки, но оказалось, что они словно склеены. Дезориентировало ее то, что изображение, которое поступало в мозг, совершенно не изменилось.

— Я… — начала было она.

— Теперь ваш рот.

— Что?

— Ваш рот.

— Как я смогу говорить с вами, если закрою рот?

— Вы вначале его не закрываете; вы его открываете так, чтобы туда прошла другая пена; обволакивает ваше горло углеродным волокном, чтобы его не перекрывало при высоких ускорениях. Потом вы его закроете, укрепляющая пена заполняет ваш рот, а другая порция пены делает то же самое с вашим носом; дышать вы сможете нормально, но вот говорить — тут вы правы — не сможете. Вы должны будете думать словами — горловая подвокализация вам поможет. Откройте рот, пожалуйста.

— Мне это не нравится. Все это какое-то… насильственное. Вы можете понять, что с моим прошлым меня это не может не беспокоить.

— И снова мои извинения. Мы всегда можем от этого отказаться, но тогда мы не сможем маневрировать с той резвостью, которая может понадобиться, чтобы вы и я остались живы. Потенциально это означает смерть или дискомфорт. Смерть или травма. Или я бросаю вас в модуле и…

— Да делайте уже это! — чуть не закричала она. — Я всегда смогу посоветоваться с юристом, — пробормотала она.

Теплая пена заполнила ей рот. Она почувствовала, как от пены — или чего-то, где-то — немеют ее рот, горло; она не задыхалась, не чувствовала, куда именно проникает пена.

— Молодец, — сказал корабль. — А теперь, Ледедже, закройте рот. Никакой дерготни. Наши преследователи дают нам время на принятие решения, но времени у нас достаточно. Гммм. Наконец-то какая-то идентификация. ДжФКФ. Сюрприз.

Она закрыла рот, ощущая языком теплую пену. Что-то начало щекотать у нее в носу, потом и это ощущение исчезло.

«Порядок! — беззаботно объявил корабль. Голос его зазвучал прямо у нее в голове. — Вот теперь вы в полной готовности. Попытайтесь транслировать, а не говорить».

«Кааа эооо? От чеерр».

«„Как это?“ Вы пережимаете с подвокализацией. Вы просто делайте это. Не думайте».

«Ну, так как это?»

«Идеально. Ну, видите, как легко. Вот теперь мы можем начать себя вести, как настоящий боевой корабль!»

«Здорово».

«Все будет хорошо».

«Что сейчас происходит?»

Изображение, которое она получала, стало изменяться. Черная снежинка метнулась в сторону, потом снова медленно вернулась в центр. Потом она метнулась в другую сторону и снова медленно вернулась в центр. Пока что Ледедже ничего не чувствовала. Если корабль и совершал какие-то крутые маневры, то он предпринимал меры, чтобы ускорение физически на ней никак не сказывалось. Пока все шло идеально гладко. Она подозревала, что это обманчивая ситуация.

«Я своими скромными способностями корабля класса „Палач“ пытаюсь оторваться от них, — ответил ей корабль. — Немного энергичнее, чем это мог бы настоящий „Палач“, но это все еще должно выглядеть правдоподобно — большинство этих старых кораблей подверглись серьезной модернизации. Им должно казаться, что я пытаюсь от них убежать. Увеличиваю тягу импульсных установок и делаю серию резких поворотов».

Ледедже поймала себя на том, что хватается за что-то руками, хотя и совершенно не понимает за что. Изображение черной снежинки исчезло. Потом она увидела ее где-то сбоку, и снежинка начала медленно возвращаться в центр, потом мигнула, исчезла и оказалась в другом углу поля ее зрения. Она по-прежнему ничего не чувствовала. Еще одно мигание/исчезновение/появление в другом месте, потом еще одно. В промежутках между миганиями она на несколько секунд теряла снежинку из вида.

«Как наши дела?» — спросила она.

«Мы успешно делаем вид, что теряем голову, — ответил корабль. — Им кажется, что мы включаем все возможности, чтобы оторваться от них. Но безрезультатно, конечно. Разово увеличиваю тягу импульсных установок до максимума и готовлюсь выполнить резкий форсаж основного двигателя. Это приведет к незначительному ухудшению его параметров, но это допустимо, если позволяет выбраться из трудного положения, и в настоящее время, думаю, это наш оптимальный ход. Или, по меньшей мере, похоже, что это наш оптимальный ход. Пошел! Пошел!»

«Могу ли я считать, что вам все это доставляет удовольствие?»

«Абсо-блин-лютно. Смотрите».

Черная снежинка со множеством конечностей исчезла полностью. Ее нигде не было видно.

«Ну и куда эта херовина пропала?» — услышала собственное бормотание Ледедже.

«Она здесь», — ответил корабль. Часть пространства, которая, как она понимала, находилась непосредственно за ней и одновременно на периферии странного линзообразного изображения, подсветилась, и ее обвел зеленоватый кружок, в котором она снова увидела снежинку, уменьшившуюся в размерах и продолжающуюся уменьшаться.

«Извините, — транслировала она. — Не хотела вас отвлекать».

«Вы и не отвлекли, — транслировал корабль. — В настоящий момент я общаюсь с вами посредством костюма. Все процессинговые мощности самого корабля заняты маневрированием, созданием тактических имитаций и управлением полями. Не говоря уже о том, что они поддерживают видимость „Палача“. Это вспомогательная функция. Отвлечение невозможно. Спрашивайте что угодно».

Зеленый кружочек поблек, черная снежинка снова стала увеличиваться в размерах и скользить вдоль поля зрения к центру.

«Похоже, дела идут неважно».

«Ага, попался, факер», — сказал корабль.

«Попался? Вы его обстреляли?»

«Ха! Нет. Я его идентифицировал. Это класс „Глубочайшие Сожаления“. Называется он, возможно, „Кровавая баня“. Известно, что он обитает в этих краях, хотя и не точно в этом месте. Все это само по себе интересно. Что он тут делает?»

«Вы его можете уничтожить?» — спросила она. Черная снежинка продолжала увеличиваться в размерах. Судя по всему, возвращалась в прежнее место.

«О да, — не без хвастовства проговорил корабль. — Я категорически превосхожу этого факера в вооружении, в бронезащите и скорости. Однако остается вопрос, сколько своих маленьких друзей он привел с собой. „Глубочайшие Сожаления“ — это гордость флота, высшее достижение, такие корабли у ДжФКФ можно пересчитать по пальцам. Сам по себе он бы сюда не поперся. Свидетельствует о том, что и флот блудит где-то здесь поблизости. Что затеяли эти факеры? Что они пронюхали?»

«О чем?»

«О вспышке гоп-материи и этом кораблестроительном энтузиазме, проявленном некоторыми частями Диска, — ответил корабль. — Это ведь главная местная новость, разве нет?»

«Наверно».

«Ага! Сканеру корабля класса „Палач“ при внешне рутинном поиске удалось найти скопление других кораблей, — сообщил корабль. — Да всем этим маленьким трахарям просто на экране не уместиться. Если их военные корабли и дальше будут появляться в таком же количестве, то мне предстоит серьезная драчка. Вот черт, меньше всего хотелось бы».

«Нам грозит опасность?»

«Ммм, в некоторой степени. И не буду делать вид, что нет, — сказал корабль. — Тот факт, что здесь присутствует такой серьезный корабль, как один из „Глубочайших Сожалений“, наводит на размышления. Как и то, что они решились идти на конфронтацию с кораблем класса „Палач“ при всей его уязвимости. Да, „Палач“ — старая рухлядь, но все же достаточно серьезное оружие, чтобы ДжФКФ в обычной ситуации стал задираться. Я не знаю, что тут происходит, но их поведение выходит за рамки обыденного. В поле имитации такое развитие событий предполагает приближение к критической фазе».

«Это вы сейчас произнесли какие-то неизвестные мне ругательства?»

«Типа того. Означает, что кто-то здесь приближается к точке невозврата, поставив все на карту. Это предполагает некоторое изменение правил».

«В хорошую сторону?»

«А вы как думаете?»

«Я думаю — в плохую».

«Правильно думаете».

«Что теперь?»

«Пора кончать играть с ними в игры».

«Вы собираетесь атаковать?»

«Что? Нет! Вы что, такая уж кровожадная? Нет. Мы выведем вас из опасной зоны, сбросив частично маску скромного „Палача“, и оторвемся от них на такое расстояние, когда они будут не в состоянии видеть, что я делаю. Тогда я отправлю вас в пункт назначения в шаттле… а может быть, даже и не шаттле, а в одном из моих компонентных катеров с учетом того мусорного потенциала, который, похоже, находится в этом объеме в настоящее время. Вы отправитесь на Сичульт, чтобы побеседовать с мистером Вепперсом, а я поошиваюсь здесь, чтобы образумить ДжФКФ, — надеюсь, только в метафорическом смысле, — а потом займусь этой вспышкой гоп-материи, какой бы масштаб это конкретное осложнение ни приобрело в последнее время».

«Вы уверены, что можете расстаться с этим „катером“?»

«Да, я… опа, привет; они снова меня окликают, говорят: либо разворачивайся, либо — бла-бла-бла. Так что выбора не осталось».

Она увидела, как изображение вокруг нее моргнуло и стало разворачиваться, потом все звезды словно изменили цвет, те, что впереди, засияли синим, те, что сзади, — красным.

«Пока, ребята…» — начал говорить корабль, но тут все потемнело.

Потемнело? — подумала она. Потемнело?

Она успела транслировать: «Корабль?», но тут раздался голос корабля:

«Приношу извинения».

Изображение снова появилось. На этот раз на нем оказалось много нового: перед ними плыли десятки пронумерованных крохотных ярко-зеленых форм с тянущимися за ними цветастыми линиями и уходящими вперед разноцветными. Концентрические круги различных пастельных оттенков с непонятными ей символами, словно прицельные рамки, накладывались на каждую из крохотных зеленых форм, которые быстро обрастали плавающими вокруг иконками, собирающимися, как колода карт; она вгляделась в одну из них, и та разложилась на странички с текстом, диаграммами и объемными двигающимися изображениями, от которых у нее зарябило в глазах. Она отвернулась и теперь стала смотреть на картинку в целом; тысяча крохотных цветастых светящихся мушек, выпущенных в черную пустоту собора.

«Что случилось?» — спросила она.

«Агрессивные действия. Похоже, эти сукины действия хотят настоящую войнушку, — сказал корабль. — Будь мы кораблем класса „Палач“, от нас бы и мокрого места не осталось. Ну, суки. Пора мне дать им надлежащий ответ, деточка. Я должен приготовиться к атаке. Извините, но, наверно, будет больно».

«Что?»

«Это называется „полный шлепок“. Это не вредно. Означает, что вы все еще живы, а я — функционирую. И не волнуйтесь, вспомогательная программа мониторит вашу нервную систему, если будет по-настоящему больно, она примет меры. Ну, давайте, приступаем! Время не ждет! Скажите, когда будете готовы».

«Адский хер. Хорошо. Я готова. Типа я…»

И тут она словно получила удар по всему телу, словно по всем его частям одновременно. Удар, казалось, был нанесен с одной стороны — справа, — но ощущение было такое, словно его ощутила каждая ее частичка. Особой боли она не почувствовала, — боль распределилась по всей поверхности, — но незамеченным это событие определенно не прошло.

«Как мы поживаем?» — спросил корабль, когда все тело Ледедже сотряс еще один жуткий удар — на этот раз слева.

«Поживаем прекрасно».

«Вот и умница».

«Я…» — начала было говорить она.

«А теперь держитесь крепче».

Еще один сокрушительный шлепок по всему ее телу. Она вроде бы потеряла сознание, потом пришла в себя. Голова у нее шла кругом. Она обвела взглядом все эти сотни плавающих вокруг нее хорошеньких маленьких символов в пастельных венчиках.

«Все еще с нами?»

«Вроде бы, — транслировала она. — Мне кажется… боль в легких. Такое возможно?»

«Понятия не имею. В любом варианте пока идет калибровка программы. Хуже этого уже не будет».

«Они в нас попали?»

«Да что вы! Нет, конечно. Мы просто выходили из зоны действия их сканеров. Эти кретины нас потеряли. Они понятия не имеют, где мы теперь».

«Это хорошо».

«А это значит, то, что с ними сейчас случится, оно словно возникнет ниоткуда. Смотрите, как говорят, и наслаждайтесь…»

И тут же что-то приподняло и бросило ее — она кувырком полетела в эту картинку, словно корабль всей своей мощью вцепился в ее глазные яблоки, потащил и швырнул в этот безумный хаос невероятных цветов, ошеломительной скорости и бесконечно мелких подробностей, которые были миром его сумбурно неохватного восприятия. Она почувствовала ужас и закричала бы, если бы не ощущение, что в легких не осталось воздуха.

К счастью, мгновенно вся это невыразимая сложность уменьшилась, усеклась, изображение сфокусировалось, словно специально для нее; изображение сосредоточилось на одном из маленьких зеленых символов; концентрические круги вокруг него завертелись, задергались в разные стороны, символы мерцали и изменялись с такой скоростью, что она не успевала следить за ними. Потом два кольца засветились и поменялись местами, то, которое стало внутренним, казалось, снова замигало, но теперь ярко; она почувствовала, как ее веки словно сжимаются, виртуальные зрачки закрываются. Мерцание ослабло, оставив после себя крохотные зеленые зернышки там, где перед этим была сложная форма. Все это заняло менее секунды.

Она попыталась проследить за рассеивающимся дождем зеленых звездочек, но тут изображение крутануло ее и снова швырнуло назад, показывая еще одну крохотную зеленую форму. Кольца вокруг нее сомкнулись в новую конфигурацию; вспышка — и эта форма исчезла в зеленом фейерверке искр. Ее выдернули из созерцания того, на что она смотрела, чтобы она смогла осознать: она видит уничтожение ракет, снарядов или еще чего-то в этом роде. И каждый раз не было мгновения неподвижности — ее выдергивали из одного крупного плана, чтобы тут же швырнуть к другому, с каждой новой целью звездный ландшафт вокруг нее бешено вращался.

После пятого или шестого просмотра (крупный план — мерцание — вспышка) рассеивающееся облако еще более крохотных зеленых частичек (таких маленьких, что она поражалась собственной способности видеть их, понимая, что если бы смотрела на экран собственными глазами, то ничего такого не увидела бы) начало отползать в стороны от некоторых маленьких рваных зеленых форм. У них тоже были линии сзади и спереди, и их сопровождали аккуратно собранные иконки с цифрами, иллюстрациями и описаниями. Линии мигали, покрывались дымкой, замирали, утолщались по мере того, как становились то темными, то светлыми, но светились синим светом.

Векторы, неожиданно для себя самой подумала она, когда ее в очередной раз швырнуло к одной из зеленых форм покрупнее — настолько близко, что она увидела: перед ней корабль. Так, значит, «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» брал на мушку и уничтожал не ракеты — корабли. Ракетами были еще более мелкие зеленые формы. Концентрические ореолы вокруг каждой из целей показывали выбор оружия.

Вокруг каждой из ракет появились ореолы, словно многие сотни ожерелий из световых бусинок. Они мигнули одновременно, потом ореолы исчезли, не осталось даже обломков. План стал менее крупным, зеленая форма, обозначающая корабль, казалось, помедлила в неуверенности, остановилась, а ореолы вокруг нее мигали, замирали и вспыхивали. Она внезапно испытала желание отвернуться, но перед ней возникла новая цель — ее выхватили с прежнего места и снова швырнули к экрану, чтобы она увидела, как другой корабль замер в прицельных кругах. Потом еще один, потом еще, потом еще. Потом два одновременно. Ощущение было такое, будто ее лобные доли разрываются на части.

«Адский род», — услышала она собственный голос.

«Вам нравится? — спросил корабль. — Самое мое любимое смотрите через мгновение».

«Что такое — самое любимое?» — спросила она, когда появился следующий обреченный корабль, застыл на месте, был пойман прицелом.

«Ха! Вы что думаете, то, что видите, происходит в реальном времени?» — весело спросил корабль.

«Так это запись?» — проговорила — почти провизжала — она, когда следующий крохотный зеленый корабль взорвался, превращаясь в нечто похожее на мельчайшую, уносимую ветром зеленую пыль. Изображение мгновенно потемнело, прежде чем зашвырнуть ее в какое-то новое место, — и ее взгляд сфокусировался на новой обездвиженной цели.

«Вы видите замедленные повторы, — сказал корабль. — Смотрите внимательно, Лед».

Эта зеленая цель казалась крупнее и сложнее, чем предыдущие. Кольца вокруг нее были больше, жирнее, ярче, хотя и меньше числом. Корабль, казалось, начал изменяться, снова принял очертания черной снежинки с множеством конечностей. Потом от него отделились какие-то части, поплыли в стороны, расцветая зеленым сиянием. Все вместе это заполнило поле ее зрения ослепительным фейерверком.

«Они пока еще думают, что я поражаю их с большим опозданием», — пробормотал корабль.

Фиолетовый ореол, которого до этого момента она не воспринимала, сомкнулся вокруг объекта в центре. Ореол вспыхнул. Когда он поблек, корабль все еще оставался на месте, но теперь он сам приобрел фиолетовый оттенок. Потом фиолетовые ореолы появились вокруг разлетающихся осколков и каждой микроскопической части этого дымчатого вещества, таких малых, что зеленая дымка исчезла, а на ее месте возникла чуть более блеклая фиолетовая.

Все мигало, кроме центральной цели. Дымка исчезла. Теперь дымку образовывали измельченные осколки, мигавшие фиолетовым и светло-зеленым светом и рассеивающиеся. Они заполняли поле ее зрения — великолепные, мерцающие. В некотором роде это был красивейший фейерверк, какие ей доводилось видеть. Зрелище стало подходить к концу, когда фиолетовый корабль в центре засветился еще ярче, за несколько секунд — гораздо медленнее, чем все, что она видела прежде, — изменив отчетливое, но не зрелищное сияние на вспышку, расколовшую небо. Когда вспышка погасла, повсюду появилось гораздо больше, чем раньше, фиолетово-зеленоватых мерцающих осколков, все они разлетались медленно, тускнели, темнели, исчезали из виду, оставляя после себя лишь умирающие звездочки — спокойные, слабые, крохотные, далекие и казавшиеся неизменными после метущегося, беспорядочного хаоса мерцающих образов, которые до этого момента приковывали ее, завораживали, ошарашивали.

Она почувствовала, что испустила глубокий вздох.

Потом — странным, даже пугающим образом — перед ней появился Демейзен, развалившийся в чем-то, похожем на пилотское кресло рядом с ней, но почему-то он сидел прямо перед ней на звездном поле. Сверху на него падал мягкий свет, ноги были погружены во что-то невидимое, руки сцеплены на шее.

Он повернулся к ней, кивнул.

«Ну вот, детка, — сказал он. — Вы только что были свидетелем одного из самых крупных военных столкновений современности. Хотя оно — пусть и прискорбно, но, с другой стороны, чарующе — и закончилось при явном преимуществе одной из сторон. У меня есть сильное подозрение, что они не дали полной свободы тактических действий Разумам своих кораблей. — Демейзен покачал головой, нахмурился. — Любители. — Он пожал плечами. — Ну что ж, надеюсь, что это не станет началом полномасштабной войны между Культурой и нашей слишком многое возомнившей о себе составной цивилизацией, — пусть погибнет эта мыслишка, — но они стреляли первыми и явно рассчитывая, что этот выстрел будет смертельным, так что у меня были все права безжалостно прикончить всех до одного этих недоумков, одержимых желанием нажимать на спусковой крючок. — Он вздохнул. — Хотя я несомненно предвижу неизбежное расследование и меня немного беспокоит возможность нахлобучки за то, что я проявил чрезмерное усердие. — Он вздохнул еще раз — теперь веселее. — Ничего не поделаешь. Класс „Ненавидец“. У нас такая репутация — мы защитники. Черт меня побери — вот увидите, как остальные будут мне завидовать. — Он помолчал. — Что?»

«В этих кораблях были люди?» — спросила она.

«Военный флот ДжФКФ? Определенно были. Они умирали мгновенно. Но и при этом они так или иначе имели невральные кружева и их мыслеразумы были перегнаны куда полагается, так что абсолютно чуждые мне угрызения совести не возникнут и не будут меня мучить, как, кажется, начинают мучить вас, маленький человечек. Это же военный персонал, детка. Поступив в военный флот, они отдавали себе отчет, что это чревато неприятностями. Ну а то, что эти бедолаги не знали, что будут иметь неприятности от меня, это уже их проблема. Это война, куколка, тут справедливость исключается».

Вдвойне нереальное видение аватары, парящей в пространстве, отвернулось, словно удовлетворенно оглядывая почти невидимо малые осколки, плавающие вокруг него.

«Будет урок этим сукиным детям».

Ледедже подождала немного, но он продолжал оглядывать пространство вокруг, явно игнорируя или напрочь забыв ее.

«Блин! Я тут прижмурил целый флот, — услышала она его тихий голос. — Одним пальцем. Ну, эскадрилью. Как минимум. Ах, до чего же я хорош, строганый звездец.»

«Я думаю, что я теперь, пожалуй, полетела бы на Сичульт, если нет возражений», — сказала она аватаре.

«Конечно, — ответил Демейзен, поворачиваясь к ней с нейтральным выражением. — Там этот человек, которого вы хотите убить».

Вепперсу пришлось соскользнуть по устланному ковром полу в коридоре за дверями — идти по нему было невозможно, верхолет стоял почти вертикально. Первым он увидел Джаскена, который, распахнув еще одну помятую дверь, пытался вскарабкаться к нему. За спиной Джаскена горел тускловатый свет, раздавались крики и стоны. По наклоненному коридору, вырываясь из дверей за Джаскеном, гулял ветерок.

— Господин Вепперс! Как вы — живы? — спросил Джаскен, узнав в сумерках Вепперса.

— Жив. И ничего не сломано. Я думаю, какой-то сукин сын пытался подорвать меня ядерным зарядом. Ты видел этот огненный шар?

— Пилоты, кажется, мертвы. В кабину мне не пробраться. Там дверь открывается наружу. Есть мертвые. Есть раненые. — Он махнул рукой, на которой прежде был ложный гипс. — Я подумал, что, может быть, нужно…

— Помощь к нам направляется?

— Пока не знаю, господин Вепперс. Где-то здесь в салоне есть особопрочный узел связи. Два оставшихся зея проверяют аварийный запас.

— Два? Оставшихся? — сказал Вепперс, глядя на Джаскена. Ведь на борту был четверо этих охранников-клонов. Может быть, они отказались от полета в последний момент?

— Два зея погибли при падении, господин Вепперс, — сказал Джаскен.

— Черт, — проговорил Вепперс. Ну, зеев всегда можно вырастить еще, подумал он, хотя на их подготовку уходит какое-то время. — Кто еще?

— Плер. И Херрит. У Астлее сломана нога. Сульбазгхи без сознания.

Они спустились в пассажирский салон. Здесь горело аварийное освещение да сквозь иллюминаторы и открытую аварийную дверь попадал дневной свет. Вепперсу показалось, что тут стоял зловонный запах. Слышались стоны и рыдания. К счастью, подробности при таком освещении были не видны. Он хотел как можно скорее выбраться отсюда.

— Господин Вепперс, — сказал зей, пробираясь к ним сквозь хаос наклоненных сидений и разбросанных повсюду личных вещей. В руках у него был передатчик. — Мы счастливы, что вы живы, — сказал он. Из раны у него в голове обильно сочилась кровь, одна рука неестественно висела.

— Да, спасибо, — сказал Вепперс, видя, как зей протягивает передатчик Джаскену. — Можешь идти, — кивнул он огромному зею. Тот поклонился, повернулся и стал с трудом пробираться по сиденьям.

Вепперс придвинул рот к уху Джаскена, пока тот приводил в действие передатчик.

— Что бы ни прибыло первым — будь хоть верхолет скорой помощи, — мы с тобой улетаем на нем вдвоем. Ясно?

— Господин Вепперс? — сказал Джаскен, мигая.

— Позаботься, чтобы было достаточно транспортов и вывезли всех, но мы улетаем на первом, что появится. Только мы, ты понял?

— Да, господин Вепперс.

— И где твои окулинзы? Они нам могут понадобиться.

— Они сломались.

Вепперс покачал головой.

— Какой-то сукин сын хочет меня прикончить, Джаскен. Пусть они думают, что я мертв. Пусть считают, что им удалось задуманное. Ясно?

— Да, господин Вепперс. — Джаскен тряхнул головой, словно чтобы прогнать туман. — Сказать остальным, чтобы они говорили, будто вы погибли?

— Нет, пусть говорят, что я жив. Ранен, вышел без царапинки, пропал без вести, нахожусь в коме — чем больше версий, тем лучше. Суть в том, что я нигде не появляюсь, никто меня не видит. Все будут считать, что это сплошное вранье. Они будут думать, что я мертв. А может, что и ты. Мы с тобой должны спрятаться, Джаскен. Ты когда-нибудь делал это в детстве? Прятался? Я прятался. И часто. У меня это здорово получалось. — Вепперс похлопал своего охранника по плечу, не замечая, что тот при этом скорчился от боли. — Акции начнут падать, но с этим ничего не поделаешь. — Он кивнул на передатчик. — Вызывай. А потом найди мне летный костюм или еще что-нибудь для маскировки.

ГЛАВА 25

Ауппи Унстрил было ужасно жарко. Но в конечном счете холод должен был победить — он будет просачиваться к ней отовсюду сквозь корпус «Прижмуривателя», проникать туда, где она лежала в центре аппарата, откуда уходило внутреннее тепло, излучалось в космос. Она замерзнет последней. Она была маленькой косточкой, семечком в середине фрукта… нет, скорее его мягкой сердцевиной, мякотью.

Но со временем она затвердеет. Когда замерзнет.

А пока она умирала. Может быть, от удушения, а может — от перегрева.

Последнее, что они слышали от «Гилозоиста»: он был атакован и выведен из строя. Он едва успел покинуть Пропускной Объект Контакта, отчалил от него километров на десять, когда был атакован каким-то новейшим оружием при поддержке высокотехнологичного разрывателя полей. Двигатели его были выведены из строя, генераторы полей разбиты, часть экипажа погибла; корабль сообщил, что отходит назад к Пропускному Объекту.

Судя по всему, имели место одновременные атаки на несколько объектов, и ДжФКФ тоже сообщил об атаке на их корабли; один из их ИМК на другой стороне Диска был уничтожен, другие корабли повреждены и, по меньшей мере, временно выведены из строя.

Ауппи и «Прижмуриватель» обследовали одну из фабрикарий, — хотели выяснить, не ведется ли там строительство корабля, — когда началась атака. Они демонстративно не обращали внимания на происходящую рядом вспышку гоп-материи, хотя занимали идеальную позицию для атаки, хотя вспышка казалась довольно серьезной. Их тактика оказалась ошибочной. «Прижмуриватель» не был мини-кораблем общего назначения — он представлял собой скроенный наспех боевой корабль. Очень умело и даже изящно скроенный, но тем не менее скроенный наспех — целеустремленно, без всяких излишеств. Оставить оружие в состоянии боевой готовности, когда в нескольких минутах полета бушевала вспышка гоп-материи, — это оказалось ошибочной ошибочной ошибочной тактикой.

Но выборочная проверка фабрикарий на предмет изготовления незаконных кораблей была важнее, это признавала даже Ауппи. Она хотела проникнуть на «Прижмуривателе» внутрь пробитой фабрикарии, чтобы внимательнее рассмотреть корабль, случайно ими обнаруженный, хотя они уже имели показания, что это довольно серьезное и в то же время простое оружие; они пришли к выводу, что входить в фабрикарию будет опасно; фабрикария, пусть и с дырой в корпусе, продолжала усердно работать, завершая создание корабля, машины внутри ходили туда-сюда на своих линиях и тросах, но даже если бы они не двигались, «Прижмуривателю» пришлось бы виртуозно маневрировать, чтобы пробраться внутрь. А поскольку машины метались от стен к центру, проникновение внутрь было бы равносильно самоубийству.

Поэтому она проигнорировала пугающе привлекательный странный новый корабль, проигнорировала и новую вспышку инфекции гоп-материи и занялась тем, что, по их согласованному мнению, было сейчас важнее всего: выборочной проверкой фабрикарий на достаточно большом протяжении Диска с использованием ограниченных сканирующих возможностей их маленького импровизированного боевого корабля. Это оказалось проще, чем они предполагали, потому что у всех проверяемых ими фабрикарий был одинаково тонкий наружный корпус. Там, где должна была быть толстая корка плотного исходного материала, оставалась тонкая наружная оболочка на опорных балках, потом сам корпус, а дальше — напряженная деятельность и нечто крупное, медленно увеличивающееся в размерах в центре. Несколько других крохотных кораблей Культуры успели провести выборочную проверку нескольких фабрикарий.

А потом они подверглись атаке.

Она просматривала собственные результаты — так, похоже, еще один корабль строится в этой фабрикарии, — когда услышала треск в общем канале связи, которым пользовались все: голос корабля «Гилозоист» — быстрый, усеченный, сжатый, в полном аварийном режиме — сообщил, что корабль был атакован, выведен из строя… должен вернуться на Пропускной Объект.

Разговоры в сети смолкли, воцарилось полное молчание. Потом начался гвалт, все кричали без разбору: «Что за херня?/Что он там сказал?/Это что — учения?/Этого не может быть…», а потом перекрывающий все другие голоса раздался крик Ланьяреса:

— Внимание! Я получаю!..

А потом тишина, иногда нарушаемая восклицанием кого-нибудь из них, всех их.

— Что?.. — успела проговорить она, но тут «Прижмуриватель» вокруг нее погрузился в тишину.

— Внимание: атака Эффекто… — сообщил ей корабль, видимо, с какого-то зарезервированного вторичного субстрата. У маленького корабля было четыре других аварийных процессинговых уровня под ядром искусственного интеллекта, но даже им требовались средства для связи с ней через ее костюм, а эти средства были уязвимы — не выдерживали воздействия эффектора, а потому когда все потемнело, погрузилось в тишину и застыло, это произошло очень и очень быстро.

Возможно, даже теперь в корабле еще сохранялась какая-то жизнь на автомеханическом или биохимическом уровне, но если и так, она все равно не имела с ним связи.

И ее невральное кружево тоже не действовало — даже оно было подвержено воздействию эффектора, который вывел из строя «Прижмуривателя». Последняя информация, которую она от него получила, представляла собой сигнал выхода из системы, его послание типа «Мне трындец»; судя по описаниям, которые она слышала раньше, это должно было быть похоже на звук ломающейся хрупкой проволочки в середине твоей головы. Описание оказалось довольно точным. Она восприняла его отчасти слухом, отчасти каким-то внутренним чувством — слабый, ровный щелчок где-то между ушами. Сигнал о том, что ты предоставлена сама себе. Не очень приятное ощущение.

Она не могла понять, зачем они вообще ввели сигнал отказа кружева. Пусть уж лучше бедолага с неработающим кружевом в голове думает, что у него все в порядке. Хотя нет, это было бы ложью, а в Культуре принято говорить правду, какой бы неприятной она ни была, как бы она ни усиливала твое ощущение отчаяния.

Некоторые маргинальные пуристы даже от наркожелез отказывались, а вместе с ними и от систем компенсации боли, потому что считали, что это каким-то образом против «правды». Чудаки.

Она оказалась здесь в ловушке — в костюме, неспособная шевельнуться в гелевой пене, запертая в пилотской кабине, набитой дополнительным оборудованием, внутри корабля, в который, вероятно, и не войти без режущего оборудования.

Единственное, что произошло за это время, — легкий толчок, приблизительно четверть часа спустя после того, как все погрузилось в тишину. Это подало ей надежду: может быть, кто-то пришел на выручку! Но, возможно, это корабль просто ударился о стенку фабрикарии, которую они сканировали, когда подверглись атаке. Вероятнее всего, ударился и отскочил. Теперь летит кубарем, наверно, очень медленно, потому что она не ощущала никакого вращения.

«Что?..»

Судя по последним словам, дела обстояли хреново. У нее не было возможности попрощаться с Ланом. И со всеми остальными. И с кораблем.

«Что?..»

Безнадежно.

Сейчас ей было невыносимо жарко. Она следила за ходом времени, но теперь в голове у нее мутилось. По мере того как ей становилось все жарче, мутилось все — чувства, самоощущение, чувство юмора. Ей это представлялось неправильным, несправедливым. Вокруг царил невообразимый холод — на таком-то расстоянии от центральной звезды системы. И корабль был мертв. Или почти мертв — не вырабатывал энергии и тепла, но при этом она умирала от теплового удара, который сама и инициировала. Если только прежде она не умрет от обычного удушения. Она здесь внутри слишком хорошо изолирована. Холод в конечном счете превратит ее в ледышку, но на это уйдут дни, десятки дней. А то и больше.

А пока внутренние процессы, происходящие в ее теле, всякая химическая ерунда, которая и делает тебя человеком, медленно, но верно доводили до состояния кипения ее мозг, потому что теперь, когда корабль и костюм были мертвы, теплу некуда было уходить.

Удручающая смерть.

По ее подсчетам прошло уже несколько часов. Она отсчитывала время с точностью до минуты, но недавно сбилась, — от жара голова перестала работать, и она забыла — потеряла нить, а теперь уже никак не могла ее подобрать. В какой-то момент она поняла, что ее мертвое тело вернется к абсолютной норме, когда начнет охлаждаться после этого температурного всплеска. Когда это произойдет, спрашивала она себя. В корабле высокая температура, а двойной костюм — прекрасный изолятор. Прежде чем все это тепло рассеется, пройдет немало времени. Несколько дней. Похоже, что так.

В какой-то момент она вскрикнула. Не могла вспомнить — когда. Страхи, разочарования и какой-то первобытный ужас от того, что она оказалась в такой безысходной ситуации — даже пошевелиться не может.

Вокруг ее глаз собрались слезы, которым некуда было скатываться в мертвом прилегающем костюме. Если бы костюм все еще работал, то он бы снял слезы капиллярным способом.

Она все еще дышала. Очень неглубоко, потому что чисто механически была связана с рядом маленьких, толщиной в палец емкостей на спине костюма, и чисто химические реакции, происходящие где-то в системе, должны были поддерживать ее жизнеобеспечение в течение десятков дней. Но беда была в том, что костюм сидел на ней слишком плотно, мешая дышать, как нужно, и ее грудные мышцы не могли в должной мере растянуть ее легкие. Конечно, так оно и должно было быть, чтобы костюм функционировал должным образом в нормальных условиях, когда все оборудование работает. Он должен был плотно обхватывать ее, иначе она рисковала получить динамический удар при резком ускорении. Она чувствовала, как ее мозг отключает по частям тело, перекрывает кровоснабжение, сводит потребности организма в насыщенной кислородом крови к минимуму, но этого было недостаточно. Скоро она начнет терять мозг по частям, клетки, задыхаясь, будут умирать.

Она время от времени секретировала дремотин, чтобы успокоиться. Бессмысленно паниковать, когда это не принесет тебе никакой пользы. Если уж умирать, то почему не сделать это с достоинством.

Слава богу, что у нее есть наркожелезы.

Она надеялась, что тот, кто это сделал, получил по заслугам от Культуры, или ДжФКФ, или еще кого-нибудь. Может быть, жажда мести с ее стороны была проявлением незрелости, ну да хрен с ней, с незрелостью. Пусть эти факеры умрут мучительной смертью.

Да, пусть они умрут.

Она готова пойти на такой компромисс со своей совестью.

Да, конечно, зло побеждает, когда уподобляет тебя себе.

Очень, очень, очень жарко, и дурнота. Она подумала, что дурнота, наверно, следствие кислородного голодания. Или жары. Или того и другого. Какое-то странное онемение; туман в голове, раздвоенность.

Умирание. Она понимала, что теоретически ее реконфигурируют. С нее снята резервная копия — скопировано все, исключая последние шесть часов. Воспроизводимая копия. Но это не имело никакого значения. Значит, другое тело, искусственно выращенное, оно пробудится с ее воспоминаниями (исключая то, что произошло в течение последних шести часов, и конечно, исключая все это), но что с того? Это будет не она. Она здесь — умирает. Ощущение собственного «я», сознание — это ведь не передается. Душа не переселяется. Только поведенческие навыки.

Все, что ты когда-либо собой представляла, было частичкой вселенной себе на уме. Очень особенной; вот этой конкретной частичкой, которая находится здесь и сейчас. Все остальное — фантазии. Не существовало двух совершенно идентичных вещей, потому что эти вещи находились в разных пространственных координатах; не существовало двух совершенно идентичных вещей, потому что уникальность она и есть уникальность и разделять ее невозможно ни с кем. Бла-бла. Ее повело — она вспоминала старые уроки, древние школьные предметы.

«Что?..»

Глупые последние слова.

Она подумала о Лане, ее любовнике, ее любви, который сейчас, возможно, умирал, как и она, в сотне тысячах километрах от нее в удушающей жаре, окруженный холодной темной тишиной.

Ей показалось, что она снова готова расплакаться.

Но вместо этого она почувствовала, что ее кожа пытается потеть, отчего по всему ее телу побежали мурашки. Контроль боли свел неприятное ощущение к минимуму.

Все ее тело плакало липкими слезами.

Подходящий образ для прощания.

Спасибо и доброй ночи…

— Это с вами мне нужно поговорить?

— Не уверен. А с кем именно вы хотите поговорить?

— С тем, кто тут главный. Это вы?

— Я адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III. Имею честь командовать силами ДжФКФ в этом объеме. А вы?

— Я человеческая личина боевого корабля Культуры «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений».

— Вы тот самый корабль класса «Палач», о приближении которого мы были извещены? Слава богу! Мы — ДжФКФ и наш союзник Культура на Цунгариальном Диске — подверглись мощной и продолжительной атаке. Мы рады любым подкреплениям, а таковые нам крайней необходимы.

— Да, это вроде как был я. Я делал вид, что я корабль класса «Палач».

— Делали вид? Не уверен, что понима…

— Дело в том, что некоторое время назад кто-то попытался захватить меня. Целая эскадрилья судов: один флагман, четырнадцать других плюс вспомогательные корабли и управляемые ружейные платформы. Пришлось всех их уложить.

Беттлскрой уставился на лицо гуманоидного вида, смотревшее на него с экрана на командирском мостике «Превышенного ожидания надежды», его флагманского корабля и одного из трех судов класса «Глубочайшие Сожаления» под его командованием. Беттлскрой собственной персоной отдал приказ «Кровавой бане» и сопровождающей его флотилии открыть огонь по приближающемуся к Диску кораблю класса «Палач». Связь с флотилией неожиданно прервалась во время боестолкновения, которое началось, судя по всему, довольно успешно, но потом явно пошло как-то не так. Все корабли перестали откликаться так неожиданно, что невозможно было представить их одновременное уничтожение, а потому Беттлскрой и его офицеры исходили из допущения, что имело место какое-то всеобщее нарушение связи; лихорадочные попытки восстановить связь предпринимались даже во время этого его разговора.

Как будто этого было мало, они еще и связь потеряли с Вепперсом, который находился на Сичульте. Последнее, что они слышали — за минуты до поступления этого нежданного вызова, — это неподтвержденные сообщения о мощном взрыве в имении Вепперса, возможно, на маршруте его верхолета, возвращавшегося домой. Беттлскрой пытался сохранять спокойствие и не думать, что это может означать. Теперь выходило, что есть и еще одна проблема, по поводу которой он должен сохранять спокойствие. И не думать.

— «Уложить» все корабли? — осторожно проговорил Беттлскрой. Нет, это не могло означать того, чего он опасался. — Прошу прощения, я не очень понимаю официального смысла этого, так сказать, термина. Нам, естественно, известно, что произошло какое-то столкновение на подходе к системе…

— Я был подвергнут неспровоцированной атаке, — сказало гуманоидного вида существо на экране. — Мне пришлось осуществить операцию возмездия. Когда возмездие завершилось, пятнадцать кораблей перестали существовать, были уложены, уничтожены. Дело в том, что у них были все признаки кораблей ДжФКФ. Как ни посмотри — это были корабли ДжФКФ. Самый большой и мощный был практически таким же, как ваш. Класс «Глубочайшие Сожаления», если я не ошибаюсь. Чудно, да? Как вы это объясните?

— Признаю, объяснить я это не могу. Ни один корабль ДжФКФ в здравом уме не стал бы атаковать корабль Культуры. — Беттлскрой чувствовал, как внутри у него все сжимается, а лицо начинает гореть. Он был даже готов выключить связь, дать себе время все обдумать. Неужели это… существо походя уничтожило почти треть его военного флота? Оно что — пытается выудить из него признание, выболтать что-то, привести в бешенство своими бесцеремонными манерами? Беттлскрой каждой своей клеточкой чувствовал, что его офицеры замерли на мостике, он ощущал на себе их взгляды.

Гуманоид на экране снова говорил:

— …Они атаковали меня под предлогом моих враждебных намерений, сказали, что я выдаю себя за корабль Культуры.

Он все еще осознавал случившееся. Он потерял корабль класса «Глубочайшие Сожаления»! О, добрые старые боги! Та группа в Верховном командовании ДжФКФ, которая утвердила эту в высшей степени рискованную стратегию, знала, что существует опасность потери кораблей и материальной части, но никто даже не намекнул ему, что они могут потерять один из их крупных кораблей — гордость флота, корабль класса «Глубочайшие Сожаления». Чтобы ему простили случившееся, все остальное с этого момента должно пройти без сучка без задоринки.

— Понятно. Да, ну что ж. Да, я понимаю, — сказал Беттлскрой, затягивая время, чтобы полностью овладеть собой. — Я, конечно, должен указать, что, как вы заметили, вы делаете — или делали — вид, будто вы корабль класса «Палач», так что…

— Я вас понял. Вы считаете, что это, вероятно, и было причиной ошибки?

— Ну, вы сами понимаете, как это могло произойти.

— Конечно. Так это были ваши корабли или нет?

Беттлскрой хотел закричать, разрыдаться, сложиться маленьким мячиком и больше никогда ни с кем не говорить.

— Операционный статус флота, вверенного мне на Диске, включает гражданские корабли ближнего действия и заслон из восемнадцати малых кораблей. То судно, на котором я сейчас нахожусь, было только что перегнано сюда в связи с серьезностью возникшей ситуации.

— Вот оно что. Ну и быстро вы реагируете. Поздравляю ваших имитаторов/планировщиков/тактиков.

— Благодарю вас. К сожалению, больше сказать вам не в моей компетенции.

— Иными словами, вы хотите сказать, что не можете подтвердить или опровергнуть принадлежность этих кораблей вам? Тех кораблей, что атаковали меня.

— Именно. Хотя если это были наши корабли и они вас атаковали, то это могло случиться только по ошибке.

— Отлично. Я подумал, что не лишне будет проверить. Еще вам для сведения: я направляюсь на Диск. Сейчас у меня стадия жесткого торможения. Буду с вами через двенадцать с половиной минут. Хотел поставить вас в известность, чтобы больше не было никаких ошибок.

— Естественно. Да, конечно. И вы?..

— «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений», как я уже говорил. И определенно корабль Культуры. Это главное. Можете проверить мое происхождение и рекомендации. Могу в этом оказать некоторую помощь. Один из ваших союзников. Мы все заодно. Итак. Насколько я понимаю, дела тут идут не очень гладко. Рад, что смогу оказать помощь вам — нашим добрым друзьям. Я надеюсь, вы допустите меня в ваши тактические субстраты, чтобы я мог сразу же оценить ситуацию и включиться в работу?

— Что?.. Да, конечно, необходимо только будет согласовать соответствующие протоколы.

— Конечно.

— Но я хотел бы узнать про ваш класс — вы, значит, не «Палач»?

— Пикет. Знаменитый «Ночной стражник» — это я.

— Пикет. Пикет. Пикет. Да, понимаю. Добро пожаловать на борт, если позволите мне такую смелость.

— Будьте здоровы, любезный. Буду с вами через двенадцать минут.

Беттлскрой отключил связь. Повернулся к начальнику своей службы безопасности.

— Мы вроде бы должны выглядеть, как «Посланец Истины». Откуда этот тип знает, что мы — «Глубочайшие Сожаления»?

— Понятия не имею, господин адмирал.

Беттлскрой позволил себе вздохнуть сквозь натянутую дерганую улыбку.

— Что ж, похоже, на данный момент эти слова становятся нашим девизом, верно? Мы, кажется, ни о чем не имеем понятия.

Офицер по координации действий флота откашлялся и сказал:

— Ближайший к предполагаемому месту столкновения ИМК сообщает об оружейных вспышках и боевом зареве. Спектр обломков пока свидетельствует только о наших потерях.

Беттлскрой молча кивнул. Повернулся к секции управления фабрикарией Диска. Старший офицер застыл по стойке «смирно».

— Дайте команду каждой второй фабрикарии выпускать корабль немедленно. Выбор произвольный, — сказал Беттлскрой. — Половина оставшихся должны начать выпуск кораблей через полчаса и продолжать в течение следующих четырех. И опять выбор произвольный. По времени тоже произвольно в пределах этих параметров. Вторая половина выпускает корабли в период от четырех до восьми часов, начиная от настоящего момента и так до конца. Вам ясно?

— Но, господин адмирал, большинство из них…

— Еще не готово и, возможно, даже не сможет функционировать. Я знаю. И тем не менее. Даже если соответствующим фабрикариям придется в буквальном смысле выталкивать их наружу, выполняйте мой приказ. Мне нужно как можно больше действующего оборудования, вооруженного антивеществом с нашего военного флота. Отдавайте все. Наши корабли какое-то время могут поработать на ядерном синтезе. Но не мы — не этот корабль.

— Ясно, господин адмирал.

Беттлскрой повернулся к секции связи и холодно улыбнулся старшему офицеру-связисту.

— Соедините меня с Вепперсом. Если не с Вепперсом, то с Джаскеном. Я знаю, что они пропали, но вы мне их найдите. Сделайте все возможное.

Связь отключилась, и перед ними замерло изображение шелковисто-прекрасного Адмирала-законодателя Беттлскроя-Биспе-Блиспина III.

Демейзен повернулся к Ледедже.

— Ну и что вы думаете?

— Это не мой вид, — возразила она. — Откуда мне знать?

— Но вы ведь должны что-то чувствовать. Ну?

Ледедже пожала плечами.

— Врет как сивый мерин.

Демейзен кивнул.

— Мне тоже так кажется.

Она устала от попыток закончить свою трапезу на земле — ее повсюду окружала толпа раболепствующих подобострастных почитателей. Она вздыхала и рычала на них. Некоторые отходили немного, но большинство оставались на прежних местах. И тогда она, оторвав заднюю ногу, тяжело поднималась в зловонный воздух, неся добычу, чтобы доесть ее где-нибудь в уединенном месте. Каждый удар крыльями доставлял ей боль, большие и темные, они, казалось, готовы разорваться.

По приблизительному времятоку Ада стоял день, и сквозь серые тучи, которые сегодня не нависали все своей серой тяжестью, а, казалось, скорее замерли в неопределенности, пробивалось что-то похожее на свежий свет. Это было максимальное приближение к солнечным лучам, наблюдавшееся в Аду, и воздух, в котором сохранялся запах гниения и горелой плоти, был относительно прозрачен.

Толпа почитателей образовала широкий неровный круг, который теперь медленно сужался — они подходили посмотреть на останки только что убитого ею, возможно в поисках каких-либо подсказок: что могло привлечь ее именно в этом счастливчике.

Она уже давно оставила попытки объяснить им, что это лишено смысла. Она выбирала жертвы, этих счастливчиков, совершенно случайно. Случалось, она летела высоко, пока наконец не начинала испытывать физический голод, и тогда она опускалась и обнимала крыльями первого попавшегося. Случалось, что она отправлялась в какое-то место, которое уже посещала и приметила раньше, она спускалась туда и ждала, кто появится первым. Она сменяла места и время, где и когда совершала свои убийства. И никакого заведенного порядка в ее действиях не было — просто случалось то, что случалось. Не совсем чтобы произвольно, но и непредсказуемо, так что ни один из этих обреченных не мог на основании информации о ее предыдущих действиях произвести соответствующие расчеты и оказаться в нужное время в нужном месте.

И тем не менее люди сделали ее и ее ежедневные убийства предметом культа. Как предсказывал и желал царь демонов, она принесла в Ад мало надежды.

Она иногда подумывала о том, чтобы остановиться, но больше чем на день у нее не получалось. С самого начала она решила, что будет избавлять от страданий по одному из этих несчастных в день, и в те несколько раз, когда она пыталась провести эксперимент, проведя день без убийства, испытывала мучительные спазмы; от болей в кишечнике у нее возникала тошнота и она почти теряла способность летать. Три раза предпринимала она такие попытки.

Но на следующий день она все равно могла избавить только одну душу — пропуск предыдущего дня не увеличивал число спасаемых душ в следующий. Все дополнительно убитые ею, как и всегда, воскрешались, а нередко почти мгновенно, они с воплями возвращались к жизни в своих невероятно разодранных телах, чудесным образом восстанавливаясь у нее на глазах, и на их лицах застывало выражение непонимания, они чувствовали себя обманутыми.

Те, кого она убивала по-настоящему, уходили с выражением благодарности, которое она очень ценила. На лицах тех, кто собирался вокруг посмотреть, была только зависть, некий блаженный голод вперемешку с неприкрытой завистью. Иногда она намеренно выбирала тех, кто находился в одиночестве или в окружении малого числа других, чтобы избежать взглядов этих глаз, жаждущих смерти.

Невозможно было вразумить людей, одержимых такой верой. Она пыталась, но у нее ничего из этого не выходило. Истина состояла в том, что она могла предложить им освобождение; она была ангелом, который и в самом деле существовал здесь и в самом деле мог предложить людям то, что они жаждали. Это даже не было верой — абсолютно разумным убеждением.

Она поднялась в высокий, прозрачный воздух, жуя еще теплую ногу освобожденного ею несколькими минутами ранее. Толпа, собравшаяся вокруг тела, была слишком мала и теперь пропала из виду, потерялась среди выжженной земли под плывущими облаками дыма.

Вдалеке она увидела мерцание, с которым вроде бы никогда не сталкивалась здесь прежде. Что-то, казалось, чуть ли не сверкает там у невысоких гор, воспаряющих вверх утесов и кислотных озер. Но это было не пламя, а водянистый солнечный свет, хотя такая идея и казалась абсурдной здесь, в Аду, где каким-то образом свет существовал без солнца. Это было что-то похожее на колонну, на широкий полувидимый серебристый столб между землей и тучами.

Она оторвала последний кусок, уронила кость и замахала крыльями, направляясь к этой аномалии вдалеке.

Чем ближе она подлетала, тем таинственнее становилась эта колонна. Это было похоже на какой-то странный неровный серебристый занавес, наброшенный на землю. Шириной в несколько километров и, может, один в глубину. Какая-то неправильная форма, похожая на идеальное зеркало. Оно не светило собственным светом, но, казалось, отражало весь свет, который на него попадал. Подлетев поближе, она увидела свою собственную темную, удлиненную форму, прозрачно мерцающую на ее поверхности.

Она поднялась над тучами, посмотреть, тянется ли столб до самого железного неба десятками километров выше. От этих усилий мышцы у нее словно загорелись огнем.

Она снова опустилась ниже уровня туч, приземлилась. Ее ноги под весом тела зашлись от боли. Так оно было всегда. Ноги у нее болели, когда она двигалась по земле, крылья — когда она летала, и все ее тело протестовало, когда она повисала головой вниз, чтобы отдохнуть. Она просто старалась не думать об этом.

Рядом с мерцающим серебряным занавесом, в том месте, где он встречался с землей, лежали нарубленные тела. Они были словно разрезаны очень острым лезвием.

Она подобрала отсеченную ногу, лежавшую на земле, бросила ее в серебристую преграду. Нога отскочила, словно попала в металлическую стену. Она снова подняла ногу, постучала ею по преграде — перед нею был монолит. Она потрогала занавес когтем. Сплошной монолит. Как металл. На ощупь холодновато. И опять — холодновато на манер железа или стали.

Одно из присевших поблизости существ заверещало, когда она потащила его от ядовитого куста, в котором оно пыталось спрятаться. Его кожа уже начинала покрываться волдырями. Существо было маленькое, мужского пола; один хобот у него отсутствовал, не было одного глаза, лицо было сильно изуродовано отметинами от зубов.

— Ты видел, как это случилось? — спросила она, встряхнув его и повернув к безмолвной преграде-зеркалу.

— Оно просто случилось! — завыл он. — Неожиданно! Без предупреждения. Прошу вас, мадам, ведь вы — та, кто освобождает нас?

— Да. Что-нибудь подобное случалось здесь раньше? — спросила она, все еще не отпуская его. Она немного знала этот район. Попыталась вспомнить его в подробностях. Утесы, горы. Фабрика боеприпасов на утесах… вон там. Она видела ведущую туда дорогу, по обочинам которой стояли окаменевшие, безмолвно вопящие статуи.

— Нет. Ничего такого не видел! Никто здесь такого не видел. Пожалуйста, священная дама, возьмите меня, освободите меня, убейте меня. Пожалуйста!

Она оглянулась. Тут были и несколько других, теперь она их увидела — все они прятались за укрытиями, какие смогли найти.

Она отпустила его.

— Я не могу тебе помочь, — сказала она. — Я сегодня уже убила одного.

— Тогда завтра! Я буду ждать здесь завтра. — Он в мольбе рухнул перед нею на колени.

— Я тут не назначаю никаких встреч! — прорычала она.

Он остался на месте, его трясло. Она недоуменно посмотрела на мерцающий отражающий занавес.

И все же она прилетела сюда на следующий день.

Зеркальный занавес исчез. Изменилась география того, что, насколько она помнила, было здесь раньше — все, что находилось в границах вчерашнего мерцающего занавеса, превратилось в голую пыльную пологую равнину, упиравшуюся в утесы и горы, на которых вчера находилась зеркальная преграда, но только выглядела она какой-то посторонней, добавленной. Словно какая-то заплата.

Она не понимала, что все это значит.

Вчерашний ее испуганный знакомец все еще был здесь — там, где она его оставила. Она вздохнула, приземлилась, обняла его своими крыльями и отпустила его душу, приняв в себя еще капельку боли.

Глюки в Аду. Того пуще — свидания в Аду. Какие еще будут сюрпризы? Просто охереть.

«Я тут совсем огрубела», — пробормотала она себе под нос, поднимаясь в воздух с еще одной оторванной ногой.

«Не тронь меня, я считаю» телепортировал Йайм Нсокий в номер без окон в задней части великолепного отеля в центре Пещерного города Йобе на Вебезуа; сам корабль остался наверху за атмосферой планеты, затеяв препирательства с Планетарной администрацией по контролю полетов в ближнем космосе.

Коробкообразный корабельный автономник, сопровождавший ее и Химеранса, включил все освещение. Спальня была просторной, роскошной, пустой.

— Вход в тайный туннель спрятан под кроватью, — сказал Химеранс. Автономник привел в действие соответствующие двигатели, и гигантская круглая кровать ушла вниз и исчезла из виду. Они подошли к краю, остановились, провожая ее взглядом.

— И это ведет в туннель, который заканчивается в пустыне? — спросила Йайм. Одета она была наконец-то соответствующим образом — в ее куртку. Впервые за несколько дней. Она еще не полностью выздоровела и была еще слабовата, но волосы расчесала и чувствовала… что вернулась к жизни.

— Да, — сказал Химеранс. — Вепперс отсутствует уже несколько дней, хотя официально он не выходил отсюда. Вероятно, он улетел на джхлупианском корабле, но точно этого никто не знает. Его свита предположительно сегодня утром вернулась в Сичульт, но с ним или нет — не известно. Мы с абсолютной уверенностью знаем, что он был здесь, — это последнее, что нам о нем точно известно.

Автономник опустился следом за спускающейся кроватью. Химеранс достал складной экран, развернул его и повесил в воздухе перед ними — на экране появилось изображение того, что видел направлявшийся внутрь скалы автономник, поднимаясь по короткому коридору под спальней. В темном туннеле появился небольшой подземный автомобиль, имеющий форму толстой пули.

— Есть что-нибудь? — спросила Йайм.

Химеранс пожал плечами.

— Ничего особенного, — ответил он. — Тут много всяких средств наблюдения. Это место — настоящий музей подслушивающих и наблюдающих устройств, использовавшихся на протяжении многих веков. Весь номер напичкан объединенными в одну систему следящими и устаревшими подслушивающими устройствами. Много вещей, которые, вероятно, утрачены, забыты. Тут множество крохотных неработающих аккумуляторов. Седая древность. — Корабль, расположившийся всего в нескольких сотнях километров над их головами, направлял один из своих главных эффекторов на город, отель и номер. Если тут было что-то действующее, то он должен был это найти.

— Самые последние — на высоком техническом уровне, — сказал Химеранс, сообщая Йайм то, что удалось обнаружить кораблю. — Судя по всему… производство НР. — Он посмотрел на Йайм.

— НР?

— Вероятно. Установлены недавно, — сказал Химеранс, — и действуют. Если бы я их не блокировал, они бы передавали то, что мы сейчас говорим. Синхронизованы со скрытыми камерами в отеле и аппаратурой для перехвата переговоров. — Химеранс кивнул в четыре разных угла комнаты. — Напылены на стенные ковры, занавесы, на поверхности картин, внедрены в ковры.

— Что-нибудь записано?

— Нет. И неизвестно, куда бы это передавалось, — сказал Химеранс.

— А эта техника должна была записать, как Вепперс выбирался отсюда через этот ход под кроватью?

— Может быть и нет, — ответил Химеранс, разглядывая плотные складчатые портьеры, которые могли отгораживать кровать от остальной комнаты. — Если эти портьеры были закрыты. — Он прищурился. Йайм почти что чувствовала, как корабль наверху перемещает луч своего эффектора на крохотные доли градуса. — На них нет напыленных средств наблюдения, — подтвердил Химеранс. — И они на самом деле гораздо более технологичны, чем простой органический плетеный материал, на который похожи. Когда они закрыты, то защищают вас от большинства средств наблюдения.

Йайм вздохнула.

— Не думаю, что он здесь, — сказала она. — И уверена, что ее здесь нет.

Они легко приняли решение остановиться на планете. Они приближались к Сичульту с такого направления, что Вебезуа оказался почти точно на их пути. Сичульт по-прежнему представлялся наиболее вероятным местом, где можно найти как Вепперса, так и Ледедже И'брек, но они решили, что имеет смысл осмотреть последнее место, где видели Вепперса, тем более что на это должно было уйти всего два часа.

— Я так пока и не могу получить информацию о том, что происходит с миссией Рестории, — недоуменно сказал Химеранс. — Какая-то блокировка связи. Что-то там происходит на Диске.

— Инфекционная вспышка гоп-материи? — сказала Йайм.

— Эти корабли с фабрикарий — они больше, чем гоп-материя, — сказал Химеранс, глядя, как автономник пробирается назад к ним по туннелю. Йайм знала, что корабль разрывается между двумя вариантами: доставить ее туда, куда ей нужно, и присоединиться к тем действиям, которые предпринимаются на Цунгариальном Диске.

— Там происходит что-то вроде серьезного сражения, — сказал Химеранс, нахмурившись. — За Диском, на окраине Энаблемента; слишком высокотехнологично для гоп-материи. Очень надеюсь, что сейчас там на подходе не корабль класса «Ненавидец». Если «Ненавидец», то нас ждет воистину полномасштабная война.

Из туннеля появился автономник; Химеранс взял из воздуха складной экран, свернул его и сунул в карман пиджака.

— А что там был за взрыв в имении Вепперса? — спросила Йайм.

— Никаких известий. Новости блокируются. — Химеранс помолчал. — Нет, кое-что есть. Агентства, которые не контролируются Вепперсом, передают, что кто-то из его свиты погиб при крушении летательного аппарата; выживших доставляют в одну из его частных больниц в Убруатере. — Он опять помолчал. — Гмм. Похоже, это только домыслы.

— Что домыслы?

Химеранс посмотрел на нее.

— Сообщения, что Вепперс, возможно, мертв.

— Ну, я, пожалуй, с вами попрощаюсь. Всего доброго. То есть, я хочу сказать, что остаюсь. Эта сущность, Демейзен, он остается с вами, но сам я, корабль, должен остаться здесь, посмотреть, как тут и что. Для меня настало время закатать рукава и поплевать на ладони. Вы должны оставаться в шаттле, внутри этого элемента, малого корабля. Он доставит вас на Сичульт.

— Хорошо, — сказала Ледедже. — Спасибо, что подвезли.

— Был рад. Всего доброго. Надеюсь, еще увидимся.

— И я тоже.

Изображение Демейзена сделало прощальный жест рукой на фоне звезд. Экран в шлеме ее костюма показал, как отваливается на сторону тело главного корабля, между элементом, в котором она находилась, и корпусом главного корабля замигали поля. Он все еще имел удлиненно-эллипсоидную форму, но каждый округлый элемент корабля чуть отошел от других, отчего тот стал похож на удлиненный мяч, вспоротый по длине и с разведенным в стороны сегментами. На ее глазах пустое пространство, оставшееся в том месте, где недавно находился ее шаттл, начало смыкаться, тогда как остальные секции чуть отошли друг от друга. Потом Ледедже в шаттле достигла наружной границы корабельного поля, прошла сквозь матовые слои. Снаружи «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» казался гигантским серебряным эллипсоидом. Он замерцал и исчез из виду.

Фигура Демейзена осталась здесь, словно парила в пространстве. Он повернулся к ней.

— Теперь остались только мы вдвоем, детка. Ну и, конечно, суб-Разум этой корабельной секции.

— У него есть имя? — спросила она.

Демейзен пожал плечами.

— Двенадцатый элемент.

— Этого достаточно.

Он сложил руки на груди, нахмурился.

— У меня есть плохая и хорошая новости. С чего начнем?

Она тоже нахмурилась, сказала:

— С хорошей.

— Мы доставим вас на Сичульт через несколько часов.

— А что за плохая новость?

— Только что поступила: возможно, Вепперс уже мертв.

Она смотрела на изображение аватары. Этого она никак не ожидала.

— Правда? — сказала она спустя мгновение.

— Да. Кажется, вас это особо не взволновало.

Она пожала плечами.

— Я хотела, чтобы он умер. Если он мертв — хорошо. Но почему только «возможно»? Что случилось?

— Кто-то ядерным зарядом подорвал его летательный аппарат, когда тот летел над территорией имения. Часть сопровождавших его людей погибла, кто-то ранен. Сам Вепперс… про него таинственным образом не сообщается.

— Так. Уверена, что он жив. Я сначала должна увидеть тело, чтобы поверить в его смерть. А потом проверить, не было ли у него невральных кружев или еще чего такого.

Демейзен улыбнулся, глядя на нее. Это была странная, вызывающая беспокойство улыбка. Она подумала, что, возможно, эта версия Демейзена, не контролируемая основным кораблем, будет другой.

— Я думал, вы хотите убить его своей рукой, — сказал он.

Она смотрела на него несколько секунд.

— Я никого не убивала прежде, — сказала она. — На самом деле я никого не хочу убивать. Я не… уверена абсолютно, что смогу убить Вепперса. Думаю, что смогу, и я представляла это себе сотни раз, но… Но если бы он был мертв, для меня это стало бы облегчением. Какая-то часть меня злилась бы оттого, что он умер не от моей руки, а другая часть была бы благодарна — мне не нужно было бы выяснять, способна ли я в самом деле убить или нет.

Демейзен поднял бровь.

— Сколько раз он вас насиловал?

Она, держа себя в руках, сделала два обычных вздоха, прежде чем ответить.

— Я потеряла счет.

— А потом он вас убил.

— Да, — сказала она. — Хотя нужно отдать ему должное — это он сделал только раз. — Аватара ничего на это не сказала, просто продолжала смотреть на нее, и тогда Ледедже продолжила: — Я — не он, Демейзен. Я даже не похожа на него. Если мне удастся подобраться к нему с пистолетом или ножом в руках, но обнаружится, что я не могу это сделать, то я буду злиться на себя за то, что мне не хватает характера, что я спускаю ему это с рук, что оставляю ему возможность снова изнасиловать и убить меня. — Она еще раз перевела дыхание. — Но если я смогу это сделать, если сделаю, то в каком-то смысле я не лучше его, и он победил, заставив меня поступать так же, как он. — Она пожала плечами. — Поймите меня правильно. Я исполнена решимости прострелить ему череп или перерезать горло, если мне представится такая возможность, но я не узнаю, смогу ли это сделать, пока этот момент не настанет. — Она еще раз пожала плечами. — Если только он когда-нибудь настанет.

Демейзен покачал головой.

— Это самая горькая, самая простая, самая пораженческая мотивация, какую я когда-нибудь слышал своими долбаными ушами. Нам нужно было обсудить это раньше. Я бы преподал вам краткий курс киллерского искусства. У нас на это было дней пятнадцать. А что осталось? Пять часов. — Демейзен театрально хлопнул себя рукой по лбу. — Боже мой. Вы же погибнете, детка.

На лбу Ледедже появилось еще больше морщин.

— Спасибо за вашу уверенность.

— Эй, вы сами это начали.

ГЛАВА 26

— Вепперс мертв? — переспросила Йайм Нсокий. — Как это случилось?

— От взрыва или при крушении его верхолета. Тут сообщения разнятся, — ответил Химеранс.

— Но Ледедже И'брек еще не вернулась, да? — спросила Йайм.

— Сомневаюсь, — сказал Химеранс. — К тому же я не думаю, что она могла устроить ядерный взрыв в имении Вепперса. Она просто оскорбленная девочка, а не какой-нибудь суперагент ОО. Правда и суперагент не станет кидаться ядерными бомбами в летательный аппарат — неэлегантно это. А уж если станет, то не промахнется.

— А что, если ей помогает «Ненавидец»?

— Я предпочитаю не думать об этом, — сказал, вздохнув, Химеранс.

Йайм нахмурилась, оглядела роскошный номер.

— Вы не слышите — что это стучит?

— Это, — сказал корабельный автономник, — генеральный управляющий отеля выражает свое неодобрение кодовым ключам, что не впускают его в лучший номер отеля, в котором вроде бы что-то «происходит».

Химеранс хмурился. Корабельный автономник замолчал, неподвижно завис на мгновение в воздухе.

— Мы должны провести небольшой эксперимент.

— Эта статуя, — провозгласил автономник, и Химеранс посмотрел на стоявшую в одном из углов пышногрудую нимфу размером в три четверти со стилизованным факелом в руке.

— Что такое?.. — начала было Йайм, но тут вокруг статуи возник серебристый эллипсоид, затуманив ее. Когда эллипсоид исчез с негромким хлопком, статуя тоже исчезла, а на том месте, где она стояла, остался лишь след на ковре от ее пребывания.

— Что происходит? — спросила Йайм, которую начало одолевать беспокойство. Она переводила взгляд с автономника на аватару.

Две машины, казалось, пребывали в неуверенности, потом автономник проговорил:

— Ого-го.

Химеранс повернулся к Йайм.

— Корабль попытался телепортировать нас назад к себе на борт.

— Но микросингулярность не реализуется, — сказал автономник.

— Что? Как?.. — недоумевала Йайм.

Химеранс подошел к ней, взял под локоть.

— Нам нужно идти, — сказал Йайм, направляя ее к входной двери.

— Проверю еще раз туннель, — сказал автономник и, быстро пролетев по комнате, исчез в шахте, оставленной кроватью.

— Корабль НР требует, чтобы мы оставили систему, — сказал Химеранс, торопя Йайм в главную гостиную номера. — Прямым текстом. НР полагает, что у нас что-то на уме, и, по реликварианским стандартам, они, кажется, очень расстроены. Они перехватывают все телепортации. Автономник… — Тут Химеранс произвел что-то похожее на вопль и так быстро закрыл уши Йайм ладонями, что той стало больно. Взрыв из глубин спальни подбросил их обоих, а потом швырнул на пол. Химеранс сумел перевернуться в воздухе, и упали они так, что Йайм приземлилась на него. Йайм все равно больно ударилась, а ее нос уткнулся в его подбородок и немедленно стал кровоточить. Все ее недавно залечившиеся кости запротестовали.

Аватара подняла ее на ноги, а в это время из спальни накатывалось облако дыма, пыли и всевозможных обломков.

Йайм закашлялась.

— …это за херня? — сумела проговорить она на ходу — Химеранс аккуратно вел ее в холл номера.

— Это корабль НР взорвал и заблокировал туннель, — сказал Химеранс.

— А автономник? — спросила Йайм, шмыгая носом, чтобы подобрать кровь. Они подошли к двойным дверям номера.

— Его больше нет, — сказал ей Химеранс.

— Мы не можем переговорить с?..

— Корабль уже ведет переговоры с кораблем НР на максимально им доступной скорости, — ответил Химеранс. — Пока безрезультатно. Ему очень скоро придется или улетать, или сражаться. Мы уже практически предоставлены сами себе. — Аватара несколько мгновений смотрела на дверь, потом распахнула ее. Они увидели широкий, роскошно декорированный коридор, небольшого человечка со свирепым выражением на лице и трех крупных мужчин в полувоенной форме. Облако дыма и пыли выплыло из номера следом за Йайм и Химерансом и поплыло в сторону людей в коридоре. Маленький свирепого вида человечек смотрел на это облако с непередаваемым ужасом.

Один из крупных мужчин навел какое-то широкоствольное оружие на Химеранса, который сказал:

— Мне очень жаль, но сейчас у меня на это нет времени. — И (перемещаясь быстрее, чем это казалось возможным Йайм) неожиданным нырком оказался среди троих крупных мужчин, движения его были плавными, ровными, он вырвал оружие из державшей его руки и одновременно (и, казалось, почти небрежно) ударил локтем в живот другого, у которого от этого удара глаза полезли на лоб, и он рухнул на пол — воздух с хрипом вышел из его легких.

Йайм едва успела осознать это, как двое других тоже оказались на полу — один упал, когда аватара направила на него оружие (раздались щелчок и жужжание — больше ничего), а третий, из чьей руки и было вырвано оружие, отлетел назад к стене от одного удара выкинутой вперед ладони Химеранса.

— Так, — сказал Химеранс, беря за горло маленького человечка и приставляя пистолет к его виску. Человечек больше не выглядел свирепым, скорее ошарашенным, испуганным. — Что-то вроде неврального бластера. — Это замечание, казалось, не было обращено к кому-то конкретно, в отличие от следующего, которое, как и невральный бластер, было направлено на генерального менеджера. — Добрый день, уважаемый. Вы будете так добры, что поможете нам выбраться отсюда.

Последовавший сдавленный хрип был явно воспринят Химерансом за знак согласия, потому что он улыбнулся, немного ослабил хватку и, посмотрев на Йайм, кивнул в сторону коридора.

— Кажется, нам сюда.

— Что теперь? — спросила Йайм, помогая Химерансу тащить сопротивляющегося менеджера по коридору. — Как мы выберемся с планеты? — Она остановилась и посмотрела на аватару. — А мы вообще выберемся с планеты?

— Нет. Пока мы будем в большей безопасности здесь, — сказал Химеранс, останавливаясь у двери лифта. Он предложил менеджеру воспользоваться своим приоритетным ключом для вызова кабины.

— Правда? — спросила Йайм.

Кабина лифта прибыла, аватара взяла кодовые ключи у менеджера, сунула их в слот панели управления, вытолкнула менеджера из кабины и оглушила его невральным бластером. Двери лифта закрылись. Химеранс оглядел кабину лифта, спускавшуюся в подвал, куда обычно имел доступ только персонал отеля. Облачко дыма вырвалось из решетки аварийного громкоговорителя.

— Вообще-то нет. Мы не будем здесь в большей безопасности, — сказал Химеранс. — Корабль заберет нас методом хват-телепортации.

— Хват-телепортации? Кажется, это…

— Опасно. Да, я знаю. Опасно. Но оставаться здесь еще опаснее.

— Но если корабль не может телепортировать нас сейчас?..

— Он не может телепортировать нас сейчас, потому что он и мы находимся в статическом состоянии, а это дает НР время для перехвата телепортации. Но позднее он будет двигаться на очень высокой скорости в опасной близости от планеты, касаясь ее гравитационного колодца и пытаясь осуществить телепортацию за те несколько жалких пикосекунд, что будут в его распоряжении.

Йайм показалось, что аватара говорила это демонстративно небрежным тоном. Химеранс смотрел на экран, показывающий медленно сменяющиеся к низу номера этажей. Плешивая голова Химеранса сверкала в свете лифтовой лампы на невысоком потолке.

— При условии, что это будет сделано на достаточно высокой скорости, у НР не хватит времени организовать перехват телепортационной сингулярности. — Аватара улыбнулась ей. — На самом деле это и есть та причина, по которой корабль подчинился требованиям НР и тронулся с места. Он отойдет на значительное расстояние, сделает поворот на минимальном для данной скорости радиусе и полетит в обратном направлении, продолжая ускоряться. Он выхватит нас, а потом двинется в сторону Сичульта. Но на все это уйдет несколько часов: кораблю нужно будет набрать достаточную скорость, чтобы все выглядело так, будто он действительно покидает систему, и чтобы этой скорости хватило для дезориентации корабля или кораблей НР, когда он будет забирать нас. А пока мы должны будем прятаться от НР.

— И что — получится?

— Наверно. Гмм. — Кабина лифта остановилась.

— Наверно? — Йайм обнаружила, что разговаривает с пустой кабиной, потому что аватара уже быстро вышла сквозь открывшиеся двери.

Она поспешила за ним. Они оказались в безлюдном подвальном гараже, наполненном колесными транспортными средствами. Йайм открыла было рот, собираясь заговорить, но аватара развернулась, прижала палец к губам и направилась к громоздкого вида шестиколесному автомобилю, корпус которого был изготовлен, казалось, из чушки черного стекла.

— Это нам сгодится, — сказал он. Дверь в форме крыла чайки с шипением распахнулась. — Впрочем… — сказал он, когда они уселись. — Да, пристегнитесь, пожалуйста. Спасибо. Впрочем, НР может догадаться, что корабль собирается предпринять такой маневр, а потому они могут либо попытаться не допустить, либо вмешаться в телепортацию. Или они, конечно, могут атаковать корабль, хотя это уже, конечно, крайности.

— Они только что уничтожили автономник корабля и, похоже, пытаются убить нас… разве это уже не крайности?

— Пожалуй, — согласилась аватара, глядя на засветившийся пульт управления. — Хотя автономники, аватары и даже люди — это одно, и потеря кого-либо из них имеет, конечно, нравственные и дипломатические последствия, но это может быть списано на достойный сожаления несчастный случай и улажено по обычным каналам. А вот нападение на корабль — это недвусмысленный акт войны. — Экран замигал, на нем появилось что-то, похожее на карту города.

— Спасибо, — сказала Йайм. — Всегда полезно узнать о том месте, которое ты занимаешь в системе мироустройства.

Химеранс кивнул.

— Да, я знаю.

Вдалеке в конце короткого пандуса стала подниматься большая дверь — видимо, выезд в город.

— Многие из них работают автоматически, — пробормотал себе под нос Химеранс. — Это полезно.

У большинства других автомобилей в гараже загорались световые приборы, некоторые уже начали движение. Все они направлялись к пандусу.

— Мы, пожалуй, проедем в самой гуще, — сказал он, когда их машина произвела словно издалека низкий гудящий звук, ровно тронулась с места и встроилась в ряд двигающихся машин. Судя по тем нескольким машинам, в которые ей удалось заглянуть, остальные тоже были пусты.

— Это вы делаете или корабль? — спросила Йайм, когда они покинули подземный гараж.

— Я, — ответила аватара. — Корабль отчалил около девятнадцати секунд назад.

Они оказались в громадном, ярко освещенном городском туннеле, чашеобразные ответвления которого уходили вверх и вниз, где терялись в слабой дымке. До дальнего конца города — с его перпендикулярными нагромождениями преимущественно высоких пестрых зданий — было около километра, но в полутьме казалось, что значительно больше. Вокруг них автомобили без водителей, приведенные в действие аватарой, направлялись в самые разные стороны по путанице городских улиц. Наверху по громадному пещерообразному пространству летали туда-сюда поводковые летательные аппараты.

На глазах Йайм одна из довольно крупных пустых машин недалеко перед ними съехала на боковую полосу, соединилась с какими-то висячими тросами и была быстро поднята в воздух.

— Мы сделаем то же самое, — сказал Химеранс перед тем, как их машина последовала за первой, хотя ту потащили в противоположном направлении.

Их машину быстро подняли к сотням других.

Они достигли устойчивой высоты и выдерживали ее секунд двадцать. Аватара затаила дыхание, черное стекло над ними разошлось, а потом стало уходить в борта машины. Прежде чем стекло достигло уровня плеч, рука Химеранса метнулась со скоростью, почти не воспринимаемой глазом, и выкинула из машины короткую трубку неврального бластера. Стекло тут же пошло вверх и снова сомкнулось над ними.

Несколько мгновений спустя сзади что-то вспыхнуло, а следом за этим они ощутили сильный динамический удар, отчего их машина заходила туда-сюда и автоматически на короткое время снизила скорость, чтобы скомпенсировать раскачивания. Йайм и Химеранс оглянулись на растущее облако дыма и осколков, поднимающееся почти от центральной линии города-пещеры; обломки огромного моста, расколовшегося посредине, начинали медленно падать к реке на полу туннеля. А прямо над этим местом из крохотного с желтым ободком отверстия в потолке пещеры падали раскаленные осколки и пепел. Эхо взрыва звучало между зданиями, медленно замирая в туннельном городе.

Химеранс покачал головой.

— Прошу прощения. Я должен был предусмотреть, что они каким-то образом смогут проследить это. Моя ошибка, — сказал он, когда они поравнялись с высокой каменной башней. Стекло вокруг них полностью убралось в боковины корабля. Автомобиль раздраженно гудел, хотя этот звук почти заглушался воем множества сирен, начавших звучать повсюду в городе. Они легонько стукнулись о вершину башни.

— Нам нужно выйти, — сказала аватара, поднимаясь и беря Йайм за руку. Вместе они выпрыгнули из машины на травку за ограждением башни. Йайм ударилась коленями. Машина прекратила гудеть и отошла от башни, стеклянные панели снова сомкнулись, а трос потащил машину наверх.

Химеранс поднял старую, но основательную крышку люка, разбрасывая вокруг фонтаны земли и заклепок. Они поспешили вниз по неосвещенной винтовой лестнице и описали почти два полных круга (Йайм шла следом за Химерансом, целиком полагаясь на него, потому что темнота здесь стояла такая, что даже ее улучшенные глаза ничего не видели), когда издалека до них донесся глухой удар. Башня немного сотряслась.

— Это взорвалась машина, в которой мы сюда приехали, да? — спросила она.

— Да, — подтвердила аватара. — Не знаю, кто это координирует, но думает он похвально быстро. Почти наверняка это НР. — Они пробежали — с такой скоростью, что у Йайм закружилась голова — еще несколько пролетов, спускаясь все ниже и ниже. У нее уже начали побаливать колени, голени и спина. — Лучше тут не задерживаться, — сказала аватара, еще увеличивая скорость. Она слышала и смутно ощущала, как увеличивается расстояние между ними на винтовой лестнице.

— Я не могу бежать с такой скоростью! — крикнула она.

— Конечно, не можете, — сказал он и остановился. Она врезалась в него. — Мои извинения. Прыгайте мне на спину — мы побежим быстрее. Голову пригните.

Она слишком запыхалась, чтобы возражать, забралась ему на спину, ногами обхватила его за талию, руками обвила шею.

— Держитесь крепче, — сказала аватара. Она ухватилась за него еще сильнее. Он устремился вниз с такой скоростью, что ей казалось, они не бегут, а падают.

Те, кто видел два первых происшествия, сообщили, что на их глазах светло-красный луч уничтожил сначала высокий мост, а потом колесно-кабельную машину. В обоих случаях луч, прежде чем поразить цель, прорезался из потолка пещеры, пройдя многие десятки метров породы.

Атакуя пещерный город Йобе в третий и последний раз, луч в качестве цели выбрал древнюю декоративную каменную башню, часть первоначального университетского комплекса. Луч ударил в башню у основания, отчего обрушилось все сооружение.

Поначалу считалось, что не пострадал никто, но полдня спустя были найдены сцепленные тела мужчины и женщины, она обхватывала его ногами за талию, руками обвивала его шею, они лежали под сотней тонн каменных обломков.

Где-то существовал дом, имевший форму галактики. Это был, конечно, виртуальный дом, но с высокой степенью детализации и хорошо продуманный, и хотя масштаб его соотношения с галактикой мог значительно изменяться в зависимости от времени и места его расположения внутри нее, общее впечатление для существ, которые создали этот дом, было убедительным, и насколько это касалось их, окружающая среда казалась приятно знакомой.

Эти существа были Разумами Культуры: искусственными интеллектами очень высокого уровня, которые, безусловно, были самыми сложными и интеллектуальными сущностями во всей цивилизации и — возможно — среди самых сложных и интеллектуальных сущностей во всей метацивилизации в объеме галактики.

Этот дом использовался для указания места, где располагались отдельные Разумы в реальной галактике; какой-либо Разум, находящийся в узле орбитали вблизи галактического центра, располагался в громадном луковицеобразном многоэтажном центре сооружения, тогда как Разум корабля, направляющегося в настоящий момент куда-то к клочковатому окончанию одного из галактических рукавов, размещался в одном из однокомнатных высоких внешних крыльев. Для тех Разумов, которые не хотели выдавать свое местонахождение первому встречному, был предусмотрен особый порядок: они располагались в приятно обветшалых сооружениях в пределах участка, на котором размещалось главное здание, и общались они на расстоянии.

Сам дом являл собой некое гулкое барочного стиля сооружение выдающейся орнаментальной пышности, каждая комната здесь была размером с собор, с деревянными стенами, изрезанными замысловатой резьбой, дырчатыми перегородками, сверкающими полами, инкрустированным деревом и полудрагоценными камнями, потолками, которые источали драгоценные металлы и минералы; здесь была довольно низкая плотность населения, представленного аватарами Разумов, которые принимали формы всех мыслимых существ и предметов.

Здесь не существовало таких докучливых ограничений, как рамки трехмерного мира с его законами перспективы, а потому каждая из многих тысяч комнат была видна из любой другой, если не через двери, то через крохотные иконки, отверстия, прорези в стенах, внимательно осмотрев которые можно было обнаружить эти окна, а через них — детально разглядеть эти помещения, находящиеся от них на громадном удалении. Разумы, привыкшие к существованию в четырех измерениях, воспринимали это, конечно, как само собой разумеющееся, как прискучившую повседневную реальность — они привыкли к этой топологической ловкости рук.

Единственное основанное на реальности ограничение, точно смоделированное галактическим домом, состояло в том вызывающем глубочайшее негодование факте, что даже в гиперпространстве скорости света были ограничены. Чтобы нормально общаться с Разумом, нужно было находиться в одной с ним комнате так близко, насколько это возможно. При беседе двух Разумов, даже находящихся в одной комнате, но в разных ее концах, когда они перекрикивались, возникала значительная задержка.

Если они располагались еще дальше друг от друга, то им приходилось обмениваться посланиями. Обычно эти послания проявлялись светящимися символами, они мигали, вися в воздухе перед адресатом, но (будучи зависимы от губительно богатого воображения Разумов вообще и конкретных, вполне возможно, в высшей степени эксцентричных, предпочтений данного Разума в частности) могли проявиться в каком угодно виде. Вполне возможны были балетные танцы, исполняемые многоногими инопланетянами, сексапильные и совокупляющиеся формы, которые мимолетно напоминали (например) марейнские символы.

Ватюэйль кое-что слышал об этом месте. Ему всегда было интересно узнать, как оно выглядит на самом деле. Он недоуменно оглянулся, спрашивая себя, как его можно описать, как поэт может найти слова, чтобы изобразить что-то во всем его ошеломительном богатстве, во всей сложности. Он имел внешность пангуманоида мужского рода, высокого, в форме космического маршала. Он стоял в этой громадной комнате (словно попал в громадную морскую раковину, напоминающую изнутри ту область космоса, что называется Доплиоидный Спиральный Фрагмент) и смотрел, как с потолка спускалось нечто, похожее на громадную люстру. Когда он пригляделся, обнаружилось, что потолок и состоит по существу из таких люстр. Люстра остановилась, когда ее средняя секция (буйство неимоверно переплетенных многоцветных стеклянных спиралей и штопорообразных форм) поравнялась с его плечом.

— Добро пожаловать, космический маршал Ватюэйль, — сказала люстра. В ее голосе было какое-то мягкое, звенящее качество, подобающее ее внешности. — Меня зовут Заив, я — Разум узла, имеющий особый интерес к секции Покойни. Остальные пусть представятся сами.

Ватюэйль повернулся и увидел (появления их он не заметил) двух гуманоидов, большую висевшую в воздухе синюю птицу и нечто похожее на грубо вытесанный и безвкусно раскрашенный манекен чревовещателя, сидящий на маленьком цветастом воздушном шарике — все это стояло или парило вокруг него.

— Меня зовут «Закрепленный оскал», — сказал первый гуманоид. У этой аватары была серебристая кожа и отдаленно женственный вид. — Представляю Нумину. — Аватара кивнула/поклонилась.

— «Гламурный шрам», — сказала синяя птица. — ОО.

— «Жестокий с животными», — сказала другая аватара — худощавый с виду гуманоид мужского пола. — Я представляю интересы Рестории.

— «Лабтебриколефил», — сообщил манекен — у него был явный дефект произношения: трудности со звуком «л». — Гражданский. — Он помолчал, а потом, хотя в этом и не было нужды, добавил: — Класс «Эксцентрик».

— А это, — сказала Люстра по имени Заив, когда остальные услужливо повернулись в одну сторону, — «Одетый к вечеринке».

«Одетый к вечеринке» представлял собой небольшое оранжево-красное облако, висящее почти над парящей синей птицей.

— «Одетый к вечеринке» занимает нейтральную позицию и находится на некотором неопределенном удалении. Его участие будет носить спорадический характер, — сообщил Заив.

— И, вероятно, будет не к месту и запоздает, — сказала синяя птица, представляющая «Гламурный шрам». Она наклонила голову, отливающую всеми цветами радуги, и посмотрела на оранжево-красное облако, но то никаким видимым образом не реагировало.

— Все вместе, — сказал Заив, — мы составляем Комитет Быстрого Реагирования при Особых Агентствах. Или, по крайней мере, его местное отделение, так сказать. С большего расстояния нас будут слушать несколько — очень ограниченное число — других заинтересованных сторон, каждая из которых не менее озабочена вопросами безопасности, чем мы. Они также имеют возможность делать свои замечания. Вам требуются какие-либо пояснения касательно наших званий и терминологии?

— Нет, спасибо, — ответил Ватюэйль.

— Насколько мы понимаем, вы представляете наивысший стратегический уровень командования стороны, выступающей против Адов в текущей конфликции в связи с Адами. Верно?

— Да, — подтвердил Ватюэйль.

— Итак, космический маршал Ватюэйль, — сказала птица, лениво хлопая своими крыльями — слишком медленно, чтобы удерживать ее в воздухе, если бы это происходило в Реале. — Вы сообщили, что ваш вопрос требует срочного разрешения и имеет высочайшую степень важности. Что вы хотите нам сообщить?

— Это связано с войной из-за Адов, — сказал Ватюэйль.

— Это как бы предполагалось, — сказала птица.

Ватюэйль вздохнул.

— Вы осведомлены о том, что противники Адов проигрывают?

— Конечно, — сказала птица.

— И о том, что мы пытались предпринять хакерскую атаку на субстраты сторонников Адов?

— Мы об этом догадывались, — сказал худощавый.

— Эти попытки закончились провалом, — сказал Ватюэйль. — Поэтому мы решили перенести войну в Реал, построить военный флот, который уничтожил бы максимально возможное число субстратов, содержащих Ады.

— Значит, конфликция, длившаяся несколько десятилетий, так ни к чему и не привела, — решительно сказала синяя птица, — и мы находимся на том же месте, что и в начале войны, когда вы, кажется, давали клятву, отказываясь прибегать к тем двум методам, о которых вы сейчас сказали.

— Это решение… может иметь тяжелые последствия, космический маршал, — сказал манекен, клацая шарнирными челюстями.

— Нам это решение далось нелегко, — согласился Ватюэйль.

— Возможно, вам вообще не следовало его принимать, — сказала синяя птица.

— Я здесь не для того, чтобы оправдывать мои, моих товарищей или соучастников действия или решения, — сказал Ватюэйль. — Я здесь только для того, чтобы…

— Попытаться впутать и нас, — сказала синяя птица. — Половина галактики и без того считает, что мы стоим за спинами противников Адов. Возможно, вашим появлением здесь — и нашим разрешением на аудиенцию, несмотря на серьезные возражения некоторых из нас — вы намереваетесь убедить в этом и другую половину? — Маленькое оранжево-красное облако, находящееся прямо над головой птицы, стало проливаться дождем, хотя ни капля влаги, казалось, не достигает птичьей аватары «Гламурного шрама».

— Я здесь для того, чтобы сообщить вам, что противники Адов заключили соглашение с ДжФКФ и некоторыми элементами Сичультианского Энаблемента (которые действуют за спиной НР и их союзников Флекке и Джхлупиана) о строительстве для нас флота на Цунгариальном Диске. Однако мы получили разведсведения, что НР рассчитывала на свое соглашение с Сичультом, в котором последний обязывался не помогать противникам Адов и предпринимать все необходимые меры, о которых попросит их НР, чтобы предотвратить создание любых флотов.

— Похоже, Сичульт столь же необязателен в выполнении заключенных соглашений, сколь и вы с вашими коллегами в исполнении своих клятв, космический маршал, — сказала синяя птица, представляющая ОО.

— Вы непременно должны быть так неприветливы с нашим гостем? — спросила аватара с серебристой кожей у аватары «Гламурного шрама». Птица вспушила перья и сказала:

— Да.

— Еще мы слышали, — сказал Ватюэйль, — что НР, Культура и ДжФКФ в настоящее время так или иначе действуют в Сичультианском Энаблементе, в особенности в районе Цунгариального Диска. Исходя из этого, мы сочли важным проинформировать вас — на самом высоком уровне — о том, что Сичульт на той стороне, которой, как все полагают, вы симпатизируете в этой конфликции.

— Хотя вам, возможно, и трудно представить, что кто-то будет держать свое слово при любых обстоятельствах, космический маршал, — сказала синяя птица, — но скажите, с чего вы решили, что Сичульт будет придерживаться того соглашения, которое они заключили с вами, а не того, которое они заключили с НР?

— Соглашение с НР практически не подразумевало никаких действий. Соглашение, заключенное с нами, означает их участие в заговоре, которым по существу будут руководить другие и который будет развиваться, независимо от начального военного вовлечения Сичульта, но в то же время для них будет велик риск подвергнуться наказанию со стороны НР, даже если они передумают и откажутся от дальнейших действий до того, как их роль в заговоре станет решающей. Для них не имело смысла заключать это соглашение, если они не собирались воплощать его в жизнь.

— Это резонно, — сказал Заив позвякивающим голосом.

— Итак, — сказала сухощавая мужская аватара, — мы не должны препятствовать Сичульту делать то, что они делают на и вокруг Цунгариального Диска?

Ватюэйль пожал плечами.

— Я не могу говорить вам, что вы должны делать. Я даже не собираюсь вносить никаких предложений. Мы просто решили, что вы должны быть в курсе того, что происходит.

— Мы понимаем, — сказал Заив.

— У меня есть кой-какие разведсведения, — сообщила синяя птица.

Ватюэйль повернулся и посмотрел на нее спокойным взглядом.

— Согласно моим сведениям, вы — предатель, космический маршал Ватюэйль.

Ватюэйль продолжал смотреть на птицу, которая лениво хлопала крыльями перед ним. Оранжево-красное облако над аватарой «Гламурного шрама» перестало проливаться дождем. Ватюэйль повернулся к Заиву.

— Мне больше не о чем сообщить. Прошу меня извинить…

— Да, — ответила люстра. — Хотя с сигналом, который доставил вас сюда, не пришло никаких указаний относительно того, что делать с вашим мыслеразумом после доставки вами сообщения. Я думаю, мы все полагали, что вас необходимо вернуть в вашу военную имитацию высшего командования, но, может быть, вы думаете иначе?

Ватюэйль улыбнулся.

— Я должен быть стерт, — сказал он. — Чтобы избежать каких-либо недостойных намеков на вашу помощь противникам Адов.

— Как это предусмотрительно, — сказала серебристокожая женственная аватара. Ватюэйль предположил, что эти слова отвечают ее мыслям.

— Я уверен, что мы можем предложить вам процессинговое пространство, чтобы вы могли разместиться в Виртуальности, — сказал Заив. — Не хотели бы вы?..

— Нет, спасибо. Мой оригинал побывал в стольких виртуальностях, загрузках и реинкорпорациях, что ему не хочется и думать об этом. Любые «я» вроде меня, которые он отправляет с поручениями, вполне приучены к мысли о личном уничтожении, если нам известно, что где-то сохраняется наш оригинал. — Космический маршал улыбнулся, зная, что при этом излучает умиротворение. — А если и не сохраняется… эта война продолжается слишком долго, и я очень устал во всех своих проявлениях. Смерть больше не кажется такой уж страшной на любом уровне.

— Что ж, может, это и к лучшему, — сказала синяя птица. На сей раз ее тон был не столь язвителен.

— Пожалуй, — сказал Ватюэйль. Он оглядел всех. — Спасибо, что выслушали. Прощайте. — Он посмотрел на люстру и кивнул.

Мерцание — и его не стало.

— Ну вот, — сказал Заив.

— Будем принимать это за чистую монету? — спросила серебристокожая аватара.

— Это вполне соответствует тому, что нам известно, — сказал деревянный манекен. — В большей степени, чем большинство имитаций.

— Доверяем ли мы космическому маршалу? — спросил Заив.

Птица фыркнула.

— Этому заблудшему, древнему призраку? — презрительно сказала она. — Он давно известен. Я даже сомневаюсь, что он помнит, кто он такой, я уж не говорю о том, во что верит или что обещал в самый последний раз.

— Нам не обязательно ему верить, чтобы учитывать в наших расчетах принесенную им информацию, — сказала серебрянокожая женственная аватара.

Худощавая аватара посмотрела на люстру.

— Вам необходимо сказать вашему подверженному несчастным случаям агенту, чтобы она прекратила попусту тратить время и добралась до места назначения, на сей раз предпочтительно так, чтобы больше не гибли невинные люди. Чтобы она предотвратила убийство Вепперса этой И'брек. — Аватара повернулась к синей птице и оранжево-красному облаку над ней. — Хотя, конечно, в этом не будет необходимости, если ОО просто прикажут «Выходу за пределы общепринятых нравственных ограничений» прекратить выдумывать всякие глупости о посредничестве в благородной мести или справедливом наказании, которыми он сейчас забавляется.

— Не смотрите на меня, — сказала аватара «Гламурного шрама», возмущенно взмахивая крыльями. — Этот ублюдочный пикет не имеет ко мне никакого отношения.

Птица наклонила голову и посмотрела на оранжевое облако.

— Вам бы лучше прислушаться, — прокудахтала она. — У вас контракты. Поговорите с ВСК, который выпустил этого конкретного «Ненавидца». Пусть он попытается втемяшить немного здравого смысла в тот мусор, который называется Разумом в этой дебильной машине.

…добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер.

Холодок разлился по ее коже. Она хотела задрожать, но сон сковывал ее; она вся была словно спелената, забылась в теплой, одуряющей духоте.

До нее донеслось что-то, похожее на настоящий голос, лязгающий, неприятный.

— Привет! Кто-нибудь тут есть? — сказал голос. — Есть кто живой?

— А? — услышала она свой голос. Ну вот, теперь она уже и галлюцинирует. Слышит голоса.

— Привет!

— Да? Что? И вам привет. — Она вдруг поняла, что говорит — не транслирует. Это было странно. Ей потребовалось на это несколько мгновений, но все же она открыла глаза, сумела разлепить веки. Моргнула. Дождалась, когда картинка обретет резкость. Свет. Здесь было светло. Тускловато, но все выглядело по-настоящему. Лицевой щиток шлема, внутренний экран, на котором теперь не было ничего, кроме помех, но она чувствовала, что внешняя и наружная части костюма расширились вокруг нее, и прохладный сквознячок обдувает ее обнаженное тело, которое покрылось гусиной кожей. Она могла дышать! Она сделала несколько глубоких, нормальных вдохов, наслаждаясь ощущением прохладного воздуха во рту и ноздрях, а ее грудная клетка, расширяясь, не встречала препятствий.

— Ауппи Унстрил? — спросил голос.

— Гммм. Да. — Во рту у нее все забилось, онемело, ей пришлось разлеплять его, как веки. Она облизнула губы. Они распухли и побаливали. Но уже то, что она могла их облизнуть, радовало ее. — Кто вы? — она откашлялась. — С кем я говорю?

— Я — элемент пикета Культуры «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» класса «Ненавидец».

— Элемент?

— Элемент номер пять.

— Правда? Откуда вы?

Какой еще класс «Ненавидец»? Никто не упоминал корабля класса «Ненавидец». Это в самом деле? Она еще не была уверена, что это не какой-то похожий на правду сон. Она нашла клапанок на конце гибкой трубки водоснабжения шлема, присосалась к ней. Вода была прохладной, вкусной, великолепной. На самом деле, сказала она себе. Настоящая вода, настоящая прохлада на коже, настоящий голос. Настоящий, настоящий, настоящий. Она чувствовала, как вода растекается по ее организму, охлаждает ей горло, пищевод и желудок.

— Вы не можете понять, откуда я взялся, — сказал голос. — Мое целое выдавал себя прежде за корабль класса «Палач», если так вам понятнее.

— А-аа. И вы меня спасаете, Элемент номер пять?

— Да. Я сейчас телепортировал некоторое количество нанопыли, чтобы отремонтировать что удастся на вашем модуле. Через пять минут он будет готов двигаться. Вы тогда сможете добраться до ближайшей базы, а ближайшая — это припланетный мониторинговый узел номер пять; но я думаю, что в свете недавних враждебных действий вам, может быть, разумнее и даже безопаснее присоединиться ко мне, войти в мое поле охвата. Решать вам.

— Что бы вы сделали на моем месте?

— Я бы держался меня, но, с другой стороны, я ничего другого и не могу посоветовать.

— Наверно. — Она прихлебнула еще драгоценной, прекрасной воды. — Но я буду держаться вас.

— Мудрое решение.

— А все остальные? Вы и остальных тоже спасаете? Тут было двадцать три других пилота микрокораблей и около сорока других. Плюс люди на «Гилозоисте». Что с ними?

— «Гилозоист» потерял четверых. Один был убит при повреждении припланетного мониторингового узла номер пять. Два пилота модулей/микрокораблей были убиты, один — при столкновении с фабрикарией, другой сгорел в атмосфере Ражира. Остальные пилоты были спасены или вскоре будут.

— Кто они? Как зовут тех пилотов, которые погибли?

— Лофджир, Инхада погиб при столкновении с фабрикарией, Терсетьер, Ланьярес погиб, когда его корабль сгорел в атмосфере газового гиганта.

С него была снята резервная копия, подумала она. Точно была. Ничего страшного. Он вернется. На это уйдет какое-то время, и, наверно, он будет немного другим — не совсем таким, как прежде, но в основном — таким же. Конечно, он по-прежнему будет тебя любить. Глупо с его стороны, если не будет. Ведь верно?

Она вдруг поймала себя на том, что плачет.

— Беттлскрой, насколько я понимаю, вы меня искали.

— Абсолютно верно, Вепперс. Для мертвеца вы неплохо выглядите.

Изображение адмирала-законодателя ДжФКФ на маленьком компьютерном экране чуть задрожало. Сигнал был слабый, многократно закодированный. Вепперс сидел вместе с Джаскеном в маленькой комнате одного из его запасных секретных домов в Убруатере, отдаленном от его главного дома несколькими кварталами и лесозащитной полосой.

Этот секретный дом (один из нескольких, приготовленных давным-давно на тот случай, если к власти придут не те политики и не те судьи и начнут досаждать креативным предприимчивым бизнесменам, которые иногда бывают не в ладах с законом) имел защищенную систему связи с его городским домом. Как только они здесь появились — оба в форме санитаров, — Вепперс принял душ, соскреб остатки радиоактивной сажи или пепла с волос и кожи, а Джаскен тем временем подключил чуть устаревшее оборудование связи в кабинете, а потом стал прочесывать новостные каналы и системы обмена сообщениями. Не заметить несколько срочных вызовов и посланий от адмирала-законодателя Беттлскроя-Биспе-Блиспина III было невозможно.

— Спасибо, — сказал Вепперс ангельского вида инопланетянину. — Вы выглядите, как всегда. Какова ситуация?

Возможно, низкокачественный экран исказил или преувеличил неуверенную улыбку на лице маленького инопланетянина.

— Ваша ситуация, Вепперс, такова, что вы должны немедленно сообщить мне, где находятся наши цели. Вопрос более чем срочный — критический. Теперь от этого зависит все, что мы запланировали и ради чего работали.

— Понятно. Хорошо. Я вам скажу.

— Услышать это — огромное, чтобы не сказать до смешного запоздалое, облегчение.

— Но сначала я — как вы можете себе представить — очень хочу узнать, кто пытался меня взорвать в моем собственном верхолете над моим собственным имением.

— Почти наверняка НР, — быстро сказал Беттлскрой, взмахнув рукой, словно это и не стоило упоминания.

— Вы явно хорошо продумали этот ответ, союзничек, — спокойно сказал Вепперс.

Беттлскрой разразился раздраженной тирадой:

— Похоже, НР считают, что вы тем или иным образом предали их. Хотя, вполне возможно, это сделали Флекке по этакому субподряду — они всегда рады угодить. А возможно, обиженными себя почувствовали и джхлупианцы. Ваш друг Ксингре, кажется, исчез, а это может кое-что значить. Мы сделаем все возможное, используя все имеющиеся у нас свободные ресурсы, чтобы выяснить, кто несет ответственность за это покушение. Но в настоящий момент цели остаются важнейшим вопросом, намного превосходящим все другие.

— Согласен. Но сначала ваша ситуация. Я тут немного поотстал от развития событий. Что происходит?

Беттлскрой, казалось, пытается взять себя в руки.

— Возможно, — спокойно сказал он, — мне не удалось донести до вас в полной мере, насколько информация о целях важна именно теперь! — сказал он, практически прокричав два последние слова.

— Я вас понял, — ровным голосом ответил Вепперс. — Цели будут названы вам в ближайшее время. Но мне необходимо знать, что происходит.

— Хотите знать, что происходит, Вепперс? — прошипел Беттлскрой, подаваясь к камере, отчего его лицо исказилось, стало чуть ли не уродливым. — Тут появился гиперкорабль Культуры, который может разделяться и образовывать целый сраный флот кораблей, и они уничтожают наш военный флот. В этот самый момент уничтожают, пока вы упорно продолжаете попусту тратить время. Он уничтожает по тысяче кораблей каждую минуту! Через полтора дня не останется ни одного! И это невзирая на тот факт, что я взял на себя ответственность и приказал всем — не только той части, о которой мы говорили вначале, — фабрикариям, которые в состоянии это делать, начать строить корабли.

Вепперс напустил на себя обиженное выражение.

— Вы хотите пересмотреть наше соглаше?..

— Замолчите! — воскликнул Беттлскрой, и его крохотный кулачок ударил по столу, невидимому на экране. — Этот корабль Культуры уже начал обучать корабли, построенные на фабрикариях, уничтожать друг друга, а это еще больше ускорит процесс уничтожения флота — на это понадобится всего несколько часов. Похоже, что корабль Культуры не запускает эту программу только потому, что опасается, как бы при этом не пострадали сами фабрикарии, а он хочет по возможности избежать таких последствий, сохранить — я цитирую — «уникальный технико-культурный памятник, какой представляет собой Цунгариальный Диск». Какая рачительность, правда? Я охереваю от такой рачительности. — Беттлскрой уставился на них с экрана со свирепой неестественной улыбкой, скорее похожей на злобную гримасу. — И вот этот хрен, этот долбаный «союзничек», взявшийся неизвестно откуда на нашу голову, с его сверхвозможностями, теперь со счастливым видом извещает нас, что пока повременит с этой тактикой и будет сам уничтожать корабли, исходя из соображений «прицельной эффективности» и для «минимизации случайного ущерба», хотя, откровенно говоря, мои коллеги-офицеры и сам я сильно подозреваем, что он делает это, потому что получает удовольствие от процесса, и похоже, он просто получил кайф, уничтожив почти треть нашего военного флота при его приближении к системе Цунг. Я надеюсь, это дает вам хоть самое малое, скромное, приблизительное представление о том, насколько мы бессильны в настоящий момент, пока ждем ваших драгоценных долбаных целей, дружище Вепперс.

Мы тем временем делаем вид, что пытаемся погасить вспышку инфекции гоп-материи, которая оказалась сильнее, чем мы предполагали, и мы сами вынуждены уничтожать некоторые из созданных на фабрикариях с таким трудом военных кораблей, чтобы Культура продолжала нас считать друзьями и союзниками, сражающимися на их правой стороне.

Да, и еще. Чуть не забыл. Корабль НР устроил настоящий кавардак вокруг Вебезуа! Да! И еще один корабль, вероятно, принадлежащий Культуре, по последним сообщениям, на полной скорости покидает систему Вебезуа, возможно, доставив туда кого-то или что-то, и, возможно, имеет намерения присоединиться к аттракциону на Диске, что ускорит уничтожение нашего когда-то великолепного флота. И сама НР делает в высшей степени подозрительные движения, практически враждебные движения относительно нас и вас, Вепперс, и не включается в уничтожение нашего недолговечного военного флота только потому, что хочет увидеть, с какой скоростью и эффективностью это сделает флот Культуры. Ценные разведсведения, которые мы должны осмыслить. Хотя, безусловно, присутствие и предполагаемая враждебность НР означает, что любой из наших кораблей, которому удастся выйти из области Диска, может быть атакован НР.

Вот такая ситуация, черт бы вас побрал. Мне грозят позор, унижение, отстранение от должности, военный трибунал и гибель. И — умоляю вас, уж вы мне поверьте, господин Вепперс, — если меня постигнет такая судьба, я сделаю все возможное, чтобы она не миновала и вас, мой дорогой союзник и коллега по заговору.

Беттлскрой перевел дыхание, подтянулся, собрался, сделал спокойный, размашистый жест.

— Итак, — сказал он, — я даже представить себе не могу, сколько наших кораблей было уничтожено, пока мы с вами разговариваем, но полагаю, что это число составляет несколько тысяч. Прошу вас, Вепперс, скажите, где наши цели, если мы хотим сохранить хоть что-нибудь, хоть какой-то минимум, иначе все это обернется полной катастрофой и ситуация станет безнадежной. Назовите хотя бы часть этих целей, ближайшие из них, потому что у нас останется всего ничего плохо оснащенных медлительных кораблей к тому времени, когда вы наконец скажете нам, где… — Беттлскрой перевел дыхание, — …находятся… — он снова перевел дыхание, набрал побольше воздуха, — эти долбаные цели.

Вепперс вздохнул.

— Спасибо, Беттлскрой. Это все, что я хотел узнать. — Он улыбнулся. — Секундочку… — Он отключил звук на компьютере и повернулся к Джаскену. Бетглскрой замахал руками, беззвучно разевая рот в крике на том конце. Джаскену пришлось оторвать взгляд от экрана.

— Господин Вепперс?

— Джаскен, я умираю от голода. Ты не посмотришь, что там у нас есть на кухне? Кусочек чего-нибудь и какое-нибудь хорошее вино. Меня даже вода устроит… но все же поищи неплохого вина. И себе что-нибудь найди. — Вепперс ухмыльнулся, кивнул на изображение Беттлскроя, который, казалось, хотел откусить кусок экрана. — А я тут справлюсь.

— Слушаюсь, — сказал Джаскен и вышел из комнаты.

Вепперс дождался, когда дверь кабинета закроется, потом повернулся к экрану и снова включил звук.

— …Где? — раздался визг Беттлскроя.

— Готовы? — спокойно спросил Вепперс.

Беттлскрой сидел, тяжело дыша, уставившись с экрана выпученными глазами. Его точеный подбородок уродовало что-то, похожее на стекающую изо рта слюну.

— Отлично, — улыбаясь, проговорил Вепперс. — Важнейшие цели — те, о которых в данной ситуации имеет смысл говорить, — легко достижимы и находятся неподалеку. Они расположены под дорогами в моем имении Эспериум. Фактически, если поразмыслить, то кто-то — вероятно, НР, как вы предположили, — уже приступил к их уничтожению, атаковав мой верхолет.

Как бы то ни было, я обращаю ваше внимание: под дорогами находится то, что стороннему взгляду может показаться гигантской грибницей. Это не грибница. Это субстрат. Низкая энергопотребляемость, энергия, генерируется биологически, субстрат не очень быстродействующий, но высокоэффективный и имеющий высокую степень защиты от внешнего воздействия. Толщина от десяти до тридцати метров под корнями и среди них, что в сумме дает около половины кубического километра процессинговой мощности, распределенной по имению. Весь трафик в обе стороны осуществляется через синхронизированные спутниковые линии передачи, расположенные вокруг особняка. Все по-прежнему считают, что эти линии, как и раньше, контролируют виртуальности и игры.

Это и есть ваши цели, Беттлскрой. В субстратах под дорогами находится более семидесяти процентов Адов всей галактики. — Он снова улыбнулся. — Конечно, тех Адов, что нам известны. Раньше было больше. Но совсем недавно я заключил субконтракт на Ады с НР, чтобы подстраховаться. Я покупаю Ады вот уже больше столетия, адмирал-законодатель, беру на себя обеспечение всех процессинговых требований, а также решение всех юридических проблем, я занимаюсь этим большую часть моей деловой жизни. Большинство Адов расположены здесь, в системе, на планете. Вот почему я всегда чувствовал, что могу не беспокоиться за поражение целей. Как по-вашему — вы сможете прислать достаточно кораблей в Сичульт, чтобы уничтожить мое имение?

— Это серьезно? — сказал Беттлскрой, который по-прежнему глубоко дышал. — Цели находятся в вашем собственном имении? Зачем вы это сделали?

— Так мне легче будет доказать мою непричастность. Вы должны уничтожить дороги, опустошить мою землю, взорвать узлы спутниковой связи и повредить сам дом. Может быть, даже уничтожить его. Моя семья владеет этим домом на протяжении нескольких веков, и имение мне бесконечно дорого. По крайней мере, все так считают. Кто поверит, что я сам и стал инициатором всего этого разрушения?

— И все же вы… нет, постойте. — Маленький инопланетянин покачал головой. — Я должен отдать соответствующие приказы. — Адмирал-законодатель нагнулся над столом, потом снова поднял голову. — Это все. Дороги Эсперсиума, сходящиеся к дому?

— Да, — ответил Вепперс. — Уничтожьте их.

Беттлскрою на отдачу приказа потребовались считаные секунды. Он появился еще через несколько секунд, после затемнения на экране, во время которого, как решил Вепперс, адмирал-законодатель разгладил головные чешуйки и отер лицо. Теперь, появившись на экране, Беттлскрой был больше похож на прежнего, великолепно-непроницаемого.

— И вы готовы пойти на это, Вепперс? Уничтожить наследственное владение вашей семьи?

— Если благодаря этому я получу свою прибыль, то почему нет — конечно. А прибыль обещает быть сказочной. На порядок превосходит все мои потери. Дом может быть построен заново, предметы искусства — заменены, дороги… я от них, откровенно говоря, все равно устал, но их можно заполнить заново и восстановить. Энергетическое оружие имеет низкую радиоактивность, кинетическое на гиперскоростях, насколько я понимаю, еще меньшую. А боеголовки ракет вообще чистые, верно?

— Термоядерные, но максимально чистые. Предназначены для уничтожения, а не заражения, — подтвердил Беттлскрой.

— То, что нужно. Я и в лучшие времена не выезжал на природу в моем имении, так что, если какие-то участки окажутся радиоактивными, я не буду особо расстраиваться. Будем честными, эти земли в основном существуют для того, чтобы изолировать меня от пролетарских орд. Если холмы и поля станут светиться в темноте, то они тем лучше будут отпугивать разгневанные массы. А я в конечном счете вполне могу купить и другое имение. Да хоть дюжину таких.

— А люди?

— Какие люди?

— Те, которые будут в имении, когда мы начнем атаку.

— Ах да. Я полагаю, у меня есть несколько часов до начала атаки.

— Гммм, — маленький инопланетянин задумался, уставившись в свой экран… — Да. Первая атака будет произведена небольшой эскадрильей кораблей, вооруженной полученным от флота антивеществом для движения в гиперпространстве. Если они будут двигаться на полной скорости без замедления или остановки, то поразят цели через три с половиной часа. Но при такой скорости точность стрельбы будет далеко не идеальной. Разброс в лучшем случае около сотни метров. Ракеты и умные боеголовки будут иметь более высокую точность, но планетарные оборонительные системы Сичульта скорее всего перехватят некоторое их количество. Для получения большей точности корабли должны будут замедлиться, практически остановиться. И опять оборонительные системы планеты могут потребовать оплаты, но корабли, возможно, прибудут в таком количестве, что это не будет иметь значения. Скажем так: до атаки этими кораблями — от четырех до пяти часов. Таким образом, мы могли бы атаковать дороги первыми высокоскоростными волнами, а спутниковые узлы следующей, более поздней волной.

— Итак, подводя итоги: у меня есть время, чтобы вывезти некоторое количество людей, — сказал Вепперс. — Конечно, не очень много — ведь все это должно выглядеть убедительно. Но я всегда смогу нанять новых, Беттлскрой. Этого добра всегда хватает.

— И все же вы понесете немалый урон.

— Иногда приходится жертвовать малым, чтобы получить великое, Беттлскрой, — сказал Вепперс. — Содержание Адов принесло мне немалые деньги за прошедшие годы, но рано или поздно они должны были стать бременем или просто быть закрыты, что, вполне возможно, сопровождалось бы разговорами о судебных преследованиях, компенсациях и всяких таких делах. Все, что у меня есть, я смогу возместить, а с теми суммами, о которых мы договорились, и этим замечательным кораблем… Вы не забыли про этот замечательный корабль, Беттлскрой?

— Он ваш, — сказал адмирал-законодатель. — Он сейчас оснащается в соответствии с вашими пожеланиями.

— Замечательно. Ну, имея все это, я думаю, что не буду слишком горевать из-за потери нескольких деревьев в моем загородном коттедже. Ладно. Итак, еще раз. В течение трех с половиной часов ничего не случится, верно?

Маленький инопланетянин снова посмотрел на экран.

— Первая неприцельная бомбардировка и пуск ракет по дорогам произойдут через три и сорок одна сотая часа. Ракеты нанесут удар через одну-пять минут после бомбардировки. Вторая волна кораблей, имеющая задание нанести точный удар по спутниковым узлам вокруг дома, прибудет еще через полчаса-час. Более точно время назвать не могу в связи со свойственной гипердвигателям вариативностью при краш-стопах, в особенности на такой глубине гравитационного колодца звезды и планеты. Приношу извинения. Надеюсь, у вас достаточно времени для того, чтобы сделать то, что вы собираетесь.

— Гммм, да, этого, думаю, должно хватить. — Вепперс сделал широкий жест. — Да не смотрите вы с таким ужасом, Беттлскрой! Вверх и вперед — разве вы не согласны? Нельзя стоять на месте. Нужно стремиться к переменам, разрушать старое, чтобы построить что-нибудь больше и лучше. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. И все в таком роде. Не сомневаюсь, что в вашей цивилизации есть подобные по смыслу клише.

Адмирал-законодатель покачал маленькой идеальной формы головой.

— Какая вы необыкновенная личность, Вепперс.

— Я знаю. Я сам себе иногда поражаюсь. — Он повернулся, услышав, как открывается дверь. — А, Джаскен, замечательно. Будь добр, упакуй все это как для пикника. Мы снова в путь.

ГЛАВА 27

Отправитель: «Лабтебриколефил»

Получатель: НКОД (Эксцентрик) «Не тронь меня, я считаю»

Привет, дитя. Прилагаю запись имевших недавно место переговоров с участием репрезентации мыслеразума некоего космического маршала Ватюэйля и Комитета Быстрого Реагирования при Особых Агентствах. Прошу принять во внимание и действовать соответствующим образом.

Отправитель: ВСК «Одетый к вечеринке»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Взгляните на это. Фирменные проделки КБРпОА; похоже, космический маршал В. — это наш сукин сын.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: НКОД (Эксцентрик) «Не тронь меня, я считаю»

Я было собрался обозначить вас как неопознанное судно и отправить приблизительно в вашем направлении луч предупреждения, но теперь в этом объеме вроде восстановилась регулярность сигнала-идентификатора, и я получил информацию, что вы в конечном счете в том или ином роде настоящий корабль Культуры. Привет. Кто я? Я тут главным образом занят тем, что вышибаю дерьмовые мозги из самой крутой вспышки инфекции гоп-материи, какая происходила во всей большой распрекрасной галактике. У вас вообще что на уме? Отвечайте. Мы тут рядышком — можем поболтать.

«Привет. Я дал дурацкое, судя по всему, обещание гуманоиду на задании и должен его выполнить, прежде чем смогу помочь вам в подавлении вспышки, если вы этого от меня хотите и на это намекаете. Насколько я понял, вы там довольно заняты и не отказались бы от помощи. Я со своего места вижу довольно большое количество оружейных вспышек».

«И это место, насколько я понимаю, на очень узкой петле, описываемой вокруг солнечного Вебезуа. Вот оно что. У вас наверняка есть для этого свои основания. Но, спасибо, я, как вы сказали, довольно занят».

«Я надеюсь присоединиться к вам через несколько часов».

«Слушайте, никакой спешки нет. Вы не тот корабль, который несколько лет назад снимал изображение госпожи И'брек?»

«Тот самый. Отсюда и чувство ответственности за то, что произошло».

«Порядочно с вашей стороны. Один из моих элементов в этот самый момент доставляет реконфигурированную госпожу И на Сичульт. У вас не было на уме воссоединить ее с ее изображением?»

«Нет. Изображение обездвиженное покоится в хранилище, и я намереваюсь оставить его в таком состоянии. Я обещал моей гуманоидной гостье доставить ее туда, куда ей нужно. Хотя в настоящее время моя непосредственная задача — избежать атаки корабля НР, который, кажется, проявляет агрессивный интерес либо к тому, что происходит на Вебезуа, либо к тому, что делаю я. Или, возможно, к тому, чем занята моя гостья, либо к спасенному Разуму с ЭКК „Бодхисаттва“, который в настоящее время пребывает в моем поле охвата, после того как его корабль был уничтожен Непадшим Булбитианцем в Семсаринском пучке. Агрессивный корабль НР умалчивает, каковы именно его приоритеты, хотя они определенно включают угрозы в мой адрес. Хотя мне не хотелось бы добавлять вам проблем ввиду вашей текущей занятости с этой доставучей ордой почти безмозглых суденышек гоп-материи, обратите внимание на этот в высшей степени серьезный корабль НР, который портит жизнь вашему коллеге по Культуре без всякого на то формального повода. Я — скромный и довольно пожилой Наступательный корабль ограниченного действия, по своим наклонностям и классификации искренний Эксцентрик вот уже много веков, а потому я давно отвык от всякого шума-гама даже имитационного сражения и совершенно не в курсе недавних достижений в области новейшего корабельного оружия и тактики. Вы в этих предметах, насколько я понимаю, большой дока. Просто имейте в виду. Когда будет время. А теперь я должен продолжить попытки провести высокоскоростную телепортацию двух персон, включая гуманоида, не имеющего неврального кружева, с поверхности планеты при том, что корабль НР препятствует мне. Всегда считал, что смогу найти две эти персоны, но они, кажется, куда-то исчезли».

«Очаровательно. У вас явно дел по горло. Не буду вам мешать. Держим связь».

— «Не тронь меня, я считаю»? Корабль с Химерансом? — спросила Ледедже. Она вдруг вспомнила себя в своей комнате в городском доме десятью годами ранее, когда она слушала в темноте высокого сутулого лысого старика, который вполголоса говорил ей, что хочет снять ее изображение — точную, до последнего атома, копию.

— Он самый, — сказал Демейзен. Двенадцатый элемент пикетного корабля «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» входил во внутренний объем системы Квин, направляясь непосредственно к пространству в нескольких сотнях километров над городом Убруатер на планете Сичульт, где он должен был оказаться через несколько минут. Элемент корабля активно тормозил и с еще большей активностью вел переговоры с соответствующими властями на планете и вокруг нее. — У него все еще есть ваше изображение, которое он снял, когда вы были моложе.

— Что он здесь делает? — спросила Ледедже. Демейзену показалось, что этот вопрос был задан подозрительным тоном. Они перешли на стадию пониженной боевой готовности и уже не были погружены в пену — сидели на своих сиденьях в модуле. Щиток шлема Ледедже был открыт, и они с аватарой могли смотреть друг на друга.

— Насколько мне известно, у него пассажирка из Покойни по имени Йайм Нсокий, — ответил Демейзен. — Он не назвал ее по имени, но я провел небольшое расследование — и весьма вероятно, что это именно она.

— А что она здесь делает?

— Покойня, возможно, интересуется вами. Вероятно, они полагают, что вы в качестве реконфигурированной маленькой ледышки относитесь к сфере их ответственности.

Она несколько мгновений смотрела на аватару.

— Они всегда так… проницательны?

Демейзен выразительно покачал головой.

— Нет. Возможно, есть и какая-то другая причина.

— Не догадываетесь?

— Кто это может знать, куколка? Возможно, их интересуют ваши взаимоотношения с господином Вепперсом, в особенности их вероятное развитие в краткосрочной перспективе. Они могут считать, что ваши намерения относительно него не вполне мирные, а потому хотят предотвратить неприятные дипломатические осложнения.

— А вы — вы бы стали предотвращать эти неприятные дипломатические осложнения?

— Может быть. Зависит от вероятных последствий. Мои симпатии на вашей стороне, тут и говорить нечего, но даже я, по меньшей мере, должен делать вид, что рассматриваю ситуацию в широком контексте. Последствия — вот что главное. — Аватара кивнула на экран. — Ой, смотрите. Мы прибыли.

Экран заполнился видом Сичульта; толстый туманистый полумесяц белых туч, серо-зеленая земля и полосы сверкающих синих морей лежали на экране, вспучившись и наискосок. Они были достаточно близко, и Ледедже видела всю глубину прозрачного тонкого одеяла атмосферы и различала отдельные грозовые тучи, отбрасывавшие темные удлиненные тени на плоские белые долины облачных уровней под ними.

— Наконец-то дома, — выдохнула Ледедже. Аватаре показалось, что в голосе девушки не прозвучало особой радости. Он полагал, что она проявит больше интереса и к собственному изображению, хранящемуся на другом корабле Культуры. Нет, никогда он не поймет людей.

— Так, нашел его, — улыбаясь, сказал Демейзен.

Ледедже уставилась на него.

— Вепперса?

Демейзен кивнул.

— Вепперса.

— Где? — спросила она.

— Гмм, интересно, — сказала аватара и посмотрела на нее. — Вы должны подобающе одеться. Давайте-ка, достанем вас из этого нескладного костюма.

Она нахмурилась.

— Он мне нравится. И никакой он не нескладный.

Демейзен посмотрел на нее с извиняющимся видом.

— Там, куда мы направляемся, он вам не понадобится. И потом — это секретная культурианская технология. Мне очень жаль.

Кресло, обхватывавшее Ледедже, легко разжалось, отпуская ее. Площадка за ней видоизменилась, превратившись в ванную.

Йайм Нсокий стояла на уступе неглубокого зубчатого каньона, вырубленного в карстовой породе. Над ней медленно вращались звезды. Длинные рваные облака закрывали собой часть неба, а одно из облаков было подсвечено снизу, словно лучом огромного прожектора; этот свет проливался из отверстия над одним из боковых вспомогательных туннелей Пещерного города Йобе. Образующееся пятно отливающего каким-то сверхъестественным блеском света, словно повисшего в паре километров над бездвижной остывающей пустыней, пугающе напоминало корабль.

— В этой башне были люди, — тихо сказал Химеранс, стоявший рядом с Йайм. Аватара мониторила сигналы над всей планетой, пытаясь установить связь с «Не тронь меня, я считаю».

— Да? — сказала Йайм. Она закрыла глаза, тряхнула головой.

Они на пути из города захватили еще пять транспортных средств, пока, наконец, аватара не сочла, что они в безопасности. Химеранс захватывал их, используя ту эффекторную технологию, которая была встроена в его гуманоидное тело корабельной аватары. А она чувствовала себя практически его багажом, который он таскает за собой с места на место.

Она вспомнила каменную башню в начале вечера, когда ей приходилось цепляться за него, а он несся вниз по винтовой лестнице, потом выскочил через тяжелую дверь в основании — Химеранс пробормотал что-то о том, что она в этот момент была закрыта изнутри, — а потом, когда она снова встала на ноги, они понеслись по дворику, потом вниз по ступенькам на заполненную людьми улицу, и в этот момент розовый луч из потолка пещеры ударил по башне, и она рухнула. Ей хотелось идти дальше, не оглядываясь и опустив голову, но это, конечно, выглядело бы подозрительно, а потому им пришлось остановиться и некоторое время глазеть вместе со всеми.

— Сколько? — спросила она.

— Двое, — ответила Химеранс. — Любовники, если читать между строк.

Йайм вздохнула, опустила взгляд. На дне каньона виднелась дорожка, петляющая, словно бечевка, уроненная между нагромождением упавших камней и рахитичными от избытка света кустарниками.

— Один из нас сеет за собой разрушение, Химеранс, — сказала Йайм. — И я думаю, этот один — я.

— Я бы не стал об этом беспокоиться, — сказала аватара, посмотрев на Йайм. — К сожалению, я не могу наладить связь с кораблем. По крайней мере, не насторожив этим корабль НР.

— Понятно. И что же мы теперь будем делать?

— Мы воспользуемся гораздо более старым способом сигнализации, — сказал, улыбаясь, Химеранс. В той стороне горизонта, где вскоре должен был начаться рассвет, появилось что-то похожее на сияние. Аватара кивнула в том направлении. — Мы знаем, откуда должен появиться корабль. Если повезет и мы угадаем со временем, то все получится. Прошу прощения. — Аватара встала перед ней, подняла руки, выставив их чуть сложенными ладонями вперед и ориентируясь на сумрачное предрассветное светло-серебристое зарево над далекими холмами, потом оглянулась на Йайм. — Повернитесь, пожалуйста, спиной, приложите руки к глазам и закройте веки.

Йайм замерла на секунду, глядя на Химеранса, потом сделала то, что он сказал.

Прошло несколько мгновений, но так ничего и не случилось.

— Что мы?.. — начала было спрашивать она, когда неожиданная вспышка отвлекла ее. Это закончилось, прежде чем она успела что-либо понять.

— Все в порядке, — тихо сказал Химеранс. Она снова повернулась к аватаре и увидела, что та размахивает руками. Руки у аватары дымились. Плоть на ладонях и пальцах почернела. Химеранс подул на них, улыбнулся Йайм, потом кивнул, показывая на землю. — Мы должны принять правильное положение, — сказал он.

Они присели бок о бок, она почувствовала, как протестуют ее колени и спина. «Вот черт, — подумала она, обхватывая руками голени и опуская голову на колени. — Опять».

— Это недолго, — сказал он. — Так или иначе, скоро мы узнаем…

— Я не хочу, чтобы он меня видел, — сказала Ледедже. — Я не хочу, чтобы он меня узнал.

— Понятно, — сказал, кивая, Демейзен. — Чтобы вы могли удивить его позднее. Конечно.

Она промолчала.

— Сделайте что-нибудь с вашими татуировками, — сказал Демейзен. — Натяните их себе на лицо, чтобы скрыть ваши черты. Хотите я это сделаю? — Аватара потянулась к ее лицу.

Ледедже стояла в дверях ванной модуля, одетая так же, как прежде; она еще не чувствовала себя так радостно и комфортно со времени своего воскрешения, но при этом теперь, когда она сняла армированный и гелевый костюмы, ее не покидало странное ощущение наготы, уязвимости, незащищенности. На Демейзене была светлая свободная одежда на каждый день.

Вообще-то она думала сделать татуировку прозрачной, чтобы Вепперс, увидев ее, и не догадался об этих линиях. Она по-прежнему собиралась использовать невероятные (по сичультианским стандартам) возможности татуировки, чтобы подобраться к нему в какой-то момент в будущем, когда у нее будет оружие. Пусть он узнает о некоем невероятном существе с неслыханной по сложности и изяществу татуировкой, лучше и совершеннее, чем все, что у него когда-то было, и пусть он заявится к ней, ничего не подозревая.

— Давайте, — сказала она.

Она видела в поле реверсера, как татуировка на ее лице меняет конфигурацию. Прошло меньше секунды, а Ледедже уже не узнавала себя. Эффект был ошеломительный. Линии всего лишь собрались в пучки здесь, утолщились там, утончились здесь, вроде бы приподнялись там, там и там и выстроились под наклоном, которого на самом деле не существовало, приобрели какой-то красноватый оттенок по всей коже… и этого, намека на различные плоскости, линии и измененные поверхности, цвета и текстуры, оказалось достаточно, чтобы ее лицо изменилось до неузнаваемости.

Она наклонила голову в одну, в другую сторону, наложила реверсер на зеркало, чтобы убедиться, что это впечатление возникает во всех ракурсах, а не только в одном и при определенной подсветке. В любом положении эффект сохранялся; ее лицо стало казаться темнее и шире, брови гуще, нос вроде бы уплощился, губы стали полнее, а скулы теперь выступали менее резко.

Она кивнула.

— Неплохо, — снизошла она. Потом повернулась к аватаре. — Спасибо.

— Не за что. Ну, мы можем уже идти?

— Как будто у меня есть какой-то выбор.

— На мой слух, это похоже на сердечное согласие.

— Постойте. А что мы скажем?.. — проговорила она и остановилась, уставившись на нечеткое искаженное изображение ее нового, чужого лица, прислушиваясь к собственным словам, звучавшим громко и незнакомо. — …Что мы скажем — кто я?

Она и глазом моргнуть не успела, как оказалась в прохладной, благоухающей приятными ароматами, ярко освещенной комнате, расположенной, судя по всему, в многоэтажном здании.

В окно были видны просторный лесистый парк, предвечернее небо, белые барашки облаков. Город был похож на Убруатер. В очень большой комнате с высоким потолком в одном из углов расположился большой письменный стол, а на сверкающем паркетном полу, устланном великолепными коврами, здесь и там стояли растения в горшках. В остальном меблирована комната была довольно скудна — несколько больших предметов кремового и серого цветов. На одном из длинных диванов в расслабленной позе, закинув одну руку за голову, а в другой держа маленькую чашку, сидел Джойлер Вепперс. Рядом с ним стоял Джаскен. По другую сторону низкого стола сидела крупная величавой осанки женщина средних лет — Ледедже она показалась знакомой. На коленях у женщины сидел ребенок. Рядом с плечом женщины парил автономник, похожий на небольшой гладкий чемодан. Настенный экран с выключенным звуком перебирал новостные каналы, его пространство заполняли расплывчатые изображения и четкие графические сведения о громадных флотах, сменявшиеся хорошо ухоженными, очень серьезного вида комментаторами.

Женщина лениво махнула рукой в их сторону.

— Господин Вепперс, позвольте представить вам Ав Демейзена, представителя корабля Культуры «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» и нашу гостью. Корабль, позвольте познакомить: господин Джойлер Вепперс, господин Хибин Джаскен, автономник Трачелматис Олфес-Хреш Стидикрен-тра Муольтц…

— Хотя я откликаюсь на «Олф», — ответил автономник, сделав чуть кособокий поклон. — Чрезмерное количество патоки портит эти полы.

— А это мой сын Лисс, — продолжила женщина, улыбаясь и ероша светлые волосы на голове мальчика. Мальчик был занят поглощением бисквита, но отвлекся на секунду, чтобы помахать ручкой. Потом он пригладил себе волосы. — А меня зовут Буойте-Зфальдса Крейт Лей Хьюэн да'Морти, — продолжила женщина. — Посол Культуры в Энаблементе. — Она показала на диван против нее, стоявший под прямым углом к тому, на котором сидели Вепперс и Джаскен. — Прошу вас, садитесь.

— Всем привет, — громко произнес Демейзен, всем своим видом излучая добродушие.

Ледедже не сводила взгляда с Вепперса, наблюдавшего за ней, когда она с аватарой направились к дивану. Он практически не изменился. Волосы и кожа у него, как всегда, были пышные и роскошные. Одет он был в более повседневную и скромную одежду, чем обычно носил в городе, почти что незаметную, словно на сей раз не хотел выделяться из толпы. Нос у него был розовый и тонкий на кончике. Она лишь раз встретилась с ним взглядом и попыталась напустить на себя равнодушный вид. Он улыбнулся ей. Эту улыбку она узнала — такой улыбкой он признавал красоту, но демонстрировал собственную уязвимость, словно говоря: «Может быть, я и богатейший человек в мире, но я все же могу испытывать некоторую неуверенность в кругу красивых женщин вроде вас». Она почувствовала, что и Джаскен смотрит на нее, но проигнорировала его.

Она сделала несколько быстрых шагов, чтобы сесть на то место, которое вроде бы собирался занять Демейзен, — ближе к Вепперсу. Аватара села справа от нее, Вепперс сидел под углом — слева и спереди. На низеньком столе она увидела остатки небольшой трапезы-пикника: горшочки, маленькие подносы, разложенные тарелки, в каких подают еду на вынос, чашки, блюдца и столовые приборы.

— Вы не представите вашу гостью, Демейзен? — спросила посол.

— Ай-ай, — сказала аватара, стукнув себя ладонью по лбу. — До чего же я невоспитан. — Демейзен повел рукой от Ледедже к Вепперсу. — Куколка, это ваш насильник и убийца. Вепперс, сука ты долбаная, это Ледедже И'брек, воскресшая из мертвых.

Последовала короткая пауза. Но ее хватило Ледедже, чтобы понять, что случилось. Она вскочила с дивана, на который только что села, схватила со стола самый острый по виду нож и бросилась на Вепперса.

Только потом она поняла, как ничтожны были ее шансы. Нож исчез из ее пальцев, выбитый Демейзеном, хотя тот и сидел по другую сторону, а не между нею и Вепперсом.

Реакция Джаскена была не такой быстрой, он чуть ли не застопорился на долю секунды, но в тот момент, когда Ледедже ухватила Вепперса за горло (когда она бросилась на него, Вепперс отпрянул, глаза его расширились), Джаскен ухватил ее запястье, и хватка у него была, как сталь.

Автономник Олфес-Хреш тем временем метнулся к ней в воздухе с другой стороны и сгенерировал светящееся синим поле между ее туловищем и туловищем Вепперса, сжал ее левую руку, поднял ее вверх, отвел в сторону. Ледедже, пытавшаяся сомкнуть пальцы на горле Вепперса, услышала собственный мучительный и сдавленный крик.

Она услышала кратковременное глубокое гудение и почувствовала какую-то холодную волну, окатившую ее, отчего кожа ее покрылась мурашками, потом (ее рука все еще цеплялась за горло Вепперса, который прижимался к спинке дивана) она почувствовала, как ее обхватили за талию. Она попыталась лягнуться, но ее ноги, казалось, потеряли связь с мозгом; она чувствовала безнадежную, детскую беспомощность, руку ее оттянуло назад, ее потащило по столу, в стороны полетели остатки пищи, посуды, приборы, потом она шлепнулась на диван, но не на свое прежнее место: теперь Демейзен оказался между нею и Вепперсом, который сидел с прямой спиной, потирая шею.

Демейзен удерживал Ледедже рукой на уровне груди, прижимая ее к расплющенным подушкам. Одной ногой он обхватил обе ее и тоже прижимал их к основанию дивана.

— Сукатыдолбаная! — прозвучал детский голосок.

Крейт Хьюэн посмотрела на аватару.

— Ну, смотрите, что вы наделали! — пробормотала она. Она прижала к себе мальчика, погладила его по затылку.

— Ах ты, сука, — начала было Ледедже, изо всех сил пытаясь освободиться из хватки Демейзена, пытаясь вцепиться ему в лицо, выцарапать глаза или раскровянить лицо — сделать с ним хоть что-нибудь.

— Горячая девица, верно? — спокойно сказал Вепперс, отмахиваясь от Джаскена, который пытался было суетиться вокруг него.

— Успокойтесь, — тихо, спокойно сказал Демейзен Ледедже.

— Я тебя!.. — она брызгала слюной, пытаясь дотянуться до него. Ее спина на сантиметр отделилась от спинки дивана, но потом она рухнула назад.

— Лед, — сказала аватара, сохраняя на лице едва заметную улыбку, — вам до него все равно никогда было не добраться. Сидите спокойно и ведите себя, как пай-девочка, или мне снова придется обездвижить вас, и на сей раз — не только ваши ноги. — Он осторожно ослабил хватку, готовый в любую секунду снова схватить ее.

Она сидела спокойно, смотрела на него с выражением холодной ненависти.

— Вы — полное говно в человеческом обличье, — совершенно спокойным голосом произнесла она. — Зачем вы обманывали меня, зачем вообще давали надежду?

— Ситуация может измениться, Ледедже, — сказала аватара, взывая к ее благоразумию. Он убрал руки и ноги и теперь больше не удерживал ее. — Обстоятельства и, возможно, последствия. Именно так и обстоят дела.

Ледедже посмотрела на Хьюэн и ее ребенка.

— Иди — поимей себя, — прошептала она аватаре. Он покачал головой, проговорил «тшш».

Вепперс посмотрел на Хьюэн.

— Зачем этот психически неуравновешенный тип пытается убедить меня, что эта еще более безумная молодая девица есть покойная оплаканная госпожа И'брек, и вообще — зачем они здесь?

— Он вправе считать, что она — госпожа И'брек, — сказала Хьюэн. Потом повернулась к автономнику, передавая ему ребенка. — Олф, пожалуйста, уведите Лисса в детскую. Это была ошибка. Я идиотка.

— Сукатыдолбаная! — повторил Лисс, оказавшийся в рубиново-красном поле автономника, который повел ребенка к дверям.

Хьюэн, улыбаясь, смотрела вслед ребенку, помахала ему.

Когда дверь закрылась, она снова повернулась к Вепперсу.

— Я не очень понимаю, зачем Ав Демейзен решил привести сюда эту молодую женщину, но я хотела, чтобы он появился здесь, потому что он представляет самое мощное судно из находящихся поблизости — у него достаточно мощи, чтобы расторгнуть любое соглашение, какое мы здесь заключим, если оно ему не понравится. Нам необходимо его присутствие, Джойлер.

Демейзену показалось, что Вепперс что-то прикидывает. А кроме того Вепперс — Демейзен знал это по частоте сердцебиения, стесненному дыханию и влажности кожи — был совершенно потрясен, хотя и прекрасно скрывал это. Он, чуть прищурив глаза, перевел взгляд с посла на Ледедже.

— И тем не менее вы хотите, чтобы я считал, будто это и есть воскресшая версия госпожи И'брек, — сказал он, впившись взглядом в Демейзена. — И этот оскорбительно грубый молодой человек, к тому же и лгун, якобы представляющий мощный корабль Культуры, позволяет себе делать возмутительные и непристойные обвинения, и при этом, насколько я понимаю, он не подлежит никаким юридическим процедурам, которым был бы подвергнут любой, позволивший себе абсолютно лживые и потенциально (если у кого-то не хватит мозгов и он всерьез воспримет этот бред) сильно угрожающие моей репутации, верно я говорю?

— В общем и целом, — весело согласился Демейзен, поднимая с пола тарелки и приборы, разбросанные пролетом Ледедже по столу. Джаскен, одним глазом посматривая на девушку, наводил порядок со своей стороне стола.

— Ты любишь трахать своих женщин сзади, — тихо сказала Ледедже, глядя на Вепперса. — Обычно глядя при этом в зеркало. Иногда, в особенности, если ты пьян, ты любишь наклониться и куснуть правую лопатку женщины, которую трахаешь. Всегда только правую. Никогда левую. Понятия не имею почему. Иногда во время оргазма ты бормочешь: «О да, сучка, прими мое семечко». У тебя маленькое родимое пятно под правой подмышкой — единственное, оставшееся у тебя на теле. Чисто для целей идентификации. Ты чешешь правый уголок рта, когда волнуешься и пытаешься решить, что предпринять. Ты тайно ненавидишь Песчла, своего адвоката, потому что он гей, но не выгоняешь его, потому что он прекрасный юрист и тебе важно, чтобы тебя не считали гомофобом. Я думаю, у тебя был кое-какой гомосексуальный опыт в школе с твоим другом Сапультрайдом. Ты считаешь, что репутация режиссера Кострле «чрезвычайно преувеличена», хотя ты финансируешь его работы и хвалишь его при каждом удобном случае, потому что он вроде бы в моде и ты желаешь его…

— Да-да-да, — сказал Вепперс, — вы проделали немалую работу. Молодцом. Умная девушка. — (И, тем не менее, Демейзен обратил внимание на непроизвольные стрессовые показатели Вепперса, которые снова достигли пиковых значений; к тому же Джаскен теперь изо всех сил старался не встречаться взглядом ни со своим хозяином, ни с Ледедже.) Вепперс повернулся к Хьюэн. — Мадам, мы можем перейти к делу?

Демейзен быстро повернулся к Ледедже.

— Вы сошли с ума? — вполголоса спросил он.

— Я сжигаю корабли, ты, долбаный предатель, — сказала она, и голос ее прозвучал спокойно и глухо. — Если я не могу своими руками убить этого ублюдка, то, может, мне хоть немного удастся вывести его из себя. Это все, что вы мне оставили. — Она не смотрела на аватару, говоря это.

— Ав Демейзен, — сказала посол, выпрямляясь на стуле и стряхивая крошки с пальцев, — вы должны выслушать это. — Она кивнула в сторону Вепперса.

Вепперс посмотрел на аватару, набрал в легкие воздуха, выдохнул, перевел взгляд на Хьюэн.

— Это… лицо и в самом деле представляет корабль Культуры? Вы уверены?

— Да, — ответила посол, глядя на Демейзена, а не на Вепперса, с которым говорила. — Давайте.

Вепперс покачал головой.

— Ну что ж. — Он неискренне улыбнулся аватаре, ответившей ему такой же неискренней улыбкой. — Гоп-материя — это всего лишь для отвлечения, — сказал ему Вепперс. — Я заключил одно соглашение с Флекке и НР, обязуясь не вмешиваться ни в какие конфликты касательно Адов. Это дымовая завеса. Я никогда не собирался придерживаться его. Я заключил другое соглашение с ДжФКФ, обязуясь назвать цели для кораблей, которые они построят на Цунгариальном Диске, пока Культура и все остальные, кто мог бы вмешаться в это, будут заняты подавлением вспышки гоп-материи. Вот это соглашение я и собираюсь выполнять до тех пор, пока со мной ничего не случится. Этими целями являются Ады — вернее субстраты, обеспечивающие их существование. По крайней мере, их подавляющее большинство. Все важнейшие из них.

— И они находятся здесь, — сказала Хьюэн. — На Сичульте. Верно?

Вепперс улыбнулся ей.

— Здесь или поблизости.

Хьюэн задумчиво кивнула.

— Согласно последним полученным мною сообщениям, значительное количество построенных на Диске кораблей, как это ни удивительно, смогли покинуть пределы системы Цунг. Вероятно, они имели какое-то топливо для двигателей, о наличии которого у них никто и не подозревал, и теперь направляются сюда, — сказала она, кинув взгляд на Демейзена.

— Неожиданный скачок антивещества в двигатели, — сказала аватара, энергично кивая. — Один-два моих элемента сбивают их, но некоторая их часть, вероятно, прорвется.

— Их цели находятся на Сичульте или вокруг него, — сказал Вепперс. — Я назову точное расположение целей, когда корабли будут ближе.

Демейзен сощурился.

— Вот как? Чтобы уж в самый последний момент, да?

— Правильно выбрать время — это самое главное, — улыбнулся Вепперс. — Суть в том, — сказал он, подаваясь вперед к Демейзену (который почувствовал, как напряглась Ледедже, и, не глядя, завел руку назад, чтобы не позволить ей шевельнуться), — что я на вашей стороне, юнга. — Вепперс одарил аватару еще одной неискренней улыбкой, но на сей раз Демейзен не ответил ему тем же. — По моему приказу, — продолжал Вепперс, — если я буду в наличии, чтобы его отдать, и достаточно кораблей прорвется, чтобы нанести решающий удар, все эти жуткие, отвратительные Ады будут уничтожены, а все несчастные мучимые души — освобождены. — Вепперс вопрошающе наклонил голову. — И потому нам нужна от вас некая гарантия, что вы ни во что не будете вмешиваться. Может быть, вы даже поспособствуете прорыву кораблей или хотя бы помешаете кому-либо еще — скажем, той же НР — уничтожать их. — Вепперс скользнул взглядом в сторону Ледедже, а потом снова посмотрел на аватару. — Договорились?

— Да бога ради, конечно! — сказал Демейзен, протягивая руку над столом сичультианцу. — Договорились! — Он энергично закивал. — Приношу извинения за все предыдущие замечания! Ничего личного! — Он протягивал руку и показывал на нее кивками. Вепперс посмотрел на раскрытую в ожидании ладонь Демейзена.

— Вы меня должны извинить, — сказал Вепперс аватаре. — Я предпочитаю не пожимать руки. Никогда не знаешь, где перед этим побывал твой собеседник.

— Абсолютно с вами согласен, — сказал Демейзен, убирая руку и никоим образом не демонстрируя оскорбленного достоинства.

— Так вы даете слово? — сказал Вепперс, переводя взгляд с Хьюэн на Демейзена. — Вы оба. Вы даете мне ваше личное и представительское слово, что я не претерплю никакого ущерба, так?

— Абсолютно, — сказала посол Хьюэн. — Даю вам слово.

— Договор есть договор! — сказал Демейзен. — От меня вы не претерпите никакого ущерба, обещаю. — Демейзен оглянулся на Ледедже, медленно закипавшей на диване у него за спиной. — И от моей маленькой подружки — тоже. — Он взял ее за плечо одной рукой, слегка встряхнул.

Она заглянула ему в глаза.

— Лжец, — тихо сказала она.

Демейзен словно и не слышал ее, он, ухмыляясь, откинулся к спинке дивана.

Вепперс нашел закрытый горшочек с непролитым содержимым, налил немного в свою чашку, откинулся назад, пригубил, спокойным взглядом смерил Ледедже, улыбнулся ей и пожал плечами.

— Да бросьте, кто бы вы ни были. Так делаются дела. Тот из нас, кто имеет преимущество, будет искать способа усилить его, а тот, кто хочет заключать сделки, всегда найдет кого-нибудь вроде меня по другую сторону стола. А кого еще вы ожидали увидеть? — Вепперс гнусаво усмехнулся, словно неловко выдохнул своим недолеченным носом. — Откровенно говоря, жизнь — это главным образом встречи, молодая дама, — сказал он, одарив ее более спокойной улыбкой. — Я бы должен сказать «Ледедже», если это действительно ты. — Он нахмурился, посмотрел на Хьюэн. — Если она та, за кого себя выдает, то она, конечно же, принадлежит мне.

Хьюэн покачала головой.

— Нет, не принадлежит, — сказала она.

Вепперс неестественным движением приложился к чашке.

— Неужели, мой дорогой посол? Возможно, этот вопрос потребует разрешения в суде. К сожалению, это так.

— Нет, не потребует, — ухмыляясь, сказал ему Демейзен.

Вепперс посмотрел на Ледедже. Прежде чем он успел сказать то, что собирался сказать, Ледедже проговорила:

— Последние слова, что ты сказал мне, были такие: «Я ведь сегодня вечером должен был появиться в обществе». Ты помнишь?

Улыбка лишь на мгновение сошла с лица Вепперса.

— Да неужели? — Он кинул взгляд на Джаскена, который быстро уставился в пол. — Удивительно. — Он вытащил старомодные часы из кармана. — Господи боже, неужели время?

— Эти корабли почти над нами, — сказала Хьюэн.

— Я знаю, — весело сказал Вепперс. — А где лучше всего находиться, когда они прибудут, как не с послом Культуры и под защитой корабля Культуры? — Он повел рукой от Хьюэн к Демейзену, последний согласно кивнул.

— Прорвались несколько сотен, — сказал Демейзен. — Оборонительные системные и планетарные барьеры пытаются сделать, что возможно. Небольшая паника среди осведомленных кругов сообщества, которые полагают, что это, вероятно, Конец света. Массы пребывают в счастливом неведении. Когда они узнают об этом, опасность уже минует. — Демейзен кивнул, вроде бы одобрительно. — Но, — сказал он, — мы явно не ведем речь о второй волне кораблей. А она может вызвать некоторое волнение.

— А сейчас не пришло время сообщить им, где находятся цели? — спросила Хьюэн.

Вепперс, казалось, задумался над ее словами.

— Будут две волны, — сказал он.

— Наблюдаются довольно преждевременные всполохи из города, вот здесь, — пробормотал Демейзен, показывая в сторону зданий по другую сторону парка. Настенный экран переключался с одного пустого канала на другой, и его объем был заполнен туманом помех. Некоторые каналы все еще показывали графики и говорящие головы.

С крыш некоторых самых высоких небоскребов Центрального делового района Убруатера устремлялись прямо вверх искры, напоминающие дневные фейерверки, и тонкие лучи света.

Хьюэн скептически посмотрела на Демейзена.

— Всполохи? — переспросила она.

Аватара пожала плечами.

Вепперс снова посмотрел на старинные часы, потом — на Джаскена, который кивнул в ответ, и встал.

— Ну, пора делать дела и уходить, — сообщил он. — Мадам, — сказал он, кивая послу. — Счастлив был познакомиться, — повернулся он к Демейзену. — Потом посмотрел на Ледедже. — Желаю вам… душевного мира, молодая дама. — Он широко улыбнулся. — Как бы там ни было — рад был познакомиться.

Он и Джаскен, который кивнул на прощание в три стороны, направились к двери. Автономник Олфес-Хреш плыл рядом — он появился, никем не замеченный.

— Коробочка, — сказал Вепперс, проходя мимо.

Вепперс и Джаскен скрылись за дверями.

Несколько мгновений спустя неожиданные всполохи замелькали в вечернем небе за городом. Настенный экран замигал, посерел, перешел в режим ожидания.

— Гмм, — сказал Демейзен. — Его собственное имение. — Он посмотрел на Хьюэн. — Для вас это тоже сюрприз.

— В высшей мере, — сказала она.

Демейзен кинул взгляд на Ледедже, щелкнул ее пальцем по колену.

— Выбросьте это из головы, детка. Весь этот путь мы проделали не ради вашей маленькой мести — речь идет об уничтожении Адов. Бесплатном уничтожении! И это будет даже не на нашей совести! Нет, серьезно, что, по-вашему, имеет большее значение: вы или триллион страдающих людей? Да станьте вы уже взрослой девочкой, черт вас побери. То, что этот ваш Вепперс вышел отсюда с самодовольной улыбкой на его явно достойном кулака лице, — это очень малая цена.

Раздавшийся рев двигателей известил их об отлете Вепперса. Демейзен посмотрел на Ледедже.

— Ты сука, лгун, предатель и распутник.

Аватара тряхнула головой, посмотрела на посла.

— Ну, дети — что с них возьмешь?

ГЛАВА 28

Когда случилось то, что случилось, она находилась в своем спальном коконе, страдая внутри этого плода, висящего в темном закрытом пространстве. Она медленно потягивалась, раскрыла одно крыло, потом другое, — мучительно потрескивая суставами и напрягая связки, боль пронизывала даже то, что она воспринимала, как кожистую ткань своих крыльев, — потом покрутила как могла шеей (в позвоночный столб ей словно насыпали песок), потом посгибала одну ногу, другую, оставаясь висеть в это время на когтях одной ноги.

Потом неожиданно воздух задрожал, словно по нему прошла пришедшая издалека ударная волна сильного взрыва.

Спальный кокон начал вибрировать. Потом он замер, словно удар, потрясший его, был отменен из реальности, чтобы он не затронул ткань ее огромного темного насеста.

Она сразу же поняла, что в этом есть что-то странное и беспрецедентное, что-то, свидетельствующее о сущностных изменениях в среде ее обитания, может быть, даже в самом Аде. Она вспомнила о глюке в виде серебристой зеркальной преграды, заплаты, где ландшафт был уничтожен, стерт.

Она потеряла счет тем тысячам, что прикончила со дня своего возвращения в Ад. Она собиралась вести учет, но потом отказалась делать зарубки на внутренней поверхности своего насеста за каждую смерть (хотя и думала об этом), потому что ей это показалось ужасным бездушием. Она попыталась вести счет в уме, но два-три раза сбилась, а потом — давно уже — пришла к выводу, что это не имеет значения. Последняя цифра, которую она помнила, составляла три тысячи восемьдесят пять, но это было давно. С тех пор она убила, вероятно, еще столько же.

Боль с каждым убитым, с каждым освобожденным, с каждым днем увеличивалась. Она существовала в непрестанном тумане мучительной боли в конечностях, сверхчувствительной коже, стонущих связках и вечных спазмов внутренних органов. Ей нравилось думать, что она не замечает этого, но на самом деле не замечать этого она не могла. Она чувствовала боль постоянно, с того момента, когда просыпалась утром, до вечера, когда она со стонами и ворчанием погружалась в сон. Но боль не оставляла ее и в снах. Ей снилось, как от нее отпадают части тела или начинают жить собственной жизнью, отрываясь от нее и улетая, или падая, или уходя, или уползая прочь, оставляя ее, кричащую, обездоленную, истекающую кровью, с ободранной кожей.

Каждый день она с трудом отрывалась от своего насеста, выбиралась из кокона, в котором висела вниз головой, и принималась рыскать над почерневшей, изъеденной оспинами землей в поисках очередной души, подлежащей освобождению. Она с каждым днем поднималась все позднее и позднее.

Когда-то она пускалась в полет просто ради удовольствия, потому что полет оставался полетом даже в Аду и казался свободой тому, кто родился бескрылым четвероногим. Если, конечно, преодолеть страх высоты, что каким-то невероятным образом (еще в те давние дни, когда она старилась в монастыре, прилепившемся на скале) случилось с ней.

Прежде ей нравилось устраивать облеты, она, как завороженная, открывала для себя части Ада, в которых не была прежде. Она почти неизменно приходила в ужас от того, что видела, куда бы ни смотрела, но все равно была заворожена. Самой географии, потом системы, потом омерзительно-садистской изобретательности — всего этого хватало, чтобы привлечь внимание любознательного мозга, и она в полной мере использовала свою способность летать над землей, по которой ползали, хромали, плелись, на которой дрались те, кому повезло меньше, чем ей.

Но потом все это кончилось. Она редко отлетала далеко от своего насеста — лишь для того, чтобы убить и съесть первого встречного, и обычно она ждала, когда боль голода станет невыносимой и у нее не останется иного выбора. Определиться, сделать выбор было легко: как решить, что ей доставляет больше неприятностей — ворчащий пустой желудок или никогда не исчезающие стада и стаи мучений и болей, которые, казалось, распространяются по ее телу, как некая странная паразитическая инфекция.

Она подозревала, что ее репутация ангела-избавительницы пошатнулась. Люди по-прежнему приходили отовсюду, ища ее благословения, но прежнего уровня почитания не было; она больше не появлялась где угодно и перед первым попавшимся. Теперь страждущим нужно было добираться до того места, где она жила. Это изменило ситуацию. Ее услуга стала привязана к определенной местности.

Она подозревала, что демоны каким-то образом научились извлекать для себя выгоду, подсовывая ей определенных лиц на смерть и избавление. Ей не хотелось думать, какие мерзостные услуги или извращенные вознаграждения получали за это демоны. И откровенно говоря, ее это больше и не заботило. Ее радовало, что это вроде бы на самом деле освобождало ту или иную душу от страданий, но все равно — она это делала, не имела возможности не делать.

Последнее интересное событие произошло, когда она отправилась к старшему демону. Она размышляла над обнаруженным ею глюком, о полосе холмов, утесов и фабрике, которые исчезли, и (ей казалось, что в размышлениях над этим она провела несколько недель) в конечном счете собрала силы и полетела туда, где сидел громадный демон, чтобы спросить его о том, что произошло.

— Сбой, — прорычал он ей, мучительно бьющей крыльями в воздухе перед ним на достаточном удалении, чтобы не попасть в эти жуткие руки, которые могли бы во мгновение ока стереть в порошок ее тело. — Что-то случилось, стерлось все в этом районе. Ландшафт, здания, демоны, мучимые. Все это прекратило существовать. В мгновение ока освободилось больше недостойных душ, чем освободила ты за все то время, что работаешь на меня! Ха! А теперь убирайся и прекрати приходить ко мне с вопросами, которые выше даже моей компетенции!

А теперь еще это.

Она почувствовала что-то новое. Кокон, в котором она висела, изменился, и ощущение возникло такое, будто все накопленные ею боли исчезают. Что-то вроде отливной волны, несущей облегчение, благодать (почти сексуальное, почти оргазмическое по своей контрастной резкости чувство) омыло ее изнутри, словно она представляла собой некую полость, а не обитателя кокона. Это ощущение постепенно потеряло яркость, сошло на нет — она уже и не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой чистой и незапятнанной.

Она обнаружила, что больше не цепляется за насест, но тем не менее продолжает висеть. Тело ее тоже, казалось, изменилось, перестало быть таким огромным, ужасным и свирепым — она перестала быть темным ангелом освобождения. Она попыталась посмотреть на себя и тут поняла, что не может увидеть, что стало с ее телом; все вокруг нее словно обрело какое-то зернистое качество, сгладилось. У нее было какое-то тело, но в нем содержались возможности обрести форму любого тела: четвероногого млекопитающего, двуногого млекопитающего, птицы, рыбы, змеи… и любого другого существа, включая и тех, названия которых она не знала, она словно стала совершенно новым эмбрионом с очень малым количеством клеток и настолько запрограммированных на длительное деление, что они еще даже не решили, во что превратятся.

Она подплыла к границе кокона. Все вокруг изменилось: стало меньше, спокойнее — абсолютно тихим — и без того зловония, которое, как она теперь поняла, заполняло ее ноздри со времени возвращения сюда. Воздух здесь теперь был, видимо, совершенно нейтральным, без всяких запахов, но их отсутствие после всего, что она пережила, воспринималось ею, как аромат благоуханного ветерка, пришедшего со свежайших горных лугов.

Но выхода из кокона не было даже в том месте, где прежде имелось отверстие. Это встревожило ее гораздо меньше, чем она могла бы предположить. Стенки кокона были не мягкими и не жесткими — неприкосновенными. Она тянулась к ним руками, но между нею и ими было словно абсолютно прозрачное стекло. Она даже не могла сказать, какого они цвета.

Такое облегчение, такое облегчение — больше не чувствовать боли.

Она закрыла глаза, чувствуя какие-то затухающие колебания, словно маятник, стремящийся к покою.

Что-то происходило; что-то произошло. Но она даже не собиралась думать о том, что это может быть или что это может значить, что может повлечь за собой. Она помнила, что всеми силами должна противиться надежде.

Ее голову и тело заполнило какое-то гудение. Она, не открывая глаз, почувствовала, что ее начинает куда-то уносить.

Если это была смерть, успела подумать она, — настоящая, полная, надлежащая, неизбежная смерть — то это не так уж страшно.

После всего, что Ад заставил ее выстрадать, увидеть, в чем соучаствовать, может быть, она наконец обретет какой-то покой.

Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумала она, погружаясь в туман. Она поверит в это, когда… потом…

Отправитель: ВСК «Одетый к вечеринке»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

НР, вероятно, довольно точно предчувствует, какова в действительности миссия ИН. Предчувствовала, по крайней мере. ИН в настоящий момент деактивирована в нашей системе, следы удалены, воспоминания стерты (диаглифические подробности прилагаются). Теперь возможно полное отрицание. Попытайтесь убедить НР отвязаться от «Не тронь меня, я считаю».

…но я имею в виду убедить аргументами — абсолютно без всякого применения силы.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: ВСК «Одетый к вечеринке»

И какая очаровательная связь подразумевается между НР и Булбитианцами! Ни при чем!

Отправитель: ВСК «Одетый к вечеринке»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Это не ваше дело.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: 8401.00 «Частичная световая граница» (предположительно корабль НР)

Приветствую. Не могу не обратить внимания, что вы проявляете воинственный интерес к некой органической субстанции на добром корабле «Не тронь меня, я считаю». Полагая, что это не последняя практическая стадия ненависти НР к биологическим формам, смею предположить, что это происходит по каким-то определенным причинам. Не хотите поделиться? То есть, я хочу сказать, я и сам не питаю особой любви к этим отвратительным, выделяющим массу отходов, напичканными бактериями, инфицированными микробами, наполненными дерьмом мясистым существам, но я обычно все-таки стараюсь их не уничтожать — соотношение приложенные усилия/результат в таких случаях прискорбен. Мокрое место.

Отправитель: 8401.00 «Частичная световая граница» (корабль НР категории «Висмут»)

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Примите и мои приветствия. Не имею права обсуждать оперативные вопросы.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Слушайте, у единственной неаватары на борту этой посудины даже нет неврального кружева, это бесполый гуманоид по имени Йайм Нсокий из секции Покойни Культуры, она в настоящее время с трудом приходит в себя, после того как ее чуть не убил разбушевавшийся Булбитианец. Что вы можете иметь против нее?

Отправитель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Я по-прежнему не могу обсуждать оперативные вопросы такого характера.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Эта личность известная в Культуре, поскольку она отказалась от службы в ОО. Она определенно не является частью ОО. Я бы знал об этом, потому что сам я — часть этих самых долбаных ОО. И — видимо, убежденный вашей услужливой и заразительной словоохотливостью — я могу с радостью вам сообщить, что она была командирована сюда, чтобы воспрепятствовать некой потенциальной отвязавшейся пушке помешать вашему союзнику Джойлеру Вепперсу. Итак. Из-за чего сыр-бор?

Отправитель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Я по-прежнему не могу обсуждать оперативные вопросы такого характера.

Хотя я по-прежнему не могу обсуждать оперативные вопросы такого характера, ваша информация будет как принята во внимание тактически, так и передана вверх.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Отлично. Прекрасно немного поболтать. Не хотите тут немного поиграть со мной на пару? Помочь мне мочить гоп-материю?

Отправитель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Получатель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

К сожалению, не могу менять место дислокации на такой импровизационный манер, в особенности ввиду того, что это приглашение исходит от сущности, не являющейся НР. Однако я вполне осознаю дружеские чувства, которые, насколько я понимаю, стоят за этим приглашением.

Отправитель: П «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений»

Получатель: 8401.00 «Частичная световая граница»

Берегите себя.

— Беттлскрой. Ну что — полегчало?

Маленький инопланетянин, изображение которого на главном экране арендованного Вепперсом верхолета появилось в более высоком, чем прежде, разрешении (хотя из-за кодировки сигнала значительная часть его терялась), теперь снова казался спокойным.

— Первая волна, кажется, сделала то, что от нее требовалось, — сказал адмирал-законодатель. — Элемент корабля Культуры продолжил преследование в пределах Сичульта и, похоже, вознамерился уничтожить все корабли. Они не смогут вернуться. — Беттлскрой покачал головой, улыбнулся. Изображение слегка помутнело, пытаясь скомпенсировать такой динамизм. — Вепперс, в системе Квин появится немало космических обломков. Конечно, гораздо меньше, чем в системе Цунг, но они будут доставлять больше неприятностей по причине более интенсивного ежедневного трафика вокруг Сичульта. — Адмирал-законодатель посмотрел на другой экран. — Вы уже потеряли большую часть элементов вашей солетты, некоторые важные спутники (практически почти все ваши спутники, как близкорасположенные, так и планетостационарные, сошли со своих орбит, по крайней мере временно, под воздействием гравитационных колодцев пролетающих кораблей), и как минимум два малых пилотируемых космических корабля, в одном из которых находилось двадцать с чем-то студентов, похоже, оказались в неудачном месте в неподходящее время, когда пролетали корабли. Я надеюсь, вы наблюдали за небесами; зрелище должно было быть довольно впечатляющим.

Вепперс улыбнулся.

— К счастью, мне принадлежит большинство крупнейших компаний, занимающихся чисткой космоса от мусора, обслуживанием и строительством космических кораблей и солетты. Я предполагаю, что правительство заключит со мной немало выгодных контрактов.

— Полагаю, вы примете мое искреннее сочувствие в связи с вашими утратами. Вы сейчас на пути к вашему имению? По последним оценкам, следующая волна прибудет через сорок-пятьдесят минут.

— Почти на месте, — сказал Вепперс. — Кажется, мы видели, как несколько минут назад в непосредственной близости приземлялись последние ракеты. — Он посмотрел на часть экрана со стороны Джаскена, где перед ними, замедляясь — верхолет начал торможение, — разворачивался темный полузнакомый пейзаж. По обе стороны верхолета возвышалось что-то, похожее на изгороди километровой высоты, продолжающие расти в вечернее небо. У их оснований были видны разбросанные здесь и там неровные линии воронок, некоторые из них еще светились, вокруг лежали остатки сломанных и горящих деревьев, почерневшие, все еще дымящиеся поля с созревшими зерновыми, мелкие рощи, перелески и леса, занимающиеся огнем и иногда разрушенные и горящие фермы. Чем ближе они подлетали, тем выше, казалось, поднимается дым, обтекающий верхолет. Они видели разнообразные наземные транспортные средства на дорогах имения, все они по понятной причине спешили к периметру имения. Вепперсу показалось, что по крайней мере одно из них он узнал — промелькнувшее вытянутое желтое пятно, мчавшееся от центра по главной дороге имения.

— Это же мой «Уискорд 36» ограниченного выпуска, черт побери, — пробормотал он, провожая взглядом изящную машину, исчезнувшую вскоре в дыму. — Я даже себе не позволял ездить на ней с такой скоростью. Вот ворье поганое. Кого-то ждут большие неприятности.

Связь не действовала. Джаскен с самого их взлета пытался связаться с людьми в доме, но безуспешно. В эфире стоял сплошной шум: сочетание сигналов со спутников, сдвинутых со своих орбит, электромагнитных разрядов и импульсов, вызванных использованием энергетического оружия, гиперскоростных кинетических снарядов, разрывающих атмосферу, и ядерных взрывов, которые превратили территорию вокруг Эсперсиума в сплошной коммуникационный хаос и временно ухудшили работу средств связи на всей планете.

— Я бы на вашем месте не стал там задерживаться, — сказал Беттлскрой. — Оставшиеся корабли второй волны в большом числе уничтожаются элементом корабля Культуры, который их преследует, и, возможно, у них есть меньше времени, чем мы предполагали, для точного поражения целей. Я бы посоветовал вам находиться километрах в десяти во время атаки. На всякий случай.

— Принято, — сказал Вепперс, и в этот момент впереди перед ним открылся вид на особняк, окруженный стенами дыма. — Я возьму несколько драгоценных предметов, скажу оставшемуся в живых персоналу, что они, если хотят, могут покинуть дом, и мы уберемся оттуда в течение получаса. — Он отключил связь с Беттлскроем и посмотрел на Джаскена. — Ну, нам все ясно, да?

— Господин Вепперс? — сказал Джаскен.

Вепперс несколько мгновений смотрел на своего шефа службы безопасности.

— Я хочу, чтобы ты знал: таких трудных решений я еще в жизни не принимал. — Он до последнего момента не говорил Джаскену, что должно произойти с имением, полагая, что тот воспримет это как корректную, стандартную меру обеспечения информационной безопасности, но — он только теперь подумал об этом — он полагал, что даже такой классный профессионал, как Джаскен, может почувствовать себя обиженным из-за того, что его держали в неведении.

— Это ваши земли, господин Вепперс, — сказал Джаскен. — Ваш дом. Вы можете распоряжаться этим, как хотите. — Он бросил взгляд на Вепперса. — А люди, находившиеся в имении, они были предупреждены?

— Ни один, — ответил Вепперс. — Это было бы полной глупостью. Да и вообще, кто ходит по этим дорогам? Я вот уже целый век запрещаю людям по ним передвигаться. — Вепперс почувствовал, что Джаскен хочет сказать что-то еще, но не решается. — Это все, что я мог сделать, Джаскен, — сказал Вепперс.

— Да, господин Вепперс, — глухо сказал Джаскен, не глядя на хозяина. Вепперс, чувствуя, что его охранник с трудом сдерживает чувства, вздохнул.

— Джаскен, мне повезло, что я сумел перегрузить Ад НР назад на их субстраты. Они — одна из немногих цивилизаций, которые все еще готовы размещать свой Ад у себя, и им плевать, знает об этом кто-нибудь или нет. Все остальные, кажется, сдрейфили. Больше никто из тех, кто размещал их у меня, не захотел взять их обратно. Они были счастливы и вздохнули с облегчением, когда избавились от них несколько десятилетий назад. Кстати, именно поэтому я с ними и заключил столь выгодные сделки: они были в отчаянии. Я даже недавно провел некоторые разыскания, пытаясь разместить их где-нибудь в другом месте. ДжФКФ связали меня с чем-то — его зовут вроде бы Булбаузианец, но он отказался. Да и ДжФКФ сказали, что это так или иначе будет ненадежно. Я бы все равно не получил разрешения владельцев Адов. Ты и представить себе не можешь, Джаскен, насколько у меня связаны руки. Я даже не могу закрыть эти субстраты. Имеются законы, которые сочли необходимым издать наши старшие братья по галактике, эти законы регулируют отношение к тому, что, по их мнению, является живыми существами. Но некоторые из людей находятся в Адах по своему собственному желанию, можешь этому верить или нет. И еще не забудь обо всяких штрафных санкциях, оговоренных в соглашениях, которые я подписал, беря на себя ответственность за Ады, и поверь мне, эти санкции запретительные, даже карательные. Но даже если бы я наплевал на все это, субстраты под дорогами невозможно отключить. Они сконструированы так, что будут работать невзирая ни на что. Даже если срезать все деревья, это приведет только к тому, что они переключатся на биоэнергию, накопленную в корневых системах. Этой энергии хватит на десятилетия. Их можно только выкопать, размолотить и сжечь.

— Или нанести по ним удар ядерным, энергетическим или гиперкинетическим оружием, — сказал усталым голосом Джаскен. Верхолет перевалил через неровную стену дыма.

— Именно, — сказал Вепперс. — То, что происходит здесь, подпадает под форс-мажорные обстоятельства и освобождает меня от всех контрактных обязательств. — Он помолчал, протянул руку и прикоснулся к плечу Джаскена. — Я все продумал, Джаскен. Это единственный способ.

До настоящего момента им удавалось избегать медленно курящихся дымов, они поднимались почти вертикально, их лишь немного сдувал в сторону слабый, порывистый ветерок, хотя занимающиеся пожары теперь порождали собственные ветра. Здесь, в центре уничтоженных и все еще горящих остатков разбитых, изрытых воронками дорог, снаружи, внизу, вблизи дома было темно, почти как ночью.

Они пересекли круг спутниковых постаментов, на которых прежде стояли купола, а теперь находились рифленые скошенные тарелки фазированной решетки, обрабатывавшие сигнал, который связывал дом и все вокруг него с внешним миром, Энаблементом и всем, что находилось за его пределами.

Вепперс почувствовал, что какая-то его часть хочет отменить новую атаку, разрушения уже и без того были значительные, дороги и субстраты, находившиеся под ними, были уже уничтожены или догорали. Узлы связи не имели никакого значения, если то, ради чего они существовали, было уничтожено. Ады были разрушены или доведены до такого состояния, что и названия своего не стоили.

Но он понимал, что этих разрушений недостаточно. Важно впечатление. Когда дым рассеется (как в буквальном, так и в переносном смысле), он, Вепперс, должен выглядеть жертвой. Но он будет мало похож на пострадавшего, если дом уцелеет, а пострадает только земля вокруг. Ландшафтные работы, обеззараживание, а потом обильные лесопосадки — всего-то и дел; кто будет ему сочувствовать, если потери сведутся только к этому?

— И все же, — сказал Джаскен, когда они пролетали над игровыми площадками, лужайками и уголком большого лабиринта (почти все это было погружено в темноту и освещалось лишь тлеющими углями, занесенными сюда ветром из горящих лесов), — они, вероятно, ждали чего-то большего. — Еще один взгляд украдкой. — Я говорю о людях. О ваших людях. Они отдали…

— Да, мои люди, Джаскен, — сказал Вепперс, глядя, как верхолет выпускает шасси; аппарат сквозь темноту, огонь и неразбериху устремился к освещенному пламенем тору Эсперсиума. — Которым, как и тебе, всегда хорошо платили, о которых заботились, которые знали, что я за человек.

— Да, господин Вепперс.

Он посмотрел на Джаскена, когда они пролетали над крышами особняка. На черепице лежали горящие маленькие и побольше ветки, их пытались гасить немногие остававшиеся еще в имении служащие. «Бессмысленное занятие», — подумал Вепперс — крыша огнеупорная. Но с другой стороны, ведь люди должны же что-то делать.

Верхолет замер, готовясь опуститься в центральный двор.

— Тут есть кто-нибудь особенный для тебя, о ком я бы не знал, Джаскен? — спросил Вепперс. — Я имею в виду — в имении. Если кто и есть, ты это хорошо скрывал.

— Нет, господин Вепперс, — сказал Джаскен. Верхолет спустился в пустое сердце торообразного здания. — Никого особенного.

— Ну, это к лучшему. — Когда шасси коснулось плиток двора и верхолет замер, Вепперс посмотрел на свои старинные часы. — Нам необходимо вернуться через двадцать пять минут. — Он отстегнул ремни безопасности и встал. — Идем.

— Если хотите, я останусь с вами, — сказал Демейзен.

— Не хочу, — ответила Ледедже. — Уходите.

— Хорошо. Пожалуй, мне и правда лучше поторопиться. Там еще осталось, во что пострелять.

Посол Хьюэн подняла руку.

— Постойте. Вы не считаете, что нам понадобится дополнительная защита, когда прорвется вторая волна? — сказала она, смерив его скептическим взглядом.

— Я — другая моя часть, — возможно, уничтожит их, прежде чем они сюда долетят, — сказал Демейзен. — Сильно подозреваю, что запишу несколько на свой счет по пути к основному театру в Цунге. А кроме того, ребята с Внутренней системы и Планетарной обороны на сей раз будут иметь больше времени, чтобы лучше подготовиться. Похоже, эта волна готовится к краш-стопу. А это подразумевает более высокую степень точности стрельбы. Должно быть довольно безопасно. Он кивнул в сторону города, где от верхушек некоторых башен и небоскребов плыл рассеивающийся дымок. — Последняя надежда — вот для чего ваши всполохи. — Он загадочно посмотрел на посла, поклонился. — Прошу меня простить, мадам.

Хьюэн кивнула.

— Спасибо.

— Не за что. — Демейзен повернулся к Ледедже, подмигнул ей. — Ничего, вы это переживете.

Потом он превратился в серебряный овоид, стоящий на остром конце, и исчез с негромким хлопком.

У Ледедже перехватило дыхание.

Хьюэн посмотрела на автономник Олфес-Хреш, потом словно от усталости закрыла глаза.

— Ага, — сказала она. — Наконец-то мы получаем официальную версию. — Она посмотрела на Ледедже. — Мне сказали, что вы и в самом деле госпожа И'брек. В таком случае я рада видеть вас снова, Ледедже, тем более с учетом обстоятельств вашей смерти…

— Убийства, — сказала Ледедже. Она встала и подошла к окну, выходящему на городской парк. Она стояла спиной к женщине и автономнику, который парил у плеча посла. За пределами города сумеречный вечерний свет озарялся новыми всполохами в далеких темных тучах, которых не было там раньше.

— Значит, вашего убийства, — сказала Хьюэн. — Остальное, о чем говорил Демейзен…

— Все это правда.

Хьюэн помолчала несколько секунд.

— Тогда примите мое сочувствие. Искреннее сочувствие, Ледедже. Я надеюсь, вы понимаете, что у нас не было выбора. Мы должны были выпустить Вепперса. И иметь с ним дело.

Ледедже разглядывала далекие здания, видела, как рассеиваются маленькие облачка дыма. Глаза ее были полны слез. Она пожала плечами, сделала жест рукой, мол, ладно, бог с ним. Голосу своему она не доверяла.

В стекле она увидела, как Хьюэн чуть наклонила голову к автономнику.

— Олфес-Хреш, — сказала посол, — говорит мне, что в вашем распоряжении имеются крупные деньги на карточке в одном из ваших карманов. Я хотела спросить, что вы собираетесь делать сейчас, но…

В этот момент появился еще один серебристый овоид — точно в том месте, где прежде был овоид, унесший Демейзена. Овоид исчез за те доли секунды, что поворачивалась Ледедже, и когда она посмотрела в ту сторону, перед ней снова стоял Демейзен. Ледедже чуть не вскрикнула.

— Неожиданно нашлось дело тут, — сказал Демейзен, обращаясь к Хьюэн, потом коротким кивком поприветствовал Ледедже. — К вам опять гости. Я, пожалуй, останусь еще на несколько минут.

Хьюэн посмотрела на автономника.

— Бывший НКОД «Не тронь меня, я считаю» из Отдаления, — сообщил Олфес-Хреш. — Только что прибыл.

Появились и исчезли еще два серебристых эллипсоида, и они увидели двух высоких пангуманоидов, но определенно не сичультианцев: мужчину и андрогинную фигуру, которая больше была похожа на женщину, чем на мужчину. Мужчина был лыс и одет в простую темную одежду. Ледедже узнала его, хотя вид у него теперь более иноземный, чем во время их прошлого свидания. На его спутнице было нечто вроде серого костюма, еще более строгого.

— Пребейн-Фрултеза Йайм Люйтце Нсокий дам Волш, — проговорил автономник. — И Ав Химеранс бывшего НКОДа «Не тронь меня, я считаю».

— Госпожа И'брек, — вполголоса Сказал Химеранс, поклонившись. — Рад снова вас видеть. Вы меня помните?

Ледедже проглотила слюну, пожалела, что у нее не было времени вытереть глаза, и постаралась изобразить улыбку.

— Помню. Я тоже рада вас видеть.

Химеранс и Демейзен обменялись взглядами и кивками.

Демейзен уставился на Йайм Нсокий, обвел ее взглядом от ботинок до высокого воротника.

— Знаете, — сказал он, — я уверен, что видел кого-то еще из Покойни, одетого точно, как вы.

— Это называется униформа, Ав Демейзен, — терпеливо сказала Йайм. — Мы в Покойне одеваемся так.

— Нет!

— Мы думаем, что тем самым показываем уважение к тем, ради кого работаем.

— Правда? — У Демейзена был ошарашенный вид. — Черт меня подери, я и представить себе не мог, что покойники такие требовательные.

Йайм Нсокий улыбнулась терпеливой улыбкой человека, давно привыкшего к таким замечаниям, и приветственно кивнула, глядя на Ледедже.

— Госпожа И'брек, я проделала большой путь, чтобы увидеть вас. Как вы себя чувствуете?

Ледедже покачала головой.

— Так себе.

Демейзен хлопнул в ладоши.

— Что ж, хоть тут у вас и буйная развлекуха, но мне необходимо удалиться на расстояние в несколько гелиопауз. До скорого. Посол.

Хьюэн подняла руку, к явному недовольству Демейзена, останавливая его.

— По-вашему, Вепперс сказал нам правду? — спросила она. — Когда говорил, что еще не обозначил цели для этой второй волны кораблей?

— Конечно, нет. Я могу идти? Я хочу сказать, я собираюсь, но с вашего разрешения, поскольку мы, похоже, соблюдаем здесь чудовищно корректный протокол.

Хьюэн улыбнулась и коротко кивнула ему.

Прошли доли секунды после кивка Хьюэн, как эллипсоид образовался и схлопнулся. На сей раз с более громким звуком. Хьюэн увидела, как снова расслабились плечи Ледедже.

Девушка покачала головой и пробормотала:

— Извините. — Она снова отвернулась и встала лицом к окну.

— Нас не слушают, Олф? — спросила Хьюэн у автономника.

— Нет, мадам, — ответила ей машина.

— Госпожа Нсокий, Ав Химеранс, — сказала посол. — Чему мы обязаны честью?

— Меня командировала Покойня встретиться с госпожой И'брек, поскольку она была недавно конфигурирована, — сказала Йайм Нсокий.

— А я обещал госпоже Нсокий доставить ее сюда, — сказал Химеранс. — Хотя я также думал, что мне доставит удовольствие засвидетельствовать свое уважение госпоже И'брек.

От окна, где Ледедже разглядывала свое отражение, донесся какой-то мучительный звук, ее нос почти прижимался к стеклу, а пальцы правой руки впились в кожу запястья левой. Все повернулись в ту сторону.

Ледедже развернулась.

— А теперь эта сраная татуировка прекратила действовать! — Она оглядела всех — почти все отвечали ей недоуменными взглядами.

Хьюэн вздохнула, посмотрела на автономника.

— Олфес, пожалуйста.

— Вызываю.

Появился образ Демейзена — прозрачный на отполированном деревянном полу, но достаточно яркий, чтобы обеспечивать отражение.

— Что еще? — сказал образ, взмахнув руками и глядя на Ледедже. — Мне казалось, вы только и ждете, как бы от меня избавиться.

— Что случилось с моей татуировкой? — спросила она.

— Что вы имеете в виду?

— Она больше не действует!

Изображение Демейзена, казалось, прищурилось, глядя на нее.

— Гммм, — сказала аватара. — Понятно. Видимо, она вмерзла. Да, такое случается. Видимо, это произошло, когда я немного вас оглушил, чтобы вы не разодрали горло Вепперса. Побочное явление. Извините. Виноват.

— Ну так почините ее.

— Не могу. Мчусь на Цунг. Нужно телепортировать вас и татуировку, а я уже слишком далеко и с каждым мгновением удаляюсь все дальше. Попросите автономника.

— Вне моей компетенции, — сказал Олфес-Хреш. — Я уже посмотрел мельком. Даже не понимаю, как это работает.

— Возвращайтесь! — завопила Ледедже. — Почините ее! Ее заело!

Изображение кивнуло.

— Хорошо. Сделаю. Но не сейчас. Через день-два. Попозже.

К тому моменту, когда слово «попозже» достигло ушей Ледедже, изображение уже исчезло. Она закрыла лицо руками и зарычала.

Хьюэн посмотрела на автономника, который сделал отрицательное движение.

— Не поддается, — тихо сказал он.

— Может быть, я… мы чем-нибудь можем помочь? — спросила Йайм.

Ледедже рухнула на корточки, по-прежнему пряча лицо за ладонями.

Хьюэн задумчиво посмотрела на нее, потом перевела взгляд на агента Покойни и аватару.

— Не исключено, — сказала она. — Давайте я вам объясню ситуацию.

— Прежде чем вы это сделаете, — раздался голос Демейзена от стола Хьюэн. — Позвольте мне добавить кое-что.

— Адский род, — выдохнула Ледедже, отрывая руки от лица. Она упала на спину и уставилась в потолок. — Неужели никак нельзя избавиться от этой сраной машины?

Хьюэн нахмурилась и посмотрела на автономника.

— Я думала, нас никто не слышит, — сказала она.

— И я тоже, — ответил автономник, и его поле ауры приобрело сиреневато-серый оттенок смущения.

— Не мог сдержаться — подслушал, — проговорил голос Демейзена.

— Лжец, — пробормотала Хьюэн.

— И я подумал, что вам понравится вот это. Только что свалилось в мой ящик для входящих, так сказать. Теоретически это анонимно, но оно определенно от моего нового лучшего дружка, яркого и быстрого корабля НР категории «Висмут» по имени 8401.00 «Частичная световая граница». Качество довольно низкое после множества расшифровок, но я думаю, вы это ему простите. Этот разговор произошел часа три назад между господином В. и адмиралом-законодателем Беттлскроем-Биспе-Блиспином III, тем типом, который командует силами ДжФКФ здесь, в Энаблементе. Прошу.

«— Как бы то ни было, — раздался голос Вепперса откуда-то из динамиков в столе Хьюэн, — я обращаю ваше внимание: под дорогами находится то, что стороннему взгляду может показаться гигантской грибницей. Это не грибница. Это субстрат. Низкая энергопотребляемость, энергия генерируется биологически, субстрат не очень быстродействующий, но высокоэффективный и имеющий высокую степень защиты от внешнего воздействия. Толщина от десяти до тридцати метров под корнями и среди них, что в сумме дает около половины кубического километра процессинговой мощности, распределенной по имению. Весь трафик в обе стороны осуществляется через синхронизированные спутниковые линии передачи, расположенные вокруг особняка. Все по-прежнему считают, что эти линии, как и раньше, контролируют виртуальности и игры.

Это и есть ваши цели, Беттлскрой. В субстратах под дорогами находится более семидесяти процентов Адов всей галактики. — Он снова улыбнулся. — Конечно, тех Адов, что нам известны. Раньше было больше. Но совсем недавно я заключил субконтракт на Ады с НР, чтобы подстраховаться. Я покупаю Ады вот уже больше столетия, адмирал-законодатель, беру на себя обеспечение всех процессинговых требований, а также решение всех юридических проблем, я занимаюсь этим большую часть моей деловой жизни. Большинство Адов расположены здесь, в системе, на планете. Вот почему я всегда чувствовал, что могу не беспокоиться за поражение целей. Как по-вашему — вы сможете прислать достаточно кораблей в Сичульт, чтобы уничтожить мое имение?

— Это серьезно? — сказал другой голос. — Цели находятся в вашем собственном имении? Зачем вы это сделали?

— Так мне легче будет доказать мою непричастность. Вы должны уничтожить дороги, опустошить мою землю, взорвать узлы спутниковой связи и повредить сам дом. Может быть, даже уничтожить его. Моя семья владеет этим домом на протяжении нескольких веков, и имение мне бесконечно дорого. По крайней мере, все так считают. Кто поверит, что я сам и стал инициатором всего этого разрушения?»

— Ну и так далее, — снова раздался голос Демейзена. — А потом там есть эта воистину очаровательная часть:

«— А люди?

— Какие люди?

— Те, которые будут в имении, когда мы начнем атаку.

— Ах да. Я полагаю, у меня есть несколько часов до начала атаки».

— Потом там идет немного бла-бла-бла от нашего друга Беттлскроя, — проговорил голос Демейзена. — А потом вот это:

«— Итак, — услышали они голос Вепперса, — подводя итоги: у меня есть время, чтобы вывезти некоторое количество людей, — сказал Вепперс. — Конечно, не очень много — ведь все это должно выглядеть убедительно. Но я всегда смогу нанять новых людей, Беттлскрой. Этого добра всегда хватает».

— …Очаровательно, правда? — донесся до них голос Демейзена от стола Хьюэн. — Особенно в части, касающейся передачи тематического парка НР кому-то другому, прежде чем все остальные Ады перестанут существовать. Он наверняка полагал, что делает умный ход, освобождаясь от хлопот с НР. Точно так же и ДжФКФ полагала, что они в давние времена поступали очень умно, похищая все технологии НР по связи, даже не задумываясь о том, что это для них же может обернуться ловушкой и НР имеет возможность в любое время перехватить и скопировать то, что они передают по своим каналам связи. Вам не кажется, что это уморительно, когда люди считают себя очень умными? Мне очень-таки кажется. Но при этом некоторые из нас и впрямь охеренно умные, иначе мы все были бы в жопе. Ну, моя работа у вас закончилась. Если и осталась, то какая-то мелочь. Еще нужно пощелкать эти инфекционные кораблики гоп-материи. До встречи.

В комнате на какое-то время воцарилось молчание.

Наконец автономник Олфес-Хреш встряхнулся.

— Гмм, — сказал он Хьюэн, — я думаю, нас опять никто не подслушивает и он отключился. Но, с другой стороны, то же самое я думал и в прошлый раз.

Ледедже, которая лежала на полу, раскинув руки и качая головой, вздохнула.

Хьюэн перевела взгляд с нее на Йайм и Химеранса.

— Очевидно, — сказала она, — есть такие вещи, которые мы не должны здесь делать и в которых не должны участвовать, либо исходя из принципиальных нравственных представлений, либо ввиду прискорбных обстоятельств реалполитики. — Она помолчала секунду. — И тем не менее.

ГЛАВА 29

— Я думаю, нужно взять эту картину Скаундерфаста. Нет, Джаскен, это Скундрундри. А Скаундерфаст вон там — фиолетовый с желтыми мазками. Я всегда считал, что Скундрундри переоценивают. И потом, если эти картины исчезнут, то те, что у меня в городе, будут стоить больше. Нольен, помоги господину Джаскену отнести это в верхолет.

— Да, господин Вепперс.

— И побыстрее.

— Да, господин Вепперс. — Он поднял целую груду старых мастеров и направился к концу длинной, округлой галереи, за ним двигался Нольен с таким же грузом. В доме стоял мрак, хотя и горело аварийное освещение, впрочем, не все световые приборы работали. Нольен — крупный глуповатый деревенский парень, работавший на кухне, — уронил одну из картин и теперь пытался ее поднять. Джаскен вернулся и ногой приподнял картину, чтобы парню легче было ее ухватить занятыми руками. Вепперс, вздыхая, наблюдал за этим.

Вообще-то он был немного разочарован в своем персонале и их преданности. Он предполагал найти в доме больше людей, обеспокоенных судьбой хозяина — ведь они в конечном счете все еще считали, что он мертв — и исполненных решимости спасти дом от окружающих и надвигающихся пожаров. А он обнаружил, что большинство из них уже бежало из дома.

Они захватили колесные транспортные средства, использовавшиеся в имении повседневно, и машины из личной коллекции автомобильной экзотики Вепперса, которую хранили и лелеяли в одном из подземных гаражей особняка. В имении оставалось еще и несколько верхолетов, но, похоже, они стали жертвами того же рассеянного излучения, которое вывело из строя местную связь.

Когда они вышли из верхолета, их весело приветствовал Нольен, и кто-то прокричал с крыши: «Как хорошо, что вы живы, господин!» или что-то в таком роде, когда они шли по двору. «Неблагодарные», — пробормотал Вепперс, выходя в галерею с самыми дорогими картинами.

— Через четыре минуты жду тебя в сейфовой комнате номер три! — прокричал Вепперс вслед Джаскену, который повернулся, держа в руках целую кипу картин, и кивнул. Вепперс думал, что они могли бы вырезать холсты из рам, как это делают воры, но это почему-то показалось ему неправильным.

Вепперс засеменил по галерее, потом по радиальному коридору к очаровательно высоким окнам (ой-ой, тут клубился дым и даже виднелись языки пламени, к тому же здесь было слишком темно для этого времени) и прошел в свой кабинет, сел за стол.

В кабинете горело неровное аварийное освещение и потому стояла полутьма. Он позволили себе горькую роскошь в последний раз осмотреть комнату, думая, как это грустно и в то же время как странно волнительно, что все это вскоре может исчезнуть. Потом он стал открывать ящики. Стол (питавшийся автономно, стол опознал его по запаху, а также по рисункам на коже пальцев и ладонях) производил тихие звуки — посапывал, похохатывал, подчиняясь ему; маленький знакомый оазис спокойствия и уверенности среди всего этого хаоса. Он заполнил небольшую кожаную дорожную сумку самыми дорогими и полезными вещами, какие ему попались. Последнее, что он взял, немного поколебавшись, была пара ножей в мягких кожаных ножнах, которые принадлежали его деду, а до этого — еще кому-то.

Ветер вроде бы стал усиливаться, судя по тому, как двигался дым в дальней стороне едва различимого регулярного сада. Но несмотря на весь хаос, царивший снаружи, звуки сюда почти не проникали — окна были многослойные, пуленепробиваемые. Он закрывал последний ящик, когда раздался слабый хлопок.

Он поднял взгляд и увидел высокого смуглого инопланетянина — тот стоял у закрытых дверей и смотрел на него. На мгновение ему показалось, что это посол Хьюэн, но это был кто-то другой — худой, со слишком прямой, болезненного вида спиной. На нем была одежда различных оттенков серого.

— Чем могу вам помочь? — спросил он; поставив сумку у ног, он запустил в нее руку и принялся шарить там. Другой рукой он сделал неопределенное отвлекающее движение. — Например, научить вас хорошему тону. Здесь, прежде чем войти, принято стучать.

— Господин Джойлер Вепперс, меня зовут Пребейн-Фрултеза Йайм Люйтце Нсокий дам Волш, — сказала фигура; голос ее звучал довольно странно — он был похож на женский, а слова явно не совпадали с движениями губ. — Я из Культуры. Я здесь, чтобы задержать вас по подозрению в убийстве. Вы пойдете со мной?

— Как бы мне использовать вот это? — сказал он, одним движением поднимая пистолет — инопланетную штучку — и нажимая на его спусковой крючок. Раздался громкий хлопок выстрела, в погруженном в сумрак кабинете сверкнула вспышка — и фигура исчезла в серебряном мерцании. Двери — а фигура стояла прямо перед ними — распахнулись на своих петлях, сорвались и повисли наискосок в коридоре за облаком поднявшейся черной пыли, в каждой из створок образовалась полукруглая дыра, по кромкам которой сверкали желто-белые искры. Вепперс посмотрел на пистолет — давний подарок джхлупианца Ксингре, — потом на все еще раскачивающиеся створки дымящихся дверей и, наконец, на пятно на ковре в том месте, где только что стояла фигура. — Гммм, — промычал Вепперс.

Он пожал плечами, встал, засунул пистолет за пояс, защелкнул замок сумки, помахал рукой, разгоняя зловонные пары, и направился к разбитым дверям, которые теперь занимались огнем.

— Джаскен.

Он услышал у себя за спиной женский голос, окликающий его. Аккуратно положив картины на пол верхолета, он повернулся. Нольен остановился в дверях и над кипой картин в его руках смотрел на молодую женщину, стоящую у дверей пилотской кабины. Возможно, его напугало вихрящееся плетение светлых линий татуировки на ее лице.

— Госпожа, — сказал Джаскен, кивая ей.

— Это я, Джаскен.

— Я знаю, — сказал он, неспешно повернул голову, кивнул Нольену. — Оставь это здесь, Нольен, больше ничего не надо. И уходи. Постарайся уйти как можно дальше от дома.

Нольен положил картины, помедлил.

— Уходи, Нольен, — повторил Джаскен.

— Слушаюсь, — сказал молодой человек и повернулся спиной к Джаскену.

— Ты позволил ему убить меня, Хиб.

Джаскен вздохнул.

— Нет, я пытался его остановить. Но по большому счету — да. Наверно, я мог сделать больше. И, наверно, я мог его убить, после того как он убил тебя. Так что я не лучше его. Можешь меня ненавидеть, если хочешь. Я не претендую на звание порядочного человека, Лед. И потом, есть еще такая вещь, как долг.

— Я знаю. Я думала, что ты испытываешь ко мне что-то в этом роде.

— Но первейший мой долг — перед ним, нравится это нам или нет.

— Потому что он платит тебе, а я всего лишь позволяла тебе трахать меня?

— Нет. Потому что я связал себя обещанием служить ему. Я никогда не говорил тебе ничего такого, что противоречило бы этому.

— Да, не говорил, верно? — Она улыбнулась ему едва заметной улыбкой. — Наверно, я должна была заметить это. Как это корректно с твоей стороны, хотя при этом ты… тайком пользовался его собственностью. А все эти словечки нежности — как много я для тебя значу, на что мы можем надеяться в будущем. Ты эти свои слова взвешивал потом, обдумывал? Пропускал их через юриста в твоей голове, отыскивал в них нестыковки?

— Что-то в этом роде, — сказал Джаскен, встречаясь с ней взглядом. — У нас не могло быть никакого будущего, Лед. Во всяком случае такого, которое ты себе воображала. Так, перепихнуться несколько раз у него за спиной, чтобы никто не засек, пока одному из нас это не наскучило бы или пока он бы не дознался. Ты была обречена вечно оставаться в его собственности, неужели ты этого никогда не понимала? Мы бы никогда не смогли убежать вдвоем. — Он опустил глаза, потом снова посмотрел на нее. — Или ты хочешь мне сказать, что любила меня? Я всегда думал, что взяла меня в любовники, только чтобы отомстить ему и иметь поддержку, когда надумаешь бежать в следующий раз.

— Что, ни хера у меня не получилось, да? — горько сказала она. — Ты помог ему выследить меня.

— У меня не было выбора. Не обязательно тебе было убегать. Я…

— Правда? Вот, значит, что ты ко мне на самом деле чувствовал.

— Как только ты убегала, я делал то, что требовал от меня долг.

— Значит, это были не слова, а пустышки. — У нее набежали слезы в глаза, но она быстро вытерла обе щеки тыльными сторонами ладоней, размазав слезы по линиям татуировки. — Тем глупее с моей стороны. Потому что я вернулась, не просто чтобы убить Вепперса. Мне нужно было спросить, как… — Она замолчала, проглотила слюну. — Для тебя это ничего не значило?

Джаскен вздохнул.

— Конечно, значило кое-что. Сладость. Мгновения, которые я никогда не забуду. Но эти слова никак не могли значить то, что тебе хотелось.

Она рассмеялась без всякой надежды и веселья.

— Тогда я просто дура, да? — сказала она, встряхнув головой. — Я ведь и в самом деле думала, что ты, может, любишь меня.

На его лице появилась скупейшая из возможных улыбок.

— Почему же — я любил тебя всем сердцем и с самого начала.

Она смерила его взглядом.

Он смотрел на нее, глаза его сверкали.

— Просто дело в том, что одной любви недостаточно, Лед. Не всегда. Не в наше время. А может, и никогда. И никогда рядом с людьми вроде Вепперса.

Она посмотрела на пол верхолета, обхватила себя руками. Джаскен посмотрел на часы в перегородке верхолета.

— До второй волны остается всего какая-то четверть часа, — сказал он. — Ты как-то очень быстро сюда добралась. Можешь с такой же скоростью и убраться?

Она кивнула, шмыгнула носом, снова вытерла щеки и глаза.

— Сделай кое-что для меня, — сказала она.

— Что?

— Улетай.

— Улетать? Не могу же я…

— Сейчас. Просто возьми и улети. Спаси слуг и персонал. Но его оставь здесь, со мной.

Она заглянула в его глаза. Джаскен медлил, челюсть его двигалась. Она покачала головой.

— Ему все равно конец, Хиб, — сказала она. — НР, Науптра, они все знают. Они перехватывают все разговоры между ним и ДжФКФ, знают о его соглашении, знают, как он провел их. Культура тоже все знает. Адов больше нет, так что он не может воспользоваться ими, чтобы спастись. Он столько всего натворил — ему это теперь не сойдет с рук. Даже если Энаблемент может закрыть глаза на такие выкрутасы, ему придется отвечать перед Культурой и НР. — Она улыбнулась одними губами, глядя на него чуть ли не с отчаянием. — Он наконец-то напоролся на людей более влиятельных, чем он сам. — Она снова покачала головой. — Но суть вот в чем: тебе его не спасти. Теперь ты можешь спасти только себя. — Она кивнула, показывая на открытую дверь верхолета. — И всех, кого ты сможешь здесь найти.

Джаскен посмотрел в один из потолочных иллюминаторов верхолета на небеса над тускло освещенным особняком. Стена дыма, наводящая на мысль о конце света, подсвечивалась снизу пламенем.

— А ты? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Я попытаюсь его найти. — Теперь настала ее очередь задуматься. — Я его убью, если получится. Видишь — я не обманываю.

— Убить его будет нелегко.

— Я знаю. — Она пожала плечами. — Может, мне и не придется. Меня доставили сюда на том условии, что со мной будет и один человек из Культуры, который предложит ему сдаться.

Джаскен хмыкнул.

— И ты думаешь, из этого что-то получится?

— Нет. — Она попыталась улыбнуться, но у нее ничего не получилось.

Джаскен некоторое время смотрел ей в глаза, потом завел руку за спину и вытащил маленький пистолет, держа его за ствол, передал ей.

— Попробуй в сейфовой комнате номер три.

Она взяла пистолет.

— Спасибо. — Их руки не соприкоснулись, когда он передавал ей оружие. Она посмотрела на пистолет. — А он сработает? — спросила она. — Корабль собирался блокировать все электронное оружие.

— Большинство и без того выведено из строя, — сказал Джаскен. — Но этот работает. Тут металл и химия. Десять выстрелов. Предохранитель на той стороне, на которую ты смотришь, — сдвинь рычажок до появления красной точки. — Он посмотрел, как она сдвигает рычажок, и понял, что она в жизни не держала в руках никакого оружия. — Береги себя, — сказал он. Еще одна неуверенная пауза, во время которой он, казалось, думал, не подойти ли к ней, не обнять ли, не прижать ли к себе, поцеловать, но тут она сказала:

— И ты тоже. — Она повернулась и пошла прочь по двору.

Джаскен несколько секунд стоял, вперившись взглядом в пол, потом скользнул взглядом по картинам в их золоченых рамах.

Под аркой, ведущей в главный холл, Ледедже увидела молодого слугу Нольена, сидевшего на корточках.

— Ты же должен был уйти, Нольен, — сказала она.

— Я знаю, госпожа, — ответил он. Судя по его виду, он тоже плакал.

— Возвращайся к верхолету, Нольен, — сказала она. — Господину Джаскену будет нужна помощь — он собирает людей, чтобы вывезти их в безопасное место. Давай быстрее. Время еще есть.

Нольен побежал к верхолету, он помог Джаскену выкинуть на землю картину, а потом они побежали собирать людей.

Он спешил по лестнице в подвал. Освещение здесь было слабое, а он забыл, на каком этаже находятся самые глубокие из его сейфовых. Он вызвал было лифт, но, глядя, как на щитке мигает индикатор этажей, выкидывая код ошибки, понял, что в данных обстоятельствах лучше ему не заходить в кабину, даже если она и придет на вызов.

Он остановился на последней площадке над темным пространством внизу, покопался в сумке, вытащил оттуда очки ночного видения — более легкую и менее громоздкую разновидность окулинз, какие надевал Джаскен, но и менее чувствительную. Но очки не работали, и он швырнул их в темноту. Потом он попытался включить фонарик, но и фонарик не действовал. Он шарахнул им об стену — получил от этого удовольствие. По крайней мере, сумка стала легче.

Он на ощупь спустился еще на несколько ступенек и открыл дверь в более освещенный коридор. Там всевозможные трубы покрывали потолок, пол был бетонный, а единственным украшением грубых стен служили несколько больших металлических дверей. Несколько довольно слабых световых приборов горели постоянно, остальные мигали. Он немного удивился, что Джаскен еще не пришел сюда, но решил, что в такой горячке время тоже движется странным образом. Он посмотрел на свои старинные часы — оставалось еще двенадцать минут.

Дверь сейфовой представляла собой массивную круглую заглушку высотой в человеческий рост и толщиной в метр. На дисплее — он даже забыл, что тут есть дисплей — мигал код ошибки.

— Сука! — выкрикнул он, ударяя кулаком в дверь. Он все равно набрал код, но дверной механизм производил какие-то странные шумы, а на дисплее не произошло никаких изменений. Никаких привычных щелчков с различных точек вокруг двери, сопутствующих отпиранию замка. Он попробовал рычаги и рукоятки, но они не подавались. Потом он уловил какое-то движение вдали на длинной кривой коридора, вблизи ряда дверей, ведущих к другой лестнице.

— Джаскен? — окликнул он. Разглядеть при таком освещении, кто там, было невозможно. Может быть, это все тот же псих из Культуры, снова явившийся «задержать» его. Он вытащил джхлупианский пистолет. Нет, фигура, направляющаяся к нему, двигалась нормально, по-сичультиански.

— Джаскен? — крикнул он.

Фигура остановилась метрах в тридцати от него, подняла руки перед собой, держа в них что-то. Пистолет — понял он, когда увидел вспышку. Он начал падать на четвереньки. Послышался удар и свист где-то над его головой и слева, потом по коридору разнесся громкий хлопок. Стоя на одном колене, он прицелился в фигуру из джхлупианского пистолета и нажал спусковой крючок. Выстрела не последовало. Он попробовал еще раз. Фигура выстрелила в него еще раз, и на сей раз пуля отрикошетировала от верхней части металлической двери и улетела вдаль, а затем звук еще одного хлопка разнесся по коридору. Он видел дымок, вихрящийся вокруг фигуры. Дымок? Из чего она стреляет? Из мушкета, что ли? Но ее оружие по крайней мере работает, в отличие от джхлупианского бластера. Оно не утратило своей действенности, как и нож.

«Черт, черт, черт!» — пробормотал он, отшвыривая в сторону бесполезный пистолет и поднимаясь на ноги. Прикрываясь сумкой, он припустил к двери, через которую вошел.

На полу первой площадки что-то лежало — он обнаружил это, когда споткнулся об этот предмет, потерял равновесие и ударился коленом о следующую ступеньку. Он взвыл от злости и похромал дальше.

Хренов пистолет не действовал! Но ведь он действовал раньше, а потом перестал. Может, это была какая-то дурацкая церемониальная железяка, рассчитанная на один-единственный выстрел? Этот сукин сын Ксингре сказал ему, что такой штукой можно остановить хоть танк, сбить верхолет и стрелять из него хоть до старости. Вот инопланетная сволочь. Хренов врун!

До цокольного этажа ему оставалось пробежать один лестничный пролет, когда он услышал, как хлопнули двери внизу, а потом раздался стук быстрых шагов, приближающихся к нему. Ладно, ну его все в жопу — нужно поспешить к Джаскену, к верхолету. Плюнуть на все и бежать. Но что эта за сволочь осмелилась стрелять в него? Это могла сделать только та маленькая сучка, которая называет себя Ледедже И'брек. Да уж, стрелок из нее никудышный, как он и предполагал.

Его легкие и горло были как доменная печь после этого бега по лестнице. Колено у него сильно болело, но он должен был не замечать этого. Он распахнул дверь на коридоре первого этажа и побежал к ближайшим дверям, ведущим во двор.

Верхолета во дворе не было. Он увидел это, еще не добежав шагов двадцать до двери, потому что в холле были огромные окна, выходящие во двор, но он продолжал бежать, не веря своим глазам. Распахнул дверь и успел увидеть исчезающий верхолет в небе, словно он только что поднялся с крыши особняка.

— Джаскен! — закричал он, надрывая горло силой этого отчаянного крика.

Безумным взглядом обвел он круговой двор. Нет, такого не может быть. Верхолет не мог улететь. Никак не мог. Ведь он нужен ему, Джаскену, нужен здесь, нужен, чтобы улететь. Наверно, он сейчас над крышей видел другой, похожий верхолет. А его не мог улететь. Это было просто невозможно. Он рассчитывал на этот верхолет, а потому тот должен был остаться здесь. Может быть, он как-то замаскировался? Стал прозрачным или каким-то пугалом — ведь мог, наверно? Это же был обычный гражданский верхолет, взятый в аренду, ничего военного или инопланетного. Лучший верхолет, какой можно нанять за деньги, построенный одной из его компаний, но он не умел становиться невидимым. Он оглядел двор, представляя себе, что вот сейчас увидит верхолет. Но ничего, кроме груды картин, он не увидел. Ничего и никого. Он заметил какое-то движение в окнах с одной стороны — в том коридоре, по которому он только что бежал.

Он бросился к ближайшей арке, ведущей из дома наружу. Пистолет. Ему был нужен пистолет. Старомодный пистолет с химическим взрывателем. Что случилось с Джаскеном? У Джаскена был пистолет. При нем всегда было всякое оружие. В том числе маленький пистолет без всякого прицела, экрана или электроники — так, на крайний случай. Адский род, уж не Джаскен ли преследует его? Он пробежал под высокой аркой наружу, его шаги эхом отдавались от свода. Повернулся, увидел фигуру, преследующую его, но при этом споткнулся и чуть не упал. Нет, это был не Джаскен. И Джаскен не промахнулся бы. Тем более два раза подряд.

Это наверняка та маленькая сучка, которая выдает себя за И'брек. Наверно, она заморочила Джаскена. Или у нее есть сообщник. Может быть, этот культурианский маньяк, который пытался его арестовать. Они и верхолет угнали. Долбаная Культура. Пистолет. Где ему взять пистолет? Он выбежал на выстланной плиткой круг рядом с домом.

Весь мир был охвачен огнем: столбы дыма устремлялись в небеса, адскую подсветку этой ночи придавали языки пламени, вырывающиеся в сотне разных мест; деревья и служебные постройки — все было охвачено огнем или вырисовывалось очертаниями на фоне огня, бушующего дальше.

Пистолет. Ему был нужен пистолет. На стенах в доме повсюду висели старомодные, старинные и даже древние пистолеты, словно мечи, копья и щиты, но все они были бездействующими, ни от одного не было никакой пользы. Кто бы стал к херам собачьим пользоваться старомодным пистолетом? Егеря? Они, как и все остальные, пользовались лазерами. Он даже не знал толком, где находятся их домики; кажется, их куда-то переместили, когда он решил построить корт для игры в быстрый мяч.

Он похромал дальше, тяжело дыша, чувствуя боль в колене и размышляя, удастся ли ему спрятаться в лабиринте; может быть, выпрыгнуть из засады на преследователя и раскромсать ему горло одним из двух ножей, что у него есть. Он вроде бы приблизительно помнил план лабиринта, посмотрел в ту сторону и увидел центральную башню лабиринта, охваченную огнем, языки пламени устроили бешеную пляску на ее деревянной надстройке. Он в отчаянии оглянулся — нет ли где верхолета или какого другого летательного аппарата. Он подумал, что ему бы нужно было двинуться в сторону гаражей. Может быть, там еще остались какие-то машины в рабочем состоянии. Он похлопал себя по карману, где лежали его старинные часы, но карман был пуст.

Высокие тонкие башни и соединяющие их парящие арки стояли черные на фоне далекой ревущей стены желто-оранжевого пламени.

Боевые корабли, черт их раздери. На них было оружие с химическими запалами. Там были взрывчатка, ракеты, гранаты, пули — что угодно. Ничто другое в голову ему не приходило. Он побежал к полю водных сражений, не забыв оглянуться. Фигура бегом появилась из-под арки и теперь направлялась к нему, потом словно замедлила бег, оглянулась. Может быть, она его не видела. На нем, к счастью, была в основном темная одежда.

Горло в огне, ноги, как студень, коленка, словно в нее вонзили копье. Он запустил руку в сумку, нащупал мягкие кожаные ножны и засунул вместе с двумя ножами в них в карман куртки. Сумку и все, что в ней было, он выбросил.

Она никогда раньше не стреляла из пистолета, даже в руках его не держала. Она брала его в две руки, думая, что так правильно. Грохот выстрела этого древнего оружия прозвучал так громко, а отдача так сильно ударила ее по рукам, что она решила, будто эта штука взорвалась. Она уже думала, что ей оторвало пальцы. Она не видела, куда попала пуля, но вот теперь Вепперс встал на колено и направлял на нее что-то. Пистолет и ее пальцы остались целыми. Она закашлялась, вдохнув едкий дым, образовавшийся при выстреле, нажала на спусковой крючок еще раз. И опять ей заложило уши от грохота. Она и представить себе не могла, что оружие может быть таким шумным.

Она снова промахнулась. Но теперь хотя бы увидела, куда попала пуля: высоко над Вепперсом в верхушку большой круглой двери сейфовой. Она знала, что у старого химического оружия сильная отдача, но всегда считала, что этого следует ждать, когда пуля уже вылетела из ствола и летит к цели. Может быть, на самом деле все происходило иначе.

Вепперс развернулся и побежал, выскочил через дверь на лестницу. Она бросилась за ним. Добежав до двери, она ногой распахнула ее на тот случай, если он притаился сзади. На лестнице было немного темнее, чем в коридоре, но она все видела. На первой площадке валялись осколки фонаря, а на первой ступеньке лежали старинные часы — она видела, как Вепперс доставал их в кабинете посла Хьюэн. Она побежала вверх, видя и слыша Вепперса, опережавшего ее на несколько пролетов.

Пробегая по коридору, она увидела Вепперса во дворе — он стоял с безумным видом, оглядывался, а потом припустил к главной арке. Но он даже не бежал — хромал.

Выбежав под аркой из двора наружу, она остановилась на мгновение, пораженная апокалипсическим масштабом ревущего огненного хаоса, охватившего пространство вокруг особняка.

Под котлом черного закрывшего небо дыма завывал налетающий словно ниоткуда рваный порывистый ветер. Языки пламени плясали как сумасшедшие, катились свирепыми волнами, жадно пожирая все вокруг, в воздухе вихрились горящие обломки, многочисленные, как листья в первую осеннюю бурю. Она испытала почти что физическое потрясение, жар от вездесущего пламени был так силен, словно ее лицо обжигали лучи экваториального солнца; она, сама не отдавая себе в этом отчета, перешла на быстрый шаг.

Потом она встряхнулась, прогоняя наваждение, быстро огляделась.

На мгновение ей показалось, что она потеряла его, но потом она увидела: он семенил, прихрамывая, в направлении водного лабиринта. Она прицелилась в него, когда его силуэт вырисовался на фоне пламени, уже хотела было нажать на крючок, но потом передумала — слишком далеко. Этот пистолет был предназначен для стрельбы с малого расстояния, к тому же снайпер из нее был никудышный. У нее оставалось еще восемь выстрелов.

Вниз по травянистому бережку, задевая за сетчатое ограждение, невидимое за склоном из особняка, потом бегом по тропинке в направлении к воротам, через которые можно пройти к сети каналов вокруг озер. Ворота, эти долбаные ворота! Что, если они закрыты, заперты? Потом он увидел что-то впереди, что-то сверкающее в огне. Он побежал туда и увидел разбившийся верхолет — один из разъездных верхолетов имения зарылся носом в дорожку, раскурочив часть ограждения у перепаханной воронками земли. Ограждение упало и лежало на земле за смятым носом верхолета. Он запрыгнул на переднее крыло тупорылого верхолета, перескочил на разбитый нос и теперь оказался на игровом поле; размахивая руками и сипя, он побежал по внутренней тропинке под башнями и арками системы висячих каналов. Сараи, в которых находились боевые корабли, размещались в углу площадки, подальше от особняка, рядом с деревьями.

Безумие, безумие, безумие! Что он делает? Эти долбаные сараи наверняка будут закрыты!

А может, и нет. Большую часть времени там находились люди, и он планировал провести морское сражение через несколько дней, а потому инженеры и техники должны были готовить корабли, испытывать, опробовать их. Когда разразился этот кошмар, до ночи еще было далеко, хотя сейчас и стояла темень, будто наступила ночь. Это началось еще днем, и люди должны были работать в сараях с кораблями, и шансы, что они среди всего этого безумия все аккуратно убрали и заперли все, что должны были запереть, были невелики.

Ну, видите? Значит, он не ошибся. Выбрал правильное место; инстинкт не подвел его.

Он — а не эта сумасшедшая сучка, которая гонится за ним с маленькой пушкой — выберется отсюда; он выживет, он победит. Он всегда был победителем, его жизнь — история успеха, он всегда знал, как добиться своего. Черт! А что, если она и есть та самая, которую он убил когда-то? О чем это говорит?

Метрах в тридцати перед ним медленно падало горящее дерево высотой в несколько этажей — корни его уже наполовину вышли из земли. Оно с грохотом обрушилось на ограждение, в вихре искр ударилось об арочный контрфорс и пошатнуло его, а потом, подняв фонтан искр, упало в канал; по тропинке в стороны от упавшего дерева поползло пламя. Контрфорс, казалось, задумался ненадолго, потом стал рушиться и упал хаотической грудой камней в воду, подняв волну и клубы пара.

Путь вперед был заблокирован, и он тогда побежал к ближайшему броду, которым можно было выйти к первому из островов. Он представлял себе план озер и каналов, знал его лучше, чем лабиринт, потому что столько раз видел все это сверху. Броды начинались обтянутыми сеткой подводными плитами, находившимися в середине береговой линии каждого из островов, и тянулись вплоть до пруда, находившегося перед зоной обслуживания кораблей и сараями. Этот заиленный пруд он тоже мог преодолеть вброд или даже переплыть его.

Ледедже видела, что он спрыгнул в водный лабиринт перед потерпевшим аварию верхолетом, видела, как упало громадное дерево. Она последовала за ним, перебралась через нос верхолета. Расстояние между ними сократилось, когда он погрузился в воду, перебираясь на ближайший остров. Над водным лабиринтом летали горящие угли, плыли столбы дыма, отчего миниатюрный ландшафт то погружался в темноту, то высвечивался, то скрывая, то проявляя бегущую, прихрамывающую фигуру перед ней, направляющуюся неизвестно куда. Может быть, он решил бежать к сараям, где хранились корабли. Может быть, он надумал усесться в один из них и расстрелять ее из всех имеющихся там маленьких пушечек. Она последовала за ним по броду, чувствуя ногами холодную воду канала, которая тащила ее, замедляла ее бег. Это напоминало бег во сне. В центре канала вода дошла ей до ягодиц, а ближе к берегу снова стало мельче.

Когда она с трудом вытащила ноги из воды, Вепперс уже пересек островок и теперь переходил вброд следующий канал к острову покрупнее. Он исчез из виду, когда темная, клубящаяся туча дыма разделила их.

Когда туча рассеялась, она не увидела Вепперса.

Она пробежала, тяжело дыша, по островку, подняв брызги, погрузила ноги в следующий брод и, преодолевая сопротивление воды, двинулась к следующему острову. Она оглянулась в ужасе от того, что потеряла его, и опасаясь, что он может поджидать ее где-нибудь в засаде. Ей приходилось отталкивать горящий плавучий мусор — ветки и листья — от лица. Рощица в сорока метрах от нее неожиданно занялась огнем, и весь низкий горбатый островок залило неистовым желто-оранжевым светом.

Она увидела, как что-то сверкнуло в зарослях камыша сбоку и вблизи нее, и повернулась.

Он упал, поскользнувшись на чем-то, колено его подогнулось, он потерял опору и полетел по осклизлому склону в камыши, росшие вокруг острова. Броды забрали остатки его сил. Он думал, что не сможет встать, уже не говоря о том, чтобы бежать дальше. Прежде чем его ноги ушли в темную воду, он ударился спиной о какую-то твердую кочку, и дыхание его совсем сбилось. От удара его отбросило в сторону, развернуло на бок. Он увидел рассеивающуюся стену дыма у себя за спиной и понял, что она стояла между ним и его преследовательницей, когда он упал. Возможно, она не видела его падения.

На мгновение он впал в отчаяние, решив, что ему никогда не добраться туда, куда он направлялся, и она догонит его, но теперь он подумал: нет, я могу воспользоваться этим к своей выгоде. Это ей нужно смотреть в оба. Победителем выйду я, а не она. Даже осечки и то, что на первый взгляд кажется неудачей, можно использовать к своей выгоде, если у тебя позитивный ум и ты правильно настроен, если вселенная всегда в той или иной мере поддерживала тебя, потому что ты принес ей больше пользы, чем кто-либо другой, лучше, чем кто-либо другой, знал ее тайные рычаги и пружины.

Он лежал, частично скрытый камышом вокруг, дожидаясь ее появления. Засунул руку в карман, где лежали ножи, вытащил один из ножен. Когда она с трудом, запыхавшаяся и мокрая, выбралась на остров, он увидел, что она таки потеряла его. Теперь преимущество было у него. Он слегка приподнялся на одном локте и со всей силы бросил нож.

Метание ножей не было его сильной стороной, да и этот нож не был метательным. Оружие перевернулось несколько раз в воздухе, отражая оранжевый отблеск пламени, бушевавшего повсюду вокруг. Вероятно, она заметила приближающийся блеск, потому что стала приседать и инстинктивно начала поднимать руку с этой стороны, чтобы отбить летящий нож.

Нож рукояткой с силой ударил ее в висок, содрал кожу на голове и на руке (которой она пыталась защититься и в которой держала пистолет) и пролетел дальше. Мгновение спустя после этого удара в темноте мелькнула вспышка, раздался грохот выстрела, звук выстрела здесь прозвучал не так громко и резко, как в туннеле под домом. Он увидел, как пистолет выпал из ее руки, а сама она запнулась, остановилась и стала падать.

Он увидел, куда упал пистолет, хотя тот, подпрыгнув, исчез в высокой траве по другую сторону острова. И все же он знал, где его искать. Он с трудом встал на колени, почувствовав непонятно откуда взявшийся приток сил. Его руки вцеплялись в грязь, траву, землю, наконец он все же сумел приподняться на корточки и встать в полроста, готовясь к броску по траве, пока девчонка вихлялась рядом, шаталась, словно пьяная, глядя на него, а он, припадая на одну ногу, преодолел пару метров, двигаясь к тому месту, где упал пистолет.

Тут он понял, что ему нужно было просто убить ее ножом, — ведь у него в кармане оставался еще один. Но он уже нацелился на этот пистолет, который был не так уж и важен; важно было убить ее, прежде чем она убьет его. Пистолет вообще не имел никакого значения. Что было у него в голове? Он повел себя, как идиот. И тут он увидел его — пистолет лежал среди камышей на расстоянии ладони от темной посверкивающей воды.

Он бросился головой вперед, вытянув руку, упал на землю, его пальцы сомкнулись на стволе, отчаянно вцепились в него, постарались развернуть, и тут ему удалось помочь себе второй рукой и наконец взять пистолет, как полагается. Он перекатился на спину, предполагая, что увидит, как она бежит к нему, прыгает на него, сжимая нож, который он бросил в нее, или собираясь вцепиться ногтями в его горло.

Но ее не было. Он сел, постаравшись сделать это побыстрее, ноги у него дрожали, грудь вздымалась, дыхание со свистом вырывалось из легких. Он встал на нетвердые ноги и увидел ее — в камышах чуть поодаль. Она пыталась вернуться на сухую землю.

С одной стороны занимались огнем новые деревья, на них в темноте плясали языки пламени, освещавшие сараи, где покоились маленькие корабли. Он даже видел некоторые из них: один на колесной люльке у пристани, другой неподалеку в воде. Некоторые сараи были окружены горящей травой и упавшими ветками, пламя начинало лизать металлические стены, подкрадывалось к свесам плоских крыш. С дерева упала горящая ветка, подняв столб искр, пробила крышу ближайшего сарая.

Он медленно пошел на трясущихся ногах, тяжело дыша в теплом, опаленном огнем воздухе, направляясь к тому месту, где девчонка пыталась вылезти из грязи из помятого, поломанного камыша. По лицу ее стекала кровь из раны от удара рукоятью ножа.

Часть его хотела сказать ей, что он по-прежнему не верит, что она — та, за кого себя выдает, но даже если и так, ему плевать. Победители побеждают, успешные добиваются успеха, агрессия, упорство и безжалостность одерживают победу — кого это может удивить? Так устроена жизнь. Ничего личного. Впрочем, нет, все очень личное, сучка чертова.

Но ему не хватало дыхания сказать ей все это.

— Сука! — проговорил он, когда она выползла на сухое место перед ним. Он стоял над ней, направляя пистолет на ее растрепанную голову. Он сказал это громко — сколько ему хватило сил, но получился всего лишь какой-то сиплый звук. Она бросилась на него, занося руку. Она нашла нож, который он метнул в нее, — за ним она и уползла в камыши. Клинок вонзился ему в ногу, в голень ниже здорового колена, отчего боль прошла по всему его телу — через позвоночник отдалась в голове.

Он вскрикнул, отшатнулся, ухватил пистолет двумя руками и чуть не упал, когда девчонка рухнула на бок, потеряв равновесие от попытки удержать нож, который теперь торчал из его ноги.

— Ах ты, черт!.. — взвизгнул он.

Он выровнялся, выпрямился, невзирая на боль прицелился и нажал на спусковой крючок.

Спуск заело. Он нажал сильнее, попытался взвести боек еще раз, но затвор не двигался. Его пальцы словно потеряли способность двигаться. Он попытался взять пистолет другой рукой, но даже это оказалось ему не по силам. Его руки словно так захолодели, что не подчинялись приказам мозга. Он услышал, что издает какие-то кошачьи, хнычущие звуки, посмотрел на пистолет сбоку — может, он не снят с предохранителя, но предохранитель находился в боевом положении. Он попытался еще раз, но ничего не получилось. Он попытался зашвырнуть его, но тот словно прилип к ладони. Наконец все же пистолет соскользнул в темноту. Он полез в карман за вторым ножом, но потом — пошатываясь, чувствуя, что вот-вот готов потерять сознание — понял, что не может вытащить нож из ноги.

Девчонка все еще лежала на земле у его ног. Она, казалось, снова пытается встать, но ей это не удалось, и она снова свалилась на мягкое место, закинув руку назад, чтобы не упасть на спину.

Он нашел второй нож в кармане, вытащил его из ножен. Где-то сбоку краем глаза он видел множество маленьких взрывов, напоминающих фейерверк. Свет вспыхивал повсюду. Что-то со свистом проносилось над его головой. Он шагнул к ней, она посмотрела на него затуманенным взглядом.

И тут его ухватило, выровняло что-то извне, приковало к земле, обездвижило, словно все его части застопорило: мышцы, скелет — всё.

Девчонка посмотрела на него, и что-то в ее лице изменилось. Оно, казалось, расслабилось, ее плечи и грудь сотряслись, словно от смеха.

— Ага, — проговорила она, подтягивая под себя ноги, поднимаясь. Наконец она встала на колени. Пощупала голову с той стороны, откуда стекала кровь, посмотрела на ее темные пятна у себя на руке в свете оранжевых вспышек, потом перевела взгляд на него.

Он не мог пошевелиться. Просто не мог пошевелиться. Но он не был парализован (чувствовал, как напрягаются его мышцы, пытаясь сдвинуть его с места), но его застопорило, словно он был заколдован, совершенно обездвижен.

— Посмотри на свои руки, Вепперс, — сказала ему девчонка, возвышая голос над шумом новых взрывов. Мерцание огней выхватывало из темноты ее испачканное лицо, мокрые грязные волосы.

Глазами он еще мог шевелить и опустил взгляд на свои руки.

Они были покрыты тонкими серебряными нитями, посверкивающими на вспышках света.

— Откуда?..

— Ай-ай, — проговорил где-то рядом мужской голос. — Приятный вечер для этого, правда?

Из темноты вышел высокий, очень худой человек в свободных одеждах. Подняв глаза, Вепперс узнал Демейзена. Аватара едва удостоила его взглядом и подошла к девушке.

— Ну как вы?

— Никогда не чувствовала себя лучше. Думала, что вы далеко.

— Да. Была такая мысль. Вам помочь?

— Дайте мне минуточку собраться с силами.

— С удовольствием.

Он повернулся к Вепперсу, сложил на груди руки.

— Это делает не она, — сказал он. — Это я.

Вепперс не мог шевельнуть ни языком, ни челюстями. Ему даже дышать было тяжело. Потом словно тысяча маленьких жестоких иголок вонзились в него, словно тонкие, в волосок, проволочки обволокли все его тело и начали сжиматься, врезаясь в его кожу.

Из его рта вырвался хриплый слюнявый визг.

Аватара снова посмотрела на девчонку.

— Если только, конечно, вы не хотите прикончить его, — сказал он ей. Потом снова перевел взгляд на Вепперса, чуть нахмурился. — Но я бы не стал это делать. Муки совести — ужасная штука. — Он улыбнулся. — Так говорят. — Пожал плечами. — Если вы, конечно, не машина вроде меня, — пробормотал он. — Мне на такие вещи, как совесть, насрать.

Девушка заглянула в глаза Вепперса, в чью кожу медленно впивались проводки татуировки. Он никогда не испытывал такой боли, даже не думал, что бывает такая.

— Быстро, — сказала она и закашлялась, когда мимо них проплыло очередное облако дыма и горящих угольков.

— Что? — спросила аватара.

— Быстро, — сказала она. — Не ослабляйте. Сделайте…

Аватара заглянула в глаза Вепперса и кивнула девушке.

— Ну, вы видите, — сказал Демейзен. — Милая девочка, правда?

Боль, и без того невыносимая, бесконечно усилилась, в особенности вокруг его шеи и головы.

Удар милосердия последовал, когда голова Вепперса вывернулась на сто восемьдесят градусов, его и без того нелепое в крапинках крови лицо приняло совсем комическое выражение, когда волоски татуировки завились спиралью, поднялись и одновременно стали сжиматься, отчего его голова, казалось, сморщилась и убралась в себя, превратившись в бесконечно узкий цилиндр, исчезнувший в брызгах крови.

Ледедже не смогла не отвернуться. Она услышала звук — словно целую чашу с гнилыми фруктами опорожнили на землю, потом услышала и почувствовала, как мгновение спустя тело упало на траву рядом с ней. Она открыла глаза и увидела, как тело дернулось несколько раз, кровь все еще хлестала из перетянутой, перерезанной шеи.

Она почувствовала, что сейчас упадет в обморок, она оперлась на выставленные назад руки, чтобы не упасть.

— Аккуратный трюк, — сказала она, глядя, как из миниатюрных пристаней и сараев, где хранились игрушечные боевые корабли, выпрыгивают огненные плясуны и маленькие фонтанчики огня; огонь усиливался, и снаряды с ракетами начали рваться и разлетаться повсюду.

— Она переметнулась с вас на него, когда вы попытались задушить этого хера в кабинете посла Хьюэн, — сказал Демейзен, подходя к телу и пиная его, словно чтобы проверить — настоящее ли оно. — А на вас не осталось ничего, кроме замечательного загара.

Она снова закашлялась, оглянулась, впитывая глазами безумный хаос, воцарившийся вокруг них.

— Другие корабли, — сказала она. — Скоро. Нужно…

— Нет, не нужно, — оборвал ее Демейзен, потягиваясь и зевая. — Никакой второй волны не будет. Кораблей не осталось. — Он нагнулся, вытащил нож из безголового тела, которое теперь перестало подергиваться. — Осталось несколько штук для ребят из планетарной обороны — пусть почувствуют себя героями, — сказал он, разглядывая нож, взвешивая его в руке, переворачивая. Раздался громкий свистящий звук, последовавший сразу же за световой вспышкой, — снаряд из одного из охваченных огнем боевых кораблей; рука аватары дернулась с ошеломительной скоростью и отбила снаряд, летевший прямо ей в лицо, а сам он продолжал восхищаться ножом. Отбитый снаряд упал неподалеку в камыши, подняв высокий фонтан воды — белый с оранжевым отблеском на фоне грязной черноты. — Вообще-то я подумывал, не пропустить ли один из этих кораблей или даже для потехи не расстрелять ли самому соответствующие цели и сделать вид, что я ни при чем, — сказал Демейзен. — Но в конечном счете я решил не делать этого. Пусть на земле останется больше свидетельств. Кроме того, некоторые Ады всего лишь перешли в спящий режим и все еще держат своих обитателей. Может быть, удастся кого-то спасти, если там остался еще кто-то, не потерявший разума.

Аватара вытянула перед собой руку, и татуировка — сверкающая, новенькая — съехала с тела Вепперса, неторопливо образовала спираль в воздухе, похожую на перекати-поле на стерне, а потом обвилась вокруг руки аватары, словно раскрученная ртуть, и исчезла, растекшись по его коже на предплечье и выше.

— И эта штука все время была живой? — спросила Ледедже.

— Да. Не то чтобы живой, но охеренно разумной. Настолько разумной, что у нее даже имя есть.

Она протянула руку, пока он переводил дыхание.

— Не сомневаюсь, что есть, — сказала она. — Но… меня избавьте.

Демейзен ухмыльнулся.

— Шлеп-автономник, личная защита, оружие — все вышеперечисленное, — сказал он, снова потягиваясь, словно татуировка расползлась по всему его телу и он теперь проверял, как она сидит.

Он посмотрел на нее.

— Вы готовы вернуться? Если вы собираетесь возвращаться?

Она сидела, опираясь на закинутые назад руки, один ее глаз был залит кровью, все тело болело, чувствовала она себя — хуже некуда. Она кивнула. Пожалуй.

— Хотите это? — он протянул ей нож рукоятью вперед.

— Пожалуй, — сказала она, беря нож, а потом с трудом поднимаясь на ноги — он другой рукой поддержал ее. — Семейная реликвия. — Она посмотрела на аватару, нахмурилась, сказала: — Их было два.

Он покачал головой, произнес «шшш», нагнулся и поднял второй нож, лежавший на земле. Он вытащил двойные ножны из кармана Вепперса и с поклоном передал все это Ледедже.

Игрушечный боевой корабль, все еще причаленный к пристани и охваченный огнем от носа до кормы, внезапно вздыбился в середине и, взорвавшись, переломился, разбрызгивая вокруг пламя, раскидывая вокруг обломки, осколки и сердито завывающие снаряды и ракеты. Первый вырвавшийся из расколотого корабля огненный столб на мгновение высветил два серебристых овоида, стоявших на острых концах на невысоком маленьком островке; потом они исчезли — так же быстро, как и появились.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Посла Хьюэн повысили в должности, прежде чем убрать с Сичульта, — так было принято. Даже самое ограниченное вмешательство, предложенное и санкционированное ею, было превышением того, что строжайшим образом допускалось в данных обстоятельствах. Она оставила свой пост, улетела домой, следующие несколько лет занималась воспитанием сына, а следующие несколько веков ничуть не жалела о том, что сделала.

Пикет класса «Ненавидец» «Выход за пределы общепринятых нравственных ограничений» предстал перед Специально образованным следственным комитетом по выяснению обстоятельств произошедшего вокруг Сичультианского Энаблемента в виде самым невероятным образом татуированного хромающего карлика-альбиноса с затрудненной речью и двойным недержанием. С него были быстро сняты все обвинения, и было решено, что он действовал в рамках допустимых и (для класса «Ненавидец») ожидаемых злодеяний, и он вернулся к своему обычному заданию — пребывать в постоянной боевой готовности и изредка прерываемому одиночеству в глубинах ледяной пустоты, ждать, чтобы что-нибудь случилось, и стараться не разочаровываться, когда ничего не случается.

От своих коллег по классу «Ненавидец» и других кораблей ОО он получил именно те поздравления и одобрения, которых можно было ожидать за его действия в области Цунга и Квина, все они были густо приправлены завистью. Для него это представляло почти такую же ценность, как и изящно воспроизведенные записи столкновения.

Он немало времени проводил на и рядом с более крупными классами ВСК — чтобы не было скучно. Его аватара Демейзен продолжала вести себя эпатажным образом.

Репутация Вепперса продержалась еще несколько недель, но когда недели перешли в месяцы, а месяцы в года, она рассыпалась в прах, по мере того как стали всплывать истории о его жестокости, жадности, эгоизме и черствости не только к своим людям, но и к своей планете. Прошло десять лет, прежде чем историки, принадлежащие к правому течению, попытались восстановить его репутацию, но эти попытки провалились.

Йайм Нсокий на самом деле все это время была агентом ОО, глубоко внедренным в Покойню, пусть при этом она в некотором смысле и сама об этом не знала, поскольку сначала пошла на это, а потом согласилась на то, чтобы воспоминания об этой договоренности были стерты из ее памяти. В любом случае, ввиду того, что даже в одной из наиболее успешных за последние несколько веков операций под руководством специальных агентств ей отводилась чисто вспомогательная роль, она покинула Службу Покойни. Сделала она это скорее от разочарования, чем отвращения, но так или иначе из Покойни ушла.

Она вернулась в свой дом на орбитали и начала успешную карьеру в сфере политики, начав с должности супервайзера по чрезвычайной подготовке у себя дома на Плите, а в конечном счете стала представителем всей орбитали. Как и все иерархические должности в Культуре, эта была почти исключительно почетной, номинальной, но тем не менее она считала свои достижения более чем удовлетворительными.

Свою личную жизнь она устроила циклически, пребывая то бесполой, то становясь мужчиной, то женщиной; каждый из этих периодов длился около десяти лет. Она обнаружила, что может устанавливать нежные, наполненные смыслом отношения (с приятной наружности партнером противоположного пола, когда она не была бесполой) на каждом из этих этапов, но готова была первой признать, что настоящая страсть и истинная любовь — если только таковые существуют — были ей недоступны.

Бывший Наступательный корабль ограниченного действия «Не тронь меня, я считаю» на короткое время вернулся на Забытый ВСК «Полное внутреннее отражение», а потом вернулся к бродяжнической жизни. Он нашел себе новые хобби.

Хибин Джаскен отсидел некоторое время в тюрьме за соучастие в некоторых из ставших известными преступлениях его хозяина, впрочем, его усилия по спасению тех, кто уцелел в пожаре вокруг Эсперсиума, и чистосердечное сотрудничество с властями были учтены при вынесении приговора.

По освобождении он стал консультантом по вопросам безопасности и успешным предпринимателем, ведущим относительно скромный образ жизни и жертвуя большую часть заработанных денег на благотворительные цели, в первую очередь на детей-сирот и инвалидов. Он принял активное участие в переоборудовании Колеса «Ореол 7» в мобильный дом отдыха для детей из семей банкротов и неимущих и стал горячим сторонником движения (в конечном счете увенчавшегося успехом) против практики генной интаглиации.

ЭКК «Бодхисаттва», когда его Разум был помещен в новый корпус класса «Эскарпмент», остался закрепленным за секцией Покойни, но впоследствии много времени тратил на исследование — и очень тщательное — Падших и Непадших Булбитианцев, предполагая опубликовать в будущем работу на эту тему.

Ауппи Унстрил воссоединилась с реконфигурированным, несколько изменившимся Ланьяресом Терсетьером. Их связь продолжалась недолго. Адмирал-законодатель Беттлскрой-Биспе-Блиспин III оказался на грани суда, разжалования и полной катастрофы — как персональной, так и семейной, — пока ДжФКФ пыталась решить, является ли то, что стало следствием событий в Сичультианском Энаблементе в целом и Цунгариальном Диске в частности, по существу полной или абсолютной катастрофой или чем-то вроде небольшого триумфа.

С одной стороны, ДжФКФ утратила влияние и доверие, Культура больше не хотела дружить с нею, они претерпели унижение в неожиданно и ужасающе разгромном боестолкновении, им пришлось отказаться от руководящей роли на Диске (и что хуже всего, уступить эту роль Культуре), а НР недвусмысленно известила их, что будет внимательно следить за всеми их действиями.

С другой стороны, все могло кончиться гораздо хуже. И, вероятно, признание того, что все кончилось плохо, способствовало бы еще большему ухудшению положения.

Беттлскрой-Биспе-Блиспин III был должным образом повышен в звании до главного адмирала-законодателя высшего ранга соединенных флотов и награжден несколькими весьма внушительными медалями. Он был назначен ответственным за поиски новых способов произвести впечатление на Культуру, успокоить ее и — в конечном счете — мимикрировать под нее.

Чейлиз Дочьхайфорна, спасенная от Ада и мучений после многих субъективных десятилетий и большей части двух жизней, была извлечена из спящих остатков одного из Адов, существовавших под дорогами имения Эсперсиум на Сичульте, и помещена во временное восстановительное Послежитие в субстрате на ее родной планете Павуле. После этого она дважды встречалась с Прином: в первый раз, когда он пришел посетить ее во время ее реабилитации, и еще один раз гораздо позднее.

Она обнаружила, что у нее нет желания возвращаться в Реал. Она стала виртуальным эквивалентом самой себя, и теперь уже возврата не было. Другая Чей, не пережившая того, что пережила она, уже существовала в Реале и во многих отношениях и была настоящей Чей, а она, пережившая Ад, стала чем-то совершенно иным. Она все еще питала какие-то чувства к Прину и желала ему всех благ, но совершенно не чувствовала необходимости становиться частью его жизни. У Прина в конечном счете сложились счастливые и длительные отношения с представителем Филхин, и Чей была рада за него.

К этому времени она нашла для себя новую роль. Она решила остаться существом освобождения и завершения в Виртуале: ангелом смерти, который приходил за людьми, прожившими счастливые, замечательные жизни в Послежитиях и теперь (устав уже и от множества жизней, прожитых по окончании биологической) были готовы раствориться во всеобщем сознании, подстилающем Рай, и прекратить свое существование окончательно.

В это время она и встретила Прина во второй раз, несколько субъективных веков спустя.

Они едва узнали друг друга.

Культура Адов (уже и без того претерпевшая непоправимый ущерб после событий на Сичульте и свидетельств людей вроде Прина) на удивление быстро (с учетом странного и волатильного разнообразия связанных с этой культурой народов, существ и эндемичных нравственных законов) была предана анафеме во всей цивилизованной галактике, и уже следующим биопоколением их отсутствие воспринималось как нечто само собой разумеющееся — как неотъемлемая часть того, что делает тебя цивилизованным существом.

Эти изменения привели в восторг Культуру.

Ледедже И'брек (Квин-Сичультса Ледедже Самваф И'брек д'Эсперсиум — таково было полное имя, которое она приняла, став полноправным гражданином Культуры) поселилась сначала на ВСК «Здравомыслие среди безумия, разум среди глупости», совершила нечто вроде длительной экскурсии по галактике. А потом, двадцать лет спустя, поселилась на орбитали, называвшейся Хуркслип, где, будучи средних лет, соорудила, главным образом вручную, полномасштабную копию площадки морских боев, которая прежде была ей известна как водный лабиринт, и оснастила его действующими моделями боевых кораблей. Они могли приводиться в действие мышечной силой, но каждый был оборудован надежным коконом, обеспечивающим полную безопасность того, кто в ней находился. Эта площадка на долгие годы стала аттракционом, привлекавшим бесчисленные толпы туристов.

Она так никогда и не вернулась на Сичульт, никогда больше не видела Джаскена, хотя он и пытался связаться с нею.

Она родила пятерых детей от пятерых отцов, а к концу жизни у нее было более тридцати пра-пра-пра-правнуков, что по стандартам Культуры считалось почти неприличным.

ЭПИЛОГ

Ватюэйль, реконфигурированный еще раз и вернувший себе то, что ему хотелось называть своим настоящим именем (хотя оно таковым и не было), попивал аперитив на террасе ресторана. Он смотрел, как за темным озером заходит солнце, и слушал стрекот насекомых в кустах и виноградных лозах поблизости.

Он проверил время — она, как всегда, опаздывала. И что такое с головой у поэтов?

«Ах, какая это была долгая ужасная война», — лениво подумал он.

Он, конечно же, был предателем. Он давным-давно был внедрен в ряды противников Адов тем, кто хотел, чтобы они продолжали существовать вечно, а он в то время поддерживал эту точку зрения отчасти из чистого чувства противоречия, а отчасти из отчаяния, которое он испытывал иногда, периодически (во время его долгой, долгой жизни), видя откровенную самоуничтожительную глупость и разрушительность огромного числа видов разумной жизни, в особенности метатипа, известного как пангуманоиды, принадлежать к которому он и сам имел сомнительную честь. Вы хотите страданий, боли и ужасов? Я дам вам страдания, боль и ужасы…

Но потом, со временем, сражаясь снова, снова и снова, он изменил свое мнение. Жестокость и желание главенствовать и подавлять стали снова ему казаться ребячеством и глупостью, как он воспринимал их когда-то раньше, давным-давно, но каким-то образом отрекся от этих мыслей.

И потому он раскрыл все тайны, выдал всех, кто этого заслуживал, и с удовольствием наблюдал за тем, как то, за что он вызвался сражаться раньше, на его глазах превращается в жалкое презренное ничто. Пусть Ад их спасет.

Навсегда останутся люди, которые никогда не простят ему предательства, но это была их проблема. Они, конечно, должны были бы догадаться, но им ничего такого и в голову не пришло.

Вот что общего было у всех предателей: по меньшей мере, один раз в жизни они уже поменяли свое мнение.

Он сделал себе заметку на память: никогда больше не настаивать на том, чтобы пробиваться наверх из рядовых. Он наконец убедил себя, что уже выучил все соответствующие уроки, возможно, повторил их не один раз, и этот процесс начинал уже попахивать чистой воды мазохизмом.

Солнце, садясь за горизонт, медленно обретало большую яркость, оно соскальзывало ниже длинной извилистой линии тучи и сияло в полосе чистого воздуха томным умирающим величием, мглистым оранжево-красным пятном на тонком желтом серпе неба. Он следил за диском звезды, начинающей сваливаться за линию темных далеких холмов по другую сторону долины. Ближе к нему окаймленное бездвижным безмолвным лесом озеро приобрело цвет чернил.

Он наслаждался зрелищем медленного заката.

Он подумал, что от первых рассветных лучей и в течение всего дня солнце светило так ярко, что смотреть на него было невозможно; на него можно было долго смотреть, по-настоящему его видеть, разглядывать, изучать, должным образом им восхищаться, когда оно представало перед тобой словно усталое — полускрытое за дымкой атмосферы с ее грузом дневной пыли — и готовое совсем скрыться из виду. Он, наверное, испытывал это чувство на сотне планет, но по-настоящему обратил на него внимание только теперь.

Интересно, подумал он, можно ли это считать поэтическим прозрением. Наверное, нет. А если да, то такая мысль уже приходила в голову бессчетному числу поэтов. И все же, когда она придет, он скажет ей об этом. Она, скорее всего, фыркнет, хотя это будет зависеть от ее настроения. Она может перекосить лицо, принять издевательское выражение и сказать, что он переходит — делая это неловко, хотя и обаятельно — на ее территорию. Под глазами у нее, когда она говорила такие вещи, появлялись крохотные морщинки. Ну, ради одного этого стоило ей сказать то, что было у него на уме.

Он услышал шаги. Метрдотель подошел к нему по террасе, чуть поклонился и щелкнул каблуками.

— Ваш столик готов, господин Закалве.

Content

Иэн Бэнкс
НЕСУЩЕСТВЕННАЯ ДЕТАЛЬ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЭПИЛОГ