Горбачёва Вероника

Сороковник

ЧАСТЬ 1

Пролог

Не верьте, что женское сердце — вещун, ничего подобного. Никудышный из него барометр. А иначе сунулась бы я в тот злосчастный вечер на незнакомую улочку? Да хоть бы и сунулась: ёкнуло бы в груди в предчувствии неприятностей — глядишь, и сменила бы маршрут. Так нет же: понесло меня к чёрту в пасть…

Внесу уточнения. Не к чёрту, а прямёхонько в портал. Мой, личный, под меня заточенный, как и весь предстоящий Сороковник. От портала судьба, как того колобка, покатила меня к первому квесту, от квеста — к ведунье, от ведуньи — сюда, к Васюте, странному трактирщику богатырской стати, у которого ручищи более к боевому топору приспособлены, чем к стаканам на стойке, у которого шпоры на сапогах бряцают, у которого пёс во дворе — и тот боевой… Не бойцовский, прошу не путать, а из тех, для коих в старину доспехи ковались, как на рыцарей. И в честном бою такой вот Хорс супротив двоих-троих пеших ратников выстоит запросто. Это мне Ян рассказал, пока учил ножи точить.

…Я с ногами забираюсь на подоконник, большой, устойчивый, надёжный — как и всё в Васютином доме. И сам этот дом — островок безопасности, где до меня не доберутся ещё десять дней. Нет, девять, один-то уже отгорел закатом. Поколебавшись, отворяю окно. Да чего бояться-то, одёргиваю себя, сегодняшнее представление закончено, ждать больше некого, а кто появится — так во дворе Хорсова будка, уж этот телок никого не подпустит, ни человека, ни монстра. Удивляюсь, как он давешнему железнорукому в горло не вцепился? Впрочем, о чём я, боевой пёс без приказа в драку не полезет. У Васюты, поди, всяк своё место знает, не только племянник.

Давно уже разошлись поздние гости, обсудив в деталях Янкин меткий бросок и скупо похвалив парня, давно поблёкли и истаяли брызги крови на дощатом заборе, фонари на крыльце начинают шипеть и потрескивать — масло, должно быть, некачественное. А у меня перед глазами — урод с обожжённым лицом, вспарывающий грудь хилому пацану, и уже не спасут того ни доспех, ни сабля. Потому что малый — гвоздь программы, главное действующее лицо в спектакле, поставленном специально для попаданки-новенькой. Для меня, Ванессы-Иоанны. Для непутёвой матери, которую занесло путями нехожеными куда-то… чёрту в пасть.

Моей вины в смерти мальчика нет. Отчего же такое чувство, будто я сама, своею собственной рукой толканула его в спину, прямо на стальную перчатку?

И настойка не помогает. Не могу забыть.

Мотаю головой, словно пытаясь растрясти негативные мысли. Нельзя так. Последнее время я только и делаю, что дрожу и впадаю в панику, этак никаких нервов не хватит. Впервые за истекшие сутки у меня, наконец, появилась возможность спокойно обдумать недавнишние события, а я лишь в очередной раз падаю духом. Мне бы… выстроить хоть какой-то план, свой, помимо того, что так активно навязывают мне окружающие. Конечно, им лучше знать, как в этом мире выжить, они-то свои Финалы давно отыграли, и уж кто-кто — а они имеют право и советы давать, и всё за меня рассчитывать и уж, безусловно, я это ценю. Окажись я здесь в полном одиночестве — и всё, пропала бы… ну, не пропала, но пришлось бы гораздо хуже. А тут — и крыша над головой, и заработок, и относительная безопасность, чего ещё желать? От добра — добра не ищут. Однако в мои-то годы не привыкла я, чтобы за меня решали и думали, поэтому, хоть и со всем уважением к советчикам, но надо же и самой как-то крутиться. Ведь через девять дён снарядят меня, отпустят в квест — и рули как хочешь. Одна.

Поэтому, пока никто не гонит, давай, Ваня, соберись, вспомни, как оно всё было. Может, на что полезное наткнёшься. Квесты — они такие, ключом может послужить любое случайное слово или мелочь, что ты в карман походя сунула. Думай, Ваня, думай, и не обращай внимания на лёгкий туман в голове — это Васютина настойка ещё действует, это скоро пройдёт, а вот ты — так и останешься лицом к лицу с новым страшным миром. Угораздило же тебя…

Почему — тебя, Ваня? На Героя, в общем-то, даже с большой натяжкой не похожую? Какая из тебя воительница или амазонка — в твои сорок, скажем честно, два, с твоим-то аппетитным животиком и округлыми бочками, на которые местные стандартные кольчуги вряд ли налезут? Сколь там в тебе лишних-то килограмм? Ты даже себе стесняешься признаться. Что там ещё? Да, самое то — с близорукостью, заработанной постоянным сидением за экраном, только в лучницы и идти, как Васюта предлагал…

Но физическая форма — это ещё не так страшно, перебиваю я себя самоё, приспособиться хоть и тяжело, но можно, а вот почему именно меня сюда затянуло? Как мне объяснили, этот злобный Мир притягивает к себе исключительно фанатов-геймеров, тех, кто бессмысленно прожигает жизнь, погружаясь в любимую игрушку. А я? А мне — когда просиживать за компом, с двумя-то девчонками на руках, постоянными квартальными отчётами и нередкой работой по вечерам и выходным? Так почему?.. Ведь даже Сонька с Машкой, мои отчаянные девахи, и те, имея здравое чувство меры, порубятся в очередную Эр-Пэ-Гэшку — и убегают к своим тренировкам, кулинарным экспериментам, к друзьям в клуб…

У меня холодеет в груди.

А что, если это — не для меня? Сороковник, квесты… Что, если не мне суждено было попасть в этот мир, скроенный неким заскучавшим Творцом аккурат по классической Дьябле? И не мне — с самодельным копьецом бродить по незнакомым улочкам, трясясь от страха, пока не рыкнет из подворотни ящер…

А ведь не хотела я вчера из дома выходить, хоть тресни! Да из-за того, что на работе устала, корпела над таблицами без обеда, спина моя к вечеру разнылась сильнее обычного, вот я и заставила себя пройтись. Устроила девочкам выходной и пошла с Норой на гулянки.

Останься я дома, отлежаться — кто тогда, выгуливая перед сном собакина, мог бы зарулить прямёхонько к замаскированному порталу?

Прямо в пасть…

Может, и бред. Но всё равно — лучше уж я, чем девочки.

И, как в детстве, мне вдруг хочется сложить молитвенно руки и воззвать: Божечка, если ты есть… Или здесь, в этом мире на Твоём месте — другой, бездушный — если это слово применимо к демиургу — он хозяин, он забавляется, строит локации, ваяет монстриков, приуготовляет новые квесты, а Ты по каким-то там вашим демиурговским правилам — не вмешиваешься?

Если Ты есть — помоги мне вернуться. Не отдавай меня на откуп своему конкуренту. И, Божечка, не оставь без меня детей моих.

Глава 1

А ведь на самом-то деле началось всё немного раньше. До перехода. И зря я грешу на нечуткое сердце, не его, а голову надо бы включать вовремя. Потому что, если вспомнить в деталях последний мирный вечер дома — можно понять: Знаки — были. Словно какая-то высшая сила предостерегала, пыталась удержать на месте, только я сказалась слепоглухонемой и упрямо пёрла к своему персональному порталу.

Становится зябко. Не сползая с подоконника, я, перегнувшись, тащу с кровати вязаное покрывало и натягиваю на плечи. Чужой работы покрывало, чужая кровать, чужой дом. Всё, что осталось моего — штаны да обувь, да Нора, верная лабрадорша.

И ещё — память. Уж этого у меня никто не отберёт.

* * *

…В тот вечер, перешагнув родной порог, я так и застыла, балансируя на одной ноге. У самой двери прямо на новой бежевой дорожке было щедро размазано какое-то бурое месиво в подозрительных ошмётках. Неэстетичная цепочка из крупных тёмных клякс, местами смазанных собачьими следами, вела от двери прямиком на кухню, к собачьей миске. И витал в воздухе характерный запашок размороженной скумбрии.

Ну, спасибо, дорогие детки. Опять оставили какое-то собачье лакомство в свободном доступе. А Нора, по своему обыкновению, растерзала добычу на пороге, устряпав всё, что можно, и теперь не только полы замывать, но и… Присматриваюсь. Нет, панели чистые, на этот раз обошлось. И всё равно, картина просто как из фильма ужасов. Кровищи-то сколько… Не почуяла бы рыбный запах — решила, что медведя завалили.

Я сбросила босоножки и, прошлёпав в зал, плюхнулась в кресло. Не позволяем мелким неприятностям испортить себе настроение! В конце концов, бывало и хуже. Например, когда у Норы резались зубы, она дорвалась до книжных полок, и прогрызенные насквозь «Географию» и «Геометрию» за шестой класс пришлось обновлять дважды. Так, где это наша преступница?

Могучий храп из-под журнального стола прервался, высунулась довольная собачья морда, перепачканная бурым. Усиленно запыхтела и принялась тыкаться в ладонь. Классический лабрадорский хвост со стуком лупил об деревянные ножки. Мам, ты пришла!

Я попыталась оттолкнуть морду.

— Нора, фу! Опять уделалась! Ты бы хоть у Малявки поучилась следы заметать!

Наш мелкий кот презрительно фыркнул с серванта. Отвернувшись, почесался задней лапой с таким остервенением, что от трясучки задребезжали хрустальные фужеры. Уж его-то шкурка была безукоризненно чиста.

Из дверного проёма детской, смежной с залом, высунулись мои девахи, довольные донельзя, косы сколоты кое-как, растрепались, глаза горят… Смуглые мордашки в белых пятнах, и гадать не надо, чем люди занимались: что-то спехом наваяли на ужин и сразу ринулись к компьютеру. Что уж с собачки взять, когда у хозяек ветер в голове?

— О, мам, ты пришла! — дщери забегали, засуетились, подпихивая мне под спину подушки и притаскивая тапочки. — Мамочка, мы тебе покушать сготовили!

— Хоть бы муку смыли, как следует, конспираторы! — И рассердиться бы, что собачку недоглядели, да язык не поворачивался. — Погодите, немного отдохну — и всё оценю, все ваши шедевры. Только ответьте мне, бога ради, кто опять скормил этой обжоре рыбьи головы?

Детишки захихикали, но тут же озадачились.

— Машка, это ты! Говорила тебе, мы что-то забыли сделать!

— Сонька, это ты! Ты сегодня дежуришь по кухне!

— Короче, виноватых не найдёшь, — заключила я. — Весь подъезд провонял… пропах жареной скумбрией, пол в коридоре устряпан черте чем, а вы режетесь в «Титанов»? Угадала? Почему за собой не убрали? Так и не выяснили, кто дежурный?

— Э-э-э, — протянули девахи в один голос. Зачесали в затылках. — Мы только доиграем — и сразу уберём! У нас там актовый босс недобитым остался, никак нельзя прерываться, а диск нам дали только на два дня. Ты пока отдохни, покушай, а мы и полы ототрём, и посуду вымоем! Потом…

— Ироды! — сказала я беззлобно, больше для порядка. — Идите уж. Как же ему оставаться, боссу вашему недобитым. Ёлы-палы, — это уже вслед девчачьим спинам, — в доме на троих — два ноутбука; как так оказывается, что при дележе я всё время остаюсь лишней? Сдаётся, дети мои, вы жульничаете… Как насчёт погулять с собакиным?

Из спальни лилась эпическая мелодия заставки. Меня уже не слышали.

— Никак, — сказала я Норе. — Диск только на два дня дали. Что ж, неси, собакин, тряпку. Похоже, дежурные сегодня снова мы!

Кухня была припорошена мукой, как поле первым снежком. Радовало одно: относительно чистая плита и пол не в скорлупе, как иногда бывало. На стол любо-дорого было посмотреть: накрытый парадной вышитой скатертью, сервированный по всем правилам этикета, с льняными салфетками-лебедями на тарелках, ножами-вилками, солонкой соусницами. В центре, рядом со скромной веточкой барбариса красовалась супница из дрезденского фарфора, отписанная мне в наследство бабушкой Иоанной. Н-да. Больше рыбу, конечно, подать не в чем, только в этом раритете… Я приподняла крышку. Аромат рыбьего жира, просочившийся на лестничную площадку, здесь не чувствовался, оставался лишь дразнящий запах да приятные глазу кусочки в золотистой корочке. Ну, может оно того и стоит, а что ей без дела выстаивать этой супнице… Не буду кусошничать, подожду остальных.

Маниакальная страсть к готовке проявилась у моих девочек ещё с детсадовского возраста. Уже с первого класса они жарили картошку и крутили котлеты, в третьем — освоили выпечку, в пятом по вдохновению могли зафаршировать птичку или кролика. Одно плохо: убирать после себя не любили до отвращения. Всё внимание уделялось продуктам, рецептам, технике и красивой финальной подаче, чтобы было эффектно, как на пошаговых фото в кулинарных журналах. К сожалению, я так и не нашла для них мастер-класса по зачистке кухонных столов после работы, поэтому с побочными эффектами приходилось бороться самой.

Нора, покрутившись в кладовке, нарисовалась с тряпкой в зубах.

— Спасибо, дружок.

В благодарность я от души почесала широкую мягкую спину, спровоцировав новую отмашку хвостом. Шестиметровая кухонька для нас двоих была тесновата, поэтому хвост отчаянно колотил по всем вертикальным поверхностям. Чтобы отвлечь собакина, я метнула тряпку в коридорчик и Нора пулей вылетела следом. Я же, взглянув ещё раз на скатерть-самобранку, задумалась.

Супницу-то жалко, а ну, как кокнут? Эстеты мои малолетние… Но предложить им посуду попроще — не на шутку обидятся. И в кого они такие?

И вот уже полы отмыты, Нора тоже, в печке разогревается рис к рыбе, уютно мерцает лампа под вязаным абажуром.

— Эй, заи! — окликаю. Приглушённые расстоянием выкрики в детской стихают. — Ужинать! Я без вас не начну!

Мы рассаживаемся за круглым столом. Нас трое, табуреток четыре. С холодильника бесшумно пикирует мне на плечо чёрно-белая кошачья тень, суёт, прогнувшись, нос в тарелку и оценивающе принюхивается. Спрыгивает на личный табурет. Чередую: кусочек скумбрии мне, кусочек Малявке — едва успевай отдёргивать пальцы, кусочек Норе. Та моментально смахивает языком угощение и застывает, капая слюной, хотя неподалёку — миска с Педди Гри, полнёхонька. Тарахтят без умолку девицы, обсуждая достоинства новой игрушки.

Вот и вся наша семья. Все в сборе.

Я порядком устала за день. Хочется и вместе со своими посидеть, и тишины хочется… Молча поднимаю указательный палец, — девочки «приглушают звук». Давно уже мы понимаем друг друга с полужеста.

— Спасибо за ужин, — говорю после чая. — Выше всех похвал, молодцы. Кстати, как насчёт посуды?

— Ну, ма-ам, — тянут они разочарованно. Видать, надеялись, что забуду.

— Вы обещали, девочки. К тому же, за вами должок. Кто накидал собачке на прожор головы? Зайчики, имейте совесть, я и так после работы никакая. И…

— …и у тебя болит спина, — хором подхватывают они. — Ладно, это мы так, отдыхай, мам.

И вот уже Машка орудует у раковины, Сонька вытирает и расставляет на сушилку тарелки. Обожравшийся кот вперевалку тащится к собачьей миске. Чтобы напиться из ёмкости на высокой подставке, ему приходится раскорячиться на задних лапах и перегнуться через хромированный бортик. Тем не менее, пьёт он изящно и намеренно долго и пока не отвалится, Нора к миске не подходит, лишь почтительно взирает издалека.

…Нора тычет в руки поводок — и совершенно правильно, самая пора собакину лапы размять, а мне — голову проветрить. Вообще-то, мои с ней выходы обычно по утрам, а вечером дочкина очередь, но если я сейчас залягу отдохнуть, то моментально вырублюсь, а потом проснусь в два часа ночи — и бессонница до утра обеспечена. Пройдусь, хоть ноги разомну.

Девочки, к моему удивлению, не сразу несутся к ноутбукам, а идут провожать нас с Норой, как будто мы на край света собрались. Обняв каждую, желаю им забить актового босса — как там его — Телхина? Мефисто? один пень, главное — победить, получить бонусы и шмот и похвастаться на сайте перед фанатами. Кстати, насчёт шмота для себя, любимой: никак не могу разыскать ветровку, вечер хоть и не прохладный, а вот комары — это проблема, загрызут, с голыми-то руками. Потом приходит очередь ключей, которые, должно быть, утащил Малявка, играясь с гремящей связкой, есть у него такая слабость. Ключи находятся Норой под отмытым ковриком. И вот уже собакин привычно перехватывает поводок и тянет меня на лестничную площадку. Наконец за спиной со щелчком срабатывает механизм домофона.

Я отчётливо помню все эти детали.

Наверное, потому, что до сих пор не вернулась.

* * *

Конец июня, вечер. Самые долгие дни в году, самые короткие ночи, сумерками и не пахнет. Ходи, гуляй, наслаждайся прохладой после дневной-то жары. От густо политых машиной клумб свежо тянет мокрой землёй, на ручейки-капилляры, натёкшие сквозь газон к тротуару, слетаются голуби. Нора рвётся поиграться, и я еле сдерживаю её на коротком поводке. Тихо, лапа, мы ж не в поле, здесь нельзя давать волю инстинктам.

Ей хорошо. Обожаемая хозяйка рядом, час собачников наступил и есть с кем поздороваться и поиграть. В собственной «шубе» не жарко: только что мы удачно присели рядом с клумбой и заработали порцию холодного душа из поливальной машины, мы ж водолазы, мы тащимся от воды в любых видах. Вот оно, собачье счастье.

А меня не отпускает работа. Вольф Мессинг, заглянув в мои мысли, сбежал бы в ужасе. В башке у меня ералаш из платёжных графиков, таблиц по ценообразованию, бюджетов, планов на завтра… Впору было вместе с Норой под поливалку подставиться, голову остудить. В общем, спасение одно: ходить, ходить, ходить. И болтать, за неимением собеседников, с тем же собакиным о всяких пустяках. Проверено, помогает.

Стадион для прогулки не подойдёт. Хоть и рядом, и удобно на нём круги нарезать, зато полно велосипедистов и мам с колясками на газонах. Прошвырнёмся-ка по Советской, Норушка. Знаешь, что в каждом городе до сих пор есть улица Советская? А на табличке с названием увидишь — «Христорождественская»; это прежнее название, дореволюционное. Дальше идёт улица Антонова, она когда-то прозывалась Заречной. У нас в городе много таких, что по новым именам только почтальоны знают, а в народе по-старому называют: Пушкари, Стрельцы, Казаки, Оружейники… по тем слободкам, что там раньше были.

Брось бутылку, фу! Так вот, касательно имён. По паспорту своему собачьему ты у нас девица Спринг-Саккура-Спирит, в переводе на человеческий — Душа Весенней Вишни. А по простому, чтобы нам каждый раз не заморачиваться — Нора… Не грызи эту корягу, она грязная, возьми палку, только об коленки мои не задев… О, чёрт, разрешила на свою голову.

Не уклоняемся от темы. Вот меня, например, родители нарекли Иоанной. Откуда такое имечко? Да уж не с потолка. Дед настоял, чтобы единственную внучку так окрестили, в честь супруги своей любимой, прекрасной полячки. Всё надеялся, что красота её необыкновенная в веках сохранится… Подожди, красный свет. Через минуту перейдём. Ох, и досталось мне в детстве от ровесников, у нас ведь любят перевирать имена, особенно редкие! Даже братцы звали меня Иоськой, в школе кликали Ванькой, когда и Иванушкой-дурачком… Так что были у меня причины имечко своё возненавидеть. Хоть бабушку до сих пор люблю, светлая ей память. Но по сей день новым друзьям представляюсь как Ванесса, по своему любимому нику: благородная донна Ванесса. И никаких Иоанн.

Стоять, собакин, дай благородной донне оглядеться! Куда это мы забрели?

За спиной остаётся очередной перекрёсток, а перед нами — гостеприимная на вид, сочащаяся покоем и благостью улочка. Пару раз мне случалось сюда заглядывать, но не больше, почему бы сейчас не пройтись? Тем более что и зовётся она хорошо, позитивно: улица Победы. Вот и побредём себе: наслаждаясь беседой, исследуя обочины и загоняя на деревья невезучих кошек.

Улица тиха и красива. Просвечивают фиолетовым и жёлтым ирисы в палисадниках, осыпается каштановый цвет. Местные коттеджи щеголяют прованским стилем и коваными ажурными оградами. А уж коты при таких хоромах ведут себя барами, и гонять не позволяют. Одного мы вынуждены с почтеньем обойти по широкой дуге, завернув на проезжую часть, потому что он шипит и плюётся и угрожающе точит когти о железный фонарный столб, не на шутку пугая нас с Норой душераздирающим скрежетом.

Уже занесло нас от дома порядочно, но вечер больно хорош, и возвращаться не хочется. Не спеша, как на экскурсии, мы рассматриваем особняки местных боссов: городского мэра (бывшего), районного мэра (действующего) и прокурора. Последний (дом, а не прокурор) мне особенно нравится. Предыдущие два чересчур помпезны, вычурны и неизвестно для кого построены: хоть и вечереет, а света в окнах не видно, спрашивается, кто-нибудь кроме сторожей здесь обитает? Прокурорский дом невольно внушает уважение.

Он угловой и держится от остальных немного наособицу. По всему видно, возводили его с любовью и удовольствием. Если соседние дома выглядят тупыми возгордившимися купчиками, то этот — аристократ, облачённый в изящные округлые изгибы модерновских фасадов. И смотрится он гораздо представительнее, хоть в нём всего в один этаж с мансардой-студией. Будь у меня такой домище, я бы разместила наверху студию или комнату для вышивки, или что-нибудь в этом роде, потому что застеклена она больше чем вполовину, и можно представить, каково там естественное освещение! Рай для художника или рукодельницы.

Нора ныряет за угол, натянув поводок. Я успеваю мазнуть взглядом по свежей штукатурке забора — интересно, будут красить или оставят так? — и заворачиваю в переулок. Здесь безлюдно и сонно, как в деревне, только цивилизованной. Дорога сужается, переходя в однополосную и поглотив тротуар, машин не видно даже во дворах, да что машин — гаражей не наблюдается! Мало того: нигде нет столь любимых нашим окраинным населением сараюшек и погребов, которые частенько своей непрезентабельностью портят вид ухоженных домов.

В воздухе влажно, как после дождя, и веет горчинкой, странно напоминающей самшит, хоть и не наших краёв этот куст. Кстати, асфальт здесь мокрый и кое-где ещё не просохли лужицы, хотя недели три совершенно безоблачно, ни дождинки, потому и машины поливальные разъезжают. Может, и сюда одна завернула? По знакомству, дорогу полить, чтоб пыль в окна не летела, а больше ей тут делать нечего, потому что городских клумб, засаженных по линеечке областными флористами, нет ни одной.

Что же мы раньше сюда не заглядывали? Много потеряли. Вот уж не думала, что в нашей провинции есть настоящие фахверковые дома и, что интересно, не новые, выглядят, как будто взрастили в своих стенах не меньше пары поколений добропорядочных бюргеров. Выбеленные стены, как и положено, перечёркнуты контрастными балками и чем-то напоминают солдат в портупеях, на окна, обрамлённые ставнями, щедро выставлены горшочки с геранями, гортензиями и фиалками. Колышутся от ветра кружевные занавески, вроде бы и лёгкие, воздушные, а внутрь через них не заглянешь.

Но апофеоз самобытности — соломенные крыши. Они тут не на каждом дому, но уж если есть — коттеджик приобретает вовсе пасторальный облик. А как плотно прилегают друг к другу тюки соломы, травинка к травинке, покрытие толстое, добротное, гладкое! Дождевая вода по такому скатывается, не просачиваясь. С одной стороны, ничего удивительного в соломе нет, сейчас вся Европа помешана на экологически чистых материалах и на аутентичности. Но кто же это у нас такой продвинутый?

Заглядевшись на шедевр местного зодчества, подхожу вплотную к невысокому забору. Любопытная Нора лезет следом и пытается просунуть нос сквозь частые гипсовые балясины, но двор оказывается не без сторожа: лохматая местная псина неопределённой породы, на всякий случай спрятавшись на полкорпуса за будкой, облаивает нас по полной программе, а соседние пустобрёхи охотно ей вторят. Я зажимаю уши. Нора коротко взрыкивает, шерсть на загривке топорщится узким гребешком, и если сейчас вступит в перепалку — нарвёмся на скандал. Оттаскиваю собакина и разворачиваю туда, откуда пришли: пока мы здесь, эта какофония не стихнет.

А всё же, почему я здесь ни разу не бывала? Место интересное, спокойное… гхм… почти, но если заглядывать чаще — здешние Шарики привыкнут и таких концертов задавать не будут. Можно и познакомиться, и подружиться. Пустобрёхство — это службишка, но есть ещё и собачья дружба, а Нора у нас, как и я, существо миролюбивое, контактное.

— Скажите, — окликаю проходящую мимо парочку, — как называется эта улица? Мы тут впервые…

От меня шарахаются как от чумной. Собачки, что ли, испугались? Так она не рычит, не ворчит, добродушно язык вывесила. Тем не менее, молодой человек крепче прижимает к себе девушку, как бы защищая, та собирается что-то сказать, но спутник стискивает ей локоть и увлекает вперёд.

— Чудики какие-то, — делюсь я с Норой. — Не обижайся на них, не все люди относятся к вам адекватно. Однако они вот сбежали, а нам тоже пора, темнеет уже.

Какая досада, что я забыла прихватить мобильник. Сейчас бы позвонила девочкам, предупредила, что задерживаюсь, они, хоть и в игре, но рано или поздно прервутся, вспомнят обо мне, начнут волноваться…

Стоп. Что-то я не догоняю. Вот он, угол забора, который мы обогнули минут двадцать тому назад. Вот прокурорский дом. Вот то, что должно быть после него — растянутая на пару кварталов улица Победы. Но то, что я вижу — не улица Победы.

Ещё не веря своим глазам, прохожу дальше. По обе стороны, как ни в чём не бывало, выстроились пасторальные коттеджи, точные копии тех, что остались за углом. А куда подевались особняки бывшего и действующего мэров? А заброшенный сад, покосившийся штакетник, беседка на углу и далее — ограды в прованском стиле с ирисовыми клумбами и котами? Где они, я вас спрашиваю? Может, я ошиблась и свернула не туда? Давай-ка вернёмся, Нора…

Вот же он, знакомый забор, и ничего я не перепутала. Вот дом, который построил… не Джек, конечно, но кто бы ни строил — зрительная память у меня хорошая. Не могла я заблудиться в трёх соснах, мы и свернули-то всего разок, причём именно здесь! Дабы убедиться, что глаза не обманывают, провожу ладонью по кирпичной кладке, старой, с проплешинами мха, с разбегающимися морщинками трещин. Кое-где бетонные швы раскрошены и зияют дуплами, как больные зубы. Но здесь должна быть штукатурка, серая, неокрашенная, и кирпичу тут взяться неоткуда! И даже если какой-то шутник, вздумавший сколоть за моей спиной штукатурку, умудрился сотворить это без шума, мусора и пыли, то когда бы ему успеть высадить и укоренить этот плющ, что затянул собой треть забора и перекинулся закрученными усиками во двор?

Смотрю на дом — и становится не по себе. Он уже не тот, что раньше. Модерновские вычурные линии распрямились, мансарда потеряла часть остекления, а то, что осталось, сияет в лучах заката цветными витражами. Белый камень в отделке углов порозовел, пластиковые рамы переродились в деревянные. С входной двери исчез синий почтовый ящик с нарисованным трогательным белым голубком.

После недолгих колебаний я решаюсь позвонить и, прикинувшись дурочкой, спросить дорогу. Мол, приезжая, не соображу, куда попала, объясните, как выйти к центру? Впрочем, глупости я несу: приезжие с собаками не ходят. Тогда так, близко к правде: допустим, гуляю в новом месте, заблудилась, телефон не берёт, встретить некому… Достаточно, чтобы постучаться в незнакомую дверь?

Потянувшись к гипотетической кнопке звонка у калитки, застываю с протянутой рукой. В замешательстве смотрю на странное сооружение из бронзы — или под бронзу, сильно смахивающее на то, что обычно болтается у наших бурёнок на шеях. Дверной колокольчик. Старинный дверной колокольчик. И я готова поклясться, что в предыдущем варианте дизайна его не было.

Этот раритет наталкивает на определённые размышления. Может, здесь просто все повёрнуты на средневековье? Полон квартал ролевиков, которым однажды показалось мало сезонных сборищ, и таким вот интересным способом они решили устроить себе полное погружение в любимую эпоху. Понастроили домов, соответствующих какому-то историческому периоду, состарили по новейшим технологиям, обставили соответствующе. Не удивлюсь, если у них и освещение свечное или от масляной лампы, вон какие окна тусклые.

Колоколец держится на замысловато изогнутом кронштейне. Я неуверенно берусь за кожаный шнурок, прикреплённый к язычку — а ну как оторвётся, опыта у меня нет в обращении с подобным предметом… Дёргаю раз, другой. Потом ещё, посмелее. Мелодичный звон достаточно громкий, чтобы меня услышали в доме, но никто не спешит открыть тяжёлую дверь и расспросить усталую спутницу с собакой, за каким она тут раззвонилась в поздний час?

Свет в окнах неожиданно гаснет. Это как понять — услышали? Звоню ещё. Да что он там, прячутся, что ли? И уже в сердцах трезвоню, что есть мочи.

За спиной вежливо кашляют. Мы с Норой в испуге оборачиваемся.

— Зря стараетесь, сударыня, — культурно сообщает мне тип бомжеватой наружности. — Нипочём не откроют! Даром только время теряете.

— А вы кто? — напористо спрашиваю. — Вы откуда знаете? Вы сами местный?

Если бы мужичок был опасен или пьяненький, Нора гавкнула бы, но она лишь дружелюбно шевелит кончиком хвоста. Да и не каждый начнёт приставать с дурными намерениями к даме с большой собакой на поводке. Наш нежданный доброжелатель отвечать не торопится. Наружности он весьма примечательной: росту высокого, но сутулый, на вид лет этак шестидесяти с хвостиком, в мятой клетчатой фланелевой рубахе, потрёпанных брючках, шея обмотана тёплым шарфом… это в июньскую-то жару! И с не менее чем с трёхдневной щетиной. Через локоть перекинута какая-то хламида — то ли пальто, то ли куртка, не разобрать, но на ум приходит вдруг старинное слово: лапсердак. Несмотря на обличье человека, который всё своё носит с собой, не разит от него как от бомжа: мы с Норой, как нюхачи, учуяли бы, а он подкрался незаметно.

— Отвечаю по порядку заданных вопросов, — мужичок делает вид, будто приподнимает над головой шляпу: старомодный жест, но к месту. И вообще, какой-то он стильный, несмотря на обтрёпанность. — Звать меня Георгий Иванович, можно просто Жора; а для совсем молоденьких дамочек, — указует невидимой шляпой в нашу с Норой сторону, — дядя Жора. То, что не выйдет к вам из местных домовладельцев никто — ясно, как божий день, коий сей час благополучно завершается. Оглядитесь, — он театрально поводит рукой. Я невольно поворачиваюсь в том же направлении: на всей улице ни одного освещённого окна. — Изволите видеть, ждут-с. А чего ждут-с — об том скоро сами узнаете, я ещё не на все ваши вопросы ответил, а порядок прежде всего. Вы спрашивали, сударыня, откуда я? Сам я, можно сказать, не местный, но частенько бываю наездами. У меня здесь, изволите ли видеть, родня, да и случается иной раз ходить по поручениям. Места сии я знаю хорошо — можно сказать, превосходно, а потому поспешил, увидев даму в затруднении, предложить…

«Вот зануда!» — думаем мы с Норой. — «Но хорошо выводит, шельма!»

— …предложить помощь в виде дельного совета и дальнейших инструкций к действию.

Умею я, конечно, как женщина воспитанная, поддержать разговор на той же волне, что и собеседник, это у меня врождённое, но тут уж, воля ваша, выходило что-то высокоумное. Сколь долго я смогу изъясняться таким высоким штилем и не сбиться? Но упускать дядечку нельзя. Он, хоть и чудик, но такие со всей душой идут навстречу, если с ними говорить на их же языке.

— Благодарствую… сударь, — отвечаю. — Помощь ваша придётся как нельзя кстати. Похоже, меня угораздило заблудиться в трёх соснах, поэтому буду весьма признательна, если вы подскажете, как отсюда выбраться.

Перевожу дух. Вроде получается. Собеседник мой снова кланяется, и в этом его движении сквозит лёгкий намёк на былые ловкость и изящество. Как у постаревшего, давно вышедшего в тираж танцора, который хоть и после десятой рюмочки без труда выполнит два-три фуэте с идеально прямой спиной.

— Приятно, однако, видеть такт и воспитание в столь юной особе, — отзывается сударь одобрительно, а я впадаю в лёгкий ступор, поскольку, если на особу и потяну, то уж никак не на юную. — Не удивляйтесь, сударыня, мне самому лет гораздо больше, чем вы могли бы предположить, и повидал я немало прибывших в этот мир вольно или невольно. Бывали и те, кого случайно притянуло. Вас, например, — он кивает, — по всей вероятности, зацепило случайно. Впрочем, показания есть, есть…

Мне только кажется, или этот шут гороховый всматривается в меня пристально и совсем не дурашливым, а вдумчивым, цепким взглядом? Ощущение мимолётно. Чудак наклоняется и треплет по загривку Нору.

— Вот и собачка с вами в команде, — бормочет. — С кем сюда только не заносит людишек. С подружками и бой-френдами, кошками и шиншиллами, а вот собак до сих пор почему-то не было.

— Послушайте, — не выдерживаю, — уважаемый, дядя Жора, может, вы мне просто поможете?

— Да-да, непременно! — спохватывается помятый джентльмен. — Простите, отвлёкся. А нужно вам, сударыня, аккурат в ту сторонку, куда вы спервоначалу и так направлялись. — Следует приглашающий жест в направлении улицы-перевёртыша. — Тут недалеко. Три квартала пройдёте — и городу конец, там уж и поле, и лес, и дорога прямо до границы локации, но вам пока туда не надо. А надо вам зайти в самый последний в конце улицы домишко…

— Три квартала? — недоверчиво перебиваю. — Уважаемый, через три квартала я выйду на Советскую, это центр, а вы говорите — окраина! Я ещё не сошла с ума, и помню, как сюда шла!

Сударь терпеливо вздыхает.

— Помните, помните, кто ж спорит. А всё же лучше о том забыть, сударыня. Как ни прискорбно, дорога домой вам перекрыта надолго!

Мысленно я считаю до пяти. Нет, он и впрямь чудик, и толку от него никакого.

— Спасибо большое, дядя Жора. Знаете, что? Мы, пожалуй, пойдём. — И тяну Нору за поводок.

…Мы пересекли этот чёртов проулок вдоль и поперёк, раз десять, не меньше. Безрезультатно. Фахверк оставался фахверком и перерождаться в мою современность не желал ни в какую. В направлении, заданном дядей Жорой, идти не хотелось из чистого упрямства. Да и боязно: хоть малый угол, в котором мы курсировали, но уже известный, вроде как обжитой, и всё кажется, что дорога домой вот-вот объявится. К тому же, стемнело окончательно, а соваться в неизвестность, да ещё и в ночь не хотелось.

Дождавшись нашего с Норой очередного явления перед прокурорским забором, дядя Жора пристраивается в тыл. Нора машет ему хвостом, как старому знакомому.

— Зря вы так, сударыня, — сообщает помятый джентльмен, наступая нам на пятки, — ох, зря! Я же вас к нужному человечку посылаю, который всё про здешние порядки обскажет: как здесь обустроиться, какие правила блюсти. Это вам ох как нужно — местные правила знать…

— Ага, — не оборачиваясь, отвечаю, — добавьте ещё, что я попала в другое измерение и у меня здесь своя особая миссия. Вот тогда картина будет абсолютно полной!

— Вы попали в другое измерение, — послушно повторяет дядя Жора. — И у вас здесь своя особая миссия. Ещё не уяснил, насколько великая, но если вас устраивает объяснение в данном аспекте, пусть будет так.

— Дядя Жора, — со вздохом останавливаюсь, и он едва не врезается мне в спину. — Не ходите за нами, пожалуйста, меня это как-то нервирует. Я взрослый человек, как-нибудь справлюсь. Спасибо вам и всего хорошего.

— Как знаете, сударыня… Что ж, и вам спасибо на добром слове, — ответствует он. — Досадно, что вы не восприняли мои слова всерьёз, но, как бы то ни было, на первый квест я вас вывел. Желаю удачи, сударыня!

…сейчас скажет: «Она вам понадобится!»

…да, она вам понадобится! — неожиданно усмехается он, и, прикоснувшись в очередной раз к несуществующей шляпе, растворяется во тьме переулка. Чудик образованный. Нет, я сержусь не на него, а на себя. Не надо было вестись на его бредни, сколько времени потеряно!

Я, благовоспитанная, интеллигентная судар… женщина, ни разу в жизни не матерящаяся, иду и ругаюсь сквозь зубы. Заплутать в городе, в котором сорок с лишним лет живешь практически безвылазно? Невообразимо. Немыслим этот бомж с его аристократическим лексиконом и временами прорывающимся лёгким грассированием, невозможен дом-трансформер и уж тем более не водится в природе улиц-перевёртышей. Такое может только присниться или… зачитаться в очередной книжке-фэнтези, но не более. А вдруг я просто не в себе? Ведь снится же мне иногда, что у меня провалы в памяти, и там, во сне я с ужасом понимаю, что не могу вспомнить, где была и что делала. Что если сны эти — предвестники или симптомы какого-нибудь психического заболевания, и я, проблудив невесть где невменяемой пару часов, очухалась в полной уверенности, что только что вышла из дома?

Мне становится страшно.

А как же метаморфозы прокурорского особнячка?

Да не было никаких метаморфоз. Был остаточный бред. Временно изменённое сознание состряпало иллюзорную картинку, в которую я поверила. Вот всё и разъяснилось, и замечательно. Завтра же — к психиатру. И никаких больше нагрузок на службе. И пора завязывать с работой на дом.

В какой-то момент понимаю, что очень уж долго топчусь на месте. Вот, пожалуйста, даже не заметила, как меня сюда занесло, должно быть, задумавшись, прошла по заколдованной улице дальше, невольно выйдя на маршрут, заповеданный дядей Жорой. Домишки здесь знакомого фасона, полусредневековые, только пониже и поплоше предыдущих, щурятся слепыми окнами. Асфальтовая мостовая сменилась мощёной с неровной, ребристой плиткой, вдоль тротуаров чернеют решётки ливневой канализации.

Всё-таки надо снова постучаться к кому-нибудь и спросить дорогу. Поймут же, не откажут больному человеку… больной даме с собачкой. Ведь ночь на дворе, темно, фонари горят через два на третий, да и то кое-как, тусклые. И стра-а-ашно…

Потому что не слышно привычных городских звуков. Нет вечных кумушек на скамейках, не раздражают вечной рекламой голубые экраны в каждом втором окне, байкеры не тарахтят… даже местные брехуны заткнулись. Даже молодёжь не тусуется с пивом и коктейлями.

Нора жмётся ко мне. Правильно, кто её защитит, как не я? Стряхнув оцепенение, иду к ближайшей калитке. Тут даже дурацкого колокольчика не видно, зато решётка на входе, словно дверь в банковском хранилище. Берусь за прутья, трясу, как следует и взываю:

— Эй! Хозяева! Откройте, хоть кто-нибудь!

Нет ответа. Ещё немного — и я запаникую. Может, перелезть через забор, достучаться в окно? На худой конец, заночевать на какой-нибудь скамеечке или в беседке, вон они, при палисадниках проглядывают. А куда я дену Нору? Через такие заборищи самой, дай бог, перебраться, решётки у всех узкие, кошка, может, и пролезет, но не пухленький лабрадор. Хоть бы какую-никакую палку в руки, всё уверенней я себя чувствовала бы. Палкой, кстати, можно и прутья решётки попытаться раздвинуть… нет, ерунда, я же не Геракл доморощенный. Но поискать можно бы.

И тут меня озаряет. Давеча, когда я ломилась в калитку, один из прутьев под рукой поддался сильнее прочих. Пойти вернуться, попробовать вытащить, что ли? Кстати, а ведь это довольно часто используемый в квестах приём: если нужен предмет для взлома двери или для самообороны, всегда под рукой находится подходящее зарешеченное окно или ограждение с ослабленным звеном. Настал час проверить теорию на практике.

Перетряхнув по очереди прутья на недавнишней калитке, отыскиваю среди них не слишком стойкий. Кстати, соседний экземпляр двигается в гнезде ещё свободнее. Значит, за него и возьмёмся, подёргаем из стороны в сторону, покрутим, вдруг что получится? А набегут на шум домовладельцы — прекрасно, давно жажду увидеть хоть кого-то.

После очередного энергичного толчка в основании железяки что-то хрупает. Ага! Вы ещё не знаете, дядя Жора, на что может быть способна такая сударыня, как я! Лапки у меня, слава богу, крепкие, счас мы этот пруток покрутим-повертим, да и вытащим. А хозяева сами виноваты. Небось, пожадничали с оплатой, вот мастеру и намудрил. Зато теперь у меня в руках — отличный штырь с острым косо обломанным нижним концом. Мы его развернём этим остриём вперёд — и чем не копьецо? И будем держать наизготовку, как нас на Русборге учили. Сразу уверенности в себе прибавилось. Намного.

— Давай, Нора, вперёд. Мы теперь вооружены и очень опасны, не бойся.

Да. А куда — «вперёд» — сами не знаем. Куда прямая выведет.

Прямая не успела и десяти шагов нас провести, когда Нора зарычала. А я испугалась. Никогда не слышала от неё такого злобного рыка: лабрадоры очень мирная порода, а тут… шерсть на хребте вздыбилась, лапы упёрты в боевой стойке, зубы оскалены… И дрогнула земля под ногами. И раздался полурык-полугром совсем рядом, кажется — вот за этим ближайшим поворотом, всего в четырёх домах от нас…

Короткий девичий вскрик, летящие в нашу сторону шаги… Кто-то бежал по переулку, а кто-то ещё — с уверенной мощной поступью — догонял. Лёгкие шаги отстукивали гораздо чаще тяжёлых, но, похоже, не успевали. В оцепенении я уставилась на грань углового здания. Вот сейчас они оттуда выскочат. Вот сейчас… В декорациях патриархального спящего городка всё происходящее казалось диким и инородным.

Из мрака переулка на тусклый свет фонарей выскакивает девчонка-подросток лет четырнадцати, в коротенькой юбчонке, кожаном панцире, высоких сапожках. Ролевичка, думаю в полном обалдении. Точно, ролевичка. Но от кого бежит, кого ей для потешного боя подсунули? На бегу девчонка скидывает из-за плеча арбалет, но ей приходится остановиться, чтобы его взвести. Она управляется не слишком-то ловко, едва не роняя болт, потому что старается не упускать из виду подворотню, из которой выбежала. Шаги её преследователя всё ближе. Он даже темп не снижает, видимо, поняв, что жертва никуда не денется. Девочка наконец прицеливается и стреляет. Низко гудит тетива. Болт чмокает, впившись в толстую ляжку… велоцераптора, показавшегося во всей своей красе.

Только этого не хватало, думаю я в смятении. Только этого не хватало. Только этого… Меня явно клинит.

Это не кадр из Спилберга. Это не голограмма. Это встающий на дыбы, задирающий к небу башку и рычащий ящер. Отчётливо видно, как дёргается проступающая сквозь белёсое чешуйчатое горло трахея, судорожно хватают воздух передние трёхпалые ручки… вернее, конечности. Хрустит случайно попавшее под удар хвоста тоненькое деревце, кем-то некстати высаженное перед палисадником.

Он ОЧЕНЬ большой, в два человеческих роста. И разъярённый. Никому не понравится, когда острая штука больно кусает в бедро. Пригнувшись, он ныряет головой вперёд, словно курица, клюющая корм, и резко выпрямляется с ухваченной поперёк туловища девочкой. Её черёд кричать от боли.

Я отмираю и бросаюсь прочь.

До сих пор стыдно за тот момент, но что было, то было. Ноги сами уносили меня от ужасного места, а в голове стучало: бежать, пока меня не увидели! Не знаю, успела бы я скрыться, может, ящер утихомирился бы, может, счёл бы добычу мелковатой и ринулся бы на поиски жратвы посущественнее, но только перехватил меня отчаянный вопль.

— Ма-а-а! Мамочка! — И я узнала Сонькин голос.

Этого не может быть. От ужаса я выпускаю из рук поводок. Соня? Без раздумий кидаюсь обратно, на ходу поудобнее перехватывая копьецо. Держись, детка, только держись! Мама здесь! И надо бы вспомнить, что дочке здесь делать нечего, она дома, с Машкой. Но сейчас за меня думают бегущие ноги и извечный материнский инстинкт.

— Ма-а-а!..

Крик обрывается с булькающим звуком, и я готова завыть в ответ. Не смей, доча! А ты, сволочь бешеная, отпусти её!

Как кстати он сейчас поворачивается ко мне боком…

Ухватив покрепче прут обеими руками, я с размаху втыкаю его в пятнистое брюхо. Некогда мне думать, что оно там ближе — сердце, печёнка… Велоцераптор вздымается и орёт дурным голосом, железяка, что с моей нехилой подачи увязла глубоко и прочно, выдёргивается из рук и уносится вверх. Мимо меня летит и впечатывается в тротуар изломанное тело.

Мелькает слева белая тень. Это Нора, мой верный собакин, повисла на боку у ящера и тот отщёлкивается зубами, но пока не достаёт. С копьём, бесполезно торчащем в брюхе, он похож на недоколотую бабочку, сбежавшую от энтомолога. Доколоть! Немедленно! И я, отскочив для разбега на несколько шагов, врезаюсь затем что есть мочи в толстую заднюю лапу: всем телом, всем своими лишними килограммами, из-за которых полжизни мучилась и что сейчас так пригодились. Инерция плюс масса — это мощно.

Потому что — может, ты и хищник в две тонны живого веса, но ежели ты прямоходящий и в бедре у тебя арбалетный болт, а в животе копьё, и при этом в коленку летит со всей дури крепкая баба… Тут тебе и оступиться. Хотя бы от неожиданности.

Как я успела отскочить, и он меня не раздавил?

Как получилась, что копьё не по касательной к земле пошло, а уткнулось торчком, и дурак ящер навалился на него, насаживая сам себя? Не спрашивайте. Я не отвечу. Так вышло.

Помню только: схватила девочку под плечи, Нора с другой стороны вцепилась в кольчужный рукав и мы еле-еле успели оттащить её. Хищная пасть лязгнула за нами в пустоту.

…Он ещё пытается подняться, как-то перекосившись, и даже делает несколько шатких шагов в нашу сторону, а затем рушится набок. Мечется меж зубов и замирает, высунувшись, сизый язык, сучат передние лапы, вспарывая воздух когтями, злобой прожигают ядовито-жёлтые глаза с вертикальными зрачками, которые в один момент вдруг сжимаются в булавочную головку — и стремительно расширяются.

Мир на какой-то миг исчезает: остаётся гудёж в голове и мокрый тёплый язык, облизывающий мне щёки. Обнимаю Нору за шею и чувствую, что вот-вот разрыдаюсь…

Где-то тут осталась девочка, торопливо вмешивается внутренний голос. Успеешь ещё нарыдаться, с ребёнком-то что? Судорожно оглядевшись, обнаруживаю её совсем рядом, неподвижную сломанную куклу. Осторожно переворачиваю на спину. Страшно даже браться за кожанку в липких тёплых подтёках. Конечно, это не Сонька, совсем не она: и немного постарше, и светленькая. Неважно. Она тоже чья-то дочка. Главное — что ещё дышит, вот что удивительно. Грудь, живот представляют собой окровавленное месиво из клочьев жёсткой кожи в заклёпках, разорванной проволоки…

— В доспехе дева, — басит за спиной мужской голос. — Эй, там, парни, одеяла волоките, плащи! К Галине донесём, авось, успеем.

Их за моей спиной человек шесть, здоровых, крепких. Пусть не косая сажень в плечах, но если бы, если бы чуть раньше появились…

— Вы где были? — ору, вскакивая на ноги, откуда только силы взялись! — Вон вас сколько, лбов, вы бы этого гада, блин, по стене размазали! Почему ни одна сволочь не вышла, пока я тут как нищая, к вам стучалась? Попрятались, сукины дети?

Ух, как я ору! А тут ещё Нора, поняв, что хозяйка ругается, решает добавить и взрыкивает как следует. Ещё немного, и я бы, выдернув копьецо из поверженной тушки, пошла бы добивать этих трусов, но останавливает меня то, что они как овцы мнутся, жмутся и только что не бебекают. Жалкое зрелище, таких не бьют.

— Не гневайтесь, сударыня, — выдавливает, наконец, один, росточком и статью с борца-тяжеловеса. — Не положено нам, ежели новенький явится, с им встречаться, Мир не велит. Кто, значицца, новоприбывший, тот свой квест получай и иди до него. Пока первый квест не выполнен, значицца, никто не смей появляться, чтобы иф… ин… ин-фор-ма-ци-и лишней не просочилося…

— …значицца, — язвительно подхватываю. — И что мне с вами делать, дивные вы мои? Какой смерти предать? Ноги поотрывать, коль они у вас такие нерезвые?

Последнее предлагаю просто со зла. Но мужики валятся на коленки, словно они у них уже подрублены. И тут набегают со всех сторон бабы в каких-то допотопных платьях, что подолами тротуары обметают, в чепцах, платках, повязках… У меня рябит в глазах.

— Прости, прости их, дураков, сударыня амазонка, — причитывают, — не со зла ведь, а по скудоумию! Прости! — А сами пытаются бюстами загородить своих благоверных, прямо таки живую стену выстраивают. Я даже морщусь.

— Бабы, вы сбрендили, что ли? Ребёнка надо срочно в больницу, а вы мне концерт устраиваете! Цыц, я кому сказала! Ну-ка быстро, организуйте «Скорую»!

— Счас мы её к Галине, Галина тут, рядом, — суетятся они. Шпыняют мужиков, раздают ценные указания, отправляют кого за какой-то дверью, кого за тем, что подстелить… А мне резко плохеет. Вот хлопнусь в обморок — и капец, потеряется Нора и дорогу домой не найдёт. Поспешно наматываю на руку поводок.

— А и вам, сударыня амазонка, к Гале нашей показаться бы… — встревает одна из баб. — Вон аж посинели все…

— Пошли вон, — гоню сквозь зубы и отхожу в сторону, стараясь дышать поглубже. Прислоняюсь к ближайшему забору, авось не рухнет подо мной. И тут мой взгляд, бесцельно блуждающий по округе, цепляется за тушу мёртвого ящера.

Вот кто меня просил смотреть?

Если кто скажет, что ящеры холоднокровные, не верьте. Громадная лужища крови под моим зверем всё ещё дымится. Она парит, как оттаявшая весенняя грядка под солнцем, и даже отсюда я чувствую вонь, как…

…как от жареной скумбрии.

Тут же у забора меня сгибает пополам, потом ещё раз. Пока, наконец, эти лопухи, что суетятся неподалёку, не догадываются оттащить меня подальше от нехорошего места. Кто-то сердобольный приносит в ковше воды — подозреваю, колодезной, уж очень холодна, зубы ломит, меня отпаивают, отмывают и затем докладывают, что к «переносу ранетых» всё готово. Оказывается, за неимением носилок мужики сняли с какого-то сарая дверь, набросали сверху одеял и сейчас осторожно перекладывают на них девочку-арбалетчицу. Действуют слажено; по-видимому, не впервой. Правильно, что на жёстком, вдруг позвоночник повреждён или рёбра. Это ведь даже не с пятого этажа упасть, это ребёнка натурально жрали! Там, наверное, всё в кашу…

— А не бойсь, сударыня, — словно прочитав мои мысли, участливо встревает один из мордоворотов. — Наша Гала, бывалоча, по косточкам человека складывала, глядишь, и этой деве повезёт. Ничо, отобьет её у безносой. Ты-то как, сама дойдёшь? А то доставим, смотри…

— Дойду.

Девочку несут четверо, она пока жива, потому что стонет время от времени. И хрипит. Очень мне не нравятся эти хрипы. Фонари чуть живые, и толком свою свиту я не разгляжу. Кое-как бреду вслед за носильщиками квартала два, и тут город внезапно кончается. За последним домом — чисто поле и ночь.

Вот этот самый дом и служит у них, видимо, чем-то вроде больницы, потому что один из провожатых уже вовсю трезвонит в колоколец у дверей.

— Эй, — толкаю ближайшего мужичка локтем, — а кто это такая ваша Галина?

— Ведунья, — шёпотом отвечает тот. — Сильна — страсть! Сказано ж тебе — иной раз из кусочков человека соберёт, и тот как заново родится. Ты уж с ей поаккуратней. Мы — народ простой, любую брань стерпим, а вот она…

Распахиваются широкие двустворчатые двери. В лучах света возникает силуэт высокой женщины.

— Заносите, быстро. — Сказано совершенно без интонации, но мужики словно по стойке «смирно» вытягиваются. Женщина сторонится, пропуская носилки.

— В смотровую её. Остальные свободны.

Мужиков как ветром сдувает. А я? А мне куда? Эй, люди добрые, хоть переночевать пустите!

— Что мёрзнешь? Заходи!

— Спа… — и прикусываю язык, увидев, что приглашение относится не ко мне. Женщина склоняется над моим собакиным.

— Иди сюда, храбрая псина. Дай-ка я тебя посмотрю.

Тонкие пальцы тщательно проминают собачьи бока, живот, обследуют голову, лапы. Напоследок суют в пасть что-то вкусненькое.

— Ну, хвост здоров, и так видно, вон как молотит. — Ведунья усмехается. — Умница, да ещё такой редкой породы. — Не оборачиваясь, бросает: — Может, всё-таки пройдёшь? Я на ночь запираю.

Это уже мне, что ли?

Зайдя из темноты в ярко освещённую комнату, временно слепну. За мной скрипят, прикрываясь, двери, гремит замок.

— Располагайся, отдыхай. Буду не скоро.

Хозяйка исчезает в двери напротив.

Отдыхай?

Это ничего, что я тут у вас недавно кого-то приколола? Это ничего, что по улицам бродят динозавры? Это ничего, что все вы взялись невесть откуда и неизвестно зачем на мою больную голову? И вы предлагаете мне всего-навсего отдохнуть?

Можно я вам ещё много чего выскажу?

Нора, удоволенная вниманием чужой тёти, растянулась на пёстром тряпичном коврике и вывалила язык. Ей было… ничего. Хозяйка рядом, тепло, мягко, — что ещё надо? Я в изнеможении опускаюсь на деревянный диван. Точь в точь как у моего деда в деревне, и такой же жёсткий. Этих диванов тут вдоль стен стоит несколько, а есть ещё стол, пара стульев и узенькая кушетка. Если рядом смотровая, то здесь явно что-то вроде приёмного покоя.

На диванах раскиданы кожаные подушки. Я собираю их для себя все.

Потом нахожу в углу мелкую фаянсовую раковину, один в один — как в наших больницах, и отмываюсь, как могу. Покосившись на хозяйское полотенце, решаю не церемониться: раз собаке здесь больше рады, чем мне, то для неё и полотенца не пожалеют. Намочив как следует льняную ткань, обтираю Нору от чужой крови и кое-как даю напиться из горстей. Рукава ветровки промокают до локтей, поскольку, забывшись, я сразу не сообразила её снять. Приходится закинуть куртку на спинку одного из диванов, для просушки.

— Как же так, Норуська, — говорю растерянно, — я тебе второй раз за сегодня морду отмываю… От крови, между прочим.

И тут у меня начинают слипаться глаза. Чёрт его знает, может, шок, может стресс, может, всё сразу наложилось, но только чувствую, что если не засну немедленно, то умру на месте. Так… Главное, Нора никуда не денется из закрытого помещения. Судя по тому, как встретили, её уж точно не выгонят. А выход мы завтра найдём. Непременно. Вот только девочки мои испереживаются.

Ничего, они уже большие. Случалось им оставаться одним по несколько дней, когда меня в командировки засылали, не пропадут. Я постараюсь здесь долго не задержаться. Должен же быть где-то выход!

Спать.

Я сбрасываю на пол подушку для Норы, стаскиваю, не глядя, кроссовки и тюкаюсь ничком в скрипучую кожаную горку, подавшуюся подо мной. И отключаюсь.

Глава 2

У моей собачки собственный режим: она просыпается около четырёх утра и немедленно бежит здороваться. Тратить время на утренний сон, с её точки зрения, глупость несусветная, гораздо интереснее подышать хозяйке в ухо, потрогать голое плечо и уткнуться мокрым носом, стянуть, наконец, одеяло. На улице так много интересного после ночи, да и писать хочется, а хозяйка залёживается, как всегда… Вот и сегодня: в установленное природой время моей руки требовательно коснулась когтистая лапа. Я привычно дёрнула плечом, сквозь сон пытаясь сообразить, почему так жёстко и неудобно, а главное — холодно, спина застыла… Пошарила вокруг в поисках несуществующего одеяла и наткнулась на деревянную спинку дивана. И вспомнила, наконец, что я не дома.

Пока прочухалась, пока перевела себя в сидячее положение и постонала… Казалось, не осталось в теле ни одной целой жилки, словно прошлись по мне кулинарным молотком, посолили-поперчили, обваляли в сухарях и подготовили к жарке. Вероятно, так могла чувствовать себя разумная отбивная. Короче, когда я собрала себя в кучку, Нора с поводком в зубах уже нетерпеливо поскуливала у выхода. Я покосилась на дверь, заложенную солидным засовом. Снять не проблема, но ведь ещё замок есть? Хорошо, допустим, открою, а потом куда? Обычно мы по-быстрому сбегаем во двор, под кустик, делаем свои дела и трусим досыпать, а здесь куда податься? Во чисто поле за домом? А откуда я знаю — может, там нас уже поджидает голодные ящеры, а мы сунемся как раз им на завтрак.

— Погоди, дружок, дай сообразить, — бормочу. Может, и зря страсти нагнетаю, но пуганая ворона и куста боится, поэтому я не спешу. Разыскиваю под диваном обувку, поправляю кое-что на себе — какое неудобство спать одетой! — пятернёй приглаживаю волосы. Каждый шаг отдаётся в бедро, но кое-как я хромаю к раковине — умыться. Водичка, как ни странно, тёплая, что заставляет меня сильно задуматься о несоответствии внешнего облика домишек и их внутреннего содержания. Не знаю, может, в тех коттеджах, которые я видела первыми и обозначила для себя как средневековые, и выдержан исторический антураж, и умываются там из медных тазиков, и держат горшки под кроватью — гадать не берусь. Но здешние удобства, обнаруженные в небольшом чуланчике, вполне сносны и оцивилизованны.

Забраковав устряпанное вчера Норкиной мордой полотенце, утираюсь носовым платком. Натягиваю высохшую куртку. Выглядываю в окно.

Снаружи почти светло. Окна домов на той стороне улицы прячутся за ставнями, на цветах в палисадниках играет роса. Тихо, спокойно. Да полно, может, мне приснились эти ночные ужасы, и не было ни спилберговского велоцераптора, ни вонючей лужи крови? Вот только чем-то подозрительным запачканы кроссовки, да у Норы на ухе тёмное пятнышко, не оттёртое с вечера.

А Сонька с Машкой, наверное, всю ночь из-за меня не спали…

Эту мысль я пресекаю на полном ходу. Не в лужицу растекаться от жалости к себе, а дорогу домой надо искать и, если с одним местом не получилось — штурмовать другое. И, конечно, нужна информация. Что это за город? Почему меня сюда занесло? Что за гладиторские игрища проводятся прямо на улицах — ролевики шалят? Какие, к энтой самой бабушке, ролевики, я прекрасно помню, как хлестала вчера кровища из арбалетчицы и чем всё закончилось!

Но об этом можно поразмышлять позже, а на сей момент дело первой необходимости в нетерпении поскуливает у порога и ещё немного — присядет прямо в углу. Пора бежать на розыски хозяйки, иначе как я открою? Повернувшись в сторону смотровой, я напарываюсь на пристальный взгляд.

Да, точно, ведунья… И не знала бы — так подумала. Есть в ней что-то не от мира сего, пугающее, с ходу и не определишь что. Да хотя бы контраст между тяжёлым, давящим к земле взором и радушной, вполне светской улыбкой. Хочется и бежать от неё, и шагнуть навстречу. Она стоит в дверном проёме смотровой и откровенно меня изучает, но я не могу понять, когда она здесь появилась: дверь не скрипнула, половица под ногой не заиграла, словно дух бестелесный возник, а не живой человек. Высока, сухощава, одета просто и с определённым этническим шармом: длинная тёмная юбка с орнаментом по подолу, бежевый свитер из грубой деревенской пряжи, на ногах что-то вроде тапочек-мокасин. Бусы из янтаря вперемежку с полированными кусочками дерева нанизаны на тонкий кожаный ремешок, такими же бусинами украшен пояс на тончайшей талии. Тёмные каштановые волосы собраны в высокий хвост.

— Ну, здравствуй, гостья.

Надо же, это она ко мне обратилась, не к Норе. На самом деле ирония моя вызвана очередным комплексом: при виде стройных и высоких я всегда чувствую собственное несовершенство.

— Доброе утро, — отвечаю как можно вежливее. — Спасибо, что приютили.

— Свой своему поневоле рад, — отзывается она туманно. И добавляет без перехода: — Гала меня зови. Не Галина, не Галя, ни как-нибудь там ещё. Понятно? По-другому не люблю.

Что ж тут непонятного? Тоже, видать, какие-то заморочки с собственным именем. Ну, тогда и меня называйте, как скажу.

— Ванесса, — представляюсь. И мысленно добавляю: не Иоанна, не Ваня, не как-нибудь ещё. Хватит, намыкались.

— С прибытием, Ванесса.

Красавицей её нельзя назвать. Довольно часто такое встречается: отдельные черты лица вроде и неплохи, а всё вместе не гармонирует. Глаза орехового цвета, чуть раскосые, но слишком глубоко посажены; подбородок тяжеловат, нижняя губа слегка оттопырена. Чёлка до бровей совершенно закрывает высокий лоб, а нужно бы, наоборот, открыть. Да ещё этот взгляд тяжёлый, изучающий, совсем не женский. В совокупности ничего особо привлекательного, но есть в ней какой-то шарм, харизма, не иначе. Потому что стоит ей заговорить — и о внешности забываешь, видишь её, настоящую. Умную, незаурядную.

— Молодцы, что сами проснулись. Сказала бы вам «добро пожаловать», да не могу, потому что попали вы, ребята-девчата, в полную задницу.

Она идёт к выходу. Словно сказанного вполне хватает, чтобы всё нам разъяснить.

— Не будем мучить животину, прогуляемся. — Легко снимает и ставит в угол массивный засов, звякает ключами. Выуживает из шкафчика у двери вязаный плед, небольшой, как раз плечи и спину прикрыть. — Возьми-ка, накинь. Тут по утрам прохладно от реки, а куртчонка на тебе совсем несерьёзная. Извиняй, твоего размера у меня ничего нет.

И выразительно разводит руками. Ещё бы. В кости тонка, в плечах узка, она едва ли не вдвое изящней меня.

— Спасибо и на том, — бурчу в ответ. Не слишком, конечно, вежливо, но не люблю, когда намекают на «мой размер». Да к тому же шерстяной плед кусает голую шею. — Как там девочка?

И страшусь услышать: «Уже никак!»

Гала скептически цыкает зубом.

— Хреново. Что, сама не видела? Рёбра в кашу, от груди, считай ничего не осталось. Узнаю, какая сволочь всучила ей некачественный доспех — лично руки поотрываю. Что могла, подлатала, лёгкие срастила, кости на место поставила, саму её выключила: пусть спит. Может, и выкарабкается, но только времени это займёт много, да и пластикой я тут не занимаюсь, придётся другого специалиста искать.

И опять мне на память приходит Сонька. Что, если бы это о ней говорили? Вот ведь… чья-то дочка попала.

— Родителей бы найти, сообщить, — ляпаю. И понимаю по выражению лица ведуньи, что сказала что-то не то.

— Эх, голуба, где они, те родители… Да, ты ж ещё не знаешь ничего, тебе простительно. Давай-ка на выход. Всё расскажу, но в своё время.

Дом ведуньи, единственный из всех, мною вчера увиденных, лишён помпезного палисадника. Хозяйка явно не любит возиться в земле, с неё хватает газона, ровной щетиной обрамляющего четырёхоконный фасад. От тротуара к порогу ведёт дорожка, выложенная жёлтым кирпичом. У ведуньи своеобразное чувство юмора.

Жёлтым кирпичом? Минутку. Если это намёк на Волшебника Изумрудного Города, значит ли это, что мы с Галой — из одного мира?

Улочка обрывается здесь же, через несколько шагов, перетекая в хорошо утоптанную грунтовую дорогу во чисто поле. Мой собакин, исследовав газон, изучает следы на дорожке и, в попытке заглянуть за угол, натягивает поводок.

— Отпускай, не бойся, — разрешает ведунья. — В незнакомом месте далеко не убежит, да и не выскочит на вас никто ближайшие девять дней, это точно.

— А… — начинаю обескуражено. — …Потом может ещё кто-то выскочить? И откуда такой срок — девять дней? И почему…

— После. Помолчи, мне надо настроиться.

Ладно, помолчу, если просят. Подозвав Нору, отщёлкиваю карабин поводка и грожу собакину пальцем, на нашем условном языке это означает разрешение побегать на воле, но только недалеко. Та немедленно уматывает за вожделенный угол. Пройдя немного по дороге, я оглядываюсь: с этого места хорошо просматривается большой внутренний двор Галиного дома, выложенный тем же жёлтым кирпичом. Границы обозначены символически, низким заборчиком, перешагнуть который можно без труда. И не боится она тех, кто ночью по улицам шляется?

Неподалёку шелестит зелёным колосом огороженная жердинами делянка, её обнимает лужок с разнотравьем. Редкие отдалённые деревья теряются в утреннем тумане. А шагах в пятидесяти угадывается цепочка ракит, и туман прёт прямо из-под них. Значит, вода рядом, речушка или озеро. Ах, да, ведунья упоминала о реке.

— Пойдём, пока пчёлы спят, — подгоняет Гала. — Место здесь хорошее, спокойное, и разговоры можно разговаривать, и дела наши скорбные обсуждать. За псину не бойся, тут у меня граница заговорена на пару гектар. Чужой завязнет, а собака сама барьер почует, не убежит.

Какая-то гадкая трава цепляется за кроссовки, брючины моментально промокают от росы. Ногам зябко. Зато Норе нипочём: носится по лугу, совершенно ошалев от непривычного простора, и роса ей, как водолазу, в радость. Продрогнув, я запахиваюсь как следует в плед.

Потянув носом, улавливаю свежие запахи воды и тины. При нашем приближении к невидимому берегу слышатся лёгкие шлепки о воду — так срываются и гроздьями падают в воду лягушки, спасаясь от чужих. Высокая трава расступается, и мы попадаем в широкий земляной круг с плоским круглым камнем в центре, от которого прямо по утоптанной земле идёт лучами разметка белой краской.

— Ну, и зачем мы здесь? — спрашиваю с опаской. Не хватало только использовать меня втёмную в каком-нибудь ритуале! Одно успокаивает: булыга по размерам далека от жертвенной плиты, на ней можно разве что стоять по стойке «смирно».

— Затем, что домой тебе хочется, голуба, — ласково отвечает Гала. — Давай, лезь на камень, больно не будет, обещаю. Ни песнопений, ни жертв кровавых, никакой подставы, не бойся. — Она ориентирует меня лицом на восток, к солнцу, уже пронизывающему ракитовые ветви. — Не такое это простое дело — ходить в гости. Войти вошла, а выйти нужно ещё постараться. Будем тебя тестировать на способности и смотреть, что тебе здесь пригодится.

— На что тестировать?

— На способности, дорогуша. На дары, заложенные свыше, которые при первом квесте должны, как водится, проклюнуться. Хочешь уйти — придётся постараться, не выживешь ты без новой специализации. Решишь остаться — тогда заморачиваться не станем, найдём тебе посильную работёнку и будешь свой век доживать здесь. Определяйся. А то, может, сразу назад, обойдёмся без проверок?

— Как — век доживать? — У меня так и холодеет в груди. — Гала, мне нельзя век! Да у меня дома дети с ума сходят, не знаю, как они эту ночь без меня пережили…

Побледнев, ведунья отшатывается, да так и впивается в меня взглядом.

— Дети? — Облизывает пересохшие губы. — Быть того не может! Скажешь, у тебя и муж имеется? И родители?

— Нет, только дети, — растерянно отвечаю. — Больше нет никого. Гала!..

Она обходит вокруг меня, придирчиво рассматривая, как будто увидела только что, а не с полчаса назад, и мрачнеет на глазах.

— Поняла, не дура. Домой, значит… Ну, тогда и расклад другой. Обычно сюда без якорей прибывают, те, кому в своём мире цепляться уже не за что. И не за кого. А ты у нас мать, оказывается. Потому и девчонку защищать кинулась, на материнских рефлексах. И как тебя к нам занесло, из всех правил выпадающую?

— Можно подумать, что я напрашивалась!

— Тихо-тихо, голуба, не гоношись. Нас никого ещё не спросили, когда сюда запихивали. Есть факт — ты попала, причём во всех смыслах, и с этим фактом нужно что-то делать, а уж потом возмущаться. Раз не хочешь оставаться — начинаем первый тест.

— Какой? На что?

— Э, нет, так не годится. — Гала щурится. — Скажу тебе ожидаемый результат — ты невольно начнёшь под него ответы подгонять. Лучше сымпровизируем. Что такое медитация — знаешь? — Киваю, хоть и не вижу связи медитации с тестированием. — Вот тебе солнце: рассветное, вполсилы, глаз не обжигает. Помедитируй, мысли в порядок приведи, дыхание успокой, и начнём, благословясь. И вопросов пока не задавай, не отвечу.

Чтоб вам всем, сердито думаю, таращась на розовый диск, почти поднявшийся из ракитовых макушек. Хочется под одеяло, в сухость и тепло; домой хочется. Какая специализация? Какие способности? Взглядом булыжники передвигать? Или двуручником разгонять монстров? Что-то не похоже, чтобы за ночь я обросла мышцами и заблондинилась, как атлетические красотки от Бориса Вальехи. Я вдруг представляю свои телеса, активно выпирающие из бронелифчика и бронестрингов и, не сдержавшись, давлюсь смешком. Спохватившись, кидаю виноватый взгляд на ведунью. Та, словно не замечая моего неприличного поведения, глядит на солнце, и ветер слегка шевелит её чёлку. Мне становится стыдно от собственной несерьёзности. Только-только встретился человек, готовый объяснить, помочь, пусть даже и на условиях какого-то гипотетического тестирования — а я тут дурака валяю! Распрямив спину, делаю глубокий вдох, выдох, и стараюсь освободить голову от посторонних мыслей, как на курсах йоги, лет пять тому назад, на которых отсидела три занятия и позорно сбежала, лишь только дело дошло до асан. Расслабляться мне нравилось больше, чем заниматься.

Состояния парения достичь не удаётся, впасть в транс тоже. Легко сказать: успокойся, когда посторонние мысли сами лезут в голову! Исхитрившись, я просто стараюсь придать лицу благообразно-спокойное выражение, скопировав ту же Галу. В какой-то момент, поддавшись настрою, даже закрываю глаза. Удавалось же мне во времена хронического недосыпа так отгораживаться от мира, что ни шум стиральной машинки, ни телевизор не мешали минут на двадцать полностью отключиться и упасть в сон? Так то было дома… Дома!

— Опять отвлекаешься, — с досадой говорит Гала. — Нет, глаз не открывай. Попробуем по-другому. Переключись полностью на звуки вокруг, только звуки. Воспринимай каждый, даже самый отдалённый, пытайся как бы приблизить к себе. Давай!

А что такого особенного услышишь на лугу?

— Описывай, подробно, — требует Гала.

— Ну… Деревья шумят. Птицы щёлкают. Лягушка голос подала. Нора через кусты ломится, там зверушка какая-то пищит… нет, уже не пищит. Собаки вдалеке брешут. Вода плещет.

Пауза.

— Всё?

— А что ещё? Жук какой-то пролетел. — Открываю глаза. — Дрыхнут все без задних ног, в такую-то рань, кого я должна ещё услышать?

— Ничего постороннего, необычного?

— Нет! — огрызаюсь. Лучше бы она попросила к запахам прислушаться, их тут полно: и травы скошенной где-то невдалеке, и влажной глины, и дымков, тянущих со стороны города — между прочем, хлебом пахнет, а есть-то хочется… Но принюхиваться задания не поступало.

— Хорошо, идём дальше. Снова прикрой глаза и мысленно позови свою Нору. Нет, глаз не открывай! Просто мысленно скомандуй: «Ко мне!» И старайся уловить ответную волну.

Я честно пытаюсь. Хотя своенравный и набалованный собакин и в обычное-то время команды понимала только, когда хотела что-то получить взамен, а уж, увлекшись погонями за луговыми зверушками, в гробу видала всю это дрессуру, устную или мысленную. Ведунье просто был неведом характер лабрадоров, которые и до старости ведут себя, как щенки.

— Н-да, — итожит Гала. — И здесь по нулям. Что ж, цепляй животину на поводок, пока она всех мышей в округе не напугала своей добротой. Здесь у нас всё.

Кто-кто, а Норка явно недовольна тем, что пора идти. С кем уж она успела подружиться — не знаю, но то и дело оглядывалась на прибрежные кусты, словно оттуда ей вслед махали платочками. Наверняка или ёжика нашла, или выдру встретила.

— В город ещё рано, — бормочет Гала. — Слободки только просыпаются, лавки закрыты. Сейчас чайку попьём, чуток поговорим, а часа через два к оружейникам заглянем.

— Искать того гада? — спрашиваю кровожадно. Ведунья непонимающе вздёргивает бровь. — Который девочке плохой доспех подсунул! Ты ж обещала его по стене размазать!

— А, вот ты про кого. Куда он денется, найду… Нет, это мы тебя, голуба, ещё по одному параметру протестируем: чем ты владеть сумеешь, мечом, ножом или какой ещё железкой. Вчера у тебя вроде неплохо получилось, по рассказам мужичков-то. Сымпровизировала с прутом или опыт какой имелся?

Я спотыкаюсь на ровном месте.

— Гала! Даже не вздумай! Какой меч? Да я покалечусь сразу же, и это будет на твоей совести, так и знай!

— Покалечишься — не страшно, вылечу, — рассеяно отвечает та. И спохватывается. — Постой-ка! Что, так плохо? Совсем ничем не владеешь? А как же тебя угораздило раптора кокнуть?

И приходится мне рассказывать обо всём в подробностях. Я выкладываю и про нелепую схватку, которая для меня закончилась благополучно только по случайности, и про то, как позорно бежала от зверя, и лишь сходство девичьего голоска с голосом моей дочки заставило повернуть назад, и про железный прут из чужой ограды, и, наконец, про то, как вообще сюда попала. А потом повторяю то же самое, только в хронологическом порядке.

За это время мы успеваем вернуться в дом и осесть на кухне. Гала уже поставила на плиту чайник, положила Норе какой-то кашки, выставила из массивного буфета на стол большие керамические кружки и несколько баночек с мёдом — судя по цвету, разного вида. Низкий стол придвинут к большому угловому дивану, устланному пёстрыми лоскутными ковриками, и то, что столешница почти вровень с диваном — удобно; и то, что от плиты и уходящей в стену небольшой печи-голландки веет теплом и покоем — хорошо, правильно, по-домашнему. А полки на Галиной кухне не только с посудой, есть среди них и книжные, подальше от печного угла. С такой кухни и уходить не хочется, и необходимость в других комнатах отпадает, если только ты не одна живёшь…

Гала была одна. Одинокая женщина всегда почувствует такую же.

Утро наступает окончательно, и хозяйка, поморщившись от слишком яркого света, приспускает штору на окне. Я давно скинула и плед, и ветровку, но Гала так и остаётся в свитере. Люди подобной конституции часто зябнут. А скорее всего, ей просто неможилось: и тени под глазами обозначились, и то и дело потирала висок, как от головной боли. Ничего удивительного: полночи провозилась с раненой девочкой, а потом, должно быть, сразу же взялась за меня. Было у неё хоть немного времени, чтобы поспать?

Она расспрашивает обо мне, о семье, о работе, о том, что мне нравится, и от чего стараюсь отвертеться, какими были обстоятельства моего рождения и рождения дочек, живы ли родители… Выпытывает моё настоящее имя, хмыкает. Заваривает и, наконец, разливает душистый травяной чай. Суёт мне кружку под нос.

— Определи состав.

— Душица, — тотчас отвечаю. А что гадать-то, я же видела, какие травки с пучков, развешанных вдоль печки, она отщипывает. — Мелисса, лимонник. — Принюхиваюсь. — Зверобой, немного багульника, календула, шалфей. И какая-то ягода чувствуется.

— Ягоду и не узнаешь, она местная. Молодец. Хоть в чём-то молодец.

— И о чём это говорит? — я заедаю обидное «хоть в чём-то» ложечкой мёда. — Мёд каштановый?

— Он и есть. — Гала наклоняет над своей розеткой банку, через край неспешно переваливается тягучая душистая струя. Я уже напробовалась, до сих пор во рту ощущается лёгкая терпкость со специфической горчинкой. Из-за неё каштановый мёд не все любят, а вот мне он по душе. — Говорит лишь о том, что со временем из тебя может получиться неплохая травница. — Она подхватывает остатнюю каплю чайной ложкой, завинчивает крышку на банке. — Неплохой способ заработать себе на кусочек хлеба с маслом, но и только. Подойдёт как запасной вариант. А мы ищем нечто большее. — Со вкусом отхлебывает из своей чашки.

— И? — тороплю я.

Красиво изогнув бровь, она не спеша облизывает ложку. Вздыхает.

— И пока не находим. Предварительные результаты не очень-то радуют. Вот смотри, — Гала отставляет чай, загибает палец: — Насчёт того, что вчера тебя амазонкой называли, не обольщайся. Люди любят привычные ярлыки вешать. Увидели тебя с копьём — всё, амазонка. Им и невдомёк, что материнский инстинкт сработал: ты дитя спасала, любая мать в таком состоянии врага на части порвёт. А вот если предложат тебе: ещё раз на раптора сходишь? Добровольно, прямо сейчас? Вооружат как следует, хоть пикой, хоть мечом, кольчугу выделят ни чета вчерашней, может, и помощника дадут — и скажут: зарубишь ящера в капусту — и прямой наводкой топай к себе, на Землю! Пойдёшь?

Мёд вдруг кажется мне абсолютно безвкусным.

— А ещё есть варианты? — угрюмо спрашиваю. — Или только так?

— Вот-вот. Если скажут, что только так — ты, может, и пойдёшь, но без особой охоты. Нет в тебе «упоения в бою у чёрной бездны на краю», не воительница ты. Это раз. Магия тебе чужда абсолютно. Два. — Она загибает второй палец. — Иначе шарахнула бы по ящеру файерболом или чистой энергией, заодно полквартала разнесла бы. В момент катарсиса маги-новички, даже слабые, выбросов силы не контролируют.

Она задумывается. Тянет руку за спину, не глядя, открывает ящичек комода, извлекает и плюхает на стол тяжёлый серебряный портсигар, а затем и большую морскую раковину. С некоторым опозданием до меня доходит, что это пепельница: хоть она и помыта, и начищена, а всё же слабый запах табака хранит. Гала вещает дальше:

— Знахарство, ведовство и целительство, как производные от магии, так же для тебя закрыты. Псина у тебя умница, но не фамильяр. Ты её не чуешь абсолютно, хотя она тебя с полумысли ловит, просто разбалована, так что ты и не друид, и не оборотень. Это три.

Одно радует — не оборотень…

— Общение с духами и потусторонним миром исключается; у реки крутились несколько русалок, ты их даже не заметила. В транс так и не вошла, а проснись в тебе дар — никакие воспоминания о доме не отвлекли бы. Стало быть, не спирит, не гадалка, не потенциальный некромант. Четыре. — Она тряхнула получившимся кулаком. — И вот смотрю я на тебя, такую бесталанную, и думаю: как ты здесь выживешь вообще?

— Га-ала, — тяну я. — Так всё плохо? Что же делать-то? И почему назад нельзя? Просто назад? Ведь я здесь совершенно лишняя, кому я тут нужна?

Отодвинув окончательно пустую чашку, она взирает на меня с жалостью, подперев щеку ладонью. Нора тем временем в очередной раз впустую вылизывает посудину, напивается из близстоящего ведёрка с водой и, подумав, плюхается мне на ноги. Шумно вздыхает и закрывает глаза.

— Очень не люблю читать новичкам эту вводную лекцию, — говорит вдруг ведунья. — Но что поделать, придётся. Чтобы не было этих бесконечных «отчего» и «почему», давай-ка, я вывалю на тебя всю инфу сразу, а ты по ходу пьесы задавай вопросы, но только безо всяких истерик типа «не может быть». Потому что многое из того, что ты слышишь, будет страшно, неприятно и нежелательно к пониманию.

Она раскрывает портсигар с монограммой на крышке и, чиркнув длинной толстой спичкой, зажигает свечу.

— Люблю от свечки прикуривать, назло всем приметам. — С жадностью затягивается и, как мне кажется, сдерживает кашель. — Ну, слушай. Вначале было Слово.

Я теряю дар речи. Гала от души хохочет.

— Не пугайся, это я для небольшой разгрузки. Получилось ведь! Давай сначала.

Свеча мигает синим, огонёк сжимается, выправляется.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Сейчас уже трудно сказать, что первично: новая Близзардовская игрушка, по подобию которой начал формироваться наш Мир, или идея Мира, населённого монстрами и приснившегося однажды в страшном сне джентльменам Адаму и Пирсу одновременно. Это вопрос из серии: что было раньше — курица или яйцо? В любом случае, здесь тебе многое окажется знакомым. И в том числе — персы, для которых новая специализация — не что иное, как условие выживания.

Адам и Пирс? Знакомые фамилии, но никак не могу припомнить.

Тонкие пальцы Галы простукивают папироску. На запястье блестит чешуёй изумительной красоты татуировка: малахитовая ящерка спит, обвившись вокруг руки и уронив головку на собственный хвост.

— По образу и подобию? — медленно говорю. — Постой… Да, вспомнила: Адам и Пирс — основатели компании Близзард, это ж я на сайте Дьяблы читала! А при чём здесь они? Погоди, выходит, этот мир — воплощение компьютерной игрушки? Что за ерунда!

Гала пресекает мой монолог лёгким движением руки.

— Договорились же — никаких «не может быть» и так далее! Просто прими как факт, что я тебе говорю, легче будет свыкнуться. У нас об этом далеко не самые последние умы спорят. Одни за то, что якобы коллективное мышление игроков-фанатов вызвало к жизни новообразование среди миров, которых, как тебе известно, бесчисленное множество и которые плодятся воображением писателей, режиссёров и разных психов. Другая версия — что информация из нашего мира, сформированного, устоявшегося во вселенной, вдохновила джентльменов, которых я назвала, на создание игрушки. Но факты таковы: в этом мире, как и в одной из самых популярных на Земле игр действуют те же персонажи, существуют похожие локации, бродят монстры, идеально заточенные под каждого игрока. Раздаются и выполняются квесты. Получаются бонусы. Там — как здесь, здесь — как там, и не спрашивай меня, почему. Конечно, есть и различия: игра обновляется гораздо медленнее, а у нас — жизнь с её реалиями и отступлениями, расхождения ты увидишь сразу. Но суть одна: раз ты сюда попала — ты играешь. Твой главный бонус — портал домой.

— Это значит… У вас тут маги, некроманты и друиды? — ошеломлённо говорю. — Настоящие? Вот на какие способности ты искала? И… и… варвары здесь, и эти, как их…

— И эти тоже. Причём с разветвлением умений. Можешь встретить друида-стихийника и друида-оборотня… Впрочем, их здесь зовут оборотниками. Есть маги и магини со своими школами по конкретным стихиям, есть амазонки-копейщицы, лучницы и фуризонки. Продолжать?

Какое-то время молчу.

— Зачем вам вообще это всё нужно? — наконец говорю. — Вы что, тоже в свои ролёвки играете?

Гала стряхивает пепел в ракушку.

— Если бы ролёвки, голуба, разве я штопала бы тут каждого второго попаданца? Думаешь, нам самим это нравится? Слушай, однако, дальше пойдёт собственно лекция.

Наш Мир, как и многие миры, представляет собой энергетически замкнутую систему. — Ведунья изображает руками некую сферу. — Мир-вампир, который не может сам производить энергию. А кушать-то хочется. Приходится воровать. Он закидывает щупальца в соседние миры, там и кормится. Обитатели этих миров интересуют его только с одной точки зрения: сколько в них дармовой энергетики. Это и есть его жратва, то, чего он сам производить не может: энергетика душ, выложенная на алтарь Игры С Большой Буквы.

Если ты, как выражаются, подсела на Дьяблу, ВарКрафт и тому подобную дребедень — серьёзно так подсела, на профессиональном геймеровском уровне — всё: на тебе сигнальный маячок нашему Миру: я вся твоя! И он присасывается. Иногда на чуть-чуть — если у человека здравое чувство меры, он посидит у экрана в охотку и вовремя свернётся. Но чаще Мир припадает к жертве всерьёз и надолго. Не видела ни разу, как тот, что за экраном сидит, есть-пить отказывается, жуёт, что под руку попадётся, общается только в чате с такими же шизанутыми? Ему игра и папу, и маму затмевает, и друзей, и реальную жизнь, в конце концов. Вот такого Мир рано или поздно высасывает досуха, а под конец и оболочкой закусывает. Телом. К себе перетягивает. И тут начинается самое интересное.

— Что?

— Мир — вернее сказать, местный Демиург — развлекается. Он же перетащил к себе профессионала, для которого экстрим, игра — это уже наркотики, случись что — эти парни и в раю спросят: а кто желает пройтись в команде? Он делает из попаданца какого-нибудь Героя. Перса. Наделяет его навыками — в произвольном порядке, чтобы было интересней, и заставляет играть. Раздаёт квесты и Миссии, луты и награды, меняет локации и природные условия, усложняет уровни. Общие для всех этапы таковы: три Квеста проходных и один Финальный. Пройдёшь Финал — считай, отработал энергию на свой перенос, а заодно и Мир потешил, иди теперь на все четыре стороны. Если финальный квест не осилишь, но останешься жива — зависнешь здесь навсегда. Неудачники ему неинтересны, ты пополнишь собой запас местного населения и своими знаниями из другого мира, глядишь, ещё какую-нибудь пользу принесёшь.

— Ерунда какая-то! — шепчу я. У меня вдруг начинают трястись губы. Гала предостерегающе поднимает палец.

— Второе предупреждение! Не дёргайся и дослушай.

Отчего-то у неё никак не получается затушить окурок, наконец, она просто испепеляет его взглядом. Кажется, ещё немного — и вспыхнет стол, так полыхают её глаза.

— Хочешь вернуться? — Она наклоняется ко мне. — Сыграй с Ним. Развлеки Его. Пройди Миссию.

Нервно тащит новую папироску подрагивающими пальцами. Змейка на запястье пульсирует багрянцем, хотя совсем недавно была зелёной. Нора, обеспокоенная повышенными интонациями, вскакивает и косится на меня: всё ли в порядке? Я нетвёрдой рукой глажу её по голове.

— Извини, — вдруг говорит Гала. — Потому и не люблю это объяснялово. Как вспомню, скольким уже все мозги продолбила, и себе тоже, и даже не знаю — дошли они до Финала, те, кто согласились, или сгинули по дороге. Только о тех могу рассказать, кто в квест не пошёл. Здесь тоже жить можно, и нормально жить, ты это усвой.

— Давай дальше, — прерываю. И машинально тяну папироску, хотя завязала ещё во время беременности. Гала бросает мне через стол зажигалку.

— На каждый квест, в том числе и Финальный — десять дней, — говорит уже спокойно. — Итого сорок. Сороковник, на местном жаргоне. Пройдёшь Финал — выйдешь к своему порталу, и свободна от всех обязательств. Возвращайся, куда захочешь и к кому захочешь. Не пройдёшь… этот вариант я уже осветила.

Табак слишком крепок, и я закашливаюсь.

— Не затягивайся сильно, ты к таким не привыкла, без фильтра-то. Надо было раньше тебя предупредить… — Гала тушит окурок, тянется за новой папироской, но, подумав, кладёт её обратно. С треском захлопывает портсигар.

— Мне нельзя оставаться, — тупо говорю я. — Нельзя. Какой Сороковник? У меня дети одни, я же тебе говорила, нет у нас больше ни бабушки, ни дедушки, никого из родни вообще! Ты представляешь, что с ними будет? Они несовершеннолетние ещё! Ведь, не ровён час, по детдомам раскидают или по опекунам, это при живой-то мне!

— Не боись, всё предусмотрено. Наш Мир чрезвычайно гуманен. — В последнее слово ведунья вкладывает достаточно желчи. — Твои стенания по оставленным в прошлой жизни обязательствам не должны мешать в квестах. Какой из тебя игрок, если ты, вместо того, чтобы, к примеру, артефакт ценный добыть, голову ломаешь, в порядке твой бизнес или не угнали ли машину, что ты посреди дороги оставила перед самым порталом? Вот чтобы ты стопроцентно знала, что без тебя твой мир не рухнет, что ты вернёшься — и будто бы и не уходила, для этого с тебя уже снята копия и отправлена назад. Вместо тебя — тутошней.

— Как это? Клон, что ли?

Гала морщится.

— Не клон. Мир называет их Проекциями. У каждого, если ты знаешь, есть Эго, личность, душа — называй, как хочешь — и вот эту сущность Мир как бы раздваивает. Представь, что портал — это зеркало. Ты проходишь сквозь него, на какую-то секунду сливаешься со своим отражением, а затем вы меняетесь местами: ты-настоящая идёшь дальше, ещё не зная, что попала в мир иной, ты-Проекция возвращаешься домой. Это несколько упрощённо, но сам механизм пока объяснить невозможно. Твои дети все эти сорок дней будут бок о бок жить с проекцией, с Ванессой-второй.

— И даже не заметят разницы? — недоверчиво спрашиваю.

— Не-а. — Гала встаёт, перемещает остывший чайник на плиту. — Вы ж с ней одно и то же. Пример с зеркалом — только пример, на самом деле она абсолютная твоя копия, и не только телесная: в мыслях, в чувствах, в привычках это всё ты. И на работе она за тебя отчёты будет делать, и с детьми нянькаться, и, если у тебя назначен день свадьбы, запросто замуж выскочит, не переживай. Просто в твой сороковой день — как раз после Финала — она исчезнет, и ты займёшь её место самым естественным образом. Ну, память только тебе не пересадят, так что придётся как-то объяснять временную амнезию. Да, напомню, этот вариант прокатывает в случае прохождения Финала в твою пользу. А если проиграешь — Мир найдёт способ, естественный, как проекцию ликвидировать: сердечный приступ, пьяный водитель, кирпич на голову… К чему такие сложности? Да чтобы какие-то там причинно-следственные связи не нарушались, на которых завязано развитие твоего мира, чтобы не было эффекта бабочки, как у Брэдбери. Поняла? Ты молчи, молчи, усваивай, мне в этом месте нарочно приходится болтать подольше, чтобы вы, зелень, могли обдумать всё как следует. Вот, значит, как… Побеждаешь — домой. Не побеждаешь — остаются твои дочки сиротами.

У меня тоскливо ноет под лопаткой. Я смотрю, как свивается в кольца табачный дым, как отклоняется в сторону сквозняком… Будто у меня нет другого занятия.

— Почему — я? — наконец, спрашиваю. — Блин, какой банальный вопрос… Гала, в самом деле, я-то почему тут оказалась? Я ж не геймер, хоть игры и люблю, но мне хватает и получаса, и то раз в неделю. Нет во мне ни азарта, ни тяги к приключениям, и навыков никаких нет, не гожусь я в Герои, хоть ты тресни. Я трусиха, я… толстая, в конце концов, мне и лет-то уже сорок с хвостиком, ну какие квесты? На кой я здесь?

— Вот, — говорит проникновенно Гала. — Именно этот вопрос я себе задаю уже полдня. И, знаешь что? — Она выдерживает паузу. — По всему выходит, что тебя — такой, какая ты есть — здесь быть не должно. Не знаю, почему.

— Гала, что же мне теперь делать?

Она постукивает по столу костяшками пальцев. Смотрит задумчиво в окно. Потом на меня.

— Раз уж ты так непременно хочешь вернуться — выход у тебя только один. Через Сороковник. И решить, принимать тебе его или нет, нужно прямо сейчас. Потому что счётчик тикает и твой второй день в самом разгаре.

Глупость какая. Какая глупость. И я в это верю?

— Я принимаю, — говорю онемевшими губами. — Что? — переспрашиваю, потому что Гала зрит так, будто это не я, а лягушка какая-то заговорила человеческим голосом. — Я принимаю этот ваш чёртов Сороковник. Если только это действительно единственный выход.

Она смотрит на меня долго.

— Пальцы сейчас обожжешь, — вдруг сообщает. — Возьми лучше новую прикурить.

Я поспешно гашу окурок.

— Не хочу. Хватит. Делать-то что?

Гала вертит в руках портсигар. Открывает. Захлопывает. Не оборачиваясь, кидает за спину, в оставшийся незакрытым ящик комода. И вид у неё… какой-то потерянный. Неужто и действительно многих ей пришлось спроваживать так же, как и меня, в неизвестность? На мгновение мне становится нехорошо, но я беру себя в руки.

— Говоря откровенно, не ожидала, — говорит она — то ли одобрительно, то ли насмешливо. — Думала, придётся валерьянкой отпаивать, утешать…

— Может, и придётся, только не сейчас. У меня отходняк замедленный. Я детей не могу бросить, Гала. Мне нужно вернуться любой ценой. Ты только скажи ещё раз: это действительно единственная возможность?

Она снова смотрит в окно.

— Гипотетически есть ещё кое-что, — неохотно говорит. — Не смотри так, это один шанс из миллиона. О нём и упоминать не стоило бы, просто тут все играют честно, и я умалчивать не должна. Если кто согласится пройти квесты за тебя — твоё счастье. Но только где ж ты найдёшь такого добровольца? Считай, что нет у тебя другой возможности. Прости. Всё, что я могу для тебя сделать — снабдить информацией и помочь обустроиться. Тебе надо где-то жить, есть-пить, готовить снаряжение в дорогу, а для этого нужны деньги.

Я готова застонать. Ещё и это! Где я тут за такой короткий срок работу найду?

— А как ты думала? — Гала переходит на деловой тон. — Мир придерживается традиций: на момент перехода сюда у попаданца в кармане ни одной монеты не должно быть. Чтобы деньгами обзавестись, либо сразу бери задание, зачищай какую-нибудь локацию и продавай затем трофеи, либо иди трудиться. — Она снова постукивает по столу. — Придётся действовать по шаблону, а если что пойдёт не так — импровизировать. Как ты поняла, я тут вроде куратора. Встречаю, провожаю. Советую, лечу, утираю сопли. Посылаю на х… когда сильно достанут, потому что тоже человек и терпение моё ограничено. Так что договорим сейчас — и отправлю я тебя в автономное плавание. Насчёт посоветоваться — всегда пожалуйста, в любое время суток, а за ерундой не приходи.

— А если не смогу? Не выдержу?

Ведунья смотрит мне в глаза.

— Нет уж, ты выдержи, — говорит серьёзно. — Откажешься на полпути — станешь Ему неинтересна. Возиться с обратным переходом Мир не захочет, вот и увязнешь здесь навсегда. Если же погибнешь до Финала… — она запнулась, — об этом пока сказать не могу. Запомни только: играй до конца; играй на пределе, и у тебя будет шанс. Обязательно будет. Играй.

— А как же… — я вспоминаю чуть не погибшую арбалетчицу. — Ну, ладно, я баба взрослая, пожить пожила, хоть и ещё хочется, но эта-то девочка, вчерашняя, как сюда затесалась?

— А ты, голуба, не в курсе, что большинство геймеров — это как раз подростки? Это для Него — бросовый материал, юниты. Гибнут пачками, потому что легкомысленны и все, как один, думают, что после смерти возродятся, прочухаются — и снова в бой. А не получается. Здесь умирают навсегда.

— Гала, — я, наконец, решаюсь спросить. — А ты? Ты-то как сюда попала?

— Не твоё дело, — отвечает она сухо. — Я свой Сороковник прошла от и до. Пёрла на рожон, потому что умереть хотела, а вот видишь — живу.

Свистит на плите чайник. Гала снимает его с конфорки, вопросительно посматривает на мою пустую кружку.

— Достаточно, — говорю я. — Спасибо. Большое спасибо. Последний вопрос перед тем, как во всё это дерьмо окунуться. Велоцераптор — это и есть местный монстр?

— Велоцераптор — это твой персональный квест, — терпеливо, словно дурочке, поясняет Гала. — Девочка твоя, скорее всего, попала под раздачу совершенно случайно. Так что, голуба, первый этап считай пройденным и радуйся хотя бы этому.

* * *

— Итак, вводная лекция, часть вторая, — как ни в чём не бывало, продолжает ведунья, отмахнувшись от разносчика какой-то сдобы. Ей-богу, у меня сейчас слюна позорно закапает от голода, одного чаю-то с утра маловато будет, я есть хочу! Но Гала морщится, как будто её мутит от одного запаха булочек с корицей. — Запоминай. Раздача и прохождение квестов подчиняются строгим правилам. Но главное — играй честно и не пытайся жульничать, иначе ждут тебя, голуба, штрафные санкции, и весьма суровые… Да не верти ты головой, шея отвалится! Ещё успеешь насмотреться!

Мы проходим через ремесленные кварталы. Моей спутнице, похоже, всё равно, в каких условиях вести обучение, тон у неё, что в собственном доме, что здесь, на шумной улице, одинаково ровный и благожелательный, как будто и нет никаких отвлекающих моментов. У меня же от новизны захватывает дух, и слушаю я невнимательно, хотя надо бы посерьёзней к этому отнестись: вряд ли кто ещё будет так со мной возиться… Жадно пытаюсь охватить всё, за что можно зацепиться взглядом. По обеим сторонам улицы теснятся оружейные лавки. Лавки, как их здесь называют, а не магазины! Здания все, как правило, двухэтажные, с высоким первым этажом и вторым поменьше, а то и вовсе с мансардой. Как объяснила Гала, в одном дому здесь и торгуют, и живут, и мастерская во дворе, всё рядышком, а некоторые вещицы доводятся до ума прямо на глазах почтеннейшей публики: плетут, шлифуют, полируют, затачивают… Кое у кого из торговцев товар разложен прямо на мостовой, на расстеленной мешковине. Солнце бликует в отполированных шлемах, стекает по лезвиям мечей, рассеивается в кольчугах. Пахнет горячим железом, угольным дымом; доносятся удары молотов. Видимо, кузни неподалёку. Мне это всё в диковинку, Гала же обращает внимание ровно настолько, чтобы по ходу выдавать краткие комментарии о новом для меня мире.

— Обрати внимание, — говорит она. — Видишь, какая улица широкая? Пойдёшь по такой вглубь — непременно упрёшься в центральную площадь. И так везде, здесь не заблудишься. Принцип застройки простой: с любой окраины по подобной радиальной улице выходишь к главной городской площади, как к центру паутины. Там у них мэрия, несколько храмов разных конфессий, а заодно и тюрьма. Развлекалово, можно сказать, — желчно добавляет она. — Ну, торговые центры, как без них… Хотя по тебе не скажешь, что ты любительница шопинга.

Нора трусит рядом, жмётся к ногам. Здесь её и придерживать не нужно, она, хоть и любопытна, но в новом месте робеет, хотя вокруг столько много незнакомых звуков и запахов! Украдкой рассматриваю прохожих. В основном, одеты просто, без изысков: льняные рубахи, холщовые штаны, на ногах сапожки или лёгкие кожаные башмаки с чудными завязками… Женщин практически не видно, а те, что попадаются — в каких-то мешковатых сарафанах, простых рубахах, на голове либо платок, повязанный на манер банданы, либо налобная повязка. Впрочем, здесь же, можно сказать, рабочие кварталы в самый разгар рабочего дня, вот и вид соответствующий, затрапезный. У нас в офисах тоже, хоть и корпоративный дресс-код, но не в смокингах и не в бальных платьях на работу ходят, а подемократичнее, особенно когда начальство в отъезде. И всё же, несмотря на бедность красок и однообразие покроев никак не могу отделаться от впечатления, что попала на очередную историческую реконструкцию. Тем более что нет-нет, да объявится в толпе инородным пятном некто в тунике, отделанной понизу зубцами, в плаще с нашитым крестом, или мелькнёт лапоточками деваха в лазоревом сарафане, в лёгком венчике кокошника. Какое-то смешение стилей, потому и выглядит чересчур декоративно. И, несмотря на то, что я уже уверилась, уверилась в чуждости этого мира, не отпускает впечатление, что вот-вот завернём за угол — а там, на стоянке, поджидают трейлеры, на которых всё это добро сюда привезли, и автобусы для развоза туристов, и киоск Роспечати…

Здесь нет проводов, наконец доходит до меня, вот чего не хватает. Фонари вдоль тротуаров дежурят, как и полагается, но невысокие, ничем друг с другом не соединённые. И к домам не подходит никаких кабелей и не видно ни спутниковых «тарелок», ни антенн на крышах и… и всё пешеходное и пешеходное движение. Не то чтобы я устала, просто отсутствие транспорта на колёсах непривычно.

Всё-таки я здесь выделяюсь, в своих джинсах и кроссовках. Да ещё и с собачкой. Иногда ловлю на себе заинтересованные взгляды, но стоит повернуть голову — они словно обтекают, не перехватишь. Вот с Галой — с той почтительно здороваются, затем стрельнут в мою сторону глазами как бы случайно — и идут себе мимо. Может, привыкли? Может, она чуть ли не каждый день новичков прогуливает?

— … Ну, здесь оружейники, ты поняла. Лучшими местными мастерами по оружию считаются Русичи. В других городах, может, иной расклад, а у нас — они. Да, кличут их тут, кто во что горазд, и Северными Варварами, и просто Воинами… Сюда ж не только дьябломаны попадают, но и на различных клонах шизанутые, вот и пользуются знакомыми терминами. Там подальше — кожевенники, ткачи, если доспех кожаный подобрать, обувку, перчатки — в тот край. Все кварталы меж собой соединяются переулками, спокойно пересекай, через них выйдешь на параллельную улицу. Говорю же, не заблудишься, город как будто с линейкой и транспортиром вычерчен, никаких закоулков и тупиков. Ещё дальше, к окраине сдвинуты красильщики, к ним со своим-то чутким носом не суйся, у них вонь бывает несусветная. А ещё тут и ювелиры, и книжных дел мастера, и зодчие, — всех понемногу. Однако продолжим по квестам. Итак, правило первое, ты его уже знаешь. Квестов даётся четыре: три основных, и один финальный.

Невольно припоминаю игрища своих девиц. Да и самой приходилось, чего греха таить, разбираться с самыми главными злодеями. Если так…

— Финальный — с обязательным Актовым боссом? — уточняю. И становится не по себе. Ага, если велоцераптор — это так себе, рядовой монстрик, то кто же будет поджидать меня в конце эпопеи? — Меня, что же, сам Дьябло во плоти встретит, или Мефисто, или Баал? Да ладно!

— Чем у тебя только голова забита? Вовсе необязательно, что они самые. Поначалу и их воплощали, но Мир не любит повторяться. Он даже сроки прохождения установил произвольные, и теперь предугадать, в какой день тебя «накроет» новый квест, невозможно. Тебе ещё повезло, что первый выпал сразу, теперь целых девять ночей можешь спать спокойно, а вот второй может быть и в одиннадцатый день, и в пятнадцатый, и в двадцатый, так что будешь декаду как под дамокловым мечом жить. Исключение составляет Финал, он у всех приходится ровно на Сороковины. Тут уж без сюрпризов.

Улица, по которой мы идём, действительно широка, на ней свободно размещаются и лавочки, и открытые прилавки на тротуарах, при этом покупателям и прохожим тесниться не приходится. Людей негусто, это всё-таки не Мекка для туристов, сюда приходят не из праздного любопытства, а по делу. Нас неспехом обгоняет всадник, и я невольно шарахаюсь в сторону. Заворожённо смотрю на мелькающие массивные подковы серого в яблоках коня, эти железяки бухают в мостовую с совершенно непередаваемым звуком. Разница с озвучкой в фильмах приблизительно та же, что при прослушивании симфонического оркестра в записи и наяву. Всадник в малиновом плаще, в лёгком пластинчатом доспехе спешивается у дверей одной из мастерских, коня привязывает за уздечку к массивному бронзовому кольцу, вмурованному в стену. Из дверей выскакивает парнишка, уважительно поклонившись, провожает посетителя в помещение.

— Зря испугалась, конные все середины дороги держатся, — усмехается Гала. — Тут места всем хватает, как видишь.

Да мало ли что! Не доверяю я им, этим лошадям. Вон они какие — с виду больше моего раптора. Этот, который в яблоках, явно не барьеры брать приучен, мышцами оброс, что культурист. Конечно, потаскай на себе целый день не лёгкого жокея, а груз в доспехах, поневоле сам отяжелеешь. Да и копыта у него…

Впечатлений вокруг так много, что культурный шок ослабляет действие нагнетаемых Галой страхов. Вокруг действительно иной мир. Вроде и новёхонький, как с картинки, и в то же время обжитой, устоявшийся. По-своему красивый. Ой, что-то Гала ещё говорит, а я не слушаю…

— Второе, — продолжает ведунья привычно, словно заученную текстовку вычитывает перед экскурсантами. — Помни: любой квест подобран так, чтоб быть по силам исполнителю. Тебе, в частности. Ничего сверх твоих возможностей, потому что какой смысл тебя на стопроцентную гибель посылать? Вероятность выполнить проходные квесты — процентов шестьдесят-семьдесят, но выкладываться будешь на пределе, по максимуму, как вчера выложилась, иначе нашему затейнику неинтересно. Поэтому если какая-то проблемка, свалившаяся тебе на голову, разрешилась с наскоку — не обольщайся, это ещё не квест, так, разминка. Третье правило…

В промежутке между домами открывается широкий двор: там обустроено небольшое стрельбище с парой высоких дощатых щитов с мишенями. Это полигон при очередной мастерской: здесь же на выбор предлагаются луки и арбалеты различных мастей и размеров, колчаны, болты и стрелы разных видов. Подобрал по себе — и сразу опробуй, чтоб по руке оружие пришлось.

— Третье, — одёргивает Гала. — И это тоже важно. Чтобы игрок на одном месте долго не сидел, мхом не обрастал, он должен помнить: новый квест будет ждать только в новой локации. Не сменишь место — автоматически сойдёшь с дистанции, останешься здесь навсегда без права переигрывать. Это и есть штраф. Поэтому рассчитывай время, чтобы успеть этот город покинуть к концу десятого дня… Эй, ты на что опять уставилась?

Я отвлеклась на ножи. Оружие, как таковое, меня всегда пугало, а вот эти прекрасные блестящие штучки с не менее прекрасной режущей кромкой, в специальной стойке на одном из прилавков, я вдруг представила у себя на кухне. Не знаю, для чего они здешним мужчинам, но на вид — как настоящие японские ножи. Такими и рыбу пластать, и карпаччо резать тоню-усенькими ломтиками… Прелесть какая. Интерес у меня в тот момент сугубо гастрономический; кто сам готовит, тот поймёт.

Виновато отвожу глаза.

— Да я… Извини, отвлеклась. А как я узнаю, что это именно квест? Кто-то придёт с заданием?

— На это не рассчитывай, слишком легко. Включай интуицию: как вляпаешься по самое не могу, — значит, это он и есть, твой квест. И вовсе не обязательно, что снова встретишь ящера. Может зыбун засосать, или в пропасть сорвёшься, или на убийцу напорешься. Каждому даётся по его страху. Насильников не боишься? А то выставят против тебя какого-нибудь Чикатило, да не простого, а с закидонами даже для маньяка. Бывало тут и такое.

— Как это?

— Как… — Гала отмахивается от назойливого зазывалы. — Опять тупишь… У нас много чего в подкорке заложено. Чаще всего Мир реализует воочию для игрока его самые затаённые опасения. Ты, например, чего больше всего на свете боишься? Не террористов, не маньяков, не Чужого и не Годзиллу. Хотя, ведь откуда-то этот твой раптор выплыл. Да нет, — сама себе возражает Гала. — Рептилия — это, скорее всего, для девочки, это её заморочка, а твоя — дочери. Скажешь, не так? А с какого перепугу у тебя вдруг слуховые галлюцинации приключились и ты чужого ребёнка за своего приняла? А-а, то-то же. Вон, даже сейчас побледнела…

— И… что, — с запинкой спрашиваю, — серьёзно, могли быть и маньяк, и Годзилла?

— Тебе того, что выпало, достаточно, — отрезает Гала. — Какой интерес тебя в первом же квесте срубить? Я же сказала: задание по силам, только силы эти у всех разные. Ты вчера после первого еле жива осталась, а для многих здешних крутых парней этот твой раптор — вроде разминки перед завтраком. Вот для них, ребят такого уровня, испытания куда серьёзнее.

Я смотрю недоверчиво. Серьёзнее?

— И какие они тогда, эти здешние крутые парни?

— А вот сама скоро и увидишь, — ведунья неожиданно подмигивает. — Не всё ж тебе тут трястись, надо ж будет и отвлечься иногда.

— Гала!

— Что — Гала! Ты на себя посмотри. — Она поджимает губы. — Женщина в полном расцвете сил, кровь с молоком, знаешь, как по таким местные Муромцы тоскуют? Это к амазонкам не подступишься, они не только пошлют, но и пендель для полёта прибавят, а ты у нас с виду миролюбивая, этакая душечка домашняя…

И почему всем новым знакомым обычно хочется меня сосватать?

— Я тут, можно сказать, по лезвию ножа хожу, — говорю сдержанно, — а ты мне на что-то такое намекаешь…

— Да какие ж намёки, в лоб говорю, сразу. Тут, видишь ли, другие параметры красоты, модельным бизнесом не изуродованные, и по ним ты весьма и весьма котируешься. Брось, голуба, не обижайся. Это я тебе как запасной вариант предлагаю: ежели вдруг сойдёшь с дистанции сама или Мир сбросит — чтобы не унывала и держала в уме: умная и красивая женщина не пропадёт. Ты это помни.

Как ни странно, это придаёт мне уверенности. Нет, воодушевляют не какие-то там намёки на местных Муромцев, а реплика про умных и красивых. В конце концов, я и в родном мире смогла кое-чего добиться, пусть особых звёзд с неба не нахваталась, но себе и девочкам достойный образ жизни обеспечиваю. Больше, конечно, за счёт ума, красота тут не причём, но если придётся начать сызнова — смогу.

И без того неспешно шествующий мимо дородный мужчина восточного вида — в шитом золотом кафтане, сапожках с загнутыми носками, витом тюрбане — замедляет ход и окидывает нас с Галой орлиным взором. Не то, чтобы в упор — правила приличия соблюдаются — но как бы вскользь, ненавязчиво. Мою спутницу он удостаивает внимания недолго, а вот у меня ещё долго лопатки чешутся от его взгляда.

— Вот тебе и наглядный пример, — ведунья пихает меня локтем вбок. — Но эти предпочитают разбирать по гаремам. Хочешь надёжного партнёра или работодателя — это в Европейский сектор или к Русичам. Там в женщинах не только красоту, но и ум оценят, да ещё и уважение выскажут. Запомни правило: первые пять минут ты работаешь на свой авторитет, остальное время авторитет работает на себя. Старайся произвести хорошее впечатление.

— Вот раз им пяти минут хватает, — говорю сквозь зубы, — с первых же карманных денег куплю паранджу. Чтобы лишний раз не пялились.

Гала снисходительно посмеивается. А я не собираюсь её ни в чём переубеждать. У неё свои взгляды на жизнь, у меня свои.

Мы пересекаем улицу, странно изогнутую широкой дугой, словно часть громадной окружности. Кольцо, поясняет на ходу Гала, опоясывает город на манер московского Садового. Здесь — на Кольце — по всей протяжённости натыканы постоялые дворы, караван-сараи, гостиницы, а подле них собираются обозы и караваны. По сравнению с рабочими слободками тут шумно и людно. С изумлением замечаю парочку верблюдов, мирно жующих квёлый кустарник у небольшой палатки. В этом мире есть и пустыни?

— Гала, — трогаю спутницу за рукав, — я смотрю, тут народу полно; должно быть, и по вечерам тоже?

— На Кольце-то? Круглосуточно.

— А как так получилось, что ящер выскочил не здесь, где туча людей, а в безлюдном квартале? Мир, что ли, специально места подбирает, чтобы жерт… игроку не спрятаться и чтобы никто помочь не смог? Один на один оставляет?

Ответ получаю расплывчатый.

— Всяко бывает. Могут и гонки на тебя устроить, и в засаде поджидать, и в толпе цапнуть, да так аккуратно, что никто и не заметит. Да что ты зациклилась на этом ящере? Говорю же — всё, что угодно может быть. Вплоть до психологической какой-то заморочки. Иногда в такую дугу согнёт, чтобы верное решение принять да через себя переступить, полжизни потеряешь, и вдруг окажется — это тоже квест, но узнаешь об этом только, когда бонус свалится. Поэтому в сотый раз повторяю — будь готова ко всему. Затейник он, этот Мир, нравится ему со всех сторон людей прощупывать.

Она хлопает по карманам, лезет в торбочку-сумку.

— Остановись, покурим. Васюта не любит баб с цигарками, а нам как раз к нему заглянуть надо, поговорить. — Заходит в простенок между домами, заслонившись от ветра, щёлкает зажигалкой. — Будешь? Нет, так нет. Скольких квестовых тварей я тут повидала — ты и представить себе не можешь. За это вас, попаданцев, и не любят, вы ж эту шушеру и притягиваете. Чуть кто новенький с другого мира прибыл, — жди неприятностей.

Так вот почему никто вчера особо не рвался мне на помощь! Становится обидно.

— А если бы, допустим, сожрали меня? — интересуюсь язвительно. — Дальше-то что? Им же самим пришлось с динозавром управляться, а народ тут, я смотрю, не из храбрых, хоть ты их и Муромцами кличешь!

— Это ты про вчерашних? — Гала ловко мечет окурок в решётку ливнёвки. Достаёт из сумки коробочку с леденцами, «заесть» табачный запах. — Это ж пейзане в чистом виде, самые что ни на есть обыватели, с них никакого спросу. Там всё схвачено: ограды заговорены, в каждом дому схрон. Отсиделись бы благополучно, пока твой раптор с голоду не сдох или к русичам в квартал не забрёл бы, или к рыцарям. Там разговор короток. У них для таких дружины есть.

Вот как. Значит, не перевелись здесь ещё настоящие мужики? Не поверю, пока своими глазами не увижу.

Мы продолжаем путь по радианной улице. Шум от Караванного кольца стихает перекрытый домами, будто его и не было. Я осторожно пробую вырулить разговор на интересующую меня тему.

— Ты говоришь: вас, попаданцев не любят… А себя к ним уже не причисляешь?

— Я здесь, считай, уже своя. Дар при попадании у меня открылся, ведунья, как видишь, вышла неплохая. После Сороковника особо с поиском работы не мыкалась: Наставник меня сразу в Ковен порекомендовал, выправил лицензию, а в этом городе как раз вакансия была. Так что я здесь вроде бы как на государственной службе. Местных жителей пользую, жилища им от нечисти заговариваю… Приросла.

— Так ты мой Наставник?

Она даже прыскает.

— Эй, не рассчитывай! Ведь обозначила тебе сказу: куратор. Молодёжь… новичков, вроде тебя, ко мне приводят, я их тестирую и распихиваю по углам, чтобы пристроились на первое время. Наставник тебя, голуба, сам найдёт. А может, и не найдёт, если способности не проклюнутся, а и проклюнутся — учителей мало, на всех никогда не хватает. Так что и говорить об этом не будем. Встретишь — твоя удача, а нет — не будешь знать, что потеряла. Ты давай-ка, вот о чём подумай, — неожиданно сменяет она тему, — на что жить будешь. Я ж не просто с экскурсией тебя вожу.

Так. От разговора о себе она, как смогла, увильнула, отделалась минимумом. И, скорее всего, инструктаж подошёл к концу… На что жить, намекает?

— Да будь оно всё неладно, — говорю в сердцах. — Кому я тут нужна со своими двумя высшими, бухгалтерским и экономическим? Что мне с ними здесь делать? Меня ж ни в одну эту рабочую слободу не примут, так совсем другие знания нужны. А в центре что-нибудь есть?

— Счётные работники здесь, допустим, в цене, только вот, — Гала скептически цыкает, — баб на это дело не берут. Не считают способными. После Сороковника, может, и удалось бы, на испытательном сроке посидеть месяц-другой, затем помощником, затем уж бухгалтером… Контор тут много, и торговых домов, и магазинов, но, сама понимаешь, берут проверенных людей, с рекомендациями. Да и срок найма у тебя — девять дней, кто тебя на такое мизерное время подпустит к деньгам да к цифрам? Нет, голуба, надо искать что попроще и особо не кочевряжиться. Да брось, не может быть, чтобы ты ничего не умела! Хозяйство вела? Готовила? Шила-вязала? Травки собирала — со своим-то нюхом, я смотрю, ты в них разбираешься. Пристроим куда-никуда, не бойся. В крайнем случае, хоть за детьми присмотреть, и то хлеб. Не в твоём положении перебирать.

— Это я поняла, — отвечаю угрюмо. — Худо-бедно надо скопить первоначальный капитал, собрать экипировку, оружие и ехать через десять дней на все четыре стороны. Но куда? Что с собой брать? Что там, в других локациях, — лес, тайга, пустыня?

— Правильный вопрос. На север пойдёшь — лес, на юг — пустыня, на запад степи, на восток — море и горы. Поживёшь, пообвыкнешься, пораспрашиваешь — и сама определишься. Куда потянет, туда и поедешь, а твой квест тебя везде найдёт.

В общем, иди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.

…Целая лавина вкусных запахов проходит по мне ударной волной. Неподалёку — прямо посередине очередной улицы-дуги на громадных подвесных жаровнях шипят и шкварчат колбасы, большущие куски мяса, пирожки какие-то… Нора заскулила, у меня заурчало в животе. Последний раз мы с ней ели вчера вечером. Впрочем, собакину утром хоть кашки перепало, а меня только чайком и попотчевали.

— Денег-то у тебя нет, — ехидно замечает ведунья, — а в долг не дам, не рассчитывай. Должна же быть у тебя мотивация. Ладно, потерпи, мы уже рядом. По определённым причинам дома я для людей не готовлю, поэтому кроме чая ничего и не предложила. А придём к человечку, который трактир держит, там и перекусишь. Это мы с тобой на второе Кольцо вышли. Здесь всё для любителей покушать, местный Обжорный ряд: трактиры, харчевни, забегаловки, таверны… Есть и ресторации для европейцев, и духаны, и чайные, и даже суши-бар недавно появился с пиццерией.

Лучше бы она не перечисляла. Впрочем, голос её вскоре тонет в воплях уличных торговцев и гаме разноголосой толпы. Намного, намного люднее, чем на первом кольце! Питейные и едальные заведения, как я понимаю, для тех, кто поденежнее и хочет посидеть со вкусом, а кому проще и быстрее, а главное — сытнее — лепёшки в уличных каменных печах, плов, лапша. Ещё немного, и у меня слюна потечёт ручьём, как у Норы. Долго ещё идти?

— Соберись с силами, — подбадривает Гала. — Ещё квартальчик — и отдохнёшь. Сразу видно офисного работника: и двух часов не походили, а ты уж выдохлась… ничего, привыкнешь.

Вздохнув, я тяну Нору за поводок, хотя меня вместе с ней так и разворачивает на запахи. Пройдя обещанный квартал, сворачиваем за угол и проходим ещё немного. И хоть я и действительно выдохлась, но сил хватает заметить, что вид здесь несколько иной, словно мы в другой культурный слой переместились. Исчез фахверк, дома преобразились в крепкие и высокие срубы, да и расстояние между ними стало значительно больше. Это даже не дворы, а… Напрашивается давно забытое слово — подворье. Когда не экономили каждый клочок земли, как в Европах, и громадный двор вмещал в себя жилые постройки, хозяйственные помещения, деляночки, колодцы, огороды, сад… И для семейного праздника места выносили прямо под яблони и выстраивали в непомерно длинную линию столы для родни, соседей и нежданных гостей.

— Вот и он, Васютин трактир, — объявляет Гала и мы, наконец, останавливаемся. И глаза мои от изумления открываются всё шире и шире.

Глава 3

Это — трактир? Не знаючи, я с ходу назвала бы его хоромами. Мощь и красоту большого сруба можно разглядеть и оценить, ещё не заходя во двор, просто глянув поверх конька тройных ворот с резными столбицами. Гала толкает дверцу одной из калиток, походит и чуть сторонится, пропуская меня, и с какой-то затаённой гордостью кивает на обиталище этого неизвестного мне Васюты. На лице её так и прописано: любуйся, голуба! Как будто она лично и дизайн разрабатывала, и на своих плечах таскала громадные оцилиндрованные брёвна… Вот странность: при такой толщине стен здание должно смотреться громоздко, приземисто; но массив и прочность уравновешены высотой, и, должно быть, именно правильно подобранные пропорции облагораживают постройку, делая визуально стройнее, легче, равно как удачное платье стройнит полноватую фигуру.

Трактир, говорите?

До сегодняшнего дня у меня были слабенькие познания о трактирах, корчмах и подобных им заведениях, но представлялись они мне несколько иначе. К тому же, недавно я вдосталь на них нагляделась. Ресторации Обжорного ряда теснились, жались друг к другу, срастаясь стенами, здесь же — места в избытке. Потому-то хозяин себя и не ограничивал, распахнувши дом углом на два крыла да на четыре красных окна в каждом. В центре внутреннего угла — солидное, монументальное парадное крыльцо, к которому подводят, смыкаясь в одну, дорожки от обеих калиток, в левое же крыло ведёт отдельный вход, скорее всего — для своих. Ставни на окнах расписные, крыша и крыльцо щедро украшены резными деревянными гребнями, к обширной мансарде пристроена башенка с небольшим балконом и флюгером-прапорцем на высоком шпиле.

Хочется просто стоять и любоваться. Нет, хочется потрогать — и убедиться, что дом настоящий. Жить в нём хочется, и не просто так, а долго и счастливо.

А что это Гала так значительно на меня поглядывает? Точно, есть в этой красоте и её лепта!

— Прекрасно! — от всей души говорю я. — В жизни не видела ничего подобного.

Однако восхищаться чересчур долго мне не дают. В будке размером, пожалуй, чуть поменее парадного крыльца, рыкает, звякает… Нора пятится, где-то в глубине её утробы зарождается ответный рык. Волоча за собой многопудовую цепь, выползает на свет хмурый пёс. Ей-богу, хмурый! У него, как у хаски, характерные черные полосы на морде, этакая «маска», что добавляет облику изрядной свирепости. В холке зверюга перегоняет хорошего телёнка, а окрас у него волчий. Вот если бы мне вчера повстречался такой вместо раптора — живой бы я не ушла. Бежать? Да у меня и ноги к земле прилипли…

— Здорово, Хорс, — приветливо говорит Гала. — Вот тебе новые друзья, они свои, запоминай.

Пёс смеряет нас взглядом с головы до пяток. Я удостаиваюсь его внимания какие-то секунды, после чего он, не торопясь, принимается поедать глазами Нору. Моя скромница прячется за хозяйскую ногу, пытаясь одновременно повиливать хвостом, и не больно-то жаждет познакомиться. А ведунья-то здесь вхожа, если этот волчище к ней со всем уважением… Гала, по видимому, решив, что процедура знакомства закончена, уже идёт по дорожке, и я с невольным облегчением спешу вслед.

Волчара пытается по-хозяйски рыкнуть, но тут моя полуграция, застопорив движение, присаживается и изящнейшим образом протягивает лапу. Не мне. Волку. Э-э… Хорсу. Этого жеста в сочетании с лукавым взором хватает, чтобы отправить крепкого о пса в нокаут и оцепенеть. Переведя дух, дёргаю поводок.

— Пойдём-пойдём. Оглоушила — и будет с него. Нора! Хватит тут глазки строить!

Гала посмеивается.

— Ты за неё не бойся, — она уже всходит на крыльцо. — Ты за себя бойся. Самое время.

Я вдруг упираюсь. Отчего-то явственно вспоминаются её недавнишние намёки на мою привлекательность.

— А чего это мы сюда пришли? С кем ты меня собираешься знакомить?

— Да нормальный он мужик, недоверчивая моя. К плохому не привела бы. С новичками возится, помогает вам притереться, работу найти. Из бывших попаданцев, кстати. Здесь уже лет пятнадцать, а вот, поди ж ты, всё вас опекает.

Я немного успокаиваюсь.

— А почему здесь, если из попаданцев? Сороковник не прошёл?

Гала медлит с ответом.

— Прошёл, даже больше, чем прошёл. Но, чур, уговор: захочешь узнать подробности — сама у него и спрашивай. Он об этом болтать не любит, и вообще молчун. Дом-то оценила? Внутри тоже интересно, сама увидишь. И обрати внимание на хозяина: он с домом — один в один.

— Это как?

— Такой же надёжный. Из пушки не прошибешь. Тупишь, голуба? С чего бы?

С голоду. Вздохнув, я снова окликаю Нору, заглядевшуюся на здешнего мачо. Виновато опустив голову, она бредёт за нами по ступенькам. Неслышно и легко открывается массивная дверь, пропуская в прохладные сени.

По левую руку от входа просторный арочный проход, вероятно, на кухню, потому что краем глаза я успеваю заметить широкий разделочный стол. Но нам — направо, в большой обеденный зал, изрядно затемнённый. Половина ставен прикрыта, но и этого хватает, чтобы подивиться здешней мебели: добротные крепкие столешницы способны выдержать и жареного быка, и удары могучих кулаков, буде захочется добрым молодцам поспорить, а при взгляде на лавки невольно вспоминаешь, что на таких когда-то не только сидели, но и спали с комфортом. Гала дёргает меня за рукав. Опять, мол, загляделась…

— День добрый, Васюта!

— Добрый, — отзывается из-за стойки густой низкий голос. — Рад, гостьюшки. Да я смотрю, у нас тут не одна новенькая, а две…

Хозяин опускается на корточки, протянув руку, и моя псина тотчас суётся здороваться. Такая вот простая. Он позволяет себя обнюхать, треплет собакина по загривку, шепчет на ухо — в общем, очаровывает. Наконец идёт к нам, и мне вдруг хочется спрятаться за Галу, как недавно Нора жалась ко мне от Хорса: первое впечатление, что сдвинулась и пошла каменная глыба. Он слишком велик, чтобы вот так, сходу, рассмотреть. Приходится запрокинуть голову.

— Вот, Вася, это Ванесса. — Голос у Галы звучит мягче обычного. Глаза, похоже, светятся. — Моя последняя подопечная. Прибыла вчера, прошу любить и жаловать. А это Нора, бесстрашная псина.

Ага. Я, значицца, просто подопечная. А собачка моя — бесстрашная. Эк у них, однако, расставляются приоритеты…

— Наслышан, — хозяин кивает. — Ящер, однако, вам достался, гостьюшки… Сильны, ничего не скажешь!

Нет, зачем он меня конфузит, не видит, какая из меня вояка?

А сам он, безусловно, хорош, и я теперь понимаю, почему на подходе к трактиру-терему у Галы подозрительно блестели глаза и расцветали щёки. Первое, что от него ощущаешь — это мощь. Конечно, он не скала, как попервоначалу кажется, но размах плеч сразу заставляет подумать, что дверные проёмы хрущёвской квартиры будут для него, мягко говоря, тесноваты. Второе — краси-ив… Буйные рыжие кудри чуть тронуты сединой, аккуратно подстриженная бородка вьётся кольцами, тёмные глаза из-под лохматых рыжих бровей смотрят по-мальчишески весело, хотя годочков-то ему поболее моего будет, впрочем, борода может и старить, не берусь судить… Белая рубаха с вышивкой мягкими складками обтекает выпуклую грудь, рельефные бицепсы. Кожаные штаны, тоже в мягкую сборку, заправлены в сапоги. Я прищуриваюсь — неужели шпоры блеснули? Снова поднимаю взгляд.

Это — трактирщик?

Кажется, я совершенно неприлично на него пялюсь.

Поймите меня правильно. У нас тоже хватает крутых парней… может быть. Но где я их вижу? В офисе? Наши богатыри — или с возрастными животиками, или болезненно сухощавы, вечно сутулые, вечно зелёные от нервов и переработки. Коллеги, сотоварищи, хорошие ребята, но редко кого можно представить несущим тебя на руках и подставляющим надёжное мужское плечо… За Васютиными плечами хотелось немедленно спрятаться и провести всю оставшуюся жизнь.

Что-то я отвлеклась. Мы вроде как представлены, а дальше? За руку поздороваться? В пояс поклониться? Что здесь принято?

— Хороший у вас пёсик, — говорю невпопад. — Только почему зовут так странно? Хорс — это же конь?

— А он и есть конь, — поясняет хозяин вроде серьёзно, а в глазах пляшут чёртики. — Жеребец. Всех сук в округе загонял, а кобелям сразу хребет перекусывает, вот и держу взаперти, пока соседи с кольями не пришли разбираться. Садитесь, гостьюшки.

У него красиво очерченные губы, просто неприлично для мужчины красивые. Угадывается ямочка на подбородке, на лбу намечаются две-три трогательные морщинки. В очередной раз одёргиваю себя. Прекрати заглядываться! Стыдно, матушка, в твоём-то возрасте…

— Благодарствую, Вася. — Гала легким движением руки задаёт мне направление к ближайшему столу. — А накапай-ка нам по рюмочке твоей наливочки, для знакомства и с устатку. Мы с подружкой с утреца на ногах, притомились.

Я с наслаждением плюхаюсь на лавку, и всё, чего мне не хватает для полного счастья — это вытянуть ноги куда-нибудь повыше. Хозяин прихватывает со стойки плоскую бутыль тёмного стекла, две стопочки, смотрит на меня вопросительно. Я качаю головой, — в чужом месте и с незнакомыми людьми пить не хочу. Он не настаивает, подсаживается к нам, придвигает ведунье наполненную стопку.

Гала поводит стаканчиком передо мной. Подмигивает.

— Определи состав. Может, всё-таки дать попробовать?

— И так чую. — Я тяну носом. — Хороший самогон, двойной очистки. Мускатный орех, гвоздики совсем немного, кардамон, чуть-чуть ванили. И травка… Зверобой, конечно.

— Видал? — ведунья довольна, словно сама готовила этот фокус.

— Травница? — с сомнением говорит Васюта. — Чует хорошо, но… непохожа.

— Вот и я о том же, — бросает Гала с досадой. — Пока ничего определённого. — Нашаривает в сумке флакончик, отсчитывает десять капель в рюмку.

…А Васюта, я же вижу, тоже за ней считает, и результат ему не нравится. Гала, заметив его внимание, грозит пальцем. Какие-то тут у вас свои секреты ребята, только не нужны они мне. Вот покушать бы… мне и моему цыганёнку хвостатому. Как бы опять в животе не забурчало, а то стыда не оберёшься. Хозяин тем временем шумно вздыхает и потирает затылок.

— Такое дело, — говорит, вроде бы ни к кому не обращаясь. — Ольгу-то я вчера выгнал. Так что угостить пока нечем: печь, конечно, протопили, а готовить не готовили.

Гала хихикает.

— Да ты за месяц уже третью выгоняешь! Что, эта тоже домогалась?

Он мрачнеет, насупившись.

— Если бы ко мне лезла, — я б стерпел. Так она к мальцу приставать начала. Вот я её и… рассчитал, в общем-то.

Хорошо, что только рассчитал, а то уж я по его глазам решила, что хребет перекусил. Как пёсик евойный.

— Да, Вася, трудно тебе с такой внешностью. Текучесть кадров у тебя просто потрясающая.

Они, значит, тут воркуют, а мы скоро начнём помирать с голоду… Нора со вздохом кладёт морду мне на колени. Потом вопросительно трогает лапой. Вид у нас в ту минуту, должно быть, ещё тот, жалостливый, потому что хозяин враз серьёзнеет.

— Сама сготовить что-нито сможешь? — спрашивает у меня неожиданно. — Я ведь к кастрюлям не привык, а ты управишься. Иди, похозяйничай.

— Сготовить-то могу, — отвечаю, слегка растерявшись. — Правда, как оно на чужой кухне получится… Да у вас ведь печка, а я к ней непривыкшая.

— А покажу. Пойдём. И собачку забирай, ей там самое место.

— Давай-давай, осваивайся, — машет мне ведунья. — Я ж обещала тебе автономку! Вот и начинай!

Хозяин провожает меня под арку. Ага, правильно я определила: там кухня! Вот что значит — женское сердце!

— …О-го-го! — вырывается у меня, стоит лишь переступить порог. Васюта явно польщён.

— Нравится?

— О-го-го! — повторяю. У меня не хватает слов, даже руки задрожали. После моей шестиметровки эта кухня кажется дворцом. — Да тут жить можно!

Площадь — метров сорок, не меньше. Я прохожусь мимо длинного разделочного стола, где из специальной стойки щерится десяток ножей, с виду — идеальной заточки. Слабость у меня к хорошим ножам, я уже говорила? На полках сияют медными боками кастрюльки, кастрюли и кастрюлищи, сковороды и жаровни. В простенке рдеет угольями громадный открытый очаг. Места с избытком хватает и для широких стеллажей с припасами, и для стоек с посудой, и для пары буфетов. Даже обеденный стол, придвинутый к окну, несмотря на внушительные параметры кажется чайным. Громадная русская печка одним боком втиснута в кухню, другим уходит в общий зал.

И ничего страшного. Печь как печь. В бабушкиной хате стояла почти такая же. Я тогда малая была, но совала любопытный нос во все щели и ходила за бабушкой по пятам, и то, как возилась она с ухватами, чугунками да сковородками — помню: что в детстве в голову легло, не забывается. Мы с ней частенько на пару пекли блины: я наливала тесто, бабушка длинной чапелькой отправляла сковороду в устье печи, а потом вытаскивала, у меня-то руки были коротковаты, да и росточком не дотягивала. Блины не нужно было переворачивать, они румянились сразу с двух сторон.

Вот ими мы сейчас и займёмся. Только проверим хозяйские припасы: всё ли есть, что нужно? На стеллажах в глиняных махотках обнаруживаю крупы и прочую бакалею. Немедленно чихаю от муки, сую нос в крынку с простоквашей, нахожу котелок вчерашней каши и в лукошке с соломой — десятка три яиц. Есть ещё топлёное масло. Что ещё? Сковородок в избытке.

— Отличная кухня, — говорю с воодушевлением. — Прекрасная кухня!

— Помочь чем? — вызывается хозяин.

— Справлюсь. — И правда, справлюсь. Главное, что печь уже вытоплена.

Отрадно встретить в чужом мире такой родной островок безопасности. От этой кухни, от этой печки на меня так и пыхает благополучием и покоем. Никогда ещё не берусь за готовку с таким удовольствием.

…А кухарку-то хозяин рассчитал, однако. Судя по всему, ещё и выгнал с позором. Ишь, к мальцу приставала. К сыну?

С кастрюлями они особо не дружат, значит, сами пока не завтракали. Мужчины, что с них взять… Ладно. Если ко мне с добром, и я тем же отвечу. Забалтываю теста побольше и сковороду подбираю соответствующую. Впрочем, мелкой посуды здесь не держат.

…Я укладываю готовые блины стопками, смазываю пёрышком, опуская его в растопленное масло, и чувствую, как потихоньку разжимаются клещи, что давили на горло со вчерашнего вечера. Жизнь налаживается.

Хлопает дверь со стороны улицы. Влетает и стопорится на пороге парнишка — долговязый, поджарый, в такой же, как у хозяина, льняной вышитой рубахе, в холщовых штанах, заправленных в сапожки. Нора, хоть и отяжелевшая, гавкает и бежит знакомиться. Я, не выдержав, улыбаюсь.

— Привет. Ты кто?

— Я… Янек, — отзывается тот смущённо.

— Есть будешь? Садись, Янек.

Ещё бы он не будет! Да у него глаза, как у голодного лабрадора!

А ты кто? — всё же осторожно спрашивает.

— Ванесса. Новенькая. — Что ж, как Гала меня представила, так и буду называться. — Будь добр, поищи сметанки, мёду, и что там ещё можно к блинам подать.

— А к блинам что-то подают? — изумляется он.

— Варенье ещё можно. Рыбку всяческую, — просвещаю, выставляя на стол у окна тарелки, плошки для сметаны и розетки для сладкого. — Сёмгу, форель слабосолёные. Икру можно, но насчёт этого не знаю, есть ли. Руки иди мой, между прочим.

Он спешит к раковине. Я плюхаю на его тарелку два самых аппетитных, толстых блина — а у меня только такие и получаются! Нора, сума перемётная, кладёт морду парню на колени, и преданно заглядывает в глаза. Всё почти как дома. Только сметана не в банке, а в крынке, и доставать её оттуда приходится кусками, ложкой.

Сердце моё тает, как кусок масла.

Возвращаюсь к плите. Блинопеченье — как конвейер, остановок не терпит.

После третьего захода парень, похоже, осоловел. Щеки зарумянились, живот заметно округлился, как у сытого котёнка.

— Постой, не засыпай. — Пристраиваю на поднос стопу блинов, исходящую паром, сметану, мёд. — Иди, отнеси Васюте на пробу. Кстати, он тебе кто?

— Дядька, — дожевав, отвечает парниша. Хоть и сыт, а на ходу отломил ещё кусочек и запихнул в рот. Подхватывает поднос, чистое полотенце из буфета и исчезает за дверью в зал. Я ставлю на плиту чайник. Есть в русской печке место для долгой готовки — на поду, но встречаются и с одной-двумя конфорками, для подогрева. Чутьё мне подсказывает, что чай или нечто похожее на него — в красивых фарфоровых банках в буфете. Заварив, подсаживаюсь к окошку. Видимо, хозяева здесь сами сиживают. А кто же ещё у Васюты в семье?

Да что я гадаю? Всего два стула к столу приставлены. Вот и ответ.

Из зала скорым шагом проходит Васюта. Довольный. Глаза блестят. Окидывает — нет, охватывает взглядом всех и всё. Хозяин.

— А сама-то что, до сих пор голодная?

Увлеклась, каюсь. В самом деле, от первого блина, что отложила себе на покушку, отщипнула, остальное из жалости скормила Норе. Приходится пояснить:

— Пока не закончу, от плиты не отхожу, чтобы ничего не сгорело. С блинами ухо востро надо держать!

Он качает головой. Достаёт две кружки, разливает чай. Ставит ещё тарелку.

— Но ведь закончила? Давай-ка, теперь я за тобой поухаживаю.

— …Хозяйка, — говорит немного позже, и, видимо, в его понятии это высший комплимент. — Пойдёшь ко мне?

Я давлюсь чаем.

— Вместо Ольги, — добавляет поспешно. — Сама видишь — мне без работницы никак, а тебе ж всё равно место искать.

Мне становится смешно.

— А не боишься, — домогаться начну?

Он вздёргивает бровь.

— Не из таких ты. Женщина серьёзная. Там, у себя — замужем?

— Нет, — отрезаю.

— Понял. А Гала сказала — у тебя дочки.

— Дочки есть, мужа нет. — Я отставляю чашку. Как всегда, при подобных разговорах настроение портится. — И не было. И не будет. Всё?

— Всё, — он примирительно вскидывает ладони. — Я ж только спросил! Приходи ко мне работать.

— Васюта, — я даже фыркаю. — Одно дело — в удовольствие со сковородкой постоять, для души, и совсем другое — дни напролёт. А ты предлагаешь, чтобы я сама, добровольно, в это ярмо шею подставила?

— Так ведь ненадолго. За восемь дней я из здешних себе кого-никого подберу. А тебе, кроме того, что заплачу, помогу собраться. Да и почему ярмо? Тяжёлую работу сами справим, будешь здесь только командовать!

Я мысленно чертыхаюсь. Как ни крути, а податься некуда. Хотя, вроде бы, за первое попавшееся предложение не след хвататься, надо бы поискать… С другой стороны, в моём положении нечего капризничать, от добра добра не ищут. А денежка нужна. Интересно, во сколько мне эти сборы обойдутся? Местных цен я не знаю…

— Монет десять-двенадцать на всё — про всё, — подаёт голос Васюта. Надо же, это я вслух думать начала, вот он и отозвался. — Бронь хорошая или кольчуга — пять монет потянет…

— Васюта, какая бронь! Она весит немеряно! Да к тому же, на мой бюст, извини, ни одна кольчуга не налезет!

— Значит, хороший бюст, — замечает Васюта рассеяно. — Мне нравится… Говорю же — нравится, чего сердишься? Я ж хвалю, а не лапаю. Не хочешь железо не себе таскать — найдём кожу или стёганку, их и подогнать легче. От меча особо не уберегут, но скользящие удары сдюжат.

Скользящие удары? Мне вдруг становится нехорошо. Эйфория заканчивается.

— … Кисть у тебя широкая, крепкая, — слышу я и в недоумении рассматриваю руки, — короткий меч удержит. Да что я говорю, — обрывает он себя в досаде, — не натаскаю я тебя за неделю на ближний бой. Была бы ты с моего мира, там бабы к этому привычнее… Тебе бы что полегче дать, хоть засапожник. И в дороге годится, и в защите. — Он задумывается. — Стал быть, его и будем смотреть. Да поглядим, какова из тебя лучница; дальний-то бой безопасней.

— Лучница… Да я с пяти шагов в дерево не попаду, при моём-то зрении.

— Э-э-э, — тянет Васюта, — зрение тут ни при чём. Всё зависит от того, кто учит и как учит. Однако в десять монет снаряжение обойдётся, да пара монет на припасы. А я за восемь дней даю тебе пятнадцать. Идёшь ко мне?

Всё ещё колеблюсь. Кстати или некстати припоминается хронически больная спина. А рыжебородый искуситель продолжает к месту:

— Не думай, котлы да мешки тягать не придётся, мы с Яном будем таскать. Только укажи. Печь протопим, припас с рынка привезём, какой закажешь, соглашайся, а?

Он подсаживается рядом с моим стулом на корточки и проникновенно заглядывает в глаза. Как Нора, когда хочет что-то выпросить. Несмотря на серьёзность ситуации, меня так и подмывает захихикать.

— Да ты работницу нанимаешь или замуж меня зовёшь?

В лице его снова мелькает что-то мальчишеское.

— Так идёшь?

— Вот настырный! — Я, наконец, решаюсь. — Уговорил. Деваться-то мне некуда!

Вот так и начинается моя карьера в новом Мире.

Он встаёт, довольный, протягивает лапищу. Мы торжественно пожимаем друг другу руки. Рукопожатье у него сильное и в то же время осторожное, будто мои пальцы для него хрупче фарфора.

Муромец. А я ещё не верила, что есть такие…

* * *

Ведунья дожидается нас за очередной рюмочкой. Тонкие пальцы рассеянно перебирают бусы, словно чётки, меж бровей залегли две параллельные морщинки… Выглядит она неважнецки, словно провела в полутёмном зале не какой-то час, а суток двое: в лице добавилось желтизны, под глазами залегли тени. И мне становится неловко: это ж я её так упахала. Натаскивать новичков в любом деле нелегко, даже если они и толковые, и понятливые — как я, например, но Гала-то — с ночи, а сколько на меня времени потратила!

А сколько народу через её руки прошло до меня? И ведь каждому растолкуй, объясни, истерику загаси, ежели кто забьется. Скольких она к делу приставила, этак ненавязчиво, как меня сейчас? И всё это время общалась со мной вроде бы нехотя, словно отрабатывая, что положено по долгу службы, но теперь её резкость и проскакивающая иногда грубоватость кажутся мне нарочитыми, наигранными. Будто она намеренно ставит барьер между собой и… не просто мной. Попаданкой. Пришелицей. Как, допустим, я не разрешаю себе привязаться к очередному бездомному котёнку, кормлю его и отпускаю, или, если получится, пристраиваю, но к себе взять не могу — не приютишь всех брошенных.

Гала ослепительно улыбается. Крупные зубы делают улыбку немного похожей на лошадиную, но глаза лучатся навстречу Васюте. Некрасива — но обаятельна. Жёсткая и женственная одновременно. Тебя-то каким ветром сюда занесло, ведунья? Никогда мне этого не узнать, не будешь ты со мной о себе откровенничать. Приголубила, покормила, отдала меня в хорошие руки и — привет. Завтра ещё кто-нибудь вроде меня на голову свалится.

— Сговорились? — спрашивает чуть насмешливо. — Вот и ладушки, голуба. А я знала, что тебе здесь что-нибудь, да перепадёт, если и не здесь, то по соседству, тут народ отзывчивый. Пока к плите не приставили на весь день, пойдём, проводишь, у нас ещё кое-что недоделано. Да за работу не волнуйся, сейчас затишье, сама видишь. Час пик вечером. Я тебя долго не задержу, а если и так — хозяин не обидится, верно?

Васюта степенно кивает.

— Да кто ж её торопит? Пусть походит, обвыкнется, только не до темна. Сама понимаешь, места ей новые, незнакомые, заплутает ещё. А собачку свою тут оставляй, — советует мне. — Нечего её зря по городу таскать, она у тебя домашняя, к хождению не привычна. В твоей светлице тебя подождёт, я отведу. А хочешь, сама устрой, чтоб спокойней было. Ян, проводи гостью!

Гостью? Меня ж, вроде, наняли? Хозяйский племяш тем временем делает приглашающий жест. Я вас умоляю, снова на кухню? Да успею ещё наглядеться! Или я что-то упустила?

— Сестрину комнату отдаешь? — спрашивает Гала, вроде бы даже с недоверием. Васюта коротко отвечает:

— Хватит ей пустовать.

* * *

Могла бы догадаться, с удивлением говорю себе. Снаружи видела в этом крыле четыре окна, а в кухне только три. Остаётся ещё достаточно места для приличной комнаты. А я-то решила при первом осмотре, что эти две двери в торце ведут в кладовые или в подсобки, куда же ещё можно выйти из кухни? Но у местных зодчих свой взгляд на планировку.

Ян торжественно распахивает ту дверь, что справа.

— Сперва глянь сюда!

На лице у него написано: сейчас удивлю! И я на самом деле раскрываю рот от изумления. Ванная? Значит, не всё у нас тут классическое Средневековье? Впрочем, это ж ведь другой мир, а не другая земная эпоха, повторений один к одному ждать не стоит. Может, и нет здесь новейших технологий, зато водопровод имеется. И ещё неизвестно, что лучше.

Пол и стены просторной ванной комнаты выложены крупной изразцовой плиткой, на стенах гладкой, под ногами ребристой. Массивные краны сияют медью, лейка душа едва ли не с колесо КАМАЗа. А сама-то ванна…

— Нравится? — спрашивает Янек с совершенно Васютиной интонацией. — Не у каждого здесь такая красота!

Опасливо склоняюсь над гигантской чугунной ёмкостью, покоящейся на мощных ножках-лапах. А хозяин, однако, не чужд простых человеческих радостей. Бадейка как раз на него. Нора тоже суёт нос, пытаясь зацепиться лапами за бортик. И ей подобные радости не чужды, уж она бы…

— Это ж утопиться можно! — говорю. — Вы что, и ныряете здесь?

— Не, — парень засмеялся. — Дядька воду любит. Раньше на большой реке жил, к воде привык. По часу здесь может отмокать, особенно как с копьём намахается или после учений. Ты уж подолгу тут не засиживайся, ругаться будет. Меня он за это гоняет.

Тебя, может, и гоняет, думаю, а меня… я всё-таки…

…Женщина. Баба простая и неумная. Только сейчас поняла, что подписалась жить под одной крышей с холостым мужиком. Одиноким, поди, озабоченным. Бюст мой ему понравился. Ведь не отобьюсь от такого, случись что…

Ванька, говорю себе с упрёком, забыла, о чём тут недавно упоминали? Да он прислугу за аморалку рассчитал, чтоб к мальцу не приставала, тебе это ни о чём не говорит? О том, например, что могут быть у человека какие-то моральные установки? Хватит во всём видеть скверное, привыкла там, у себя, к негативу.

А как он к тебе обращался уважительно? Хозяйка… И чай наливал, и в глаза заглядывал открыто, спокойно… Не будет такой домогаться.

Только пусть не рассчитывает, что ему здесь спинку потрут.

А помыться хочется — до почесухи… Придётся установить расписание, чтобы самой успевать вклиниться.

— Туточки светлица.

Янек распахивает соседнюю дверь. Вот и недостающее окно нашлось на одной стене, а по другой — ещё два. Потому и светлицей называется, что света много, почти весь день солнце заглядывает. В старину такие комнаты под рукодельные отдавали, чтобы до самого заката над шитьём сидеть можно было. А размах-то какой… Я-то думала, что выделят мне скромный уголок, вроде как прислуге, сообразно статуса, но в этом доме тесных помещений не признают, как и мелкой посуды. Комнатень раскинулась в два моих зала, не иначе, но у меня этакая широкая кровать, что здесь вписана в угол, заняла бы почти всё место, а тут ещё — хоть пляши. Сверху постели — вязаное покрывало, и я невольно приглядываюсь: не Галина ли работа? Больно похоже на плед, в который я с утра куталась. Но нет, фактура тоньше, да и узор хитрее, будто не на спицах, а на игле вязано. А стопка подушек прикрыта так вообще кружевом тонкой работы. На полу расстелены домотканые дорожки, пусть не новые, слегка выцветшие, но добротные, крепкие даже с виду. А в углу… укладка. Да, укладка. Большущий такой высокий сундук, на который, если нужно, бросил перину — и спи, как на кровати, в полный рост; мы, бывало, так и спали у бабушки в гостях. Вместительна — что шкаф. Радуюсь укладке, как родной, она и русская печь — словно подарок из детства.

И при взгляде на такие привычные предметы я вдруг думаю: не всё так плохо, как кажется. Прорвусь.

— Хорошо здесь. — Сбрасываю на коврик рядом с кроватью куртку, чтобы обозначить собакину место. — Лежать, Нора. Спи.

Собачка, шумно вздохнув, делает пару кругов, приминая куртку, и рушится. Ладно, хозяйка, если ты велишь — буду ждать, но тебе это обойдётся потом в лишний блин.

О чём это Гала Васюту спрашивала? Комнату сестры, мол, отдаёшь? Собираюсь уточнить у Яна, но вдруг вспоминаю всего два стула на кухне, одинокое холостяцкое житьё-бытьё здешних мужиков… Племянник он. От этой самой сестры. А светлица её, по всему видать, давно пустует, хоть и чисто в ней, прибрано, словно хозяйку поджидают… Нет, просто помнят.

И ховаю своё любопытство подальше. Не к месту оно сейчас. Пора на выход.

— … Так ты присматривай за ней, Вася, — кажется мне или нет, что Галин голос дрогнул? Это она обо мне? — Видишь, какая она, к нашей жизни не приспособленная. Уж не откажи.

— Присмотрю. Сколько осталось? Сама-то знаешь? — спрашивает Васюта сурово, будто не обсуждал со мной полчаса назад срок найма.

— Дней семь, не больше.

Васюта стискивает зубы, на щеках играют желваки. Гала ободряюще похлопывает его по могучей руке. Это он моим близким уходом расстроен? Нашёл из-за чего переживать. Через день найдёт себе другую «хозяйку», при его-то данных!

— Присмотрю, — повторяет он. — Будь спокойна.

Извлекает из-под стойки такую же плоскую бутыль, как давеча, но запечатанную: горлышко залито фиолетовым сургучом. Гала кивает, бутыль проваливается в недра её бездонной сумки.

— Благодарствую. Пошли, Ванесса. Покажу тебе другую дорогу, расскажу напоследок кое-что. Учись, пока я жива.

Выхожу я из Васютиного дома, свежая и отдохнувшая, но через некоторое время начинаю сдавать. Голова забита полученной за день информацией, она никак не уляжется и я путаюсь в этих бесконечных кварталах и переулках, по которым кружит меня Гала. Кольца, караванное и харчевенное я ещё узнаю, но рядовые улочки для меня становятся все на одно лицо. Пытаюсь зацепить для памяти хоть какие ориентиры, чтобы не заблудиться на обратном пути, но внезапно ловлю себя на ощущении уже виденного: мимо вот этой кованой ограды я проходила, и совсем недавно, потому что смутно знакомы и палисадник с ирисами, и калитка с щербинкой в зубцах… Да, точно. Именно здесь я вчера выломала прут.

А чуть подальше случилось и всё остальное.

Поперёк мостовой всё ещё темнеет оплывшая туша в полосато-пятнистых разводах. Давеча в темноте мне было не до разглядываний, а теперь оказывается, что окрас у покойного был почти леопардовый, словно отобранный тысячелетней эволюцией для маскировки в траве или древесных кронах. Не должен он был здесь появиться, в городе-то, думаю тупо. Вот ежели б на меня напустили какого вампира или вервольфа — и то естественней смотрелось бы, но хищник из Парка Юрского периода? Или и впрямь, каждому даётся по его страху? Вампирскими сагами я как-то в своё время не прониклась, а вот Спилберговские зверушки впечатлили до ночных кошмаров.

Окрестности вымерли: никто из мужиков-храбрецов не появлялся хотя бы полюбопытствовать, а что это мы тут делаем? А вот интересно, как долго жертва моего произвола будет здесь? До полного разложения? Это ж антисанитария какая-то получается. Но если попаданцы в этом мире не редкость, и многие наверняка объявляются прямо здесь, в городе, то должны быть предусмотрены какие-то меры по зачистке?

— Узнаёшь? — тем временем спрашивает Гала. Поморщившись, подносит к носу платочек, явно надушенный. Оно и понятно, поверженная тушка провалялась под солнцем полдня, и сейчас ветер доносит нехороший запах.

Зачем мы здесь? Устроить трогательные похороны? Прикопать на месте, голыми руками вырыв ямку? После всего, что случилось за последние сутки, меня бы это не удивило.

— Ну, и зачем мы здесь? — вслух повторяю.

— Помнишь, я упоминала бонусы? Наш дорогуша Мир действует не только кнутом, у него и пряники припрятаны. Для тех, кто справился. Считай, попала под раздачу. — Гала обходит ящера, придирчиво оглядывая, по-прежнему дышит через платок. Брезгливо тычет носком сапожка узкую морду с обнажившимися клыками. — Вот это он и есть. Забирай.

— Пряник, что ли? — неприязненно бурчу. — Собственно, в окружающие реалии вписывается. Если припомнить Дьяблу и иже с ним, из убитых компьютерных мобов периодически вываливаются шмотки, хоть и не всегда полезные, но на крайний случай их можно продать местным Чарси и Аккарам, а денежка в моём нынешнем положении лишней не будет. Переключаюсь на объект. В игре, пока не подберёшь шмот, трупы лежат целёхоньки, а что с ними дальше происходит, остаётся на усмотрение разработчиков: у кого-то просто исчезают, у кого-то украшают пейзажи, пока локацию не сменишь.

Поэтому он до сих пор тут и лежит? Меня дожидается? Возмущённо гляжу на Галу.

— Я к нему не полезу! Что хочешь делай, пальцем не прикоснусь!

— Не прикасайся, — отвечает она кротко. — Только подумай, от чего отказываешься. Не будешь потом локти кусать?

— Да что в нём может быть?

Лихорадочно соображаю. Что ещё выпадает из монстров? Чаще всего зелье. Иногда деньги, шмот, как уже говорилось, оружие, квестовые предметы. В любом случае, это должно валяться рядом. По примеру Галы кружу возле ящера, пытаюсь заглянуть под брюхо, но нет, ничего инородного не замечаю. Но ведь что-то ведунья обнаружила! Хоть бы платочком поделилась, а то воняет от этого раритета гадостно, особенно из пасти. Туда и смотреть-то жутко: под стянутыми почерневшими губами жутко белеют клыки, меж которых вывален длинный сизый язык, а под ним в глубине раззявленной глотки что-то блестит…

Блестит?

Волей-неволей присаживаюсь на корточки рядом с ощеренной мордой. Разит, словно, падая, раптор подмял под себя сотню тухлых яиц. Но там, в смердящих недрах из-под начинающей распухать склизкой ленты языка и впрямь виднеется что-то… явно не органического происхождения. Я нерешительно оглядываюсь. Гала кивает.

— Давай-давай, голуба. Делов-то — руку протянуть и вытащить. Я за тебя твою работу исполнять не собираюсь.

О, нет! Не полезу я туда, меня и так тошнит от одного запаха!

— Девочке пострадавшей хочешь помочь? — заходит Гала с другой стороны. — Хочешь. Так вот, я даже отсюда вижу, что ей нужна та хреновина. Только вот незадача: бонус под тебя заточен, в чужие руки не дастся, а даже если и так — силу потеряет. Ты заработала — тебе и брать, и давай, поторопись, не задерживай. Бюргеры уже в своих домах все задницы отсидели, боятся выглянуть, пока эта гадость здесь валяется.

И насмешливо добавляет:

— На «слабо» не развожу, не думай. Таким не шутят.

Не шутят, верю. Но лезть в пасть голой рукой? Поколебавшись, надрываю зубами край рубашки, отрываю лоскут и оборачиваю вокруг кисти. Какая-никакая изоляция. Остаётся надеяться, что слюна у раптора не ядовитая и не кислотная, а то будет мне подарочек.

Осторожно, задевая клыки, сую ладонь между склизлым нижним нёбом и пористым, как губка, языком. Там, в подъязычьи, прячется нечто круглое, размером с небольшое яблоко и даже с черенком, который никак не хочет отрываться от мёртвой плоти. После нескольких безуспешных потягов пытаюсь это «яблочко» открутить, но держится оно крепко, мало того — скользит и проворачивается. Чуть не плача от жалости к себе, помогаю другой рукой, голой, которую тотчас начинает немилосердно щипать, и, наконец, прихватываю кругляшок как следует. Отдираю. Извлекаю. Таращусь на то, что у меня в руках.

И краем глаза вижу, что голова раптора начинает таять. И вот уже с тушки сбегают краски, она становится всё прозрачнее, пока, наконец, не истаивает без следа. Вот она, фишка здешних разработчиков. Только железный штырь, бывший когда-то идеально ровным отполированным прутом из калитки, а ныне — изъеденный коррозией, со звоном падает на камни мостовой.

— Очень практично, — заторможено отмечаю. — Ни утилизировать, ни хоронить не надо. С людьми тоже так?

— Скоро сама увидишь, тут чего только не случается. Да вытри ты хоть чем-нибудь эту штуку, дай разглядеть толком!

Руки мне оттягивает прозрачный камень густо-вишнёвого цвета. Содрогаясь, я обтираю его подолом, затем насухо — рукавом, смотрю на свет. Камень идеально кругл и больше похож не на яблоко, а на громадную черешню. Солнечные лучи, пройдя сквозь него, падают на мостовую багровыми пятнами.

И это сокровище выросло в вонючей пасти?

Зачарованно протягиваю камень Гале — пусть и она посмотрит. Но ведунья, протянув было руку, отшатывается.

— Нет, не могу. Сказала же — силу потеряет. Ты заработала — тебе и использовать, и до этой поры лучше не выпускать.

И говорит, на сей раз серьезно, безо всяких там насмешечек или подкалываний. Помогает мне подняться, придерживая за локти и стараясь даже случайно не задеть мой игровой приз. И смотрит с уважением и даже вроде бы с оттенком зависти.

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Э-э… рубин? — Вроде, выпадали подобные из моих компьютерных монстрюков. Только после них не нужно было отмываться неделю, не меньше.

— Совершенный Рубин, — уточняет Гала. — Королевский, как его здесь называют. Обычных, мелких, полно, а такие вот — громадная редкость. Обеспечивают мощнейшую регенерацию. Мёртвого из могилы подымет. Это то, что нам нужно.

— А раптору что ж не помог?

— Резонно. — Мы с Галой одновременно переводим взгляд на железный прут, сам на себя не похожий, в кавернах, раковинах. Всё-таки тварь была ядовитой, я поспешно проверяю руки, но, как ни странно, ни ожогов, ни язв не замечаю, даже зуд начавшийся было при соприкосновении со слюнявой пастью, прекратился. Неужели камень уже действует? — Пока он у твари под языком растёт — он пассивен. Спит. А ты его сорвала и тем самым активировала, да ещё на себя настроила. Теперь сама решай, что с ним делать.

— Так ты же сказала…

— Про девочку? Так больно ты тормозила в тот момент, пришлось растормошить. Подумай хорошенько. Есть смысл его с собой в квест забрать. Держи его при себе, лучше всего — в кармане или на поясе, и будешь неубиваема. Почти. Во всяком случае, пока камень не истощится. Считай, он тебе фору даёт, чтобы смогла за это время или сама себе помочь, или со стороны помощи дождаться. Поняла?

Я ещё раз смотрю на камень. В самой сердцевине пульсирует живой тёплый огонёк.

— А девочка? — спрашиваю.

Гала пожимает плечами.

— Найдутся и на неё лекари. Пластики, правда, не обещаю, да и те паладины, что сейчас не заняты — средней руки целители, остальные в квестах. Плохо то, что она в коме, и я её оттуда вытащить не могу. Словно не хочет возвращаться. Так что, говорю тебе, как на духу: те, что уровнем послабже меня, не помогут, того, кто сильнее, она может и не дождаться. Но, опять-таки, кто она тебе?

— Родственница, — говорю угрюмо. — Приёмная. Не путайся она у раптора под ногами — он на меня выскочил бы. — Запихиваю рубин в карман и оттираю ладони об рубаху, всё равно испорчена.

— Так-то так, — Гала смотрит оценивающе. — Ежели действительно хочешь помочь, сейчас самое время. Но только ты пока в магическом плане никто, не знаю сдюжишь ли энергопоток, его ж через себя пропускать придётся… Не ори, если что.

— Больно?

— Да уж, ощущения не из приятных. Но рожать, говорят, больнее. Так что, идём?

…Через смотровую Гала проводит меня в небольшую палату. Хрупкая девушка лежит на узенькой кушетке, нагишом, как в наших реанимациях, прикрытая до пояса простынёй. Трубок только не хватает и пищащих приборчиков.

— Действуй, — подталкивает меня хозяйка. — Раз сегодня твой день… Не бойся, я ж рядом: и подскажу, и подправлю. Последний лоск только наведи, да не отмывай, вода часть энергетики смоет. На вот.

Протягивает мне полотенце. Пока я оттираю камень начисто, ставит рядом с изголовьем кушетки лёгкий треножник, сверху пристраивает неглубокую фарфоровую ёмкость — очевидно, служащую для растирки препаратов, поскольку предварительно изымает из неё пестик. Выразительно постукивает пальцем по краю. Догадавшись, я укладываю в чашу Королевский рубин.

— Ладненько, — ободряет Гала. — Руку держи над камнем… которая у тебя рабочая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень сейчас через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст.

Девочка удивительно тонка в кости и изящна, как статуэтка. Может, когда-то она и была загорелой, но сейчас бледно-синюшного оттенка, даже частые веснушки на носу и щеках вылиняли. Но на лицо я смотрю недолго. Одного взгляда на то, что осталось от груди, помогает увериться, что всё я решила правильно. Мне этот камушек даром достался, а, стало быть, и жалеть не о чем.

— Будет неприятно, — участливо говорит ведунья, словно забыв, что уже предупреждала. — Потерпи.

Камень под левой ладонью разогревается. Я чувствую жар, как от небольшого костерка, и слишком поздно понимаю ведуньину заботу. Неприятно? Это больно, больно! и только моя природная особенность — немного тормозить при болевом шоке — позволяет не заорать сразу в полный голос. Рука пульсирует, словно превращается в сплошной нарыв. Внешне ничего не происходит, но невидимый горячий трос протискивается вдоль костей, ключиц, буравом ввинчивается в правое предплечье и, наконец, через кончики пальцев вырывается наружу, поделившись на алые лучи.

Ой, нет, лучше бы родить…

— Терпи, — слышу резкий оклик Галы. Стискиваю зубы.

С ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя, собирается в лужицу на впалом животе и раскатывается плёнкой по искалеченному телу. Время от времени отдельные лучи свиваются в нити и дополнительно оплетают уже закрытые королевским пурпуром места. Не знаю, сколько это тянется, может, и недолго, для меня проходит целая вечность, но всё заканчивается, когда маленькая амазонка оказывается спелёнутой в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

Оказывается, всё это время Гала поддерживала меня со спины за плечи. И правильно, потому что меня здорово шатнуло. Руки упали плетьми, как неживые.

— Хороший из тебя проводник, — непонятно говорит Гала. Кладёт ладонь мне на лоб. — Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь — и забудешь боль, и саму процедуру тоже забудешь, иначе будет перегруз, потому что регенерация — это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё. Смотри-ка на камень.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится — и рассыпается.

— Одноразовый… Иди, что ли, отмойся, — ведунья подталкивает меня к двери в соседнее помещение. — Там душевая и ванная, полотенце есть большое, в него и завернись, а то от рубахи твоей разит, как… — Я оборачиваюсь и успеваю заметить на её лице странное выражение: то ли досаду, то ли горечь. — Что смотришь?

— Не поняла, — пытаюсь стряхнуть странное оцепенение. В голове словно паучки ткут паутину, шустренько накидывая сеть на события, только что произошедшие. — А что ты до этого сказала?

— Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится, да ещё в свой первый день. Пять тебе, Ванесса. Иди, мойся, да воду погорячее сделай, а то посинела вся, не хуже пациентки моей.

…— И что теперь? — спрашиваю позже, пытаясь из предложенных вещей выбрать хоть что-то по себе. Рубашку так и пришлось выбросить. Мало того, что следы от слизи сохраняли стойкое амбре, они ещё и ткань разъели кое-где до дыр. В общем, я согласна была возвращаться «домой» в чём угодно, хоть в полотенце, лишь бы не в испорченной одёжке.

— Теперь только ждать, — отвечает Гала. — Это тебе не кино, где после живой воды встал и пошёл. Будут сращиваться ткани, нарастать мышцы, восстанавливаться внутренние органы. Не один день пройдёт. Зато жива. Думаю, когда тело более-менее в порядок придёт, к нему и душа подтянется… Да что ты возишься, возьми вот это, — она выдёргивает из груды тряпок широкую тунику свободного покроя. — Ещё с тех времён, когда я поздоровее была. На мне она как балахон болталась, а тебе в облипочку сядет.

— Ой, Гала… — только и говорю. Туника — крупной вязки, ажурная, в дырочку. И как я в этом пойду? Особенно мимо всяких торговцев и караванщиков восточной национальности, охочих до женского полного тела?

Хозяйка только руками разводит. Сжалившись, дополняет гардероб топом… подозреваю, для неё великоватым, моя же замечательная грудь прикрывается им только наполовину, пупок же вообще торчит наружу, как у тинейджера. Только пирсинга не хватает.

— Нет, конечно, могу и дерюжку твою из мусорки вытащить, — замечает. Я поспешно натягиваю и тунику. В конце концов, две полупрозрачные одёжки лучше одной. И правда, туника в облипочку, хоть и доходит почти до колен. И… ужасно неприлично я выгляжу.

— Однако, — только и говорит хозяйка. — Голуба, а тебе идут такие вещички! Бросила бы ты свои размахайки, носила бы обтягивающее. Шикарно выглядишь!

Я верчусь перед небольшим зеркалом в приёмной и досадую, что нет паранджи. Сейчас начнут таращиться все, кому не лень.

— Так я завтра загляну? — сконфуженно уточняю. — Проверить, как и что…

— Вечером приходи, после шести-семи. Думаю, к тому времени освободишься. Готова на выход? Ну-ка, постой, задам тебе направление, чтобы не заблудилась. — Она заглядывает мне в глаза как-то по-особенному. На миг, только на миг я слепну и глохну. Трясу головой — и моментально отпускает. — Теперь сама до Васюты доберёшься, без провожатых.

И снова, как вчера, я на незнакомых улицах одна, даже без Норы. Но страха нет. Я лавирую между прохожими, как лихач на трассе, молчу на комплименты или огрызаюсь на непристойные предложения, сворачиваю в нужных местах; в общем, иду по заданному Галой маршруту как по ниточке.

И никак не могу вспомнить, а что же было после того, как я вытащила рубин из мёртвой пасти?.. Вытащила. Протёрла. Потом в памяти — провал. Скоблюсь и моюсь, как могу, с мочалкой, с мылом, а Гала ищет, во что бы меня одеть. Она даже побрызгала меня какими-то духами, пока не удостоверилась, что мерзкий запах сошёл с рук без следа.

И ещё о чём-то мы говорили…

Вроде бы, она сказала, что девочке лучше. Да, именно так. И мы договорились встретиться завтра.

Зажигались на кромках тротуаров фонари, сгущая первые сумерки. С Васютиного двора навстречу метнулись два собачьих силуэта, светлый и тёмный. Нора, конечно, выплясывала, Хорс, как мужчина, подошёл сдержано, крутнул хвостом. Я с удовольствием чешу Норе спину, наклонившись, целую в тёплую переносицу. Выпрямляюсь — и чувствую, как ведёт меня на сторону. Что-то голова закружилась.

Надо срочно присесть, хотя бы на крылечко. Я просто устала.

В коленку тычется мокрый собачий нос. Хорс выжидательно смотрит. Пригибает здоровую башку, подставляет холку: чеши, мол.

— Ах ты, бабник, — говорю. Конечно, не отказываю в ласке. Пёс подставляет то бок, то спину, то суётся мордой в ладонь Шерсть у него жёсткая, как проволока, такую только конским скребком вычёсывать, простой гребень сломается.

За спиной чуть слышно скрипит, открываясь, дверь, половицы отзываются на шаги выходящего. Обернуться не могу — занята. Да и сторож мой не отвлекается, значит, тот, кто у меня за спиной, ему не кажется опасным.

— И это боевой пёс, — гудит с укоризной Васюта. — За ласку продался! Что ж ты хозяина позоришь?

Хорс смотрит с обидой, исподлобья.

— Не слушай его, — говорю, не прекращая чесать тёплый бок. — Он просто завидует.

Притягиваю к себе громадную башку и целую в переносицу, как и Нору. И вдруг глаза у него становятся… лукавые-лукавые. Через моё плечо он бросает взгляд на хозяина, на физиономии явно проступает: что, съел?

Бабник. Как есть — бабник.

— Прибью, — беззлобно отзывается Васюта. — Мало на цепи сидел?

Хорс, осаживаясь на хвост, чешет задней лапой за ухом — видал он эту цепь! — и с достоинством отбывает в будку. Вздохнув, кое-как поднимаюсь со ступенек. Спину, как обычно к вечеру, ломит, поэтому нечего на семи ветрах рассиживаться, прострел зарабатывать. Да и с нанимателем надо поговорить, негоже к нему спиной-то сидеть всё время, обидится.

Едва я ставлю ногу на первую ступеньку, Васюта, недолго думая, перегораживает мне дорогу. Рукой упёрся в столбик, что крышу подпирает, и мне мимо него — ни туда, ни сюда.

— И к чему ты так вырядилась? — говорит строго. — Лучше бы сразу рыбацкую сеть нацепила, все было бы видно. А так — угадывай, что там у тебя. Где рубаха-то?

Я стою на нижней ступеньке, он — наверху и возвышается надо мной, как гора. И кажется ещё больше, чем при знакомстве.

— У Галы рубаха, — отвечаю, чувствуя себя маленькой девочкой перед воспитателем. Даже голос становится тоньше. — Испачкалась совсем. Что в доме на меня сыскалось, то и надела. Пропусти, пожалуйста.

Он качает головой и даже не думает посторониться.

— Стыдобищща какая! Ладно, у тебя ума ещё нет, ты местных нравов не знаешь, а Гала о чём думала?

— Васюта, — не выдерживаю, — ты слепой, что ли? В мой размерчик две таких Галы войдут, а то и три. Хоть что-то нашлось, и то хорошо.

Он мягчеет.

— Ладно, найдётся и у меня для тебя что-нито на смену; иди, в укладке поищи. Только не здесь, пройди там. — Кивает на отдельный вход в кухню. — Нечего тебе в зале делать.

До меня, наконец, доходит: это он так своеобразно обо мне заботится.

— Нужна-то я твоим посетителям? Им девок подавай, молодых да стройных…

— Много ты знаешь, кого им подавать! Добром прошу, обойди!

А насупился! А руки скрестил на груди — так сразу в два раза шире стал! Честно говоря, даже захотелось попробовать ради озорства проскочить мимо, но воображение тотчас услужливо нарисовало картину перехвата за шкирку, как котёнка. Конечно, до такого позора не дойдёт, но нечего гусей дразнить, то есть, хозяина. Он тут главный, ему видней. Да мне какая разница, с какого крыльца заходить, лишь бы к себе попасть! Послушно заворачиваю. И чувствительной к вечеру спиной так и ощущаю Васютин взгляд.

В кухне царит аромат жареного мяса. На вертеле в очаге томится баранья тушка, срываются с прожаренных боков капли жира, падают на уголья, шипят. Янек, весь взмокший, спрыскивает жаркое из ковшика, оглядывается на меня укоризненно. Мол, работница, тоже мне… шатается неизвестно где.

— Да знаю, — винюсь. — Прости. Надо было с Галой все дела закончить. Сейчас, только руки сполосну — и помогу!

Но сперва загляну в укладку. Не бегать же по кухне в сетчато-ячеистом недоразумении, а то, чего доброго, Васюта решит, что и я к мальцу клинья подбиваю, как моя предшественница. Скромнее надо быть, Ваня, скромнее.

Приходится попыхтеть, чтобы откинуть тяжёлую крышку сундука. И сразу же меня окутывает аромат лаванды, полыни и старого благородного дерева: где-то там, в недрах укладки, втиснут мешочек-саше. Глаза разбегаются. У-у, да тут не только рубахи, тут и сарафаны, сорочки, платки, шали, душегреечки… И всё — с вышивкой, красной на белом, чёрной на белом, гладью, крестом, накладным шитьём… Ох, всему бы этому смотр учинить, да некогда — Ян ждёт.

Сестрица-то Васютина постройней меня была, так что пусть лежат её вещицы спокойно, а я возьму вот эту рубашку, не иначе, как с хозяйского плеча. Хоть и широка, но под пояс пойдёт, а рукава подвернуть недолго — и хоть в мир, хоть в пир, как моя бабушка говаривала.

И впервые в своей жизни заступаю на работу в вечернюю смену. Ян смотрит на меня, преображённую, с таким одобрением, что мне становится неловко: значит, прошлый мой наряд он забраковал, как и дядька, хотя вслух ничего и не высказал.

— Много народу? — интересуюсь, чтобы скрыть смущение.

— Полон зал.

— А этого хватит? — киваю на барашка.

— Это уже второй. — Ян поворачивает вертел, фиксирует, прижимая какими-то защёлками к распоркам. — Они ж не есть приходят, а выпить, за жизнь поговорить. Еда — это так, на закуску, чтоб не захмелеть.

— О чём же разговоры? — интересуюсь.

— Всяко разно. Да и не только. В нарды играть могут, песни петь, походы вспоминать. Иногда во дворе на учебных мечах бьются.

Это ж… не трактир, а какой-то клуб по интересам получается.

— И что, даже девки не ходят? — не удерживаюсь. Как оно там с «облико морале» у нынешних Муромцев?

— Ну… если кто со своей придёт. У нас с этим строго.

Да, парень. Крутой у тебя дядька. Не только тебя блюдёт.

— А если кто чужой заглянет? Так, погулять-подраться захочет?

Ян смотрит на меня, как на ненормальную, и я прикусываю язык. Такому хозяину вышибала не нужен, сам забияку выставит. Да и не в своём уме надо быть, чтобы на неприятности с Васютой нарываться, ведь, как в былине, на одну руку посадит, другой прихлопнет — мокрое место останется.

— Ладно, Янек. Прости, что бестолковлюсь, я ж тут новенькая. Чем помочь?

— Всё, — отрезает он. — Доходит уже.

Вот так. Сам, мол, управился, без твоей помощи. Я, собственно, не в претензии, сама знаю, что прогуляла, но вроде уже настроилась на работу… Дай хоть что-то предложу.

— Давай попробуем чесночный соус сделать. И вина туда добавим, и специй. Увидишь, ещё лучше будет.

Янек косится недоверчиво. Пожимает плечами.

— Ты кухарка, — говорит осторожно, — тебе и делать. Пробуй, коли испортить не боишься, мне-то что.

Ещё днём я приметила связки чеснока, развешенные между посудными стеллажами и ступку на полке со специями. Прикидываю: и барашек велик, и любят мужики остренькое, экономить не будем. Очищаю две крупные головки, растираю в ступке кусочек мускатного ореха, гвоздику, перец, подумав, туда же строгаю несколько щепоток сушёного розмарина. Потом уже добавляю чеснок, всё хорошенько толку, помещаю в сотейник.

Хорошо бы, конечно, разбавить это дело крепким бульоном, но за неимением — добавляю кипятку из чайника. По моей просьбе Янек, тяжко вздохнув, изымает из шкафчика бутылку вина. Пробую на язык — ничего, лёгонькое, сухое, то, что надо; добавляю к соусу и слегка увариваю.

Янек принюхивается к душистому пару. Недоверчивая гримаса сменяется удивлённой.

— И чего мне с этим?

— А то же, что и раньше. Поливай потихоньку со всех сторон, и корочка будет румянее, не пересохнет, и вкус добавится. Надо бы, конечно, с самого начала так делать, но тут уж моя вина, не успела. Что-нибудь ещё нужно сделать? Может, хлеб нарезать?

— Можно. Вон там, на стойке, и доска, и ножики. Только не порежься, с тебя станется!

Нож входит в каравай, как в масло. Бесподобная заточка. Настолько хороша, что мякиш свежайшего хлеба под лезвием не сминается. Кто хоть однажды боролся с тупым ножом, тот меня поймёт.

— Сам точишь, Ян?

— Ну.

Дядьке подражает или сам по себе неразговорчивый?

— Меня бы поучил, — с завистью говорю. — А то всю жизнь приходится кого-то на стороне просить, чтобы заточили…

Он смотрит растеряно и внезапно краснеет. Да не домогаюсь я, парень, честное слово!

Минут через двадцать заглядывает Васюта. С удивлением, и, кажется, насмешливо смотрит, как Ян учит держать меня точильный брусок (тут уж моя очередь краснеть), затем принюхивается, довольно хмыкает. А то! По всей кухне уже прочно царит чесночный дух, а мужички до него всегда большие охотники. Васюта отмахивает тесаком от тушки два громадных куска на нашу долю, остальное без видимых усилий уволакивает гостям.

Я с опасением тыкаю вилкой ломоть, края которого свешиваются с тарелки, и понимаю, что без Норы не справлюсь. Собакин как чувствует, уже ломится в дверь, капая на ходу голодной слюной.

— Да она тут без тебя полбарана умяла, — ухмыляется Ян. — Куда в неё столько влезает? Совсем животину не кормишь.

— Она попрошайка, и ты на её уговоры не поддавайся. — А сама отрезаю и стужу для любимицы вкусный кусочек. — Лабрадоры все такие, у них чёрная дыра в желудке. В тебя вот тоже полбарана войдёт… — Перекладываю в его почти опустошённую тарелку большую половину от своего куса. — Куда что девается, не пойму, не кормит что ли дядька?

Он возмущённо вскидывает глаза, затем понимает: шучу. Улыбается.

— Кормит. Только потом гоняет сильно: воинскому делу учит.

Есть над чем подумать. На вид парню не больше четырнадцати, а его уже гоняют. Впрочем, суворовцев с того же возраста начинают обучать. А здесь жизнь страшнее: не знаешь, кому на зуб попадёшь, выйдя из дому в ближайший магазин.

— Ты подмети, — говорит он, поднимаясь из-за стола, — а посуду я сам помою. Уж завтра с утреца начнёшь тут заправлять.

Печь за меня протопят, посуду помоют, тяжести перетаскают, пылинки сдуют. Вот я попала… Видимо, здесь и впрямь очень нужна кухарка.

А, собственно, зачем? Сейчас, например, мужики прекрасно без меня управились. С кастрюлями не дружат, но, может, просто не любят? Наверное, им легче на целую ораву зажарить одного-двух барашков или поросят, или гусей, — по-простому, без изысков, чтобы сытно было, чем с борщами и пирогами возиться, а хочется ведь иногда и горячего похлебать, и побаловать себя чем.

— Обедать к нам приходят, — разъясняет парнишка мои сомнения, высказанные вслух, — человек пять-шесть у дядьки всегда столуются. Покушать любят хорошо, чтоб спокойно было, по-домашнему, сами-то холостяки. А у нас тут тихо, не то, что у других. Ну, это он тебе завтра сам обскажет. А ты здесь надолго? — Поколебавшись, уточняет: — Уйдёшь… или остаться решила?

— Уйду, — отвечаю, и сразу в носу начинает щипать. Что за притча: я ещё толком здесь не работала, на этой чудесной кухне, не обжилась, а мне уже и уходить обидно!

— Жаль, — говорит он. И непонятно, чего ему жалко: того, что придётся вновь искать на моё место замену, или меня, бестолковую.

От открытого огня жарко, к тому же кажется, что вся я пропахла чесноком, даже волосы. Распахиваю настежь дверь — проветрить, и выхожу на воздух. Отяжелевшая Нора волочётся следом.

Уже темно, на крюки под скатами крыши вывешены лампы. Я таких ни разу не видела, даже гадать не берусь, масляные или керосиновые? Керосинки-то я ещё помню, застала в детстве, но если здешние мастера ваяют их по собственным образцам, могу и не узнать. Свет падает и из окон дома, и от дальних фонарей, протянувшихся частой цепочкой вдоль улицы. В общем, заблудиться трудно даже при желании. Человек шесть Васютиных гостей, здоровущих, под стать хозяину, степенных, расположились на крылечке, кто стоит, кто сидит, крутят цигарки. Переговариваются, временами похохатывают, в мою сторону не глядят. Хорс нахально оттесняет моего собакина, требует внимания. Чешу его за ухом.

— Ишь, ластится, паразит, — доносится с крыльца насмешливое. Я так и замираю: вот тебе и не глядят! — И Васюты не боится…

— А главное, что она его не боится, — подхватывает другой, а кто — в тени не разберёшь. Настораживаюсь: кого это мне надо бояться — Васюту или Хорса? — Ведь он, паразит, на прошлой неделе оборотня заломал, и хоть бы что. Только крепше стал.

Кто — Хорс или Васюта? С обоих ведь станется.

— А ей что! — вмешивается ещё один. — Она вчера на Цветочной улице ящера уложила!

— Врёшь!

— Не вру! С полщелчка! Из забора штырь одной рученькой выдернула и, как на рогатину, насадила. Так что — смотри, лапы не распускай! Это тебе, брат, не Ольга!

— Так-то, брат, — вздыхает ещё кто-то. — Богатырка! Бывает же на свете такая красота!

Да это они обо мне, что ли?

Сзади, словно сгусток тьмы, появляется в дверях Васюта: ей-богу, он, я его снова спиной почуяла. Хорс виновато отступает. Так кого из вас мне бояться, мальчики?

И тут откуда-то с дальнего конца улицы доносится вскрик, словно от боли. В ночной тиши пустынного квартала его хорошо слышно. Потом короткий вопль, прерываемый уханьем-смехом. И в ответ немедля рявкает Хорс, да так гулко, что у меня звенит в ушах.

Не могу понять, почему Васютина спина маячит перед глазами: он ведь только что сзади стоял! Да он просто сделал шаг вперёд и закрыл собой весь обзор.

— Хорс, а ну, тихо! Слушать!

Муромцы на крылечке уже все на ногах, подобрались. Там, за забором, в уличном полумраке вновь слышится крик.

— Пацан, — быстро определяет один из гостей. — Хлипковат, подранили. Чего, робята, разомнёмся?

Слава богу, хоть тут нормальные люди! Вот куда от ящера нужно было бежать!

— Чур, мой, — вклинивается Васюта. — Мне мальца учить надо.

— Копьё, дядечка? — подскакивает Янек.

— Дротика хватит. Сам пойдёшь.

Янек ныряет в какой-то закуток поблизости.

— Вы ему поможете? — я пытаюсь потрясти Васюту за плечо, но тут как чёртик из табакерки, выскакивает Янка, с дротиком наперевес. В глазах — азарт.

— Дождись, — советует Васюта, не обращая на меня внимания. — Сюда его гонят, мимо не пройдёт. Поди, для гостьи нашей представленье устроено.

Да что происходит? Опять какой-то новичок попался монстру? Здесь что — каждый вечер такие шоу, после которых людей по кусочкам собирают? И причём здесь я, и о каком представлении говорит Васюта? Всё это мелькает в голове за считанные секунды, а напротив распахнутых ворот уже виден силуэт парнишки, действительно субтильного. Он неумело отмахивается сабелькой от угловатой нескладной тени с неестественно длинной конечностью. Тень картинно взмахивает рукой — и становится видно, что наращена она за счёт полуметровых лезвий-когтей. Шаг монстра составляет мальчишкиных четыре, только тень не торопится.

Росомаха бессмертный? Нет же, любимец моих дочек не таскал помятую шляпу и замызганный свитер, чьи оранжевые полоски видны даже отсюда.

Раз, два, Фредди придёт за тобой…

Нелепо сидящий на пацане кожаный нагрудник больше сковывает движения, чем защищает. Где, в каких кошмарах и на какой улице Вязов он напоролся на свой персональный страх? С юными родителями насмотрелся?

Янка приплясывает на месте в нетерпении. Тем временем Фредди коротко замахивается и подаётся вперёд, и даже я с моей близорукостью вижу, как легко, словно давешний нож в хлеб, когти вонзаются в грудь жертвы, пропарывая нагрудник, и затем выходят со спины. Всплёскиваются фонтанчики крови из ран и изо рта мальчишки. Монстр, довольный, высвобождает руку и оборачивается к нам. Его жертва, постояв немного, словно в недоумении оглядывается — и рушится наземь.

И только тогда со свистом летит Янкин дротик. Сила броска так велика, что пригвождает железнорукого к забору.

Боже.

Одних детей, как волчат, натаскивают на нежить, других ради этой охоты калечат. Взрослые смотрят и обсуждают.

— Молодец, хлопец, — доносится с крыльца. — С одного удара пришпилил!

Кажется, мне становится плохо. Иным не могу объяснить, что уже сползаю, цепляясь за Васютино плечо. Он подхватывает меня… и тащит прямо на место бойни. Я слабо трепыхаюсь.

— Смотри! — требует он.

— Ты, — я задыхаюсь — ты его нарочно подставил! Янка нарочно ждал!

— А как же, — говорит Васюта. — Этих дурней только так и учить!

Он встряхивает меня.

— Нет, ты смотри!

Не в силах глянуть на искалеченного ребёнка, я отворачиваюсь.

— Кому говорю! — шепчет Васюта зло, — дура! Я ж для тебя стараюсь!

Ошеломлённая, поворачиваю голову.

Фредди уже нет. Янек выдёргивает из дощатого забора дротик и деловито обтирает тряпицей. Я перевожу взгляд на того, кто недавно был жив.

Тело парня истаивает быстро, точно так же, как недавно мой раптор. И минуты не проходит, а на мостовой даже следов крови не остаётся.

— Всё, — говорит Васюта. — Этот вернулся.

Он разворачивает меня к дому. Фактически волочёт, я едва успеваю ногами перебирать, чтобы не упасть.

— А почему… — пытаюсь спросить.

— Погиб в честном бою. Бой не финальный, рано ещё — парень три дня как объявился.

— При чём здесь — не финальный? Да погоди! Что же получается? Если человек здесь погибнет, он возвращается домой? Вот так сразу?

Васюта коротко свистит, и Хорс неохотно тащит за ошейник Нору из свой будки. Водворяет на кухню, как меня — его хозяин.

— Слушай внимательно, — говорит Васюта, развернув меня к себе. — Это ж для тебя Мир устроил, чтобы своими глазами убедилась: если играешь честно, до конца — то пусть ты слабее, пусть погибнешь, всё равно бонус получишь, за старание: тебя возвращают домой. Это правило для всех Квестов, кроме финального. Если гибнешь в Финале — это уже навсегда.

Усаживает меня. Пытливо заглядывает в лицо.

— Вот такой он, — добавляет. — Любит правила наглядно разъяснять, а заодно и шугануть новенького.

— Так он сразу отсюда… выходит, если бы я вчера погибла… Может, и надо было поддаться? — Я не слушаю Васюту.

— Да ты меня поняла ли? — сердито говорит он. — Никаких поддавков! Только бороться! Подставишься нарочно — он же тебя раскусит враз, и тогда уже в обоих мирах погибнешь. Я о чём тебе толкую, голуба, что до конца стоять надо!

— Поняла. — Какое-то время я молчу. Поднимаю глаза на Васюту. Он склонился надо мной — гора горой, серьёзный, нахмуренный и словно ожидает ещё чего-то. — Зачем? Зачем так… изощряться?

— А чтоб не отступали. Каждому по силам даётся, хоть нелегко, но сдюжить можешь, вот как в первый раз сдюжила. И погибнуть не страшно, коли потом в своём мире окажешься.

— А Финал как же?

— А от Финала тебе деваться будет некуда. — Васюта распрямляется, идёт к порогу. Оборачивается. — Или вперёд — или оставайся навсегда. Никто таких не осуждает, жизнь каждому мила.

Я провожу ладонью по столешнице, смахиваю несколько попавших под руку хлебных крошек.

— Вася, — говорю, и слышу, как подсел голос, — да как же с теми, кого дома-то оставил? Они-то как без…

…без меня, хочу добавить, но горло сжимается.

— Мы для них все — мёртвые, Ваня. Навсегда.

Сжимаю ладонь в кулак. Стискиваю зубы.

Я вернусь. Уж я-то вернусь!!!

И знаешь, почему, ты, Мир?

Потому, что я тебя больше не боюсь. Я тебя ненавижу.

Глава 4

Сидеть бы мне до утра за этим столом, смахивая с поверхности несуществующие крошки и всё более погружаясь в депрессию после нежданной вспышки гнева… Чужая смерть, которая вовсе и не смерть, а освобождение, спокойствие Муромцев, для которых развернувшееся зрелище было не кошмаром, не бойней, а куда страшнее — обыденностью, Янкин боевой азарт, Васюта, который безжалостно ткнул меня чуть ли не в лицо умирающему пацану с одной целью: смотри и запоминай! — всё смешивается в моём мозгу в какой-то жуткий ералаш.

Прямо у меня под носом оказывается стакан, до краёв наполненный тёмной жидкостью с едким запахом.

— Не буду, — слабо вякаю я.

— Быстро! — чеканит Васюта. — Взяла, выдохнула, выпила залпом. Иначе сомлеешь. Давай. А то силой напою, парней позову, чтоб держали. Хочешь?

И что мне после этаких слов, отказываться? Кликнет ведь, потом стыда не оберёшься. Настойка обжигает горло, пищевод и взрывается в желудке бомбой. Выдохнуть перед этим выдохнула, а вздохнуть не могу. Наконец мне это удаётся.

— Добро. — Васютин голос доносится откуда-то издалека. — Давай-ка помогу дойти.

Вот ещё… Пытаюсь подняться, но мой работодатель сам вздёргивает меня на внезапно онемевшие ноги и помогает доплестись до светлицы.

— Спи. Нос высунешь — запру.

И захлопывает за моей спиной дверь. Сознание или подсознание — кто уж там из них ещё не захмелел, не знаю — улавливает только команду «Спи!» и даёт мне точную наводку на кровать. Куда я благополучно и валюсь снопом.

…По голым пяткам тянет сквозняком, и я невольно начинаю шарить в поисках одеяла — прикрыться. В голове не то что туман — какое-то отупение, однако мне удаётся сообразить, что одеяло-то — подо мной, а я сверху и, хоть в каком ты состоянии, а ложиться в чистую постель одетой — нехорошо. По крайней мере, перед тем, как рухнуть, я успела скинуть кроссовки, видимо, машинально. Оттого и стынут ноги. А еще от… Перевернувшись на спину и поискав глазами источник притока воздуха, обнаруживаю оба окна открытыми — вот и гуляет по комнате ночной ветерок, приводя меня в чувство. Но не соображу, сама ли я их открыла, или чья-то добрая душа позаботилась, дабы я прочухалась от холода поскорее?

И вдруг соображаю, что там, во дворе, давно уже кто-то переговаривается. Остаточный шум в ушах частично глушит звуки, и до меня доносятся лишь обрывки фраз.

— …молодец, с одного удара…

— …славно учишь…

— …одно слово — воин растёт…

— Цыц, — низкий голос Васюты перекрывает гудёж. — Спортите мне мальца похвалами. Как учили, так и управился.

— Будет тебе, Вася, — слышится звук шлепка, и ещё один, как будто кто-то с силой огрел другого по спине, но я вдруг понимаю, что на самом-то деле — это дружеское похлопывание. — Малый уже в возрасте, его не спортишь. Что дальше с ним думаешь, в дружину али как?

— Пусть пару квестов пройдёт, сперва со мной, потом один, там и посмотрим. — Голос у моего нанимателя спокоен, как будто он не об опасной экспедиции сообщает, а об увеселительной прогулке. Я ошарашено сажусь на кровати.

Мало того, что пацана учат военному делу, так его ещё и в квест? Он же местный, зачем ему это? Или это вроде инициализации, как в индейских племенах, когда мальчики, взрослея, обязаны были пройти испытание на смелость, отвагу и мужество и только тогда получали и взрослое имя, и статус мужчины? А какой статус получит Ян?

Северного Варвара, кажется, робко подсказывает внутренний голос. Или Воина. Как-то так Гала их обозначила, помнишь? Ты чему там удивлялась — Васютиным шпорам? Клубу по интересам и учебным боям во дворе? Это трактирщик может повстречаться бывший, а Воин — бывшим не бывает.

Сквозняк так и гуляет по полу, но подняться, закрыть окно — неловко, подумают мужики невесть что. Однако ежели они до сих пор на крылечке разбор полётов проводят, то времени с момента, как я заснула, прошло чуть-чуть, а мне сперва показалось, что полночи, не меньше. И как это Васюта так ловко меня загасил? Видать, озаботился, что истерику могу устроить, подстраховался. Ловко это у него получилось, а главное — без побочных эффектов, настойка-то, хоть и моментального действия — недаром её Гала махонькими стопками принимала — но и выветривается из головы быстро. Что самое удивительное — успокоилась я, совсем успокоилась, не иначе, как в состав зелья ещё и пустырник входит. На запах-то он слабоват, другими компонентами забивается, а вот срабатывает быстро.

И голова на удивление чистая. И спать абсолютно не хочется. Перебила сон-то, теперь долго придётся маяться.

Из голосов снаружи пытаюсь уловить уже знакомый Васютин, но хозяин либо примолк, либо отошёл. Да не запрёт же он меня, в самом деле, если я из своей комнаты нос высуну? Невмоготу сидеть в одиночестве и в темноте, на кухне хотя бы светло. Стоит мне подняться, скрипнуть половицей — за окном раздаётся шиканье, и разговор переходит в другую тональность, намного тише. Вот это слух…

Приоткрываю дверь. И впрямь светло, от двух ламп вроде тех, что над крыльцом сейчас светят. Ян ставит стопки чистых тарелок в посудный шкаф, степенный, старательный хлопчик, как будто и не он совсем недавно… Стоп, плохое не поминать. Он оборачивается ко мне обеспокоенно.

— Ты что не спишь? Помешал кто?

Я только головой мотаю.

— Просто не спится. Побуду здесь немного… Скажи-ка мне вот что: завтрак-то у вас в котором часу? В конце концов, — тороплюсь объяснить, — я всё-таки человек нанятый, и раз уж подрядилась — надо отрабатывать, не буду же я всё время разлёживаться.

Он понимающе кивает.

— Встаём-то мы с рассветом, уроки у нас с Васютой. Только сперва печь ставим протапливаться, а уж после уроков что и готовим. Да ты не суетись, твоё время завтра придёт.

— Придёт, конечно, — отзываюсь рассеянно, осматривая полки с крупами. — Только, видишь ли, привыкла я с вечера заготовку какую-нибудь на утро делать, чтобы потом время сэкономить. Может, гречку запарить? Чугунок подходящий найти бы…

Ян снимает с одной из полок увесистый чугунок, с другой — мешок с крупой. В мешке килограмм восемь, навскидку, а парень тягает его как пёрышко. Я бы так не смогла. Мне остаётся прокалить гречу на сковороде, засыпать в посудину и залить кипятком, после чего Ян, подхватив чугун ухватом, ловко водворяет его в печь. И так я бы не смогла, это ж ещё руку набить нужно, чтобы этакий узкий да гладкий черенок в ладонях не провернулся и не ухнули бы на пол каша или щи. А вот Васютин племянник управляется со всем этим хозяйством играючи, даром что квестов ещё не прошёл.

— Всё? — спрашивает. — Больше ничего не нужно?

— Всё, в тепле к утру упреет.

— Ты ж городская, — говорит Ян вроде бы невпопад. — И руки-то у тебя… Что смотришь? Белые ручки-то, не в мозолях, к работе тяжёлой непривычны. Откуда про печь-то знаешь?

Это мне как похвалу понимать, что ли?

— Я, когда маленькой была, часто у бабушки гостила, так у неё такая же печка была, разве что поменьше. Вот и насмотрелась, и кое-что и запомнила.

Ян с каким-то удовлетворением кивает.

— Из нашенских ты всё-таки. Не зря Гала тебя сюда привела. — Он снимает с пояса полотенце, которым, должно быть, подпоясывался вместо фартука, пока мыл посуду. — Раз ничего не нужно — пошёл я. Доброй ночи, Ванесса.

— И тебе доброй ночи, Ян. Спасибо.

Для него день, наконец, закончен, пора и мне на покой.

Но долго я ещё сижу на подоконнике, вглядываясь в ночь и думая горькие думы. И сон, который, наконец, меня смаривает, приносит не облегчение, не отдых, а лишь тоску.

* * *

А потом я просыпаюсь, неожиданно, как будто кто-то тряханул меня за плечо. Полная луна заглядывает в окошко и в комнате светло на удивление, я даже могу сосчитать петли на вязаном покрывале. Нора похрапывает на коврике, а я и не помню, когда она успела просочиться? Тяжко мне, душно. Потираю виски, уж очень в них стучит — и вдруг обращаю внимание на свои руки. В лунном свете кисти бледные, с голубизной, как у какого-то умертвия. Такие же, только с побелевшими лунками ногтей, были у девочки, побывавшей в пасти раптора, и бесполезно было пытаться нащупать на них пульс.

Меня вдруг заливает волной лунного сияния, и вот уже я вся — такого же синюшного оттенка, я чувствую, как леденеют от недостатка крови лицо, кончики пальцев, ступни. Хорошее воображение играет со мной скверную шутку: мне уже кажется, что это у меня самой вспорота клыками грудь, прокушены лёгкие, просто я в шоковом состоянии и потому не чувствую пока боли, но вот-вот начну захлёбываться собственной кровью, булькать и хрипеть, как та девочка, совсем не похожая на Соньку. В сознании вдруг соединяются две действительности. Тело будто зажато в тисках, словно это я вишу куклой в пасти ящера. Мир ужат до размера этих челюстей. Последнее смыкание — и смерть.

Иллюзия настолько совершенна, что я едва успеваю зажать рот руками, сдерживая крик и, скукожившись, глушу его в подушке. Только сейчас я понимаю, как близко ко мне подошла Смерть. Она только выжидает, она держит паузу, уверенная, что я никуда не денусь…

Только что я готова была орать от призрачной боли, что уж говорить о настоящей? Я не пройду Сороковник. Не смогу. Спекусь при первой же опасности, даже не поняв, случайная она или квестовая, и не вернусь домой, и девочки останутся сиротами… Не сдержавшись, всхлипываю. Долго этот плач во мне накапливался — и, наконец, прорвался. Я рыдаю до икоты и, тщетно пытаясь остановиться, прикусываю угол подушки. Встревоженная Нора скулит и пару раз гавкает.

И случается то, чего мне никак не хочется: в дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, входят. Я спешно прячу зареванное лицо в подушку. Судя по тяжкой поступи, это Васюта. Он подсовывает мне под щеку полотенце, подсаживается рядом, приминая перину, гладит мне затылок, плечи.

— Плачь, — говорит просто. — Не держи в себе. Мужики и то орут, так их порой ломает. Плачь, легче будет.

И, словно нужно было его разрешение, я отпускаю себя. До ломоты в висках, до заложенного носа. Скоро становится легче. Отсмаркиваюсь и стыдливо сую под подушку мокрое полотенце.

— Иди-ка ты умойся, — советует Васюта. — А я чайник поставлю. Посидим, поговорим. Да не прячься, что я, баб зарёванных не видел? Иди-иди… — И сам встаёт, чтобы дать мне подняться.

В ванной комнате долго умываюсь холодной водой, но чувствую, что глаза всё равно опухшие. Плевать. Кое-как приглаживаю волосы. Потом спохватываюсь, что из одежды на мне — длинная рубаха, а под ней, кроме меня, почти ничего и нет, стыд-то какой… Осторожно выглядываю. Пока Васюта зажигает свечу и ставит на стол у окна, мышкой проскальзываю к себе.

Беседовать ни о чём не хочется, но одной страшно. Что за притча? Я, вроде бы, уснула нормально, а тут вдруг накатило… На столе мерцают две больших свечи, меня ждёт горячий, чуть ли не кипяток, чай. Стараясь не глядеть на Васюту, беру чашку, обжигаюсь и поспешно ставлю назад.

— Ишь, нежная какая. — Васюта не насмехается, просто констатирует. — Домашняя, мягкая. Одно слово — лапушка.

Уши мои загораются.

— Такой не броньку носить, — продолжает он, — а сарафаны да платья, да платки узорчатые, да пряниками её кормить. А ей вместо пряника — засапожник. Да ещё учить, как с ним работать. Страшно?

— Страшно, — признаюсь.

— Все боятся. И стыдного в этом нет. Только одни хорохорятся да на рожон лезут, тем сразу рога отшибают. А видел я вроде тебя, — он вертит чашку, в его лапищах та смотрится напёрстком. — Баб, правда, не было. Но вьюноши встречались, да и мужи твоих лет, сами хлипкие на вид, пальцем ткнёшь — уже помирают. Ну, думаешь, хорошо, если быстро такой отмучается…

— И что? — мне кажется, что разговор ведётся не просто так.

— И то. Кого-то… — он делает выразительный жест большим пальцем по горлу, — а кто-то, глядишь, и выжил. И откуда чего берётся! Брыкается, так за жизнь свою боится, что со страху-то и жив остаётся. Так что, лапушка, бояться можно. Главное при этом — головы не терять.

Я молчу.

— Смотрю на тебя и думаю, что ты из тех, слабеньких, да удаленьких. Вроде и вежлива, и терпелива, а стержень в тебе есть. Давеча могла спокойно в дому отсидеться, так нет, за мной побежала, за парня новенького просить. Семеро мужиков во дворе, небось, как-нибудь сами управились бы. Почему не ушла, не спряталась?

Угибаюсь к чашке.

— Я ведь неспроста тебе его показал, — говорит Васюта, — чтоб ты видела, как он уходит. Ты это помни, даже если худо совсем придётся. Умирать страшно, больно, но ты потом дома окажешься.

А мне вспоминаются слова Галы: «Я свой Сороковник прошла. Потому что умереть хотела». Изящная, тонкая, хрупкая. Несгибаемая. Пёрла на рожон, а ведь, поди, тряслась, как и я.

— Дома окажусь… А Финал? — спохватываюсь. — В Финале уж… навсегда.

Не могу сказать «погибну».

— А до Финала ты, Ванечка, совсем другой дойдёшь, — спокойно говорит Васюта. — Ты и так уже другая. С каждым квестом человек сильнее становится.

Я… как-то не чувствую себя другой. Вздыхаю. Делаю глоток — и чай растекается огнём по жилам, изгоняя остатки ночного кошмара.

— У тебя в семье воевал кто-нибудь? — неожиданно спрашивает Васюта.

— Деды.

— Оба живые пришли?

— Оба. Правда, один без руки, другой без лёгкого, но вернулись.

— Видишь, вернулись. Сказывала Гала о вашей войне. Думаешь, там легче было? Четыре-то года?

Задумавшись, я отставляю чашку.

«…Самое страшное, что я видел в жизни — чёрное солнце над Днепром. Два дня Днепр кровью тёк.»

Это дед Павел, мамин отец. Мать кое-что записала из его рассказов. До моего рождения он не дожил.

«…И вот волочёт меня эта медсестра-пигалица, а у меня рука на одних сухожилиях болтается, мешает меня тащить. Так она эту руку зубами отгрызла, нож-то потеряла».

Второй дед Павел, папин отец. Его я немного помню.

Люди четыре года под смертью ходили, в глаза ей глядели и — переглядели. Им — не как мне было. Хуже. И не только себя защищали, а тех, кто за их спинами оставался. Четыре года. У меня — всего лишь Сороковник. Фигня какая.

— Молодец, — говорит Васюта и, перегнувшись через стол, осторожно пожимает мне свободную руку. — Думай. Всегда помни, чьих ты есть, предков не позорь. Всегда иди до конца, до точки.

— Ох, — я нервно вцепляюсь в волосы. — Васюта, я вот ещё что спрошу. Ты почему сейчас так быстро появился? Не подумай, что я на что-то намекаю, но ты будто дежурил за дверью с этим полотенцем, дожидался…

И сбиваюсь от смущения.

— В первую ночь всех скручивает. Морок это, Ваня, Миром на тебя напущенный. Одной тебе хуже было бы, потому и ждал, чтобы подойти. — Он встаёт, огромный… надёжный. И я снова чувствую себе маленькой девочкой. — Неделя впереди спокойная, живи себе, приглядывайся. Многому успеешь научиться.

— За неделю-то? — Что-то мне последнее весьма сомнительно.

Васюта вручает мне свечу в литом тяжёлом подсвечнике.

— Со светом посиди. Здесь время другое, Ванечка, иногда день за год покажется, а уж неделя-то… Научишься.

* * *

Раннее утро встречает меня привычно: когтистой Нориной лапой. И кое-чем новым — незнакомыми звуками во дворе. Я прислушиваюсь: как будто тяжёлый предмет тюкается в деревяшку. Негромко звучат два голоса.

Кому ж тут быть, как не дядьке с племянником! Видно, те самые уроки, о которых Ян упоминал. Подбегаю к окну.

Первое, что вижу в отдалении — Васютину спину. Её невозможно не увидеть, она так и притягивает взор. Вот он отвёл руку с копьём назад, над лопатками перекатились тугие комки мышц, другая рука пошла противовесом, корпус слегка откинулся… Копьё, сперва единое с рукой, срывается вперёд и со стуком вонзается в деревянный щит. Муромец, не торопясь, подходит, высвобождает оружие, возвращается. Я спехом отстраняюсь от окна: заметит — ещё решит, что подглядываю. А перед глазами устойчивая картинка: монолиты грудных мышц, плечи — на каждое можно запросто такую, как я, усадить, могучие руки, перевитые жилами, шея, как у быка. Ух, какая шея…

Вот в такую вцепиться бы, повиснуть и не отпускать. Носи!

И это тот самый Васюта, что мне полночи сопли утирал?

Перевожу дух. Мать, неодобрительно вякает проснувшийся внутренний голос, чтой-то тебя с утра не в ту степь понесло. Ты отвлекись, что ли, поди умойся, пока ванная свободна, слыхала вчера — хозяин там плескаться любит? Чай, после тренировки привык водными процедурами заниматься, вот и займёт.

В темпе одеваюсь, умываюсь и выглядываю с кухни во двор уже на законных основаниях: надо бы выпустить Нору. И пользуюсь возможностью ещё немного полюбоваться на бесплатное зрелище. Словно почувствовав мой взгляд, Янек оглядывается, машет мне, затем кивает на собакина: мол, пусть побегает, приглядим. Ага. Ныряю за дверь. Щёки горят.

И ничего удивительного, что меня так заводит, огрызаюсь запоздало. От физиологии никуда не деться. Столько лет одна, что сердце обмирает от одного вида такого вот… ух, как я понимаю Галу…

Вдох, выдох. Сердце тоже мышца, её можно успокоить и расслабить. Можно воспользоваться нехитрым визуальным приёмом: повесить воображаемый замок, замкнуть на два оборота и выбросить воображаемый ключ в воображаемую реку.

Вот так. Там их, замков, много: одним больше, одним меньше… Уже спокойно возвращаюсь к дверной щёлочке.

Щитов с мишенями во дворе два. Один для копья, другой для дротиков — стало быть, Янкин полигон. Пацан, как и дядечка, обходится без рубахи, и, хоть с виду тощенький, а уже кое-где обрастает, обрастает мышцами. Дротики поменее копья, летят дальше. Прикинув на глаз расстояние полёта и силу замаха, я впадаю в уныние: пара таких бросков, и вывих плеча мне обеспечен. Нет, дротики — не моё, лучше и не примеряться.

Пойду-ка, насчёт завтрака похлопочу, ведь придут сейчас голодные копейщики, им чайку с сухариком не предложишь. Правильно я вчера с кашей подсуетилась. Тут, наверное, почти как у Гоголя: «У меня, когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся!», аппетиты у всех здоровые, диетами не испорченные. Такую массу мышц чем-то надо поддерживать. Работающую массу, между прочим, жирком не заплывшую… Что это там вчера на крыльце про дружину толковали?

Печь вытоплена, дрова прогорели до угольков, чугунок с упаренной за ночь гречкой заботливо сдвинут на край плиты. Это во сколько же ребята просыпаются, если и по хозяйству успевают, и по воинским делам? Сдаётся, пораньше рассвета. Входит Васюта и сразу заполняет собой полкухни. Рубаха небрежно перекинута через плечо. Глаза у меня уже привычно округляются.

— Доброе утро, мальчики, — говорю, спохватившись. Почему у меня вырывается это «мальчики» — не знаю, но им нравится. Скромно опускаю взор.

— Доброе, — гудит Васюта, и, проходя в ванную, вопросительно поднимает брови. Как, мол, оно, после вчерашнего? Я киваю, слегка прикрыв глаза. Нормально, мол. Порядок.

— Доброе, — почти баском отвечает Янек. Он — к рукомойнику, плещется, фыркает. Усаживаю их завтракать и делаю вид, что не замечаю невесть откуда взявшегося третьего стула. Щедро сдабриваю кашу маслом, добавляю ломти баранины. Ишь, как мужички натрудились с утра, сейчас им всё впрок пойдёт! Они по-прежнему обнажены по пояс (видать, дома не зазорно), с полотенцами на шеях, как после бани.

— Красивые вы мужики, — говорю, не сдержавшись. — Вот кому счастье-то достанется…

Васюта шутливо пинает племянника.

— Слыхал? Это она про меня сказала!

— Нет, про меня! — Янка краснеет от удовольствия. — Ванесса, я ведь тоже красивый?

Васюта делает страдальческое лицо.

— Красавец писаный, — говорю серьёзно. — А молодец-то какой, через год-другой тебя ещё перегонит!

И видно, что мои слова приятны обоим.

— Всё собрала? — неожиданно спрашивает Васюта.

— Вроде, всё… — Я в недоумении оглядываю стол. Чугунок с кашей, две миски, ложки, крынка с молоком, кружки… Что ещё?

— Себе-то миску поставь, хозяюшка. Без тебя не начнём.

Янек прячет улыбку. Я понимаю, что вопрос не обсуждается.

Видимо, я угодила, потому что оба сидят довольные, как коты в сметане, и уходить по своим делам им явно не хочется.

— Добро, — говорит, наконец, Васюта. — Что на обед думаешь? В леднике у меня говядина, хоть на борщ, хоть на горячее, баранов пара; сходишь, посмотришь. Да сама ничего не тягай, нас зови, кто ближе.

Мы переходим к обсуждению дневного меню. Завтрак-то я одолела, а вот к обеду придётся особо расстараться, с учётом столующихся у Васюты сотоварищей. А-а, где наша не пропадала! Как-нибудь отдежурю у плиты, это не квартальные отчёты верстать, когда над потерянной цифрой полдня сидишь до рези в глазах. Муромец проводит меня по всем кладовкам, схронам и заначкам. Нора следует за нами по пятам, обнюхивая новые местечки, и время от времени ей перепадает толика внимания от хозяина, так что я начинаю понемногу ревновать. Нет, ей-богу, пусть своего Хорса по загривку треплет!

После обхода выуживаю из Янека всё, что касается русской печки. Это ж я только хорохорилась, что всё о ней знаю, а на самом деле боюсь, что детских обрывочных воспоминаний не хватит. Основные принципы оказываются просты и прочно вплетаются в мою уже имеющуюся основу. Печь протапливают с утра и с таким расчётом, чтобы за час-полтора дрова прогорели до угольев, при этом нужно точно знать меру, чтобы заложить дров в самый раз: и не переборщить, иначе вместо равномерного нагрева варево выкипит, и так рассчитать, чтоб угольного жара хватило бы не меньше, чем до обеда. Собственно, как раз к обеденному времени и готовятся все блюда. Сперва специальной лопаткой угли сдвигаются по краям, освобождая разогретый под, на который и ставят ухватом и чугуны, и жаровни, и кастрюли. Чуть ближе к угольям подвинешь посудину — доведёшь содержимое до кипения, на середину — будет томиться. В общем, понятно. Жарковато только.

— Только доверху воды не наливай, — предупреждает Янек. — Начнёт кипеть — будет выплёскиваться. И блинов поставь, что ли. Вчера и не мотанулись, сразу расхватали.

Ладно, ребятки, будут вам и блины. Мы ещё вам пару курёнков неплохих потушим, в сметане…

В общем, пока обед поспел, спина моя привычно ныла. Присев на стульчик, я полюбовалась, как Янек без особого труда вытаскивает очередной чугунок, гусятницу, кастрюлищу с борщом и по достоинству оценила, от какого тягла меня разгрузили. Спина пройдёт, а так вот обходиться со мной, как с королевишной, вряд ли ещё где будут.

Выйти обедать со всеми я отказываюсь наотрез, но Васюта решительно подталкивает меня к общему залу.

— С людьми живёшь, лапушка, — выговаривает он, — уважь и дай им себя, как хозяйку, уважить. Ты ж для нас стараешься!

Гостей я разглядываю с тайным восхищением. Кто ж их таких понарожал? Все под стать хозяину, аж скамейки под ними гнутся. Я щедро наполняю миски, стараясь удержать в памяти имена: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья… Надо бы вызнать потом, откуда они, здесь, русичи, не компьютерной же игрой их сюда затянуло?

И, похоже, хаживали сюда не только пообедать, но и «за жизнь» поговорить. Трапезничали не спеша, с разговорами, но всю мою стряпню до крошечки подобрали. Уважили. Беседы их были мне неинтересны, и я слушала вполуха, а потом ещё и отвлеклась.

Потому что эта Нора…

Бесстыдница с самого начала вместо моего колена пристроила морду на Васютино, и глядела, как всегда, умильно и предано, а ей в ответ выбирались лучшие куски.

Это за что же меня так позорить? Выходит, я совсем её не кормлю? И можно кого-то другого лапой трогать?

К концу обеда я не выдерживаю.

— Нора, как не стыдно! Пару раз тебя погладили, а ты уже чужому мужику в глаза заглядываешь!

— Ну, так… — Васюта, не торопясь, отщипывает кусок хлеба.

— Да не ест она хлеб!

— …это у тебя не ест, — спокойно говорит он. И наглая морда с удовольствием чавкает с его руки, виновато кося на меня карим глазом. — Ты ей просто завидуешь.

— …???

От возмущения я не нахожу, что ответить. И рука с полотенцем взмывает сама собой. Но вдруг мне вспоминается вчерашний разговор на крылечке, моя заступа за Хорса… и я понимаю, что меня элементарно развели. Давясь от смеха, шлёпаю Васюту по спине, не пропадать же замаху.

— Ох, и тяжела у тебя рука, лапушка, — усмехается он. Перехватывает полотенце, тянет на себя.

— Васюта, отдай! — я все ещё улыбаюсь во весь рот. — Да что тебе сделается, здоровому такому! И не называй меня больше лапушкой, пожалуйста!

Глаза у него смеются.

— А как же называть? Лапушка и есть!

И тут наши гости начинают этак сдержанно пофыркивать. Это ж я о них совсем позабыла в праведном своём гневе! Нечего сказать, устроила представленьице…

Ну, Нора. Попросишь ты у меня косточку. Лучше Хорсу отдам, он-то оценит. А эти тяжеловесы… и этот, который тут главный… Бесстыдники!

«Этот главный» провожает гостей до порога, и чтобы лишний раз никому не показываться на глаза, я живо переключаюсь на сбор посуды. Нора суется ко мне, к вернувшемуся хозяину и, наконец, понуро плетётся на кухню.

После обеда у мужчин «тихий час». Совсем как в деревнях. Их с Яном комната наверху, в мансарде, и пока мужики разговаривают разговоры с подушками, я собираюсь потихоньку кое-что выяснить.

Мишени убраны в небольшой сарай рядом с дровяным. Сарай не заперт. По-видимому, репутация Васюты позволяет обходиться без замков вообще, либо… и не нужны они, замки. Я вспоминаю слова Галы о заговорённых оградах. К этому дому она наверняка ручку приложила, недаром отзывалась с такой гордостью.

Щиты прислонены к стене. Вдоль противоположной — широкий верстак, над ним полки с инструментом… ну, это нам без надобности. То, что я ищу, должно быть где-то рядом. Янка прошлый раз обернулся с дротиком быстро, так что наверняка оружие, даже учебное, хранится так, чтобы всегда быть под рукой.

Вот же оно, в углу за дверью, Васютино копьё! Мне до почесухи хочется рассмотреть его поближе, прикинуть на вес. Оно летало у Васюты метров на десять, с виду руку не оттягивало, но и пёрышком не казалось. Интерес у меня чисто познавательный.

Потемневшее древко намного выше меня ростом, почти два метра в длину. Я провожу ладонью по тёплой отполированной поверхности, по верёвочной обмотке в центре… это чтобы руки не скользили… до стального ромбовидного наконечника, вырастающего из деревянного навершия. Пробую приподнять. Моего обхвата пальцев едва хватает, чтобы обхватить древко. С уважением водворяю на место. Килограмм восемь, не меньше. И разработчики Дьяблы ещё предлагают амазонке колющее оружие, как основное?

Не представляю, как изящные полуголые создания, коими изображают воительниц, могли бы орудовать таким вот копьецом. А если рассуждать логически, настоящие амазонки — ну, пусть богатырки, как их тут называют — хрупкими быть не должны. В реальный бой не сунешься в бикини, даже в стальном, нужна «бронька», как говорит Васюта, а это — килограмм десять-двенадцать веса, а то и больше, с учётом того, что все эти поножи, поручни, наплечники сделаны из высококачественной стали. Плюс оружие. Здешний меч, из тех, что я видела в оружейных рядах — потянет на пять-шесть килограмм, короткий, конечно, легче, но железо есть железо. Щит опять таки, шлем. В общем, модельной внешности амазонка от такой тяжести рухнет и не поднимется, если только выползет. Чтобы легко и непринуждённо таскать на себе всю эту амуницию, нужно достаточно плотное телосложение и крепкий костяк. Как раз то, о чём говорил вчера Васюта.

…Слишком часто я в последнее время краснею. Ладно, девушка, не смущайся, а прислушайся к тому, что бывалый человек сказал. Широкую кость отметил, между прочим, не комплимента ради, а реально оценил возможности.

Значит, у меня действительно какие-то шансы есть. Значит, могу.

Давид победил Голиафа камнем из простенькой пращи. Пастушок вряд ли за всю свою жизнь держал в руках более серьёзное оружие. Янек вот… чем не пример, не взрослое копьё от наставника получил, а его облегчённый, подростковый вариант. Значит, и мне надо выбрать, чему я смогу выучиться за оставшиеся дни, найти умение по себе, чтобы не надорваться.

Вспомнив о Яне, перехожу к дротикам. Эти легче копья, короче. Взвешиваю на руке: всё равно тяжело. Припомнив движения Янки, пробую сымитировать бросок… Что-то не так. Вздохнув, ставлю на место. Лук, что ли, попробовать?

Из пневматики я в своё время стреляла неплохо, была у нас в семье фамильная черта: природная меткость. Но с пятого класса пришлось надеть очки, они искажали угол между мушкой и целью, и стрельбу пришлось забросить. Однако не требуется же от меня белке в глаз стрелять! Хотя бы попасть в достаточно крупную цель, ранить, обездвижить, — уже хорошо.

Несколько луков висит на дальней стене сарая, там же — колчаны со стрелами. На последнем Русборговском фестивале нам с девочками выпало немного пострелять, и теперь я старательно припоминаю подробности инструктажа.

Так. Вот эти стрелы не берём, они с какими-то серповидными наконечниками. Похоже, резательные. Эти… не знаю, наверное, боевые: наконечники широко раскрыляются, зазубрены, а как я их из мишени вытаскивать буду? Вот эти больше похожи на учебные: наконечник узкий, оперение попроще. Пять штук хватит. Как начнут «в молоко» уходить, ещё за ними набегаюсь.

Луки. Один высокий, длинный, по типу новгородского, самый простой. Натяжение тетивы такое, что и ребёнок справится. Но мне нужно посолиднее, чтобы сразу привыкать к серьёзной стрельбе. Вот, композитный, кажется. Посмотреть?

Я протягиваю руку.

— Этот не бери, — говорит Васюта. Дёргаюсь от неожиданности. — Ты же левша наполовину. Возьми соседний, у него прицел под левый глаз.

И давно он тут?

Васюта легко подхватывает один из щитов. Бросает мне на ходу:

— Нарукавник найди на себя, из Янкиных.

Выбрав из кожаных нарукавников подходящий, я, подхватив оружие со стрелами, припускаю на стрельбище.

Васюта уже установил во дворе щит, отмерил расстояние, бросает на траву плашку.

— С десяти шагов начнём. Не заступать. Ян, иди сюда!

Серьёзен и собран, как будто это не он с полчаса тому назад у меня полотенце отнимал и лапушкой называл. Пока Янек бегает за своим луком, поясняет:

— Он у нас скрытый левша, как и ты. Стойка при этом другая, чем у правшей, желобок для прицела справа. За Яном будешь повторять.

Янек принимает стойку: ноги на длину шага, одна за одной, корпус развёрнут в профиль, как на египетских рисунках. Легко вскидывает лук, стрела на уровне глаз, два пальца оттягивают тетиву, та звонко щёлкает по нарукавнику. Попадание точно в центр малого круга.

— Повторяй, — говорит Васюта. Я обречённо смотрю на него. — Сама ж выбрала.

Лук далеко не пушинка, оттягивает руку. После того, как новоявленный учитель корректирует мне стойку, все силы уходят на то, чтобы её сохранить. Первая стрела позорно срывается и тыкается в землю в двух шагах.

— Бывает, — равнодушно отмечает Васюта. — Не отвлекайся, потом сразу все подберёшь.

Прицеливаюсь во второй раз, оттягиваю тетиву… хорошо оттягиваю, сильно, и вдруг представляю, как она сейчас хлестнёт — и вопьётся мне в руку, рассекая кожу.

— Ой, — говорю и непроизвольно ослабляю натяг. Стрела уходит в «молоко».

Янек тяжело вздыхает. Мол, что с неё возьмёшь…

— Дура, — беззлобно говорит Васюта. — У тебя ж нарукавник!

Я смотрю исподлобья. «Лапушка» мне как-то больше нравится. А он ещё и при Янке обзывается.

Наплевав на стойку, становлюсь, как мне удобно. Натягиваю до упора. Счас я вам покажу! Да пусть хоть в синее небо уйдёт, лишь бы пар выпустить.

— Эй, эй, — встревожено дёргается Янек. Но я уже спускаю тетиву. Стрела пробивает щит на ладонь от Янкиной. И увязает наполовину.

— Ой, — снова сконфуженно говорю я.

Васюта крякает, передвигает плашку дальше. Янек озадаченно чешет затылок.

— Пятнадцать шагов, — говорит Васюта. — Моих. Заступать не смей. Стойку держи, как можешь.

Я плетусь на новую Голгофу. Вздохнув, пытаюсь прицелиться. Руки дрожат.

Сейчас он меня опять дурой назовёт. Не расслабляйся, Ванька.

Намеренно опускаю лук, даю рукам полминуты отдыха. Стойка. Прицеливаюсь тщательно. Стрела уходит в край щита. Янка подаёт мне ещё одну.

— Не выцеливай, — шепчет он.

Снова вскидываю лук. Железными пальцами Васюта едва не выворачивает мне плечи, правя. Я мысленно протягиваю траекторию к ярко-красному оперению Янкиной стрелы, — и вновь попадаю на ладонь рядом.

— Стрелы собирай, — командует Васюта.

Руки у меня трясутся, и хорошо, что можно передохнуть. Оглядываюсь, куда бы положить лук; Янка молча у меня его забирает. Свой он уже держит за спиной, зацепив тетивой за грудь. Две стрелы я подбираю с земли, две кое-как выдёргиваю из щита. Последнюю, утопленную почти наполовину, Васюта вытаскивает пальцами, слегка расшатав, как больной зуб.

— Становись, — командует он.

И никаких сантиментов. Натаскивает меня наравне с Яном. Да и правда, сама напросилась, никто меня в оружейный сарай насильно не тащил.

А если бы потащил, вдруг думаю, сильно бы я сопротивлялась? И мысленно вешаю на сердечную мышцу ещё один замок. Клац!

Дура.

…Никогда бы не подумала, что тренировки — столь тяжкий труд. Рубаха на мне взмокла аж на животе. После пятнадцатого выстрела Васюта, наконец, сжалился.

— Хватит на сегодня. Оружие прибери.

Я добралась до кровати и рухнула. Минут через пять поняла, что если не встану сейчас, не сделаю этого никогда.

Спину сводит судорогой. Двигаю лопатками, пытаюсь потереться о дверной косяк — сама-то не могу массировать, не дотянусь! и решаю: будь что будет, а ванная сейчас моя. Всех разгоню. Вот только рубаху свежую достану, на смену. Тяжёлая крышка укладки едва не выворачивается из-под ослабевших пальцев. Неловко ткнувшись рукой в груду материи, почувствовала что-то твёрдое там, в холщовых и льняных недрах.

Пошарив, выуживаю на свет ларчик… нет шкатулку! Большую, как моя домашняя, для рукоделья. Ух, ты! Моя-то дешёвым гобеленом обтянута, а эта — из бересты, а на крышке — женская фигурка держит в поднятых руках стилизованные колоски, а за спиной у неё кружит солнышко-свастика. Макошь, покровительница всех женских рукоделий, как в нашем деле без неё? Откидываю крышку.

Так и есть, рукодельная! Вот только всё в ней перемешано — нитки, иголки, крошечные ножницы, лоскуты, и бусины. Зато будет, чем заняться вечерами. Ежели Васюта, конечно, позволит, шкатулка-то не иначе, как сестрицы покойной, тут без его разрешения не обойтись.

— Васюта, — заявляю, входя на кухню. — Чур, ванна моя! Никого не впущу, ни живого, ни мёртвого!

К моему удивлению, он не возражает.

— Я тебе уж воды налил. Горячо, смотри, не выскочи. И травок добавил, попарься; спину, поди, ломит.

…— Оу! — подвываю минуту спустя, выскакивая, как ошпаренная, из воды. — Васюта-а-а! Ты что, сварить меня удумал? Только не вздумай заходить! — добавляю поспешно, потому что он ужё суётся в дверь. — Ничего себе — попарься! Сразу бы в кастрюльку посадил, да на огонь, чего уж там!

— А ты потихоньку, — советует он. И чувствую по голосу — ухмыляется. — Привыкнешь. Мне-то ничего…

— Тебе ничего, — ворчу, окуная на пробу в воду палец и добавляя холодной. — У тебя шкура вон какая толстая, а я существо деликатное, нежное. — Вздохнув, сажусь на край ванны. — Ты сам-то здесь помещаешься? Не тесно?

За дверью смешок.

— Ещё и для тебя место останется.

— Уйди, ирод, не подслушивай! — я швыряю в дверь полотенцем. Опускаю ноги до колен. Горячо, но уже можно терпеть. Немного погодя опускаюсь полностью… почти полностью, улечься не получается — ногам не во что упереться. Рост-то у меня не Васютин! Кое-как пристраиваюсь, опершись спиной о бортик. Всё равно хорошо, хоть и не дома… Минут через десять Васюта деликатно стучится.

— Ты там жива ещё?

— Нет! Как раз вкрутую сварилась. Васюта, а у тебя в укладке шкатулка рукодельная, можно ею пользоваться?

Молчание.

— Эй!

— Какая она из себя? — спрашивает Васюта. Конечно, мужики такие мелочи не помнят.

— Такая… не маленькая, из бересты, с Макошью на крышке. Внутри всякие ниточки, клубочки…

— С Макошью? Узнала? Бери. Полотенце-то дать? — спрашивает он.

— Да… ой, нет! — я вспоминаю, что полотенце у самой двери, брошенное. — Сама возьму. Хитрый какой нашёлся.

Пар наполнен ароматом лаванды, тело моё бел… красное, распарено, размякло, вылезать не хочет. Не заснуть бы, а то нахлебаюсь…

Вечером мы жарим цыплят на вертеле. Цыплятки крошечные, на один зуб. Васюта считает это баловством, мол, хватит с мужиков индеек, но я возражаю. Большие птички сойдут, как основное блюдо, но быстро остынут, а маленьких мы замаринуем в медовой заправке и по ходу будем готовить и подавать горячими.

…Из любопытства заглядываю в зал. Он полон; ставни, как обычно вечером, прикрыты, но уже горят ровным светом масляные светильники. Гул голосов, треск костей на зубах… Говорила я, понравятся им цыплята. Выхожу на крылечко подышать, на белый свет полюбоваться.

И минуты не проходит, как сзади меня облапливают ручищи не менее Васютиных. Потеряла бдительность, блин.

— Ох и сударушка! — шепчут пьяненько в ушко, — пойдём, что ль, помилуемся…

В иное время я бы завизжала. Но дневные занятия как-то резко повысили мою самооценку. И я, не оборачиваясь, без замаха, но достаточно сильно тычу локтём в чей-то живот. Попала.

— Уйй, — отзываются за спиной жалобно. Поспешно оборачиваюсь. Кто ж такой прыткий? Держась за живот, согнулся пополам здоровенный парень, морщится, бедненький. А я виновата, что такая маленькая, но сильная? Мой локоток ему, должно быть, в солнечное сплетение заехал. Болевой центр, знаете ли…

— Ну, ты, — решительно упираю руки в боки. Парень с трудом разгибается, и я вдруг вижу, что годков-то ему не особо много, хорошо если семнадцать-восемнадцать. Он просто вымахал под два метра. — …дамский угодник, — продолжаю, охолонув. — Руки-то не распускай! Смотри, куда лезешь, нашёл «сударушку»! Я ж тебе в тётки гожусь!

Хотела сказать — «в матери», но постеснялась. За спиной охальника как из-под земли вырастает мужичок постарше, придерживает младшего за плечо:

— Прощенья просим, сударыня. Молод, глуп. — И что-то быстро шепчет оболтусу. До меня доносится: «На Цветочной улице… своими собственными ручками… как на рогатину». Ага. Слава моя бежит впереди меня.

Моя жертва трезвеет на глазах, даже становится жаль. Красавец, глазищи зелёные, кудри золотом покрыты, веснушечки милые… Просто Аполлон местный. Сплоховал ты, парниша.

— Прощенья просим, сударыня, — он истово кланяется. — Не досмотрел. Больше не повторится.

— Прощаю, — говорю смягчившись. — Иди уж…

Он деревянно поворачивается и скрывается за дверью.

— Не серчай, — добавляет его заступник. — Девками Петруха набалован, вишь, красавчик каков? Они на него как мухи на мёд… Бить-то не будешь? Его твой Васюта счас и так приложит…

Я готова схватиться за голову. Да что они тут из меня монстра какого-то делают? Скоро мной детей пугать начнут?

Минуточку. Мой Васюта? Эй!

… Бить его он не стал, просто вывел за ухо на крылечко. Велел посидеть, подумать. Это мы с Хорсом уже из-за угла подсмотрели; соваться в зал я не рискнула.

— Видишь? — шепчу Хорсу. — Смотри, дамский угодник! А то налетишь вот так, не знаючи.

Он снисходительно чихает.

* * *

Работа закончена, я открываю на кухне окно: упарилась. На соседней улице тренькает… гармошка? Баян? Янек ушёл послушать старших, и я остаюсь одна. Извлекаю из укладки заветную шкатулку, устраиваюсь ближе к свету и начинаю разбирать доставшееся добро. Прощёная Нора спит под столом.

Тишина вкупе с непривычным одиночеством давят на уши. Люблю быть одна, но когда что-то делаю, на кухне или за пяльцами, напеваю, чтобы не скучать. Голос у меня небольшой, камерный, сгодится разве что для самодеятельности или уютного домашнего концертика, но достаточно приятный.

Я сортирую нитки по цветам и мурлычу негромко, в тему.

Снова замерло всё до рассвета,

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,

Только слышно — на улице где-то

Одинокая бродит гармонь.

Потому что действительно бродит, да не частушки какие-то выписывает, а красивую мелодийку, пусть и незатейливую.

Акустика на кухне хороша. Стены в рабочей зоне выложены камнем, звук уходит вверх и резонирует с обитой металлом крышей, там, где вытяжка. Мне самой нравится, как звучит мой голос.

То пойдёт на поля, за ворота,

То обратно вернётся опять, —

Словно ищет в потёмках кого-то

И не может никак отыскать.

Песенка проста, но я обожаю её в исполнении Хворостовского. И в невольном подражании добавляю этакие бархатисто-оперные тона.

Веет с поля ночная прохлада,

С яблонь цвет облетает густой…

Ты признайся — кого тебе надо,

Ты скажи, гармонист молодой.

Может, радость твоя недалёко,

Да не знает — её ли ты ждёшь…

Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,

Что ж ты девушкам спать не даёшь?

Наверное, про какого-то там Петруху. Обрываю куплет, потому что слышу шорох за окном и деликатное покашливание.

— Хозяюшка! — в оконном проёме появляется бородач. А, Петин заступничек! — Ещё можешь?

— Тьфу на тебя! — Я даже шарахаюсь. — Ты что, подслушиваешь?

— Не, вышли с ребятами подышать, с крылечка услыхали. Голос больно душевный, наши бабы так не выводят. Спой ещё, а?

— Будет с вас. — Я недовольна. Как бы Васюту не вывести из себя. То Петруха этот пристал, то спой им… Подумает, что я клиентов чем-то приваживаю, только этого не хватало!

— Спой!

— Иди-иди, — решительно захлопываю окно перед его носом. — Концерт по заявкам им подавай!

И вообще, пора к Гале. Чтоб до ночи обернуться.

Вскоре заявляется и Васюта. Смущённый. От него немного пахнет вином.

— Ванечка, спела бы ты для ребятушек. Они ж в походах годами женского голосу не слышат…

— Годами… — якобы недовольно прерываюсь и закрываю шкатулку. С другой стороны, мне приятно. — А кто меня вчера в зал не пускал?

— Так нынче другое дело. Одного отшила — другие не пристанут. Зауважали тебя, лапушка.

— Вот сейчас как дам больно… Какая я тебе лапушка?

Он улыбается, смешливо морща лоб. В тёмных глазах пляшут искорки. Так же улыбаясь, обнимает за плечи и тянет за собой в зал. Что, вопрос не обсуждается?

— Для тех, други, кто здесь недавно — вот хозяйка моя, госпожа Ванесса, прошу любить и жаловать. И не обижать, ручка у неё тяжёлая.

— Да уж, и локоток не из лёгких! — поддакивает кто-то из-за ближайшего стола. — Видели уж…

Ах вы, ироды! Клоун я вам, что ли?

Пока я размышляю, а не двусмысленно ли для здешних мест звучит «Хозяйка моя», мне освобождают лавку. И протягивают… гитару? Я с радостью хватаюсь за гриф.

— А это здесь откуда?

— Инструмент иномирный, — с важностью поясняет сосед. — Был тут у нас один из пришлых, потом к князю в дружину ушёл, а гитару оставил. Отпелся, голос сорвал. Мы бы и сами попробовали, — он смущённо косит на свои ручищи, — да повредить боимся.

Кто-то из попаданцев умудрился перенестись даже с гитарой.

— Давно он здесь? Пришлый? — интересуюсь, подтягивая струны. Колки скрипят, надо поискать, чем смазать. — Ушёл, поди, не меньше года, вон струны как провисли. Жаль, камертона нет.

— Точно, с год. Сороковник прошёл и решил остаться. Романтика, мол, а дома никто не ждёт…

Романтика. Кожаные куртки, брошенные в угол… Ка-Эс-Пе-шник или турист. А гитара хорошая, из бывшего ГДР. Заглядываю в круглое отверстие, где ещё сохранились остатки фабричной этикетки — так и есть, «Резоната». И ласково оглаживаю корпус.

— Лак потрескался, — говорю. — Эх, мужики, у вас даже гитары боевые.

Петруха собирается встрять явно с какой-то пошлостью, но его одёргивают. Всем интересно.

Господи, ну, как дети малые. Незаметно их рассматриваю. Нет здесь сусальных картинных богатырей с огнём в глазах и седыми растрёпанными бородами. Есть здоровые крепкие ребята, и бритые, и бородатые, от обычных нашенских крепких парней не особо отличающие, разве что плечи немного шире, ростом немного выше, душой попроще, без закидонов и распальцовок. Возрастной диапазон от восемнадцати до сорока-сорока пяти. Отцы и дети.

И, откровенно говоря, мне они очень нравятся. Со своими строгими моральными устоями, немного смешными мне, как дитяти своего времени. С весёлыми бесенятами в глазах. С уважением ко мне, ба… женщине и окоротом распускающих руки Петрух. Отчего-то мне кажется, что ежели бы я не шарахнула ухажера, ему бы и так недолго пришлось меня лапать. Ладно, Муромцы, спою, чего уж.

Слушают они заворожённо. А смотрят-то как!

Я пою казацкие: «Ой, то не вечер, то не вечер!», «Любо, братцы, любо».

Я пою «Белой акации гроздья душистые».

Я пою Гамзатовских «Журавлей».

И случайно вижу Петруху. Одно ухо у него покраснело и заметно оттопырилось, глаза, зелёные, как первый берёзовый лист, наполняются слезами. Какой же ты Аполлон, умиляюсь я, ты самый настоящий Лель, пастушок былинный. Ну, Лелюшка, придётся тебе показать, каково это — растревоженным тобой девкам. А кто не любит слушать про любовь?

И завожу последнюю.

…Ромашки спрятались, поникли лютики…

Когда застыла я от горьких слов.

Зачем вы, девочки, красивых любите?

Непостоянная у них любовь…

Отец мой очень любил эту песню, хоть и бабскую.

В отдалении, столика через два, незнакомый златокудрый красавец, разодетый, как английский лорд, строчит карандашиком в книжечку с золотым обрезом. Слова, что ли, записывает? Вскидывает на меня большие голубые глаза и чуть улыбается. А у меня так и проходит тёплая волна по сердцу.

Да что это со мной сегодня? Что я — как девочка, глаз от мужчин отвести не могу? Не по возрасту, вроде бы…

— Всё, ребята, — решительно отстраняю инструмент, — хорошего помаленьку. Меня Гала ждёт.

Петруха срывается с места.

— Дозволь, провожу. Время-то позднее!

Вопросительно гляжу на Васюту. Он усмехается, косит на Петрухино ухо.

— Правильно, пусть проводит. Темнеет уже.

* * *

…— Что это? — спрашиваю поражённо.

Хрупкое тельце девочки едва проглядывается сквозь прозрачный кокон. Словно гигантская куколка обмотана толстыми нитями густо-вишнёвого цвета. Поверх кокона иногда простреливают искры.

Гала почему-то пристально всматривается в меня, прежде чем ответить.

— Считай, что это аналог барокамеры. Регенерирует она там помаленьку. Посмотрела? Давай, подруга, иди, ко мне придут скоро.

Я немного шокирована, но успеваю отдать плоскую бутылочку.

— Васюта просил передать, сказал, тебе для какого-то лекарства нужно.

Она болезненно морщится.

— Благодари. Скажи — вовремя. И послушай…

Она отводит глаза.

— Дня три ко мне не приходи, — говорит сухо. — Депрессняк у меня. Не хочу никому на глаза показываться и видеть никого не хочу, иначе наговорю лишнего. Поняла?

Поняла, чего ж непонятного. Сама, бывало, через это проходила.

— Да всё нормально, Гала. Прости, что дёргаю.

…Какое всё-таки удобство идти с провожатым!

Васютина рубаха красивыми складками облегает мои пышные формы и я не раз замечаю плотоядный огонь в глазах встречных мужеского полу. Особенно сынов Востока. Однако наличие моего спутника пресекает попытки познакомиться ближе. Был бы вместо него Хорс, шарахались бы не меньше.

На крылечке я благодарю Петруху и собираюсь уходить. Он мнётся.

— Госпожа Ванесса, дозвольте слово молвить!

Мне смешно.

— Ну, дозволяю. Молви!

— Ругают меня, мол, по девам бегаю. А мне всех их жалко, я их честно люблю… — У самого глаза ангельские, с поволокой; и девы его, видать, тоже крепко любят. — Я вот слышал, предки наши на нескольких женились, а не можно ли и мне так?

В нашем мире у некоторых племён было такое, а вот там, откуда эти русичи появились? Но ведь надо ответить этому телёнку, да так, чтобы потом родители его высокоморальные меня в землю не закопали.

— Настоящий мужчина, — говорю, и приставляю пальчик к голове его ангельской, — должен любить только двоих женщин. Двоих. Свою мать, — и мать своих детей. Понял, Лельчик?

И стучу в лоб, как бы вбивая установочку.

Он ошалело глядит на меня.

— А откуда… Меня ж так только мамка прозывает…

— Сердце подсказало, — отвечаю в тон. — Все мы — чьи-то мамки. Иди уж, Лель.

Он кубарем скатывается с крыльца, спешит обдумать новую для себя истину, я же встречаюсь с задумчивым взглядом Васюты.

Ещё один день отгорел…

Среди ночи меня снова накрывает паническая атака. Я сжимаю зубы. Не поддамся. Нужно просто чем-то отвлечь себя. Открываю окно, вздрагиваю от ночного холода

Издалека слышно нестройное пение. Несколько мужских голосов с чувством выводят:

— Зачем вы девочки, красивых любите?

Непостоянная у них любовь…

Губы невольно разъезжаются в улыбке. Дорогие мои мужики. Русичи. Родненькие.

Я буду варить вам щи и каши, печь пироги и квасить капусту. Я буду петь, сколько попросите. Я буду учить вас уму-разуму, сколько захотите. Только не меняйтесь. Оставайтесь такими же, в этом жестоком, жестоком, жестоком Мире.

Глава 5

— Васюта, — говорю я убито, — у тебя, может, прекрасная лошадь…

— Это конь! — багровеет он.

— … и вся на тебя похожа, — пропускаю мимо ушей его замечание, — но только я её очень боюсь. — Или я с неё хлопнусь, шею себе сломаю, или помру со страху. Лучше прибей меня сразу, чтоб не мучилась.

Он уезжает злой, как чёрт. При этом умудряется так развернуться, что из-под копыт его монстра летят вывороченные комья глины величиной с тарелку. Хорс сердито рыкает вслед.

Я понуро бреду в дом. Янек подхихикивает.

— Что?! — поворачиваюсь я к нему. — Что опять не так?

Тот уже хохочет во весь голос.

Наконец объясняет: воинского коня следует называть только конём, пусть он и лошадь. Я недоумеваю. Почему?

— Ну… Конь он и есть конь. Жеребец, — объясняет Ян, и в глазах его пляшут весёлые Васютинские искорки. — Зазорно воину на лошади-бабе ездить.

— А-а, — усиленно соображаю. — Очередная ваша мужеская заморочка… Всё равно не понимаю.

— И понимать нечего. Просто запомни.

… Нет, начиналось всё неплохо. С утреца, налюбовавшись на атлетические игрища во дворе, я накормила своих… н-да, пусть будет так, своих мужиков завтраком и занялась заготовкой к большому обеду. Была у меня задумка поставить тесто для пирогов, и я всерьёз обдумывала, сделать ли мне открытый или закрытый пирог, с капустой или с яблоками, с грибами или с мясом… А может, кулебяку на четыре угла? Размышления мои были прерваны топотом копыт во дворе, настолько мощным, аж земля содрогалась. И прямо в раскрытое окошко впёрлась наглая лошадиная морда, угольно-чёрная, с растрёпанной гривой… Заметила на подоконнике яблоко и тут же его схрупнула.

— Это что же такое? — только и спросила я.

А у самой в руке ещё одно яблоко.

Конь пыхнул на меня, потянулся губами, но я опасливо попятилась. Васюта с его спины попытался заглянуть ко мне в окошко.

— Выходи, — скомандовал нетерпеливо. — Посмотрим, как ты в седле держишься.

В седле?

— Никак не держусь, — быстро сказала я. — Не выйду. Не надейтесь.

Он не понял.

— Выходи, говорю, прокачу! Ну, хоть на крылечко выгляни!

Ага. Выгляни в окошко, дам тебе горошку…

На крылечко-то я вышла. Настолько не в себе, что яблоко так и несу с собой. А этот чёрт кудлатый… я имею в виду коня, у меня его прямо из руки — хруп! И звук при этом такой камнедробительный, будто в пасти у него молотилка работает. А сам такой громадный… навис надо мной, как туча. Мышцы бугрятся, глаза горят, в общем, кроме масти — весь в хозяина. Даже грива в колечках, как борода у Васюты. И всадника чумового у себя на спине словно и не замечает, сам передо мной красуется.

Конь-огонь, в общем, только пар из ноздрей не вырывается.

— Э-э… — сказала я. — Это вообще обязательно? В седле?

— Тебе ж через неделю ехать. — Васюта развернул зверюгу ко мне боком. — Пешком я тебя не пущу, ноги оббивать. Давай-ка, садись.

И наклонился, и лапищу ко мне потянул. Я на всякий случай даже руки за спину спрятала. Головой замотала.

— Я на эту гору не полезу, Васюта. Я лошадей, можно сказать, в жизни не видела…

— Это конь, — Васюта оскорблено выпрямился. — Лучший боевой конь в городе.

Кто бы сомневался! Другой его и не выдержит!

— Пусть будет конь, — согласилась я. — Только я верхом не умею.

— Так я научу. — Он понял по-своему. — Ты что, боишься, что нас двоих не выдержит? Да таких, как ты, ещё пятеро усядутся — он и не дрогнет.

— Вот их и сажай, а я не полезу.

— Заладила одно, — он начал заводиться. — Мне тебя в дорогу готовить надобно! Как я коня подберу, ежели не знаю, как ты с ними ладишь?

И вот тут-то я это и сказала.

— Васюта, у тебя, может, прекрасная лошадь…

— Это конь! — побагровел он.

— … и вся на тебя похожа, только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сверну, или помру со страху. Лучше сразу меня прибей, чтоб не мучилась.

Он взрыкнул, развернулся и рванул прочь, злой, как чёрт.

Похоже, оскорбила его в лучших чувствах. Его и… коня.

В последующий час я узнала о себе много нового. Янек пилил меня, не переставая. Зудел, и что честь мне такая оказана, и как дядька за этого зверюгу необъезженного триста монет выложил, словно за меч раритетный, и как укрощал-укорачивал, и ведь есть же на свете такие ду… Ванессы, не понимающие, что за счастье на их долю выпало, а вот ему-то, Яну, хоть бы раз предложили на боевом коне прокатиться, а тут баба глупая, непутёвая, даже не знает, от чего отказывается…

К концу его обвинений я готова на всё, даже на свёрнутую шею. Воображение услужливо подсовывает свеженькую картинку: я, трогательно бездыханная, Васюта, утирающий скупую богатырскую слезу, Ян с прыгающими губами, поминальные блины… Э, нет, стоп! Ежели меня не будет, кто им этих блинов напечёт? А другую хозяйку я на эту кухню не допущу!

Короче, морально созрела к подвигу. И когда в очередной раз со двора донеслись злобный топот и Хорсов лай, состроила страдальческую физиономию и пошла на крыльцо. Невинную жертву изображать.

Васюта въезжал во двор грозный, как туча. И не один. Вслед за ним…

Моя сердечная мышца пропустила пару ударов. За Васютой на прекрасной белой… коняге следовал вчерашний златокудрый красавец. Тот самый, что за мной в книжечку слова песни записывал.

А в поводу он вёл…

— …это что, моя лошадка? — говорю я голосом Малыша, которому, наконец, подарили собаку. Янек у меня за спиной подозрительно хрюкает.

— Это конь, — мрачно отвечает Васюта. — Мул. Ну? Нравится? Если не нравится, счас на Чёрта посажу и дело с концом!

Его зверя действительно кличут Чёртом!

— Васюта, друг мой… — укоризненно говорит красавец. — И радушно мне улыбается. — Это мул, леди. Насколько я понимаю, до сегодняшнего дня вам не приходилось ездить верхом?

Ошарашено киваю. Да, не приходилось. Спохватившись, мотаю головой. Нет, не приходилось. Как хотите, так и понимайте, милостивый государь.

Спешившись, он направляется ко мне, на ходу снимая перчатки. Настоящий английский лорд, в бриджах, белоснежной рубашке с рукавами в мягкую складку, в высоких сапогах… Ой, боженька… Легонько тренькают шпоры.

— Думаю, этот зверь вас больше устроит. Посмотрите, он невысок, достаточно смирен, хорошего нрава, и, как все мулы, вынослив. Идеальный вариант для новичка. Я взял на себя смелость предложить вам дамское седло, оно удобнее.

И похлопывает по странной конструкции на спине лошадки. С одним стременем, какими-то рогатульками, на которые того и гляди напорешься, если сядешь… Я стою на крыльце в три ступени, он внизу, и наши лица почти вровень. Мои средние метр шестьдесят снова обнуляются, но почему-то мне несказанно приятно чувствовать себя маленькой и хрупкой.

— Вот ты её и учи, — бурчит Васюта. Он явно не в духе. — Я в этих штучках не разбираюсь. Это ты у нас — бабский угодник.

…А он не намного моложе Васюты, и размах плеч поуже, и в кости тоньше, и весь он — утончённее, аристократичней, мягче… И хорош, как херувим. Не замечаешь возраста, когда видишь эти большие серо-голубые глаза, мягкую улыбку, ямочку на подбородке. И своего возраста тоже не замечаешь.

Несмотря на бурчание Васюты, он продолжает улыбаться.

— Не уходите, дорогой друг. В следующий раз вам придётся меня заменить. — Терпеливо добавляет: — Представьте же нас, наконец.

«Представьте же…». У меня лёгкий культурный шок. Васины брови страдальчески заламываются.

По этикету ему вроде бы полагается ответить в таком же витиеватом духе, однако он обходится минимумом формальностей.

— Сэр Майкл, — коротко говорит он. — Майкл Кэррол. Ванесса, хозяйка моя… непутёвая.

— Майкл Джонатан Кэррол-младший, сударыня, — вежливо поправляет херувим. Протягивает мне руку, специфическим таким жестом, ладонью вверх, и мне ничего не остаётся, как подать свою. Сэр бережно подносит её к губам.

Я убита и закопана. Я чувствую всей кожей свои старенькие потрёпанные джинсы и выцветшую рубаху, и даже неновые стельки в кроссовках. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Рад, — мягко говорит он. — Итак, леди Ванесса, не будем терять времени. Познакомьтесь, это Лютик.

Он завладевает моей лапкой и сводит со ступенек.

«Сэр Лютик, это леди Ванесса», — продолжаю мысленно.

Хорошенький коняшка и в самом деле невысок, чуть больше пони, рыженький, с подстриженной гривой и грустными вишнёвыми глазами. В ожидании меня он тихо переступает копытцами.

В ожидании меня!

— Заходим с левой стороны, леди, — сэр подводит меня ближе. — Обратите внимание, — показывает на рогатульки, — это — верхняя лука, это нижняя. Вставляете левую ногу в стремя, — он бросает взгляд на мои ноги и замечает между прочим, — Васюта, ей обязательно нужны сапоги! — и продолжает: — затем я вас подсаживаю…

— Мне удобно в этом, — перебиваю. Не хватало ещё кому-то постороннему решать, во что мне обуваться! И ужасаюсь собственной невежливости. Сэр выдерживает паузу. Не дождавшись продолжения с моей смутившейся стороны, поясняет:

— Для фиксации ноги в стремени вам больше подойдёт обувь с каблуками. Итак, я вас подсаживаю, и вы усаживаетесь поначалу, как в мужское седло. Ах, да, у вас же нет опыта… Как на велосипед. Не удивляйтесь, кое-кому удалось переместиться в наш мир прямо на этой удивительной машине.

Словосочетание из уст сэра настолько неожиданно, что я растеряно моргаю. Он улыбается.

— Берёте поводья, проверяете, насколько устойчиво сидите. Спину держите прямо. Затем, не торопясь, над головой лошади переносите правую ногу вот сюда, — и похлопывает на местечко над верхним рожком. — И не волнуйтесь, вы не упадёте, вы достаточно надёжно поддерживаетесь с обеих сторон: правая нога — верхней лукой, левая — обеими и, вдобавок, упирается в стремя. Понятно?

Чего ж тут непонятного. Подозреваю, что красавчик зануда ещё тот. Однако, как бы не перепутать.

— Ногу в стремя, леди.

В бархатном голосе появляются этакие повелительные обертона. Не задерживайтесь, мол. Пожалуй, один Янек мной ещё не командует.

Примеряюсь к стремени. Оно приблизительно на уровне велосипедной педали. Я вдеваю ногу, приподнимаюсь и внезапно чувствую, как меня подхватывает некая сила… в районе талии, между прочим, подхватывает… и возносит над лошадиной спиной. Торопливо переношу ногу на правый борт и-и-и… прочно усаживаюсь в седле.

Одной рукой он всё ещё держит меня за талию.

— Замечательно. — У него на щеках тоже ямочки, когда он улыбается. Серые глаза ласково лучатся. — Вспоминайте, что делать дальше.

Какое там! Я зависаю, глядя в эти глаза, и тихо млею.

— Поводья, — настойчиво подсказывает он. Привык, должно быть, к подобной реакции. Ах, да. Отвожу глаза. Поводья.

Выпрямляюсь — и едва не опрокидываюсь, и джентльмен с готовностью подставляет плечо. Кажется, я краснею. Что там дальше? Пла-авно переношу ногу над лошадкиной головой, пристраиваюсь меж рогатулек.

— Поводья в правую руку, — напоминает он, — левой держитесь за верхнюю луку.

Просит, а не командует, не то, что Васюта. Перевожу дух.

— Смотреть не на меня, вперёд. Замечательно. Вы прекрасная ученица, леди Ванесса. Удобно? — Мычу что-то невразумительное. — Тогда едем.

Как, уже? Судорожно вцепляюсь в эту самую… седельную луку. Он слегка трогает узду.

…На самом деле я сижу не боком, а прямо, в одном направлении с корпусом лошадки, просто ноги заведены влево, как бывает, когда сидишь в кресле с ногами. Только кресло не раскачивается вперёд-назад, и оно не живое…

Он бережно поддерживает меня, проводя Лютика вкруг двора. Краем глаза вижу, как Васюта супится в сторонке. Что он там ещё говорил, этот сэр? Спину прямо? Какое там — прямо! Мне хочется угнуться и припасть к рыженькой шее, обхватить её покрепче и зажмуриться.

— Прекрасно, леди. У вас хорошая координация. Не напрягайтесь и просто приноравливайтесь к темпу.

Ага. Вот только ноги дрожат и разъезжаются. Стоит Лютику шагнуть чуть энергичнее — и моя коленка уходит вверх, и я вот-вот опрокинусь… Сэр Майкл аккуратно припечатывает ладонью моё бедро к лошадиному боку. И фиксирует, пока я не выправляюсь в седле.

У меня горят щёки.

Должно быть, от волнения в глазах мелькают какие-то голубые пятна. Иногда они кружат над головой, и мне хочется их отогнать, иногда пробегают по лицу моего учителя. На третьем круге я немного приспосабливаюсь к спокойному шагу коняшки. Сэр Майкл даже рискует оставить меня на какое-то время без поддержки, и только я знаю, каких усилий мне стоят последние несколько метров. Наконец он соизволит сказать:

— Достаточно. Продолжим вечером.

И помогает мне спешиться, а если проще — вновь берёт за талию и вынимает из седла. Как я при этом не путаюсь в собственных ногах, не понимаю. Мне уже не до любований мужской красотой, скорее бы опуститься на что-то неподвижное. Он ненавязчиво подталкивает меня к крылечку, усаживает. Отходит, унося с собой всполохи.

Подозрительно быстро я прихожу в себя.

Уже? А я читала, что после первых таких занятий болит всё: и руки, и ноги, и задн… поясница, простите… Васюта круто разворачивается и идёт к оружейному сараю.

— Стреляем, — бросает он из-за спины. — Ян, луки готовь!

Сэр Майкл меж тем привязывает Лютика к коновязи, рядом с конём-огнём.

— Постойте, — спохватываюсь я, — а где же мне его держать? И как за ним ухаживать? И… — у меня снова горят щёки — сколько это…

…стоит, хочу спросить. Судя по всему, купил-то эту лошадку он. И седло, и упряжь… а у меня — ни копья денег.

— Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками, — отмахивается сэр. — Ваша задача сейчас — научиться держаться в седле хотя бы час-полтора непрерывно. Сосредоточьтесь на этом. — Он подсаживается рядом. — Я помещу Лютика на своей конюшне и буду приводить для ежедневных занятий.

И снова я зависаю, утонув в этих глазах. И ямочка на подбородке такая милая…

— Пройдёте в дом, сэр Майкл? — подскакивает Янек, и я выпадаю из ступора.

— Нет, я подожду здесь.

Он непринуждённо вытягивает ноги, умудряясь притом сохранять безупречную осанку, и Янек успевает принести ему квасу, прежде чем Васюта свирепее обычного за нас принимается.

А у меня в уме прокручивается: «Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками…» Неужели ещё сохранились такие вот… сэры? Да я всю жизнь мечтала, чтобы кто-то взял — и подумал за меня, всё решил, разрулил, сделал, уберёг. Пусть даже он при этом будет занудой.

Головка моя хорошенькая забита не тем, чем нужно, и потому я невнимательна. То и дело мажу. Стою не так. Роняю стрелы. Васюта уже начинает порыкивать; Янек молча сочувствует. Наконец мне удаётся сосредоточиться, и я всаживаю в центр две стрелы чуть ли не одна в одну. Но, оказывается, опять нарушаю стойку.

Васюта жёстко правит мне плечи, и, видать, не сдержавшись, энергично встряхивает. В спине у меня вдруг что-то громко хрустит. Боль впивается в шею, я вскрикиваю. Одновременно подкашиваются ноги, как будто кто-то ударил под коленки.

Почему-то сами собой разжимаются пальцы. Я пытаюсь перехватить лук, но земля чересчур быстро летит навстречу. Меня рывком тянет вверх, мелькает белое лицо Васюты, затем я вижу только небо. И зависаю в нём, забывая дышать.

Небо сменяется рассерженными серо-голубыми глазами. В них пляшут всполохи и мечется синее пламя. В них тонет время и рождаются вселенные.

Опять зависаю…

Тёплая ладонь закрывает мне веки. Я слышу успокаивающий голос, но не понимаю ни слова, только узнаю латынь. Слова обволакивают, не задерживаясь в памяти.

Во лбу меж бровей расцветает медуза, прорастает в голову, вонзает щупальца в позвонки и выпивает боль. Я чувствую, что плыву. Меня несёт сквозь синие волны, ультрамариновый океан, солнечный свет.

Я выплываю. Покой. Тишина. Боли нет. Шевелю пальцами — они снова послушны.

Надо мной озабоченное лицо сэра Майкла, чуть выше — резные балясины крылечка, ещё выше — стропила крыши… Моя голова, по всей вероятности, у него на коленях. Он бережно гладит меня по волосам и тихо выговаривает Васюте. Тот угнулся, ручищи стиснуты в замке на затылке. У Янки, что жмётся неподалёку, вздрагивают губы.

— Дурак, — говорит Васюта глухо, — старый пень, ведь чуть не убил…

— Теперь вам нужно очень сильно постараться, чтобы она вас простила, — сухо сообщает сэр Майкл. — Женщины не любят, когда им ломают шею. Особенно из ревности.

Я в ужасе закрываю глаза.

Мне только что свернули шею.

… Из ревности? Да мы едва знакомы!

Васюта тихо и яростно что-то шепчет.

Завис…

Тычется, как Чёрт мордой в окно, какая-то светлая мысль, какое-то воспоминание. И, несмотря на пережитый ужас, я вдруг чувствую, что от сердца по телу расходится тёплая радостная волна. У меня есть своя лошадь! Маленькая хорошенькая рыжая лошадка! Моя собственная!

Пусть даже Васюта утверждает, что это конь.

* * *

Сэр Майкл всё ещё гладит меня по голове, как ребёнка. Наконец, видит, что я пришла в себя, и немедленно пресекает поползновения подняться.

— Терпение, дорогая, не пытайтесь встать сами. — Голос ласков, взгляд лучист и безмятежен, как будто не он только что метал громы и молнии. Сэр пытливо смотрит мне в глаза, кладёт ладонь на лоб. Я щурюсь и хочу отвернуться, потому что голубые всполох, исходящие от него, учащаются и слепят, да, вдобавок, совсем уж ощутимо щекочут.

— Видите что-то необычное, — говорит сэр Майкл утверждающе. Ну, да, только в толк никак не возьму, что же это такое. — Не пугайтесь, это лечебная аура.

Часть огоньков, коснувшись меня, рассыпается и гаснет, слегка покалывая, как искры от бенгальского огня.

— Вам лучше?

Осторожно киваю, непроизвольно тянусь к шее. Нет, не больно.

— Почему вы молчите? — обеспокоенно спрашивает он. — Что-то не так?

Хочу ответить, но закашливаюсь: ощущение, будто в горле что-то застряло. Сэр подхватывает меня под плечи, под колени… и поднимается со мной на руках.

— Ян, — говорит этак легко и непринуждённо, как будто не даму весьма тяжеловесную держит, а грудного младенца, — проводи нас. Где её комната?

В светлице он осторожно укладывает меня на кровать.

— Позвольте, я просканирую вас. Нужно выяснить, что мешает вам говорить.

Да сколько угодно. Не знаю, сэр, что входит в ваше определение «сканировать», но вряд ли вы держите камень за пазухой. Если это означает лишние минуты нашего общения, я не против.

Его ладони скользят надо мной, не касаясь. Лицо, шея, ключицы… гм, грудь… И снова разбегается щекотинка, только на сей раз изнутри: от шейных позвонков уходит к лопаткам, проходит сквозь лёгкие, снимает в горле спазм.

— Вот теперь всё, — заключает сэр Майкл. — Я хотел бы уточнить: который у вас день пребывания в нашем Мире?

Видимо, я всё ещё торможу, потому что он переводит вопросительный взгляд на Яна.

— Четвёртый, — быстро отвечает тот.

— Нужно бы дать вам отдохнуть до завтра, — задумчиво говорит сэр, — но время дорого. Мы с вами успеем сделать ещё один выезд. Думаю, часа четыре на восстановление сил вам хватит, леди… Ванесса, — он выдерживает лёгкую паузу перед моим именем, — затем можете вставать. Мы с Лютиком навестим вас вечером, после шести.

Он осторожно пожимает мне ручку, и я отключаюсь.

Просыпаюсь, должно быть, через пресловутые четыре часа и слегка на взводе. Замечательно, что меня спасли, заботой окружили, но в сон загружать, не спросясь — это уже перебор. И так уж мною вертят все, кому не лень, передают с рук на руки, направляют, указуют, словно я несмышлёныш какой-то. Впрочем, так и есть. Опыт выживания у меня нулевой, способности — нулевые, а наработки взрослой самостоятельной жизни можно смело похерить, как бесполезные в здешних условиях. Это амбиции бунтуют, а здравый смысл велит: смириться — и благодарить.

Ох. Я благодарна, конечно. Тем более что лежать бы мне сейчас бездыханной, а я, видите ли, недовольна…

На самом деле в отвлечённые рассуждения пустилась я по вполне определённой причине — чтобы оттянуть подъём. Придётся рано или поздно появиться на людях, но от одной мысли, что предстоит снова столкнуться с Васютой, меня кидает в дрожь. Конечно, не было у него злого умысла. Муромец психанул — и просто не рассчитал сил. Невольно мне припоминается, как вчера он выдернул намертво застрявшую в щите стрелу двумя пальцами, а любому другому понадобились бы пассатижи. Помножить силушку богатырских рук на хрупкость женских позвонков, да ещё с учётом моих сорока, когда косточки становятся более ломкими — и готово дело, нет больше бестолковой Ванессы.

Умом-то я разумею, даже могу объяснить его внезапное раздражение. Какая там ревность, просто успел привыкнуть, что я только ему, считай, и внимаю, в рот заглядываю. А я — чего уж там, скажем честно — малость расслабилась: шуточки всякие у нас с ним пошли, полотенцем на мужика замахнулась… Да ещё этот сэр — тут я невольно улыбаюсь — на себя одеяло перетянул… Нет, какое-то неэтичное выражение в данном случае. Короче, очень уж я на него загляделась, на сэра Майкла, какому ж Васюте это понравится?

И почему я чувствую себя виноватой? Это златокудрому джентльмену нечего было смотреть на меня так ласково.

Умом-то всё разумею, но заставить себя подняться не могу. Встреча с Васютой ничем не грозит, он сам себя казнит за случившееся, да только как теперь под одной крышей жить? И я подрядилась на работу, и он на себя обязательства взял… С этим-то — что делать?

А на вечер мой спаситель уже назначил деловую встречу, и хорошо бы, чтобы обошлось без происшествий. Всё-таки, не мальчики они с Васютой, и я надеюсь, что уже обсудили меж собой инцидент и расставили точки над «i». Хорошо помню, как благородный сэр выговаривал моему незадачливому нанимателю, а тот терпел, между прочим, как наказанный. Значит, влияние на него мой новый знакомый имеет. Вот только его интерес ко мне непонятен, с Васютой-то у нас договорённость — меня к квесту подготовить, а сэр к чему ввязался? По-дружески, товарищу помочь?

Для пробы несколько раз поворачиваю голову вправо-влево: шея даже не похрустывает, как бывало в последнее время. Ну и… ладно. Тянуть больше некуда. Хочешь — не хочешь, а выползти на свет божий придётся.

К неимоверному моему облегчению, Муромца на кухне не видно, только Ян хлопочет у печи. Увидев меня, радостно вскидывается:

— Чаю хочешь? Сэр Майкл велел тебя непременно чаем напоить, сказал, очень крепким и очень сладким, обязательно.

— Давай, — я присаживаюсь за стол. — А где сам-то?

— Уехал с дружками. Сказал, сборы у них, только к ночи будет.

— Сборы… Учения, что ли?

— Вроде того. В поле выезжают, учебные бои у них там.

Янек ставит передо мной горячую кружку, а пока стынет — делает гигантский бутерброд с ветчиной, подумав, наливает миску щей. Хочу его остановить: куда мне столько? но вдруг ощущаю зверский голод. Хватаюсь за ложку.

— Что, об этом тоже сэр Майкл предупредил? — киваю на еду. Ян мотает головой.

— Не. Было дело, нагляделся в походе, как он лечит, после того всех так пробивает, словно три дня не жравши. А ты ещё и обед пропустила, тебе добавка положена.

— А-а… — делаю пробный глоток из кружки. Да уж, сахару не пожалел, исполнительный малый. — А кто он вообще, этот ваш сэр Майкл? Что друзья они с Васютой, это я поняла, а занимается он чем?

Мне хочется себя проверить, и я почти готова к тому, что услышу, поскольку лечебные ауры свойственны только одному очень интересному персонажу.

— Паладин, — буднично отвечает Ян и подрезает мне хлеба. — Слыхала о таких?

Слыхала, ещё бы. Паладин, один из любимых мною персов, и помимо боевых навыков использует ауры: лечебные, защитные, атакующие. Эффективность лечебной была подтверждена совсем недавно, думаю — в связке с регенерацией: надо же было выправить и срастить позвонки, восстановить порванные нервные окончания… Невольно ёжусь.

То-то, пока я на Лютике тряслась, меня никуда не кольнуло. А я-то синие вспышки сперва за глюки приняла… Это ж он на меня одну из аур навесил, избавил меня от всех тяжких для новичков последствий. Приятно, что ни говори.

Паладин, Воин Господень. Северный воин. Ведунья. Где-то поблизости — амазонки, за одну из которых меня случайно здесь приняли. Кого ещё я встречу в этом Мире?

— До ночи, говоришь, не будет? — спохватываюсь. Может, оно и лучше, успею морально подготовиться к встрече. Ян кивает, и вдруг глаза у него становятся жалобные-прежалобные.

— Ванесса, ты бы его простила? Не хотел же он…

Мальчик мой, да если б он хотел меня прихлопнуть, просто голову оторвал бы. Голыми руками.

— Я и не сержусь, — говорю, а сама вдруг понимаю, что так и есть. — Тут и винить-то некого, обстоятельства так сложились. Вот у меня Машка, дочка, когда ей четыре года было, хомячка случайно придушила. Игралась с ним: вытащит из клетки, обнимет, вернёт назад, потом снова возьмёт… а как в пятый раз положила — смотрю, у него уже голова болтается. И виноватой её не назовёшь, не понимает ведь ничего в таком возрасте. Это мне, беспечной, по шеям надо было надавать, что вовремя игру не пресекла, а Машка просто не подумала, что она сильнее. И хоть я, конечно, не хомячок, но что-то похожее сегодня наблюдалось…

Янек, понурившись, сидит рядом. Мы молчим. Потом вместе убираем со стола, вместе смотрим в окно. Хорошо когда есть с кем помолчать.

Так нас, задумчивых, и застаёт сэр Майкл. Его обаяние и лучистый взгляд никуда не делись и также всесильны.

— Насколько я понимаю, вечер у вас свободен, леди, используем его для занятий. Это ваш костюм для верховой езды. — Он протягивает мне объёмистый пакет. — Переодевайтесь, я подожду.

Молча беру пакет и выхожу. Начинается. Опять мною вертят, как хотят.

Но через минуту моё женское сердце оттаивает. В пакете — мягкой кожи сапожки с крошечными шпорами, бриджи и куртка, опять-таки кожи мягчайшей выделки, пара изысканных белоснежных рубашек с распашным воротом. Туалет дополнен жокейской шапочкой с пером, перчатками в мелкую дырочку и маленьким стеком. Изящество и простота классики.

При моём появлении Ян роняет посудное полотенце и смотрит во все глаза. Вот она, разница между потёртыми джинсами и цивильное одеждой для выезда, сразу чувствуешь себя… леди, а главное, что так тебя и окружающие видят. К тому же, глазомер у моего опекуна отличный: костюмчик облегает плотно, но без тесноты, как хорошо подобранная перчатка.

Сэр Майкл одобрительно кивает. И сообщает как само собой разумеющееся:

— Вашу собачку мы берём с собой.

Нору? В незнакомый город, где полно всяких ужасов? Робко пытаюсь возразить.

— Но вы же постепенно осваиваетесь, — сэр Майкл непреклонен, — привыкнет и она. К тому же, ей нужно быть готовой к дальним переходам. Не оставите же вы её одну, когда уедете?

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Откровенно говоря, она слишком домашняя…

— Как и вы, леди. Я заметил, вы во многом схожи.

Это шутка? Бедная леди Нора, похоже, тут ею распоряжаются не хуже, чем мной. Хорошо хоть, в седло не сажают.

Сэр Майкл предлагает руку, помогает сойти с крылечка. Подсаживает меня на Лютика, и мы делаем пробный круг по двору. Собакин мой сперва робеет, потом пытается сунуться к Лютику поближе и едва не ловит копытом по зубам, но каким-то образом сэру Майклу удаётся вразумить обоих, и затем эта парочка трусит бок о бок достаточно мирно.

Убедившись, что я держусь в седле относительно уверенно, он снимает руку с моей талии и ведёт Лютика в поводу на улицу. Его белоснежный Василёк остаётся ждать на привязи.

Нервно оглядываюсь на Нору. Сэр Майкл успокаивающе похлопывает меня по руке.

— Будьте уверены, она не отстанет. А мы с вами немного прогуляемся, посмотрим город, нельзя же безвылазно сидеть в четырёх стенах!

Мы проходим места, для меня незнакомые, и я, как в свой первый день, начинаю с любопытством вертеть головой, рискуя свалиться. Пока ещё мы в секторе русичей, поясняет мой провожатый. Но и без того нетрудно догадаться: застройки здесь сплошь и рядом — родня Васютиного дома, мощные срубы с теремами, затейливыми башнями, палисадами и садами. Затем мы пересекаем центральную площадь, о которой упоминала Гала, и заходим в Европейский сектор.

Ни в Париже, ни в Лондоне за всю свою жизнь я так и не успела побывать, но догадываюсь, что впечатлений было бы не меньше. Красивые улочки не слишком широки, но, как и в ремесленных кварталах, здесь никому не тесно, тем более, что наружные прилавки отсутствуют, магазинчики, какие есть, упрятаны в первые этажи или полуподвалы. Старинной архитектуры здания облицованы пожелтевшим от времени камнем, играют цветными стёклами мансард и слуховых окон, усыпаны каскадами плетистых роз. Двухцветная плитка мостовых выложена хитрой мозаикой, в крохотных скверах пускают струи небольшие фонтанчики. Странное смешение наблюдается в нарядах горожан: встречаются и вельможи камзолах, и бретёры в кожаных колетах, и хиппи в извечных фенечках, и уж никуда не деться от белых плащей с алым подбоем. И всё это трудно соотносимо с какой-то конкретной эпохой.

Ну, хорошо, временной разброс в моде ещё можно как-то объяснить. Если представить, что мир этот набирает себе юнитов из миров-соседей, находящихся на разной стадии развития, либо срисовывает декорации и костюмы не только с Дьяблы, но и с клонов, коих достаточно — тогда вполне закономерно, что единообразия во внешнем облике жителей нет, и не будет. Но вот одно обстоятельство не даёт мне покоя.

Срисовано с мира Дьяблы, говорите?

Первая версия Diablo вышла двадцать лет назад. Хорошо помню сей факт, потому как выход в свет Diablo-три её разработчики хотели приурочить как раз к юбилею, в связи с чем рекламная компания на просторах интернета развернулась ещё та. По идее, и этому миру должно быть не больше?

Слишком уж всё здесь основательно, капитально, да и лежит на окружающем то, что принято называть «печатью времени». И выщербленный кое-где тротуарный булыжник, и трещины на облицовке зданий, и стёртые до вмятин каменные ступени у парадных и магазинчиков — всё это дело не двух десятков, а куда большего количества лет. Чтобы покрылись, словно мхом, благородной патиной бронзовые статуэтки на перилах декоративного мосточка через небольшой канал, требуется, наверное, век, не меньше. И каштаны с дубами на небольшом бульваре — тоже долгожители, в два-три обхвата, не меньше. Наконец, решившись, робко интересуюсь у своего гида, сколько же лет городу. И узнав, что около трёхсот, впадаю в прострацию.

— Но как же так? Гала уверяла, что Мир построен по канонам одной из компьютерных игрушек…

Сэр Майкл снисходительно улыбается.

— А-а, это её излюбленная шутка, из тех, «что было раньше: курица или яйцо»… Наш мир, дорогая леди, конечно, первичен. Подчеркну: наш, не придуманный, истинный мир коренных жителей. И существует достаточно долго. Откуда бы тогда взяться таким вот городам, действующим в них инфраструктурам, развитой экономике, государствам, наконец? А всё это есть и работает. Да и население не сплошь и рядом состоит из попаданцев, их двадцатая часть, не больше.

— Но…

Я сбита с толку, но понимаю, что услышала нечто, для себя очень важное, вот только пока не соображу, в чём же суть. Внимание отвлекает яркая и достаточно узнаваемая компания у входа в какую-то лавочку: две высоченные девахи в панцирях, одна с пикой, у другой лук и стрелы; геркулесового сложения обнажённый по пояс верзила с громадным двуручником; завёрнутая в сиреневый бурнус худосочная барышня-смуглянка, в навершии посоха которой пляшет шаровая молния. Вот и они, Амазонки, Варвар и Волшебница, словно сошедшие с игровой заставки. Не хватает традиционного костра и эпической музыки. Думала ли я, что когда-то увижу их своими глазами?

— Не засматривайтесь! — со смешком советует мне сэр Майкл.

— Почему? — Я не могу отвести взгляд от столь колоритной группы.

— Это пустышка, дорогая моя, всего лишь живая реклама. Заманивают новеньких, падких на яркие образы. А хотите, — он отыскивает взглядом кого-то в толпе, — я покажу вам настоящую Амазонку?

— Правда, что ли? — срывается у меня. — Конечно, хочу! Вы ещё спрашиваете!

Он уже приветственно машет рукой. И затем помогает мне спешиться. А я безмерно рада остановке и возможности хоть немного постоять.

К нам приближается интересная парочка. Женщина лет тридцати — тридцати пяти с ног до головы упакована в плотную чёрную кожу, не скрывающую, облегающую, обтягивающую… Есть там что обтянуть и что показать. Рыжие длинные волосы небрежно рассыпаны по плечам. Роста как бы не пониже моего, плотненькая, но до того ладно скроена, что проходящие мужчины, глядя вслед, просто шеи выворачивают… ох, дались мне эти шеи. Безо всяких церемоний хлопает сэра по плечу.

— Привет, Майкл! Выгуливаешь новенькую?

— Леди Лора, — укоризненно говорит сэр Майкл. Мол, что за фамильярности! — Позвольте вас представить. — Церемонный жест в мою сторону. — Леди Ванесса, подопечная сэра Васюты. Мы решили совместить уроки верховой езды с осмотром города. Леди Ванесса, это леди Лора Кораблик, не только достойная представительница клана Амазонок, но и верный и надёжный товарищ. Сэр Аркад Кораблик, — он указывает на спутника амазонки — наш непревзойдённый мастер оборотничества. Уверен, ему есть чем поделиться с вашей спутницей…

— Васюты? — удивляется Лора.

— Оборотничества? — не понимаю я.

— Какая красавица! — ахает наш новый знакомец.

— ??? — встревает Нора и активно лезет здороваться. И суётся в первую очередь именно к этому субтильному парнишке, светленькому, я бы сказала — палевому, одной с ней масти. Эк они друг другу рады, того и гляди, тот тоже хвостом замолотит, растерянно думаю я и с запозданием понимаю, что не мной он восхитился, не мной… «Друид-оборотень», — шёпотом комментирует мне сэр Майкл. Лютик потихоньку пятится, спасаясь от Нориного хвоста, Лора смешливо фыркает и, наконец, хохочет: достаётся и ей от собачьих приветствий… Лёд сломлен.

— Не думала, что этот медведь ещё набирает учеников, — говорит, наконец, Лора. Простреливает меня взглядом, прощупывает, я бы сказала, профессионально, цепко. — Что вы с ним отрабатываете? Копьё, дротики?

— Луки, — коротко говорю. Какая я вам, нафиг, ученица? Работаю у него, кухаркой, на большее не потянула. Но не станешь же объяснять, как-то неловко…

— О-о! — уважительно тянет она. — Надумаешь сменить специализацию, — милости просим к нам в отряд, Майкл проводит. Хороших лучниц нынче редко встретишь.

— Спасибо за предложение — отвечаю сдержано. — Но я только начинаю.

— Ничего, освоишься быстро, — усмехается она и треплет Нору по ушам. — Здесь день за год идёт. А Васютины ученики на вес золота ценятся, тебя в любую гильдию с руками и ногами возьмут, ты это учитывай и цену себе знай… Майкл, а ты-то тут при какой статье? Вроде в паре с Василием вы ещё не работали?

— Теперь работаем, — лаконично отвечает мой сэр.

— О-о! Что-нибудь новенькое? Молчу-молчу, всё равно не скажешь: профессиональная этика и всё такое. Аркаша, нам пора, хватит обниматься. Сманишь животину — а у человека квест впереди, одной в дороге тяжко. Пошли-пошли! — Дама тянет молодого человека за рукав, а мне подмигивает. — Удачи в Финале!

— Вы уверены? — с какой-то странной интонацией спрашивает сэр Майкл.

— А то! — она снова хлопает его по плечу. — Серьёзно говорю: не определится со специализацией — приводи к нам! Задатки у барышни есть, да после Васютиной-то школы мы ей свою навесим — и ни один Босс не устоит. Аркашка, ну!..

Её спутник, не сказавший нам и пары слов, счастлив донельзя. Похоже, он так занят общением с собакиным, что полностью отключился от окружающего мира. Наконец до него доходит, что его шебутная подруга уже тянет его за ухо. Он неохотно оставляет Нору, хотя та — категорически возражает. Оборотник приподнимает указательный палец — совсем как я, когда прошу девочек помолчать — и собакин, вздохнув, усаживается смирно.

— Надумаете сменить специализацию, сударыня, — друид скромно кланяется, — буду рад поделиться всем, чем могу.

Они уходят. Нора преданно глядит вслед. У неё появился ещё один кумир.

— Ну, и какая же у меня специализация? — спрашиваю заметно погрустневшего сэра Майкла. — Может, поделитесь соображениями? Дело всё-таки касается меня непосредственно. Надо же понять, на что мне предлагают сменяться. И на будущее: если вы не хотите, чтобы я услышала слишком много нового, в следующий раз не знакомьте меня со своими друзьями, сэр Майкл, они такие общительные… в отличие от вас.

Он вновь берёт Лютика за повод. Виновато улыбается.

— Откровенно говоря, я знал, на что иду. Но мне было важно свести вас вместе. Я же обещал показать вам настоящую амазонку, вы забыли?

Минуточку. Да какая же она амазонка? Обычная хорошенькая женщина, каких и в моём мире хватает, вполне современная, раскованная, если не сказать — разбитная… Улыбается мило, собак любит… Внешне ничего особенного ни в ней, ни в Аркаше я не заметила. Может, пообщайся я с ними подольше, и у меня сложилось бы иное мнение?

— Обычные люди, не так ли? — говорит сэр Майкл, словно отвечая на мои мысли. — А теперь представьте, что именно эта маленькая женщина три года тому назад организовала оборону, когда по какой-то причине Мир натравил на город несколько иномирных армий.

— И? — задерживаю дыхание.

— Она заставила его пойти на переговоры. Я до сих пор не могу в это поверить, но факт остаётся фактом. Ей удалось забросить в каждый портал по несколько смешанных десантов — не только амазонок, но, в основном, рыцарских и варварских, и они учинили в иных мирах такие погромы, что, как мы думаем, нашему, местному Демиургу изрядно влетело от хозяев других миров. Но самое главное, что, сумев привлечь на свою сторону наиболее способных магов, Лора Кораблик каким-то образом сумела заклинить порталы. Свернуть их не смогли, зато удерживали открытыми всё то время, пока десанты бесчин…. Впрочем, — сэр Майкл спохватывается, — обойдёмся без излишних подробностей, это не для ваших ушей. Добавлю только, что Лориным девам-воительницам удалось взять в качестве заложников одного из Мессий — впрочем, полагаю, что он сдался добровольно, дабы остановить кровопролития во всех мирах, и уж тут-то Нашему пришлось пойти на уступки. Ибо ситуация в высших сферах сложилась весьма похожей на дипломатический скандал.

Вот это дамочка, умираю я. Вот это… Да это больше чем просто Амазонка, это ж Богиня! Паллада!

— И он пошёл на переговоры? — с восторгом спрашиваю. — Сам? И как же это происходило?

Паладин неожиданно краснеет.

— Я… не могу при вас повторить те выражения, в каких леди Лора пересказала ход их приватной встречи. Скажу только, что по сегодняшний день чужеродных монстров у нас больше не водится. Нашему Миру приходится изощряться, чтобы создавать собственных тварей. И для нас наименьшее зло.

— И она… Лора не боится, что Мир ей это рано или поздно припомнит?

— Дорогая моя… — Сэр ненавязчиво предлагает мне взгромоздиться на Лютика, напоминая об основной цели нашего путешествия. — Надо отдать должное, наш Демиург — Игрок с большой буквы. Волей или неволей, а он следует установленным собой же правилам. Дабы сохранить лицо, он зачёл эту победу Лоре как Финальную. Ей — и ещё одному человеку.

— Аркадию? — с замиранием сердца спрашиваю я.

— Вы совершенно правы. Впрочем, нетрудно догадаться, вспоминая эту прекрасную пару. До решающего сражения они прошли нелёгкий путь, и прошли его вместе. Сэр Аркад — великолепный полиморф, при этом удивительно мягкий и добрый человек, он не сражается, не убивает, во всяком случае — без крайней необходимости; он искренне любит представителей того вида, в кого оборачивается. В той самой осаде он умудрился договориться со стаей гарпий, и те несколько недель поддерживали оборону города с воздуха. Случай беспрецедентный, леди, поверьте.

— Надо же. — Я задумываюсь. — А ведь и не подумаешь, что они такие герои. То есть, я, конечно, не хотела никого обидеть, просто они… Вот Васюта, например — сразу видно, что богатырь, я, когда его в первый раз увидела, даже не поверила, что он простой трактирщик. А Лора с Аркадием вроде бы ничем не отличаются от окружающих…

— Как и вы леди. Я заметил, вы во многом схожи.

— Погодите. — Я смотрю на него во все глаза. — Эту фразу я сегодня уже слышала. Вы что же, спланировали всё заранее? И даже Нору с собой взяли из-за этого?

— Конечно, — отвечает сэр безмятежно. — Считайте это акцией поддержки. На случай, если начнёте в себе сомневаться. Леди Лора и сэр Аркад начинали практически с того же, что и вы — с нуля, и с тех пор достигли многого. Помните об этом.

У меня к нему ещё куча вопросов: если они прошли Сороковники, то почему остались здесь? И какие такие задатки вдруг во мне разглядела эта амазонка, что даже приглашала в свою школу? И Аркадий что-то там заметил, а ведь Гала ясно дала понять, что… Он протестующе поднимает руку.

— Леди Иоанна, не всё сразу. Нам пора возвращаться.

— Но вы так и не сказали… Погодите, — спохватываюсь. — Как вы меня назвали?

— Иоанна, — он закатывает глаза, — вы забываете, кто я. Мне открываются имена всех, за кого я молюсь, чтобы молитва к Господу шла конкретно за каждого. Адресно. А называть вас вашим… псевдонимом, простите, не могу: он чересчур походит на языческое имя. Считайте это моей причудой.

А когда это он за меня молился?

А это когда тебе твой хозяин шею свернул, ехидно подсказывает внутренний голос. Или ты думаешь, он тебе на латыни стихи читал? Горация, блин?

И, между прочим, он опять ловко увернулся от вопроса о моей… как её… специализации.

Нет, но каков психолог? Самооценку мою повышает, даже ценой утечки информации. А ведь тут, на самом деле, есть над чем подумать. Получается, базовые параметры у меня с этой парочкой были одинаковые, нулевые. А сейчас вдруг что-то уже нарисовалось… Может, им просто нужно время? Необученный маг в состоянии катарсиса может снести полквартала, так, кажется, сказала ведунья. Но это — если пресловутые способности в экстремальных условиях проснулись — и взорвались. А если им иногда просто нужно время, чтобы подрасти? Как ростку в зерне: набухнуть, проклюнуться, пробиться сквозь землю…

— Так что же вы решили? — голос паладина выводит меня из транса. Оказывается, мы уже в квартале русичей. — Напоминаю, что вы получили сегодня два достаточно серьёзных предложения. Как незнакомой с местным деловым этикетом, позволю себе перевести: вам предлагают на выбор место в гильдии Амазонок либо в гильдии Друидов. По-видимому, задатки своих навыков они в вас обнаружили, поскольку просто из вежливости подобных предложений не делают.

— А как же полное отсутствие способностей? — я решаю проверить свои догадки. — Ведь Гала однозначно высказалась…

— На тот момент, возможно, так и было. Однако успешное прохождение первого Квеста достаточно часто стимулирует рост новых возможностей. Мне кажется, что из навыков Воина вам, женщине, подойдут далеко не все, поэтому советую вам подумать над будущим уже сейчас. Костюм амазонки был бы вам к лицу.

Представляю себя туго затянутой в чёрный декольтированный комбинезон, не оставляющий практически ни одного шанса для воображения, и невольно краснею.

— Откровенно говоря, тот, что от вас, мне больше нравится, — произношу вслух. И по реакции сэра Майкла вдруг вижу, что он-то расценил мои слова совершенно по-своему. Что-то он слишком серьёзен. И вроде бы безо всякого повода торжественно подносит мою руку к губам.

— Я благодарен вам, леди, за ваш выбор.

Кажется, я сейчас на что-то подписалась.

…Предлагаете его разубедить? Да у меня язык не повернётся — огорчить прекрасного сэра хоть чем-то.

Мы подъезжаем к Васютиному трактиру в сумерках. Сэр Майкл медлит с отъездом. Он уже и с Яном попрощался, и Василька подозвал, но на честном и открытом его лице — печать каких-то сомнений, будто он никак не решится о чём-то спросить.

— Леди Иоанна, — говорит он наконец. — Прошу извинить, что затрагиваю столь деликатную для вас тему… Что вы думаете о дальнейших взаимоотношениях с сэром Васютой после сегодняшнего происшествия? Я всё же надеюсь, вы сможете если не простить, то хотя бы придерживаться нейтралитета…

Ещё один заступничек, думаю с невольной усмешкой. Сдаётся мне, ребята… мужики… сэры… в общем, видите вы меня как-то иначе, чем я себя. И почему-то вам кажется, что теперь от вашего Муромца мокрого места не останется: на одну ладонь положу, другой прихлопну. Может, по их меркам, я и в своём праве, но только не люблю обиды в себе копить.

— Да не такая уж я кровожадная, — объясняю снисходительно. И для вящего эффекта стараюсь подладиться под обычно благожелательный тон собеседника. — Сэр Майкл, мне всё-таки не пятнадцать, чтобы дуться всю оставшуюся жизнь. Нам с Васютой ещё вместе работать, общаться, жить под одной крышей, в конце концов. Может, он и переборщил во гневе, но в какой-то мере я сама его спровоцировала. Да и вы тоже хороши, — не удерживаюсь от укола. — Надо было вам хватать меня за коленки…

Ох, вот это я, наверное, зря сказала. Вот у него сразу какие глаза стали… обиженные.

— Я просто не давал вам упасть, — кротко отвечает он. И я готова провалиться сквозь землю.

— Простите, сэр Майкл.

— … Хотя, возможно, вы и правы, — заключает он. — Я не учёл некоторых обстоятельств. Но всё же я могу надеяться?..

— Надеяться можете. Другое дело, как он сам себя поведёт. Подозреваю, что совесть у вашего друга больше, чем он сам.

Сэр мрачнеет, и я понимаю, что попала в точку.

Нора с облегчением проскальзывает в знакомую дверь. Я даже отсюда слышу, как тяжело она рушится у порога и часто дышит, и кое-что начинаю подозревать.

— Сэр Майкл, а почему я не вижу этой вашей синей ауры? Между прочим, мы довольно долго бродили, мне полагается уже согнуться крючком. Признавайтесь, что вы сделали?

Он улыбается. На щеке снова обозначается трогательная ямочка.

— Попробуйте разобраться сами, Иоанна. Считайте это домашним заданием.

Вот чёрт! Или я вправду на что-то подписалась?

…Переодеваясь, я отслеживаю голубые искорки на изнанках рубашки и куртки. Ничего себе, этот красавчик каким-то образом умудрился навесить ауру на одежду! Надо расспросить, как ему это удаётся.

И, честно сказать, от мысли о том, что он своими прекрасными паладинскими ладонями касался рубашки, что потом так плотно прилегала к моему телу, пробирает сладкая дрожь.

Ой, Ванька! К чему тебе эти страсти на склоне лет?

Васютины завсегдатаи наслышаны об отъезде хозяина, если не с ним же на сборах пребывают, и потому трактир пуст. Тем не менее, я прошу Яна поставить разогревать ужин, потому что наниматель мой приедет с учебных боёв голодный как пёс, верняк. Ежели поехали в поход одним днём — вряд ли мужики стали вожжаться с кашеваром, смысла нет, коли вечером по домам возвернутся. А так — мужчина поужинает как следует, подобреет, заодно в моих мирных намерениях убедится.

Угадываю, однако. Двадцати минут не проходит, как во двор заваливается кавалькада: Васюта плюс вчерашние гости. Или я становлюсь чересчур подозрительна, или он не хочет встречаться со мной наедине.

— Добрый вечер, мальчики — говорю с крылечка как можно дружелюбнее. — Не обедали, поди, так заходите поужинать. Найдём чем покормить.

И иду накрывать на стол.

Видели бы вы, как они на меня смотрели: Флор, Аким, Василий, Добрыня, Илья… Во главе с Васютой. А они думали — я его здесь со сковородкой поджидаю? Может, и думали. Потому что простреливали меня взглядами, как пулемётными очередями, я разве что не вздрагивала, пока их потчевала. И ничего, улыбалась всем мирно, а у самой в голове мысль: чего же он им такого наговорил? Потому что, вижу, смотрят на меня всё более сочувственно. Дожидаюсь, пока у них по кругу начинает разливаться бутылочка, и деликатно их покидаю. Болит голова. В самом деле, болит.

— Иди-ка ты отсюда, — выпроваживает меня Ян с кухни. — Без тебя управлюсь.

Здесь нет ни анальгина, ни но-шпы, а из того, что под рукой, разве что… Хм. Рубаха с навешенной лечебной аурой. А почему бы и нет? Она же настроена на меня в целом, и неважно, в каком месте кольнёт. Поколебавшись, ложусь в обнимку с одной из подаренных рубашек, и не проходит и минуты, как перед глазами пляшут знакомые синие всполохи, мало того — я даже чувствую, как тёплые руки осторожно массируют виски и затылок. Латыни только не хватает… Прижавшись щекой к тонкому полотну, засыпаю.

Сплю я сегодня вообще бессистемно, и неудивительно, что просыпаюсь среди ночи, в неурочный час. Нора храпит на коврике, у меня же — ни в одном глазу. С бессонницей я на «ты», знаю по опыту, что сразу её не прогнать, поэтому бреду на кухню: выпить чаю, отвлечься. И вздрагиваю, потому что у кухонного окна спиной ко мне стоит Васюта. Блин, хорошо что дверь не скрипит, я тут прусь себе в ночной рубашке, по привычке, как дома.

А что это он здесь делает? Тоже бессонницей мается? Или опять караулит, как в первую ночь?

А как он тогда здесь же чаем меня отпаивал, наставлял, подбадривал, лапки мои в своих ручищах держал… Я ведь всё, оказывается, помню, и до чего жаль его становится! Ну, не дурак ли он со своими переживаниями!

Тихо ретируюсь, прикрываю за собой дверь и рада без памяти, что петли смазаны и не выдают моего присутствия. Вздыхая, на цыпочках возвращаюсь к кровати и сижу какое-то время бездумно, потом разыскиваю джинсы.

Нарочно топая, не таясь, захожу в кухню. Стучу Муромцу в плечо, как в дверь.

— Васюта, так и будем дальше друг от друга прятаться? Давай хоть поговорим…

Он поворачивается ко мне, едва не сбив с ног, до того громадный, и даже в темноте я вижу, насколько он измучен. У него действительно слишком большая совесть.

— Ты думаешь — говорю, сдерживая дрожь в голосе, — я забыла, как ты со мной тут нянькался? И не только в ту ночь… Ты всё время обо мне заботишься. Просто силу свою иногда не рассчитываешь. Ты ж не привык с бабами возиться, они хрупчее…

А сама глажу его по бицепсу, то ли его, то ли себя успокаиваю. И думаю: откуда я знаю, к чему он привык? Я вообще про него ничего не знаю… Он шумно вздыхает, но молчит.

— Ты просто завёлся ни с того, ни с сего. Если тебе не нравится, что я на твоего сэра как-то по-особенному смотрю — не буду я с ним встречаться. И если так хочешь — сажай меня на своего Чёрта, как-нибудь удержусь, может, он не такой и страшный… Я ведь лош… коней за всю жизнь издалека только и видела, а уж таких, как твой, у нас и не водится.

Плету, что в голову придёт, лишь бы не молчать. Он осторожно снимает с плеча мою руку, целует ладонь. У меня перехватывает дыхание.

— Васюта-а, — шепчу жалобно, — прекрати, что ж ты делаешь… — А руку отнять — духу не хватает. — И потом, не хочу, чтобы ты с другом из-за меня ссорился. Мне уж уходить от вас скоро, а вы тут останетесь, из-за меня незамиренные…

Я почему-то оказываюсь притиснутой к его груди. И обмираю, и слышу, как гулко бухает его сердце. Руки его, могучие, жилистые, могут быть, оказывается, и мягкими, и бережными… Так ничего и не сказав, он отстраняется от меня и быстро уходит.

И что это было?

Чайник, бедный, успевает выкипеть, исходя паром, пока я сижу, тупо уставившись в тёмное окно. Пить совершенно не хочется.

Утро встречает меня знакомыми постуками во дворе и Нориной когтистой лапой. Припомнив, что с вечера ничего не заготовила на завтрак, поспешно вскакиваю. На миг замираю, вспомнив вчерашнее, но… есть дела, есть работа, подумаем о загадках позже. Сейчас заявятся два голодных мужика, а у меня на плите пусто.

К счастью, есть такой типовой и беспроигрышный вариант для холостяков, как яичница, а для разнообразия можно её немного облагородить. Режу кольцами лук, помидоры, отправляю на сковороду. Затем туда же — хорошие ломти ветчины и отварной курицы. В омлетную смесь добавляю соль, специи, горсть порезанного кубиками белого хлеба, заливаю всё на сковородку, и — в печь. Омлет получается, что надо, толстый, пышный, в пенках и под конец удачно перемещается на подогретое блюдо. Посыпаю сверху зеленью. Красиво, должны оценить! И встречаю «своих» мужиков:

— Доброе утро, мальчики!

— Доброе, — улыбается Ян. Он-то мне искренне рад, а Васюта лишь стеснённо кивает. Подсаживаюсь к ним, но толку чуть, в мою сторону он даже не смотрит. Янек украдкой кидает на меня вопросительный взгляд; я украдкой развожу руками: ума не приложу, как дальше быть. Так и секретничаем за Васютиной спиной.

После завтрака он, опять-таки молча, уходит. Переглянувшись в очередной раз, мы с Яном убираем посуду.

Я не выдерживаю.

— Не знаю, что с твоим твердолобым родственничком делать! — В сердцах швыряю в мойку полотенце. — И как это получается: шею свернули мне, а я же ещё должна за ним бегать, чуть ли не прощения просить!

Раскипятившись, загружаю себя работой по полной программе. Шпарю с Янкиной помощью поросёнка и ставлю запекать с гречневой кашей, творю тесто для долгожданных пирогов, делаю начинку из яблок, из капусты. С остервенением снова рублю капусту, на этот раз для борща. Ян косит с опаской, держась на всякий случай подальше.

Приезд сэра Майкла не застаёт меня врасплох, но я и не думаю переодеваться в свой прекрасный костюмчик для верховой езды. Всего лишь споласкиваю руки, кое-как привожу себя в порядок и… всё. Выхожу на крыльцо в чём есть, демонстративно прислоняюсь спиной к столбику, подпирающему крышу. На душе — кошки скребут.

Глаза сэра заметно суровеют.

— Васюта запретил вам выезжать? — отрывисто спрашивает он.

— Нет! — огрызаюсь. — Это я себе запретила. Я и так между вами, как чёрная кошка, и чувствую, что с каждым днём будет всё хуже. И почему, скажите, я должна за ним бегать по пятам и уговаривать помириться? Между прочим, это я — пострадавшая сторона!

И вдруг чувствую, что вот-вот разревусь. Лютик, не понимая причин задержки, тянется ко мне мордой, вытягивает губы — и я с облегчением лезу в карман за припасённой горбушкой. Можно отвлечься на коняшку и скрыть, что совершенно раскисла.

— Это бунт? — поражённо спрашивает сэр Майкл.

— Можете считать, что так. — Перевожу дыхание, чтобы выровнять голос. — И что вы со мной будете делать? Накажете?

— Даже не знаю, — сэр задумывается, одновременно к чему-то прислушиваясь. — Право, дорогая леди, мне кажется, тому, что сейчас произойдёт, вы бы предпочли наказание.

Не успеваю понять, а что, собственно, он имеет в виду, как во двор влетает взмыленный Чёрт. С, естественно, хозяином на спине.

— Нет, — говорю в панике. — Нет, только не это!

Кто меня вчера за язык дёргал!

И непроизвольно отступаю к паладину. Видимо, на лице моём написан неподдельный ужас, потому что сэр, выкинув из головы мысли о наказании, загораживает меня собой. Попросту говоря, загоняет себе за спину. И каменеет.

Я робко выглядываю. Чёрт надвигается этакой грозовой тучей.

— Сэр Васюта! — предупреждающе говорит мой защитник, и в голосе его лязгает металл. Лишь бы не подрались, в страхе думаю я.

— Сэр Майкл, — учтиво отзывается Муромец и разворачивает Чёрта к крыльцу боком. — Извольте передать той непутёвой, что у вас за спиной хоронится, что она может безбоязненно выйти. Я не кусаюсь. Он, — кивок в сторону коня, — тоже. Но терпение моё небезгранично.

Надо же! Он умеет так красиво изъясняться!

И тут этот… чёрт кудлатый… как-то по-особому перехватывает поводья, прищёлкивает языком, и его звероподобный першерон опускается на колени. Как в цирке. И ждёт.

— Иоанна, — сэр Майкл поворачивает ко мне голову. Ему не слишком удобно подавать реплики за собственную спину, но даже так он умудряется выглядеть изящно и безупречно. — Вам придётся выйти. Похоже, у него честные намерения.

— Сговорились? — спрашиваю горько. — Конечно, куда мне против вас, троих… Не пойду.

Он деликатно подхватывает меня за локоток, но не особо сильно, оставляя возможность вырваться, и не дождавшись моих попыток к освобождению, неназойливо подталкивает вперёд. Заговор. Сбегу я от них, прямо сейчас сбегу, и не достанусь никому…

— Ваничка, лапушка, — говорит Васюта проникновенно. И я застываю на месте, поскольку ждала чего угодно, но только не этих слов. — Ну, прости. Сплоховал.

Он вздёргивает меня к себе, словно репку с грядки, и вот уже я намертво прижата к его груди, как к скале. Свободной рукой Муромец трогает поводья, и конь-огонь, не торопясь, поднимается, сперва на передние ноги (у меня ёкает сердце), затем на задние.

Васюта трогает его с места. Оба одинаково фыркают. Вижу, как сэр Майкл скептически поднимает брови. «Позёр», — написано на его лице.

Оказывается не так уж и страшно. То ли я уже приноровилась быть в седле, да ещё и боком, на прогулках с Лютиком, то ли конь сдерживает свой коварный нрав — но идёт он плавно, ровно, словно пароход. А спина у него широкая, как стол. Чёрт не торопясь нарезает круги по двору, я же говорю сердито:

— А с самого начала нельзя было так сделать? Без выкрутасов?

Васюта крепче меня обнимает, наклоняется к уху, щекочет бородой.

— Похвастать хотел. Как мальчишка. Не серчай, лапушка.

— А-а, — говорю. — Теперь, конечно, лапушка… — И таю.

— Васюта, у вас полчаса, — слышу я знакомый голос. — И не увлекайтесь! — кричит паладин нам вслед, потому что всадник мой, услыхав, что ограничен по времени, собирается, по всей вероятности, припустить вскачь. Я шлёпаю его по мощной руке. Не увлекайся! У меня тесто поставлено, между прочим; пироги вместо меня вы лепить будете?

Скоро я забываю о тесте. Потому что реально осознаю: вот везёт меня, можно сказать, принц, на, можно сказать, коне… Чего ещё надо? Хоть полчаса, да мои.

— … Да что ты, с Майклом этого всего не видала? — досадливо спрашивает Васюта. — Не вертись, а то упущу. — И обжимает сильнее. Какое-то время я сижу тихо, как мышка. Потом осторожно пробую погладить Чёрта. Кожа у него атласная, а грива жёсткая, у Васюты борода мягче. Конь трясёт головой, Васюта говорит строго: — Не балуй! — не пойму, кому из нас… Прохожие оглядываются и почтительно расступаются: он горделиво расправляет плечи, хотя куда уж больше, вот, мол, я каков: и сам хорош, и конь у меня лучший, и баба всем на загляденье. И ещё Хорс, боевой пёс, вышагивает сбоку важно… Чем не молодец!

Я снова шлёпаю его по руке. Не хвастай. Он снисходительно хмыкает и быстро целует меня в висок. Вот тут ему действительно приходится меня придержать, потому что я едва не сваливаюсь. Мне хочется шипеть и кусаться. Так всё испортить!

Ладно, Вася, я потерплю. Главное, что стены между нами больше нет. Но привязка такая не нужна ни мне, ни тебе. Мне уезжать, тебе оставаться.

И ставлю на сердце своём… даже не замок, — броню. На веки вечные.

Глава 6

— Друг мой, это лишнее. — Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. — Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы…» Настаёт мой черёд гордо расправить плечи. При Васюте я почему-то чувствовала себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин, одним словом зачисливший меня в команду, сразу дал мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, как будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

— Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешней джинсе, а в настоящей амазонке, в развевающихся юбках, в шляпке с длинной дымчатой вуалью, и чтобы меня и подсаживали, и выгуливали, и снимали, сдували бы пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.

Впрочем, не об эпохе я тоскую — гнетёт меня недополученное когда-то…

Кажется, я замечталась. Чёрт шумно пыхает мне в ухо, Васюта вздыхает откуда-то с высоты.

— Всё в порядке? — тихо спрашивает сэр Майкл. Опять он считывает с моего лица куда больше, чем я думаю. — Может, вы всё-таки переоденетесь для дальнейшей прогулки? Сегодня мы увеличиваем дистанцию, поэтому должен предупредить: без поддерживающей ауры вам придётся трудно. Ну, хорошо. Кстати, Васюта, с каких это пор у вас новый пёс?

Новый пёс? Прослеживаю за направлением его взгляда — и не верю своим глазам. Откуда здесь, в этом мире, ещё один лабрадор? Да ещё такой красавец, тёмно-палевый, в рыжину, шерсть почти как у золотистого ретривера — настолько густая, что крупными волнами идёт. Добродушный, как все представители его породы, улыбается, вывалив язык, глаза лукаво закашиваются. А хвост молотит, не переставая, не ровён час, кто сзади пройдёт — вот получит по коленкам!

Моя скромница, поколебавшись, направляется встречать гостя. Она, хоть и робка с чужими, но по натуре своей общительна, и потому встреча с себе подобными для неё настоящий праздник, а уж если ей выпадает случай порезвиться и побегать в компании — это апофеоз собачьего счастья. К тому же, новый друг, возникший на горизонте — не какой-то мелкий фоксик или мопс, йорк или ши-тцу, а свой, братец-лабр, такого не помнёшь случайно и не затопчешь!

Но тут Хорс, как хозяин двора, решает вставить веское слово. Грозно рявкнув, топорщит шерсть дыбом и сразу кажется вдвое толще. Глаза его наливаются кровью. Я хватаюсь за сердце и не знаю, к кому бежать: своего ли пса сдерживать, шугать пришлого, чтобы удирал, порвут же! Однако сэр Майкл удерживает меня на месте.

— Подождите-ка, — говорит с неподдельным интересом, — это любопытно… Давайте посмотрим, что будет дальше.

Странно: паладин, оплот справедливости и порядка, спокоен и выдержан, Васюта не шелохнётся там, у себя, на верхотуре, даже Чёрт равнодушен; одна я дёргаюсь. Тем временем чужак целеустремлённо, как таран двигается к боевому псу, а тот уже напружинился для перехвата. Я закрываю глаза, чтобы не видеть предстоящей расправы, но сэр Майкл ободряюще похлопывает меня по плечу.

— Смотрите смело, Иоанна. Крови не будет.

Да?

Хорс замирает этакой лохматой глыбой, и я даже слышу скрежет, с которым убираются назад в подушечки лап железные когти; пёс делает несколько резких вдохов и… почтительно отступает. Новенький хладнокровно его минует, направляясь прямо к Норе. И та, наконец, срывается с места.

В полном обалдении я смотрю на пляску лабрадоров: они сшибаются грудь в грудь, словно кони, скачут, описывая круги, размахивают на бегу ушами и едва ли не взрывают лапами землю. Они, шутя, покусывают друг друга, отскакивают, притворно рычат и снова улыбаются. Бедлам, да и только. Терпение моё лопается.

— А ну-ка тихо! Нора, фу! Ты-то хоть прекрати!

Бесполезно. Если лабруха распоясалась, унять её — всё равно, что попытаться остановить поезд.

Не сразу, но парочка угомоняется, причём пример подаёт чужак, усевшись сам. Весело зыркает синим глазом и протягивает мне лапу для приветствия. После представления, устроенного недавно Чёртом, меня не удивило бы, заговори пёс человеческим голосом, тем более что эти очи, пронзительно синие, я видела не далее как вчера, при знакомстве с молчаливым спутником Амазонки.

— Э-э… Доброе утро, Аркадий, — я почтительно пожимаю лапу. Он уморительно заламывает брови: мол, как вы догадались? — Между прочим, голубые глаза бывают только у чёрных лабрадоров, а у вас они вообще синие, не в масть. Нарочно не меняете?

— Это влияет на зрение, — поясняет сэр Майкл. — Иначе окружающий мир виден в чёрно-белой гамме, в то время как желательно сохранять полноту человеческого восприятия. Здравствуйте, сэр Аркад. Не желаете составить нам компанию?

Пёс — даже не знаю, можно ли так его теперь называть — желает, и, по-видимому, не один. Выразительно поглядывает на мою подопечную, на меня.

— Да без проблем, — отвечаю на немой вопрос. — Что же ей дома сидеть в четырёх стенах, пусть идёт с нами!

Спохватившись, оглядываюсь на Васюту: а моя прогулка с сэром вписывается в его планы? У меня из головы вон, что я собиралась вовсе не общаться с паладином, дабы лишний раз не раздражать нанимателя. Но Муромец, похоже, задет не этим, а потерей всеобщего внимания. Свистом он подзывает Хорса, раздражёно хлопает рукавицей по Чёртову боку — рядом мол! Нахмурен… Господи, ну как дитя малое. Сейчас уедет разобиженный и снова нырнёт в депрессию, а мне — за ним по пятам бегать, мириться!

— Минутку, — торопливо бросаю честной компании и спешу к Чёрту, уже его не опасаясь. Маню Васюту пальцем: нагнись, мол. Он неохотно наклоняется ко мне; встав на цыпочки, я обхватываю его за шею и быстро целую в щёку.

— И не вздумай больше прятаться, — говорю строго. — Из-под земли достану. Будешь тогда вообще на порожке ночевать.

У него в глазах пляшут прежние бесенята. Губы чуть дрогнули, будто сказать что намеревался, но вместо этого он лишь треплет меня по голове… как щеночка, честное слово… и улыбается. Хорошая у него улыбка, открытая, и, мне кажется, этот дружеский поцелуй в щёчку он воспринимает правильно — как знак окончательного примирения. Нет, прощения. Причём, объявленного всему миру.

Он отбывает, умиротворённый.

— Так-то лучше, — говорю я вслед.

Сэр Майкл подводит ко мне Лютика. А я… В отличие от паладина, должно быть, совершенно не умею читать на лицах, потому что теперешний его взгляд расшифровке не поддаётся.

— Что не так? — спрашиваю жалобно. — Вы же сами хотели, чтобы мы с Васютой помирились?

Сэр только вздыхает.

— Поговорим в дороге, Иоанна… Аркадий, присоединяйтесь!

Мы успеваем миновать оба Кольца, а он всё молчит, время от времени прожигая меня взглядом. Становится всё неуютнее.

— Сэр Майкл? — робко окликаю. Он, наконец, отзывается.

— Да, Иоанна, простите. Безусловно, я рад воцарившемуся миру, к тому же, вы так недвусмысленно подтвердили ваше прощение… Иоанна, вы меня беспокоите. Я ведь не только накладываю ауры, я вижу чужие. У вас без того было достаточно рукотворных блоков на сердечной чакре, и буквально с четверть часа назад вы поставили ещё один. Зачем? Это опасно: мешает току энергетики и приводит ко многим заболеваниям, достаточно тяжёлым, поверьте.

Я в недоумении. Чего-чего, но такой постановки вопроса я не ожидала. Ладно, обвинил бы меня в легкомысленности, во флирте, но — какие-то блоки? Не мои ли воображаемые замочки на сердце он видит, часом? Вздор какой. Я их ставлю для самоуспокоения — и тут же забываю.

— Это не более чем психологическая заморочка, — оправдываюсь, впрочем, не так уж уверенно. Кто знает, может, в этом мире привычные действа проявляются по-другому? — Помогает… отвлечься и перевести мысли в другое русло. Причём здесь какие-то блоки?

Он вопросительно поднимает бровь.

— В таком случае, Иоанна, соблаговолите объяснить, из какого русла вы переводили свои мысли совсем недавно? Между вами и моим другом нет даже намёка на флирт, не говоря уже о большем, так чего же вы испугались? Вы словно заранее дистанцируетесь, замыкая сердце от малейшего проявления чувств, а ведь ему больно.

От участия в его голосе мне немедленно хочется разреветься. Я отворачиваюсь.

— Я жду, — говорит он суше. — Это не праздное любопытство, леди.

Выискался психотерапевт на мою голову!

— Я не хочу дальнейшего развития наших с Васютой отношений, — чётко отбарабаниваю. Как на школьном уроке, полным ответом. — Мне это не нужно. Через несколько дней меня здесь не будет, я не вернусь… — Судорожно сглатываю и нахожу в себе силы завершить: — …при любом исходе Финала. Расставание — это больно, вы, должно быть, сами знаете. И если я позволю себе увлечься, то слишком много боли причиню и себе, и Васюте. Я же вижу, какой он: если прикипит, то намертво.

— Вы не хотите делать больно ему? — уточняет сэр Майкл.

— Ну конечно, — я закипаю.

— А себе?

— Причём здесь я? Я — сильная. Справлюсь.

— Не сомневаюсь. А предыдущие блокировки — тоже оборванные отношения? Связаны с мужчинами, которых вы пожалели?

— Сдались вам эти мужчины! — возмущаюсь шёпотом. Повышать голос не хочется, улица довольно людная. — Не нужны они мне! — И, чтобы избежать дальнейших вопросов, признаюсь, скрепя сердце: — Ну да. Я же не обсевок какой-нибудь в поле, были у меня… увлечения. Вот только пустые все. Отчима дочкам приводить не хотелось, иной раз лучше без отца, чем с чужим человеком, а такого, чтобы нам всем ко двору пришёлся, не встретила. Вот не встретила и всё тут.

— Допустим. Хотя при безболезненном расставании блоков, подобных вашим, не ставят. А отца ваших детей вы тоже жалели? За что, хотел бы я знать?

— Нет. — У меня вдруг пересыхает горло. И отвечать не хочется, но почему-то не могу я увиливать. — Не жалела. Просто забыла. Я была слишком зла на него. Я сказала себе, что ни он, никто другой больше не заставят меня плакать. Это был даже не блок, это… Я просто отсекла ту часть жизни.

Я вижу в глазах паладина не праздное любопытство, а искреннее сострадание. И только потому до сих пор не свернула разговор на болезненную тему. А может, мне просто нужно выговориться, потому что слишком уж долго сдерживала я в себе эту боль, под семью навешанными на сердечную мышцу замками.

Рыжий лабрадор хмуро притормаживает. Демонстративно обойдя Василька, переходит на мою сторону, тем самым показывая неодобрение.

— Простите, Аркадий. Иоанна, прошу извинить, что бережу ваши раны, но это необходимо. Считайте это профессиональным долгом. Я пытаюсь донести до вас мысль, что ваш многократно усиленный энергетический блок опасен. Да, поначалу он себя оправдывает, заглушает горечь от потерь, но надолго ли? Вынужден задать ещё один вопрос: если прямо сейчас я попрошу вспомнить человека, заставившего вас впервые применить этот ваш так называемый психологический трюк, сможете ли вы сделать это без обиды и сожаления?

Я упрямо сжимаю губы. Сэр Майкл качает головой.

— Не лгите хотя бы себе, Иоанна. Вам по-прежнему больно.

Если бы он знал, как! И охота ему меня так растравливать?..

— Больно, — печально повторяет он. — Не смотря ни на что. Может статься, что в ближайшем будущем вам понадобятся все внутренние резервы, но они, увы, пока что блокированы. Вы будете развиваться, это неизбежно в нашем мире, расти, как маг или воин определённой специализации, но в вашем развитии пойдёт перекос — опять-таки, из-за сбитого энергопотока. Последствия могут быть фатальными. Иоанна, дорогая, снимите блоки, найдите в себе силы простить и своих обидчиков, и, главное, себя, и вам самой станет легче.

Мне нечего ему ответить. Я упорно рассматриваю стелящуюся под копыта Лютика мостовую с редкими травинками меж булыжников. Нора, притихнув, трусит рядом и исподлобья на меня поглядывает: ничего не случилось? Чует, что у хозяйки кошки на душе скребут.

А та самая сердечная мышца, предмет обсуждения, вдруг начинает активно ныть и взывать к состраданию. Потому что очень уж ей хочется, чтобы, наконец, посочувствовали, пожалели… Обеспокоенно глянув на меня, сэр Майкл наклоняется с высоты Василька и кладёт руку мне под левую лопатку. От его ладони исходит успокаивающий жар.

— Простите, дорогая. Не нужно было затевать этот разговор. Простите.

Может, вы и правы, дорогой сэр, и надо бы последовать вашему совету, но… Сказали бы вы ещё заодно, как их снимать, эти блоки? К тому же, дело сделано, замки заперты, ключи выброшены, и возвращаться к ним — опять себя мучить.

Помолчав немного, мой спутник продолжает:

— Знаете, Иоанна, мне ведь по долгу службы приходилось бывать и на полях сражений, и в госпиталях, и я повидал немало страданий, несравнимых с сердечной болью. Душевную муку можно облегчить молитвой или работой, но от собственного тела не убежишь. Мы, паладины, хорошие целители, но далеко не всесильны; горше всего чувствовать собственное бессилие, когда на твоих глазах навсегда уходит близкий человек, уходит тяжело, в муках. По сравнению с этим…

Вы правы, дорогой сэр.

Мой отец уходил таким образом бесконечных четыре месяца. Тяжело и в муках.

Трижды в день я ставила ему уколы, между ними он кое-как перебивался таблетками. Ему приходилось ежедневно, еженощно терпеть боли в спине, лишь иногда проваливаясь в кратковременный сон: это когда я уже стала смешивать промедол с димедролом в куда больших дозах, чем советовал врач, лишь бы папа хоть немного поспал. Словно лежишь на раскалённой жаровне и — самое страшное — отползти не можешь, тебя всё жжёт и жжёт, сказал он однажды. Это был единственный раз, когда он пожаловался.

Боль, которая всегда в тебе. И ни просвета, ни надежды, только приближающийся провал могилы. Мои замочки-заморочки по сравнению с этим — ничто.

— Я… подумаю над тем, что вы сказали, — отзываюсь, наконец. — Обещаю.

Мой дорогой сэр кивает. Понял ли он, что меня проняло всерьёз, или просто решил, что хватит на сегодня поучений — останется для меня загадкой.

Случайно или нет, но мы шествуем знакомым мне маршрутом и сейчас проезжаем как раз мимо Галиного дома. Нора суётся было на знакомую дорожку, вымощенную жёлтым кирпичом, но рыжий покровитель строгим рыком её одёргивает. Смущённый мой собакин возвращается в строй, а я с невольным уважением кошусь на друида. Вот чего мне не хватает в воспитании — так это дисциплины, все из меня верёвки вьют, даже Нора. Хорошо, что профессиональные собачники не видят, сколько шалостей попускается этой прохиндейке, а не то всыпали бы по первое число нам обеим. Наконец-то нашёлся для лабрушки авторитет!

Паладин отвлекает моё внимание.

— Вы давно виделись с Галой? Помнится, на днях вы собирались её навестить.

Морщу лоб. Ах, да, он же присутствовал на маленьком концерте, когда я во всеуслышание заявила: хватит, братцы, мне давно пора к подруге заглянуть, а я тут с вами распеваю. Запомнил, значит. Минуточку. Он уже второй раз упоминает о знакомстве с ведуньей. Повязаны они тут все, что ли?

— Позавчера, — отвечаю на его вопросительный взгляд. — И больше не пришлось. Она просила её не беспокоить в ближайшие дни.

— Так и сказала? — Сэр Майкл задумывается. — Тем не менее, надо бы навестить её на обратном пути. Я слышал, у неё появилась пациентка?

Да это же о нём говорила ведунья, намекнув, что для моей «крестницы» нужен специалист более высокого уровня! Шею-то он мне… не могу сказать, что в считанные минуты поправил, у меня тогда ощущение времени пропало напрочь, но всё равно, это ж маленькое чудо, а паладины, надеюсь, способны и на гораздо большее. И если поначалу я из чувства женской солидарности собиралась упросить сэра повременить с визитом, то сейчас энергично киваю. Конечно дорогой сэр. Депрессия депрессией, но и сама Гала будет рада вас видеть. Да кто может быть вам не рад, покажите мне этого человека?

Вдруг начинает ощутимо ныть поясница: как-никак, я в седле уже достаточно долго. Пожалуй, погорячилась я, отказавшись от костюма с лечебным эффектом… Терпеливо вздохнув, паладин касается моего плеча, и сразу же меня плотно обнимает голубоватая дымка. Похоже, в этот раз я вижу не отдельные всполохи, а целиком ауру; означает ли это, что, как обещал сэр, мои способности уже потихоньку растут?

— Как вы догадались? — спрашиваю растерянно. Он лишь улыбается.

— Я оставлю её до вечера. У вас впереди занятия с Васютой, а он, скорее всего, начнёт увеличивать нагрузку, так что поддержка вам пригодится.

Благодарно дотрагиваюсь до его ладони, затянутой в перчатку, в ответ он бережно пожимает мои пальчики.

Позволив собакам вдосталь нагоняться на лугу, мы заворачиваем обратно. Возле дорожки, вымощенной жёлтым кирпичом, сэр Майкл вновь останавливает Василька.

— Дорогая леди, прошу меня извинить, но по некоторым причинам я бы хотел встретиться с нашей общей знакомой один на один. К тому же, может возникнуть необходимость задержаться, а я не хотел бы сбивать вас с вашего распорядка. Вы не будете в претензии, если на обратном пути в качестве сопровождающего выступит Аркадий? Будьте уверены, он сможет вас защитить и в нынешнем своём обличье, и в традиционном.

Ох, дорогой сэр… Не так давно, пытаясь подстроиться под велеречивого дядю Жору, я чуть язык не сломала. Придётся привыкать изъясняться столь же изысканно и куртуазно, дабы не позориться перед вами. Только не очень-то у меня пока получается.

— Сэр Майкл, с такими провожатыми я доберусь до дома без происшествий, будьте уверены. Да что со мной случится белым днём? Не беспокойтесь.

Лабрадоры чинно занимают места по бокам Лютика: принимают пост. У моей изнеженной и разбалованной красотки верхняя губа время от времени приподнимается, демонстрируя великолепный прикус, стойка не хуже, чем у боевого пса, глаза умнющие, без малейших признаков лукавства — одним словом, достаточно внушительный вид. Аркадию за неполный час удалось достичь эффекта, над которым я безрезультатно билась два года.

Наш дорогой сэр откланивается, унося в глазах некую долю вины, но я не в претензии за то, что «меня не взяли». У местных взрослых дядей и тётей могут быть разговоры, не предназначенные для ушей новичков, а мне и своих забот хватает. В сопровождении почётного эскорта благополучно достигаю Васютиного дома.

Муромец, покусывая травинку, сидит на крылечке, и у меня отчего-то ёкает в груди: неужто поджидал всё это время? Он ссаживает меня с седла и подозрительно долго не отпускает. С замиранием сердца жду, что будет дальше, но тут раздаётся собачий визг.

Сэр Аркад всё ещё в облике лабрадора зализывает Норе бёдрышко. Дама обиженно поскуливает, но не сбегает.

— Ничего себе, — только и могу вымолвить. — Э-э… Аркадий, это как понимать? Ах, вы же сейчас не можете ответить? Уж будьте добры, когда заговорите, — объяснитесь, с чего это вы так разыгрались?

Васюта поглаживает меня по плечу, словно собираясь о чём-то напомнить.

— Ой, — спохватываюсь, — у меня же тесто, между прочим, на подходе! Сбежит ведь!

И сама поспешно сбегаю на кухню: в мою тихую заводь, маленькое царство, где никто не посмеет лишний раз потревожить, где можно укрыться и подумать. Хорошенько подумать над всем происходящим. Вымешиваю как следует тесто, не торопясь, вдумчиво, сил не жалеючи, в общем, тяну время, чтобы подольше во двор не выглядывать. Но не вечно же его месить! Присыпаю мукой, накрываю бадью чистым полотенцем и оставляю выхаживаться во второй раз.

— Ну? — заглядывает в окно Васюта. В голосе явная досада. — Управилась? Пошли на стрельбище.

Н-да. Лирически-романтическая часть закончена. Началась работа.

Лук сегодня кажется мне легче. Без напряга я всаживаю первую же стрелу в центр мишени — должно быть, случайно, и уже не Ян подаёт мне стрелы, а я сама на ощупь вытаскиваю из колчана очередную. Накладываю на тетиву, прицеливаюсь…

И в замешательстве опускаю оружие.

— Что не так? — зависает надо мной Васюта. А я растеряно промаргиваюсь и на всякий случай тру глаза. Смотрю опять. Почему-то при моих-то минус трёх диоптриях я замечательно вижу вдаль, вплоть до того, что различаю пятнышки на оперении стрелы. Васюте хватает нескольких секунд, чтобы понять, в чём дело.

— А как ты думала — с паладином вожжаться? — ворчит он, и я опасливо поглядываю: не камушек ли это в огород сэра Майкла? Но нет, вроде бы мой учитель настроен добродушно. — Что ж ты думала, он тебе зрение не подправит просто так, по доброте душевной? Это у него запросто… Присмотрелась? Продолжай. Не выцеливай, легче.

Не выцеливать — значит, не смотреть на цель слишком долго и пристально: руки устают, взор туманится. Удерживая первую стрелу взглядом, вновь накладываю следующую на тетиву и аккуратно вклиниваю одна в одну.

— Ещё, — говорит Васюта. — Стойку не забывай.

Стойка мне сегодня даётся сама собой. Третья стрела расщепляет предыдущую. Я снова опускаю лук, на этот раз — в недоумении. Да не может быть! Я ли это? Невозможно стать снайпером за каких-то два занятия!

Со стороны полуоткрытых ворот раздаются одобрительные возгласы и хлопки. Это Лора аплодирует. Она въезжает во двор на невысокой белой лошадке и смотрится весьма колоритно — в настоящем ковбойском костюмчике с бахромой, с лассо, притороченным к седлу… Между прочим, не боком ездит, но по мужски, а вот сэр отчего-то упорно сажает меня именно в дамское седло. Надо будет спросить, почему… Аркадий рядом с подругой, уже в родном обличье, когда-то успел перекинуться. Смущённо улыбается, но показывает мне в знак одобрения большой палец.

— Молодца, — говорит Лора, — на глазах растёшь. Не надумала ещё ко мне?

Васюта неодобрительно крякает.

— Ты нарукавник-то сними, Ваня, — размеренно говорит мне, а сам в упор смотрит на амазонку. Странная просьба во время занятий, однако, он здесь старший, ему видней. Не успеваю стащить кожаный нарукавник, как Васюта защелкивает вместо него широкий бронзовый браслет. Тот смыкается удобно, как специально подогнан, и что самое странное, хоть и скользит по руке свободно, когда Муромец двигает его для пробы вверх-вниз, но словно прилипает к тому месту, где его зафиксируют.

— Вот так, — с удовлетворением говорит мой наниматель. Словно и для себя, и для кого-то ставит железную точку. — Носи и не сомневайся, всегда будет там, где нужно. Надо будет — и чужую стрелу сам отобьёт.

Лора с досадой пристукивает кулаком по столбице ворот.

— Опередил таки, медведь!

Васюта хмыкает.

— А то я не понял, зачем ты тут! Переманить хотела?

— И что это значит? — Это уже я грозно встреваю, пытаясь одновременно расцепить половинки браслета. Не поддаётся.

— Окольцевали тебя, голуба, — поясняет Лора с лёгким сожалением. — Ясно показали другим кланам, и мне заодно, чтоб на тебя не зарились. Вася, ты же зарекался учеников брать!

— Браслет — это знак от Наставника, — дополняет Аркадий. — У кого-то браслет, у кого-то — кольцо… Госпожа Ванесса, я хотел бы объяснить то небольшое недоразумение…

Я спохватываюсь.

— Вот-вот объясните! Я, понимаете ли, доверяю ему самое дорогое, что от прошлой жизни осталось, а он кусается!

Лора хватается за сердце.

— Он тебя укусил? — и недолго думая, замахивается отвесить друиду плюху. Тот привычно уворачивается.

— Ло, прекрати! Да не её, а Нору! Всего лишь прививка!

В который раз за этот день я теряюсь. Что за прививка?

— Мало ли, клещей нахватает, — поясняет Аркадий, — у них сейчас самый сезон. Не могу же я отпустить собаку в дорогу непривитой! У меня в крови иммунных тел — полно, они и со слюной хорошо передаются, вот мы лапу-то и зализали как следует. Иммунитет к местным кровососам ей теперь надолго обеспечен.

— Лапу они зализали, — повторяю в смятении. — А если меня саму клещ укусит? Или я просто заболею в дороге, что тогда?

— Так к тому времени Майкл с вами наверняка поделится. С его-то лечебной аурой бояться нечего.

— Поделится? — Я откровенно туплю.

— Васюта, пень, ты что, ничего не сказал? — Лора ловко соскальзывает на землю и, уперев руки в боки, окидывает Муромца негодующим взором. — Используешь её тут, как домработницу, и даже не удосужился просветить до конца! Ну, мужики, вечно они всё на самотёк пускают! Дорогуша, — Лора берёт меня за локоть, игнорируя насупленного хозяина. — С этими мужчинами каши не сваришь, дай-ка я тебе объясню сама. — Она отмахивается от оборотника, пытающегося вставить словечко. — Мы не просто от нечего делать с вами, с новичками возимся. Мы — Наставники, — строит нарочито надменную физиономию. — И не просто — мастера в своём деле, а можем и поделиться, с кем захотим. Если очень захотим, конечно. Не веришь? Ты вон за два-три занятия одолела столько, что другой и за месяц не сподобится. Обидно признать, но этот дурень постарался на славу. И не переживай, дорогуша, — Лора хлопает меня по плечу, — думаешь, ты теперь ему всем обязана? А вот и нет. На пустом месте Дар не приживётся, только если для него фундамент есть. Вот Вася его в тебе и разглядел, остальное уж при наших способностях дело нехитрое.

— И сколько же вас, Мастеров? — спрашиваю, набычившись. Не люблю, когда со мной играют в тёмную.

— В ближайшем окружении… — она хитро улыбается. Тычет пальцем в себя, Аркадия, Васюту. — Присчитай сюда и сэра тихушника, и Галу, и ещё одного типа, ты его пока не знаешь, но, может статься, он тебе и не понадобится. Наставников должно быть не больше двух, иначе навыки не приживутся, законфликтуют. А что Аркашка здесь крутится, не обращай внимания: это он не к тебе, а к собачке твоей сам набился.

— А что это Хорс от него так попятился? Пуганый, что ли?

— Так я ж и его и обучал, — скромно поясняет друид, — он не пуганый, просто старшим меня признал.

— А со мной, значит, решили поделиться, — задумчиво говорю. — А с чего…

— Наговорились? — внезапно вмешивается Васюта. Что-то он опять не в духе. Лора примирительно вскидывает ладони.

— Всё-всё! Уходим!

— К обеду пожалуйте, — бурчит он, уже мягче. — Ждём.

И снова лирическая часть заканчивается. Он гоняет меня безо всяких сантиментов, разбирает ошибки, иногда правит стойку, увеличивает дальность стрельбы, посылает вытаскивать стрелы — сам уже до этого не снисходит. На моём счету уже не мене полусотни выстрелов, и в который раз я поминаю добрым словом сэра Майкла. Не будь его целительной ауры — ох, меня бы сейчас ломало.

И ещё одну ауру замечаю внезапно. Такая же сияющая дымка, только не голубоватая, а огненного оттенка, обустроилась на Васютином подарке.

От тепла моего тела браслет нагрелся, я его практически не ощущаю. Интереса ради я иногда слегка его сдвигаю на руке, то к локтю, то к запястью, но при стрельбе он вновь оказывается именно там, куда бьёт тетива.

— Не балуй, — строго говорит Васюта при очередной моей попытке, и хозяйским жестом поправляет браслет. — Не для того он. — И не торопится снять свою лапищу. На миг зависаю в его тёмных глазах… и вдруг чувствую, что неудержимо краснею. Мы поспешно отстраняемся друг от друга, словно школьники, застуканные на горячем.

Он смущённо отводит взгляд.

— Ладно. Хватит на сегодня. Иди… хозяюшка.

* * *

Во время обеда Лора бесцеремонно втискивается между мной и Васютой: надо же девочкам посекретничать, а где ещё? И когда? Но между разговорами она умудряется лопать в три горла; ни за что не подумала бы, что у женщины может быть такой волчий аппетит, но, к стыду своему, и сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не выскочить за рамки приличий. Жрать хочется — спасу нет, мне уже стыдно.

Лора вдруг отрывается от разговора с Муромцами о каких-то неизвестных мне мастерах по металлу, и ощутимо лягает меня под столом ногой.

— Ты вот что, мать, бросай все эти церемонии. Хватай, сколько влезет, лишнего не наешь, даже скинется. Мышцы у тебя нарастают, им белок нужен. Да что жмёшься-то, я же вижу… — И щедрой рукой наваливает мне на тарелку очередную горку каши с мясом. — По себе помню. Ты на мужиков посмотри, думаешь, они от пеших прогулок так оголодали, наворачивают? Со стрельбищ, поди, как и я, или с поля, сами рубились либо молодёжь натаскивали. Тут как полопаешь, так и потопаешь, лишних калорий не бывает, так что — ешь, кому говорят! Авось потом всё в норму войдёт. И к медведю-то своему присмотрись, грех упускать…

Переход на другую тему до того неожиданен, что я чуть не давлюсь.

— Что вы все меня сватаете? — откашлявшись, шепчу ей сердито. — Что ты, что Гала… Сговорились, что ли?

Лора делает большие глаза.

— Гала? С чего бы это? Ну, у неё свои заморочки, она из всей нашей команды к Васе-то больше всего неравнодушна, разве что ещё к Ма… Впрочем, тебе это не интересно. Я к чему речь веду: ты ведь женщина одинокая, изменять никому из того, кто дома остался, не изменишь, ежели что… Да брось ты, в самом деле, я же не сводня какая, просто коли наметится у вас — не теряй времени, мой тебе совет, такого случая-то может уже не представиться. — Взгляд её на миг затуманивается. — Знаешь, а я вот иногда думаю, что, ежели б я его в своё время захомутала? Да не смотри так, не слышат они ничего, когда дела свои обсуждают. Не бойсь, не сошлись бы мы с твоим, даже не встреть я Аркашку. Два медведя… — она неожиданно фыркает, — в одной берлоге не уживутся. Хотя, — она заговорщически подмигивает и наклоняется к моему уху, — до сих пор гадаю, что же я такого потеряла? Поделись, если что узнаешь этакого.

Уши мои загораются. Она дружески обнимает меня за плечи: да всё нормально, подруга, просто хочется посплетничать о своём, о женском… Не могу я на неё сердиться. В смущении отворачиваюсь, краем глаза отслеживаю Нору. Железной волей Аркадия прикорм со стола был жёстко пресечён в самом начале обеда, а нам с Васютой нашлёпано по рукам и сделано строгое предупреждение. Лабрушка ничуть не обиделась и до сих пор сидит смирнёхонька, не сводя влюблённых глаз с оборотника. По сравнению с прочими богатырями он, кстати, кажется худеньким подростком, но сила в нём таится недюжинная, я ж чувствую, и за столом он от прочих едоков не отстаёт. Видать, перекидывание в чужую личину энергии отнимает не меньше, чем учебный бой.

И он когда-то смог договориться с гарпиями? Ладно, Нору он за полдня приручил, но ведь это — лабрадор, у них агрессия отсутствует генетически. Но гарпии?

Аркадий перехватывает мой взгляд и застенчиво улыбается. Лора тычет меня локтем в бок.

— А здорово он для тебя Чёрта усмирил! И всего-то пару слов на ухо пошептал, а тот как шёлковый… Не заглядывайся на моего красавчика, честно предупреждаю.

— Ты с ума сошла! Я ж ему в мамки гожусь!

— У него я — вместо мамки! — гордо заявляет она. — Ты не смотри, что он такой дохлый, ему лет может поболе, чем нам с тобой, просто внешне в этом возрасте застрял. А в постели-то… о-го-го! Зверь! Представляешь, — она снова шепчет мне в ухо, — может даже перекинуться…

Моя очередь лягнуть её под столом. Ещё немного — и я провалюсь на месте от стыда. Мне так и кажется, что все, абсолютно все — и Васюта, и его гости, и Аркаша с Янеком, и даже Хорс во дворе — слышат нашу фривольную беседу. Амазонка смотрит насмешливо, треплет меня по руке.

— Шучу-шучу, подруга. И мыслей не было — тебя в краску вгонять. А насчёт нашего первого разговора — подумай, я тебе советую. По крайней мере, будет что вспомнить.

Вздохнув, я наливаю ей морсу. Нет, она всё-таки неисправима.

— Угомонись! Есть тут и без тебя советчики.

Она недоумённо морщит лоб.

— А-а, — понимающе тянет, — это ж наверняка наш тихушник, сэр златокудрый? Молодец, правильно воспитывает. А он-то тебя ещё не окольцевал?

Я пребываю в недоумении, пока до меня не доходит, что «окольцевать» — это, как и в случае с Васютой, официально признать ученицей.

— Нет пока ещё. А должен?

— Всенепременно. Не просто так он вокруг тебя крутится. Ты, мать, какая-то недогадливая, честное слово. Это ж он, как джентльмен, ждёт, когда Васюта раскачается и первым тебя ученицей признает, чтобы поперёд друга не влезть, не обидеть… Слышь, хватит шептаться, давай-ка я тебе с посудой помогу, а там хоть поговорим нормально.

Мы выпроваживаем Яна с кухни: теперь это наша территория. Он вроде и не возражает.

— Соскучилась, — признаётся Лора, вытирая тарелки. — Знаешь, иногда охота заняться чем-нибудь таким простым, ро́дным… Видела бы меня сейчас моя прислуга — обомлела бы. У меня ж в доме все по струнке ходят, потому как мне нельзя руки портить грубой работой. — Я тем временем вываливаю из дежи на стол, обсыпанный мукой, окончательно подошедшее тесто. — Оставь и мне что-нито слепить.

Конечно, я тут же вручаю ей вторую скалку, фартук, несмотря на который, она тут же пачкается в муке по самые брови, донельзя довольная. Видела бы… нет, не прислуга, а видели бы боевые подруги, с каким упоением амазонка-Мастер ваяет из теста какие-то фигурки, в которых сперва с трудом, но потом всё лучше узнаются коняшка, птица, собакин. И, в общем, неплохо получается, хоть я-то надеялась, что мне помогут именно мелочёвку лепить, мне с ней нелегко бывает. Но раз человек старается, душу отводит… Замечаю только:

— Сделай тесто покруче, а то ведь расползутся, как начнут подниматься, и не узнаешь потом, кто где был!

— Без сопливых обойдёмся, — говорит она важно. — Будьте уверены: лепили мы пироги, лепили! Куда ставить-то?

Выделяю ей отдельный противень и плошку запаренного изюма с черносливом, и вот уже зверушки награждаются глазами, носами, конопушками… Красота, да и только.

Распахивается наружная дверь, и в кухню влетает встрёпанный Янек.

— Ты чего? — удивляюсь я. Он, смущённый, пытается бочком прошмыгнуть мимо нас в зал, а сам аж красными пятнами покрывается. Причина его странного поведения в полный рост высится на пороге, воинственно уперев руки в боки. Чтоб мне пропасть! Кустодиев, Васнецов и Суриков заработали бы по инфаркту, увидев эту диву красоты неописуемой, стати королевской, с косищей ниже пояса, глазищами в пол-лица… Даже Лора восторженно присвистывает. Нехилая девушка и не боязливая. Потому что, сразу видно, пришла разборки устраивать. Стоит, замерев, не хуже меня на тренировке, и только ветер снаружи чуть колышет подол лазоревого сарафана. И переводит озадаченный взор с меня на Лору, с Лоры на меня, видимо, гадая, кто из нас ей нужен.

Как хозяйка, начинаю первой я.

— Ну и что тебе здесь, голуба, надо? — спрашиваю миролюбиво. — Мальчика нашего зачем пугаешь? Ян, — это парню, — иди-ка, с мужичками посиди, тебе в бабские склоки лучше не влезать, а то зацепят ненароком.

А сама внимательно Ольгу эту рассматриваю. Поскольку вдруг понимаю, от кого наш мальчик мог так шарахнуться. Так вот ты какая… домогательница.

И своими уже неблизорукими глазами совершенно не в тему рассматриваю расшитые рукава на её рубахе.

Она, определившись, набирает в грудь воздуху. Сейчас начнётся…

— Ты проходи, Оля, не стой на пороге-то, — говорю ласково. — Гостям всегда рады. Пироги будешь с нами лепить?

Тут главное — из колеи противницу выбить, не дать ей по задуманному сыграть.

Она раскрывает рот для ответа.

— С капустой пироги, — перебиваю я её, — с грибочками, с яблоками и изюмом. Ты какие больше уважаешь?

— С рисами, — неуверенно отвечает она. Глазами — хлоп-хлоп… Совсем растерялась. Ой, а годочков-то ей, хорошо если двадцать будет, а глазищи синие — совершенно наивные, дитячьи, как у давешнего Петрухи. Вот на мальца и запала, сама-то разумом ребёнок. С рисами… Мои девахи так говорили, когда были маленькие: с рисами пироги… С кем тут связываться?

И энто дитё Васюта из дому попёр? Не разобравшись, хотя бы, по отечески?

— А-а, — тяну понимающе, — это мы можем. И рис есть, и яйца, и лук зелёный. Проходи, сейчас начинку сделаем. Теста у меня, видишь ли, много получилось, нужно куда-то девать.

Её первоначальный запал проходит. Пока она, не спеша, цепким взглядом окидывает поле деятельности, я тоже не теряю времени даром, пытаясь её просчитать. Пышненькое телосложение говорит о явной любви к пирожкам, булочкам и всякой прочей сдобе — это я по себе сужу, — а ловкие ручки с музыкальными пальчиками так и рождены для тонкой работы вроде фигурной защипки теста. И смотрит-то она с пониманием, оценивающе, и уже комок теста прижимает, дабы проверить — дышит ли, как подошло? И стрельнула взглядом на противень, почти заполненный Лориными творениями, даже головой качает — видать, ей такое в новинку. Хорошая будет помощница. Выделяю и ей фартук и скалку, выставляю кастрюльки с начинками, в общем — не даю ей и слова сказать.

— Маленькие да фигурные пирожки мы для себя заделаем, — поясняю, — а для мужичков, что к вечеру придут, на больших противнях цельные поставим. Уважаешь?

— Уважаю, — говорит. А голос-то приятный, низкий, прямо почти как у меня. Ещё немного — и заворкует. — У меня мама, пока жива была, любила такие делать, говорила, возни меньше. А вот мне нравится махонькие лепить…

Лора помалкивает, ухмыляясь — должно быть, ей интересно, чем всё закончится. Девушка-то до того хозяйственная, что, захлопотавшись, уже не помнит, зачем пришла. А я и не спрашиваю. К тому времени, как выставляется в тёплое место на расстойку первый пирог с капустой, поспевает рис. Откидываем его, студим, добавляем рубленых яиц, лучку зелёного и лучку колечками, обжаренного, специй. Смотрю, в азарт дева вошла.

Вот и хорошо; не станешь ты глаза выцарапывать тому, с кем из одной квашни тесто делила.

Забалтываю несколько яиц с сахаром, обмазываем ими Лорины художества и ставим в печь. Маленькие, быстро дойдут.

Пальчики у Ольги удивительно ловкие, и пирожки она ваяет ювелирно. Будь тут же рядом мои девочки — ей-ей, вдвоём не угнались бы… Поспешно заталкиваю воспоминание назад. Не время. Ставлю чайник.

В дверь со стороны обеденного зала озабоченно суётся Васюта: долго же он соображает, добрый молодец! В другой момент я бы и не прочь с ним побеседовать на воспитательные темы, но не при Ольге же! Не ровён час, со своей прямотой всё испортит. Грожу ему издалека кулаком, чтобы не вздумал заходить, а потом делаю успокаивающий жест: мол, справлюсь. Он отступает; к счастью, увлечённая делом, незваная гостья его не видит.

Да нормальная она… вон, с нерасплетённой косой ещё, видать, действительно, дева. Не поклёп ли на неё Васюта возвёл? Или, может, настолько нравственность племяшкину блюдёт, что поблазнилось — и раздул из мухи слона. Надо разобраться. Отправляем на выпечку Ольгин противень, и я завариваю чай. Заделываем второй пирог, с яблоками, изюмом и корицей, открытый. Лора накручивает жгутики, мы с Ольгой укладываем фигурную решётку, тоже отправляем расстаиваться. И скоро уже мирно пьём чай, втроём. Вот теперь можно и поговорить.

— Лор, посмотри только, кого к нам занесло, — говорю задушевно. — Ведь красавица, да? — амазонка энергично кивает, рот у неё забит вкуснятиной. — И хозяйственная, и умница-разумница, — продолжаю, якобы не замечая, как расцветает юная дева, заливаясь румянцем. — И нравом кроткая, чисто голубица. Вот кому невеста будет! — И тут же маков цвет на щеках красавицы сменяется бледностью, и глаза тускнеют. Видать, был жених-то девочка, да случилась какая-то драма… — Почто на мальчика нашего западаешь? На твоего бывшего похож? — спрашиваю в лоб.

Это всё моя способность подстраиваться под собеседника. Бываю я иногда и туповата, но если соберусь — получается у меня выйти с человеком на общую волну. Ляпну, как сейчас — и попадаю в яблочко.

— Все мы счастья хотим, — говорю, внезапно расстроившись. Жалко мне девочку. — И ты хочешь, так ведь? Приманить пытаешься, а оно бежит. Почему бежит, знаешь?

Смотрю в её широко распахнутые глаза — и смятение берёт. Что угодно ей скажи — поверит чистая душа, поверит, через всю оставшуюся жизнь пронесёт! Ох, Ваня — мой внутренний голос, кажется, даже хрипнет от волнения — аккуратней со словами-то, умоляю!

Краем глаза вижу, как Лора отставляет чашку и, сделав неуловимое движение, отодвигается вместе со стулом куда-то в сторону, будто не хочет мешать. Но это уже — на задворках сознания. Сейчас я почему-то сосредотачиваюсь на вышивке, что круговой свастикой, обрамлённой орнаментом, пламенеет на одном из рукавов девичьей домотканой рубахи. Ладинец…

Прекрасный оберег. Милость богини Лады призывающий — на женщин, девушек, девочек. Замужним — в супружестве помогает, учит, как мир в семье хранить, очаг беречь, детишек носить, да рожать, да растить. Незамужним — себя блюсти, красотой да умом цвести, суженого сыскать.

Вот с этим-то последним у нас и проблема.

— Вот и Ладинец у тебя на рукавах, — роняю. — Сама нашивала-то? Угу, сама. А зачем на обоих рукавах-то? Чтобы уж точно подействовал? Ну, что ж тогда удивляться-то… Погоди-ка минуту.

В моей новоприобретённой рукодельной шкатулке ножнички идеально подходят для распарывания негодных стежков. И нашлись даже крохотные щипчики, чтобы вытаскивать обрезки нитей.

— Поправим мы тебе судьбу, Олюшка, если хочешь, конечно. Хочешь? — Она истово кивает, отчего-то сдерживая слёзы. Что за драма в её жизни случилась, отчего жениха потеряла, ушёл ли, на другую променял, погиб — не знаю; но, должно быть, до сих пор она его в других ищет. Может, и в Яне увидала, потому и внимание оказывать стала, да хоть и робкое — а Васюта возьми и пойми неправильно. Не живи прошлым, девочка. Развяжись с ним. Кого встретишь — того и прими, каков есть, а прошлую любовь в нём узнать не пытайся. Просто прими…

— Не дёргайся, — предупреждаю. Но Ольга даже вскрикивает, когда с лёгким щёлканьем ножнички разрезают первый стежок на обереге. Неправильно нашитом. Не на той руке. Лишнем обереге.

— Слушай меня внимательно Оленька, — говорю, а сама ножницами — щёлк, щёлк… Да пинцетом ниточки время от времени подхватываю и на столе собираю. — Оберег никто сам себе не шьёт. Одно исключение — оберег Макоши. То ж его сама себе Обережница нашивает, чтобы от богини благословение получить, не для себя — для других работу делать. Не знала? Некому было тебе сказать, мамы-то нет… Сама себе оберег нашьёшь — до беды недалеко. Да и неправильно силу женскую вокруг себя выстроишь. Смотри, что получается: Ладинец из восьми лучей состоит, что против солнца направлены, так? А то, что он — обратный оберег, знаешь? На обратной-то стороне лучи по солнцу повёрнуты, а это уже Колядинец, мужской оберег. Вот так и получается… — Дева заворожённо следит за тем, как растёт на столе пушистый комок из выдернутых красных ниток. — Вот и получается, что носит на себе девица благоволение не только Лады, но и Коляды, который ей рано или поздно суженого-то и притянет. А у тебя что получилось?

— Что? — выдыхает она. — Ванесса-свет, так нет у нас Обережниц, бают, уж с той поры, как Василиса к верхним людям ушла. Сказывают, был такой старец — Симеон, последний в этом мире оставался из Обережников, да только где он и как найти его? Вот я и… сама…

— Тихо, не реви. Всё поправимо. — Выдёргиваю последний инородный хвостик из переплетения льняных нитей. — Запомни: мы сейчас с тебя лишнее сняли. Два Ладинца — два Колядинца, так ведь? И что же это получается: двух суженых тебе сразу подавай? Не по закону это, сама знаешь. Тут любой Коляда руками разведёт да скажет: ты уж определись, Оленька, скольких суженных тебе нужно… Повернись другим боком.

Ольга послушно подставляет второе плечо. Но смотрит со страхом: а ну, как удумаю и этот Оберег спороть?

— Не бойсь, — ободряю, — сейчас лучше прежнего будет.

Подумав, вытягиваю из шкатулки белую и золотую нити. И тут словно кто-то толкает меня под руку. Не дрогнув, я срезаю с пряди, выбившейся из Ольгиной косы, несколько длинных волосков. И скручиваю их вместе с нитями жгутом. И…

— И не дёргайся, — предупреждаю снова.

Жгут тонок и легко входит в ушко штопальной иглы. Переплетение нитей у домотканого льна не слишком плотное, поэтому я без особого труда обшиваю оставшийся Ладинец белым с золотом. И ещё раз это делаю. И ещё. Пока оберег не оказывается заключённым в тройной концентрический круг. Хвостики жгутов я сплетаю в небольшую косицу.

— Вот теперь он у тебя в замкнутом круге. В надёжном. Теперь всё по правилам. И коса-девичья краса тебе тоже пригодится. Это как жертва Ладе — за то, что по незнанию ошиблась с оберегами в первый раз. Всё, Оля, нет на тебе никакой вины. Живи спокойно, жди суженого. Придёт непременно.

Тут ведь главное — что? Установка. Программа. Что сейчас в эту благодатную почву упадёт — то и прорастёт.

А суженые тут — хороши, сама видела. Плохого не встретит.

Ольга растерянно проводит ладонью по пустому месту на рукаве. А там — даже дырочек не осталось от вышивки. Я ж говорила — лён, структура рыхлая, да и работаю я аккуратно, без огрехов. Дева, на глазах хорошея, встаёт и… кланяется мне в пояс.

— Благодарствую, Обережница, — говорит тихо. — Век буду помнить.

И замедленно, как во сне, идёт мимо нас к двери.

Не идёт — лебёдушкой плывёт. Не девчонка разгневанная, что часа два тому назад к нам влетела — Царь-девица.

А я вдруг прихватываю полотенце и вытираю со лба градом бегущий пот. Спина у меня мокрая. В изнеможении опускаюсь на свободный стул.

— Пробило? — участливо спрашивает Лора. — Откуда знаешь эту науку?

— Увлекалась когда-то, — начинаю шарить по столу и натыкаюсь на кружку, что протягивает мне подруга. Горячий, очень крепкий, очень сладкий чай, прямо как тот, которым меня Ян не так давно отпаивал. Кипяток даже не обжигает. — Было дело, и прочитала много — в интернете же всего полно — и пошила. Хочешь, верь, хочешь, не верь, а если оберег шьёшь для кого-то конкретно — он так выматывает, потом неделю как варёная ходишь. Потому-то я с ними нечасто связываюсь. Надо же! — удивлённо кручу головой. — Ни за что не подумала бы, что здесь мне это пригодится.

Лора бросает взгляд через окно во двор и вдруг подскакивает:

— Гляди, гляди!

Мы прилипаем к стеклу, я даже забываю об усталости; однако, стол нам мешает, поэтому бежим к двери. А во двор к нам уже заехали двое всадников, явно не из здешних завсегдатаев, в доспехах, в алых плащах, кони резвые под ними пляшут… Притиснули бедняжку Ольгу к забору и пройти не дают. Мы с Лорой в праведном гневе одновременно шагаем в дверной проём и застреваем, мешая друг другу.

В это время один воин цыкает на другого, спешивается. Прижав руку к груди, говорит что-то Ольге, видать, извиняется. Она пунцовеет, но глаз с обидчика не сводит, молодец. Тот берёт её за лапку, деликатно отводит в сторону и начинает задушевный разговор.

Второй чешет где-то в районе шлема — облом, мол, и подъезжает к крылечку.

— Может, сразу и в дом заедешь? — не стерпев, окликаю я строго. — Прямо с конём, чего уж там!

— О, хозяюшка! — он оборачивается к нам, поправляется: — Звиняйте, хозяюшки! А как мне Васюту найти?

— Гонец, что ли? — подозрительно спрашивает Лара. — Так одного хватило бы, с каких это пор вас по двое посылают? Заплутать боитесь?

— Воевода Ипатий в два место послал, так мы на обратном пути встретились. Решили хозяина здешнего предупредить, что воевода вечерком зайти может.

— Ступай, мы передадим, — отвечает Лора.

— Так я…

— Ступай-ступай, — она непреклонна. — Сказано — передадим. Будет ждать к вечеру. Да предупреди своих головорезов, чтобы не выражались тут и сильно не пили, могут быть дамы… Дамы, а не девки, понял?

Тот аж вздрагивает от грозного оклика.

— Всё понял, хозяюшка.

— Свободен. И дружка своего забирай, нечего ему там девушке зубы заговаривать, чай, на службе.

— Ты что? — шиплю я. — Пусть поговорят!

— А ничего, — твёрдо отвечает она, — нечего дисциплину разлагать. Пусть чин чином свиданку назначает, а не любезничает в рабочее время. Так пойду Васюте передам, что нужно.

На входе в зал она оборачивается — и очень уж пристально на меня смотрит. Словно впервые видит.

— Обережница, значит?

Зачищаю следы девичьих посиделок. Какая я вам, к шутам, Обережница? Нет такого персонажа. И не было ни в одной игре. И не будет. И долго ещё ворчу, потому что чувствую, что обижена: чаёвничали-то вместе, а посуду мыть мне одной.

Глава 7

Ох, пироги-пирожочки, всем вы хороши, и румяны и пышны, да только пока с вами закончишь — уж и есть не захочешь. Хорошо, что на подходе целая орава голодных и благодарных едоков, всё подчистят. Спину снова привычно ломит, да и надоело, по честности сказать, лепить, смазывать, ставить в печь, проверять, вынимать. Но вот, наконец, и до последнего очередь дошла: достаю его, капустным духом соблазняющего, сбрызгиваю водичкой и прикрываю чистым полотенцем. Хватит на сегодня. Немного теста осталось, да оно слегка перестояло. Сейчас мы его заварим, лишнюю кислинку уберём, и пусть до утрешних блинов подождёт.

Ставлю на плиту корчик.

И надо ж тому случиться: мне молоко надо караулить, глаз не спускать, а тут, как на грех, появляются двое, и, по всему видать, внимания сейчас начнут требовать. Хоть и краем глаза, но вижу, что вид у Лоры рассерженный, у Васюты — подозрительно смущённый.

— Случилось что? — спрашиваю обречённо. Васюта мнётся. — Не тяни, а то молоко упущу.

— Ваничка, тут такое дело… Гость у меня будет нынче. С дружиной.

— Знаю, и что, не накормим, что ли? У нас вон пирогов немеряно, гусей зажарим…

Он опускает глаза.

— Надо бы встретить… Ты сперва от сковородок отойди подалее, лапушка…

Та-ак. И что у него за пазухой, из-за чего я, по его мнению, должна за сковороду схватиться?

— Хороший гость, уважаемый: воевода Ипатий. Традиции любит, так надо бы соблюсти, встретить, по старинному обычаю чарочку поднести.

Не люблю, когда взрослые мужики мямлят.

— Васюта, уж не хочешь ли ты, чтоб я ему сама эту чарочку поднесла? На серебряном подносе?

По глазам вижу — хочет.

Что, такой серьёзный гость?

Рука моя тянется за сковородкой, но в этот момент молоко в корчике шипит. Поспешно его снимаю.

— Даже не надейся, — говорю строго. — Ты хоть своей головушкой подумал? В чём я пойду? В этих затрапезных штанах? Не стану я позориться, да ещё перед этим, как его… Евпатием!

— Ипатием, лапушка!

— Тем более. Не проси.

Он горестно вздыхает.

— Хороший человек воевода, — негромко говорит Лора, — много для нас сделал. Да и нужный. — Кошусь подозрительно: когда это они с Васютой успели сговориться? С виду вроде только что поцапались. — Если дело только в прикиде — найдётся у меня платье; мы с тобой, считай, одинаковы, мне чуть длинно, а подшить не успела.

— Даже не надейся, — упираюсь я. — Ишь чего удумали…

— У тебя размер ноги какой?

— Тридцать шестой, — отвечаю машинально, и спохватываюсь. — Это ещё зачем?

— Хорошее платье, — мечтательно говорит она, — в пол, с серебряным шитьём, в облипочку всё. А сапожки у меня к нему какие — ты бы только видела!

— Да ну тебя, — сержусь. — Не люблю в подоле путаться: всю жизнь в штанах хожу, так удобнее. В пол, говоришь?

— Да так, ерунда. Могу с Аркадием прислать, посмотришь. С вышивкой, с жемчугом, тебе понравится. Ты такие только в музее видывала, а тут — прикинь, не только полюбоваться, в нём ходить можно!

— Ну, — говорю нерешительно, — если только одним глазком глянуть…

— Знамо дело — только одним глазком. Не понравится — вернёшь. Так до вечера!

Васюта не уходит, скорбно вздыхая за спиной, и я не выдерживаю. Раз уж это для него так важно…

— Ладно уж, — смягчаюсь. — Встречу. Но только если платье подойдёт!

Он сияет, а я, наконец, завариваю тесто кипящим молоком и делаю последний за сегодня замес. Уф. Всё, надоело.

Иду отлежаться. Что-то меня сегодня загоняли, и с поездкой верхами, и со стрельбой, и с разборками, и с пирогами. Визит этот ещё… Доживу я вообще до десятого дня, чтобы в путь спокойно отправиться? Давно у меня не было такой напряжёнки.

Минут через сорок появляется Аркадий с двумя большими свёртками и просит разрешения навестить… сами понимаете, кого. Конечно, Аркаша, идите к своей новой любимице, ей с вами в последнее время куда интереснее, чем со мной. Может, чему новому научится. Я разворачиваю свёртки с твёрдым намерением «только одним глазком» — и не могу сдержаться, чтобы не ахнуть.

— Королева в восхищении! — только и бормочу, разложив платье на кровати.

Платье действительно хорошо. Плотного изумрудно-травянистого бархата, расшитое серебром, нарукавья унизаны мелким жемчугом… не речным, неправильной формы да ребристым — нет, морским, жемчужина к жемчужине, идеально ровным. Да и шитьё настоящее, не люрекс какой-нибудь, не металлик — серебряная канитель, тончайшая, в нить, проволока. То-то мне свёрток тяжеловатым показался. Такими цветами не по кайме и кокетке, а всё платье заткать — оно само стоять будет, без манекена. В комплекте к нему во втором свёртке — белоснежная рубашка с пышными рукавами, что будут красиво выглядывать в прорези бархатных рукавов, ещё — лёгкие черевички, и, наконец, расшитая серебром и жемчугом налобная повязка, чтобы не простоволоситься. Хорошо, что не кокошник, сконфуженно думаю. Ну, Лора, ну, молодец, как всё подобрала! А ведь, в самом-то деле, к любому платью-костюму достойное обрамление требуется: и обувь соответствующая, и бижутерия какая-ни…

Открыв небольшой футляр, нахожу серьги с крупными изумрудами.

В растерянности присаживаюсь на край кровати. Это что — тоже «только поглядеть»? Изумительной красоты и чистоты каменья так и горят в солнечном луче, словно по заказу упавшем из окошка мне на колени. Не надеть их под этакий наряд — просто преступленье.

Ну, Лора…

Ладно, говорю в нерешительно, а затем более уверенно, буду считать, что беру всё это напрокат. В кои-то веки прибывает к нам… к Васюте большой человек, и мне своего работодателя позорить затрапезным видом никак не можно. Придётся потерпеть, даже если от этих серёг уши начнут отваливаться.

… Вечер. Переодеваюсь. Васюта деликатно стучится в дверь.

— Готова, лапушка?

— Какая я тебе лапушка? — сержусь. — Доверься вам только, иродам… Знала бы — не пошла у вас на поводу!

— А что не так?

— А то. У этого платья пуговицы до самой… вдоль всей спины, короче; у меня рук уже не хватает, иди, сам застёгивай.

Он деревянными пальцами кое-как справляется. Пуговок много, они махонькие, с горошину, и Васюте с его-то ручищами, к мелкой работе непривычными, приходится попыхтеть. Сам виноват, мстительно думаю. Твоё мероприятие? терпи, старайся. Он застёгивает последнюю и делает робкую попытку обнять.

— Это ещё что? — сурово говорю я.

— Ничего, лапушка, я вот тут подправлю…

И он действительно расправляет воротник, слегка касаясь при этом моей шеи.

Затем нехотя уходит. Я прислушиваюсь к весёлому гомону и бряцанью железа, доносящемуся из зала, и пытаюсь сообразить: а как же мне потом раздеваться? Васюту пригласить — платье расстегнуть? Так, судя по всему, он будет не прочь и продолжить… Я вспоминаю недавнее касание его пальцев, и тут же память услужливо накладывает на виденье хруст собственных позвонков. Э-э-э, нельзя так, Ванька, говорю себе сурово. Не поминай старое. Эту страницу мы закрыли. Лучше на себя полюбуйся, вон хоть в оконном отражении, коль зеркала нет: пусть издалека, но в полный рост получается. Ведь хороша… может, и полновата немного, да по местным меркам это вроде и не недостаток, а наоборот. И талия у тебя на месте, и вообще девушка ты рельефная, не хуже Лоры, есть что продемонстрировать. А длинное, да ещё по фигуре платье любую женщину преображает. Вот так.

Крутнулась я перед вечерним окном, взяла поднос с полной серебряной чарочкой, расправила по-Васютински плечи, и пошла…

Зал встречает меня одобрительным гулом, свежестью распахнутых окон с вечерней зорькой и любопытствующими мужскими взорами. Что-то их много, дружинников, и все на одно лицо кажутся; где же среди них любитель традиций?

Васюта шагает сбоку из-за стойки, приобнимает ласково; знает, негодник, что при народе одёргивать не буду.

— Вот, Ипатий, хозяюшка моя, Ванесса-свет…

Почему-то я ожидала встретить кого-то, покрупней Васюты. Воевода всё-таки, звание обязывает. Но от ближайшего стола ко мне неспешно поднимается немолодой воин роста чуть выше среднего, седоусый, седогривый… правда, грива как у льва, величественная и малость растрёпанная, сам жилистый, крепкий. Взгляд весёлый, с прищуром. Вот про таких-то, пожалуй, и говорят: седина в бороду — бес в ребро. С Васютой его роднят, пожалуй, такие же затаённая мощь и основательность.

Под алым плащом поблёскивает пластинчатая кольчуга.

Интересно, они хоть в бане доспехи снимают? Смахнув с лица улыбку, с церемонным поклоном протягиваю дорогому гостю чарочку. Выпеваю ласково:

— Здрав буди, воевода!

Он с удовольствием окидывает меня взором. Сканирует, почти как паладин, только по-своему, по-воеводиному. И, по всему видать, результатом остаётся доволен.

— Благодарствую, хозяюшка!

Церемонно отставив мизинец, цепляет тяжёленькую чарку двумя пальцами и, приветственно подняв, осушает.

Пока он, не торопясь, пьёт, я ищу место, куда сунуть поднос, и вдруг напарываюсь на торжествующий взгляд Васюты. И внезапно понимаю, что этот чёрт кудлатый, этот ирод… меня подставил. Он мной просто хвастается, как пацан. А сейчас увидел по моим глазам, что я его раскусила. И понял, что так просто ему это не сойдёт.

Наши обжигающие переглядки с Васютой занимают какие-то доли секунды. Воевода тем временем не спеша отставляет чарочку, приглаживает усы.

— Ну, красавица, — шагает ко мне. — Уважишь ли служилого человека?

И вроде как объятья дружеские распахивает. Вот тут-то до меня доходит, чем венчается встреча гостя дорогого: поцелуем хозяйки в уста сахарные. Я-то об этом только сейчас вспомнила, а вот Муромец — знал ли, когда подъезжал с просьбой гостя уважить? Если нет — сейчас узнает.

Не глядя, опускаю поднос на стойку. Будь что будет. Обвиваю белыми рученьками воеводину шею, у того вопросительно приподнимаются брови — видно, не ожидал такой прыти — а сам тут же меня за талию зацепил, к себе тянет.

— Уважу, гостюшка, — говорю с придыханием. — Как не уважить?

И целу-ую… Как следует, без отмазок. Не мы традиции устанавливаем, не нам их нарушать, а Васюте — урок.

Ипатий не растерялся, нет. Обнимая, чуть об кольчугу не расплющил, да и целовался тоже всерьёз. А как же! У нас, воевод, всё строго…

Через минуту в зале засвистели. Гость неохотно оторвался от губ моих сахарных, перевёл дух, горделиво оглянулся. Руки, наконец, разжал. Мы с ним церемонно поклонились друг другу — и разошлись.

Всё. Формальности в порядке.

Васюта аккуратно отгоняет поднос от меня подальше. Видать, заметил, куда я глазами разъярёнными стрельнула в первую очередь, решил не связываться.

— Да-а, — говорит со значением. — Ты меня… в щёку, а его — вон как. Будешь должна.

— На кухню даже не заходи, — сквозь зубы цежу, улыбаясь на публику. — Прибью.

«Не прибьёшь, лапушка», — щурится он.

«Чёрт кудлатый!» — мысленно огрызаюсь я.

И, не выдержав, сбегаю, шипя и негодуя, как молоко.

Вслед за мной на кухню ужом проскакивает Лора, чуть не визжа от восторга. Теребит меня, крутит, оглядывая со всех сторон.

— Ванюшка, как хорошо-то тебе! Я сразу поняла, твоё это платье! Дай-ка, рассмотрю поближе! Да ты что такая хмурая? Пошли, с нами посидишь!

— Спасибо, — сухо отвечаю, — только что мне там делать? У вас свои посиделки, у меня свои. Моё место на кухне. Я тут, между прочим, работаю, а не хвостом кручу, а вы меня кем тут выставляете, хотела бы я знать?

Она аж в лице меняется.

— Вань, ты что, обиделась? На своего медведя, что ли? Или на меня? Да перестань, что ты сразу всё с ног на голову переворачиваешь! Ну, посмотри на себя: ведь красавица, глаз не отвесть, а хозяйственная какая, а способная! Что ты себя вечно в угол загоняешь? Ипатий — мужик правильный, уважение твоё заценил, и, случись что — отблагодарит. Да не смотри ты так, ей-богу! Я в том смысле, что добро помнит. Он же с дружиной своей на границе дозорами разъезжает, может статься — повстречаешься в степи, когда в квест поедешь, так помощь лишней не будет.

— На какой границе? — хмурюсь.

— Локации. Области, если хочешь. Минуешь границу — въедешь на территорию очередного квеста. Там и монстры сильнее, и задания круче, в общем, лишние знакомства не помешают. А я договорюсь, чтобы тебя ребята чуток за сам рубеж проводили, насколько можно, чтоб хоть первое время тебе не одной пробиваться-то, — Лора переводит дух. — Ну? Мир-дружба? — и, как ребёнок, протягивает мне мизинец.

Не выдержав, я фыркаю. Лора расплывается в улыбке.

— А на медведя своего не сердись, — смущённо говорит. — Он, видишь ли, слишком уж долго одиноким куковал, поди, забыл, как с женщинами обращаться, а тут — ты ему, как ясно солнышко…

— Вот с этим хватит, — обрываю. — Не время. И ни к чему.

Она смотрит на меня огорчённо.

— Смотри сама, не маленькая. — Спохватывается. — Подожди, да я тут тебе ещё кое-что привезла!

Она опрометью кидается во двор и волочёт с крыльца две большие холщовые сумки. Без излишних церемоний тащит в мою светлицу. Оглядывается.

— Всё, как прежде. Ты знаешь, мне ж здесь пару дней пришлось в своё время прокуковать, когда только-только в этот мир попала. Вася меня случайно от одной пьяной швали отбил, магической, бузили тут некоторые. Тут и отсиживалась, пока он кое с кем разбирался, а уж потом с рук на руки амазонкам сдал. А здесь закон железный: чужого ученика не тронь! — Лора вытряхивает на кровать содержимое обеих сумок. — Я из-за тебя Васе шею-то намылила как след. — Она быстро сортирует вещички, укладывая в стопки. — Пятый день, мать вашу, ходить в одном и том же! О чём он думает! Тебе даже постирушку нельзя устроить, потому что переодеться не во что. Что ж я, не понимаю, что ли?

— Да подожди! — перебиваю, сообразив, что подруга из воспоминаний перескочила на текущие проблемы. — А тогда — чем дело-то кончилось?

— Чем-чем… Я же сказала — к амазонкам меня Васюта отвёл. Перед этим ещё сам меня поднатаскал. Как сейчас помню, я себе тетивой синячище набила офигительный, даже через нарукавник. Потом уже поняла, что, если б не его, Васина, протекция — шиш они меня приняли бы. Учителей здесь мало, а желающих к ним на выучку попасть — пруд пруди, и не потому, что престижно, а потому, что даёт шанс выжить. Поняла? Ну и всё, завяжем с этой темой. Не люблю детство вспоминать. Вот смотри… — она переводит дух, — здесь четыре рубашки разных на смену, пара штанов кожаных, их для верховой езды используй, дольше продержатся; на выход тебе костюмчик льняной, брючный, шила под себя, но в местном стиле… Куртка полегче, на каждый день, а эта — походная, просмотришь потом, в ней карманов много, и ещё пояс с креплениями — для фляжки, для ножа. Сапожки в запас, вот эта пара изнутри с ножнами для засапожника, имей в виду. Носков четыре пары, две тёплых, самое то в дорогу. Ну и бельишко, потому как сама помню, как мне его на первых порах не хватало…

Она тараторит без умолку, то ли всё ещё чувствуя себя виноватой, то ли надоело в строгих рамках держаться, хочет наговориться, а я… в лёгкой растерянности и в эйфории одновременно. Как она догадалась, что мне уже отчаянно нужна хоть какая смена? Денег-то у меня до сих пор ни гроша, а подъехать к Васюте с таким деликатным вопросом было неловко.

— Дурень твой даже в уме не держит, что женщины тоже потеют и им во что-то переодеться надо, — негодует Лора. — Что молчишь? Не нравится?

Я присаживаюсь на край постели и с восторгом оглядываю замшевую куртку с бахромой вдоль рукавов. Настоящая ковбойская! Ничего, что немного экзотично выглядит, здесь на это никто не обратит внимание, но зато какая удобная! Я прямо-таки предчувствую, как мягко, словно обнимая, она уляжется на плечи и прикроет спину…

— Постой, — спохватываюсь, — ты что, это всё для меня накупила? Это ж не по правилам! Я же помню, что должна сама на всё заработать!

— Не глупи, — грозит Лора. — У меня куча всякого добра ненадёванного, пропадать ему, что ли? Не сегодня и не специально для тебя куплено, всё лежало и пылилось. Что не так — по себе подгонишь, ты с ниткой и иголкой дружишь, в отличие от меня. Ну, что?

— Ты — друг! — торжественно возвещаю. — Да мне штаны эти и рубахи — прости, конечно, но куда важнее этого платья, хоть оно и замечательное. А зачем так много?

— Так твой же медведь… ладно, — поправляется она, — наш медведь не додумается до таких мелочишек. Им, мужикам, только бы воинскую справу подобрать — от и до, вот на это у них ума хватит, это они могут. А чтобы носки тёплые да платок носовой, да пару трусиков лишних в дорожный мешок сунуть — это для них высшая математика. Вот нам, девочкам, и приходится друг о дружке заботиться. Давай обнимемся, что ли, — говорит растроганно, — тебе не подскажешь — не догадаешься…

От души обнявшись, мы какое-то время сидим молча. Затем она бодро хлопает меня по плечу.

— Молодец! Всё понимаешь! Пойми и то, что придётся сейчас к народу выйти. Это ж местный этикет, раз встретила — надо и поприсутствовать. Сделай вид, что приглядываешь, всё ли у гостей дорогих в порядке, довольны ли. Никто тебя не заставляет с ними любезничать, пройдёшься, поулыбаешься — и сиди себе в уголке. Я ж не просто так сюда припёрлась, а как группа поддержки.

— Лора, — я порядком расчувствовалась. — Ну, скажи, на кой я тебе сдалась? Ты меня так обхаживаешь, что мне неловко становится, я же тебе и ответить ничем не могу!

Она смотрит грустно.

— Со мной так не возились, — сказала. — Просто помню, каково это — одной в дерьмо окунаться. Тебе ещё свезло, Гала сразу к русичам привела, а меня забросило аккурат на границу восточного и европейского квартала, да в такую дыру, к местным боссам, что хлебнула там полной ложкой. Всего хватило. А когда Аркадий у меня завёлся, пришлось и его отбивать, он даже драться тогда не умел. Это уж после я на Васюту наткнулась, без него — не знаю… нет, пробилась бы, конечно, но с большей кровью. Поэтому ещё до того, как в Мастера попасть, стала вместе с другими новичков отлавливать, хоть как-то помогать удержаться на плаву. Ты просто не знаешь, каковы здесь бывают люди. Злые, как сам этот Мир.

Щелчком сшибает пылинку с моего рукава.

— Всё, подруга. Пошли службу нести. И улыбайся, улыбайся застенчиво, как ты можешь, они от этого просто тащатся…

Мы чинно обходим зал, я послушно улыбаюсь. Пироги мои расходятся на «ура», гости довольны, поглядывают благосклонно, иные и руку уважительно к сердцу прижимают, а что ещё нужно хозяйке! На отношения больше, чем уважительные, не отваживаются, потому как — вот он, в углу, громадный Васюта, и вот он, за свободным столом скромненький оборотень, которому только намекни на нескромный интерес к его пассии — и неизвестно, чем это закончится: то ли конь понесёт, то ли собственный пёс укусит. К сэру Аркадию мы и подсаживаемся.

У стеночки неподалёку кем-то заботливо пристроена гитара. Лора делает страшные глаза.

— Если уж новенькие начнут бузить, тогда и споёшь, чтобы отвлечь. Поняла? А так — не балуй их. По рюмочке опрокинем?

— Сами — как хотите, ребята, а я не люблю.

— Расскажи о себе, — неожиданно просит она. — Я ведь здесь уже десятый год, волей-неволей скучать начинаю. С малолетками говорить не о чем, а нашего возраста здесь мало кто появляется, да не с каждым сойдёшься. Ты сама откуда?

Васюта ставит перед нами стопочки, Лоре наливает доверху, мне плещет на донышко, больше для виду и для поддержания компании. Аркадию не предлагает. Видать, у оборотников свои отношения со спиртным.

— Заботливый ты наш, — насмешливо-нежно говорит Лора. Провожает Муромца взглядом. — Ну, давай, подруга, начинай…

За неполный час она грамотно вытаскивает из меня всю подноготную, мне даже невольно приходит на ум сравнение с Галой. Но в отличие от ведуньи, Лора о себе ничего не скрывает. Да, здесь уже десятый год. Родом из небольшого российского городка, тоже, кстати, из казаков, только я из донских, а она из кубанских… Попала сюда с Аркадием практически одновременно, и, чтобы не пропасть, решили они друг за дружку держаться, пока выкарабкиваться из своих Сороковников будут. Так и прошли до Финала — вместе. А когда открылся перед каждым портал — личный, в его собственный мир — поняли простую вещь: что ежели сейчас разойдутся по домам — больше не встретятся.

— …А он посмотрел на меня своими синими брызгами, — при этих словах Аркадий рдеет, как юная девушка, — и говорит: Ло… Впервые ты меня так назвал, помнишь? Ло, говорит, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы. Как хочешь, но я тебя не отпущу.

— И что? — замираю я. Хотя вот она, концовка рассказа, передо мной сидит. Но до чего ж мы любим про любовь послушать!

— Что… И пошли мы обмывать Финалы в ближайший кабак, да на всю ночь и загуляли, чтобы порталы уж наверняка без нас закрылись. На всю ночь…

Губы её сами собой складываются в мечтательную улыбку, как будто вспоминает она о чём-то необыкновенно приятном. Глаза уже давно туманятся.

— Не жалеешь, что не вернулась?

— Может, и жалею, — отвечает она совершенно трезвым голосом. — Но три тысячи раз изжалелась бы, откажись я от Аркаши. Оно того стоило. Жаль только, с детьми не получилось. Не хочу. Чтобы их потом Ему на потеху отдавать?

Она опрокидывает в себя уже пятую стопочку… или шестую? Глаза подозрительно блестят. Аркадий обеспокоенно трогает подругу за локоть, та дёргается… ох, сейчас, чего доброго, нарвётся друид на скандал, потому как настроение у амазонки резко идёт на минус. Я тянусь за гитарой и начинаю настраивать, преувеличенно серьёзно шикнув: потише! И думаю: может, раскрутить её спеть на два голоса? Отвлечь, увести словами. Есть одна вещица, как раз для миротворчества. Как одного поколения со мной, Лора должна её знать.

Виноградную косточку в тёплую землю зарою,

И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву…

И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,

А иначе, зачем на земле этой вечной живу.

Подруга наша прислушивается и неожиданно улыбается. Подхватывает.

Собирайтесь-ка, гости мои, на моё угощенье,

Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву,

Царь небесный пошлёт мне прощение за прегрешенья,

А, иначе, зачем на земле этой вечной живу.

У меня голос ближе к альту, у неё — звонкое сопрано. Сочетание на редкость хорошее, и я беру на себя вторую партию: пусть Лора ведёт.

В темно-красном своём будет петь для меня моя Дали,

В чёрно-белом своем преклоню перед нею главу,

И заслушаюсь я, и умру от любви и печали,

А иначе, зачем на земле этой вечной живу.

И когда заклубится закат, по углам залетая,

Пусть опять и опять предо мною плывут наяву

Синий буйвол и белый орел, и форель золотая,

А, иначе, зачем на земле этой вечной живу.

И длился печальный проигрыш, и клубились, словно сошедшие из песни, закатные облака по углам зала, и тонуло всё в дымке. Хотелось петь и дальше: о любви, о верности, о вечности.

Лора трясёт головой, рыжие пряди разлетаются языками пламени.

— Да… Умеешь ты уводить, Ваня. А получилось-то как хорошо! Давай-ка ещё.

Что-то слишком тихо вокруг. Заслушались дружинники, засмотрелись на нас, как на диво дивное, а я ужас как не люблю чужого внимания. Хватит с меня и недавнишнего концерта. Отставляю гитару. И собираюсь было попрощаться, как к нам за стол подсаживается воевода.

— Уважите, хозяюшки?

— Что, опять поцеловать? — Лора подмигивает. — Так не могу, видишь, у меня свой кавалер присутствует. С ним лучше не нарываться, с Васютой, кстати, тоже. Традиции традициями, а честных разборок ещё никто не отменял.

Он улыбается. Аккуратно разливает нам с Лорой по чарочке. Подаёт: мне, по старшинству, первой.

— Уважьте, — и добавляет тихо, — а то хлопцы начнут с кружками приставать, вам оно ни к чему.

А-а, вот оно что. Пригубливаю для вида.

— И как же мне на твою доброту да ласку ответить, Ванесса-свет? — задумчиво говорит воевода. — Уж извиняй, я человек военный, рассусоливать не люблю. Скажу сразу: нехорошо, когда такая хозяюшка — да без хозяина. Счастья-то — его у двоих больше, чем у одного. Сам бы посватался, да женат, таить не буду. Хочешь, наречённым отцом тебе стану? Чтоб было к кому Васюте сватов засылать?

Я верчу в руках стопочку.

— Спасибо на добром слове, Ипатий. Да не до сватовства мне. Сороковник у меня, видишь ли, только начатый. Или не сказали тебе?

— А и с этим люди живут, — отвечает спокойно. — Ты погодь, не торопись.

Он слегка постукивает пальцами по столу. Кисть у него небольшая для мужчины, но хваткая, до сих пор помню, кончики пальцев слегка сплющены, что бывает, когда с «железом» подолгу работают. А ещё, как хироманты говорят, такие пальцы у натур настойчивых, лидеров по призванию, упорно идущих к своей цели… И у Васюты такие же, невольно вспоминаю я. Одного поля ягоды, спорить с ними — что танк пытаться остановить.

— Негоже это, когда баба на войну идёт, — веско говорит он. — Одно дело — дом родной защищать, другое — бойню на потеху другим устраивать. То я про Мир этот треклятый. Ладно, когда парни к чёрту в зубы суются — им мужчинами расти надо, ко всему привыкать, а тебе, бабе — на что? Оставайся, свет. Не пожалеешь.

Верчу в пальцах стопочку. Ставлю на стол. Неохота в очередной раз душу изливать, всё про себя рассказывать, сколько можно? Отвечаю лишь:

— Мне надо вернуться. Домой. Вот и весь сказ.

— Или ждёт кто?

— Дети.

И от этого короткого словца он мрачнеет.

— Вон оно как… Супротив этого сказать нечего. Я-то думал — одинокая. Прости, Ванесса-свет. Не обессудь — посижу с вами ещё немного, побалакаю, когда ещё выпадет случай с такими девами поговорить…

И тут из своего угла подаёт голос Аркадий.

— Не тяни кота за хвост, Ипатий, лучше сразу говори, зачем пришёл, я ведь дальние твои подходцы знаю. Уйдёт сейчас Ванесса — доведёшь её своим сердобольством, да и останешься ни с чём.

— Оборотник… — Воевода недовольно косится на друида. — Зачем влез? Я ж просто поговорить хотел, хорошим людям помочь…

Аркадий показательно зевает. А я чувствую странное облегчение. Ну и хорошо, что человек подошёл за какой-то собственной надобностью, а то мне неловко было разговор обрывать: вроде, ко мне с сочувствием, а я — не ценю. Теперь можно спокойно забыть все намёки о сватовстве. Воевода, конечно, жук ещё тот, но надо отдать должное: подъехал со своим сочувствием виртуозно, я и сердиться на него не могу.

К тому же, доля истины в его словах есть. Не место женщинам на войне и в квестах. И если бы не дети… и если бы я могла остаться…

Сердце моё делает предательский скачок, и я слышу чуть заметное звяканье в груди: не иначе, как стукнулось оно в свеженький навешанный замочек, или, как его сэр Майкл называет — блок. А не стучись, не надо, бестолковое. Зря я, что ли, тебя осаживаю?

— Будет вам, — говорю примирительно. — Не цапайтесь. Одно другому не мешает. Ты, воевода, на будущее имей в виду: со мной можно и по-простому, без подходцев. А за участие спасибо, я же понимаю, от души оно. Однако мне и в самом деле уходить пора, шумно здесь. Если нужно что — сказывай сразу.

— Ох, Ванесса-свет… — Ипатий задумывается. Запускает пальцы в седую шевелюру. И вдруг решается. — Бают люди, дар у тебя проклёвывается свой, для наших мест редкий, обережный. Правда то?

— Это не я, — быстро говорит Лора в ответ на мой укоризненный взгляд. — Честное слово!

— Не она, — подтверждает воевода. — Считай, сорока на хвосте принесла. А что ты хочешь, город небольшой, всё друг о друге знают…

Всё, как у нас. Даже сорока мне эта знакома — пышненькая, с русой косой ниже пояс. Так её никто и не просил молчать, а девушка она разговорчивая, или новому знакомцу проболталась, или отцу, а хорошие вести не стоят на месте.

— Пустое, Ипатий. Не бери в голову. Чего только в таком возрасте сороки не придумывают, но ты-то взрослый человек, сам понимать должен, что к чему.

— Понимаю, — тяжело говорит он. — А вот скажи, краса моя, в будущее заглянуть не сможешь? Дело есть серьёзное, давно с ним хожу, уж второй десяток лет, а толку никакого. Никогда к ворожеям не совался, врут они, а вот, сказывают, Обережники никогда не ошибаются.

— Большой человек, а в сказки веришь, — не могу я сдержаться. — Какая я тебе… Ипатий, думай, что хочешь, но только нет во мне никакого дара. Я самая обыкновенная, понимаешь? Люди поумнее меня — и то в толк не возьмут, почему я здесь оказалась. Накуролесил видно кто-то при поиске юнитов, случайно меня зацепил, а больше ничего не могу придумать.

— Эх, Ванесса, не знаешь ты здешней жизни. Хоть капля дара в тебе будет заложена — прорастёт непременно. Ну да ладно. Скажи просто: найду, чего ищу, али нет?

— Что на ум придёт, то и ответь, — вдруг быстро говорит Аркадий. — Не задумывайся. Давай.

— Не знаю! — говорю сердито. — Что вы все из меня кого-то делаете! Кто богатырку, кто Обережницу… Обычная я, понимаешь? Чего вы от меня все хотите?

Васюта сзади обнимает меня за плечи. При его-то росте — и так бесшумно приблизиться? Но его появлении не пугает, а, напротив, успокаивает.

— Будет, Ипатий, — говорит веско. — Зелень она ещё, разве с таких спрашивают? Спугнуть можешь. И ты, Аркаша, не поваживай его, потатчик. Ты как? — наклоняется ко мне.

— Да что со мной сделается! Только не бей никого, а то начнёшь сейчас разборки устраивать!

— Надо бы, — отвечает он. — Да вишь, за одного мне твоя подруга в бороду вцепится, за другого — сотоварищи горой встанут, этак у меня наливки не хватит — мировую с ним потом распивать. — И видимо, что-то в его словах есть, не для меня предназначенное, потому что воевода вдруг смущённо крякает и потирает бицепс, словно заныло у него там что. — Пойдём, Ваничка, провожу, отдохнёшь.

— Идите-идите, — поддакивает Лора. — А я с этим Ипатием ещё разберусь. И с тобой, Аркашенька, заодно.

В светёлку мне не хочется: спать ложиться ещё рано, куковать там одной — скучно. Подсаживаюсь ближе к кухонному окну и начинаю рыться в сокровищах рукодельной шкатулки. Муромец, убедившись, что со мной, драгоценной, всё в порядке, проверяет, как там Ян у вертелов с гусями, выглядывает во двор, откуда Хорс незлобивым ворчанием даёт понять, что у него всё под контролем, и уходит к гостям. У самой двери в зал оборачивается.

— Так о чём воевода спрашивал-то?

— Найдёт что-то там или не найдёт, — рассеянно отвечаю. — А уж что он там искать собрался — не знаю.

— А как сама-то думаешь?

— Мужик он упёртый, — я задумчиво верчу в руках моток красных ниток, гадая, что мне он напоминает. — От своего не откажется. А кто ищет, тот находит, хоть, может, и не сразу. Эй, это я просто так сказала, не вздумай из меня пророчицу делать!

Он, кивнув, уходит.

Янек возится у очага, а я не могу даже на подхвате быть, не в платье же, шитом жемчугом, гусятину соусом поливать! Нужно срочно искать себе хоть какое-то занятие.

— Ой, Ян! — окликаю. — У тебя рукав по шву поехал, давай зашью.

Нитки в шкатулке имеются не только вышивальные, но и простые, швейные, и целых три напёрстка — медный, серебряный и золотой, как в какой-то сказке. Пока я рукодельничаю, малец набрасывает на плечи полотенце. Ишь, застеснялся; можно подумать, я не вижу его таким каждое утро после тренировок. С прорехой справляюсь быстро, расправляю рубашку и рассматриваю.

Вышитый на нарукавьях орнамент кое-где обтрепался, нитки выползли. Прикинув на глаз повреждения, вытаскиваю тот самый моточек, что недавно в руках держала, и иглу с широким ушком. Узор несложный, восстановить его просто.

— … Держи! — я протягиваю рубаху. Ян так и впивается взором в нарукавья.

— А оберег нашить можешь?

— Дались вам эти обереги! Нет, на память не смогу, схема нужна, иначе боюсь испортить.

— Так я дядькину рубаху принесу. На ней есть один, сможешь повторить?

Остаётся только вздохнуть. Называется, коготок увяз…

— Неси, сперва посмотрим, тогда и скажу.

Васютина рубаха накрывает собой весь стол. Я разглаживаю шитьё ладонью. Да уж, добрая работа: хоть и много лет прошло, но алые нити не потускнели, не потрепались. Крестик к крестику лежат чётко, выпукло, и схемы не надо: скопировать можно прямо с них. Янек смотрит вопрошающе. Глаза подозрительно блестят.

Однако. Вот ты на что замахиваешься, парниша…

— А не рано тебе Ратиборца носить? — спрашиваю. — То ж для бывалых воинов. — Он вздыхает с каким-то отчаянием: мол, так и знал, не поймёшь… И я сдаюсь. — Ладно, сделаю. А пока займись чем, не мешай.

Перед Лорой и перед Ольгушкой я не форсила: обережную вышивку и в самом деле знала хорошо. Было дело, наткнулась однажды на сайт со славянской символикой, и затянул он меня, затянул… Вышивка вообще дело заразное, на неё подсаживаешься не хуже, чем на наркотик. Кто хоть раз отшил картину или хотя бы простенький сувенир — тот меня поймёт. А уж обереги — это круто. Лет пять назад на вышивальных форумах начались дружные хороводы вокруг символов Фен-Шуй, а я, покривившись, в пику некоторым конкуренткам, решила найти нечто своё славянское. И нашла. И — попалась…

Дело это оказалось не таким уж простым. Энергетическая привязка оберегов шла к самому Мирозданию, и потому так строги были правила и ритуалы, невзирая на исходные материалы: вышитые, нарисованные, вырезанные по дереву или кованые обереги, и даже куклы — Берегини, Веснянки, Долюшки — творились по своим, отработанным веками, канонам. Учитывалось многое: лунные циклы, непременный позитивный настрой при создании, регламентированное количество стежков либо узлов, атрибутика, а главное — любовь и уважение к будущему носителю. И если ты — Мастер, по местному, а выражаясь современным языком — профи, себя уважающий, ты эти условия соблюдёшь.

Поэтому я прикидываю, который нынче лунный день, возвращаюсь к окошку: чтобы и закат, и лунный свет вышивку мою омыли. Отделяю от пасмы и вдеваю нити сразу в десяток игл, чтобы во время работы не отвлекаться, и принимаюсь за дело.

Ратиборец в исполнении несложен: алая свастика в квадрате и вписанный в неё же идеальный крест. Я решаюсь обнести квадрат ещё и кругом, символом щита. Ян — парнишка молоденький, неопытный, дополнительная защита не помешает.

А теперь — настроиться бы ещё на того, для кого оберег предназначен.

Стежок укладывается за стежком, алеют на холстине новорожденные крестики, а я всё вспоминаю хрупкого на вид парнишку, у которого хватает силёнок и на хозяйство, и на воинское дело, и обо мне, непутёвой, заботиться, словно о старшей сеструхе. Он показывал мне, как точить ножи, поднимал брусок, то и дело ускользающий из моих пальцев, стрелы подавал на первых занятиях, тетиву учил натягивать. Были бы живы мои племянники — точь в точь такими бы выросли. Как же я хочу тебе помочь, мальчик мой!

Наконец, заканчиваю. Хвосты ниток заправляю на изнанку, чтобы узелков не оставлять, это важно. Положив рубаху на стол, любуюсь, и, наконец, зову Яна.

Он благоговейно прикасается к оберегу, будто здороваясь. Протягивает рубашку мне.

— Одень сама! Своими собственными ручками!

Всё правильно, кто в шитьё силу вкладывает, тот её и передаёт. По месту назначения, или, как говорит сэр Майкл, адресно. Чтобы Судьба не перепутала, кому благоволить.

Одела я его, положила руку на свою работу…

…на Ратиборца Огненного, что очи врагов ослепляет и с поля боя гонит…

и говорю, чтобы торжественность момента поддержать, а у самой вдруг в носу щиплет и слёзы наворачиваются.

— Благословляю тебя, Ян, на подвиги воинские, на службу ратную. Живи честно, правь достойно.

Поклонился он мне в пояс, как и Ольга.

— Благодарствуй, Обережница.

Я уже и не возражаю. Сказать-то нечего.

Ушёл Ян, улетел, будто вместе с Ратиборцем и крылья на рубахе выросли. А я сижу одна и думаю: что же мне теперь со всем этим делать?

А Васютина рубаха — вот она. На столе так и осталась.

А свет лунный в окно — так и полыхает.

И нитки есть у меня с золотой огневистой канителью, и схема новая в голове до того чётко высветилась, что снова я открываю шкатулку. Хотя… поначалу колеблюсь, не положено рядом с одним оберегом второй нашивать. Но вспоминаю ещё одно правило, самой Макошью заведённое. И говорит оно: как мастерица решит, так быть по сему, коль считает верным.

Я выкладывала крестик за крестиком, вдыхала запах лаванды, смешанный с мужским духом, слушала, как, лопаясь, тренькают на моей многострадальной сердечной мышце дужка за дужкой, обруч за обручем. И плакала. Никому не скажу, что открылось мне о тебе тогда, Васюта.

Отнесу утром, пока они там копьями стучат, суну ему под подушку. И пусть даже не думает, что буду благословлять. Обойдётся.

Закончила, полюбовалась, задумалась… А глаза уже слипаются. И сомлела.

Васюта меня разбудил. Попытался шкатулку из-под щеки вытащить — я и прочухалась.

— Рубец остался, — говорит он, растирая мне щёку. — Смотреть надо, куда ложишься. Ты почему вообще здесь? Время-то за полночь.

А, это он, наконец, гостей своих выпроводил… или проводил… Что-то мысли путаются.

— Васенька, — говорю виновато, спросонья, должно. А что сказать дальше — не знаю. И протягиваю рубаху эту несчастную. Не бегать же мне, в самом деле, по мужским горницам втихаря, под подушки подарки прятать; лучше сразу отдам.

Он оглаживает моё шитьё, смотрит задумчиво и грустно.

— Или понадобится? — спрашивает. — Чуешь что? К чему мне Валькирия, когда Ратиборец есть?

— Одного будет мало, — говорю, будто кто меня за язык дёргает. — Ратиборец — огненный, а Валькирия — ледяная, вдвоём тебя уберегут, когда трудно будет. Может, меня вспомнишь добрым словом.

Ой, сейчас опять зареву. Пойду-ка я.

— Да погоди, — он меня перехватывает, — что ж ты убегаешь от меня всё время, лапушка…

И притягивает к себе, и обнимает ласково.

— Ой, — вспоминаю я и отстраняюсь. — Васюта, ты прости… Но ты бы мне хоть платье расстегнул. Не думай ничего плохого, просто у меня не получается, я уж сколько раз пыталась. Не Яна же мне просить? Сам понимаешь…

Он молча заходит мне за спину. Пуговки махонькие, на тоненьких ножках, пока это их Васюта своими борцовскими пальцами подцепит… И как-то он не особо торопится. Я, не сдержавшись, зеваю.

— Готово. — Его голос неожиданно суров. — Сама дойдёшь, что ли? Как есть непутёвая… Или донести?

Донести, чуть не срывается у меня. От того, что я до сих пор в каком-то дурном состоянии полусна-полубодрствования, в голову приходит невесть что. Васюта, приобняв, провожает до светлицы. На пороге сурово спрашивает:

— Эй! А должок?

Да? А я ему что-то должна?

Пока ворошу память, тупо пытаясь сообразить, в чём это я провинилась, он неожиданно берёт меня за подбородок. Я чувствую его дыхание, щекотку от бороды и… жёсткие губы.

У меня вдруг слабеют ноги.

Чтобы не упасть… конечно, только чтобы не упасть, я обхватываю его за могучую шею. Васенька, ты что это? И понимаю, что говорю вслух.

— А я что? — грустно отвечает он. — Люба ты мне. Могла бы и догадаться, лапушка.

Остатки сонной одури с меня слетают окончательно, и только сейчас до меня потихонечку доходит, что, собственно говоря, творится. Время позднее. Я — на пороге спальни, не одна, между прочим. И в этом самом, расстёгнутом во всю спину платье, заспанная, чудная и беззащитная.

И остатками ума соображаю, что не домогнётся ведь. Не просто так он на порожке застрял. Как я сейчас решу, так и будет.

Немеющей от страха рукой толкаю дверь светёлки.

— Заходи. Разберёмся, кто кому должен.

Он склоняется к моему уху.

— Ваничка, лапушка, я ж не просто так зайду. Я ж… навсегда зайду. Не пожалеешь?

И это «навсегда» меня добивает.

— Мне, можно сказать, каждый час дорог, — говорю сурово, — а ты тут упираешься. Заходи, кому сказано!

Платье само сползает под его взором. Остывшая постель холодит спину. На губах моих — вкус полыни и зверобоя.

— Всё у тебя будет хорошо, — шепчет он. — Только верь мне, Ваничка… Медовая моя…

— Вася, — отвечаю, в какой-то момент опомнившись и не веря в происходящее, — ну, на кой я тебе сдалась? Не девочка уже, и непутёвая, сам говоришь…

— И высокоумная больно, — подхватывает он. И на ушко добавляет: — Желанная ты. Поняла?

Это как же меня угораздило? Даже луна в окошке надо мной смеётся. До самого утра смеётся.

…Розовеют в рассвете потолочные балки. Васюта любовно перебирает пальчики на моей руке, целует каждый. Душа моя поёт и трепещет.

Рассеянно обвожу взором комнату — и в изумлении обнаруживаю на полу изумрудно-серебристую груду. Да что же это такое! Я из-за этого платья, можно сказать, кусочек женского счастья ухватила, а оно тут, бедное, валяется? Право же, оно того не заслужило. Подтягиваю с пола «счастливый» наряд, встряхиваю, разглаживаю: сейчас отправлю в укладку, на отдых…

— Васечка, — говорю озадаченно, — а это что ж такое, голубь мой?

В обоих плечевых швах скрываются потайные крючочки. Заметь я их сразу, и не пришлось бы мне дважды смущаться, можно было бы спокойно натянуть и стянуть платье через голову. Это почему же я сразу не заметила? А Васюта — неужто своим острым глазом не углядел? Впрочем, ему-то откуда знать, разве мужчины такими деталями интересуются… Но, глянув в его смеющиеся глаза, поняла: об этой конкретной детали он знает.

— Вы что же, — говорю с угрозой, — сговорились? То-то эта аферистка вокруг меня вчера так увивалась… Ах, вы… вы…

И не так обидно, что с пуговичками накололи, это ладно, может, без этих расстёгиваний я и не решилась бы Васюту к себе затащить; обидно, что меня опять втихую провели.

Я хватаю подушку.

Васюта даже не уворачивается. Мол, бей, бей меня, голубка, как есть виноват! Бей сильнее! Оп, а подушку-то я отобрал, не отнимешь, лапушка! У меня даже руки опускаются.

— И-и-извращенцы, — от злости я заикаюсь. — И-и-зверги… И-и…

— Ироды, — доносится глухо из-под подушки.

— Ироды! — машинально повторяю. И взвиваюсь: — Не смей мне подсказывать!

Он выглядывает одним хитрым глазом.

— Ла-апушка, — шепчет ласково. — Побила, пошумела, и хватит! Скажи лучше, чем вину загладить? Всё сделаю!

Облапил, притянул к себе. Уложил на плечо.

— Разве плохо тебе со мной?

Хорошо. Но я ж не признаюсь ни за что!

Он целует меня в макушку. Возражать не хочется. Говорить не хочется. Так я и засыпаю, наконец, под стук его большого сердца.

Глава 8

Если уж не задастся день, так с самого начала, вяло думаю я, собирая осколки разбитой тарелки. Это уже вторая за утро. И не то чтобы целенаправленно бью, нет, одну локтём случайно зацепила, другая из рук выскользнула — пальцы вдруг ослабли.

И такие минуты слабости накатывают через каждые пять-десять минут. Словно во мне, как в детской игрушке, кончается завод, а потом кто-то невидимый, сжалившись, повернёт ключик — и я трюхаю себе потихоньку дальше, до следующей остановки. Странное ощущение полусна-полубреда, сыгравшее со мной вчера злую шутку, нет-нет, да вернётся, и уж тогда мне становится совсем худо.

Янек, видя такое дело, оттесняет меня от печи и сам достаёт горшок с упаренной пшёнкой. И правильно, а то ведь точно, опрокинула бы, и остались бы мужички без завтрака. Я упускаю момент, когда присела за стол, ловлю себя только на том, что вяло ковыряюсь ложкой в каше, а есть что-то не хочется. Поднимаю голову — и встречаю обеспокоенный взгляд Васюты.

— Да ты здорова ли? — спрашивает он. Ему-то самому бессонница нипочём: встал легко, как будто не полчаса сна урвал, а полноценную ночь, и копьём успел намахаться, и Яна пуще прежнего нагрузил, даже Хорса по двору погонял — и свеж, и бодр. А я почему-то как варёная.

Муромец щупает мне лоб, трогает ладони.

— Холодные, как у лягушки. И глаза твои мне не нравятся, смурные какие-то. Никуда я тебя сегодня не пущу. Пусть наш сэр тебя посмотрит, авось поможет чем.

Мне и самой не хочется никуда отпускаться, а вот полежать бы, отдохнуть… Но как представлю, что приедет сейчас лучезарный и сияющий и начнёт хлопотать надо мной, время и силы тратить — становится неловко. Да и дорого это время, не хочется день упускать. Многолетняя привычка выходить на работу при любых обстоятельствах берёт своё. Ничего, перетерплю.

Но от одного только взгляда на костюм для верховой езды мне делается нехорошо. Мало того, что придётся напяливать эту амуницию, так ещё в седле трястись несколько часов… Может, всё-таки разрешить похлопотать над собой? Хоть немного, в порядке исключения?

Кое-как переодевшись, запахиваю плотнее куртку. Кажется, меня знобит. А сердце подсказывает, что солнце на дворе всё выше, жарче, поэтому в ожидании паладина выползаю, как моль бледная, на крылечко — погреться. Кладу руки на тёплые перила. Васюта, зайдя со спины, бережно меня обнимает. От него исходит горячая волна, не хуже, чем от целительных ладоней сэра Майкла, и я прижимаюсь к нему сильнее и даже жмурюсь от удовольствия.

Васюта ласково ерошит мне волосы.

— Не обидел я тебя ничем, голубка? — Я только головой качаю, невнятно что-то промчав: говорить неохота. Так бы и задремала в его объятьях. — А то ведь глаза у тебя с ночи на мокром месте были, и подушка отсырела. Я ещё решил, — может, сон плохой? Что, не помнишь? — Помедлив, снова качаю головой. Не помню. — А чувствуешь себя как? Болит что?

— Чувствую… — Я не сразу подбираю определение. — Как будто меня до донышка выпили. Досуха. Никогда со мной такого не было.

— Угораздило тебя, — говорит он с досадой. — Недоглядел я. Не иначе, как вчера под луной пересидела.

— Ну, сидела, шила, так свет был очень уж хорош, можно было без лампы обойтись. А что в том плохого?

Тёплые большие ладони по-прежнему гладят меня по голове, массируют виски, затылок, шею. Никогда бы не подумала, что эти пальцы, коими Васюта без труда баловства ради давил грецкие орехи, могут быть такими ласковыми.

— Зелень ты ещё, со своей силой управляться не научена. Эх, Ваничка, другого тебе Наставника бы, не меня, да нет поблизости Обережников. Лунный свет — он силы раскрывает, даже самые малые. — Васюта делает паузу. Видно, что-то обдумывает. — Да не в том беда, что ты его набралась, а в том, что всё затем потратила — и сама не знаешь куда. Точно не помнишь, что во сне видела? Плохо. Покамест вот что сделаем. Расскажу, как Майкл силу набирает, попробуй и ты так, да продержись до его приезда, он в энергетике лучше разбирается. А сейчас глаза закрой, спину прямее держи. — Он осторожно расправляет мне плечи, заставляет вытянуться в струнку. — Видишь, в этом деле тоже стойка важна, как и в воинском. Руки подними вверх, к солнцу, к небу. И впитывай ладонями и солнце, и неба синеву: в них силы немеряно, сколь ни черпай — не убудет. Тяни на себя, набирайся.

Я послушно подставляю ладони. Тепло, конечно, приятно, но не так, чтобы недомогание моё как рукой сняло.

Хотя… и в самом деле, немного отпускает.

С улицы доносится знакомый сдвоенный цокот копыт. Вот и сэр Майкл, с Лютиком, конечно. Но только движения паладина, когда он спешивается и следует к нам, как-то странно скованны, и когда он приближается, глаза мои сами собой распахиваются широко-широко.

— Вот если бы сам с тобой не был, Ваня, — медленно говорит Васюта, — так и решил бы, что вы с ним вместе где-то всю ночь колобродили. Краше в гроб кладут, пожалуй.

Да, выглядит наш сэр несколько утомлённо. Глаза запали, как после бессонной ночи, сам бледный до синевы, даже золотые кудри потускнели. Неужели и я такая, что Васюта нас поневоле сравнивает? Вымученно улыбнувшись, он здоровается. Жестом отметает вопросы, зависшие у меня на языке, и обращается к Муромцу.

— Васюта, нужно поговорить. Простите мою бесцеремонность, Иоанна, но мне хотелось бы обсудить с нашим другом кое-что наедине.

— Может, чаю? — робко предлагаю я. — Потом, когда вы закончите…

— А поставь, лапушка. Мы скоро подойдём. — Васюта распахивает парадную дверь перед сэром. Тот, на мгновение задержав на мне взгляд, болезненно морщится, снимает с руки кольцо и чуть ли не силком надевает мне. Ошеломлённо сжимаю пальцы в кулак: кольцо велико, тяжело и вот-вот соскочит.

— Здесь ещё осталось немного энергии, дорогая леди, похоже, это вам не повредит. Мы займёмся этим немного позже.

Ой, божечки, да он еле на ногах держится, куда ж ему ещё и меня лечить? Самому бы кто помог. Я горестно вздыхаю и бреду в свою тихую заводь… на кухню, короче.

— Ян, есть у нас мёд или малиновое варенье?

Тот, закинув посудное полотенце на крючок, обозревает полки с бакалеей.

— Не. Кончилось всё. Нужно? Пойду к соседям загляну.

Он уходит, как мне кажется, с облегчением, и только сейчас я вдруг понимаю, что всё утро Ян старается не встречаться со мной взглядом. Он по-прежнему доброжелателен и услужлив, но… как-то начал меня стесняться, что ли? Или я его? А что ты хочешь, Вань, шепчет внутренний голос, ежели его дядька сегодня на законном месте не ночевал — что ему думать? где ему было ночь коротать, дядьке, кроме как с тобой? Конечно, парень в растерянности: как ему теперь к тебе относиться? У тебя ж вроде статус малость изменился…

Да какой там статус, решительно обрываю сама себя. Всё, как было, так и осталось. Уезжать, конечно, будет тяжелее… да сделанного не воротишь. Однако прочь все эти мысли, чуждые квестам и будущим подвигам, они только расслабляют, к делу, Ваня. Забыла, зачем пришла?

Всем нам сейчас не помешал бы хороший травяной чаёк: витаминный, бодрящий и обязательно с мёдом, чтобы прогреться. Посмотрим, что тут у нас в застеклённом шкафчике. На верхних-то полочках — жестянки с разными чаями, это я уже знаю, а вот средние и нижние заставлены мешочками с подозрительно душистым и шуршащим содержимым. Раньше было недосуг, а сейчас самое время устроить ревизию.

Так, это у нас противовоспалительное и антисептическое — зверобой, календула, девясил, возьмём их на случай, если сэр подхватил инфекцию. А вот тут в мешочке — сушёный клевер, хорош для повышения иммунитета, берём и его. Добавим мяту, душицу, малиновый лист, липовый цвет, почек смородиновых… И откуда у Васюта столько добра? Не иначе, Гала расстаралась, те зелья, что не запакованы, а просто в пучки увязаны, живо напоминают мне о её печке-голландке с натянутой вдоль изразцовой стены бечевой, обвешанной душистыми вениками. Я сгребаю мешки с травами в охапку и волоку на рабочий стол. И замечаю притом, что до сих пор держу безымянный палец поджатым, чтобы паладиновское кольцо не соскользнуло. Э-э, с чего, собственно, я взяла, что оно велико? Сидит себе ни свободно, ни тесно, а как надо. Странно. Сэр, хоть и аристократ, и кисти у него довольно изящные, но пропорциональны росту и мужской конституции, ему это колечко и на мизинец не должно налезть… Пожав плечами, возвращаюсь к травкам.

Пожалуй, тут нужен заварочный чайник побольше нашего обычного: вот тот, что на стеллаже с посудой, на верхней полке. Ох уж эти мужчины, загоняют самые ходовые предметы на верхотуру, им-то с их ростом — никаких проблем, а мне хоть подпрыгивай. Без особых усилий волоку тяжеленную табуретку и, уже сполоснув кипятком добытый чайник, спохватываюсь: это — я, в таком чудно́м состоянии, сама справилась? И мебель двигаю, и по полкам скачу, умирающая?

Что-то там дорогой сэр говорил об остатках энергии в колечке?

Только успеваю заварить сбор кипятком и прикрыть чайник парой полотенец, как появляется Ян с горшочком мёда. Вместе собираем чайный стол.

— Ты как? — спрашивает Янек.

— Лучше. Ян, всё в порядке, слышишь? — У него вдруг краснеют уши, он, наконец, решается посмотреть на меня прямо. — Всё по-прежнему, и не бери ничего в голову. Я его у тебя не отнимаю, слышишь? Через несколько дней уеду — и всё у вас будет как раньше.

Он собирается что-то сказать, потом только кивает. Ну, вот и ладушки. Пойду ещё на крылечке постою, там подожду, пока мужчины приватную беседу закончат.

А снаружи-то славно, день уже вовсю разгорелся. Я разворачиваю ладони к небу. Теперь, когда мне заметно легче, можно включить воображение, чтобы уж использовать Васины советы в полную силу. Ведь если мои придуманные замочки на сердце оказались самыми что ни на есть настоящими, почему бы мне не вообразить ток этой самой пресловутой силы? Мысленно тяну носом воздух из небесной синевы, чистый, ядрёный, как после грозы, заставляю его вместе с кровью пройтись по телу раз, другой, третий… Руки-ноги ощутимо согреваются, но, что самое интересное — теплеет и кольцо! Жар от него расходится волнами, захлёстывая макушку, стекая на пятки… Вот теперь мне совсем хорошо!

Возвратившись на кухню, приоткрываю крышку заварочного чайника и вдыхаю целебный бодрящий аромат. Не всё вам одному лечить, сэр Майкл, мы ведь тоже могём кое-что маленько. Поддавшись старой привычке, оставшейся после одной из холодных зим, когда у нас в целом квартале полетело отопление почти на месяц, возлагаю ладони на крутые глазурованные бока. Кольцо печёт изнутри, чайник снаружи, ни толики тепла не пропадает.

— Давай, что ли, твоего чаю, лапушка, — говорит Васюта, заходя в обнимку с дорогим гостем. — Видишь, сэру нашему совсем неможется. Не возражай, — отмахивается от протестующего жеста паладина, сам тем временем быстро меня оглядывает. — Красу нашу поправил, а на себя-то силёнок не хватает, Воин Господень…

— Ты ему настойки своей предложи, — советую, разливая чай по большим пол-литровым кружкам. Для трав мензурки не годятся, тут «настоящая» посуда нужна. — Постой, дай-ка, сама, а то сейчас полкружки плеснёшь, а надо-то всего чуть. — Добавляю мужчинам по чайной ложке настойки прямо в кружки, туда же — мёду. — Да, будет немного горчить, это из-за девясила, зато на пользу пойдёт.

В кухне сразу пахнет цветущим лугом. Васюта, отхлебнув, кивает одобрительно. Сэр Майкл обхватывает кружку, грея ладони… у-у-у, видать, колотун у него ещё тот, вон как пальцы напряг, чтоб не дрожали… делает для пробы глоток и удивлённо вскидывает на меня глаза. Ага, пробрало, а сейчас ещё как побежит огонь по жилочкам!

Едва ли не залпом он осушает кружку, протягивает мне. Я с готовностью затворяю свежую порцию.

Вторая кружка пьётся медленнее, с растягиванием удовольствия, с пробивающимся на скулах румянцем. Я подкладываю ему под руку чистое полотенце: надо думать, сейчас сэра кинет в пот как следует, после двух таких бадеечек с мёдом, да с липовым цветом, да с малиновым листом. Наливаю ему и третью кружку, спохватившись, двигаю ближе к гостю блюдо с пирожками. Подперев щёку рукой, любуюсь красивыми мужчинами — а что не полюбоваться, если хороши — и ловлю ласковый взгляд Васюты. Невольно улыбаюсь. Он улыбается в ответ. Так и смотрим друг на друга.

— Иоанна, — окликает сэр Майкл, и я стряхиваю оцепенение. — Прекрасный чай. Не знал, что вы ещё и травница.

— Какая там травница! — улыбаюсь я и ему. — Травницы и собирают, и сушат, у них для каждой травинки свой час и заговоры, а я просто пользуюсь: это ж меня отец научил, он любил такие чаи. А у деда пасека была каждый год на новом лугу, вот он у нас был травник настоящий. Я от них только науку сборов переняла, не больше.

Сэр Майкл, выразительно подняв бровь, рассматривает пустую кружку, и я невольно кидаю взгляд туда же. По ободку ёмкости нимбом зависает устойчивое золотое сияние.

— А ведь мы с вами ещё не работали с предметами, — говорит сэр Майкл. — Вы что же, зарядили чай? Но тогда вам нужно было достаточно восстановиться, а в кольце оставалось немного… Или вы и с кольцом справились?

— Ну, так, — подаёт голос Васюта, — я ж видел, как ты иногда заряжаешься, рассказал, а схватывает она быстро.

— Только со слов, так вот сразу? — сэр Майкл качает головой. — Впрочем, ничего удивительного. Я уже имел случай убедиться, что интуитивное мышление у нашей с вами подопечной весьма развито, в ряде случаев оно помогает ей найти решение совершенно оригинальным способом. Кстати, не всегда безопасным, поскольку последствия вами, Иоанна, не продумываются, не от легкомыслия, а по неопытности. — Покаянно вздыхаю. Похоже, сэр и впрямь приходит в себя, раз уж начал изъясняться столь витиевато. — И, раз уж мы об этом заговорили, может, вы объясните причину своего недомогания? Чем это вы занимались прошлой ночью?

От недвусмысленности вопроса меня прошибает пот, безо всякого чая. Васюта отворачивается, пряча улыбку. Сэр переводит взгляд с меня на него, затем опять на меня. Кажется, мы краснеем одновременно.

— Я… я имел в виду несколько иное, — смущённо поясняет он. — Безусловно, я рад, что вы, наконец, объяснились. — Как он, однако, тактичен! Только сейчас понимаю, что спросил-то он про ночь безо всякой задней мысли. — Однако, леди, когда я вас сегодня увидел, вы были полностью опустошены, вот я и хотел уточнить, на что же вы так потратились?

— И я о том же думаю, — подхватывает Васюта. — Глаза у неё с утра посеребрённые были, так бывает, когда под луной пересидишь. Вспомни, как высветилось вчера, хоть иголки собирай!

Мне становится досадно.

— Да что ты привязался к этой луне? Обереги я вчера шила, и Яну, и тебе, но только ничего такого после них не было. Никакой… силы, как ты называешь, я не чувствовала.

Муромец внезапно с досадой хлопает ладонью по столу.

— А кто заснул прямо за столом? Скажешь, не ты? А рубаху Яну перешил так, что парень сегодня дроты ломал об мишень, пришлось ему боевые давать вместо учебных? Это — как? Я-то сперва думал — нашло на мальца, а оно вон как выходит, что работает его оберег, силу-то ему подкачивает! Ян, иди-ка сюда!

Сэр Майкл постукивает пальцами по столешнице.

— Вы думаете? Говоря откровенно, обережничество меня как-то не интересовало, я считал его курьёзным, но совершенно бесполезным ответвлением от стихийной магии. Правда, мой отец упоминал как-то о некоем старце, но слухи, с ним связанные, более похожи на легенды, нежели рассказы о живом человеке, хоть и маге. Ян, могу я взглянуть на ваш этот… оберег?

Он сканирует Ратиборца столь тщательно, как будто перед ним — не фрагмент ткани с цветными нитями, а тяжелобольной. Ян стойко выдерживает щекотку, потому что — я это отчётливо вижу — сэр Майкл бомбардирует оберег несколькими видами аур, да столь плотно, что от столкновения с вышивкой от них то и дело сыплются знакомые бенгальские искры.

— Защита от огня, — наконец, выносит своё резюме паладин и скептически поджимает губы. — Никогда бы не подумал… Простите, Иоанна, — он спохватывается, — видит бог, я выразился так не от неверия в ваши силы, а потому, что впервые сталкиваюсь с обережной магией, как таковой. А ведь вы притянули к себе энергию лунного света не случайно, ваши энергетические составляющие схожи. Вы ведь, помимо стихийной защиты, поставили этому молодому человеку не что иное, как усилитель его способностей, катализатор, так сказать, причём, без обратной связи, вот что удивительно.

— Это как понять? — интересуется Васюта.

— Если я ставлю ауру на предмет, она держится до тех пор, пока с первоисточником — то есть, со мной, всё в порядке. Случись мне попасть в передрягу и исчерпать все ресурсы — моя аура временно истощится, что неизбежно повлечёт за собой гашение остальных, существующих автономно. Грандиозные описания колдовских замков, рушащихся со смертью создателей, возникли не на пустом месте. Дорогая леди умудрилась сделать свою защиту работающей не от себя, а непосредственно от носителя рубахи, в данном случае — от Яна. Чтобы с ней не случилось, её оберег проживёт до тех пор, пока не сносится материя, на которую он нашит. Уникально… Минуту. Вы говорили — оберегов было два? — У него на лице такое грозное выражение, что я готова залезть под стол. — Иоанна! — Сэр Майкл сдерживается, но в глазах его загораются сердитые огоньки. — Конечно, я понимаю, что вы ещё не полностью сориентировались в нашем мире, — говорит он, уже более спокойно, — но зарубите себе на вашем хорошеньком носу, что любое действо, каким бы оно не казалось вам — и не только на физическом плане, но и воображаемое, мысленное — может привести ко вполне реальному воплощению. Оберег Яна заряжен энергетикой до отказа! А вы ещё работали и с Васютиным? А… — он на миг запинается, подыскивая слова, — учитывая личную привязанность, вы наверняка вложили в эту работу куда больше, чем в первую! И уснули вы, скорее всего, от первичного истощения, вот что я вам скажу!

Я потерянно смотрю в пол.

— Майкл, — пытается за меня заступиться Васюта, но встречается взглядом с паладином и примирительно вскидывает руки. — Молчу, в этих ваших штучках я не разбираюсь. Только не слишком уж серчай, Наставничек, ты-то сюда нынче каким приехал? А ведь мог бы и сам поберечься!..

Сэр резко выдыхает и… становится кротким, как херувим.

— Благодарю, что напомнили, друг мой. Вы правы. Простите мне мою несдержанность. Однако, — он вновь постукивает по столу и смеряет меня взглядом, похоже — сканирующим, потому что я ощущаю едва заметное щекотание над головой, — мы разобрались только с одним вопросом. Стало ясно, куда ушла часть энергии собственной, а что касается приобретённой, от лунного света — до сих пор загадка. Энергопоток был, и немалый, но вот куда и кому он ушёл?

Он явно расстроен.

— Вы меня огорчили, дорогая леди. — И в голосе его столь неподдельная грусть, что я чувствую себя виноватой сразу и во всём. — Я надеялся стать вашим вторым наставником, но мне магия лунного света чужда, абсолютно. Это больше свойственно некромантам.

У меня даже спина леденеет от страха. Но тут опять вмешивается Васюта.

— Нет, погоди, друже. Не путай себя и не пугай её. Уж слишком ты торопишься. С луной, сам знаешь, многие дружат, не только маги: и моряки, и землепашцы, и травники, и ваши астрологи. У русичей, почитай, все обряды с ней увязаны, а что касается рукоделий женских, обережных особливо, — и он кивает на меня, — так там без этого не обойтись. Верно, Ваничка? И ведь заметь, что кольцо твоё она недавно под солнцем зарядила, иначе как ей самой было восстановиться так быстро? Было бы в ней что от некроманта — обожглась бы.

Наш паладин погружается в размышления.

— Теоретически возможно, — говорит, наконец, — при условии, что имеется врождённая способность сочетать в себе энергетику обеих природ, и солнечной, и лунной. Да-да, иногда такое встречается. Дайте-ка кольцо, Иоанна, мне любопытно на него теперь взглянуть.

— Не могу, — отзываюсь растерянно. Уже с минуту, как только заговорили о кольце, я пытаюсь его снять, чтобы вернуть владельцу — и ничего не получается. Мне жутко неловко. — Простите, сэр Майкл, но оно не снимается. Смотрите сами. — Протягиваю руку с уже посиневшим от бесплодных попыток пальцем.

Тяжёлая серебряная печатка свободно проворачивается на месте, но застревает на суставе. Невольно обращаю внимание на то, что пальчики-то у сэра намного мощнее, такие не то, что меч, но и Васютино копьё удержат, и понимаю, что его кольцо действительно изначально было мне велико. Оно… оно на мне подсело, как Васютин браслет.

Муромец одобрительно хлопает паладина по плечу. Такого толчка запросто хватило бы, чтобы сбить с ног моего Лютика, но сэр даже не дрогнет. Он сияет от непонятного мне счастья и осторожно сжимает мою ладонь в своих.

— Дождался-таки, — Васюта, похоже, доволен. И я понимаю, что меня только что во второй раз «окольцевали», как выражается Лора.

— Ух, ты! — не выдерживает притихший было Янек. — Так у Ванессы теперь два Наставника, что ли? Пойду, скажу Петрухе, что он проспорил! — и, увернувшись от незлобного дядькиного подзатыльника, пулей вылетает из дому.

— И что? — спрашиваю сердито, чтобы скрыть смущение. — Паладинов-женщин всё равно не бывает!

Сэр Майкл сдерживает улыбку.

— Вы и не будете паладином, Иоанна, я просто поделюсь с вами частью того, что сам могу. В сочетании с навыками лучницы и обережницы из вас получится очень интересный персонаж, смею заверить. Уникальный. Я уже горжусь вами.

У-у, оказывается, у него ко мне чисто исследовательские интересы, а я-то, грешным делом, надеялась, что хоть чуточку привлекаю его не как перс — а как женщина. Эта сторона моей натуры весьма огорчена.

Васюта хитро грозит мне пальцем. Вот чёрт, он меня прочитал, сканирует не хуже сэра. Надо спросить, может, это у него тоже навык? Пусть поделится.

Он трогает сэра за плечо.

— Майкл, ты сам-то как? Если в порядке, то я отъеду подежурить, как договаривались. Думал Ваню нынче дома подержать, но раз такое дело — можете и проехаться.

— Да, пожалуй. Будет нелишним показать ей технику зарядки, — отвечает сэр, думая о чём-то ещё. — Вот что, дорогой друг, побудьте ещё немного. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. — Отчего-то его последние слова меня напрягают. Он успокаивающе поглаживает мои пальцы. — Нужно, чтобы вы кое-что вспомнили, Иоанна. Нет, со вчерашним инцидентом разговор закончен, меня интересует кое-что другое, что может оказаться в вашей памяти. Скорее всего, эта информация кем-то закрыта, и я подозреваю, кем, но нам с Васютой она необходима, поэтому я и прошу его остаться.

— А что именно?

Я в недоумении. Кажется, со времени пребывания в этом мире я только и делаю, что рассказываю о себе всё чуть ли не каждому встречному. О чём я могла умолчать?

— Вчера у Галы я видел вашу девочку, ту, что вы спасли, помните? — Ну, конечно, маленькую арбалетчицу! — До этого мне не приходилось наблюдать Королевский Рубин в действии. Впечатляет, и весьма, но меня больше интересуют обстоятельства его активации. Гала отмалчивается, а вы уже достаточно знаете её характер, чтобы понять: большего из неё не вытянуть. Иоанна, повторюсь, это важно. Расскажите всё, что знаете.

— А вы ей поможете? — с надеждой спрашиваю я.

Сэр Майкл судорожно вздыхает.

— Видите ли… Ах, вы имеете в виду девочку? Ей моя помощь уже не требуется. — Должно быть, я бледнею, потому что он торопится меня успокоить. — Дорогая, вы меня не так поняли. Я хотел сказать, что всё уже сделано без меня, причём наилучшим способом. Регенерирующей магии Королевского рубина подвластно то, что даже нам, паладинам, не под силу, увы. Иоанна, вы нам поможете?

— Я… да конечно, о чём речь? Только я не знаю, что именно вас интересует, какие подробности? Понимаете, это был мой первый день здесь, в вашем мире, и я настолько вымоталась, что он для меня прошёл как в каком-то угаре. Я толком-то ничего и не помню.

— Вы не станете возражать, если я немного помогу?

— Это как же? — Я поневоле заинтересовываюсь. Гипнозом, что ли, попытается освежить мне память? Поначалу кажется, что так и есть, потому что сэр снимает с шеи тяжёлый золотой кулон, который запросто можно использовать в роли маятника для введения в транс. Однако вместо того, чтобы качнуть блестящую вещичку перед моими глазами, паладин протягивает её мне.

— Возьмите, Иоанна. Эта вещица в числе прочих полезных дел может устранять ментальные блоки, а у меня есть основания думать, что вам поставлен как минимум один. Просто зажмите в кулаке и не отпускайте. Теперь расскажите нам всё, что знаете о Королевском Рубине.

И мне приходится во всех подробностях описывать тот вечер: как мы с Галой нашли тронутую солнцем пахучую тушу раптора, как ведунья заставила меня искать причитающийся именной бонус, как я купилась на её обещание, что моей крестнице найденное непременно поможет, как кружила в нерешительности и, наконец, собралась с духом, нашла, вытащила, перепачкалась, как Гала отказалась взять камень в руки… Тут кулон ощутимо выстреливает искрой. Я ойкаю. Сэр Майкл обжимает мой кулак ладонью.

— Продолжайте. Итак, что она сказала?

Забытые фразы всплывают в памяти.

— Она назвала его — Совершенный рубин. Сказала: он-то нам и нужен. И ещё добавила: мёртвого из могилы поднимет.

Кажется мне, или глаза паладина увлажняются? Но голос его спокоен и доброжелателен.

— Дальше, — только и просит он.

И вдруг его кулон начинает раскаляться. Я пытаюсь разжать пальцы, но паладин сжимает их сильнее, быстро пододвигает свой стул ко мне.

— Терпение, дорогая, я сейчас обезболю. Сделаем немного иначе… Васюта, и вы тоже смотрите. — Кладёт руку мне на лоб — и пропадает. Исчезает вместе с кухней, нет, это я исчезаю.

Я снова в Галином доме, перед заштопанным хрупким телом, и завёрнутый в грязную тряпицу Королевский Рубин ощутимо оттягивает мне руку.

— Действуй, — подталкивает меня хозяйка. — Раз сегодня твой день… Не бойся, я рядом: и подскажу, и подправлю. Руку держи над камнем. Которая у тебя рабочая? Это важно. Другую над девочкой. Жди. Камень сейчас через тебя настроится, диагностирует и всё выдаст. Терпи, будет неприятно.

Ой, нет, лучше бы родить…

— Терпи, — слышу резкий оклик Галы. Стискиваю зубы. И вдруг чувствую, как невидимые сильные руки сэра сжимают меня в объятьях, ощутимо облегчая боль. Мне легче, настолько, что я могу уже воспринимать показ отстранённо, словно наблюдатель, а не действующее лицо. С моей ладони, словно с головешки, срывается и капает жидкое пламя и раскатывается плёнкой по искалеченному телу, пока оно, наконец, не оказывается полностью упакованным в сияющий рубиновый кокон.

Горящий жгут словно выдёргивается из правой руки.

— Хороший из тебя проводник, — слышу ведунью и чувствую на лбу её руку. — Слушай внимательно. Сейчас всё пройдёт. Ты выйдешь — и забудешь боль, и саму процедуру тоже забудешь, иначе будет перегруз, потому что регенерация — это пока не твой уровень. Вспомнишь, когда будешь готова к восприятию. Всё.

Королевский рубин покрывается сетью трещин, дымится — и рассыпается.

— Одноразовый… Что смотришь?

— Не поняла, — пытаюсь стряхнуть оцепенение. — Что ты до этого сказала?

— Молодец, сказала. Не каждый новичок так справится. Пять тебе, Ванесса.

…— Хва-тит, — умоляю, с усилием выдираясь из воспоминаний, — пожалуйста, хватит!

— Уже всё, дорогая, — слышу голос сэра Майкла. — Возвращайтесь. Вы меня слышите? — Он встревожен. — Васюта, смотрите же! Здесь ещё что-то!

А меня тем временем подхватывает и закручивает невидимый смерч, вынося прямёхонько из дома с дорожкой, вымощенной жёлтым кирпичом, прямо в…

Мой мир.

Мой дом.

Мой маленький зал. Я сижу за тем самым журнальным столиком, где давно обустроено любимое Норино лежбище, сижу, скукожившись, с тлеющей сигаретой, которая вот-вот обожжёт мне пальцы. Я — курю? И не втихаря, на кухне? И при девчонках?

Впрочем, кажется, я даже их не замечаю. У меня одна мысль так и долбит в виски: как им сказать? Как им сказать? Не поверят…

— Мам… — Машка настойчиво трясёт меня, я смотрю непонимающе. Она отбирает у меня окурок, гасит в пепельнице. Решительно говорит: — Мам, хватит. Она ещё найдётся.

Сонька распахивает настежь балкон, я всей грудью вдыхаю свежий, насыщенный влагой, как после проливного дождя, воздух.

— Мам, она найдётся, слышишь? Нора найдётся, — как маленькой, повторяет Машка. — Хватит курить, ты уже зелёная вся. Мы расклеили объявления, и нам звонят правда, всё не те собаки находятся.

Тут я начинаю неудержимо рыдать. Они совсем теряются.

— Ма-ам, — Машкин голос дрожит, и я с трудом беру себя в руки. — Ну что нам сделать, чтобы ты успокоилась? Ну, скажи!

С другой стороны меня обнимает Сонька. Девочки мои… У меня не будет другого случая. Я вытираю слёзы.

— Всё сделаете? — спрашиваю. Они с готовностью кивают. — А если я попрошу…

— Всё! — говорят они хором.

И я собираюсь с духом, потому что запрашивать подобное от современных детей — практически дохлый номер. Варварство.

— Сотрите игрушки со своих компьютеров, — говорю я. У них вытягиваются личики, а я безжалостно повторяю: — Все. Даже «косынку», чтоб ей пусто было. Сотрите навсегда. Можете считать это блажью, но только так я успокоюсь, обещаю вам.

И, чтобы придать вес своим словам, сгребаю с журнального столика полупустую пачку сигарет, пепельницу и иду выбрасывать. Возвращаюсь в комнату и ловлю девчачьи переглядывания.

— Мам, — жалобно говорит Сонька, — ну, хоть Дьяблу можно оставить? У меня Амазонка уже на тридцатый уровень выведена… — Должно быть, я очень уж страшно хватаюсь за сердце, потому что Машка в сердцах отвешивает ей плюху и уходит в детскую. И я понимаю: может, они и решили, что с матерью что-то не то от потери любимицы, но, дабы меня успокоить, пойдут на самые страшные жертвы.

Надо видеть эти скорбные лица, когда девчата притаскивают и включают передо мной оба ноутбука и, не заморачиваясь с каждой игрой по отдельности, просто-напросто форматируют жёсткие диски! Я чувствую, что горло у меня сжимается. Я знаю, что они, хоть и легкомысленны, но слово своё держат крепко, и пока я жива — пока проекция моя жива, наконец, понимаю! — новых игр не заведут. И хотя бы за это я спокойна. Ибо теперь некий любитель реалити-игр, гордо именующий себя Миром, до них не дотянется. Просто не будет повода.

Лезу в карман за мобильником.

Пока нутра ноутбуков щёлкают, урчат и стирают всё, что положено стереть, размечают, загружают, устанавливают, я разыскиваю номер двухгодичной давности. И разговариваю с председателем Липецкого клуба кинологов. И беру у него нужный телефон. Созваниваюсь ещё раз.

Скорбное выражение на лицах девиц сменяется возмущённым.

— Мама, — яростно шепча, перебивают они друг друга, — Не смей брать нового щёнка! К тому же, они сейчас стоят жутко дорого! Ты что, не веришь, что Нора вернётся?

— Вернётся, — отвечаю твёрдо. — Но надо же вам на что-то теперь переключиться, вот и займётесь воспитанием…

— А когда Нора придёт, что мы с ними будем делать? Велишь отдать кому-нибудь? Ты же сама говорила, у нас и с одной собакой тесно!

— Ну… — говорю я. — Будет у нас две собаки. А что тут такого? Пока не попробуем, не узнаем, каково это. Собирайтесь, едем.

Они не верят своим ушам.

— Прямо сейчас?

Радостно визжат и бегут переодеваться. А я выгребаю заначку, отложенную на отпуск, отыскиваю ключи от гаража и машины, выхожу во двор…

И не могу понять, в чём несообразность. Меня здесь быть не должно. Что же получается: я или моё сознание попали в тело проекции? Временно перехватили управление? Ладно, посмотрим, что дальше. Вывожу старенький Шевроле из гаража. До Липецка по хорошей дороге добираться минут пятьдесят, и мне хочется гнать быстрее, но я сдерживаюсь, веду аккуратно.

Потом я вижу нас с девочками уже в квартире у заводчицы. В просторном манеже копошатся толстенькие, как поросята, невероятно милые маленькие лабрадошки, в складочках, как шарпеи, с торчащими хвостиками… Два мальчика и две девочки палевые, как Нора, а в сторонке безмятежно спит ещё одна — чёрненькая. Вот она просыпается и открывает чистые голубые глазёнки. Маруська охает и садится рядом с ней прямо на пол.

— Не продаётся, — говорит заводчица. — Себе оставляю.

Молча отдаю ей всё, что выгребла из заначки. Она ошарашено смотрит и говорит:

— Тогда берите и второго. Родословные я сама в клубе выправлю и привезу.

Она вещает о прививках, кормах, режимах, подготовках к выставкам… А я думаю: второго? Сонька смотрит мне в глаза и медленно вытягивает из вольера палевую девочку. Прижимает к груди.

— Ну, — говорю я, собравшись с духом, — будет у нас три собаки, когда Нора вернётся. А что тут такого?

Мы возвращаемся. Девочки растаскивают щенят по углам, знакомят с новым домом, подбирают имена. На большом альбомном листе я расписываю график прививок, на другом — режимы кормления и прогулок, прикрепляю школьными цветными магнитами на холодильник: в кухне дети бывают куда чаще моего, вот пусть и следят. Проверяю, есть ли в наличии молоко, овсянка… Всё. Теперь тут и без меня обойдутся. Можно уходить.

«Молодец!» — весело шепчет мне в ухо звонкий женский голос. «Справилась!»

И снова перемыкает картинку. Меня затягивает в какой-то тоннель без конца и без края.

— Хватит, — я едва не рыдаю, — больше я не выдержу!

— Всё, Иоанна, всё, — слышу успокаивающий голос сэра Майкла. — Похоже, это был последний блок. — И чувствую, как из моей руки вынимают медальон. Разлепляю веки. Я вернулась.

Он заставляет меня отпить холодного чая. Промокает лоб полотенцем. Васюта, присев рядом на корточки, всматривается мне в лицо. Убедившись, что я прочухалась, поднимается.

— Майкл, что ты ещё понял?

— Многое, друг мой. Наша дорогая Иоанна уйму энергии потратила на поддержание связи с проекцией. Должно быть, она настолько часто думала о детях, что каким-то образом во сне с помощью подсознания проложила дорожку в соседнее измерение. Можно предположить, что обмен сознанием всё-таки проще, чем перенос тела, хотя и достаточно затратный по энергетике. Нашей подопечной хватило, чтобы полностью себя обесточить. Остальное… Над остальным нужно подумать. Остановимся пока на этом. Бедняжке сейчас и без того нелегко.

Я ставлю чашку на стол. Руки уже не трясутся.

— Я всё время о них думаю. Иногда запрещаю себе, но надолго не получается. Они же у меня игроки, геймеры; а я, как ту девочку вспоминаю, что со мной в одну заварушку попала, так боюсь панически, что их сюда тоже затянет.

— Уже не затянет, — говорит сэр Майкл. — Вы всё сделали правильно, дорогая, хоть и совершенно непостижимым способом. Надо бы мне проконсультироваться по этому поводу с…

И вдруг меня прорывает. Ничего не могу поделать, плачу, как в недавнишнем видении, не в силах остановиться. Сэр Майкл бережно притягивает меня к себе.

— Идите, идите, Васюта, мы же договаривались… Ничего, я справлюсь, — слышу сквозь слёзы. — Это естественная реакция на снятие блоков. Слишком большая нагрузка на психику.

— … Так, — говорит он решительно спустя какое-то время, — Иоанна, ставлю вас в известность, что у меня при себе ограниченный запас носовых платков и ни одной запасной рубашки. Может, вы всё-таки успокоитесь? И дайте, наконец, унять вашу головную боль. И знаете, что я вам скажу?

Я невольно прислушиваюсь.

— У вас прелестные дети. Удивительно красивые девочки.

Слёзы мои немедленно высыхают.

— Правда?

— Жаль, что совсем не похожи на вас, — продолжает он. — Внешне, во всяком случае. Но кое-что из черт характера у них явно наследственное.

Я невольно улыбаюсь.

— Они обожают готовить. Лет с пяти им можно было смело доверить ножи и сковородки.

— Вот как? — говорит он как-то растерянно. — Даже это передалось? Нет, я хотел отметить цельность характеров, упорство, решительность, причём при кажущейся покладистости, уж это у них явно от вас. — Он слегка массирует мне виски. — Не хотите немного отдохнуть?

И вдруг я кое-что вспоминаю и поспешно отодвигаюсь.

— Нет, — говорю, вытирая щёки. — Нет, никаких там внеплановых отдыхов и навязанных снов! Я слишком хорошо помню, как вы меня не так давно отключили на полдня из самых лучших побуждений; пожалуйста, не надо повторяться. Сэр Майкл, у меня уже шестой день пребывания, мне скоро в дорогу, и я не хочу терять времени. И если у нас намечены какие-то занятия…

Он сдерживает вздох.

— Иоанна, — говорит без упрёка, без осуждения, но я вдруг снова чувствую себя виноватой. — Я безмерно вам благодарен за то, что вы смогли своим замечательным чаем частично восполнить мои силы, но поймите: мне-то нужно гораздо больше, чем вам. У вас аура ещё совсем небольшая, для пополнения же моего запаса времени понадобится дольше, чем вы думаете.

Мне нестерпимо хочется узнать, а на что же он, голубчик, так потратился? Если я ухнула на связь между мирами чёртову уйму энергии, так хоть дармовой, извне полученной, а он-то свою отдавал… Видимо, мысли мои, как всегда, прописаны чёткими буквами на челе, потому что сэр Майкл качает головой:

— Не спрашивайте, Иоанна. Я просто не вправе сейчас ничего рассказывать. Ну, хорошо, едемте. Даю вам полчаса на приведение себя в порядок и на сборы. Постараемся совместить занятия с подзарядкой.

Хочу возразить, что управлюсь гораздо раньше, но вовремя прикусываю язык. Что же я всё о себе-то думаю? Полчаса так полчаса.

На умывание уходит минут пять. Чтобы как-то занять оставшееся время, роюсь в сундуке, перебираю вещички. Вытаскиваю костюм, подаренный сэром, и замираю: целительная аура снова на месте. Наглядный пример обратной связи, так, кажется, дорогой сэр? Это что же получается: он сюда пришёл, выжатый, почище, чем я, а мне, непутёвой, отдал кольцо с остатком энергии?

Как там сказал Аркадий?

«Ло, этот Мир, конечно, сволочь порядочная, но без него мы не встретились бы…»

И я не встретила бы сэра Майкла. И… Васюту, конечно. И всех остальных. Выходит, не попади я сюда, не нашла бы таких друзей?

Получается, я этому ползучему гаду уже чем-то обязана?

И чей это был голос, похваливший меня в странном сне? И чей это был ментальный блок? Первый-то, я уже поняла, Галы, а второй? И смогу ли я ещё раз связаться с Ванессой-два?

Видимо, следы глубочайшей задумчивости всё ещё пребывают на моём личике, потому что при моём возвращении сэр Майкл, окинув меня прозорливым взором, вновь подавляет вздох.

— Иоанна, — говорит он мягко, чрезвычайно мягко, сейчас наверняка последует какое-то поучение. — Вы меня весьма обяжете, если пообещаете не экспериментировать с незнакомыми для вас стихиями или явлениями. Поймите, последствие могут быть непредсказуемы и даже непоправимы. Обещаете?

Охотно, дорогой сэр. Вы совершенно правы. Я действительно бываю слишком легкомысленна, должно быть, виной всему — моё богатое воображение. Придётся приструнить его, чтобы не выдумывало лишнего.

* * *

Мы снова едем незнакомой дорогой: сэр Аркад, догнавший нас в образе лабрадора, сэр Майкл, леди Иоанна и леди Нора. Весьма живописная компания, или, как здесь говорят — команда и занимаем собой почти всю мостовую. Я ловлю на себе одобрительные взгляды прохожих и в очередной раз жалею, что нет у меня настоящего платья-амазонки. Вот когда вернусь, непременно пошью. И надо записаться в клуб верховой езды, хотя бы раз в неделю выкраивать время… Почему я раньше боялась лошадей?

Конечным пунктом нашего назначения оказывается та самая рощица, в которую мы с сэром Майклом заглядывали вчера, и я недоумеваю: на кой нужно было делать такой крюк? Поехали бы сразу мимо Галиного дома, я уж немного освоилась, дорогу-то знаю. Должно быть, это для того, чтобы я приучалась ориентироваться на местности. Ох уж мне эти Наставники, у каждого, должно быть, своя программа по обучению… Интересно, они их как-то состыковывают? И какой из меня, по их мнению, должен получиться перс?

Хотя, откровенно говоря, как Наставников я их не воспринимаю. Васюта… это Васюта. А дорогой сэр — не пойми когда, но уже успел стать мне другом, и на поводу у него я ведусь не из-за его статуса, а просто из-за нежелания огорчать, всё равно ведь настоит на своём. Может, это у него метода такая, паладиновская, воздействовать на учеников не давлением, не авторитарностью, а вот так — просто заставить себя полюбить?

Сегодня мы с Лютиком обучаемся галопу. Как объяснил сэр, при всём желании дорогая леди не сможет все оставшиеся квесты миновать лёгким прогулочным шагом, пора переходить на аллюры как таковые, а для посадки в дамском седле галоп даже предпочтительней рыси… Это я на слух запомнила, мне самой всё едино, что рысь, что галоп. Пока что этот самый, последний, ассоциируется у меня с названием какого-то старинного бального танца, не более. А вот то, что далее сэр небрежно заявляет о преодолении препятствий, меня не на шутку тревожит. Это что же — придётся брать барьеры?

Сэр, посмеиваясь, заставляет Лютика переступать через отдельные крупные ветви, разложенные на земле, и я поначалу сжимаюсь при каждом непривычном для меня сотрясении лошадиного корпуса, но постепенно успокаиваюсь и перестаю вцепляться в луку седла. Затем мы выходим на полянку, где уже не ветви, а довольно толстые брёвна, уложены рядком в полуметре друг от друга. Кавалетти, поясняет сэр Майкл, как будто это мне о чём-то говорит, это поможет вам с Лютиком подготовиться к прыжковым препятствиям. Обречённо смотрю на конструкцию. От уровня земли брёвна не так уж высоки, но в моих глазах это те самые гигантские барьеры, на которых всадники ломают себе…

… не думать о шее.

Аркадий-лабрадор неожиданно рычит. Не одобряет такой нерешительности. Поменяв тональность, слегка ворчит на Нору, та мило наклоняет голову, задумывается. И, что вы думаете, они делают? Не спеша трусят к этим самым кавалетти. Аркаша, а затем и моя красотка грациозно перепрыгивают все препятствия до единого, сперва друг за другом в оба конца, затем синхронно, и смотрят на нас с Лютиком лукаво: мол, слабо? Лютик, переступив с копытца на копытце, в запальчивости шагает вперёд.

— Просто не мешайте ему, Иоанна, — ободряюще говорит мне в спину сэр Майкл. — Это упражнение больше для Лютика, нежели для вас, поэтому предоставьте ему полную свободу.

И представьте, Лютик спокойно справляется! Правда, перед одним из препятствий он запнулся, пришлось сделать слишком длинный шажок, и сэр Майкл слегка корректирует расстояние, чуть передвинув это и последующие брёвна. Он прогоняет нас не менее десятка раз, причём в одном и том же темпе, и я замечаю, как постепенно Лютик переходит на свой определённый ритм.

— Хорошо, — наконец, сообщает сэр Майкл. Подзывает Василька. — Неплохая разминка. А теперь в том же темпе по кругу. Старайтесь удерживать равновесие за счёт ровной посадки и мышц пресса, ноги не напрягайте.

Держась рядом, он делает с нами несколько небольших кругов по поляне, пока с другого боку к нам не подкатывает ещё один мул, потемнее Лютика, синеглазый. Неосёдланный, естественно.

— Аркадий, я могу вас оставить за старшего? — спрашивает сэр Майкл. — Нам с Васильком тоже не мешало бы размяться. Не волнуйтесь, Иоанна, вы под надёжным присмотром. И не снижайте темп, дорогие мои!

А я и не волнуюсь, просто мне самой было бы интересно взглянуть на их игрища. Тем не менее, Аркаша не даёт нам отвлечься, увлекая за пределы рощицы. Не снижая темпа, конечно. Я уже чувствую настоящее удовольствие от быстрой езды. Это и есть галоп?

После того, как мы огибаем рощицу по наружному периметру пару раз, Аркадий решает, что мы достаточно выдохлись, и, слегка замедлившись, ведёт к леску неподалёку.

И там нам удаётся подсмотреть настоящую тренировку. Да на этой поляне чуть ли не ипподром обустроен! Лютик, как и я, боязливо поёживается, наблюдая, как Василёк с сэром Майклом перемахивают препятствия с меня ростом, а то и выше. Белоснежный жеребец, словно не замечая тяжести на спине, берёт барьер за барьером, одиночные, двойные… В тот момент, когда он взмывает ввысь, кажется, что и у него, и у всадника вырастают крылья, и на какой-то момент они парят, как в замедленной киносъёмке. Это немыслимо красиво. И снова я спрашиваю себя: почему я боялась лошадей?

— Одно обидно, Лютик, — дополняю вслух, — никогда нам не стать такими.

Рука Аркадия отбирает у меня поводья.

— Пойдёмте, Ванесса, а то малыш заревнует. Какой смысл сожалеть о том, чего вам просто не дано? Зато у вас обоих есть неоспоримые преимущества перед крупными всадниками.

— Например? — спрашиваю уныло. — И почему, кстати, я всегда упускаю момент, когда вы перекидываетесь?

— Не очень эстетичное зрелище, я стараюсь в это время никому не попадаться на глаза. Что касается преимуществ… Ваш малый рост, который вы считаете недостатком, сопровождается и меньшим весом, и большей проходимостью; мы с вами просочимся там, где не протиснутся тяжеловесы вроде Васюты и его Чёрта. Препятствия, они, знаете ли, разные бывают.

— Кстати, о Чёрте, — вспоминаю я. — Как вам удалось его сподобить на такое смирение? Помню, я даже удивлялась, на какое же время его хватит при таком-то характере… Долго пришлось его уговаривать?

— Вы не могли бы подарить мне этот цветок? — вместо ответа просит он.

Скромная ромашка притулилась на кротовой кочке; умудряюсь, склонившись с седла, сорвать её, протягиваю Аркаше.

— Спасибо, — он мило пристраивает цветок за ухо. — Я просто попросил Чёрта, как и вас сейчас. Вы захотели сделать мне приятное, и он тоже.

— И всё?

— И всё, — он обезоруживающе улыбается. — У нас с сэром Майклом многие навыки основаны на любви и привязанности.

Нас обгоняет взмыленный Василёк. Похоже, всадник тоже слегка в пене. Аркадий показывает ему большой палец: молодцы, мол!

— Куда это они?

— Остыть, искупаться. Тут речка неподалёку, — беспечно отвечает оборотник. — Могу и вас сводить, между прочим.

— Аркадий! — сердито шиплю я. — Что за шуточки! Как вы это себе представляете?

— Так я покараулю, — во взгляде его недоумение. Э-э, друг любезный, может, ты и в самом деле так наивен в житейских делах, но не ровён час проболтаешься Лоре, — и прощай, наша с ней девичья дружба! Рисковать единственной подругой я не хочу.

— Нет, спасибо. Что-то не хочется. К тому же, не хватает ещё напороться на нашего сэра. Этак, чего доброго, он тоже начнёт меня караулить, вместо того чтобы самому освежиться.

— Это он может, — кивает Аркадий, — с его-то чувством ответственности… Вы правы. Не будем ему мешать.

— Мне вот что интересно, — говорю. — Ещё с утра он был как выжатый лимон, потом вроде бы восстановился, но по его словам — слегка, и всё-таки у него хватило сил устраивать здесь этакое родео?

— Это входит в методику восстановления. Хорошая физическая нагрузка раскрывает энергетические каналы; подзарядка после неё более качественная. А вы, кстати, наблюдайте за ним и повторяйте; сэр не очень-то любит объяснять, предпочитает, чтобы его ученики больше занимались самостоятельно. Смело пробуйте за ним всё, что он делает сам, только советуйтесь, если берётесь за что-то для себя новое.

Ну, спасибо. Учту.

На солнечной поляне сэр Аркад выбирает самое освещённое место, достаточно ровное, без ямок. Натаскивает сена из копёшки неподалёку. Умудрившись спешиться без посторонней помощи, присоединяюсь, и даже Нора тащит в пасти пучки сушёной травы. Аркадий отводит Лютика в тенёк, показывает мне, как приучить коняшку пастись только с хозяйского разрешения, и мы отпускаем малыша покушать. А сами усаживаемся на солнцепёке. Я даже не спрашиваю, почему: мальчики, что меня окружают, ничего не делают просто так.

Скоро к нам присоединяется сэр Майкл, предварительно оставив Василька в компании с Лютиком. Паладин хорош, как никогда: на мокрых золотых кудрях ещё искрятся капли воды, глаза сияют от удовольствия, трогательная ямочка на подбородке так и притягивает взор… Он благодарно кивает нам и опускается на устланную сеном делянку. Блаженно смотрит в небо, прикусывая соломинку. Покосившись на меня, похлопывает ладонью рядышком с собой. Аркадий, недолго думая, плюхается и зарывается в сено по другую сторону, Нора, покрутившись, пристраивается у оборотника в ногах, а я что, так и буду столбом торчать? Чинно усаживаюсь.

Сэр Майкл вытягивается на душистой подстилке во весь свой нехилый рост, закрывает глаза, раскинув руки… развернув, между прочим, ладонями вверх. Ага, понятно. Заряжается. Подперев кулаком подбородок, наблюдаю. Он совершенно безмятежен и расслаблен, по лицу пробегают разве что тени от облаков. Не открывая глаз, тыльной стороной ладони снова похлопывает по местине рядом, под боком, явно намекая. Да?

— Ванесса, — шипит Аркадий, — о чём я только что говорил? Бросайте вы эти условности, занимайтесь делом!

Сэр Майкл улыбается… и словно уходит внутрь себя. Его улыбка всё более напоминает улыбку Будды, спокойную и отрешённую, и я каким-то шестым чувством понимаю, что от внешнего мира он уже отключён абсолютно, и ему всё равно, есть кто с ним рядом, или нет, женщина или никого… Хочешь учиться — наблюдай, учись. Работай, в общем. Внимательно смотрю, анализирую.

В общем, схема ясна.

Позитивный настрой обязателен, так же, как и при работе с оберегами. Подозреваю, что до седьмого пота он гонял себя ещё и для того, чтобы физической нагрузкой вышибить негативную дурь, подобно некоторым моим знакомым, что снимают стрессы в тренажёрном зале. Руки, развёрнутые к солнцу и к небу — это мы с Васютой проходили. И есть ещё кое-что, скрытое под улыбкой Будды, то, что объединяет паладиновские навыки с оборотническими и обережными…

Любовь.

Стараюсь скопировать безмятежно-спокойное выражение с лица сэра Майкла. Не спеша ложусь на спину, руки раскинув крыльями. Закрываю глаза.

«Таймер, Иоанна», — неожиданно звучит в моей голове голос сэра Майкла. Чуть не подскакиваю. «Мысленно задайте себе время зарядки, иначе переборщите, как с лунным светом. Сегодня вам и четверти часа хватит».

«А если всё-таки будет слишком много?» — осмеливаюсь спросить, тоже мысленно.

«Излишек сбросится в кольцо. Это аккумулятор. И не беспокойте меня больше, справляйтесь сами».

Очаровательно. Приятного сна, сэр Майкл, спасибо за доброту.

…Не знаю, как это он умудряется телепатировать свою милую улыбку? Но у него получается.

Пятнадцать минут. Мысленно рисую цифру. Потом, подумав, накладываю её на воображаемый циферблат. Повторяю: пятнадцать минут, четверть часа. Эй, там, внутри, слышишь? Голос! Толкани меня под локоток, пожалуйста, когда время выйдет.

Я ловлю солнечные молекулы каждой клеточкой кожи. Я представляю себе золотисто-голубые, как от тлеющих угольков, всполохи, что разбегаются по мне: это солнечные и небесные крошки осыпаются дождём. Я стараюсь вызвать на коже ощущение покалывания, которое впервые испытала, когда сэр Майкл вытащил меня с того света. И, кажется, у меня получается. Я собой довольна. Я люблю себя, люблю этот стог сена, который поделился с нами душистыми травами, люблю прогретую землю, Лютика, Аркадия, дорогого сэра, Васюту… Девочек моих родных, далёких… И даже этот чёртов мир люблю, за то, что дал мне стольких хороших друзей, тем более что я совсем недавно натянула ему нос, теперь можно и позлорадствовать…

И воспаряю.

Зависаю в этом небе, невидима, неслышима, бесплотна. До тех пор, пока подсознание, как я и заказывала, не толкает меня в плечо. Делаю вдох и возвращаюсь в собственное тело.

Глаза открывать не хочется. Тем более, сэр Майкл упоминал не так давно, что ему восстанавливаться далеко не полчаса, и время ещё есть. Однако моя-то подзарядка закончена, и как бы мне, такой белокожей, не обгореть. И вдруг ощущаю рядом нечто… некоего большого, сильного и надёжного, помимо сэра Майкла. И безошибочно определяю: Васюта.

Ох, говорю я себе. Ох, что сейчас будет… Что он обо мне подумает?

Он сидит рядом, смотрит задумчиво и грустно. Прижимает палец к губам: не мешай мол, остальным. Потихоньку тянет за руку, помогая встать. Вытряхивает из моих волос соломинки и вдруг целует. И я даже не думаю сопротивляться потому что — вот она, я, со своей любовью, а вот и он, Васюта, со своей. Как не поцеловаться?

Мы отходим в тенёк, оставляя на солнцепёке сэра Майкла и друида.

— А Аркадий что, тоже заряжается? — спрашиваю шёпотом.

— А как же, лапушка. Сила-то всем нужна.

— А ты?

— А у меня своё. У вас от неба и солнца, да у тебя от луны ещё, у меня от земли и огня. Природа разная, как наш сэр говорит. Главное, сумей вовремя отследить, когда пополнить, а ещё лучше — как мы с Яном тренируемся, так и ты себе время выдели, чтоб каждый день, не забывая… Давай-ка посидим, подождём их.

Притягивает меня к себе. Вдыхает запах. Я пахну душистым сеном, он — почему-то горячим железом окалиной… Северный Варвар. Русич. Мой.

— Красивые у тебя дочки, — неожиданно говорит он. — Вырастут — отбоя от женихов не будет. Родня-то есть ещё?

Я качаю головой.

— Уже нет. Отец семь лет назад как… ушёл, маме с братьями — три года. На одном пароходе плыли по Волге, мы же хотели в кои-то веки отпуск все вместе провести. С паромом столкнулись, утонули все. А у меня перед поездкой девочки заболели, мы потому и не поехали. Вот и пришлось мне всех хоронить, даже племянников. Хорошо хоть, было кого, моих-то нашли…

Три года прошло. А вспоминать до сих пор больно.

— Одни, значит…

Его Чёрт соизволил развалиться на траве, мы сидим, прислонившись к тёплой атласной спинище. Нора уже у наших ног, неподалёку мирно пасутся Лютик с Васильком.

Идиллия. Не хочется верить, что когда-то она закончится.

Я мысленно фотографирую каждый кусочек этого вида, делаю раскадровку для панорамы. Это будет моё особое место, особый уголок в памяти, который я навек заберу с собой. Со всеми, кто на нём запечатлён. Навсегда.

Назад мы возвращаемся все вместе. И снова я не успеваю уловить момент, когда Аркадий перекидывается.

Я поглядываю на лабрадоров, на посерьёзневшую Нору, и вдруг думаю: а правильно ли я сделала, прикупив девочкам щенков? Нет слов, конечно, эта парочка забавных поросёнков сейчас загружает моих детишек и Ванессу-вторую по полной: и ночи им не спать, и луж бессчётное количество вытирать, и режим дня, и гуляния, и прочая и прочая… Не до компьютеров, да и на улицу почаще будут сами выходить. Это сколько мороки на меня свалится, когда мы с Норой вернёмся… О чём я только думала?

А о чём ты думаешь сейчас, Ванька? — окликает меня внутренний голос с затаённым одобрением. Ты хоть обратила внимание? За все эти дни Ты впервые подумала: не «Если вернёмся», не «Может быть, вернёмся», а «Когда мы с Норой вернёмся».

Молодец. Пять. Так и продолжай.

Глава 9

Уж мы и с паладином распрощались, и Аркадий куда-то отчалил с новой любимицей, а Васюта всё не въезжает во двор, медлит. И к обеду никого не пригласил, не как вчера. Я бы расстаралась, хоть и времени не так много, солнце уж за полдень перевалило, да ничего, Ян помог бы; однако гостеприимный наш хозяин, очевидно, перекраивает свои планы на ходу.

— Ну, что, лапушка, проедешься со мной? — спрашивает он. Чёрт уже послушно преклоняет колена. Я улыбаюсь вовсю, но спохватываюсь.

— А стрельбища? Неужели пропустим? Вася, да ведь дел на кухне полно, я ж не бралась ни за что! И товарищи твои придут трапезничать…

Он суровеет.

— Сегодня никого не жди, лапушка. — Протягивает ручищи, помогая мне усесться впереди него. Добавляет, как мне кажется, нехотя: — Оно, может, и завтра так будет. Сбор у нас нежданный-негаданный, так что — кто знает, когда ещё встретимся. Служба, Ваничка, долг воинский.

У меня ёкает в груди.

— Что-то случилось?

Он трогает Чёрта с места, обнимает меня покрепче.

— Пока нет, голубка, но неспокойно на заставах. Степняки зашевелились, по одному, а то и по трое прорываются. Где-то защиту пробили на рубеже, да не в одном месте. Воевода собирает помощь, так что, видишь, и трактирщик ему не лишний будет.

Невесело мне от таких шуточек.

— Надолго? — только и спрашиваю. А сама боюсь услышать ответ. Вдруг он сейчас скажет: на неделю, на две, на месяц? Нарушение границ — дело нешуточное, тут войной попахивает, и одим-двумя днями патрулирования не обойтись. А мне в его доме осталось побыть всего ничего, ещё несколько дней — и в путь. Я тихо паникую. Получается, мы с ним можем вот прямо сейчас — и расстаться навсегда? Не готова я к этому, не готова! Муромец, словно услыхав мои мысли, успокаивающе гладит по плечу.

— К вечеру вернусь, а уж потом надолго отбуду. Прости, Ваничка. Не могу своих оставить.

— Я понимаю, — говорю печально. — Ты — мужчина, у тебя свои пути. Спасибо и за то, что сейчас рядом.

Я не буду реветь, растравлю так и себя и его. Вон как он поводья стиснул, аж пальцы побелели. Я стерплю.

— Об одном прошу, — говорит он вдруг. — Если надолго пропаду — живи в моём доме, сколько сможешь, не уходи. И ежели помощь понадобится — иди к Майклу, я ему как себе доверяю.

— Вася, — говорю ошарашено, — о чём ты говоришь? Да ты… — «Ты прощаешься со мной, что ли?» — хочу сказать, но вовремя прикусываю язык. Не накаркать бы. А ведь он обещал снарядить меня в квест, и оружие подобрать, и в дорогу собраться, да, видно, ему сейчас не до того. Нет, не буду напоминать, сама справлюсь, как-никак мне есть теперь к кому обратиться. Думаю, и сэр Наставник, и Лора не откажут в помощи. — Хорошо, — отвечаю. — За меня не волнуйся. Делай, что должно.

— И будь что будет, — невесело договаривает он. А я временно теряю дар речи. Как, каким ветром занесло сюда этот знаменитый девиз крестоносцев?

Ох, Вася, какой же ты… непростой. Непредсказуемый. Неразгаданный.

Я вспоминаю его вроде бы простецкую речь — и учтивый ответ сэру Майклу: «…но терпение моё небеспредельно…» Его ласковое «ла-апушка!» из-под подушки — и профессиональный разбор с товарищами неизвестного мне боя. Его лапищи способны свернуть в трубочку серебряную тарелку и легко вытащить занозу из Янкиной ладони, согнуть кочергу и ювелирно выстругать из брусочка шахматную фигурку взамен потерянной разгорячёнными игроками. Я почти не знаю тебя, Васюта, и уже вряд ли узнаю больше.

И всей шкуркой чувствую, как хорошо ему со мной сейчас — как и мне с ним, хорошо просто быть вместе, ощущая тепло наших тел. И само собой забывается, что в прошлом мы ничем не связаны, а будущего у нас просто нет. Зато есть настоящее. Хоть и ему скоро придёт конец.

Уже возвращаясь, у самых ворот нос к носу сталкиваемся с Лорой. Она лихо гарцует на светлой лошадке, в очередном немыслимом наряде, из которого так и выпирают здоровые женские прелести. Безумно нам рада!

— О, Васюта! — и вот-вот выпрыгнет из своего ковбойского костюма, чтобы броситься ему на шею. — А я за твоей хозяюшкой! Воевода проговорился…

И тут ладонь Васюты ощутимо стискивает мою талию. Готова поклясться, что в этот момент он сердито хмурится, словно Лора ляпнула что-то лишнее. Не знаю, почему мне так кажется, как и то, что прекрасная всадница заканчивает фразу не так, как собиралась.

— … что вы в дозоре до вечера, стало быть, и заведение твоё временно простаивает. Так что ж твоей красотке скучать в одиночестве? У нас с девочками тренировки, пусть с нами развеется, глядишь, чему полезному научим. Не боись, не переманим такую… дважды окольцованную, — добавляет она с внезапным уважением, приглядевшись к моей руке.

— Глазастая, — беззлобно говорит Васюта, и в голосе слышится явное облегчение. — А и то, сам думал, что бы ей предложить, чтоб не скучала. Только как ей с вами пешей? Конягу-то её мы уже спровадили, а ты, смотрю, без заводного.

— Нет проблем, — фыркает Лора. — Снежинка моя и двоих снесёт. Авось тут недалеко, до казармы доберёмся, а там найдём ей замену.

— Дозоры на реке выставляйте, — предупреждает Васюта и ссаживает меня. — Хоть от рубежа далече, да всё может быть. Ваничка, ты там осторожнее с этими девицами, уж больно они свободных нравов…

И глаза его, несмотря на строгий тон, лучатся в этот момент едва ли не ярче, чем у нашего прекрасного сэра. Мы, как и утром, заглядываемся друг на друга, пока Лора не начинает трясти меня за плечо.

— Эй, подруга! Нас ведь ждут! Давай-ка подсаживайся!

Муромец при этих словах вдруг смущённо кашляет.

— Та-ак… — Лора оценивающе смеряет меня и его взглядом. — А не слишком ли вы её разбаловали, мужички, а? Кто ей в походе скамеечку для ног подставлять будет и пылинки сдувать? Какой-то у вас перекос в воспитании. Вот мы его сейчас и выправим.

— Только аккуратнее, — сурово говорит Васюта. — Знаю я твои методы.

— Не учи учёного. Значит, так, Ваня, это у Чёрта спинища здоровенная, а моя Снежиночка вся в меня, миниатюрна, так что ехать будешь сзади. Аркаша!

Как из-под земли вырастает оборотник, уже в своём обличье.

— Аркадий, покажи!

Она стряхивает с левой ступни стремя, отводит ногу вперёд, сама слегка свешивается на правую сторону. Завернув правую же руку назад, подставляет оборотнику. Вдевши ногу в стремя, тот обхватывает её запястье, легко подпрыгивает, и вот уже Лора тащит его себе за спину. Он показательно придерживает Лору за плечи, за талию, держится за заднюю луку, а сам косит в мою сторону — смотри, мол, запоминай. Ага. Теоретически-то всё понятно…

— Это, конечно, прокатит, когда лошадка согласная да приученная, — поясняет Лора. — Всё, красавчик, слезай, да помоги Ванессе на первый-то раз.

Васюта только вздыхает. Ерошит мне волосы… да что за привычка у него, честное слово!

— Ну, иди, лапушка, не задерживай их.

И срывается с места. Похоже, прощаться он не любит.

— Давай, — подставляет Лора локоть. — А то ишь, всё вокруг её обхаживают… В дороге таких кавалеров не будет.

Кое-как с Аркашиной помощью я всё же забираюсь к ней. Оборачиваюсь: а как же Аркадий? Он с нами?

— Я догоню, — друид улыбается. — Нору здесь оставлю, а то перегреется.

Лора с места пускает лошадку в галоп, да так шустро, что я едва не заваливаюсь.

— А, извини, — бросает она, — отвыкла я от необученных, в наших-то краях все в седле с малолетства. Ты напомни, если снова забуду, не стесняйся.

Я не стесняюсь, но уж больно ощутима разница между комфортным дамским седлом и не слишком узкой лошадиной спиной, на которой сидишь, непривычно раскорячившись; хорошо, не на самой спине, кусочек потника мне всё же достаётся и я хотя бы не соскальзываю. Но трясёт ощутимее; вот когда я по достоинству оцениваю деликатные уроки сэра Майкла!

За дорогой следить некогда, всё внимание уходит на то, чтобы удержаться. Отмечаю лишь, что проезжаем оба Кольца и двигаемся на выход из города.

— Дальше целый квартал — казармы и конюшни, — поясняет Лора. — Причём, всехние: и мои, и русичей, и рыцарей, и местных стражников…

— А они есть? — удивляюсь я.

— Рыцари или стражники? Про кого спрашиваешь? Все есть. Ах, да, ты ж сидишь у своего медведя безвылазно, свету белого не видишь. Завтра устрою тебе экскурсию по всем злачным местам.

Мы въезжаем в широкие ворота; по громадному двору копытами взрывают песок нетерпеливые лошадки, такие же невысокие и крепкие, как под Лорой, только все — гнедой масти. Между ними носятся, гомонят, хохочут, переругиваются десятка полтора девиц совершенно разномастных, разновозрастных, горластых, грудастых, нехилых таких… Лора складывает два пальца колечком, закладывает в рот и оглушительно свистит. Девицы с лошадками молниеносно разбиваются по парам, и буквально через минуту вместо сумасшедшего дома перед нами — шеренга воинственных амазонок. Никаких разговорчиков, хихонек-хаханек, строй выдержан, все — по стойке «смирно».

— Дисциплина у тебя, однако, — шепчу Лоре.

— А то, — тихо отвечает. — Без этого нельзя. Только дай слабину почувствовать — на шею сядут. — Отсалютовав подчинённым, распоряжается: — Катерина, подбери из запасных лошадок посмирнее, у нас гостья из новеньких, к седлу непривычная. И, чур, зубы никому не скалить, ещё вчера сами такие были!

— Так кого вывести? — спокойно спрашивает махонькая девушка. Лет ей все двадцать, а вот росточком не вышла, и даже её мирная коняшка кажется под ней едва ли не Чёртом. — Там остались Веснушка да Ванесса.

Я чувствую, что краснею. Лора подавляет смешок.

— Давай Веснушку.

Кое-как под любопытными взорами слезаю. Ох, сойдутся ли мои ноги вместе или нет? Пока сходятся… Мне подводят аккуратную лошадку немногим выше Лютика и знакомят. Мы друг другу явно нравимся. Глажу её по тёплой шее, вскарабкиваюсь в седло, к собственному изумлению — не так уж и неуклюже. Всё-таки пятидневная практика что-нибудь да значит.

— Вот девочки, знакомьтесь, — начинает Лора, и странным голосом добавляет: — Это… Ванесса.

И все, не таясь, ржут во весь голос. Вместе со мной.

Сборы оказываются недолги, амазонки только Лору и поджидали, чтобы сорваться с места. Поэтому уже минут через пять мы выезжаем на самые окраины города. По дороге я откровенно любуюсь девушками. Всадниц под Лориным руководством общим числом четырнадцать. На лошадях их рост немного скрадывается, и, несмотря на кажущуюся разность, есть в них что-то неуловимо общее. Вместе с хихоньками они оставляют за спинами и легкомысленность, свойственную нашему полу: лица серьёзны, если не сказать — суровы, сосредоточены. Они разделены в две группы: семь лучниц, семь копейщиц… впрочем, это у них не копья, а дротики.

— Фуризонки? — уточняю у Лоры, кивая на вторую группу.

— Молодец, соображаешь. Они. С тяжёлыми копьями и пиками я уже давно не работаю. Больно часто гибнут девчата, они ж открыты. Тяжёлую бронь не наденешь, сковывает, а нам быстрота движений нужна, иной раз доли секунды от смерти отделяют, потому и доспех приходится облегчённый носить. Всё ж не мужики мы… А дротик в одной руке — это плюсом щит в другой. В моей школе — дротики, лёгкий щит, лёгкая броня, развитие уклонений. Так что девчата у меня вертятся, как вьюны на сковороде. Хорошие девочки, — с гордостью добавляет она. — Половина новеньких, остальные — постоянный состав. А ты думала, только зелень набираю? У меня, как у Македонского, каждый новенький под присмотром ветерана. У меня ж таких отделений не одно, а четыре, собой-то все дырки не заткнёшь, вот я и распределяю ответственность. И в обучении также: я по одному навыку каждой новенькой ставлю, а уж остальные — мои ветеранши натаскивают. Вколачиваем от души, не сомневайся.

Мы минуем последнее вдоль дороги здание, пересекая виртуальную границу города, и Лора внезапно даёт отмашку. И все девахи одновременно начинают стаскивать свои маечки, кофточки, рубашки, футболки и поголовно остаются топлесс. Причём, Лора — первая.

Я шокирована. Слов нет, зрелище изумительное: девчата все, как на подбор, спелые, крепкие, груди налитые, в такт шагам подрагивают, цветные бусы подпрыгивают… это что же, они под верхней одеждой специально ещё и цацки нацепили? Готовились, значит?

Лора подмигивает.

— Вот за ради этого зрелища местные ухажёры за полдня на окраинах собираются, чтобы нас отследить. Ты не представляешь, иногда взглядами всю высверлят.

— А зачем же… — я даже не знаю, как продолжить.

— А затем, — обрезает она. — Привыкают телешом выставляться. Бывает, случается в одиночном квесте с мужиками сцепиться, так попадаются сволочи, что сразу завалить девушку норовят, а та от девичьего страха всю науку воинскую теряет. Тут не маму звать надо, а вспоминать, чему учили, хоть голяком, но отбиваться. А если в бою подранят, да придётся кольчугу с рубахой стаскивать для перевязки? Пока стыдиться будешь — кровью изойдёшь. А ведь красивое зрелище, скажи? — неожиданно добавляет она. — Как в Элладе. Настоящее шоу, причём каждый день!

— Безумно красивое, — соглашаюсь я. — И что, никто из местных до сих пор не домогнулся? Даже не пытались?

— На большее, чем в кустах сидеть, не потянули, — кривится Лора. — Да и те… Мы ж сюда не только купаться ездим, у нас тренировка по полной программе, с пробежками, с разведкой; вот пару-другую глядельщиков подстрелили случайно, не до смерти, а так, попугать, заодно и отвадить. Теперь только из-за заборов носы и кажут.

Мне становится интересно.

— Что, ни одного нормального мужика не попалось?

Она хмыкает.

— Обыватели, что с них взять. Хотя… — крутит головой. — Был в прошлом году случай. К одной нашей местный парнишка подбирался. Считай, всё лето в ракитах хоронился, думал, мы не видим.

— Ну?

— Что — ну? Самим интересно стало, кого же он там выглядывает. Пока, наконец, девчонка одна, из новеньких, тонуть не догадалась. Ногу вроде свело, перепугалась, заверещала, стала захлёбываться. А до этого месяц как рыба плавала. Он, как был, в одежде, так за ней и сиганул. Вытащили обоих. Пришлось Аркадию его того…

— Что? — ахаю.

— Укусить, в общем. Через пару месяцев они в одной группе так и уехали, общий квест искать. Так что, подруга, случаются и у нас романтические истории.

— Подожди. Значит, в квест уходят и добровольно? Не только попаданцы?

— А у вас, что ли, такого не бывает? Для чего, по-твоему, молодёжь в экстремальный спорт ударяется? За этим же самым! У вас — сплавы, горы, парашюты и парапланы, у нас — квесты. Адреналин, подруга, это тот же наркотик.

Выезжаем на берег реки. Песчаный пляж с одной стороны ограничен высокими соснами, подступающими вплотную к воде, с другой — редким кустарником, сквозь который угадывается открытое пространство, по словам Лоры — степь. Девицы обустраивают лошадок в тени и разбредаются вдоль мишеней, развешанных на сосновых стволах. Лора даёт кое-какие распоряжения и возвращается ко мне.

— И нам с тобой пора делом заняться. Давай руку, попробуй меня подсадить.

— Уроню! — в ужасе обещаю я.

— Уронишь — не страшно, авось, здесь песок, а падать я умею. Давай-давай, когда-то надо учиться!

Я послушно освобождаю стремя. Завожу руку за спину, отклоняюсь вправо… вот зачем это нужно, для противовеса. И тут мои лишние килограммы оказываются кстати. Хоть и меньше их стало в последнее время, но оставшихся хватает, чтобы Лора меня не перевесила и с седла не утянула.

— Твоя очередь забираться, — спихивает она меня с Веснушки.

Нога моя выворачивается из стремени, и я хлопаюсь копчиком на песок. Веснушка шарахается в испуге, копыто мелькает почти у моего лица, и я отшатываюсь.

— Не залёживайся там, — окликает Лора, как ни в чём не бывало, — с тебя штрафной. Лезь, жду.

И снова я хлопаюсь.

Девицы издалека сдержано подхихикивают. Я беру себя в руки — и удачно влезаю мучительнице за спину. Лора небрежно спрыгивает, а я, попытавшись перелезть в освободившееся седло, умудряюсь завалиться набок и наглотаться песку в третий раз.

— Так, — говорит моя преподавательница удручённо. — Устала ты. Давай ещё раз, но только медленнее, и отдыхать почаще. Всё забываю, что ты у нас ещё маленькая.

И снова я невольно вспоминаю деликатное обхождение сэра Майкла на наших занятиях. Но, хоть убейте, не могу осудить Лору. Потому что и у неё своя правда. Сэр, хоть и понимает, что в квесте мне придётся нелегко, но в силу своего характера держит себя со мной как настоящий джентльмен, он просто не может иначе. Амазонка, хоть и жалеючи, работает по-суворовски: тяжело в учении — легко в бою.

После седьмого падения и седьмого подъёма девчонки даже смеяться надо мной перестают. Только сочувствуют. Но Лора оставляет меня в покое не раньше, чем я штурмую Веснушку благополучно три раза подряд. И мне же сетует:

— Замучила ты меня совсем. Надо было тобой раньше заняться, но разве влезешь теперь меж Василием и сэром? А скажи… — она вдруг задумывается, и глаза её становятся мечтательные-мечтательные, — а Майкл к тебе ни разу не подъезжал? С каким-нибудь неприличным предложением?

Мне смешно.

— Ло-ора, — тяну укоризненно. — Клянусь, если это случится, ты узнаешь об этом первая! А потом, о чём ты говоришь? У меня же Васюта!

— Ну да, — кивает она серьёзно, — но ты ж сама понимаешь, любовь любовью, а женское любопытство ещё никто не отменял! Не забудь, свистни, если что!

Отсмеявшись, обещаю. Ах, сэр Майкл! Могу представить, скольким девичьим и женским сердцам вы внушили несбыточные надежды ласковыми взорами и ямочкой на подбородке!

Выбив из нас обеих песок, Лора тянет меня к мишеням.

— Пойдём, покажем девочкам класс. Хватит им над тобой смеяться. Нарукавник-то при тебе?

Васютин браслет у меня давно пригрелся, я его и не чувствую, и потому даже не снимаю. А сейчас просто засучиваю рукав до локтя. Краем глаза вижу, как девчонки вытягивают шеи, стараясь рассмотреть, к чьему клану принадлежу, и кто-то из них шепчет недоверчиво: «Васюта? Варвар?» Ага. Не верится им. Мол, эта неуклюжая домашняя цыпочка, что только недавно тыкалась носом в песок, просто не может быть ученицей легендарного Васюты. Во мне просыпается азарт. Окидываю грозным взором мишени.

Те утыканы стрелами совершенно вразнобой: есть и по центру, есть и по периферии, причём последних гораздо больше. Не торопясь, вытаскиваю стрелы из ближайшего щита. У Васюты так: настрелял — зачисти за собой территорию, при случае и за другим не поленись убрать и чужими стрелами не погнушайся, потому как в бою всё сгодится. Пару стрел, особо глубоко засевших, вытаскиваю, расшатав, двумя пальцами… и вспоминаю, как это же самое делал Вася в нашу самую первую тренировку. Улыбаюсь этому воспоминанию.

За спиной у меня подозрительно тихо. Совсем тихо.

Ссыпаю собранные стрелы в протянутый Лорой колчан. Она придирчиво осматривает луки, выделяет мне один из своих составных. Тетива не натянута. Ну, это мы с Яном вместе проходили, делов-то…

Прикидываю расстояние до мишеней, отхожу ещё на десяток шагов. И вовсе я не думаю перед кем-то там выхваляться, просто выхожу на привычную дистанцию. Сколь уж урок с Наставником не вышел, надо продолжать самой в тех же условиях. Не халтурить.

Браслет ощутимо греет руку и придаёт уверенности. Не знаю, навешана на него какая-то магия или нет, но стреляю я лучше, чем подсаживаюсь в седло. Васюта был бы доволен. После двадцати выстрелов привычно суюсь за стрелами, но Лора цыкает на девчонок, и две из них опрометью бегут к мишеням.

— Хорошо, — медленно говорит Лора. — Всегда приятно наблюдать, как другой мастер работает. Знаешь, подруга, а ты не думала…

— Я не останусь, Лора, — прерываю, шестым чувством угадав, что она собирается сказать.

— Как догадалась? — спрашивает она раздосадовано.

— Можно подумать, ты меня первая об этом спрашиваешь.

Аркадий подаёт ей колчан пошире. Вот чёрт, я опять за ним не уследила. Откуда он выскочил?

— У неё, скорее всего, есть что-то от предвиденья, Ло, — говорит он. — Может, пройдёт, а может, и разовьётся, там видно будет. Хватит уж вам с учебными стрелами возиться, попробуйте эти.

Он совершенно не обращает внимания на обилие топлессных женских тел вокруг, да и Лора, похоже, не заостряет… Взвешивает колчан на руке.

— Они всё-таки тяжелее. Дадим ей отдохнуть. Девочки, убрать всё за собой и купаться!

Девицы чинно зачищают мишени. Собирают на берегу две пирамиды — как в казарме, честное слово! Первая — аккуратно прислоненные шалашиком друг к другу дротики, вторая — луки.

— А это для чего? — спрашиваю Лору. Она выпутывается из штанов, поясняет;

— Мало ли кому вздумается припожаловать, а оружие тут, рядышком.

— А что, жалуют часто?

— Да хоть и раз в десять лет; дисциплина нужна, пусть приучаются. — И вдруг таращит на меня глаза. — А ты что стоишь, как неживая? Раздевайся!

Аркадий тактично отходит в сторону, снимает рубашку, расстилает на песочке. Демонстративно укладывается позагорать.

— Давай-давай, — командует Лора. — Нечего тут комплексовать. Упарилась, поди!

— Знаешь, подруга, — отвечаю я растеряно, — я всё же немного покомплексую. Мне… неловко как-то. Вот скину ещё пять-шесть килограмм, тогда присоединюсь.

— Эх, — говорит Лора. — Сколько раз повторять: мы с тобой практически одинаковы, разве что я пониже. Посмотри, есть во мне что-то лишнее?

— Может, и так, — я не спорю, — только себя я вижу по-другому.

— Ну и парься, — сердится она. — Больше приглашать не буду.

Я смотрю ей вслед, на восхитительно налитое тело, которое так и хочется ущипнуть, на крепкие крутые ягодицы, ноги… пусть и не от ушей, но любой мужик шею вывернет, взглядом провожая. А вот и не совсем мы одинаковые, у меня грудь немного больше… впрочем, это не недостаток. Животик чуть выпирает… хотя сейчас уже нет, как-то подтянулся; бёдра… украдкой провожу по ним рукой, чувствую, как под привычной округлой мягкостью упружит наращенный недавно слой мышц. Да? Почти одинаковы? Может быть, но мне, как тугодуму, надо к этому привыкнуть.

Влеку себя, красивую, ближе к Аркаше, чтобы не торчать одиночным столбом на берегу. Присаживаюсь рядом.

— Аркадий, — обращаюсь шёпотом, — можно спросить?

— Ммм? — доносится из-под согнутой руки, которой он глаза прикрывает от солнца.

— Мне просто любопытно, а как вы относитесь к такому количеству голых женских тел? Лора не высказывает никаких опасений, хотя при первой нашей встрече серьёзно предупреждала, чтобы я на вас не заглядывалась. Тут-то она почему не ревнует?

— Есть такое понятие, как цеховая этика, — выдаёт он. Я впадаю в лёгкий столбняк. Никак не могу привыкнуть к несоответствию между его внешностью субтильного парнишки и зрелыми рассуждениями. — На чужих учеников смотрят… как на чужих учеников, не более. Девочки, мальчики — пола не имеют, они чужие, и я в их сторону хоть и гляжу, но не вижу. Всё?

— Всё, — скромно отвечаю я. Он переворачивается на живот, подставляя солнцу бледную спину. Ясно: дай, мол, человеку позагорать, не дёргай со своими вопросами. Пару минут сижу смирно. Затем трогаю за плечо, у меня на то есть причина.

— Аркадий, простите, что беспокою…

Он что-то недовольно бурчит. Потом обречённо выдыхает:

— Ну?

— Мне неудобно, честное слово, но не могли бы вы посмотреть на эти шевелящиеся кусты? Вон там, справа от вас. Может, у меня паранойя, но мне кажется, что они приближаются.

Он по-прежнему неподвижен, но я слышу, как он втягивает ноздрями воздух, и понимаю — принюхивается. И вдруг у меня на глазах на этой с виду тощенькой спине вдруг наливаются и каменеют мышцы. Он медленно поворачивает голову. Всматривается. Торс его темнеет, через кожу начинает пробиваться шерсть. Это зрелище пугает меня больше, чем то, что я от него слышу.

— Это степняки, Ванесса. Очень опасны. Хорошо, что вы одеты, они наверняка принимают вас за служанку и пока только присматриваются. Слушайте и выполняйте.

Двухсекундная пауза, за которую я успеваю ужаснуться, запаниковать и… собраться. Он продолжает быстро и чётко:

— Медленно встаёте, идёте к ближайшим лукам; берите уже обстрелянный, рассматривайте. Как бы случайно рассыпьте стрелы, опуститесь на песок, чтобы был упор на одно колено. Считайте до трёх и оборачиваетесь. Они к тому времени будут ближе, но я отвлеку. Стреляйте на поражение — в грудь, в горло. Девочки к тому времени подоспеют.

— Я… Я не смогу… — шепчу я в ужасе.

— Тогда от нас с вами останутся прокушенные насквозь кости. Вперёд, Ваня.

И поднимает голову.

При виде трансформирующейся морды я подскакиваю.

— Куда… — голос у Аркадия срывается, очевидно, меняются связки. — Не рвись, ты ж их не видишь…

Раскалённый песок обжигает пятки, я то и дело очень натурально подскакиваю. Это помогает скрыть нервный мандраж. Ковыляю к ближайшей пирамиде из луков и весьма удачно спотыкаюсь об обронённый кем-то колчан, поднимаю и яростно вытряхиваю из него стрелы. Надеюсь, у меня не слишком взыскательные зрители. Затем тяну лук из пирамиды — и та рушится. Кажется, или сзади неподалёку слышится приглушённый гогот? С умным видом верчу оружие в руках, вскидываю, как бы играясь, и стараюсь не выдать профессиональную стойку.

— Эй, как тебя, Ванесса! А ну, не тронь!

Это из воды шумит на меня владелица. Я её игнорирую. Заинтересованно наклоняюсь за стрелой и, неловко повернувшись, запинаюсь, как бы невольно припав при этом на одно колено.

Раз. Беру стрелу.

Два. Накладываю на тетиву.

Три. Вскидываю лук и разворачиваюсь.

С места, где лежал Аркаша, наперерез странно скачущим мохнатым фигурам взмывает в прыжке чёрный волчище. Время для меня замедляется. Я вижу, как в волка летят одновременно несколько дротиков, как моя собственная стрела, вибрируя опереньем, не торопясь, отправляется в полёт к ближайшему козлоногому, за ней вжикает её товарка, потом ещё одна, ещё… Выстрелив, я тотчас цепляю взглядом следующего степняка, не заботясь более о предыдущем. Целилась — значит, попала, не отвлекайся, бей дальше, не то тебя собьют. Так учил меня Васюта.

Я снимаю стрелами пятерых, но те, что остались… Их слишком много, и мчатся они, хоть и врассыпную, но производя впечатление неумолимой лавины. Я вижу жёлтые злые глаза, узкие оскаленные морды, кривые зубы, выпирающие наружу. И… они действительно козлоногие, мне не показалось, а из одежды на них лишь широкие набедренные повязки и перевязи для мечей, а то, что я приняла за меховые куртки и штаны — их собственная шерсть.

Сатиры…

И зубы эти, жёлтые, длинные… Я невовремя вспоминаю слова Аркадия о прокушенных костях. И понимаю, что в шестой раз выстрелить не успею: лишь на несколько мгновений отвлеклась на запоздалый ужас — а чудовища уже рядом. Всё, на что меня хватает — черпануть обе горсти песка и швырнуть в глаза тому, кто летит прямо на меня, и каким-то чудом успеть отпрыгнуть с его пути, иначе он меня и вслепую достал бы, меч-то у него — наготове! Получеловек по инерции проносится мимо, мотая головой и рыча, и налетает горлом на жалящее лёгкое копьё. Ещё с десяток таких же свистят через мою голову.

А я ещё посмеивалась над пирамидой с дротиками, ведь девочки для прикола развешивали на ней трусики… Сейчас вместо неё — взрытый песок, не более. Пока мы с Аркашей отвлекали на себя внимание, девахи повыскакивали на бережок и расхватали оружие, и уж замах у каждой оказался — будь здоров, били по-Васютински, не жалеючи. А потом и лучницы подоспели.

Успели степняки насмотреться на юные девичьи тела, хоть краешком глаза, да успели. Было их, гадов, тридцать два, как потом девоньки подсчитали. А нас семнадцать.

Меня подхватывают под локотки — а я до сих пор стою столбом, подходи и бери голыми руками — вертят, дабы проверить на наличие повреждений, отряхивают, постепенно переходя на всё более ободряющие шлепки. От них я мало-помалу прихожу в норму, хотя при виде свеженьких трупов и пятен крови на песке меня ведёт на сторону. Девицы торопливо одеваются и организуют две дозорных группы — прочесать окрестности, проверить, не затерялся ли ещё кто из плохих дядей. С запоздалым раскаянием я вспоминаю совет Муромца: раньше надо было выставлять дозоры! Рыщу взглядом в поисках Аркадия и нахожу, наконец.

Лора причитывает над ним, стараясь то ли обнять, то ли перевернуть. Побуревший волк почему-то не возвращается в человеческий облик. Лапы его странно подёргиваются, тело вытягивается и усыхает на глазах, застывает оскал. Подбежав ближе, я вижу сперва засевшее в груди древко, затем блеснувший из-под лопатки ограненный наконечник. Навылет, тупо думаю. Это называется — рана навылет.

— Арка-аша, — поскуливает Лора. — Не уходи, прошу!

Волк пытается приподнять голову. Я делаю ещё один шаг… и, словно мне подсекают коленки, бухаюсь в песок рядом с Аркадием, чуть не заскулив, как и Лора, потому что прошивает меня насквозь ещё один дротик, только призрачный. Он жжёт невыносимо, но, несмотря на боль, я чувствую, меж какими рёбрами он застрял, знаю, что пробил левое лёгкое, поцарапал сердце и повредил важное сухожилие. Это раны Аркадия и боль тоже его.

Я пытаюсь зацепить и вытащить призрачное древко, но пальцы проходят насквозь. Постой, говорю себе, постой, только не паникуй; вспоминай скорее, как тебя сэр Майкл лечил… Было ему больно, как мне сейчас? Наверняка. Но он же справился!

Подползаю к Аркаше, отпихиваю Лору. Почему-то это важно — заглянуть волку в глаза, ядовито-жёлтые, с расширенными от боли зрачками… Почему жёлтые? Он же всегда синеглаз, в любом обличии!

Потому, что он умирает.

Собственная боль мешает сосредоточиться.

— Лора, — говорю, задыхаясь, — как хочешь, но вытащи из него эту штуку. Только не пугайся, он кашлять начнёт кровью. Нужно сразу с обеих сторон рану закрыть, чтоб воздух в лёгкое не шёл. Я чи… — у меня перехватывает дыхание. — … читала про такие раны.

— Он же умрёт, — шепчет она. — Как только вытащу — сразу умрёт.

— Мы всё равно не успеем ни к сэру Майклу, ни к ближайшему лекарю. Смотри, у него уже глаза изменились.

Лора удерживает рыдание. Берёт себя в руки. Из зарёванной бабы превращается в суровую подругу-воительницу.

— Потерпи, — сухо говорит Аркадию и примеряется к торчащему наконечнику. Мне кто-то протягивает льняной сарафан, шепчет: «Перехвати этим, другой сейчас на полосы надерём». Держу сарафан наготове. Лора, напрягшись, обламывает наконечник.

— Прости, Аркаша!

И резким движением выдёргивает дротик. Волк по-человечески охает и тут же булькает, закашливаясь. Я поспешно обматываю, перетягиваю сквозную рану и прижимаю ткань плотнее в месте входного и выходного отверстий. Что дальше?

Что он делал, сэр Майкл, когда я умирала? Что-то говорил на латыни… Где я тут возьму латынь?

И тут у меня перед глазами возникает картинка из далёкого детства: лесная поляна, опрокинутое лукошко с клюквой, зареванный пацан на полусгнившем пеньке… Штанина на ноге задрана, а под коленкой — две точки, сочащиеся кровью. Бабушка ласково гладит его по колену и прикладывает к гадючьему укусу подорожник. И нашептывает, отчитывает, отговаривает.

«…Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится…

Не убоишься от страха ночного, от стрелы летящия во дни…

Не приидет к тебе зло, и рана не приблизится телеси твоему…

Яко Ангелом Своим заповедаю о тебе, сохранити тебя во всех путех твоих…

На руках возьмут тебя, да не преткнёшь о камень ногу твою…

Долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое…»

Слова приходят, словно не из памяти рождаясь — из сердца. Не из древней книги, чтимой многими, но из наговора тысяч женщин, провожающих в путь своих родных и любимых, слова ограждающие, оберегающие, спасительные. Единым духом шепчу речитатив, коим бабушка провожала нас в дальнюю дорогу, отчитывала от болезней, ожогов да случайных ран, полученных в уличных драках. Не уверена, что помню всё до единого, но каждое слово кажется мне вдруг весомым и зримым, как целебное пламя Королевского Рубина, которого, вроде бы, и существовать не должно, но оно — было! Вот и сейчас я вижу, как слова — нет, аура слов — срываются с моих губ, растекаются по волчьей шерсти, слипшейся от крови, проникают под повязку. И чувствую, как раскалённый штырь в моей груди постепенно остывает, истончается.

Вот только аура моя, хоть и целительная, но не голубая и не золотистая. Она ослепительно-изумрудная. Это — не сэра Майкла цвета.

Неважно. Главное, что волчьи глаза постепенно окрашиваются зеленью, потом синевой.

Шерсть, закурчавившись, редеет, перекинувшись в чуть заметный пушок на теле. Втягиваются когти. Уплощается морда и видоизменяются зубы. Исчезает хвост. Тело трансформируется. И… прав был Аркадий, это не слишком эстетично, но отойти я уже не могу, просто отворачиваюсь и молча растягиваюсь на песке. Я снова выпита досуха.

А кольцо-то? Ваня? — укоризненно напоминает внутренний голос. Дарёное, паладиновское, сожми-ка его покрепче.

Оно помогает. Потому что я нахожу в себе силы повернуться на спину и даже сесть, а тут и девочки в несколько пар рук меня поддерживают, до этого-то, видно, не осмеливались подойти, чтобы не помешать.

— У тебя получилось, — сдавленным голосом говорит Лора. — Вань, какая ты… — Она тянется меня обнять, но вдруг отстраняется. — Как бы мне тебя не повредить, что-то ты как смерть, бледная! Что дальше-то делать, и с ним, и с тобой, скажи? Я такого лечения ещё не видела!

— Его в тенёк, и пусть поспит, а меня тут оставьте, и чтобы никто не мешал. Да, как проснётся — питья ему горячего и сладкого, вроде чая, и поесть.

Я выдаю сборные рекомендации из собственного горького опыта — и почти сразу же отключаюсь. Ухожу в себя, как уходил не так давно сэр Майкл. Только и успеваю почувствовать, что под голову мне подкладывают что-то мягкое.

Это что же мне, второй раз за сегодня заряжаться? Ох, нелёгкая наша паладинская доля…

И всё есть, и солнце сверху, и тишина внутри, и умиротворение от хорошо сделанной работы, но не могу воспарить, как тогда на лугу. Потому что нюх мой безошибочно даёт знать: песок поблизости всё ещё в густо-вишнёвых пятнах, к пролитию которых и я руку приложила.

Эх, Ванька, под солнышком, на душистом сенце, под бочком у прекрасного сэра куда как хорошо да романтично силы восстанавливать, а вот что делать в настоящем бою? Там ведь некогда о высоком рассуждать, нужно друзей с того света вытаскивать, и где ты найдёшь главное для ауры — любовь?

Люби тех, кого спасаешь. А кого только что завалила, просто вычеркни из памяти — они сюда не подарки раздавать пришли, вот и напоролись. А ты думай — о Лоре с Аркадием, о девицах-воительницах прекрасных, полуголых, о лошадицах их, прекрасных, как они сами; солнце это люби, что снова силу в тебя вливает, небо, что куполом раскинулось…

Что-то ещё нужно.

Таймер, Иоанна, строго напоминаю я себе. Полчаса. Эй, внутренний голос, слышишь? Через полчаса постучись!

И теперь-то — воспаряю…

* * *

— Послушай, Ваня, — говорит мне Лора, — а глаза-то не только у Аркаши менялись. У тебя они прямо позеленели, когда его отчитывала.

— Я тоже заметил, — подтверждает Аркадий, покусывая, должно быть, уже десятый пирожок. Девицы-красавицы щедрой рукой выложили на походной скатёрке немудрящие запасы и теперь расселись вокруг на травке и с умилением смотрят, как он ест. Пока я набиралась сил, его отмыли, причесали, прихорошили и не дали умереть с голоду. И меня, кстати, отмыли, потому, что здорово я перепачкалась в Аркашиной крови.

Я всё думаю о другом. Выходит, паладин не только исцеляет, но и берёт на себя чужую боль? А что, отвечаю себе невесело, зато отличная диагностика получается. Сразу чуешь, что и где не в порядке и до конца ли залечено. Вот почему сэр Майкл всегда точно определял, что со мной не так.

Мне становится не по себе.

А через ауру, навешанную на подаренный костюм, он тоже диагностирует? У меня, значит, в голову вступит или в спину, а он издалека определит и подправит? Или аура действует автономно?

Хорошо, что я сейчас не в его дарёном наряде. А то ведь примчался бы сюда, на разборки, мою и Аркадия боль почуяв, и не миновать бы нам тогда его праведного гнева за все наши огрехи.

— Лора, — говорю, — можно тебя попросить кое о чём?

— О чём угодно! — торжественно заявляет она.

— Не рассказывайте ничего ни Васюте, ни сэру. Я что-то явно напортачила. Во-первых, залечила не полностью, вон шрамы остались…

Аркадий великодушно машет рукой.

— Рассосутся при следующей перекидке, мне не привыкать.

— Во-вторых, — продолжаю, — цвет ауры у меня другой был. Не как у сэра Майкла.

— А вот это интересно. Меня ведь Майкл пару раз на ноги ставил, и метода у него такая: он как бы лекаря вовнутрь запускает, чтобы тот сам очаг разыскивал и залечивал…

Вспоминаю голубую медузу, высасывающую боль из моих сломанных позвонков.

— А от тебя свет сплошняком шёл, я чувствовал себя, — продолжает Аркадий, — ну, как фонариком зелёным, и себя изнутри видел при этом. Как лёгкое затягивается, видел, как сгустки кровяные наружу выходят. Ну и что? Просто ты его методы под себя подгоняешь, вот и получается что-то новое. Главное, чтобы работало, так?

Я и не заметила, как мы с ним перешли на «ты». В самом деле, глупо «выкать» тому, с кем одной кровью умылся.

— Да, — спохватываюсь, — а что это вообще за твари? Откуда взялись? Почему прошли вообще? Какие-то границы, кордоны вокруг города есть?

— Барьеры должны быть заговоренные, — сердито отвечает Лора, — и заставы есть. Вот чёрт, предупреждал же Васюта, а я расслабилась, думала — далеко, никто сюда не сунется, да и какую наглость надо иметь, чтобы у дружины под боком к городу просочиться! Неподалёку барьер или просел, или его с той стороны раздолбали. Заводятся у них иногда такие шаманы, что даже Галины постройки взламывают. Я уже послала в Европейский сектор за другим ведуном, пусть прощупает здесь всё по магической части да подправит, ежели надо.

— А кто они такие? Меня ж никто не предупредил, что это — сатиры, представь — увидеть вживую такую страсть!

Лора чешет в затылке.

— Так мы к ним привыкли, мне и в голову не пришло… Да и не думала я, что ляпсус такой получится. Привыкай, что придётся многому на ходу обучаться, времени-то на премудрости особо нет.

Она разворачивается к девицам.

— Все слышали, что Ванесса сказала? Лишнего не болтать, я сама отчёт кому надо сделаю, а вас, ежели кто будет расспрашивать, так о том, что Ваня с нами была — молчать, как рыбы. Просто она скромница, не хочет о своих подвигах говорить. За шмоном ходили? Давайте-давайте, живо, иногда с этих козлоногов что-то полезное падает.

С десяток девиц, на которых указывает Лора, с готовностью подхватываются и убегают. Им, по-видимому, надоело быть привязанным к одному месту, натуры они деятельные, непоседливые, и последнее распоряжение начальницы им куда как по душе. То, что придётся обыскивать остывающие трупы, их не смущает, а вот добыча — это здорово, это интересно, это они заработали.

— Погоди, — удивляюсь я запоздало, — это ж не квест! Какие вещички?

— Да будет тебе, подруга. Скажешь, ты при себе деньжата и оружие таскаешь, только когда в квест выходишь? — У меня нет при себе ни того, ни другого, но я помалкиваю. — У рядовых налётчиков обычно всякое барахло, а вот с того, что с вожаков снимешь, встречаются интересные штучки, особенно если вот такие сунутся, что барьер сумели пробить. Наверняка магическая навеска на чём-то у них была. Да, ты имей в виду, что и твоя доля в трофеях есть, законная. Сама носить не будешь — продашь, денежка тебе не лишняя. И не возражай, — решительно говорит Лора, — ежели б ты их первая не заметила…

— Это же всё Аркадий. Я только кусты странные увидела и его спросила.

— Ежели б ты первую пятёрку не снесла напрочь…

— Это Аркадий, — упрямо повторяю, — его идея.

Она тянется к Аркаше, отнимает у него пирожок и нежно целует в лоб.

— Ежели б не вы с Аркадием, нам бы тяжко пришлось. Отбиться бы отбились, потому как и голыми руками бить приучены…

— И просто голыми, — невинно добавляет её дружок и едва не получает в тот же лоб, но карающая рука вовремя останавливается.

— Молчи, балбес. Отбились бы, но новичков потеряли. А у нас, хоть и новенькие, но все из отборных, и умницы какие, жалко терять!

— И красивые, — мечтательно влезает Аркадий. Подмигивает мне.

— Красивые, — соглашаюсь я. — Особенно когда верхами скачут. Глаз не отвести.

Девицы, раскрасневшись, гордо поглядывают друг на друга, и, кажется, тоже перемигиваются. Я мысленно сочувствую Аркадию — не миновать ему выволочки, чуть окрепнет! Но Лора удивительно благодушно воспринимает похвалы своему молодняку. Очевидно, в этот момент Наставница берёт верх над женщиной.

Меня вдруг тоже пробивает на еду. Я нерешительно тянусь за яблоком. И со всех сторон меня начинают активно потчевать. Аркадий вдруг становится чрезвычайно сосредоточен, и глаз не спускает с моей руки. Он тянется через скатёрку, отбирает яблоко и рассматривает мою ладонь. А она у меня, между прочим, вся в свежих шрамах: это я, когда стрелы хватала, опереньями порезалась. Пока Аркашу заживляла, и у меня всё затянулось, что он так волнуется?

— Ага, — говорит он как-то растеряно. — Ванесса, а ты ж меня трогала, да? Когда раны зажимала, я же помню? Порезы ещё открыты были?

— Ну, — туплю я. Он поднимает глаза.

— Кровь-то у нас смешалась. И что теперь будет?

— Балда, — в сердцах говорит Лора. — Жениться ты на ней не сможешь, это уже однозначно. Кровники вы теперь, брат с сестричкой: вот, блин, угораздило вас… Ванечка, это ж теперь ты мне почти родственница!

— Не в этом дело, — отмахивается друид. — То есть, это тоже важно… Ло, ты же знаешь, чтобы инициировать ученика, я его кусаю.

— Это как Нору, что ли? — вспоминаю я. — И рану зализываешь?

— Мы смешиваем кровь, — с нажимом говорит он. — Для передачи способностей.

Наступает пауза.

— Забудь, — неуверенно говорит Лора. — Просто не приживётся. Третий дар с двумя предыдущими несовместим, ты же знаешь.

— Так-то оно так. Хорошо бы, чтоб иммунитеты остались, антител у меня много. А приживётся или не приживётся — это как знать, ты же видишь, она у нас не такая, как все: у неё всё наперекосяк, нетрадиционно.

— Антитела должны прижиться, — говорю растеряно, — они же к наставничеству отношения не имеют. Ой, не хочу я оборачиваться, это так страшно, прости, Аркаша. И, наверное, жутко больно.

— Нет, только если что лишнее отрастает, — успокаивает он, — хвост, например, плавники, жабры. Или если из змеи перекидываешься — а нужно руки-ноги наращивать. Это жесть, как нынешние новенькие говорят. Жесть, — задумчиво повторяет он. — К боли можно привыкнуть, Ваня. Оно того стоит.

Оно того стоит, думаю, и смотрю на него с нежностью. Вот если скажут мне: Ванька, а сможешь ещё раз перетерпеть всё, что сейчас случилось, лишь бы его снова живым и здоровым увидеть? Лишь бы Лора не ревела над ним, бездыханным? Отвечу: смогу.

Придётся привыкать.

Он подсаживается ближе:

— А вот скажи… Была бы возможность… Ну, гипотетически, если бы дар прижился. В кого бы ты всё-таки хотела перекинуться? Есть же у тебя любимый зверь?

— В симурана, — отвечаю, не задумываясь. Он озадаченно хмурится. — Это такой крылатый пёс-хранитель, в моём случае — псица, конечно. Представляешь?

— Мифический персонаж? Или здесь такого успела увидеть?

Я задумываюсь.

— Миф… Не привыкла я к такому слову. Легенда есть о том, как один верный пёс, узнав, что хозяевам грозит беда, решил добраться до богов и попросить у них защиты. И так страстно этого захотел, что добрался. Богов так тронула его преданность, что они наградили пса и его потомство крыльями. Это, конечно, только самый краешек сказаний о симуране, кто-то называет его воплощением Огнебога Симаргла, кто-то — стражем Правды, у кого-то это волк, но мне больше нравится собака, она к людям ближе. Эх, рисовать я не умею, столько хороших рисунков видела…

Оборотник качает головой.

— С трудом представляю. Рисунки было бы неплохо посмотреть, сам-то я только по образцу меняться могу. Но совместить в одном теле разные природы, птицу и животное? Крылья — это всё-таки перья, как их отрастить на млекопитающем?

— Почему обязательно перья? — подумав, отвечаю. Можно и кожистые, как у летучей мыши. Пуши-и-истые такие, чтоб детёнышей греть. И костяк сделать облегчённый, чтоб косточки полые, как у птичек. Это-то можно совместить? И, кстати, у наших майя был Кетцалькоатль, крылатый змей, в нём ведь тоже две природы совместились — рептилия и птица. А мифы на пустом месте не возникают, наверняка водились в старые времена подобные твари. Как у нас — трёхголовые Змеи-Горынычи…

Через каких-то полчаса обсуждений нас прерывает поисковая группа: тащит и вываливает перед нами кучу всяческого добра. Отдельно несут меч, пожалуй, великоватый для низкорослых сатиров. Но тут я вспоминаю, что среди нападавших был один достаточно высокий, его я первым срезала, эта вещица наверняка его.

Пока девицы идентифицируют, сортируют и перетаскивают из кучки в кучку трофеи, Лора рассматривает меч. Вынимает из простых ножен, и мы видим широкое, до зеркального блеска отполированное голубоватое лезвие, слегка суживающееся к концу; солнечные блики словно вязнут в нём, заставляя сиять ещё ярче. Синий ограненный ромбом камень вделан в гарду. Рукоять достаточно широкая, в расчёте на лапу какого-нибудь варвара…

— А ведь какому-нибудь Васюте точно по руке. Не хочешь подарить? — предлагает Лора. Я даже шарахаюсь.

— Ты как себе это представляешь? Да он сразу перестанет меня лапушкой называть и начнёт по углам прятаться. Давай его Аркаше подарим. Смотри, и камень ему прямо под цвет глаз, очень миленький.

— Миленький, — передразнивает Аркаша, — что бы вы, женщины, в мечах понимали. Дайте-ка сюда.

Он рассматривает клинок, любуясь.

— Ты ж посмотри, откуда у этих вонючек такой раритет? Вряд ли в бою взяли: или выкрали, или могильник разрыли. Внешне прост, но навешано на него много, его бы экспертам отнести. Ло, а правда, давай подарим его мне, — и голос друида переходит в интимное мурлыканье, — я ведь тоже старался, а?

— Ах, дурачок, — шепчет Лора в ответ. И, посерьёзнев, хлопает его по расшалившейся ручке. — Не выйдет, приятель. Ване больший бонус полагается, у неё этот бой первый. Зря ты в молчанку хочешь уйти, Ванюша, — говорит она даже с осуждением, — Наставники о таких моментах должны знать. Твои успехи — их успехи. Я за своих учеников так радуюсь, когда они мне свои подвиги расписывают… ну, твоё дело. — Она суровеет. — Значит, так, Ванесса, меч этот — твой. Он тобою честно заработан: и воинским делом, и лечебным, а отказываться от добычи не по правилам. Не хочешь сама владеть — продавай, деньги в дороге всегда пригодятся.

От этого напоминания я невольно грустнею. Лора кивает.

— Да ладно, подруга, не печалься. Мне и самой жалко, что ты уйдёшь, но раз решила — нечего плакаться. А покупателя на меч я тебе сыщу. Правильно Аркаша говорит: надо, чтобы знатоки оценили. Думаю, монет на двести он потянет.

— На сколько? — недоверчиво спрашиваю. Помнится, Васюта оценивал обычный меч монет в двадцать, неужели мой трофей настолько хорош?

— Двести, не меньше. Камушек, смотри, явно не простой, магией накачан, и металл подозрительно чистых, железо метеоритное, не иначе, да и ковка…

— Четыреста пятьдесят — пятьсот, — перебивает Аркадий. — Он, похоже, из набора. К специалистам я его сам снесу, только уж извините, и куплю сам. Ты не против, Ваня?

— Аркадий, — говорю жалобно, — да я тебе его так отдаю, пользуйся! Мне-то он на что?

Он гордо вскидывает брови.

— Я сказал — куплю!

Лора пихает меня в бок.

— Даже не противься, а то поднимет цену. Думаешь, ежели оборотник, то карман пустой? Да он на своей работе огребает больше моего! Собирает он эти мечи, — добавляет она, — у него уже такая коллекция, что развешивать негде, стен в доме не хватает. Ещё и похвастает перед друзьями, за сколько эту железку у тебя выкупил, ему, чем дороже, тем престижнее. Ты ж знаешь, коллекционеры — они на всю голову поеханы.

И тут я вспоминаю ещё кое-что.

— Хорошо, — говорю. — Мне, собственно, всё равно, кто его купит, хотя, если Аркаша — будет приятно. А вот просьба у меня к вам большая, ребята: поможете мне в квест собраться?

Аркадий отрывается от своей новой игрушки. У Лоры вытягивается лицо.

— А как же Васюта? — с запинкой говорит она. — И сэр? Полагается, вообще-то, Наставникам своих-то собирать; случилось что?

— Васюта… — я прокашливаюсь, — сообщил, что уезжает в эти свои дозоры, надолго. Я так понимаю, что ему сейчас не до моих сборов, — добавляю с невольной горечью, — да оно и понятно. Его дело ратное, важное, и с моим не сравнится. Но вы-то здесь, могу я на вас рассчитывать? У вас опыт, вы же учеников снаряжали, отправляли…

— Ваня, здесь что-то не так, — говорит Лора серьёзно. — Не подумай, я не отнекиваюсь, снарядим тебя чин по чину. Но только не нравится мне этот отъезд. Ну, кликнул воевода добровольцев, он и к нам клинья подбивал, и мы, конечно, тоже пойдём, чтобы форму не терять, но пока что не война, прорывы — явление рядовое. Но ученицу свою в квест не проводить? Не похоже на Васюту. Может, подстраховывается он, говоря, что надолго едет? У тебя сегодня который день?

— Шестой.

— Минуту, — вмешивается Аркадий, — день — это по календарю, а сутки какие? Ты сюда когда попала — днём, утром, вечером? До полуночи или после?

Сперва сбиваюсь от такого вопроса, а потом до меня доходит: сутки! Надо, как командировочные, считать ночи, а не даты!

— Тогда получается, — прикидываю, — пятые сутки, а шестые начнутся часов в восемь вечера. Я точно не знаю, это навскидку.

Аркадий удовлетворённо кивает.

— Видишь, какая разница! Ты в уме держи, может пригодиться. Так вот: за четыре дня, да на его-то Чёрте рубеж локации можно несколько раз прочесать. Да у воеводы в дружине парни не хилее Васюты, и не один десяток, так что твой герой там погоды не сделает. Что-то он темнит, твой герой.

Оборотник раздражён. Лора успокаивающе гладит его по плечу.

— Давай не будем встревать, Аркаша. Может, он Ване сам всё и объяснит. Васюта ничего зря не делает. Не кипятись…

Он сердито хмурится. Подтягивает на своём запястье манжет.

— Смотри сюда, — говорит мне.

И я вижу странно знакомую татуировку: ящерку. Только у Галы она малахитово-зелёная, плоская, а здесь выпуклая, словно живая, и каждая чешуйка топорщится, словно крошечный сапфирчик. Оборотник щёлкает пальцами — и ящерка перебегает на тыльную сторону ладони. Легко скользит между пальцами, взбирается по рукаву, замирает на щеке, и замирает экзотической татуировкой.

— Ты Галин ученик? — поражённо спрашиваю я.

Друид дёргает щекой, ящерка виновато моргает и скользит по шее на грудь, под рубашку. Где уж она там обосновывается, не знаю, но только на запястье больше не появляется.

— У меня был другой учитель, Ваня. Ящерка — это знак отличия, им не каждого жалуют, только при хорошем развитии Дара. У меня есть иногда неплохие предвиденья, Ваня, вот я и говорю тебе: здесь что-то не так. Потолкуй с Васютой, если ещё появится, но не в лоб его спрашивай, иначе замкнётся и вообще ничего не скажет, найди обходные пути. Что он от тебя скрывает? Почему не хочет сам тебя собирать? И мне кажется…

— Аркаша! — предостерегающе говорит Лора и, похоже, намеревается заткнуть ему рот.

— Помолчи, Ло. Может статься, мы убережём её от многих неприятностей. Что-то он задумал. Прости, Ваня. Ничего не могу с собой поделать, если что вижу — оно во мне не удерживается.

Я молчу. Лора смотрит виновато. Прости, мол, его дурака, что на уме, то и на языке.

Я верю тебе, Аркашенька. Потому что с момента последнего разговора с Васютой поселилась у меня в душе непонятная тревога.

Что-то идёт не так. Не по сценарию. Или впрямь я такая непутёвая, что всё у меня наперекосяк?

Глава 10

Как же у меня всё болит! Копчик, попа, ноги, снова копчик… И чем ближе к Васютиному дому, тем сильнее. Так и кажется, что всё нижеспиние — один громадный сплошной синяк. Хорошо, я в песок тюкалась, не в землю и не в мостовую, а то одними синяками и ушибами не обошлось бы. Что же я такая неуклюжая? Может, у меня центр тяжести неправильно расположен?

Вдобавок ко всему, чтобы Веснушке не делать лишний крюк, Лора оставляет её на конюшне, а меня снова подсаживает на Снежинку, к себе за спину. Мол, ты у нас хоть и героическая подруга, а практику ещё никто не отменял, не ленись. Знаю, что общаться нам осталось недолго, потому терплю.

Когда мы подъезжаем к Васютиному дому, на небосклоне моргает первая звезда.

— Бывай! — салютует Лора и, поставив на дыбы белую лошадку, красиво разворачивается и уносится галопом, как будто не было позади утомительного дня. Аркадий покинул нас ещё раньше — остался на лугу, объяснив, что второй раз за короткое время степняки сюда не сунутся, а он пока найдёт подходящий объект для перекидывания, чтобы отдохнуть и пополнить силы. Луна, ночное небо, чужая ипостась — вот всё, что нужно оборотнику для окончательной реабилитации.

В трактире непривычно тихо. С отъездом Васюты словно лампочку выкрутили: пустынно, нет жилого духа, по углам таится мрак и даже половицы перестают сиять, лишь белёсо отсвечивают. Янек встречает меня угрюмо; убедившись, что вернулась в целости и сохранности, скрывается у себя наверху. Впервые за неделю я остаюсь совершенно одна. И не знаю, куда себя деть.

Пытаюсь прилечь, отдохнуть, но минут через десять ловлю себя на том, что бездумно таращусь в потолок, а сна — ни в одном глазу, только сердце колотится. Такое случается при больших нагрузках, думаешь: вот сейчас упаду в подушку — и усну без задних ног; но вместо того ворочаешься, ворочаешься и встаёшь, измаявшись.

Вот и я встаю и отправляюсь бродить по дому. Ставни в пустом зале закрыты, я приношу из кухни свечу и подсаживаюсь к столу, где недавно мы сидели с амазонкой и друидом. Гитара сиротливо прислонена к стене. Беру на ней для пробы несколько аккордов, но свежие шрамы на ладони пощипывают, и я отставляю инструмент. Замираю. Слышу собственное дыхание, слышу, как тикают часы в кухне, как заводит в углу свою песню сверчок, и далеко на соседних улицах перебрёхиваются псы. Тоска и скука. Что ж он не едет?

Долгие здесь дни, но этот вечер вообще бесконечен.

Кажется, я задремала. Вздрогнув от какого-то громкого звука, открываю глаза: это Ян спускается из мансарды. Наверное, хлопнул дверью, вот я и проснулась. Минус тебе, хозяйка: время позднее, а единственный в доме мужик не накормлен. Да и Васюта ведь, если приедет, с дороги наверняка будет голодный. Подхватываюсь лётом на кухню, на скорую руку собираю ужин. Зову Яна.

…Я им просто любуюсь. И не только потому, что похож на своего дядьку. А сходство несомненное: в повороте головы, в манере скептически приподнимать бровь, и даже пальцы у него такой же формы, со слегка сплюснутыми кончиками, видать, это у них фамильное. Он, несмотря на возраст, цельный, упёртый, литой. Будущий воин. А ведь не просто так я ему Ратиборца нашила, думаю. Придёт время — парень ещё всем покажет.

Когда я разливаю чай, он подвигает ко мне ближе плошку с засахаренным миндалём, до которого я большая охотница. Берёт орешек, дабы показать, что себя не обделил, остальное — мне. А я колю для него сахар. Мне нравится смотреть на Яна, ему — на меня. Его смешит, как я пыхчу с щипчиками над большим куском, кое-как стёсывая крохи. Такой твердокаменный сахар — не рафинад, не пилёный, не крупнокусковой, а прессованный в настоящую сахарную голову — я пробовала только в детстве, у бабушки, и у неё же впервые увидела такие вот щипцы для колки. Зажав в зубах небольшой сколок, можно выпить не одну чашку.

— Ян, — отставляю пустую кружку. — Вот засада, я до сих пор не знаю… а как вообще-то город называется? Не Тристрам, случайно?

— Тардисбург, — отвечает Ян и наливает мне вторую кружку. — Вот уж не знаю, что это означает, но некоторые из попаданцев сильно изумляются. Что, у вас такой тоже есть?

Я невольно фыркаю, едва не обжёгшись.

— Нет, города такого нет, а вот есть одна умная полицейская будка, она же по совместительству — машина времени и космический корабль, Тардис… или это просто совпадение? Вообще-то, получается чудно: Гала говорит, что Мир срисован с компьютерной игрушки, значит, вроде, совсем молодой, а сэр Майкл утверждает, что только этому самому Тардисбургу около трёхсот лет, а значит, и название у него должно быть старинное. А в нашем мире имя Тардис прозвучало впервые лет тридцать назад, не раньше. Как-то это не вяжется меж собой. Кто прав?

— А что тут думать? — отвечает Ян. — Я ваших заморочек с именами и будками не знаю, но вот что скажу: Гала твоя — пришлая, а сэр местный, коренной, ему и лучше знать, как всё устроено. Чудная ты, Ваня. Тебе думать о своём мире надо, а не о чужом.

— Понимаю. — Со вздохом тянусь за новым орешком. — Да видишь, какая незадача, не идёт всё это у меня из головы. Почему одна говорит одно, другой — другое? Вроде бы, если они хорошие знакомые, друг о друге многое знают… Могли бы договориться, как Наставники, чтобы новичкам информацию по единому образцу выдавать. А, видишь, не договорились. Почему? И странностей здесь много. Будь этот мир действительно скопирован с Дьяблы, меня бы тут совсем другие люди встретили и направили бы по определённому маршруту. Хотя, может, поначалу так и было, да надоело местному устроителю, за столько лет-то… Но не водилось в той игре, что я знаю, велоцерапторов, и ведуний, и северных варваров, а уж тем более — их дружин. Давно хочу спросить: как вы вообще здесь оказались? Ведь видно же — не отсюда вы, и не только этот дом, а весь ваш квартал словно из другого мира перенесён. Ничего, что я так, а то, может, тебе говорить об этом не хочется?

— Перенесён, — помедлив, кивает Янек. — Считай, пятнадцать лет назад. Половину селения Мир сюда перетащил. Васюта рассказывал, будто кто кусок вырезал, как из пирога, да в этот город и воткнул, как есть: с домами с людьми, со скотиной. Тут сперва пустырь был, на этом-то месте… И сразу попёрли из степи всякие твари невиданные. Ну, мужики-то у нас не промах, всем миром отбились. А после с местными поговорили, с ведунами, от них и узнали о квестах. О том, что Миру надоело по одному к себе выдёргивать, вот и решил он посмотреть, что будет, если разных людей собрать: выживут или друг друга поубивают.

— Да уж, затейник, — зло говорю я. — Умеет он развлекаться. А дальше?

— Сперва, конечно, народ не поверил. Тогда и первую дружину собрали, да против кого обороняться? Пожили, присмотрелись — вроде поутихло вокруг. Решили: раз уйти некуда, надо обживаться. А кто-то и на Сороковник согласился. Многие прошли.

— Вернулись? — тихо спрашиваю.

— Должно, вернулись. Бают люди: перед каждым, что Финал прошёл, свой портал открывался, и было сквозь него видать наш мир, село, откуда нас сдёрнули, да только портал недолго висел и пропускал лишь одного, а потом пропадал.

— Вот оно что… Постой, а в дружине-то, я заметила, и ветеранов много, и все — крепкие, сильные, неужто они своих Сороковников не сумели пройти?

— Сказал же — не все поверили. — Ян задумчиво чешет переносицу. — А были и те, кто прошли и вернулись, не захотели своих бросать. Из них и пошли первые наши Наставники.

— И Васюта?

Ян словно налетает на какое-то препятствие. Замыкается. Отводит глаза.

— Он… совсем по-другому Наставником стал. Только ты про это не спрашивай: не велит он никому говорить.

Снова какие-то тайны. Ну, спрошу про другое.

— А твои родители? Что с ними случилось? Неужели кроме Васюты нет больше никого из родни?

— Отец в нашем мире остался. В отъезде в то время был, как нас сюда утянуло. А мать, — Ян судорожно вздыхает. — На седьмом месяце она была, когда сюда попала. Умерла, меня рожая.

Я даже голову пригибаю. И кто меня вечно за язык тянет?

— Прости.

— Ладно, — сухо отвечает Ян. — Всё равно выпытала бы когда-нито. А что с рукой-то? — меняет он тему.

Оказывается, я уже не в первый раз потираю больную ладонь, чтобы унять зуд. Рубцы воспалились и свербят.

— На стрельбищах порезалась. Видно, занесла что-то. Чем бы обработать?

— Настойкой прижгу, — встаёт Янек, — только уж не прыгай тут до потолка.

Он лезет в шкаф за бутылкой и чистой тряпицей. Правда, настойкой не сразу на ладонь плещет, чего я втайне опасаюсь, а смачивает кусок полотна и осторожно прикладывает. Конечно, щиплет, но по сравнению с тем, что я сегодня умудрилась перенести… Задерживает мою руку в своей. Хмурится.

— Ты Васюту правда любишь? — вдруг спрашивает. И у меня моментально наворачиваются слёзы.

— Кто ж о таких вещах спрашивает? — шмыгнув носом, отвечаю. — Пойду на крылечко посижу, там прохладней.

Он выходит за мной.

— Нет, ты ответь, — говорит упрямо. — Мне важно.

— Люблю. Понял? Вот где он, спрашивается, пропадает? Обещался к вечеру быть, а до сих пор нет. Ты не ревнуй, Ян, не отберу его у тебя. Я… — вспоминаю, как он отозвался о Гале. — Я пришлая, а ты — свой, так кто ему роднее?

Он молча уходит. Обиделся?

Сижу, в расстройстве смотрю на звёзды. Луна, негодница, опять расстаралась и, кажется, смеётся, как вчера, когда мы с Васютой… Да что же я всё время про него вспоминаю? Но тут шрамы на ладони взрываются болью, и мысли мои резко перебегают в другую сторону.

А что, если это не инфекция, а кровь оборотня приживается, или, наоборот, отторгается? Нет, одёргиваю себя. Чтобы через царапину, пусть даже глубокую, прошла чужая кровь, да ещё через плотную повязку, да ещё пробила бы естественную защиту этих, как их… лейкоцитов, фагоцитов… Вероятность нулевая. Есть же у меня собственный иммунитет, в конце концов! Да и Лора сказала: не приживётся третий Дар.

Я устала и, наконец, хочу спать. Настолько, что сил нет сдвинуться с места. Прислоняюсь к балясинам с честным намерением посидеть ещё только минуточку, а потом подняться и уйти к себе, на миг прикрываю глаза…

… а когда просыпаюсь — дрожу от ночного холода. Большая круглая тарелка в небе сияет совсем уж нестерпимо. Кажется, этот свет можно горстями собирать, ломтями резать, в щебень дробить — такой он становится плотный, материальный… Я невольно вдыхаю его полной грудью. Впитываю каждой клеточкой. Зажмуриваюсь при очередном вдохе.

Открываю глаза. Свет как свет, обычный. А у тебя, матушка, глюки какие-то, даже в глазах малость двоится. И плывёт. Как будто ты Васютину настоечку не наружно применила, а вовнутрь, грамм этак триста, не менее.

Ванька, ты кажется малость… того, перебрала, говорит задумчиво внутренний голос. Тебе нужно срочно лишнее куда-то сбросить. Только не в паладиновское кольцо, оно на солнце завязано, найди ещё что-то.

Встаю, охнув от боли в копчике, хватаюсь за поясницу. Даже ноги занемели. Сколько же я здесь прокуковала, под лунным светом? Точно, перебрала. Ведь только утром решила, что без присмотра сэра Майкла с луной баловать не буду!

И в лечении у меня прокол… Какая-то непутёвая из меня Ученица. Непослушная. Недистцип… вот чёрт, даже мысленно не выговорю: не-дис-цип-ли-ни-ро-ван-на-я. Счас я в этом лунном хмелю не только мысли растеряю, но и дверь на кухню не найду. Надо сосредоточиться…

Дверь я всё-таки нахожу, и, открыв её на ощупь, долго осматриваю кухню, вспоминая, зачем пришла. В серебристом свете луны поблёскивает стайка ножей, воткнутых в специальную стойку. Не они ли мне нужны? На ножи часто делают заговоры, волшбу перекидывают, болезни насылают. Это значит…

Ванька, возьми себя в руки и думай. И не порежься. Себя в руки бери, за нож пока не хватайся, кому говорю!

Это значит, что нож может быть таким же аккумулятором магической энергии как и кольцо. Вот. Молодец. Сообразила. Теперь выбирай. Который тебя устроит из этих нескольких?

Рука моя зависает над стойкой. Возьму самый маленький, чтобы Ян не хватился. Мы с ним обычно орудуем средними, а этот, фитюлечка, больше для коллекции, чтобы линейку размеров выдержать. Теперь вопрос: что мне с ним делать?

Он целиком помещается меж зажатых ладоней. Призываю на помощь своё богатое воображение и представляю, как лунная энергия, что во мне накопилась, разреживается, словно газ, остаётся небольшая дымка, для поддержания энергетики, а прочее уплотняется, стекает в ладони… ещё больше уплотняется, липнет к лезвию, жадно им впитывается…

Будет мне резерв на чёрный день, говорю, окончательно протрезвев. Ножичек заметно потяжелел и больше не отражает, а, налившись синевой, тянет на себя лунный свет прямо с улицы: я вижу ползущие от окна призрачно-дымчатые паутинки.

Украдкой, хотя прятаться не от кого, втыкаю его в дверной косяк, повыше, за притолоку, пусть дом охраняет от недобрых людей. Не обратно же его в стойку, лично я им картошку чистить не собираюсь!

Ну, вроде всё. Набедокурила, но следы за собой замела и пойду, наконец, спать нормально, в постель. А ждать Васюту больше не могу. Пусть этот медведь возвращается, когда хочет и к кому хочет.

И не успеваю так подумать, как слышу топот копыт во дворе. Ноги сами несут меня вон из дому. Васюта едва успевает спешиться, как я налетаю на него, чуть ли не подпрыгивая, висну на шее. Он подхватывает меня, прижимает, едва не царапая о металлический кругляш, что на перекрестье перевязи, осторожно отпускает. Пахнет от него степью, железом, ещё не остывшим… блин, конём пахнет…

— Ждала, лапушка, — целует меня в макушку. — Погоди, Чёрта устрою, весь твой буду. Погоди.

Я, как собачон, следую за ним по пятам, пока он привязывает своего зверя, ослабляет подпругу, что-то там ему даёт… Чувствую, что начинаю ревновать даже к Чёрту! Спохватываюсь: голодный, поди? Он отмахивается.

— Ничего не нужно, голубка. С тобой приехал побыть немного. Уж скоро назад…

Сгребает меня в охапку — догадался, наконец — и несёт в дом.

— Назад? Скоро?

— Не думай, — отвечает. — Хоть час, да наш. Уж мы не упустим. Дай только пыль дорожную смыть, не могу ж я к тебе прямо с седла.

Он отстёгивает с перевязи меч — раз в пять тяжелее того, что сегодня выторговал у меня Аркадий. Стаскивает перевязь. Кольчуга на нём лёгкая с коротким рукавом, под кольчугой плотная вязаная безрукавка да рубаха. На запястьях — широченные нарукавники, он их как-то ловко отщёлкивает, те распадаются на половины, скрепленные незаметными снаружи петлями. Вот и вся броня. И справляемся мы с ней быстро.

— Попить что найдётся? — спрашивает, и я бегу за холодным морсом. У меня ж всё есть!

Когда, небрежно обмотавшись полотенцем, он выходит из ванной, меня кидает в жар. Подаю ему большую кружку, едва ли не литровую, он выпивает одним махом и, не глядя, отставляет куда-то за спину. Целует меня уже на полпути в горенку.

С мокрых волос и с бороды срываются капли мне на грудь, на живот. В ласках его и жар, и горечь. В последний раз мы любим друг друга, я это знаю…

Я провожу пальцами по чеканному лицу. Высокий лоб с двумя чуть намеченными морщинками, густые рыжеватые брови, красивый нос, твёрдые губы, может, чересчур полноватые и чувственные для мужчины; ямочка прячется под бородой. Запоминаю глаза тёмно-карие, почти вишнёвые, с лукавыми искорками. Он смешно морщится, ему щекотно.

— Васенька, — шепчу, — какой же ты у меня красивый. Не любила бы, — влюбилась прямо сейчас до помрачения. Где ж я раньше-то была? Что ж мы с тобой столько ночей потеряли?

— Молчи, — он закрывает мне рот поцелуем.

Свеча на столе потрескивает фитилём, выгорая.

Он гладит мне спину, руки его скользят ниже. Слегка обжимают больное место, и я, не сдержавшись, ойкаю.

— Это что ещё такое? — по голосу можно понять, что хмурится. Быстро разворачивает меня к себе спиной, обжигает взглядом все мои ушибы. — Чем это вы с Лориными девицами занимались?

И после моих робких объяснений только головой качает.

— Вишь, какая ты у меня нежная да деликатная. У них-то самих шкуры дубовые, а на тебе сразу всё пропечатывается. Погоди-ка.

Уходит, вскоре возвращается с небольшой баночкой в руках.

— Дай-ка намажу, — и начинает обрабатывать мои «раны». Мне и больно, и приятны его касания. — Просил же, осторожнее с этими девахами. Они, ежели в силе, сдержаться не могут… Прямо как я, — с неловкостью добавляет и, видимо, торопится сменить тему. — А как на реке было, спокойно? Степняки, слышал, где-то прорвались.

— Ну, — я мучительно соображаю: и врать не хочется, и всего не скажешь, чтоб не сердился, чего доброго, запретит Лоре меня приглашать. — Ну, прорвались несколько, так девчонки отбились в лёгкую. Дротиками закидали.

Его реакция неожиданно жёсткая:

— Пару дней дома посиди. Не хватало ещё, чтобы случайно подстрелили.

— Эй, — я удивлённо поднимаю голову: что это он распоряжается? — Ты же сам… — Хочу сказать: Ты же сам меня стрелять учил, неужто не отобьюсь? И нарываюсь на очередной поцелуй.

— И возражать не моги, — шепчет он, прервавшись. — На кухне сковородкам приказывай, а тут, в спальне, я главный. Уж смирись, лапушка, хоть на сегодня, хоть на сейчас.

Ох, умеет он уговаривать. А кто не смирился бы? Командуй, милый, я немного потерплю.

— Хоть бы ты ребёночка от меня понесла, — говорит он с тоской. — Хоть бы память тебе оставить…

Теперь уже я прерываю:

— Молчи!

Не будет никого, Вася. Но я тебя и так не забуду.

Ни о чём не спрошу. Пусть Аркадий твердит, что хочет, пусть голос мой внутренний робко вякает о каких-то там предчувствиях… Разгорается за окошком седьмой день, и чтобы пересчитать оставшиеся до отъезда, хватит пальцев на руке. Делай что должно, и будь что будет.

Главное — не уснуть. Проводить его хочу.

* * *

Я просыпаюсь одна и чуть не подвываю от досады. Да что же это такое! Почему меня смаривает в самых неподходящих местах и в самые ненужные моменты! Постель рядом со мной давно остыла. И браслет с моей руки снят, лежит рядом.

Машинально цепляю его на запястье, защёлкиваю. Привыкла я к нему. Подавив вздох, прислушиваюсь. Уехал? Или ещё здесь? Меча и одежды не видать.

Накинув рубаху, босиком выскакиваю во двор. Там пусто и тихо. Чего-то не хватает.

Будка Хорса пуста. Цепь не сорвана: она снята, свёрнута аккуратными кольцами и закреплена к боковой стенке.

Да, уехал. Хоть бы разбудил… Не хотел затягивать прощанье? Боялся, на шее повисну, реветь начну? И верно, у меня в последнее время глаза всё на мокром месте. А зачем он Хорса с собой взял, боевого пса, там опасно, куда он едет?

Ох, что я говорю? В безопасном месте ему делать нечего…

Возвращаюсь в дом; роса холодит пятки. Что ж, знала, что так будет. Не реви, Ванька, сохраняй лицо. Одну страничку своей жизни закрыла, оставь от неё только хорошее.

В окно мне видно, как Ян вытаскивает для занятий щит-мишень. Правильно, война войной, а тренировки по расписанию. Я же займусь завтраком. У меня свой фронт работ, пусть даже для одного-единственного едока.

Оставшиеся дни придётся загружать себя полной мерой, брать пример с Яна. Стрелять буду с Лорой, глядишь, ещё чему научусь. Сэр Майкл что-то говорил о прыжках через препятствия: тоже неплохо, чтобы отвлечься. Да ещё Аркадий расплатится за меч, и будет у меня своя личная денежка. Соберусь в дорогу как-нибудь, не маленькая.

Постойте-ка, а ведь сэр Майкл теперь мой единственный Наставник, значит, он и должен меня провожать? Вспоминаю лучистые серо-голубые глаза, ласковую улыбку, и на душе теплеет. Не пропаду я, с ним-то и с ребятами точно не пропаду.

И в который раз задумываюсь. Выходит, что за неполную неделю у меня здесь завелось больше друзей, чем в собственном мире?

А может, я, наконец, перестала замыкаться в себе? И те мои приятели-подруги, которых я считаю просто хорошими знакомыми — случись что, точно так же встанут рядом, помогут, сумеют отвести беду… А я? Я — встану? Или настолько привыкла получать, что не догадаюсь и отдать, когда придёт время?

Накрываю на стол. Янек ковыряется в тарелке нехотя, видно, что подавлен.

— Ян, — пытаюсь я его подбодрить, — перестань. Не первый раз он на войну уходит. Да и не война это — так, заставы охранять, и не один он там. Вернётся, куда он денется?

Ян поднимает голову, что-то собирается сказать. Передумав, тянется за чаем. Вспоминаю кое-что, говорю задумчиво:

— А ведь с ним ещё долго ничего плохого не случится. Я сама ему на рубаху Валькирию поставила, а в ней силы всех воинских оберегов сплетаются. Поверь, она дорогого стоит.

И снова, как когда-то, мы вместе собираем со стола, молча моем посуду, смотрим на улицу. У каждого из нас свои думы, невесёлые.

Переодеваюсь в ожидании сэра Майкла, опять прилипаю к окну. Жду. Но вместо Паладина во двор въезжает воевода. Без дружины, без Васюты. И то, что он один, почему-то пугает меня больше всего.

На негнущихся ногах выхожу.

— Здрава буди, Обережница, — говорит он, спешиваясь. Он в тяжёлом панцире, плащ не алый, а попроще, серый, дорожный. Ипатий снимает шлем. Взгляд тяжёлый, ничего хорошего не предвещающий. Ох, не так он на меня смотрел в нашу первую встречу!

В мыслях у меня одно: Васюта… Ранен? Убит?

— Жив? — только и спрашиваю.

Вслед за мной на крыльцо выскакивает Ян.

— Да жив, — с какой-то досадой отвечает воевода. Неспешно оглаживает коня, медлит с дальнейшим. Что же такое он не решается сказать?

— Давай, Ипатий, — тороплю, хоть внутри всё сжимается. — Говори всё сразу.

Он досадливо хлопает рукавицами о ладонь. И выдаёт то, чего я никак не ожидаю услышать.

— Сороковник он пошёл за тебя выполнять. — Смотрит мне прямо в глаза. — Прости, обережница, что такие вести приношу.

Сперва до меня не доходит. Я даже головой трясу.

— Подожди. Повтори. Я не поняла.

— Сороковник твой он на себя берёт, — с расстановкой говорит воевода. — Решил, как твой мужчина и защитник. Нельзя тебе рисковать, шансов у тебя мало — пройти. А он — воин, справится.

— Решил, значит, — я в растерянности опускаюсь прямо на ступеньки. Ян кладёт руки мне на плечи, то ли защищая, то ли поддерживая. — И ты так думаешь, воевода? Что мне не пройти?

Он отводит глаза.

— Баба ты. Можешь испугаться, подставиться. Квесты, может, и осилишь, а Финал не пройдёшь.

В груди у меня ворочается какой-то тяжкий клуб, мешает вдохнуть.

— А что же тогда все вокруг, — говорю спокойно и незло, — всё это время пытались меня уверить, что я такая сильная? Васюта, сэр, Лора с Аркадием. И кто из них мне врёт, они или ты?

Молчит. Собственно, понимаю, что он ни при чём, всего лишь передаёт, что велено. Васютой велено. От этого тяжело вдвойне. Словно…

…Словно меня опять бросили. Как когда-то.

— Сюда зачем приехал? Всё сказал? Уходи.

— Не всё. Слово от тебя нужно отказное, что согласна ты Сороковник Васюте передать. Тут договоров на бумаге не пишут, сказать достаточно. Дважды, чтобы разных толкований не было.

Ян судорожно стискивает мне плечи. Осторожно пожимаю ему пальцы. Встаю.

Значит, как я решу, так и будет. Вот и ладно. А то повадились все за меня решать; ишь, раскомандовались. И пусть не думают, что я сейчас в истерике начну биться.

— Ну, так слушай, воевода. Я свой Сороковник никому не уступаю. — За спиной порывисто выдыхает Ян. — И давай для ясности повторю, дважды, как полагается: я свой Сороковник пройду сама, полностью, до конца, до точки! И никаких разночтений тут быть не может, так и передай Васюте.

Дорого мне даётся это спокойствие. Аж челюсти сводит.

— Вот уж удивила, — быстро отвечает воевода. — Думаешь, он иного ждал? Так я тебя дома запру, чтоб раньше срока не уехала.

Шагает ко мне. Ян выступает вперёд, и, кажется, становится выше ростом. Кулаки сжаты, плечи шире стали…

— Осади назад, воевода, — говорит… властно даже так говорит. На равных. — Пока Васюты нет, — я здесь хозяин, и запереть её никому не позволю.

Вот это да!

— Так я и тебя могу… — начинает воевода, удивлённый, но тут меня прорывает.

— Вот что, Ипатий, — говорю зло. — Я сорок с лишним годков как-то своим умом жила, с чего это вы вдруг решили, что мне ваши советы и помощь понадобились? Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а мы уж как-нибудь сами о себе позаботимся!

— Хлопцев расставлю на караул — говорит он хладнокровно. — В дом, может, и не зайду, так и быть, но со двора ты не выйдешь.

— Да ты рехнулся! У тебя на заставах людей не хватает, добровольцев ищешь и при всём этом будешь их с постов снимать, бабу караулить? Сам-то понимаешь, что говоришь?

Другой бы меня уже по стенке размазал за такие речи. Но старый вояка лишь отвечает сдержано:

— Обещал я. Сердись, сколько хочешь, но я слово дал: пока твоих десять дней не пройдёт, не выпущу из города.

— Ах ты…

Я задыхаюсь от злости и возмущения, ищу слова побольнее. Он бледнеет.

— Говори, что хочешь, обережница. Ты в своём праве.

Это меня отрезвляют.

В своём праве, да. Сейчас как пошлю его… А что он имеет в виду?

Боится, должно быть, что проклинать начнёшь, услужливо подсказывает некто голос. Ты ж сейчас негативом по самую маковку заряжена, как припечатаешь его — семи поколениям не отмыться! Не просто так он бледнеет да пятится, хоть сам крученый да верченый…

Поспешно опускаю глаза. Заставляю себя остыть.

— Ты-то тут причём? Успокойся. Ничего не скажу. Что за слово он с тебя взял?

Он смотрит исподлобья. Неужто пронесло? Ян по-прежнему настороже, но хоть кулаки не сжимает, сложил руки на груди.

— У тебя сегодня седьмой день, так? — Допустим. Он загибает пальцы: — Седьмой, восьмой, девятый дни и десятый до полуночи я за тобой слежу, чтоб ты из города никоим образом не ушла. И я это сделаю, даже если заставы оголю. Так что, Ванесса, не серчай, но, может, договоримся…

Я не верю своим ушам. Договоримся? Он думает, после всего сказанного я на какие-то переговоры пойду?

Ипатий тяжело присаживается на крылечко, кладёт шлем рядом. Приглаживает седой загривок. Нелегко ему этот разговор даётся.

— Вишь, как получается, — говорит смирно. Ага, решил, что гроза пронеслась, можно расслабиться, и даже тон сменил. — Не мог я другу отказать. Слово дал, не узнав, о чём речь пойдёт, а потом уж не откажешься. Поймал он меня. И теперь за ради твоего упрямства должен я людьми рисковать? Ты подумай: ведь если сбежать попробуешь, мне ж из города все выходы перекрыть надо будет, а их восемь, да вдоль дорог дозоры ставить, да менять их. Вот и подсчитай, во что оно обойдётся, и скольких ты людей на границах под смерть подставишь.

Такого поворота я не ожидаю.

— Я, значит, подставлю. Я. Умнее ничего не мог придумать?

— Ты умная — ты и придумывай! — неожиданно срывается он. — А я между вами попал, как промеж двух огней!

В изнеможении опускаюсь рядом. Так и сидим бок о бок, вчерашние друзья, сегодняшние недруги.

— Десятый день, говоришь… до полуночи. — Я задумываюсь. И вдруг кое-что вспоминаю из моего вчерашнего разговора с Аркадием.

А ведь Васюта с Ипатием не знают, когда именно я попала в этот мир! Никто не знает, кроме Галы. А тот десятый день до полуночи — это лишь начало десятых суток, и у меня будет ещё время до следующего вечера. Моё личное время, о котором никто не догадывается.

Воевода смотрит настороженно. Моё неожиданное спокойствие его беспокоит.

— Не придётся тебе ничего нарушать, — говорю холодно. — Так и быть, и я тебе слово даю: до указанного часа из города — ни ногой. Хлопцев своих из-за меня не отвлекай, пусть своим делом занимаются, но только учти: я потом всё равно уеду, здесь не останусь.

Он прищуривается.

— Ох, где-то ты меня обводишь, обережница, чую. Где-то совсем уж в простом…

— Лишних трудов на себя не бери. Тебе что нужно было? Чтоб я весь тобой указанный срок дома высидела, так я высижу. Доволен?

— А от квеста, значит, не отказываешься. — Он поднимается на ноги, смотрит на меня сверху вниз изучающе. — И в чём хитрость? Не скажешь, — отвечает сам себе. И неожиданно с облегчением добавляет: — А я и допытываться не стану, не моё это дело.

Собирается уходить.

— Постой, — перехватываю, — спросить хочу. Вот ты, воевода, давно Васюту знаешь?

— Ну, давно. Вместе сюда попали. А зачем тебе?

— А меня — говорю, — сколько знаешь? Что смотришь? Один-единственный раз до сегодняшнего дня видел. Что же ты…

Не хочу, чтобы голос дрожал, но горло сжимается. Сглатываю комок.

— Неужели я тебе дороже друга? Как ты мог его на смерть отпустить? Ежели на меня, непутёвую, в первый же квест ящера выпустили, то кого же ему приготовят, да ещё к Финалу? Как ты мог, Ипатий?

Не реветь. Марш в дом, Ваня, хватит тут рассусоливать.

— Дочери у тебя, — говорит он мне вслед. — Не мог Васюта допустить, чтобы, если сгинешь, они совсем одни остались.

Ухожу, не ответив.

Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, иду умыться. Хватит. Больше слёз не будет. И снова занимаю свой пост у окошка в ожидании сэра Майкла.

— Ваня, — говорит Ян, и я вдруг вижу, какие у него измученные глаза. — Ваничка, спасибо.

У меня дрожат губы. «Ваничка». Только бы лапушкой не назвал.

А ведь он знал, парнишка, догадываюсь внезапно. Потому с утра и был не в себе, а я-то ему соль на раны сыпала… Видать, и с него Муромец слово взял какое-то.

А не подумал, со внезапной злостью думаю, что случись с ним страшное — и с кем тогда племяш останется? Один на всём белом свете?

— Всё в порядке, Ян, — отвечаю уже спокойно. — Неужели ты думаешь, что я бы согласилась? Не привыкла я за чужими спинами отсиживаться.

И думаю: зачем же я вчера промолчала? Чего боялась? Надо было рассказать и про степняков, которых сама уложила, и про то, что обнаружила их раньше всех, и как Аркашу вылечила. Меч этот, чтоб ему пусто, притащить, как доказательство: на, мол, любуйся, Наставничек! Гордись! Как же права была Лора, нельзя молчать, нельзя! Ведь Васюта до сих пор так и видит во мне беспомощную «лапушку», нежную да хрупкую. А я ещё со своими пирогами, да с песнями, да с шитьём обережным образ этот только поддерживала. Как меня после этого отпускать?

И как он сказал строго тогда, ночью: дома сиди, чтобы не подстрелили случайно… А на кой тогда учил, если в меня не верит? Ведь выучил! Ой, не надо было молчать. Как я ошиблась со своей ложной скромностью!

— Я ж тебе в тот раз не досказал, — слышу Яна и только сейчас понимаю, что он уже давно говорит. — Дядька вообще не любит об этом судачить, а недавно особо напомнил, чтобы я тебе не проболтался. Ведь сам он дважды Сороковник прошёл: за себя и за сестру, мамку мою. Помнишь, я говорил, она на седьмом месяце была, когда сюда попала, так куда ж ей с пузом-то на подвиги соваться? А вернуться очень уж хотела: дома муж да родители, отец их тогда сильно недужный был. Вот Васюта с неё согласие и стряс, за ради них всех да меня, ещё не родившегося. И прошёл оба Сороковника.

— А как же…

Я в растерянности умолкаю. Боюсь сказать лишнее, чтобы не разбередить мальчишке душу. Но он, видимо, решился себя не жалеть.

— Ты же знаешь, как тут: новый квест всегда в новой локации. Не подгадаешь, где портал появится, далеко ли от того места, с какого начал. Дядьке его портал открылся рядом, на полпути в соседний город, да не успел он. Мать истосковалась, его дожидаючи, да прежде срока рожать начала, нельзя было везти. И потом уж… со мной одним не успел добраться, закрылся проход. Вот мы тут и остались.

— Остались, — эхом откликаюсь я. — Вот почему…

— Обережница она была. Таких среди наших больше нет. Вот и странно: ты вроде из другого мира, а тоже Обережница. Никто такого и не ожидал, потому, должно, и не распознали тебя сразу. Васюта ещё удивился, когда ты на шкатулке Макошин оберег узнала, видно, правду говорят, что Макошь в любом мире объявиться может.

— Как её звали? — помолчав, спрашиваю.

— Василиса.

Вот так. Василий и Василиса.

Не буду об этом больше, потому что реветь себе запретила. Думать надо, как дальше жить. Слово, данное воеводе, сдержу, до полуночи десятого дня дотерплю, а с утра — в путь. И никто мне не указ, чем хочу, тем до этого срока и занимаюсь: хоть стреляю, хоть с амазонками ношусь, хоть полрынка скуплю себе в дорогу — кому какое дело? Не взыщи, Вася. Ты про дедов моих расспрашивал, кои войну прошли, ты мне в пример их ставил, было дело? Я их память позорить не буду. Они своё тягло на других не перекладывали.

Всё, Ваня, всё. Попала ты сюда одна, одна и справляйся. А пока что сиди, поджидай своего сэра. У тебя по расписанию занятия по верховой езде, так что не нарушай режим.

…Время идёт, а доблестного паладина всё нет.

А не в курсе ли наш златокудрый, что меня в собственный Сороковник не пускают? Нет ли тут заговора? Если знал племянник, знал воевода — то с другом-то мой Муромец наверняка сокровенным поделился! Меня обжигает ещё одно воспоминание: «Понадобится помощь — обращайся к Майклу!» — так, кажется, сказал Васюта совсем недавно, как раз до того, как мы с Лорой встретились. Он всё решил уже тогда! И распланировал! И…

…и прощался со мной. Только сразу — не смог, потому и примчался вечером.

У меня даже руки опускаются.

И сэр драгоценный — тоже знал всё заранее? О чём они с Васютой беседовали наедине? Если знал — так он же сам и запрёт меня в светлице, и замок повесит для верности. И тысячу причин найдёт: ради моего же блага, из чувства ответственности, чтобы исполнить волю друга, отправившегося на подвиги… Почему он до сих пор не приехал?

О, сэр Майкл, только не это! Умоляю!

Да нет же! Вчера утром он ничего не знал, это ясно; он со своими проблемами приехал, такой измотанный, о том и хотел побеседовать. А второй раз они встретились с Васютой на лугу, но почти не общались. Прекрати, Ваня. Это уже паранойя. Так ты скоро и Нору подозревать начнёшь.

Где она, кстати?

Ян кивает за окно.

— Вон, в Хорсовой будке лежит. Тоже тоскует.

Тоже? Так заметно, что я тоскую? Поспешно выхожу. Собакина моя, бедная и бледная, высовывает из будки морду и скулит. Я присаживаюсь рядом.

— Погоди, моя хорошая, вот придёт твой несравненный сэр Аркад и развеселит тебя. Видишь, как получается, обе мы с тобой брошенные. Придётся как-то дальше жить одним.

Странно, и Аркадия нет. А ведь они в последнее время с сэром одновременно появлялись…

Паранойя, Ваня. Уймись.

Нора с беспокойством принюхивается. Обшмыгивает мне руки, когтистой лапой пытается притянуть поближе к себе мою правую. Да ты что, собакин, рану мне зализывать собираешься? Нет уж, вы эти шуточки с Аркадием оставьте себе, а я всё же человек!

Встаю, и в глаза мне падает солнечный луч; машинально закрываюсь ладонью… и получаю мощный жгучий заряд, как будто перцем на ладонь сыпанули.

Янек, покачав головой, снова накладывает компресс с настойкой. Говорит решительно:

— Идём к Гале! Нечего тут высиживать, пока заражение не подхватила. Я тебя ни в какой квест не пущу, пока не вылечишься.

— Пошли уж, — говорю со вздохом. — Защитник ты мой…

Он глядит сурово: не смеюсь ли? Но я кротко опускаю глаза. Тяну Нору за поводок: пусть пройдётся с нами, развеется. Собакина грустно выползает из будки, глаза у неё… хоть платочек наготове держи, слёзы утирать. Вздыхает по-человечески.

У нас с тобой осталось ещё много вздохов, родная. Надолго хватит.

* * *

Входной двери в Галин дом просто нет. На месте проёма — продолжение гладкой кирпичной стены.

— Морок это, — хмурится Ян. — Не откроется, если хозяйка не захочет принять. Видал я такое. Давай лучше обойдём, со двора наверняка вход есть, как у нас.

Мы огибаем дом, и вдруг сердце моё подпрыгивает. Потому что у коновязи рядом с Васильком — ах, сэр, оказывается, здесь! — я вижу большого чёрного коня. Едва не бегу вперёд, но разочаровано останавливаюсь. Нет, это не Чёрт. Не такой громадный; сам изящен и тонок в кости… почему-то на ум приходит выражение «арабских кровей», хотя кто их знает, как они выглядят, эти арабские скакуны. Он недобро косит чёрным глазом, отфыркивается, трясёт головой. Запах ему мой не нравится, что ли? Грива у него… я приглядываюсь. Грива заплетена в мелкие косички, сбруя богатая, отделана серебром, да что сбруя — даже копыта посеребрены! Рядом с белоснежным Васильком он кажется не просто чёрным, а вымазанным в саже или в китайской туши.

Нора пятится и глухо рычит.

— Вот гадство, — досадливо говорит Ян. На лице его прописано слово куда более энергичное. — И этот тёмный здесь.

— Что за тёмный? Это его конь, что ли?

— Мага. Есть у нашего сэра друг, что их вместе держит — ума не дам. С Норой теперь не войдёшь, собаки его не любят.

— Почему? Он кто?

— А что, сэр тебе о нём не рассказывал? Это же…

Нора рычит, уже не на коня, а в сторону Галиного дома.

Дверь распахивается, на пороге возникает сэр Майкл. Проём невысок, и чтобы выйти, паладину при его-то росте приходится слегка пригнуть голову. И лишь только он выпрямляется — я вижу неподдельную скорбь на его челе и понимаю, почему он так долго не приезжал. Здесь что-то случилось.

— Вы здесь? — спрашивает он. — Вдвоем? Не в добрый час, друзья мои, уж лучше бы вам уйти.

На миг оборачивается — похоже, из комнаты ему что-то говорят.

— Ну, хорошо. Она вас зовёт, Иоанна, пройдите. А вы, Ян, пока останьтесь, тем более, с Норой, за ней бы нужно присмотреть.

— Это я уже понял, — Ян выразительно смотрит на чёрного жеребца. — Вижу, что не ко времени.

— Ян, она умирает, — говорит сэр Майкл. — Вы понимаете, что мы не могли оставить её одну…

Дальнейших объяснений я не слушаю: рвусь мимо него в открытую дверь и вбегаю в кухню. Я ещё помню, у Галы там и столовая, и приёмная — всё вместе, и диванчик уютный вдоль свободной стены… На этом диванчике она и лежит, серая, словно пылью припорошенная, в один цвет со своим извечным свитером из некрашеной шерсти. Высохшая. Глаза уже запали.

Но сперва я вижу её руки: аристократичные кисти с чётко обозначенными жилками и венами, истончённые пальцы, перебирающие сладки пледа, змейку на запястье, беспомощно свесившую головку. Пальцы в непрерывном движении: то собирают складки пледа, то расправляют, то взмывают, жестикулируя, как будто она что-то оживлённо рассказывает, вот только губы при этом не шевелятся.

Точно так же «обирался» отец. Есть вещи, которые не забываются.

— Гала, — говорю я чужим бесцветным голосом. — Гала. Как же так.

Я ночами обмирала от страха, давилась плачем в подушку, но меня утешал Васюта. Я вживалась, училась новому, заводила друзей. Жила, окружённая людьми. Она всё это время умирала одна. Да ещё и просила её не беспокоить.

Она нянькалась со мной и раненой девочкой. Делилась, чем могла. Сдала с рук на руки человеку, который, заведомо знала, обо мне позаботится. В открытую капала лекарство в настойку. Маскировала приступы боли под дурное настроение. Умирала.

А я о ней забыла. И если бы не Ян, — не вспомнила бы.

— Не реви, — говорит она. — Сядь. Хочешь помочь — побудь со мной… до конца. Уже немного осталось.

Вокруг неё пульсирует чёрная дымка.

— Ауру видишь, — не спрашивает, а утвердительно говорит она. — Хорошо, всё-таки что-то проклюнулось. Сказано, не реви. Воды дай.

Я вздрагиваю, потому что рядом со мной неслышно вырастает тёмный силуэт. В кухне полумрак, из-за этого, зайдя со света, я не заметила, что здесь ещё кто-то. Должно быть, тот самый загадочный друг сэра. Не успеваю его разглядеть толком, потому, что он уже протягивает стакан с водой, и я спешу помочь Гале напиться. Струйка проливается ей на подбородок, и та же рука в чёрном бархатном рукаве, унизанная серебряными кольцами протягивает мне полотенце. Почему-то я не осмеливаюсь поднять глаза выше. Промакиваю Гале подбородок.

— Слабость, — говорит она с неудовольствием, — вот что хуже всего. Обидно быть беспомощной.

В соседней комнате бьют часы. Полдень. Пальцы ведуньи снова приходят в движение, продолжая страшный ритуал, и, не выдержав, я перехватываю её руки. Вижу боковым зрением, что тот, неизвестный, вдруг подаётся ко мне, словно желая остановить — кого? — но не успевает. Пальцы Галы обвиваются вокруг моих запястий. И замирают.

— Гала, — раздаётся сзади угрожающе. — Гала, не вздумай…

У меня кровь стынет в жилах от этого голоса: низкого, мрачного завораживающего.

— Будет тебе, Мага, — усмехается она. — Не для неё мои дары, не потянет. А тебе всё одно не отдам, пусть со мной уйдут.

— Себя же мучаешь, — отвечает он словно с горечью.

— Хочу и мучаю, твоё какое дело? — огрызается Гала, на миг преображаясь в прежнюю, ершистую. — Как решила, так и будет. Ну, вот что, мальчики, — говорит внезапно, и я понимаю, что сэр Майкл уже здесь. — Вам тут делать нечего. Простились уже. Теперь идите, а со мной Ванесса останется.

Сэр собирается коснуться её плеча, но Гала нервно вжимается в подушку. Шипит:

— Не тронь, забыл, что вчера было? Опять выпью до донышка, а толку не будет. За неё не бойся, — кивает на меня, — у женщин энергетика другая. — Смотрит на него с нежностью. — Ступай уж, Мишенька. Если хочешь — в лоб целуй, а трогать не трогай.

Задохнувшись, умолкает. После паузы торопит:

— И ты иди, Мага. Спасибо, что рядом были. Не обессудьте, что гоню: не хочу, чтобы страшной такой видели, а то чем дальше, тем хуже.

Сэр Майкл, склонившись, целует её в лоб. На глазах у него слёзы. Молча уходит. Тот, которого называют Магой, прощается так же. Но при этом ещё шепчет что-то на ухо. Она отрицательно качает головой.

— Не проси, дружок. Хотела бы жить — даже за твоё предложение уцепилась бы, да ты же знаешь… Выбрала я.

Они смотрят друг другу в глаза, и внезапно он целует её в губы. И снова шепчет что-то. Я разбираю только: «не бойся».

— Знаю, — отвечает она и блаженно улыбается. И говорит с нежностью: — Ах ты, паршивец… спасибо, что не побоялся. Только всё равно не отдам.

Он идёт к выходу. У самой двери оборачивается. Смотрит — на меня. Сообщает сухо, как будто и не было только что трогательной сцены:

— Если что — зови, мы рядом.

Уходит. Гала неуловимо быстро щёлкает пальцами, и дверь зарастает.

— И внутри, и снаружи перекрыто, — сообщает она довольно. — Ещё могу… Не трусь, Ванесса, как умру — все мои заморочки исчезнут, выйдешь спокойно. А пока сиди, раз подвязалась.

И замолкает надолго. Я невольно почёсываю ладонь: она всё ещё зудит, но не будешь сейчас жаловаться!

— Он ко мне приходил, — внезапно говорит она. — Васюта твой. Всё рассказал. Неужто отпустишь?

Сердито мотаю головой.

— Вот и молодец. Такими не пробрасываются. Только смотри за этими двумя, не больно-то они тебя отпустят. У них обоих причины есть…

Дышит она с трудом.

— Лёгкие скоро начнут отекать, — Гала морщится и пробует переменить позу. Я помогаю. — Слушай сюда. Как хоронить магов, ты не знаешь. Мальчикам… это ни к чему, для сэра слишком тяжело, а Маге лучше вообще в руки не попадаться после смерти. И местных сюда пускать нельзя — растащат всё, беды не оберёшься. Я шар заговорила, — она кивает на столик с хрустальным шаром, — он вроде как на таймере. Впитает ауру… то, что после меня останется, скинет инфу в Ковен, а через полчаса всё здесь сгорит к чёртовой бабушке. — Пауза. — За это время успеете тут пройтись, если что нужно — возьмёте. Только не увлекайтесь, помните о времени. Книги не бери, тебе не к чему, не магичка ты…

Она закашливается, сплёвывает в платок.

Я не знаю, что сказать. Подбодрить? Так она знает, что считанные часы остались. Врать про то, что всех нас ТАМ ждёт? Это ей, думаю, поболее моего известно. И понимаю, что слова тут лишние.

— Покаюсь, — темнеющие губы снова складываются в усмешку. — Теперь уж всё равно. Ругай меня, не ругай — это я руку приложила, чтобы тебя из твоего мира выдернуть. Я — и ещё кое-кто. Что уставилась? Васюту жалко было. Ты не думай, ничего у нас с ним… Просто друзья. Я, когда поняла, что недолго осталось, решила: надо к нему поближе такую вот… домашнюю, чтобы согрела, наконец. Чтобы оттаял.

— У тебя получилось, — мёртво отзываюсь я.

— Вижу. — Снова кашель. — Даже слишком. Я же не думала, что так обмишулимся. Думала, появится простая уютная цыпочка… Васюта — он же боевых баб на нюх не выносит, ему лапушку подавай… — Насмешливо продолжает: — У цыпочки и страхи малые, так, страстишки, как-нибудь отбилась бы ты с нашей помощью. А здесь на тебя сразу такого зверя выпустили. Мы всё в толк не могли взять, почему. И не поймём уже.

Почему она всё время говорит «мы»?

Она вглядывается, вчитывается в меня в последний раз.

— Кто-то за тобой стоит…. уже не вижу, кто. В расчёте на него и квесты будут строить. Не расслабляйся, голуба.

Глаза её подёргиваются серым.

— Больно? — спрашиваю. Прислушиваюсь к своим ощущениям, хочу услышать её, как вчера Аркадия, но — тихо. — Дать чего?

Она качает головой.

— Не болит. Заглушила. За руку возьми. И не думай ничего мне перекачивать, я закрылась. Хочешь, чтобы я ещё сутки мучилась? Миша вон тоже попробовал, сам был не рад.

Её пальцы снова вцепляются в мои, настолько сильно, что боль отдаёт уколом в сердце. Гала лежит, не шевелясь, а я боюсь двинуться, чтобы её не растревожить.

У неё был Королевский Рубин. Теперь я понимаю, почему она не хотела его брать. Жить не хотела. Предпочла отдать девочке. А ведь какой-то миг колебалась…

Через полчаса она открывает глаза.

— Если вернёшься, — передай моему Волокитину, что он сволочь.

Кто такой Волокитин, и где его найти, так и не сказала.

Ещё через полчаса она просит повернуть её набок. Сама не может.

В половине второго велит достать из ящика стола свечи. Свечи церковные, православные, откуда и как они здесь появились, вряд ли я узнаю.

— Спички там же. Зажжешь… когда уже отходить начну.

В два часа я раскуриваю ей папиросу. Говорить о вреде курения в такой момент глупо.

— И сама, — просит она. — Мне так легче. Держи при себе, — взглядом показывает на портсигар, — может, ещё попрошу.

Чернота вокруг неё сгущается и проблёскивает редкой искрой. Лицо — в дымке. От змейки на руке остался только контур. Временами она впадает в забытьё.

Я смачиваю ей сохнущие губы водой. Хоть она и не просит — но от того, что больше не говорит. Время от времени растираю ей руки и ступни, но это не помогает: они всё холоднее.

В три она открывает глаза и шепчет:

— Всё.

Но это ещё не всё.

Вскоре меняется дыхание. На вздохе — болезненный всхлип, на выдохе стон. Я знаю, что будет дальше, поэтому зажигаю свечи. Одну ставлю на стол, другую вкладываю в восковые холодные пальцы. Янек, наверное, уже с ума сходит от неизвестности; а как там сэр Майкл со своим тёмным другом? Да хоть бы его и собаки не любили, я бы и ему порадовалась, был бы рядом.

Её лицо преображается. Глаза проваливаются ещё больше. Кожа натягивается, разглаживаются морщины, выпирает шрам над левой бровью.

Не забыть: у меня потом полчаса. Нужно успеть сделать что-то важное…

Воск хороший, и свечи горят медленно, бездымно. Я по-прежнему смачиваю ей губы и протираю лицо. Держу руку, трогаю ступни — они уже остыли. Но хочется думать, что она всё ещё чувствует, и что от моих касаний ей легче.

Несколько раз зову её по имени. Нет ответа. Хрипы усиливаются.

Когда часы подают голос в очередной раз, застывшее лицо внезапно искажает судорога.

Бьёт четыре часа. И вслед за последним ударом приходит полная тишина. Дыхания нет. Свечи гаснут.

Не успеваю отследить, когда исчезает чёрная дымка с её лица: сейчас оно чисто, лишь желтоватого оттенка. На столе покрывается трещинами и распадается хрустальный шар. Как и сэр Майкл, целую её в лоб. Ты меня встретила в этом Мире, я тебя проводила.

Спасибо за всё.

На месте дверного проёма пробегает рябь, словно отдёрнули прозрачную занавеску. Дверь со скрипом отворяется: заходите, кто хотите.

Последняя шутка?

Сэр Майкл тяжело переступает порог. С тревогой всматривается мне в лицо, переводит взгляд на высохшую куклу, ещё недавно бывшую Галой, и прикрывает на миг глаза.

А открыв, неверяще смотрит куда-то позади меня.

Он застывает на месте, как вкопанный, поэтому Маге приходится потеснить его, чтобы пройти, и тоже озадаченно уставиться за мою спину.

— Ну, и что это за явление? — наконец говорит он.

Должно быть я в шоке: не каждый день у меня на руках умирают ведуньи, да ещё так тяжело умирают… Только этим могу объяснить, что до сих пор пялюсь на них, ничего не понимая. Затем догадываюсь обернуться. И в дверях напротив — вижу девушку. Она абсолютно голая, она щурится на свет, она пытается тереть глаза, будто только что проснулась.

— Господи, — только и могу сказать я. Потом до меня доходит.

За время пребывания в коконе она истончилась до такой степени, что, кажется, вот-вот надломится в талии. Личико посветлело, глаза смотрят почти осмысленно… Почти.

— Сэр Майкл, — говорю, — это же она. — Это же ей Гала… Рубин…

Он уже набрасывает на её узенькие плечи куртку. Обнимает, словно прикрывая собой. И я, наконец, отмираю. Таймер.

— Полчаса. У нас есть полчаса, так Гала сказала. Я успею что-нибудь найти из одежды. Сэр Майкл, да усадите её, она же едва на ногах держится!

И бегу в ту дверь, откуда девочка появилась, и мечусь в поисках нужной комнаты. Вот спальня, вот шкаф, отсюда Гала вытряхивала одёжку, дабы найти мне что-нибудь взамен изгвазданной рубахи. Распахиваю створки.

Бельё искать некогда. Брючки, юбки… вот эту беру юбчонку, длинную, с запахом: одевать быстрее, да и сподручнее. Девочка, похоже, неадекватна, хорошо ещё, что ходит самостоятельно.

А ведь если бы она не очнулась, я бы про неё и не вспомнила. Никто не хватился бы. Не слишком ли многих я забываю в последнее время?

Блузка не годится, она на пуговицах, лучше взять футболку и свитер. Наугад выхватываю из коробки какие-то балетки, тяну с вешалки куртку. Всё. Бегом!

Девочка сидит в кресле. Сэр, конечно, уже водрузил ладонь ей на лоб и внимательно вчитывается. Налетаю на них как вихрь, и ему приходится мне помогать: приподнимать, опускать, поворачивать безвольное тельце. Потому что одно дело — одеть ребёнка, и совсем другое — почти взрослого человека, который, хоть и хрупкого телосложения, но почему-то неповоротлив, с весьма негибкими длинными конечностями. Впрочем, девочка послушно подставляет руки и ноги, просовывает голову в горловину футболки… Ну, хоть что-то. Приходит черёд обуви.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю, запыхавшись, у Маги. На сэра Майкла надежды мало, у него внимание полностью переключено на новый объект заботы.

— Минут двадцать съели, — отвечает Мага. — Пора уходить. Зная Галу, могу сказать, что скоро здесь заполыхает.

Сэр Майкл тянет девочку к выходу, но она смотрит непонимающе; тогда он просто выносит её на руках.

Мага смеряет меня взглядом, будто прикидывает на вес.

— Сама пойдёшь, или как?

— А… — я даже теряюсь. — Иду, конечно.

Он приостанавливается у двери, пропуская меня, и вдруг спрашивает:

— Она тебе что-нибудь передала? Успела?

Пристально вглядывается. И я, наконец, ближе к дневному свету, тоже могу толком его разглядеть. Высок, почти красив, странно белокож; про таких говорят: «Всё лето в подвале просидел!» Жгуче-чёрные кудри вкупе с жуковыми глазами только оттеняют бледность. Не иначе, гость с Восточного сектора. Конь у него арабских кровей… Да что я себе придумываю!

Он, не дождавшись ответа, хватает за руки, выворачивая, осматривает запястья. Что-то выискивает. На холодных цепких пальцах блестят чернью серебряные холодные кольца.

Я настолько шокирована его бесцеремонностью, что и сказать ничего не могу. Молча пытаюсь высвободиться. Он, как мне кажется, разочарован; отпускает меня, и, не глядя больше, выходит.

На пороге я оборачиваюсь в последний раз. Прощай, Гала.

Аккуратно прикрываю за собой дверь. И та снова срастается со стеной.

— А где Ян? — ищу глазами. Сэр Майкл распутывает поводья Василька, девочка стоит рядом, не сводя с него глаз.

— Отправили домой твоего родственника, вместе с собакой, — цедит Мага. Он как будто и не спешит. — Майкл, давай-ка, я тебе подсажу это чудо природы. А твою Ванессу как-нибудь доставлю, не беспокойся.

С его помощью сэр бережно усаживает девочку впереди себя. Я потихоньку пячусь, потому что очередь вроде как за мной, а сидеть за спиной у неприятного мне человека, да ещё на таком агрессивном звере, побаиваюсь. А ну, как взовьётся на дыбы — ведь сбросит, и не заметит. А впереди, как больную не станет меня Мага сажать, да он вообще, похоже, не собирается со мной церемониться. Лучше я пешком побегу…

— Куда! — пресекает он мои поползновения. И словно пригвождает меня к земле одним своим словом.

Одновременно с этим сэр Майкл бросает:

— Поторопитесь! — и выезжает со двора, оглядываясь в нашу сторону.

— Так, — жёстко говорит Мага. — Нет времени ни тебе ломаться, ни мне тебя уговаривать. Через две минуты тут всё рванёт. Давай быстро!

И я вижу в его тёмных глазах отражение языков пламени, что уже пляшут за оконными стёклами.

Он стряхивает для меня стремя, и протягивает руку. Левую! А я вчера полдня училась забираться с правой! Хмурится, склоняется ко мне, предлагая локоть. Собравшись с духом, вдеваю кое-как ногу — стремя выше привычного, хватаюсь за этот локоть и за запястье, рывком подтягиваюсь. Он, как пушинку, забрасывает меня на конский круп. Поспешно цепляюсь за плечи и чувствую под верхней одеждой что-то твёрдое.

— Села? Там наплечники, руки будут скользить. Держись за пояс, — говорит он. И бросает коня вперёд. Ну, за что успела, за то и схватилась. Не зря он торопится: практически сразу до нас доносится мощный хлопок, и в спину ударяет жаркая воздушная волна.

Мага оборачивается. Я от его движения едва не слетаю.

— Молодец, Гала. Хороший последний штрих. Красиво.

И ещё долго сзади нас в небе отсвечивает зарево пожара.

Глава 11

Если кто решит, что пребывание за мужской спиной приятно и внушает чувство защищённости — ошибается. Не спорю, в большинстве случаев — может, и так, но только не в том, когда пытаешься за эту спину держаться, а конь под тобой так и норовит наподдать крупом. Я то и дело стучусь лбом в твёрдые лопатки Маги, в последний раз он даже недовольно дёргает плечом.

Мы уже достаточно далеко от горящего дома, причём с подветренной стороны, ни дыма, ни гари до нас не доносится. А обернуться ещё раз — глянуть в белёсое небо, ужаснуться зарницам средь бела дня — я не рискую, чтобы не свалиться на полном ходу. Какой же там бушует ад, если даже сейчас, ранним вечером, от языков пламени плясало над домом зарево…

Сэра мы нагоняем достаточно быстро, но ему не до нас: у него новый объект внимания. Признаться, я даже немного взревновала, видя, как трогательно обращается паладин с этим объектом, а уж когда девочка, сомлев, прикрыла глаза и утомлённо склонила голову ему на грудь, и сэр обнял её покрепче и начал сдерживать Василька, чтобы не растрясти драгоценную ношу… К стыду своему, признаюсь: мне стало обидно за себя, обделённую. Но тут же я мысленно двинула себя по башке. К кому ревновать удумала? Малышка только-только очнулась, да как у неё вообще сил хватило не то, что к людям выйти, а просто встать на ноги? Ведь в чём только душа держится: от той, что я увидела в первый раз, половина осталась. А наш дорогой сэр не по специализации — по характеру своему Паладин, защитник и спасатель, и это полудитя-полудевушка сейчас нуждается в нём больше всех нас взятых.

И, если уж откровенно, Ваня, тебе тоже перепало и внимания, и заботы. Забыла себя со сломанной шеей? Помнишь, как кое-кто твою головушку у себя на коленях держал, гладил, шептал ласково?

Ах, сэр Майкл… Жаль, что попасть в зону вашего внимания можно, только влипнув во что-нибудь опасное для здоровья.

С другой стороны, если Наставник даёт мне больше воли, значит, я хорошо приспосабливаюсь. Ведь ему скоро отпускать меня в свободный полёт, и уж такой ошибки, как с Васютой, повторять нельзя: Наставник должен быть уверен в моей самостоятельности.

Мысли мои невольно перетекают в другое русло. Как-то так получается, что, ещё не выехав в квест, я уже несу потери. Как ни крути, а Васюту мне увидеть не суждено. Если уеду, как и решила — вероятность того, что наши пути пересекутся, ничтожна, а ежели меня всё же силком удержат на месте — Васюта Финал пройдёт, не сомневаюсь, но портал-то откроется для меня! И, наверняка, где-то рядом со мной, и мне ничего не останется, кроме как шагнуть в него, и я это сделаю, как бог свят, чтобы вернуться к детям.

Вцепляюсь в Магин пояс покрепче. Кажется, я уже приноровилась к ходу его скакуна, а может, мы просто снизили скорость и больше не несёмся, как угорелые. И снова возвращаюсь к больной теме.

А ведь не только Муромца я больше не увижу. Пройдёт несколько дней — это при лучшем раскладе — и я навсегда расстанусь с паладином. Навсегда. И с боевой подругой. И с оборотником. И с Яном… У меня сжимается сердце. Сволочь ты, Мир. Гад ползучий. Одной рукой даёшь, другой отбираешь.

Вот что, говорю себе сурово… Ёжусь, потому что ни с того, ни с сего перехватывает дыхание и начинает печь под левой лопаткой… Нет, прошло. Вот что. Сколько раз тебе приходилось, провожая кого-то в последний путь, думать: ах, если бы я в своё время промолчала, не нагрубила, не сказала бы гадости, не обидела! Было дело? Сколько раз ты представляла: если бы всё вернуть, уж тогда я вела бы себя совсем иначе! Так вот, Ваня, оставшиеся дни ты будешь им всем улыбаться, даже если кто-то — например, прекрасный сэр, удумает посадить тебя под замок; ты будешь сама кротость и внимание, любовь и предупредительность, чтобы потом себя ни в чём не попрекнуть. Поняла? И начни прямо сейчас, чтобы потом локти не кусать.

— Куда едем, Майки? — окликает тем временем Мага. — Ты на дорогу-то хоть погляди, оторвись от своей принцессы.

— К Васюте, — отвечает сэр Майкл, и, осёкшись, переводит взгляд на меня. — Иоанна, простите, но так уж получилось, что в моём здешнем доме нет женщин, которые могли бы позаботиться о бедняжке. Могу я надеяться на ваше гостеприимство?

На моё? Так я же… Ну, в смысле, я же не жена Васюте, чтобы в его доме распоряжаться. И… значит, сэр Майкл знает, что Васюта уехал. Ян поделился. А ведь Гала упомянула, что Муромец к ней заезжал сегодня, вот он, наверное, всё другу и сообщил… Не думать, Ваня. Тебе задали вопрос, ответь со всей учтивостью, на которую способна.

— Конечно, сэр Майкл. — И добавляю: — Думаю, Ян тоже не будет против.

Что ни говори, а парень имеет куда больше прав командовать в этом доме, чем я.

Сэр благодарно кивает.

Он умудряется спешиться изящно и легко, не потревожив свою спутницу, затем бережно снимает её с Василька. На твёрдой земле девочку ведёт на сторону: всё-таки укачало в седле, поэтому Паладин сам несёт её в дом.

— Приехали. Отцепляйся, — не оборачиваясь, мрачно бросает Мага. — Делай как я.

С трудом разжимаю пальцы, кое-как хватаюсь за заднюю луку седла. Тоже вариант, и гораздо удобней, чем практически обнимать незнакомого мужчину. Почему я сразу так не сделала? А всё он: держись, мол, за пояс… Мага легко перекидывает ногу через лошадиную шею, разворачивается на левую сторону и спрыгивает. И, не глядя, предлагает руку, чтобы помочь слезть. Не произвёл он на меня впечатления джентльмена, нет… Пытаюсь поймать ногой стремя, но не дотягиваюсь: оно под длинноногого владельца.

Невольно приходится опереться на его руку, чтобы не завалиться при развороте. Мага подступает вплотную, и теперь мне надо бы тоже спрыгнуть. Примериваясь к его плечам, я нерешительно ёрзаю на лошадиной спине, ему надоедает ждать, он цапает меня за талию и сдёргивает вниз.

Я так и впечатываюсь ему в грудь. Да, это далеко не деликатные объятья сэра Майкла! Мало того, что этот неприятный тип не торопится разомкнуть руки, он до сих пор держит меня на весу.

— Эй! — возмущаюсь, и дрыгаю ногами в попытках коснуться земли. И тут словно чёрт подгадывает меня заглянуть в глаза Маги. Я обомлеваю: должно быть, такой взгляд у гипнотизёров и у кобр: парализующий! — и поспешно опускаю очи долу. Меня неторопливо ставят на ноги, и мужская ладонь с моей талии бесцеремонно перемещается намного ниже. Тут уж срабатывают рефлексы: я изо всех сил вмазываю ему в плечо. И отшибаю кулак.

Мага хладнокровно отстраняется.

— Говорил же — наплечники у меня там. В следующий раз бей ниже.

— Следующего раза не будет, — сердито отвечаю и высвобождаюсь, вернее сказать — это он соизволит меня отпустить. И на всех рысях бегу в дом.

— Ну-ну, — скептически говорит он вслед.

И это — друг сэра Майкла? Друг такого человека? Грубиян, бабник и… и…

Ну, допустим, друг, успокаиваюсь. Тебе-то что? Ты его первый и последний раз в жизни видишь.

Сэр Майкл уже усадил девочку на стул рядом со столом и теперь объясняется с ошалевшим Яном. Я подсаживаюсь на корточки перед нашей гостьей.

— Ау! — говорю негромко, чтобы и внимание привлечь, и не напугать. — Детка!

Она обращает ко мне безмятежный взор. Глаза на мраморно-белом личике ясные, небесной голубизны, опушённые тёмными ресницами. Светло-русые ниже плеч волосы взъерошены, чёлка едва ли не свалялась, на затылке какой-то хохолок… Непорядок, думаю я. Встаю, она поднимает вслед за мной взгляд. В рассеянности сую руки в карманы куртки, натыкаюсь на какой-то твёрдый прямоугольный предмет…

— Хозяйка! — окликают меня от двери. Оборачиваюсь. Мага стоит за порогом и взирает на меня с явным неудовольствием.

— Пройти дай, — коротко говорит он.

Не поняла? Хлопаю глазами в ответ.

— Нож-то из косяка вынь, — поясняет раздражённо.

Открываю рот, чтобы ответить… Закрываю. Молча подхожу к двери, мне приходится встать на цыпочки и потянуться, чтобы вытащить из притолоки заговорённый на луне ножик, и в этот момент я вдруг кажусь себе такой беззащитной перед этим человеком…. Шарахаюсь, потому что Мага зыркает на меня чёрным глазом неодобрительно. Нож ему мешает пройти, видите ли… Он не спеша переступает порог, а я, не решаясь повернуться к нему спиной, пячусь к девочке. Ах, да. Я же собиралась кое-что сделать.

Оставляю нож на столе и шарю в другом кармане. Вот она, расчёска. Девочка меж тем переводит взгляд с меня на Магу, и если вы думаете, что её личико при этом искажается от страха, то я вас разочарую: она лучезарно ему улыбается. И от этой улыбки вдруг просто расцветает.

А Мага, оказывается, тоже умеет улыбаться. При этом странно хорошеет и сбрасывает лет этак пять-шесть: расправляются лёгкие «гусиные лапки» у глаз, черты лица смягчаются, и вообще он становится почти приятным на вид. Словно величайшую драгоценность, берёт её ручку и говорит мягко:

— Как тебя зовут, дружок?

Голос у него сейчас не зловещий, не мрачный, а настолько полон теплоты и участия, что даже сердце трепещет и бьётся чаще. Чаще… У меня снова жжёт под лопаткой. С силой вздохнув, прогоняю это неприятное ощущения, пока сэр Майкл не почувствовал. Но он, как я уже сказала, ведёт переговоры с Яном.

— А… — девочка пытается что-то сказать и запинается. Сэр Майкл, замерев, не сводит с неё глаз. — Ан…

— А ты покороче скажи. Проще, — советует Мага. — Ей пока ещё трудно даются длинные слова, — вполголоса сообщает сэру. И вновь обращается к нашей спасённой: — Как тебя дома называют, дружок?

— Ге-е-ля, — тянет она неуверенно, словно вспоминая, и с облегчением вздыхает. — Ге-ля, — словно выпевает, проверяет на слух, и голос её нежен и приятен. — Ан — … Ан — …

И снова сбивается.

— Анжелика? — подсказывает Мага. Она качает головой. Мага морщит лоб. — Геля… Ангелика! — вот так, с ударением на второй слог. — Угадал? — Она блаженно улыбается. Повторяет за ним уверенно:

— Ангелика.

— Ну вот, уже что-то. Майкл, Ян, знакомьтесь — это Ангелика. Геля, это сэр Майкл, наш паладин и твой будущий опекун, я так думаю; рядом с ним — Ян. Он хороший парень, вы подружитесь. А я — Мага. Просто Мага. Мы тоже подружимся.

А меня, значит, здесь просто нет. И со мной дружить не надо. Ну и ладно.

Пока сэр Майкл осторожно гладит девочку по запястью и пытается что-то выспросить, достаю, наконец, расчёску из кармана и начинаю причёсывать ребёнка. Сэр Майкл недоумённо смотрит на меня, как на неучтённый отвлекающий фактор, и возвращается к прерванному занятию. Геля от удовольствия щурится, как котёнок, которого после еды чешут под подбородком, и вот-вот замурлычет. Заплетаю ей «колосок» и ищу, чем бы завязать. Ян — он поблизости — находит льняное полотенце, моим ножом надрезает и отрывает узкую полоску, которую я и вплетаю вместо ленты.

Геля, словно очнувшись, с удивлением проводит руками по своей аккуратной головке, и её улыбка, увядшая было, снова расцветает.

— Хорошо, — тихо говорит она.

— Вот и славно, — отвечаю. — А вы, сэр Майкл, не смотрите на меня с таким упрёком; да, я вас прерываю, но мне кажется, или на сегодня хватит с неё ваших расспросов? Может, ей лучше прилечь?

— Вы правы, — спохватывается он. — Однако где же вы её разместите?

— Можно наверху, — предлагает Ян. — Там им с Ванессой будет удобнее вдвоём.

Это они меня без моего согласия в сиделки определили, что ли? Не буду я жить в Васиной комнате. Чтобы над каждой его вещью рыдать?

— Нет, — говорю решительно. — Вы, мужчины, сегодня здесь, завтра там, а она неизвестно когда на ноги встанет; вы хоть подумали, как я её по лестнице вверх-вниз таскать буду? Как вы себе это представляете? Ей же не век в постели лежать, нужно будет и расхаживаться, и на солнышко выходить почаще. Лучше в мою комнату. И даже не спорьте.

Да и ванна здесь ближе, думаю. Ни у кого и мысли не возникло, что, вообще-то, не помешает и помыть ребёнка… девушку после недельного постельного режима. Мужчины, что с них взять.

Сэр Майкл одобрительно кивает и под моим руководством устраивает Гелю в светёлке, на кровати. Она неожиданно поворачивается на бок, сворачивается калачиком, в точности, как мои девчонки, сейчас ещё сложенные ладони под щёку подсунет. Так и есть, подсовывает. Засыпает она мгновенно.

— А вы? — беспокоится сэр. — Где же вы будете спать?

— Не проблема. Тут, — киваю на укладку. — Брошу перину, и таких, как я, здесь две поместится, не беспокойтесь.

Он увлекает меня на кухню, где можно говорить в полный голос.

— Простите, что взваливаю на вас такую заботу, дорогая, — говорит он озабоченно, — но, думаю, первое время нашей новой подопечной лучше побыть под вашим присмотром, ведь теперь нет необходимости в вашем отъезде. Очень скоро мы постараемся для неё что-нибудь придумать…

Он продолжает, но я не слушаю.

«…ведь теперь нет необходимости в вашем отъезде…»

И вы, сэр Майкл, туда же. Всё-таки, и вы…

— Иоанна, — окликает он с беспокойством. — Вы меня слышите? С вами всё в порядке?

— Да, — отвечаю. — Да, сэр Майкл. Я вас слышу. — У меня прорывается небольшой истерический смешок. — Конечно, всё в порядке. Не считая того, что утром уехал Васюта, днём у меня на руках умерла Гала, вечером появилась совершенно неадекватная девочка, а завтра вы с воеводой на пару, чего доброго, запрёте меня здесь, в своей комнате, чтобы я не сбежала. А в остальном всё в порядке, дорогой сэр. Можете не волноваться.

— Я вас не совсем понимаю, — он проверяет мой лоб. — Вы здоровы? Почему вас нужно запирать?

— Потому что я не отдаю Васюте свой Сороковник, — поясняю я терпеливо. — Уведомляю вас об этом официально, сэр. Он остаётся при мне.

Я хочу окончательно убедиться в его намерениях.

Взгляд его из сочувствующего становится строгим:

— Это недопустимо, дорогая. Так рисковать собой? Подумайте, ведь вы можете быть… Иоанна?

У меня кружится голова, мне нехорошо. Он заставляет меня присесть и предлагает воды, на которую я смотрю с отвращением: меня явно подташнивает. От него перехлёстывает ко мне тёплая аура: похоже, он сканирует, чтобы выяснить причину недомогания.

— Слишком много на вас обрушилось, дорогая. Вы переутомлены, поэтому отложим наш разговор на завтра. Уже вечер, прилягте, отдохните. Мне остаться, побыть с вами?

Таким тоном я спрашивала девочек, укладывая спать: вам оставить свет, малышки?

— Я справлюсь, — заверяю и даже улыбаюсь. Искренне, между прочим, ведь, в сущности, его отношение ко мне остаётся прежним, трогательно-заботливым, и наши мелкие трения — от его излишнего чувства ответственности. Подумать только: он не может позволить мне рисковать! Это умиляет. Уезжает он успокоенный, а мне того и надо.

Мага исчез ещё раньше.

Ян перетаскивает в мою комнату перину, одеяло и пару подушек. Очень даже у меня неплохое лежбище получается на укладке. Советует:

— Может, отдохнёшь? На тебе ж лица нет…

Качаю головой. Боюсь, что, как вчера, не усну от усталости.

— Тогда поешь.

От одной мысли о еде меня снова тошнит.

— Нет, Ян, не хочется. Лучше подумаем, чем нашу спящую красавицу кормить?

Он с недоумением смотрит на Гелю. А что, мол, не так? Чем она от нас отличается? Приходится пояснить:

— Она же, считай, семь суток ничего не ела. Желудок от еды отвык, его постепенно запускать надо, а то загубим девочку.

— Так бульон нужен, всех больных и раненых им отпаивают. В леднике пара кур, пойду, принесу.

— Умница. А молоко осталось?

— Есть, но тронулось уже.

— Вот и хорошо. Поставлю в тёплое место, пусть на простоквашу скисается. Ей это тоже будет полезно.

Будем отпаивать нашу больную жиденьким, по крайней мере — первый день, а там начнём твёрдую пищу добавлять малыми порциями. Вот только времени до отъезда у меня остаётся мало. Что же нам дальше с ней делать? Не бросать же!

— Вот что, Ваня, — говорит Ян. Он уже притащил кур, отрубает когтистые лапы, кидает Норе. Та с благодарностью тянет угощение под стол. — С ней, с Гелей, надо что-то решать, нам ведь ехать скоро Я так думаю: надо бы её в семью хорошую да большую, чтоб пожила у них, пока в себя придёт.

— В семью — это правильно, — говорю с облегчением. — Чтобы кто-то, на мать-отца похожий, рядом был, и братья, и сестрички… Чем сильней жизнь вокруг кипит, тем быстрее память включится. Молодец, Ян, ты хорошо придумал. У тебя уже есть кто на примете?

— К соседям зайду, — говорит он. — У дядьки Петра недавно дочерей замуж выдали, скучают без девок, вот их и попрошу. Хорошие люди, не откажут.

— Постой, — спохватываюсь. — А что ты ещё сказал? Насчёт того, чтобы НАМ ехать?

Он смотрит на меня, как на чумовую.

— Ну, так, — говорит. — От меня ж Васюта мокрого места не оставит, когда узнает, что ты уехала. Ладно, бить-то не будет, но как я ему в глаза посмотрю? Врать, что не устерёг? Да я тебя и сам одну не отпущу, не надейся. Я ж не Наставник, мне с тобой можно ехать.

— Ян, — говорю, и чувствую, как на лице расползается глупейшая улыбка. — Я-ан! Это же опасно!

Он с грохотом ставит на стол кастрюлю. Берёт курицу и несколькими быстрыми ударами тесака отсекает лапки, крылья, отделяет грудку и спинку, то же самое делает со второй. Кидает птичек в посудину.

— Ну, опасно. А ты думаешь, чему меня дядька учил? воинскому делу — или крестиком вышивать? Ты не гляди, что я пока мелкий: от твоего ящера уж точно отбился бы. Васюта меня в походы брал, я там многому научился. Как в дороге себя вести, где привалы устраивать, костры разводить… Ты, поди, сама-то этого не умеешь?

Всё моё знакомство с живой природой ограничивается несколькими туристическими вылазками, и я невольно признаю доводы Яна. Но всё же колеблюсь. И в то же время восхищаюсь им. Зря он себя называет мелким: поступки у него мужские.

— Орлик мой в казарменной конюшне стоит, — продолжает он. — Надо будет и тебе коня справить, ведь если Лютика начать снаряжать — сэр обо всём догадается да в самом деле запрёт тебя. Такой он, — неожиданно с теплом в голосе добавляет Ян. — Ты уж не серчай.

— Да с чего ты взял? — говорю. — Он так устроен, что по-другому не может. Но ведь и мы не можем, правда?

И больше не отговариваю его от задумки. Даже если заставлю дома сидеть — согласится для виду, а сам втихаря за мной отправится. Я бы, например, так и сделала.

Часа через три просыпается Геля и мы идём купаться. Горячая вода вызывает у неё изумление и восторг, дитятко лупит ладошками по водной поверхности, забрызгивая и стены, и меня, плещется… Я уже говорила о размерах здешней ванны? Она под Васютины габариты заточена, что хорошая джакузи; и я замечаю, между прочим, что в воде наша девочка постепенно оживает. И движения стали энергичнее, и щёки разгорелись, и глаза засияли. Я мою ей голову, она, наклонившись, окунает лицо в воду и пускает пузыри… сознательно, между прочим, балуясь. А вот это уже хорошо! Если считать, что уровень интеллекта у неё недавно был, как у трёхлетнего младенца, то сейчас она стремительно набрала в развитии год, не меньше.

И то хлеб, как говорится.

Я заворачиваю её в большую простыню. Донести? Яна позвать помочь? Но, к моему удивлению, она на собственных ножках добирается до светёлки, причём осмысленно, узнавая дорогу. Ура. Я начинаю думать, что будет не так-то трудно уговорить Петра с семейством на новую постоялицу.

Снова укладываю её в постель, сушу волосы. Ещё раньше, как только она проснулась, я влила в неё пару ложек бульона, и сейчас кормлю снова. Приговариваю: так и будем кушать понемногу и почаще, и вырастем большие, сильные и красивые, хотя куда уж ещё красивее… Она смотрит на меня с благодарностью — честное слово — и губы её шевелятся, словно в попытке повторить за мной сказанное. Я замираю в ожидании. Она в затруднении смотрит на меня, как человек, только что упустивший мысль, улыбается виновато.

— Да какие проблемы, — говорю бодро, — завтра проснёшься — и всё получится. Давай-ка, спи. Тебе оставить свет?

Она кивает. Я ликую.

Но заснуть она никак не может. Вертится с боку на бок, даже вроде начинает негромко постанывать…

— Ты что? — спрашиваю. — Что-то нужно? Проводить тебя в туалет?

Она не отвечает, только странно двигает руками, словно стряхивая с себя что-то. И я покрываюсь потом, вспомнив, как «обиралась» Гала. О нет! Только не это! Осторожно берусь за эти ручки, холодные как ледышки, они трепещут под моими пальцами, дёргаются, вырываются. Она начинает тереться о постель спиной, ногами, как будто у неё всё чешется.

Осторожно приподнимаю одеяло. Осматриваю руки, ноги, снимаю великоватую для неё рубаху. Поначалу мне кажется, что у неё крапивница. Или краснуха? Или скарлатина? Не пойму, что за сыпь проступила по всему телу. Странная сыпь, геометрически правильно размещённая, я бы сказала. Не рассыпанная кое-как нездоровая краснота, а…

…абсолютно одинаковые крошечные капли, проступившие через равное расстояние друг от друга, и каждая капелюшка соединена с соседней посредством паутинки того же цвета. Эта сеть полностью покрывает тощенькое девичье тельце. Пытаюсь ногтём подцепить одну из нитей, она подтягивает за собой остальные. Капельки твёрдые, словно окаменевшие, представляю, каково это — лежать на тысяче горошин! Бедная наша Принцесса: кожа-то у неё вполовину новая, регенерированная, видимо, чувствительная, понятно, почему Геля так вертелась, всё пыталась стряхнуть с себя эту гадость.

И как мне ей помочь?

Тяну сетку на себя. Та подаётся, растягивается, расширяя отверстия… Если получится, я смогу снять её, как чулок.

Э-э, пожалуй, начать нужно сверху. Где-то в районе Гелиной макушки подцепляю наугад ещё одну нить, раздвигаю руками получившееся отверстие. Паутины нехотя, но растягиваются.

— Давай-ка, немного поднимемся, дорогая, — обращаюсь я к девочке, стараясь подражать заботливой интонации сэра Майкла. Помогаю ей, а сама при этом стаскиваю с неё эту непонятную субстанцию, которая, и действительно, как чулок, заворачивается валиком. Когда, наконец, всё заканчивается, Геля вздыхает с облегчением и прикрывает веки. Начинает дремать.

Машинально скатываю снятую сетку в клубок, отшвыриваю на пол. Надо бы снова надеть рубашку, что-то прохладно к ночи становится, да жаль беспокоить девочку, а потому я просто прикрываю её вторым одеялом. И невольно любуюсь точёным личиком.

Как, каким ветром её сюда занесло и подвязало со мной в один квест? Наверное, я этого так и не узнаю. Но эти три дня, что мне остались, постараюсь отдать ей полностью. Нужно же мне кого-то любить, в конце концов!

Надо попросить у Яна ещё одно одеяло. Направлясь к двери, случайно поддаю носком ярко-красный камешек, и тот, срикошетив от стены, подлетает к моим ногам. Откуда он взялся?

Поднимаю с пола, приглядываюсь… и узнаю. У меня в руке — миниатюрная копия Королевского рубина, разница только в размерах: мой был величиной с крупное яблоко, а этот — со сливу. И это всё, что осталось от камня и от кокона? Некая остаточная эманация, отголосок живительной силы, что до недавнего времени ещё таилась в ожившем теле, а потом по какой-то причине проступила наружу. Должно быть, сочла свою миссию выполненной.

А вдруг это какой-то бонус? Ну, например, за то, что была рядом с ведуньей в последние часы? Или… за недавних степняков, например? Впрочем, они же не квестовые, я забыла. Тогда за что?

Покручиваю рубин в пальцах, он теплеет и словно размягчается. А что делают с бонусными драгоценными камнями? Их вставляют в разные предметы — в оружие, шмотки, обувь, были бы сокеты, и тогда к вещам прибавляются различные полезные свойства. Навешивается магия. Подумав, снимаю Васютин браслет. Нет, гнезда для камня не вижу, но в одном из завитков орнамента какое-то округлое углубление, вроде вмятины, которой раньше не было, к ней я и прикладываю рубин. Он нагревается сильнее, дрожит, слегка уплощается — и прирастает. Теперь это уже не шарик, а полусфера, кои встречаются на старинных украшениях и книгах, дошедших до нас с тех времён, когда драгоценные камни не гранили, а только шлифовали.

А вдруг он выпадет? Пробую отколупнуть рубин, но тот не поддаётся. Значит, случайно не потеряется. Но если мне понадобится его вытащить, продать или сменять на что-то? Камень мигает солнечным зайчиком и отпадает. Сам. Опешив, пристраиваю его на место.

Сделав пару попыток и убедившись, что рубин можно вынуть и вставить исключительно по моему желанию. Н-да, это действительно бонус, потому что подогнан и под меня, и под мою вещь. Что ли — спасибо? Ведь полезная штука, должна давать владельцу постоянные плюсы к здоровью.

— Спасибо, — неуверенно говорю вслух. Слышишь ты меня или нет, но надо признать, правила ты соблюдаешь.

Похоже, я настолько обвыкла в этом мире, что уже перестаю удивляться. В другое время я бы долго приходила в себя от последних событий, но сейчас я вспоминаю лишь: я же собиралась за одеялом…

Нахожу Яна в зале. Уже темно и на стойке горят две масляных лампы. Да тут у хозяев настоящие касса с бухгалтерией! И журнальчик какой-то раскрыт, вроде приходно-расходной книги, и монеты в столбики рассортированы. Серьёзный подход, однако. Хочу ретироваться, но Янек приветственно машет рукой: заходи, мол, не помешаешь.

— Да у тебя своя казна, — говорю с уважением.

— А как же? Деньги счёт любят. Тут и твоя доля, между прочим, — отодвигает в мою сторону несколько жёлтых столбиков. — Тридцать монет. Бери.

— Э, э, — говорю строго, — лишнего не возьму! Мы с Васютой сговаривались на пятнадцати!

— Ну так, — он неспешно отвечает, — премиальные полагаются. Заслужила. Бери-бери, счёт дружбы не теряет!

Пересыпает монеты в небольшой кожаный мешочек и затягивает его шнурком. Получается что-то вроде маленького ридикюльчика. Я почтительно взвешиваю его на руке: ого! Неужели и в самом деле золото? Это на сколько же колец и серёжек потянет?

— Ну, спасибо. А где же мне его хранить?

Он пожимает плечами.

— В укладку сунь, в угол, чтоб потом долго не искать. Подожди, я сейчас закончу.

Некоторое время сижу смирно за ближайшим столом. Есть какая-то деталь в нашем последнем разговоре, которая меня беспокоит. Наконец, вспоминаю.

— Ян, — влезаю, — извини, не помешала? А что это ты говорил про то, что тебе можно со мной в дорогу, потому что ты не Наставник? А им, значит, нельзя? Это ещё какие-то правила, которых я не знаю?

Он ссыпает монеты в ящик под стойкой.

— Нельзя наставникам в квест, бои получаются нечестные. Трудно удержаться, чтобы своему не помочь. Вот и держат их на местах. У каждого — поводок, чтоб не ушёл с Учеником.

— Какой поводок?

— У Васюты, например, я. Ты думаешь, он не хотел сам с тобой пойти? Только на другой же день меня хоронить пришлось бы… — Ян говорит буднично, как о какой-то житейской мелочи. — У каждого есть близкий, родственник, друг. Одиночек в Наставники не берут.

Поэтому у Лоры нет детей. Зато у неё есть Аркадий. Тоже поводок.

— А сэр Майкл?

— У него мать с сёстрами, где-то далеко, в замке. У Маги — родители.

— Погоди, так Мага тоже Наставник?

— Конечно. Некроманты редко встречаются, для них Наставничество обязательно…

Некроманты? Словно за шиворот мне засовывают охапку снега. Мага — некромант?

Так вот что имела в виду Гала, говоря, что ему после смерти лучше не попадаться!

Мне просто не до того было, чтобы в тот момент думать над услышанным.

— …Хоть и не шибко их любят, — завершает Ян фразу. — Ну, вот что мы имеем. — Он подбивает итог. — У нас с тобой на двоих сто тридцать монет. На броньку тебе хватит да на лук боевой, вместо нашего учебного, на коня нормального, не такого, как твой недорослик, да на запас в дорогу. Себе кое-что подновлю. Доспех у меня полный, а вот копьё нужно, Васютино я пока не потяну.

— А меч? Меч будешь покупать?

Это я вспомнила тот, трофейный, что остался у Лоры. Может, подойдёт?

— Есть свой.

Кидает тетрадь в ящик.

— Всё. Запас проверен. Пошли спать, утро вечера мудренее.

Не удержавшись, фыркаю. Он обижено смотрит.

— Да это я так, — говорю. — Нравится мне, что ты такой хозяйственный. Спокойной ночи, Ян. Спасибо.

Луна заглядывает в окна. Надо бы ложиться, но не могу. Выхожу посидеть на крылечке и пытаюсь понять, отчего так тревожно?

Мага.

Он меня беспокоит. Почему он так себя ведёт? Ведь с другими-то он иной, я же не слепая. И Галу поцеловал на прощанье, и на ухо шептал что-то утешительное, а уж как она-то на него смотрела напоследок… И Гелю разговорил, и с сэром, и с Яном вёл себя вполне корректно, а со мной — почти по-хамски.

Может, я себя накручиваю, и не надо придумывать лишнего? Может, ему просто не по душе такой тип женщин? И теперь думает: вот навязали на мою голову не пойми кого… А ему, например, нравятся исключительно такие молоденькие Гелечки, утончённые, как он сам… Невольно его вспоминаю.

Высокий, как все здешние. Тонок в кости, но накачан: под курткой не только наплечники прощупывались, но и каменные мышцы. И как лихо он меня на коня закинул, одним движением, это вам не Лорина рука, хоть и крепкая, но всё-таки женская! Лицо у него интересное: скулы чуть приподняты, разрез глаз восточный, губы причудливого изгиба. И запах от него странный: освежающая нотка самшита, горечь осенней хризантемы… Эй, Ваня, что с тобой? Ты его боишься или им любуешься?

Сама не пойму. Просто хочу понять, чем я ему не угодила?

Нет, лучше выкинуть его из головы. Встречалась я с подобными людьми: с виду приятные, а в общении невозможны. И если по долгу службы приходилось с ними общаться — старалась сдерживаться и избегать конфликтов; но никаких контактов вне работы! Вот и сейчас: никто не заставляет меня с ним видеться, стало быть, и голову ломать не над чем. Мне Некромант ни к чему, вроде, а уж я ему — тем более.

Вот всё и выяснилось, с облегчением говорю себе. Но на всякий случай, пока луна ярко светит, заряжаю ещё один нож. Я уже умею это делать. И втыкаю первый, маленький, под входную притолоку, как и раньше, а другой — над дверью в светлицу.

Добравшись до укладки, вспоминаю, что так и не взяла себе одеяло. Вот незадача! Что же я сегодня такая тормозная? Прав был Наставник: переутомилась, и в разговоры не сразу въезжаю, и забываю, за чем пошла… Снова теребить Яна неохота. Одну ночь как-нибудь обойдусь — вон, курткой прикроюсь. Я взбиваю подушку, и, едва коснувшись её, вырубаюсь.

А просыпаюсь от тяжёлого взгляда.

Открываю глаза и пытаюсь вскочить. Но ещё раньше на шею мне ложатся холодные пальцы. Болезненно давят на несколько точек, и я тряпкой обмякаю, не в силах пошевелиться, только в ужасе смотрю на Магу.

Он глядит задумчиво. На лице играют тени.

— Голос я тебе, пожалуй, верну. Только не вопи, девочку разбудишь. А если защитничек твой прибежит, он меня не остановит. Пожалей его. — Он слегка нажимает на ямочку меж ключиц, и я запоздало вскрикиваю.

— Т-с-с!

Прижимает палец к губам.

— Кричать не надо. Всё поняла? Спрашиваю, всё поняла?

Что ж тут непонятного? Прикрываю веки в знак согласия. Он отпускает мою шею. Блестят в улыбке зубы.

— Поговорим, обережница?

Небрежно втыкает в подоконник оба заговорённых ножа, перехватывает мой взгляд.

— Думала, не пройду? А окно закрыть забыла, дурочка.

Не дура, — идиотка, кретинка!

— Изнутри их вытащить легче, всего-то пара секунд неприятных ощущений. А зачем вообще воткнула? Знала, что приду? Боялась?

Подсаживается на край укладки, прищурившись, тянет на себя куртку, которой я накрыта. Вот чёрт! Я ощущаю и то, как она с меня сползает, и то, как даже через рубашку обдаёт прохладным воздухом, но не могу и пальцем двинуть, лежу, как паралитик. Он удовлетворённо кивает.

— Одетой спала. Ждала всё-таки.

— Что… тебе… надо? — пытаюсь выговорить. Губы онемели, как после заморозки у стоматолога. Некромант, словно не слыша, пристально меня изучает. Шлифует взглядом, как наждачкой. Наконец соизволит ответить.

— Сказал же — поговорить. Но сначала посмотреть на тебя хочу. Чем это ты всех очаровываешь, что перед тобой все так вытанцовывают? Ладно, Майкл, он всех женщин превозносит, но медведь-то твой неотесанный? А оборотника ты чем приворожила? Спишь, что ли, со всеми? Даже малолетку не пожалела!

Мне остаётся только в ярости сверкать (как надеюсь) глазами.

— Тебе какое дело? Я перед тобой отчитываться не собираюсь!

— А придётся. — Он проводит по моей щеке, наматывает на палец прядь волос, закручивает в локон. Странное выражение нежности вдруг проступает на его лице, и по контрасту с его словами оно меня несказанно пугает. Неужели мне повезло нарваться на сумасшедшего или маньяка? Его ладонь бережно проводит по шее, но на этот раз не жмёт на болевые точки, не останавливается, а накрывает собой, словно чашей, грудь. И поглаживает…

— Да кто ты вообще такой? — шёпотом кричу я, пытаясь унять невольное сердцебиение. — Что ты себе позволяешь? Что я тебе сделала?

Мне бы заорать сейчас во весь голос, но не могу — и не только потому, что боюсь за Яна, а просто ничего не получается: по-видимому, этот негодяй решил подстраховаться и вернул мне голос лишь наполовину.

— Брось придуриваться, — неожиданно зло отвечает он. И ладонь его сжимается сильнее. — Не притворяйся, что меня не узнаёшь!

— А должна узнать?..

У меня ёкает в груди. Что-то я не помню знакомых некромантов. И по моей неподдельной растерянности, он, кажется, чувствует, что я действительно не в теме. Но руку не убирает, только перемещает её ниже. Говорит с расстановкой:

— Ты похожа на женщину, которую я когда-то знал. Очень похожа. С учётом прошедших лет, она, пожалуй, выглядела бы так же, как и ты. Значит, не помнишь? Ну да, я мог и обознаться, мы все меняемся. Впрочем, есть один способ проверить. Не боишься?

Боюсь. С того самого момента, как его взгляд давящий почувствовала, и не здесь, в собственной постели, а ещё вчера, на пороге, когда случайно в глаза ему глянула. И последняя его фраза ничего хорошего не обещает.

Откуда-то у него в руке возникает небольшой нож. Не мой точно, мои из подоконника торчат, и, дотянись я хоть до одного — не знаю, успела бы выдернуть.

— Уж извини, — говорит, будто с сожалением, — долго возиться не буду. Только одну примету поищу, и если не найду — расстанемся по-хорошему. У той, кого я знал, есть некая пикантная особенность, довольно-таки редкая: на одной груди сосок обычный, на другой втянутый. На левой. И шрам небольшой там же. Позволишь?

И не успеваю я ничего сообразить, как он вспарывает на мне рубашку.

От страха, от стыда, от ночного холода я покрываюсь мурашками. От какой-то обречённости… Потому что и в самом деле, есть у меня такая особенность. Пикантная, ё-моё. Сильно это меня напрягало, когда кормила грудью.

Но откуда это известно некроманту?

И что теперь будет?

Потому что… вот убейте меня, я-то его не знаю! Да и, простите, чтобы мужчине запомнить такую подробность, надо с той женщиной переспать, и, может, не один раз, а я что — дура, забыть подобное?

Мало того, что в комнате холодно, Мага ещё дует мне на грудь. Непонятно? От холода соски обычно твердеют и становятся выпуклыми, а у меня левый, дурак, просто пропадает. Втягивается. Как сейчас.

Глаза его наливаются бешенством. Ногтём он проводит по небольшому шраму, что так и остался у меня после того, как в детстве перепуганный кот шарахнулся с моего плеча и оставил отметины.

— Это — ты, — говорит жёстко, как припечатывает. — Не валяй дурака. Ты хоть понимаешь, что полностью в моей власти, что хочу сейчас, то и сделаю?

— Тебе-то какая от того радость? — задыхаясь, отвечаю, а сама чувствую, как на пределе колотится сердце. Как в очередной раз за сегодня от него идёт горячая лавина, захватывая лопатку, левый бок… Но сейчас она катится дальше: обвивает поясницу, пульсирует в грудине, простреливает левую ногу. Мне душно. Не хватает воздуха.

— Радость, может, и невелика, а пять минут удовольствия получу, — любезно сообщает он и тянется к застёжке моих штанов. И я понимаю, что переговоры закончились. Он меня просто изнасилует, спокойно и не торопясь, за пять минут удовольствия.

— Если бы ты знала, как я жаждал тебя увидеть, — слышу я. — Чего я только не вытворял с тобой мысленно! И вот — я тебя встретил, но почему-то не чувствую радости. Почему?

И рывком стаскивает с меня джинсы.

Прикрываю глаза, чтобы хотя бы не видеть. Я не буду ни о чём умолять, просто сцеплю зубы и переживу это. Сердце бухает всё чаще. И взрывается.

Даже по одеревеневшему телу может пройти судорога, как от дефибриллятора. Меня снова простреливает боль. Я судорожно пытаюсь глотнуть воздуха.

— Эй… ты что? — голос у Маги обеспокоенный. — Что ещё вздумала?

Он рывком приподнимает меня за плечи, подсовывает под спину обе подушки.

— Сиди так…

Его ладонь снова ложится на мою злосчастную левую грудь, но на этот раз без намёков на ласку или грубость, скользит вниз, прощупывая рёбра, под которыми бунтует сердечная мышца, царапает кольцами.

— А ну, тихо, — вдруг повелительно говорит он. — Я сказал — тихо! Стоять!

Сердце останавливается. Я в ужасе открываю глаза. И чувствую, как его пальцы, постепенно наливаясь теплом, начинают выстукивать по рёбрам сдвоенный ритм: тук-тук… тук-тук… тук-тук…

— Слушай меня, — говорит он едва ли не ласково, склонившись над ним, сердцем. — Слушай. Повторяй. Ты же умница.

Я вижу копну жгуче-чёрных волнистых волос, которые, спадая, щекочут мне кожу. «Тук-тук» — задаёт он неспешный ритм, и сердечная мышца, подумав, сперва неуверенно, а затем всё более твёрдо вступает в такт. Он продолжает какое-то время, затем останавливается. Прислушивается. Улыбается. Шепчет:

— Молодец.

И поглаживает… не меня. И не со мной он разговаривал — с сердцем, напрямик.

У меня перехватывает дыхание от очередного приступа страха. Должно быть, от этого же стук убыстряется.

— Но-но, — говорит Мага хмуро, выпрямляясь. — Не вздумай ещё раз такое вытворить. — И снова кладёт руку мне на грудь. От его ладони идёт на сей раз животворная прохлада.

— Не понял? — вдруг говорит он. — Что ещё здесь такое? Дай-ка проверю…

Он не сканирует, как сэр Майкл, а простукивает меня, прощупывает. И почему-то его интересует именно этот участок, под левой грудью. Наконец, что-то он там обнаруживает. Глаза довольно блестят.

— Что ж, дорогуша, — и я в страхе жду продолжения, но оно оказывается неожиданным. — Беспокоить пока не буду. Нельзя тебе сейчас волноваться. На днях загляну, а пока здоровья набирайся, оно тебе ещё понадобится.

Я ничего не понимаю.

Он направляется к открытому окну.

— Эй! — кричу я шёпотом. — Не смей уходить! Сними с меня… это! Отморозь!

Он уже на подоконнике. Оборачивается:

— Зачем? К утру само пройдёт.

Впрочем, возвращается, нарочито бережно прикрывает курткой.

— Простудишься ещё. А ты мне живой и здоровой нужна вместе со своим драгоценным сердцем. Да, кстати, — он оборачивается уже от окна, — никому не жалуйся, это бесполезно. Сэр наш огорчится, но всё равно по доброте своей не поверит, а пацана, обожателя твоего юного, я просто придушу, если выступать начнёт.

И выпрыгивает вон. А я… я только и могу, что в отчаянии смотреть ему вслед.

За что?

И, несмотря на утреннее обещание больше не реветь, вскипаю злыми слезами.

Прошмыгавшись, усиленно думаю. Лежать в таком виде до утра я не собираюсь. А что, если «заморозка» не отойдёт? С Маги станется и приколоться! И Ян, либо — ещё хуже — сэр Майкл застанут меня в распоротой рубахе, лишь прикрытой курткой… Да я сгорю со стыда. Уже вижу брезгливость в глазах сэра, Янкин презрительный взгляд, и снова ощущаю сердцебиение. Стоп! — в панике говорю, стоп! Этот тип ушёл, некому будет меня откачивать!

Спокойно, спокойно, Ваня. У нас полночи впереди, что-нибудь, да придумаем. Слышишь и ты, сердце моё, почему-то для кого-то дорогое, ты мне, между прочим, тоже дорого!

До утра он точно не явится, сам сказал, что заглянет только на днях. Придётся поверить на слово. Какая-то у него корысть. Что-то ему от меня нужно, только он умалчивает. Что у меня там, в груди?

Жаловаться отсоветовал. Не хочет, чтобы сэр узнал о его художествах, а ведь в курсе, что тот завтра сюда приедет, навестить и Гелю, и ученицу. Минуту, а ведь если так, то чары эти или временный паралич, как уж назвать правильно — не знаю, но действительно должны к утру сойти, некроманту компромат ни к чему. Я с облегчением перевожу дух. Хоть здесь не опозорюсь.

Угрозой моему девичьему стыду остаётся Ян, который поднимается рано: печь протапливает, тренируется, и привык, что часам к семи завтрак для них с Васютой — теперь для него одного — бывает готов. И если я опоздаю — деликатно сунется посмотреть, всё ли в порядке.

До семи утра есть время. Что мне сделать с этой напастью?

Думаю. Думаю. Думаю.

Проблема в том, что я ещё не привыкла к новым возможностям и при явлении чего-то необычного не успеваю реагировать. Меня и Мага-то взял на испуг тем, что обездвижил. А я… растерялась. Даже не пыталась разбудить силы, что стали во мне недавно проявляться. Во мне лунной магии — полно! Я же в ножи скинула только избыток, остальное — при мне, а что толку? Лежу в собственном теле как в саркофаге. Даже собаку свиснуть на помощь не могу.

Почему, собственно, не могу, вздохнув, говорю себе. Не пыталась, а уже ною. Ну да, на тестировании Гала заявила однозначно: способностей у меня — ноль! Но это было неделю назад. А сейчас я уже кое-что умею, мало того — в моих жилах течёт кровь оборотника. Возможно, течёт. Шрамы на руке давно не болят, самое время узнать прижилась чужая кровь или отторглась.

Если Нора никуда не делась, то ночевать она должна в Хорсовой будке. Полюбилось ей это место. Поэтому сейчас, закрыв глаза, я представляю эту будку и спящую в ней собачку, свернувшуюся полукольцом, её мягкую светло-палевую шерсть, блестящую, как у нутрии, брыльки на щеках, розовеющий беззащитный живот…

«Норушка, ко мне!»

Собакин в моём воображении перестаёт храпеть, настораживается. «Ко мне», — зову я. «Подойди к окну! Иди, моя лапа!»

Под окном скулёж и поскрёбывание когтей о дерево. Должно быть, Нора пытается, приподнявшись на задние лапы, заглянуть ко мне. «Нора», — продолжаю, — «Аркадий! Помнишь Аркадия?»

В ответ слышится радостное повизгивание. Совпадение это, или я действительно наладила связь? Могу только догадываться, но всё же надо продолжать.

«Аркадий. Найди. Приведи», — повторяю несколько раз.

Скулёж обрывается, слышится быстрое дыхание — собакин соображает — затем удаляющийся топоток. Пот с меня льёт ручьями, и от этого я ещё больше мёрзну. Получилось или нет? А если да — найдёт ли она Аркашу? Надежда только на пресловутое собачье чутьё, которое ведёт порой за тысячи километров — через леса, автотрассы, мосты и болота — к обожаемому человеку. Найдёт. Если только они в городе.

Слышу вдалеке тоскливый собачий вой. Нора голос подаёт или кто-то из местных?

Чтобы согреться, твержу забытые установки из курса аутотренинга: «Мне тепло… Ступни тяжелеют и наливаются теплом… тепло идёт выше, к коленкам… ещё выше… Мне тепло…» Для пущего эффекта представляю, что это пресловутый лунный свет, как светящийся газ, разгорается внутри меня, греет, подсвечивает…

А ведь помогает.

«Я ощущаю приятную тяжесть в ногах». Получается. Я всегда хорошо работала с самовнушением, могла ещё в детстве убедить себя, например, в ангине, нагнать температуру и пропустить контрольную… Ну, этим даром многие школьники и студенты виртуозно владеют. Книжечкой по аутотренингу, попавшей ко мне случайно, особо не зачитывалась, дошла до места, где«…тело расслабляется и теплеет, всё тело тёплое и тяжёлое»… и забросила. А сейчас выудила из памяти, и, похоже, кстати. Я гоню это тепло через себя волнами: вдыхаю горячий воздух через пятки до самой макушки, выдыхаю — от макушки в пятки. Снова меня прошибает пот, только от жара. Жар этот приобретает знакомый окрас, изумрудно-зелёный.

И тут меня накрывает то, о чём день назад говорил Аркадий. С закрытыми глазами я вижу себя всю изнутри. Вижу громадный грецкий орех мозга с прожилками капилляров, непрерывно движущиеся глазные яблоки, охваченные венчиком тёмно-розовых мышц. Подёргивается трахея, спадают и надуваются губчатые крылья лёгких, а между ними пульсирует тугой мышечный ком, от которого расходятся трубы крупных кровеносных сосудов. В одном из них явное затемнение.

Это что ещё такое? — спрашиваю растеряно. Жуткое впечатление, когда заглядываешь вглубь себя. Жуткое — и в то же время так и тянет посмотреть.

Я не ощущаю собственного тела: я как бы изнутри. Стараюсь поближе глянуть на затемнение, и вдруг стенки сосудов, да и само сердце становятся прозрачными как стекло. И я вижу на стыке артерии и одного из сердечных клапанов…

Ко мне возвращается голос. Я в ужасе ору и вскакиваю, как после самого наикошмарнейшего из ночных кошмаров. Зажимаю себе рот…

Вскакиваю? И впрямь, уже сижу на кровати… На укладке своей, то есть. Сижу. Сама поднялась. Нет больше заморозки!

— Эффектно, — слышу голос Аркадия со стороны окна. — А что случилось-то?

Он спрыгивает, удивлённо смотрит на спящую Гелю. Осторожно обходит кровать, задерживая взгляд на нашей гостье. За это время я успеваю прикрыться. Блин, а голые-то ноги торчат! А джинсы невесть где валяются!

— Ты меня из-за неё… — начинает Аркадий, и тут видит моё состояние.

В одно мгновение он простреливает меня с головы до пяток, цепляется взглядом за голые плечи и ноги и прямо-таки прожигает разрезанный ворот рубахи. Тянется за моей курткой, но я вцепляюсь в неё, как в родную, и отчаянно мотаю головой.

— Будет тебе, — с досадой говорит Аркаша. — Вижу, кто сюда залетал. Что я, Магину ауру не узнаю? Ты в ней как муха в меду, лежала, пока своей не вышибла. Дай гляну, всё ли с тобой в порядке.

Присаживается рядом.

— Ну, да, шок, я понимаю. А ты Лориных девиц вспомни, которые через полгорода могут телешом ехать, и ничего. Ваня, дай себя проверить, дело-то может быть серьёзное. А я всё же ведун по второй специализации, считай — лекарь.

И я безропотно даю себя осмотреть, прощупать, прослушать, просканировать… Потом он поднимает с пола мои джинсы.

— Одевайся. Кое-что я нашёл. Пойдём, что ли, на кухне поговорим, чтобы твою гостью не разбудить.

Он выходит первым. Кое-как одеваюсь, и уже на кухне без сил падаю на стул.

Аркадий сам ставит чайник на плиту. Смотрит в окно. Темно, до рассвета ещё далеко. Он открывает дверь, впускает Нору, пресекает благодарное прыганье и отправляет её спать под стол. Прислушивается.

— Ян спит, и, вроде, крепко. Давай, рассказывай. Вас весь день не было, Лора извелась вся, а потом воевода нас вызвал; ты меня уже из лагеря сдёрнула.

— Так Нора тебя и там нашла?

— Нет, догадалась завыть, сигнал до меня дошёл, пришлось совой лететь, чтоб быстрее добраться. Рассказывай первая. Чем ты Маге дорогу перебежала, удивляюсь…

Удивляется он. Значит, как и сэр Майкл, не поверит…

— Тому удивляюсь, что ты с каждым поладить можешь, а с ним не смогла. Его-то натуру знаю. Он вроде и тих, и благороден, а случись что не по его — взорвётся. Редко, но такое с ним случается. Рассказывай.

И я хватаюсь за голову, потому что даже не знаю, с чего начать.

— Он пришёл ко мне ночью. Влез в окно. Вытащил ножи. Стал говорить, что кого-то я ему напоминаю. — Я запинаюсь. — Раздел, чтобы приметы сверить, а они совпадают, только я его совсем не знаю, не знаю, не знаю…

И чувствую, что вот-вот сорвусь в истерике.

Аркадий смотрит на меня оценивающе, привстаёт, обнимает меня и целует прямо в губы. И у меня перехватывает дыхание — сперва от страха, потом от возмущения, потом от… от…

В общем, теперь я понимаю воеводу, которому от меня, как дорогому гостю, досталось.

— Аркаша, — млею, когда дыхание ко мне возвращается. — Ты что же делаешь?

Он пожимает плечами, садится.

— А что? Помогло ведь? Помогло. Отвлеклась. Тоже своего рода шоковая терапия. Клин, знаешь ли, клином вышибают… — Усмехается. — Не волнуйся, никаких романов на работе. Говорю же тебе: шоковая терапия.

— А если бы не помогло? Мне даже страшно представить, что бы ты придумал…

Задумчиво смотрит. В лукавых глазах приплясывает луна.

— Обычно я предпочитаю импровизировать, но сейчас не придётся. Раз спрашиваешь, значит, отпустило. Давай-ка всё сначала, время у нас есть.

— Всё с начала — это долго.

Он кивает.

— А куда нам торопиться? Про Васютин отъезд можешь пропустить, это я уже знаю. Про то, как воеводу провела, тоже понял. Давай с того, как ты с Магой познакомилась. Где вы вообще столкнулись?

И я выкладываю всё. Как и почему пошли к Гале… — тут он осматривает мою зажившую ладонь, кивает, — как застали там сэра и Магу, про последние Галины часы… С момента, когда мы с ней остаёмся наедине, оборотник навостряет уши.

Останавливает, начинает расспрашивать.

— Она тебя за руки брала? — спрашивает. — Держала? Так, чтобы какие-то ощущения были, неприятные, необычные?

И я вспоминаю Галин хват, после которого боль от руки отдаёт прямо…

…в сердце…

— Мага тебя выспрашивал? Руки проверял? — пытает Аркадий.

Историю Гели он прогоняет в кратком изложении, а вот нашу с Магой недавнишнюю беседу вытягивает до мельчайших подробностей.

— Ну? Что ему от меня нужно? — спрашиваю в отчаянии.

— Дар ему нужен, Ваня. Тот самый, что тебе Гала втихаря от него передала. Ты же слышала, он до последнего её уговаривал, а она — ни в какую. Решила, должно быть, лучше тебе, чем ему… Вот он и бесится. Нужна ему эта ящерка.

— Какая ящерка?

И вдруг вспоминаю, из-за чего не так давно так ужаснулась, что даже Магину ауру сбросила.

— А та, что у тебя теперь вот здесь, — Аркадий выразительно стучит костяшками пальцев по моей левой груди. — Страшно ей, вот она и прячется.

Глава 12

Непроизвольно я хватаюсь за сердце. Поверить не могу! Но совсем недавно я сама его видела: странное существо, скрючившееся, как зародыш, с головой, лапками, хвостом… как оно там вообще поместилось? Бока у него ритмично подрагивали, словно оно дышало, и почему-то именно это перепугало меня больше всего.

— И что теперь? — спрашиваю в ужасе. — Я могу умереть, да? В любой момент?

Кто их знает, этих ящерок! Трепыхнётся слишком сильно, перекроет артерию — и хорошо, если в тот момент со мной рядом кто-то окажется, чтобы откачать. А доживу ли я вообще до утра? Богатое воображение играет со мной плохую шутку: я почти наяву слышу негромкое тиканье, как в часовом механизме. Бомба. У меня внутри — бомба.

— Погоди, — с досадой говорит Аркадий, — не накручивай себя раньше времени. Мнительная ты больно. Давай проведём переговоры, узнаем, что ей нужно.

— А как? Она же внутри.

— У меня почти такой, забыла? Родственник с родственником всегда договорится. Расстегнись-ка.

С ладони Аркадия скользит мне на грудь его личная ящерка. Блестит в лунном свете, как жиром намазанная, и я с некоторой брезгливостью ожидаю, что вот-вот она коснётся меня склизким брюшком… Но она сухая, гладкая и на удивление горячая. Бесцеремонно утаптывается поудобнее: гнездо, что ли, вить собралась? Подозреваю, вообще-то, что это мальчик, девочка так не наглела бы. И уплощается, словно утонув в моих глубинах. Только контур на коже остаётся, как татуировка.

Внезапно ойкаю. Такое ощущение… Нет, это только женщина понять сможет. Почти, как ребёнок толкается, только не в животе, а в грудной клетке. Я замираю, боясь пошевелиться.

Аркадий склоняет голову набок — в точности, как Нора, когда прислушивается. Делает знак, чтобы я помалкивала. Слегка напрягается, как будто от мысленного усилия, вслушивается. Брови его страдальчески поднимаются «домиком», на лице появляется жалостливое выражение. Машинально ерошит волосы, выуживает птичье перо, не глядя, отбрасывает, так же машинально кладёт ладонь мне на…

Да что ж так всех интересует сегодня моя грудь, и, главное, левая! Последний раз терплю, ей-богу!

Он, как и Мага, общается с тем, кто у меня внутри.

«Не бойся», угадываю по губам. «Она хорошая, не обидит. Не бойся, живи здесь, сколько хочешь…»

Что?

Это он о чём? Это кому? Впрочем, последнее и так понятно, а вот что это он моим драгоценным сердцем так распоряжается?

Он помавает пальцем, и снова у меня под рёбрами толкается мнимое дитя. Татуировка, вспучившись, обретает объём, наливается красками и ныряет в горсть оборотника, наподдав напоследок коготками задних лапок. Ещё парочки шрамов мне не хватало на добрую долгую память…

— Ваня, не ругайся, — говорит Аркадий без зазрения совести. — Я ей разрешил остаться, твоей гостье. Она ведь недавно чуть не умерла, ты учитывай, напугана была, когда её передавали, не соображала, что к чему, вот и нырнула поглубже.

Он опускает на стол лазоревого хамелеона размером не больше чайной ложки; тот сразу же отыскивает сахарницу и пытается в неё забраться. Точно помню, что на меня прыгала ящерка, откуда же взялось вот это чудо? Аркадий капает в блюдце остывший чай, пристраивает рядом кусочек сахара. Малыш жадно припадает к блюдцу и внезапно меняет цвет: верхняя половина становится в тон посуде, нижняя — под дубовую столешницу.

— Прикинь, сладкое любит, — умиляется Аркадий.

Я тут трясусь за себя, драгоценную, а он над питомцем воркует. Значит, всё не так уж страшно?

— Вообще-то, его кормить не надо, — продолжает, — такие ящерки хозяйскими эмоциями сыты. Сахарок — это так, лакомство после работы. А теперь представь, насколько изголодалась его родственница, между прочим — совсем кроха, ведь ей от Галы вместо еды, считай, кости доставались. Ожидание смерти — это, брат, страшная штука. Любого в дугу скрутит, и человека, и того, кто при нём.

— Ну… понимаю, — нехотя соглашаюсь я. — Так она совсем маленькая? Нет, я не о размере, о возрасте.

— Считай, зелень ещё. Они лет по сто живут, а этой и пяти нет. Должно быть, Гала у неё первая хозяйка… была.

Я несколько смягчаюсь.

— Но внутрь зачем лезть? — говорю. — Пожила бы на руке, как у Галы, я не против, красиво даже.

— У хороших людей в сердце любви много, чистой, бескорыстной. Особенно у женщин. Особенно у матерей. Это для неё — что пыльца для изголодавшейся пчелы. Зимнюю пчелу видела? В улье намёрзлась, засиделась, жила впроголодь, и вдруг — солнце, тепло, луг цветущий, от одних запахов с ума сойдёшь… вот таково ей сейчас. Когда перепугалась, она от страха сама шарахнулась, да случайно кровоток перекрыла, до приступа тебя довела. Но не хотела ведь! А Мага не дурак, правильный вывод сделал: тебя сейчас лучше не волновать. Случись что с тобой — Галиной ящерке не выжить, уж извини за прямоту. Потому он и оставил тебя в покое.

Хамелеон отпадает от блюдца, озирается и только сейчас замечает сахарок. И немедленно его заграбастывает. Но кусок неправильной формы и то и дело выскальзывает, тогда зверёк шлёпается на хвост и перетекает в беличью форму. Грызёт сахар, как орешек.

— Полиморф, как и я. В несколько обликов может перекидываться. — Аркадий откровенно любуется питомцем. — Видишь — мой Кешка объёмный, а вот Галин питомец совсем плоский стал. Высох, как хозяйка.

Он предлагает бельчонку ещё, ласково трогает кисточки на ушах.

— Ты уж дай своему время. Увидишь, недели не пройдёт, как сам высунется.

Я не столь радужно настроена. Неделю? Мало мне предстоящего квеста, так придётся идти с тикающей бомбой внутри? И позволят ли мне уехать вообще?

— А Мага даст мне эту неделю дожить спокойно? У него ведь свой интерес. Для чего ему эта… ящерка, питомец, или как его правильно назвать?

Аркаша задумывается.

— Если только это не просто ведовская ящерка… Понимаешь, Ваня, я ведь её только по привычке Даром назвал. У ведунов это вроде персонифицированного сгустка силы: нам нужны не кольца, не браслеты или камни там разные, как у магов других категорий, а живой фамильяр — носитель резервного запаса. Такие ящерки в особых питомниках выращиваются, и, ты уж извини, я тебе о них ничего не расскажу, не имею права. Но вручаются владельцу только при появлении настоящего Дара и помогают потом в его раскрытии. Бывают среди них некие уникумы, отличные от других. Говорят… — Аркадий вдруг умолкает. На мой вопросительный взгляд пожимает плечами. — Может, твоя малышка как раз из таких. Мага на рядовой экземпляр не позарился бы.

А ведь он что-то утаивает, оборотник. Неужели в этом мире тоже какой-то режим секретности существует? Или определённый уровень доступа, а я, как новичок, его ещё не заработала? Не в первый раз я натыкаюсь на чужие секреты: то сэр Майкл вызывает Васюту на тайные переговоры, то этот друид со своей ненаглядной начинает недомолвками изъяснятся, то Васюта с Галой… И вдруг меня осеняет.

— Вы все! — негодую. — Получается, все знали, что она умирает? И Васюта был в вашей компании? Это ж к ней он заезжал… проститься, да?

У меня словно пелена спадает с глаз. И многое становится понятным: и почему Васюта спрашивал у Галы, сколько дней осталось — не обо мне он, оказывается, говорил! — и загадочное недомогание паладина — видимо, пытался он её поддержать, сколько мог, да только силы впустую потратил… И депрессняк этот её надуманный, потому что не хотела она никого рядом видеть, а самое главное — жить не хотела. Иначе, как утопающий за соломинку, ухватилась бы за Королевский Рубин, не упустила бы, а Геля — что ж, девочке и паладин помог бы, не так ли? Вот только Гала всё решила по-своему.

— Знали, — повторяю с упрёком.

— Думаешь, легко было молчать? — огрызается оборотник. — Она сама нас…

— Вас? — перебиваю.

— Мы — команда, Ваня. Во всяком случае — несколько раз ходили в квесты вместе. А это, знаешь ли, связывает. Вот полгода тому назад собрала — и заявила: дескать, скоро умру и помочь мне ничем нельзя, поздно уже. Как в лоб шарахнула. Прошу, говорит, на меня ни времени, ни сил не тратить, не приму ничего. Хочу со всеми друзьями проститься по-человечески, пока в своём уме и на своих ногах, а дальше — сколько протяну. Можешь понять?

Я отвожу глаза.

И ясно вспоминаю тот день, когда отец подписал отказную. Сказал: что с операцией, что без неё — разница невелика, так пусть хоть силы останутся дожить и уйти достойно, как мужчина, и в своём доме, а не в хосписе.

— Могу понять. Ещё как могу, Аркаша.

Тут и сказать больше нечего. Ушли они достойно. Мужественно.

— А мы вот не успели к ней, — внезапно добавляет оборотник. — Я вот думаю — может, к лучшему? Она такая, Гала: терпеть не могла, чтобы её кто-то в непрезентабельном виде лицезрел, а тут, сама понимаешь… Умирание — это тяжело и некрасиво, вот она мужчин-то от себя и отогнала. Вот в этом — она вся…

Аркашин питомец, отдуваясь, побеждает второй кусок сахара, подпрыгивает, делает кульбит и оседает в подставленную хозяйскую ладонь. От рыжей шёрстки проскакивают искры.

— Красавец! — ласково говорит Аркадий. Позволяет зверьку втянуться под рукав. — Сам натаскал. Только работать с ним надо постоянно, как с любым кидриком, иначе так и останется просто украшением. Знаешь, больше всего Мага негодовал из-за Галиной безалаберности, из-за того, что, вроде, и при ней фамильяр, а не используется, пропадает. Возможности-то у такого подвида интересные, а у Галы пылились мёртвым капиталом.

— Угу, — бурчу я. — А теперь они во мне пылиться будут. Кто меня учил, что третий Дар с двумя другими не приживётся? Кстати, а Магу это обстоятельство не волнует? Применительно к себе?

— Мага, к твоему сведению, — Аркадий поднимает палец, — Наставник не из обученных. Он из потомственных Некромантов, у него способности свои, врождённые. Будь спокойна, он и ящерку запросто к себе подгребёт, и ещё что-нибудь зацапает, ему, в отличие от прочих, можно выбирать долго и со вкусом.

— Значит, теперь он за мной по пятам ходить будет?

«Домогаться?» — чуть не срывается с языка Васютино выраженьице. Не нравится мне такая перспектива, ой, не нравится.

— Будет, он настырный. Только, Ваня, ты главного-то не упускай, ведь он на тебя не из-за ящерки разозлился. Он к тому времени наверняка на фамильяре поставил крест, а к тебе пришёл уже накрученный. Так что я бы на твоём месте попытался копнуть, за кого же он тебя принимает? Точно знаешь, что не встречала его раньше?

Я даже ногой притоптываю от досады.

— В моём мире потомственных некромантов не водится, между прочим. Где бы мы с ним пересеклись? А здесь я — без году неделя, сам знаешь, и у вас у всех на глазах была.

— Понял. — Аркадий откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Тогда совет. Трижды думай, когда с ним говоришь, за словами следи — очень уж он взрывной. Не позволяй застать себя врасплох, как сегодня, и наедине не оставайся. Что смотришь? Город небольшой, никакой гарантии, что завтра вы с ним на ближайшей улице не столкнётесь, не станешь же ты здесь замуровываться! Не бойся, на людях с ним безопасно: он репутацией дорожит, при других зарываться не станет.

Аркадий тянется через стол к окну. В кухню врывается влажный прохладный воздух, запах близкого дождя.

— Ладно, пора мне, а то ливанёт скоро. Перья намокнут, лететь тяжело будет. — Он рывком взбирается на подоконник, усаживается. — В сущности, Мага человек неплохой; со своими закидонами, конечно, но у кого их нет? Ты только на голос его не попадайся, наша Ло иногда на него ведётся не хуже, чем ты на сэра Майкла, так и млеет… Всё, уходи, знаешь ведь, не люблю, когда смотрят. Завтра навещу.

Борясь со страстным желанием подсмотреть, я отступаю. Наверное, для друида перекидываться — что для женщины переодеваться, не каждому понравится, когда на него глазеют в такой момент.

— Постой, — окликает Аркадий. Я оборачиваюсь. — Меньше трясись, вот что я тебе скажу. Мага, конечно, псих, но не отморозок. Вспомни, тебя-то он откачал ещё до того, как ящерку почуял. Что-то я сомневаюсь…

И, не договорив, ныряет в оконный проём.

Большая головастая птица скрывается в тёмном небе. Закрываю окна и в кухне, и в своей комнате: хватит с меня незваных гостей! Прикинув, что до рассвета ещё далеко, укладываюсь кое-как, верчусь, но холодно, неуютно, перина кажется жёсткой, скомканной… И только начинаю зрить первые видения, как отчаянный плач Гели срывает меня с постели.

Её трясёт. Её ломает, как меня первой ночью в этом доме, в приступе паники. Догадываюсь, что ей приснилось: ведь у нас с ней был один на двоих Ящер. Я хлопочу над ней, успокаиваю, но без толку, девочка рыдает. Прибегает очумевший заспанный Ян, тащит воду…

Васюте со мной было проще, я хотя бы понимала, что меня утешают. А на Гелины слёзы мы изводим с десяток салфеток, не меньше. Она затихает ненадолго — и снова заливается.

Помощь приходит неожиданно. Из кухни, растревоженная шумом, выползает Нора и суёт к нам любопытную морду. Что за суета и нельзя ли поучаствовать? Любит наш собакин быть в компании, всё равно, по какому поводу, лишь бы на неё внимание обращали. Ей в нос немедленно попадает пылинка, Нора чихает, отмахивается головой и ушами, и у нашей плакальщицы немедленно высыхают глаза. Она наспех утирается полотенцем и глядит восторженно. Ах, да, лабрадошку-то она ещё не видела!

Собакин со вкусом и скулежом потягивается, зевает и, вытянув шею, обнюхивает Гелину пятку, торчащую из-под одеяла. Девочка проворно убирает ногу, но наблюдает с заметным интересом.

— Иди-ка сюда, — я похлопываю по постели.

«Иди сюда» — наша любимая команда, разрешение посягнуть на святая святых — хозяйскую кровать. Любой собачник прибил бы меня на месте, но сейчас не тот случай. Иногда можно и нарушить правила.

Нора, покрутившись для разгона, прыгает аккурат рядом с Гелей, приваливается к ней тёплым боком. Та он неожиданности вздрагивает, но протягивает руку, получает пару щекочущих облизываний и улыбается, поглаживая треугольные уши. И, в конце концов, засыпает в обнимку с псиной, под её богатырский храп.

И если сейчас я сама не лягу — наверное, трёхнусь, потому что у меня от недосыпа уже глаза закатываются. Да начхать, что из-под этой несчастной куртки то ноги торчат, то плечи, я больше не могу…

И в этот раз мне никто не мешает.

* * *

Проснувшись, тупо гляжу в потолок. Не могу сообразить, что сейчас: утро, день, вечер? И вообще, какое время года? Словно напрочь выпала из времени. Тихо в доме, тихо на улице, только вороны каркают. И храпа Нориного не слышно, лишь Гелино ровное дыхание.

Мне уютно и тепло. Ноги закутаны, с боков подоткнуто что-то мягкое. Приподнимаюсь и обнаруживаю, что завёрнута в нечто пушистое. Окутывает и вкрадчиво льнёт к телу густой длинный мех, услаждает взор рыжина с подпалинами… Покрывало, настоящее меховое покрывало!

Я только в исторических романах читала, как в царских да боярских семьях укрывались собольими одеялами, а наяву вижу такое впервые. Восторженно запускаю в мех пальцы, провожу им по щёке. Откуда такая роскошь неслыханная? Что Ян притащил — понятно, больше некому, но где-то он её раздобыл? Заглянул проверить, встала или нет, увидел, как я под курткой скукожилась, пожалел… Ну, Ян, ну, принц сказочный…

Непременно спрошу.

Даже вставать не хочется. Кто ж из-под такого сокровища добровольно вылезет, какая женщина? Всё равно завтрак уже проспала, готовить практически не для кого, и вообще — я теперь безработная. Могу хоть немного понежиться?

И так ни дня без происшествий. Ни ночи.

Сажусь на постели. Покрывало соскальзывает к ногам, и я машинально его поглаживаю. Ночь. Нынешняя оказалась богата на события, ничего не скажешь. Настолько много этих событий в последние сутки, что я не успеваю ни о Васюте толком погоревать, ни над Галой всплакнуть.

Вот перепугаться до смерти — успела.

Эта ночь мне напомнила: жизнь иногда бывает довольно гадкой. До сей поры со мной беспрерывно нянчились: любили, утешали, поддерживали, берегли… Закутали в кокон теплоты и заботы, прочный кокон, не хуже Гелиного. Не пора ли выбираться?

Мага — это напоминание от того Мира, что меня ждёт снаружи. Да, страшно. Но нужно решиться — и встретиться с ним, наконец. Выбирайся, голуба.

Ныряю с головой в пушистую полость. Прячусь от проблем и от самой себя. Не хочу я в этот большой Мир, не хочу в квест, выживать или умирать не хочу! Если бы оно само всё решилось…

Делаю последний глубокий вздох. Пора вставать. Дорогой сэр имеет обыкновение появляться с визитом в первой половине дня, и, конечно, своей привычке не изменит. До этого надо привести себя в божеский вид, чтоб не выглядеть пугалом, да и девочке помочь прихорошиться. И временно отодвинуть подальше думы и о Некроманте, и о том, чем же я его так раздражаю. Вспомнив ещё кое-что, невольно кладу руку на грудь и замираю… прислушиваясь, но нет — ни трепыханья, ни шевеленья… Что ж, и об этом пока забудем. Живут же люди с клапанами в сердце, с кардиостимуляторами — и ничего, полноценно живут, даже забывая об инородных вкраплениях, а этот… м-м… фамильяр, как я поняла, у меня вообще временно, отогреется и… что?

Вчера я была в таком раздрае, что даже не спросила оборотника, долго ли мне носить при себе Галино наследство. Ладно. Появится Аркаша — спрошу, а сейчас есть у меня ещё одна насущная забота.

Геля безмятежно спит, уткнувшись носом в стенку, Норы не видно, должно быть, Ян выпустил. Отдёргиваю занавеску на окне и ужасаюсь: день, похоже, в разгаре. Н-да, похоже, со светской жизнью у меня явный облом, время визитов — увы! — пропущено. Ну и сильна я дрыхнуть…

Ходики на кухне показывают половину четвёртого. Для сборов день, считай, потерян. Ловлю себя на том, что гляжу на циферблат слишком долго: похоже, я малость переспала, и от того в голове лёгкая одурь. Контрастный душ помогает мне придти в себя. Я несколько раз меняю воду с ледяной на чуть ли не кипяток и добрым словом поминаю неизвестных мне устроителей прогресса в этом мире. Изрядно подбодрившись, шарюсь по кухне: чего бы на зуб положить?

А в печке, между прочим, некоторых засонь поджидает чугунок с ещё тёплым овощным супчиком. Ох, Ян… Заботливец ты мой.

Пусть только попробует Мага к тебе сунуться: я его, некроманта этакого, сама придушу. Чем вздумал пугать…

Желудок предательски квакает: поесть, хозяйка! Однако надо бы сначала дитёнка поднять, умыть, одеть и накормить. А поесть уж вместе с ней.

Геля сидит в постели и восторженно смотрит в окно. Сообщает мне:

— Утро!

— Да не утро, день уже, — поправляю. — День! Это мы с тобой заспались!

— День! — соглашается она с готовностью. Ого, да мы, кажется, заметно продвинулись в развитии! Она болтает ногами, сидя на кровати, нашаривает половичок, достаточно уверенно встаёт. Растрёпанная, милая… чем-то напоминает юную Одри Хепберн, этакого длинношеего большеглазого оленёнка. Улыбается и припоминает ещё парочку нужных слов: — Хочу есть!

— Молодец, — говорю, ничуть не удивляясь. Этак мы скоро целые предложения выдавать начнём, сперва из двух-трёх слов, а потом строчить, как из пулемёта. Держись тогда, некий сэр!

Помогаю ей одеться. Движения её хоть и замедлены, но точны. Похоже, просыпается моторика: всё-таки, у тела своя память, и думает оно иногда с опережением, не дожидаясь сознания. Что-то ведь заставило эту девочку, едва выпав из оживляющего кокона, целеустремлённо пойти на поиски людей?

Заплетаю ей косу и одновременно ломаю голову над одной проблемкой… существенной такой. Возможно, для её решения придётся выпросить у Яна денежку, если своих не хватит… Геле невтерпёж сидеть на месте, она начинает вертеться, крутить головой, и приходится пару прядей перехватить заново. Делаю ей замечание, она замирает. Вот и всё. Пошли, дитятко великовозрастное. Свалилась ты на мою голову, но не бросать же. Хоть чуток тебя на ноги поставлю перед тем, как этот дом покинуть.

И с ложечки нас уже кормить не надо, ложку Геля у меня отвоевывает и пытается есть сама, хоть я на всякий случай караулю с салфеткой наготове. С каждой минутой она чувствует себя увереннее. Приходится, конечно, после супа её умыть и заляпанное полотенце забросить в стирку, но прогресс налицо. Когда я предлагаю ей немного куриной грудки и вручаю вилку, Геля перекладывает её в левую руку, а правой начинает шарить по столу, ей явно чего-то не хватает. Поколебавшись, вручаю небольшой нож, а сама слежу, чтобы случайно не поранилась. И что вы думаете? Она пыхтит, но старательно пилит микроскопический кусочек белого мяса.

Откуда-то с улицы приходит Ян и в полном изумлении наблюдает, как «мы» обедаем. Потом не выдерживает.

— Да положи ты ей ещё, видишь, как человек старается… Я у Петра был, разговаривал. Примут они на постой нашу Гелю, в любой день можно приводить. Ты сама-то хоть поела? — спрашивает, пока моет руки. Наливаю и ему супчику.

— Тебя ждала, — отвечаю, и он от удовольствия краснеет. Какая я молодец, уважила парня. Подрезаю хлеба, Ян смотрит нетерпеливо: ты, мол, сядешь или нет? Ладно-ладно, присаживаюсь, беру ложку.

— Как ты тут без нас управлялся? Никто не приходил?

— А как же! Первым сэр Майкл пожаловал, с этим другом своим, тёмным. Нора в этот раз даже не гавкнула, наверное, не хотела Гельку будить. Умная, знает, когда лаять.

— И что? — интересуюсь я. Сэр, значит, всё-таки заходил. Ну, у него всё по расписанию, а Маге что здесь понадобилось? Решил проверить, очухалась я без него или нет? Наябедничаю или промолчу?

— Я так и сказал, что вы спите, что Геля полночи ревела, и обе вы намаялись. Сэр разрешения спросил, прошёл, на вас посмотрел, лоб у каждой пощупал… И ничего, довольный вышел. Пусть, говорит, спят, и чем дольше, тем лучше. Им сейчас это полезнее всего. И только они уходить собрались…

Отбираю у Гели нож. Хватит с неё. Она смотрит обижено, сую ей в руки салфетку, пусть отвлечётся.

— … а тут Лора с Аркадием завалились.

Та-ак. Аркаша что-то придумал?

Ян даже разулыбался, словно вспомнил что-то для себя приятное.

— Оба с заставы, Аркадий аж при доспехе. Вот садится он за стол и невзначай плащ распахивает. А у него на перевязи — меч, красоты неописуемой, с синим камнем в гарде, в новых ножнах. Мага этот так и подскочил, глазами впился. И к Аркадию: откуда, мол? Покажи! За сколько отдашь?

— А тот? — мне жутко интересно. Геля, проникнувшись общим настроением, не сводит с Яна глаз, будто всё понимает.

— А тот, не торопясь, меч из ножен вытаскивает, лезвие светится, солнце на нём полыхает. И в руке, видно, лёгок, и рукоять так в ладонь и просится. Камень в нём, говорит Аркадий, ценный, бонусов даёт целую кучу. Мага этот меч крутил-вертел, видно, пробрало его, и опять спрашивает: за сколько отдашь?

Ян делает эффектную паузу.

— Да не тяни ты! — Меня заранее распирает от смеха, потому что я понимаю: оборотник не зря появился.

— Аркадий плечи расправляет и отвечает этак небрежно: не продаётся! И мне кошелёк отдаёт. Семьсот монет, говорит, как с хозяйкой и договаривались.

Да, я тоже заплатила бы, чтобы посмотреть в тот момент на физиономию Маги. Но Аркадий, конечно, жук. Специально комедию разыграл, знал наверняка о страсти Некроманта к подобным железякам. И, кстати, договаривались мы не за семьсот, а за шестьсот пятьдесят, это уж сверху он от щедрот добавил… Стоп, а дальше? Почему Геля в ладоши хлопает?

— Мага, конечно, скривился, как будто уксусу хлебнул. А сэр всё помалкивал, только улыбался, а потом как давай у Аркадия всё выпытывать: что за меч, почему он с тобой, а не с кем другим договаривался, откуда он у тебя вообще взялся… ну, и всё остальное. Тут уж подруга твоя так трещать начала, что даже сэру пришлось её угомонять. И я их на крыльцо выпроводил, чтобы вас не разбудили.

Хихикаю в кулак, собираю посуду со стола и подвожу итоги.

Так. В общем, первым меня заложил Ян — невольно, конечно, проговорившись, что я над Гелей полночи хлопотала — и теперь Мага знает, что я опомнилась от его «заморозки» гораздо раньше. Плохо, что знает. С него станется применить в другой раз что-нибудь ещё. Затем меня с добрыми намерениями сдали Лора с Аркадием, и теперь сэр Майкл в курсе, как я напортачила с лечением, и что аура у меня явно не того цвета… Впрочем, это меня уже не беспокоит. Сэр сразу сказал, что женщин-паладинов не бывает: стало быть, мне вовсе не обязательно копировать его навыки один в один; у меня просто своя изюминка в работе.

Кажется, отсыпон пошёл мне на пользу. Я заметно успокоилась, да и способность логически мыслить ко мне вернулась.

Ставлю греться чайник.

А Ян просто в восторге, и не только от того, что я Маге нос утёрла.

— Ты и вправду пятерых уложила? — спрашивает.

Я вспоминаю полузвериные желтозубые оскалы, мохнатые островерхие шапки, свои стрелы, летящие точно в цели, — в живые цели, между прочим, просто мне было некогда об этом подумать… и чувствую себя нехорошо.

— Попасть — попала, но даже не глянула: вдруг только ранила?

— А и ранила — Лорины девахи добили бы, — хладнокровно замечает Ян, и я чуть не роняю в раковину тарелку, которую мою. — Но если попала, значит — всё, — добавляет он. — Васюта ставит навык сразу на поражение бить. Ты молодец. Жаль, он не знает, а то был бы тобой доволен.

Да. Мой дорогой и любимый, оказывается, учил меня не только в нарисованный кружок целиться. Убивать он меня учил. Стрелять на поражение. Весёлость моя увядает.

Разливаю чай. Геле наливаю в лёгкую чашку, не горячий, а просто тёплый: если случайно опрокинет — не обожжется. Она тянется к сахару, не хуже Аркашиного фамильяра, и мы с Яном даже сталкиваемся руками в попытке придвинуть к ней сахарницу. Девочка растерянно улыбается и берёт кусочек. Да пусть грызёт, для мозга полезно.

— Ладно, Ян, — говорю, — что мы Магу малость окоротили, — это хорошо. Что деньги лишние завелись — вообще отлично. Будет, на что Гелю собрать, не отправлять же её на постой к чужим людям голую и босую. Да и Петру для неё что оставить…

Ян давится чаем. Откашливается.

— С ума сошла? И думать не моги, они денег не возьмут. Сказали — приводи, будет гостьей дорогой. Обидятся, ежели деньги предложишь.

— Но как же, — пытаюсь я возразить. — Живого человека оставляем, мало ли что ей понадобится…

— Сказано, — даже не думай. Обидишь. Сироту да не приветить… И потом, ненадолго же. — Ян на секунду сбивается, видимо, ему неловко дальше говорить. — Когда-никогда Васюта вернётся, поговорю с ним, и Гельку к себе заберём. Она нам не чужая, раз вы с Галой её приветили.

Спешно делаю несколько больших глотков чая, чтобы протолкнуть невесть откуда взявшийся в горле комок. И ничего тут не скажешь об условностях, о том, что не положено молодой девушке при двух мужиках жить, хоть и знаю я их порядочность… Надеюсь, Вася ему об этом сам растолкует, а я не стану такой сердечный порыв гасить.

— Спасибо, Ян.

Геля поднимает на него серьёзные глаза и повторяет за мной:

— Спасибо, Ян.

Голос у неё чист и нежен, как из серебряного горлышка. Ян вспыхивает и усиленно дует в блюдце.

Не думаю, чтобы своё «спасибо» она сказала сознательно, скорее всего, повторила, как дети повторяют за взрослыми и иногда попадают в точку. Но это — тоже шаг вперёд: от подражательства совсем недолго до самостоятельных действий. Так и есть: Геля пробует вслед за Янеком перелить чай в блюдце, затем, когда не получается, хватается за салфетку, промокнуть лужицу на столе. Сообразила, молодец. Похоже, переходит в ту возрастную категорию, когда дети могут сами потихоньку заниматься, не мешая взрослым. Пристроить бы её к делу, а самой тем временем реализовать ту самую задумку…

— Ян, — закидываю пробный камушек, — раз уж денежка свободная объявилась, как бы мне по здешним лавочкам пройтись? Подкупить кое-что надо, а тут такая возможность… Куда можно пойти?

Он задумывается.

— На рынок ты опоздала, лавки наши закрываются рано. Если только в Европейский сектор, тамошние магазины допоздна работают. А тебе что нужно-то?

— Из одежды кое-что, — отвечаю, — и для рукоделья посмотреть…

— Ну, так давай провожу. С деньгами всё-таки пойдёшь, мало ли что. Кошелёк срежут — не заметишь.

— Не годится, — говорю. — Ты со мной, — а с Гелей кто останется?

Он смотрит на меня с явным смятением.

— Я с ней сидеть не буду!

Что-то я не поняла. Чего тут особенного — с ребёнком посидеть часок-другой?

Тьфу! Балда, заладила тоже: ребёнок, ребёнок… Ей, между прочим, шестнадцать точно стукнуло, это для тебя, тётки в возрасте, она несмышлёныш, а для Яна — девица на выданье. Хоть и знает, что разумом ещё слаба, хоть и покровительствует ей потихоньку, а — девчонка. Увидит кто — засмеёт, хоть и глядеть-то некому. Вот оно что.

— Ян, — говорю с укором. — Не съест же она тебя. Ты посмотри, она ж совсем как дитя малое. Мы сейчас подыщем ей занятие, она посидит за ним спокойно, пока меня не будет, а твоё дело будет — поглядывать время от времени.

Что бы такое придумать?

— У тебя ещё тетрадь найдётся вроде той, в которой ты вчера свою бухгалтерию сводил? Ну, приход с расходом? — Ян растеряно кивает. — Вот и тащи её сюда, да заодно посмотри карандаши, может, хоть один цветной завалялся. Неси всё.

Пока суд да дело, выуживаю из рукодельной шкатулки лоскуты, мотки, клубочки… Вот целая горсть крупных красивых пуговиц, подойдёт, пусть девочка поиграется. Мои девицы и в десять лет любили из них всякие орнаменты выкладывать, должно и здесь сработать. Вываливаю всё это богатство на стол перед Гелей. Ян приносит две тетради. Открываю одну, старательно и медленно вывожу цветочек, солнышко — для примера. Геля кивает и неловкими пальцами берёт карандаш.

— Вот и хорошо, — говорю. — Ян, будет сильно нажимать, ломать стержень, — покажи, что нужно послабее, она поймёт. Надоест рисовать — лоскуты подсунь да нитки, пусть хоть узлы завязывает, хоть клубки мотает, ей пока всё интересно. И представь, у меня всё это было в двойном экземпляре, но как-то я одна управлялась! Да, если что — зови Нору, они друг с другом вроде поладили. Я постараюсь быстро.

— Все деньги-то с собой не бери, — обречённо говорит он мне. — Там они, в ящике, у стойки, помнишь? Иди уж, непутёвая.

Я чуть о порожек не спотыкаюсь. Таки оставил он за собой последнее слово!

И, наконец, сбегаю, уточнив напоследок дорогу.

* * *

Семьсот монет для небольшого шопинга — многовато, да и тяжело оно, полновесное золото. У меня с собой — сотня, рассыпанная на два кошелька, и я намерена потратить эти монеты немедленно и с большой пользой.

Мне довелось побывать в Европейском секторе лишь однажды, да и то под предводительством сэра Майкла, но дорогу я нахожу без труда, памятуя о правиле: все радиальные улицы ведут на центральную площадь. Заблудиться невозможно.

Наконец-то меня никто не подгоняет, не читает лекций, не одергивает и не запрещает вертеть головой во все стороны; я получаю возможность вести себя, как настоящий турист, жадно и бестолково глазеющий на все достопримечательности подряд. Путеводителя нет, в интернете с местностью заранее не ознакомился, остаётся просто смотреть и восхищаться, а вдогонку приобрести набор открыток или диск и задним числом ознакомиться с историей места… Диска, конечно, у меня не будет, открыток тоже, а вот зрительная память хорошая, и я с удовольствием делаю мысленную фотосъёмку площади: панорамную, при которой отчётливо можно увидеть границы секторов города. Четверть окружности площади приходится на границу Русского сегмента, две четверти — Европейского, ещё четверть — Восточного. Что там, в Восточном — могу только догадываться. За крышами зданий эклектичной архитектуры угадывается макушка пагоды, ещё дальше — теряются в дымке минареты и купол мечети… Здесь всем хватает места.

Интересно мне вот что. Судя по тому, что я видела с первых дней пребывания, у всех секторов есть нечто общее: идеально ровные улочки, сходящиеся паутиной в Центре, и надёжные булыжные мостовые. Всё по единому образцу. Как будто кто разметил циркулем внешний ареал проживания, обозначил два внутренних транспортных Кольца, а потом с линейкой и транспортиром аккуратно поделил город, как пирог, на геометрически правильные куски. И заселил не абы как, а по этническим группам, не допуская смешения; для удобства замостил на единый манер дороги, установил административный центр — вот она, ратуша, одна на всех, — наверняка предусмотрел службы охраны порядка, построил объекты культуры… Все это чрезвычайно напоминает какого-нибудь «Цезаря» или «Эпоху империй», и я невольно думаю, что до того, как подсесть на квесты и эр-пе-гешки, здешний Мир достаточно долго баловался стратегиями реального времени. С его-то возможностями, перепланировать уже существующий город — пара пустяков. К тому же, есть вероятность, что планировка идеальна только по периметрам секторов, а уж что внутри творится — неизвестно… Но некогда мне проверять, некогда. Впервые я испытываю нечто вроде лёгкой досады за то, что время моего пребывания в этом мире ограничено.

Центральную площадь я пересекаю с удовольствием, представляя себя, допустим, в Риме, на площади Святого Петра. А что? В конце концов, я в иностранном государстве, с иной культурой, традициями, обычаями… язык только на всех общий, что меня почему-то не удивляет, а должно бы… Очевидно, подсознанием сей факт воспринимается как нечто, само собой разумеющее, а с подсознанием не спорят.

Здание ратуши в знакомом фахверковом стиле при подходе к нему выглядит всё более внушительно. Два полукруглых эркера переходят в высокие башни и теряются шпилями в небесах, между ними поблёскивают стрелками куранты, да-да, куранты, и они при мне отбивают пять часов вечера. В ратуше всего-то три этажа плюс высокая остроконечная крыша, но здешний этаж — это не наши стандартные два с половиной метра, а гораздо, гораздо выше. Там у них, должно быть и заседания, и балы проходят… Всякие Буденброки заседают по будням, а в большие праздники танцуют в бальном зале со своими добродетельными некрасивыми жёнами.

Ладно, поглазела, и будет. Ян говорил, что по обеим сторонам от ратуши отходят несколько улиц с магазинами, вот и посмотрим, что там.

Если между подворьями русичей можно запросто втиснуть пять-шесть хоромин, равных Васютиной, то здешние улицы — сплошные линии домов, прижатых друг к другу общими боковыми стенами. Ни один квадратный сантиметр земли не пропадает даром. Мало того: здесь я с изумлением вижу, что часть верхних этажей выступает за границы предыдущих и отвоёвывает себе толику полезной площади. Фасады свежеумыты, как и мостовая. Не видно ни деревца, зато в окнах полно цветов.

Народу фланирует достаточно. В отличие от рабочих слободок здесь другие сословия: и торговцы, и мещане, и вроде как голубых кровей надменные лица мелькают… И снова, как в первый день пребывания, мне кажется, что я попала на слёт ролевиков разных стран и народов. Одень моих земляков в здешние костюмы, да чтоб попривыкли к ним два-три — и не отличишь от местных ребят. И уже спокойно проходишь мимо рыцаря в лёгком панцире, мимо степенной бюргерши и лихой девахи явно из Лориной ватаги, что остановились потрепаться как заурядные кумушки. Нарисуйся в этой толпе Понтий Пилат в своём знаменитом белом плаще с алым подбоем — я и ему не удивлюсь.

Мне навстречу, увлекшись беседой, неторопливо идут двое средних лет, с первого взгляда абсолютно непохожие. Один в балахоне храмовника, другой в строгой академической мантии, но такая у них профессиональная военная выправка, скупая точность движений, что невольно в воображении дорисовываешь им сияющие доспехи. Кольцо сэра Майкла вдруг наливается теплом, словно сигналя; оба собеседника умолкают и обращают на меня взоры. Вот что ещё их роднит: ясные открытые лица, мягкие улыбки, любовь в лучистых глазах. Каждый приветствует меня лёгким поклоном, возвращаю улыбку и вежливо склоняю голову. Доброго здравия, Паладины, соратники дорогого сэра. Я вас узнала.

Это что же, такое вот непринуждённое обаяние — особенность их специализации? Побочный эффект, так сказать?

Если до этого в разряженной толпе я тушевалась, чувствуя себя чуть ли не пугалом в старенькой любимой джинсе и простой вышитой рубахе, то сейчас ощущаю себя вполне аутентично. Со мной поздоровались, как с равной, как представители одного клана должны приветствовать представительницу другого клана. Я, между прочим, Обережница, возможно, единственная и неповторимая в этом Мире. Спина у меня сама собой выправляется, плечи гордо разводятся на ширину крыльев, и походка становится такая, будто не в сапожках, а на шпильках цокаю. Так и иду себе дальше.

Ах, спасибо вам, мальчики!

Первые этажи и подвалы домов сплошь отданы под магазины. Уже в глазах рябит от вывесок, цветных надписей и бликов на стёклах. В витринах блестят посуда, бижутерия, кухонная утварь, часы — всё, что душеньке угодно. Вперемежку с магазинами — цветочные, кондитерские, ювелирные лавки, кофейни, книжные развалы… Вот куда бы заглянуть, да, боюсь, зависну надолго и потрачусь, а у меня сегодня иная цель. Да и время, время поджимает… Заманчиво буквально всё, но я пришла не за этим. Недолго побродив, возвращаюсь на площадь.

На соседней улице пестрят вывесками, манекенами, отрезами, рулонами магазины готового платья, мастерские по пошиву, шляпные, обувные. Там же — ткани, шторы, портьеры, галантерея. С замиранием сердца вижу магазин товаров для рукоделья, но только запоминаю место — наведаюсь позже. Здесь всё, во что можно одеть человека и его жилище, чем украсить и облагородить, сделать креативным и неповторимым, на все сезоны, на любой достаток, за любые деньги. У дверей зазывалы караулят прохожих: чуть заметят в лице искру интереса — хватают под белые руки и влекут в свои сети.

Не люблю такую навязчивость. Чтобы не сталкиваться с этими шустрыми парнями, переключаюсь на витрины.

Увидев мой интерес, за толстым стеклом одного из этих человеческих аквариумов подхватывается со складного креслица девушка-манекенщица и демонстрирует на себе неплохое платье в стиле «кантри», с однотонной вышивкой, со шнуровкой на спине. Девушка аккуратно кружится, показывая, что юбка достаточно широка, почти солнце-клёш, слегка приподнимает её, обнаруживая туфельки в тон… Смотрит вопросительно. И вдруг теряет улыбку и отшатывается, словно чего-то испугавшись. А я, заглядевшись на неё, не сразу замечаю, что рядом с моим прозрачным отражением в витрине появляется ещё одно. Кто-то стоит за моей спиной, кто-то, выше меня на голову, одетый в чёрное с серебряными проблесками; лица не разобрать, на его месте яркий солнечный блик на стекле. Но по тому, как знакомо высверливает лопатки, я понимаю, кто это.

Некромант.

Только его мне не хватало.

— Я, конечно, наслышан о вечном стремлении женщин к похудению, — сарказм в голосе маги просто убийственен, — но чтобы так уж… Дорогуша, это платье по меньшей мере размеров на шесть меньше того, что тебе нужно. Уверена, что поместишься в него?

Не забыть, твержу себе, что в людном месте он не опасен. Это раз. Он помнит — и я помню! — что особо дергать меня нельзя, ящерка затрепыхается. Это два. Кончай трусить. Это три. Поворачиваюсь и смело гляжу ему в лицо.

— Ты слишком уж предвзято ко мне относишься, Мага, — говорю, стараясь быть спокойной. — С чего ты взял, что это я для себя выбираю?

Он прощупывает меня взглядом с головы до ног, сунув большие пальцы рук за пояс. Полы чёрного камзола при этом распахиваются, демонстрируя серебряные вензеля на рубахе тонкого полотна, длинный кинжал с волнистым лезвием, небрежно заткнутый за пояс с широкой серебряной пряжкой… Позёр! Ещё один любитель исторических костюмов! Мало их тут…

— Так деньги же у тебя завелись, — небрежно бросает он. Аккуратно смахивает с моего плеча несуществующую пылинку, и меня словно бьёт током. — Любая женщина сразу кинется красивую тряпку покупать. Может, тебя сразу к ювелиру проводить? Цацка покруче меча будет.

— Мага, — говорю сдержано, — у меня здесь нежданно-негаданно оказался на руках больной ребёнок, которого надо одеть, и обуть, кстати, заодно, понял? Поскольку она до сих пор, в чём от Галы ушла, в том и ходит, и спит. И ни у кого из вас, её спасителей, ни в одном ухе не засвистело, что у девочки даже носового платка нет.

Перевожу дух. Наверное, пора удирать, потому что Мага заметно темнеет лицом.

— Уела, — неожиданно говорит он. — Только зачем же сюда? — кивает на витрину. — Пойдём, свожу тебя в неплохое место. Выбор больше, качество лучше. Меня там знают, так что наживаться особо не будут.

И пока я пытаюсь найти достойную отговорку, берёт меня под локоть и увлекает за собой.

Вид у него, вопреки моим опасениям, достаточно мирный. Может, и правда поможет сориентироваться? В конце концов, он хорошо относится к Геле, почему бы ему не захотеть для неё что-то сделать? Иду, а сама в душе трясусь и гадаю: а если не вернусь к ночи, хватится ли Ян? Искать-то хоть будет?

И зачем я вообще связываюсь с этим человеком? Неужели, вопреки Аркашиным предупреждениям, ведусь на его голос?

Мы в людном месте, повторяю себе. Вокруг полно народу. И… и как-то этот человек ничем не напоминает себя, ночного. Вот, пока он нормальный, надо набраться духу — и выяснить истину, не откладывая на потом: кого он во мне видит?

Он проводит меня мимо уличных музыкантов, мимо художников, рисующих тут же портреты на заказ, мимо цветочниц с фиалками. Останавливается у магазина, ничем, на мой взгляд, от других не отличающегося. Слуга в ливрее с поклоном распахивает тяжёлую застеклённую дверь, изнутри мелодично звякает колокольчик.

Навстречу выплывает облако сиреневого аромата, от которого меня сразу душит кашель. Мага недовольно отмахивается, разгоняя ладонью густой воздух, перенасыщенный ароматизаторами, и увлекает меня вглубь. Магазин внутри оказывается куда больше, чем снаружи: хоть фасад всего на два окна, зато вглубь торговый зал тянется и разветвляется настолько, что я опасаюсь затеряться в бесконечных поворотах, стеллажах и примерочных. Множество зеркал ещё больше сбивает с толку. А при взгляде на калейдоскоп из платьев, костюмов, брючек, туник, блузок, джемперов и много чего прочего меня охватывает паника. Я не знаю, какие здесь размеры. Я не знаю, что здесь носят молоденькие девушки и с чем они это носят. Что прилично — и чего лучше избежать. Какие здесь ткани и какое качество, какие здесь цены, в конце концов?!

— Мага, стой! — шиплю я вслед. Куда он устремился, бежать мне за ним, что ли? — Ты хотя бы скажи о местных ценах, я же ничего не знаю!

Он останавливается.

— Ты что, за всё это время не удосужилась пройтись по торговым рядам? Или ты уже не женщина? Или твой драгоценный Васюта держал тебя при себе безотлучно?

— Не твоё дело, — отрезаю. — Если уж взялся помочь, то помогай, а я, между прочим, тебя за язык не тянула, сам напросился.

— Господин Мага? — из глубин бокового коридорчика к нам устремляется молодой человек во вполне современном белоснежном костюме-тройке, в белой рубашке, с алой гвоздикой в петлице, как жених. — Желаете что-нибудь для себя или для вашей спутницы? Пригласить кого-то из мастеров?

— Нет, Мишель, сегодня мы возьмём что-нибудь из готового. Послушаем даму. Вот что нам нужно… — Мага смотрит на меня, выразительно приподняв бровь. Мол, что же ты? Я вызвался только помочь, а с остальным, будь добра, сама справляйся! А я полюбуюсь… Набираю в грудь воздуха, словно перед прыжком в омут.

— Нам нужно, — говорю, — одеть молодую девушку… — В озарении указываю на продавщицу невдалеке, практически Гелиной субтильной комплекции, — вот такого телосложения, только ростом сантиметров на пять ниже. — Девушка по мановению руки Мишеля торопится к нам. — Одеть полностью, с головы до ног, вы меня понимаете? Домашняя одежда, одежда на выход, на разную погоду, в общем, всего понемногу. А также пара ночных рубашек, пижам, и несколько комплектов нижнего белья.

И вообще, добавляю мысленно, иногда не стыдно признаться в собственном невежестве. Вот и я не буду вилять.

— Скажу честно, Мишель, я здесь недавно, и абсолютно не разбираюсь ни в местной моде, ни в фасонах, поэтому полностью полагаюсь на вас. Только не нужно ничего экстравагантного, это ей не подойдёт.

— Брюнетка, блондинка, шатенка? Цвет глаз? — Блондин уже что-то строчит в записную книжечку. — Вы же понимаете, при выборе цветовой гаммы нам это нужно учесть…

— Светло-русая, глаза голубые.

Молодой человек задушевно интересуется:

— В пределах какой суммы нам уложиться, госпожа?

— Не стесняйтесь, — вмешивается мой провожатый. Я теряю дар речи. — Добавьте плюсом свои комиссионные и плату за доставку. Счёт пришлёте мне, как обычно.

Мишель почтительно наклоняет голову.

— И я бы советовал взять за основу стиль леди Абигайль-младшей, — добавляет Мага. — Они с нашей протеже весьма схожи.

— Пока мы готовим образцы для показа, позволите предложить вам кофе?

— Нет! — отрезаю я.

— Да! — мягко говорит Мага и берёт меня под руку. — Да, Мишель, с удовольствием. Дорогая, не возражай, ты ещё не знаешь, какой замечательный у них кофе.

«Белый костюм» проводит нас в небольшой демонстрационный зальчик со стенами, обитыми сиреневым бархатом, и там я едва не запутываюсь в длинном, как неподстриженный газон, ковровом ворсе. Мага поддерживает меня, и я тихо бешусь, потому что не решаюсь скандалить при персонале.

— Мага, — цежу сквозь зубы, — я сама заплачу!

— Не позорь меня, женщина, — кротко отвечает он и насильно усаживает на низкий диван. Придвигает вплотную невысокий столик, отсекая возможность вскочить, а сам устраивается в кресле напротив. — Или ты думаешь, я не в состоянии выложить несколько монет для этой несчастной девочки? Не одна ты хочешь о ней позаботиться, ты просто успела раньше. И всегда почему-то считала, что творить добро — исключительно твоя привилегия.

«…всегда считала…» Опять он за старое. Нет, нужно объясниться с ним сейчас же, иначе я увязну ещё глубже.

— Мага, прекрати! — Ёрзаю и пытаюсь отодвинуть столик, потому что тот упирается мне в коленки. — Прекрати принимать меня за другую. Я же сказала: я — не она! Мало ли, приметы какие-то совпали, бывает ведь такое!

— Бывает, — вроде бы соглашается он. И даже немного двигает стол на себя. — Именно поэтому нам и нужно пообщаться, чтобы выявить, наконец, эту разницу. Согласна?

Логика, конечно, в этом есть. Я почти успокаиваюсь.

— … или найти окончательное сходство, — завершает он. — Надо же чем-то занять время, пока Мишель весь свой штат поднимает на ноги. Не волнуйся ты так, не съем. А кофе здесь действительно хороший, зря отказалась.

Обречённо молчу. Похоже, мне его не переупрямить.

Две девушки в безукоризненно белых блузах и длинных чёрных юбках — прямо-таки офисный стиль! — быстро сервируют стол. Полированная поверхность устилается лепестками кружевных салфеток, по центру в вазочке скромно снежится одинокая хризантема. В плетёной корзинке исходит немыслимым ароматом корицы и ванили нечто свежеиспеченное.

— Вам, как всегда, господин Мага? — одна из девушек, улыбаясь и трепеща ресницами, наклоняется к моему визави. Ничего подчёркнуто эротичного в её наряде и движениях нет, но от неё так и исходит страстное желание понравиться.

— Да, милая, — спокойно отвечает он, и у меня мурашки пробегают по коже, как тогда, у Галы, где я впервые услышала этот голос. Глаза у девушки подёргиваются томной дымкой. — Для госпожи Ванессы отдельно коричневый сахар и немного корицы к кофе.

Я так и замираю. А откуда он знает про коричневый сахар?

Вторая девушка поджимает губы, досадуя, что не успела подсуетиться. Впрочем, недоброжелательные взгляды я получаю от обеих. Недоумённо смотрю им вслед… и в следующий миг его ладонь накрывает мою. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

Моё запястье поглаживают сильные красивые пальцы, на каждом — серебряное кольцо, украшенное чернью. На ногтях матово блестят отполированные тончайшие пластины какого-то металла, блики на них так и притягивают, глаз не отвести. И пальцы у него не холодные, как вчера ночью, а тёплые, ласкающие. Они скользят выше, под рукав и отдёргиваются, словно обжёгшись о Васютин подарок.

С меня сходит странное оцепенение. Я аккуратно высвобождаюсь.

— Что же, — ровно говорит Мага, — Васюта разве не снял свой браслет?

— Он снял, я надела, — так же ровно отвечаю. — Привыкла я к нему. А тебе что?

Как-то недобро он меня разглядывает. Как подопытную мышку. Жаль, что девушки ушли, не видят, это им вмиг головы подлечило бы.

— Ты же знала его каких-то несколько дней и за это время успела полюбить? Настолько, что именная вещь Наставника, даже снятая, вновь тебя признаёт?

— Какая тебе разница? — говорю. — Какое тебе вообще дело до нас с Васютой? Да, успела. Можно подумать…

«…ты ни разу не влюблялся?», хочу сказать, но прикусываю язык. Любовь — и желчный, рациональный до мозга костей Мага в моём представлении просто несовместимы. А ещё он злобный, мстительный, и…

И он поцеловал Галу в губы, прощаясь. Это тоже как-то не укладывается в те рамки, в которые я пытаюсь загнать его образ. Не укладывается, и всё тут! Слишком он разный, и я никак не могу сложить его кусочки, не сходится паззл, хоть тресни.

Он собирается ответить, но в это время приносят кофе. Девушка — та, вторая, которой не хватило в прошлый заход внимания со стороны гостя, не торопясь переставляет с сервировочного столика кофейник, молочник, сахарницу; смотрит на Магу вопросительно и получает в ответ ласковую улыбку. Расцветает. Что-нибудь ещё, мой господин?

— Дружок, — говорит он непосредственно, — передай Мишелю, чтобы перестали у входной двери брызгать сиренью: слишком агрессивный запах. Пусть сменит на что-нибудь более утончённое.

Она удаляется, едва касаясь туфельками мохнатого ковра и воспаряя от восторга.

Кого-то мне это сильно напоминает. Или я ошибаюсь, или, как не кощунственна сама мысль, но Мага в своём непринуждённом обаянии так же притягателен, как сэр Майкл. Тоже издержки специализации? Но кого ему обаять — мёртвых, что ли? Так они в этом не нуждаются…

Он наливает мне кофе, и я снова задерживаю взгляд на его руке, на этот раз потому, что в самом жесте сквозит нечто знакомое. Кисть, напрягшаяся под тяжестью серебряного кофейника, слегка зажата, скована. Так бывает после неудачно сросшегося перелома, думаю я, но куда-то эта мысль от меня уплывает.

— Итак, на чём мы остановились? — говорит он, как ни в чём не бывало. — Ты продолжаешь утверждать, что меня не знала?

Мы остановились не на этом, мы с этого начали. Но не буду вдаваться в подробности.

— Продолжаю. Не знала, Мага.

— Тогда дай мне шанс, — говорит он, и я едва не давлюсь. — Почему бы тебе не познакомиться со мной поближе? В конце концов, я не так уж и плох. Встретимся раз-другой, пообщаемся, узнаем друг о друге…

Отставляю чашку. В конце концов, нет смысла пить, когда не ощущаешь вкуса.

— Мага, ты вообще-то соображаешь, что говоришь? Можно, я тебе напомню об одном обстоятельстве? У меня уже есть мужчина. И это — не ты.

Он с удовольствием делает глоток. Не спеша отламывает кусок печенья.

— Я помню. Только позволь уж и мне намекнуть на одно обстоятельство, дорогуша: твой мужчина тебя бросил.

— Меня никто не бросал, — говорю я зло. — И не смей…

— Хорошо, не бросил; оставил. Формально — временно, фактически — навсегда. Разве не так? А я — я здесь. — Он разводит руками. — Здесь и сейчас. И в этом моё преимущество. И дай-ка я тебе напомню ещё одно своё преимущество.

Он наклоняется ко мне ближе. И похоже, уже на взводе, несмотря на спокойный тон.

— Я… — говорит он…

И добавляет ещё что-то. Только я не могу разобрать.

Оторопев, смотрю на него.

— Ты не поняла? — он уже бледнеет от сдерживаемого гнева, но терпеливо что-то мне повторяет. Я не слышу. Я вижу, как шевелятся его губы, но не понимаю ни слова, смысл ускользает от меня, как рыбёшки в воде — от детских ручек.

Он сейчас меня просто убьёт, думаю. Он решит, что я из упрямства не отвечаю, и… у него уже глаза бешеные, как вчера ночью… мамочка-а-а…

— Мага, — говорю, лишь бы что-то сказать, лишь бы оттянуть расправу, — ты нарочно это делаешь?

Он отстраняется, подозрительно спрашивает.

— Что делаю?

— Я не… не слышу. — Чувствую, как дрожит мой голос. — Ни одного слова не слышу и не понимаю из того, что ты сейчас сказал. Правда.

И вот тут он совершенно меняется. Смотрит пытливо, потом вдруг говорит:

— Я сейчас всё повторю. Не бойся, — потому что я, должно быть, бледнею, — просто расскажи, как именно ты не слышишь. Это ясно?

И повторяет, вижу по артикуляции, отчётливо, по слогам какую-то длинную фразу.

— Ну? — спрашивает бесстрастно. Я трясу головой. — Хоть что-то ты должна разобрать!

— Гул, — потеряно говорю. — Гул сплошной вместо слов, и всё. Даже по губам не могу понять, в глазах всё расплывается… Я правда тебя не понимаю, Мага.

Он бесцеремонно берёт меня за подбородок, заглядывает в глаза. И я проваливаюсь в бездну.

Через пропасть времени прихожу в себя от боли в висках. Я всё ещё сижу за столиком, и в чашке исходит паром недопитый кофе.

— Блок, Ива, — говорит Мага совсем другим голосом. — Это блок. И перестань меня бояться, в конце концов. Теперь я верю, что ты действительно меня не помнишь.

Он устало трёт глаза, затем стаскивает пару колец. Я вижу, что они абсолютно гладкие, пропал даже травленый рисунок. Опускает кольца в карман.

— Объясняю. Тебе поставлен кем-то довольно обширный ментальный блок. Ты абсолютно не помнишь ни того, — он замедляется, осторожно подбирая слова, — как мы встретились, ни развития наших отношений, ни их завершения, как я понимаю. Блок, настолько сильный, что даже сейчас… — последующие несколько слов я снова не слышу, и он, видя мою реакцию, хмурится, — в общем, твоё сознание отказывается воспринимать даже намёки на некоторые… последствия нашего знакомства. И как теперь прикажешь с тобой общаться?

Я понемногу прихожу в себя. У меня даже хватает сил перейти в наступление.

— А с чего ты взял, что нам нужно общаться? Я всё это время прекрасно без тебя обходилась, как и ты без меня…

— Вот тут ты ошибаешься, — туманно говорит он. И задумывается.

Тягостную паузу прерывает Мишель с командой девочек, один в один подобранных по параметрам выбранной мною продавщицы. И начинается прогон «образцов», от которого через четверть часа у меня рябит в глазах. Однако я рада тому, что пугающий разговор прерван.

Всегда приятно работать с профессионалом. Мишель схватывает на лету мои замечания и просьбы, делает поправки на цвет, фасон, длину, ряд костюмов переводит на брючный вариант. Мага пытается отсидеться, но местный кутюрье теребит и его, умоляя сказать своё веское слово. Зевнув, кумир всех топ-моделей этого Мира закладывает нога на ногу и начинает лениво раздавать плюхи.

Ему не нравится практически всё. Он заставляет одну из девушек переодеться раз восемь, пока не добивается соответствия верхней и нижней части ансамбля по каким-то ему одному ведомым параметрам. Он бракует практически половину из предложенного, и у Мишеля на лбу проступает испарина. Он безжалостно заставляет продемонстрировать ему даже бельё, при этом часть девочек, наиболее стыдливых, самосевом выпадает из общего числа. Потом он прогоняет бесстыдниц, возвращает скромных и уже на них тестирует последние, по его же выражению, «цветные тряпки».

И, между прочим, остаются довольны и те, кого выгнали, и те, кто остались. Как он умудрился всем нахамить и никого при том не обидеть?

За это время от скуки я успеваю втихаря догрызть печенье и напиться кофе, который, даже остывший, оказывается невероятно вкусным. Я уже махнула рукой на то, что у меня отобрали инициативу. Пусть справляется сам, раз уж ввязался.

И, судя по всему, Мага входит во вкус.

Похоже, здесь он частый гость. Для кого-то долгожданный, для кого-то — дорогой. Достаточно дорогой, прихожу к выводу, детально рассмотрев его шитое серебром одеяние, стилизованное под старинный камзол, с манжетами и жабо из тончайшего кружева. На ком другом этот изысканный туалет сидел бы нелепо, но на Некроманте — как будто бы вместе с ним родился, вырос и досконально знает каждую линию его тела, подчёркивая только в наилучшем ракурсе.

Наконец Мага торжественно расцеловывает моделей в щёчки, подозреваю — это и есть тот приз, ради которого они безропотно позволяют собой помыкать. Мишель, распаренный и довольный, выписывает счёт, я вытягиваю шею, дабы хотя бы глазком взглянуть на сумму, но тут Мага под столом ощутимо наступает мне на ногу, и я в попытке его лягнуть отвлекаюсь. Момент упущен. Они с Мишелем распивают по рюмочке коньячку, и Мага распоряжается насчёт доставки.

Нас торжественно провожают целой толпой до порога. Если бы обслуживающий персонал носил чепчики, в воздух полетело бы не менее полусотни. Вслед нам несётся лёгкое дыхание фиалок.

Н-да.

Скажите, как можно быть таким?

Мы выходим из магазина.

У меня настолько голова идёт кругом от пережитого, и, право, я затрудняюсь сказать, что для меня более тяжело — объяснение с Магой или показ мод, что я не сразу понимаю: для себя так ничего и не выбрала. Это ты, Мага, виноват, думаю сердито. Забил мне голову своими претензиями. И в расстройстве даже не возражаю, когда он переводит меня на другую сторону улицы.

Он сам распахивает передо мной дверь очередной лавочки. И я оказываюсь…

… в настоящем раю для рукодельниц.

— О-о! — только и могу сказать я. — О-о!

Передо мной широкими волнами раскатываются километры льна, шёлка и канвы всех расцветок. Закручиваются серпантины мулине, цветными котятами нежатся клубки шерсти. В отдельных витринах щерятся иглы всех мастей: для вышивки, для штопки, для бисера, для лент, для кожи… Притягивают взор лорнеты ножницы, манят округлостями пяльцы. Эдем. Седьмое небо. Эльдорадо.

Только ведь я всего не унесу, сколько хочется.

Но всё равно, всё равно… Моё сердце тает, и понять его может только вышивальщица. Сейчас я готова простить Маге даже то, что он со страдающей миной усаживается на предложенный продавщицами — конечно, хорошенькими — стул и всем своим видом показывает, что, конечно, готов ждать меня хоть до морковкина заговенья, но, боже мой, какая скука сопровождать этих женщин… И демонстративно чуть не засыпает от этой скуки.

Самое обидное, что из того, что здесь предложено, мне сейчас ничего не нужно. Но злобный зверь хомячок, известный каждой запасливой домохозяйке, искушает меня купить «ну хоть что-нибудь», лишь бы не выходить с пустыми руками и не жалеть об упущенном. Подавив вздох, припоминаю, чего именно не хватает в рукодельной шкатулке, и выбираю уже целенаправленно, стараясь не поддаваться соблазнам. Хомячок внутри меня тихо бесится, но я наступаю ему на хвост и велю замолчать.

Ограничиваюсь несколькими мотками пряжи, декоративными шнурами, и десятком пасм мулине. Не удержавшись, прихватываю дорожный набор, из тех, что берут с собой на всякий случай — пуговицу, например, пришить, прореху заштопать. Как будто мне в Квесте будет до пуговиц… Неважно, это уступка грызуну. А вот из этих декоративных бусин можно будет наделать фенечек, заодно и Гелю к делу пристроить: возня с мелкими ярко раскрашенными предметами не только улучшает моторику, но и подкорку оживляет.

Ну, всё, говорю сама себе, потому что снова чувствую неприязненный, ощутимый взгляд, так и высверливающий позвоночник. Позволяю раскрутить себя на неплохую сумочку, убеждая, что это исключительно для того, чтобы не нести покупки в руках, и, наконец, расплачиваюсь. Хозяйки разочарованы, как и я, но что поделать. Будь моя воля, я бы снесла отсюда не меньше половины товаров…

Выхожу с блаженненькой улыбкой на устах. Мага, наконец, не выдерживает.

— Женщина, ты купишь, наконец, что-то для себя лично или нет? Что-нибудь, по-настоящему ценное? Отвести тебя снова к Мишелю? Если уж ты столь щепетильна, расплачивайся за себя сама, я даже заходить не буду, чтобы тебя не смущать.

— Не надо, — отказываюсь я. — Хотя спасибо, конечно…

Ох. Кажется, я его поблагодарила. Сама не заметила, как с языка сорвалось.

Он смеряет меня негодующим взором.

— Ты совершенно разрушаешь мои стереотипы. Женщина должна быть корыстной, неблагодарной, падкой, как сорока, на всё звенящее и блестящее и… Я не ослышался? Ты сказала мне «спасибо»?

— Ослышался. Я абсолютно неблагодарная. И не хочу рушить стереотипы, даже твои.

Я всё ещё не могу согнать улыбку, а в таком настроении становлюсь удивительно благодушной.

Мага смотрит оценивающе. Хочет воспользоваться моим хорошим настроением, что ли? Очередную каверзу подстроить или гадость сказать? Морально я готова ко всему, кроме того, что слышу затем.

— Ива, — говорит он, и от неожиданности я останавливаюсь. — Да, я так тебя называл когда-то, и ты не возражала… Я приношу извинения за вчерашний инцидент. Я вёл себя безобразно, признаю к собственному стыду. У меня есть перед тобой только одно оправдание: я ревновал и думал, к тому же, что ты водишь меня за нос. Прости.

Не верю своим ушам.

Некроманты, оказывается, умеют просить прощения. За… инциденты. О, да! Совсем пустячок, безделица…

— Я вот тут подумал, — продолжает он, небрежно заложив руки за спину и, очевидно, решив, что вопрос с извинениями закрыт. — Может, вернёмся к прошлой теме? Начнём всё сначала?

Упорно смотрю вниз. Вижу, как его ноги чётко и уверено впечатывают шаги в мостовую, как вечернее солнце в такт прыгает на скобах подшпорников. Брусчатка мостовой сменяется более крупной площадной плиткой.

— Мага, — отзываюсь, наконец. — Ты всерьёз думаешь, что я забуду, что ты собирался со мной сделать? Да сколько бы ты не извинялся, тебе никак не изменить того, что ты меня чуть не изнасиловал. Ты собирался!

Он пожимает плечами.

— Я хотел напугать, унизить, не более. Не люблю пассивных женщин. В конце концов, я тебя спас, ты помнишь?

— В конце концов, ты сам спровоцировал этот приступ!

— Да, — отвечает он спокойно, и не только на мою последнюю реплику, но и словно прочитав мои мысли. — Да, я могу быть и таким. Разным могу быть, как каждый человек. Ты ведь тоже разная? Ты, которая в первом квесте не орала от ужаса, не звала на помощь, а просто насадила раптора на железный прут, который, кстати, заготовила заранее. А я помню тебя совершенно другой. Ты, недрогнувшей рукой уложившая пятерых степняков, не такая, оказывается, и лапушка! Кстати, зря ты Васюте об этом не рассказала, тогда бы он понял, что можно тебя отпустить в квест и без его помощи.

Наверное, я бледнею. И сердце у меня сжимается. Я невольно прикладываю руку к груди — вот оно, сейчас начнётся… Но ничего не происходит. Мага не спускает с меня глаз.

— Её уже там нет, — говорит.

— А где же она? — Я слишком поздно понимаю, что прокололась.

Он удовлетворённо кивает.

— Как тебя легко, однако, развести… Почему не спрашиваешь, кого нет, где нет? Откуда ты о ней знаешь? Тебе кто-то сказал или ты её сама видела?

Так я тебе и сдала Аркадия!

Мы сворачиваем в сектор русичей.

— Видела, — отвечаю, уворачиваясь от очередной попытки взять меня под руку. — Как раз перед тем, как разморозиться. Жаль тебя разочаровывать, но слабовато у тебя заклятье, до утра не дотянуло.

— Понял я, понял; в другой раз заменю, да и дело с концом. Так вот, Ива, мы воспринимаем людей такими, какими нам это желательно. Васюта хотел видеть в тебе лапушку — и видел только её, а на другие черты твоего характера просто закрывал глаза. И, согласись, на наше восприятие довольно сильно влияет первое впечатление, не так ли? Что, если твоего обожаемого сэра Майкла ты бы впервые встретила в тот момент, когда он срубал голову демонице? А та, между прочим, с виду девушка, нежная, хрупкая, вроде Гелечки, стонет, пощады просит. А он её — за волосы и в грязь, на колени, и мечом — ррраз! И не знаешь ты, сколько тысяч душ загублено этой тварью и сколько детей выпито досуха, видишь только её, беззащитную и хрупкую, и как потом тело вслед за головой в лужу валится и бьётся в последних судорогах… Жаль, что тебя там не было.

Зачем он это говорит, зачем? Мне хочется его стукнуть. Или хотя бы так же просверлить взором, как он это умеет.

— А как Васюта драконихе брюхо вспорол, обзывая непотребными словами, и на куски потом порубил, а ведь она уже к кладке готовилась, считай, беременная была… Аркадий с ним месяц потом говорить не хотел, даром, что эта дрянь шесть селений вместе с людьми спалила. Смогла бы ты после этого и любить их, и прощать? Ну, что молчишь?

Смогла бы?

А разве он открыл для меня что-то новое? И я не знала до этого, что Васюта — воин, а, значит, как ни крути, а убивать ему приходится? И Паладин — воин Господень, и у него работа такая — меч поднимать. Надо голову срубить — срубит, во имя тех же добра и любви. Срубит.

— Не знаю, Мага, — отвечаю честно. — Может, со временем и смогла бы. Я всегда стараюсь принимать людей такими, какие они есть.

— Всех? — сощурившись, спрашивает.

— Всех, — подавив вздох, отвечаю. Кажется, снова на чём-то прокалываюсь.

— Тогда и меня прими, — жёстко говорит. — Будь справедлива. Чем я хуже? И не испепеляй меня взором, я не на слове тебя ловлю, а к твоему рассудку обращаюсь. Просто вышло так, что встретился я тебе не в самый выигрышный для себя момент. А случись по-другому? А если бы, допустим…

На последней фразе интонация разительно меняется.

— … а если бы Гала тебя в тот первый день не к Васюте, а ко мне привела бы?

И в голосе его звучат настолько манящие ноты, что я непроизвольно делаю шаг навстречу. Опомнившись, отступаю.

— Какая же сволочь это с тобой сделала? — задумчиво цедит он. — Мало того, что блок поставила, так ещё и защиту… Целый вечер с тобой бьюсь, и всё без толку.

Вздрагиваю от неожиданности, потому что под ладонь мне подсовывается светлая лабрадорская голова. Нора подпрыгивает, меня встречая, и совершенно не обращает внимания на Некроманта. Или она от Гели набралась простоты или… он её тоже зачаровал своим голосом.

— Ты всегда так откровенен с жертвами?

— Не язви. Всегда, представь себе. Предпочитаю играть честно. А потому предупреждаю…

Распахивает передо мной калитку в Васютин двор.

— Я что-нибудь придумаю, непременно. И то, что от Галы получила, и себя — всё мне подаришь, будь уверена. Ну, вот ты и пришла, — добавляет тоном доброго дядюшки. — Иди, тебя уже заждались.

На этой будничной ноте мы и расстаёмся.

Глава 13

Пока иду через двор, успеваю раз десять попинать гравий на дорожке. Со злости. И, как обычно, самые хлёсткие, самые язвительные ответы приходят на ум слишком поздно. Уж я бы ему сейчас сказала! Но все мы — задним умом крепки, а жить-то приходится без репетиций, и негодование моё вызвано даже не самоуверенной репликой Некроманта, а собственным неумением осадить этого циника.

То, что взъелся он из-за Галиного фамильяра, понятно: столько караулил, а в результате — пшик. Кто ж стерпит? А ведь наверняка, выпрашивал, караулил момент, надеялся, и вдруг всё ушло на сторону, да ещё непутёвой, у которой ума не хватит оценить, что за сокровище ей досталось! С этим ясно. А сама-то я на кой ему сдалась? Не юница, не модель… кстати, совсем недавно вон сколько моделек ему на шею вешались, а он и бровью красивой не повёл. Я ведь иллюзий по поводу своей внешности не питаю: хоть и достаточно привлекательна, но, как говаривал один мой знакомый, зрелую женскую красоту только знатоки достойно оценят, а не-знатоки выбирают из тех, кто помоложе.

Или у нас с ним действительно что-то было? И в нём просто взыграл инстинкт собственника? И скоро я дождусь заветных слов: «Так не доставайся же ты никому»?

Бред какой-то. Какой ментальный блок? Нет на мне ничего, я же чувствую…

И стопорюсь, не дойдя до крыльца: а ведь те блоки, что сэр Майкл недавно снял — и Галин, и тот, неизвестно кем поставленный — я поначалу тоже не ощущала, только после снятия поняла, что они были. Поэтому «чувствую — не чувствую» — не критерий. Но что он говорил о нашем знакомстве, достаточно тесном? Не верю. Быть не может. Я — и Мага? Да через пару дней мы поубивали бы друг друга, не говоря уж о серьёзных отношениях, на которые он вовсе не прозрачно намекал.

Или когда-то он был другой? Или я — не такая?

Не верю.

Ветер щелкает меня в лоб берёзовым листом, и я спохватываюсь. Нечего тормозиться, давно пора Яна сменить на дежурстве; цел он там ещё? Впрочем, если собакина меня встретила, значит к ней, как к крайнему средству, пока не прибегали. Пошли, Нора, проверим.

Вот он, жив-здоров, наш юный рыцарь. Правда, измождённый, весь в поту, как будто не воспитателем работал, а мешки с песком ворочал. Как я их с Гелей над рисованием оставила, так и застаю. Он царапает что-то в тетрадке, девочка — в своей, не отстаёт, друг к дружке заглядывают, сравнивают, и так увлеклись, что меня не замечают. Приходится громко постучать в уже закрытую дверь. И, судя по облегчённому вздоху Яна, по загоревшимся глазёнкам Гели, оба несказанно рады моему приходу.

А я пытаюсь вникнуть в то, что увидела.

— Ян, ты тоже рисуешь?!

Он даже глаза к потолку поднимает, мученик.

— Попробуй ей откажи. Думал делами заняться, так она за мной по пятам ходит, карандаш суёт и не отвязывается. Пришлось вот… Я рисую — она за мной повторяет, тогда уж и сидит спокойно. Больше мне делать нечего, кроме как ерундой всякой заниматься. — Захлопывает тетрадь, а я поспешно протягиваю руку.

— Дай посмотреть! — Натыкаюсь на взгляд исподлобья. — Ну, что тебе, жалко, что ли? Я-ан!

Он уступает с неохотой. А я листаю страницы — и испытываю лёгкое потрясение. Ерундой всякой занимался… скромник.

Желтоватая бумага не слишком хорошего качества, это её зрительно старит, как будто в руках не простая амбарная книга, а раритетный альбом из музейной витрины. Будто изъял из-под толстого стекла древность трёхвековой давности — и перед глазами оживает то, чего не встретишь в сегодняшнем дне, что давно отжило и осталось лишь на пожелтевших крошащихся листах. Бронированные кони сшибаются грудь в грудь, летят из-под копыт искры, кажется, что сама земля встаёт на дыбы. Скалятся грозные боевые псы, тоже в доспехах, лёгких, кожаных, с нашитыми металлическими бляхами. Даже Нора вписывается весьма органично, защищённая кольчужной попоной и шипастым ошейником; вид у лабрадорши получается весьма грозный.

А вот и оружие! Мальчишки обожают рисовать такие вот игрушки. Начинается, конечно, с того, что каждый день у малого на виду: с копий, дротиков всяко разных, Васютино знаменитое копьё тоже здесь. Дальше идут щиты: круглый, овальный, каплеобразный — русичей, треугольный — рыцарский. Сабли… ну, в этих я ничего не понимаю, в игре не пользовалась. Палаш, двуручник, короткий меч… А вот, кстати, и мой, впрочем, теперь уже Аркадия, в нескольких ракурсах, целиком и фрагментами — рукоять, часть гарды с камнем. Это какая же у художника зрительная память, сколько мелких деталей воспроизведено, а ведь он видел этот клинок не дольше, чем я! Должно быть, меч этот не только на Магу произвёл впечатление.

Ян не пользуется ни штриховкой, ни светотенью, он сразу схватывает объекты единой линией, контуром. Не знаю, как называется эта техника, но припоминаю невероятно похожую манеру письма Нади Рушевой, талантливой девочки, едва дожившей до семнадцати. И такими же лаконичными линиями Пикассо отправил в вечность свою Голубку.

И вроде бы вся жизнь этого подростка на виду: хлопочет себе по хозяйству, воинскому делу обучается — настойчиво, как муравей, не пропуская ни дня; собирается в квест, ворчит на меня и потихоньку опекает… и всё это время, оказывается, загоняет свой талант куда подальше. Ни разу за это время я не видела, чтобы…

Впрочем, это можно понять. Не думаю, чтобы его дядька, воин до мозга костей и ваяющий из племянника своё подобие, отнёсся бы к рисованию снисходительно. Баловство это, сказал бы. Разве этим мужчина должен заниматься?

Закрываю тетрадь, Ян тотчас её отбирает. А я до сих пор не могу отделаться от впечатления, что заглянула в совсем другой необычный мир. В чужую душу заглянула.

— Ты хоть сам понимаешь, насколько это хорошо? Да у тебя свой Дар, художественный! Вот не ожидала!

Он только усмехается.

— Дар… А кому он тут нужен? Вон Гельке в самый раз, чем ещё девчонке от скуки заниматься? Сама посмотри, что у неё получается.

Да? Она тоже чем-то меня удивит?

Удивляет. Тем, что крепко-накрепко прижимает свою тетрадку к груди и мотает головой. Мол, не отдам, не проси. В глазах — слёзы, натуральные. Видно, какой-то секрет появился, смотри-ка…

— Ладно тебе, Гель, — озадаченно говорит Ян. — Я же глядел, и ничего…

В это время в парадную дверь барабанят. Неохота идти к дальнему входу, и мы с Яном высовываемся прямо из кухни. На крылечке нетерпеливо пристукивает ножкой молодой человек в белом, с трогательной алой гвоздикой в петлице. Это что ещё за птица? И нарядец похожий где-то я уже видела, не далее, как сегодня… Костюмчик проще, чем у Мишеля, но смотрится импозантно. Ба-а, да это наверняка посыльный! Заметив меня, расшаркивается, а у самого глаза так и разбегаются от любопытства: нечасто, видать, приходится посещать этот сектор.

— А-а, мои покупки пожаловали! — сообщаю своим обрадовано.

Потому что вижу в полуоткрытую створку ворот небольшой возок, запряженный парой белых пони. Возница на козлах тоже в белом, между прочим. Униформа у них такая, что ли? Лицо фирмы? Неважно. Главное, что двое-трое — не как один, вот они-то в четыре руки мне сейчас шустренько всё барахло перетаскают. Показываю ребятам, куда разгружаться, и пока они заносят коробки, пакеты и свёртки, зову Гелю посмотреть лошадок. Если Нора на неё так благотворно действует, то и пони пойдут на пользу. А чтобы наладить общение, прихватываю с кухни горбушку чёрного хлеба.

Геля восторженно гладит коняшек по гривам, по гладким атласным шеям, заглядывает во влажные чёрные глаза. Лошадки жмурятся от удовольствия, прядут ушами и тянутся к ней. Учу Гелю, как нужно предлагать угощение: с ладони, отогнув подальше пальцы, чтобы случайно зубами не прихватили; и она с удовольствием скармливает весь мой запас. Пытается плести косички в гривах, любуется упряжью, сочувствует, что приходится бедняжкам пони грызть железные удила… Долго потом они не могут расстаться друг с другом.

Возок разгружен. Посыльный спохватывается.

— Да, есть ещё кое-что, госпожа Ванесса.

Он выуживает — не из основного грузового отделения, а из багажного, рядом с возницей, две корзинки, чуть больше цветочного горшка; ловким движением, как фокусник, сдёргивает с каждой шуршащую бумагу.

Фиалки, подумать только! Не махонькие комнатные сенполии, а настоящие крупные садовые двухцветные фиалки с нежным ароматом!

— О! — говорю я растеряно.

— Велели передать особо, вам и юной барышне.

— О! — повторяю, не в силах ничего добавить.

Молодой человек многозначительно умолкает, и, кажется, я понимаю немой намёк. Извлекаю из недр денежного мешочка по монетке — им с возницей. Судя по расплывшимся улыбкам, хватило бы и одной на двоих, но не отбирать же! Пожалуй, надо поскорее ознакомиться со здешними ценами, и вообще — с денежной системой, чтобы не попадать впросак. Почему у меня ни на что не хватает времени в последнее время?

Возок отбывает восвояси. Геля уже завладела цветами и теперь блаженно суёт мордочку то в один букет, то в другой. Ойкнув, отстраняется и почёсывает нос. Догадавшись посмотреть, что это там такое кусачее, вылавливает спрятанную среди бархатистых листьев визитку: на тёмно-сиреневом бархате — серебряный вензель «М». Какой, однако, приятный сюрприз со стороны Мишеля, вот уж не подумала бы, что он способен на такую галантность!

— Пойдём! — зову Гелю, пристроив цветы на кухонном окне. — Посмотрим твои новые наряды, а заодно и померяем что-нибудь. Вот в новом наряде и прогуляешься, а то позеленела уже он нехватки воздуха.

Перед тем, как нас покинуть, Ян оглядывает гору свёртков и коробок, занимающую половину светлицы и качает головой. Дорвалась, явно читается на его лице, отпусти бабу за покупками — все магазины оберёт. Меня же заботит совсем другое: где мне всё это разместить? Шкафа-то нет. Что ж, пока самое насущное полежит в укладке, для прочего оставлю большие коробки. А потом… видно будет.

Геля первое время сидит на кровати, сложив руки на коленях, как примерная девочка, но, понаблюдав за мной, присоединяется к распаковке — подозреваю, ей нравится, как шуршит блестящая обёртка. Восторженно хлопает ресницами, с удовольствием разглядывает то платьице, то блузку и даже пытается кое-что приложить к себе. И с недоумением оглядывает комнату, как будто что-то ищет. Да нет здесь зеркала, детка, придётся поверить мне на слово, что ты в любом наряде хороша, как принцесса. Одно из платьев ей нравится особенно, она никак не может с ним расстаться, разложила на кровати, любуется, расправляет складочки… Смотрит на меня умоляюще. Конечно, солнышко, для того оно и куплено, чтобы ты его носила! Сейчас прикинем, каково оно на тебе, а заодно и босоножки к нему достанем, и ещё кое-что из женской мелочишки. Сделаем это немедленно, чтобы увидеть, насколько точно попали с размером.

Спустя пять минут отступаю, сражённая результатом. Во «взрослом» платье совершенно очевидно, что милый ребёнок на самом деле уже девушка, как раз в поре своего первого бала. Как я и думала. Просто из-за хрупкости своей, да измождённая болезнью, она сейчас выглядит ровесницей моим девицам, но ещё немного — и в честь её красоты будут слагать баллады и совершать подвиги.

Она с удовольствием поглаживает шелковистую ткань, переминается с пятки на носок, привыкая к обуви. Ей очень идёт сочетание голубого и ало-розового, цветов закатного неба, и я припоминаю, что к этому наряду Мага отнёсся особо придирчиво, одних поясов к нему пересмотрев с десяток и забраковав несколько шалей и шарфов. Зато именно я угадала с размерами: платье и обувь сидят на Геле безукоризненно. Хоть сейчас выводи юную девицу в свет… или хотя бы на прогулку, как и собирались. Только учесть, что к вечеру прохладно, платьишко лёгкое, а тельце тощенькое, тепло удерживает слабо. Поэтому из очередной коробки выуживаю нечто вроде плаща с капюшоном. В накидке, подбитой чёрным с искрой бархатом, Геля хорошеет ещё больше, и даже её бледность кажется изысканно-аристократичной. И в который раз я гадаю: откуда, из какого мира её сюда занесло?

Сейчас она действительно похожа на принцессу. Ей бы косу подлиннее, венец драгоценный на голову, да спрятать в высокую башню, дожидаться своего рыцаря. И ведь приедет, ей-богу, приедет, я точно знаю, и на белом коне, как полагается…

Напоминаю себе, что девушка моя только-только оправилась после болезни, а, стало быть, силёнок ещё маловато. Одно дело — из комнаты в комнату перейти, другое — пройтись по улице. Ограничимся на сегодня двором. Изучим, походим, погреемся в закатном солнце — и куда с добром-то на первый раз! Напоминаю Геле:

— Устанешь — дай знать, сразу вернёмся.

Поняла, кивает! Кажется, ей всё идёт на пользу: и рисование, и разговоры с лошадками, и обновки. Ах, если бы можно было вернуть её домой, или хотя бы в похожую среду, как бы это помогло!

Она восхищается всему, что попадается на глаза, словно открывает мир заново. И небо её удивляет, и трава во дворе, и ласточкино гнездо под крышей. Прикладывает ладонь к нагретым солнцем бревенчатым стенам дома, гладит — ведь они шероховатые! трогает пальчиком железные петли на дверях — гладкие; в оружейном сарае с любопытством рассматривает луки и не проявляет ни малейшего узнавания арбалета, хотя есть там один, затесался. Пытается заглянуть в Хорсову будку, и Нора, высунувшись оттуда, лижет её в нос. Геля утирается и хихикает.

Точно, принцесса, нежно и насмешливо думаю я. Которая сбежала из замка в большой-большой настоящий мир и теперь удивляется несказанно и, как малыши, пробует всё на зуб. А где же наш рыцарь?

Помяни… Паладина к ночи, а он уже тут. Не успеваю подумать, как во двор въезжает сэр Майкл. Очевидно, решил компенсировать краткость утреннего визита вечерним повтором. В отличие от Гели, я слышу Василька ещё издалека, и потому могу не только отследить приближение, но и полюбоваться сменой эмоций на лице прекрасного сэра по мере того, как он узнаёт, наконец, девочку. При этом не устаю тихо восхищаться: какая, однако, богатая мимика у Паладинов! Сперва на его лице лёгкое недоумение: кто это там во дворе? должно быть, новая знакомая леди Иоанны? Затем любование — красивая девушка, всё-таки… И залпом: прозрение, неверие собственным глазам, восторг и, наконец, откровенная радость. Переход от одного к другому стремителен и неуловим.

На меня никто ещё так не смотрел.

Не сводя глаз с предмета обожания, сэр Майкл спешивается. Как он при этом умудряется не грянуться о землю — не пойму, но вот уже они с моей юной воспитанницей ступают навстречу друг другу. Когда-то я и сама подолгу зависала в его чудесных серо-голубых глазах, и теперь вижу, каково это со стороны.

Только не пойму на сей раз: кто в ком больше зависает?

Однако романтическая часть встречи меня не так беспокоит, как перемены в облике самого сэра. Вместо привычного костюма для верховой езды на нём кожаный панцирь, тяжёлая шпага на перевязи, плащ… белый, конечно, где это вы видели паладинов в цветных плащах? Только в белых, исключительно… Вот и Аркадий, по словам Яна, утром явился в доспехе и с мечом, прямо с заставы. Похоже, рисунки парнишки навеяны утренними впечатлениями. Что происходит? Скоро война, что ли?

Деликатно покашливаю.

— О, простите, Иоанна, — спохватывается сэр Майкл. — Должен признаться, я поражён результатами ваших усилий.

Наверное, я чего-то не понимаю.

— Да какие усилия, сэр Майкл? Я просто нахожусь рядом.

— Конечно, — он улыбается. — Просто находитесь рядом… Кстати, как давно вы здесь? Леди Ангелика достаточно окрепла для прогулки? Не пора ли вам возвращаться?

— Так предложите ей руку, дорогой сэр, и проводите в дом, — отвечаю любезно. — На первый раз с неё довольно и этого времени, а завтра продолжим.

Про смену формы одежды спрошу у Наставника позже.

Он церемонно предлагает леди Ангелике руку — пока только руку — а я, спехом переворошив обрывочные знания об этикете, припоминаю, что джентльмены непременно пропускают вперёд всех присутствующих дам, и величаво проплываю в дверь первой.

Ян поспешно сгребает со стола карандаши. Он, оказывается, в наше отсутствие тишком что-то дорисовывал — видно, не в силах был оторваться. И сейчас пытается замести следы. А я-то хотела похвастать его талантами…

Смотрю на него с упрёком, а он только супится и кивает на тетрадь Гели: вот чьи художества показывай, а от меня отстань!

Да ведь и та была против! А меня так и подмывает взглянуть хоть одним глазком, что же она там наваяла? Схитрить, что ли?

— Сэр Майкл — как бы между прочим роняю, пока он отодвигает стул для девочки. — Попросите Гелю показать свои рисунки: Ян о них очень хорошо отзывался!

— Рисунки?

Откровенно говоря, ему есть чему удивляться. Ещё вчера он привёз сюда абсолютно беспомощное создание, двух слов не могущее связать, но не прошло и суток, как его встречает прелестная барышня, правда, пока почти безмолвная, но так же непохожая на себя, вчерашнюю, как бабочка-парусник на мотылька. Он вопросительно смотрит на девочку. Геля пунцовеет, прячет лицо за своей тетрадочкой, затем в смущении протягивает её сэру. Тот принимает осторожно, как хрустальную безделушку, а я словно невзначай заглядываю из-за его плеча.

Он листает так, что начинает просмотр с последних страниц. И реакция его приблизительно та же, как и моя — на творчество юного воина.

— Иоанна, — спрашивает сэр в замешательстве, — а здесь все рисунки — леди Ангелики?

Не сдержавшись, фыркаю. Впрочем, на его месте я бы тоже поинтересовалась.

— О, нет, дорогой сэр. Кое-что моё здесь присутствует. Могу показать. — Потянувшись через его плечо, открываю самый первый лист и с гордостью тычу в корявые цветочек и солнышко. Сэр Майкл даже губы сжимает, тактично сдерживая улыбку. — Вот это — моё творчество, не перепутаете. Чего бог не дал, так не дал.

И действительно, первые страницы ничего кроме улыбки не вызывают. Всё пространство усыпано неумелыми копиями моих примитивных образцов. Затем те же солнышки и цветочки повторяются куда более уверенной рукой и с вариантами: меняются и прорастают новые лепестки, проклёвываются тычинки, солнышко обзаводится забавной рожицей. И вдруг на очередной странице я вижу знакомую собачью морду. Геля, как и Ян, рисует Нору, даже в шипастом ошейнике — должно быть, копируя на тот момент работу соседа. Только собакина получается не грозная, а комически потешная. Словно солнечная рожица.

Затем юное дарование, по-видимому, входит в раж и начинает изображать всё, что видит: оконный проём с кусочком двора, кухонную дверь, собственную лапку с тонкими пальчиками, печное жерло, свод очага… Линии карандаша становятся всё более твёрдыми. Вот уже и Ян пойман, скрючившийся над тетрадью: курчавая голова, линии плеч, рук. Вздрогнув от неожиданности, узнаю и себя: по-видимому, от рисунков с натуры Геля переключается на собственную память. Мне посвящён целый разворот: я у плиты, я разливаю чай, я сижу за столом, подперев подбородок рукой, смотрю мечтательно… Да, есть такая привычка. Манера рисования у неё, как у Яна, остаётся только гадать, скопирована или восстановлена собственная. Гляди-ка, и здесь моторика выплыла впереди мышления.

Получаюсь я у Гели неплохо. Неловко и в то же время приятно; впрочем, художникам свойственно приукрашивать действительность, но её видение мне нравится.

Те, кто изображён дальше, нам с сэром Майклом незнакомы. Повторяется одна и та же группа: женщина моих лет, две девушки постарше Гели. Тщательно выписаны лица, слегка намечены лёгкие одеяния, очертания деревьев вокруг. Лес? Сад? Та же группа — на ступеньках у входа в большое здание: опять-таки контуры, угадывается несколько колонн, обозначено большое окно, и в несколько штрихов — каменная кладка. Вот они же — на берегу водоёма; неподалёку набегают на берег волны, проступают осока и камыши.

— Семья? — тихо спрашиваю сэра Майкла. Геля жадно рассматривает страницы. Молча показывает на женщину, потом на меня. У неё наворачиваются слёзы. Мама, понимаю я. Всё правильно. Меня она считает здешней мамой, а там, на рисунках мама её, Гелина.

Сэр поспешно захлопывает тетрадку, возвращает. Задерживает её ладони в своих.

— Простите, дорогая, — говорит мягко. — Простите.

И конечно, от одного звука его голоса слёзы у неё высыхают.

— Ей надо в семью, сэр Майкл, — говорю я с тоской. — Сами подумайте, что мы с Яном можем ей дать? Немного заботы, всего лишь. Но тут у нас — четыре стены, замкнутое пространство, а ей для восстановления памяти нужен мир, хотя бы немного похожий на тот, в котором она жила раньше. Может, тогда она быстрее придёт в норму?

Он ласково поглаживает Гелину ладошку. Я стою у него за спиной, и мне так хочется взъерошить его золотые кудри, как я это иногда делала с Васютиными… Никогда бы до этого не поверила, что можно так любить мужчину-друга. Оказывается, можно.

— А вы обратили внимание, — спохватываюсь, — на прогал в хронологии? Есть картины из сегодняшней жизни, есть позавчерашние, и ничего, что было между ними. Ничего, что связано с попаданием в этот Мир, ни людей, ни пейзажей. Допустим, последнего квеста она не помнит из-за шока, но до этого-то что-то с ней происходило! Она ведь не в один день сюда попала, она была одета по-походному, вооружена — кто-то её снарядил, подготовил. Где ещё целый слой воспоминаний?

Сэр Майкл задумчиво поглаживает цепочку от медальона, того самого, действие которого я на себе уже испытала. Снимает медальон, отщёлкивает крышечку. Внутри — некий крошечный механизм вроде компаса с несколькими стрелками, и ведут себя эти стрелочки достаточно беспокойно. Паладин, не закрывая, осторожно кладёт приборчик на столешницу.

— Иоанна, — он несколько смущён, — не смогли бы вы оставить нас на некоторое время? Не поймите меня превратно, но с того момента, когда вы впервые столкнулись с этим артефактом, ваша энергетика намного возросла, и сейчас у него в вашем присутствии начинает сбиваться настройка.

— Получается, я для него что-то вроде магнитной аномалии? Стрелки отклоняю? — В ответ получаю виноватый взгляд. — Да какие проблемы, сэр Майкл, конечно. Пойду, прогуляюсь с Норой. Есть ли какие-то временные рамки или дистанции, которых я должна придерживаться?

— Думаю, нам хватит и получаса. Что касается расстояния… что ж, метров пятидесяти будет достаточно.

Это означает, учитывая деликатность сэра: марш со двора куда подалее и раньше чем через час не появляйся. Что ж, сейчас… смотрю на ходики — восемь, ещё светло, поброжу тут в окрестностях.

— А я? — вскакивает Ян.

— А вам, Ян, лучше остаться. Леди Ангелика к вам уже привыкла, и ваше присутствие будет действовать на неё успокаивающе. Займитесь пока чем-нибудь. Вы же рисовали, когда мы вошли, вот и продолжайте. Это хорошо развивает зрительную память, внимание и наблюдательность: умения, необходимые для воина и разведчика. И не отвлекайтесь, я скажу, если понадобится ваша помощь.

Получив высочайшую санкцию, Ян с облегчением тянется к заветной тетрадке. А Геля обеспокоенно следит за мной.

— Я скоро вернусь, — говорю успокаивающе и поправляю на ней плащик, в который она всё старается завернуться. — Гораздо раньше вернусь, чем в прошлый раз. Ты же не одна остаёшься! Будешь умницей?

— Буду, — отвечает. — Ждать.

— Молодец.

Кидаю быстрый взгляд на медальон: стрелки носятся как оглашенные. Ухожу, ухожу. Нахватываю куртку; кстати, надо вытащить эти кошельки, а то существенно карманы оттягивают. Приберегаю несколько монет, остальное, заглянув в зал, сбрасываю в наш с Яном общак под стойкой.

Судьба, видно, у меня такая: провести нынешний вечер на ногах.

Торопиться некуда: подозреваю, что работа с памятью — занятие не из лёгких, поэтому лучше задержусь. Мало ли — активирует сэр какие-то воспоминания, а посторонний стук или шум собьёт пресловутую настройку прибора, и весь результат насмарку. К тому же, я целую вечность не бродила просто так, одна, не считая сегодняшнего похода, когда вмешался Мага и всё испортил, и не собираюсь никому позволить лишить меня прогулки. А Нора мне поможет.

Давненько мы с ней не разговаривали по душам…

Помнишь, подруга, как мы сюда попали? Тоже в результате такой вот пробежки.

Мне мучительно хочется навестить два здешних места. Первое — то, из которого я угодила в Мир, и второе — Галин дом, вернее, то, что он него осталось. У нас всегда посещают могилу на другой день после похорон, и не придти, если есть возможность — как-то не по-людски.

Когда Гала вела меня сюда впервые, дорога показалась мне долгой. Сегодняшняя занимает гораздо меньше времени, наверное, потому, что уже знакома. На подходе к ближнему Кольцу я настораживаюсь: не нравятся мне повышенные голоса явно подогретой спиртным публики, хохоты и визги девиц… надо же… ну, да видать, есть спрос. Командую Норе: «Служить!», и она подбирается, перехватывает зубами поводок и идёт, строго зыркая по сторонам.

Здесь царство забегаловок, трактирчиков, харчевен, питейных заведений. Казалось бы — самое злачное место, особенно к вечеру, простор для преступных элементов. Однако за порядком здесь следят: среди кажущегося хаоса толпы высятся несколько внушительных фигур в облегчённых панцирях и шлемах, с короткими мечами: стражники. Доспех скроен по европейскому образцу, на шлеме у каждого — нечто вроде розетки, кокарды: видимо, отличительный знак городской службы порядка. Поэтому-то здесь относительно спокойно и лотошникам, и разносчикам пирожков…

Нет, Нора, мы с тобой это брать не будем, мы и дома избегали уличной еды, а по каким причинам — лучше тебе об этом не знать. А вот и цветочницы, но не молоденькие девушки, как в центре — видимо, тут им небезопасно вечерами — а пожилые тётеньки, если не сказать — бабушки.

Монолитная на первый взгляд толпа при приближении распадается на отдельных представителей. Есть и выпивохи, по ним заметно, что от заведения к заведению кочуют, а есть и те, кто пришёл отдохнуть, выпить кружечку-другую со своим братом-мастеровым, поговорить за жизнь… Между прочим, даже свиданки устраивают. У меня на глазах здоровенный детина с ручищами, как у молотобойца, сгребает у одной из цветочниц в охапку все ирисы и волочёт свой ненаглядной, что уже торопится навстречу и рдеет от удовольствия.

А мне всю жизнь приходится самой себе цветы дарить, кроме, разве что, восьмого марта и дня рождения.

Я прикупаю букет невысоких лилий, белых в рыжую крапинку, словно в конопушках, и совсем без удушающего запаха. У нас их называют «азиатками». Они на коротких ножках, в руке лежат удобно, и с учётом того, что в другой у меня — поводок, это существенно. В воду их, конечно, на пепелище не поставишь, но сколько пролежат — столько пролежат.

Второе Кольцо, караванное, я проскакиваю тихой мышкой, памятуя, что здесь достаточно всякого рода приезжих, в том числе и сынов Востока, больших любителей женского пола такой, как я, комплекции… Да, любителей достаточно. Но дама с собачкой, да ещё с букетом в руках, вызывает у похожих противоречивые чувства. Никто не рискует пригласить меня на свидание, и я миную этот участок пути беспрепятственно.

Рабочие слободки пусты, торговые ряды свернулись, лавочки и ларьки закрыты. Вечерняя пора… Кто не остался сидеть по домам, тот подался в сторону развлечений и культурного досуга.

Уже за квартал от Галиного дома начинает тянуть гарью.

Меня встречают целые, но закопченные стены, провалившаяся крыша и вспученная мостовая. Впрочем, именно по ней можно определить границу сферы, дальше которой огонь не пошёл: часть камней седая и пористая от бушевавшего недавно пламени, и рядом же, словно за границей невидимой окружности — абсолютно нетронутая территория. Гала не только обеспечила себе красивый уход, она подстраховала горожан от большой беды. Лето сухое, и неизвестно, сколько кварталов могло бы заняться от горящего дома, да ещё при хорошем ветре.

Скелет здания настороженно смотрит дырами окон, словно череп многоглазого великана. Это ничего, я не боюсь. Нет смысла — бояться призраков, старых домов и покойников, живые иногда бывают страшнее. Возле провала бывшей двери — десятки свечей, и горящих, и погасших. Пестрят фиалки, маргаритки, ромашки, маки… На самом пороге трогательно пристроены тряпичная кукла и потрепанный плюшевый медвежонок. Она помогала не только взрослым.

И её здесь любили.

Ещё один человек соприкоснулся со мной судьбой и ушёл навсегда, и я о нём больше ничего не узнаю.

Я слышу, как подъезжает всадник, различаю приближающиеся шаги и снова понимаю, кто это. Совпадение, или этот человек меня выслеживает? Впрочем, страха больше нет, ибо здесь, как на кладбище, нет места для вражды. Некромант, словно не замечая, проходит мимо и, преклонив колено, кладёт к бывшему порогу букет жёлтых хризантем. Его ладонь скользит над свечами, и те, что к тому времени погасли от ветра, загораются. Поколебавшись, я подхожу ближе и кладу рядом с остальными цветами свои лилии, Нора присаживается и ждёт, время от времени поводя носом. Хвост неподвижен.

Прихватив головку одной из хризантем, Мага встаёт, ощипывает и подбрасывает в воздух лепестки. Они подхватываются воздушным потоком и зависают вензелем «G» Махровая буква трепещет, но держится стойко. Изящный жест.

— Кто такой Волокитин? — спрашиваю, внезапно вспомнив последние Галины слова.

— Тебе зачем знать?

Мага не поворачивает головы. Я не обижаюсь: сама так же огрызалась сегодня.

— Она велела передать ему, что он сволочь.

— Сволочь и есть. Муж бывший. Галина проекция при смерти лежала, а супруг с её сестрой пытался развлечься. И потом, после похорон, долго развлекался. А я предупреждал: не лезь в иномирье, не смотри… Сама себя растравливала.

— Она могла заглянуть в наш мир? Как?

— Зачем тебе знать? — равнодушно повторяет он. — Побыла? Иди, не мешай. Мне с ней поговорить надо.

— А… — начинаю в замешательстве, но затыкаюсь. Он же Некромант. Для него общаться с мёртвыми — обыденность. Потихоньку пячусь, увлекая за собой Нору. Только при вызове духов не хватало мне присутствовать! При всём уважении к Гале — предпочитаю помнить её живой.

Отойдя за угол, мы с собакиным переглядываемся — и припускаем во все тяжкие, так, что оказываемся возле Васютиного дома через каких-то четверть часа.

Я открываю дверь и натыкаюсь на рассерженный взгляд сэра Майкла. Ой… я не вовремя? Невольно пячусь, но в какой-то момент до меня доходит: смотрит он не на меня, не я — причина гнева. Паладин до сих пор погружён в чужие воспоминания. Геля сидит у стола, ни жива, ни мертва, в лице ни кровинки, брови страдальчески заломлены; из судорожно сжатого кулачка провисает золотая цепь медальона. Янека не видно.

Что-то у них идёт не так… Потихоньку прикрываю за собой дверь и отступаю, а то вдруг собью настройку медальона? Но тут из оружейного сарая выглядывает Янек, Нора с радостным лаем кидается к нему. Я шиплю вслед: «Тише!», но поздно: тех, кто в доме, мы потревожили.

— Проходите, друзья, — приглашает сэр Майкл с порога радушно. — Прошу извинить, кажется, мы слишком задержались.

Взгляд его светел и безмятежен, но я догадываюсь, каких усилий ему это стоит. Что он мог увидеть? Геля сидит, уронив голову на руки, совсем измучена. На меня даже не реагирует. «Чай, Иоанна», — шепчет сэр Майкл, — «Нужен горячий крепкий сладкий чай! И по возможности, того же состава, коим вы меня недавно лечили». Даже так?

Поспешно ставлю чайник. Ян, уловив, к чему дело идёт, лезет за мёдом, собирает на стол. Покосившись на Гелю, щупает ей ладони и, лётом притащив из светлицы лисье покрывало, укутывает им девочку с головы до ног. Сэр одобрительно кивает, и тут я замечаю, что у него самого вид — далеко не айс, как выражаются мои девахи. Трогаю и его за руку, исключительно в диагностических целях. Холодна, как лёд. Ничего себе…

Что могло вызвать такой отток энергии? Или он, как и я однажды, заглянул в соседнее измерение?

Давай, Обережница, привыкай пользоваться тем, что имеешь, и не от случая к случаю, а по делу. Думай, чем помочь. Сколь уж твой чай ему с прошлого раза запомнился…

Да, кое-что из того сбора подошло бы. Но вот девясил не нужен — горчит, Геле может не понравиться. Мы сделаем другое. Где-то у Яна в заначке был сушёный имбирь. Свежий, конечно, лучше, но что имеем, то имеем… Прихватываю палочку корицы, заодно расшелушиваю коробочку кардамона: с ним перебарщивать нельзя, нужно буквально одно зёрнышко. И, конечно, не обойтись без чёрного чая среднего листа… Настоящий чай. Где его тут выращивают — не представляю, но растёт же где-то кофе, значит, климат позволяет. Оттуда и привозят чай, кофе, специи, пряности; вот эти самые караваны привозят, что на Кольце, останавливаются. Снова я сетую на недостаток времени: с этими-то квестами и бытовыми хлопотами так много проходит мимо, не узнанного…

Как-то это неправильно. В книгах о попаданцах герои не утруждаются бытовыми заботами, а сразу мчатся на подвиги, а героини порхают по жизни легко и непринуждённо в окружении множества добровольных помощников, прислуги и фамильяров. Вот у них почему-то есть всё для шествия по очередной спасаемой вселенной, и никаких проблем с трёхразовым питанием, мытьём сковородок и стиркой. Или меня занесло не в тот мир, или я такая уж нестандартная. Ну, проехали, вернёмся к чаю.

Первый восстанавливающий чай я в своё время усилила энергетикой случайно, не думая. Сейчас я сделаю это осознано. Возлагаю руки на большой керамический чайник и извлекаю из памяти панораму того лужка, на который сэр приводил нас с Аркадием заряжаться. Вытаскиваю всё, что аккуратно сложила в копилочку, пока мы с Васютой обнимались, прислонившись к горячей спине развалившегося на траве Чёрта. Я снова вдыхаю запах травы, разогретой жарким полуденным солнцем, слышу похрустывание соломинок, свирк кузнечиков, прижмуриваюсь сильнее от лучей, проникающих сквозь сомкнутые веки. Вот оно, ощущение покоя, счастья и парения. На кого же мне его потратить, как не на друзей?

И к плывущим по кухне согревающим ноткам корицы и имбиря добавляется аромат июльского луга. И ничего, что аура на чашках слегка отсвечивает малахитом. Такая уж я… нестандартная.

Геля вдыхает аромат и расцветает. Сэр Майкл, как и в прошлый раз, кружку почти крутого кипятка осушает залпом, и я немедленно наливаю ему следующую. Он с интересом оглядывает ободок ауры и неожиданно улыбается.

— Пахнет Рождеством, — говорит он, — и… Иоанна, кажется, я узнаю это место. Как вам это удаётся? У меня складывается достаточно сильный зрительный образ этого луга.

— Даже не знаю, что вам сказать, сэр Майкл. К сожалению, мой Наставник не утруждает себя объяснениями, предпочитая, чтобы я работала самостоятельно. Вот и приходится действовать наугад.

Он одаривает меня одной из лучших своих улыбок.

— У вас получается, дорогая.

За время нашего знакомства я услышала слово «дорогая» больше, чем за всю свою жизнь. Как я буду жить без него дальше, дорогой сэр? Придётся повторять его себе самой, как и цветы дарить…

Геля, похоже, отогрелась, её разморило. Она сбрасывает покрывало и усиленно таращит глаза, стараясь не задремать. С общего согласия увожу её отдохнуть.

Сэр дожидается моего появления, стоя в проёме распахнутой двери, опершись о косяк. Жарко после чая, решил проветриться… Рассеяно возвращает на стол пустую кружку. И я даже не удивляюсь, когда он предлагает:

— Пройдёмтесь, Иоанна?

И снова я на ногах…

Заметив терпеливо ожидающего у коновязи Василька, вспоминаю сегодняшних пони.

— Сэр Майкл, не могли бы вы завтра привести Лютика?

В ответ получаю недоумевающий взгляд, и настроение резко оседает. Значит, он уже поставил крест на наших ежедневных прогулках, решив, что я остаюсь.

— Это для Гели, — поясняю упавшим голосом. И рассказываю о Мишелевских лошадках, о том, какое хорошее действие оказывает на девочку общение с разными зверушками. Он кивает и неожиданно начинает расспрашивать в деталях. Устраивает мне дружеский допрос, и как-то так получается, что вытягивает из меня не только эпизоды с участием Норы и белых пони, но и почти все подробности вояжа в Европейский сектор. Ведь без этого не объяснить, каким ветром, собственно, этих пони занесло в наш двор. Приходится упомянуть и об участии Маги, и я, скрепя сердце, стараюсь обыграть нашу встречу как можно нейтральнее, хоть очень хочется наябедничать.

Мы снова идём по направлению к центру: очевидно, для сэра этот маршрут через Русский сектор привычен. Сгущаются сумерки. Фонарщики выходят на дежурство, их лениво обрёхивают местные полканы. А кроме фонарщиков и нас народу почти нет: здесь рано ложатся спать, зато и встают с петухами. Впрочем, я уже привыкла.

— Целый возок покупок, — задумчиво говорит сэр Майкл. — А теперь признайтесь откровенно, из этого бессчетного количества коробок было что-нибудь ваше?

— Я шла не за этим, — возмущённо отвечаю. Почему-то мне неприятно, что он затрагивает ту же тему, что и Мага.

— Так я и понял. Очевидно, это у вас тоже походит под определение «совсем немного заботы». К стыду своему признаюсь, я бы не додумался о покупке полного комплекта одежды для Гели… леди Ангелики. У меня, конечно, есть кое-какой опыт в снаряжении новичков, но оружие и доспехи — совсем не то, что нужно молоденькой леди, боюсь, мне пришлось бы нелегко. Я благодарен вам за то, что вы взяли на себя эту обязанность, моя дорогая.

— Не преувеличивайте, — хмуро отвечаю я. — Мага даже не позволил мне заплатить.

— Он всего лишь профинансировал проект, но идея-то была ваша. Думаю, не встреть вы его, не продай до этого меч — вы бы всё равно нашли и деньги, и способ решить проблему. Не так ли?

— Вообще-то… да, — признаюсь. — Придумала бы что-нибудь. Продала бы камушек…

— Иоанна?

На лице паладина недоумение, граничащее с тревогой. Прикусываю язык. Опять ляпнула лишнего! Приходится рассказать и о рубине.

— Так Васютин браслет сейчас на вас? — Паладин неожиданно перебивает меня на середине фразы, что совсем на него не похоже. — Покажите! Почему вы не сказали мне об этом сразу?

— А что здесь такого? — удивляюсь я. И опять вспоминаю подобную реакцию Маги. — Сэр Майкл, объясните, я что, не могу носить эту вещь? Я считала её подарком… или он был мне вручён только временно?

Паладин качает головой.

— Как многого вы ещё не знаете, дорогая. Знак ученичества вручается только раз. Если в силу каких-то обстоятельств Наставник сам его снимет — это означает отказ от ученика. Мало того, могут быть потеряны и навыки. — Паладин пытливо вглядывается мне в лицо. — Простите его, Иоанна. Он просто не хочет, чтобы вы рисковали собой.

Я спотыкаюсь о микроскопический выступ булыжника в мостовой, и едва не наворачиваюсь. Сэр Майкл неуловимым движением меня перехватывает, и снова его рука на моей талии, как когда-то.

— Осторожнее, дорогая. Или вы слишком рассеяны, или я сказал что-то, для вас неприятное?

— Он решил всё за меня, — бормочу. — А если я всё-таки… Получается, что я уже не умею ничего из того, чему он меня учил? Навыки обнулились?

— Браслет на вас, — напоминает паладин. — У меня нет объяснений, я могу лишь констатировать факт. А пока он на прежнем месте — ваши умения будут виртуозны. Успокойтесь, почему вы так взволнованы?

Почему? Да получается, что Васюта, мой Васюта — практически меня подставил. Не признай меня его браслет — и я отправилась бы в квест беззащитной, так что ли? Даже глаза опускаю, чтобы скрыть растерянность и негодование. Не могу ничего ответить. Сэр выдерживает паузу.

— Продолжим. Я хотел бы поговорить с вами об Ангелике.

Перевожу дух. Очень хорошо, сменим тему. Не могу я сейчас думать о том, что услышала. Сэр Майкл, не замечая моего состояния, продолжает.

— Сдаётся мне, ваша встреча с леди Ангеликой далеко не случайна. Вам на двоих выпал один квест, но для вас он стал первым, а для неё — последним. Вы спасли её, но, несмотря на это, наша девочка свой Финал не прошла. Из пасти ящера она выпала практически мёртвой.

Я даже дышать перестаю.

— И?..

— И её проекция, как вы понимаете, погибла вместе с ней. Я не оговорился: вместе с ней. Девочка не вышла бы из комы, несмотря на Галины усилия. Но тут случилось нечто, возможно, не предусмотренное правилами: в ваше распоряжение попал Королевский Рубин. Не знаю, рассчитывал ли Мир на то, что вы используете его для помощи финалистке-неудачнице, либо просто презентовал, как особо ценный бонус, поскольку первое задание вам выпало не из лёгких, но факт остаётся фактом: Ангелике вы помогли и во второй раз. А вспомните, как вовремя она очнулась и вышла к нам сразу после Галиной смерти, ведь ещё немного — и она погибла бы в горящем доме! И наконец, совершенно необъясним столь быстрый процесс восстановления, и у меня есть причины связывать его непосредственно с вашим присутствием. Мне приходилось видеть людей с подобными нарушениями деятельности мозга, и заверяю вас: если разум к ним возвращается, это происходит крайне медленно.

Сэр Майкл, погрузившись в размышления, искоса поглядывает на меня, и я ощущаю по всему телу пробегающие от сканирования мурашки.

— Даже сейчас от вашей уникальной — не побоюсь этого слова — ауры тянутся неразличимые обычным глазом нити, как будто вы всё время делитесь с Ангеликой своей силой. Может быть, так оно и есть… И я даже догадываюсь, какого рода эта сила.

Он останавливается и смотрит на меня серьёзно.

— Сила материнской любви, — добавляет. — Это она подтолкнула вас броситься на помощь незнакомой девочке в том первом квесте, не так ли? И вытерпеть нелёгкую процедуру активации Королевского рубина; я хорошо запомнил этот эпизод, который мы с вами восстановили. Вот и сейчас: вы отдаёте ей своё время и возможности.

Я растеряна.

— Да ничего я не отдаю. Просто как ещё иначе? Я же привыкла о своих заботиться, вот мне и в радость с девочкой позаниматься. Дело-то привычное!

Он берёт меня под локоть.

— Вы неисправимы… Слушайте дальше, Иоанна, это важно. То, что проекция Ангелики умерла — это определённо. Я пытался прощупать связующую нить между ней и Гелей, но ничего не нашёл. Увы, там, в другом мире, мать потеряла свою дочь навсегда. Но Ангелика не случайно сравнивала вас с портретом матери; внешне вы не схожи, но, очевидно, по каким-то параметрам ваши ауры настроены в унисон. Вот почему ваше присутствие на неё столь благотворно действует. Вот почему от вас и только от вас зависит, как быстро и полно восстановится её разум. И поэтому…

Сэр Майкл заглядывает мне в глаза. Кажется, что от его сияющего взора я слепну. Даже голос доносится до меня как-то глуховато, издалека.

— Вот почему, — говорит он с нажимом, — я прошу вас оставаться с ней максимально долго, насколько вы сможете. Независимо от того, решитесь ли вы отправиться в квест или нет.

— Сэр Майкл! — я даже отшатываюсь. А я-то думала, что именно он будет моим первейшим стражем в Васютином доме!

— Я же всё понимаю, дорогая. Я вижу, как вы рвётесь отсюда, и не хочу оказывать на вас давление. Поймите: мне дорог и Васюта как друг, и вы, и не только, как ученица; мне дорога и эта девочка, волею случая оказавшаяся под моей защитой. Потеря каждого из вас будет для меня тяжела, не скрою, но оспаривать ваше решение я не стану. Выбор всегда остаётся за вами.

— Ох, сэр Майкл, — только и говорю я расстроено. — Лучше бы вы меня просто заперли. По-крайней мере, мне не пришлось бы тогда разрываться между теми, кто и мне дорог.

Он смотрит сочувствующе.

— Да, это тяжело. Особенно, когда знаешь, что выбрав одного, неизбежно потеряешь другого. Поэтому я и не могу решать за вас.

— Пойдёмте назад, — говорю расстроенно. — У меня есть, по крайней мере, два дня, чтобы подумать. Я не могу так… с ходу.

— Не торопитесь. И помните: я с одинаковым уважением и пониманием приму любой ваш ответ. Если вы решитесь отправиться в квест — я провожу вас, но и Геля не останется без помощи, будьте уверены. Но только прошу — ради её несчастной матери — побудьте с Ангеликой как можно дольше, не отлучаясь, до самого отъезда. Сделайте для неё всё, что сможете.

— Обещаю.

Мы возвращаемся в темноте. Я удручённо молчу. Вот и оказывается, что никто, вопреки опасениям, не удерживает меня здесь силком, но только радости с того мало. Я дала слово не только из-за уважения к Наставнику, а потому, что представила вдруг, что это Сонька или Машка попали сюда и не прошли чёртов Финал, и там, в моей жизни я их потеряла, а здесь — какая-то незнакомая женщина их выхаживает…

И он утверждает, что не давит на меня? А что же это по-вашему, сэр Майкл?

Он уже отвязывает Василька. Я спохватываюсь.

— Так не забудьте, приведите завтра Лютика. — Хоть я и в полной прострации после его просьбы, однако, идея с лошадками прочно сидит у меня в голове и напоминает о себе даже сейчас.

— Непременно. — Он садится в седло, поправляет перевязь шпаги. — И вот ещё что. — Помедлив, склоняется ко мне.

— Я виноват перед вами, Иоанна. Полностью переключив своё внимание на леди Ангелику, я временно упустил вас из виду. Если бы я был внимательней, возможно, и не произошло бы тех событий, что случились сегодняшней ночью. Но теперь — будьте уверены, Мага вас больше не побеспокоит.

— Откуда… — только и могу сказать я.

— У Ангелики очень чуткий сон. Мозг, даже не поняв происходящего, зафиксировал произошедшее в памяти, а я… я наткнулся на этот фрагмент совершенно случайно, уже на выходе. Не волнуйтесь, ваш обидчик ничего не узнает о нашем разговоре, я просто найду способ удержать его на расстоянии от вас.

— Но ведь… он может придти к Геле, — я чувствую, что у меня дрожат губы. — Просто проведать.

— Пусть приходит, — отвечает сэр спокойно. — Он принимает участие в её судьбе, почему бы ему не навести визит? Только будет это исключительно в моём присутствии. Я не дам вас в обиду, дорогая.

Он сжимает мне плечо на прощание.

— Я разберусь с этим. Непременно.

И уезжает. А я…

Я готова разреветься от облегчения. У меня есть защитник! И в то же время прихожу в отчаяние. Неужели мне придётся невзлюбить девочку за то, что совесть не позволяет оставить её прямо сейчас?

Надо что-то делать. Но в первую очередь — взять себя в руки. Не в первый раз я попадаю в стрессовые ситуации; подобного, конечно, ещё не случалось… было хуже. Когда я потеряла почти всех. А тут самое большее, чем я рискую — потерять себя одну.

Захожу в дом, под бдительным взглядом Яна беру Гелину тетрадку, карандаш, открываю чистый лист. Чтобы ликвидировать хаос в голове, его надо перенести на бумагу, упорядочить, выделить цели. Тогда и придут решения.

Итак, цели.

Вернуться домой. Пункт один.

Потому что там — Машка и Сонька, с одной лишь моей проекцией, которой остаётся жить… я прикидываю: ещё тридцать два дня, даже если я не погибну, а просто сойду с дистанции, не дойдя до Финала. И что тогда будет с детьми, несовершеннолетними, без единого родственника, которого можно назначить опекуном? Я не большая дока в юридических делах, но, сдаётся, никому, кроме меня, мои девочки, не нужны, и если попадут они в ведение социальных служб, добра не будет. Вот с этого и надо начинать.

И тут, конечно, гадкая моя практичность талдычит, что самое разумное — отсидеться и подождать, когда Васюта всё за меня сделает. В конце концов, он вызвался добровольно, сам захотел, чтобы я вернулась к дочкам, и разве это не его выбор, к которому я тоже должна относиться с уважением, как и сэр Майкл — к моему? Меня никто не осудит, все поймут правильно. И под конец останется только шагнуть в открытый портал, домой.

Вот только смогу ли я потом говорить с детьми о порядочности? честности? любви? Ибо делиться можно только тем, что сама имеешь.

Впрочем, это моральный аспект, непрактичный. А вот то, что нежданно-негаданно во мне поднимает голову злое упрямство. Ты видишь во мне лишь лапушку, Вася? Хорошенькую домашнюю клушу, только и способную хлопотать по дому, варить борщи, сладко петь и гостей твоих очаровывать? Да, я умею быть хозяюшкой, как ты ласково меня называл, но это ещё не всё. Наверное, по меркам твоего мира я — идеал Женщины… как и ты — идеальный мужчина, не спорю. Будь я из одного края с тобой — я поклонилась бы тебе в ноги и век была бы благодарна за то, что ты меня собой заслонил, ведь ещё неизвестно, какой Финал для тебя, богатыря, Мир подготовит. Но что мне делать с этой злостью, которая подталкивает меня, искушает, нашёптывает: Как он мог? Мало того, что не сказал, не спросил, но даже браслет снял… А если я — пройду? Почему ты перестал в меня верить, Вася? Ведь верил же! Иначе не убедил бы меня в том, что я сумею, не наставлял бы идти вперёд до последнего, до Финала, до точки. Как же так?

Нет, я одолею свой путь сама. Иначе вернусь к дочкам не матерью, а сломанной моральными мучениями дрянью. Предательницей.

Вот и выбрала, с неожиданным облегчением говорю сама себе. Просто мне нужно было излить душу, хотя бы таким образом.

Идём дальше. Не обращая внимания на настороженные взгляды Яна, рисую на листе бумаги крупную «двойку». Уйти в квест вовремя. Пункт два.

Тут, конечно, на первом плане громадная нерешённая проблема — Геля. От Маги я улизну — почему-то, после заверений сэра, я уверилась в собственной безопасности. Снарядить меня есть кому. А вот девочку так просто не оставишь.

Придумать что-нибудь. Пункт три.

Визуализация — очень эффективный приём. Вот нарисовала — и вижу, что на сегодня самый насущный — пункт последний, за него автоматически цепляется выполнение первых двух. И я аккуратно рисую стрелки между ними.

Итак…

Грош цена мне, как Обережнице, если не придумаю для Гели чего-то своего, особенного. И если прав дорогой сэр, и наши с ней пути не просто так сошлись, то я просто обречена, чтобы вывести её из этого полуцветочного состояния.

В задумчивости начинаю грызть карандаш.

Оберег шить? Не могу подобрать подходящий. Подлечить аурой? Но от меня и без того, как говорит сэр, идёт к Геле постоянная подпитка, и больше, чем во мне есть, я не смогу дать. Нужно что-то друго…

Кукла. Обережная кукла.

Игрушка, уникальная по простоте исполнения и по концентрации магических сил; испокон веков известная, любимая, прижилась и в язычестве, и в христианстве. Непотопляемая. Вечная. Кукла.

Я пристраиваюсь со шкатулкой к окну, заодно вытряхиваю содержимое сумки из рукодельного магазина. Раскладываю на столе клубки шерсти, верчу так и сяк. Что может из них народиться? Ян ставит вторую лампу, дабы мне было светлее, а я только сейчас вспоминаю о нём — и благодарно киваю. Сидит, затаившись, видит, что я озабочена, старается не мешать, но помогает, чем может. Вспоминаю — и снова переключаюсь на своё.

Признаться честно, сама ни одной куклы пока не делала. Мастер-классы просматривала, в планах держала, ритуалы выучила, но… не решалась. Сильно меня смущали байки о том, что самая первая кукла забирает у мастерицы много энергии, можно день-другой после этого проходить сомнамбулой, ни на что не годной. Но раз решила — деваться некуда.

А ведь есть ещё одно условие, и непременное при поделке. Его мы обеспечим прямо сейчас.

— Ян, ты никуда идти не собираешься? Ох, вообще-то ночь уже… Да вот куклу хочу сделать, — поясняю, — для Гели. Работа тонкая, завязана на женской энергетике, и мужчинам при этом лучше быть подальше, чтобы не влияли.

И вдруг спохватываюсь. Поймёт ли? Не обидится?

— Вроде того, как тебя недавно сэр выпроваживал? Куклу — это правильно, — ничуть не удивившись и не обидевшись, отвечает Ян. — Слыхал про такие. Так я к себе пойду — или мне лучше подальше, на улицу?

Прикидываю: мансарда в противоположном от кухни торце… Достаточно отдалённо.

— Можешь и к себе. Только с часок не выходи, думаю, за это время управлюсь.

Он «угукает», уходит. Я машинально катаю клубки по столу.

Цвета хороши. А вот какая из кукол ей сейчас нужнее?

Лихоманку связать? Не думаю, чтобы подошла. Она болезни изгоняет, а то, что у Гели — уже не болезнь, скорее последствия. Подружку ей сшить, в наперсницы? Нет, с той, чтобы работала, общаться надо, совета спрашивать, а Геля этого пока не может. Веснянку, девичью красу? Прелестная куколка, но Гелечке с её красотой без надобности. И вдруг меня озаряет: сделаю ей куклу-долю. Чтоб помогала судьбу с чистого листа писать.

Вот и выбрала.

Ну, начнём, благословясь.

Основа непременно должна быть белого цвета, для телесной чистоты и крепости; потому именно из белой пряжи я наматываю на растопыренные пальцы две заготовки — на туловище и на ручки. Нити только обрываю: нельзя к куколке прикасаться ни ножницами, ни иглами, чтобы, не ровён час, не повредить чужой доле. Поглаживаю тельце, красной нитью утягиваю шейку. Складываю пасму для рук, обмоткой выделяю запястья, помещаю заготовку под шею будущей куклы. Соединяю туловище и ручки Велесовым крестом. Он проходит по двум диагоналям: через одно плечо, через другое, и при простоте своей представляет сакральный символ, объёмный знак Бесконечности. Оборотов вокруг туловища должно быть чётное количество, чёт — это часть женской сущности, вливаемой в куколку. Завязываю на пояске узелок, подсчитываю с теми узлами, что на ладошках, потому что узелков должен быть нечёт, это символизирует мужскую сущность. В каждом человеке — и мужское, и женское начало уравновешены, вот и в кукле они гармоничны, чёт и нечет.

На большую пышную юбку пойдут нити красные: этот цвет — для крепости здоровья, для усиления сердечного жара, а главное — держит в цельности разум. Для косы, нити жёлтые, с золотой канителью. Достойна новая кукла быть златовлаской, ой, как достойна! Я закрепляю пучок на головке и уже хочу заплести, как вдруг останавливаюсь. На цыпочках подхожу к двери светлицы, осторожно заглядываю. Куклу, хоть и незаконченную, прижимаю к груди: нельзя обережек отставлять, пока не завершён. Геля спит. Потихоньку, чтобы не разбудить, умудряюсь одной рукой расплести ей косу и высвободить ту самую льняную полоску, что вчера подсунул мне Ян вместо ленты, это для того, чтобы установить связь между куклой и той, кому она предназначена.

И, наконец, делаю шикарную косу, вплетая Гелину ленту. Что ещё?

Для большей силы кукле дарят лоскут от одежды самой старшей и мудрой женщины в семье. Гм. Ну, кроме меня, тут таких всё равно нет, правда? От подола рубашки отрезаю квадрат, нашиваю на него простенький орнамент-снежинку — это фартучек. Ведь мало сделать — нужно и одеть, и принарядить, да с любовью! На головку повязываю бант из алой атласной ленточки; черпаю из покупных товаров россыпь бусин и бисера — и вот уже готово монисто в пять рядов. Экая красота у меня получается!

Не хватает только пояса. Пояс — это завершённость, цельность, защита. Сплетённый пёстрый шнур и украшаю зелёными и жёлтыми бусинами: цветами Макоши, властительницы судеб. Я прошу её, ту, под чьим началом прядут Доля и Недоля, я заклинаю: будь рядом с этой малышкой, сплети для неё новую судьбу, так же, как я сейчас сплетаю этот пояс.

Женщина из далёкого далёка, чужая мама, если бы я могла хоть весточку тебе передать! Услышишь ли меня? Здесь, в другом мире, я пытаюсь помочь твоей дочке.

Почему-то мне нужно видеть её, и сейчас, немедленно. Я листаю страницы тетради и нахожу рисунок, на котором она, как мне кажется — на ступенях античного храма. Я вижу лицо, похожее на Гелино: лицо матери, потерявшей ребёнка, и глаза, полные слёз, и рано залёгшую морщинку на лбу… Ты слышишь меня?

И тут меня уносит.

Нет, я остаюсь на месте, но стены вдруг начинают кружиться, а желудок подступает к горлу, и уши закладывает, как будто я проваливаюсь в бесконечную воронку. И я оседаю на пол, уронив куклу, словно из меня вышибли стул. Воронка из свёрнутого пространства всосала меня и вытянула насухо, до донышка. Я не в силах подняться, мало того — меня начинает колотить, как будто в комнату ворвался ветер с самой Арктики и теперь и пронизывает до костей. Ещё немного — холод доберётся до сердца и оно остановится.

И когда я это понимаю, дно воронки внезапно превращается в жерло вулкана. Оттуда на меня лавиной идёт настолько ослепительный свет, что обжигает глазные яблоки. Он вытесняет холод и наполняет душу жаром великой любви и надежды.

Этой любви настолько много, что меня распирает изнутри. Я не могу выдохнуть, меня вздёргивает и распрямляет, и, кажется, достаточно топнуть ногой, чтобы взмыть к потолку… или лопнуть. Слишком много. Я пытаюсь отвести избыток в кольцо Паладина. Становится чуть легче, но и только. Куда же сбросить остальное?

Недолго думая, нашариваю с пола куклу и перегоняю в неё всё, поступившее откатом из иного мира.

Она наливается зелёным, мерцает радугой и внезапно втягивает ауру в себя, как чёрная дыра. Эта кроха впитывает практически всё, что мне передалось. И вновь становится прежней нитяной забавной хорошенькой куколкой. А я — жива, как ни странно, только по всему телу бегают колючие мурашки, как после сканирования, и голова гудит.

Куколка расправляет шерстинки-ниточки, и внутри неё словно загорается тёплый огонёк. Красота моя необыкновенная. Королевишна! Первенькая моя!

Спасибо тебе, Макошь.

И спасибо Тебе, чьего имени я не знаю. Как ты меня услышала, как дотянулась… Кто ты, в конце концов? Я никогда не узнаю. Но мы с тобой своё дело сделали хорошо.

Стряхивая по пути непонятную одурь, возвращаюсь к Геле. Меня слегка мутит от пережитого, но ритуал нужно завершить. Осторожно отведя девичьи ладони от щеки, надеваю на тонкую шею шнурок-плетёнку с куклой и говорю положенные при вручении слова:

— Да будет у тебя счастливая Доля!

…А спросит завтра сэр Майкл, что это такое, отвечу: подарок от мамы.

Глава 14

Уже второй час ночи, а я всё ворочаюсь, взбиваю жаркую подушку, открываю и закрываю окно, пью воду, и никак не могу уснуть. В теле лёгкость, а голова тяжёлая; даже когда лежу, кажется, она вот-вот перевесит, и я завалюсь, как кукла-неваляшка. Вдобавок ко всему, не стихает непонятный звон в ушах, то едва слышный, то заглушающий немногие ночные звуки — и тихое дыхание Гели, и похрапывание Норы у неё в ногах.

Может, это и есть та самая энергопотеря, неизбежная при изготовлении первой обережной куклы? Или переизбыток энергетики чужого мира? Не знаю. Мысли у меня вялые, и я предпочитаю отлежаться, вместо того, чтобы анализировать, думать и хоть как-то себе помочь. Снова ложусь, зарываюсь лицом в подушку, но звон — занудный, назойливый — вклинивается в дремоту и мешает уснуть.

Сквозь сон мне чудится скрип двери и приближающиеся шаги, постель проминается под чьим-то телом. Но я не в силах пошевелиться и лишь обречённо жду, что вот-вот коснутся моей шеи холодные пальцы. Но ведь сэр Майкл обещал мне!.. Он заверял, что Мага больше не придёт! Как же так?

Большая тёплая ладонь знакомо и ласково треплет меня по затылку, как щеночка. Меня обнимают за плечи, щекочут бородой и бережно целуют в висок. Доносится запах полыни, кострового дыма и горячего железа. Похоже, он так и явился, мой ночной гость, как и в прошлый раз — в кольчуге, наручнях, даже с перевязью. Торопливо вскидываюсь и попадаю в его объятья.

— Ты? — говорю, не веря. — Это и вправду ты? — И он гладит меня по щеке, царапая мозолями.

Усталый. Припорошенный бурой пылью, что забилась меж звеньев кольчуги. На скуле свежий рубец. Но только он наклоняется поцеловать, как в моей бедовой голове зарождаются какие-то смутные подозрения: я упираюсь в кольчужную грудь и спрашиваю снова:

— Это и вправду ты?

Он озабоченно хмурится.

— За морок приняла? И кто ж тут к тебе клинья подбивает? Вернусь — разыщу! — Васюта тянется к моей левой руке, легко расщёлкивает браслет. Крутит, рассматривая. — Глянь-ка, уже камушек навесила, молодец… Моя вещь, чужого не послушает, не знаешь разве? Теперь веришь?

Он. Подозрения отпускают, и я кидаюсь к нему на шею.

— Ну, ну, — шепчет он, — тише, подружку свою разбудишь… — И находит мои губы. И сжимает в объятьях так, что вот-вот — и затрещат рёбра.

— Васенька, — говорю, едва отпав от поцелуя, — ты что же, ирод, делаешь? Ты зачем уехал? Я ведь против, ты знаешь? И не позволю…

— Молчи, — как тогда, в последнюю ночь, отвечает он. И снова целует. Везде, где только может.

И почему в такой сладкий момент меня посещают мысли совершенно неуместные?

Я ведь не слышала его приезда. Сейчас Чёрту полагалось бы если не пыхать огнём во дворе, то хотя бы шумно переступать с копыта на копыто. Что здесь не так? И почему он сказал: «Вернусь — разыщу…», разве он уже не вернулся? Или он опять набегом, и потом снова умчится неизвестно куда? Нет, никуда я его не пущу, пока не объяснимся!

Я вцепляюсь в могучие плечи, но пальцы проходят сквозь чешую кольчуги. Растерянная и злая, так и сижу какое-то время, без толку всматриваясь в пустоту. Как он сказал? Морок? И сам мороком стал? А может, я просто заснула? Но тогда почему до сих пор губы горят?

И снова неумолчно трезвонят вдали колокольчики.

А где браслет? Сама во сне сняла? Ага, и сама с собой целовалась, конечно…

Отбрасываю лисье покрывало, встаю и озираюсь. Хочу понять: что происходит? Был здесь хоть кто-то, или впрямь почудилось?

Дверь в светлицу закрыта, окно тоже. Душно. Подхожу к окну и вижу на подоконнике букет полевых цветов, мокрый от росы, скреплённый Васютиным браслетом. Наипростейший: не ромашка к ромашке, василёк к васильку, а просто охапка, как если увидишь местинку на лугу или в поле, густо заросшую, захватишь в горсть, сколько войдёт — и с соцветьями, и с колосьями, и с высокими травинами — и отхватишь под корень ножом… Ну и пусть, что малость потрепанный; главное, что Муромец обо мне помнит. Хоть непонятно как появился и неизвестно куда скрылся. Вася-а!

И браслет опять снял, упрямец. Но я уже не возмущаюсь. Уж так у них принято: мужчина решает и за себя, и за свою женщину. В его родном мире иначе и быть не может, в моём — может. К чему спорить? Иллюзия это или другая напасть — но я счастлива была увидеть его снова. Ведь, в сущности, смирилась, что при любом исходе Сороковника мы больше не встретимся, а потому — никаких обид.

Вымачивая рубаху прижатым к груди букетом, я рыщу по кухне в поисках хоть какой-то подходящей ёмкости. В доме одиноких холостяков вазы — большая редкость, поэтому приходится удовольствоваться высоким широкогорлым кувшином. Браслет принципиально водворяю на законное место, кувшин — на стол, сижу и любуюсь, пока не засыпаю там же, уронив голову на руки.

Вечность спустя меня трясёт за плечо Ян.

— Ваня, ты чего тут?

Я таращусь спросонья — на него, потом на цветы, и невольно улыбаюсь.

— Он приходил? — недоверчиво спрашивает Ян. Трогает ромашку, и я даже замираю: а ну, как она растает! Но Ян потирает пальцы, стирая жёлтую пыльцу, и говорит недоумённо, даже обиженно: — А что же ко мне не зашёл? Ты почему не разбудила?

— Ох, Ян, — только и могу сказать. — Сама не пойму, приходил, не приходил… Вот, — киваю на букет, — нашла на окне, на закрытом, а как они там очутились — не знаю. Не знаю!

Он супится.

— А толком сказать не можешь? Был или не был?

И тут я задумываюсь. Если бы не цветы — ещё влажные от росы, такие осязаемые, живые — я, пожалуй, склонилась бы к мысли, что ночной визит мне почудился. Тем временем Ян выглядывает за дверь, просматривает двор. Уже, оказывается, рассветает; то-то спина у меня занемела, полночи провести за столом скрюченной — не шутка.

Ян прикрывает дверь.

— Следов ничьих нет, — говорит хмуро, не глядя на меня. — Сама знаешь, какие от Чёртовых копыт ямищи остаются. Да я бы услышал, если заехал кто. На закрытом окне, говоришь? Нечисто тут. Надо сэра расспросить, когда появится.

Мы одновременно смотрим на букет. Я решительно устанавливаю кувшин на подоконник, меж корзинок с фиалками.

— Мешает он тебе? — спрашиваю сердито. — Пусть стоит! Я тут у вас уже ничему не удивляюсь!

— Сэра спрошу — упрямо бурчит Ян.

Он сердит, и я его понимаю. Неизвестное всегда тревожит, а уж если оно связано с близким человеком — тревожит вдвойне. Да и ум у парня слишком рациональный; это я себе сказала — «Морок, иллюзия, всё может быть!» — и успокоилась, а ему нужно внятное объяснение. И то, что приходится ждать, конечно, бесит.

Тем не менее, по молчаливому уговору мы временно задвигаем проблему на дальний план. Приходится запастись терпением. Сэр Майкл всё же здешний уроженец и уж больше нашего знает о местной магии, ему и карты в руки, а пока что — Ян отправляется, куда и шёл, на утреннюю тренировку, а я ищу, чем заняться. Несмотря на какие-то два-три часа сна меня переполняет жажда деятельности.

Я собираю основательный завтрак на три персоны: предчувствую, что у нашей дорогой принцессы в скором времени проснётся здоровый аппетит. И, собравшись с духом, выскакиваю во двор. Как в ледяную прорубь. Мне нужно убедиться, остались ли при мне мои навыки, поскольку упорное желание мнимого или настоящего Васюты снять с меня злополучный подарок настораживает. Не хватало ещё оказаться во чистом поле наедине с каким-нибудь новоявленным монстром совершенно беспомощной…

Ян, увидев меня, одобрительно кивает, собирает дротики в связку и откладывает, мне же протягивает лук. Похоже, парень всерьёз вызвался не только меня опекать, но и натаскивать и, не появись я добровольно, выманил бы из дому. Опасения мои касательно потери навыков оказываются напрасны, и почти час мы с Яном соревнуемся, благо, останавливать нас теперь на такие пустяки, как правильность стойки или иные нюансы, некому. У меня неплохие единичные результаты, но у Янека — стаж, он обыгрывает меня в скорости. Парень явно форсит, демонстрируя стрельбу с разных позиций: с упором с колена, развернувшись правым боком, прямо, с прицелом от груди, от живота, и даже показывает стрельбу «навесом»: это когда стрела посылается вверх, а при возвращении под воздействием силы тяжести увеличивает разгон и убойную силу в несколько раз. Щит, специально для пробы уложенный на землю, прошивается такими стрелами насквозь.

Я уже собираюсь попросить Яна обучить меня сему искусству, но в это время он кивает куда-то мне за спину.

— Гляди-ка, кто пришёл!

И тут же на нас налетает Нора с приветствиями.

На крылечке поджидает Геля, весёлая, довольная, одетая в замечательный сарафан и белоснежную рубаху. Ага, а наряд-то из укладки, значит, мало того, что из любопытства нос туда сунула — хватило силёнок и тяжёлую крышку откинуть. И выбрала ведь всё по себе, и к лицу ей этот славянский наряд, а я-то думала, она у нас чисто эльф, европейских кровей… Ластонька наша радостно улыбается.

— Доброе утро! Я встала! Смотрите, какое красивое солнце! Ванечка, не найдёшь мне ленточку, а то косу прихватить нечем?

Бедный ребёнок так намолчался, что сейчас так и сыплет словами, как горошком.

— Кукла, — уверенно говорит Ян, и я не сразу понимаю, что он не над Гелей насмешничает, а говорит о куколке у девочки на груди. — Ну, Ваня, истинно обережница. Получилось ведь!

Кажется, я краснею.

— Да с чего же не получится, если всё по правилам… Утро доброе, Геля! Пойдём, поищем ленту, у меня в шкатулке есть; подберём, пока чайник согреется.

— Так я уже поставила. Запомнила ещё вчера, что и как. Я же многое видела, только сказать не могла, язык не слушался почему-то. И слова…

Я захожу в дом и испытываю лёгкое потрясение. Она не только поставила кипятить чайник, но и застелила стол скатертью, выставила чашки, достала сахар, салфетки разложила. Увидела, должно быть, в окошко, что мы с Яном заняты, и тоже решила подсуетиться, порадовать. А я-то совсем недавно ляпнула, что меня больше ничем не удивить! Нет, я, конечно, была готова к изменениям, но к таким разительным…

— Так что — слова? — спохватываюсь.

— …никак не давались. Я забыла, что и как называется. А сегодня проснулась — и поняла, что могу говорить. Здорово, правда? — Машинально киваю. Ян по стеночке просачивается мимо нас в ванную, растеряв весь боевой дух. У него очередная стадия «девчонкофобии».

Геля с удивлением смотрит вслед. Точно, всё вчера примечала. Запомнила ведь, что мальчик — товарищ по играм, по рисункам, друг. Вот ей и непонятно, почему он сейчас такой странный, её избегает.

— Иди-ка сюда, — отвлекаю. В шкатулке нахожу несколько атласных лент, и Геля, не задумываясь, выбирает из них красную, такую же, как на куколке. Не торопясь, сама её вплетает. Глаза так и лучатся от удовольствия, ей всё в радость, самые простые действия.

— Геля, — решаюсь я спросить, — а как много ты помнишь?

Она серьёзнеет.

— Я помню себя уже здесь, и то, как ты меня окликнула. Что-то было раньше… — Сжимает виски, качает головой. — Нет, то совсем смутно. Помню, как Мага угадал, как меня зовут. И Яна, и… — она вдруг заливается краской. — И Михаэля. А что до того было — нет, никак. Голова болит, когда пытаюсь…

— Стоп-стоп, — прерываю поспешно. — Болит — не напрягайся. Есть тут у нас один специалист по ментальным блокам, он тебе поможет, будь уверена. Кстати, а почему ты его так назвала?

Она хлопает ресницами. Снова краснеет.

— Ужасно сложное имя. Так привычнее.

Да? Что ж, не буду её смущать. Привычней, так привычней. Может, в их краях действительно полным-полно таких имён: Михаэль, Габриэль, Тариэль… Надеюсь, что к знакомому созвучью прицепится однажды какое-нибудь воспоминание, поможет восстановить хоть какую-то картинку. Домой девочке уже не вернуться, но всё же с памятью лучше, чем совсем без неё. Прошлое нужно всем.

Я смотрю на Гелю с умилением. Теперь, когда она, наконец, заговорила — можно не сомневаться, окончательное выздоровление не за горами. У меня к ней множество вопросов, и я не знаю, с чего начать, но тут в разговор вмешивается закипевший чайник и волей-неволей разрушает идиллию.

К чайнику Гелю пока не подпускаю — мало ли, уронит, ошпарится, а вот пирог порезать, красиво разложить по тарелкам овощное рагу, посыпать свежей зеленью — это пожалуйста. Ненавязчиво за ней приглядываю. Движения у неё изящные, уверенные и лишь иногда замедлены, но не от внезапного ступора, как случается, когда человек на ходу забывает, что собирался сделать — нет, просто она не слишком хорошо ориентируется в новой обстановке. Как я, например, когда попаду на чужую кухню, испытываю затруднение при поисках ножей-вилок, полотенец, мусорного ведра — логически знаю, где эти предметы должны быть, но иногда и не с первого раза нахожу… В общем, девочка адекватна. Я довольна. И вдруг чувствую, словно громадная гора скатывается с моих плеч.

Погоди, шепчет внутренний голос. Ты же не оставишь её вот так сразу? У тебя ещё несколько деньков впереди, чтобы убедиться: теперь она не пропадёт. И можешь ехать в квест спокойно…

За завтраком Ян сидит, словно аршин проглотив, замкнутый, закаменевший лицом. Косит на Гелю чуть ли не с враждебностью. Она словно не замечает — ухаживает за ним, как за братишкой, чай наливает, пододвигает мёд, а парень то краснеет, то бледнеет попеременно. Гелю это огорчает.

— А рисовать будем? — растеряв весёлость, робко спрашивает после завтрака. Ян смотрит с сомнением, но обидеть отказом не решается, и потому командует:

— Ладно. Неси уж. Видела, куда я вчера всё убрал? Там, в зале…

Она срывается за тетрадями и карандашами. А я тереблю его:

— Ян, ты что такой замороженный? Можно подумать, ты её боишься.

Он даже ёжится.

— Понимаешь… — И выдаёт: — Воспитанная она больно. Так и боюсь сдуру чего лишнего ляпнуть.

— У-у, — говорю с облегчением. — А я то уж думала… Не комплексуй. Она нормальная девчонка, просто в другом обществе росла, где свои обычаи. Мы же все — из разных миров, и ничего, приспосабливаемся. Я тебе тоже наверняка со своими странностями кажусь.

— Ты ж не важничаешь, — смущённо говорит он.

— И она не важничает. Поди, помнит, что ещё вчера её с ложечки кормили и носились, как с дитём. Она тебе, между прочим, благодарна за то, что помог с рисованием, видишь, как они ей память раскручивают. И огорчается, что ты он неё нос воротишь.

— Так я…

— Идите-ка вы оба в зал да ставни откройте, чтобы света было побольше. Столы там большие, за любым разместитесь. А тут вы только под ногами будете путаться. Я, считай, два дня на кухне не занималась, приберусь немного.

Пусть учатся приспосабливаться друг к другу. Это тоже воспитание.

У меня внутри включается какой-то моторчик, требующий немедленных действий. И под требования эти как раз подходит небольшая уборка, затворение супчика на обед, заодно я ставлю томиться картошку в сметане — в самом лёгком печном жару, там она через пару часов станет розовой, с пенками. Ношусь по кухне, как доморощенная ведьма на помеле, не забывая время от времени с любовью поглядывать на заветный букет, и даже успеваю привыкнуть к далёким неумолчным колокольчикам. Только мысли иногда путаются, забегая одна за другую. И думаю, не пора ли предложить ещё раз чаю ребятам, что-то они там засиделись…

Меня отвлекает деликатный стук в дверь. Не с парадного входа, сразу видно — свой человек, знает, где сейчас могут быть хозяева. Взлётное настроение стремительно падает, потому что каждый удар в дверь отдаётся в голове пушечным выстрелом. И открываю я благородному сэру, держась за висок и невольно морщась, чем, конечно, сразу же привлекаю его светлое внимание.

Не сводя с меня глаз, он железными пальцами берёт меня за плечи и поворачивает к свету. Его аура кажется мне настолько ослепляющей, что я даже зажмуриваюсь.

— Иоанна, — говорит он с упрёком, — вас невозможно оставить одну! Почему, стоит мне хоть немного ослабить внимание, вы попадаете в какие-то неприятности? — Он настойчиво усаживает меня на стул. — Смотреть в глаза, моя дорогая, я не закончил… В ушах звенит? Давно? Что, с утра? И вы до сих пор в таком состоянии?

Впервые в его голосе я слышу скрытое раздражение.

— Я же просил не экспериментировать без меня с лунным светом!

— Это не лунный свет, — подаёт голос Геля за его спиной. Конечно, она ведь тоже услышала, как стучали, и сунулась полюбопытствовать. Ладонь сэра так и застывает у меня на лбу. — Это Ванечка делала мне куклу. Не сердитесь на неё, Михаэль.

То, что она подходит ближе, я и так понимаю, по тому, как сэр забывает о своей руке, которую я осторожно отвожу ото лба. Он спохватывается.

— Подождите, дорогая… — Кому это он, мне или Геле? — Мага, у тебя с собой всегда несколько пустых колец, я знаю. Выдели, будь добр, несколько штук для Иоанны.

Мага? Он здесь?

Угу. Нарисовался на пороге. Скептически оглядывает меня, обшаривает взглядом с головы до пяток… и вдруг я понимаю: не обшаривает, а сканирует, это просто ощущение такое, не из приятных. А сам, между прочим, всё торчит за дверью. Затем выразительно смотрит куда-то наверх. Видя, что я не понимаю, пожимает плечами, и, не касаясь косяка, тянется к притолоке; помедлив, выуживает мой нож, заряженный на луне. Выуживает небрежно, двумя пальчиками и с явным отвращением на морд… на лице. Я собираюсь подняться, но он легонько хлопает меня по плечу, осаживая; не глядя, швыряет нож на подоконник.

— Тихо, тихо. Явный передоз у тебя, не дёргайся. Хлопнешься ещё в обморок — возись тут с тобой…

И голос у него на редкость заботливый, с ворчливой интонацией, как у старого доброго дядюшки. Такого Маги я боюсь ещё больше, чем злющего. Он вытаскивает из кармана горсть гладких широких колец, ещё раз смотрит на меня оценивающе, прикидывает что-то и протягивает пару.

— Не надевай. Просто зажми в кулаке, они снимут на себя лишнее.

Мельком я успеваю заметить у него на подушечках пальцев свежие ожоги.

Две-три секунды неприятных ощущений, да, Мага? Ты врал мне тогда, той ночью. Запугать хотел ещё больше. А ведь тебе пришлось вытащить оба моих ножа, немудрено, что ты был взвинчен, руки-то припекало…

Он нетерпеливо подбрасывает кольца на ладони. Ну, ладно, но только потому, что сэр Майкл настаивает. Беру, стараясь не касаться его руки, и он внезапно делает хватательное движение ладонью. Я едва не взвиваюсь, а он смотрит насмешливо и шёпотом говорит: «Бу!»

— Здравствуй, Мага, — в это же время радостно окликает его Геля. — Я и тебя узнала. Как хорошо, что ты тоже пришёл! Смотри, что у меня есть!

И она снимает через голову шнурок с куколкой.

— Только не давай никому! — едва успеваю сказать я. — Нельзя!

И Мага поспешно отдёргивает протянутую было руку. Недоверчиво интересуется:

— Почему?

— Потому что это кукла-Доля, — сердито поясняю. — А свою долю человек должен определять сам, насколько может. Попадёт другому в руки — и судьба может совсем по другому завернуть.

— Ты сделала ей новую судьбу? — со странным выражением в голосе говорит Мага. — Ты? Не слишком ли много на себя берёшь?

Он смотрит, как ворон на гусеницу, будто размышляя: сейчас заклевать или позже? Сэр Майкл ободряюще мне кивает: продолжайте в том же духе, дорогая! И я спокойно завершаю:

— Не судьбу, Мага, Долю. Считай, дорогу разметила, по которой она пойдёт. А что уж она по дороге выберет — её дело.

А до него, по-видимому, только сейчас доходит, что Геля, наконец, человеческим голосом заговорила. И потом они вместе с сэром Майклом долго рассматривают мою поделку, которую Геля послушно держит на раскрытой ладони. Кто бы мог подумать, что забавная нитяная игрушка вызовет живой интерес у таких корифеев! У Наставников, между прочим, ибо, если я правильно поняла объяснения Яна, Мага в своём деле далеко не последний, раз уж своих учеников воспитывал. И вот они старательно изучают маленькую куколку, с таким изощрённым вниманием, будто это невесть какой ценный артефакт. И причём, оба её сканируют. Переглядываются. Снова сканируют, по очереди. И смотрят на меня… как на нечто невиданное, даже не по себе становится.

— Как вы вообще себя чувствуете, Иоанна? — спрашивает сэр Майкл, заботливо, как больную.

— Да, в общем-то, неплохо. А что случилось-то?

— В тебе просто не может быть столько энергии, — безапелляционно заявляет Мага. — Будь это так, ты бы меня прошлый раз по стене размазала.

И прикусывает язык. Сэр Майкл выразительно приподнимает бровь и, не дождавшись продолжения, обращается ко мне.

— Из того, что вы называете куклой, вам удалось сделать весьма мощный аккумулятор, дорогая моя. И Мага совершенно прав, утверждая, что столько силы в вас просто не поместилось бы. Такой заряд может обеспечить не каждый: Наставник моего уровня, например, высший маг, но вам до этого далеко. В вас до сих пор бродят остатки чужеродной энергетики, откуда они?

— Это подарок, — отвечает вместо меня Геля и вешает куколку на шею. — Подарок от моей мамы. И не беспокойте больше Ванечку, ей и так нелегко пришлось.

А она-то откуда знает?

— Так, — говорит решительно сэр Майкл. — Прошу всех садиться. И рассказывайте всё подробно, Иоанна.

— Я же хороший проводник, сэр Майкл, — говорю обречённо. — Помните? Это ещё Гала определила. У меня своей энергии, может, и пшик, но чужую перебросить… вот, получилось.

Он слушает внимательно, не перебивая, даже когда я, увлёкшись, начинаю расписывать значения обережных цветов, и Мага в нетерпении пытается меня поторопить; сэр лишь бросает в его сторону короткий взгляд, и некромант послушно затыкается. Приходится подробно расписать «воронку», куда меня чуть не унесло — виртуально — и от которой я едва не умерла — по-настоящему, и посекундно отчитаться о полученной извне энергетической волне.

Уже в самом конце рассказа я чувствую разогрев в зажатом кулаке, и даже некое шевеление, словно там кто-то живой. А вдруг от Магиных предметов у меня тоже будут ожоги? Поспешно сбрасываю то, что было, на стол.

Кольца изменились. Вместо широких, литых и абсолютно гладких они теперь лёгкие, ажурные, сплетённые из тончайших металлических ветвей и листьев.

— Ты перешёл на платину, Мага? — спрашивает с интересом сэр Майкл. — С каких это пор? Это не твой металл!

Некромант сердито фыркает.

— Они и были серебряные, пока не попали в руки твоей любимицы… ученицы, я хотел сказать. Всё у неё, не как у людей. И, между прочим, я хорошо помню, что их было два. Два! А сейчас три. Вот скажи, где она умудрилась раздобыть ещё одно, не сходя с места? К тому же, они мне теперь не подходят ни по размеру, ни по природе, и что прикажешь с ними делать?

Сэр рассматривает одно.

— Да, тебе от них никакой пользы, — говорит с явным удовольствием. И посылает мне одобрительный взгляд. — Эта энергетика чужда Тёмным, ты её не потянешь. А вот моя ученица, к твоему сведению, обладает уникальным свойством сочетать несколько стихий разной природы. Ты не знал об этой способности обережниц? — Пододвигает кольца ко мне. — Они ваши, Иоанна.

Без малейшего колебания возражаю:

— Нет, сэр Майкл. Если уж на то пошло, это излишек от того, что предназначалось Геле. И, думаю, ей это ещё пригодится.

Он кивает. Выбирает два кольца и надевает Геле, а вот с третьим у него выходит заминка.

— А вот это, — говорит он, подумав, — вот это всё-таки ваше, Иоанна. Посмотрите на Гелины пальчики — оно соскочит с любого из них. Оно явно не для неё. И не на мужскую руку, сразу вам скажу. Позвольте…

И, не дожидаясь возражений, как-то ловко и сразу, не примеряясь, надевает мне кольцо на безымянный палец правой руки. Прямо как обручальное. Я даже, кажется, краснею.

— Иногда кольца сами выбирают хозяев, — негромко говорит сэр. — Вспомните, как попало к вам моё.

И я невольно улыбаюсь. Ну, хорошо. Пусть будет так.

Внезапно Мага подаёт голос.

— А может, это бонус?

— Не исключено, — отзывается паладин. — Ритуал создания этого, не побоюсь сказать, уникального предмета оказался достаточно сложен и рискован. Это ведь тоже оберег? Кто бы мог подумать, что простенькая игрушка может выполнять подобную функцию… Иоанна, я надеюсь, вы расскажете о ней подробнее, у нас будет время в дороге.

— О! — я прихожу в восторг, забывая о насупленном Маге. — Мы куда-то едем? Вы привели Лютика?

— И Лютика тоже. Однако я собираюсь предложить вам нечто большее, — радушно улыбается сэр. — Загородную прогулку. Леди Ангелике пока ещё рано выезжать верхом, но, думаю, открытый экипаж устроит вас обеих. Дороги здесь хорошие, погода нынче прекрасная, заверяю вас, вы не разочаруетесь.

Я совершенно сбита с толку. Экипаж? За город? Что, и Мага с нами поедет? Но сэр успокаивающе гладит меня по руке, и в голове моей звучит отчётливо: «Я всё помню, дорогая. Сегодняшняя игра — полностью на моей территории. Не беспокойтесь ни о чём». Вслух же он произносит:

— Карета подана, дамы!

И эффектно распахивает входную дверь. Геля восторженно ахает и хлопает в ладоши.

Действительно, во дворе дожидается пара белоснежных лошадок, запряжённых в открытую коляску-ландо. Почему я знаю, что это ландо? Видела по телевизору трансляцию свадьбы принца Вильяма, так уверяю вас, наш — наш! — экипаж как две капли воды похож на тот, в котором ехала счастливая чета, разве что без гербов Соединённого королевства на дверцах. А всё остальное присутствует: лакированное красное дерево, позолота, сиденья, обитые бархатом, фонари, рессоры… Что ещё? Скамеечка, на которой гордо восседает кучер в цилиндре и в белых перчатках, откидная лестница в две ступеньки, и даже откидной верх: в непогоду он поднимается. О, сэр Майкл! Это просто восхитительно! Какая женщина откажется проехаться в настоящем экипаже?

— Дорогие леди, — торжественно говорит сэр Майкл, — даю вам полчаса на сборы. День обещает быть не слишком жарким, учитывайте это. Иоанна, Лютик едет с нами, поэтому одевайтесь соответственно, не упускайте возможность попрактиковаться. Ян, буду рад, если вы к нам присоединитесь.

У Яна в глазах появляется затравленное выражение, точь в точь, как при общении с «воспитанной» Гелей. Я представляю его на красных атласных подушках, с застывшей страдальческой миной… Ему бы верхом, да в степь, на простор, наперегонки с друзьями, а для компаний с хорошенькими девушками он ещё морально не готов. Похоже, сэр Майкл огорчён его отказом.

— Ну, как знаете. Однако не торопитесь уходить, мой друг, мне хотелось бы с вами поговорить кое о чём.

Я утаскиваю Гелю в светлицу и ломаю голову над тем, что бы надеть.

— Ох, Геля, — говорю, — ты когда-нибудь ездила в карете?

— Мне кажется, что ездила, — осторожно отвечает она. — Тебя что-то тревожит? Это хороший экипаж, в нём не будет укачивать.

— Не в том дело. — Как всегда, когда я смущаюсь, начинаю сердиться. — Видишь ли, в этаком ландо хочется и выглядеть соответствующе, а у меня ничего подходящего нет! Тебе-то мы сейчас что-нибудь подберём из обновок…

Она прерывает меня.

— Михаэль видит людей по-другому, ты разве не знаешь? Ему не так уж важно, как мы с тобой одеты. — Она деловито проглядывает мои вещи, что я вывешиваю на откинутой крышке укладки. — Бери вот это.

Указывает на костюм для верховой езды, подобранный для меня лично сэром. Из Лориных вещей вытаскивает рубашку в мелкую складку, с белой по белому вышивкой. И пока я переодеваюсь, в бесчисленном сонме своих обновок подбирает в тон моему костюму юбку, курточку на манер жокейской и вышитую блузу. Вкус у неё безупречный, я бы полдня голову ломала, а она определяется с ходу, влёт. Кажется, скоро с нею рядом и я начну комплексовать, как Ян.

— Хорошо, — говорит она с удовлетворением. — Мы теперь с тобой в одном… — ищет подходящее слово. — В одном стиле, вот!

Перед тем, как выйти из дому, я нарезаю с буханки и присаливаю несколько корочек. Оставляю часть для Лютика, другие забирает Геля. Во дворе попадаю под презрительно-оценивающий взгляд Маги и мысленно желаю ему отвалить подальше.

— Говорил же — купи себе что-нибудь путное, — цедит он. — Ну что ты вечно в штанах да в штанах… женщина ты, в конце концов, или кто?

— Мага, — добродушно вмешивается сэр Майкл, — не кусайся. Не слушайте его, Иоанна, вам к лицу любой наряд. Поедете сразу на Лютике?

Геля тем временем знакомится с лошадьми, и ради её прекрасных глаз кучер покидает козлы и охотно рассказывает о своих красавицах: какой у них характер, что они любят, чего им лучше не предлагать. А я угощаю Лютика и шепчу ему ласковые слова, прижимаясь к рыженькому с белой отметиной лбу, и, кажется, слышу в ответ благодарное любящее бурчание. Сегодня мы с Лютиком понимаем друг друга лучше, чем раньше. И, несмотря на перерыв в наших занятиях, я благополучно усаживаюсь в седло сама, не дожидаясь сэра Майкла, потому что он страшно занят: показывает Геле устройство коляски, так к чему их отвлекать?

Делаю пробный круг по двору и, вспомнив о своей верной спутнице, мысленно предлагаю ей проехаться. И собакин, недолго думая, бежит к экипажу, лётом перемахивает откидные ступеньки и устраивается на сиденье. Тут даже Мага удивлённо поднимает брови, а Геля аплодирует. Да ничего удивительного. Точно так же, при наших семейных выездах на природу, Нора запрыгивала в машину. Там, правда, было для неё тесновато, потому что кто-то из девочек непременно сидел сзади, зато сейчас в её распоряжении — роскошный диван.

Паладин предлагает Геле опереться на его руку и подсаживает в экипаж, затем с одобрением наблюдает за нашими с Лютиком экзерсисами во дворе. Я прошу мула пройтись приставным шагом, каким он пересекал кавалетти, а потом пускаю в лёгкий галоп. Оказывается, мы соскучились и друг по дружке, и по скачкам. Сэр Майкл замечает:

— Вы делаете успехи, дорогая! Вот что значит даже небольшая примесь друидской крови. Не забывайте об этом; в полной мере способности, конечно, не разовьются, но кое-что вы вполне сможете применять.

Ещё бы. Особенно, когда нужно послать собакина за другом, выручать хозяйку от чар злого некроманта. Это я уже усвоила, сэр Майкл. Чем, по-вашему, я сейчас занимаюсь? Как раз практическим освоением навыков.

Мага, до этого неодобрительно посматривающий в мою сторону, выплёвывает травинку и идёт отвязывать своего угольно-чёрного дикаря. Штаны ему мои не нравятся, думаю с досадой. Лошадь… конь ему мой не нравится. Ножик… А ты мне сам не нравишься, Мага, я же не строю при этом рожицы? Хотя кто знает, если уж по моему лицу многие читают, как по открытой книге… может, и строю. Надо последить за мимикой, однако.

Сэр Майкл что-то негромко говорит Яну. Улавливаю только: «так вы помните, дорогой друг»… Ян кивает и почему-то бледнеет. Что такое? Поспешно покидаю седло.

— Лютик, постой тут. — И подхожу ближе к мужчинам. — Что-то случилось, Ян?

— Всё в порядке, — отвечает он, не моргнув глазом. — Сэр Майкл просто предупредил, что вы можете задержаться.

— Ну, ладно. Обед в печке, последи, чтобы не перегрелся. — И неожиданно для себя целую его в щёку. Просто потому, что захотелось. И он застенчиво отвечает мне тем же и даже неловко обнимает. Я возвращаюсь к Лютику в каком-то неясном смущении.

— Как дорога, Мага? — интересуется сэр Майкл, разбирая поводья. С запоздалым опасением припоминаю его вчерашний доспех и шпагу; а ведь сегодня он налегке, без оружия. Да, как там дорога? И причём здесь некромант?

— Спокойно всё. Я големов по периметру расставил, — буднично сообщает тот. — Будет кто рваться — мне доложат, но пока что тихо.

— Долго ставил?

— К рассвету успел. Считай, личный рекорд. Камней у дороги достаточно, материал бросовый, в избытке.

Встречаюсь взглядом с сэром, и тот чуть заметно мне подмигивает: прекрасный метод удерживания на расстоянии, не так ли, моя дорогая? Я же обещал, что найду ему занятие…

Машу Яну рукой на прощание. Когда-то ещё увидимся? И гоню эту странную мысль: можно подумать, на войну едем. Сколько может продлиться прогулка? Не неделю и не месяц, в конце концов.

Со стороны наша кавалькада смотрится красиво. Геля в своём ландо — прелестная барышня с явной примесью голубых кровей, и чем больше я на неё смотрю, тем больше в этом убеждаюсь; интересная дама на маленьком, но симпатичном рыжем муле; белый всадник по правую от меня руку; чёрный всадник по левую сторону от Гели. Кто там у нас ещё? Импозантный кучер, верзила, у которого даже фрачная пара не маскирует богатырского телосложения. Белоснежные лошадки с ровно подстриженными гривами, украшенными плюмажами. Палевой масти собака на алом бархате подушек, ей бы держаться солидно, подобающе, а она вывалила язык, как дурочка, и косит лукавым карим глазом…

Через несколько кварталов мы проедем мимо дома… бывшего дома Галы. Окликаю паладина, он склоняется ко мне, поскольку Василёк выше Лютика приблизительно так же, как и прекрасный сэр — повыше меня.

— Сэр Майкл, не могли бы мы проехать по параллельной улице, если взять нам сейчас левее, в этот проулок?

— Это для чего-то нужно, дорогая?

Взглядом показываю на Гелю, что восторженно смотрит по сторонам, прямо, как я в первые дни попадания.

— Там был наш общий квест. Вдруг она что-то узнает?

— Резонно, — соглашается сэр и отдаёт соответствующее распоряжение кучеру. Мы заворачиваем.

Геле, конечно, всё интересно: и фахверковые домишки, и палисадники, с клумбами и альпийскими горками, и художественная ковка оград и калиток… Вот только ни малейших признаков узнавания места она не проявляет. Мага выразительно пожимает плечами: затея не удалась, но за попытку спасибо…

Он всю дорогу кидает на меня недружелюбные взоры. Боюсь, если бы не Геля, давно прожёг бы во мне взглядом дыру. Это не мешает ему, когда мы размещаемся на поляне в знакомой рощице, воспользоваться случаем и сократить между нами дистанцию. В буквальном смысле — сократить. Я засматриваюсь, как сэр Майкл благородно выводит Гелю из коляски, и не успеваю оглянуться, как Мага уже стоит передо мной и недвусмысленно предлагает руку. И что мне делать? Шипеть и плеваться?

Неловко при соседстве сэра Майкла. Он обещал мне защиту, а своим показным негодованием я вроде как недоверие к нему выкажу. Скрепя сердце, принимаю положенную этикетом помощь и немедленно попадаю в железные объятья.

Некромант не спеша ставит меня на землю и не торопится отпускать, как уже было когда-то. Глаза у него… странные какие-то. Он что, улыбается? Быть беде.

Я упираюсь ему в грудь, пытаясь отстраниться. Он улыбается ещё шире. И неожиданно склоняется к моему уху.

— Ива, — заговорщически шепчет, — ты так целомудренна, что просто невольно хочется тебя соблазнить. Лучше бы ты меньше сопротивлялась.

— Это для кого же лучше? — спрашиваю подозрительно, пытаясь уклониться.

— В первую очередь для меня, конечно, — нахально отвечает он и осекается, пропустив тычок пониже плеча. Нехотя отпускает. Подозреваю, что мой кулак для него — что слону дробина, просто не хочет он при паладине нарушать приличия.

Оказывается, остановка в роще запланирована специально, чтобы дать леди Ангелике и Норе побегать по травке. Коляска остаётся в тени, кучеру дозволено отдохнуть. Сэр возлагает на Тёмного заботу о девочке, сам подходит ко мне.

— Как вы думаете, Иоанна, Ангелика сможет выдержать ещё часа два подобной дороги? Это не утомит её?

Скептически наблюдаю за тем, как леди Ангелика с Норой уже на пару носятся за палочкой, которую бросает Мага. Позаботился, ничего не скажешь, нашёл развлечение. И что интересно — оно нравится всем. Его — искренне забавляет, лабрадоры — апортировщики от природы, им погонять за палкой или бутылкой — высшее блаженство. А наша красавица, подозреваю, соскучилась по движению, да и просто интересно собачку опередить. Дитя дитём.

— Сдаётся мне, сэр Майкл, её больше утомят вот эти скачки. Я не уверена, что она достаточно окрепла.

— Её физическое здоровье в полном порядке, вы не зря потратили столько сил, дорогая. Конечно, я кое-что добавил… — Он улыбается. — Самую малость. Не беспокойтесь, Мага знает меру. Я имел в виду, что нашу подопечную в её нынешнем состоянии более утомляет бездействие, нежели движение. Итак, ваше мнение? Два часа дороги — не слишком большая нагрузка для вас обеих?

Я усиленно морщу лоб, изображая мыслительный процесс.

— Два часа, говорите? Уж не по той ли дороге, вдоль которой нас ждут заготовленные големы? А признайтесь, сэр Майкл, вы ведь всё продумали заранее и с самого начала не собирались ограничиться простой прогулкой, я угадала? Что нас поджидает впереди?

— Не буду разглашать секрет раньше времени, — вновь улыбается он. — Однако я не просто так спрашиваю. Вы строите ответ на интуиции, а я попрошу вас заодно посмотреть на ауру леди Ангелики и определить по ней самочувствие. Проверьте себя, дорогая.

Правильно, совершенно правильно он напоминает, и не в первый раз: нужно практиковаться. Я-то вижу ауры спонтанно: или только его личную, при применении, или свою, когда мне это очень нужно, а на чужие даже не додумалась глянуть, хотя бы для сравнения.

Гелина аура золотого оттенка и расходится над головой лучистым нимбом. Даже от паладина не исходит такого чистого солнечного света. В замешательстве я перевожу взгляд на Магу — и мне становится страшно: он окутан тёмной дымкой с редкими проблёскивающими искрами. Аура Смерти, такая же, что я видела на Гале в последний её день.

— Смените ракурс, дорогая, — советует сэр, словно читая мои мысли. — Согласитесь, предубеждение — не слишком объективный помощник. Почему вы сразу ставите минус, где можно поставить плюс? Обособьте восприятие, представьте, что эта дымка — часть ночного неба, Космоса, Вселенной, наконец. Смерть — далеко не завершение бытия, а лишь непостигаемая его частица.

— Не могу. — С трудом отвожу взгляд. — Это слишком… личное.

— Понимаю и не настаиваю. Просто отложите это в памяти.

— А почему я не замечаю вашей ауры, сэр Майкл? — Если уж рассматривать и изучать, то всех, находящихся поблизости, независимо от рангов. — Я же видела её утром, даже слишком хорошо!

— Это было следствие обострённого восприятия после передоза — так Мага называет перенасыщение энергетикой. В обычном состоянии вы мою ауру и не отследите, пока я не активирую её для каких-либо целей. Да и ауру Маги вы сейчас видите далеко не всю, только остаточное её проявление.

— Почему?

— Это не принято — демонстрировать себя целиком. Всё равно, что в мирное время разъезжать, вооружённым до зубов и в тяжёлых доспехах. Без особой необходимости ауру не разворачивают.

Растерянно смотрю на Гелю. Перевожу взгляд на кучера, обстругивающего ножом какую-то веточку. Его аура — ровная, голубовато-белая, облегающая плотно, словно скафандр.

— А почему… Ничего не понимаю.

Мой Наставник улыбается.

— Вы о разнице? А вот тут я сам в тупике. Думаю, через несколько дней энергетика иного мира перераспределится, усвоится, и аура Ангелики станет иной. Вот тогда и будем делать выводы. А сейчас — отключите этот вид зрения, не злоупотребляйте им на первых порах без необходимости, это слишком утомительно для новичков.

У меня и впрямь начинает пощипывать глаза, словно целый день просидела за компьютером. Поспешно прикрыв веки, настраиваю себя на обычное видение.

Маге надоедает забава, но Геля умоляюще складывает ручки, да и Нора просительно скачет… Должна признаться, картина уморительна. Не знаю, кому из них некромант поддаётся, только новую игру он затевает более спокойную: находит несколько чурочек, складывает какую-то фигурку, как при игре в «городки», и начинает учить Гелю бросать палку, словно биту.

Несмотря на первоначальную неприязнь к Тёмному, мой собакин отчего-то относится к нему всё более дружелюбно, да и тот, вроде, не против. Геля к нему благоволит, Нора дружит, Лора млеет. Я одна чего-то в нём не замечаю?

И вдруг я вспоминаю, что нужно спросить, пока Мага не слышит. Не хочу при нём заводить речь о Васюте. Воспользовавшись тем, что мы с паладином практически наедине, торопливо излагаю ему ночные события.

— Да, Ян сообщил мне, впрочем, весьма коротко, об этом странном происшествии, — кивает сэр. — Что мне вам ответить, Иоанна? У меня имеется некая гипотеза, но подтверждений к ней пока недостаточно. Нужны время и факты.

— Но скажите, по крайней мере, это был настоящий Васюта?

— Какой ответ вы готовы услышать? И что он вам даст? Если я скажу, что вас посетил живой человек, во плоти — вы будете разочарованы, поскольку так с ним и не объяснились, мало того — вновь остались одни по непонятной вам причине. Иллюзия или так называемый морок вас так же не устроят, ибо в последнем случае возникает вопрос: кто и с какой целью его навёл? Вы лишь неделю пребываете в нашем мире и вряд ли успели нажить врагов, могущих насылать столь сложные образы. — Невольно бросаю взгляд на некроманта, который закругляет игрища и, похоже, собирается отправить всю честную компанию на соседнюю поляну. — Нет, дорогая, — паладин качает головой. — Это не его профиль. К тому же, Мага при некоторых своих недостатках патологически честен, он никогда не унизится до надевания личины. Будьте уверены, я хорошо его изучил.

— Тогда всё же…

— Не все ответы приходят сразу, дорогая. Для некоторых нужно время. Запаситесь терпением — и, может статься, разгадка придёт совершенно неожиданно. И не от меня.

Мне остается… Ничего не остаётся, кроме как промолчать. Ответ вполне в духе Наставника, приучающего учеников к самостоятельности. Я медленно обрываю лепестки ромашки, на свою беду попавшейся мне на глаза. Сэр отбирает у меня пустой стебелёк и неожиданно сам заговаривает о том, что у меня на уме последние полтора часа.

— Он не враг, Иоанна. Но вам обоим нужно время, чтобы это понять.

— Зачем он здесь? — в негодовании спрашиваю. Будь моя воля — я бы обрушила на златокудрую голову ещё много вопросов: как можно дружить с таким, как Мага? что у них, абсолютно разных, может быть общего? для чего, пообещав мне защиту, на другой же день приводить ко мне моего же обидчика? Но сэр пресекает мои попытки на корню. Его тон благожелателен и искренен.

— Затем, что я его просил, — просто говорит он. — Наш небольшой вояж нельзя назвать опасным, но недалеко — граница, которую иногда прорывают степняки, а со мной всё-таки дамы. — Он очаровательно улыбается. — Нисколько не сомневаюсь в ваших способностях постоять за себя, дорогая, но вспомните об Ангелике! И к тому же, мне хочется сделать для вас эту поездку запоминающейся, не омрачённой происшествиями, так почему бы мне не подстраховаться и не попросить друга о помощи? Иоанна, вы всё ещё мне доверяете?

— Конечно, — отвечаю без колебаний. — Но мне непонятно…

— Со временем я всё объясню. Верьте мне.

Уровень доступа, думаю в сердцах. Я верю, дражайший сэр. Но при всём при том понимаю, что умалчиваете вы гораздо больше, нежели говорите вслух.

* * *

— Скажите, сэр Майкл, среди ваших учеников есть те, которые не прошли Финал?

Если он промолчит, я это пойму.

Нора, набегавшись, дремлет на обжитом сиденье. Диванчик, что напротив, временно пустует: леди Ангелика соизволила принять предложение Маги попробовать самой управлять лошадками и теперь восседает на облучке, а Некромант делает вид, что всего лишь помогает ей удерживать вожжи, хотя, конечно, правит сам. Кучер, не дерзнув посягнуть на «господские» места, разминает ноги, да так споро, что спина его маячит где-то далеко впереди на пропылённой дороге.

— Из тех, кого готовил лично я, Финал одолели две трети, — помедлив, отвечает сэр. — И, поверьте, это хороший показатель. У вас шестьдесят шесть процентов вероятности, что вы пройдёте; ещё десять я бы накинул на ваши личные качества и удачливость.

— Удачливость?

— Далеко не каждый попаданец обретает Наставника, а уж тем более двоих. И не каждый Наставник берёт новых учеников. Это тяжело, Иоанна. Не обучать тяжело, а отпускать. Мы ведь помним всех, кого снарядили…

Чёрный, как антрацит, конь не спеша трусит рядом и словно прислушивается. Покачиваются в такт шагам пустые стремена, под атласной шкурой красиво перекатываются мышцы. И себя он несёт легко, с достоинством, будто сам — маг высшего уровня, просто упакованный временно в это красивое дикое тело.

— Именно поэтому каждый Наставник рано или поздно проходит через кризис: отказывается от наставничества. И вновь возвращается, поскольку оставлять вас беспомощными невозможно. Хотя, подумайте сами, чему можно научить за десять дней? Очень немногому, поэтому и стараются выявить у новичка хоть какие-то базовые способности, чтобы не начинать с абсолютного нуля. За декаду мы успеваем поставить несколько боевых или магических навыков, остальное вам приходится добирать в пути вместе с опытом, который, увы, для некоторых оказывается последним. Вот почему я стараюсь приучить своих подопечных к самостоятельной работе. Фактически мы выводим в бой…

— …зелень, — подаёт реплику Мага. Геля с недоумением оглядывается на него. Увлечённая новым занятием, она и не слышит нашей беседы. Сэр Майкл кивает.

— Зелень. Да, подходящее слово. Видите, Иоанна, я ничего от вас не скрываю. Мы с вами верим в ваши силы, но эта вера не должна исключать разумную осторожность. Не распыляйтесь — и в то же время помните о тренировках. Не избегайте встреч с новыми людьми и обстоятельствами — но и не доверяйте им слепо. Учитесь выдерживать золотую середину, сочетать и сердечные порывы, и благоразумие, и тогда, как знать, пройдя через какое-то испытание, вы однажды поймёте, что это и был тот самый Финал, встречи с которым вы так боялись. Не думайте о нём, просто живите, принимая и этот Мир, и его реалии.

Мага со своего места сердито фыркает, как рассерженный кот.

— Идеалист, — бросает презрительно, и я готова придушить его за этот тон. А он, словно забыв о нас, нарочито громко обращается к своей соседке: — А теперь, Гелечка, давайте-ка мы с вами нагоним этого бездельника, что-то он всякий стыд потерял, ещё немного — и совсем от нас убежит. Делаем так!..

И энергично щёлкает вожжами, понукая лошадей. Но не забывает при этом придерживать прелестную спутницу, дабы та не свалилась. Через минуту коляска вырывается далеко вперёд, чёрный жеребец срывается следом, а мы вынуждены остановиться, подождать, пока осядет пыль.

Мой Наставник снисходительно усмехается.

— Не обращайте внимания. Ему, как деятельному человеку, постоянно нужна смена занятий. А пока что — расскажите-ка мне об этих удивительных куклах. Должен сказать, они чрезвычайно меня заинтересовали, и кто же, как не вы, просветит меня в этой области? Итак, Иоанна…

И я щедро делюсь всем, что помню о загадочной, столь простенькой с виду, но полной доброго волшебства игрушке, что с незапамятных времён служила человеку, иной раз будучи с ним связанной ещё до зачатия. Ибо нередко мать делала ожидаемому младенцу оберег, будучи им беременной, чтобы ещё в чреве оградить от порчи и дурного глаза, а затем помочь и на свет появиться. Эта же Кувадка вешалась потом над люлькой новорожденного и охраняла, и развлекала. Я рассказываю о Лихоманках, вытягивающих болезнь, о Бессонницах, навевающих сон и настолько простых, что любая мать в несколько минут скручивала их из пары платков. Упоминаю о куклах-Подружках, куклах «День-и-Ночь», семейный покой сберегающих, о Веснянке-девичьей красе, и, конечно, о кукле-Доле. А как не рассказать о забавных толстеньких Крупеничке и Гречаничке, Зерновушке и Горошинке, хранительницах домашних припасов? И о помощницах по хозяйству — Десятиручках, Кубышках-Травницах… С каждым новым примером я сама удивляюсь, как много, оказывается знаю.

Сэр выспрашивает, уточняет и даже записывает кое-что в уже знакомую книжечку с золотым обрезом. Подозреваю, что до сегодняшнего утра единственными магическими куклами, о которых он слышал, были куклы Вуду, но то ж совсем другой знак, минус, как он сам соизволяет выражаться, а у обережных — плюс. Особенно его удивляет, что сотворение куклы требует исключительно женской энергетики. Сам факт повергает его в глубокие раздумья.

— До сегодняшнего дня я вообще не видел смысла появления в нашем мире Обережников, — признаётся он. — Не поймите меня превратно, дорогая, но ваша специализация настолько здесь чужда, как, впрочем, и присутствие целого слоя иномирной культуры. Я говорю о русичах. Ради них с неизвестной нам целью Мир однажды нарушил собственные правила — перенёс сюда целую общину, а ведь до этого, да и после он ограничивался одиночками. Впрочем, дружина до сих пор является лучшей боевой группой, поэтому, весьма возможно, что именно из-за неё демиург решил рискнуть… Но вот Обережничество — пласт новых знаний, культуры, доселе в этом мире неведомых — для чего оно здесь?

Он трогает Василька с места. Пыль, наконец, улеглась, осела на обочинах, припорошила придорожные кусты жёлтым.

— Иоанна, а каково ваше мнение?

За время нашего знакомства я настолько привыкла ему внимать, не перебивая, и усваивать сказанное молча, что вопрос выбивает меня из колеи.

— Ну… — Где она, хвалёная интуиция? Э-э, не буду её дожидаться, скажу, что первым в голову придёт. — Может, это резерв?

— Развейте мысль, Иоанна.

С такой же интонацией наша учительница в начальных классах говаривала: а теперь — полный ответ, развёрнутый…

— Он… демиург мог держать… нас, — с запинкой выговариваю последнее слово, потому что об остальных Обережниках слышала только, что их мало, хоть и водятся они в этом мире. — … как резерв на будущее. Как запасных игроков. На случай, если ему надоест, — робко предполагаю. И вдруг задумываюсь. Так вот брякнешь наобум, а потом окажется, что твоя версия вполне имеет право на существование. Вон, с каким одобрением поглядывает сэр. — А что, если он задумает однажды видоизменить Игру? Всё ведь может надоесть, даже самые продвинутые квесты. Вот он и решил запастись кем-то на всякий случай. Хоть мне не очень-то приятно осознавать себя затычкой для какого-то там всякого случая. Но почему-то со мной Мир тоже пошёл на нарушение собственных правил, не так ли? Он ведь набирал из соседних миров не просто одиночек — в смысле единичных игроков, но и действительно одиноких людей, без привязок, а я, сами знаете…

— И вы считаете, что он не просто нарушает правила…

— А готовит их замену, — упавшим голосом завершаю. — И, должно быть, это не очень хорошо. Когда переходят на новую версию, возникает столько багов… нестыковок, неувязок, глюков. И это — в компьютерной игре, а как оно выльется в реальности — даже страшно представить.

На чело паладина набегает тень.

— Не лишено логики. Для нас подобные действия чреваты неприятностями вплоть до природных катаклизмов — в том случае, если Миру вздумается видоизменять локации и, соответственно, климат. Например, цветущую долину превратить в пустыню. Хорошо, если при этом он озаботится судьбой местных жителей. В последнее время… — Он осекается. Оказывается, мы уже догнали наших спутников, Геля смирно нас дожидается, пересев на пассажирское место, кучер — на посту, Мага на своём посеребренном дикаре арабских кровей… — Однако, дорогая моя, вы, должно быть, устали, не пересесть ли вам к леди Англике? Мы приближаемся к весьма живописной местности, и, зная вашу любознательность, смею предположить, что, если вы останетесь в седле, вам будет трудно сосредоточиться на Лютике. Дайте ему и себе возможность отдохнуть и полюбоваться пейзажем.

Вот и догадайся: то ли он ловко сменил тему, то ли действительно хочет, чтобы поездка доставила нам с Гелей максимум удовольствия.

И я охотно соглашаюсь, убедив себя в последнем, хотя могла бы проехать верхом ещё столько же. Но здесь, действительно, есть на что посмотреть!

Небольшой кусочек степи мы давно миновали, и теперь по обеим сторонам дороги, обсаженной пирамидальными тополями, раскиданы нарезы полей: я узнаю пшеницу, ещё подальше — просо, голубые ряды лаванды… И вдруг — бесконечными полосами тянутся виноградники. Местность обрастает холмами и всё более напоминает открытки с видами Тосканы или Прованса. Становится жарче.

У меня рябит и в глазах, и в мыслях. Получается, за какой-то час мы переехали в другой климатический пояс?

— Не удивляйтесь, — видя моё потрясение, замечает сэр. — Совсем рядом — локация с субтропическим климатом. Административная граница — это рубеж для людей, но, сами понимаете, для воздушных масс границ не существует. Тёплые ветра с той стороны — настоящий подарок местным фермерам.

Восхитительно.

— Мага, а где твои големы? — вдруг подаёт голосок Геля. — Так хочется посмотреть!

— Да мы их то и дело видим, — с напускным равнодушием отвечает некромант, а у самого глаза так и вспыхивают от удовольствия. — Вот, смотрите-ка…

— Осторожно! — с беспокойством говорит сэр.

— Ах, да… Прошу прощения, Геля, я бы рад показать их и в действии, да только лошади могут испугаться, они, кроме моего, непривычны. А просто посмотреть — пожалуйста.

Он делает быструю отмашку, и верстовой каменный столб, которых и в самом деле на дороге полно, вдруг открывает щёлочки глаз. От неожиданности я вздрагиваю. А тут ещё Геля хватает меня за руку… Обняв её за плечи, хочу успокоить, но каменные веки уже захлопываются.

— А… А как же они видят, наблюдают? — с опаской спрашивает девочка.

— Это глаза декоративные, для пущего эффекта, — усмехается Мага. — На самом деле — они им не нужны. Как и уши, чтобы слышать. Это иной вид материи, и окружающий мир он воспринимает по-другому, человеческие органы чувств ему без надобности. Даже в таком виде… — Он собирает пальцы в щепоть и словно что-то с них сдувает. Столб рассыпается в мелкий щебень. — … он воспринимает информацию не менее, чем на сотню шагов в радиусе.

У Гели наворачиваются слёзы.

— Ты его убил?

— Напротив. — Голос некроманта становится необычайно мягок. — Я вернул его в прежнее состояние, из которого когда-то вызвал. Освободил. Снял поводок. Понятно?

Геля кивает. Личико её проясняется.

А я только сейчас понимаю, что в мою сторону некромант даже не глядит, словно меня и нет рядом. Он общается исключительно с девочкой.

Ну и… не велика печаль!

Нам попадается по дороге несколько ветряных мельниц, а подъехав к реке, мы обнаруживаем и водяную. Приходится сделать небольшую остановку, чтобы насмотреться вдосталь. Рядом с мельницей — огороженный частоколом участок, на котором собрались на дойку с десяток чёрно-белых коров. Минуя его, через небольшой мостик пересекаем речку, которая невдалеке разбивается на несколько рукавов и впадает… куда? Вглядываюсь в плоский диск у горизонта, отсвечивающий на солнце. Похоже, это большое озеро, надо будет рассмотреть, когда поравняемся, ведь дорога ведёт прямо к нему и…

Я замираю. Я заворожённо смотрю на силуэт большого здания, утвердившегося на берегу — даже на расстоянии видно, какая это громадина! Причём, словно сошедшая с обложки книги фэнтези или туристических фото.

— Замок? — не веря глазам, спрашиваю. И вижу, как горделиво расправляются благородные плечи паладина, и каким мужественным становится его взор. — О, сэр Майкл! Неужели мы едем в замок? Это ваш замок, собственный?

Он торжественно простирает руку вдаль.

— Добро пожаловать в Каэр Кэррол, дорогие, в моё родовое гнездо! В этом замке с более чем пятисотлетней историей выросло множество поколений моих славных предков. Не побоюсь сказать, это жемчужина среди твердынь не только локации, но и всего нашего Мира.

Кучер приосанивается, а лошадки начинают печатать шаг.

— Вам там понравится, — добавляет сэр, — слегка остыв от своего порыва. — Я давно хотел представить вас моему семейству. Простите, друзья, я вас опережу: нужно предупредить матушку и сестёр.

Он пускает Василька вскачь и вскоре скрывается из виду.

Мага замедляет ход, объезжает коляску с тыла и пристраивается рядом. И, наконец, соизволяет меня заметить.

— Нравится? — говорит насмешливо. — Привыкай, здесь уровень жизни иной, чем в ваших трущобах. Тебе придётся нелегко. А скажи честно, завидуешь?

— Ещё бы, — отвечаю. И вижу его брезгливую гримасу: мол, все вы, бабы, на богатство падки. — Только не тому, что ты думаешь. — Смотрю на Гелю, ничего не подозревающую, и добавляю: — Меня ещё никто не возил знакомиться с мамой.

Его лицо застывает. Что, Мага, опять я ломаю твои стереотипы?

И на протяжении всего пути до замка не слышу от него ни единого слова.

Огромный кус леса обнесён оградой, чем-то напоминающей решётку Летнего сада. Что делать, не в стольких многих местах пришлось мне побывать вживую, поэтому, что ближе, с тем и сравниваю. Чугунная решётка с вызолоченными розетками перемежается с колоннами розового гранита, створки ворот украшены, по всей вероятности, родовым гербом. Не хочу уточнять у Маги, но тут Геля начинает сыпать вопросами, и ему, хочешь — не хочешь, приходится отвечать. Да, это герб рода Кэрролов, с изображением льва, орла и форели, а связано его происхождение с одной из старинных легенд, но об этом нам расскажет сам сэр…

Километра два, не меньше, мы едем по лесу. Дорожка ровная, выложена цветным булыжником; может, по меркам нашего мира, узковата, но двустороннего движения здесь не наблюдается. Она петляет среди затемнённых участков, меж сосен и елей, грабов и буков, затянутых плющом, выныривает несколько раз на большие солнечные поляны. Мага возвращается на левый фланг и адресует пояснения лично Геле, и я нисколько не задета невниманием, только держу ушки на макушке, дабы не упустить чего-то интересного. Оказывается, ещё полсотни лет тому назад в этом лесу хозяева замка охотились на медведей, на кабанов… Наша девочка тревожно озирается. Но данный участок леса совершенно безопасен, успокаивает Мага, для хищников выделена заповедная зона вне ограды. А здесь в изобилии можно встретить только…

В это время кучер оборачивается и рукояткой хлыста указывает на дальний край поляны, по которой мы проезжаем.

…фазанов, шёпотом договаривает Мага. Смотрите, Геля, какие красавцы!

Хоть она для него и не «леди Ангелика», и обращается он к ней просто «Геля», но сохраняет почтительное «Вы». Вот ведь… и этикет соблюсти может, и старшинство и покровительство своё показать…

Мы проезжаем через ограду, ещё красивее первой, без позолоты, но с ажурными виньетками на решётках и мраморными вазами на гранитных столбах. Это уже сад, любезно поясняет Мага, и здесь тоже свои обитатели, большие любимцы хозяев. Только голоса у них не ахти какие приятные, зато внешний вид бесподобен, особенно когда хвосты распустят. Я догадываюсь, кого мы сейчас увидим. В самом деле, на лужайке перед небольшим павильоном метут песчаные дорожки хвостами несколько павлинов, но пава не показывается, и свою красоту им демонстрировать некому. На нашу девочку и это производит неизгладимое впечатление. Она просит остановиться, но Мага заверяет, что они ещё успеют всё обойти и осмотреть, до вечера уйма времени.

И, наконец, из-за очередного поворота нам открывается круглый мощёный двор с действующим фонтаном, а за ним высится собственно замок. Величественный, монументальный и одновременно изящный, отделанный розовым камнем, словно вбирающим солнечный свет. С парадного крыльца к нам спешит сам хозяин, довольный донельзя, в сопровождении…

Нора жмётся к моим ногам. Причина беспокойства уже окружает коляску и обнюхивает нас с величайшим энтузиазмом. Это четвёрка мастиффов, настоящих английских мастиффов, хотя конечно, эта порода называется здесь как-то иначе. Каждый из них в холке выше моей собачки сантиметров на двадцать, это точно, и по всем остальным пропорциям намного её обгоняет. Поспешно хватаю собакина за ошейник; бедняжка отчаянно трусит. Геля только шире открывает глаза, но не очень-то и боится, скорее всего, осторожничает.

Сэр Майкл осаживает стаю. По его команде все четверо дружно садятся. Когда он подходит ближе, псы дёргаются навстречу, но кое-как остаются на месте: дисциплина здесь поставлена на должном уровне.

— Боб, Тейлор, Лиз, Тим, сидеть, друзья… Выходите, дамы, опасаться нечего, сейчас я вас представлю. Нашим сторожам нужно с вами познакомиться.

Сторожа дружно вывешивают розовые языки, всем видом демонстрируя дружелюбье и пушистость. Кучер распахивает дверцу экипажа, сэр Майкл галантно предлагает мне руку. Колеблюсь я единственно из-за Норы, а та робко выглядывает из-за моей… гм… спины.

— Не бойтесь за неё, Иоанна, — ободряюще говорит сэр Майкл, помогая мне сойти. — Уверяю вас, они её не тронут. На то у них весьма веские основания. Прошу вас, Нора… — С преувеличенной вежливостью он подхватывает поводок и что-то шепчет на ухо собакину. Я не верю своим глазам, тем не менее, Нора успокаивается и выпрыгивает. Гелю же сэр Майкл подхватывает за талию, не давая коснуться ступенек откидной лестницы, и бережно ставит на землю.

Мага спешивается и передаёт своего жеребца в руки налетевших невесть откуда слуг; с облегчением вижу, что и Лютика уводят. В том же направлении, по дорожке, огибающей замок, направляется и опустевшее ландо: видимо, у них там конюшня.

Сэр энергично подхватывает нас с Гелей и ведёт знакомить со стаей. Нас вежливо обнюхивают, тычутся в руки, и я начинаю жалеть, что не оставила даже корочки, всё перед выездом скормила Лютику. Обнюхивают и Нору, от головы до хвоста, строго, придирчиво и ревниво, особенно старается Лиз; я слегка беспокоюсь, потому, что моя взрослая лабрадорша в их компании смотрится щенком, но, вижу, как начинают молотить пёсьи хвосты, и успокаиваюсь. Они даже пытаются давать друг другу лапы.

— Теперь вы можете быть за неё абсолютно спокойны, — сообщает сэр. — Она вольна бегать хоть во всём поместье без опасения потеряться, наши сторожа её разыщут и приведут прямо к вам. И если даже вам вздумается потеряться — вас тоже приведут.

— Прямо к вам? — не удерживаюсь я от ехидного вопроса.

— Куда прикажете, дорогая. — У него на щеке проступает знакомая ямочка. — Они хорошо понимают нашу речь, только стройте чёткие формулировки, когда с ними общаетесь. Пойдёмте, однако, нас ждут.

…Общество. Мама. Сёстры. Как-то я к этому морально не готова…

Геле хорошо: она чувствует себя как рыбка в воде, спокойно берёт сэра Майкла под руку. А я? Мне идти одной? Как ни странно, справа от меня уже вырастает Мага и сердито выговаривает вполголоса:

— Соблюдай этикет, дорогуша, здесь у каждой дамы должен быть кавалер. По-крайней мере, если таковых хватает. Терпи.

И бесцеремонно просовывает мою руку себе под локоть. Терплю. Не подводить же Наставника своим невежеством.

А вот и те, кому нас сейчас будут представлять; поджидают нас на высоком крыльце. Глаза горят от любопытства. Похоже, вся женская половина населения замка расцвела здесь в калейдоскопе парадных туалетов. Мне сердечно пожимает руки высокая женщина, моложавая, но явно за шестьдесят, и когда я вижу эти чудесные кудри всё ещё цвета потускневшего золота с еле намеченными серебряными прядями, эту ласковую улыбку, прищур серо-голубых глаз, я понимаю, от кого сэр Майкл унаследовал свою ангельскую красоту. И, судя по всему, не только это. Она заглядывает мне в глаза ласково, ненавязчиво, но меня враз отпускает напряжение, и я уже не чувствую себя сковано. Леди Аурелия Кэррол. Золотая леди, как я сразу же её мысленно называю.

А вот и леди Абигайль, — отчего-то знакомое имя! — и леди Виктория, младшие сёстры прекрасного сэра, и в отличие от золотоволосого братца — совершенно, абсолютно рыжие, до красноты, зеленоглазые, смешливые, из-за обилия веснушек кажущиеся почти девчонками. Вот и племянница, леди Абигайль-младшая — и я, наконец, вспоминаю, отчего мне знакомо это имя. Его упоминал Мага во время визита к Мишелю! Она такая же рыжая, как сестрички сэра, тоненькая, изящная, как наша Геля, из глаз так и брызжет веселье. Не сдержавшись, она подаётся к Маге, видимо, собираясь что-то сказать, но тот сурово грозит её пальцем:

— Не время, юная леди; мы ещё поговорим!

Так я и знала. Он здесь частый гость.

А мужчин, между прочим, кроме сэра Майкла не видно.

Когда мы проходим в парадный холл, меня просто оторопь берёт. Одно дело видеть подобные интерьеры в музее, другое — знать, что здесь обитают, толкутся, бегают, неспешно расхаживают… словом, живут, как в обычном доме.

Леди Аурелия организует специально для нас с Гелей краткий экскурс по первому этажу: нам позволяют сунуть нос в каждое помещение, дают немного полюбоваться и вежливо спроваживают к следующему. Через правое крыло с картинной галереей мы посещаем замковую часовню, небольшую, пронизанную светом, преломляющимся в восхитительных витражах стрельчатых окон. Боковая дверь из галереи ведёт на террасу, откуда можно спуститься, в сад и к оранжерее, а заодно и к небольшой набережной на берегу озера. Но туда нас сводят позже.

Мы возвращаемся в холл и восхищаемся гостиной, — она справа от парадной лестницы, слева же — громадная библиотека, в которой, по заверению леди Аурелии, более двадцати тысяч томов. Многоуровневая библиотека — настоящий храм для книжников: застеклённые стеллажи тянутся до пятиметрового потолка, для удобства поисков наготове лестницы-стремянки, для чтения и записей — рабочие столы. На одном из них — громадный глобус. Меня так и тянет к нему, как магнитом: наконец-то можно увидеть карту этого мира, посмотреть, чем он отличается. Но хозяйка настойчиво увлекает меня в столовую, где полным ходом идут приготовления к обеду, а смежная кухня полна гомона и восклицаний — по-видимому, там самый разгар работ. Из кухни отдельный выход к замковым службам, на ходу поясняет леди Аурелия, там же спуск в подвальные помещения и в винные погреба. Это только краткий обзор, скромно завершает она; надеюсь, дорогие мои, у вас будет ещё время ознакомиться с нашим домом более детально.

Краткий обзор… Понятно, почему здешние леди столь стройны. Представляю, сколько километров в день они отмахивают такой вот неспешной походкой только для того, чтобы пройтись с «кратким обзором» по своему мирку. Наверняка тут есть и управляющий, но истинная хозяйка, как я себе представляю, обязательно хоть раз в день, да заглянет в каждый уголок, чтобы лично всё проверить. А ведь ещё есть сад, и оранжерея!

— Сколько же у вас слуг? — интересуюсь я.

— В летний сезон от десяти до пятнадцати человек, — получаю ответ. — Впрочем, при необходимости людей можно нанять из соседней деревни. А зимой, когда садовые работы заканчиваются, достаточно пяти-шести. Остальные расходятся в отпуска.

Нас ведут на второй этаж, в жилые комнаты. Отдельно в антресольном этаже — кабинет сэра Майкла и покои леди Аурелии. Вот и сам второй этаж; как небрежно сообщает нам леди, здесь у них восемь спален и семь ванных комнат, а буде нагрянут внеплановые гости — неподалёку от основного здания размещены два гостевых коттеджа. Она подзывает миловидную служаночку.

— Марта, проводи наших гостий в их комнату. На сегодня, дорогие, мы разместим вас вместе, надеюсь, вы не в претензии? Майкл предупредил, что Ангелика очень к вам привязана, Иоанна, и поэтому…

— Да-да, — подхватывает Геля. — Конечно, нам будет веселее вместе, мы вам очень признательны!

Они очаровательно улыбаются друг другу, а я, вздохнув, отправляюсь вслед за Мартой, невысокой, хорошенькой девушкой в тёмно-синем форменном платье — здесь, как я заметила, у всего персонала униформа, — и в белом передничке, настолько накрахмаленном, что кружева стоят дыбом. Геля, договорив с хозяйкой дома, несётся вприпрыжку за мной вслед. Мы доходим до самого конца коридора, и я уже начинаю опасаться, что нас сейчас загонят в какой-нибудь тупичок или чуланчик, но вот Марта распахивает перед нами двустворчатую дверь…

И мы с Гелей дружно ахаем.

Чуланчик, да? Тупичок?

— Башня! — в восторге говорит Геля. — Всю жизнь мечтала пожить в дворцовой башне!

— Башня! — Повторяю следом. — Настоящая!

— Лучшая гостевая комната, миледи! — Голос у Марты мягкий, она слегка растягивает гласные, очевидно, это местный говор. — Посмотрите, какие большие окна! В той башне, что в другом крыле, всё ещё бойницы, а здесь недавно сделали ремонт. И вот вам какая красота! Хоть обглядись во все стороны!

Здесь в полукружье стены три больших окна, высоченные, стрельчатые, как в часовне, с витражными вставками, от которых на полу колеблются цветные пятна. Для спальни как таковой выделена половина башни.

— А здесь ванная комната и гардеробная, — Марта распахивает дверь в перегородке, ведущей на вторую половину башни. — Для юной леди мы подберём что-нибудь от леди Абигайль, а вы, миледи, можете выбрать что-нибудь из вот этого, — она показывает на ряд вешалок в гардеробной. — Здесь несколько раз останавливалась леди Лора, она не любит возить с собой вещи, оставляет, хоть и бывает редко. Вы себе что-нибудь посмотрите, а я быстренько подгоню, если понадобится, надо же вам переодеться к обеду.

Она поясняет что-то ещё, а я опять впадаю в ступор. Переодеться?

— Марточка, — деликатно прерывает Геля, — а как у вас обычно одеваются к обеду? И какие цвета?

В жизни не догадалась бы спросить!

— О, леди, обычно белое или что-то светлое, и не слишком при этом парадное, если день будний. У нас всё просто.

— А какой день сегодня? — вкрадчиво уточняет Геля.

Марта заговорщически оборачивается на дверь, шепчет:

— Леди Аурелия собиралась в вашу честь и праздник организовать, и обед парадный устроить, и соседей созвать. — Я содрогаюсь. — Но сэр Майкл… — она восторженно закатывает глаза, — он такой внимательный, он сказал, что для вас обеих это пока слишком утомительно, что не надо вас на-пря-гать. — Ага, словцо точно из репертуара сэра. — Так что, миледи, не на-пря-гай-тесь. Может, вы пока посмотрите платья, а я приготовлю ванну?

Геля уже перебирает вещички.

— Не напрягайся, Ваничка, — говорит она и неожиданно прыскает. — Ой, надо же так придумать! Сейчас мы всё подберём. Я же вижу, ты как на иголках. Почему так?

Ой, девочка взрослеет не по дням, а по часам…

— Ну… я из другого мира, Геля, и из другого общества, — поясняю.

— Ну и что? Я тоже.

— У нас разница в социальном происхождении, — сухо говорю я. — Ты сама не видишь?

— Вижу. Для тебя переодеться к обеду — будто в ловушку попасть. Ну и что? Я же тебе говорю — Михаэль видит нас иначе. А его родные — все такие же, как он. Хоть им и нравится играть в эти условности. Взрослым тоже нужно играться… — Сдёргивает с плечиков платье. — Вот это надень.

Я с сомнением верчу в руках нечто струящееся, серо-голубого мраморного окраса. Цвет-то мой…

— И больше ничего не надо, — решительно говорит Геля. — Марточка, пожалуйста, подойдите! Прихватите немного здесь, — Геля собирает несколько складок в районе моей талии, — и длину отпустите.

Марта замеряет складки, длину и, дождавшись, пока я сниму платье, исчезает, предупредив:

— Ванна готова, миледи!

— Гелечка, что бы я без тебя делала! — говорю я с облегчением. Она улыбается.

— Ты бы выкрутилась. Ты такая.

В ванной комнате мне больше всего нравится окно, громадное, с видом на озеро. Окно открыто нараспах, жаркий воздух гуляет по комнате, колышет ароматный пар от пенящейся воды. Я вдыхаю полной грудью; до чего же здесь хорошо!

И спокойно.

Сама комната величиной, пожалуй, с мой зал, а в башне можно без особого труда разместить и всю мою квартиру. Ну, особо тосковать не будем, а просто воспользуемся случаем и расслабимся по полной: по крайней мере, будет что вспомнить! И если коллеги, побывавшие в Праге и Испании, вздумают снова хвастать отдыхом в старинных домах, обустроенных под отели, — право слово, я найду, что им рассказать!

Вода в меру горячая, пена восхитительного аромата яблок с корицей, оттоптанные пятки успокаиваются, пропылённая дорожной пылью кожа напитывается влагой, и сердце моё тоже растворяется… Чуть не засыпаю, когда резкое карканье заставляет меня вздрогнуть.

На подоконнике сидит чёрная птица и меня разглядывает. Недолго думая, машу ей ручкой.

— Привет!

Птица шарахается в сторону. Что, не ожидала? Думала, я сейчас со страху здесь же и утоплюсь?

А та взмывает к потолку, кружится, и аккуратно приземляется на бортик ванной.

— И чего тебе здесь надо? — спрашиваю. — Погладиться пришла?…Пришёл? Поправляюсь, потому что узнаю во́рона.

— Ккррарр, — он словно давится смешком. И начинает потешно расхаживать по бортику. В какой-то момент оскальзывается и чуть не сверзается в воду, в ужасе машет крыльями, балансируя, но я голым коленом выпихиваю его назад. Он облегчённо вздыхает, у него даже плечи поднимаются по-человечески.

— Ну, ты, дурачок, — говорю ему ласково, — ты хоть бы спасибо сказал, ведь нахлебался бы.

— Крра, — говорит он покаянно и пускается в обратный путь по бортику, уже по направлению ко мне. Решившись, осторожно протягиваю к нему руку; он слегка приседает, но даёт себя погладить. Мягкий и пушистый, а я думала, у него перья жёсткие, как у голубя… Ишь ты какой красавец. Я даже чешу шейку, как котёнку, и ему это нравится. И мне нравится, пока этот нахал не решает сократить дистанцию и прыгнуть мне на плечо. Он неожиданности я и сама подпрыгиваю. Он вцепляется коготками, чтобы удержаться.

Я сердито сгребаю его в охапку.

— Знаешь что? Больно, между прочим… Тут сегодня меня обвинили в излишней целомудренности, так имей ввиду, мне же надо теперь соответствовать! Как притоплю сейчас, будешь знать!

Пересаживаю его на борт. Он снова тянется ко мне. Я перехватываю и подбрасываю его в воздух: лети отсюда! Он взлетает, кружится, и пикирует снова на плечо. Плюнув на условности, ловлю его последний раз, выскакиваю из ванны вся в клочьях пены, бегу к окну и вытряхиваю его вон. Пущай полетает, как говаривал царь Иоанн Васильевич, тёзка мой. Авось крылья есть, вынесут. И закрываю окно. Так этот наглец усаживается на подоконник снаружи и начинает долбить клювом в стекло.

Не обращаю внимания и иду домываться. Хватит с меня на сегодня целомудренности. Ещё какая-то птица будет тут охальничать! Мало мне вас, Тёмных…

Глава 15

У меня, истинного дитя асфальта и «хрущёвок», так и не сложились отношения с просторными жилищами. Я спокойно воспринимаю необъятные площади торговых центров и маркетов, аэропортов и столичных вокзалов, но стоит заглянуть в гости к подругам, волею судеб сменившим квартирки типа моей на личный особнячок, во мне тотчас пробуждается комплекс черепашки, выпавшей из панциря. Каждый раз я испытываю нечто, противоположное приступу клаустрофобии: потолки кажутся затерянными где-то в облаках, стены словно отодвигаются, как в кошмарном сне, и самой себе я кажусь маленькой и беззащитной. Хочется нырнуть в каморку потеснее, в крайнем случае — отсидеться под столом. Первым «одомашненным» большим помещением, в котором я почувствовала себя комфортно, была Васютина кухня.

Так и сейчас: наша с Гелей гостевая хоть и занимает половину башни, но, к великому моему удивлению, необъятной не кажется. Всё в ней соразмерно: пропорции, дизайн — если это слово уместно в данном мире, — мебель, вроде и старинная, но ухоженная, деревянные части которой отполированы до мягкого блеска, обивка свеженькая, будто только вчера обновлена. Знаете, что меня всегда угнетало в музейной обстановке? Прелестные какие-нибудь рококошные или в стиле барокко стулья и диваны, обтянутые выцветшей полинялой тканью, только что молью не побитой. Не верилось, что эти помещения, несмотря на богатую отделку и роскошь, были когда-то жилыми — пахло в них ветхостью и запустением. А здесь, в башне витает едва уловимый запах мебельного воска и мастики для паркета, от него сразу становится по-домашнему уютно; стены обтянуты штофом в мелкий цветочек, который иногда называют «деревенским», и такая же весёлая расцветка, радуя глаз, перебегает со стен на диван напротив центрального окна, повторяется на спинках и сиденьях стульев, банкеток и кресел и отражается в широком зеркале над туалетным столиком. Меня очаровывают две кровати с балдахинами на резных столбиках, каждая — словно шатёр: достаточно задёрнуть занавески — и ты в своём убежище, никому не доступная, прямо как «в домике» в детстве. Что ещё интересного? В простенках между окнами — небольшое бюро, этажерка с фарфоровыми статуэтками, на консольном столике стеклянный кувшин с розовыми лилиями. Обстановка простая и располагающая к отдыху и покою. Пушистый ковёр щекочет пятки, кресло за туалетным столиком так и напрашивается, чтобы в него сели, а диван, усыпанный подушками, просто требует, чтобы на нём развалились с книжкой, непринуждённо задрав ноги на боковину. Что я и делаю, запахнувшись плотнее в халат; жаль, книги нет под рукой, а то бы я тут надолго зависла, позабыв про обязанности гостьи…

Что-то давно не появляется Геля — должно быть, побежала разыскивать комнату новой подружки. Видела я, как они всю экскурсию перемигивались с Абигайль-младшенькой, явно сгорая от желания пообщаться, но под строгим взором хозяйки делали ангельские рожицы и помалкивали. Точно-точно, наверняка уже всё друг о дружке порассказывали. Вот и начинает проявляться непоседливый характер моей подопечной, и этого стоило ожидать, потому что чересчур пассивных и «воспитанных» в этот Мир не занесло бы.

А ведь работает куколка-то! Девочка уже не дожидается чьего-то решения-разрешения, не ходит по пятам с просьбами. Загорелось ей что-то узнать — улизнула потихоньку, меня не беспокоя. И прекрасно, и замечательно, разве не этого я добивалась? Только немного грустно становится, вроде я скоро и не нужна буду. Моя мама в такой ситуации покачала бы головой: «А я предупреждала! Сколько раз говорила тебе: вырастут свои дети — многое поймёшь…»

Что-то я всё о печальном, а ведь какие красоты вокруг расстилаются — загляденье! Вдруг у меня не будет времени налюбоваться? Не вставая, пытаюсь выглянуть в окно. Интереснее всего, кстати, смотреть именно лёжа: в первую очередь видишь небо в облаках, а уж потом, приподнявшись, те же самые облака, опрокинутые в озеро.

Небо в облаках…

Какое-то смутное воспоминание мелькает — и уносится прочь. Словно когда-то это уже было — кровать, ложе у само окна — и чистое небо с барашками облаков… Нет, не вспомню. Присев и опершись на спинку дивана, любуюсь озером. Отсюда, с башни, видимость ограничена, левого берега не видно вообще, правый сливается с полоской зелени где-то в отдалении, и озеро кажется необъятным. Ветер гонит по воде рябь и гнёт камыши у берега, а немного дальше поверхность темнеет, как над большой глубиной, должно быть, в этом месте хорошо нырять с лодки. Так вдруг хочется поплавать!.. А вот интересно, рыбачат ли здешние обитатели? И катаются ли на лодках? Ох, как это здорово — жить возле воды!

А ещё дальше, за озером, теряются в дымке горы. Отсюда они не слишком высоки, ну да знаем, какие бывают, когда ближе подойдёшь. Сэр недавно упоминал о другой локации с более тёплым климатом, так может, в той стороне она и есть? нечто вроде Средиземноморья? И горы — своеобразный рубеж, граница?

На наружный карниз приземляется недавнишний иссиня-черный знакомец-ворон и смотрит, укоризненно наклонив голову набок. Мол, выгнала, да? А я вот он. Может, пустишь? Поговорим, полетаем… Грожу ему пальцем, тянусь к портьере, и небрежно накинутый халат распахивается. Ах ты, паршивец, сердито думаю я, ты на что меня провоцируешь? Нарочно за мной летаешь? Зрелищ захотелось? Как ни лень, но приходится встать окончательно и, запахнув халат, опустить шторы. А нечего тут подглядывать! Какой ты ни есть ворон, а всё же мужик. Очень уж у тебя взгляд… заинтересованный.

Поворачиваюсь на звук открываемой двери. Ага, вот и Марта: на вытянутых руках вносит моё готовое платье.

— Готово, миледи, можете не сомневаться. Подшито, отпущено, отглажено. А ещё я могу и причесать вас, и локоны завить; волосы у вас хоть и коротковаты, не как у здешних барышень, да что-нибудь придумаем.

— Ничего не надо мудрить, Марта, — отвечаю, — только просушить и слегка уложить. — И поясняю серьёзно: — Обережницы локоны не носят.

Она почтительно кивает.

— А мисс?

— А мне Ванечка сама косу заплетёт, — заявляет Геля, заходя следом. — Локоны — это такое занудство! С косой гораздо удобнее.

— О, я это тоже умею! — оживляется Марта. — У меня сестрёнки пока сами не выучились плести, все на мне были! Вот уж я навострилась!

Геля улыбается.

— Нет, пусть Ванечка сделает. У неё руки другие. Ты только ленты нам принеси, Марта. Не заколки, не гребешки, а то они у меня вечно теряются… просто ленточки.

— Это какие же у меня руки? — озадаченно спрашиваю, когда Марта убегает.

— Почти как мамины, — Геля плюхается в единственное кресло за туалетным столиком и поворачивается спиной, чтобы мне было удобнее. — Видишь? Я начинаю кое-что вспоминать…

Растроганно вздыхаю и для начала её причёсываю. Оставляю небольшую чёлку и выплетаю шесть параллельных «колосков», по три — справа и слева от центрального пробора: беспроигрышный вариант для молоденьких девушек, особенно светловолосых. На моих-то смуглянках это не так эффектно смотрелось… А вы думаете, почему я плету хорошо? Когда в ежеутреннюю программу сборов в школу входит скоростное причёсывание, а девахи мои, хоть и современные, но дрожат над косами, потому как в их классе ни у кого таких больше нет — поневоле научишься искусству плетения. Быстрого плетения. Да я с закрытыми глазами изображу хоть десяток «колосков», «рыбьих хвостов» и даже косу из четырёх прядей, а то и из шести вместо традиционных трёх. Марте по возвращении остаётся только ахать и подавать ленточки. Я выбираю белые, узкие, и оставляю длинные концы, которые потом завязываю декоративными пышными бантами, и наша горничная умудряется даже слегка завить плойкой кончики. Получается стильно и красиво.

Горничная снова пропадает и вскоре возвращается с платьем для Гели, молочно-белым, без рукавов, удивительно напоминающим греческий хитон, лёгким, воздушным и в то же время скромным. Как раз для нашего дивного юного создания.

— Это мы с Абигайль выбрали, — поясняет мне Геля. — К нему ещё полагается нитка жемчуга, но я решила, что сегодня это ни к чему.

Так и есть, я угадала. Девочки уже подружились, наговорились, а заодно и перерыли, я уверена, весь гардероб Абигайль. Удивительно, что они обошлись малым: при первом знакомстве девчонки обычно начинают демонстрировать все свои сокровища, увлечения, хобби, делиться секретами… Впрочем, у них ещё будет время, а этикет — штука коварная, опозданий к обеду не одобряет. Молодец, Геля, быстро осваивается.

Марта крутится вокруг нас, помогает одеться, расправляет, одёргивает. И, наконец, восхищённо складывает ладони:

— Ох, хороши, ей-богу, хороши! Все кавалеры будут ваши!

— А что, ещё кого-то ожидают? — озабоченно спрашиваю.

— Да это я так, к слову. Простите, миледи. Говорила же я давеча: все ж только свои. Леди Аурелия ещё беспокоилась, что, мол, мужчин не хватает, ведь полагается, чтобы каждой даме был кто в пару. А сэр Майкл только улыбнулся: матушка, говорит, оставим светские традиции для чужих, а наши гостьи — свои, да вы же сами не любите церемоний… — Марта поспешно зажимает рот ладошкой, прыскает. — Ой, не слушайте, это со мной бывает, как сболтну иногда… Обед через полчаса, как услышите звонок, так и спускайтесь в холл, там все соберутся.

— Да постой же! — Я еле успеваю её перехватить. — Не девушка, а какой-то вихрь неугомонный! — Она хихикает. — Ты можешь толком сказать, почему это тут кавалеров не хватает? Мне же неудобно спрашивать у самих леди, а, кроме тебя, не у кого. Что, в доме больше и мужчин нет?

— Почему — нет? А, ну да, господ — конечно, нет. Они вечно в разъездах, что сэр Майкл, что зятья его, сестрицыны мужья. А уж от батюшки их, сэра Джонатана, давно вестей не было, уж года три, всё в странствиях. А среди нашей братии, прислуги, почитай, все мужчины, только четыре горничных да две кухарки, остальные все мужеского полу. Только никаких шашней, миледи, у нас с этим строго, не подумайте…

— Да я не к тому. Ведь у вас граница рядом, мало ли, кто нападёт, а замок без охраны?

— Никто чужой не пройдёт, миледи. Вы ограды наши видели? Заговорены… — Марта морщит носик. — Счас вспомню, как сэр Майкл это называет… Ах, да! По всему периметру, говорит, заговорены. Кто из господ паладинов ни приезжает, из родни ли, из гостей — всяк руку приложит к защите, объедет да нашепчет, намолит своё. Да и пёсики у нас — сами видели, какие пёсики. Ни человек, ни нежить мимо не проберутся. Порода, знаете, какая? Два таких пса медведя загрызут.

— А что, было и такое?

— Было, — тихо говорит Марта и бледнеет от каких-то воспоминаний. — Когда лес чистили, многих отсюда зверей выпроводили, да не все уходить хотели. Это ещё при сэре Джонатане было. У него долго тогда спина не заживала, так с мишкой наобнимался, что и сын, и зятья выхаживали. Это паладина-то… Ох, миледи, с вашего позволения, я уж побегу, а то влетит мне, что языком болтаю.

Подхватывает свой стучащий кружевом передничек и поспешно скрывается.

Сэр Джонатан, думаю. Зятья. Паладины: из родни и приезжие… Это что же, их тут целый клан? Или как лучше назвать — Орден? Однако… И все в разъездах. Значит, такая в них необходимость, не просто так им дома не сидится?

Ну да ладно. Займёмся покуда насущными делами. Но надо взять на заметку и там, в другой локации, куда непременно попаду, держать и ушки на макушке, и глаз востро, — хороших людей не проглядеть бы. Вдруг кто будет из здешних мест, странствующий?

В гардеробной совершаю небольшой налёт на шкаф для обуви. Геле проще, её туфельки, что она подобрала к выезду, подходят и к новому платью, а я-то, поскольку была верхом, то заявилась в сапожках. К счастью, Лора не любительница шпилек, и я без труда подбираю себе из её добра туфли на каблуке «рюмочкой», достаточно устойчивой и не слишком высокой. Пусть только Мага попробует ещё раз пройтись по моей внешности — прибью, не посмотрю, что друг моего Наставника.

А всё же насколько хорошая обувь улучшает настроение! Выше становишься на каких-то пять-шесть сантиметров, а уже центр тяжести немного смещается, и чувствуешь себя по-другому, легче, грациознее. И небольшой лишний вес расценивается не как лишний, а как приятные стороннему мужскому глазу округлости… Спохватившись, прихватываю горячей плойкой пару прядок на голове. Я готова.

Гляжусь напоследок в зеркало с нескрываемым удовольствием. Давно я так себе не улыбалась — должно быть, со времён своего знаменитого зелёного платья… Так и забираю эту улыбку с собой. И когда мы с Гелей спускаемся по парадной лестнице в холл, ловлю на себе, как нечто само собой разумеющееся, заинтересованные мужские взгляды. Первый — одобрительный — сэра. И недоумевающий — Маги. И даже прикусываю губу, стараясь удержаться от смеха, потому что вдруг понимаю — он меня не узнал. Даже хочется показать язык: что, съел?

Наконец в его глазах мелькает понимание, он делает порывистый шаг вперёд — очевидно, чтобы встретить меня у подножья лестницы, как ДиКаприо — прелестную Кейт Уинслет. Но тут мой прекрасный сэр мягко и неназойливо оттесняет его плечом и сам предлагает мне руку. И, как ДиКаприо, запечатлевает на ней почтительный поцелуй.

Ну, скажите, разве я не королева после этого?

И я плыву за ним, как каравелла на всех парусах, в светлую гавань столовой.

А Мага… пусть не забывает о своих обязанностях. Кажется, ему как единственному оставшемуся кавалеру, полагается вести к столу старшую из присутствующих дам? Что-то подобное я ещё помню… Стало быть, сейчас он у меня за спиной под ручку с леди Абигайль, далее — леди Виктория, и, наконец, наш молодняк.

Леди Аурелия, радушно встречает нас у своего места. В глазах у неё этакая затаённая хитринка, и сдаётся мне, что сейчас мой спутник немножко получит за самоуправство с обеденным этикетом. Сэр Майкл намеревается проводить меня на свой край стола, но Золотая леди ненавязчиво его одёргивает.

— Дорогой, твоя ученица сядет со мной. Думаю, вы достаточно пообщались в пути, а мне будет интересно поговорить с новым человеком. Ты же сам не любишь церемоний…

Сэр Майкл отодвигает мне стул, деревянный, с резной спинкой, и, судя по всему, тяжёлый, как трон. Мои королевские регалии и тут уважены, потому что место по правую руку от хозяйки — одно из почётных за столом.

Говоря откровенно, я не слишком сокрушаюсь, что сижу не с Наставником, иначе мне пришлось бы расположиться прямёхонько напротив Маги и давиться под его взглядом каждым куском. Сейчас он, как и положено, уделяет всё внимание близсидящей даме, Абигайль-младшей. Те с Гелей ближе к середине стола, напротив друг дружки, и чувствуют себя неплохо: уже перемигиваются через стол, делают какие-то таинственные знаки. Ещё одно место рядом с братом занимает леди Виктория, и под её строгим взором переговоры среди салажат временно замирают.

Стол невелик, очевидно, в расчёте на такие вот домашние неофициальные посиделки… простите, трапезы. В полированной поверхности отражаются хрустальные грани бокалов, солонок, соусниц, плывут лебёдушками салфетки. Мягко отсвечивает фарфор, томно склоняют головки мелкие белые розы в двух небольших вазах, в столовом серебре тают солнечные пятна. А в меню у нас, как соизволит огласить хозяйка, изумительный бульон с пирожками, молодой барашек с мятным соусом, молодая же картошечка с местного огорода и тушёные овощи. Форель на гриле. Яблочный пирог. Всё по-домашнему просто и вкусно.

Леди Аурелия не упускает из виду ни меня, ни присутствующих, в то же время виртуозно распоряжаясь прислугой. И в который раз мне становится очевидным, что быть Хозяйкой в подобном замке — нелёгкое дело, которому, должно быть, учатся с молодых ногтей и всю оставшуюся жизнь. Со стороны кажется, что владелице достаточно, сидя за пяльцами, лишь отдавать приказы какому-нибудь управляющему или дворецкому, а на самом деле — это та же работа, как у большинства женщин, только не с восьми утра до пяти вечера, а с момента, как проснулся — и пока не опустишь голову на подушку. Потому что ты в ответе за всех, кто под твоей рукой, даже за самого неумелого поварёнка. Если не хочешь хаоса и запустения — уделяй внимание всему.

А сейчас этого высочайшего внимания лично мне перепадает столько, что поневоле я начинаю подумывать: кого же всё-таки привезли на смотрины?

— У нас опять сменился садовник? — между делом спрашивает сэр Майкл. — Дорожки разбиты несколько иначе…

— …чем в прошлом году, — с лёгкой иронией заканчивает за него матушка. — Наконец-то ты заметил. Ты так редко бываешь дома, Майкл.

Тот в ответ лишь виновато разводит руками.

Они обмениваются понимающими взглядами, а я отмечаю про себя, насколько сэр изменился за последние несколько часов. Он расслабляется, мягчеет, как тогда, на полянке, когда подпитывался солнцем. Похоже, здесь он тоже набирается энергии, только иной природы. Они — другие, правильно Геля сказала. Они с радостью делятся, и от них не убывает, а возвращается ещё больше.

И даже Мага здесь иной. Только однажды я видела его таким — когда он впервые заговорил с Гелей. Он даже лицом посветлел и уже вполголоса рассказывает младшенькой Абигайль какую-то смешную историю и заодно подмигивает Геле, что уже навострила ушки чисто эльф.

Внезапно Мага перехватывает мой взгляд и мягко улыбается… Именно так: словно старой знакомой, увиденной внезапно, словно женщине, которую ему и в самом деле приятно встретить… Почему-то я временно слепну и глохну и не вижу ничего кроме этих мерцающих чёрных глаз диковинного восточного разреза, словно затягивающих меня в бездонный колодец, как тогда, у Мишеля.

— Дорогая, — я прихожу в себя от того, что леди Аурелии касается моей руки, — вам у нас понравилось?

Мага поспешно отводит глаза и тянется за своим бокалом. То ли досада на его лице, то ли растерянность — не пойму.

Меня о чём-то спросили?..

— У вас прекрасно, — говорю с чувством. — Который раз я ловлю себя на ощущении, словно вернулась домой.

От этих слов хозяева расцветают. Я продолжаю.

— И лес просто сказочный, и сад, и настолько интересно они переплелись, что не сразу понимаешь, где заканчивается один и начинается другой. А стены в вашем замке просто живые: от них даже тепло идёт.

— Видите, матушка, — с непонятной мне гордостью говорит сэр. Мать отвечает задумчивым взглядом, Виктория же смотрит на меня с нескрываемым любопытством.

— Вы действительно это заметили? — спрашивает она. — Знаете, среди наших слуг ходит даже такая легенда… ах, мама, ну позволь, я расскажу — что у Каэр Кэррола есть своя душа. Она разлита в этих камнях, вот почему они всегда тёплые на ощупь. На самом деле всё просто: облицовка стен — из особого вида розового туфа: он настолько хорошо прогревается в солнечные дни, что не остывает неделями.

— Несмотря на это вполне научное объяснение, мы немного верим старым легендам, — лукаво добавляет леди Абигайль-старшая. — Потому что чувствуем печаль нашего замка, когда покидаем его, и радость, когда возвращаемся. Дом — это лучшее, что может быть у человека. Дом и семья.

— И дети, — добавляет серьёзно леди Аурелия. И обращается ко мне. — У вас, я слыхала, девочки?

— Прелестные девочки, — отвечает за меня сэр Майкл. — Мы как-то работали с Иоанной над ментальными блоками, и мне довелось лицезреть этих очаровательных крошек. Жаль только, что они совсем не похожи на вас, Иоанна.

Я невольно улыбаюсь.

— Это верно, мои там только хлопоты. Зато с ними не соскучишься. Вы не поверите, лет до двенадцати мне иногда казалось, что всё-таки это мальчишки. Они гоняли в футбол, лазили по деревьям, мастерили рогатки, взрывали петарды… Сколько синяков мне пришлось замазывать и сколько залечивать порезов — страшно вспомнить.

— Но судя по всему, это прошло? — леди Аурелия заинтригована. — Каким же образом вам удалось с ними справиться?

— О, моей заслуги здесь нет. Они влюбились, — торжественно сообщаю. — Причём в одного и того же парня, старшеклассника. А у того была своя пассия, этакая длинноногая блондиночка, на каблучках, в кружевах и локонах, и… — чуть было не добавляю: с приличным бюстом, но вовремя спохватываюсь. Очевидно, у меня достаточно красноречивое лицо в тот момент, потому что присутствующие прячут понимающие улыбки. — И вот мои девицы в одночасье из пацанок превратились в юных дев. Был, правда, в самом начале небольшой перебор, пришлось разъяснять им, что красота — это не тонны косметики, а нечто иное…

— А потом? — вдруг заинтересованно спрашивает Мага. — Как же они его поделили, одного на двоих?

По-видимому, в том, что моим девицам удастся перехватить внимание кавалера, он не сомневается.

— Они его и не делили, до этого не дошло. Они его отлупили, — шокирую я присутствующих. — Вдвоём. На танцах этот нахал решил слегка приударить за моей старшей и… немного перестарался. Вот и получил в глаз. А тут и младшая рядом оказалась. Конечно, как увидела, что сестру обижают, вступилась. После чего девочки решили, что не будут больше терять голову из-за мужчин, они того не стоят. И в кого они у меня такие, на расправу скорые, ума не приложу…

Пригорюнившись, я задумываюсь, и тут замечаю краем глаза, что Мага невольно потирает то место, куда я основательно ткнула кулачком не далее, как сегодня утром. Сэр Майкл прикрывает ладонью глаза, у него подозрительно трясутся плечи. К стыду своему невовремя припоминаю, как при нём же досталось от меня Петрухе — и готова залезть под стол от смущения. А наши самые юные девушки улыбаются вовсю и снова перемигиваются: мол, теперь понятно, как нужно с мужланами обращаться?

— Да, — говорит сдавленным голосом леди Аурелия. — Да я понимаю. Как, должно быть нелегко с ними ладить… Сколько же им сейчас?

— Четырнадцать, — отвечаю, благодарная за смену темы. Леди Аурелия уточняет:

— Четырнадцать — старшей?

— О, простите, — я спохватываюсь. — Правильнее сказать — по четырнадцать. Они же близнецы. Сейчас с ними проще. Они выросли, и о многом мы с ними можем говорить на равных…

Со звоном лопается хрусталь. Я невольно вздрагиваю, потому что ладонь обжигает чужой болью. Мага стряхивает на пол осколки бокала, его белый парадный камзол забрызган красным. Леди Абигайли охают, сэр Майкл обеспокоенно подаётся вперёд, но некромант словно не видит переполоха. Сосредоточенно смотрит куда-то в одну точку… и на лице его расплывается глупейшая, с моей точки зрения, в такой ситуации улыбка.

— Ничего существенного, господа. Заслушался, знаете ли, а стекло бывает иногда слишком хрупким. Очевидно, была уже трещина…

И, не поморщившись, вытаскивает из ладони засевший крупный осколок. Абигайль-младшая торопливо хватает салфетку и прикладывает к Магиной ране, Абигайль-старшая, слегка наклонив голову, присматривается. Кратко полыхает голубым протуберанцем её аура, слегка коснувшись Маги и тотчас отдёрнувшись. Сэр кивает одобрительно, откидывается на спинку стула, и я понимаю, почему он снова спокоен: я тоже больше не чувствую боли.

— Ну, Мага, а я собиралась попросить тебя после обеда покатать нас на лодке, — расстроенно говорит Абигайль-младшенькая. — Ты нас просто подводишь! Как же ты будешь грести?

— Милая, — Мага смотрит на неё с нежностью, — ты только что усомнилась в способностях своей мамочки, и совершенно напрасно. Когда-нибудь после её вмешательства дядя Майкл вовсе останется без работы. Моя глубочайшая благодарность, дорогая леди. — Он встаёт, отвешивает поклон. — Прошу меня извинить. Приведу себя в порядок.

И удаляется, на ходу оттирая камзол. Лакеи почтительно распахивают перед ним двустворчатую дверь.

— Не беспокойся, малышка, — насмешливо подаёт голос Виктория, словно ничего и не случилось. — Уж ты-то без прогулки не останешься! Просто предложи ему перчатку на эту руку, чтобы новую кожу не ободрал веслом.

— Это оттого, что он носит так много колец, — говорит юная Абигайль. — Дядя, зачем ему столько?

— Специфика работы, — серьёзно отвечает сэр Майкл. Он уже не расслаблен, и вид у него, честно говоря, такой, что с дальнейшими расспросами Абигайль не торопится. Спохватившись, сэр ободряюще кивает ей. — Ты же знаешь, наши кольца аккумулируют энергетику, а некроманты нуждаются в ней, как никто из магов. У них несколько иной энергообмен. Да и используют они магию гораздо чаще, даже на бытовом уровне. Им это необходимо: непрерывный безостановочный энергопоток, точно так же, как для нас — движение крови в организме. Как-нибудь позже мы поговорим об этом подробнее.

— А… — она собирается ещё что-то спросить, но в это время Золотая леди поспешно её прерывает.

— Дорогая, — с нажимом говорит она, — позже!

Подают десерт: разноцветные шарики домашнего мороженого в шоколадной крошке. Мага возвращается через каких-то десять минут, освежённый, в очередном ослепительно-белом камзоле, с сияющими глазами и настолько ослепительной улыбкой, что кажется, своим обаянием перекроет даже Паладина. Он торжественно демонстрирует абсолютно зажившую ладонь и требует двойной порции сладкого, в качестве компенсации за моральное потрясение. Кажется, спокойствие возвращается на круги своя.

Журчит беседа, звякают ложечки о фарфор, уже в открытую пересмеиваются девочки… Идиллия. А я сижу, как дракон на боевом взводе, потому что… не нравится мне выражение лица моего Наставника. Оно не суровое, не озабоченное, но былое умиротворение к нему уже не возвращается. Раз так — то и мне расслабляться не след. Несмотря на утренние заверения сэра об «игре на его территории», мне неспокойно.

После обеда мы выходим на террасу. Широкая мраморная лестница выводит нас прямо к причалу. И лестничные марши, и небольшая пристань обнесены надёжными перилами, и единственное, чего могут опасаться дамы — порывов ветра, могущих сорвать легкомысленную шляпку, и солнечных лучей, норовящих усыпать веснушками белоснежную кожу… Впрочем, последнее сестрицам и племяннице дорогого сэра не грозит, поскольку они, как рыжие от природы и солнцем уже поцелованы. У причала поджидают на волнах две вместительные лодки с высокими бортами, и прислуга уже натаскивает для удобства дам гору подушек и пледов, а Марта в компании со второй горничной тащат целую вязанку кружевных зонтиков. Ну да, солнце жарит вовсю, на небе ни облачка, а возможного теплового удара ещё никто не отменял. Прогулка же нам предстоит явно не пятиминутная, потому что, кроме подушек и прочего горничные заботливо переносят в лодки ещё и несколько корзин для пикника — это после сытного обеда! Впрочем, на свежем воздухе да у воды аппетит разгорается неимоверный, а с учётом того, что до ближайших озёрных островков достаточно далеко, надо думать — проголодаться успеют не только гребцы.

Мне здесь нравится всё: и лестница, рядом с которой только каскада фонтанов не хватает, как в Петергофе, и бегущие от её площадок дорожки в сад, и чугунное литьё перил, не уступающее по красоте замковым оградам. А сама прогулка по озеру? Это ж такая романтика! Я вспоминаю ренуаровских и моневских дам на широких скамьях под парусом или собирающих кувшинки, разряженных в пух и прах, кокетливо прикрывающихся зонтиками… Это и я сейчас так буду? Вот так же небрежно раскину юбки красивыми складками на скамейке, наклонюсь к темнеющей воде за белоснежной лилией и стану загадочной и изысканной…

Не нравится мне только чересчур игривое поведение Маги. В таком состоянии он меня пугает больше, нежели в откровенной ярости. В последнем случае хоть знаешь, чего ожидать, а сейчас я теряюсь: какой стороны полетит от него очередной камушек?

С чего это он так разошёлся? Галантен, сыплет комплиментами, раздаёт улыбки и любезности, заботливо ухаживает за обеими младшенькими… И это тот самый Мага, что у меня на шее пальцы сжимал? И, пока мы в замок ехали, пары слов добрых не молвил? И почти всю дорогу игнорировал меня старательно?

Что изменилось?

Ну, увидел меня в красивом платье, но от этого ни моё, ни его прошлое не изменилось, и если были у него ко мне претензии и предубеждения, то в одночасье рассосаться никак не могли. И за столом он особо не…

Впрочем, поглядывал, поглядывал на меня, даже пытался снова свои тенета закидывать пару раз, и почти сработало, да отвлекли его. А потом мы заговорили о…

И тут голову словно стискивает железным обручем. Даже глаза заламывает от боли. Я невольно хватаюсь за виски.

— Иоанна? — слышу встревоженный голос сэра Майкла. Он осторожно отводит мои руки, прикасается тыльной стороной ладони к моему лбу. — Ну-ка посмотрите на меня.

Я промаргиваюсь, краем глаза замечаю разлетающиеся в стороны синие всполохи. Виктория и Абигайль-старшая озабочено на нас оглядываются. Золотая леди берёт меня под локоть.

— Майкл, думаю, Иоанне лучше остаться. Скорее всего, ей пока непривычно наше солнце, а ведь вы к тому же всю первую половину дня провели в дороге. Неудивительно, что разыгралась мигрень. Я составлю ей компанию, не беспокойся.

— Да всё уже прошло, — пытаюсь я возразить, но тщетно.

— Конечно, дорогая. Майкл снял этот приступ, но провоцировать последующие нам ни к чему. Мы с вами отдохнём в тени, я покажу вам замечательные уголки сада. Идите, друзья мои, а мы с Иоанной будем ждать вас к чаю.

И сказано это таким тоном…

…впрочем, достаточно мягко…

…что как и при общении с Васютой, я понимаю — да и сынок, как вижу, тоже понимает — вопрос не обсуждается. Ему остаётся лишь пожать мне руку и просканировать напоследок, дабы убедиться, что оставляет меня в полном здравии. Геля смотрит огорчённо, но я указываю ей глазами на сэра — зато уж ты с ним побудешь и наговоришься за нас двоих! И девочка застенчиво улыбается. «О, Михаэль!» — читаю я в её восторженном взоре.

У Маги на мгновение становится такая физиономия, будто он проглотил по меньшей мере ежа. Морского. Однако — невольно восхищаюсь его выдержке и актёрскому мастерству — в следующую секунду он адресует мне очередную искреннюю улыбку, полную сожаления, и предлагает руку леди Виктории, а затем её племяннице. Геля и леди Абигайль размещаются с сэром Майклом.

Мы с хозяйкой не торопимся, поскольку по мановению её руки над нами уже держат зонтики, от которых падают на землю очаровательные ажурные тени. Мужчины берутся за вёсла, и вот уже обе компании отчаливают от берега и дамы машут нам платочками так усердно, будто собрались, по меньшей мере, в Америку. Вот сейчас они заплывут подальше, на глубину… Я представляю, как хорошо в этакую жару… пусть не искупаться, вряд ли это получится со здешними пуританскими нравами, но зачерпнуть с борта прохладной свежей воды, умыться, да хотя бы, разувшись, побродить на мелководье. Интересно, нравы нравами, но ведь должны же быть здесь эти… как их… купальни, отдельно для мальчиков, отдельно для девочек? Надо как-нибудь поинтересоваться.

А всё Мага, думаю сердито. Если бы я не начала вспоминать… о чём, кстати? Он вернулся, сияющий, как медный грош после того как… Что-то не сходится. Он же руку распорол, от этого счастливее не становятся. А на что, кстати, он так отреагировал, что бокал раздавил? Мы, кажется, заговорили о…

И я снова невольно сжимаю виски.

— Пойдёмте, дорогая, — увлекает меня за собой леди Аурелия. — Нет больше необходимости здесь оставаться. Не волнуйтесь, и Майкл, и Мага — отличные гребцы, с ними наши девочки в полной безопасности. А мы пока что заглянем в галереи, там прохладнее, и вы сразу же почувствуете себя лучше. Покажу вам те уголки, в которые мы не заглянули при первом осмотре.

Здесь, на стенах закрытой галереи, ведущей от часовни до центрального входа, встречает нас череда фамильных портретов, начиная от самых первых Кэрролов, заложивших замок, до сегодняшних обитателей. И я невольно улыбаюсь, когда вижу на одном из последних полотен прелестного златокудрого мальчика лет семи, с серо-голубыми глазами, ямочками на щеках и на подбородке, с очаровательной, такой же, как у матери, улыбкой. Он верхом на белом пони, во «взрослом» жокейском костюмчике, с хлыстиком. Перед этим портретом я в умилении задерживаюсь дольше, чем перед остальными. Но меня смущает и почему-то беспокоит одно обстоятельство: я никак не могу рассмотреть спутника маленького паладина — то ли блики играют на холсте, то ли возвращается моя близорукость. Я всё пытаюсь разглядеть, кто же рядом с ним, кто-то смуглый, кудрявый… и снова получаю полновесную порцию головной боли. И думать больше об этом не могу. Да что со мной сегодня?

Меня окликает хозяйка.

— Пойдёмте в сад, Иоанна, тут слишком спёртый воздух. К сожалению, ради сохранности картин мы редко здесь проветриваем.

И я ощущаю касание знакомых голубых протуберанцев. Как, и она — целитель?

Леди Аурелия проводит меня через другое крыло, левое, на ходу извиняясь за неухоженный изнутри вид строения. Оно давно запущено и сейчас готовится к ремонту. Стены здесь пусты, без росписей, окна обычные, не витражные, и не двойные, как в правом крыле, а одинарные, ещё не подготовленные к зиме. Но, оказывается, именно отсюда проще попасть в тот кусочек сада, где неподалёку есть одно памятное для хозяйки место, которое я непременно должна увидеть.

Она без видимого усилия толкает створку дверей и пропускает меня вперёд. Оценив высоту дверного проёма и тяжесть морёного дерева, я делаю вывод, что хрупкость этой женщины, пожалуй, только кажущаяся… Леди полна сюрпризов, как и вся её семейка.

Прямая, как стрела, каштановая аллея уводит вглубь сада. Деревья старые, мощные, в три обхвата толщиной, и на них уже вызревают зелёные колючие шарики. Под ногами поскрипывает крупный белый песок. Бордюры дорожек выложены цветным гранитом. Здесь густая тень, холодок и тишина, только птицы иногда тренькают в могучих кронах. Мы идём не спеша, наслаждаясь прогулкой. С леди Аурелией, оказывается, тоже можно помолчать, и молчание это необременительно.

Аллея упирается в глухую стену из обтёсанного белого известняка, затянутую плющом и диким виноградом.

— Сейчас я вам кое-что покажу, — таинственно сообщает моя провожатая. Подойдя к стене, приподнимает этот живой занавес. — Взгляните-ка!

Сперва я не разберу, что это там, в глубине проёма.

— Потайная калитка, — возвещает леди, довольно сверкая глазами. И в голосе её звучит затаённая нежность. — Любимое моё место. Между прочим, даже дочери о ней не знают, уж я постаралась, чтобы все их свидания проходили под моим присмотром. Не всегда нужно брать пример с матери… — Она усмехается, видя моё недоумение. — В нас с вами, дорогая Иоанна, есть нечто общее, несмотря на кажущиеся спокойствие и уравновешенность: это тяга к авантюрам. Да-да, иначе бы вы в этот Мир не попали бы. Поэтому я и привела вас сюда: иногда так хочется поделиться сокровенным, а вы, я уверена, меня поймёте.

Собственно, это не калитка, это небольшая дверца, настолько маленькая, что если бы я захотела выйти, мне пришлось бы согнуться чуть ли не вдвое. Высота арки на уровне моего плеча, зато по ширине — пройдёт взрослый человек, и даже не моей комплекции — протиснется и мужчина, только придётся ему угнуться ещё сильнее.

Не всегда нужно брать пример с матери… Неожиданно сообразив, я фыркаю. Вот оно в чём дело! Да мне поверили, можно сказать, девичью тайну!

— Та самая калитка, — леди любовно поглаживает потемневшую от времени дощатую поверхность, обитую железными, наполовину проржавевшими заклёпками. Впрочем, очень уж они подозрительно поблёскивают, как и петли; подозреваю, что сей тайный ход содержится в полной сохранности в память об известных хозяйке событиях. — Именно сюда я, как девчонка, бегала на свидания к своему будущему мужу.

Минуточку. Я морщу лоб. А я-то думала…

— Да, дорогая, этот замок принадлежал моей семье, а не отцу Майкла, как вы, должно быть, поначалу решили. К сожалению, я была единственным ребёнком в семье, и отец, не имея наследников-сыновей, вынужден был, выдавая меня замуж, выдвинуть требование, по которому мой будущий супруг принимал нашу фамилию, чтобы таким образом род Кэрролов не прервался. Для моего Джонатана, который, кроме рыцарского звания и потомственных навыков Паладина ничего не имел, это был единственный выход. В других условиях ему бы отказали при сватовстве, даже не выслушав, но тут уж мне пришлось постараться. Не зря же моему отцу пришло в голову подобное озарение, да так удачно, что даже много лет спустя, успев порадоваться и внукам, и правнучке, он был уверен, что идея с присвоением родового имени зятю родилась сугубо в его голове.

— О! — только и говорю я. Мне хочется рассмеяться. — О! Леди Аурелия, я право, даже не знаю, кому больше повезло: вашему отцу или вашему мужу?

— Думаю, больше всего повезло мне, дорогая. До сих пор горжусь тем, что смогла найти верное решение. Знаете ли, многие люди в ограниченности своей считают, что если перед ними стоит выбор, они могут решить только по принципу: или — или. В ряде случаев можно получить и то, и другое.

— Что-то я не совсем понимаю…

— Просто отложите это в памяти.

Мне кажется, или сегодня я уже слышала эти слова?

Мы возвращаемся, но в середине аллеи сворачиваем на боковую дорожку. Впереди в просвете деревьев поблёскивает водная поверхность. Берег озера неровный, и небольшая бухточка неподалёку вклинивается прямо в сад. В тени каштанов, теснящихся на берегу, нежатся на воде драгоценные лотосы. Я даже останавливаюсь на миг и прикрываю веки: такое здесь спокойствие, умиротворённость, что хочется замереть, не двигаться… и раствориться в окружающем, воспарить, как тогда, на лугу. Это место тоже насыщено энергетикой, но не солнечной. Здесь гармония воды и земли, деревьев и трав.

Спохватившись, понимаю, что стою, замерев довольно долго. Поспешно открываю глаза. Леди понимающе кивает и манит меня далее.

Один вопрос так и вертится у меня на языке, с тех самых пор, как я увидала ауру леди Абигайль, а заодно присмотрелась и ко второй сестрице, и к матушке. А вот у племянницы сэра не обнаружилось ни малейшего налёта паладиновской сущности.

— Леди Аурелия, вы сказали, что сэр Джонатан — потомственный паладин, стало быть, и сэр Майкл тоже — потомственный? — Она утвердительно наклоняет голову. — Но ваши дочери… и вы сами? Вы же тоже владеете Даром, а сэр Майкл заверял меня, что женщин-паладинов не бывает!

Золотая леди снисходительно улыбается.

— Это он так думает дорогая. Вернее сказать, это мужчины так думают. Мужчины-паладины, мужчины-некроманты… Пусть себе верят в свою исключительность, мы им в этом не мешаем. Что касаемо нас с девочками…

Она делает лёгкую паузу, всматривается в меня внимательно.

— Громадное значение при передаче наследственных навыков играет кровь. Поясню на вашем же примере. В ваших жилах есть толика крови друида, не так ли? Скорее всего, совершенно случайное попадание: порез ли, укус — суть не в том, главное, что молекулы этой крови прижились и работают. Навык, занесённый с кровью, остаётся в любом случае, даже при наличии внешних Даров, получаемых от наставников. Мне пришлось девять месяцев носить в себе маленького паладина, а у матери и ребёнка единая кровеносная система, как вы знаете. Не удивительно, что кое-какие умения перешли и ко мне, их не так много, как хотелось бы, но мне достаточно.

— А ваши дочери?

— Один из немногих, я бы сказала — уникальных случаев прямого наследования девочками отцовских генов. Вы же заметили — они пошли не в меня. В нашей генетике есть своя статистика, она гласит: мальчик полностью перенимает по наследству все отцовские умения; девочка — лишь одна из миллиона. Нашей семье неслыханно повезло: у нас две из двух миллионов.

Оказывается, мы обошли сад по дуге, и теперь вышли на лужайку перед основным входом. Там резвятся мастиффы с Норой, время от времени шутливо огрызаясь. Игра игрой, но слишком у них разные весовые категории, и я бросаю тревожные взгляды на свою собакину.

— Не волнуйтесь, — с улыбкой говорит леди Аурелия. — Вашу Нору уже приняли в семью. А у собак данной породы негласный закон: самок и детёнышей не обижать. К ней относятся как к щенку.

В тени двух вековых лип притаилась резная скамейка. Там мы и усаживаемся. Собаки бегут выразить нам своё почтение.

— Обратите внимание на их медальоны, — хозяйка притягивает к себе одного из псов за ошейник. На золотом кругляше оттиснута литера B. — Это Боб. Если вы не запомнили сразу всех, то по инициалам без труда распознаете их самостоятельно. Когда понадобится о чём-то их попросить, помните: ключевое слово в приказе — имя собаки.

Я даже улыбаюсь.

— Вряд ли у меня возникнет такая необходимость.

— Не загадывайте дорогая. Вы можете захотеть пройтись по саду одной; он достаточно обширен, как вы уже убедились, с непривычки можно и заблудиться, а людей поблизости не так уж и много. Наши псы чувствуют тревожное состояние издалека, и если вам понадобится помощь — достаточно мысленно позвать, и появится тот, кто ближе. Будьте уверены, он доставит вас в нужное место.

На скамейку с шумом опускается большая чёрная птица. Опять… Шпионит он за мной, что ли?

— А, это ты, Абрахам, — улыбается леди. Ворон, делая вид, что я ему совершенно неинтересна, подставляет хозяйке голову. Заполучив порцию ласки, вспархивает на липу и начинает увлечённо выковыривать клювом какого-то жука.

Зависает пауза.

— Иоанна, — говорит леди Аурелия, — простите, что затрагиваю этот вопрос, но сын не решался обсуждать это сам и поэтому попросил меня. Видите ли, тема столь деликатна…

В груди так и ёкает. Мне сразу падать в обморок или бежать? Она продолжает с небольшой заминкой:

— Мне очень жаль, что обстоятельства сложились так, что вы расстались с сэром Васютой. Он бывал у нас неоднократно, и могу сказать: свободной женщине не полюбить такого мужчину просто невозможно. Но речь сейчас не об этом. Я слышала, вы настаиваете на продолжении своего Сороковника? А вы не подумали, что можете быть беременны? Дорогая, даже если вы совсем недолго были вместе, вероятность не исключена, и вы не можете подвергнуть своё будущее дитя такому риску.

«Хоть бы ты ребёночка от меня понесла, — снова шепчет мне Васютин голос, — хоть бы память о себе оставить…»

Я ничего ему тогда не ответила. Но сейчас, похоже, отмолчаться не удастся.

Не свожу глаз с ворона. Похоже, он решил заменить собой дятла: так усердно долбит ветку, аж щепки летят.

— Нет, — говорю, наконец. — Нет, леди Аурелия, я не беременна.

Она колеблется.

— Но ведь ещё такой маленький срок. Вы не можете быть уверены…

Могу. Вряд ли в этом мире существуют тесты на беременность, но в моём случае — ни о каких пресловутых двух полосках просто не может быть и речи.

— У меня уже не будет детей. — Мне тяжело об этом говорить, но придётся, чтобы раз и навсегда отсечь все поползновения к продолжению темы. — Я трудно рожала. И врач, который делал кесарево, сразу же, пока я не отошла от наркоза, сделал ещё кое-что, чтобы избавить меня от дальнейших неприятностей, если мне снова захочется родить.

— Дальнейших неприятностей? — повторяет она поражённо. — Это, позвольте же спросить, каких же?

— У меня остановилось сердце. Прямо там, в операционной. То ли аллергия на наркоз, то ли… никто так толком и не понял. Я умерла на три с половиной минуты. Хорошо, что мой врач в своё время два года проработал в реанимации, не растерялся, да и навыки сохранились — спас. Будь на его месте кто-то другой…

— Да, — говорит она тихо. — Да, я понимаю. Простите, Иоанна. Но как же так? Он даже не спросил у вас, решившись на такое варварство? И это — врач?

— Не могу его осуждать. Если бы не он, мои девочки, едва родившись, остались бы сиротами. Да и не случилось мне после этого встретить мужчину, от которого хотелось бы детей, а сейчас уже возраст не тот, чтобы об этом думать.

— Ах, оставьте, — с досадой прерывает она. — Мне приходилось принимать роды у женщин и постарше. Знаете, когда вдруг возвращаются с многолетней войны мужья, которых уже мысленно похоронили, тут уж их жёнам не до возраста. Вспомните Марту: её матери было сорок восемь, когда она её родила, и такой случай только у нас в округе не единственный. Но простите ещё раз, что мне пришлось заговорить об этом. Буду с вами откровенна: ваша возможная беременность — единственное препятствие, которое мешало Майклу окончательно решиться отпустить вас.

Я только вздыхаю. Ещё бы. Подозреваю, что материнский инстинкт развит у сэра даже в большей степени, чем у его матушки, ему просто необходимо опекать кого-то. И хорошо, внезапно думаю, что вот я ухожу — а заместительница у меня уже есть. По-крайней мере, пусть лучше Гелю окружает заботой, чем какую-то незнакомую мне новую ученицу…

Ворон срывается с измочаленной ветки и улетает. Летит он, между прочим, к озеру, и явно в направлении прогулочных судёнышек. Чего ему на месте не сидится? Хочет выпросить побольше ласки там, где барышень много? Золотая леди провожает его взглядом.

— Однако, Иоанна, ещё часа полтора — и наши молодые люди вернутся. Пойдёмте, сделаем распоряжения к вечернему чаю. Мы с вами прохаживались не торопясь, а они с водной прогулки прибудут усталые и голодные, вот увидите.

В гостиной нам подают по бокалу холодного зелёного чая со льдом и с мятой и с ломтиком лимона. Леди вызывает дворецкого, который, оказывается, всё же имеется, и который является не один, а в компании солидного упитанного господина, коий оказывается не кем иным, как властителем здешней кухни. Втроём с хозяйкой они пускаются в долгие подробные переговоры. Да, мне нравится так «распоряжаться к чаю», когда участие главной леди заключается лишь в выборе места — где накрыть стол: в большой столовой или в малой, в саду или на террасе? — в том, какой поставить чайный сервиз, и в обсуждениях меню с шеф-поваром. Когда я слышу окончательный перечень того, что будет подано, на моём лице, по-видимому, вырисовывается такое неподдельное изумление, что леди Аурелия, весело переглянувшись с шефом, поясняет:

— Не волнуйтесь, от всего этого ничего не останется. Уж мы-то знаем, как водные прогулки развивают аппетит у здешних обитателей, да и у гостей. Кстати сказать, леди Ангелике это вовсе не повредит.

Мужчины, откланявшись, спешат удалиться.

— И вот ещё что. — Золотая леди неожиданно берёт меня за руки. — Иоанна… Вы ведь невольно стали опекать эту бедную девушку, и, значит, вправе принимать решения, касающиеся её будущего. Мы будем рады, если Ангелика с нами останется — не на день, не на два — навсегда. Или, по крайней мере, до момента, пока к ней не вернётся память, и она не станет полностью дееспособна. Вы же видите, как ей здесь хорошо, как естественно она вживается…

Конечно, вживается. Ещё на берегу я обратила внимание, как похож этот вид на мир с Гелиных рисунков. И не только вид. Были здесь и старшие женщины-покровительницы, и озеро с камышами, и крыльцо перед домом с колоннами… И тут я не успела, грустно думаю. Как-то так получается, что везде я вылезаю с инициативой, а кто-то другой только выглянет — и всё решит гораздо удачнее. Конечно, ей тут будет лучше. Я бы и сама не отказалась здесь погостить, да нет у меня уже ни времени, ни выбора.

— Мы будем рады, — повторяет леди Аурелия. — И дабы вы не подумали, что речь идёт только о ней, скажу прямо: если вы всё-таки решитесь остаться в нашем Мире — добро пожаловать в Каэр Кэррол.

Она ждёт ответа.

— Благодарю вас, — отвечаю я. Голос мой звучит гораздо суше, чем полагалось бы, но это от волнения. — Но я не могу принимать решение за Ангелику. Она уже не в том полудетском состоянии, в котором мы её нашли. Сейчас, когда к ней полностью вернулся разум, лучше спросить у неё самой.

— Конечно, дорогая, — легко отвечает леди. — Конечно. Я поняла. Но, по крайней мере, вы останетесь у нас погостить до завтрашнего дня? Отдохните немного от бытовых забот, вам ещё понадобятся силы.

Я только качаю головой.

— Да ведь меня ждут! Ян, бедняга, будет с ума сходить от беспокойства, если я не появлюсь к вечеру.

— Майкл предупредил его, что вы можете задержаться здесь на ночь. Иоанна, я же не настаиваю, я просто хочу напомнить, что Ангелике будет приятно побыть с вами хотя бы ещё немного. Ведь вы, — она запинается, — вы расстанетесь навсегда…

Навсегда. И не только с Гелей. Да, я хочу, безумно хочу побыть здесь ещё немного, ещё чуть-чуть. Сохранить в памяти их тепло и любовь, их заботу и участие.

Я соглашаюсь.

Глава 16

… Вот странность: не могу понять, почему день десятый пребывания в этом Мире никоим образом не отложился в памяти. Я не помню, чем закончился визит в Каэр Кэррол, попрощалась ли я с Гелей, не могу сказать, как добиралась назад: на Лютике ли или в том же прекрасном экипаже, в котором прибыла в своё время в замок. Осталась лишь тень воспоминаний, намёк на то, что было, как и на то, что дорогой мой сэр даже не заехал во двор Васютиного дома, ограничившись лишь пожатием руки мне и кивком издалека Яну.

Именно с Яном, а не с Наставником, мы затем проезжаемся по оружейным рядам и подбираем мне лёгкую кольчужку, новый лук и засапожник, — последний вроде и не нужен, но его мне собирался купить Васюта, значит, пусть будет. Но и это видится как-то смутно. Куда подевался за это время Мага — без понятия. Чувствую какую-то несообразность во всём происходящем, но обдумать это не могу, события — как вода, утекающая меж пальцев, и я не в силах сосредоточиться ни на одном…

И вот настаёт ОН, день одиннадцатый и мои десятые сутки, истёк срок, оговоренный воеводой Ипатием, и я могу спокойно отправляться в путь без урона чести воеводиной, своей собственной и Наставника, который за меня отвечает.

Маршрут обговорен, припасы, довольно немудрящие, собраны. Дом заперт, ключ вручён на сохранение Петру. Обнимаемся на прощание — с ним, с Ольгой, с Лельчиком-Петрухой зеленоглазым, когда во двор неспехом въезжает воевода. У меня сжимается сердце. Что ещё он придумал? Кажется, я честно выдержала все пункты нашего соглашения, и пусть только попробует меня задержать!

Он спешивается, неторопливо подходит. Вижу, весь присыпан серо-бурой пылью, как Васюта в свой последний непонятный полупризрачный приезд — видать, из тех же мест пожаловал. Устал воевода, устал, даже усы поникли, словно притомились вместе с ним. Но глаза по-прежнему блестят с хитрецой.

— Ну, не поминай былого, краса моя, — говорит он, сграбастывает меня и целует троекратно в обе щёки. — Благодарю за всё: и за то, что служилого человека уважила да ребят с заставы не сдёрнула, и за то, что товарища нашего не подвела, и за песни твои, и за ласку. Успеха тебе в квестах, обережница.

Тут уж я сама его обнимаю, не выдержав. Прости, Ипатий, что плохо о тебе думала, то не со зла, а от смешной подозрительности, присосавшейся ко мне в последнее время. Дурное вижу там, где им и не пахнет.

Он напоследок ещё раз стискивает меня в железных объятиях так, что поскрипывают кольчуга и перевязь. Оглядывается на дробный топот копыт.

— У-у, провожатых у тебя сколь набралось… Меня с собой возьмут ли? Девицы суровые, мужской пол не жалуют, ты уж вступись за меня, — говорит, посмеиваясь, а сам охорашивается, приглаживая примятую под шлемом полуседую гриву.

Во дворе становится тесно. А как вы думаете, ежели сразу вопрётся пятнадцать всадников? Вернее, всадниц. Потому что заваливается к нам в полном составе вся Лорина ватага во главе с предводительшей-красой, и с неразлучным дружком её, Аркадием. И я буквально столбенею, потому что впервые вижу их в полных боевых доспехах. Сияют лёгкие мифриловые латы, лошадки потрясают плюмажами, девицы — копьями, солнце скачет со шлема на шлем. Шумно, пыльно и весело.

— А как ты думала? — Лора хохочет. — Чтобы мы, да подруге боевой, с которой бок о бок вражин отстреливали — и шикарные проводы не устроили? Мы с вами и с воеводой до самой заставы доедем. И попробуй только откажись! И лошадку твою привели; помнишь Веснушку?

Аркадий застенчиво улыбается, поводит плечом, демонстрируя великолепную пластинчатую броню, хотя не представляю — оборотнику-то она на кой? Нора со щенячьим радостным визгом кидается прямо под копыта его коня, но тот мгновенно замирает, как вкопанный, и я с облегчением перевожу дух. Тут всё в порядке.

Я поглаживаю Веснушку по шее.

— Лора, — говорю растроганно, — так у меня уже есть лошадка!

— Так будет заводная, в дороге нелишняя. И попробуй только откажись!

Это я уже поняла.

Без особого труда и без посторонней помощи вскарабкиваюсь в седло, пусть и мужское; немногие часы тренировок, оказывается, не прошли даром. Пару чересседельных сумок Ян вручает мне, ещё две пристраивает у себя. У него вороной в яблоках конёк, молоденький, немного нескладный, немного упёртый, весь в нового хозяина.

— Давай сюда, — командует мне Лора, и Аркадий освобождает место рядом с ней. Мы выдвигаемся вперёд, после нас — Ян с Аркадием и воеводой, который вскоре под шумок слегка отстаёт — я же вижу, иногда оборачиваясь — и достаточно быстро находит с одной из девиц общую тему для разговора. Нора трусит в сторонке, чтобы не попасть ненароком под шальное копыто. У меня теплеет на сердце. Надо же, хоть до заставы проводят. А я-то жалела, что не успеваю с ними проститься…

Мы едем известным уже маршрутом, мимо бывшего Галиного дома. Случайные прохожие робко жмутся к обочинам, провожая почтительными взглядами. Из некоторых обывательских окошек высовываются мальчишеские головы, но сразу же втягиваются назад, видимо, не без помощи разгневанных родителей. Ежели встречаются парочки, то молодые люди старательно расправляют плечи и мужественно обнимают подружек, изо всех сил пытаясь не косить на подмигивающих амазонок.

И уже на самом выезде из города, когда я думаю, что больше ничему не удивлюсь, из-под меня словно седло вышибают. Потому что навстречу нам едут два безумно красивых всадника. Белый Рыцарь и Чёрный Рыцарь. День и Ночь. Инь и Ян. В полном боевом облачении.

— Иоанна, — сэр Майкл снимает шлем. — Вы хотели уехать, не попрощавшись?

И тут я начинаю что-то подозревать.

— Дорогой сэр, — говорю, — мой обожаемый Наставник! — и вижу, как он даже губы сжимает, чтобы удержаться от улыбки. — Как я рада вас видеть! А скажите-ка мне, к чему это у вас такие прекрасные доспехи?

— Чтобы проводить вас до заставы, дорогая, — отвечает он вполне серьёзно. Но глаза его смеются.

— А скажите-ка мне ещё, сэр, — продолжаю учтиво, — с каких это пор, чтобы проехать пару миль по пыльной дороге, паладинам приходится брать с собой пару заводных лошадей, простите, коней, да ещё и грузить их так капитально?

— С тех пор, как завелись степняки, дорогая, — отвечает он, — и некоторые настырные, но совсем ещё неопытные Ученицы рвутся в одиночку свернуть себе шею на опасных дорогах. Иоанна, вы и в самом деле думали, что мы отпустим вас одну? Я, как опоясанный рыцарь просто не могу допустить такого неслыханного нарушения приличий. Леди должна путешествовать только в сопровождении свиты.

— Так что же вы тогда… Почему вы не сказали об этом сразу? Вы даже куда-то пропали вчера, я не знала, что и подумать!

— Простите меня за неприятные моменты, Иоанна. Мне было важно убедиться, что в трудных ситуациях вы справитесь самостоятельно. Считайте, что вы выдержали экзамен.

Через его плечо я бросаю невольный взгляд на Магу.

— Я несказанно вам рада, сэр Майкл, — говорю с чувством. — Только хорошо бы, чтобы этот наш общий знакомый держался от меня подальше. Может, он останется?

Мага фыркает, его конь — тоже, и я понимаю: увы, не прокатит.

Ну и ладно. Вон у меня сколько… защитников.

— Постойте, — спохватываюсь я. — Но ведь так же нельзя! Вы нарушаете правила! Вы же — Наставники и не можете ехать в Квест!

Тут нахально встревает Аркадий.

— Вот я, между прочим, не Наставник, направляюсь не в Квест и не с тобой, Ваня. Я с Норой еду. — И вижу, что собакина уже преданно крутится рядом. — Она совсем неопытна, у неё не сформирован иммунитет против местных болезней, и ей просто необходим сопровождающий.

— А я? Вы что же думаете, я отпущу этого балбеса одного? — подхватывает Лора. — Вань, ну он же, как дите малое, ни поесть толком, ни носки тёплые надеть! Так что и я не с тобой, я с ним!

Сэр Майкл показательно скорбно вздыхает.

— Вы только посмотрите на них, Иоанна. Кто-то должен приглядывать за этой легкомысленной парой! Придётся мне взять на себя эту миссию, ничего не поделаешь.

И выразительно пожимает плечами.

С Яном понятно, он не Наставник и волен ехать куда хочет. Перевожу взгляд на Магу. Мне интересно, а этот-то что придумает?

— А мне просто занятно, чем всё закончится, — говорит он равнодушно. — Может, и перепадёт что полезное. И должок за тобой, кстати…

Я вспоминаю ящерку. Галин Дар.

— Не отдам, — говорю одними губами. Мага лениво улыбается и так же одними губами отвечает:

— Отдашь. Сама.

— До заставы доедем, девчат там оставим, а уж дальше — группой, как в старые добрые времена, — Лора блаженно жмурится. — Ох, погуляем!

* * *

Открыв глаза, я ещё некоторое время улыбаюсь. Щёки почему-то мокрые. Как хочется, неимоверно хочется забрать всех друзей с собой? чтобы именно так и было, как только что привиделось, чтобы рядом — все, к кому за это время прикипела… Я, пожалуй, стерпела бы даже Магу, хотя к чему он в моём сне затесался? Сейчас я ещё немного помечтаю, как бы это могло быть…

Ваня, прерывает меня внутренний голос, на самом интересном месте. Впервые вмешивается после суточного молчания. Ванечка, голубушка, опомнись.

Я сажусь на кровати. Темно, луны не видно, должно быть, небо в тучах — я помню, что к ночи собирался дождь. Но глаза уже привыкли, и лёгкую ненавязчивую роскошь, покой и уют своей нынешней спальни я ощущаю и без света. Она, словно драгоценный футлярчик, ограждает меня от враждебного Мира, от страшных квестов и неизвестных опасностей. Она обещает навек сохранить для меня эту чудесную атмосферу тепла, безмятежности и заботы. И отказаться от этого кажется невозможным, бредом, сумасшествием! Теперь я верю, что любовью и добротой можно удержать сильнее, чем запертыми дверьми и угрозами.

Мне нужно подумать. Прямо сейчас. Не мечтать, не витать в облаках — думать!

Душно. Я открываю окно и вскарабкиваюсь на широкий, словно подиум, подоконник. Батистовая ночная рубашка легка, словно пёрышко, и не сдерживает ночной влажный ветерок ни на гран, и такое ощущение, словно высовываешься в ночь голышом, словно Маргарита. Швабры не хватает… Выглядываю наружу. Так и есть: небо в белёсых тучах, кругляш луны еле-еле просвечивает. Силуэты деревьев растворяются во тьме.

Ф-р-р!

Снова эта птица.

— Ты что, шпионишь за мной? — сердито выговариваю ему шёпотом. Он пригибает голову, словно пристыжено, и бочком-бочком подбирается ко мне. Тюкается клювом в подоконник и замирает в такой повинной позе.

Кто ж тебя дрессировал, такого нахального? Но сердце моё уже смягчено. Раскаивается он великолепно.

— Ладно, сиди, только тихо, — шепчу. Он подкатывает под моё бедро, прислоняется и, кажется, начинает подрёмывать. Ишь, нашёл себе место для ночлега!

Ваня, прекрати, говорит печально внутренний голос. Прекрати отвлекаться на эти пустяки. Прекрати уводить свои мысли от главного. Прекрати позволять окружающим о тебе заботиться, защищать, думать за тебя и делать, в конце концов! Знаешь, что я тебе скажу? Если ты сейчас же не уйдёшь, ты не сделаешь этого никогда. Никогда, Ваня.

Вот зачем он мне это говорит? Я уже было расслабилась… А ведь он уже не спорит, не доказывает, не подталкивает. Он сам устал бороться.

И если ты останешься здесь, вдруг оживает он, подумай, хватит ли у тебя моральных сил шагнуть в портал, который откроет для тебя Васюта? Не возникнет ли у тебя очередной соблазн — остаться с ним? Вспомни женщин, которые, оказавшись перед выбором — ребёнок или любимый — выбирали мужчину, вспомни, как ты их осуждала. А теперь всё быстренько прикинь на себе. Не слишком ли близко ты подошла к этой грани?

Я отодвигаю теплую пернатую тушку — посопит тут и без меня — сползаю с подоконника. Какой-никакой, а рассеянный свет луны — всё же свет, и после него в комнате я слепну, поэтому в ванную комнату пробираюсь на ощупь. Умывшись ледяной водой, окончательно прогоняю сон.

Начинаю рыться в гардеробной. Марта с вечера оставила на столе лампу и спички, но я опасаюсь светом потревожить Гелю. Ладно, её-то я утолку, а вот Нора, если проснётся, так и будет за мной по пятам ходить, а мне это ни к чему. Ей лучше, да и безопаснее остаться. Нашариваю свой дорожный костюм и рубаху без труда, они грубоваты по сравнению с местными шелками да атласами. В глубинах шкафа отыскиваю куртку. Вот и сапожки, хорошо, что не подкованы, а то на весь дом стучать будут. Впрочем, напоминаю себе, тут не дом, а замок, и при здешней толщине стен звукоизоляция идеальная, тем не менее, пока не пройду коридор второго этажа, стараюсь не наступать на пятки.

Быстро спускаюсь по парадной лестнице и шарахаюсь от тёмной тени, поднявшейся из кресла в холле.

— Далеко собралась? — угрюмо спрашивает Мага.

— Пройтись, — коротко отвечаю.

— В два часа ночи? Мне-то хоть не ври.

Как бы мне его обойти, что ли?

— Ворота запираются на ночь, — продолжает он, — ты хоть знаешь об этом? Все двери на замке, и парадная, и с чёрных ходов. Всё закрыто. Вот я и спрашиваю: далеко собралась?

Его голос действует на меня нехорошо, непредсказуемо, тем более что нет в нём угрозы, как можно было бы опасаться, а есть… участие какое-то, сочувствие. У меня от него почему-то слабеют колени. Растерявшись, я даже не замечаю, как некромант оказывается рядом.

— Ива, — говорит он, и это имя отзывается у меня в груди сладкой дрожью. Пытаюсь смело заглянуть ему в лицо, но для этого нужно задрать голову, всё-таки Мага выше меня на голову. — Ива, прошу тебя, не делай глупостей. Ты хоть подумала что Сороковник — это опасно? Ты о детях подумала?

— Я хочу просто пройтись, — говорю нервно. — Душно в комнате, мне не спится. И не выдумывай себе неизвестно что.

Он тянется меня обнять, и я шарахаюсь. Больно стукаюсь спиной о перила лестницы.

— Перестань, — говорит он торопливо, отстраняясь. — Ты не должна меня бояться. Я не хочу, чтобы ты меня боялась. Прими к сведению: я обещал Майклу, что даже пальцем тебя не трону. И я не трону, я слово держать умею, ты поняла? Ива, давай, наконец, поговорим спокойно.

— Сейчас? — отзываюсь. — Лучшего времени не нашёл?

— А когда ещё? Завтра Майкл от тебя ни на шаг не отойдёт, поедет провожать, а там, в городе, рядом будет Ян… Ты что, в самом деле, поверила тогда, что я смогу придушить мальчишку? Может, я и сволочь, но не до такой же степени… Злой был, пугнуть тебя хотел, вот и брякнул что пострашнее. А потом у тебя действительно хватит ума отправиться в этот свой Сороковник, и где мне тебя искать? А я не собираюсь тебя отпускать, и ты сама знаешь, почему.

— Не знаю, Мага. Я вообще о тебе ничего не знаю, — коротко отвечаю и пытаюсь отступить. Если двери заперты, поищу какое-нибудь окно, главное чтобы он поверил, что я просто возвращаюсь в свою комнату. Мага быстро перекрывает мне путь: его руки слева и справа от меня, вроде и не обнимают, просто прижимают к перилам, но не дают сдвинуться с места. У меня вдруг начинает сильнее биться сердце, и, кажется, не от страха. Его присутствие действует на меня… волнующе действует.

Только этого не хватало.

— Ты так ничего и не вспомнила? Почему? Вот Ангелика вспоминает и весьма быстро, хотя у неё тоже блок… Впрочем, не хочу сравнивать. Не о том речь. Ты не можешь уйти в Сороковник, тебе нужно сохранить себя для детей, ты что, не понимаешь?

— Как странно, — говорю я, подавив дрожь. — Вы все, — Васюта, сэр Майкл, его матушка, да ты сам — все твердите мне о детях. Ну да, мать им конечно, нужна, но какая мать? Ты сам об этом подумал, Мага? Если я хочу, чтобы мои дети выросли… не подлецами, то я сама не должна совершать подлых поступков. А если я подставлю кого-то вместо себя, это будет подлость. Может, мне просто нужно через вас всех пройти? Может, это и есть мой…

— Глупости, — сердито прерывает он. — Твоя задача — выжить любой ценой, понимаешь? Любой. И научить этому детей. Тем более что мир твой для таких, как они, чересчур страшен. Я никуда тебя не отпущу, слышишь?

— Да какое тебе до меня дело? — взрываюсь я. — Какое тебе дело до моих детей? Что ты задумал? Почему ты не можешь оставить нас в покое?

У него на щеках ходят желваки. Я чувствую, как под плотной тканью камзола наливаются и твердеют бугры бицепсов… и расслабляются. Кажется, ему немалого труда стоит сдержаться.

— Вот я и предлагаю: давай поговорим. Прямо сейчас. Ты же понимаешь, что я не отстану, пока мы всё не выясним. Решайся. Или мы немедленно придём к какому-то соглашению, или ты будешь весь остаток Сороковника от меня прятаться. Ну?

И он убирает руки, освобождая мне дорогу.

— Выбирай. И помни: я дал Майклу слово. Мне не веришь — доверься Наставнику, он меня моим же словом связал.

Легко сказать: выбирай. Да ноги сами пытаются удрать, хотя разум возражает: а ведь он, пожалуй, и прав. Разрубить этот гордиев узел, и все. Как бы оно не решилось — определённость лучше неизвестности. По крайней мере, буду знать, чего бояться.

— Ладно, давай поговорим.

Он даже глаза на секунду прикрывает от облегчения. Видимо, настроился уже спорить.

— Пойдём, присядем, — кивает на диванчик в глубине холла.

Я мотаю головой. Мне и здесь неплохо слышно.

— Ну, хорошо, — расстроено говорит он. — Всё-таки не доверяешь… Если тебе здесь спокойнее — стой, где стоишь. Я хотел сказать тебе следующее. Чёрт, даже слов не подберу, чтобы ты услышала всё, что нужно… Мы с тобой были не только знакомы. Ты понимаешь?

— Да понимаю я, на что ты всё время упорно сворачиваешь, — говорю с досадой. — Только, Мага, не сходится, как не крути. Ты же сам отсюда, местный, а я — из своего мира. Как мы могли встретиться? Или… ты можешь ставить порталы в другие миры?

И вдруг у меня рождается безумная надежда. Ах, если бы так было! Может, мне удалось бы его уговорить…

Он смотрит на меня со смешанным чувством досады и горечи.

— Если бы мог, стал бы тебя тут уговаривать? В сущности, ты мне не так уж и нужна. Я бы просто открыл портал и прошёл бы к детям.

Лучше бы он промолчал.

У меня темнеет в глазах. Я судорожно стискиваю пальцами перила.

— Нет, — говорит Мага поспешно, — нет, ты не поняла. Я не сделаю им ничего плохого, я же, в конце концов…

Он продолжает, но я не слышу. Его слова сливаются в непрерывный гул. Но не дура же я, в конце концов! С ужасом я вдруг понимаю, что именно он пытается до меня, идиотки, донести. У меня подкашиваются ноги. Я в бессилии осаживаюсь на ступеньки и в который раз за этот день хватаюсь за голову.

Только не это. Только не это.

Он садится рядом, отводит мои руки. Берёт меня за подбородок, поворачивает лицом к себе.

— Ты поняла? Не расслышала, но поняла?

Я не могу ответить.

Он добавляет ещё что-то, но я опять не разбираю слов.

— Мне это надоело, — тряхнув головой, вдруг зло и решительно заявляет он. — Я устал. Я хочу говорить с тобой на равных, в конце концов. И пора с этим покончить. Ива? Ты слышишь? — И удерживает меня за плечи. — Я не в силах снять блок, я пробовал ещё в прошлый раз, у Мишеля. Но я могу через тебя нащупать того, кто это сделал. И тогда я его достану. Ты слышишь? Я просто убью его. Связь между вами оборвётся, и ты всё вспомнишь. Поняла?

Я поняла. Но я боюсь, страшно боюсь, потому что есть у меня плохое предчувствие… совсем плохое…

— Это нельзя, Мага, — с трудом говорю я, — это опасно…

… для тебя опасно, — хочу сказать, именно для тебя, и если ты сейчас сделаешь то, что задумал, это кончится катастрофой. Я не знаю, почему, но я чувствую.

И делаю единственное, что могу: зажмуриваюсь. Я помню, на что способен взгляд некроманта.

— И-ива, — шепчет он ласково, я вздрагиваю и смыкаю веки ещё сильнее. — Ива, это бесполезно. Главное, что ты здесь, со мной, остальное я сделаю сам. Тебе даже защита не поможет, неизвестно кем поставленная, я уже думал об этом, её нужно не взламывать, а спокойно продавить…

И случается то, чего я так боялась: я снова чувствую его пальцы на шее. И обмякаю. И глаза открываются сами собой. Он гладит меня по щеке.

— Потерпи, звезда моя. Это для того, чтобы ты не дёргалась и не мешала. Когда всё закончится, я освобожу тебя сразу же. Не бойся.

Он повторяет это несколько раз, пока доносит меня до того самого диванчика. Укладывает поудобнее, присаживается рядом.

— Если бы ты только знала, — говорит жарко, — как же я тебя ненавижу. Как же ты меня измучила за эти пятнадцать лет! Ничего, скоро ты всё поймёшь сама.

Целует меня в губы. Слегка отстранившись, нетерпеливо заглядывает в глаза. Меня затягивает в бездну.

Я теряюсь во времени. Я не понимаю, сколько прошло — секунды или вечность? Я слышу непрерывный низкий гул на грани инфразвука, и длится он сутки, не меньше — и вдруг истончается и переходит в мелодичный звон часов, отбивающих два раза. Следующий удар понижается в тональности и вновь размазывается во времени и пространстве.

Моя голова превращается в пласт земной коры. Я явственно вижу пласты воспоминаний, расположенные слоями, как коржи в пироге. И между ними зияет пустота, которая вдруг начинает заполняться новой породой, заполняться, заполняться, и это новое содержимое распирает стенки бывшей пустой капсулы, теснит и сжимает соседние… Меня вышибает из этой картинки. В голове перемешиваются ворохи картин, эпизодов, событий — как будто кто-то неумело, но старательно размешивает их венчиком, словно цветное тесто. Вот я только что попадаю в Мир, — и я же в детском саду. Я забираю из садика своих детей, — и стою в очереди на сдачу анализов, ещё беременная. Я сижу у постели отца — и хороню мать с братьями, невестками, племянниками… Я с Васютой на кухне — я с Магой здесь. Я с Магой — в моей светлице, и он срывает с меня, беспомощной, куртку. Я с Магой — у Галы, и впервые слышу его голос, а самого пока не вижу. Я с Магой… Я с Магой на пирсе, в Лазаревском, мы пробираемся через небольшое ограждение, отделяющее территорию кафешки от причалов и идём туда, на самый край, где, как нам кажется, уже открытое море… Мы с Магой — в небольшом коттедже, который он специально снял для нас двоих на целую неделю… И почему-то он удивительно молодой, и в глазах его любовь и нежность. Мы с Магой на берегу, на песке, под южным небом. «Ты смотришь на звёзды, звезда моя», слышу я его шёпот. Он засыпает меня цветами. Он показывает мне горы. Он…

Он в кровь разбивает лицо парню, осмелившемуся неловко пошутить в наш адрес, и мы ссоримся. Нет, ругаемся. Нет, сцепляемся. Ещё немного — и свершится что-то страшное.

— Ты! — говорит он в бешенстве. — Я же за тебя заступился! Как я могу ещё тебя защитить? — И отметает все мои возражения. И плющит в ладони букет, не замечая, как тот расползается в кашу под его железными пальцами. Он уже тогда был силён, несмотря на кажущуюся аристократичность и тонкую кость. — Мне и нужно-то всего, чтобы ты меня понимала, а ты? Выгораживаешь этого мерзавца?

— Но так нельзя! — пытаюсь я возразить. — Ещё немного — и ты его убил бы! Всего лишь за длинный язык?

— Убивают иногда и за меньшее, — холодно отвечает он. И я с ужасом вижу, как глаза его белеют. Он больше не кричит, не попрекает. Он внешне спокоен. Но в ушах у меня начинает звенеть от напряжения — его или собственного, не знаю, и кажется, что воздух вокруг наполняется гудящими невидимыми пчёлами.

Он встряхивает меня за плечи.

— Забудь меня, — говорит сквозь зубы зло и решительно. — Забудь. У нас с тобой нет будущего. Забудь всё, что со мной связано, раз и навсегда. Мы чужие.

Внутри меня поднимается жаркая волна гнева.

Чужие? Ты только вчера шептал мне, что всю оставшуюся жизнь мы пройдём вместе. Что родим двух мальчиков и двух девочек, близнецов, потому что у тебя в роду всегда были близнецы, что ты найдёшь способ привезти меня домой, познакомить с родителями, что я им обязательно понравлюсь… А теперь мы — чужие?

— Я забуду, — отвечаю с угрозой. — Но только ты-то — сможешь? Ты же меня теперь всю оставшуюся жизнь помнить будешь! Или ты врал мне, когда говорил…

И тут память мою перемыкает. Видимо, его слова начинают действовать.

Слова?

Не просто слова. Проклятье.

Ты сам навесил на меня этот блок, Мага.

А я? Что я ответила?

Не ответила. Я присушила тебя. На всю оставшуюся жизнь.

Я уехала домой в полной уверенности, что провела отпуск неплохо, но скучновато. А через два с половиной месяца с ужасом поняла, что беременна. От кого?

Ты… Как ты сказал? Что ненавидишь меня? Значит, и мои слова сработали. Ты уже не любил — но помнил, помнил изо дня в день. Я стала для тебя воспоминанием, сперва навязчивым, потом терзающим, потом пыткой… Я тебя… присушила.

Дано: молодой некромант и не знающая своей силы Обережница.

Что будет, если в запале они наговорят друг другу лишнего?

Мы сами это сотворили Мага. Не ищи виноватого.

В панике я начинаю барахтаться, стараясь выбросить себя из этого межвременья. Как я могла забыть! Он только что стал искать виновника всех бед, того, кто навесил на меня ментальный блок! Хотел до него дотянуться через меня и убить, а я… я уже всё вспомнила, значит, блок снят? Значит, Мага…

Я вновь на диване в холле, лежу, скорчившись и зажмурившись, потому что мне страшно открыть глаза и выяснить, почему так тихо.

Потому что рядом я не слышу ни голоса, ни шагов, ни дыхания. Ни чьего-либо присутствия вообще. И понимаю, что оставаться так вечно не могу. Нужно решиться. Открыть глаза. Осмотреться. Увидеть его.

Он лежит на полу, раскинувшись, неловко подогнув ногу и на лицо его, белеющем в темноте, застыло недоумение. Чёрные глаза изысканного восточного разреза меня уже не видят.

— Мага, — дрожащим голосом говорю я и опускаюсь рядом с ним на колени. — Мага, голубчик, прости меня… Ты слышишь? Я же просила — не надо…

Ты умер, и твоё проклятье развеялось. Как бы то ни было — а ты своего добился, вернул мне память. А как мне теперь с нею жить, помня, что мы с собой сотворили? Не бывает невиновных сторон в конфликте. Всегда виноваты оба. Что мы наделали…

Девочки мои, даже, если вы ничего не узнаете, мне никогда не искупить своей вины. Я помню, как вам не хватало отца.

…Кажется, меня снова вот-вот затянет в слоёный пирог, в окончательное безвременье. Бью себя по щекам и от боли прихожу в себя.

…Ты собиралась в квест, голуба? — говорю, словно протрезвев. Ну, так иди, не медли. Раньше выйдешь — раньше напорешься. Как он вот напоролся, что лежит сейчас… мёртвый, божечка мой, он мёртвый… Уходи, уже нет смысла кого-то звать. Паладины лечат, но не оживляют.

Как ты им в глаза посмотришь? И женщинам, так радушно тебя принявшим в своём доме, и своему Наставнику? Ты даже не имеешь права называться его ученицей. Он учит любви, пониманию и прощению, а ты…

Я снимаю с пальца кольцо сэра Майкла и кладу рядом с Магой. Недостойна.

И снова моё сознание перемыкается новым пластом воспоминаний. Я вижу, как умирает отец. Как меняется, наливаясь воском, его ещё живое лицо. Слышу полувздохи-полухрипы. Шёпот: «Всё…» Бой часов — и тишину после. Всё, что так странно и страшно повторила в своей смерти Гала.

Прихожу в себя рядом с телом Маги. Очевидно, сижу давно, потому что ноги застыли. И рука моя — на запястье, рядом с Васютиным браслетом. Что-то я собиралась сделать…

Должно быть, во мне всё ещё бушуют последствия снятия ментального блока. Лучше бы я рыдала, как тогда, на плече у сэра Майкла… Как он тогда ещё сказал Васюте? Обычная, мол, реакция… Нынешний откат намного тяжелее, видимо, из-за давности лет. Надо успеть сделать задуманное, пока меня снова не вырубило. Что я собиралась сделать?

Я отщёлкиваю Васютин подарок. Не хочу тебя помнить, Васюта. Если бы ты не бросил меня, я бы с Магой не встретилась, и ничего бы не произошло…

И не могу припомнить — как он меня бросил?

Что-то по-прежнему со мной не то…

Какое-то время тупо смотрю на браслет. Негнущимися пальцами выковыриваю копию Королевского рубина. Может, уже поздно, я тут целую вечность сижу, и все сроки клинической смерти давно прошли; но ведь не зря Гала говорила, что подобный камушек мёртвого из могилы подымет? Я должна дать Маге хотя бы один шанс.

Поколебавшись, кладу рубин ему на грудь, в область сердца. Камень другой, нежели тот, с кем пришлось однажды иметь дело, и смерть у Маги другая, и я не знаю, поможет или нет. Действую наобум. И жду, пока внутри камушка не загорается крошечная точка и начинает расти, расти… И понимаю: теперь остаётся только бежать. Если опоздала — у меня просто не будет сил объяснить всё, что произошло. Если не опоздала — Мага прибьёт меня сам, как только очнётся. С его-то характером — своей смерти он мне не простит.

И я поднимаюсь и ухожу, потому что чувствую приближение очередного провала в сознании. Успеваю лишь свернуть к левому недействующему крылу.

В этот раз меня перемыкает без воспоминаний. Я проваливаюсь в пустоту, а прихожу в себя от холода. Стою, насквозь промокшая, меня трясёт, а кто-то или что-то настойчиво тянет влево. Первое что я вижу, уставившись в небо — луна в просвете туч. Кроны деревьев, высокие кусты рядом… Это в них я вперлась, меня окатило дождевой водой, вот я и прочухалась. Перевожу взгляд вниз. Пёс-охранник, задумчиво скосив на меня глаза, тащит меня за полу куртки на садовую дорожку. Послушно иду за ним, запинаясь, потому что отчего-то плохо слушаются ноги. И больно. На ладонях у меня глубокие порезы, из которых ещё сочится кровь.

Я хотела уйти, и подсознание, мой верный друг, вывело меня, как могло, даже когда сознание отключилось. Голос, ты тут? Спасибо.

А где это меня так угораздило? Почему руки изрезаны?

Говорили же тебе, что всё заперто на ночь. Должно быть, ткнулась в дверь, выйти не смогла, вот и высадила стекло, уж чем — не знаю. Осматриваю себя, как могу: рукава куртки кое-где посечены, и, похоже, коленка поранена. Порезы, да, но не реки крови, идти не мешают. Значит, нужно двигаться. Сперва выберусь, а уж потом…

Пёс выводит меня на дорожку и настойчиво, упираясь, волочит к замку.

— Нет, — спохватываюсь я, — нет, дружок, мне туда нельзя!

Сейчас он притащит меня прямиком в тёплые и дружеские объятия сэра Майкла! О, да, он, конечно, всё поймёт, утешит, успокоит и…

… и больше никуда меня не отпустит. Кажется, у меня снова идея-фикс насчёт того, что все собрались меня тут удерживать.

Псина приостанавливается, смотрит недоумевающе. Куда идти-то? Пошевелив остатками мозгов, кое-что вспоминаю.

— Ты кто? — спрашиваю. Осторожно наклоняюсь, чтобы рассмотреть ошейник. На его медальоне литера «T».

— Тим? — неуверенно спрашиваю. Он молчит. — Тейлор?

Он наклоняет голову.

— Тейлор, мне нужно уходить. Я ухожу, — говорю чётко. Он, подвигав бровями, снова аккуратно берёт меня за куртку, но тащит в другую сторону, от замка. Послушно бреду за ним, пока не упираюсь в стену, увитую плющом.

— Ну да, калитка, — говорю вслух. — А толку-то? Она ведь заперта?

Раздвигаю мокрые плети, и меня снова обдает холодным душем. Впрочем, на мне и так уже ниточки сухой нет, не страшно. Дёргаю на себя железное кольцо, дверца не поддаётся. Так и есть, закрыто.

— И что теперь? — спрашиваю себя растеряно.

Тейлор встаёт на задние лапы, при этом голова его оказывается на уровне моей, и начинает скрести передними по стене. Остатков сообразительности у меня хватает, чтобы пошарить в этом месте. Под зелёной завесой нахожу в стене небольшую нишу, в ней нащупываю ключ. И готова зарыдать от облегчения.

— Спасибо, Тейлор, — говорю с благодарностью. Глажу красивую умную голову — ребром ладони глажу, чтобы не перепачкать кровью. — Спасибо, умница. Ты молодец. Домой. Возвращайся домой.

И меня снова перемыкает.

Прихожу в себя на ходу, посреди чистого поля. Ноги мои гудят — очевидно, отмахала я уже немало. В подтверждение моих мыслей — и небо светлеет. Я иду по грунтовой дороге, слегка подсохшей после дождя, вокруг — то ли люцерна, то ли фацелия цветёт… какой-то медонос, помню из прошлой жизни, только названия не могу сказать. И сзади слышу мерное собачье дыхание.

От неожиданности останавливаюсь. Пёс тычется мордой в ладонь. Что, мол, только углядела меня?

— Господи, Тейлор, миленький, ты зачем со мной? Я же тебя домой отослала!

Поднимаю глаза. Где-то там, на вершине далёкого холма, остаётся Каэр Кэррол, неимоверно прекрасный, как сказочный пряничный домик. Там — и ещё подальше — все те, кого я успела полюбить.

Вот я и ушла. Совсем не так, как хотела. Одна.

Без оружия. Без денег. Без припасов. Без броньки. Без спутников. Без головы, практически. Ибо только безголовая дура могла повестись, как я, на эмоции и позорно сбежать с места происшествия, не будучи, собственно, виноватой. Струсила. Не захотела ничего никому объяснять. Ты сама-то понимаешь, голуба, что ты после себя оставила?

Труп.

Уже поздно, отвечаю я внутреннему голосу, и глаза мои при этом совершенно сухи. Да, я ошиблась. Да, рванулась сломя голову. Но я уже здесь. Можно бы вернуться и всё объяснить, но что это изменит?

Может, оно и к лучшему? Нет, не то, что сбежала. Поступок ужасный, и всю оставшуюся жизнь, возможно, не такую уже и долгую, я буду вспоминать его со стыдом. Но зато я никого с собой не потяну. Ведь если я не хотела подставлять вместо себя Васюту, то почему я должна тащить с собой того же Яна? Или Нору? Нет, уж, это мой Сороковник, господа, и отдуваться — мне самой.

У меня ничего нет?

Но десять дней тому назад я тоже пришла сюда с пустыми руками. Вернее сказать, был Норин поводок да прут, выломанный из ограды.

Значит, начнём всё сначала.

— Тейлор, — настойчиво повторяю, — иди домой! Здесь недалеко, ты добежишь!

Он смотрит на меня укоризненно, и вдруг я его понимаю. Вернее сказать, те частички друидовской крови, что рассеяны во мне, помогают угадать… нет, не слова, а посыл, исходящий из собачьей головы.

«Домой — вместе. Или с тобой туда, дальше — вместе. Один не пойду. Одну не пущу».

И я, как ни странно, понимаю, что это — не обсуждается.

— Ну, — говорю, — тогда пошли.

Решительно засовываю руки в карманы и морщусь от боли: опять забыла про порезы. Всё-таки меня ещё клинит… И случайно нащупываю несколько монеток. Остались с моей последней прогулки, вместе со сдачей за цветы. Что ж, начинали и с меньшего…

Больше я не оборачиваюсь. Эта часть моей жизни закончена.

Где-то у меня за спиной встаёт солнце, потому что чахлые стволы берёзок в рощице невдалеке уже порозовели. Сколько я прошла? Куда я иду? Не знаю.

Но я пройду свой Сороковник сама.

До конца.

До Финала.

До точки.

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Утренний холод просачивается под куртку, заставляет ёжиться. Невольно запахиваюсь плотнее и прибавляю шаг. Знать бы только, куда я прибегу этакими темпами? Тейлору хорошо, его дело — пёсье, быть рядом и охранять, и неважно, куда спешит хозяйка, главное — не упускать её из вида. А мне каково? За всю свою жизнь я и представить не могла, что окажусь однажды в таком положении — практически одна, на неизвестной дороге средь каких-то безымянных полей и с полной беспросветностью впереди. Как бродяжка какая-то. Я, цивилизованная женщина, привыкшая к комфорту и уюту… Не так я собиралась уйти в квест, не так.

Однако двухлетняя привычка прогулок с Норой ни свет, ни заря делает своё дело. Помогает прочухаться — и, если не собраться с мыслями, то хотя бы сосредоточиться на ходьбе. Дома-то было немного иначе: Нора тащила меня за собой на поводке по изученному маршруту, я, полусонная, плелась следом… Сейчас я — ведущая. И моё счастье, что дорога — одна-разъединственная, выбирать не из чего, а то бы я умудрилась и в трёх соснах заблудиться.

Две небольших рощицы мы с Тейлором проскакиваем, не задерживаясь, а вот в очередной, пожалуй, пора устроить привал. До неё остался небольшой рывок — перевалить через холм, а там уже видны кудрявые маковки деревьев и подаёт голос одинокая кукушка. К стыду своему признаюсь — устала. Это для бывалых путешественников с пяток километров отмахать — раз плюнуть, а для меня очень даже чувствительно. И о чём я только думала? Надо было перед уходом заглянуть на конюшню, может, удалось бы Лютика вывести…

А ты, матушка, ни о чём не думала, скептически напоминает внутренний голос. Не до того тебе было. Скажи спасибо — кровью не истекла после того, как в разбитое окно протиснулась. Всё? Пожаловалась — и будет. Работаем с тем, что имеем, и нечего в пустой след плакаться.

К тому же, в том сумеречном состоянии, в коем я пребывала после хорошей мозготряски, нашла бы я эту конюшню вообще? Ах, божечка, как же меня перемыкало, это ж ни в одном кошмарном сне не привидится… А если бы и нашла — упёрлась бы в закрытые ворота. А было бы не заперто — попробуй, сыщи Лютика среди остальных, там лошадей полно, и для выезда, и для верховых прогулок, и для разных хозяйственных надобностей. Видала я вчера эту конюшню — с хороший ангар. В ней денник у каждой лошадки поболее моей спальни, вот и поблуди там в темноте, как в лабиринте… Только переполошила бы всех, и тогда — прощайте, мои намерения ускользнуть незамеченной.

К тому же… Мне хочется хлопнуть себя по лбу. Ну, нашла бы я Лютика, а что дальше? Никто меня не учил, как лошадку седлать, обихаживать. Мне её приводили «одетой», накормленной, напоенной, и всё это делал за меня кто-то другой. Вроде бы витало в воздухе, что теория, не пройденная до отъезда, будет изучаться и познаваться в дороге, но… сейчас это выглядит как-то несерьёзно. Непродуманно. Легкомысленно. Если только не предположить, что Наставник с самого начала рассчитывал отправить меня в квест не одну. Или вовсе не думал отправлять?

Или я опять чего-то не знаю? Сэр Майкл далеко не прост. Да, он изысканно вежлив, заботлив, предупредителен… но как ловко может ускользнуть от заданного в лоб вопроса, увести разговор в иную сторону — диву даёшься. Будь я заядлой детективщицей — смело предположила бы, что паладин ведёт какую-то свою игру, вне границ моего понимания, но… Одно-единственное «но»: я в этом мире никто, пешка, и было бы чересчур нелепо — предполагать, что вокруг моей незаметной персоны, закрутится какая-нибудь крутая интрига.

Вот только — Васюта, его решение, его призрачный визит…

И Мага, невесть откуда свалившийся на мою бедную голову…

И каким-то образом повязанная со мной одним квестом девчушка из иного мира…

Не слишком ли это много для меня, заурядной?

Ваня, это грандиозно. На полном ходу, забыв про свой оборванный вид, усталость и саднящие ладони, ты ударяешься в размышления. Значит, как выражаются наши девочки, крыша вернулась окончательно; однако, не перемудри. Что-то тебя заносит…

В ком засомневалась? В паладине? Вот уж кто человек слова, так это воин господень. И раз обещал снарядить меня в дорогу — он бы это сделал. Ведь, что ни говори… Я растерянно чешу в затылке. А ведь он меня, почитай, из-под носа у воеводы увёл, сэр Майкл! Я же не знала, что нас с Гелей не просто на прогулку пригласят, а умыкнут в замок, да ещё и пригласят остаться. Нарушила ли я слово, данное Ипатию? Вроде бы и да, а с другой стороны — умысла-то сбежать не было. Не было!

Погрузившись в размышления, я и не замечаю, что дорога пошла под уклон. Чуть подальше она делает перед рощей петлю, огибая маленькие красочные деревянные домики на курьих ножках. Да это ульи! С тревогой поглядываю на Тейлора, а тот трусит себе рядом, не подозревая, какой опасности подвергается. Впрочем, бояться ещё рано: рассвет только занялся, и пока роса не высохнет — а это часа через три, не раньше — пчёлам вылетать рано. Беда в том, что не любят они собак. Сколько помню, дедова Жужа на пасеке вечно в лопухах пряталась, едва заслышав характерный злобный гудёж. Дед потому и не держал больших псин, а всё мелких, чтобы им легче хорониться было. Да и не сторож ему нужен был, а только чтобы звонок по двору бегал, голос подавал.

Конечно, пчелиные домики не на курьих ножках, а на высоких жердях-сваях, но в траве тонут по самые летки, ведь поле, что граничит с рощицей, до самого горизонта заросло… фацелией, вот я и вспомнила! Дед каждое лето вывозил ульи в поле с медоносами, так что эти синие цветочки я ни с чем не перепутаю. Здесь они гигантские, мне до пояса, наверное, местная разновидность, выше только редкие кочки подсолнухов проглядывают. Поставлены ульи грамотно, летками на восток, на освещённой стороне. Скоро солнце встанет, разбудит пчёл, согреет, а когда поднимется ещё выше — густая тень от деревьев ляжет на всю колонию. Вот тогда, не боясь перегрева, мохнатые трудяги включат рабочий режим, и весь последующий день сюда лучше не соваться. Кусаются-то они все, но вот есть виды нормальной кусучести, а есть — злобные, повышенной агрессивности. Но это я твержу себе, чтобы не потерять бдительности, а на самом деле — времени на отдых у нас хватит.

Пока роса не высохнет…

Здесь десятка три ульев, может, и больше. При такой большой пасеке обязательно бывает сторож или смотритель, ибо любителей полакомиться на дармовщину всегда хватает. Возможная встреча с незнакомым человеком тревожит меня больше, чем пчелиные жала; из-за прессинга следующего квеста мне за каждым кустом мерещится опасность. Но отыскать хоть кого-то необходимо, чтобы узнать, где я нахожусь, есть ли впереди деревня, город, куда мне вообще податься?

В роще тихо, лишь изредка подчирикивают какие-то одиночки-пустельги. Сквозь деревца проходят целые снопы алого рассветного сияния. Дорога суживается, виляет меж берёз и ёлок, кое-где проглядывают старые пеньки и поваленные ветром стволы, и я вдруг понимаю, что если не присяду — рухну. Ноги подкашиваются не сколько от усталости, сколько от нервного напряжения, не отпускающего всю ночь. Пристраиваюсь на кочку рядом с немолодой берёзой, и под лопатку немедленно впивается сучок. Кое-как поёрзав, нахожу удобное положение, с облегчением вытягиваю ноги и закрываю глаза, только на минуточку… Кажется, на этот раз я просто задремала, безо всяких временных и ментальных заморочек.

Выключаюсь совсем ненадолго — рассветные лучи лишь начинают светлеть. Но даже этого мне хватает, чтобы почувствовать себя легче. Где-то неподалёку шумно лакает Тейлор — по крайней мере, надеюсь, что кроме него здесь это делать некому. Вода? Дёрнувшись, я чуть не кувыркаюсь с кочки. Он нашёл воду? Только сейчас чувствую, как ссохлось горло. Торопливо иду на звук, уворачиваясь от мелких веток, так и норовящих ткнуть в лицо. Совсем рядом на небольшой полянке манит прозрачнейшей водой родник, края которого обложены плоскими камнями. От него вглубь рощи отведён ручей — должно быть, теми же заботливыми руками, что и сам ключ обиходили, и повесили на рябиновый сучок новёхонький ковшик из бересты. Нерешительно глянув на ладони, я сначала смываю в ручье засохшую кровь, и от ледяной воды тотчас адски щиплет порезы; а потом уже чистыми руками берусь на ковшик. И, наконец, напиваюсь до ломоты в зубах, до холода в животе. Жить сразу становится интереснее. Но голоднее.

Значит, всё нормально. Раз аппетит не отшибло — ещё побарахтаюсь. Лезу в карман за носовым платком — вытереть руки, и неожиданно натыкаюсь на очень знакомый предмет. Странно, почему я его раньше не заметила? Впрочем, ничего удивительного. Вот уже много лет я по привычке сую его в карман, игнорируя сумочки, в которых он вечно теряется или норовит прорвать подкладку и затаиться в самых укромных уголках. Даже дома я не оставляла его ни на полочке, ни в ключнице, а таскала с собой. И сейчас я отчётливо вспоминаю, как цапнула его с собой в тот злополучный последний вечер в родном мире, как потом машинально прихватывала, уходя даже из Васютиного дома. Ключ от дома.

Всё, что у меня осталось.

Солидный ключ-штырь сцеплен с магнитным язычком от подъездной двери небольшим металлическим брелком, что привёз мне однажды отец из французского города Мана. На аверсе пожелтевшего потёртого от времени кругляша — современный бизнес-центр, на реверсе — средневековые башенки. И надпись: «Le Mans». Я невольно усмехаюсь неожиданному совпадению. Так и есть, из современного города я попала в почти средневековый. Выходит, лет десять таскала с собой предсказание собственной судьбы…

Я улыбаюсь ключу как другу. И снова прячу. Ты мне ещё пригодишься, приятель.

И этот момент разом ставит точку в моей заторможенности. Хватит — ныть, рассуждать, рефлексировать… Делом надо заниматься. Если я хочу рано или поздно воспользоваться этим ключом по прямому назначению — немедленно беру себя в руки и привожу в порядок, потому что — вот они, воспалившиеся уже порезы, а рядом со мной — ни заботливого сэра, ни Васюты с его мазью. Зато есть я сама, с какими-никакими приобретёнными навыками, и самое время — заняться практикой.

— Тейлор, сторожи! — приказываю. Мало ли, вдруг действительно вынырнет из кустов здешний пасечник, ведь меня, если возьмусь за дело всерьёз, лучше из транса не выводить. Подсаживаюсь к дереву, как и раньше, только лицом к восходящему солнцу. Вот она, энергия, одно условие набора силы есть. А где взять позитив? Да сколько угодно. Я добилась, чего хотела — сбежала в квест, никому не отдала. Я не одна, со мной друг. Я жива. Я дала Маге шанс. И, в конце концов, худо-бедно, но восстановила дыру в памяти, и если уж мне придётся когда-нибудь рассказать девочкам об их отце… я ради них же постараюсь вспомнить лучшее о Маге. А оно было. Наверняка было.

Легко ныряю вглубь себя, войдя в состояние, которое однажды испытала, снимая Магину «заморозку». Видимо, тело запомнило тот настрой и сейчас смоделировало его само. Я вижу себя изнутри, но стараюсь не цеплять взглядом внутренние органы, сейчас меня больше интересуют руки. И, кстати, зачем это я залезла так сильно внутрь? Достаточно посмотреть, в порядке ли кровеносные сосуды и сухожилия, насколько глубоки порезы, не проникла ли инфекция… И, кажется, я вовремя заявилась с ревизией, потому что в левой ладони замечаю вокруг вспухшего рубца крупные тёмные пятна. Они пульсируют, отращивая псевдоподии, захватывая пространство вокруг, вгрызаются в плоть… Их ещё не видно под кожей, но через несколько часов они проявятся снаружи, а заодно начнут жрать мышцы, пока не доберутся до кости.

Делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие голубовато-зелёной энергией. Направляю мощный её поток в ладонь, изнутри, как будто промываю сама себя из шланга. И выношу вон всю заразу, напрочь. И чувствую, как срываются и улетают с пораненной конечности тысячи колючек, а сама она наполняется здоровым теплом.

Так же залечиваю и вторую ладонь. Затем мысленно прощупываю порез на коленке, но там всё чисто, нужно лишь помочь затянуться коже. Пробегаюсь по поверхности всего тела и заращиваю несколько ссадин и царапин. Прислушиваюсь к себе. Вроде бы всё.

Выходит, я ещё дешево отделалась! А могла бы и кровью истечь, задень случайно осколком кровеносный сосуд покрупнее. Но паниковать уже поздно.

Сквозь розовеющие веки пробивается сияние утра. Сколько длился техосмотр — полчаса, час? Наших жужжащих соседей пока не слышно, однако следует поторопиться и не искушать судьбу. И, конечно, поблагодарить Тейлора, моего сторожа. Умница.

Пёс, довольный, что угодил, подаёт лапу, и я торжественно её пожимаю. И мы возвращаемся на заветную дорогу, потому что время не терпит. Будь у нас его в избытке — я решилась бы и на повторное «погружение», чтобы проверить некий момент, замеченный при самообследовании. Готова поклясться, что ящерки — Галиного дара — я в этот раз в себе не обнаружила.

И Мага, когда провожал меня после закупочного тура, обмолвился, что больше её не чувствует. При первой же возможности нужно к этому вернуться. Может, эта ящерка угнездилась где-нибудь на спине, и я её просто не вижу? Хорошо бы. Всё спокойнее, чем носить в себе бомбу замедленного действия.

Роща, с виду небольшая, изнутри кажется и шире, и гуще. Словно дорога не простая, а заколдованная и влечёт нас с Тейлором всё дальше и дальше куда-то в зазеркалье, в виртуальное пространство, что с каждым шагом всё больше раскрывает границы. На самом-то деле, я отдаю себе отчёт, что заходили мы сюда с самой окраины березняка, где редкий подлесок, а здесь, в самой сердцевине, деревья и старше, и мощнее, и тень от них гуще, но всё равно мне не по себе. Мне уже слышатся и зловещие потрескивания под недоброй ногой, и хруст костей на чьих-то зубах, и ничего удивительного, что я вздрагиваю, заметив впереди громадную тёмную фигуру, неподвижную, как каменная глыба. Туземец? Пасечник? Бежать? Подойти, может, всё не так страшно?

Растерянно оглядываюсь на моего охранника, но тот даже не снижает темпа, трусит себе невозмутимо. Значит, угрозы не чувствует. А собакам я привыкла доверять, поэтому, хоть и настороженно, приближаюсь к незнакомцу, но затем перевожу дух, укоряя себя за трусость. Это действительно глыба: высокий узкий камень, небольшая одиночная скала, очертаниями фигуры похожая на человека, завёрнутого в плащ. Он поджидает меня на обочине, этакий своеобразный верстовой столб, за ним — выложен через дорогу ряд белых крупных булыжников. Светлая полоса известняка выныривает из-за ближайших деревьев, перерезает странникам путь и скрывается в соседних кустах. Ровная белая линия, жирный пунктир, хорошо заметный даже в темноте. А не увидишь — так навернёшься, но мимо не пройдёшь.

Вот он, Рубеж. У меня снова пересыхает горло. Вот куда я так долго и упорно рвалась. Граница локации, перешагнув за которую, я подам сигнал Миру: я готова! Выпускай своего монстра! И должна буду как-то справиться… или погибнуть.

Цель достигнута, но мне невесело. Столько сил и нервов потрачено — и всё ради того, чтобы нос к носу столкнуться с этим истуканом, глянуть — и пройти мимо? И перешагнуть символический барьерчик, за которым — точно такие же дорога, берёзы, поляны, заросшие папоротником — ничего нового… Смотрю на камень с ненавистью, как на виновника всех своих бед… и вдруг замечаю небольшое углубление, как раз на уровне глаз, в котором что-то отсвечивает. Вот почему я сперва напугалась: мне на подходе почудилось, что тёмная фигура сверкает глазами, я приняла её за живую..

Потянувшись было к выемке, отдёргиваю любопытную ручонку: сразу вспоминается «Форт Байярд» и ужастики со всяческими ловушками. Вот сунешься — а там или грызнет кто, или капкан захлопнется, и что тогда? Нахожу поблизости сухую ветку и шарю в отверстии. Вроде никто не выпрыгивает и не выползает… только звякает. Какой-то металлический предмет бултыхается там, в каменном дупле, и я никак не могу его подцепить сучком. Ладно, раз до сих пор никого в этой дыре не потревожила — значит, можно и рискнуть. Осторожно запускаю руку — и нащупываю холодный штырь с каким-то наростом на одном конце и большим кругляшом — на другом. Что-то мне это напоминает…

Это ключ. Массивный, бронзовый, намного крупнее того, что у меня в кармане. Я узнаю его почти сразу. Ключ от заветной калитки леди Аурелии. Ключ в Каэр Кэррол. Ключ в замок, где меня любят и ждут, где всегда примут с распростёртыми объятьями. Где можно будет спокойно дождаться, когда Васюта откроет для меня портал домой.

Значит, вот как ты развлекаешься, да?

В шуршании крон над головой мне слышится вкрадчивый шёпот, тихий, но отчётливый.

«Подумай, Ванесса-Иоанна. Ты же дала шанс Маге на новую жизнь и считаешь это правильным. Почему бы и тебе не получить шанс? Может, я хочу проявить великодушие?»

Тейлор, осев на задние лапы, нервно оглядывается и поскуливает.

«Не так уж Я и жесток. В сущности, Я — исполнитель желаний. Там, дома, ты ведь устала от рутины, от обыденности? Я перенёс тебя к яркой жизни, полной приключений. Ты хотела встретить любимого, чтоб без раздумий заслонил тебя собой? Я дал тебе Васюту. Хотела верных друзей? Получи. Хотела, чтобы за тебя решали, думали, рисковали — бескорыстно, любя, понимая? Всё, как заказывала, дорогая. Пользуйся. Только развлеки меня. Развей мою скуку».

Чудится мне или нет? Почему вдруг верный пёс затрясся мелкой дрожью? Глажу собачью голову, и Тейлор, эта махина, льнёт ко мне горячим боком, ищет защиты. Потому что мне — не страшно.

При полном безветрии шум листвы усиливается. Он источает флюиды снисходительности и скрытого раздражения.

«Прими решение, наконец. Выбери. Ты повеселишь меня в любом случае».

Я, наконец, покрываюсь холодным потом. Поглаживаю псину и твержу себе: Ваня, ты ничего не слышала. Ты сама знаешь, какое у тебя воображение, только недавно каменюку за живого человека приняла, вот и сейчас чудится чёрте что. Брось, не думай… Но тоска по стабильности, по спокойной, размеренной, ничем не омрачаемой жизни вдруг оживает — и поднимает голову.

…А что, если ты и впрямь вернёшься? Не убьют же тебя, в самом деле, напротив — ты ведь пострадавшая сторона, тебе положены сочувствие, покой и отдых. Что плохого — предоставить мужчинам решать твои дела, а самой — наслаждаться жизнью в старинном замке, бродить по саду любоваться из окна спальни озером, по вечерам сидеть вместе со всеми — с семьёй, Ваня! — в уютной гостиной, перед камином… Не будет у тебя больше такого шанса! А потом спокойно уйти в свой мир, когда настанет время. Ваня, это будут лучшие воспоминания в твоей жизни, поверь! Ты ведь хочешь туда, безумно хочешь, в Каэр Кэррол, сказочный замок, тихую гавань… Протяни только руку — и вот он, твой входной билет. Твой выбор. Индульгенция.

Я взвешиваю на руке тяжёлый ключ. Стряхиваю несуществующие соринки.

Иди сюда, Тейлор. Да всё уже, отговорил этот призрачный тип, не трясись. Я же с тобой! Правда, ненадолго.

Ошейник расстёгнуть — секундное дело. Приходится немного повозиться, чтобы продеть ремешок в ажурное ушко, но я справляюсь. Звякнув о позолоченную именную бляху, ключ покорно пристраивается у моего телохранителя на шее, слегка кривовато, но тут уж не до эстетики. Думаю, этот отважный парень справится.

Сажусь на корточки. Заглядываю в умные собачьи глаза.

— Тейлор, — говорю ласково. — Это нужно отнести хозяину. Понял? Этот ключ, — трогаю бронзовую штучку, — домой, хозяину. Сэру Майклу. Понял?

Он растерян. А как же… оставить пост? Меня оставить, с которой уже полдня глаз не спускает? Нарушить долг?

— Важно, Тейлор, очень важно. — Подчиняясь какому-то наитию, добавляю: — Передай: со мной всё в порядке. Я прошла границу. Понял?

Совершенно по-человечески вздохнув, он лижет мне руку, неохотно поднимается. Но приказ есть приказ. Ведь я его не гоню — я посылаю его с поручением, а это — серьёзно. Приказы не обсуждаются.

Он тычется носом мне в коленки и, как настоящий мужчина, больше не тратит времени на сантименты. Уходит, не оборачиваясь. Я долго смотрю ему вслед, пока глаза не начинает застилать странный туман. Вот теперь действительно всё. Я одна. И… бог с ним, с ключом, можно было его здесь так и оставить, но хотелось передать хоть какую весточку тем, кто за меня беспокоится. Ведь беспокоятся, правда?

Ну, где здесь Граница для свободных людей?

* * *

Дорога виляет влево, и я, задумавшись, едва не налетаю на знакомый камень. Что за?.. как говорят обычно в импортных фильмах… Я только отсюда ушла! Меня что, водит по кругу?

Оборачиваюсь. Нет, поворот за спиной так и остался, а я очень хорошо помню, что Тейлор убегал от меня практически по прямой. Снова кручусь к каменюке. А ведь не та, хоть и похожа: дупла не видно, да и по очертаниям немного другая, не такая угловатая. Такую в сумраке с человеком не перепутаешь. Что за мода — расставлять на каждом шагу каменья! Смеряю объект возмущения негодующим взглядом сверху донизу. Чтоб те…

И вижу у подножия что-то странное. Пора сюрпризов ещё не закончилась?

Под прошлогодней листвой хорошо проступают контуры большого продолговатого предмета. Присев на корточки, смахиваю мусор и извлекаю на свет нечто, похожее на футляр от охотничьего ружья. Знаю, о чём говорю: у деда видела… И, между прочим, штуковина эта не отсырела, не заплесневела, и лежала не на самой земле, а на подстилке из листьев, сверху припорошенная словно лишь для виду. Такое ощущение, будто её совсем недавно сюда положили и чуть присыпали, замаскировав, чтобы не особо долго искать первому же, кто пройдёт мимо.

Да?

Что ж, посмотрим.

Подавив искушение исследовать находку сразу же, прохожу дальше в поисках удобного места. В чужом краю не стоит торчать на дороге, неизвестно кому придёт в голову пройти-проехать, а тут я глаза мозолить буду да ещё с каким-то ценным предметом. А не ценные — в подобных чехлах из натуральной кожи с бронзовыми застёжками и посеребренными пряжками держать не будут. Наконец, нахожу светлую поляну, устраиваюсь на поваленном стволе. Разбираюсь в ременных застёжках.

Собственно, я уже догадываюсь, чего мне ожидать. Но что б такое…

На чёрном бархате — изогнутые рожки составного лука. Две свёрнутые тетивы — рабочая и запасная. Колчан, туго набитый стрелами. В отдельных гнёздах — браслет-нарукавник, вроде Васютиного, только пошире, тёмного металла. Из такого же металла — кольцо, широкое, массивное которое подходит только на указательный палец. Я сравниваю его с кольцом, полученным недавно от некроманта. «С каких это пор ты перешёл на платину, Мага?» — спросил тогда сэр. «Это же не твой металл».

Платина?

Из неё же — накладные пластины на рукоятке лука и на колчане, щедро украшенные гравировкой: среди растительного орнамента выделяется медальон с двойной монограммой: «V-J». Ещё одна монограмма — на рукоятке лука. Такая же — на браслете. Такая же — на печатке кольца.

«V-J». Это что же — «Ванесса — Иоанна»? Если второе моё имя писать как Johanna?

Это что же — именное оружие?

Более того, моих ещё незабытых сведений о бонусах достаточно, чтобы понять: у меня в руках — очень ценный именной набор. Не золото, не серебро пошли на украшения, а наиблагороднейшая платина. Само оружие — класса сложнейших, составных, да ещё с рожками, изогнутыми вперёд; с натяжением тетивы придётся повозиться, но убойной силы в нём намного больше, чем в моём бывшем учебном. Да и кольцо — под стрельбу заточено, дабы тетиву лучше оттягивать, вон небольшой специальный выступ на нём. И в довесок ко всему — в углу футляра притулился солидный мешочек, набитый монетами. Я даже догадываюсь, сколько там. Столько же, сколько оставлено мной в укладке, в Васютином доме.

Такой набор вкупе с денежкой просто так не выдаётся. И он здесь — не по ошибке, не первого встречного ждал. Инициалы-то — мои. Оружие — моего типа. Кольцо и браслет сели, как влитые.

Это что же — бонус? Я прошла квест?

Быть не может.

Сегодня лишь десятый мой день в этом мире, ещё рано! Когда бы я успела? Да нет, чушь. Или это — за то, что оставила Маге рубин? Нет, несерьёзно. Ломало меня тогда здорово, но камушек оставить — труд невелик, сняла с браслета и положила на грудь, делов-то…

Значит, мне не привиделось, не послышалось. Там, у первого камня, со мной говорил Мир. И нетерпеливо заявил: выбери, наконец!

Получается, ему просто было любопытно — останусь я или нет? Выберу спокойную тихую жизнь с полной кормушкой — или неизвестность, от которой заранее поджилки трясутся, но в которую упорно прусь всё это время? И… уж не он ли, скотина, спровоцировал Васюту на отъезд, на принятие моего Сороковника? Какую причину демиург ему подсунул, чем соблазнил или пригрозил? И ведь на этом дело не кончилось, сперва меня пытался удержать на месте воевода, не вышло, — сослался своё обещание и просил не провоцировать его и ребят на лишние действия, сыграл на моих тонких душевных струнах. Паладин применил иные методы воздействия, воззвав к моему чувству ответственности. А потом, когда я умудрилась сделать для Гели куколку и девочка стала стремительно приходить в себя — сэру просто некуда было деваться. И в ход пошла самая тяжёлая артиллерия.

Любовь и забота. Искушения, перед которыми я едва не сломалась. Особенно… особенно когда узрела ключ от заветной калитки.

Чёрт! Чёрт! Мне даже посоветоваться не с кем! Права я или нет? Даже Мага, этот изверг, по-своему пытался меня остановить, а я шла, упрямая дура, отчасти — из-за принятого решения, отчасти из-за упрямства, ибо женщине всегда нужно сделать поперёк. И это ослиное упрямство Ему было интересно. Он забавлялся, подсовывая мне одно препятствие за другим, прикидывая, сколько ещё продержится эта курица, возомнившая о себе неизвестно что…

Я уже размахиваюсь, чтобы зашвырнуть царский подарок подальше в кусты, но вдруг благоразумие берёт верх. Погрозив небу кулаком, злая, как пёс, натягиваю тетиву на рожки лука, и пока с ней вожусь — немного остываю. Так, да? Может, Ты и на это рассчитывал, что я твоей подачкой побрезгую да ещё попинаю? А через час после этого науськаешь на меня какого-нибудь орка или гризли и будешь хохотать, как сумасшедший? Не дождёшься.

Сердито дёргаю натянутую тетиву, и она отзывается мелодичным звуком, точь в точь басовая струна на гитаре. И я успокаиваюсь. И ловлю себя на том, что, кажется, хоть лук и более тугой, но справилась я с ним куда быстрее, чем с учебным. У меня прибавилось сил? И ловкости заодно? Даже хмыкаю. Нет, я, конечно, в душе ещё киплю, но в который раз вынуждена признать — Мир играет по правилам. Квест — бонус — новый уровень — прокачка игрока. С этой стороны придраться не к чему.

Пересчитываю стрелы в колчане. Сорок штук. Запомнить. Пристреливаю лук на ближайших сухих деревьях. Да-а… Не знаю, действительно ли мои навыки должны были пропасть вместе с Васютиным браслетом — но, похоже, дальность стрельбы у меня увеличилась, да и с меткостью всё в порядке. Правда, от десятка выстрелов ощутимо тянет плечи, но это от того, что и оружие мощнее, привыкну. Лук пристраиваю за плечо, колчан — к поясу. Деньги в карманы. Футляр?

Квестовыми предметами не разбрасываются, тем более что на нём тоже моя монограмма. Не просто так она там. Беру с собой.

Я, конечно, не амазонка, но с оружием чувствую себя как-то увереннее. Расправляю плечи, гордо поднимаю голову… Давай, Ваня! Вперёд!

И это даже хорошо, что я осталась одна, неожиданно думаю. Теперь, когда приходится всё делать самой, в полном объёме, я и рассуждать начинаю в полном объёме. Сэр Майкл, а не этого ли вы хотели? У меня и на ваш счёт завелись кое-какие мысли, мой дорогой, но маловато данных…

Иду по дороге к просвету между деревьями, и думаю: а ведь если сравнить меня — теперешнюю со мной же — десятидневной давности… большая разница обнаружится. И какая пропасть времени прошла, страшно подумать. Десять дней — как десять лет.

А на выходе из рощи меня подстерегает мерный гул: жужжанье тысяч прозрачных крылышек. Ульев здесь не меньше, чем там, «за границей», у меня за спиной осталось, только расставлены они немного иначе — прямо среди деревьев. Правильно, здесь запад, послеполуденное солнце жарит сильное, вот и ставят ульи сразу в тень, чтобы перегрева не было. А просыпаются пчёлы на этой стороне позже, просто я с моим нежданным-негаданным бонусом долго возилась. Я замедляю шаг.

Тейлора отослала вовремя. Здесь бы ему пришлось туго. Мне-то пчёлы не страшны. В своё время дед меня поднатаскал так, что ежели было нужно пройтись мимо ульев, то мы с ним делали это даже без намордников… простите, без защитных сеток и без дымаря. Пчёлы намного острее собак чувствуют эмоции и адреналин, вырабатывающийся при страхе, поэтому лучшая защита — искреннее спокойствие, доброжелательность и уважение.

Вот только не знаю я характера здешних летучек, ну да это ничего. Если даже они по натуре своей несколько агрессивны, я постараюсь их не раздражать. Парфюм на мне отсутствует, резких запахов нет. Бояться — не боюсь. Приготовимся…

Я делаю несколько вдохов-выдохов и вспоминаю дедову делянку с гречихой, а по соседству — полоски рапса, люцерны, фацелии… У деда последние несколько лет жизни не было сил вывозить пасеку на поля, поэтому он засевал свои тридцать пять огородных соток медоносами — и не для того, чтобы самому мёдом потом затариться, а чтобы его любимицы на зиму запаслись как следует. Если лето не удавалось — дождливое или засушливое, и взятка практически не было, он даже качку не затевал, вытаскивал рамку-другую — внуков побаловать сотами, а всё остальное в ульях так и оставлял.

Вот эту любовь и дедовское обожание я с собой и несу. И даже ударяющая с налёту в лоб пчела меня не смущает, впрочем, как и я её. Оглушённая, она на несколько секунд зависает в сторонке и, прочухавшись, улетает к своим заботам. Я только успеваю заметить лиловые обножки, под цвет нектара. В улей пошла, гружёная…

Я выхожу на луг — и даже замираю в восхищении. Тучи, тучи и тучи пчёл. Хорошо, что дорога прорезает и это разнотравье, потому что иначе пришлось бы мне идти прямо по ним, тогда уж неизвестно, чем бы дело закончилось… Я спокойно иду по дороге, не вызывая к себе интереса. Жужжание, наполняющее воздух, вдруг напоминает о том злосчастном дне, когда мы с Магой обменялись заклятьями. Отчего тогда я слышала почти такой же странный звук?

Скорее всего, он был только у меня в ушах. Я слышала магию, свою или некроманта — не знаю. Может, и его, инородную для моего мира и потому более заметную. Но теперь спросить не у кого.

Что заставляет меня обернуться, когда рои остаются далеко позади? Память о дедушке? Желание полюбоваться лугом в последний раз? У меня на глазах над макушками травы, стремительно разогнавшись за какой-то мошкой, пролетает глупый стриж. Тональность гудежа резко меняется, становится злобной, и странно задёргавшись, бедная птица рушится в фацелию.

Только тогда настигает меня холодок запоздалого страха. Хорошо, что не раньше.

Я понимаю, почему не встретила ни пасечника, ни сторожа. Они здесь не нужны. И становится ясно, почему, несмотря на бесконечные разговоры о прорывах степняков, я ни одного из них не встретила. Они сюда не сунутся. Да и я больше не сунусь. Меня спасло только незнание.

Но ведь ты прошла, говорит внутренний голос, хоть и не знаючи — но проскочила! С почином, Ванечка! Считай, первый самостоятельный подвиг…

На горизонте вырастает деревушка. Издалека белеет башенка церковной колокольни, уже видны единственная улочка, квадраты домов, лоскуты огородов. Ветер доносит собачий брёх. Неподалёку, на выпасе разбрелось стадо коров, и курсируют, между прочим, прямо поперёк дороги… Ничего, бурёнки не пчёлы, авось и здесь проскочу. Можно и не торопиться: там пастух крутится, вот его и расспрошу, что за местность, и куда отсюда можно податься. Мне надо где-то остановиться, и если не удастся это сделать в деревне — найти нечто вроде постоялого двора или гостиницы, снять номер, просканировать себя, разыскать следы ящерки, продумать, как жить дальше и как себя вести. Я не буду больше трястись. Я выбираю роль путешественницы ради своего удовольствия и искательницы приключений ради своего развлечения. Мир развлекается? Ну и я тоже. Посмотрим, кто кого.

И пусть теперь следующий квест сам за мной побегает.

Глава 2

Н-да. Полюбовалась я этим стадом поближе и поняла, что пастух здесь такой же лишний, как и пасечник на местной пасеке. А того пастуха, что всё-таки имеется, держат разве что для порядка: чтобы было кому отмашку дать, когда бурёнкам придёт пора домой возвращаться.

Местных коровушек красной породы, звероподобных, ширококостных, мне даже и сравнить не с кем, а вот бык — явно под стать Васютиному Чёрту. Только масти иной — рыжей с вишнёвым отливом, и уж с рожищами, как чёрту и полагается. Однако — прикидываю, обходя стадо по широкой дуге — это ж не рога, это сабли, не иначе. Такой как подденет, как наподдаст…

Бычара одиноко высится как часовой, бдительно отслеживая меня, чужачку. При этом не шелохнётся, только глаза вращаются, как на шарнирах. Бурёнки вообще не удостаивают меня вниманием, лежат в томных позах, жуют себе. А что им лишний раз беспокоиться? Если все, как один… как одна, встанут — рожками своими серповидными солнце закроют, не иначе.

Вот такая у них тут пограничная зона. Всяк приспосабливается к защите, и крылатые, и рогатые… Опа! Как бы не вляпаться! Они тут не только полёживают да жуют… Внимательно смотрю под ноги. И хорошо, что переключаюсь: для меня, как для женщины, здесь и сейчас основную угрозу представляет коровья лепёшка, а не рога и копыта, поэтому вожак стада, не унюхав угрозы, теряет ко мне интерес.

Пастушок — парнишка чуть постарше Янки — спокойно трапезничает в придорожных кустах сирени. Молодец, парень, не напрягается. О, да у него тут и закуток обустроен: часть веток сверху подрезана, натянут небольшой кусок холста, этакий тент, два нешироких пенька обтёсаны до приличного вида, чтобы можно было присесть. Низкий, сантиметров на двадцать от земли, самодельный столик застелен льняной салфеткой, на нём выставлена немудрящая снедь, от которой я стыдливо отвожу взгляд — очень уж есть хочется.

— Здорово, тётенька! — Парень гостеприимно машет в сторону пенька. — Садись-ка, в ногах правды нет.

На тётеньку благоразумно не обижаюсь, по годам вроде так оно и есть; а вот, как добрый знак, отмечаю, что малый первым поздоровался. И доверяет, и к старшим уважение привык оказывать…

— И тебе здравствуй.

Присаживаюсь. Ножичком острым как бритва, пацан споро отхватывает изрядный шматок сала, пластает на кусочки поменьше, веером пристраивает на ломте домашнего подового хлеба. Протягивает мне.

— Спасибо, — принимаю угощение. Уже не чинясь, обстукиваю варёное яйцо. Он кивает на соль в развёрнутой тряпице.

— Соль туточки бери. — И без всякого предисловия говорит утвердительно: — Мимо пчёл нашенских, значит, проскочила. И мимо Борьки прошла… — А Борька, значит, у нас бык, додумываю. — Сильна. В квесте?

Разговор у него степенный, обстоятельный. И держится он, словно маленький мужичок, ничуть не опасаясь. А чего ему бояться? Будь на моём месте хоть рыцарь в полном доспехе — парень свиснет, и обидчика живо на рога поднимут либо в пыль вобьют, а того железа, что останется, и на консервную банку не хватит. Оглядываюсь на бурёнок с куда большим уважением, чем раньше.

— То-то, — говорит парнишка, заметив мой взгляд. — А ты, значит, прошла… Хлебца с собой в дорогу возьми, а то наши сейчас в поле все, не докличешься никого. Негоже в дороге-то без припасов. Квест ищешь?

Я только качаю головой. Ищу? Даже пальцем не пошевелю. Это в классических играх персы рыщут в поисках приключений на свою пятую точку, надо же им с чего-то развиваться, а я как решила, такой политики и держусь: пусть квест сам за мной побегает.

— И хорошо, — спокойно говорит пастушок. — Даже если на нашего старосту выйдешь и начнёт что предлагать — не берись. Мы ж за выполненное задание платить должны, а нам ещё к зиме готовиться, на пяти избах крыши перекрывать. А денег в общине маловато.

Он преувеличенно горестно вздыхает, потупив глаза, этакий простецкий парень с хорошей крестьянской хитринкой. Выуживает из котомки кружку, наливает мне из расписного глечика морсу. Морс вкусный, ягодный, даже несколько клубничек проскочило. Косточки похрустывают на зубах.

— А ты тут, получается, на перехвате сидишь? — интересуюсь. — Для кого вторую кружку-то заготовил?

— Полагается, — отвечает веско. — Ежели кто мимо двух кордонов пройдёт живым, значит, того встретить нужно, всё обсказать и направить дальше. Ты ешь, не стесняйся, чем здесь затаришься, тем весь день и сыта будешь. До города далеко, мужику два дня пёхом, а у тебя шаг мельче. По дороге только одна гостиница встретится, аккурат посередине пути, так что поспешай. Хотя, если привычная…

— Не привычная, — отвечаю на вопросительный взгляд.

— Старайся. Идёшь прямо по этому тракту. Будут перекрёстки — сама решай, сворачивать или нет; там дополнительные задания бывают, но то — каждый сам за себя решает. Ежели подработать, упыря какого прищучить или местного монстра, или пещеры зачистить — можно и свернуть. Плата невелика: монет десять-пятнадцать, а то и просто колечко или копьецо ненужное… Коли деньги есть — не заморачивайся, только если размяться захочешь, новый лук опробовать. Чтобы направление не потерять — мало ли, с дороги сойдёшь, заплутаешь — вот тебе горы по левую сторону. К ним дорога не повернёт, за ними другая локация, а раз уж к нам тебя занесло — ты должна сперва тут всё, что можно, проверить. Потом сама определишься.

— Дальше, значит, степь? — уточняю.

— На день пути. С середины, от гостиницы до самого города леса пойдут, там сложнее. Тут-то всё как на ладони, монстрюков каких или степняков издалека видать, а поди, сыщи их в деревьях, прячутся, сволочуги. Да, вверх поглядывай, — гарпии могут быть.

— А драконов не водится? — не сдержавшись, язвлю. Очень уж постановочный диалог получается, и снова, как в первые дни, у меня возникает ощущение ирреальности происходящего.

— Драконов… — парень усмехается. Кивает на цепочку горных хребтов. — Видишь? Сказывал же, там другая локация, для игроков уровнем повыше. Ежели налетит на тебя кто оттуда — верный признак, что ты подросла. Ну, уровень новый заработала. Только до актового босса это редко случается, так что Горынычей не жди, рановато. Птичек с тебя хватит.

— Это ты гарпий птичками называешь?

— Птицы и есть. Головы только бабьи и верещат противно. А повадки птичьи, и сами — дуры дурами, не умнее куриц. Мужиков они особо не трогают, а вот на вашу сестру кидаются, особенно на таких вот…

Я сдвигаю брови.

— … на фигуристых, — хладнокровно добавляет он и хрупает зелёным лучком. Чего бы понимал в таком возрасте! Фигуристых!

Углядел ведь, что оружие на мне новенькое, не обтёртое, и, видно, вроде своего Борьки, не чует от меня угрозы, иначе давно бы этот свой ножичек отточенный к рукам прибрал, а не держал беспечно на столешнице. Видать, глаз на прохожих людишек намётан.

— В городе тебя тоже встретят. Уж не знаю, кто: говорят, каждый раз, новые. Это я тут на посту один, а там народу много, или начальник стражи городской, или купец подвернётся. Ну, они больше в охрану зовут, тут тебе не светит, позовут не иначе как… — хмыкает, и я грожу ему пальцем. — В общем, смотри да решай. Твой квест, твой выбор.

От этого слова «выбор» я скоро завою.

Он отхватывает ножом половину от ковриги, увязывает в салфетку вместе с парой варёных яиц и протягивает мне.

— На. Вижу, что сама не возьмёшь. И кружку себе оставь, воду где-нибудь по дороге сыщешь. Вот соли не могу отсыпать, дорогая она.

И хоть безо всяких намёков, вскользь заметил про дороговизну, я не могу принять его заботу просто так.

— Пять крыш перекрыть, — вспоминаю. Наугад вытаскиваю горсть монет. — Этого хватит?

Он только головой качает.

— Ох, баба… — а в глазах так и читается: непутёвая! — Деньгами-то не сори, ещё пригодятся. Но взять возьму.

Отсчитывает пять монет и честно говорит.

— С избытком здесь, но раз сама даёшь… Там семьи большие, найдут куда пристроить. Благодарствуй, странница. Ты кто ж будешь, если по-игровому? На Амазонку не потянешь, хоть и лук…

— Обережница я, — говорю и улыбаюсь. — И не угадывай, не вспомнишь, это новый персонаж. Мир ваш забавляется.

— Да чем бы ни тешился, лишь бы нам не мешал. — Парень аккуратно обтирает лезвие от хлебных крошек, складывает нож. Протягивает. — Держи. В дороге пригодится, своего нет, поди. На тебя глянуть — как будто в чём есть, в том в дорогу и выскочила. И рукава все в клочья подраны…

— Твоя правда, — сознаюсь. — В чём есть… Спасибо, друг. Звать-то тебя как?

— Жорка. А тебя?

— Ванесса.

— Ну, ровной тебе дороги, Ванесса-дева, — он улыбается, обнаруживая заметную щербинку, верхний клычок у него чуть сколот. — Не боись, деньгу пристрою как надо.

— Спасибо за всё, Жора, — говорю напоследок.

И направляясь в сельцо, гадаю: всех, что ли, кто попаданцев встречает, кличут Георгиями-Жорами? Это здесь традиция такая?

Встреченная на входе в село дворняга подходит ближе. Позволяю обнюхать себе руки; псина озабоченно шевелит ноздрями, проводит носом по полам куртки… почуяла Тейлора… садится на хвост и коротко гавкает. И по её сигналу близкие и отдалённые предупредительные брёхи разом умолкают. Вот вам и связь. Одно слово — Пограничье…

Единственную улочку я прохожу беспрепятственно. Избы здесь крепкие, ладно сбитые, конечно — не терема, как у русичей, но сработаны на совесть. Плетни ни низки, не высоки, в каждый двор можно спокойно заглянуть и обнаружить при хозяйстве разлёгшихся двух-трёх громадных псин. Кое-где замечаю занятых игрой малышей, в этом случае одна из собак непременно бдит рядом, вторая — у калитки, а если есть и третья — та на крыльце. Строго тут у них, думаю. Правильно, ключевые посты обозначены: вход, дом, дети; хозяева могут быть спокойны, в их отсутствии всё схвачено. Что моя любая попытка зайти будет пресечена на месте — не сомневаюсь. То-то Жорка-пастушок у них сидит на подходе, странников встречает с вводным инструктажем, потому что здесь, у селян, никакой дополнительной информации не получишь. Собственно, всё, что нужно на ближайшее время, я узнала, а дальше… толкач муку покажет, как говаривала моя мама.

Прохожу мимо последнего дома, и передо мной раскрывается ровная как стол степь. Это настолько непривычно, что я теряюсь. В наших краях рельеф неровный и даже поля не бывают абсолютно гладкие, обязательно пересекаются то оврагами, то отдельными холмами, то просто сходят под уклон. А тут — даже взгляду зацепиться не за что. Трава, трава… Только дорога, как редкая гребёнка, по обочинам утыканная тополями. Наверное, для одиноких путников, чтобы хоть какой тенёк был желающим передохнуть.

И дорога всё ещё грунтовая, хоть и хорошо прикатана. Моё счастье, что погода наладилась.

Вот иду я, бреду потихоньку, любуюсь окрестностями. Кому сказать — не поверят: впереди ждет меня полная неизвестность напополам с будущими монстрами, а я восторженно по сторонам пялюсь. Так ведь второй квест пройден, можно немного дух перевести. На полных десять дней не разлетаюсь — раз уж Мир начал чудить, то с него станется, и как бы не впихнул он мне в ближайшее будущее и третий квест, и Финал заодно. Он же у нас любитель экспериментов…

… И такой эстет, между прочим… Надо отдать ему должное: умеет он создать декорации. Что дорога в Каэр Кэррол, и вид на озеро, и горные цепочки, что эта степь, необъятная, словно море… Полно звуков, полно запахов. Гуляет ветер, тёплый и влажный, бегут по дороге, меня опережая, тени от облаков. Кое-где проглядывают из трав макушки булыг-голышей, и нет-нет, да застынет на одном из них рыжим столбиком суслик, трогательно выставив вперёд лапки. Чёрные глазёнки посверкивают, опасливо косясь, и мне становится смешно: суслики тут явно не сторожевые, просто непуганые. Должно быть, движение не слишком оживлённое.

А насчёт того, что «бреду» — это для красного словца сказала. Я ведь держу в уме, что в гостиницу надо попасть засветло, поэтому, как изначально взяла средний для себя темп, так и стараюсь его держаться, чтобы не выдохнуться раньше времени. Хлеб-соль у меня есть, спасибо Жорику, а вот с водой надо решать загодя. Буду приглядываться: где трава погуще, зелени больше — запросто может ручей оказаться или речушка.

Отчаянное карканье откуда-то сверху напоминает мне о советах пастушка, я вскидываю лук и верчусь на месте, выглядывая цель. Потому что кто их знает, этих гарпий, откуда они налетят. Нет, это не гарпии, это одна большая птица настигает другую, меньшую, уже и когти на добычу выпустила. А жертва-то выдохлась, вот-вот подставится!

Вот и повод попрактиковаться на летящей цели. К тому же, не нравится мне, когда не на равных дерутся. Этот, то ли сокол, то ли коршун — совсем свежий, а малыш заморен… Нечестно.

Натягиваю тетиву, прицеливаюсь, на миг задерживаю дыхание. Пли!

А почти «в яблочко». Вернее, в крыло. Метила в корпус, но, должно быть, не учла ветер, о котором так любят напоминать всем попаданцам продвинутые авторы. Понять, кто там закувыркался и канул в высокую траву — сокол или коршун — не успеваю, потому что почти сразу в руки мне, ни жив ни мёртв, валится чёрный бесформенный ком. Едва успеваю перехватить его у самой земли.

— Ага! — говорю растеряно, приглядевшись. — Старый знакомец! Ты, что ли?

Ворон судорожно разевает клюв, как будто вдохнуть может, а выдохнуть — никак. Под взъерошенными перьями неистово колотится горячий шарик, вот-вот выскочит. Допрыгался. Долюбопытствовался. Эк его занесло, однако…

Прижимаю его к груди, бережно оглаживаю мягкие пёрышки. А он увесистый, между прочим, как будто и не птицу легкокостную в руках держишь, а откормленного котяру. Это в небе он чёрной точкой казался, а тут… Большой птиц, солидный. Только перепуганный вусмерть.

— Всё, Карыч, всё, успокойся. Жив.

Как же его леди Аурелия называла? Какое-то чудное имя, похожее на библейское. Пока не вспомню, будет Карычем. А что? Подходяще. Мой любимый персонаж из Смешариков, умный и хитрый философ. Не знаю, как насчёт ума в этой голове, а хитрости наверняка полно: кто за мной бесстыже подглядывал в ванной?

— Что-то ты мне часто попадаешься, друг мой. Ни за что не поверю, что просто так ты здесь очутился. Ну, что в замке под ногами путался, можно понять: живёшь ты там. А сюда тебя на кой занесло?

Заговариваю ему зубы… клюв, а заодно переношу в тень. До смерти хочется узнать, как он здесь очутился. Не верю я в подобные случайности.

Жа-алко беднягу… Защитный рефлекс у него такой, что ли, — сострадание к себе пробуждать? Вот и сейчас — не успев прочухаться, он уже голову клонит, как прошлой ночью на подоконнике, со смирением… Уж очень усердным смирением, пожалуй. Ладно, прощу, хоть и не знаю, за что, — больно красиво кается.

Карыч смирно сидит в руках и не рыпается. Пригрелся, негодник. Тянусь свободной рукой к футляру, кое-как открываю и, порушив неплотно затянутый узел, отламываю от горбушки.

— Ешь, — говорю строго. — Меня тоже сперва накормили, потом к разговору перешли. Не будем нарушать традиций.

Птиц без промедления накидывается на еду. Долбит хлеб, в запале промахиваясь и попадая мне по пальцам, и я даже шиплю — настолько это оказывается чувствительным. Спихиваю его на землю.

— Нет, так не пойдёт, лучше ты тут управляйся. Я смотрю, ты уже в порядке.

Он подбирает всё до крошки, и я нащипываю добавку. Наконец ворон сыто отваливается в сторону, как человек от стола, для полного сходства остаётся только рыгнуть и в зубах поковыряться. А глаза сонные, плёнкой подёргиваются, вот-вот отключится. Напоили, мол, накормили, теперь спать уложите, а потом уж пытайте, если сможете… И что мне теперь с ним делать? Не тащить же с собой?

— Ладно, — говорю решительно, — ты тут спи, отдыхай; сейчас я тебя лопухом прикрою, чтобы никто сверху не обнаружил, а сама пойду. У меня время поджимает.

И уже намереваюсь подняться, когда с этого партизана слетает сонная одурь. Встряхнувшись, он смешно подпрыгивает и, налетев на меня не хуже подбитого ястреба, с разгону бьёт в шею, куда-то под ключицу.

У меня даже в глазах темнеет. Клюв у него… Железный. Нет, титановый. Но не успеваю я охнуть, возмутиться, стряхнуть наглеца, как он намертво вцепляется когтями в куртку. Темнота в глазах рассеивается, но вместо залитой солнцем дороги я вижу совсем другое…

… и при этом слышу, как надо мной всё ещё шуршит придорожный тополь, чувствую, как птичьи когти нервно сжимаются и разжимаются, как, наконец, угнездившись, ворон уже не долбит — нет, просто прикасается клювом к ранке на моей шее, из которой сползает по коже тёплая капля…

Я вижу мёртвое лицо Маги. Но вижу странно, издалека, как будто сверху… из-под самого потолка холла Каэр Кэррола. Сижу, скукожившись, на какой-то балке, затаив дыхание, и сердце сжимается в панике.

Хозяин! Любимый хозяин! Надо скорее позвать другого хозяина, златокудрого, он поможет!

Но главный хозяин приказал: спрячься и никому не показывайся. Никому! Что бы ни случилось! И я сижу, жду, потому что его женщина всё ещё здесь.

Они поговорили совсем недолго, потом он перенёс её на диван, присел рядом. Отшатнулся, словно кто его ударил, и упал. Я сперва не понял, почему он так долго лежит. Потом испугался. Но ведь он велел никому не показываться, никому! И я терплю. А хозяин лежит… И женщина здесь, почему-то не просыпается. Если она сейчас не очнётся, я помчусь за златокудрым.

Она открывает глаза, видит моего хозяина и что-то жалобно лепечет. И долго сидит с ним рядом, и молчит, и он не шелохнётся. Не могу лететь, может услышать, заметить. Когда почти решаюсь — она встаёт, кладёт что-то блестящее на пол и ещё что-то — хозяину на грудь, и уходит. Походка у неё как у слепой, или как у тех существ, которых иногда поднимает хозяин. Едва дождавшись, когда захлопнется боковая дверь, я-ворон срываюсь с потолочной балки…

…а у меня-Ванессы от неожиданности ёкает в груди. Вот как оно всё было. А дальше, дальше что?

…и, заложив вираж, вылетаю в приоткрытую створку оконца под потолком. Туда я не так давно и протиснулся, чтобы сообщить хозяину, что гостья проснулась, над чем-то думала, а теперь собирается уйти. В спешке едва не промахиваюсь, но всё же попадаю в окно и теперь мечусь вдоль стены замка, ищу и никак не могу найти покои золотоволосого. Он ведь говорил: Абрахам, будь начеку! Абрахам, сторожи! Сегодня ночью может случиться беда. Если что — лети прямо ко мне!

Ах, если бы я знал! Я бы ничего не говорил хозяину про женщину, и он не стал бы её сторожить. Лучше бы мне соврать и быть наказанным, чем видеть его белое неживое лицо…

Наконец я его нахожу. Второй хозяин не спит, ходит по комнате, заложив руки за спину, серьёзный, строгий. Думает. Влетаю — и с размаха бью клювом ему в плечо, чтобы тот через меня увидел страшную картину!

Светлый, едва поняв, что к чему, сгребает меня в горсть и мчится вниз.

Меня он выпускает, только увидав хозяина — не глядя, вытряхивает на диван, а сам опускается на колени перед другом. Я в волнении подпрыгиваю ближе. Он поможет, он поможет!

И вижу такое, от чего становится легче. Хозяин уже не белый. И глаза закрыты, не смотрят, как ещё недавно, в потолок. И… и едва заметно дышит.

— Мага?

Златокудрый прикасается к шее хозяина, проверяет, бьётся ли жилка. Бьётся, мне и отсюда заметно. Кладёт руку хозяину на грудь и прощупывает одежду; на пальцах у него остаётся какая-то красная пыль. Не знаю, что это такое. Но должно быть, это хорошо, потому что в лице златокудрого — невыразимое облегчение.

— Иоанна, — говорит он тихо. — Благодарю. Дальше я справлюсь.

…и я-Ванесса дрожу от волнения. И готова расцеловать чудного птаха за вести, хоть и варварским способом донесённые. Лишь боязнь разрушить видение, не узнать, что было дальше, заставляет меня сдержаться.

… Златокудрый становится спокоен и безмятежен. Как он может? Снова кладёт хозяину на грудь руки, на этот раз ладонями крест-накрест. От них и от лика Светлого загорается солнце. Это длится долго. Я слепну. Я жду. Я надеюсь. Наконец он отнимает руки, проводит над телом хозяина… С сияющих ладоней сыплются золотые искры. Он трогает хозяину лоб, виски, прощупывает затылок.

— Мага, возвращайся. Слышишь? — Выжидает, повторяет настойчиво. — Возвращайся, друг мой. Довольно.

И тот медленно открывает глаза. Делает глубокий вдох… и его начинает бить кашель. Златокудрый поспешно приподнимает его за плечи, поддерживает, пока тот пытается отдышаться.

… и я-Ванесса чувствую, какой необъятный камень сваливается с сердца. Жив. Мага жив. Как бы я к нему не относилась — а смерти не желала.

…— Майки? — наконец шепчет хозяин. Если бы мог, я-ворон разрыдался бы от облегчения. Но птицы не плачут. — Где она? Она ушла?

— Ты был здесь один, Мага, — отвечает златокудрый. — О ком ты? Что произошло?

Хозяин слаб, он опирается спиной о боковину дивана. Дышит с надрывом, словно не надышится.

— Я пуст, Майки, совершенно пуст, — говорит он. — Ива, я про неё говорю. Она же была здесь… Это ведь она тебя позвала?

Златокудрый не отвечает. Он заставляет хозяина лечь на диван. Бегло просматривает руки. Ни одного целого колечка, с горечью отмечаю, ни одного красивого блестящего колечка, которые я так любил поклёвывать на его пальцах! Все, все рассыпались! Впрочем, одно, чужое, рядом с какой-то штуковиной, похожей на большое разломанное кольцо, лежит на полу, и златокудрый поспешно за ними наклоняется.

— Какого же я свалял дурака, — печально говорит хозяин. — Я идиот… Майкл, так это она тебя позвала?

— Меня известил Абрахам, — кротко отвечает златокудрый. — И что-то подсказывает мне, что Иоанну мы в её комнате не найдём. Что ты опять натворил?

— Я лажанулся, и если бы ты знал, как… Попал под собственное проклятье и умер у неё на глазах; представляешь, как я её напугал? Да ещё при этом снял ментальный блок… — Хозяин даже глаза закрывает. — У неё сейчас ум за разум заходит, полная мешанина в мозгу; что с ней будет в таком состоянии? Найди её, прошу. Ты видишь, я сейчас никакой…

— Я понял, — говорит его друг сурово. — Лучше помолчи.

Настойчиво заглядывает хозяину в глаза, тот щурится, но сам взгляда не отводит. Вижу, как задышал спокойнее, глубже, как порозовели губы и щёки. Это златокудрый поделился силой. Хотя у самого на лбу — крупные капли пота.

— Уже лучше, Мага, но не вздумай подниматься. Иначе я тебя просто запру, — говорит он. — Ты сейчас далеко не в форме. Будь благоразумен. Я сам организую поиски.

Он пристраивает ему под плечи несколько диванных подушек и ещё раз строго велит оставаться на месте. Добивается, чтобы хозяин ему это пообещал. И только тогда покидает холл.

Я осторожно высовываюсь из-за диванной спинки. Хозяйская рука тотчас ложится мне на хребет. От несказанного счастья я обмираю.

— Абрахам, — говорит он, — значит, это ты его привёл, спасибо, дружище. Лети к отцу. Наверняка он уже почувствовал мою смерть, ведь начнёт разбираться, искать виноватых… Лети, скажи, что я жив, что в порядке, что справлюсь. Помощь не нужна. Да, пусть матери не сообщает; и сам ей на глаза не попадайся, ни к чему ей знать.

Прижимаюсь на мгновение к его тёплой ладони. Надо лететь.

— Давай, малыш. Возвращайся скорее, ты мне будешь нужен.

И я вынужден его оставить. Боюсь снова не вписаться в узкое оконце, — мешает какой-то туман в глазах… нет, птицы не плачут… поэтому по спирали вылетаю в боковую дверь, в которую раньше ушла его женщина и куда скрылся златокудрый.

Проношусь по галерее. Дверь на той стороне распахнута, я лечу через неё и взмываю.

— Абрахам! — настигает меня повелительный оклик златокудрого. — Вернись сейчас же!

Он умеет возвращать голосом. И приказывать умеет. И понимает нас, и птиц, и зверей. К тому же, я не могу ослушаться того, кто только что помог хозяину ожить. Опускаюсь на подставленное плечо.

Он гладит меня по голове.

— Не бойся, крылатый мой друг, с ним всё будет в порядке. Сейчас меня больше волнует наша пропавшая дорогая гостья. Хочу тебя кое о чём попросить. Ты ведь следил за ней? Следил, не отпирайся, и я догадываюсь, по чьему приказу. Стало быть, ты узнаешь её, когда встретишь. Разыщи её, она, скорее всего, пошла по южной дороге, через калитку в саду. Отнеси ей вот это.

Он надевает мне на лапу широкое кольцо. Успеваю увидеть, что не с пальца он его снял, а вытащил из кармана. Кольцо сжимается. Не слетит в полёте.

— И передай… — добавляет он. Задумывается. Поднимает меня на уровне своего лица.

— Иоанна, — говорит проникновенно, — где бы вы ни были — я в вас верю.

И я-Иоанна это сейчас слышу. И мне, как и ворону, непонятный туман застилает глаза.

Сэр отпускает меня-ворона.

Чтобы осмотреть долину, нужно набрать хорошую высоту. Но там, в самом поднебесье парят ястребы. Спускаюсь и прячусь в придорожных кустах. Приходится отсиживаться. Потом лететь, но ближе к земле. Потом спасаться от пчёл и обходить их пасеки и луга. Потом снова прятаться в кустах и тени. Потом снова взлетать. Пока на меня не нападает хищник, но вовремя приходит на помощь великодушная странница.

Я благодарен ей безмерно. И вдруг я её узнаю. Это та самая, которую мне велено сыскать. И увы, отплачиваю злом за добро: клюю со всей силы, со всего размаху эту нежную белую шею, потому что только через боль могу передать человеку то, что хранится в моей голове… Больно, словно сам себя бью.

* * *

Долго в какой-то прострации я смотрю на ворона. И он глядит виновато. Нежно целую его в клюв и вызываю такую бурю эмоций, что ещё немного — и придёт окончательный конец моей и без того посечённой куртке. Успокаиваю птаха.

— Спасибо. Спасибо, парень. Я всё видела.

Он с облегчением гладит меня крылом по щеке.

— А ведь ты шпион, Карыч, — говорю озабоченно. — Да ещё — как это называется — двойник? На обе разведки работаешь разом? Смотри, не запутайся!

Он нетерпеливо косит через моё плечо в небо.

— Да поняла я, что к родителям тебя послали. Ты на себя посмотри, много ли налетаешь? Отдохни, а к вечеру, как солнце сядет, полетишь по холодку. Так безопаснее будет.

Он мигает, затем легонько тюкает меня по пальцу… нет, по кольцу. Тому самому, что от Маги получено и непонятным образом преобразовалось, впитав иномирную энергию.

А вот Мага всё время носил… носит кольца. И запасных у него полные карманы, пустых, как сэр говорил. И после того, как он с меня первый раз пытался блок снять — оба кольца в карман кинул, негодные, уже чистые, без рисунка, видать — всё с них вычерпал…

Карыч — и тот больше моего помнит, что в этом мире кольца — аккумуляторы энергии в чистом виде, магии.

— А сработает оно на тебе? — спрашиваю. — Ну, давай, поменяемся.

С благоговением снимаю с коричневой морщинистой лапы кольцо сэра Майкла, и оно само скользит на мой палец. Как будто и не девалось никуда! Приветственно нагревается, я получаю этакий ласковый обжим и думаю сокрушённо: как я могла тебя оставить? Ох, какая каша была у меня в голове… На всех наехала, всех во всём обвинила, даже себя, даже Васюту…

Магино кольцо перекочёвывает на освободившееся место. И, кажется, срабатывает, потому что перья на Карыче резко поднимаются дыбом. Он ошалело таращится, странно сипит, словно пытается что-то сказать. Вот-вот — и заговорит человеческим голосом…

Не многовато? А ну как устрою птаху передоз, вообще никуда не долетит? Протягиваю руку за кольцом, но ворон шустро отскакивает. И разбегается для взлёта.

— А ну, стой! — осаживаю, стараясь подражать интонациям сэра Майкла.

Ворон обиженно поворачивается ко мне. И ты ещё раскомандовалась…

— Долго не задержу. Ты вот что, Карыч… Доберёшься до его родителей — в первую очередь к матери, понял? Покружись рядом, она поймёт, что весточку принёс. Пусть тогда они с отцом твоего хозяина сами разбираются, а ты и слова не нарушишь, и хорошее дело сделаешь. Мать должна всё узнавать первой. Понял? Лети уж… секретный агент.

А то ишь, удумал, продолжаю, отслеживая ворона в небе, — матери, мол, ничего не говори… Ведь всё равно узнает, и тогда уж никому мало не покажется…

И тебе в том числе, задумчиво подхватывает внутренний голос. Ваня, а ты знаешь, куда ведёт дорога, вымощенная благими намерениями? Добрые дела — это, конечно, хорошо, но не в осиное ли гнездо ты засовываешь ручонку? К чему тебе эта благотворительность? Что ты знаешь о некромантах и их семьях?

Не обвинят ли они в первую очередь тебя в гибели их прекрасного сыночка? Ох, не знаю, Ваня…

Как бы то ни было, дело сделано. Вон оно, парит над степью, и ни одной враждебной точки не видно поблизости. А покажется — так я не позволю Карыча достать. Пригляжу.

Так что иди, Ваня, да поглядывай. Может, квест на тебя и выскочит. Если уже не выскочил.

* * *

И снова я иду-бреду по дороге — по тракту, как громко назвал пастушок. На этот раз именно что бреду, потому что устала порядком. Солнце давно перевалило за полдень, я сжевала на ходу остаток краюшки, а воду нашла в небольшом придорожном колодце, очень даже обустроенном, с резной крышей и с поилкой для лошадей. Напилась вволю, умылась, но и только: фляги у меня с собой не было, и я мысленно сделала заметку в подраздел мозга под названием «Что купить». Когда-нибудь я доберусь хоть до какого-то населённого пункта! А может, и при гостинице найдётся магазинчик; если хозяин не дурак, то всегда предложит странствующим и путешествующим какие-нибудь нужные в пути мелочи. У меня, например, не только фляги нет.

Заношу в подраздел: для ночёвки — одеяло, даже парочку, не на голой же земле спать… Палатка отпадает — тяжело, да и не поставлю я её одна. Котелок или что-то похожее, ложка, нож… нож есть дарёный, кружка есть, но лучше заменить на небьющуюся… ах да, тарелка-миска. Спички, зажигалка или огниво, — что предложат. Потому что совсем рядом, в пределах видимости нагло порскают упитанные кролики, выпархивают из высокой травы какие-то мелкие курочки — должно быть куропатки. Без еды здесь не останешься, но не сырым же всё есть? Как приготовить, я уж соображу, главное — в чём и на чём… Хорошо бы ещё маленькую сковородку. Будут мука и вода — вот тебе и оладьи на завтрак..

Вот он, опять этот кроль высунулся. Застыл, ирод, всякий стыд потерял, уставился на меня, пережёвывая что-то. Глаза так и косят, уши разворачиваются локаторами на малейшие попискивания вокруг. Живи, братец Кролик, я ещё не настолько голодная. Теоретически понимаю, что ты — еда, но до практики ещё далеко. Тебя же мало подстрелить. У меня заранее руки опускаются, как представлю, что толстая безжалостная стрела вонзится в твою шею, даже заверещать не успеешь, и замолотят в последней судороге сильные задние лапы, а передние слабо дёрнутся. И надо будет выдёргивать из тебя, ещё тёплого, стрелу, снимать каким-то образом шкурку… Это называется — «освежёвывать», услужливо подсказывает внутренний голос и нервно хихикает. Даже передёргиваюсь. Выпотрошить, убито продолжаю, промыть… Зажарить-то я его смогу, не проблема, и с костром управлюсь, и с угольями. Да вот беда: привыкла иметь дело с цивилизованным куском мяса, а не с живой тушкой, что смотрит на меня мило и задумчиво и жуёт при этом травинку.

И как я при такой доброте умудрилась Ящера завалить? Случайно, не иначе.

Я думаю о всякой ерунде, пытаясь суетными мыслями заглушить одну, насущную, настойчиво отпихивающую преувеличенные заботы о дорожном скарбе и подножном корме. Наконец, понимаю, что деваться некуда. Надо самой себе ответить: что теперь делать, если Мага жив? Куда бежать? Вот-вот — и я ударюсь в панику. Я почти не помню того, что между нами было, лишь саму суть — было, да! Что-то интересное, романтичное, красивое… так резко и трагично оборвавшееся. Но до сих пор хорошо помню ужас — иначе не скажешь, когда после недельной непрерывной тошноты, головокружений и, наконец, обморока решилась, наконец, пойти к врачу, а мама, видя, как я трясущимися руками перебираю документы, разыскивая медицинский полис, прямо спросила: доча, а ты не беременна, часом? Мать и то раньше, чем я, догадалась о причине недомогания. А я — что я могла ей ответить? Да, мамочка, похоже, у меня и задержка небольшая, но вот только я понятия не имею, как, где и с кем, и когда… Так, что ли?

Пришлось сочинить — сочинить! — историю о курортном романе, о том, что в моём-то возрасте пора уже если не о замужестве думать, то хотя бы родить, для себя. И изображать спокойствие, будто всё идёт по заранее составленному плану. Будто я и впрямь ездила на море за этим — встретить отца своего будущего ребёнка. А на самом деле… я так и пребывала в уверенности, что какая-то сволочь ухитрилась меня подпоить, одурманить, наркотиков подсыпать, загипнотизировать — уж не знаю, что! — но только таким вот гнусным образом мною воспользоваться.

И как после этого я могла относиться к отцу моих детей?

Да, Мага, я, конечно, устроила тебе нелёгкую жизнь. Но и сама хлебнула… Прости, я рада, что ты жив, но к детям я тебя не подпущу. Не надейся. И не смей ломать наш устоявшийся мирок, он не для тебя. Не отдам.

Я решительно сжимаю кулаки.

Вот и определилась. Значит, так и идём дальше, к квесту. Пока не догнали. Победю… Побежу… Короче, пройду третий квест — значит, и на Финал меня хватит. Не пройду — просто вышибет в мой мир, домой, причём, безо всякого портала, и это ещё лучше, потому что тогда никто со мной насильно не увяжется. Страшно, да. Но выхода нет. Только так.

Принятое решение действует на меня, словно допинг, откуда только силы берутся! Я шагаю куда энергичнее, чем в самом начале пути.

Несколько раз основную дорогу пересекают боковые. Но в их сторону я даже не смотрю. Не нужны мне случайные приработки, охота ради охоты, делать мне нечего — за деревенскими упырями гоняться? И опять же, в одиночку… Добраться бы до города; там, хоть никто меня не знает, да всё же люди вокруг.

…Да, фляжка непременно нужна. Дорога подсохла и меня преследует пыль от собственных шагов; мельчайшая, вездесущая и всепроникающая. Мало того, что на зубах скрипит, так и глотка пересохла, а колодцев поблизости не видно. Одёргиваю себя. Терпи, голуба. Никто тебе курорта не обещал. Это у тебя просто неправильная установка. Уже большую половину пути прошла… надеюсь.

Стараясь отвлечься, думаю о гостинице. Особо в планах не разлетаюсь, почему-то в последнее время всё, о чём ни загадываю, летит кувырком. Но имею я право, в конце концов, помечтать… не о чистой постели, тут уж надо быть реалистом, а хотя бы о топчанчике, о диване, пусть даже деревянном, как у Галы, чтобы вытянуться на нём и ноги повыше закинуть… Пусть будет скромная комнатень три на три метра, чтобы втиснулась кровать, чтобы было куда пристроить немудрящее снаряжение, чтоб тазик с водой да хорошая дверь с засовом, а то мало ли кто шляется по коридорам придорожных заведений… В общем, мне бы самый минимум.

Меня снова манит присесть на обочину, но я не решаюсь, помня о времени. Вдруг не успею до темноты к ночлегу? А в степи ночевать, на голой земле, открытой всем ветрам, неизвестным хищникам и змеям… кое-где я их успела заметить, и такое соседство никак меня не прельщает.

Вот и ещё один перекрёсток. Справа со стороны отдалённой деревеньки не спеша приближается всадник. Невольно замедляю шаг. Впрочем, глупо думать, что дорога проложена исключительно для меня, беглянки, удирающей от некроманта. В город ведёт дорога, в город! А в крупный населённый пункт из близлежащих мелких населённых пунктов всегда будет тянуться народ: купить, продать, в гости заглянуть, по делам… Живые люди, у каждого своя свадьба. Потому-то и дорога здесь не заброшена, и на обочинах чисто, и встреченный колодец под приглядом. Скорее всего, мне навстречу едет кто-то местный по своим обывательским делам, или странник, такой же, как я. В любом случае — друг друга мы не минуем. Иду спокойно, с достоинством, но колчан на всякий случай поправляю, чтобы под рукой был, если что.

К перекрёстку мы со всадником поспеваем одновременно. Бок о бок с ним трусит серенькая лошадка под небольшой поклажей.

Странник чинно приподнимает шляпу, похожую на ковбойскую. И вообще с виду — поживший, но бодрый ковбой-профессор, Индиана Джонс, так и состарившийся в седле. Одет он просто: холщовые штаны заправлены в сапоги, из-под расстёгнутой по случаю тёплого дня замшевой куртки проглядывает белая рубаха. Седые длинные волосы собраны в хвост. Абсолютно седая, аккуратно подстриженная бородка. Седые брови. Яркие весёлые глаза… не разберу, какого цвета. Ослепительная улыбка.

Да что б мне в этом возрасте — и такие зубы!

— Приветствую, леди, — учтиво произносит он. — Нам, кажется, по дороге?

— Приветствую, сэр, — отвечаю в тон. — Угадали. Придётся нам немного потерпеть друг друга. Впрочем, это ненадолго, думаю — вы меня скоро обгоните.

— Никоим образом! — поспешно возражает он. — Не могу добровольно лишить себя столь прекрасного общества. Смею предположить, что ближайшей вашей целью является местный постоялый двор? Здесь только один подходящий объект для внимания одиноких путников. — Киваю. — В таком случае, воспользуйтесь моей заводной лошадью. Иначе такими темпами вы до заката не успеете добраться до места. Присоединяйтесь, леди!

Заманчиво. Однако гляжу на лошадку с сомнением. И дело не в том, что она повыше известных мне Лютика и Веснушки, и седло мужское. Несколько часов можно потерпеть, и Индиана выглядит вполне располагающе… Однако скептик я, скептик, воспитанный на маминых страхах. Полученное предложение весьма схоже с предложением от незнакомого автомобилиста подвести, а вы же знаете, чем это иногда может обернуться… Впрочем, чаще всего тебя действительно довозят до нужного места, отмахиваются от денег и улыбаются вот так же широко в ответ на твоё «Спасибо».

— Видите ли, сэр… — тяну кота за хвост. Пожилой джентльмен понимает это по-своему.

— Джон. Сэр Джон. — Ещё раз приподнимает шляпу. — Странствующий рыцарь. К вашим услугам, прекрасная незнакомка.

Рыц… Кто? А чему я удивляюсь? Судя по тому, как приветливо разогревается кольцо паладина на моём пальце, передо мной ещё и коллега моего Наставника.

— Ванесса, — коротко представляюсь я. Звания и титула у меня не имеется, обойдёмся минимумом формальностей. — Видите ли, сэр Джон, я весьма рада вашему предложению, как и вашему обществу, кстати, — и это правда, я не лукавлю, он мне симпатичен, этот седобородый скиталец. — Вот только я не совсем привычна к этому виду транспорта. И к мужскому седлу, честно сказать. И лошадка ваша высоковата…

— Это всё поправимо, — благодушно отвечает он. — Зато не собьёте ноги, и не придётся ночевать в степи.

Он словно читает мои мысли. Пока я медлю с ответом и присматриваюсь к высоте стремени — легко спешивается.

Гмм… Есть в этом мире вообще мужчины с меня ростом? Или это только подростков касается? Везёт мне на высоких паладинов…

— И вот что я вам скажу, прекрасная незнакомка. Я, как опоясанный рыцарь, просто не могу допустить такого нарушения приличий. Дама должна путешествовать только в сопровождении. — И добавляет более просительным тоном: — Уважьте старика, леди. Ведь если вы откажетесь, я вынужден буду идти рядом, поскольку воспитание не позволит мне оставаться в седле, покуда вы пеши.

А у меня в голове что-то явственно щёлкает.

«Я, как опоясанный рыцарь…» «Дама должна путешествовать только в сопровождении…»

Это же не его слова!

Это слова сэра Майкла из моего последнего сна!

Здесь что-то есть. Случайных совпадений не бывает. Еду с ним.

— Благодарю вас, сэр Джон, — отвечаю чопорно. — Было бы ещё неплохо, если бы вы… э-э… немного помогли мне забраться…

— Конечно, я вас подсажу, — белозубо улыбается он. — Подождите буквально две минуты, я подтяну для вас стремена.

А и в самом деле: если упряжь заточена под длинноногого хозяина, будет весьма неловко то и дело эти стремена терять. Да и опора для ноги никудышная. Вот что значит знаток, сообразил сразу.

Мой новый знакомый заканчивает подгонку и делает приглашающий жест. Когда я нерешительно приближаюсь, смотрит оценивающе.

— Собственно, — говорит в задумчивости, — моя помощь тут особо и не нужна. С чего вы взяли, что Мышка для вас высока? В самый раз. Ногу в стремя, леди, и не волнуйтесь, я рядом. Берите-ка повод и обопритесь о моё плечо, если почувствуете себя неуверенно.

И как-то так получается, что всё у меня получается. И стремя ловлю с первого раза, и подтягиваюсь, и сажусь нормально. Чересседельные сумки сэр Джон уже перенёс на своего коня и теперь дожидается, пока я освоюсь.

— Ну, что ж, в путь, леди Ванесса!

Какое-то время он помалкивает, пока мы с лошадкой друг к другу приноравливаемся. Поначалу я слишком напрягаюсь. Но на ум мне приходят уроки сэра Майкла, его тогдашние советы… Я успокаиваюсь, а в расслабленном виде легче войти в контакт с лошадью и приспособиться к ходу.

— Леди в квесте? — деловито осведомляется сэр Джон. — Простите, это не праздное любопытство, хотелось бы знать, к чему нужно быть готовым. Мне, как заядлому путешественнику, многое приелось, и потому любое приключение в радость. И не думайте, что сильно отяготите меня своими заботами. Да и какие заботы могут быть у молодой леди? Итак, поведайте мне, с чем или с кем мы можем столкнуться на этой мирной дороге? Надеюсь, вы не сбежали от грозного мужа?

— Леди в Сороковнике, — с достоинством отвечаю, смахнув улыбку. — Но поскольку второй квест пройден совсем недавно, думаю, Мир выдержит паузу. Это я вас заранее предупреждаю, сэр Джон, чтобы не было потом разговоров, будто я что-то утаивала.

Вот так. Посмотрим, каков ты Рыцарь. Потерпишь ли под боком опасную спутницу?

— О-о, — с уважением протягивает он. — То-то я и гляжу, на вас целый именной набор. Похоже, я вас недооценил. Что ж, тем лучше. Будет интересно, если третий квест нагрянет в моём присутствии, это забавнее, чем встреча с рассерженным мужем. Не сердитесь на старика, леди, в одиночестве от скуки часто болтаешь с самим собой, вот я и несу всякую чушь.

А я чувствую, как снуют по всему телу ненавязчивые мурашки. Что-то мне это напоминает господин Паладин инкогнито. Сканируете без спросу? Не выйдет!

Не знаю, как у меня получается, но я ставлю защиту. Наглухо. Просто прячу свою интересную малахитово-зелёную ауру и не даю разглядеть. А стянутая в плёнку она не позволит отсканировать меня изнутри. Вот так.

Сэр Джон удивлённо поднимает бровь, потом, признавая, что его раскусили, добродушно смеётся. Разводит руками.

— Ну, простите, леди Ванесса. Профессиональная привычка. Не удержался. Обещаю в другой раз придерживать рефлексы.

На него невозможно сердиться. Остаток пути до гостиницы мы проводим в пустопорожней дружеской болтовне: о погоде, о природе здесь и в соседней локации, откуда я совсем недавно прибыла. Он умудряется поддерживать вполне светскую беседу — и ни о чём, и вроде бы обо всём, в то же время стараясь не затрагивать личностных моментов. И, верный слову, никаких более проверок и прощупываний не устраивает.

Хотя, думаю невзначай, я ведь могу распознать только то, с чем знакома. Какие козыри у него в рукаве? По виду, по умным глазам ему — не менее шестидесяти пяти — семидесяти, хотя, конечно, очень моложав, подтянут… Но быть Паладином — и не обеспечить себе здоровье и хорошую форму в любом возрасте? Быть странствующим Паладином, постоянно практикующим — и застрять на том же уровне развития, что в начале Пути? Такого не бывает. Постоянная практика — постоянный рост. Скорее всего, сэр Джон та ещё тёмная лошадка и сейчас перешёл на иной уровень сканирования, мне пока неведомый. Я прикрылась — и он… наверняка прикрылся в ответ.

Пытаюсь как бы невзначай рассмотреть ауру своего спутника.

А её нет. Нет даже отдельных синеватых всполохов или искр, которые иногда проскакивали от сэра Майкла. Не видно и лёгкой контурной дымки, присущей обычному человеку. Я озадачена настолько, что пропускаю очередной вопрос собеседника. Или он не человек, или… или он действительно закрылся. Но как искусно он это сделал!

— Леди Ванесса, — с улыбкой окликает он. — Мы подъезжаем! И не вглядывайтесь так пристально, вы ничего не увидите. Закрываться от посторонних — тоже профессиональная привычка, и вам, кстати, не мешало бы её перенять, вы чересчур доверчивы, дорогая…

Упс.

Мне кажется, у паладинов весьма ограниченный лексикон. И все они учатся в одной и той же школе. Обращение «дорогая» я приемлю только от одного человека.

И награждаю сэра Джона суровым взором. Он в извиняющем жесте вскидывает ладони.

— Не надо слов, прекрасная леди! Я всё понял!

— Что-то вы чересчур понятливы, сэр Джон, — говорю и не могу не улыбнуться в ответ. Ох, Ваня, не забудь про специфичное обаяние этих красавчиков, им и возраст не помеха. А ведь как обращается: Прекрасная леди, Таинственная незнакомка… Держи с ним ушки востро! Хотя, собственно, совсем скоро вы разойдётесь, и на этом ваше приятное знакомство закончится…

Стоп-стоп. Точно также ты думала о Маге. Мол, он тебя не интересует, и вообще, вы с ним больше не увидитесь. И что?

А ты забыла о фразе сэра Джона, совпавшей с фразой из своего сна? О том, что не просто так согласилась поехать? Вот и не рассчитывай, что через сколько-то часов и минут вы мирно расстанетесь. Всё может повернуться совсем не так, как ты думаешь.

Он уже предлагает мне руку, помогая спешиться. Ловко подхватывает и ставит на землю и как бы невзначай касается кольца сэра Майкла. И отступает ломота в пояснице, и перестаёт ныть копчик, даже сухость в горле проходит. Причём так ненавязчиво, без знакомых обязательных голубых всполохов, что я даже теряюсь. Похоже, мне только что показали игру на весьма высоком уровне…

Вот она, гостиница для утомлённых путников: достаточно большое двухэтажное здание из обтёсанного известняка, с широкими коновязями и колодцем во дворе, с несколькими сопутствующими домиками «удобств»… Ну, это понятно, какая в степи канализация. С противоположной стороны примыкает конюшня. Уже темнеет, месяц выползает на небо. Возле коновязей пусто, но из окон доносится гул голосов и звяканье посуды. Должно быть, кому приехать за сегодня — уже разместились и сами, и кони, и теперь предаются заслуженному отдыху.

— Пока мы не вошли, — негромко обращается ко мне сэр Джон, — я вынужден буду затронуть одну щекотливую тему. Леди Ванесса, особого удивления у местной публики вы, как женщина, не вызовите, поскольку вооружённые странницы здесь не редкость. Но для вашей же безопасности я бы советовал придерживаться легенды о том, что мы — вместе. В группе. Вы знаете этот термин?

Да? Для моей же безопасности? Не лишено смысла. Судя по голосам, компашки за столами изрядно «подогреты».

— И ещё один вопрос, не менее щекотливый. Как у вас с деньгами? Я бы мог снабдить вас на первое время… В порядке? Вот и замечательно. Идёмте, леди.

Он поручает лошадей подбежавшим пацанам, бросив заодно ребятам несколько мелких монет. Вводит меня в дом.

Да, это не уютный, почти домашний Васютин трактир… Хотя планировочка почти та же: стойка, большущий зал с лестницей на второй этаж — это по одну сторону; вход на кухню — по другую. Но здесь в зале — дым коромыслом, да к тому же ещё и балуются каким-то зельем; повизгивают девахи, в одном углу тянут нестройным хором песню, в другом спорят на повышенных тонах. Мрачный крепыш-вышибала ест нас глазами, отслеживая с самого порога до хозяйского места.

— О, почтенный сэр Джон, — радушно усмехается невысокий худощавый тип из-за стойки. Будем считать это гостеприимным приветствием. — Помню, помню, номер для вас держим. Когда собираетесь встретиться со своим другом?

— Как подъедет, Михель. Завтра или послезавтра. Его могут задержать дела. Да, вот что, Михель, нужна ещё одна комната. Со мной спутница.

Я деликатно не высовываюсь, маячу за его плечом. От нескромных взоров со стороны столов вот-вот задымится спина. А ещё говорят, женщины любопытны… Да любая женщина проявит такт и не будет так в упор пялиться на незнакомца, хоть при этом разглядит его во всех подробностях, вплоть до марки мобильного телефона. Видать, маловато здесь развлечений, любуются на всех, кто ни зайдёт.

— Э-э, — тянет хозяин растеряно. — Благородный сэр, с этим сложнее. Как видите, у нас полно народу и свободный номер только один — ваш. — Виновато заглядывая в глаза сэра, снимает со щитка у себя за спиной ключ, и можно увидеть, что остальные крючочки действительно пусты. Ключ кладёт на стойку.

— В таком случае… — решительно начинает сэр рыцарь.

— Прекрасно, — перебиваю я. — Нас это вполне устраивает.

Потому что краем глаза вижу, что сидящий за ближайшим столиком мужик диковатого вида, задумчиво подперев лоб кулачищем, смотрит на меня туманным, но достаточно осмысленным взором и вот-вот решится представиться. Он сейчас в таком состоянии, что любая попавшая в поле зрения женская особь независимо от возраста покажется прекрасной таинственной незнакомкой. Оно нам надо? Нет, я в состоянии, конечно, двинуть ему в лоб, и спутник мой в этом меня поддержит, уверена, но зачем нам лишние конфликты с местным населением? Покинем это место, а потом разберёмся, что к чему.

Отследив мой взгляд, сэр Джон кивает хозяину.

— Берём, Михель. Умыться и ужинать велите подать в номер.

И без лишних слов довольно ловко уводит меня из-под носа решившегося наконец встать незадачливого ухажёра.

Кажется, я на этот раз угадала с мечтаниями. Нас встречает небольшая комнатушка три метра на три, узенькая кровать, одно скромное окошко, стол, пара стульев. Блин. Надо было не скромничать. В следующий раз, Ваня, заказывай себе в мыслях о будущем хотя бы полулюкс.

— Прошу прощенья, леди, — сэр Джон откашливается, — но ситуация сложилась такова, что у меня не было выбора кроме как увести вас. Не хотелось поднимать шум. Однако не беспокойтесь, помещение хоть и маловато, но для вас одной вполне достаточно; я же устроюсь поблизости, на сеновале.

— Ещё чего, — отвечаю. — Сэр Джон, вы полагаете, что я спокойно выдворю прочь из-за каких-то там условностей человека, который поделился со мной лошадью? Да если бы не вы, мне бы неизвестно где пришлось ночевать, потому что у меня с собой даже спичек для костра нет. Мы в походных условиях, и даже не пытайтесь отсюда сбежать. — И выкладываю главный козырь, потому что на лице моего собеседника смятение от неслыханных нарушений приличий. — Если уж вы сами привыкли проявлять благородство, уважаемый сэр рыцарь, то не отказывайте в этом праве и остальным.

В конце концов, приходится же нам иногда ехать в купейном вагоне с совершенно незнакомыми попутчиками. И никто не видит в этом ничего предосудительного.

Мой спутник всё ещё колеблется. Придётся дожать. Нечего стоить из себя красную девицу на выданье.

— Сэр Джон, я что-то не понимаю. Кто из нас мужчина? По идее, это вы должны меня уговаривать проявить благоразумие и пожалеть ваши ста… немолодые кости, потому что сеновал, на самом деле, не такое уж удобное лежбище. Вы-то чего боитесь? Уж будьте спокойны, я не стану покушаться на вашу невинность.

Последний аргумент разит наповал. Сэр рыцарь добродушно смеётся.

— Да вы бы и мёртвого уговорили, леди Ванесса, — сдаётся он. — Хорошо, но только договоримся: я преотличнейшим образом устроюсь на полу. Одеяла у меня с собой, а подушки мы поделим, чтобы мне не угодить под очередное проявление вашей заботы.

Ох, Ванька, думаю, угнёздываясь под одеялом, что колется даже сквозь простыню… Кстати, простыни здесь на удивление чистые, вот чего не ожидала. И вообще здесь чисто, совсем не так, как частенько описывают дорожные гостиницы, в которых руки прилипают к перилам от въевшейся грязи. Не знаю, как там внизу, в зале, а здесь в номере хоть и не стерильно, но хорошо отмыто, проветрено, насекомых не наблюдается. И хоть кровать и односпалочка, лежат две подушки, перьевые, не ватные каменные, какие до сих пор в некоторых поездах у нас встречаются…

Ох, Ванька, ты с чего вдруг такая смелая, а?

Чего, чего… Верчусь, чтобы устроиться поудобнее. Паладин он. Понятно? Это ж не просто звание, это образ жизни такой. Благородство, пронизывающее все уровни. И не вырубить топором…

А вот интересно, думаю, что же там, в замке дальше-то было? Ах, жаль, не узнать… Даже если Абрахам… нет, Карыч, мне так больше нравится. Даже если Карыч вернётся к Маге, потом опять ко мне — хотя кто ж его пошлёт? — и умудрится всё показать, момент будет упущен. Я так и не узнаю самого главного: что было сразу после того, как ворон улетел? Как меня искали? Опечалилась ли хоть сколько Геля? Как выкручивался Мага? Задал ли ему трёпку сэр Майкл? Или…

И тут я вспоминаю один очень странный факт.

Два очень странных факта.

Сэр Майкл предупреждал Абрахама: должно что-то случиться. Несчастье. Если что — сообщи сразу.

И он не спал, Наставник. Ходил по кабинету одетый, хмурый, сосредоточенный, чего-то ждал.

Ждал несчастья?

Ах, сэр Майкл! Что же вы со мной делаете!

…Уже засыпая, чувствую, как меня осторожно прикрывают вторым одеялом.

Глава 3

У каждого из нас в детстве имелись свои секреты. Взрослым они казались ничего не стоящими пустячками, но из этих крох, недостойных родительского внимания, ваялись уютные и неповторимые мирки. У меня тоже был свой секрет. Мне нравилось засыпать. Если день не был перегружен, если не было каши в голове, когда меня загоняли в постель, то сам момент перехода, провала в иную реальность становился необыкновенно интересным.

Не знаю, насколько правы называющие сон «малой смертью»: сама я плохо помню, как умирала по-настоящему. Что осталось в памяти? Абсолютно плоский мир, как будто и не было третьего измерения — высоты. Сплющивая в гармошку стены, надвинулся и упал на меня потолок операционной, и мы вместе с ним вытянулись в необъятную горизонталь. Я была раскатана в блин на этой поверхности и беспомощно наблюдала, как отдалённые её края принялись угрожающе заворачиваться. Будто вся моя бывшая вселенная вознамерилась свернуться в рулон и на веки вечные замуровать меня в громадном тубусе. В саркофаге. И совсем это не было похоже на рассказы летящих сквозь бесконечные туннели… Вот такое странное умирание.

А засыпалось в детстве совсем по-иному.

Интересно было отпустить разум. Позволить мыслям разбежаться, дать им поскакать с предмета на предмет. Перемешаться в кучу. Развеяться в пустоте. А потом из этой пустоты проступали целые страницы неведомых фолиантов. Некоторые строчки я видела отчётливо и даже торопилась зачитать, остальные словно расплывались, но я понимала: вот оно, чудесное и загадочное, начинается… Как правило, это бывали пожелтевшие от времени или просто изрядно потрепанные страницы книг, иногда — газетные развороты, но всегда — тексты, тексты, тексты… Должно быть, оттого, что изначально в печатном слове было для меня нечто сакральное, мистическое, вот подсознание и создало алгоритм, уводящий меня в другие миры и не требующий для этого ничего сверхъестественного. Надо было лишь прилечь и подумать: а что бы я хотела увидеть во сне? И часто это срабатывало.

Почему я об этом забыла? Почему с возрастом потеряла эту лёгкость переноса?

Не знаю. Но сегодня, засыпая, я страстно пожелала узнать: а что же было в замке потом, после моего ухода?

Помог мне, сам того не зная, сэр Джон. Тем, что прикрыл одеялом, как отец когда-то прикрывал. И я вдруг почувствовала себя не на жёсткой узкой гостиничной лежанке, а на своей старенькой железной койке с провисшей панцирной сеткой. Я обожала эту кровать и не разрешала родителям сменить на новую, с пружинным матрасом: спать в ней, изогнувшись, было здорово, как в матросском гамаке.

Теперешнее ощущение зависания, как на детской кровати, длилось буквально секунды. Но я успела ухватить его и уже не отпускала. Даже спина у меня послушно прогнулась. Теперь… освободить мысли. Дать им спокойно перескакивать с предмета на предмет. О чём я думаю?

О том, что всё-таки продвигаюсь вперёд. Всё-таки ушла в квест. Утёрла нос этому Миру и ему пришлось раскошелиться на именной бонус. Хорошо бы я своим уходом и Маге что-то доказала… А вот как он там, интересно?

За все наши встречи он не сказал мне ни одного доброго слова. А главное — проговорился, что я ему больше не нужна. Только если в портал за мной шагнуть… Почему мы вообще встретились? Каким ветром его занесло в мой мир? И каким — меня сюда? И почему мы здесь опять столкнулись нос к носу?

Он бывал у Галы. Предупреждал: не заглядывай в другие миры… А она не слушала, всё караулила своего бывшего мужа, с каким-то мазохизмом смакуя его измены.

…«Встретишь Волокитина — передай ему, что он сволочь», — услышала я как вживую. И ещё: «Гала!» — это мрачный голос Маги. «Гала, не вздумай!»

…Он целует её в губы. Не боится, что выпьет его досуха, что заберёт энергию, как за день до этого почти опустошила сэра Майкла — я же помню, насколько он был выжат, когда пришёл к нам с Васютой.

…И снова слышу своего дорогого сэра: «Чем это вы занимались всю ночь?» — и краснею даже во сне, как девочка. Чувствую, как горят уши. И Васюта снова отворачивается, чтобы скрыть от меня и от него улыбку…

Я хорошо помню окно в нашей кухне. В нашей с Васютой кухне. С широким подоконником, на который потом с лёгкостью вспрыгнул Аркадий перед тем, как улететь, обернувшись совой… Туда же я бережно выставила две корзинки с фиалками от Мишеля. Сквозь сон пробивается нежный сладковатый аромат; я глажу двухцветные шелковистые лепестки и касаюсь бархатных тычинок. Пальцы желтеют. Задев твёрдый картонный уголок, выуживаю из-за оплётки корзины визитку. Серебряный вензель «М» светится на фиолетово-чёрном бархате. И только сейчас до меня доходит, что цветы послал не Мишель. А некто, любитель старинных камзолов, расшитых подобными загогулинами; некто, любитель серебра во всех видах, у кого даже конь щеголяет упряжью в накладках из этого металла и выбивает серебряными подковами чечётку на мощёных тротуарах. Некто, совсем недавно с пылкостью влюблённого признавшийся, как он меня ненавидит…

Окно тускнеет и отдаляется, в кухне сгущается тьма. В ней растворяются стены, происходят странные подвижки воздуха, как будто пространство вокруг перестраивается, кроится по одному ему известному образцу. Я прислушиваюсь к потрескиваниям, шорохам без страха. Мне любопытно: каков же будет результат? Что я увижу совсем скоро? Это ведь не кошмар, а просто заказной сон. Я давно не видела подобных, и, наконец, у меня получилось.

Тусклый огонёк, сжавшись до размеров свечного пламени, меняет окрас на багряно-алый. Приближается. Растёт. И чем ближе, тем виднее изменения. Оконный проём уже не квадратный, как раньше, а высокий, готического стиля, со стрельчатым сводом, такой же, как в нашей с Гелей спальне в Каэр Кэрроле. Ещё до того, как оно вырастает до настоящего размера и вписывается в положенное место, я замечаю, что на подоконнике сидит человек. Вижу его силуэт на закатном фоне. Подоконник здесь тоже широк и удобен, да и толщина стен немалая, и я сама не прочь вот так прикорнуть с удобствами: прислонившись спиной к косяку, обхватив руками колено одной ноги, другой ногой покачивая… Мага сидит боком ко мне, профиль у него точёный, медальный, в чёрных глазах отражаются красные точки. И лицо словно светится в темноте. Я рассматриваю его с каким-то болезненным любопытством. Вот человек, который пробыл за Гранью… Это только в нашем мире оттуда никто не возвращается, а некромант — может. Что он там видел? На что это похоже?

…Как он белокож… Вот мои девочки смуглые, с лёгким оливковым оттенком, этакие Карменситы, и Мага, по идее, должен быть по южному тёмен, раз уж девицы мои, оказывается, точные копии внезапно объявившегося папочки…

Он трогает створки, окно распахивается. Мага, придерживаясь за откос, высовывается наружу, обозревает небо. Уж не Карыча ли он там выглядывает?

— Осторожнее, — слышу за спиной обеспокоенный голос своего Наставника и шарахаюсь от неожиданности в сторону. Но он меня не замечает. Подходит ближе к Маге. — Не вывались.

— Я в порядке. — Тот даже не оборачивается. Голос тускл и бесцветен. — У меня был день на восстановление. А медитация на закат, знаешь ли, один из самых действенных методов забора энергии.

«День!» — я ликую. «Вот уж везёт, так везёт! Хоть бы и подольше здесь задержался, у меня была бы фора! Добралась бы до города — а там куда больше дорог, чем в степи, ищи меня-свищи…»

— Конечно. Только почему-то при первой инициации ты приходил в себя неделю. Не думай, что я забыл.

Пальцы Маги нервно выстукивают дробь. На восстановленных полированных ногтевых пластинах проскакивают блики.

— Как ты думаешь, он к утру вернётся?

— Ты о ком? — Сэр присаживается на противоположный край подоконника. Золотоволосый, в белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом, в прорези которого угадывается знакомый мне медальон, и чёрная фигура некроманта рядом вовсе не диссонирует, а оттеняет его. Инь и Ян, вдруг снова думаю я. Удивительное сходство при кажущейся противоположности. Настолько они гармонично смотрятся, что сейчас мысль об их давнишней дружбе не кажется мне кощунственной или неправдоподобной. Всё так, как должно быть. Солнечная энергия — лунная энергия. Жизнь — Смерть. Тепло — Холод.

Был бы сейчас при мне внутренний голос, спросил бы: Ваня, а вот что ты сейчас такое подумала? Самое время философию разводить… Но он спит вместе со мной. Рассуждает та, другая, которая в этом сне.

— Отлично знаешь, о ком я. — Мага смотрит на паладина в упор. — Не удивлюсь, если ты успел его перехватить и нагрузить вдогонку чем-то ещё. Признайся, было?

— Было, — сэр спокойно выдерживает обжигающий взгляд. — Я даже подсказал Абрахаму возможную дорогу. Я попросил его передать кольцо Иоанне, если он заметит её сверху. Не знаю, почему она его сняла, но не думаю, чтобы в знак отказа от наставничества. Скорее всего, на неё нашло, как ты выражаешься, умопомрачение.

Мага, отвернувшись, что-то сердито бормочет. Явно не комплименты сообразительному другу.

— Не надо себя ругать, — мягко говорит сэр. — Ты просто не подумал о такой возможности. И, полагаю, раньше рассвета он не появится, ночь — более безопасная пора для полётов. Хватит сидеть на сквозняке, либо слезай, либо закрывай окно.

Мага сердито фыркает, но спрыгивает на пол. Сэр Майкл торопится его поддержать.

— Да перестань! — Некромант в досаде дёргает плечом. Но бледнеет ещё больше, под глазами проступает синева. Сэр, не обращая внимания на сопротивление, подталкивает его к дивану.

— Повторю ещё раз, — кротко говорит он. — Ты отсюда не выйдешь до тех пор, пока я не сочту, что ты полностью восстановился. И имей в виду: конюшня заперта, пешком ты далеко не уйдёшь — собаки вернут, а оборачиваться в кого-либо ты пока не сможешь. Наберись терпения. Я не менее твоего беспокоюсь за Иоанну.

И снова ликую. Наставник словно читает мои мысли на расстоянии!

— Вот бы сам и искал… Извини, — бормочет Мага. Отшвыривает диванную подушку, другую раздражённо приминает кулаком. — Тебе нельзя, я забыл. Но если бы ты знал, насколько это тяжело — валяться вот тут бревном вместо того, чтобы заниматься делом!

— Тут ты прав. — Сэр смотрит задумчиво и даже несколько печально. Прохаживается по комнате. Случайно задевает меня локтем, тот проходит насквозь… ага, понятно, меня тут нет, но как-то неудобно чувствовать себя привидением. Пристроюсь-ка я на их бывшем месте, на окошке, и нагрето, и видно и слышно всё…

Вид действительно замечательный, особенно по ту сторону окна. Солнце почти скрылось, и на чёрном, абсолютно гладком стекле озёрной поверхности дальний сегмент словно подсвечен изнутри кораллово-красным. По соседству проклёвываются крупные огоньки, как будто всплывают из глубины. Они здесь и больше, и ярче, нежели в городе.

А солнце, между прочим, в тучу садится. К дождю.

— Тут ты прав, — повторяет сэр. — Самое трудное — невмешательство. — И продолжает задумчиво измерять шагами ковёр.

Мага с интересом следит за ним. Сдвигает брови.

Сэр останавливается, чтобы зажечь свечи в высоком канделябре на столе. Двенадцать свечей, подсчитываю я. Мрак разгоняется по углам, клочья тени поспешно прячутся в складках тяжёлого балдахина и оконных портьер, ныряют под кровать красного дерева. Оконный проём за моей спиной окончательно чернеет.

— Майкл, — вкрадчиво говорит Мага. — Вот не люблю я, когда ты начинаешь высказываться полунамёками. Верный признак того, что ты знаешь гораздо больше меня. Признавайся, что ты хотел сказать? О каком невмешательстве речь?

Одной рукой легко, будто пушинку, сэр подхватывает тяжёлый резной стул, устанавливает напротив Магиного дивана, садится верхом. Снимает медальон с шеи. Смотрит на Магу в упор.

— Хочу тебе кое-что показать, друг мой. Нет, не вставай. Это хорошо, что ты сидишь, будешь меньше дёргаться, как говорит одна наша общая знакомая. Смотри внимательно.

Он отщёлкивает крышку медальона, что-то там подкручивает, настраивает, словно в часах, и я вместе с ними вижу картинку, от которой едва не сваливаюсь с насиженного места.

Ничего себе! Эта штучка, которую сэр в своё время обозначил как ментальный сканер, оказывается, не только считывает воспоминания, но и консервирует их! Магическая флэшка!

И я просматриваю заново ту сцену, в которой прошу девочек стереть игры с ноутбуков, и последующую поездку за щенками, и наше возвращение… Себя я не вижу: правильно, это ж моими глазами всё действо воспринимается! Но остальные картинки для меня разворачиваются, как на невидимом экране в три-дэ кинотеатре: объёмно, красочно и с качественной озвучкой. Оправившись от вполне естественного ступора, не вслушиваюсь, потому, что и так знаю, чем дело закончится, а просто любуюсь своими девочками. Раз уж выпал такой случай…

Всё-таки молодец моя проекция, освоилась, действует, как надо. На периферии сознания мелькает мысль: это тогда она справлялась, а как сейчас? Может, набрать как следует энергии — и попробовать ещё раз её проведать? Но пока откладываю идею в заначку. Проснусь — подумаю.

— Повтори, — просит тем временем Мага. — Давай ещё. Сначала.

Да, печально убеждаюсь я, снова и снова сравнивая моих детишек с новоявленным родителем. Вылитые папочка. Мои здесь только хлопоты…

После третьего сеанса сэр решительно захлопывает медальон.

— Итак, Мага, — неожиданно сурово говорит он, — как ты думаешь: что я мог подумать, увидав этих прелестных девочек? — На лице Маги блуждает счастливая улыбка. — Сперва я не мог понять, кого они мне напоминают. Потом припомнил наши детские портреты, помнишь, в фамильной галерее? — Мага замедленно кивает всё с той же улыбкой. Сэр неожиданно с силой пристукивает ладонью по спинке стула. — Да очнись же ты, наконец! К тому же я прекрасно осведомлен о тенденции к рождению близнецов в вашем семействе. И всё ещё помню ту тёмную историю пятнадцатилетней давности, когда ты более чем на месяц пропал невесть куда, и даже твой отец, несмотря на все усилия и связи, не мог вас с Николасом разыскать. Вернулся ты один, вернулся мрачный, подавленный; возможно, ты что-то и объяснил своим родным, но я об этом ничего не знаю. Пятнадцать лет назад, Мага. Детям, твоим маленьким копиям, — по четырнадцать. И это ещё не всё. Ты видел их ауры?

— Да, — блаженно выдыхает Мага. — Замечательные ауры. Даже у меня в детстве не было такого потенциала. И это — у девочек!

— Мага, опомнись! — Сэр встаёт, с грохотом отодвигая стул. — Выйди из этой эйфории, у нас с тобой серьёзный разговор.

Паладин, заложив руки за спину, делает хищный круг по комнате. Останавливается напротив Маги.

— Послушай, в работе с человеческой памятью тебе со мной не сравниться. И если ты этого не знал — узнай сейчас. В тот день я копнул намного глубже, чем тебе сейчас показал; но тот самый блок, что ты поставил на Иоанну, не позволил ей ни увидеть, ни запомнить то, что увидел я. Тот самый блок, из-за которого она не смогла толком разглядеть твоё изображение, твой детский портрет, ибо тогда обнаружила бы несомненное сходство со своими детьми, а ты велел ей забыть всё, с тобой связанное. Всё! Мага, ты был с этой женщиной неделю, вы любили друг друга, и у тебя даже мысли не возникло, что она может забеременеть? Твой отец занимается изучением порталов между мирами, и я знаю точно, что окна он уже несколько раз открывал; даже Гала могла заглядывать в свой мир, а они с Иоанной — из одной страны! И за пятнадцать лет ты не попытался найти женщину, от которой у тебя могли быть дети? И это при том, как страстно ты их желал?

Вокруг моего наставника мечутся синие всполохи, отсвечивающие красным. И это не отблески заката, он давно загас, это праведный гнев Паладина.

— И что я должен был подумать? Допустим, что тебе не хотелось рассказывать о неудачной любовной истории. Да, девушка в чём-то не оправдала твоих ожиданий, не поняла и не приняла твои принципы. Но кидать в неё одно из сильнейших заклятий? Мага, она всего лишь женщина, а им свойственно ужасаться жестокости, даже если она направлена против их обидчиков. Сколько тебе тогда было? А ты повёл себя как мальчишка.

— Да, не сдержался, — цедит Мага. — Майкл, дело сделано, ничего не воротишь, и я сам себя давно наказал. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я извинился перед ней? Не могу. Ты видел, чем она мне ответила? Ты знаешь, что такое — навязанная любовь, навязанная память? Да я все эти годы жил в непрекращающемся кошмаре, ты хоть это понимаешь? Что бы я ни делал — я не могу её забыть, я всех женщин с ней сравниваю, я понимаю, что, может, она и не хотела этого, но она уже стала моим персональным адом, навязчивой идеей, каким-то паразитом! Я не могу от неё отделаться! — Он оттягивает ворот рубашки, как будто тот его душит. — Не мог, — уточняет уже спокойнее. — Вот уж никогда бы не подумал, что приворот — такая скверная штука…

— И не пытался снять? — подозрительно участливо интересуется сэр Майкл.

— Сам не смог. Срок действия заклятья, если ты слышал, был оговорен — до смерти. Не мог же я пойти с этой проблемой к отцу, позориться перед ним! Да он меня просто высмеял бы!

— А теперь?

Мага пожимает плечами. Вздохнув, вытягивается во весь рост на диване. Мрачно смотрит в потолок.

— У меня было время обо всём этом подумать. Ты когда меня позвал? Часа в четыре утра? Здесь я пробыл мёртвым два часа, там для меня прошла неделя. Смерть заставляет многое переоценить, и когда лишаешься того, чем жил годами — остаётся странное чувство пустоты. Похоже, теперь я её ни люблю, ни ненавижу. Зависимость ушла, а злость осталась.

Он рывком садится.

— Я слишком долго ею мучился. Понимаю, что продолжаю думать о ней, как и прежде, лишь по инерции, что это неправильно, но… видимо, нужно время, чтобы перестроиться. И хоть ты тресни, не могу простить того, что она со мной сделала.

— Сделала… — сэр Майкл отходит к окну. Смотрит сквозь меня в ночь. Я сижу, затаив дыхание, хотя и понимаю, что он меня не слышит. Мой защитник поворачивается к Маге.

— Ты был хорошим другом Галы, — говорит он, — и, насколько я знаю, высоко оценивал её профессиональный уровень. Так?

— Допустим, — осторожно отвечает Мага.

— Именно Гала протестировала Иоанну при попадании к нам. В первое же утро. Мага, она не обнаружила у моей будущей ученицы никаких способностей. Абсолютно. Полный ноль, как Гала любила выражаться. Иоанна не могла тебя… присушить, — он находит нужное слово. — То, что в ней было, только начало просыпаться при переходе в наш Мир и ещё даже не проклёвывалось, оно стало расти… — сэр задумывается, — пожалуй, после косвенного воздействия Королевского рубина. Часть регенерирующего излучения повлияла на рост способностей. Прости, но ты был неправ все эти годы. Это не Иоанна.

Впервые я вижу Магу таким растерянным.

— Не может быть. Заклятье узконаправленное, с оговоренным сроком… Ты что-то путаешь, Майкл! Она сказала его! Озвучила! Именно она!

— Это были слова обиженной и разгневанной женщины, друг мой. Без вложения силы. Потому что на тот момент Иоанне нечего было вкладывать.

Я даже съёживаюсь. Как же… Но почему же… Если так — почему мои слова сработали? Мага обхватывает голову руками. Сжимает виски.

— Майкл, ты что-то путаешь.

— Я был бы этому рад, Мага. Но подумай ещё над одним обстоятельством: как ты умудрился напрочь забыть о собственном проклятии? Как ты на него напоролся?

— Как? — рявкает Мага, не сдержавшись, и по лицу его видно, что при этом он проглатывает несколько непечатных слов. — Я бы тоже хотел это знать Майкл! Давай, выкладывай, к чему ты там ведёшь! Что ты об этом знаешь?

— Я знаю одно, — отвечает сэр. — Вы погорячились оба. Не сдержались оба. Но ты, по крайней мере, был обеспечен, свободен и жил в собственном замке. Ты был волен сам определять свою судьбу, заводить семью, строить карьеру, заниматься наукой либо чем другим, путешествовать… А эта женщина после встречи с тобой привязала себя на всю оставшуюся жизнь к тем девочкам, к которым ты сейчас рвешься, пренебрежительно отодвигая в сторону их мать. А зря ты её недооцениваешь, друг мой. У неё были все шансы пройти Финал и вернуться целой и невредимой к детям, и тебя она так никогда и не вспомнила бы. И ты бы до конца жизни так и не узнал, что у тебя есть дети в другом мире…

— Кстати, — вдруг перебивает Мага и в голосе его снова подозрение. — А почему я это узнал? Ты что — намеренно свёл нас вместе? Столкнул нас лбами? Чтобы мы… — Он угрожающе приподнимается. — Ты нас свёл! Всё верно! Ты спровоцировал её на воспоминания о детях, чтобы она проговорилась при мне! Ты…

— Не возводи напраслину, дорогой, — прерывает его звучный женский голос. — Спровоцировала её я.

Мага поспешно вскакивает.

— Тётушка!

— Сиди, дорогой! — и этим «дорогой» Золотая леди словно прибивает моего несостоявшегося суженого обратно к дивану. — Если ты припомнишь обстоятельства нашей беседы за обедом, то вспомнишь, что именно я подтолкнула леди Иоанну к разговору о детях. Остальное было нетрудно предугадать. Ты очень предсказуем, Мага.

Сэр пододвигает ей стул.

— Тётушка, — повторяет Мага упавшим голосом. — Да вы… вы просто интриганка? Да для чего вам всё это было нужно? Объясните мне!

— Это был единственный выход для вас обоих, Мага. Зная твою склонность доводить любое дело до конца, нетрудно было предугадать, что ты воспользуешься первой же возможностью либо объясниться, либо как-то снять блок с памяти Иоанны. Если бы даже она не надумала уйти сама, ты бы нашёл способ выманить её из комнаты, не так ли? Мне очень жаль было подставлять тебя, мой мальчик, но у вас, некромантов, свои отношения со смертью, и я знала, что ты справишься; ты ведь снял с неё блок, получил то, что хотел. И ты освободился от зависимости. Она же вернула свои воспоминания. Вот только не знаю, кто из вас оказался в большем выигрыше…

— Или в проигрыше, — угрюмо отзывается Мага. — И вы спокойно дали мне умереть?

— Я был рядом, — коротко отвечает сэр.

— И ты дал Иве уйти?

— Это был её выбор, Мага. Ты в своё время выбора ей не оставил.

— Да что вы… Что вы все её защищаете? Кто-нибудь подумает здесь обо мне, в конце концов? К вашему сведению я тут недавно умер!

— А эта женщина умерла, рожая твоих детей, Мага, — говорит жёстко леди Аурелия. — Разве тебе не доложил Абрахам? Или ты в своём ослеплении пропустил это мимо ушей? Ты ведь знаешь, как трудно вам, некромантам, появиться на свет, как тяжело вас вынашивать? У вас совершенно иная энергетика, отличная и от магической, и от человеческой, она сразу начинает конфликтовать с телом, которое его взращивает. Я помню, как Мирабель носила вас под сердцем, мучилась от постоянного токсикоза и как тяжело рожала, счастье, что ваш отец не отходил от неё последние сутки и смог-таки вытащить её с того света! Иоанне неслыханно повезло, что рядом с ней оказался хороший врач; а где в это время был ты, Мага?

— Ты видел её жилище, там, в воспоминаниях? — подхватывает сэр Майкл. И тут мне становится обидно. Ну да, моя квартирка, конечно, та ещё коробушка по сравнению с его замком, но у некоторых и этого иной раз не бывает… — Какие там крошечные комнаты? Ты что-нибудь знаешь о её семье? Семь лет назад она потеряла отца, три года тому назад — мать, двоих братьев, невесток и трёх маленьких племянников. Она похоронила разом почти всех своих близких, Мага, у неё никого не осталось. Разве ты не должен был находиться рядом?

Я шмыгаю носом на своём подоконнике. Мне становится жалко не только себя, но и Магу в какой-то степени. Я-то отсиживаюсь, как сторонний наблюдатель, а он — под перекрёстным обстрелом.

— А ты можешь представить состояние девушки, которая вдруг обнаруживает, что беременна? — вкрадчиво говорит леди Аурелия. — Как ей пришлось объясняться с родителями? Сколько унижений и насмешек вынести от окружающих? Хотя на тот момент было очень легко избавиться от этого невесть откуда свалившегося бедствия: небольшое хирургическое вмешательство — и…

— Нет, — вдруг говорит Мага и становится ещё белее. — Нет. Вы же знаете, она этого не сделала.

Золотая Леди внешне спокойна, только глаза налиты синевой и ноздри трепещут от гнева.

— И что бы ей могло помешать? Несложная операция — и всё кончено! Никаких проблем! А вместо этого…

…Папа сказал: рожай, дочка. Одним внуком больше — не страшно, как-нибудь прокормим. Дитё не виновато, что отец у него сволочь и трус оказался.

Мама сказала: лучше сейчас роди, чем потом совсем не сможешь, а то ведь всякие бывают последствия после абортов. Будет тебе ребёнок мешать — сами вырастим, ещё молодые. Дитё не виновато…

Они не знали, что будут двойняшки. А и знали бы — от своих слов не отказались.

— Вместо этого она прошла через всё, — договаривает леди. — Прошла ради твоих детей, Мага. И, как положено матери некромантов, умерла при родах.

У меня перехватывает дыхание. Как положено… кому?

Мага чуть с ума не сходил от счастья, вспоминая их ауру… ауру моих девочек. Они — некроманты? Мои Сонька и Машка? Или мой сон всё-таки обернулся кошмаром?

Неловко дёрнувшись, соскальзываю с подоконника. Лечу, ожидаю удара, но пол всё отдаляется, отдаляется… Начинаю судорожно барахтаться, скидываю с себя одеяла и… сажусь на кровати.

Нет. Не может быть. Трясу головой. Ни за что не буду больше ничего загадывать перед сном. Ни за что!

На потолке играют оранжево-красные блики, как от зарниц. У стены напротив слышится спокойное дыхание спящего пожилого сэра. Верный своему слову, он расположился на полу, позаимствовав у меня только подушку, но одеялом так и не воспользовался. А мне под двумя — жарко. Мой черёд — укрыть соседа. Всё равно не спится, размять бы ноги, да негде… Хоть у окна постою.

Где-то далеко разгорается зарево, хотя для рассвета ещё рано. Приоткрыв окно, я чувствую запах гари и поспешно закрываю створку. Похоже, степь горит. С первого взгляда подумаешь — чему там гореть? Сочная высокая трава ещё не успела усохнуть под солнцем, нынешнее лето не засушливое. Но под этой свежей травой прошло- и позапрошлогодняя, высохшая, как порох. Только спичку поднеси да раздуй ветром огонёк — и заполыхает.

Небо пересекает разветвлённая молния, затем другая. Мысленно начинаю считать. Через двадцать секунд громыхает. Гроза рядом.

Так что там с некромантами?

Ваня, и почему это оказалось для тебя новостью? Ты забыла, кто их отец? Ах, ты просто ещё не привыкла к этому…

Я хорошо знаю своих девочек. Конечно, ни одна мать не скажет дурного о своём чаде, но я всё же стараюсь быть объективной. Они — нормальные добрые дети. Немного взбалмошны, бывают рассеяны, бывают вспыльчивы — но отходят быстро. Таких приступов бешенства, какие наблюдались пару раз у Маги, с ними не случалось. Они любят меня, обожают друг друга — как, наверное, многие близняшки. Они честные, справедливые, они — замечательные дети. Мои дети. В них то, что вложила я.

Я представляю их обеих. Вызываю в памяти тот самый «клип» из медальона сэра. Мысленно ставлю их перед собой.

И отчётливо вижу то, чего не замечала ранее, просто не вглядывалась особым взглядом. Я вижу черноту звёздной ночи, разлитую вокруг каждой. Но не ауры смерти, не как у Галы, нет. Галина аура, как чёрная дыра, медленно втягивала в себя энергию извне и была густым, почти непроницаемым туманом, а та, что на детях, вселяет в меня надежду.

Их ауры словно зачёрпнуты из Космоса. В них дрожат бусины звёзд, горошины белых карликов и прочерки метеоритов. По наружному контуру непрерывно сменяются все цвета спектра, то и дело сливаясь в чёрный и вновь распадаясь на радужные нити. А главное — у каждой из них аура двойная. Не знаю, заметил ли это Мага, но я, как лицо заинтересованное, разглядела. Там, сквозь некромантовскую оболочку, просвечивается малахитово-зелёная прозрачная дымка. Моя. Обережная.

Я не буду биться в истерике из-за того, что они некроманты, не буду отрицать очевидного и прятать голову в песок. Да, они такие. Это не значит, что они лучше или хуже остальных, просто другие. Как бывают другими талантливые и одарённые дети, яркие индивидуальности, лидеры, да просто те, кого отличают способности выше среднего уровня. Им рано или поздно становится тяжело жить, потому, что со стороны окружающих бывает и непонимание, и неприятие — мол, выше всех себя ставишь… Но моих детей — двое. Они никогда не будут одиноки. Может, именно для этого природа устроила так, что среди некромантов часто рождаются близнецы? Чтобы им было легче выживать, держась друг за друга?

Но тогда получается, что и у Маги должен быть брат-близнец? Что-то там упоминал сэр Майкл, вроде того: ты вернулся один… Значит, уходили они в мой мир вместе?

Небо раскалывается от очередного пучка молний, и практически сразу же сверху оглушительно гремит. Дребезжат стёкла, слышно, как по соседству на конюшне испуганно ржут лошади.

— Сейчас начнётся, — говорит за моей спиной сэр Джон. — Не волнуйтесь, дорогая, это наверняка местные маги перестарались. Видите — пожар в степи? Они спешно корректируют погоду, чтобы его загасит, а массовый сбор облаков не обходится без побочных эффектов. Зато будьте уверены, ливень сейчас начнётся — что надо. Огонь не пройдёт далеко.

— Вы думаете?

— Видал такое неоднократно. При каждой деревне непременно проживает ведун, ответственный за погодные условия, а деревень в округе много, скорее всего — пожар был замечен сразу несколькими специалистами, вот они теперь и изощряются, кто во что горазд. В глуши профессионалу скучно, и если есть случай покрасоваться перед коллегами, то почему бы и нет? Да и в качестве отчёта перед нанимателями не помешает…

В стекло с размаху бьют мелкие ледышки. Ох, если кого застал этот град в пути…

— Вот это напрасно, — в голосе сэра Джона неодобрение. — Это уже стряпня дилетанта. Кто-то новенький не подумал о посевах на полях. Посмотрите-ка, вот маг поопытнее вмешался.

За окном мелькает громадная призрачная ладонь. Небрежным жестом закручивает в пространстве ледяной смерч, тот разрастается, отступает, втягивает в себя с необозримых окрестностей градины, — видно, как они всасываются вихревыми потоками. Он издалека-то кажется большим, каков же вблизи! В темноте плохо оценивать расстояние, но я понимаю, что ледяной столп уходит дальше, туда, к очагу возгорания и, судя по закручивающимся вокруг него прозрачным нитям, присоединяет к себе дождевые струи.

— Не упустите момент, леди Ванесса, когда всё закончится. В этих местах редко увидишь работу мастера.

Там, у самого горизонта, встречаются две стихии. Соприкасаются с глухим хлопком. Взмётывают к небу плотное облако искр, мгновенно вязнущих в белёсом клубе пара. Сверху всё это месиво щедро заливается дождём.

— Вот и всё.

Сэр Джон, потянувшись через моё плечо, открывает окно, и в душную комнату врываются свежий ветер, запах озона и совсем небольшой, остаточный — бывшей гари. Да, это не Галино пожарище, думаю растеряно. Мой сосед осторожно убирает руку… а я стараюсь ничем не выдать своего волнения. Потому что успеваю заметить у него на пальце кольцо, один в один повторяющее моё собственное. Полученное от Наставника.

— Ложитесь спать, дорогая леди, — советует сэр. — День у вас был нелёгкий, нужно отдохнуть, как следует. Тем более, что отправиться в путь нам завтра не грозит.

— Почему? — невольно спрашиваю я.

— Этот ливень затянется до утра, дорога раскиснет. Так что у нас с вами впереди целые сутки. Впрочем, у меня больше: мне ведь нужно дождаться друга. Ложитесь, леди Ванесса. Путник, как и хороший солдат должен пользоваться любой возможностью для здорового сна.

Он добродушно улыбается. Свеж и даже не взъерошен, несмотря на то, что только что с постели. Лучится обаянием. И я великодушно прощаю ему «дорогую». Ладно уж. В конце концов, мы немного… коллеги, не так ли? Хотя… хотя, по выражению того же сэра Майкла, я ведь ещё «зелень», а этот милый стари… даже язык не поворачивается его так назвать… очаровательный пожилой джентльмен, между прочим, выше меня по уровню весьма и весьма намного, хотя ни разу не намекнул на это обстоятельство. Или у паладинов не принято настаивать на соблюдении субординации? Или он делает мне скидку, как всё-таки даме?

— Сэр Джон, — зову, уже пристроившись кровати, шёпотом. — Вы не спите?

— Я вас слушаю, дорогая, — непринуждённо отзывается он со своего жёсткого ложа. — Вас что-то интересует?

— Э-э… да. Скажите, какая у меня аура? Я не могу её разглядеть полностью.

— Это естественно, вы же ещё новичок. У вас прелестное изумрудное обрамление, во всяком случае, я вижу его именно таким. Вы словно заключены в драгоценный камень, причём со множеством граней. И грани эти не все одинаковы. Некоторые отсвечивают огнём, особенно на уровне рук и корпуса, и я идентифицирую их как часть дара от одного из Наставников, Воина, скорее всего. Но их немного, на один-два боевых навыка, не больше. Он либо не успел, либо не захотел продолжить обучение. Так?

Я молчу.

— Далее. Куда большая россыпь, и мне она, как вы понимаете, весьма импонирует, это наша паладиновская цветовая гамма, от золотисто-голубого до ультрамаринового оттенка. Ваш второй Наставник, по-видимому, учитывая, что боевые навыки вам уже прививаются, пошёл по другому пути и ставил вам, в основном, способности к защите и целительству. Некоторые из них ещё в латентном состоянии, им для активации требуется более высокий уровень. Думаю, после прохождения третьего квеста они начнут действовать, и основной пик их развития придётся на Финал. Дорогая, ничего личного, но мне кажется, второй ваш Наставник был либо дальновиднее, либо ответственнее первого. Так?

Не сдержавшись, я вздыхаю.

— Не совсем. Васюта — это первый, — вообще не хотел отпускать меня в Сороковник. Я это только теперь понимаю. Он начал меня обучать, поскольку обещал, но потом передумал. Почему-то многим я кажусь беззащитной и… и лапушкой, — добавляю я сердито. — Я же не виновата, что так миролюбиво выгляжу.

Откидываю одеяло и сажусь.

— Ведь как-то я дожила до этих лет совершенно самостоятельно! И по жизни я иду сама, без чужих подсказок. Но, понимаете, сэр Джон, я иногда устаю быть сильной, хочется быть просто женщиной, но когда начинаешь ею быть — тебя почему-то воспринимают, как совершенно беспомощную и ни на что не способную. Почему?

Он тоже усаживается. Глаза в темноте поблёскивают, седина мерцает снегом.

— Понимаю. Но дело не только в вашем желании временно сбросить груз забот. У вас, леди, как у многих женщин, есть способность подстроиться под мужчину, который вам нравится, просто для того, чтобы сделать ему приятное, соответствовать его ожиданиям. И ради этого вы временно становитесь такой, каким вас хочет видеть ваш любимый. Так.

Он даже не спрашивает, он констатирует.

— Ну да, — уныло отвечаю. — Может, у него идеал женщины — именно такая вот лапушка. Хозяйственная, заботливая, домоседка. А мне… если бы вы знали, как за всю мою жизнь надоели эти кастрюли, уборки, стирки и прочая домашняя дребедень! Просто нужно это делать, и не на кого спихнуть. И сюда, когда попала, кроме как этим, заниматься не могла. Кому тут нужны финансисты и бухгалтеры…

— О, вот тут вы ошибаетесь, — серьёзно отвечает сэр Джон. — Специалисты такого направления есть даже среди Наставников. Просто вы были приведены в достаточно жёсткие временные рамки и схватились за то, что оказалось близко и знакомо. Вернёмся, однако, к нашей теме. Ваш первый Наставник счёл вас несостоятельной, — неожиданно жёстко говорит он. — Предвзятость или привязанность помешала ему оценить ваши способности адекватно, и это вызвало в вас протест, пусть и неосознанный. Потому что знака от первого Наставника я на вас не вижу.

Я чувствую, что неудержимо краснею. Если бы сэр Майкл не нацепил бы кольцо Карычу, если бы ворон меня не нашёл — то и от паладина мне памяти не осталось бы.

Сэр Джон словно считывает мои мысли.

— Подобные вещи сами находят своих хозяев. Поверьте, леди, если бы вы решили отказаться и от второго наставника, его кольцо не вернулось бы к вам на пальчик. И не обижайтесь на старика. Я никоим образом не умаляю достоинств вашего избранника. Васюта, вы сказали? Слыхал о нём. Прекрасный воин, отличный тактик, уважаемая личность. Но, дорогая, в данном случае мужчина и рыцарь победил в нём Наставника, и это можно рассматривать двояко. Вот вам он с какой стороны ближе?

— Как мужчина, конечно, — не задумываясь, брякаю. И снова краснею.

— Ну вот, видите… Обидел вас именно мужской его поступок: стремление вас же защитить. Отвечаете же вы неадекватно: отрекаетесь от него как от Наставника. Совершенно по-детски.

«Я же за тебя заступился! Как я могу ещё тебя защитить?» — говорил мне и Мага. А я что сделала? Попыталась ущипнуть побольнее в ответ на обиду.

Мне сорок с лишним, а я по-прежнему веду себя как ребёнок. Ничему не учусь, реву по каждому поводу и растеряла всех своих мужчин, а их и без того мало было…

Сэр Джон дружески обнимает меня за плечи. Когда это он успел подсесть?

— Не надо, дорогая. Отчаяние — плохой советчик. Вы успокоитесь, подумаете и всё оцените должным образом. И примете правильное решение. А хотите дослушать? Я ведь вам ещё не досказал про вашу ауру.

Он подаёт мне носовой платок.

— Основной пласт ауры — то, что дано при рождении. Редкий у вас окрас для нашего мира, но не исключительный, встречаются и родственные ему. Цвета, зависающие на наружных гранях — приобретённые, это и есть дары Наставников. Но существуют и внутренние вкрапления.

Я начинаю слушать более заинтересованно.

— Это те навыки, что попадают в кровь и хранятся в ней пожизненно. И могут даже передаваться по наследству.

— Оборотничество, например.

— Да. В вашем случае и ещё кое-что.

Сэр Джон смотрит на меня внимательно. А я в полном недоумении.

— Ну, — задумчиво продолжает он, — не знаю, право… Пожалуй, оставим это до следующего раза. Должно быть, вы ещё не готовы.

— Нет уж, постойте, — я торопливо удерживаю его, потому что он собирается встать. — Вы же не случайно про это сказали, не так ли?

Он разводит руками.

— Леди Ванесса, напомню, что вопрос о своей ауре вы задали первая!

— Ну да. Но раз уж вы начали, то договаривайте. Иначе я буду трястись от страха всю ночь, думая, что же такое вы от меня скрываете?

Он колеблется.

— Давайте договоримся, леди. Не в моих правилах преподносить новичкам всё сразу на блюдечке. Я, знаете ли, предпочитаю, чтобы они тоже поломали головы; а сколь уж мы оказались в одной компании, то будьте добры, играйте по моим правилам, хотя бы на том основании, что я старше.

Вот тебе и напоминание о субординации, дорогуша! Накаркала?

— Пораскиньте сами умом, дорогая. Включите память, логику. Как я уже говорил, у нас впереди ещё сутки совместного общения, и если перед своим отъездом вы сами не найдёте ответ, я дам вам подсказку. Не хмурьтесь.

— Домашнее задание? — говорю уныло. — Опять? Сами же уговаривали меня выспаться!

— Вот в этом я вам помогу, — улыбается он. — А думать будете днём. Позвольте…

Касается моего лба. У меня тут же закрываются глаза.

Какое низкое коварство… Как я успела позабыть, что однажды никто иной, как сэр Майкл, мой первый знакомый паладин легко и незаметно отключил меня на полдня с такой же благой целью — чтобы я немножечко отдохнула. Нет, они точно заканчивали одну школу. Или университет. Или что там у нас, паладинов…

Почему-то я совсем не удивлена, снова очутившись в Магиной спальне.

Здесь тоже лупит дождь по стёклам, вдалеке всё ещё погромыхивает. Похоже, трансляция сна ведётся в режиме реального времени. И действующие лица всё те же: Мага сидит, угрюмо уткнувшись лбом в диванную спинку, сэр Майкл у окна. Леди Аурелия как добрая самаритянка подсаживается к Маге, осторожно берёт за руку. Тот сердито дёргается. Я тихо, как мышка, проскальзываю за резной столбик кровати и таюсь там. Хоть меня никто и не видит, я знаю, но всё равно остаётся нехорошее ощущение, что меня вот-вот застукают за какой-то шкодой.

— Мага, голубчик, — голос леди мягок и ласков, будто и не она устраивала здесь разнос не далее как полчаса тому назад. — Ты нам очень дорог. Но кто же, как не мы, скажет тебе, насколько ты неправ?

Мага что-то невнятно мычит. Потом поднимает голову.

— Хотите сказать, кто, же как не вы, вправит мне мозги, тётушка? А вы вообще представляете, на месте ли они у меня? Вы хотя бы спросили, как я жил все эти годы!

— Мы это видели, дружок, — кротко отвечает леди Аурелия.

— Вы хотя бы… Что? И что же вы видели?

— Как ты со временем менялся. — Леди гладит Магу по плечу. — И если поначалу эти перемены к худшему в твоём характере можно было ещё увязать с пропажей брата и чувством вины, которое ты носил с собой постоянно, то в дальнейшем они стали усугубляться без видимых причин.

— Ну да, конечно, — Мага, покосившись на женскую ладонь, вдруг накрывает её своею. Немного молчит. — Конечно, тётушка. Без видимых. А мои… — он запинается, — неудачные женитьбы? Это не достаточный повод? А то, что я до сих пор не могу заслужить прощенья отца из-за того, что не успел вытащить Николаса? А то, что до сих пор не могу достичь второй ступени, чтобы тот же отец имел право назначить меня своим преемником? И знаете, почему? Я, некромант в двадцать первом поколении, не в состоянии пройти вторую инициацию! Я не хочу ещё раз умирать! А это ненормально! А для второй инициации я должен добровольно согласиться на смерть и пройти заново весь тот кошмар с возвращением…

И вдруг он осекается. Трёт лоб.

— Постойте. Это что же получается…

— Ты прошёл вторую инициацию, Мага, — сообщает, не оборачиваясь, сэр Майкл. — Почти сутки назад. Забыл?

Мага вскидывает глаза.

— Но это не совсем правильная смерть. Она должна быть добровольной. Я должен сам на неё согласиться, понимаешь? Сегодняшний случай просто не зачтётся.

— Ты добровольно убил того, кто наслал на Иоанну проклятие, разве не так? Себя. — Сэр Майкл, наконец, отрывается от любования кромешной тьмой за окном. Поворачивается в нашу сторону. — Ты пробыл за гранью не более полутора часов, в то время как вашим уставом оговаривается максимальный срок в два часа. Ты вернулся к жизни без вмешательства какого-либо мага или Наставника…

— Стоп-стоп! — Мага протестующее вскидывает руку. — Меня вытащил ты! Наставник и паладин!

Паладин, заложив руки за спину, не спеша приближается. В глазах — откровенное торжество.

— А вот тут ты ошибаешься, — говорит с вызовом. — Когда я тебя застал — ты был уже жив. И Абрахам при необходимости сможет это подтвердить. Ты же знаешь, что на ваших Советах свидетельства вещих птиц и животных принимаются во внимание.

Мага испытующе смотрит на него. Встаёт, прохаживается. Кружит вокруг дивана. Останавливается.

Они стоят друг против друга, одинаково заложив руки за спину и покачиваясь с носка на пятку. Как два бойцовых петуха.

— Был жив? Уверен? — наконец, спрашивает Мага, вложив в свою интонацию годичный запас иронии. — Я же слышал, как ты меня позвал. Дважды позвал, между прочим. Кто зовёт, тот и воскрешает.

— Я звал дважды потому, что ты упрямец, Мага. Ты упорно не желал выходить из комы. Но клянусь тебе, ты дышал. Всё, что я сделал — это придал разгон энергопотокам и как следует подтолкнул сердце, почти так же, как ты недавно подтолкнул Иоанне.

Они прожигают друг друга взглядами. Мага тычет сэра пальцем в грудь. Говорит требовательно.

— Докажи.

— Твой камзол, в котором ты тогда был, всё ещё здесь? Осмотри его.

Кажется, я знаю, что они сейчас обнаружат.

Мага, стремительно развернувшись, шагает мимо меня в гардеробную, и я едва удерживаюсь, чтобы не подставить ему ножку. Ну и подставила бы, авось прошёл бы насквозь…

— Только не встряхивай, — предупреждает сэр Майкл. — Там ещё остались частицы пыли. Идём к свету.

К ним присоединяется и леди Аурелия, само любопытство. Мага осторожно раскладывает камзол на столешнице, одергивает сэра.

— Подожди. Не подсказывай. Я сам.

Сканирует ладонями. Проводит пальцами по ткани. Внимательно рассматривает следы красной пыли, даже нюхает, даже пробует на язык.

— Рубин, — говорит растеряно. — Королевский рубин. Нет, производная от него, но тоже достаточно сильная. А как он вообще здесь очутился?.. Ну да, конечно, он-то и помог мне зацепиться, но кто мне его подкинул? Не мог же Абрахам откуда-то притащить?

Сэр терпеливо поднимает глаза к небу.

— Ты видел браслет Иоанны?

— Тот, который от Васюты?

— Там был этот камень.

— Ну и что?

— Д-дубина, — не сдержавшись, говорит сэр. — Она положила его тебе на грудь и не уходила, пока тот не активировался.

— А откуда у этой дурочки подобная вещица? И с какого это перепугу…

Леди Аурелия вдруг вспыхивает.

— Майкл Джонатан Кэррол-младший! — говорит она гневно куда-то в пространство. — Передай своему другу, что иногда, несмотря на хорошую наследственность, он бывает просто непроходимым тупицей!

И величественно удаляется. Мага растерянно смотрит ей вслед. Потирает пальцы, всё ещё окрашенные рубиновой пылью, присаживается на край стола.

— Ну, — говорит, — Майкл Джонатан Кэррол-младший, и что всё это значит? Мне кто-нибудь вообще объяснит, что сегодня происходит? Почему меня все шпыняют, как щенка-первогодка? Почему я перед всеми вами должен оправдываться? Меня даже эта ненаглядная Нора сегодня облаяла!

Тяжело вздохнув, сэр Майкл вытаскивает из кармана какую-то блестящую вещицу. Я узнаю Васютин браслет. Но как ни хочется и дальше полюбоваться на воспитание моего ненаглядного бывшего — или бывшего ненаглядного? — я спешно подхватываюсь вслед за прекрасной леди. Потому что не знаю, сколько времени мне тут ещё отмеряно. А вы ведь в курсе, что оно, это самое время, во сне и наяву бежит по-разному? Весьма возможно, что сейчас уже утро или даже день в разгаре, и всё, что я вижу полчаса, на самом деле занимает какие-то доли секунды перед пробуждением. А я в этот момент вспоминаю, что хотела повидать ещё кое-кого.

Пальцы проходят сквозь дверную ручку. А как же мне выйти? Несмело просовываю сквозь дверь руку, затем плечо, затем, зажмурившись, протискиваюсь целиком. Ощущение, будто проталкиваешь себя через вязкую и в то же время упругую субстанцию, которая и поглощает тебя, и при этом старается вытолкнуть. Это тоже, между прочим, осталось из детских снов: бывало, специально заставляла себя проходить сквозь стены в соседние квартиры и почему-то обнаруживала каждый раз других людей, но только не тех, что жили там в реальности. Может, я таким образом тоже просачивалась сквозь иные миры?

Я оказываюсь в знакомом коридоре. Покрутившись на месте, соображаю, в какую сторону идти к башне. Надеюсь, Геля всё ещё там.

Нора никак не реагирует на моё появление, как спала у Гели в ногах, так и дрыхнет, не отвлекаясь. Обидно. А ещё говорят, что собаки и кошки чувствуют потусторонние силы! Но не призрак же я, в конце концов, утешаю себя, и не привидение. Я всего лишь безобидный сон. Вернее, я в своём сне. А может, они в моём. А может… совсем запуталась.

Как странно видеть комнату практически не изменившейся. Только свободная кровать застелена да слабо тлеет огонёк ночника. Видимо, дитятке страшно спать одной без света, ночь-то не лунная, небо в тучах, как… Боже мой, как вчера. Сутки прошли, а мне кажется, что целая вечность. Присаживаюсь на край постели.

Геля открывает глаза.

— Ванечка, — говорит она, ничуть не пугаясь. — А я знала, что ты придёшь.

— Ты меня видишь?

— Конечно. Ты мне снишься, только не как обычно снятся. Это другой сон. Есть такие сны, которым кто-то помогает появляться. Тебе кто-то помог?

— Не знаю, — говорю. — Вернусь к себе — разберусь. Геля, у меня к тебе просьба…

Она порывисто поднимается.

— Да. Говори. Конечно.

И сжимает мне руки, между прочим. Она не только меня видит и слышит, но и чувствует. Что-то это мне так напоминает… Я поправляю ей прядку, выбившуюся из-под розовой кружевной ленты. Удивительно подходит к её милому личику, чуть припухшему со сна.

Я её тоже чувствую. Как Васюту, приходившего ко мне в самый последний раз…

— Гелечка, — говорю. — Это важно. Поговори с сэром Майклом, пожалуйста. Уж не знаю, поверит ли он, что я приходила…

— Поверит, — прерывает она. — Я просто попрошу, чтобы он посмотрел моё воспоминание с помощью своего медальона. Он увидит тебя моими глазами.

И как я сама не додумалась? Молодец, Геля. По-крайней мере, теперь я буду уверена, что все до единого мои слова дойдут до получателя.

— Я прошла второй квест, понимаете? — Геля терпеливо слушает. Знает, что сейчас я обращаюсь не к ней. — И это очень странно, как именно я его прошла, сэр Майкл. Потому что выпал он на десятый день и девятые сутки, то есть с нарушением установленных Миром правил. Здесь что-то не так. Он опять нарушает правила… Я поняла очень простую вещь: этот Мир раздаёт бонусы не только вещами, камушками и монетами, он вообще даёт каждому то, что тот хочет. Васюта не знает, что я уже прохожу Сороковник, он уверен, что я так или иначе от него отказалась. И не случится ли так, что Мир выдаст и ему страстей по полной программе? Васюта воин, ему будут даваться квесты исключительно силовые. Вот и будут генерировать монстров ему под стать, чтобы еле-еле справлялся. Но если так — это же парадокс получится: параллельное прохождение одного и того же Сороковника…

Тут Гелино лицо вдруг заслоняется от меня какими-то блёстками и прыгающими световыми пятнами. Что-то происходит, и я тороплюсь закончить.

— Геля, я тебя люблю, — говорю быстро и целую её в щёку. — Я всех вас люблю. Даже…

И меня вышибает из сна.

Я жмурюсь от слепящих солнечных зайчиков. Догадываюсь перекатиться на бок и уйти из-под линии обстрела. Это ветер играет раскрытой створкой окна, раскачивает её, и по моей подушке весело скачут блики.

Выглядываю во двор. Он-то вымощен, ему ливень оказался не страшен, а вот дорога неподалёку не то, что раскисла, — такое ощущение, что она просто взрыта ночным градом. И сколько ей ещё подсыхать…

И когда я смогу идти дальше…

Собственно, неважно. Уже не так важно.

Самое главное — успеть сказать, что ты любишь.

Глава 4

Ах, если бы не дорога, раскисшая под дождём, можно было бы ринуться в путь прямо сейчас! Под благовидным предлогом восстановления здоровья сэр Майкл удержит Магу в замке ещё день, не меньше. Да и тракт, должно быть, размыт, гроза наверняка не обошла окрестности Каэр Кэррола стороной. Стоп. О чём ещё говорил вчера мой Наставник Маге? Я сразу не обратила внимание…

«Оборачиваться ты пока не можешь…»

Только этого не хватало. Нет, что он временно не может в кого-то превращаться — это хорошо, а вот сам факт, что Некромант ещё и оборотень — для меня неприятный сюрприз. Мало того, что вчерашняя непогода съела мою фору во времени, Мага, оказывается, если войдёт в силу, может догнать меня как-то иначе, не обычным путём… Чей облик он принимает? Невольно ёжусь. А если какого-нибудь медведя? Когтистого, клыкастого, двухметрового? И я попадусь ему как раз под горячую лапу…

Только не паниковать. Были бы у него подобные намерения — ничто не мешало их осуществить, особенно после того, как он меня в очередной раз обездвижил и… уложил на диванчик. Мне вдруг становится жарко. Ему, кстати, ничто не мешало и многое другое со мной сотворить, ещё перед снятием блока, однако не случилось же этого!

Порыв утреннего прохладного ветра остужает мои разгорячённые щёки, и я тянусь за оконной створкой — они здесь отворяются наружу. И, невольно бросив взгляд вниз, во двор, передумываю уходить. Прямо сейчас там происходит что-то интересное, отодвигающее на задний план грядущие неприятности.

Судя по солнцу, едва поднявшемуся, сейчас около пяти утра, тем не менее, здешние обитатели уже на ногах. Двор постепенно заполняется одетыми, полуодетыми, полураздетыми — ну, кто во что горазд — мужчинами всех возрастов. И откуда их здесь столько? Вчера в зале вроде поменее было. Рыкают, здороваются, хлопают друг друга по плечам, а если учесть, что половина из них — голышом по пояс, то на слух это воспринимается как сдержанные аплодисменты. Вчерашних выпивох не узнать. Вижу рельефных — кое-где даже чересчур бугристых в районе бицепсов, — плечистых, высоких и не очень, взъерошенных до звероподобия и с волосами, гладко зачёсанными в длинный хвост, как у моего спутника. Есть и с причудливо заплетёнными косами, даже с четырьмя, и к таким я присматриваюсь с риском вывалиться из окошка, вспомнив небезызвестного венна из рода Серых псов. Но попробуй тут определи национальность или этническую принадлежность: растущая толпа разнопёстра и многолика. Впрочем, по мере приглядывания, начинаю замечать разницу между воинами. Да, можно уже не сомневаться — воинами.

Есть бронзово-смуглые, есть с лёгким загаром или совсем офисно-бледные. Кое по кому разбегаются целые россыпи татуировок: в восточном стиле с драконами и иероглифами, в скандинавском — рунические, встречаются и знакомые обереги. И типы персонажей весьма узнаваемы. Парочка викингов-берсеркеров, например, уже закрепила у пустой коновязи невесть откуда взявшийся крепкий щит из досок, вроде того, что у Васюты был как тренировочный, и сейчас проверяют его на прочность, небрежно, казалось бы, покидывая метательные ножи. Где-то за углом негромко и с придыханием перебрасываются репликами, звякая при этом металлом — должно быть, мечники разминаются. Возможно, и мой попутчик где-то там, и, хотя меча я при нём вчера не заметила, но вряд ли паладин странствует безоружным, какой-то козырь у него в запасе есть наверняка… Двое гибких юрких парней, плотно затянутых с ног до головы в чёрное, изящно скользят вдоль границы видимого им одним круга, разыгрывая импровизированную пляску смерти. У одного — перчатка-когти, у другого изогнутый крис-нож. Невидимое глазу движение — словно смазанный кадр — и танцоры меняются местами и продолжают кружить, только у одного махрится располосованный в клочья рукав. Крови нет. Это учебный бой, в котором допустимы не более чем царапины. Ранить в спарринге — признак не только дурного тона, но и непрофессионализма.

А народ-то зря времени не теряет. Ишь, как у них всё по расписанию: вечер — для отдыха от трудов праведных, утро для зарядки. Днём — подвиг. Вставайте, сэры, вас ждут великие дела! Это мне как напоминание свыше: раз ты в квесте, будь добра, поддерживай себя в форме, как вот эти добры молодцы. Они-то в любой момент готовы сорваться с места и жахнуть по врагу, а чем ты хуже?

Натягиваю куртку, кстати, изрядно потрёпанную. Эх, не забыть спросить у хозяина, нельзя ли тут у него прибарахлиться? А то уже стыдно на люди выходить. Проверяю лук, тетиву, запас стрел. Но перед выходом в свет сперва по-быстрому посещаю укромное строение во дворе. И, несмотря на примитивность «удобств», с удивлением обнаруживаю отсутствие полагающегося месту неприятного амбре. Канализации здесь, как я и думала, нет и в помине, освежителей воздуха не придумали, но «домик отдохновения», как цветасто называли подобные места на Востоке, разделён внутри на несколько отдельных кабинок, начисто выдраенных, как на флоте, и пахнет свежими опилками и сеном. И невольно я начинаю проникаться уважением к хозяину придорожной гостиницы. Казалось бы — на кой ему это? Разместил постояльцев на ночлег, кинул по дерюжке — прикрыться, на скорую руку подал на стол, чтобы дёшево и сердито, — и не парься. Тем не менее, в нашем крохотном номерке — чистота, на ужин принесли прилично зажаренную курочку с молодой картошкой и кувшин с каким-то морсом, — сэр Джон ещё извинился передо мной, что, мол, зная его вкусы, вина не предвидится, и я великодушно ему это простила. И воду, чтобы смыть дорожную пыль, нам прямо в номер доставили, не колодезную, а подогретую, выдали полотенца, пусть не новые, но изумительной белизны. Да, умеет Михель хозяйство вести, умеет…

По возвращении в номер меня ждёт приятный сюрприз: постель прибрана, на столике исходит паром чайник в компании чашек, а на подоконнике — кувшин с тазиком. А вот свежая водичка, умыться не желаете, сударыня? Однако, сервис… Чешу в затылке. Чаю не хочется, но забота приятна. Выпиваю полчашки пустого кипяточку, дабы разогреться, и собираю снаряжение для тренировок.

Кто-нибудь чувствовал себя Звездой? Вот так, безо всякого повода: просто выйдя на улицу, улыбнувшись раннему солнцу и вдруг обнаружив, что гомон вокруг стихает, прерываются лязг железа и стук о деревянные мишени, и головы присутствующих все, как одна, поворачиваются в вашу сторону? Я — прочувствовала. Откашлялась. Вежливо сказала:

— Доброе утро, мальчики. — И кто меня вечно за язык тянет? Какие, нафиг, «мальчики»? Ты самому хилому из них в пупок дышишь! — А что, мишеньки лишней не завалялось? Очень пострелять хочется…

Толпа «мальчиков» сдержанно вздыхает. Визуальным прощупыванием, сканированием, ментальным оглаживанием и жгучими взглядами так и полирует мне кожу. Идентифицирует и восхищается. Вьюноши-ассасины, те самые, затянутые в чёрное, молниеносно исчезают в конюшне и через несколько секунд устанавливают новый щит. Мне, персонально. Глядят, выживают чего-то.

— С-спасибо, — вежливо отзываюсь. А что ещё сказать, когда убежать хочется? И куда ты припёрлась, подруга? Позориться… Это ещё почему, возражаю самой себе. Смотри, никто не хихикает, а взоры, что со всех сторон ласкают, отнюдь не вожделенные, а, я бы сказала, профессионально-оценивающие. И браслет бонусный разогревается на руке, магические вещи хорошо чувствуют «коллег», а значит, лучники здесь тоже имеются. Но никто на смех не поднимает.

Молодые люди в чёрном расходятся по бокам от щита и замирают, скрестив руки на груди, причём с таким видом, будто собираются здесь проторчать до морковкина заговенья. Остальная публика занимает места в партере… иначе говоря, полукружьем у меня за спиной и, к моему изумлению, начинает делать ставки.

Да. Вышла за хлебушком, называется. Пострелять, поразмяться. А ежели у меня сейчас рука дрогнет?

— Ребята, лук не пристрелян, — предупреждаю честно. — Уж не взыщите…

Меня словно не слышат. Один ассасин, зевнув, непринуждённо опирается спиной о ребро щита, другой, сняв перчатку, вертит в руках и растерянно смотрит в первые ряды зрителей. Ему сердобольно протягивают какую-то ветошь, и он, с облегчением вздохнув, начинает полировать когти тряпочкой.

Игнорируют, значит.

Зрелищ вам подавай, значит.

Поразвлечься хотим.

Да ладно, мальчики, великодушно прощаю я всех разом, вам в пути действительно маловато развлечений. Наверное, одно рубилово. Так уж и быть, потешу, раз уж сам Мир иногда надо мной ухохатывается…

И Мага тоже, наверное. Эк он выразился: и откуда, мол, у этой дурочки рубин? И с какого перепугу она меня оживлять полезла? Он меня тоже игнорирует. Принимает за какую-то недалёкую бестолочь. Разве я чем-то подавала повод? Ну, Мага…

Похоже, я начинаю сама себя распалять, как берсеркеры. Теперь я понимаю, что означает выражение «кровь в жилах закипает». Потому что от злости даже чёртики в глазах пляшут. Во сне слова Маги не казались мне такими обидными: может, эмоции как-то сглаживались? А вот сейчас они задевают, хоть и с большим опозданием. Ох, сильно задевают. И первую стрелу я всаживаю, представляя, что летит она прямо в упрямый Магин лоб.

Чёрт. Спохватываюсь. Так нельзя. Если словом можно навредить, то и мыслями тоже. В последний момент мысленно пинаю разлюбезного друга с линии огня. Стрела впивается в сухое дерево. Раздаётся характерный стук.

— У-у, — вздыхают за моей спиной. — Глядись-ко! Попала!

Кто там проиграл, кто выиграл — не знаю, но шепоток усиливается. Ставки повышены. Вьюнош, полирующий железную перчатку, косит на мишень, на толпу; оттуда ему энергично жестикулируют, и он делает в мою сторону отмашку. Подальше, мол, отойди, чего на месте застряла? Видишь, люди интересуются… Спиной чувствую, как сзади образуется вакуум, и отступаю на несколько шагов.

Последующие полчаса я повторяю это дважды. И постепенно делаю из щита нечто вроде ощетинившегося ёжика. Я располагаю стрелы крестом по горизонтали, вертикали, диагоналям, соединяю крайние линии в правильную окружность и, наконец, решаю, что на сегодня хватит. Да, похоже, и деньги у болельщиков кончились.

Второй ассасин, кинув беглый взгляд на стрелы, показывает мне три пальца. Я не понимаю.

— Три стрелы, — негромко подсказывает сзади сэр Джон. Я и не заметила, когда он успел подойти. — Он просит три выстрела с вашей стороны, максимально быстрые.

— Э-э… — неуверенно тяну.

— Цельтесь в грудь, в живот, в глаз — куда хотите. Он либо отобьёт, либо перехватит. Они так долго ждали, пока вы промахнётесь, дабы показать это своё умение, так не разочаровывайте же мальчиков. Дайте же и им покрасоваться.

— Но прямо в них… — Я даже лук опускаю. — Я не могу, сэр Джон. Если бы они нападали, а они просто стоят и смотрят. Это ж нечестно!

— Хотел бы я знать, о ком или о чём вы подумали при первом выстреле, — глубокомысленно замечает он. — Привели же вы себя тогда в нужное состояние? Можете, дорогая, и безо всякого урона для своей чести. Для них это такая же тренировка, только не с учебным оружием, а с боевым. Войдите в их положение: ребятам, как и вам, нужна практика, а лучников здесь немного.

Ассасин уже надел железную перчатку и нетерпеливо притоптывает ножкой.

— А если…

— Если промахнётесь? Так я же рядом. Подлечу. А им не привыкать.

Задумавшись, перебираю оставшиеся стрелы. Ближайший ко мне викинг презрительно сплёвывает. Второй ассасин, что ближе к щиту, разочарованно отворачивается. Ах, так?

Надо только снова себя взвинтить: вспомнить, например, как умирал Аркадий из-за паршивого дротика паршивых сатиров, вспомнить оскаленные желтозубые морды, представить их здесь, на месте этих экзотов. И тогда легко получится жахнуть в каждого.

Три выстрела в одного: в глаз, в лоб, в грудь. Второму тоже нечего простаивать: получи, браток, в обе ноги и… тоже в лоб. Успеешь? Почему-то я уже не боюсь. Чую, что всё делаю правильно.

— У-у, — говорят одобрительно сзади. Сэр Джон торопливо занимает позицию сзади, оберегая мою спину от чересчур энергичных хлопков. Ассасины-тени церемонно кланяются и возвращают мне стрелы. Глаза довольно блестят из прорезей масок-шлемов. Замечаю над бровью когтевладельца глубокую кровоточащую царапину, к которой уже тянется из-за моего плеча голубой протуберанец. Сэр Джон на посту, верный своему слову.

— Однако, — говорит он, и в голосе его явное одобрение. — Ваш первый наставник не тратил времени зря. Какая жалость, что он оставил ваше обучение…

— А может, сэр Джон… — я перевожу дух. Последнюю серию провела в повышенном скоростном режиме, и поэтому до сих пор трясутся руки. — Может, он захотел сменить методику? И, по примеру некоторых своих коллег, решил предоставить мне действовать и думать самостоятельно? Может, он выбрал политику…

И вспоминаю давешний сон.

— … невмешательства, — договариваю упавшим голосом. Потому что эта версия тоже имеет право на существование.

— Невмешательства, — странным тоном повторяет за мной сэр. — А знаете, дорогая, в этом что-то есть. Хотя и несвойственно для школ боевых искусств, но хороший Наставник всегда в развитии, и ничто не мешает ему менять методы, экспериментировать… Я должен извиниться перед вами, леди Ванесса. Моё суждение о поступке сэра Васюты было слишком поверхностно и торопливо.

Он вежливо приподнимает шляпу. Он действительно извиняется, и почему-то это трогает меня до глубины души. Слишком это не похоже на холодное формальное «прости» Маги, вот почему.

Представление закончено, и благодарные зрители снова преображаются в воинов. Мой щит быстренько очищают от стрел и приспосабливают для метания дротиков. Мальчики работают.

Руки у меня всё ещё дрожат, и поэтому я вежливо отклоняю предложение сэра позавтракать вместе. Ссылаюсь на то, что хотела бы ещё помедитировать, набраться энергии, а на самом деле просто боюсь, что начну ронять ложку или, чего доброго, расплещу тот же чай из кружки. Не знаю, что уж там воображает себе сэр, но только он, пряча улыбку, советует:

— Неподалёку отсюда… посмотрите через дорогу, леди, видите старый пирамидальный тополь на той стороне? Буквально в десяти шагах от него обнаружите несколько больших плоских камней, они словно созданы для любителей медитаций. Уютный уголок под открытым небом, для магов любой специализации. Местные знают об особенности этого места и не станут вас тревожить. И не забудьте проставить таймер.

И мне приходится брести к этим камням: раз уж придумала отмазку, надо отрабатывать. Но отдохнуть, действительно, не помешает. Ноет каждая мышца. Вы думаете, что в стрельбе из лука задействованы только руки? Работает всё: плечи, спина, шея, пресс, ноги… Стреляешь не оружием — стреляешь всем телом. Так и учил меня Васюта.

Кое-как перебираюсь через дорогу. Грязи достаточно, и приходится долго вытирать испачканные ноги о сырую траву. Хорошо ещё, что ушла из замка в сапожках, а не в чём полегче. Трава не только мокрая, но и высокая, штанины мгновенно промокают до колен, холодно, неприятно, но солнце уже разжаривается, и, думаю, как-нибудь высохну.

Вот и камни: большие, круглые, плоские, как столешницы, мне по пояс. Вскарабкиваюсь на ближайший, скидываю сапоги и оставляю сушиться, а сама усаживаюсь по-турецки. Лук пристраиваю стоймя сбоку, колчан — поблизости, чтоб был под рукой, и ещё остаётся место для трёх Ванесс — вот какой широкий камушек. Справа и слева от меня по два таких же, каждый метрах в пяти. Пустые. Ну, если кто и заявится… гкхм, помедитировать, то мы друг другу не помешаем.

Поёрзав, устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза. Сейчас мы изобразим из себя йога, вспомнить только, как их обычно на картинках изображают. М-м-м…Что я хорошо помню из начального курса, так это мудру «Лотос». Красиво и к месту, и весьма подходит к паладиновской методике набора солнечной энергии. Значит, так: ладони напротив сердца, пальцы лепестками развёрнуты наверх, тянутся к солнцу, впитывают его, — это и есть цветок лотоса. Солнечная энергия от лепестков перетекает к сердцу — сердцевине цветка, пробуждая мудрость и любовь, и оттуда разносит их по всему телу, а потом и вниз, к корням. Камень, на котором сижу — это мой — Лотоса — плоский лист на поверхности воды, а её тут много, вот она — сверкает бывшими дождевыми каплями на каждой травине. Здесь собраны силы четырёх стихий: Воды, Земли, Огня — солнца, — Воздуха, и я понемногу тяну от каждой. В другое время я или пришла бы в восторг от этой мысли, или ужаснулась, потому что известные мне маги подпитываются только от одного источника, а я, выходит, ото всего помаленьку, даже от лунного света могу. Должно быть, таково отличие Обережниц, и в этом нет ничего, возвышающего нас над другими. Просто мы такие. И берём, судя по всему, по чуть-чуть, много не можем, иначе быстро схватываем «передоз».

Подумав, я мысленно касаюсь кольца сэра Майкла, затем браслета на руке. Пусть всё лишнее сбрасывается сюда, накапливается. И тяну, тяну… И разливаю эту силу по себе. И…

Забыла поставить таймер.

Хотя для особо бестолковых Обережниц судьба иногда — видимо, из чувства жалости — посылает внешние раздражители. Я слышу приближающееся издалека хлопанье крыльев, карканье, и что-то шумно плюхается рядом.

— Карыч! — радостно вскрикиваю. — Карыч! Друг! Клеваться не будешь?

Он смешно подпрыгивает, трепещет крыльями и без лишних церемоний вспрыгивает мне на колени.

— Ты всё-таки бабник, Карыч, — говорю ласково, оглаживая ему спину. Он подставляется с удовольствием, мягкие перья так и льнут к ладоням. — Ну? Надолго сюда? Или пролётом?

Ворон нехотя высвобождает из-под моей руки голову, выразительно посматривает вверх. Там, в небе, нарезают большие круги две птицы, чёрная и белая. Я даже себе вообразить не могу, кто это: похожи очертаниями на альбатросов или фрегатов, но есть ли среди них чёрные?

— Что, опять выручить? — Тянусь к луку. Ворон в ужасе приседает и даже трясёт головой. Нет, на него не нападают! — Тогда что?

Он энергично машет когтистой лапой. Сними, мол… А-а, кольцо!

— А тебе самому оно не нужно? — уточняю на всякий случай. Осторожно стягиваю колечко. — Хватит сил долететь?.. Слушай, Карыч, это же не моё!

Птах уже высвободился из моих объятий, поглаживает меня крылом по щеке, и, виновато взглянув, сползает с колен.

— Ну, пока! — только успеваю крикнуть вслед. — Не забывай!

Птах устремляется на восток, и вслед за ним ныряют в облако две тени — светлая и тёмная. А я верчу в пальцах кольцо. Нет, всё-таки моё…

Однако в прошлый раз, как утверждал сэр Майкл, это была платина. Сейчас — снова серебро. Филигранный узор из тончайших нитей остался тот же: листья плюща, перевитые плети, завитушки; добавилась овальная вставка с чёрным огранённым камнем размером с крупную фасолину. По обе стороны от него вкраплены две небольшие чёрные жемчужины. Камень кажется непрозрачным, но время от времени в глубине вспыхивает и гаснет жёлтая искра.

Подумав, осторожно опускаю кольцо в карман. Откуда я знаю, что это такое? И кто мне его передал? Совсем не просто — поменять природу металла, у меня на это ушёл весь переизбыток энергии, а бродило её во мне на тот момент немеряно, а в этот вариант ещё и камень наращен, и перламутр. Несмотря на палящее солнце, я вдруг начинаю зябнуть. За этим нежданным, неизвестно от кого полученным подарком ощущается неведомая грозная мощь, с которой даже соприкоснуться страшно.

Пусть полежит в кармане. Выбрасывать — неосмотрительно, мало ли кого этим задену или даже разозлю, а надевать боязно.

…И снова переплетаю ноги и раскрываю пальцы ковшиком-лотосом. Мне нужна энергия. Мне нужна энергия. Я хорошо помню, как дорого обходится связь между мирами, а в ближайших планах у меня — дотянуться в собственный мир, проведать свою проекцию и, если получится, хоть глазком взглянуть, как там дети. Проекция — тоже человек, она может простыть, подхватить воспаление лёгких, сломать ногу, попасть под машину…

Не накручивай себя, Ваня. И… ты опять забыла включить таймер.

Ох. Ладно, таймер. Определимся с периодом. Если самый первый сеанс подзарядки на солнечном лужке занимал пятнадцать минут, то сейчас установлю полчаса. Много? Пожалуй, нет. Я всё-таки «подросла», и, как мне кажется, накапливаю сил чуть больше. К тому же, на мне сегодня два ёмких аккумулятора, вот и будем затаривать копилочки, поставим сорок минут. А-а, где наша не пропадала, ставлю час.

…А когда я, мысленно воспарив несколько раз в небеса, слышу звонок внутреннего будильника и возвращаюсь, — прямо в глаза мне смотрит степная гадюка.

Это даже хорошо, что от долгого сидения тело малость застыло. Хорошо, что по жизни я флегматик и не реагирую бурно на всяческие неожиданности. Вздрогни я, вскочи, рванись в сторону — и неизвестно, чем бы всё это закончилось. Я только замираю на вдохе. Мы со змеёй смотрим друг на друга. И взгляд у неё как у Маги — гипнотизирующий. Только, похоже, это всё-таки не Мага, который сетовал на невесть откуда взявшуюся у меня защиту. Взгляд ярко-жёлтых, лишённых век, глаз с поперечными полосками зрачков действует по полной программе. Как будто меня уже укусили, и яд растекается по жилам, парализуя каждую клеточку…

Шорох слева заставляет меня скосить глаза.

Из зарослей высовывается ещё одна ромбовидная голова. И вслед за ней — ещё две. Они выкатывают их травы свои тела неторопливо, со вкусом демонстрируя фиолетовые и бурые зигзаги на спинах, шелестя ромбовидными чешуйками. Их четверо. На меня одну.

И когда я чувствую быстрое скольжение чего-то узкого и юркого прямо под браслетом, не выдержав, дёргаю рукой. Это ещё одна! Я сейчас завизжу…

Из-под рукава вылетает и падает на каменную поверхность нечто узкое и пёстрое. Копия тварей, окруживших меня, оно, шипя и раздуваясь, вырастает в размерах. Только эта новенькая змея рассерженна донельзя, щёлкает клыками, брызжет жёлтой слюной… Не верю своим глазам, но, кажется, она меня защищает!

И ещё одну деталь я успеваю заметить: на голове у новенькой — крохотные рожки полумесяцем.

Четверо, что в засаде, отшатываются, затем также принимают боевые стойки. Мне хочется заткнуть уши, чтобы ничего не слышать, но я лишь закрываю глаза, потому что ничем ни себе, ни невесть откуда взявшейся защитнице помочь не могу. Тянуться к луку — привлечь к себе внимание хотя бы одной из этих тварей, а с меня одной как раз довольно, остальных не понадобится. Остаётся только ждать. Если через десять секунд не замолчат, говорю себе, — открою глаза и попробую дотянуться хотя бы до стрелы. Кинется какая гадина — пусть кусает, успею пришпилить наконечником; укусит — за пять секунд не помру, змеиный яд не цианистый калий, через дорогу переползу как-нибудь, а там до сэра Джона ребята донесут, не бросят…

Досчитав до десяти, хватаюсь за стрелу, и в этот момент становится тихо. Изгибаясь, скрываются в траве буро-серые хвосты, сбивая ешё не высохшие капли со стеблей. Запоздало меня начинает колотить.

А… эта змея, новая, почему не уползает? Откуда взялась? И что мне с ней делать?

Спасительница моя подозрительно быстро теряет в объёмах. Метаморфозы касаются всего тела. Головка становится более округлой, рожки пропадают; смешно дрыгаясь, с боков заметно укоротившегося туловища пробиваются и вырастают лапки. Самым последним сменяется окрас, переходя в изумрудно-жёлтый.

Ящерка. Полосатая ящерка.

Слежу за ней, не дыша.

Она осторожно трогает каменную поверхность. Царапает коготком. Пробует укусить, затем лизнуть. Задирает головку, таращится на облака. Шустро разворачивается ко мне, рассматривает, склонив голову набок. В общем, очень напоминает Гелю на первой прогулке. Как сказал бы сейчас Мага — и что это за чудо природы?

Она вразвалочку подходит к моей руке, застывшей на колчане, и… кусает за палец. Не больно, лишь слегка прихватывает, наверное, чтобы привести меня в чувство.

— Здрассте, — только и могу сказать я. Неимоверно глупо, но ни на что иное у меня ума не хватает. Ни одной догадки в голове. Но вот кое-что начинает проклёвываться.

— Ты, значит, и есть Галин дар? — уточняю я. Она прыгает мне на руку и пытается грызть браслет. — Эй, что ты делаешь? Всё равно не перекусишь! Ты есть, что ли, хочешь? Посмотри, сколько живности вокруг летает, зачем тебе железяка!

Ящерка, сдавшись далеко не сразу, отпадает от браслета и задумчиво обозревает окрестности. И вдруг в стремительном прыжке взвивается вверх и влево. Крошечные мощные челюсти схлопываются. Не повезло стрекозе.

И ближайшей мухе тоже не повезло. Еды здесь достаточно.

Виновато покосившись на меня, ящерка сползает по склону камня и скрывается в густой траве. В полном обалдении смотрю ей вслед.

Может, она просто засиделась и ей нужно размять лапки? Вон, с каким восторгом она по сторонам смотрела. Любовалась. Ещё бы, столько дней в темноте добровольно просидеть, а до того — при умирающей хозяйке. Не сахар…

Да пусть побегает.

А если не вернётся?

Опять ты себя заранее накручиваешь. С чего бы ей не возвращаться? Ваня, она, между прочим, тебя выручать кинулась. Это ж не просто так. Похоже, она к тебе привязалась. Может, заодно считает тебя… мамой? Ну, да, уныло думаю, под сердцем выносила, выходила, выкормила… Откормила. У Галы вроде бы она была намного меньше. Тусклее. И плоская абсолютно. Признаков жизни даже не подавала, только цвет меняла в зависимости от Галиного настроения…

Я разминаю затёкшие ноги, обуваюсь и даже рискую пройтись по почти высохшей траве. Каменный стол заметно разогрелся под солнечными лучами, я снова на него присаживаюсь и, когда из травы высовывается знакомая зелёная морда, вытягиваю навстречу ногу. Ящерка ловко вспрыгивает на сапог и вскарабкивается по мне наверх. Блаженно плюхается пузом на камень. Греется. Даже глаза прикрывает.

— Ну — говорю осторожно, — и как мы будем жить дальше? Кстати, спасибо. Ты молодец.

Она недовольно приоткрывает глаз. Закрывает. На морде прописано: отвали, не видишь — наслаждаюсь…

Даю ей минут пять покейфовать. Затем решительно заявляю.

— Хватит, подружка. Хорошего понемногу. Пора нам и… — Она разворачивается и злобно фырчит. — Эй! Это ты мне, что ли?

Она припадает к земле, как рассерженный динозавр, яростно бьёт хвостом. Я на всякий случай отодвигаюсь.

— Да что случилось-то? Что не так? Обидела тебя?

Удары хвостиком вправо-влево не прекращаются.

— Я хотела только сказать, что уходить пора, подруга, у меня дел полно. Ты же хорошая девочка, умница, собирайся …

Кажется, в меня сейчас плюнут.

— Да ты… — Опешив, встаю. — Ну и оставайся здесь одна. Ты просто невоспитанная… Да объясни толком, чего ты хочешь? Я не понимаю!

Она раздувается от злости, пыхтит, топчется, и неожиданно становится лазорево-синей. И прямо-таки хмурится грозно. Похоже, действительно пытается объясниться. Ой, думай, Ваня, срочно думай, пока не покусали. Цвет она сменила… синий… голубой… А-а! Цвет сменила!

Неожиданно для себя самой фыркаю. На меня сходит озарение.

— Так ты — мальчик! Точно, пацан. Ну, прости, поняла. Прости. — Ящерок хмуро отворачивается. — Раз уж ты такой умный, может, как-нибудь сообщишь, как к тебе обращаться теперь? Не могу же я всё время «Эй!» кричать, это невежливо, в конце концов. Как тебя Гала называла?

Он нехотя поднимает ромбовидную головку. Янтарные глазки полны печали. Смена настроений у него стремительная, как и он сам… Как я быстро, однако, стала называть его «он»! И как он храбро кинулся меня защищать, даже перекинулся в гадюку, правильно рассудив, что ящериц змеи едят, и напугать их можно только в таком же змеином теле… Малыш малышом, а сообразил!

— Неужели Гала так и не дала тебе имя? Бедный мой безымянный рыцарь… Тогда иди сюда. Иди-иди, не бойся. Сейчас будет торжественная церемония раздачи имён.

Ящерок вспрыгивает на раскрытую ладонь, посматривает с любопытством. Оглядываюсь в поисках подходящего предмета.

— Только не бойся, — повторяю. — Ничего опасного. Просто небольшой красивый обряд.

Он упорно старается скосить глаза на стрелу в моей руке, но когда очи расположены по обе стороны головы, это как-то затруднительно. Символически касаюсь плоской стороной наконечника правой и левой лапок в области воображаемых плеч.

— За храбрость и верность посвящаю тебя в рыцари ордена мангустов. И будешь ты прозываться в честь непобедимого героя и воителя, и будут все звать тебя — сэр Рик Снейкиус. А для меня и для друзей ты будешь просто Рикки. А я буду твоей дамой сердца… э-э, ведь просто так ляпнула, а ведь и правда… ладно, просто прекрасной дамой. Буду провожать в походы, махать вслед платочком и позволять себя при необходимости защищать. Встаньте, сэр Рик. Поздравляю.

Вроде он и не преклонял до этого колена, да и нет у него колен, но так полагается говорить после посвящения: встаньте, сэр такой-то! Будем соблюдать традиции. И, кажется, новоиспечённый сэр доволен.

— Вот что, Рикки. — Обращаюсь строго, чтобы сразу дать понять, кто есть кто и больше не позволять шипеть и плеваться. — Это хорошо, что ты объявился, но мне бы хотелось, чтобы ты был у меня на глазах и, в то же время, не особо светился перед другими. Ты зачем-то нужен Маге, значит, ты ценен? А вдруг за тобой ещё кто-нибудь начнёт охотиться? Так что прячься, но имей в виду, не очень приятно знать, что ты — где-то там у меня внутри, это как-то брр… Ты же был у Галы на руке; может и сейчас прикинешься татушкой? Не слишком тебе неудобно пребывать в плоском состоянии?

Он хитро прищуривается. Вскакивает на запястье и обвивается вокруг, уплощается, сливается с кожей. На мгновение бугорками вспучиваются глазки, один игриво мне подмигивает. Длинный изогнутый хвост прячется под браслетом. Вот и всё.

— Потрясающе, — говорю совершенно искренне. — Захочешь побегать — предупреди, а то я на первых порах буду дёргаться, пока к тебе не привыкну. Знать бы, что ты ещё умеешь, кроме как оборачиваться… Мне ведь даже и расспросить о тебе некого.

И сердце у меня вдруг щемит при воспоминании об Аркадии и Лоре. Жалко, что больше не увидимся.

Однако, действительно, пора идти. В дорогу, конечно, ещё рановато, придётся ждать до завтра, но на сегодняшний день у меня есть кое-какие планы. Не будем зря терять время. Окидываю прощальным взором степь. Над ней дрожит марево — влага испаряется, тянется вверх прозрачной дымкой. Струйки паров конденсируются над плоским камнем, с которого я недавно слезла, уплотняются, приобретают объём, очертания… Знакомое лицо. Знакомая фигура оборотника. Даже пёрышко белое в волосах. Даже глаза, бесцветные поначалу, начинают синеть.

— Аркадий? — растерянно спрашиваю. Но от звуков моего голоса призрак вздрагивает, оплывает и растекается по каменной поверхности.

— Рикки? — А на кого мне ещё думать? — Признавайся, это твоя работа? Я только спросила, что ещё ты можешь, и вот, пожалуйста…

Под браслетом слабо трепещет. И меня на какое-то время перемыкает, как было однажды, когда Мага снимал с меня ментальный блок.

Я вижу крупным планом знакомую женскую руку, хрупкое запястье, выглядывающее из-под рукава свитера грубой домашней вязки. Другая рука осторожно гладит ящерку… безымянную на тот момент, да и трудно назвать теперешним Риком это хиленькое усохшее существо. Осторожно, как вялый лист, как детскую переводную картинку ящерку стягивают с запястья и наклеивают на хрустальный шар. В полированной поверхности отражение Галиного лица, ещё не такого измождённого, как в последние дни, но меж бровей залегли уже две параллельные морщинки, и губы привычно сжаты.

— Опять? — доносится откуда-то сбоку сердитый знакомый голос. — Гала, я же просил: не лезь туда. Не смотри. Зачем себя травишь?

— Хочу и травлю, — усмехается ведунья. — Тебе что? Мне, может, последняя радость в жизни осталась. Ты себя тоже травишь, но терпишь вот.

— У меня другое, — отрывисто отвечает Мага. Я его не вижу, только Галино лицо, впивающееся взглядом во что-то мне неведомое. Но чувствую, как ящерке обидно и горько. Её просто используют. И никто даже не подумает о том, что она — что он, малыш, живой, что его нужно кормить, любить, хотя бы иногда разговаривать, выпускать побегать, порезвиться — сколько бы он тогда сумел сделать для Хозяйки! Гораздо больше, чем сейчас!

— Ничем от моего не отличается, — также отрывисто говорит Гала. — Мы с тобой оба мазохисты.

— Я не понимаю.

— Любим, чтобы нам причиняли боль. Вот и всё.

— Гала, не путай. — Голос Маги угрюм. — Я бы многое дал, чтобы от этой боли избавиться. Я её в себе душу, а ты бередишь. У тебя и так сил почти не осталось. О себе не думаешь — подумай хотя бы о фамильяре! В кого ты его превратила? А ведь они с Аркашиным — из одной кладки, и никакого сравнения. Отдай, прошу! Ты же знаешь…

— Не отдам, — быстро говорит Гала. — У тебя ей тоже делать нечего. Полюбишь кого — приходи, коли живой меня застанешь. А не застанешь…

Смех её сух и горек.

— А не застанешь — любому отдам, только не тебе. У меня хоть как, но жива, а ты — уморишь. Сердце у тебя сейчас пустое, друг мой угрюмый, не потянешь ты фамильяра…

И я чувствую, как маленькое существо сжимается в страхе. Оно и любит, и боится хозяйку, оно и радо бы уйти к другому большому человеку, и чувствует, что ей было бы с ним лучше, и не понимает, для чего тому хорошему человеку её умаривать…

…Вот Галины руки плотно обхватывают мои — это уже другой день, её последний! — и я вижу мелькнувшую призрачную тень, белёсую, истончившуюся в паутинку, что быстро впитывается в моё запястье. В тот момент мне было не до приглядывания, да и бедняжка Рик усох настолько, что я его не почувствовала.

— Хватит, — говорю ему, теперешнему, расстроено. — Поняла. Остальное я знаю. Хватит, Рикки, тебе ведь плохо сейчас от самих воспоминаний…

Незримый хвост снова вибрирует под браслетом. И я вижу:

— приход Васюты и растрёпанный букет на подоконнике;

— кавалькаду амазонок, провожающую нас с Яном; сэра Майкла с Магой, в полной боевой броне;

— Магу, что сидит на подоконнике в своей спальне, глядя в окно, и в глазах у него тают закатные солнца…

— себя на краешке Гелиной постели…

Вот то, что он может.

Вот оно что, думаю, машинально перепрыгивая с одной более-менее подсохшей местины на другую, теперь кое-что становится понятно.

Рикки… Мой маленький персональный сэр. Моя загадка, — подозреваю, что ещё со многими неизвестными. Ты помогал Гале заглядывать в чужой мир. А она даже не знала, что ты мальчик, даже имени тебе не дала, так и оставила безымянным. Ты вызывал странные сновидения, в которых я видела то, что хотела увидеть. Не знаю, что и как получилось у тебя с Васютой и с его букетом, но вот сон о том, как всем миром меня провожали в квест был, хоть и ярким, звучным, — такой полноты ощущений всё же не давал. Хотя… может, это была попытка смоделировать или предвидеть будущее? Ведь повторил один паладин в реальности фразу, сказанную другим паладином во сне…

Эх, жаль, дружочек, что ты не умеешь разговаривать. Конечно, со временем мы с тобой как-то научимся понимать друг друга, и не надо торопиться; ты, должно быть, с непривычки устал, вон затих под рукавом. Отдыхаешь, наверное.

Теперь я понимаю, почему Мага сразу после Галиной смерти кинулся меня осматривать. Он искал фамильяра.

Вот ещё одно местное словечко. Нет уж, пусть лучше будет сэр Рич, личный маленький рыцарь. И не собираюсь я его использовать, я пока ума не приложу, что мне с ним делать. Буду потихоньку выпускать на прогулку во время утренних занятий. Кстати, Мага обмолвился об эффективности медитаций на закат, не забыть и это использовать. А дальше будет видно, чем мы друг другу можем пригодиться. Всё же я не ведунья, и вряд ли мне удастся что-то стоящее, но тем не менее…

Дорога подсыхает и покрывается коркой. Вои и славно. Если погода не испортится — завтра на рассвете отбываю. Наконец-то я сама себе хозяйка, когда хочу — снимаюсь с места, куда хочу — туда и лечу… И хорошо, что Рикки объявился. Хоть он и не говорящий, а всё не одиноко.

Во дворе пусто, через открытые окна доносится стук ложек, одобрительный гудёж. Народ завтракает после трудов праведных. У меня вдруг ощутимо подводит живот. С грустью ставлю себя на место Васюты и Яна: вот они идут с тренировки, распаренные, малость заморённые, а тут я, красивая, уютная и спокойная лапушка, встречаю гречневой кашей и пирогами… и чаем душистым с мёдом… Есть хочется.

От стойки приветственно машет Михель. При моём приближении он жестом фокусника выкладывает передо мной ключ.

— Хорошая новость, сударыня Ванесса! Один из номеров освободился, через час его для вас приготовят. Вы довольны?

Жёлтые как у кота глаза щурятся. Да ему просто в радость сообщать мне приятные новости! Стоп-стоп, мне кажется, или с хозяином не всё в порядке? Его окликают из зала, он отворачивается, и я, к сожалению, не могу проверить своих подозрений: от света, упавшего на лицо, зрачки сжимаются в булавочную головку. Да хоть бы и оборотень, думаю, можно подумать — я их не встречала…

— Вы просто чудодей, Михель, — говорю серьёзно. — Если у вас имеется в наличии книга благодарностей — обязательно сделаю запись.

Он озадаченно морщит лоб. Видимо, берёт на заметку.

— А как же они уехали? — интересуюсь. — Ну, бывшие постояльцы, те, кто раньше были в этом номере? Дорога-то не ахти! Над ней если только на крыльях перелететь можно, я еле перебралась!

— Можно и лётом, можно и на своих четырёх, — хозяин показывает в улыбке крепкие желтоватые зубы, не совсем ровные, надо сказать, и далеко не тупые… — Из нашего сословия гости, сударыня. Им погода — не указ.

А-а, понятно. Киваю в ответ. Задумываюсь.

— Знаете, а ведь это очень практично. Проблемы с передвижением отпадают вовсе. Можно и в четвероногого и в крылатого, и в плавающего перекинуться, так ведь, Михель? Не слишком нескромно с моей стороны будет спросить, а вы кто сам будете? Судя по глазам, из кошачьих? Впрочем, если я нарушаю какие-то ваши правила, простите великодушно, но я их пока не все знаю.

— Рысь, — отвечает он с гордостью, и я, наконец, могу разглядеть суженные вертикально зрачки в красивых янтарно-крапчатых радужках. Быстрым движением он заправляет прядь волос за ухо, на заострённом кончике которого красуется пушистая тёмно-рыжая кисточка. — Никаких нарушений с вашей стороны, сударыня. У представителей своей специализации вы можете спрашивать всё, что касается нашего дела.

— Видите ли, — решаюсь быть откровенной, — я ведь не оборотник…

— Дара у вас нет, а вот кровь наша — имеется, я же чувствую. Так что и к нам вы каким-то боком относитесь, сударыня!

Да ведь он во мне Аркашин невольный подарок почуял!

Из кухни выбегает парнишка с подносом, установленным горшочками, мисками с кашей: и как только в руках удерживает! Он странной скользящей походкой снуёт между столиками, в мгновенье ока раздаёт заказы, заставляет поднос стопками пустой посуды и вот уже мчится назад. По дороге дружески подмигивает. Глаза у него такие же крапчатые, и ещё я замечаю, как на ходу он к чему-то принюхивается. Вдруг он резко тормозит и смотрит на меня вовсю.

— Па-ап, — говорит осторожно, — а ведь она не одна…

— Почуял, — одобрительно кивает Михель. — Только впредь знай: об этом вслух не говорят. Не каждый любит раскрывать своего фамильяра. Принеси-ка молока немного.

Пацан скрывается на кухне. Озадаченно смотрю ему вслед.

— И чем же пахнет мой фамильяр? — спрашиваю.

— Специфический запах степной травы, болотной тины и небольшая примесь магии. — Михель принимает от сына блюдце, наливает молоко и ставит на стойку. — Пригласите своего, ему понравится.

«Рикки?» — зову мысленно. «Как насчёт молочка?» И чувствую, как жадно дрожит в предвкушении вкуснятины горячий сухой хвостик.

Он пьёт, а Михель с сыном следят заворожено.

— Я ещё таких не видел, — шепчет пацанёнок.

— Я тоже, — тихо отвечает отец. — Собак встречал, скорпионов, котов, мышей… Рептилии редко попадаются.

— А в дракона он вырастет?

— Не думаю. Порода не та.

Маленький рыцарь прерывает питьё и гневно пыхтит.

— Всё-всё, — торопливо говорит Михель. — Я верю, что вы огнедышащий, верю. Пожар в степи — страшное дело, так что мне доказательства не нужны, уважаемый.

Рикки успокаивается и выдувает всё молоко до капли. Сыто икнув, переползает на своё спальное место и даже не уплощается: висит объёмно. Эк его раздуло…

— Ничего, усвоит, — замечает хозяин, видя моё беспокойство. — Он уже большой, может иногда и настоящей едой питаться. Только слишком часто не предлагайте, а то спать всё время будет.

— А часто — это как?

— Каждый день и помногу. Им хватает и раз в неделю добавку получить.

— Скажите, Михель…

— Минуточку, сударыня.

Он принимает ключ он уходящего варвара и стучит в стенку. Из кухонного дверного проёма высовывается хорошенькая Красная Шапочка: смех смехом, а девушка действительно в красном чепчике, красном передничке поверх простенького клетчатого платья… И ножки у неё в классических деревянных башмачках, которые стучат немилосердно, и в культовых полосатых красно-белых высоких чулочках… Картинка, а не девушка.

Цвет глаз интересует?

— Мила, пятый освободился. Прибери. И проверь четырнадцатый, крайний, всё ли готово для госпожи Ванессы?

— Хорошо, папа.

Она со стуком убегает наверх по лестнице. Кое-кто из столующихся провожает заинтересованным взглядом, но дальше этого не заходит. Шуточки и развлечения берегут до вечера, а по расписанию скоро подвиги. Нечего распыляться.

— Слушаю, сударыня. — Михель вновь поворачивается ко мне.

— Знаете, что мне интересно? А куда, простите, девается одежда, когда вы перекидываетесь? Я читала про оборотней, но у разных авторов это по-разному описывается. У кого-то — герой складывает одёжку в кучу, заранее припрятывает либо связывает в узел, чтобы с собой захватить, на ком-то она расползается в клочья, а как дальше, когда человеком снова становишься? Голым бегать? Кто-то вообще упускает этот момент, и получается, что какой-нибудь друид сперва серым волком по полям скачет, а потом проявляется уже в броне и при мече; это как? Как он, будучи волком, на себе столько железа утащит?

— Насчёт брони и оружия — это, конечно, перебор, — усмехается мой собеседник. — Явное преувеличение. А что касается одежды — зависит от мастерства. В сущности, что такое чешуя, шерсть, иглы? Наружный покров, созданный для защиты, обогрева и обороны. Вот эту сущность мастера и схватывают. И превращают в момент перехода одежду в то, что по случаю полагается. Достаточно сильная головная боль на первых порах, скажу я вам… Главное — точно помнить, что на тебе есть, вплоть до последней нитки, а то или недосчитаешься, или выйдет такой курьёз, как медведь в ботинках, например. Это стыд и позор.

— А-а, — говорю. — Вот оно как… А как получается, что человек превращается, например, в сову? Нет, не что превращается, а уменьшается при этом. Куда девается остальное? И откуда потом берётся?

— Знаете, сударыня, — говорит он в замешательстве, — есть вещи, которые просто принимаешь на веру. Без объяснений. Откровенно говоря, мне как-то рассказывал мой Наставник, но я был слишком беспечен и не запомнил ничегошеньки. Сожалею… А вот и ваш спутник. Ваш столик вон там, третий слева, рядом с окном.

Они с сэром Джоном раскланиваются.

— А что, Михель, — интересуюсь напоследок, — не держите ли вы здесь под боком никакой лавочки для путников, которые умудрились сняться с места экспромтом, безо всякой подготовки?

Он снова довольно щурится.

— Сударыня желает расстаться с толикой своих денег? Конечно, держу.

И после завтрака я иду тратить свои бонусные монеты. В конце концов, пусть пользу приносят, а то только карман оттягивают.

Добрых два часа затем у меня уходит на подгонку новой куртки. Потому что прежнюю я решительно забраковываю: хватит ходить в порезанной, да ещё в подозрительных бурых пятнах. Может, для местных проезжающих это не недостаток в одеянии, а даже наоборот, поскольку говорит о недавних схватках с пролитием крови. Для них это удаль, для меня — неприятные воспоминания. И покончим с этим. Не забыть только заветную связку ключей переложить из одного кармана в другой. И проверить, нет ли дыр в этом новом кармане…

Расспросив о дороге в город, я решаю ничего с собой больше не брать, кроме фляги с водой и коробки походных спичек, длинных, пропитанных каким-то вонючим составом, способным, по словам Михеля, «в воде гореть, пока до золы не выгорят». Хозяин заверил, что даже пешей я доберусь до города засветло, при условии, что выйду с рассветом. А если так — лишний вес мне с собой ни к чему, только руки оттягивать будет. Спички же и вода должны быть всегда под рукой.

Перед тем, как выбросить старую куртку, проверяю ещё раз карманы. На всякий случай. И нащупываю закатившийся по подкладку маленький круглый предмет.

Я совсем забыла о кольце.

Может, сэра Джона о нём расспросить? Что это за камень? Что означает, кому свойственно его использовать? И не опасно ли мне вообще будет его носить? Кто знает, на что подпишешься, когда наденешь… Сэр, судя по всему, человек опытный, знает много, в отличие от меня, что здесь всего вторую неделю ошивается.

Но почтенного паладина в номере не застаю. Странно. Хотя, возможно, он уже дождался друга?

Ещё час кое-как убиваю на осмотр и проверку снаряжения. Меняю тетиву, чтобы проверить запасную, осматриваю стрелы. Фляжка удобно ложится в чехол для лука, как раз в отделение, где раньше был браслет. А-а, вот что забыла. Приходится вернуться к Михелю в магазинчик и подобрать ножны для подаренного пастушонком ножа: вещичка хорошая, полезная, но в раскрытом виде уж больно опасна. И заодно прошу Михеля разбудить меня с рассветом. Хочется подстраховаться и выйти пораньше.

Снова определяю снаряжение по местам и начинаю маяться бездельем. Подумав, решаю следовать совету сэра Джона — как хороший солдат, использовать каждую свободную минуту для сна. Тем более, что вставать рано… Укладываюсь на лежанку, точную копию той на которой провела прошлую ночь, взбиваю поудобнее подушки. Одеяло не нужно.

— Рикки, — зову негромко, — слышишь?

Он чуть шевелится, откликаясь.

— Мне вот что интересно… Нет, это я не сон заказываю, ты зря не суетись. Выходит, ты меня как-то понимаешь, не только, что я говорю? Ты чувствуешь, что я хотела увидеть и кого? А как это у тебя получается?

Пауза.

— Ага. Объясняться пока мы не можем. Спрошу о другом. Аркадий говорил… ты ведь знаешь Аркадия? Он должен был к Гале заглядывать…

У меня перед глазами возникает смешной крохотный бельчонок, сидит рядом с чайным блюдцем и грызёт сахар. Сперва я думаю, что вижу повторение сцены в Васютином доме, но замечаю рядом с блюдцем большую фаянсовую кружку, такую же, из которой потчевала меня Гала, и… и знакомый портсигар. Это у неё. Это Гала угощает Аркадия, а рядом лакомится его рыжий личный полиморф. У Галы — фамильяр, у Оборотника — полиморф, а у меня — кто?

Неважно. Я же сказала — не хочу его использовать. Ему и так досталось.

А сама чувствую нотку чужой тоски и… немножко зависти. Вот он какой, сидит, его родственник: грызёт сахарок, зубки белоснежные, сам яркий, рыжий, шёрстка настоящая, пушистая… ящерку до него ещё расти и расти, он пока даже не умеет чешую во что-то другое превращать…

— Да ты что, Рикки? — говорю ласково. — Ты погляди, насколько ты вырос, каким большим и сильным стал. Ты уже давно обогнал Аркашиного друга. А уж когда меня защищал — был ничуть не меньше тех змеищ. Понял, мой дорогой сэр Рич?

Получаю мысленный вопрос: правда? Не обманываешь? Не словами он меня спрашивает, просто улавливаю… посылы, что ли, эмоциональный фон… даже сразу и не объяснить. А может, само намерение угадываю, вроде того, как Нора подхватывается, когда я ещё не открыла холодильник и даже в его сторону не направилась, а только думаю встать с табуретки.

— Мы с тобой ещё многому научимся, — обещаю своему питомцу. — Надо просто работать. И будешь ты у нас хоть бельчонком, хоть совой, хоть симураном.

При последнем слове меня обдаёт волной недоумения. В ответ рисую мысленный образ крылатого пса. И чувствую, как кое-кто просто млеет от восторга. В душе моей — нежность и жалость, сочувствие и любовь к этому маленькому созданию, пытающемуся быть очень грозным. Ладно, дружок, кажется, это то, что тебе сейчас нужно. Бери, сколько можешь, а уж сахарок мы для тебя с Михеля стрясём… попозже…

И неожиданно для самой себя засыпаю.

И сны мне снятся удивительные, фантастические и немного эротические. Я вижу себя в громадной комнате, на необъятной кровати под балдахином, — не кровать, а целый полигон! Но в деталях ничего не могу разглядеть и там, во сне, соображаю: это простой сон, не вещий, потому что Рикки подсовывал мне чёткие изображения, во всех подробностях, а тут всё расплывчато, лишь общее впечатление света и простора, и где-то вдалеке теряются стены, и где-то, гораздо выше балдахина — дуги сводчатого потолка. Зато хорошо прорисованы позолоченные витые столбики балдахина, причудливую резьбу на светлом дереве спинки кровати. Вижу свою… или не свою руку… нет, ручку, почти не скрытую прозрачнейшим рукавом то ли ночной рубашки, то ли пеньюара, в отделке роскошного белоснежного кружева.

В жизни у меня не было такого маникюра, рук, ухоженных до такой степени, что бархатная кожа кажется прозрачной. Елы-палы, мне от рыжего, как апельсин, прадеда досталась просто фантастическая веснушчатость, и единственными местами, где этих россыпей не было, являлись по странной причуде лицо и шея, те части тела, которые под солнцем бывали чаще всех остальных. Но эти ручки, которые я вижу, идеально гладкие и без единой конопуш… простите, без единого пигментного пятнышка, почти беломраморные — они просто не могут быть моими! Тем не менее, пальцы послушно сжимаются, и я вижу то самое загадочное кольцо, что в реале так и осталось лежать в кармане, только немного иное. И в это время со спины меня жарко обнимают.

— Ива-а, — слышится вкрадчивый мурлычущий шёпот, и мой кулачок накрывается сверху мужской ладонью. Рука изящна, но сильна, покрытая мужественной растительностью ровно настолько, чтобы и эту самую мужественность подчеркнуть, и дать рассмотреть скульптурную выпуклость мышц. Я оказываюсь в сильных объятьях, чувствую жар прижавшегося тела, не стеснённого одеждой, и сама себе кажусь такой маленькой, хрупкой… и защищённой. Что бы ни случилось — в этих объятьях ничего не страшно.

— Ива-а, — вновь шепчет некто, но почему-то я твёрдо знаю, что это не Мага. Хотя кроме него меня никто так не называет. Но не могу узнать голос. И этот запах… горьких трав, освежающей мяты и совсем немного — дорогого табака, мне совершенно нов. Я никак не могу понять — бояться мне или ещё рано, вроде бы это обычное сновидение…

Рука незнакомца скользит к моему плечу, поглаживает, затем накрывает грудь, и вообще, кажется, намерена позволить себе всяческие вольности, и я к своему удивлению не возражаю, потому что во сне дозволено всё себе вообразить и разрешить, и никто не осудит, а на самом-то деле в реальной жизни я другая… А здесь и сейчас можно закрыть глаза, застонать от удовольствия и разрешить себя ласкать неневинно…

Что-то не так. Декорации расплываются и тают, а вот телесные ощущения становятся всё более явственны. Да что там, ещё немного — и меня изнасилует собственное тело, поддавшись и отдавшись неизвестно кому… Не хочу! Это уже переходит все границы! Да плевать, что во сне, не позволю!

Я пытаюсь вывернуться из чужих объятий. Кручусь веретеном. И уношусь куда-то в пустоту, успев услышать напоследок только раздосадованный возглас.

* * *

Когда открываю глаза, солнце уже садится. Ну, вот, разоспалась, а чем теперь ночью заниматься буду? Но голова на удивление ясная. Должно быть, мне всё-таки этого не хватало — выспаться, как следует, и теперь, когда я самой себе разрешила целые сутки отдыха — организм, подсуетившись, урвал своё. Вот и отлично.

Лениво слежу за передвижками света на потолке. Там прыгают зайчики от оконного стекла: во время уборки номер проветривали, а я так и не удосужилась закрыть окно. Снаружи — тихо. Поразъехались все, что ли, в одночасье? Ни во дворе не слышно, чтобы кто-то шевелился, ни в зале — а ведь он прямо подо мной, и там тоже окна нараспах, Михель любит вольный воздух, я заметила… Лишь в отдалении — видать, на кухне — постукивают о разделочные доски ножи, стук характерный, его ни с чем не перепутать. Вставать лениво. И никаких снов не было, что интересно, просто словно ухнула в какую-то мягкую и уютную светонепроницаемую перину и зависла там в тепле и неге.

А кто-то меня опять накрыл одеялом. Сэр Джон, вы умеете проходить сквозь запертые двери? Забота заботой, но чувство такта тоже надо иметь!

И, кстати, как это вы сумели исхитриться вытащить из-под меня это одеяло, что я даже не почувствовала?

Осердившись, сажусь в постели. Поспешно осматриваюсь: всё ли в порядке? Не хватало ещё, чтобы застали меня тут спящей во фривольно расстёгнутой и задравшейся рубашке и какой-нибудь соблазнительной позе. Нет, придётся с этим разбираться серьёзно. Машинально потираю отлёжанную руку. Привет Рикки. Мне чудится, или ты за это время немного подр…

И замираю, оцепенев.

Кольцо. Кольцо у меня на пальце. То самое, с чёрным камнем. Только сейчас камушек как бы на подложке из тонкого малахитового диска, чёрный на ярко-зелёном.

Красиво. Ничего не скажешь. Подарочек со смыслом: не понравилось первый раз? А как тебе вот это?

И оно не снимается.

Это не сэр Джон заходил. И, кажется, этот не-сэр не заходил, а проник сюда иным способом, я это точно знаю. Потому что, решившись запахнуть окно, вижу на широком подоконнике совсем свежие глубокие борозды, как будто от когтей громадной птицы.

И ещё мне кажется, что это злосчастное колечко я видела совсем недавно. И тоже — на собственной ручке. Только немного иной, слишком ухоженной…

Глава 5

Да будь оно неладно! Кручу-кручу это кольцо, тяну, дёргаю, а оно не слезает. Как его вообще на меня нацепили? А ведь нечто похожее было и с паладиновским, но то отказывалось сниматься лишь при бывшем владельце, обозначив, что остаётся со мной; так ведь больше никто меня в ученицы не вербовал. Да если бы и так — для чего неизвестному гостю напускать столько таинственности? Тоже мне, Артур Грей нашёлся…

На ум внезапно приходят некоторые интимные подробности недавнишнего сна, и становится неловко перед самой собой. Нет, Ваня, с такими-то фантазиями из тебя даже современная раскованная Ассоль не выйдет.

А не связаны ли меж собой нескромное сновидение и преобразившееся колечко? Я трусливо прогоняю эту догадку. Допустить такое — значит, признать, что совсем недавно здесь побывал некто…

… я даже не знаю, кто. Очень могущественный. Тот, кто умеет влезать в чужие сны и навевать свои собственные, менять молекулярные структуры твёрдых тел, влетать в окно и исчезать затем бесследно и бесшумно. Впрочем, не бесследно, нет. Подоконник вспахан шестью глубокими параллельными бороздами, и очень похоже, будто какая-то громадная птица, усевшись, притормозила здесь лапами. В конце борозд ещё и углубления, будто в этом месте птица зафиксировалась, вонзив когти. А что потом? Потом это… скажем, существо спрыгнуло в комнату. Не знаю, что оно ещё здесь делало, но карманы в моей куртке проверило, иначе, откуда тогда кольцо? И… мамочки мои… могло запросто придушить, или таким вот коготком тюкнуть в темечко вместо того, чтобы показательно укутать от сквозняка вытащенным из-под меня же одеялом. Ваня-а, куда ты опять влипла? Скажи спасибо, что живой проснулась…

Трясущимися руками закрываю обе створки.

И надо же было оставить окно открытым! Дождалась. Меня ткнули носом в собственную беспечность. Я-то расслабилась, решила, что, если мой новоиспечённый рыцарь с треском и шорохом разогнал гадюк, то неприятности на сегодня закончились… как ребёнок, честное слово, который в полной уверенности, что стоит накрыться с головой одеялом — и никакой волчок не страшен. Так и я — даже в квесте цеплялась за иллюзию, что в собственной комнате могу спать спокойно; как будто и не влезал ко мне однажды вот так же в окошко Некромант: «Поговорим, Обережница?» Нет, я упрямо наступаю на одни и те же грабли.

И что теперь? Меня предупредили… о чём? Что держат под наблюдением? Что я должна — или, наоборот, чего-то не должна делать? В чём смысл визита и насланного — не побоюсь этого слова — искушения? Мне страшно. Хочется и ноги унести поскорее, и затаиться, как мышка, ибо кажется, что за порогом уже поджидают слуги этого неведомого гостя или он сам… Кто? Ох, как бы мне сейчас пригодился мой новый друг с его необыкновенными способностями… Но ящерок, осоловев от выпитого молока, пребывает в спячке, и добудиться его невозможно.

Нервно прислушиваюсь. Почему так тихо? Ни звяканья посуды с кухни, ни голосов из зала, словно вымерло всё. Подозрительно.

Так, Ваня, возьми себя в руки. Хотели бы тебя прибить или какое непотребство учинить — сто раз успели бы. Не тронули ведь! Значит, ты им живой нужна. Или, может, вовсе не нужна, так, залетел из чистого любопытства местный продвинутый маг-оборотник, поглядел на спящую дурочку…

Ага. И кольцо ради забавы отыскал и так хитро пристроил, что до сих пор снять не могу.

Может, сразу бежать? Только не через дверь, чтобы не отследили, в окно. Оно выходит на торцевую сторону дома, и со двора меня не увидят, а до леса рукой подать. Поднявшись на цыпочки, смотрю, что внизу. Там просматривается красная черепица навеса — похоже, над крылечком чёрного хода, как раз с подоконника выберусь на карниз, с него — на землю, не так уж и высоко, повишу на руках — и спрыгну…

А если я опять надумываю себе лишние страсти, и отметины оставлены кем-то из прошлых жильцов? Михель недвусмысленно дал понять, что среди гостей есть и оборотники, так, может, он эту комнату для них и держит, чтобы тем не тратить зря время на вход-выход: захотел побегать зверем — вот он лес, рукой подать, захотел полетать — порхай с подоконника. А следы… я же не следопыт, не определю, свежие это отметины или прошлогодние. И утверждать, что их раньше не было — тоже не могу, не приглядывалась. Логично?

Ну да. Вот только кольцо, Ваня перетягивает всю твою логику. Однако прыгать в окно и удирать прямиком в чащу, не зная, от чего, собственно, бегу — глупо. Знаю я за собой такую привычку — малейшее опасение возвести в такую степень, что потом самой стыдно становится. В общем, как ни крути, а нужно идти на разведку, добывать хоть какую-то информацию, и в первую очередь — привлечь почтенного паладина, расспросить его о возможной природе странных происшествий. Бросив последний взгляд на злосчастное кольцо и кое-что припомнив из читаемых в детстве романов, с нажимом провожу выступающей гранью по оконному стеклу. Слышу душераздирающий скрежет. Так и есть. Бриллиант. Стекло режет с лёгкостью. Надеюсь, не влетит от Михеля за порчу имущества.

И что это мне даёт? Я ничего не знаю о чёрных бриллиантах, лишь когда-то краем уха слышала, что котируются они иначе, чем прозрачные чистой воды. Одни объясняют их необычный цвет примесью графита, другие — любители мистики — что изначально бесцветный бриллиант может внезапно потемнеть от концентрации в нём магии. Да, есть и такое мнение. Но хватит с меня пустых догадок. Пойду, разыщу, наконец, сэра Джона и…

Миновав гостиничный коридор, я уже собираюсь выйти на открытую лестничную площадку, чтобы спуститься в зал, когда донёсшийся снизу обрывок разговора заставляет меня притормозить в нескольких шагах от дверной арки. Замерев, балансирую на одной ноге, прислушиваюсь и напоминаю себе пресловутую пуганую ворону, которая и куста боится.

— Я продолжаю настаивать, Тимур. — Голос благожелателен, но достаточно твёрд. Узнаю сэра Джона. — Чего мы добьёмся своим вмешательством? Если мы будем постоянно их корректировать, они так и не научатся работать самостоятельно. Пусть молодёжь действует сама. Конечно, без разбитых лбов не обойдётся, как и без психологических травм, но это будут их личные уроки, и чем больнее, тем верней останутся в памяти.

— Самостоятельность… Невмешательство… — раздражённо отзывается голос, от которого у меня кровь стынет в жилах и одновременно сладко сжимается в животе, а к шее поднимается приятная теплота. И почему-то страстно хочется, чтобы именно его обладатель шептал мне во сне: Ива-а… — Я пытался. И в результате этого твоего невмешательства уже потерял сына, ты помнишь. Они не справились, Джон! А упускать внучек я не собираюсь. И если сейчас ситуация выйдет из-под контроля, Мага со своим необузданным характером испортит все. Всё!

Я осторожно отступаю на шаг. Но уйти не могу, так меня завораживает низкий, с бархатистыми тонами голос, с интонациями, до чрезвычайности знакомыми, с лёгким налётом сексуальности, заложенной, должно быть, на подсознательном уровне… Или это фишка такая у всех некромантов? Если бы не новый приступ страха, мгновенно перебивший во мне желание мчаться на чарующий зов, сломя голову, я бы сейчас повелась, как девушки из салона, что преданно заглядывали Маге в глаза. Только это не Мага. Это… Кажется, я догадываюсь.

— Тебе ли не знать, отчего он такой? — со сдержанным упрёком отвечает сэр Джон. — Если бы ты не глодал его за тот промах, не напоминал бы ежечасно… Тимур, он и без того до сих пор себя казнит, а ты всё не подпускаешь его к своим исследованиям. Дай ему хотя бы шанс исправить ошибку!

— Ты называешь это ошибкой, я — безответственностью. Он расслабился, утратил контакт с Ником и в нужный момент не успел пробить ему выход. Джон, я никогда ему этого не прощу.

— Ты себе этого не можешь простить, друг мой, — мягко отвечает сэр. — А пытаешься переложить вину на Маркоса. Ты и тогда не подпускал его к лаборатории. Как знать, будь у него хоть часть твоего опыта — и всё сложилось бы иначе? Мы же до сих пор не знаем, что произошло, мог ведь и Николас не справиться там, на своей стороне, а Мага — сделал всё, от него зависящее. Я хорошо помню, как он был истощён, когда вернулся из той злополучной экспедиции, и сразу же ты обвинил его во всём — потому что тебе нужно было кого-то наказать, тебе, с твоим необузданным характером… Вспомни, что именно Николас был инициатором всех их совместных компаний!

Николас. Второй раз я слышу это имя. И неожиданно вспоминаю: а ведь Мага сказал как-то, что у них в роду появляются на свет в основном близнецы, но я даже не подумала спросить: значит, у тебя есть брат? Нам тогда было не до этого.

Доносится звук отодвигаемого стула, и вслед за ним — лёгкие шаги, словно кто-то расхаживает в задумчивости — или в раздражении. Слишком мягкая поступь для мужчины, даже половицы не скрипят, лёгкая, как у танцора, который никогда не впечатывает пятку в пол, а словно скользит над ним. Незримый собеседник паладина продолжает:

— Избавь меня от этих психологических экзерсисов, Джон. У меня и так последняя неделя — сплошная головная боль. Мага как с цепи сорвался; он был мне нужен дома, а вместо этого засел в Тардисбурге без объяснения причин. Не от него — от посторонних людей мне пришлось узнавать, что, оказывается, одна старая знакомая — кто уж она ему, приятельница или кто — умирала; а, схоронив её, он внезапно встретил ещё одну. Эту свою… бывшую пассию. Эта интрижка, имей в виду, тоже плод его самостоятельности. И главное — я об этом ничего не знал! О том, что у него была связь с женщиной, в то время, когда ему нужно было как-то поддерживать контакт с братом, думать своей головой, искать возможные варианты отхода в наш мир… Если бы они у него были, эти варианты — вполне вероятно, что вернулись бы оба.

— И ты удивляешься, что он тебе ничего не рассказывал? — Я представляю, как сэр Джон укоризненно приподнимает брови. — Мальчик пятнадцать лет хранил воспоминания о своей любви, потому что считал её неуместной и безответственной, приведшей к катастрофе. Да ты своими попрёками сжил бы его со свету!

Шаги замирают.

— Как знать, — задумчиво говорит собеседник. — Понимаешь, Джон, упущенное время, конечно, не вернёшь, но если бы он хоть словом обмолвился, что у него была женщина… У меня появился бы отличный мотиватор и, возможно, я научился бы открывать порталы гораздо раньше. Чтобы самому всё проверить на месте. А теперь мне приходится исправлять всё разом, в то время когда можно было не запутывать этот клубок, а решать проблемы по отдельности. Что теперь прикажешь делать с этой его объявившейся подружкой? И ведь тоже… самостоятельная. По её милости Мирабель устроила мне такой скандал, по сравнению с которым вчерашний ураган — невинный летний бриз. Пришлось брать её с собой, дабы убедилась лично, что сыночек цел и невредим. Ох уж эти женщины…

Кажется, я и здесь успела напортачить. Кто меня за язык тянул и заставлял инструктировать Карыча? Могу лишь надеяться, что мамочки моего ненаглядного здесь нет, иначе она бы уж не стерпела и подала бы голос.

Этот искуситель явился по мою душу, ясно как день. Можно, конечно, собрать вещички и удрать в окно, как и собиралась, но далеко ли я убегу? Я же не знаю, вдруг у этого типа на каждом дубу — по шпиону, вроде Карыча. К тому же, нужно быть не в своём уме, чтобы, очертя голову, сунуться в ночной незнакомый лес, через который до ближайшего города — день пёхом, или в открытую степь, по которой неизвестно кто рыщет. Так вот и наживают себе неприятности на пятую точку… Нет уж, лучше я с человеком разберусь, чем с лесным зверьём или со степняками. Да и не одна я тут. Сделаю ставку на сэра Джона. Он ничуть не пасует перед своим опасным собеседником, более того — позволяет себе высказывания достаточно откровенные, и его оппонент, хоть и раздражён, но не срывается. И беседуют они, как давнишние приятели, у которых за плечами много общего. Что-то мне подсказывает, что на нынешнего Индиану можно столь же положиться, как на его прототипа.

А больше-то — не на кого…

Глубоко вздохнув для храбрости, покидаю своё укрытие обычным неспешным шагом, будто я и не торчала несколько минут под дверной аркой, а только что вышла из комнаты и деловито иду по своим делам, и, спускаясь по лестнице, как бы невзначай повернув голову, вижу их, двоих собеседников, зорко отслеживающих каждый мой шаг. Паладина успеваю заметить лишь мельком, потому что напарываюсь на тяжёлый взгляд незнакомца, неподвижностью своей и почти ощутимой тяжестью вдруг напомнивший взгляд степной гадюки. И хоть смотрит он на меня снизу вверх — казалось бы, из проигрышной позиции — мне хочется пригнуться. Должно быть, лестницу вымыли какой-то липкой дрянью, а иначе, почему ноги словно приклеиваются к каждой ступеньке? Я с трудом преодолеваю оцепенение, весьма схожее с тем состоянием, что пережила утром — когда воображаемый яд сочился по венам. Спокойно, Ваня. Считай, что это всего лишь смотрины.

Поглядываю искоса — в упор рассматривать невежливо, но и этого мне хватает, чтобы понять, чью именно манеру одеваться и преподносить себя, исключительного, копирует Мага. Того же покроя чёрный бархатный камзол, только без вычурных вензелей, та же манера закладывать руки за спину и холодно улыбаться. Этот новоиспечённый друг сэра Джона едва ли будет намного выше меня, — а здесь такие нечасто встречаются — но что-то говорит мне: рядом с ним многие склоняют головы.

Пока я спускаюсь, глаза столь знакомого мне восточного разреза внимательно изучают меня как подопытного жучка или амёбу на предметном стёклышке. И я уже сомневаюсь, хватит ли у меня выдержки, не пора ли, в самом деле, развернуться и удрать — и тут на помощь приходит паладин. Он выдвигается вперёд, и на челе его прописано крупными буквами: своих в обиду не дам! От ободряющего и тёплого взгляда становится легче.

Я встряхиваю память — и выуживаю воспоминание о Каэр Кэрроле, о себе — уверенной и ослепительно красивой, пробуждаю в душе ощущение полёта и свободы. Вспоминаю Магин изумлённый взгляд и то, как сэр Майкл, опередив друга, с улыбкой протягивает мне руку. Я и сейчас — такая же. И неважно, что на мне надето, главное — кем я себя чувствую. Победительницей.

Паладин почтительно целует мне руку и, как истинный джентльмен, помогает сойти с последней ступеньки. Я чувствую, как отступает его тревога.

— А вы, наконец, дождались своего друга, сэр Джон? — говорю я непринуждённо. — Познакомьте же нас!

Классная фраза получается. Стильно и к месту. И голос у меня не хуже некромантовского, такой же хорошо поставленный и притягательный. Если уж я выхожу на тропу войны, то использую весь арсенал.

— Вы обворожительны, дорогая, — негромко замечает сэр, и я, несмотря на походный костюм и побитые в дороге сапожки, ощущаю на себе струящийся шёлк изысканного вечернего туалета. — Я в вас не ошибся. Так и продолжайте.

Он церемонно подводит меня к новому действующему лицу. Лицо это словно нехотя делает шаг навстречу — видимо, в рамках этикета этого достаточно. А он и в самом деле только чуть выше меня… Это позволяет мне посмотреть ему в глаза на равных, спокойно и выжидающе. В рамках этикета.

— Позвольте вам представить, леди: дон Теймур дель Торрес да Гама, мой друг и родственник по супруге. А также Архимаг ордена Некромантов и Глава Клана Некромантов.

«А также мой свёкор. Теоретически», — добавляю мысленно.

— Дон Теймур, — продолжает сэр, — леди Ванесса-Иоанна. Моя спутница.

— А также Обережница, — добавляет дон Глава, Архимаг и кто-то-там-ещё, по-прежнему глядя на меня в упор. — А также последняя ученица Майкла Джонатана Кэррола младшего. А также несостоявшаяся супруга моего сына Маркоса и, помимо этого, мать моих внучек.

Должно быть, он рассчитывает, что после такого потока информации я тотчас спекусь и начну признаваться во всех винах, известных и неизвестных. Но я лишь со всевозможным почтением склоняю голову. Интересуюсь невинно:

— Вы совершенно правы, дон Теймур. Можно считать официальную часть законченной?

Дон почти требовательно протягивает руку, и я, поколебавшись, подаю свою. Он, не торопясь, прикладывается к ней, как бы мимоходом коснувшись навязанного мне кольца большим пальцем, и я успеваю заметить, как внутри камня загорается тусклый огонёк. Похоже, основной целью приветствия являлась активация этого самого кристалла.

Ну, дон!

— Официальная часть? — Он сощуривается, и я вдруг замечаю, какие у него густые и длинные ресницы, непозволительно красивые для мужчины. — Теперь, пожалуй, закончена. А вы, — красиво очерченная бровь приподнимается в знакомом изгибе, — уже собираетесь покинуть нас, донна? Не рано ли?

— О, это было бы невежливо, — отвечаю любезно. — Мы ведь только познакомились? Да и хотелось бы поближе поглядеть на… родственника. Как-никак, мы впервые встретились.

— Не по моей вине, донна, не по моей, позвольте вас заверить… Михель, мы бы выпили чаю, — бросает он в пространство и гостеприимно указывает на ближайший столик. Лично отодвигает для меня стул, с таким выражением лица, что кажется: стоит мне помедлить — и получу я сидением этого стула по соответствующей части тела, да как следует… Сам он занимает широкое массивное деревянное кресло напротив; сэр Джон легко вклинивается между нами третьим, как независимый арбитр. И у меня, несмотря на внутреннее напряжение, появляется интересная мысль, а не в этом ли качестве он здесь и присутствует? И устраивается он, кстати, на лёгком табурете, с которого, случись разнимать игроков, можно вскочить гораздо быстрее, чем с громоздкого тяжёлого стула. В глазах моего новоиспечённого родственника явственно читается мыслительный процесс: меня обмеряют, прощупывают, сканируют, делают спектральный анализ и в соответствии с обновлёнными данными на ходу меняют тактику поведения.

Тем временем Красная Шапочка с братцем быстро, но без суеты раскидывают на столе тонюсенькие бамбуковые салфетки-циновочки, там же появляется и вазочка тонкого цветного стекла с одинокой веткой рябины. Два чайника из простой неглазированной керамики, что до этой минуты, похоже, держались в кухне наготове, теперь перекочёвывают к нам на стол в сопровождении таких же керамических пиал с тиснёным по ободкам орнаментом. Расставляются вазочки с жёлтым колотым сахаром, воздушной пастилой и какими-то восточными сладостями.

Михель, однако… Легче угадать, чего у вас в закромах не имеется. Это что же, всё по скромному и нетребовательному вкусу постоянного клиента? Судя по быстроте исполнения — да. И с клиентом этим считаются весьма и весьма, освободив заранее зал от лишних глаз и ушей, уж каким образом — для меня это так и останется загадкой.

— Донна Ванесса, — Глава так и лучится гостеприимством, — … или лучше, быть может — Ива? Не откажитесь быть нашей хозяйкой. Представьте, я немного наслышан о ваших способностях, в частности — о непревзойдённом умении составлять травяные сборы, и жажду увидеть ваше умение.

Не собьёте вы меня с толку вашим сексуально настроенным голосом, дон. И, кстати, вы эту чайную церемонию устроили просто так — или хотите позабавиться, не хуже утренних мальчиков? На меня внезапно нападает упрямство: а вот не буду вам ничего демонстрировать! Нашли девочку для развлечений, клоуна бесплатного! Но здравый смысл ехидно напоминает: тут кое-кто недавно упрекал себя в поведении по-деццки? Так и будешь продолжать? Или поумнеешь?

Он тебя проверяет, Ваня. Прощупывает. Анализирует поведение. И играть с ним в «не хочу — и не буду» — повредить не только себе, но и тем, кто тебя поддерживает.

Михель бесшумно выставляет передо мной баночки с травами. Отобрав несколько, запрашиваю у него ещё и специи, и хозяин, кивнув, приносит целый ворох мешочков. Так и быть, затворю свой чай, особый, но не ради того, чтобы угодить враждебно настроенному дону, а ради того странствующего рыцаря, что не спускает с меня глаз, стараясь уберечь от возможного промаха.

Для образа юной девушки-подростка выбираю мелиссу и немного вербены; чтобы обозначить поклонника и верного рыцаря, оттеняю чай зёрнышком имбиря. А вместе с Кэрролом-младшим невольно вспоминаю и его белого жеребца, стало быть, лепесткам василька в этом сборе самое место. Для чайной основы, как таковой, белый чай из пушистых почек и нетронутых обработкой листьев смешаю с чёрным крупнолистовым, кручёным, обожженным солнцем и высушенным ветрами, и возмужалым, собравшим в себе терпкость и мудрость зрелости. Я знаю, что вскоре увидит сэр Джон. Ему, и именно ему мне хочется показать эту замечательную пару, идеального мужчину и идеальную будущую женщину, своего Наставника и Гелю.

Увлёкшись, я почти теряю из вида дона и Архимага в одном лице, и спохватываюсь, только когда приходит пора разливать чай. Кому из мужчин подавать первому? Вроде бы сперва полагается почётному гостю, то есть дону. Но у нас в офисе секретарь при раздаче чая-кофе, независимо от важности переговоров, вначале оделяла чашкой генерального, согласно офисному этикету: первому вырази почтение своему боссу, а потом уже по ранжиру — всем присутствующим. Сэр Джон официально представил меня как свою спутницу, ему и уходит первая чашка. Вроде бы как куратору.

Он с благодарной улыбкой принимает пиалу, привычным жестом обхватывает за самый ободок, дабы не обжечься — знает науку чаепитий. Делает первый глоток и задумывается.

Наблюдаю с интересом. Я-то сама не вижу, что им там открывается, могу лишь догадываться. Сэр, прикрыв глаза, вдыхает аромат… и уходит в себя. Полное погружение, я бы сказала. Сейчас он меня не видит и не слышит. Сейчас он…

Дома.

Заглядевшись на него, я упускаю из вида почетного гостя, и он сам напоминает о себе, перегнувшись через стол и осторожно потянув у меня из рук вторую пиалу. Благосклонно кивает в ответ на моё извинение. Пьют они в полном молчании, оценивая каждый глоток. И меня не замечают, ушедшие в свои думы. Становится тихо, даже тиканья часов не слышно, только, скрипнув дверью, робко выглядывает из кухни Мила и тотчас прячется, когда отец, что дежурит у стойки, прикладывает палец к губам. А я, воспользовавшись затишьем, бросаю исподтишка взгляды на того, кто сидит напротив.

У него такие же чёрные как смоль кудри, тронутые сединой лишь на висках, но не до плеч, как у Маги, а стянутые в хвост. Только пара завитков брутально спадает над бровью и на висок. Щёки и подбородок гладко выбриты, но отсвечивают синевой, как у всех брюнетов. Руки… скульптурной лепки, не иначе, тоже с накладными ногтями, как и у сыночка, только металл другой, матовый, не бликует. Видела я сегодня эти руки… На безымянном пальце правой — светится и рассыпает редкие искры чёрный бриллиант намного крупнее моего. Это его единственное кольцо. И не навешано на нём столько серебра и прочих металлических побрякушек, как на Маге: либо чужда ему эта атрибутика, либо он в ней не нуждается.

Хлопает от сквозняка форточка. Дон прерывает молчание.

— Ты слишком долго не был дома, Джонатан, — медленно говорит он.

Сэр нехотя отставляет пустую пиалу.

— В последний раз я почти доехал. Но встретил на дороге даму — и не смог отпустить одну.

— Даму…

Мелькнув атласной подкладкой камзола, дон извлекает из внутреннего кармана массивный портсигар, тускло отсвечивающий жёлтым. Предлагает сэру — тот отрицательно качает головой.

— Вы позволите, донна?

Конечно, донна позволяет. Тем более что по мановению властной руки на столе уже возникли коробок длинных фосфорных спичек и глубокая толстостенная квадратная пепельница чёрного стекла. Хозяин оставляет рядом невысокую свечу в массивном чугунном подсвечнике и испаряется.

Дон Теймур самолично зажигает свечу, затем долго и со вкусом раскуривает от неё сигару. Как Гала, вспоминаю невольно. Некоторые считают прикуривание от свечи плохой приметой, а этот на приметы плюет. И не смотрит на меня, как будто я ему не интересна, поглощён своим занятием, прикрыв веки, опустив пушистые ресницы… В этот момент он выглядит непозволительно молодо, и даже трудно представить, что его сыну уже… Только по нескольким сединкам в густых бровях можно догадаться о его возрасте. Дон не спеша поднимает на меня взгляд.

— Встретил даму, — повторяет задумчиво. Пыхает сигарой. — А с дамой этой… придётся… что-то решать… — Он, наконец, отставляет свечу и откидывается на спинку кресла. — Не волнуйся, Джон, всё будет совершенно корректно. И цивилизованно. Само твоё присутствие — уже гарант благопристойности.

Последние слова он произносит, в очередной раз заглядевшись на меня. И снова меня сканируют, применяя последние полученные данные, проводят какие-то аналогии, параллели… Не люблю, когда меня так разглядывают. Молча наливаю чай сэру Джону и себе. От этих бесконечных стрельбищ глазами почему-то очень хочется пить.

— Донна Ванесса, нам нужно серьёзно поговорить.

Давлюсь чаем. Вот оно. Началось.

Подождав, пока я откашляюсь, он вежливо напоминает о себе:

— Итак?

— Вот и Мага так говорил каждый раз, — говорю обречённо. — И насколько я помню, первый наш разговор закончился…

Как бы это выразиться поделикатнее?

— … вашим сердечным приступом, — любезно подсказывает дон.

Вот тут меня, наконец, пронимает. До печёнок, до пылающих ушей. Стало быть, и причина приступа ему известна!

— Да, с-спасибо, — продолжаю почти сквозь зубы. — Последний разговор оборвался на том, что…

— … мой сын умер. Не по вашей вине, донна, я это уже понял.

Так я и знала. Если уж Мага в своё время бесцеремонно копался в моей памяти, то Глава Клана тем более не мог упустить такую возможность. В разведке он меня опередил. А заодно оставил кое-какой довесок в виде соблазнительных снов для недалёкой цыпочки… Кажется, поначалу меня держали именно за таковую. Нахожу в себе силы продолжить.

— Учитывая, что вы довольно старше… э-э-э… рангом, даже боюсь себе представить последствия нынешнего серьёзного разговора. Что хотите со мной делайте, дон Теймур, только не нравятся мне беседы с представителями вашего клана. Для меня это ничем хорошим ещё не кончалось.

Он наблюдает за мной с явным интересом. Затягивается сигарой: вот прекрасная возможность не торопясь обдумать следующий ход! Да вы психолог, дон! Но хоть я по сравнению с вами — мелочь пузатая, всё же ещё побарахтаюсь, как та лягушка в крынке со сметаной.

— Что вы предлагаете? — спокойно спрашивает он.

Я развожу руками.

— Ну… давайте просто общаться. Сперва на отвлечённые темы, а потом посмотрим, куда нас выведет эта беседа.

— Давайте, — охотно подхватывает он. — И на какую же тему мы будем… общаться?

Пауза перед последним словом выдержана явно намеренно. Это в смысле — что у нас может быть общего? Какие могут быть точки соприкосновения у Архимага, Главы — и какой-то там пришлой дамы, хотя бы и потенциальной родственницы, «бывшей пассии», так он, кажется, меня назвал? Пусть будет довольна, что вообще к беседе допустили. Впрочем, Мага — тот бы наверняка подумал именно так, а за Главу не ручаюсь. Понятия не имею, что у него на уме.

— Как утверждают мудрые люди, дон Теймур, наиболее интересная тема для собеседника — это он сам. Может, расскажете немного о себе?

Немного нахально, да? Но пусть только попробует повернуть стрелки. Он уже фактически признался, что считал с меня часть информации, теперь очередь за ним. Открывайтесь, дон.

Он насмешливо приподнимает бровь. Вот как… У Обережницы есть зубки?

— Полагаете, я настолько предсказуем? Ну, хорошо, донна, с чего-то действительно надо начать. Сколь уж мы определились с темой, и совсем недавно здесь было упомянуто о моих рангах, поговорим вот о чём. Чем выше человек или маг занимает ступеньку на иерархической лестнице, тем больше степень его ответственности за своих подчинённых, вы со мной согласны? — Киваю. — А теперь представьте, каково приходится Главе клана. Нравится мне или нет, но приходится держать в поле зрения всех представителей своего магического профиля, независимо от происхождения.

— Всех? — недоверчиво спрашиваю и ловлю себя на том, что нестерпимо хочется курить, несмотря на многолетнюю отвычку. Всё-таки я нервничаю. И ароматный дым просто сводит меня с ума.

— К сожалению, нас не так уж много, донна. В этом мире — не более нескольких сотен. — Он откладывает сигару, мягкий пушистый столбик рушится в пепельницу. — Вы уже знаете, как трудно появиться на свет маленькому некроманту, и, буду с вами откровенен, редкая из наших женщина соглашается рожать более одного раза. При этом, несмотря на прочно устоявшееся мнение, мы отнюдь не бессмертны, просто продолжительность жизни у нас дольше, чем у обычных людей. Да, мы выглядим моложе своих лет, но это — одно из побочных свойств нашего специфического энергообмена.

Да, это верно. Не знай, что он — отец Маги, я приняла бы за старшего брата, внешне между ними разница лет десять, не больше. Однако… невольно скашиваю глаза на паладина, который, хоть и не скрывает свои почтенные седины, но носит их с простотой и изяществом, как молодой актёр, которому по произволу режиссёра досталась возрастная роль. Если и есть на этом светоносном челе морщинки, то лишь мимические, от частых улыбок.

— Да и вы сами, как Обережница, со временем это поймёте и оцените, — возвращает меня к теме дон Теймур. — У вас ведь, как я заметил, тоже есть свои особенности в развитии. Однако, донна, я отвлёкся, а мы договорились, что речь пойдёт обо мне. Да, представьте, я знаю всё и обо всех. Психологическая совместимость между отдельными личностями, моральный климат в семьях и сообществах, профилактика конфликтов и прочая и прочая — всё это под моим контролем. И ещё до недавнего времени мне казалось, что я полностью владею информацией о своих…

…подданных, думаю я.

— … многочисленных родных и близких, — словно поправляет он меня. — Для нас нет отдалённых родственников. Родство, пусть и не по крови, ценится весьма высоко, запомните это, вам пригодится. А теперь представьте мою реакцию, когда совершенно неожиданно на меня, как снег на голову, сваливается известие…

Я успеваю поразиться совпадению идиомы «снег на голову», а потом с опозданием сжимаюсь. Кажется, совершенно напрасно я пыталась перевести его мысли в другое русло, и продолжит он сейчас отнюдь не о себе.

— … что уже почти десять дней в нашем мире находится женщина с чрезвычайно интересными вкраплениями в ауре, также весьма занятной. Я узнаю, что эта женщина в своё время подарила, пусть и чужому миру, но всё же — двух замечательных представителей нашего рода, при этом лишь по счастливому стечению обстоятельств осталась жива. Я узнаю, что, несмотря на не слишком благоприятные условия ей, этой женщине, удалось вырастить и достойно воспитать своих детей и более того — не задушить их врожденные способности, а сохранить в целости и сохранности. И всё это — без нашей поддержки и защиты. Драгоценная донна, я был убит. Поэтому первое, с чего нужно было бы начать нашу встречу — это принести вам мои глубочайшие извинения от лица всего клана. Я делаю это сейчас.

Дон привстаёт и отвешивает мне лёгкий поклон.

— Мы постараемся загладить нашу вину любыми способами. Кроме того я хочу лично извиниться перед вами за недостойное и безответственное поведение своего сына как в прошлом, так и в настоящем времени. Прошу вас предоставить ему возможность хоть как-то сгладить последствия ваших конфликтов.

Я не в силах что-то сказать. Растерянно смотрю на Паладина — тот серьёзно кивает и ненавязчиво указывает мне взглядом на Главу, что, заняв выжидательную позицию, уже вроде бы как напрягся. Ему действительно настолько важно моё прощение? Ему и его клану?

Ему это нужно в первую очередь как деду, обречённо говорит мне внутренний голос. Ты хоть понимаешь, каково ему распинаться перед женщиной, которую впервые в жизни видит, на которую может и не глянул бы, приведи её Мага, как обещал когда-то, знакомиться с семьёй… Если у них жёсткая система — прямо-таки, как в мафии, все связи только внутри своего тесного мирка, только для своих и со своими — представляешь, какую партию они для него готовили? Он перед тобой не ради твоих прекрасных глаз сейчас стелется.

И если ты закочевряжишься — он тебя просто уничтожит. Не сейчас, не при сэре Джоне. Позже. Он найдёт способ. Как и отыщет к твоим детям собственный путь, пусть и более длинный и окольный. Для него невозможного мало.

Пауза затягивается.

Молчать больше нельзя.

— Я принимаю ваши извинения, дон Теймур. — Надеюсь, мой голос звучит достаточно ровно. Рассыпаться в благодарностях не собираюсь, но и войны не хочу. — И от лица клана, и от вас лично. Смею заверить, в свою очередь, что у меня нет ни к кому претензий.

И вздрагиваю от хлопка его ладони по столешнице.

— У вас… — он сдерживается и берёт тоном ниже. Глаза холодно сверкают. — У вас не может не быть претензий к моему сыну! Его поведение по отношению к вам недопустимо. Даже личные счёты не оправдывают некоторых его поступков; а потому, донна, попрошу не вступаться за него.

Тут мне становится даже обидно. Наши с Магой отношения — это одно, а шпынять его как подростка я при себе не позволю. Я сама его нашпыняю, когда придёт время, но сделаю это лично!

— Дон Теймур, учитывайте, прошу вас, что в произошедшем конфликте есть и моя вина. Не нужно мне было говорить лишнего…

— Не нужно было моему сыну разбрасываться проклятьями в то время, когда спор можно решить другим путём. Простите, донна, я вас перебил. В результате чаще всего получается лишняя трата энергии плюс необратимые последствия. И его дальнейшая весьма странная забывчивость не отменяет того, что он не подумал о вашей возможной беременности. Независимо от ваших дальнейших отношений, мы бы не оставили вас с детьми наедине с судьбой и обстоятельствами, уверяю.

— Но…

— Не возражайте, донна!

Сэр Джон предупредительно приподнимает ладонь над столом. Смотрит красноречиво.

— Хорошо, — я уступаю. И вдруг завожусь. — А если бы я не забеременела?

— Не люблю сослагательного наклонения, — сухо обрывает дон и снова тянется за сигарой. — Что произошло, то произошло.

Понятно.

— А… только один вопрос, — не собираюсь уступать, несмотря на его раздражённый вид. — А родись они обычными детьми, не некромантами?

Он заметно оттаивает. Даже в зале становится теплее, и пламя свечи слегка просевшее, вновь устремляется ввысь. Дон подправляет спичкой фитиль.

— Драгоценная донна, — говорит…

«Алмазная донна, на сей раз советую вам быть благоразумнее…»

— …нам дорого каждое наше дитя, независимо от происхождения его родителей и наличия магических способностей. Каждый ребёнок, рождённый от некроманта, является носителем нашего гена, и тот, будучи даже спящим, рано или поздно проснётся, хоть в седьмом или в четырнадцатом колене. Поэтому-то мы и держим в поле зрения всех, понимаете, всех! И не надейтесь избежать нашего внимания.

— Собственно, это я поняла, — говорю уныло. — Дети вам нужны, это ясно. Дочки и внучки. Я вас интересую только как переходящее звено, дабы в глазах тех, кто вам дорог, рекомендовать вас как можно более выгодно…

Он, сощурившись, смотрит на меня внимательно, и неожиданно выдыхает колечко дыма. Оно, изящно изогнувшись в форме сердца, зависает между нами.

Отвлекающий трюк?

— Я, конечно, не могу сбрасывать со счетов то обстоятельство, что четырнадцать лет подряд эти дети смотрели на мир глазами своей матери, — голос дона переходит в иную тональность, успокаивающе и — немного вкрадчиво. — И уж, безусловно, если я хочу стать для них другом, то в первую очередь мне нужно завоевать именно ваше расположение. Но, донна Ива, мною движет не только это.

Сердечко оплывает, капая на стол дымными слезами. Они растекаются по столешнице причудливой вязью, сплетается в таинственные письмена.

— В нашем роду есть непреходящие семейные ценности, донна. Мы привыкли гордиться своими женщинами, особенно теми, кто дарит нам детей, несмотря на то, что подвергает себя при этом реальной опасности. Вы будете пользоваться почётом и уважением, как все наши женщины, несмотря на наличие или отсутствие брачных уз. Это вам понятно?

Непонятно мне только одно — почему вдруг начинает закладывать уши. Интересно, а деньги он будет мне предлагать в качестве материального эквивалента почёта и уважения? Подумав, тянусь за свежей порцией чая и, словно мимоходом, задеваю рукавом дымное кружево. Ушки-то после этого сразу отпускает, дорогой дон. Ох, что-то вы химичите…

Он поджимает губы.

— И чего вам не хватает? — говорит в сердцах. — Социальный статус вас не интересует. Денежную компенсацию вы, как я полагаю, с негодованием отвергнете. Могу предложить вам безопасность. Я ведь не просто так сразу же послал вам кольцо, а для того, чтобы обеспечить вашу защиту, пока не прибуду лично. Это ваша энергия была в кольце? — внезапно спрашивает он.

— Это энергия чужого мира, — сухо отвечаю. — Подарок, можно сказать. Я просто сбросила излишек.

— Так вы ещё и проводник?

Они с сэром Джоном переглядываются, причём, весьма заинтересованно.

— Хорошо, мы вернёмся к этому позже. Представьте, что сегодня я вспомнил об этом кольце и решил проверить, пользуетесь ли вы им. Прошу меня извинить за несколько неординарный способ нанесения визита, но, дорогая донна, вы меня практически спровоцировали. Должен признаться, меня весьма позабавила ваша осторожность — ведь вы так и не решились надеть кольцо. В сочетании с беззаботно распахнутым окном это впечатляет.

— И как вы его нашли? — спрашиваю сердито. Лишнее напоминание о нахальстве тёмного Главы не радует.

— Я не шарил по карманам, — с достоинством отвечает он. — Я его просто достал. Не только кольца чувствуют хозяев, но и хозяева распознают свои творения на расстоянии. Я изъял его из кармана куртки, слегка переделал с учётом цветов вашей ауры и водворил туда, где ему полагается быть. — Выразительно смотрит на мою руку. — И не пытайтесь его снять, драгоценная моя, хотя бы из соображений собственной безопасности. Инцидентов подобных утреннему, не должно повториться.

Он встаёт, начинает неторопливо прохаживаться, заложив руки за спину. Останавливается сзади. Говорят, Сталин так любил застывать за спинами генералов, и те молча и долго умирали от страха.

— Это были всего лишь змеи. В степи их пропасть, — огрызаюсь я. Очень хочется повернуться, даже спина чешется.

— Четыре змеи одновременно, причём самки, причём вдалеке от своих кладок… — Дон Теймур говорит, склонившись над моим ухом, будто поверяет сердечные тайны. — Дорогая моя, да вам одной за глаза хватило бы…

«Ива-а…» — пробивается ко мне сквозь его шёпот.

— …Вы сидели не в траве, а на возвышении, совершенно неподвижно, а они, тем не менее, мало того, что обнаружили — окружили вас. Вы знаете, что рептилии распознают только движущиеся цели? И что они охотятся поодиночке? Знаете, Ива?

От звуков его низкого бархатистого голоса у меня замирает сердце. Меня будоражит запах, немного иной, чем во сне, но от этого не менее манящий: в остаточные ноты душистого табака вплетается изморозь осенних хризантем, палых листьев и драгоценного сандала. У меня начинает кружиться голова.

— Минуту, — неожиданно встревает сэр Джон, и невесть откуда взявшееся оцепенение проходит. — Ты хочешь сказать, что она кого-то задела?

Дон не поворачивает к нему головы. Обходит меня, придирчиво заглядывает в глаза. Я вжимаюсь в спинку стула.

— Хочу, — наконец, отзывается Глава. Недоволен. — Где-то там, наверху, сработал тревожный колокольчик. Не снимайте кольцо, дорогая донна. Пока оно с вами, я хотя бы узнаю, что у вас неприятности.

— Я не собираюсь…

— И поменьше болтайте. Простите, я снова вас прервал. Есть у вас такая дурная привычка — рассуждать вслух. Стоит, однако, помнить, что не только Ангелика может слышать вас в это время, и не только тот, кому вы эти слова предназначали.

Я постепенно закипаю.

— И насколько же вы влезли в мою память, дорогой дон? Очень дорогой дон! Мало того, что вы заявляете свои права на моих детей — вы, значит, при этом аккуратно задвигаете меня в угол, пытаясь откупиться почётом и уважением…

Сэр Джон обеспокоенно приподнимается со своего места.

— Леди Ванесса… — Пытается унять меня, неразумную.

— Подождите, — я стряхиваю с плеча его руку. — Вы бесцеремонно роетесь в моей памяти, распоряжаетесь, как мне себя вести, что думать и что говорить… Я не собираюсь тут у вас ходить по ниточке, слышите?

— Леди Ванесса, — снова трогает меня за плечо сэр, и вдруг быстро добавляет. — Тимур, тебе лучше прикрыться.

— Знаю, — отвечает тот хладнокровно. И глаза его загораются непонятным мне азартом. — Вижу.

Я не успеваю удивиться. Потому что вокруг меня прозрачной изумрудной сферой разворачивается аура, которую я так долго и старательно запихивала вовнутрь и удерживала от Главы всё это время, до тех пор, пока он случайно не вывел меня из себя. Случайно? В жизнь не поверю. Да он просто млеет в ответ на моё сияние, млеет, как Мага, перед которым его друг трижды прокручивал запись с моими девочками.

Должно быть, у меня достаточно взбешённый взгляд. До такой кондиции, помню, меня довёл в своё время воевода, и я чуть было не сказала ему пару ласково-страшных слов; вот уж не знаю, на сколько поколений я его зацепила бы. Но тогда я сдержалась, а сейчас… Сейчас у меня в ушах — постепенно нарастающий гул тысяч пчёл, и я боюсь, что не заглушу его, потому что уже несёт меня вперёд страшная неведомая сила…

За спиной дона вырастают призрачные крылья. Он, не торопясь, выпрастывает их, расправляет, стряхивает радужные брызги с загнутых прозрачных завитков. И я забываю свой гнев, потому что подсознательно чувствую: такую Ауру, Ауру Главы клана, простому смертному редко дано увидеть. Дон же — разворачивает её передо мной в полной красе, словно извиняясь за то, что вытянул на свет божий мою. Да, он заставил меня открыться и продемонстрировать, на что я способна, но и он — не жадный. Цени доверие, Обережница.

У меня перехватывает дыхание.

Это надо же — придать своей силе форму тёмных крыльев! И как её распирает — до самого потолка двухсветного зала! Невольно задираю голову, чтобы рассмотреть получше, и не успеваю отследить, когда это прекратился угрожающий гул в ушах. Но его больше нет, и напряжение моё унялось, оставив лёгкое чувство стыда. Как я не поняла, что меня элементарно развели… Да, Ваня, тебе с ним не тягаться. Это не Архимаг, бери выше… это, наверное, Бог местный. Тебе супротив него…

Стоп. Ты ведь где-то видела подобное, только в сильно ужатом виде. И в двойном экземпляре.

— Девочки, — невольно говорю вслух. — У них — точь в точь ваша аура. Ваша, не Магина, его я успела запомнить…

— Правильно, — кивает дон Теймур. — Скажу уж вам… по-родственному: есть в моём Даре нечто, передающееся не напрямую, а через поколение. Теперь понимаете, каким подарком для меня стали ваши дети?

О да! Понимаю вдруг и то, что всё это время он называл моих детей моими, в крайнем случае — своими внучками. Мага же ни разу не сказал: наши. Они были только его.

Рука сэра Джона возвращается на моё плечо.

— Поскорее взгляните на себя, леди, такой возможности долго ещё не будет. Дорогая, я понимаю, вам сейчас не до этого, но припомните наш ночной разговор. Да рассмотрите же себя как следует!

Растерянно всматриваюсь в инородные пятна в моей ауре. Словно большие чешуйки из тёмной слюды, они хаотично курсируют внутри моей сферы, как пластиковые фигурки в масляном ночнике: вверх, вниз, безо всякого порядка…

— Очень интересно, — говорит дон. — Обрати внимание, Джон… — И неожиданно встряхивает крыльями. «Мои» чешуйки внезапно упорядочиваются в стройные ряды, этакую кристаллическую решётку.

— Тимур, не надо, — пытается остановить его сэр. — Не время…

Но с крыльев уже срывается радужный шар и мчится в мою сторону. Судя по траектории, прямо в лоб. Кристаллическая решётка, на миг вздрогнув, раздваивается, растраивается, удесятеряется… и образует монолитную броню: изнутри через неё всё видно, а наружная поверхность, похоже, непрозрачная, зеркально отсвечивает. Радужный шар с ослепительной вспышкой разбивается о мою нежданную защиту, и вот уже целая россыпь его уменьшенных копий стремительно бомбардирует дона.

Универсальным движением брови он ликвидирует созданный беспорядок. Призрачные крылья, свернувшись, втягиваются под одеяние хозяина, а моя защита распадается до прежнего броуновского состояния. Я на вдохе стараюсь, по примеру дона, свернуть ауру, но получается как-то… не очень аккуратно.

— Прошу извинить в очередной раз, дорогая донна. Мне нужно было провести небольшой тест. Джонатан, ты это видел? И это только остаточная детская аура!

Он в восторге начинает кружить вокруг нашего стола. Походка у него лёгкая… я уже говорила это? Шаг скользящий, плавный, как у танцора. Или у дикого зверя.

— Да, это Зеркало, — отзывается сэр, помедлив. — Тимур, твои методы, знаешь ли… — И осторожно обнимает меня за талию, поддерживая, потому что мне нехорошо.

— Эффективны, вот что главное, — оборачивается Глава. — Грандиозное Зеркало. Вот почему Магино проклятье в первый раз ударило по нему ещё в момент наложения. Ударило рикошетом и заодно стёрло память о себе. Все эти годы он пребывал в полной уверенности, что вы с ним, донна, просто поссорились и расстались, и, конечно, не мог поверить, что при встрече вы его не узнали.

— Вы что-то путаете, дон. Это я его так жахнула…

Лучше бы я молчала. Почему-то у меня существенно подсел голос.

— Вы всего лишь, вспылив, наговорили ему неприятных слов, но Зеркалом они были усилены и сработали как заклятье. Вы уже поняли, что это такое? — И добавляет участливо. — Джон, помоги ей сесть, что-то она у тебя бледная.

— Нет, всё в порядке. — Однако ноги у меня и впрямь подкашиваются. Сидеть, склонив голову на руки, оказывается гораздо легче. Я не то, что в шоке — я заморожена. — Выходит, это девочки сделали? Мои дети?

— Грандиозно, — улыбаясь, повторяет дон. — Наконец-то вы догадались. Совершенно верно. Им и недели ещё не было, они только начали развиваться, а у вас с ними пошёл единый энергообмен, и когда они почувствовали внешнее проклятье, то просто защитили свою мать. Матрица некроманта не ждёт, когда он повзрослеет, она начинает действовать с момента зачатия. У вас сильнейшая магическая защита, поставленная детьми. За четырнадцать лет общения они усилили и подпитали то, что вам подарили, и неудивительно, что удар, настигший моего сына при снятии проклятья, оказался такой силы. Джонатан, кажется, ей всё-таки плохо.

Стараюсь дышать глубже. Ладонь сэра ложится мне на лоб, а другая — под левую лопатку, ближе к сердцу. Дон садится передо мной на корточки, заглядывает в лицо. Я невольно отдёргиваюсь от протянутой руки, но его пальцы, коснувшись моей сонной артерии, не обездвиживают, а всего лишь прощупывают пульс. Неожиданно в голове проясняется, как после хорошего энергетика.

— Ну? — спрашивает он с некоторым сочувствием, — как вы?

Традиционный ответ знаете?

— Не дождётесь, — говорю коротко. Он только усмехается. Руку с моей шеи не убирает.

— Тимур, с неё на сегодня хватит, — настойчиво говорит сэр Джон. — Слишком много на первый раз. А ты ещё ударил заклятьем… Защитная аура очень энергоёмка, леди, поэтому вам так нехорошо. Подождите, это скоро пройдёт.

— Я справлюсь, — огрызаюсь я. Вот только не надо меня жалеть! Я это и без вашей помощи умею. Помогли бы лучше встать.

Дон легко выпрямляется. Несколько интимным движением берёт меня за руку и что-то делает с кольцом. Пожимает мои пальцы.

— Через несколько минут всё нормализуется. Можешь меня поздравить, Джонатан, кажется, у меня будет отличная невестка. Уникальная в своём роде. — Чему это он так радуется? — Михель, проводи меня! Мы договорим завтра, драгоценная донна! Очень драгоценная донна!

Он уже поднимается по лестнице, нет, не поднимается — мчится, как мальчишка, перемахивая через ступеньку. С некоторым опозданием я осознаю смысл сказанного.

— Невестка? — подпрыгиваю на стуле, забыв о слабости. — Эй! Не рассчитывайте даже! Я не выйду за вашего сына, ни за какие пряники не выйду, слышите?

— Выйдете, — напористо говорит он, перегнувшись с верхней балюстрады. — Надо же нам официально узаконить права наших девочек! И должен же я расписать, наконец, наследство по всем правилам! А если нет — не расслабляйтесь, дорогая, я сам на вас женюсь!

…?

Он скрывается в галерее, ведущей в номера.

— А-а… он действительно может на мне жениться? — спрашиваю. — Сэр Джо-он?

— Может, — говорит тот, поколебавшись. — Он — может. У некромантов, знаете ли, полигамия…

— Что?

— Многожёнство и многомужество, официально узаконенное, именно из-за того, что их мало. Приветствуется приток свежей крови, новых генов со стороны. Если Мирабель, как старшая и пока ещё единственна жена, даст своё согласие…

Я закрываю лицо руками. Ужас какой-то.

— … то возможен вариант оформления временного брачного контракта сроком хотя бы до трёх месяцев. Это минимально необходимый срок для признания брака состоявшимся, а детей супругов — законными. Не волнуйтесь, леди, не думаю, чтобы, женившись, Тимур предъявил к вам какие-то супружеские права, Мирабель этого просто не допустит. Три месяца — и вы можете развестись; формальности будут в порядке, официальные права и порядок наследования утверждены местными административными органами…

Замуж за собственного свёкра! Пусть даже и не состоявшегося!

На три месяца!

Чтобы формальности были в порядке!

— Но, уверяю вас, это уже крайность, леди. Я бы советовал вам договориться с претендентом помоложе. В сущности, вы же не на всю жизнь себя с ним свяжете, всего лишь на те же три месяца, а там — кто знает, может, захотите продлить контракт. Подумайте, дорогая. Уже через год-другой созревшая энергетика в детях начнёт искать выход, им надо будет уметь себя контролировать, и без наставника из нашего мира не обойтись. У вас нет выхода.

Что мне сказать вам, сэр Джон? Вы-то сами не удерживаетесь слишком долго возле такой идеальной и добродетельной супруги, любящей и уважающей; а мне предлагаете…

Три месяца? Да мы с Магой поубиваем друг друга через неделю.

Снаружи доносится приближающийся цокот копыт. Прерывается у самого крыльца. Слышен сердитый голос, унимающий коня, и, кажется, впервые в жизни я этому голосу рада. Сейчас он войдёт, мой бывший, и со своим отвратительным отношением ко мне всех разгонит, просто в клочья порвёт любого, кто заикнётся о моём с ним замужес…

С треском, едва не слетев с петель, распахивается входная дверь. На ходу сдирая с себя плащ, заляпанный грязью, влетает злой как чёрт Мага, и целеустремлённо направляется прямо к нам.

Срывает шляпу, небрежно отшвыривает на стол. Та, скользнув юзом, падает, но он этого не замечает.

— Ива, — говорит решительно, уперев руки в бока. — Да, как кстати, добрый вечер, сэр Джонатан, и вы тоже здесь? Это хорошо. Михель, где ты? Спускайся, ты мне тоже пригодишься… Ива, в присутствии этих свидетелей делаю тебе официальное предложение. Ты выйдешь за меня замуж?

Как-то я иначе представляла себе начало семейной жизни. Может, всё-таки застонать и упасть в обморок? А они тут без меня разберутся…

Глава 6

— Не молчи, — нетерпеливо подгоняет меня жених, — отвечай, что согласна! Видишь — люди ждут!

Очевидно, вариант ответа в его представлении единственный. Я открываю рот, чтобы возразить. Закрываю. Сэр Джон смотрит на меня со всевозрастающим сочувствием.

— Нет, — наконец выжимаю я из себя. — Не согласна. А зачем?

— Как зачем?

Мага временно столбенеет. Сэр Джон меж тем кивает Михелю на остывший чайник, и хозяин исчезает на кухне. Пока его шустрые отпрыски меняют сервировку, сэр устраивается поудобнее. Не понимаю, как можно расслабиться на табуретке, но он умудряется даже вытянуть ноги под стол, и по всему видать, собирается присутствовать при нашей беседе до конца, сколь бы она не продлилась. Мой бывший сердито плюхается в кресло дона. Наклоняется за шляпой, выбивает её об колено и уже более спокойно кидает туда, откуда свалилась.

— Я так понимаю, что быстрого ответа от тебя не добьёшься, — говорит с досадой. — Но в чём проблема-то? Предложение сугубо деловое, все условия мы обсудим и затем изложим в контракте. В пределах разумного проси чего хочешь: сейчас у тебя полная свобода выбора.

Невольно отмечаю это «сейчас».

— Я же ничего сверхъестественного не требую, — продолжает он, — только согласие на брак, на дальнейшее удочерение детей и соблюдение внешних приличий. Потерпишь три месяца — и выбирай, останешься у нас или пойдёшь искать своего Васюту.

Подтекст: «Или катись на все четыре стороны»

— Я же не изувер какой-то, — он поджимает губы, — можно сказать, что с пониманием отношусь к твоим чувствам к другому, в конце концов — сам не монахом жил. Но уж и ты будь добра, временно поступись со своими привязанностями. Ради… наших детей.

Хотел сказать «Моих», но вовремя поправился.

Он относительно спокоен. Он действительно готов к переговорам. Не могу не отметить разницу между его нынешним и прежнем поведении, и, надо сказать, ему удаётся сбить меня с толку. Я-то уже настроилась на отпор, уже иголки растопорщила… а тут — вполне миролюбивый тон, конкретные предложения и даже замануха в виде малого срока заключения и сладкого пряника в конце. И делов-то: подпиши бумаги, поживи с нашего разрешения в своё удовольствие, а уж мы… а я лично… я расстараюсь, дорогая Ива. Только согласись.

— Тебя могут смущать два момента, — продолжает Мага. — Давай поясню сразу: никто у тебя никого не отбирает. К тому же, понятно, что наша семья пока для девочек чужая, и мне хотелось бы, чтобы ты помогла нам наладить с ними контакт. У них сложный возраст, наверняка неустойчивая психика, и я опасаюсь, что… м-м… недоразумений не избежать.

— У них устойчивая психика, Мага, — спокойно говорю я. — В тебя они только внешностью.

Он отводит глаза. Я продолжаю:

— И не надейся, что они сразу кинутся к тебе на шею. Тут ты опоздал. Лет пять тому назад это было ещё возможно, а сейчас — знаешь, что они спросят первым делом? Где ты был всё это время? Они слишком долго ждали, Мага. Теперь ты им… им всё равно.

Он стискивает зубы и снова опускает глаза. На скулах ходуном ходят желваки, и, опасаясь спровоцировать его на вспышку гнева, я оставляю при себе часть невысказанных мыслей. Всё равно я в выигрыше. Потому что это я — я! — была с девочками с самого первого мгновения их жизни, купала и пеленала, радовалась первому шагу и первому новому зубу. Я, а не он, провожала их в школу. Перетаскивала через лужи после дождя. Заклеивала разбитые коленки и учила, как отвечать на злые шутки над «безотцовщиной». Наряжала на детские праздники. Рассказывала на ночь сказки. У меня… у нас с ними всё это было, Мага, ты и представить не можешь, насколько себя обделил.

Тем временем Михель споро выставляет чайник, плюющийся кипятком, рядом кладёт пёструю лоскутную прихватку. На смену пиалам приходят фаянсовые белые чашки в мелкий красный горошек и блюдо со свежей домашней выпечкой. Сэр Джон с удовольствием вдыхает аромат корицы и тянется за печеньем, Мага же, не поднимая глаз, упорно пинает ножку стола.

Ох, как нелегко моему бывшему гнуться, куда труднее, чем изощрённому в тайных интригах дону, с которым я часу не высидела — а чуть полжизни не потеряла. А Мага-то изо дня в день общается, поневоле сбесишься.

И почему я поддаюсь этой глупой бабьей жалости?

— Чаю? — предлагаю дипломатично. Мага поднимает голову и смотрит на меня с некоторым недоумением. Видимо, не такого продолжения ожидал: готовился к новым наездам.

— Не откажусь, — отзывается почти любезно.

Ладушки. Мир-дружба, хоть и ненадолго. Доливаю заварочный чайник крутым кипятком, поскольку в составе заварки у нас зелёный чай, а, значит, «женить» её можно неоднократно, получая всё более интересные свойства. Хотя нам достаточно и одного раза. Выждав время для повторной настойки, предлагаю первую чашку, так и быть, утомлённому отвратительной дорогой всаднику, вторую — сэру, и вижу, что любезный мой рыцарь не торопится. Плотно обхватив кружечку, словно отогревая руки, он искоса и с любопытством поглядывает на Магу. Тот рассеянно отхлёбывает. Приподнимает бровь, в точности, как отец, пробует ещё раз.

Задумчиво ощипывает с булочки хрустящую ломкую корочку, тянется за салфеткой и вытирает испачканные сахарной пудрой пальцы. Вглядывается в то, что открывается ему одному. И, похоже, немало озадачен.

— Майкл, да? И Ангелика. Вот, значит, как ты их видишь… Что же, пара неплохая. Только разница в возрасте слишком уж существенна.

— Лет через пять она подрастёт, а он, думается, так и останется в одной поре. Сэр Джон, например, никак не тянет на свой возраст, да и твой отец достаточно молодо выглядит.

Мага аккуратно ставит на стол чашку. Уже собран, как перед боем.

— Он здесь? Что-то я не заметил его коня.

— Прилетел, — лаконично поясняет сэр. — Так быстрее.

Суженый мой мрачнеет. Мало того, что переговоры идут не по сценарию — его ещё и опередили. В сумрачном взгляде, обращённом ко мне, узнаваемое выражение: не в первый раз за этот вечер меня прощупывают, переоценивают и пытаются найти слабые стороны. Я не выдерживаю.

— Ты обнаружил во мне что-то новое? Честное слово, Мага, я всё та же.

Он, словно не слыша, катает в пальцах хлебный мякиш. Получает шарик. Закручивает его на поверхности стола, чтоб вертелся юлой, как мы, бывало, в детстве игрались с колёсиками от разобранных будильников.

— Итак, — говорит, наконец. — Гала оставила тебе Дар, хотя что ты с ним будешь делать — не представляю. Тебе оставила, не мне. На Ангелику ты воздействовала, не прилагая никаких усилий, просто была рядом; куклу эту дурацкую соорудила, которой в природе быть не должно и которая набита иномирной энергией под завязку; кольца мои поменяла, под себя подогнала. Кажется, я зря тебя недооценивал. Чего я о тебе ещё не знаю?

— Леди весьма неплохо владеет луком, — подаёт мяч из своего угла паладин, и неожиданно едко добавляет: — У неё был прекрасный Наставник. Вдобавок я хотел бы отметить специфичные способности проводника, а также навыки друида в начальной стадии. Очень интересное сочетание. Что-нибудь добавите, дорогая?

— Давай-давай, — поощрительно бросает мой так называемый жених. — Добивать — так уж сразу. Мне уже порассказали о тебе много чего, кинь и ты свой камушек, я потерплю.

Сдержанно отвечаю:

— Обережница я, сэры и доны, хотите вы этого или нет. Совсем ещё зелёная, сама пока толком не знаю, что могу, чего не могу. И что, Мага? Сильно я выросла в твоих глазах?

— Не так чтобы очень, — честно признаётся он. — Было бы удобнее считать тебя недалёкой простушкой, а теперь приходится искать новые подходы.

Так. Хватит.

— Ты говорил о двух моментах, — сухо прерываю. — Первый мы затронули. Выйду я за тебя или нет — в любом случае постараюсь найти для тебя с детьми какие-то общие точки соприкосновения, хотя бы на первых порах, а дальше уж ты сам. Но не пытайся настраивать их против меня, сделаешь хуже. И, Мага, не идеализируй их. Это они с виду все в тебя, но характер-то у них мой! Ты со мной-то еле сдерживаешься, а что будешь делать с ними?

— Как-нибудь справлюсь. Справлюсь! — с нажимом добавляет он. — Всё?

Негодующе смотрю на него. Как-нибудь?

— Не всё, — говорю сердито, но понимаю, что спорить бесполезно. — Что за второй момент?

Он снова отводит глаза.

— Зная твою щепетильность в некоторых вопросах, я не собираюсь настаивать на исполнении супружеских обязанностей. Но и ты — не настаивай.

Сэр рыцарь в сердцах опускает чашку на стол. Горячий чай выплёскивается на салфетку ему, а кажется, что обжигает меня. Подскакивает Мила с полотенцем, начинает участливо обхаживать паладина, а я стараюсь успокоиться.

— Ты вообще со-соображаешь, что говоришь? — От злости я начинаю заикаться. — Да за то время, что мы с тобой здесь виделись, я от тебя уже столько нахлебалась! Вспомни, с чего ты начал! И после этого… чтобы я… настаивать?

Ещё чуть-чуть — и от меня, наверное, посыплются искры. Мила испуганно шарахается. Я срываюсь с места. Хватит!

Паладин неуловимым движением меня перехватывает.

— Постойте, дорогая… — Я даже не успеваю понять, когда он оказывается рядом. — Маркос, — говорит жёстко, — извинись.

— Мне не нужны извинения, — в запальчивости я пытаюсь выдернуть руку. — Я ими сыта по горло, благо его папочка постарался!

— Маркос! — требует сэр, но я не слушаю.

— Я не выйду за тебя замуж, Мага, и не позволю тебе встречаться с детьми. Мне не нужен муж, который мной откровенно брезгует, а детям не нужен отец, который их мать ни в грош не ставит. Это моё последнее слово, слышишь?

Наконец что-то сообразив, он поднимается. Я отшатываюсь. Чёрт, у меня уже идея-фикс насчёт его пальцев на шее.

— Ива, подожди, я не хотел… — Он делает шаг, и я в панике вжимаюсь спиной в сэра Джона, который надёжно меня обнимает. — Послушай… да подожди, я сказал!

— Маркос, это недостойно — запугивать женщину, — сэр Джон холоден и суров. — Тебе лучше отойти.

Он отступает. Разводит руками, словно обозначая чистоту намерений.

— Я виноват, — быстро говорит. — Ива, прости, сморозил глупость, захотел побольнее сделать, идиот. — Нервно начинает кружить вокруг стола, почти в точности, как его незабвенный родитель. Хватается за спинку стула. — Не ожидай, что за день я перечеркну всё, что накапливал пятнадцать лет, не могу я так сразу, дай же мне время! Не хочу я портить с тобой отношения, но сам не понимаю, что из меня прёт, когда тебя вижу, ведь нормальный же я с другими! Ива!

— Не кричи на меня! — рявкаю в тон. И замолкаю. Он разжимает пальцы, и кажется, что от них на деревянной планке остаются вмятины.

— Ива, — повторяет он без особой надежды.

— Ты же меня ненавидишь! — отвечаю сердито. — Сам признался, помнишь? Да не держите вы меня, сэр Джон, хватит с меня переговоров. Вы же видите, он сам всё портит.

— Я не… — Мага потирает горло, как будто что-то мешает ему говорить. — Я не ненавижу тебя. Пойми. Я…

— Ты сам…

— Подождите, Иоанна, — прерывает паладин, хоть и негромко, но внушительно, и я внезапно остываю, а мой бывший словно налетает на невидимую стену. — И ты, Маркос. Вы чересчур горячитесь. Вам обоим нужно было высказаться, но теперь я говорю вам: довольно! Давайте искать решения. Дорогая леди, — он настойчиво придерживает меня за локоть, не позволяя уйти. — Прошу вас, хотя бы выслушайте его. Он только начинает видеть вас другой, понимаете? К тому же учитывайте, пострадавшая сторона не только вы. Новым взаимоотношениям должны учиться оба родителя, и, напомню, вам есть ради кого прилагать усилия.

Моя злость стихает. Ей на смену приходит уныние.

— Ради кого…

Если бы ты только знал, Мага, как они тебя ждали… Как всматривались в мужчин характерной восточной наружности, хоть чем-то на них похожих, как рылись в каких-то базах в интернете, устраивали поиски… Будто мне самой не хотелось узнать, кто же это наградил меня детьми, да так ловко, что я об этом ничего не помню!

Поэтому и мне захотелось сделать тебе больно, Мага. Вот и соврала, что ты им не нужен.

Отворачиваюсь, потому что чувствую, как предательски дрожат губы.

…И снова мы сидим за столом переговоров, теперь уже девственно чистым. Сэр Джон — или Джонатан, как называет его благородный дон, на сей раз восседает в председательском кресле, Мага напротив меня, трёт лицо руками.

— Ива, — начинает он. — Сказать тебе, что я раньше врал, притворялся — не могу, но пойми одно: после того, как умер — я перестал тебя ненавидеть. Смерть, знаешь ли, меняет многие приоритеты. Я обещаю относиться к тебе с уважением, как к матери наших детей, но большего из себя просто не смогу выжать. Прости. Понимаю, что тебе, как женщине, это неприятно, но ничего не могу с собой поделать. Наш брак будет исключительно фиктивным.

Сэр Джон подавляет невольный вздох. Опять этот мальчишка несёт бог весть что и сейчас снова всё испортит. Но я уже перегорела. Говорю только невпопад:

— А я как дура сидела рядом, мучилась. Я чуть с ума не сошла, когда тебя мёртвого увидела. Ну и… ладно. Живи, как хочешь.

— Рубин на меня зачем потратила? — спрашивает он угрюмо. — Из жалости?

Я молчу.

— Ну?

— Перемкнуло меня тогда, — отвечаю честно. — Страшно это — быть с человеком, который только что живой был, и вдруг… Несправедливо.

— Разочарована?

— Нет. В сущности, ты в чём-то прав. Изменить взрослого человека невозможно.

Вроде бы всё сказано. Провисает тишина.

— Прости, — наконец, говорит он. — И за грубость, и за то, что тебе пришлось тогда пережить. Только не нужно было вмешиваться в этот процесс. — Я вдруг понимаю, что говорит он не о пятнадцатилетней давности событиях, а о том вечере, когда силком снял с меня блок и в результате сам подставился. — Ты просто забыла, кто я. У нас, некромантов, свои отношения со смертью. Я бы выбрался и сам, и тогда моя победа была бы чистой, если бы ты только не встряла со своим камушком.

Он замолкает, смотрит куда-то вдаль с тоской.

— А ведь я едва успел с ней встретиться…

Всё напрасно, думаю я. Он ничего не понимает. Ничего не слышит.

— Маркос? — окликает паладин. И задаёт совершенно неожиданный для меня вопрос: — Так ты её видел? ТАМ?

Мага встряхивает головой, словно прогоняет какое-то воспоминание.

— А что толку? Я не успел ей и двух слов сказать, как пришлось возвращаться. Ваш младший Кэррол — упрямец не хуже меня, он бы не отвязался. Так меня и вытянул.

— Тогда причём здесь леди? Или ты обвиняешь её по привычке? — Мага молчит. — Маркос, друг мой, сдаётся мне, вы оба сегодня наговорили друг другу много лишнего и уже раскаиваетесь в некоторых словах. Стоит ли сегодня продолжать в том же духе? Предлагаю сделать перерыв.

Мага постукивает ногой в пол. Я упорно изучаю столешницу. Какой смысл завтра затевать то же самое?

— Всегда завидовал миротворцам, — неожиданно выдаёт мой бывший. — Может, вы и правы, дядюшка. Но вы же видите, я-то пытаюсь быть объективным… Сила инерции — страшное дело, а я привык считать Иву причиной многих своих неприятностей. Знаете, почему? Весьма скверная штука — присуха, когда вынужден думать о женщине днём и ночью, сперва ругая самого себя за чёрствость, потом её — за бессердечность и нежелание понять… Если бы вы знали, сколько мысленных монологов я перед ней произносил, как упрашивал отпустить, но так и не получил ответа.

— И тогда ты стал на неё злиться, — подсказывает паладин. Мага кивает.

— Да. Особенно когда сам себе внушал, что она здесь, рядом — всё слышит, но намеренно не отвечает, чтобы сделать мне больнее.

— И ты в ответ делал больно ей, а потом это отношение перенёс с Ивы воображаемой на настоящую. Друг мой, я не удивлён, что ты скрывал это от отца, но к нам-то ты почему не обратился? Поделись ты с нами — и мы бы вместе нашли выход; ты знаешь, что Майкл хорошо работает и с памятью, и с психикой, совместно мы могли бы ослабить эту зависимость.

Тот в очередной раз стискивает зубы. Потом отвечает нехотя:

— Я должен был справиться сам. Я пытался отвлечься: походами, квестами, наукой…

— … двумя женитьбами, — поддакивает сэр и кидает взгляд в мою сторону. Пожимаю плечами.

— Да! — вызывающе отвечает Мага. — В том числе и этим. Мне нужен был наследник. И не трогайте мои женитьбы, дядюшка, это слишком личное для меня. Вы же знаете, моей вины в этих смертях не было.

Он ещё и вдовец. Дважды вдовец, как понимаю.

— Извини, — кротко отвечает сэр. — Не буду. Однако хочу тебе напомнить, что несдержан ты был задолго до встречи с матерью твоих детей. Вы с твоим братом всегда разительно отличались характерами.

Мага, похоже, вконец расстраивается.

— Да что же вы сегодня всё по живому режете, сэр Джонатан! И охота вам… Вы уже достаточно меня пощипали? Тогда, может, мы вернёмся к тому, с чего сегодня начали?

Он барабанит пальцами по столу. И вид у него уже далеко не такой напористый, как раньше.

— Итак, Ива, — говорит терпеливо, — договорим. С учётом того, что я пытаюсь заняться пересмотром своих установок, может, и ты пересмотришь свою точку зрения и всё же выйдешь за меня? Я настаиваю на скорейшем ответе, поскольку знаю твою привычку убегать в ночь.

Я качаю головой.

— Тогда выходи хотя бы за Майкла, — подумав, предлагает он. — В конце концов, он нам родственник, хоть и не кровный, но наши матери кузины, и никакой юрист здесь не подкопается.

— …Мага, — я не сразу обретаю голос. — Ты сбрендил? Тебе просто хочется выдать меня замуж, всё равно за кого?

— Далеко не всё равно. Если ты даже в самом отдалённом родстве или свойстве с нашим кланом — отец, как Глава, имеет право на опекунство над детьми.

Да, что-то такое дон говорил… Даже просил запомнить.

— И формальности будут в порядке, — ледяным тоном завершаю я.

— Абсолютно.

Мое безразличие как рукой снимает. Я жалею, что унесли чайник: так хочется стукнуть им по одной упрямой башке!

— Ну, а эта кандидатура чем вас не устраивает? — спрашивает меня наш арбитр с неподдельным огорчением.

— Дорогой сэр, — отвечаю. — Идеальному мужчине требуется идеальная женщина, а рядом с вашим… с сэром Майклом я всю оставшуюся жизнь буду чувствовать своё несовершенство. Поверьте, я горячо люблю его — как друга и Наставника, я его даже обожаю, но предпочитаю делать это издали. И платонически.

Мага прищёлкивает языком.

— Да, об этом я не подумал. И кого это мне так сильно напоминает, сэр Джонатан? Вы ведь тоже предпочитаете любить дорогую тётушку издали?

— Я попросил бы… — сдержанно начинает паладин, но Мага почтительно склоняет голову. Точь в точь, как Абрахам, покаянно.

— Умолкаю. Во мне говорит неостывшая кровь. Не далее как вчера я получил от нашей Золотой леди чудную выволочку и думал, что вот тут-то мне и конец; но затем нагрянула матушка и, особо не вникая, устроила головоломку всем, кто не успел вовремя убраться с её пути. Ива, ты и тут влезла… я хотел сказать — вмешалась. Спасибо. Дядюшка, по сравнению с леди Мирабель дель Торрес во гневе ваша супруга — ангел, вот уж кому никогда не изменяют выдержка и спокойствие!

Почтенный паладин с достоинством расправляет плечи.

— Ты бы мог у неё этому поучиться.

— Учусь, дядюшка, учусь. Сами видите: с начала нашей содержательной беседы я намного продвинулся вперёд. Ну, так что же, Ива?

Он уже опомнился от недавней вспышки, решил, что его, наконец, поняли, простили, и теперь нужно ковать железо, пока горячо. Нет, он неисправим. Да к тому же явно в подражание сэру устраивается поудобнее, в расчёте на долгое ожидание, скрещивает на груди руки и добавляет:

— Имей в виду: до твоего окончательного решения я не сдвинусь с места!

Я отворачиваюсь к окну. Уже темнеет. Михель одну за другой зажигает и расставляет на столиках масляные лампы, кидает выразительный взгляд на Магу, но тот его словно не замечает. Хозяин гостиницы заходит за стойку и что-то снимает с щитка. Подходит к Маге и протягивает ему ключ.

— Что это? — спрашивает Мага, выходя из транса.

— Ключ, сударь. От самой большой комнаты.

— А что я буду там делать, интересно? — Он в недоумении заламывает брови.

— Думать. Ходить туда-сюда. Принимать решение.

— А кто тебя вообще просит вмешиваться? — Мага не торопясь поднимается на ноги. Конечно, по сравнению с низкорослым Михелем он выигрывает: можно, например, угрожающе, смотреть сверху вниз на нарушителя спокойствия, испепелять его взглядом… это впечатляет.

— Вы просили, — кротко отвечает Михель. Мага набирает в грудь воздуха для возмущённого ответа, но хозяин гостиницы его прерывает. — Вы же и пригласили меня быть свидетелем. Так, скажу я вам, я уже трижды свидетель, сударь, и мне кажется, что хотя бы из чувства сострадания к даме надо дать ей время определиться с выбором. Однако для этого у неё есть своя комната, а у вас нет. Возьмите ключ, сударь!

Мага выхватывает у него ключ.

— Вздор. Выбор у неё простой: или я или Майкл. А что ты там несёшь насчёт того, что трижды свидетель? Я не ослышался? Кто третий?

Михель аккуратно снимает пылинку с чёрного, шитого серебряными вензелями камзола. И забивает последний гвоздь в крышку гробика Магиных надежд.

— Ваш досточтимый батюшка оказал донне Ванессе честь, намекнув на то, что сам не прочь жениться в случае её отказа выйти за вас.

У моего невезучего жениха судорожно сжимаются и разжимаются кулаки. Михель, какой же ты храбрец! Но скажи, на кой ты лезешь не в своё дело?

Пару раз глубоко вдохнув-выдохнув, Мага спрашивает коротко:

— Где он?

И получив ответ, одним рывком преодолевает лестницу и скрывается наверху.

— Браво, — говорит сэр одобрительно и даже аплодирует. — Да вы молодчина, друг мой! Не побоитесь, что они разнесут вам весь этаж?

— Первый раз, что ли… — хозяин прислушивается к голосам наверху. — Тут многих у меня на глазах обламывали. Слабоват он ещё против старика. Зато отвлечётся. А вам, сударыня, лучше бы делать отсюда ноги.

Сэр тоже прислушивается.

— Как сказать, — говорит в раздумье. — Он ведь сдерживаться ещё не привык, сейчас выплеснет всё, что накопил, и Тимуру мало не покажется.

— Да пусть разомнутся, всё не до нас будет. Так что с уходом, сударыня? Лошадка у меня на ходу, да и вам собраться — что подпоясаться.

Сэр качает головой.

— Куда она пойдёт ночью? Степь вся просматривается, а в лесу лучше не ночевать, да ты сам туда после захода не сунешься, что уж говорить о даме. Нет, нужно искать другие ходы. Вот если бы потянуть время…

У меня такое ощущение, будто я стремительно качусь вниз вместе с какой-то лавиной, снеговой, грязевой — не важно, но от меня уже ничего не зависит.

— Стойте! — перебиваю. — Довольно! Погодите! Хватит за меня решать!

Сэр слегка удивлён, но, как сторонник политики невмешательства, помалкивает, а вот Михель раздосадован. Столько трудов зря! Он так удачно стравил отца и сына, так ловко расчистил мне дорожку, а я не оценила…

— Михель — говорю озабоченно, — как же вы рисковали! Я за вас страшно перепугалась! — Он снисходительно усмехается. — Да я бы с радостью сейчас отсюда рванула бы. Но я же городской житель и ни к чему тут не приспособлена; сэр Джон прав, ночью я пропаду. Да и не век же ему меня провожать, надо мне и самой как-то вертеться…

Задумавшись, хозяин извлекает из-под стойки небольшую пузатую бутылочку. Они с рыцарем не спеша выцеживают по напёрстку какой-то пахучей настойки — с настолько сложным букетом, что я даже со своим нюхачеством не могу определить состав: здесь не менее тридцати трав и корешков, как в Рижском бальзаме. И поглядывают на темнеющие окна.

— Может, пройдёмся? — неожиданно предлагает сэр Джон. — Дорогая, вам, как объекту разборок, небезопасно находиться под одной крышей со спорщиками, когда они выясняют отношения. Да и думать на прогулке легче, а вам есть над чем поразмыслить.

— Только недолго, — предупреждает Михель. — Ещё час — и солнце уйдёт.

— Да-да, конечно. Леди, накиньте что-нибудь, скоро похолодает. И можете подниматься к себе смело: эти двое только начали, и, промчись мимо табун лошадей — не заметят. Я подожду вас здесь.

Несмотря на заверения сэра, я стараюсь проскользнуть к себе в номер тишайшим образом. Мимо одной из дверей, затянутой чёрной дымкой, крадусь на цыпочках: в ней аж доски скрипят и прогибаются, но изнутри не долетает ни звука. Магический полог? Дабы спокойно метать громы и молнии без привлечения чужого внимания? Как предусмотрительно по отношению к соседям…

Может, плюнуть на всё и — с подоконника на навес, а там в лесок… Я снимаю куртку с вешалки и бросаю невольный взгляд на окно. Чёрт. Оно затянуто знакомой тёмной дымкой. Я начинаю злиться.

Да он предусмотрителен, этот мой теоретический свёкор. И когда это он успел подсуетиться? Не хочет он лишаться моего общества, совсем не хочет, потому что при моём приближении полупрозрачная завеса уплотняется в чугунную узорчатую решётку, ехидно намекая, что сегодня не мой день.

— И не очень-то надо, — вслух говорю я. И слышу отчётливый смешок.

Ну, дон! Ну… навесил колечко! Не знаю, что оно ещё делает, но «жучком» точно работает! Обложили вы меня со всех сторон, дорогие доны, скоро я дышать буду только после согласования с вами…

Не дождётесь.

Напяливаю куртку и, бесцеремонно стуча каблуками, иду вниз. Должно быть, у меня все эмоции так и прописаны на челе, потому что добрый паладин с огорчением качает головой. Как бы невзначай перехватывает мою руку, с которой я, оказывается, до сих пор пытаюсь сдёрнуть кольцо, и продолжает, словно и не было перерыва в разговоре:

— Не сочтите за причуду, дорогая леди, но я привык во время прогулки хранить молчание. Так что мешать вашим раздумьям я не стану, но и вы меня не отвлекайте, окажите любезность. Такие уж у меня, старика, причуды.

— Поняла, — послушно отвечаю. — Не маленькая. Мы просто походим, проветримся и отдохнём, глядишь, на здоровую голову и придумаю что-нибудь. Вы говорите, у них полигамия, сэр Джон? Это надо хорошенько обдумать.

Задерживаюсь у стойки.

— Михель, помните, о чём я просила днём?

— Да, сударыня. Разбужу вас не раньше полудня, — не моргнув глазом, отвечает тот.

Мы договаривались о побудке на рассвете. Но тот, кто контролирует колечко, не в курсе таких тонкостей, а несколько часов форы может мне пригодиться. Спасибо, Михель.

Сэр Джон смотрит на закатное солнце.

— В какую сторону направимся, леди? У нас с вами около часа, но не отвлекайтесь на время: я, пожалуй, побуду немного вашим таймером. А заодно и часовым.

Я тоже смотрю на солнце.

— А вот узнала я совсем недавно, что медитация на закат — прекрасный способ восполнить энергию, меня ведь сегодня, кажется, изрядно потрепали. Может, пойдём к тем камушкам, сэр Джон? И рядом, и думается там хорошо …

— А я узнал совсем недавно про каких-то змей неподалёку от камушков, дорогая леди. Разумно ли рисковать? Учитывайте, что я беспокоюсь не за себя. — Перехватывает мой просящий взгляд. — Как скажете.

Он не торопясь следует за мной, выдерживая дистанцию в полшага и зорко поглядывает по сторонам. Верный своему слову, разговоров больше не затевает. А я успеваю отметить мачете в кожаных ножнах, пристроенный у него за поясом: пока я бегала за курткой, он успел вооружиться. Не слишком ли он серьёзно воспринял намёки старшего дона на какой-то там тревожный звоночек?

Не о том ты, Ива, окликает меня внутренний голос. То есть тьфу… Ваня. Не о том. Ты бы лучше у того же дона поучилась осторожности, а заодно — умению на ходу менять стратегию и тактику. Вспомни, как тебя со всех сторон простреливали что папа, что сын… Пристраиваюсь на знакомый камень, ещё не остывший от дневного солнца. Простреливали… Ты даже не успевала перестроиться, подумать, понять…

— Вот чего я не понимаю, — говорю вслух, — так это… Что такое Зеркало, сэр Джон?

— Щит, — тотчас откликается паладин. — Совершеннейший щит от стороннего магического воздействия. Одна из редких аур, которая даётся некроманту только при рождении, или же в случае, подобном вашему, что ещё большая редкость. Зеркало либо есть, либо его нет, искусственным путём его взрастить невозможно.

Я вспоминаю неподдельную радость… нет, гордость дона, с которой он сообщил о наследственных признаках, передающихся через поколение.

— И оно так ценится?

— Безусловно. Зеркало не сдерживает и не поглощает, как прочие виды защит, но отражает, и потому любой, кто вздумает применить к вам агрессивную магию — обречён. Вашему… скажем так, нашему Маркосу повезло, что детские матрицы в момент его заклятья были крошечными, он отделался выборочной потерей памяти, могло быть и хуже.

— Хуже?

— Вы, дорогая, обеспамятев, всё же оставались в своём мире, и подсознание, вооружившись знакомыми алгоритмами, вывело вас домой, к родным, к прежнему образу жизни. А Мага, скорее всего, остался бы в мире, для себя чужом… Давайте не будем касаться этой темы. Для некоторых она достаточно болезненна.

Мысленно я называю себя растяпой. Пожилой джентльмен прекрасно помнит, что меня контролируют, а вот я, представьте, упустила из виду. Лучше уж я помолчу, хоть на языке вертится ещё с десяток вопросов. Что за таинственный брат? И есть ли в таком случае, брат у самого дона, а то с меня и одного такого родственничка достаточно? Почему вдруг, разнимая нас с Маркос… с Магой, сэр Джон обратился ко мне: «Иоанна!», в точности, как мой Наставник? И так ли уж случайна наша встреча на пустынной дороге?

Сокрушённо вздыхаю. Сэр Джон прав: мне есть, над чем подумать, и уж точно, что отвлечённые вопросы в этот список пока не входят. Сегодня иные приоритеты: начать с того, что не каждый день на выбор предлагаются три жениха, да каких! Но прежде, чем определяться с кандидатом, Ваня, ты уж реши кардинально: выходить — или не выходить вообще? Дать им завтра ответ — или, чуть рассветёт, ускользнуть, просочиться в лес, только так, чтобы не подставить того же паладина, а то ведь дружба дружбой, а неизвестно, как ему отольётся мой побег, от дражайшего дона всего можно ожидать. Попрошу о помощи Михеля, тот, похоже, так и жаждет спровадить меня от Главы подальше.

А потом? Допустим, прошла я этот Финал, умудрилась. И никто меня не зацапал — ни до него, ни во время, ни у портала, что откроется. Как насчёт спокойной жизни дома? Не случится ли, что однажды я вернусь с работы в совершенно пустую квартиру? Ведь что-то там у сэра Майкла промелькнуло в разговоре с Магой, что его отец, хоть порталы ещё не открывает, но окна в иные миры — может, а где окно — там вскорости и дверь появится. И уведут у меня детишек Тёмные. Как мне тогда жить?

А ведь они своего добьются, думаю, холодея. Они не привыкли уступать. И ещё неизвестно, какую версию событий они преподнесут моим девочкам, если встретятся с ними сами. Или — вот что страшно — успеют к ним раньше меня.

Я не знаю, что делать, не знаю, не знаю! Никогда ещё мыслительный процесс не давался мне столь тяжело. В изнеможении разыскиваю взглядом паладина. Сэр Джон, меланхолично сощурившись, любуется на закат с соседнего камня, царственен и спокоен, и толика его спокойствия передаётся и мне.

Никто не стоит передо мной с обручальным кольцом наперевес. А может, попробовать…

Вздрогнув, сбиваюсь с мысли от щекотки в запястье. Рикки, я совсем про тебя забыла! Выходи, я же чувствую, как ты скребёшься. Давно не спишь? Молодец, что не высовывался, а то кто их знает, этих некромантов, они бы и тебя к рукам прибрать захотели бы. Осторожно отворачиваю рукав. Ящерок соскальзывает на каменную поверхность, и в каждой отполированной чешуйке отражается алая закатная искра. В восторге покружившись, как собачон, за собственным хвостом, он, наконец, задирает головешку — и обнаруживает багряный горизонт, поздние лучи, веером развернувшиеся над облаками, раннюю луну, бледную как сыр, и замирает в восторге.

Гала, Гала, зачем же ты с ним так? Сколько же он потерял!

Иди, Рик, побегай, предлагаю мысленно. Он суётся было к краю камня, но притормаживает и оглядывается в нерешительности. Почти по-человечески качает головой. Жалостливо моргает. И до меня вдруг доходит кое-что. Он же все эти страсти-мордасти не только слышал, а переживал вместе со мной и теперь, конечно, знает, насколько мне фигово. И как ему теперь оставить меня в одиночестве?

Растроганно протягиваю ладонь. Цепляясь коготками, он перебегает ко мне на плечо, тычется в ухо и сопит, утешая, а сам — гладкий, горячий, точно с камня, на котором сидел, весь жар вытянул. И впрямь, камушек что-то резко остыл, как бы не застудиться.

— Леди? — внезапно окликает меня сэр Джон. Мы с ящерком вздрагиваем, и Рикки кульком сваливается с моего плеча прямо в оттопырившийся карман. — Мне показалось, что какая-то тень промелькнула…

— Показалось, дорогой сэр, — поспешно отзываюсь. — Кому тут мелькать?

Больше он меня не беспокоит, но, даже прикрыв глаза, я чувствую его пристальный взгляд. Ящерок начинает шебуршиться, я слегка прижимаю карман локтём, и Рикки замирает. Думай, Ваня, соберись. Сдаётся мне, что даже первый квест был проще, там всё было ясно: или удирай, или бей, а здесь — бить невозможно, а бежать… если только палец отрубить, но я как-то к этому не готова. А с кольцом — выследят запросто, и не было бы хуже. Позволят ли мне тогда дойти до Финала?

Минуту. Что-то я упустила. Какое-то одно интересное обстоятельство.

А-а, вот оно! Я-то зациклилась на обязательном для себя Финале, а ведь никто из Некромантов — ни папа, ни сын — даже не заикнулись о Сороковнике. Ежели в Каэр Кэрроле Мага ясно выразился, что попытка самой сунуться в квесты — глупость несусветная, то сегодня он об этом даже не вспомнил. Почему?

Значит, они совсем близко подошли к открытию порталов. Случись что — и они, действительно, меня опередят. Для них уже само собой разумеющееся, что мне не нужно возвращаться домой, что я останусь тут навсегда, с ними и с детьми — и в таком случае, зачем мне этот Сороковник? Иного объяснения я не нахожу.

И мне остаётся только замужество, чтоб его… С человеком, который ещё вчера с таким жаром объяснялся мне в ненависти, как некоторые объясняются в любви. Не верю я в его перерождение, не верю!

Я зажмуриваюсь. И отчётливо припоминаю Магу-другого, из моего сна о проводах, когда, насмешливо сощурившись, он тянет: Отда-ашь… всё отдашь, и себя, и Галин дар…

— Ох, Рикки, — шепчу, — милый мой Рикки, что же нам делать? Куда деваться?

Порыв холодного ветра заставляет меня сжаться. И то ли ветер приносит какой-то чуждый запах, то ли в самом пространстве что-то неуловимо изменилось, но становится не по себе. Абсурд, но похоже, будто закат сбился с расписания, потому что, вместо того, чтобы темнеть, вроде бы светает. Через сомкнутые веки ко мне пробивается далеко не багрянец, а, в общем-то, довольно яркий свет, почти дневной. Что за ерунда?

— Что-то происходит, сэр Джон? — спрашиваю. И открываю глаза. — Нам не пора возвращаться? Сэр Джон? Где вы?

Вот теперь самое время паниковать.

Цепочка камней по-прежнему на месте. Но только кроме меня в округе нет ни души. Поспешно оборачиваюсь, только для того чтобы убедиться: гостиницы за спиной тоже нет. И силуэты деревьев у дороги изменились: хорошо помню стройные тени тополей, а сейчас это приземистые могучие каштаны и вязы. А солнце-то… Солнце почему не в той стороне?

— Мамочки-и-и… — тихо говорю. И сползаю с камня.

Вместо степи — луг. Вместо гостиницы — развалины какой-то высокой башни. Вместо заката — рассвет. Но главное даже не это. Два солнца на горизонте — это слишком.

Я прислоняюсь спиной к камню. Бред. Это просто двоится в глазах. Да. Двоится. Робко обращаю взор к небу.

Солнц по-прежнему два. Одно чуть крупнее и встаёт над горизонтом с небольшим опережением. Я не сильна в астрономии и мне не интересен сей казус, меня больше волнует другое: чьих рук это дело? Снова Мир шутит? Но тогда получается, что он меня выкинул, а это ни в какие ворота не лезет: я же ещё не отыграла! Тогда кто? Или что? Камни? Я на одном из них всё утро просидела — и ничего…

Трава под ногами сочнее и зеленей степной, кое-где проглядывают жёлтые звёздочки зверобоя. Колышутся редкие колокольчики и дельфиниум от утреннего лёгкого ветра… утреннего, а по моим внутренним часам ещё вечер. По самой земле стелется «кашка», как мы в детстве называли белый клевер. Всё знакомо. Неужели меня занесло домой?

Вскарабкавшись на валун, чтобы стать повыше, обозреваю окрестности. Здесь уже не степь, а довольно большой луг, окаймлённый по радиусу лесом, за ним в отдалении проглядывают макушки невысоких гор. Изменившиеся деревья и загадочную башню я уже отметила, а вот цепочка камней для медитации осталась той же; может, и есть какие отличия, но с виду не определить.

Есть какие-то мысли?

Ни одной. Иди, Ваня, не век тебе здесь торчать на семи ветрах, не флюгер. Но по сторонам, когда пойдёшь, поглядывай осторожности ради.

Дорога здесь бетонирована, причём не так давно, ни единой трещинки не видно. Обочины устланы цветным гравием, слишком хорошо скругленным для естественного происхождения — первый сигнал о том, что технология здесь немного выше, чем там, откуда я пришла. Осматриваюсь ещё раз. Если предположить, что рельеф и география дублируются в обоих мирах, то где-то на юго-востоке осталась деревня, тогда логично будет считать, что повернув по дороге на северо-запад, я к концу дня попаду в город. А там встречу людей и, возможно, обнаружу цель, ради которой меня сюда занесло.

Не удержавшись, разглядываю башню, круглую, вроде водонапорной, сложенную из жёлтого известняка. Но, конечно, она не водонапорная: раза в два шире, высотой с трёхэтажный дом, и хоть макушка порушена ветрами — известняк камень нестойкий — там, наверху, щербятся кое-какие уцелевшие зубцы и темнеют прорези бойниц. Если бы не они, башня была бы до смешного похожа на гигантскую шахматную ладью, малость попорченную древесным жучком. И как знать, может в мою задачу входит обнаружить именно здесь, в этой башне, нечто интересное?

Не нарваться бы на второй Сороковник, думаю скептически, но с дороги всё-таки схожу и направляюсь к загадочной руине. Ни троп, ни подходов нет, а потому — барражирую прямо по росистому разнотравью, которое с каждым шагом становится всё выше. Говорят, раньше на лугах мог потеряться всадник. Не знаю насчёт всадника, но у моего Лютика только уши из этой травы выглядывали бы, а уж этой нимфе хватает, чтобы скрыться с головой…

…Нимфе?

Иначе это нежное созданьице и не назовёшь. Правда, нимфы не носят босоножек с оплёткой до самых аппетитных круглых коленок, но ведь больше на ней ничего нет! Личико заспанное, хорошенькое, под глазами припухлости, губы пламенеют, словно от недавних поцелуев, рыжие кудри почти прикрывают грудь, а со спины так и спадают до соблазнительных выпуклостей. Она, видите ли, собирает росу. Собою. Душ такой принимает в луговой траве, благо росточком чуть меньше меня будет, и вот, прижмурившись, вышагивает, суётся в самые заросли, попискивает, когда её обдаёт холодным, чуть не отскакивает, но, покружившись, продолжает свой непонятный ритуал. Так увлечена, что меня даже не замечает. К белоснежной коже налипли пыльца и травинки.

Под моей ногой хрупает сухая ветка. Я обмираю, но поздно. Девица в страхе оборачивается, видит меня и визжит так, что уши закладывает, затем срывается с места — только белая попка сверкает, нетронутая загаром, да подошвы сандалий. И мчится к башне. Громко, почти со взрывом, хлопает за ней тяжёлая дверь, и слышно, как изнутри что-то скрежещет, будто чьи-то дрожащие ручки торопливо накладывают тяжёлый засов.

— Ну и зачем ты её спугнула? — слышу знакомый голос. Весьма знакомый. Неподалёку над макушками осоки поднимается взлохмаченная голова, явно недовольная. — Я её тут полночи караулил, а ты пришла и всё испортила. Откуда ты взялась, кстати?

Он приближается, не обращая внимания на то, что футболка и джинсы — или похожие на них штаны из тёмно-синей парусины — стремительно промокают от росы.

Не может быть!

— Что-то я не видел, как ты подъехала, — продолжает он.

Я настолько теряюсь, что позволяю ему приблизиться вплотную, лишь смотрю на него во все глаза. Только он мною особо не интересуется. С явным сожалением смотрит на замурованный наглухо бастион.

— И теперь она точно не покажется. — Он огорчён. — Нет, всё-таки полночи ждал … Обидно, столько трудов насмарку. — Наконец вспоминает обо мне. — Так что ты тут делаешь?

Я?

Хотела бы я это знать. Что я тут делаю?

— И чего смешного? — недоумённо спрашивает Мага, потому что на меня нападает глупый истерический смех. Нет, это идиотизм: так упорно бегать от суженого-ряженого — и здесь, в чужом мире с первого шага на него напороться! И я никак не могу остановиться и хихикаю, пока в изнеможении не опускаюсь на какую-то кочку, даже холодные капли меня не отрезвляют, и почему-то я слабею, а в глазах знакомо меркнет свет. Почти как после Зеркала, сработавшего, когда дон Теймур швырнул в меня радужным шаром. Кажется, меня перехватывают, не позволяя стукнуться головой о землю. Вот был бы синячище, ещё успеваю подумать…

В себя меня приводят весьма необычным способом. Чьи-то губы мягко и настойчиво касаются моих. Ветер холодит через мокрую от росы одежду, но ладони, что меня ласкают, горячи, будто их хозяин не меньше часа провёл в сауне, прежде чем ко мне прикоснуться… и при этом ещё и вжать в землю. Существенно так вжать: мало того какая-то коренюка в позвоночник впивается, а тут ещё этот герой припал, щетиной исколол…

Что?

Ещё раз сначала, пожалуйста. Ощущения в основном приятны, прикосновения неагрессивны, тревоги не внушают. Напротив, хочется отдаться этому восхитительному чувству… только чувству, я сказала, не более, и ещё немного побыть без сознания.

Слушайте, он действительно меня целует? Как-то странно он это делает. Но хорошо-о-о. Его губы не просто тёплые…

… Да они обжигают! И вот он уже с силой вдыхает — да что там, вдувает в меня этот жар, как будто я утопленница, а он делает мне искусственное дыхание «рот в рот». Огонь растекается из лёгких по всему телу, до кончиков пальцев на руках и ногах, даже до кончиков волос. У меня даже в голове искрить начинает. И я нахожу в себе силы замахнуться…

Вот сейчас я тебе. Так коварно воспользоваться моей беспомощностью! Хоть бы смотрел, куда укладывает, мне этот корешок уже полспины провертел!

Он поспешно откатывается в сторону. Лежим мы, оказывается, средь высоких ракит, на берегу какой-то речушки; башня осталась где-то вдали. Это зачем же он меня сюда допёр, муравей трудолюбивый? А, на сухое чтобы уложить. И, как гуманист, тотчас принялся приводить в чувство. Хорош метод, ничего не скажешь… Хотя эффективный.

— Всё, солнце моё, всё! — Он уворачивается от второго моего шлепка. — Вижу, что подействовало. Бить-то зачем?

— Ты что себе позволяешь? — напускаюсь я на него. И чувствую, что губы и щёки до сих пор пылают. Голова немного кружится — явный небольшой передоз. — Ты… ты вообще что тут устраиваешь?

— Вывожу тебя из комы, — гордо сообщает он. — Это у тебя переход столько сил оттянул, я понял. А ты приняла меня за насильника? Дорогуша, — усаживается, отряхивает налипшие сухие травинки, — успокойся, со мной всё только по обоюдному согласию. Вот сейчас ты совершенно добровольно мне ответишь, как сюда попала. И не юли: то, что ты через портал прошла, я уже вычислил. К тому же, я закачал в тебя немало и уже хотя бы за это достоин откровенности.

— Чего закачал?

— Энергии, чего же ещё? Ты ж почти пустая была. А у меня свои способы делёжки. Всякие там кольца-шмольца — хорошо, но горячий поцелуй — самое действенное. Кстати о кольцах…

И не успеваю я сообразить, что к чему — легко стягивает с моего пальца колечко дона. Рассматривает, поворачивает камнем к солнцу… к солнцам. У него изящные кисти музыканта, а профессиональной прокачки бицепсы и трицепсы не огрубляют, но вместе с лёгкой синевой небритых щёк и мужественного подбородка лишь добавляют брутальности и шарма.

Что-то в его лице меняется.

— Так ты — наша, — радуясь, как ребёнок, говорит он. — А я ведь почувствовал не так давно что-то знакомое… Наша. И двое детишек у тебя. — Он улыбается. — Ну, прости. Знал бы — отнёсся с большим почтением, плед подстелил бы, чтобы на сырой земле не лежала. А признайся, — он хитро подмигивает, — тебе хоть немного понравилось?

И эта его фривольность ставит окончательную точку в моих выводах.

— Так ты не Мага! — говорю с облегчением. — Знаешь, как ты меня напугал!

Вы когда-нибудь видели, как белеет человек, по природе своей и без того бледнолицый? У него даже губы обесцвечиваются.

— Я — не Мага, — отвечает он и впивается в меня взглядом. — Почему ты меня за него приняла? Ты его знаешь?

Ёлы-палы. Кажется, меня действительно не просто так сюда занесло. Даром что ли за последние сутки при мне несколько раз упоминалось об этом человеке, значит, суждено было встретиться? Может… это новый квест?

— Я о тебе слышала. Совсем недавно. Ты…

Он подаётся ко мне. Глаза жадно блестят.

— Ну?

— Подожди, сейчас вспомню. А сам назваться не можешь?

Он мотает головой. Губы сжаты в нитку. Почему-то ему важно, чтобы я сама его назвала. Опознала. Идентифицировала.

Сейчас-сейчас. Как там представляли дона Теймура?

— Ты — Николас! — объявляю. — И если я правильно помню — Николас дель Торрес да Гама. Так?

Его мощный кулак врезается в землю.

— Я знал! — он с восторгом лупит по земле ещё раз. — Кто-нибудь обязательно должен был прорваться! Но как же ты смогла, солнце? — Мягко, по-кошачьи подкатывается ко мне под бок. Глаза блестят жадным любопытством и какой-то безумной надеждой. — Ну, расскажи, откуда ты? Зачем ты здесь, для чего? Кто тебя направил и как ты прошла? Постой, — спохватывается, — я забыл вернуть…

Он протягивает мне кольцо, но я шустро прячу руки за спину. Ну, уж нет. Только-только избавилась от подарочка, как мне его опять навязывают!

— Ты бы не мог его подержать у себя? — спрашиваю. И сама понимаю, как глупо звучит.

Его восторг утихает. Он смотрит на меня озадаченно.

— Так ты в бегах, что ли? От кого?

И что мне сказать? От твоего братца родненького и от папочки скрываюсь?

— Лучше возьми. — И добавляет: — Да бери, не бойся, никто тебя не отследит. В этом мире кроме нас с тобой некромантов нет.

— Уверен?

— Еще бы не уверен. — Подмечает, что я прячу кольцо в карман. — Зря. Может пригодиться как защитное. А наших я бы давно почувствовал. За столько лет вокруг света несколько раз объездил и уяснил: нет никого, а был бы кто — сам на меня вышел. — И вдруг он блажено улыбается. — Ты ж для меня как подарок…

Нежно облапливает меня за плечи. Я тактично пытаюсь высвободиться.

— Да ты не так поняла, — спохватывается он. — Я хочу сказать, что теперь я смогу вернуться домой. Ты ведь мне поможешь, солнце моё?

— …Не знаю, Николас, — говорю, когда молчать становится уже невежливым. И поспешно добавляю в ответ на недоверчивый взгляд: — Это случайность, что я сюда попала, честное слово! Сама не понимаю, как меня сюда занесло, мне бы самой разобраться…

Он терпеливо дослушивает мой лепет и не психует вопреки моим опасениям.

— Не знаешь. Ладно, не будем торопиться. В случайности я не верю. Нет, тебе верю, не дёргайся, а вот в то, что мы здесь рядом оказались ни с того ни с сего и ты сразу меня узнала, хоть до этого в глаза не видела… Ты бежишь от некромантов, а попадаешь на единственного в этом мире представителя Клана, каково? Над этим стоит подумать. — Смотрит на солнца. Неожиданно спрашивает: — Есть хочешь?

— Что? Хочу, — отвечаю честно, потому что со вчерашнего утра меня кроме переговоров ещё ничем не кормили. Чашка пустого чая не в счёт.

— Посиди, я сейчас. За мной не ходи, здесь обрыв, скатишься ещё прямо в воду.

Он спускается к реке — берег действительно крутой и Николас полностью скрывается из виду, но уже через несколько минут возвращается, прихватив с собой объёмистый рюкзак. Сбрасывает с плеча на землю клетчатый плед и я, догадавшись, помогаю его расстелить. Мой новый знакомый выуживает из недр рюкзака чистую большую салфетку и раскладывает на ней всякие заманчивые штучки: свёртки с бутербродами, какие-то маленькие круглые баночки — похоже, с салатами, хлебную нарезку, горку крошечных пирожков. И как апофеоз — выставляет большой термос, из разряда тех, которые открывать не нужно, а просто подставлять кружку под пшикающий носик.

Приятно убедиться, что в разных мирах прогресс развивается одинаково! Во всяком случае, в быту.

— Извини, дорогуша, кружка одна. Так что будем пить по очереди. — Он протягивает мне дышащую кофейным ароматом ёмкость, достаёт одноразовые тарелки. Почувствовав, что напряжённость спала, не могу удержаться, чтоб не съехидничать:

— А ты неплохо подготовился. Знал, что придётся ночь куковать?

— А как же, — он передаёт мне тарелку с салатом, придвигает пирожки. — Я эту феечку месяц выслеживал. Говорят — танцует божественно после того, как в росе искупается, а я, знаешь ли, большой ценитель танцев в женском исполнении.

Он отхватывает сразу половину бутерброда с ветчиной. Мне бы над таким всё утро трудиться, а этот хомяк уминает в одно мгновение. Но глазки при воспоминании об упущенных танцах в женском исполнении подозрительно блестят и лукавятся. Похоже, он большой любитель всех радостей жизни.

И это — брат Маги?

— Да ты просто бабник! — говорю с восторгом. Он выпячивает грудь, чуть не пролив на себя кофе.

— Ты не права, дорогуша. — Торопливо отхлёбывает, потому что налил себе едва не «с горкой». — Я же не виноват, что я такой красивый. Но при всём при этом я тонкий знаток и ценитель именно женской красоты!

— Ты — бабник! — повторяю. И мне вдруг становится смешно. — Даже не возражай!

— Да! — говорит он горделиво. — И поверь, ещё ни одна не ушла от меня обиженной. Но, — торопливо добавляет он, поднимая палец — на моих родственниц посягательства не распространяется. Ты ведь моя родственница, хоть и не кровная. Как тебя зовут, кстати? А то ты меня знаешь, а я — нет.

Я чуть не давлюсь пирожком. Торопливо отбираю у него кружку, запить.

— Представляться не хочешь, — констатирует он. — Ладно, пока буду называть тебя просто «родственница». А там обвыкнешь — может, и сама назовёшься. Что? Не смотри так. Я никогда не давлю на слабый пол.

Как-то вдруг я перестаю ему доверять. Он самым нешуточным образом обрадовался моему появлению и, похоже, готов был хоть сейчас валить из этого мира — и не будет на меня давить? Не верю.

Он словно не замечает перепада в моём настроении. Небрежно подсаживается.

— Ты даже не представляешь, родственница, — говорит задушевно, — какой я обаятельный. Разве с вами, женщинами, можно обращаться грубо? Не-ет, так недолго всё испортить.

— А как нужно? — вдруг обомлев, спрашиваю. Голос у него лишён бархатистости, не то что у папы, и нет в нём сексуального оттенка, но от него перехватывает дух и сладко ёкает сердце. Так бы и слушала… И нет рядом никакого сэра с его уместными и неуместными вопросами, что так ловко ввинчивался в беседу, когда чары дона Теймура уже начинали пробивать мою природную защиту. О-о, то, с чем я сталкиваюсь сейчас — это не магия. Это просто врождённый дар.

— А так. — Он с таинственным видом наклоняется к моему уху и шепчет чарующе. — В женское сердце, звезда моя, как и в окно, легко попасть, когда оно раскрыто. А раскрывается оно от любви. — И спасает чашку, едва не выпавшую из моих ослабевших пальцев. Отворачивается и не спеша допивает мой кофе. Насвистывая, бросает хлебные крошки прилетевшим сорокам.

…С минуту я прихожу в себя. Чувствую себя, как бабочка, которой ослабили удавку из паутины, а она шепчет разочарованно: и это всё? а дальше?

— Ну как? — абсолютно нейтрально интересуется Николас, не поворачивая головы. Я откашливаюсь. Как… Ещё немного — и я сама пошла бы росу собирать, вместо феечки. Лишь бы доставить ему удовольствие.

— Тоже метод. — Избавляюсь, наконец, от крошки в горле. — Очень эффективный. А ты почему отвернулся так сразу? Да это так, я ради интереса спрашиваю…

— Угу… Ради интереса. Родственница, если бы я сейчас чуть пережал — ты бы меня потом близко не подпустила. А я, хоть и бабник, но доверие ценить умею.

Как же они непохожи… И на какой-то миг я зверски жалею, что много лет назад встретила не того брата.

Не ведись, не ведись, Ваня. Некроманты коварны. И у тебя на них уже должен выработаться иммунитет. Стойкий. Пятнадцатилетней выдержки.

Он, не торопясь, забрасывает в рюкзак всё, что осталось от импровизированного пикника, поднимается на ноги, с сожалением оглядывается на башню вдалеке.

— Ну, родственница, — говорит официально, — как представитель местного клана, он же — Глава, он же — сам клан и всё это в едином лице — предлагаю тебе защиту, кров и покровительство. Надо же тебе как-то сориентироваться на новом месте? А дальше — присмотришься и сама решишь, куда тебе податься. — И подаёт мне руку.

Защиту?

Кров?

Интересно, что почти то же, только другими словами навязывали мне совсем недавно его родственники. В обмен на кое-что другое. И как-то не вызывало их предложение энтузиазма. А сейчас я торжественно протягиваю этому абсолютно незнакомому и бесстыжему некроманту, бабнику и самохвалу, руку — и он встряхивает её в энергичном пожатии.

Он какое-то время не выпускает моей руки, потому что берег мало того, что обрывистый, но ещё и в кочках, на которых можно навернуться и загреметь прямо в мутную илистую воду. С небольших мостков прыгает в катер и принимает меня на борт. Да, настоящий прогулочный катер, белоснежный красавец, окаймлённый ярко-алой полосой, с какой-то странной металлической конструкцией, о которую я чуть не расшибаю голову, с углублениями на носу для лежаков. Воображение услужливо дорисовывает двух милых феечек, необременённых купальниками, и за штурвалом — нашего любителя мирских удовольствий, в белоснежном кителе, капитанской фуражке и с трубкой в зубах. Дивы там, значит, солнечные ванны принимают, а заодно и доставляют эстетическое удовольствие во время поездок… Ну-ну.

Но меня он на нос не приглашает, устраивает на корме, мимоходом преобразовав зловредную конструкцию в тент, и заодно заставляет накинуть плед, потому что, по его словам, будет сильный ветер. Сам бросает рюкзак на дно и откуда-то из загашника вытаскивает не парадный китель, а простую рыбацкую куртку, без всяких выкрутасов, зато утеплённую и непромокаемую, и шапочку. Оглядывается.

— Значит, так, родственница. На виражах держись за поручни, я полихачить люблю, а раз ты у меня не перед глазами — могу и забыться. Пить захочешь — вон ту крышку откинь, там вода в бутылках. Ехать будем часа два, но ход хороший, укачаться не успеешь. Всё. Если что нужно — подходи, спрашивай.

— Ладно. — Верчу головой с любопытством. — А это твоя игрушка? Собственная?

— Моя, — улыбается. — Это из тех, что поменьше, у других осадка низкая, на здешнем мелководье не пройдут. Потом покажу. Всё, поехали.

Ободряюще хлопает меня по плечу, перебирается в водительское — или как его тут назвать? — кресло и вот уже лихо выруливает на середину. Двигатели у меня за спиной урчат низко и негромко, брызги не беспокоят, и ход в самом деле лёгкий, без покачиваний. Это же речушка, не море!

…Видали? У других, тех, что побольше, значит, осадка низкая… Интересно, что он мне предъявит на показ? Парусную яхту? Теплоход? В любом случае он не из бедных, этот мой новый родственник в простецких джинсах и футболочке. И мир несколько раз обогнул, по его словам, уж не на таком ли судёнышке, что не для мелководья? Поживём — увидим.

Речка неширока, но оказывается рукавом большой, куда мы вскоре и попадаем. Вот тут и накатывает волна, потому что река пошире нашего Дона будет, хоть и немного поуже Волги. Капитан заметно ускоряет ход, и качка нивелируется. Простор необозримый, дальний берег уже обозначается из тающего утреннего тумана, кое-где скользят над водой и противно покрикивают чайки. Несмотря на безразмерность водной трассы тут, судя по всему, свои правила движения, потому что наш катерок, что начинает казаться игрушечкой на волнах с барашками, строго придерживается не только определённого фарватера, но и правой стороны.

И уже через каких-то полчаса река заметно оживает. Несколько раз нас обгоняют посудины покрупнее, но Николаса это не бесит, как некоторых нетерпеливых водителей, которые с ума сходят, увидав кого-то впереди. Встречается и большое прогулочное судно, двухпалубное, откуда нам приветственно машут платочками и оглушают гудком. Противоположный берег, освободившись от тумана, не представляет собой ничего интересного, просто высокий и скалистый, а на этом, что ближе к нам, попадаются простенькие коттеджи с припаркованными автомобилями. Кое-где у причалов любители рыбалки дружелюбно переругиваются, готовясь к выезду, шпигуют свои плавсредства удочками, снастями и чем попало — с моей точки зрения, конечно, потому что я ничего в этом не понимаю. Вот для кого здесь настоящий рай, так это для рыбаков.

Меня уже всё утомило: непрерывный ветер, качка, хоть и едва ощутимая, рокот моторов, слепящие блики на воде. Становится скучно. Но спальных мест не предусмотрено и я терплю. Внезапно чувствую в кармане заметное шевеление.

Рикки! Опять я про него забыла!

Ящерок выкарабкивается из складок пледа, сонный и довольный. Переливается в свете солнц золотисто-зелёным, и я замечаю, что он немного подрос. Хочу на него шикнуть, чтобы спрятался, но вдруг соображаю, что Николас сидит к нам спиной и Рика не видит; ну, пусть полюбуется мой рыцарь на белый свет, только недолго. Хватаюсь за поручень, потому что вслед за изгибом реки катер тоже делает поворот.

Рикки, намертво вцепившись сквозь плед в моё плечо, с любопытством озирается. Уж он-то истерик не устраивает и не хлопается в обморок, а изучает новый мир с жадностью первооткрывателя. Слежу за ним и даже подстраховываю ладонью, а ну как сверзится на очередном вираже? А он вдруг, углядев впереди нечто, даже подпрыгивает. Принимает стойку — и начинает довольно пыхтеть и крутить башкой, сияя, как будто новую Америку открыл. Догадываюсь повернуть голову и не могу сдержать восхищения.

Прямо по курсу перед нами раскрывает объятья город, красивый, свеженький, словно только что умытый дождём, вдалеке ещё тает небольшая радуга. Широкая река разделяет его на две половины. По левую сторону — современный центр, стильный, весь из стекла, металла и… сказала бы, из какого материала, но не знаю, но только в солнечном свете он играет то нежно-голубым и бирюзовым, то розовыми оттенками, и этот последний очень напоминает камень, которым облицованы стены Каэр Кэррола. Шпили изысканных башен-небоскрёбов теряются в облаках, откуда мне угадывается стрёкот вертолётов — или аппаратов, весьма похожих на вертолёты. Стремительно проносится поезд наземки. Почти как у нас.

Правая сторона — уютный старинный город-бург. Знакомый мне фахверк — но куда более изящный и подновлённый. Нет здесь умышленного состаривания: здания покрыты натуральной сединой времени, перед которой хочется почтительно снять шляпу… или присесть в глубоком реверансе. Двухэтажные особнячки, деревянные и каменные. Широкие балконы, щедро усыпанные цветами. Полосатые тенты кафе и бистро. Неторопливые конные экипажи.

Я это где-то видела?

Да. Определённо.

Негнущимися пальцами кое-как извлекаю из заначки свой талисман — ключи от дома. На одной стороне брелка — мегаполис в лучах солнца. На другой — средневековый городок. В лучах солнца, естественно. Два светила. Два города.

— Рикки — не верю своим глазам, — так это твоя работа?

Он ещё больше пыхтит. И поглядывает на меня вопросительно. Ну? Что же ты меня не хвалишь? Разве я не заслужил? Разве я не молодец? Доставил куда надо. Ты ж сама спросила, куда нам деваться, вот я и нашёл город… прямо как у тебя на кругляшке.

Ох, Рикки. В следующий раз когда свалишься в карман — изучай сперва ключи, а потом уже то, что на них навешано.

Он не виноват. Ему просто понравились картинки.

…Должно быть, мне не удаётся сдержать короткий стон, потому что Николас бросает на меня через плечо встревоженный взгляд.

— Укачало всё-таки?

И конечно немедленно срисовывает Рикки. Такое блистающее чудо невозможно не обнаружить. А этот балбес — я подразумеваю ящерка — настолько огорчён моей реакцией, что даже не думает прятаться, смотрит на меня, моргая, и вроде как поёживается… Понимает, что в чём-то прокололся. Николас спохватывается, что он всё-таки за рулём и отворачивается, я поспешно подставляю запястье, но Рик прыгает не под браслет, а мне на колени. И шустро перебирается на боковое сиденье, обтянутое белой кожей. Не хочет он прятаться.

Может, он принял Николаса за Магу? Ведь он всё ещё помнит, как тот за него заступался перед Галой. И, повздыхав Николасу в спину, я мысленно скидываю Рику краткую сводку минувших событий — всего того, что он сладко проспал.

Внезапно темнеет. Это наш катер заходит под большой мост и припарковывается к выступу в крайней опоре. Наш водитель привязывает носовой канат к железному кольцу, вделанному в камень.

Молча присаживается на сиденье рядом со мной. Зелёный и чешуйчатый глупыш, рисуясь, делает несколько кругов и вспрыгивает мне на колено. И красиво замирает в позе сфинкса. Они с некромантом так и впиваются друг в друга глазами.

Николас осторожно протягивает руку. Я делаю невольное движение вперёд, но Рик, словно простушка Нора, уже подставляет головешку под мужскую ладонь и даёт себя погладить.

— Не бойся, не обижу, — ровно молвит родственничек. — Говоришь, не знаешь, как сюда попала?

Мне остаётся только краснеть.

— Теперь знаю. Он хотел мне помочь и немного перестарался.

— Необученный, значит. — Николас оценивающе глядит на Рикки. Стаскивает шапочку, приглаживает пятернёй кудри. — И ты, я так понимаю, необученная. И друг друга вы пока ещё толком не изучили, потому и бестолковитесь… А поделись со мной, дорогуша, куда же ты собиралась, что тебя так далеко от нашего мира занесло?

— Мне нужно было… спрятаться, — выдавливаю я. — Лучше бы, конечно, в свом мире, но видишь что получилось…

Он сдвигает брови.

— В своём? Погоди, так ты не из нашего? А кольцо? А дети? Что хочешь мне сейчас рассказывай, но только от этого тебе никуда не деться. Твои дети — некроманты, так?

— Ну, — говорю угрюмо.

— И? Если ты из одного мира, твой муж — из другого, нашего, и ты хочешь связаться с кем-то у себя — значит, ты-то уж точно один раз переместилась? В наш мир? Как ты это сделала? Тоже с этим малышом?

Хоть выпрыгивай и уплывай. Не могу я ему всё рассказывать, боюсь. Пусть он и не такой, как Мага.

— …Ладно, — после короткой паузы говорит он. — Попробуем иначе. Сообщи мне, что можешь, в нейтральном виде, раз уж у тебя какие-то секреты, но постарайся хоть как-то меня просветить, в чём же ошибка этого парня. Как ты его назвала, кстати?

— Рикки, — сообщаю. — Сэр Рик для посторонних.

— О! Даже так? Хорошо. Погоди-ка …

Он шарит в рюкзаке и вытаскивает один из немногих оставшихся пирожков. Рикки, подумав, наваливается животом на угощение, подминает под себя и начинает обкусывать. Теперь у меня весь плед будет в крошках…

— А я-то думал: куда в тебя столько влезает, — задумчиво говорит Николас. Уточняет: — Энергии влезает много. А я, оказывается, на двоих работал… Видишь, родственница, ты даже того не знаешь, что за переход между мирами надо платить, и дорого: энергетикой. Основную часть, конечно, фамильяр из своего ресурса отдаёт, но то, что сверху — твоё. Ладно, к этому ещё вернёмся. Так что ты мне можешь сообщить?

Нет больше смысла увиливать. Тем более, что мне нужна информация. Очень нужна. Нам с Риком просто край — научиться понимать друг друга.

— Мне нужно было… решить одну проблему, и либо согласиться с тем, что предлагают либо… сбежать, что уж там. Я случайно сказала об этом вслух, при нём. И так получилось, что сразу после этого он упал ко мне в карман, а там у меня… вот.

Я разжимаю ладонь. Показываю ключи. И вдруг у меня на глаза наворачиваются слёзы. Потому что… уносит меня, словно бурным потоком, всё дальше от дома. И мне кажется, что уже никогда мне не открыть мне родную дверь.

— Ну, ну, родственница, — говорит Николас, — не реви. Уж как-нибудь мы разберёмся… — Осторожно тянет к себе связку. Вертит брелок, рассматривает с обеих сторон, хмыкает.

— От дома?

Киваю.

— Собственно, парень начал правильно. — Он подбрасывает звенящую связку, и я слежу с тревогой: как бы не улетела за борт. — Подобные вещички очень сильно привязываются к месту, а главное — к своему миру. У них есть свой якорь — одна-разьединственная дверь, которую ими можно открыть. Поняла? Вот малый и потянулся по следам ключиков. А дальше его сбила с толку одна круглая красивая штучка… — Николас потирает ухо. — Эти ящерки во многом действуют на рефлексах, они рыщут в межмирье приблизительно как птицы в небе — по каким-то им одним ведомым излучениям. Его сбил с толку город, единый в двух видах, понимаешь? И два солнца.

— Но это же такая редкость, — растерянно говорю.

Мимо проходит тяжёлый грузовой катер и большая волна стучит в наш борт, раскачивая. Николас поспешно выставляет ладони по обе стороны от Рика — оберегая, и этот жест меня трогает. Надо же…

— Почему редкость? Половина звёзд во вселенной двойные. Вот смотри: ящерка при переходе обязательно должна иметь не менее трёх ориентиров, привязанных к точке в этом мире. Первый и второй ты видишь здесь. — Николас потрясает брелочком. — Двойной город: старый и молодой. Двойное солнце.

— А третий?

— А третий — тот, что у тебя сейчас в кармане, а до того был на пальце. — Он пожимает плечами. — Кольцо, родственница. Тебе кто-нибудь говорил, что кольца находят своих хозяев? А на этой планете я — единственный некромант, вот оно ко мне и потянулось. Три точки совпали, ты на меня вышла. А покажи-ка мне его ещё раз.

Зажимает кольцо в кулаке. Прикрывает глаза. Уходит в себя — достаточно глубоко, судя по отрешённости, не как в первый раз, когда просто на свету колечко рассматривал. В какой-то момент вздрагивает.

За это время Рикки успевает умять пирожок и подмести крошки. Наконец Николас открывает глаза.

— Так отец всё ещё жив? — спрашивает. — И всё ещё Глава? Ну, родственница, ну, удружила… А мама?

Он считал магический почерк? Понял, от кого это колечко? А что ещё он там разглядел?

— Дорогуша, ты даже не представляешь, что для меня сделала. Я же впервые за пятнадцать лет весточку из дома получил. Какая же ты молодец! — говорит он. И несколько удивлённо добавляет: — Так я не понял, от кого ты прячешься? В основном здесь защитная магия, вроде виртуальной брони. Высшего уровня, между прочим, не станет отец тебе чем-то угрожать, если своей же охраной поделился… Опять молчишь?

Рикки, бросив последний осоловелый взгляд на реку, юркает под плед, и я чувствую, как он обвивается вокруг запястья. Мне тоже хочется спрятаться. Очень неуютно от таких вопросов.

— Не доверяешь, — говорит Николас. — Должно быть, у тебя на то веские причины. Напакостил тебе кто-то из наших, а ты по одному подлецу обо всех судишь. Да не смотри ты так, обещал же, что давить на тебя не буду…

Он поигрывает ключами. И неожиданно добавляет:

— А вот глупостей больше наделать не дам.

Я даже подпрыгиваю на месте.

— Отдай! Николас, пожалуйста! Это же последнее, у меня больше от дома ничего не осталось!

— Точно — ничего? — Он небрежно суёт ключи в карман. — Отлично. Пока побудут у меня.

— Отдай! — повторяю без особой надежды. Нет, всё-таки зря я ему почти поверила… Он вдруг встаёт и широким жестом приглашает меня за штурвал.

— Прошу! Довезёшь нас до дома.

— Что? — не верю я своим ушам.

— Что слышала. — Он даже разворачивает в мою сторону подвижное кресло. — Дальше я с места не тронусь, учти. Не возьмёшься за руль — так и будем здесь торчать, пока не отсыреем и плесенью не покроемся.

Хладнокровно усаживается на боковушку, выуживает из внутреннего кармана куртки помятую пачку, вытаскивает сигарету.

— Будешь? Ну, как хочешь.

Закуривает.

Проходит минута.

— Не передумала? — участливо спрашивает. — Родственница, ты сама-то как, долго тут продержишься? Продрогнешь скоро, а у меня больше пледов нет. Зато дома… — Он щурится хитро. — Горячая ванна с этот катер величиной, горячий… нет, раскалённый шоколад в большой фарфоровой кружке, горячие пончики с повидлом… Родственница, тебе не стыдно? Я из-за тебя тут с голоду помру! У меня уже начинаются судороги и холодеют конечности!

— Слушай, ты, — я начинаю закипать. — Чего ты добиваешься?

— Всего-навсего чтобы ты довезла нас домой, — делает он невинные глаза. — Туда, где сухо, тепло и уютно. Что не так?

— Я не умею управлять этой штукой! — не выдерживаю я. — Я даже из-под этого моста не его не выведу! И врежусь в первого встречного!

— Но зато ты знаешь, куда плыть, — невозмутимо отзывается Николас.

— Понятия не имею! Послушай, Ник, ну что тебе от меня нужно? Ты можешь объяснить толком?

— Вот! — он назидательно поднимает палец. — Кстати, я заметил, когда женщинам от меня что-то нужно, они почему-то начинают сокращать моё имя. Не сказать, что бы мне это мне не нравилось, но я предпочитаю, чтобы они его удлиняли. Например, обращением «дорогой».

— Дорогой Ник, — говорю я сквозь зубы. — Я тебя сейчас просто тресну! Отвечай немедленно, что всё это значит?

Он, вздохнув, выбрасывает окурок за борт. Поднимается во весь свой неслабый рост. Судёнышко при этом заметно качает.

— Это? Это воспитание маленьких детишек, — говорит он. — Если хочешь — массовая показательная порка. — И не успеваю я возмутиться, как он добавляет; — Значит, не зная цели и маршрута, не зная, как пользоваться транспортом, чем его заправлять, как узнавать о неполадках, ты не рискуешь отправиться в путь. Так я понял? На это твоего благоразумия хватает. А на то, чтобы озвучивать намерения правильно, продумывать действия и хоть немного представлять, что из этого может получиться… РИК! — неожиданно рявкает он. — Вылезай, прохиндей! Я не для одной твоей подружки разоряюсь!

Пристыжённый ящерок вновь устраивается на моём плече. Я, кажется, догадываюсь, чем заработала это головомойку. Николас, поглубже засунув руки в карманы, окидывает нас строгим учительским взором.

— Так вот, мальчики и девочки, — говорит внушительно. — С сего момента вы: первое — слушаетесь меня безоговорочно — по крайней мере в том, что касается ваших личных взаимоотношений, контактов и степеней понимания. Если кому-то из вас почудится, что он недопонял другого — спрашивать у меня и не устраивать самодеятельности даже из добрых побуждений. Второе — изучать всё, что я начну вываливать на ваши бестолковые головы, запоминать, задавать вопросы, но без меня не экспериментировать. Не перебивать! — строго одёргивает он, потому что Рикки на моём плече пытается почесаться. Или мне так кажется, что почесаться… — Третье — помнить, что для перехода нужен стратегический запас энергии — помимо основного, и запасной — помимо стратегического и учиться под моим чутким руководством эту энергию накапливать и складировать. Четвёртое — без меня не пытаться — слышите, даже не пытаться! — ни единым глазком заглянуть в другой мир не говоря уже о переходе, иначе занесёт вас, голуби мои, в такую зад… гхм… недружественную местность, что «мама» сказать не успеете. Сожрут. Всё понятно?

Мы с ящерком переглядываемся.

— Ник, — говорю осторожно, — а чего это ты так разошёлся?

Он смеряет меня хмурым взором с головы до бахромы пледа где-то там внизу.

— Всё понятно? — рыкает ещё раз.

— Понятно, мой господин, — скромно отвечаю. — Слушаю и повинуюсь, мой господин. Будет исполнено, мой господин. Прикажете подать кофе в постель и почесать пятки?

Его брови страдальчески заламываются «домиком». И возвращаются в прежнюю позицию. Он задумывается.

— Пятки — это интересно, — наконец сообщает. — Как-нибудь надо попробовать. Ты, родственница, однако, хорошо запомни всё, что я сейчас наговорил. Я редко бываю серьёзным, только по очень уж важному поводу, а сейчас именно он и есть. Поняла?

Я пытаюсь тоже засунуть руки в карманы, но плед мешает. Я в нём путаюсь. Николас неожиданно фыркает, глядя на мои попытки, и вытряхивает меня из этого гнезда.

— Почти приехали, дорогуша, можешь не упаковываться. Будем считать, что воспитательная часть закончена. Пойдём, посидишь со мной, посмотришь, как рулить. — И, не слушая возражений, тянет меня к соседнему креслу. — Да тебе и делать ничего не надо, просто сиди рядом. Про меня давно ходят слухи, что из каждой поездки я возвращаюсь с очередной жертвой, надо же мне поддерживать репутацию!

И он снова мне подмигивает.

— А ты, зелёный, прячься, — добавляет. — Нечего тебе отсвечивать. И хоть никто тут о твоих способностях не знает — могут словить, как диковинку. Не рискуй.

Рик послушно ныряет ко мне в рукав.

— Ещё одного воспитателя на мою голову не хватало, — бурчу я, пока он что-то проверяет на приборной доске. — Что ты ко мне привязался? Родственник… И почему я тебя слушаю?

— Потому что я обаятельный, — ослепительно улыбается он. — И мне просто невозможно отказать. А ещё потому, что тебе нужно кому-то верить.

«Тебе, что ли?» — хочу съязвить. И почему-то молчу.

Голос, ты где? Спишь, что ли? Или в том мире остался?

Да тут я, тут, смущённо отзывается голос. Даже и не знаю, что сказать…

Да говори как есть. Первый раз что ли? А то я уже начинаю раздражаться.

Знаешь, Ваня, кажется, ему можно верить, говорит мой внутренний голос. Ро-обко так говорит. Потому что возражает и здравому смыслу, и всем моим прежним установкам о некромантах. Ты же видишь — это какой-то неправильный некромант. Ну… вроде того, как ты — неправильная амазонка. Хоть с луком, хоть стреляешь — зашибись, но не воительница ты. А он, может статься, душой вовсе и не некромант, хоть все их штучки-дрючки знает…

И я крепко задумываюсь.

Есть над чем.

Глава 7

Вас ни разу не цепляло дежавю? У меня как раз оно и есть. Двух недель не прошло после Галиного инструктажа по выживанию, а я снова в чужом мире, и надо старательно внимать проводнику, ибо вновь запущена программа по обучению. Разве что куратор нынче не в пример обаятельней и передвигаемся мы по воде, а не по суше.

Сложив конструкцию-тент, Николас туманно поясняет: «Будет мешать. Скоро сама увидишь». Плюхается в кресло, одной правой выруливает из-под моста, а левой, почему-то ставшей необычайно длинной, пытается заодно полуобнять меня за плечи. Ну, что с ним поделаешь? Аккуратно высвобождаюсь. Николас вроде бы не сводит глаз с «дороги», но при этом его конечность живёт своей жизнью: зависнув в воздухе, она в недоумении помавает пальцами, потом как бы невзначай опускается мне на колено.

— Давай условимся, — миролюбиво говорю. — Если уж тебе так нужно поддерживать репутацию бабника — хватай меня за коленки исключительно на людях. Сейчас-то тебе перед кем красоваться?

Конечность, побарабанив пальцами, пристраивается на штурвал. Николас так и не повернув головы, чуть улыбается и на щеке его проступает едва заметная ямочка. Представляю, сколько причёсок повыдергано ради этой ямочки, а заодно и ради возможности запустить пальцы в эти густые кудри цвета воронова крыла, которые сейчас треплет встречный ветер; а сколько разбитых сердец! Впрочем, совсем недавно этот прохиндей заверял, что никто от него не ушёл обиженным. Поверю на слово.

— Ну вот, любуйся, — вклинивается он в мои думы, как ни в чём не бывало. — По левую сторону — новый город. Тут тебе и деловой центр, и торговые центры, театры, казино, клубы, затем подальше — спальные районы. Промзона вынесена за окраины, потому что в самом городе земля жутко дорогая и занимать её под производства глупо и дико. Да и грязь, выбросы… — Он морщится. — Справа — а мы туда и направляемся — историческая зона, отсюда город и начинался. Архитектура здесь сохранена практически первозданная; музеев, памятников — полно. Одно старинное кладбище чего стоит, это я не как профессионал по умершим говорю, а как любитель искусства: есть там надгробья просто исключительные, от известных скульпторов, во многих каталогах проходят.

Волна, расходящаяся от катера, оставляет мокрый след в розовых с прожилками гранитных плитах, которыми одеты берега. В метре над поверхностью воды через равные промежутки поблескивают вделанные в камень бронзовые кольца для причаливания. Сплошной парапет с устойчивыми каменными опорами и литой решёткой время от времени прерывается, и тогда от него к самой воде сбегают ступени.

Вдоль узкой набережной тянется сплошная линия домов с редкими арками подворотен. Здания скроены по единому образцу: в два высоких этажа с третьим пониже, должно быть, с комнатами для прислуги. Похожи, и в то же время каждый со своей изюминкой: на протяжении нескольких кварталов мне не встретилось ни одной одинаковой парадной двери, ни одной повторяющейся расстекловки окон. Даже балкончики разномастны, как собаки на выставке: от крошечных — до монументальных, с колоннами, от опоясывающих весь фасад — до узких декоративных, ютящихся под самыми карнизами.

— Ну вот, — продолжает мой новый знакомый, — этот район всё пытались сохранить в первозданности, но как-то без энтузиазма, вот он и ветшало. Только туристами и кормился, а много ли с них возьмёшь? Мэрия долго ломала голову, что же с ним делать, пока не нашлись умные люди: а давайте, говорят, привлечём обеспеченных людей, да не просто так, не все ведь любят чистой благотворительностью заниматься, хочется и бонус получить… Есть среди деловых людей такие, у которых всего полно, ничем не проймёшь, а вот одного не хватает: родового гнезда. Особенно когда мода на титулы и родословные пошла — все просто с ума посходили… Современной резиденцией ведь никого не удивишь, хоть ты каждый кирпич позолоти, а вот особнячок «с историей» двухсот-трёхсотлетней выдержки — это солидно. Это престижно. Пришлось, правда, нам законодательство подработать…

Ага, «нам…» Уж не ты ли, голубчик, эту компанию и раскрутил?

— …и пошло, как по маслу. Выбираешь, — Николас щедро поводит рукой вокруг, словно и мне предлагая определиться с объектом, — реставрируешь, и шпигуй чем хочешь: хоть электроникой, хоть начинкой под любую эпоху, лишь бы фасад в единый план вписался. Тебя даже от налогов освободят на ближайшие лет пятьдесят. Но в обязательную нагрузку получишь что-нибудь ещё: памятник, музей, панораму — без разницы, только вкладывай в него, сколько сможешь, и присматривай. Причём, в доле с кем-то ещё. Хорошая компания была проведена. — Николас довольно щурится, словно вспомнив что-то приятное, и заодно приветственно машет встречной парусной лодочке. — За три года восстановили половину жилого фонда и больше половины — исторического, а через десять лет здесь всё преобразилось. А ведь почти руины были…

— Так здесь загородная зона для элиты, так что ли? — уточняю.

— Заметь: экологически чистая зона, — дополняет Николас. — Конечно, без керосинок и газовых фонарей, но стилизация полная. Из источников энергии в ходу только электричество, но проводов не видно — всё упрятано под землю. Бензин если и используется, то только для вот такого способа передвижения, — и похлопывает по борту катера. — Вообще этот вид транспорта основной и едва ли не самый быстроходный. Ну, увидишь.

И, загодя притормозив, сворачивает в небольшой канальчик.

И мы оказываемся…

В Венеции? В Петербурге? В Голландии?

В Городе-на-воде.

По словам Николаса, старые кварталы на две трети прошиты мелкими речушками и каналами, оттого и фахверк на зданиях сугубо декоративный, а стоят они на прочных каменных фундаментах. Речка, по которой мы плывём, чуть шире Фонтанки, набережная выступает над уровнем воды не более чем на полметра, мне даже видны булыжники мостовой. Старинные псевдо-газовые фонари чередуются с деревьями, огороженными бордюром; около одного я с изумлением вижу прислоненный велосипед, тяжёлый, сияющий медным рулём. Тут даже парапетов нет, а вплотную к берегам жмутся небольшие грузовые баржи и катерки попроще, явные трудяги. Мелькают над входными дверьми скромные неброские вывески магазинчиков. Судя по виду, жильё здесь относительно недорогое — для тех, кто небогат, а маленькие мансарды словно созданы в качестве приюта молодых и голодных художников и поэтов.

Мы сворачиваем в узкий канал — можно сказать, проулочек. Здешние обочины заполонены вёсельными лодчонками с горками подушек на скамьях. Вот оно, преддверие рая для туристов. Фахверк сменился добротным белым кирпичом, у самой кромки воды раскрывают зонтики бистро, выставляют товар сувенирные лавочки. И цветы, цветы, цветы повсюду: каскадами с балконов и балкончиков, в керамических горшках на подоконниках, карнизах и под самыми крышами, охапками в настенных вазах перед входными дверьми. И нежный запах роз, левкоев, гортензий, петуний… Забыв обо всём, я любуюсь городом, пока вдруг железная рука Николаса не пригибает меня почти к самой приборной панели. Темнеет, и только когда катер выныривает из-под каменного массива, я понимаю, что мы только что проплыли под небольшим пешеходным мостиком, настолько низким, что тот запросто снёс бы несвёрнутый тент, с моей головой заодно. Не удержавшись, оборачиваюсь.

На миниатюрном мосточке с ажурным кружевом перил романтично замерли, обнявшись, две фигурки. И плевать им, что сейчас белый день и торчат они тут у всех на глазах… Им хорошо. Как бы в продолжение лирической ноты большая мужская ладонь надёжно укладывается на мою коленку и я, вздрогнув от неожиданности, сдерживаюсь и даже покусываю губы, чтобы не засмеяться. Сама разрешила. Придётся терпеть.

Ныряем ещё под один мост и почти сразу же сворачиваем на… широкую улицу-канал. Здесь уже начинается то, что у нас назвали бы вип-кварталом. И уже не коттеджи и особнячки, а красуются палаццо классической, а то и дворцовой архитектуры, с колоннами, атлантами и парадными крылечками. Вальяжно катятся закрытые и открытые конные экипажи, дамы метут длинными юбками тротуары и прячутся от солнц под кружевными зонтиками, кавалеры щеголяют в чём-то, смутно напоминающем сюртуки и крылатки. Галантный век, совершенная стилизация. И, надо признаться, этот чудной город нравится мне всё больше и больше. Уж тут-то наверняка никто не поджидает попаданцев в подворотне.

Тут полно мини-пристаней с пришвартованными катерами, среди которых я замечаю небольшую яхту с подобранным парусом. Понятно дело, центр, квартал побогаче. Минуя всю улицу, мы огибаем угловой трёхэтажный особняк из белого камня, с портиком, с колоннами и кариатидами. Почему-то мне сразу приходит в голову, что именно это — дом Николаса, наверное, из-за каменных девиц, что держат на хрупких плечах сплошной балкон, кольцом опоясывающий здание. Словно не замечая тяжести, они ещё и шаловливо подмигивают, одна даже лукаво прижимает палец к мраморным губам. Я отвлекаюсь и не успеваю заметить, что вездесущая рука Николаса уже на моей талии. Дабы оправдать свой манёвр, он закладывает неожиданно лихой вираж, поддерживая меня на повороте, и загоняет катер прямо во дворик.

Или как правильно выразиться? Не назовешь же это бухтой! Короче, небольшой рукав от канала заведён прямо во двор особняка. У любителя речных феечек мало того, что личная стоянка, она у самого порога, так что причаливаем мы вплотную к ступенькам небольшого круглого крыльца. Николас небрежно цепляет петлю каната на специальный столбик, затягивает её и помогает мне выйти. Наконец-то, потому что от долгого сиденья я уже и ноги, и всё остальное порядочно занемело. К тому же, меня немного укачало.

Он берётся за кольцо, выступающее из пасти позолоченной львиной морды на дубовой резной двери, и, прикинув что-то в уме, поворачивается.

— Один вопрос, дорогуша, — говорит озабоченно. — Не хочешь себя называть — твоё дело, но хотя бы обозначь, как к тебе обращаться. Ты ж у меня не на один день зависнешь, надо тебя представить. У меня тут и дворецкий, и горничные… Со всей прислугой разговаривать не обязательно, а вот им к тебе при необходимости как обращаться? Да и мне — не всё же родственницей называть.

В самом деле, что я так упёрлась? Детский сад какой-то.

— Называй… Ива, — неожиданно для себя самой говорю.

— Ива, — задумчиво повторяет он. — Что-то знакомое. А не мог я раньше о тебе слышать? Впрочем, вряд ли. Итак, добро пожаловать домой, Ива!

Он легко открывает массивную створку, что поворачивается без единого скрипа, и пропускает меня вперёд. Мы заходим в небольшой коридорчик-тамбур; после очередной двери оказываемся под широкой лестницей и выныриваем в просторный холл. Шахматные плиты пола отражаются в зеркальных вставках дверей гардеробной, и там же преломляется солнечный свет из больших окон над парадной лестницей. Здесь настолько солнечно, что люстра на десяток свечей и напольные светильники между белыми двустворчатыми дверьми кажутся ненужными. Даже не верится, что когда-то начнутся сумерки и всё это великолепие пригодится.

А к нам уже торопливо спускается невысокий, плотного телосложения мужичок в строгом чёрном костюме, возрастом лет этак за пятьдесят, но настолько представительный, как будто это он хозяин здешних мест и вышел встречать дорогих гостей.

— Ну, вот, Ива, — Николас приятельски обнимает меня за плечи, — позволь представить тебе главнокомандующего здешней армии. Это Константин, лучший дворецкий года и, не побоюсь добавить — города. Угадывает мысли на лету, так что громко вслух при нём не думай, особенно обо мне. Впрочем, хорошее можно. Константин, поразительный случай: отправившись на охоту за мифической феей я, себе на удивление, встретил вполне реальную родственницу. Это Ива, оно погостит у нас… — он задумывается, — неопределённое время, насколько ей тут понравится, а уж ты для этого должен приложить все усилия.

— Непременно, — господин с достоинством склоняет коротко подстриженную голову. Сам он ещё достаточно брюнетист, но вот виски уже с проседью и переходят в лёгкие аккуратно причёсанные полубачки. — Которую из гостевых прикажете подготовить, сударь?

И никаких дополнительных вопросов. Хозяин сказал — Константин сделал.

— Э-э… — Мой спутник зависает. Потом неуверенно обращается ко мне. — Может, ты сама посмотришь? И выберешь, в конце концов, тебе здесь жить! Только учти, свою комнату я тебе не отдам, даже не рассчитывай!

И, недолго думая, устремляется наверх. Я подхватываюсь за ним по лестнице вприпрыжку, потому что он от переизбытка энергии шагает через ступеньку: засиделся, видать, в поездке.

— Ты что, — пыхчу ему в спину, — сам не знаешь, сколько у тебя комнат?

— Т-с-с! Тихо! Свои-то я изучил, а вот до гостевых руки не доходят. Для того и держу дворецкого. Увидишь: золото, а не человек.

Константин монументально шествует впереди, ухом не поведя на все наши перешёптушки. Они с хозяином столь разнятся — и обликом, и манерой поведения, что мне так и кажется: вот сейчас он спохватится, обернётся и скажет строго: а вы что здесь делаете, оборванцы? Вон из моего дома! Вон, я сказал!

Не знаю, какова традиционная гостиная внизу, но на втором этаже она тоже имеется: большая, овальная, с расходящимися во все стороны шестью белыми дверьми, с камином, отделанным мрамором. Подозреваю, что сколь уж Ник — человек светский (а может, и светский лев), то основная гостиная — парадная, предназначенная для официальных приёмов и основная её функция — ослепить, ошеломить, поразить гостей в самое сердце. А вот сюда, скорее всего, хозяин удаляется отдохнуть, уединиться, поваляться на уютных диванах — конечно же, белых, сыграть в шахматишки… Это взгляд мой зацепился за низкий столик, размеченный клетками, фигуры с него не убраны.

Тут, как и в холле, царит солнечный свет: пробивается сквозь кремовые портьеры на высоких арочных окнах, играет в наборном паркете и в хрусталинах на потолке. Ни пылинки, ни соринки, а ведь при таком естественном освещении любое пятнышко заметно. Не знаю, каков там штат горничных под крылом у дворецкого, но чистота и порядок здесь идеальны, однако без того перфекционизма, при котором мебель выстраивается по линейке, наводя тоску симметрией и правильностью расположения; нет, здесь уютно и спокойно, как в большой обжитой берлоге. Короли с пешками замерли, как их и оставили, по всей вероятности, ещё до отплытия на охоту за феей; дожидается на диване заложенная закладкой с кисточкой книга, словно только-только отброшенная. Бежевое пушистое покрывало так и соблазняет укутать ноги… Всё здесь — под привычки и устои хозяина, всё на его излюбленных местах, чтобы осталось только протянуть руку до желаемого. И веет от деревянных панелей тонким запахом дорогого табака. Здесь курят не сигареты, это уж точно.

Как я за считанные секунды успеваю всё разглядеть? Должно быть, восприятие уже натренировано частой переменой мест, хватает всё сразу, залпом.

Константин церемонно распахивает передо мной одну из дверей и делает приглашающий жест. В полном обалдении я вижу ангар, устланный коврами настолько, что лишь у самого порога просвечивается кусочек пола. Кровать величиной с цирковой батут теряется где-то в углу, а вот люстра, словно позаимствованная из Большого театра, до того навязчиво лезет в глаза, что прочей обстановки я и не вижу, только эту громадину на потолке.

— Из-звините, — говорю робко, — а поменьше ничего нет? У меня, знаете ли, пунктик насчёт больших помещений, я в них теряюсь.

Губы дворецкого трогает лёгкая усмешка, но поглядывает он снисходительно отнюдь не на меня, а на хозяина. Похоже, у них тут свои местные нестыковки, и я своим жалким блеяньем их малость освежила. Ник обиженно чешет за ухом.

— Знаешь, родственница, вот сколько сюда не приводил…

— … родственниц? — я невинно хлопаю глазами.

— … нет, ты такая первая. Просто девочек. Все визжали от восторга. А тебе почему-то не нравится! Никогда мне вас, женщин, не понять. Значит, не годится… — Указывает на дверь левее. — Да, здесь по соседству я сам обитаю, будет скучно — стучись. — И бросает небрежно Константину: — Дружище, веди дальше.

Если вторая и третья спальни уступают в размерах первой, то ненамного. Плюсом ко всем прелестям добавляются куполообразные потолки с росписями на плафонах, какая-то мебель с гнутыми ножками и в позолоте и уж совсем неприличные четырёхспальные кровати, на балдахины для которых ушло, наверное, не меньше тонны бархата. Не хочу я спать в музее! Но, совершенно упав духом, решаю: невежливо с моей стороны так выпендриваться, хоть я и гостья, надо брать, что дают, а то уже и хозяин начинает как-то задумываться. Должно быть, жалеет о проявленном сгоряча гостеприимстве.

— Смею заметить, — тактично прерывает тягостное молчание Константин, — осталась ещё одна комната, действительно небольшая, та, что совмещена с малым кабинетом. Если наша гостья не любит слишком просторных помещений, там ей покажется уютнее.

— Нет, эта никуда не годится! — решительно заявляет хозяин. — В ней вообще не развернёшься! Да и кабинет мне бывает иногда нужен.

— Раз в году, — словно бы невзначай роняет дворецкий, — когда приходится скрываться от совсем уж назойливых… м-м… гостей под предлогом срочной работы. Остальные дни он пустует. Но комнаты в полном порядке, сударыня Ива, не беспокойтесь. Мы привыкли, что господин Николас может в любой день нагрянуть не один.

А господин Николас видимо уж очень хочет сразить меня своим размахом, но приходится идти на поводу у новоиспечённой родственницы и собственного персонала. Он сдаётся.

— Ладно, валяйте. Всё равно больше ничего не осталось.

Из небольшого тамбура-холла ведут ещё две двери. Первая, как я понимаю, в пресловутый малый кабинет, вторая в «чулан», где, с точки зрения хозяина, теснота неимоверная. И я с облегчением перевожу дух, потому что вижу нормальную комнату квадратов на двадцать, уютную, с окном до самого пола, выдержанную в тёплых бежевых тонах. И никакой помпезности: простая, хоть и достаточно широкая кровать со множеством подушек, как я и люблю, небольшое старинное бюро, письменный стол, туалетный столик с овальным зеркалом, банкетка, два кресла. Всё, что нужно для счастья и отдыха. Лёгкий палас на полу, полосатая обивка стен и приятным контрастом — два сочных пятна натюрмортов — один над кроватью, другой чуть поодаль.

Вау! И даже несколько книжных полок!

Мне нравится. Мне действительно это нравится.

Константин сияет, увидев, что угодил. Николас, однако, недоволен.

— Ну, раз тебя устраивают каморки… — бурчит.

— Да ты что! — говорю восторженно. — Ник, если это и каморка — то самая лучшая в мире! И здесь тоже камин! Да у меня никогда не было собственной спальни с камином, да ещё с таким окном!

— Рад, что вам это место по душе, — с чувством глубокого удовлетворения говорит дворецкий. — Прошу вас, располагайтесь. Я сейчас пришлю к вам горничную. — И отбывает.

— Видала? — кивает ему вслед мой родственничек. — Вертит мной, как хочет, а ты ему ещё поддакиваешь! Ну чем тебе не нравятся мои хоромы? Нет, я тебя заставлю потом переехать, ты только привыкни! И против горничной не возражай, — прерывает он, хотя я и не думаю протестовать. — По статусу тебе положено. Распоряжайся ею, как хочешь, да и поговорить тебе будет с кем, я ж при делах. У меня тут, знаешь ли, маленький бизнес, который нужно время от времени контролировать, а потому уделять тебе времени столько, сколько бы хотелось, к сожалению не смогу. А-а, вот и она…

Он ловко перехватывает за талию впорхнувшую миниатюрную девушку в форменном белом передничке и с наколкой на золотых кудряшках. Бедняга и так ему до середины плеча, а тут под хозяйской мощной рукой пискнула, затрепетала и вроде бы сжалась… Ещё одна феечка. Он снисходительно гладит её по головке, как младенца.

— Придётся потерпеть, дорогуша, я же к вам ко всем как-то приспосабливаюсь. Хотя никто не оценит, чего мне это стоит. — Скорбно вздыхает. — Ива, это Аглая, она довольно миленькая, и даже сообразительна. И не гляди на меня так: хоть она и красотка, но я младенцами не питаюсь. Всё. Осваивайся. Через полчаса жду тебя в столовой, я же обещал тебе горячие пончики!

— И шоколад! — кричу я вслед. — Я всё помню!

Стоим мы с этой напуганной-перепуганной девочкой друг против друга, а я совершенно не знаю, что мне с ней делать и как себя вести. Должно быть, она тут недавно и сама не сообразит, с какого края за дело взяться. У Кэрролов мне с Мартой повезло, та — стреляный воробей, все порядки знала, и не она меня, а больше я её слушала; а как быть с этой пигалицей? Можно подумать, я с малолетства при горничных…

— Ой, — вдруг говорит златокудрое дитя, и голубые гжелевские глаза раскрываются широко, как у куклы. — А это кто?

Конечно, это мой непоседливый маленький рыцарь, которому не сидится на месте; решил полюбопытствовать, что там, в большом мире творится, и высунулся у меня из-за пазухи. Хорошо, что девочка не из пугливых, а то подняла бы визг на весь дом.

— Это, — пересаживаю ящерка на плечо, — моя персональная домашняя зверушка, и к тому же — друг и защитник. Зовут его Рикки, он не кусается, если его не обижать, любит молоко и всякие вкусняшки, но без меня его, чур, не кормить. Договорились?

— Договорились, — заворожённо отвечает она. — А можно его погладить?

Мой зверёк так и вспыхивает изумрудными чешуйками, так и переливается, и на робкий девичий вопрос снисходительно пригибает голову. Гладь. Дозволяю. От меня не убудет.

Так вот и налаживаются контакты с местным населением.

Аглая оказывается девушкой достаточно шустрой, просто стеснительной. Приступ робости сменяется безудержной болтовнёй, и пока она готовит мне ванну, я успеваю понять из нескончаемого словесного потока, что вся женская часть обитателей этого дома поголовно влюблена в своего не совсем юного, но такого обаятельного господина, который, к сожалению… Ну, тут всё ясно. Наш бабник на самом деле ограничивается поддержкой образа ловеласа и плейбоя, а в реальной жизни достаточно разборчив.

Я заглядываю в гардеробную с совершенно пустыми полками и шкафами. Зеркало над невысоким комодом отражает по пояс растрёпанную особу, с обгоревшими скулами и носом, довольно-таки осунувшуюся, и только теперь я понимаю, что выпавшие на мою долю перипетии меня далеко не украсили. Позавчерашний день я провела в дороге, под солнцем, и, должно быть, тогда же здорово поджарила личико, а что не почувствовала — так не удивительно, если паладин был рядом. Добрый сэр, как я теперь понимаю, ненавязчиво избавлял меня от всех неприятных ощущений, сопровождающих утомлённого в дороге путника… путницу. Впрочем, обветренное и малость покрасневшее лицо — ещё полбеды, а вот то, что предстала я этаким пугалом перед доном Теймуром, можно сказать, почти свёкром, — не радует, хоть и задним числом. Вспомнить только этого дона — холёного, ухоженного, аристократа, ничего не скажешь… а тут я, простушка неумытая. Хорошо, что на тот момент я не подозревала, как выгляжу, ибо в Михелевских апартаментах зеркал не водится. А то бы ни один позитивный настрой не помог.

А вот новый мой родственничек, похоже, на мою внешность не обратил внимания, хоть и эстет. Или он просто тактичен?

Уже с неловкостью смотрю на обветренные руки. Сегодня, на реке, и солнца было полно, и ветра… Тент тентом, а дозу ультрафиолета и в тени можно схватить, особенно с моей чувствительной кожей. Я же не загораю, а просто шпарюсь от лишней солнечной дозы, а тут их два, светила-то.

Понуро плетусь в ванную, где, помимо пушистого необъятного халата и таких же пушистых полотенец, обнаруживаю на подзеркальном столике объёмистую баночку с неизвестным кремом, а может — мазью. Надо же. Выходит, кто-то заметил моё бедственное положение, позаботился.

Рикки принюхивается к цветочному пару, издаёт приглушённый булькающий звук и начинает в нетерпении топтаться на моём плече, а стоит мне сделать шаг к ванне — срывается в воду, как заправский тритон. Ещё и недоволен, когда приходится потесниться, чтобы дать место мне, громадной и объёмистой. Наконец, приноравливается нырять с моих коленок. Горе с вами, с фамильярами, думаю, невольно поёживаясь от щекотки, один норовил поближе подкатить, и тоже в ванной, другой вообще меня как трамплин использу…

И вдруг я едва не задыхаюсь от возмущения. В ванной! Ворон!

Карыч, подлец, попадись мне только! Надо было тебя притопить, хоть маленько. Узнаю, что ты своему любимому хозяину меня в пене транслировал — шею сверну обоим!

Уже Аглая держит для меня наготове халат, как какой-то барыне, уже и вода остыла, но Рик умоляюще посматривает с бортика ванной. Вслед за ним и горничная просительно складывает ручки. Делать нечего, отмываем малыша под душем и напускаем ему свежей воды. Нравится — пусть плещется, я не против, только уже без всяческих добавок, а то кто знает, как они на его чешую подействуют. Аглая помогает мне высушить и уложить волосы, а потом расстроено качает головой над моим весьма скромным, как я уже понимаю, туалетом. Спровадив её под предлогом, что мне она пока не нужна, переодеваюсь — и сильно задумываюсь над тем, как жить дальше.

Ну, допустим, крыша над головой есть, выгонять меня отсюда не собираются. Это уже хорошо. Николас недвусмысленно заявил, что займётся нашим с Риком обучением, это замечательно, но что потом? Он хороший человек, этот неправильный некромант, несмотря на то, что иногда балбесничает, но… ты ведь не столь наивна, Ваня, что принимаешь его заботу за чистой воды благотворительность? Ты прекрасно знаешь, что ему надо. Рано или поздно он эту тему поднимет. Я даже знаю когда.

Когда он убедится, что мы с Риком достаточно подкованы для следующего перехода.

Стоп, говорю себе. Давай-ка всё решать поэтапно. Если ты начинаешь строить долгосрочные планы, обязательно кто-то или что-то вмешивается и всё рушит. Поэтому… обучаемся под его руководством, зубрим — и действуем по обстоятельствам.

Заглядываю в ванную.

— Рикки, идёшь со мной завтракать?

Ящерок выныривает, моргает совершенно обалдевшими от счастья глазёнками и снова скрывается под водой.

Ясно. Что ж, хоть кто-то из нас счастлив.

Разыскать бы ещё в этом необъятном дворце столовую, да с первого раза… И как тут всё умещается?

* * *

Столовая разделена на две зоны: парадную с обеденным столом — персон этак на тридцать, и малую, с небольшим столиком, живописно вписанным в полукруглый эркер с большим панорамным окном. На фарфоровом блюде уже поджидает внушительная гора ароматных пончиков — да он шутить не любит, наш хозяин, у него всё с размахом! Пестрят на ромбиках поджаренного хлеба махонькие бутерброды, нечто таинственное прячется под серебряным сервировочным колпаком. После прогулки на свежем воздухе живот у меня существенно подводит, но одной начинать нехорошо. В ожидании хозяина выглядываю в окошко.

Никогда ещё не приходилось завтракать в такой обстановке. Вы часто любуетесь видами из своей кухни? То-то и оно. Обычно у меня востребован только подоконник, разве что летом прикроешь жалюзи — и невольно заметишь зелёную макушку липы. И всё, не до красоты. Но тут передо мной раскрывается вся улица, как на ладони… Да и я как на ладони, получается? Невольно отстраняюсь — и вдруг по характерному отблеску понимаю, что стекло тонировано и можно спокойно глазеть, не боясь неприязненных или любопытных ответных взглядов. Опа, говорю себе, да это не тонировка, это знакомая мне дымка, вроде той, что на моём окне в гостинице была установлена благородным доном Теймуром. Из благородных побуждений, естественно.

…Они используют магию постоянно, даже на бытовом уровне, внезапно вспоминаю я слова сэра Майкла. Им это необходимо: непрерывный безостановочный энергопоток, точно так же, как для нас… что там для нас? движение крови в организме. Так что не расслабляйся, дорогуша, помни, что с тобой рядом — некромант, у них с Магой, между прочим, один и тот же папочка. Да и некая донна Мирабель ангельским характером отнюдь не славится…

— Нравится? — весело окликают сзади. — Отличный вид. Обожаю здесь завтракать!

Я, обернувшись, замираю от восхищения. Вместо любителя речных экстремальных прогулок в затрапезной джинсе передо мной — холёный джентльмен… нет, пожалуй, плейбой… нет, бизнесмен… В общем, всё это в одном лице, упаковано в белоснежный деловой костюм-тройку с безупречными стрелками на брюках, обуто в изящные светлые ботинки — не иначе как от местного Гуччи или Прады; сияет пышный галстук-бабочка, на лацкане пиджака отсвечивает нефритовой камеей булавка и в тон ей перекликаются запонки на манжетах. Вот в таком прикиде, и не иначе, здесь лакомятся пончиками.

Он лучезарно улыбается.

— Ну как? Не переживай, я не всегда такой красивый, бываю и проще. Нужно заглянуть в офис с дежурным визитом, дела проверить. Обычная рутина, но времени отнимает много. — Присаживается, изящным жестом поддёрнув брюки. — Придётся тебе здесь покуковать до вечера одной… Константин! — Он выразительно вертит кистями, демонстрируя белоснежные манжеты, и дворецкий сам почтительно разливает нам шоколад по чашечкам.

Интересно, а пончики этот пижон как думает лопать? Я его с рук кормить не собираюсь!

Но как-то он умудряется, не перепачкавшись в сахарной пудре, в отличие от меня — смести половину выпечки, а заодно и всякой мелочи, которой уставлен стол. А выставлено немало: и крошечные канапе с копчёной осетриной, и сэндвичи с отварной говядиной и солёными огурчиками, и не пойми с чем… угадываю креветки, кусочки кальмаров… и всё необыкновенно вкусно. Кроме этого, непонятным образом исчезает добрая часть воздушного омлета с шампиньонами и зеленью. Куда в этого парня столько влезает — не знаю, но при одном взгляде на то, с каким аппетитом Ник закидывает в себя то одно, то другое, я стараюсь не отставать. Иначе останусь голодной до самого вечера; пока это он вернётся к ужину!

Константин подаёт на подносе пачку писем, Николас бегло проглядывает.

— Приглашения отошли, передай: на этой неделе занят. Всем передай. Вот это, — он откладывает два письма, — отправь моим референтам в офис, пусть разбираются. — Берёт с подноса ручку, быстро надписывает один из конвертов. — Это на оплату. Всё, родственница, мне пора. Константин, на твоей совести: если госпожа Ива попросит что-то или захочет узнать или сделать…

Дворецкий наклоняет голову. Будьте уверены, сэ-эр…

— Захочешь пройтись — возьми с собой Аглаю. На улицах у нас спокойно, можешь гулять хоть допоздна, только к ночи прошу возвратиться. Да, я в библиотеке оставил тебе несколько книг, посмотри за это время, вернусь — спрошу. Кстати, где Рик?

— В ванне, — машинально отвечаю, ломая голову над его «вернусь — спрошу».

— Купаться понравилось? — Он на мгновение становится серьёзным. — Хорошо, просто замечательно… — Кажется, он о чём-то задумывается. — Обсохнет — тащи его с собой в библиотеку, и читайте вместе, там есть и для него кое-что полезное.

Он уже встаёт, когда я спохватываюсь.

— Ник, а я вообще смогу здесь читать?

— А почему нет? — Он смотрит на меня удивлённо. — Ты что — неграмотная?

— Ну… мир же другой, тут и язык другой, письменность…

Я и сама чувствую, что несу что-то не то. Но по всем канонам — вместо привычной кириллицы меня на любой печатной страничке должны встретить непонятные местные иероглифы. А как иначе? Николас снисходительно смотрит на меня сверху вниз.

— Родственница, на каком языке мы сейчас говорим? Не ломай голову — на местном, только ты этого не замечаешь. Как ты думаешь, почему при переходе тратится так много энергии? Помимо бурения Портала твой фамильяр полностью приспосабливает тебя к новому миру. Ты перенимаешь язык, даже отыскиваешь подсознательно нужные аналогии, подгоняешь организм к климату и окружающей среде, у тебя даже новые антитела уже сформированы в расчёте на местные типичные заболевания. Рик, хоть ещё и малыш, но адаптацию тебе обеспечил полную.

Он вдруг игриво подмигивает.

— Ну? И ты даже не поцелуешь меня на прощанье?

Я расплываюсь в улыбке.

— Цел будешь. Можно подумать, тебя секретарша не приголубит! Да к тому же она наверняка не единственная!

Он скорбно закатывает глаза.

— Ах, родственница! Что бы ты понимала! Поцелуй секретарши дежурен и предсказуем, в то время как полученный от тебя…

— Вместе с хорошим подзатыльником вдогонку. Устроит?

— Как-нибудь после, — озабоченно отвечает он. Выходя из-за стола, исхитряется обнять меня и чмокнуть в щёчку, по-родственному, конечно, и почему-то я совершенно не могу на него сердиться.

…— Что-нибудь ещё? — склоняется ко мне дворецкий. Я спохватываюсь.

— Нет-нет, всё прекрасно. Константин, а на чём он поехал? Не на катере же в таком цивильном костюме?

— Что вы, сударыня, — дворецкий снисходительно улыбается. — У нас собственный выезд. А вот, обратите внимание, как раз и он.

Мимо окна не спеша катит пролётка, запряжённая прекрасной белой парой. Господин Николас небрежно с кем-то раскланивается, приподнимая мягкую шляпу. Между приветствиями кидает быстрый взгляд в нашу сторону и улыбается, чуть сощурившись. И почему-то я знаю, что это улыбка предназначена мне одной.

Бабник он всё-таки!

— А где находится офис? — спрашиваю. — Здесь, в старом городе?

— Ни в коем случае. Это зона, можно сказать, заповедная, оазис культуры и отдыха. — В голосе дворецкого слышится лёгкая ирония. — Разумеется, центральный офис господина Николаса в новом городе, и в экипаже он доедет только до Главного моста, который пересекают исключительно пешком. Местный транспорт остаётся на этой стороне, а на другой поджидают личные авто. Так что, будьте уверены, господин Николас и там устроился с комфортом.

— Не сомневаюсь. Вы сказали — центральный офис? — Кручу в пальцах миниатюрную чашечку. На матовой поверхности причудливо растекаются густые шоколадные подтёки. — А сколько же их у него? И… если не секрет, что это за маленький бизнес?

— Какой же это секрет, сударыня, если о нём всем известно? У господина Николаса сеть элитных ресторанов и кафе, а помимо этого несколько газет и печатных издательств.

— И где-нибудь в пустыне несколько нефтяных вышек, — бормочу. — Все они начинают с ресторанов, а потом ударяются в нефть. Или в какие-то прииски.

Фарфоровая пара, которую дворецкий переставляет на поднос, звякает неожиданно громко.

…— Вас проводить в библиотеку, сударыня? — после некоторой паузы спрашивает Константин.

— Да, пожалуй.

Похоже, тема закрыта и дальнейшему обсуждению не подлежит.

Ну, что же, пора переходить к собственным разработкам. Начнём пока без зелёного и чешуйчатого, пусть наплещется в своё удовольствие.

…Вот это да-а, думаю, запрокинув голову и разглядывая шкафы. Это, конечно, не Каэр Кэррол с шестиметровыми стеллажами, теряющимися в высоте, но возникнет нужда что-то разыскать — здесь без стремянки тоже не обойтись. Застеклённые полки светлого дерева хоть и не под потолок, но рассчитаны явно на хозяйский рост и его же длинные руки. Мне тут, даже если подпрыгивать, до верха не достать.

Впрочем, и не надо. Кажется, кое-кто говорил, что оставил для меня книги на столе.

Не удержавшись, проглядываю полки. Лишь доли секунды кажется, что надписи на корешках изображают какую-то абракадабру, но затем зрение словно наводит резкость — и я вижу знакомые буковки. А вот если бы не задумалась разок над этим, то и внимания не обратила бы.

Адаптация при прохождении через портал, так, кажется, это назвал Николас? Вот почему в том мире, откуда я прибыла, говорят на едином языке. Поначалу меня это напрягало, а потом я решила всё принять, как должное, потому что спросить было не у кого. А ведь умно придумано: если время Сороковника ограничено — тратить его на обучение основам неэффективно, и закладка универсальной базы в мозг попаданца — идеальное решение.

И тут я становлюсь в тупик. Кем — придумано? Демиургом для попаданцев, будущих игроков? Но Рикки-то обошёлся без портала, и, тем не менее, успешно меня приспособил. Значит, ничего нового Мир не выдумал, а просто использовал уже имеющиеся какие-то законы их межмирового сосуществования… Куда-то меня не в ту степь заносит. Вернусь-ка к насущным вопросам, это сейчас нужнее.

Склонив голову, чтобы лучше считывать с корешков, я просматриваю содержимое ближайшего ко мне шкафа и прихожу в недоумение.

История. Палеонтология и археология. Геология, спелеология, астрономия, исследования по физике, химии, биологии. Математические сборники. Сочинения по философии. История основных религий. Теология. Едва не свернув шею при прочтении заголовков с нижнего ряда, я с трудом разгибаюсь. Такое ощущение, что в один шкаф впихнули сведения о возникновении и развитии этого мира и заодно предусмотрели экскурс по основным школьным и вузовским дисциплинам.

Следующий я просматриваю достаточно бегло. Здесь всё посвящено медицине — начиная от старинных трактатов — наверное, местных Гиппократов и Авиценн — до исследований по клонированию. Вот тут моё зрение начинает вытворять фокусы: вместо большинства заголовков мне чудятся некие значки и пресловутые иероглифы — должно быть, названия столь специфичны и узконаправленны, что мозг не в силах провести параллели и отступает перед расшифровкой. Остаётся только догадываться, что здешний хозяин постигал все эти науки постепенно, шаг за шагом осваивая чуждую терминологию, и уж у него-то трудностей с восприятием не было.

А ты открываешься совсем с другой стороны, родственник. С детских лет я усвоила одну простую истину: скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты. Ты кто, Николас?

Бабник, да? Светский лев? Балбес и любитель радостей жизни? Хм.

Уже с любопытством перехожу дальше.

Мифология. Немного проморгавшись, я всё же заставляю незнакомые значки преобразоваться. Легенды и мифы древней… Греции. Ага, это подсознание услужливо подсунуло то ли схожее по созвучью имя собственное, то ли, в самом деле, было здесь государство с аналогичной культурой и политическим строем. Восприму-ка я сей факт тоже как должное и не буду удивляться. И если мне очередная книга расскажет о… м-м-м… «Влиянии Древнеримской культуры и мифологии на современное изобразительное искусство», будем считать, что в этом мире тоже были свой Древний Рим, Атлантида, шумеры и викинги, и Великая Китайская Стена заодно. Кто я такая, чтобы вмешиваться в законы адаптации в чужих мирах? Раз мне так читается, значит, так оно и есть. Буду считать, что это параллельная Земля, и история в ней развивалась параллельным путём, пусть и с некоторыми ответвлениями.

Очередной шкаф забит исследованиями на вроде бы несерьёзные темы, такие, как рассказы о мелкой шаловливой нечисти вроде брауни, фейри, домовых и даже банников. Ага, вот что-то совсем знакомое: русалки, водяные, нимфы. А его интерес к речной феечке не только эротически-любовательский, сдаётся мне… Что дальше? Пантеоны божеств: греческих, скандинавских… ладно, будем считать, что и скандинавские страны здесь присутствуют… русичей… Да?

Вот в этом месте среди книг значительный прогал. И ещё на полке сверху. Как будто кто-то вытащил два увесистых тома… и заботливо оставил их для меня в раскрытом виде вон на том столе, между двух широких окон. И глубокое мягкое кресло уже соблазнительно распахивает объятья: садись, дорогуша, читай, здесь всё к твоим услугам!

Торопливо, чтобы, наконец закончить, просматриваю содержимое шкафов у противоположной стены. Там уже беллетристика: приключенческие романы, романы исторические, детективы, фантастика, фэнтези. Отдельно — сборники стихов и пьес. Целый стеллаж, по всей вероятности, здешней классики. И нигде — ни малейшего намёка на журналы вроде Плейбоя, спортивные новости, вестники светской хроники — ничего, что могло бы заполнить досуг бездельника и ловеласа в полном расцвете сил. Каково?

Остаётся только усиленно чесать в затылке.

И — хочешь, не хочешь, а идти тебе, дружок, в это гостеприимно распахнутое кресло и придвигать поближе толстенный фолиант. Учиться. А то ведь заявится хозяин — спросит, как обещал.

Не успеваю я присесть, как в библиотечную дверь стучатся. От неожиданности я подскакиваю.

— Сударыня, — заглядывает Константин, — к вам пришли!

— ?!

— Мастер Анри Руайяль, модельер. По распоряжению господина Николаса. Прикажете принять? — Видя мою растерянность, добавляет: — С ним девушки для снятия мерок и консультаций; думаю, вам лучше встретить их в малой гостиной.

По чьему распоряжению? Только этого не хватало! Джентльмен в белоснежном костюме не хочет, чтобы родственница-замухрышка его позорила? Ладно, это можно понять, но я и так уже от него завишу, воспользовавшись его гостеприимством, а теперь вовек не расплачусь. Не хочу я настолько от него зависеть!

— Не пытайтесь сопротивляться, сударыня, — сочувственно добавляет дворецкий. — Если вы сейчас откажете — этот упрямец организует выезд на дом всего ателье, и тогда, поверьте, будет гораздо хуже.

— Вы думаете? — обречённо спрашиваю. И даже не уточняю, кого корректный дворецкий называет «этим упрямцем».

— Несомненно. В этом случае дело рискует затянуться до утра. А если вы встретитесь с ними сию минуту — потратите не более часа. Послушайтесь доброго совета, сударыня Ива, идите.

И мне, скрепя сердце, приходится плестись наверх и битый час вертеться в вооружённых сантиметром железных руках некоего энергичного господина в голубом долгополом пиджаке с зелёными декоративными заплатками на локтях. Мастер Анри набрасывается на меня с воодушевлением охотника, трое суток сидевшего в засаде на зайца и подстрелившего вместо того упитанную лань. Моя грудь приводит его в восторг, а плоских как рыбы ассистенток повергает в уныние; он восхищается какими-то «песочными часами» и доказывает, что во мне идеально выдержаны пропорции ушедших шестидесятых… Не уверена, правильно ли я поняла, я и так едва успеваю реагировать на его вопросы. Мадам желает что-то из вечерних нарядов? Нет. Повседневное, на выход? Да. Стиль — классический, спортивный, романтический, экстравагантный? Спортивный. А господин Николас говорил… Спортивный, в крайнем случае — классический. Хорошо, может, тогда сделаем… Нет. А если… И это не надо. А вот может быть… У девиц, лихорадочно строчащих в блокнотах, уже дымятся карандаши. Мастер Анри вдохновенно надиктовывает им идеи и при том пытается раскрутить меня хотя бы на один вечерний туалет, но я непоколебима. Никаких изысков, наворотов, перьев и стразов, только то, в чём можно спокойно выйти из дома и прогуляться… Нет, не в театр! За город, например. В обществе я не бываю, на вечеринках и раутах тем более, я простая домашняя особь, занимаюсь хозяйством, не вылезаю дома из джинсов, потому что терпеть не могу халаты, люблю быть в одиночестве, гулять в одиночестве и спать в одиночестве, в конце концов! Какие вы мне финтифлюшки предлагаете вместо порядочных ночных рубашек?

Подоспевший вовремя дворецкий объявляет «брейк», разводит нас по разным углам и отпаивает чаем. Затем что-то успокоительно шепчет на ухо моему сопернику. Мастер Анри Руайяль задумывается, сияет и крепко жмёт Константину руку, не допив, бросает чашку, расшаркивается, целует мне ладонь и мчится вон, прихватив плоскогрудых ассистенток.

Я сижу как пришибленная. Сама себе напоминаю кубик Рубика, знаете такую головоломку? В детстве, когда нам с братьями надоедало с ним возиться, мы просто разламывали его и собирали цвет в цвет, вставляя элементы в нужные пазы. Вот и я сейчас… вроде бы и в цельности, но как будто каждую частичку бесцеремонно вытащили, повертели и вставили назад.

— Что вы ему сказали? — слабым голосом интересуюсь.

— Я ему сказал следующее: если его вызвал господи Николас, пусть господин Николас сам и объясняет, что он хочет на вас видеть. В конце концов, мастер снял мерки — и довольно с него, а вы уж сами определитесь, что вам забраковать, а что оставить. И не волнуйтесь за результат: господин Анри — лучший модельер в городе, поверьте, у него могут себе позволить одеваться далеко не многие.

— В том-то и дело, — я опускаю глаза. — Константин, вы, конечно, можете обо мне думать, что угодно, но только я всю жизнь зарабатывала для себя сама. Я не хочу ни от кого зависеть. Просто сейчас так получилось, что я вынуждена принять помощь вашего хозяина, но это не значит, что теперь я должна сесть ему на шею.

— У него достаточно крепкая шея, поверьте, сударыня. — Константин наливает мне свежего чаю. Спохватившись, предлагаю и ему, и он, благодарно кивнув, присаживается. — Если бы вы знали, сколько он тратит на свои не слишком невинные увлечения, вы бы не были столь щепетильны.

— Это другое дело, — угрюмо отвечаю.

— Конечно, другое. Но ведь и вы другая женщина, сударыня Ива. Видите ли, — дворецкий задумчиво подпирает подбородок кулаком, и жест этот, такой простецкий, вдруг совершенно меняет его облик. — Господину Николасу просто необходимо о ком-то заботиться. И, говоря откровенно, нам — его окружению — было бы приятнее, чтобы он заботился о вас, чем о каких-то своих… — он с чувством добавляет, — финти-флюшках.

Я даже краснею от того, какая рифма напрашивается на последнее словцо.

— Ну, — нерешительно начинаю…

— Оставайтесь с нами подольше, сударыня, — говорит дворецкий. — Пока вы — серьёзная, рассудительная женщина, родственница, — он подчёркивает это слово, — с ним рядом, не думаю, чтобы он привёл сюда кого-либо ещё. А то мы, надо признаться, уже устали от причуд его девиц, и хоть меняет он их нечасто — хотелось бы какой-то стабильности. Вы меня понимаете?

— Да ведь вы знаете меня всего ничего. Почему вы решили, что я как-то могу на него повлиять?

— Насмотрелись, сударыня, — коротко отвечает Константин. — Разок попадёте к нему на раут — увидите, от кого отличаетесь. Прошу меня извинить, но мне пора возвращаться к своим обязанностям.

Вздохнув, я иду изгонять из ванной Рика.

…Побудьте немного воспитательницей для нашего мальчика, сударыня Ива. Пожалуйста.

И как в этом мальчике сочетается столько?

Как в Маге, неожиданно думаю. Он тоже полон противоречий. Взрывной характер — и галантность к дамам-родственницам. Цинизм и желчные рассуждения о том, что в каждом из нас много дряни заложено — и досада, что не подумал о больной девочке, и полдня, потраченных на заглаживание этого промаха. Нетерпение ко мне — и безусловное обожание дочек, виденных пока лишь при посредстве сэра Майкла. Трижды он жадно смотрел кусочек моих воспоминаний с детьми, трижды…

…И фиалки для меня и Гели.

Они с Николасом братья, но абсолютно разные, и непостижимы для меня оба. Я не психолог, мне трудно в этом разобраться, и возможно, на обоих я смотрю предвзято: на Магу — с высоты своей обиды, на Николаса — сквозь пелену начинающегося обожания, как, бывало, взирала на сэра Майкла. Обожание-то притихает, начинаешь видеть паладина более объективно, но всё равно любишь его как друга, со всеми его закидонами. Думаю, и с Ником будет так же. А вот что мне делать со своим отношением к Маге? К Маркосу? И прав сэр Джон, говоря: нам есть ради кого проявлять терпение…

Я вытираю Рикки пушистым полотенцем, которое он баловства ради начинает пожёвывать, и грожу пальцем: уймись, обжора! Будешь хорошо себя вести — получишь вкусненькое, а сейчас пойдём заниматься, раз учитель задание оставил. Ящерок привычно прыгает на моё плечо. Подумав, я разрешаю ему остаться. Аглая наверняка раззвонила на весь дом, какая у новой гостьи диковинная зверушка, так что прятаться теперь глупо.

У входа в библиотеку две девушки в таких же форменных платьях, как у Аглаи, старательно сметают метёлочками несуществующую пыль с вазы и какой-то скульптурки на небольшом консольном столике. Приседают в книксене и скромно опускают глаза. Ящерок на моём плече приосанивается. Милостиво киваю, захожу в нужную дверь и пока не закрыла — чувствую на спине жадные взгляды. Разведка в действии…

Прикрыв за собой дверь, вслушиваюсь. На той стороне — быстрое перешёптывание и затем порсканье ног. Всё, побежали докладывать остальным.

— Жаль, что ты только один, Рикки, — серьёзно говорю. — Представляешь, будь у тебя тоже брат-близнец — вот был бы повод почесать языки! Ну, однако, нам пора за работу. Давай посмотрим, что у нас здесь.

Объёмистый том достаточно тяжёл; я пытаюсь его притянуть поближе, но кресло низкое, рухнув в него, я существенно придавливаю книгой ноги. Неудобно. Взгромождаю фолиант на стол, подтаскиваю кресло ближе и устраиваюсь в нём на коленях. Придерживая на нужной странице руку, смотрю на обложку. Что это у нас?

«Голубиная книга. Мифы и реальность».

Н-да. Название пока ни о чём не говорит.

Открываю. И что мне в этих картинках?

На одной — тонконогий изящный единорог с грустными загадочными очами. Грива кольцами завивается до самой земли, белоснежный хвост стелется шлейфом.

На другой — огненно-рыжий остророгий конь, яростно попирающий копытом змеиный клуб. Чем-то похож на Васютиного Чёрта, только иной раскраски.

Наконец, неизвестный чёрный зверь, напоминающий раздутую торпеду с мощными четырёхпалыми лапами, разинутой алой пастью, усами, как у старого сома. Рог на носу какой-то несуразный, как затупленный штырь. Общее с предшественниками — разве что костяной нарост на башке и число конечностей.

А что там у нас в комментариях?

«Имя этого зверя встречается в разных формах: Индрок, Индра, Кондрык, Белояндрик, Единорог, Вындрик. Варианты могут быть сведены к двум: Индрик и Единорог. Первое название объясняется искажением либо имени енудра, то есть выдры, либо еньдропа, морского зверя, известного в северных морях.

Чаще всего упоминается в русичском фольклоре как страшный непобедимый зверь, владыка звериного царства, вся сила которого заключена в роге. Рогу этому приписываются чудодейственные и целительные свойства, возможность оделять человека цветущим здоровьем и долголетием, и даже царь Александр Завоеватель, по свидетельству дворцовых книг, соглашался за три таких рога заплатить тысячу мер золотом и тысячу связок драгоценных мехов.

Индрика мало кто видит, поскольку живёт он под землей, прокладывая себе переходы рогом, а если вылезает наружу днём, то под воздействием солнечного света каменеет. Поэтому Индрик показывается на свету лишь, когда устаёт от жизни. Полуразрушенных каменных Индриков можно до сих пор увидеть на крутых обрывистых берегах рек…

…Разбушевавшийся Индрик может стать причиной подземных землетрясений.

…Сведений об этом существе до сих пор немного. Есть несколько легенд, объединённых общим сюжетом…»

Внимательно просматриваю текст, не упуская и несколько сопутствующих легенд, но пока не пойму, как это к нам относится. Однако не просто так Николас выбрал эту книгу. Может, есть у Рикки что-то общее с этим Индриком? Например… ещё раз пробегаю взглядом по строкам. Да, кое что имеется схожее: хвост, как у ящерицы, и перемещается — не под землёй, правда, но из одного мира в другой, и змей не выносит, как в одной из историй упоминается. Посмотрим, что дальше.

На очередной иллюстрации, похожей на копию со старинной гравюры, некие добродушные слонопотамы общипывают макушки небольших деревьев. Рядом, видимо, для сравнения, автором рисунка размещено несколько лошадей, каждая из которых запросто поместится под брюхом любого из неизвестных мне чудищ.

«Индрикотерий (от „индрик“ — миф.) — род вымерших млекопитающих семейства носорогообразных, живших 30–20 млн. лет назад, в среднем олигоцене — нижнем миоцене. Останки индрикотериев обнаружены во многих районах Азии. Родственен кидрикотерию, найденному в более поздних отложениях Средней Азии в районе Озёрного моря. Эти носороги отличаются от других коротким туловищем на длинных и прямых четырёхпалых ногах, и небольшой головой на очень длинной шее; имелся выступ на носу, напоминающий рог. Индрикотерий и кидрикотерий самые высокие (до 3 м высотой) и самые тяжёлые (до 5 тонн) из когда-либо существовавших сухопутных млекопитающих. Питались листьями и ветвями кустарников и деревьев.

По недостоверным источникам отдельные особи в сильно уменьшенном виде на протяжении последнего века ещё встречались в труднопроходимых или недоступных для человека местах. Теоретически данный вид мог приспособиться к новым условиям среды обитания, но до сих пор нет достоверных свидетельств, подтверждающих факт их существования. Несмотря на это легенды о появляющихся индрикотериях до сих пор популярны, что порождает множество фальсификаций — иногда весьма удачных — не только в жёлтой прессе, но и в научных кругах…»

Следующие несколько страниц посвящены разоблачительным статьям, суть которых сводится к одному: индрики и родственные им кидрики — глупая выдумка падких до сенсаций журналистов.

Я всё ещё недоумеваю. Отодвигаю том в сторону, притягиваю следующий. Рикки, до сих пор мирно храпевший на моём плече, неожиданно подскакивает как ужаленный и шлёпается на полированную столешницу. Тычется мордочкой в иллюстрацию в красно-белых тонах. На фоне огромного дерева — женская фигура: обозначены небольшая грудь с крошечными каплями молока, длинные волосы, торчащие во все стороны. В каждой руке женщина сжимает по извивающемуся существу. Видна крона дерева, упирающаяся в небесный свод, в нижней части рисунка стилизованные корни пронзают черноту. Похоже на мировое Древо, как его у нас изображали. Слева к женской фигуре тянется пышногривый конь с небольшим рогом на носу, справа — зверь, чем-то похожий на коня, во лбу два рога, крупных, закрученных кольцами, как у барана.

Ещё одно существо, словно собранное из верхних двух, томится в круге-пещере под корнями дерева. Тело как у коня, ноги четырёхпалые, лишённые копыт; единственный крупный рог, хвост длинный и гибкий, как у … ящерицы. Ещё один Индрик.

Вздохнув, ищу глазами комментарий.

«Макошь, известная сегодня в основном как покровительница женских рукоделий и таинств домашнего очага, на самом деле играла исключительно важную роль в пантеоне древних северных богов. Она считалась прародительницей миров, хозяйкой судеб, творящей по своему желанию новых живых существ. По легенде однажды она сотворила двух братьев, непохожих на всех, кто у неё получался ранее. Существа были слабы и беспомощны, но отважно цеплялись за жизнь, чем и понравились Макоши. Пожалев, она подрастила их в своём теле, затем выкормила собственным молоком и отпустила, наделив божественными дарами.

Младшего, Индрика, как более любимого, Макошь оставила при себе, и со временем он превратился в прекрасного скакуна, на котором богиня облетала свои владения. Приходилось ей спускаться и в подземное царство, навещать сестру Морану. Со временем конь Индрик так привязался к красотам подземных пещер, что захотел поселиться них навечно, но в первозданном виде не смог бы там выжить, поэтому Макошь, решив помочь любимцу, изменила его тело. А чтобы не было ему скучно поз землёй, подчинила ему всех зверей и птиц, и теперь Индрик мог вызывать к себе любого. Каждый, кто хотел получить от него помощь и защиту, получал их и сам в ответ служил верой и правдой.

Кидрика, как более отважного и непоседливого, Макошь наделила даром путешествовать по сотворённым ею мирам и пространствам. Недаром саму богиню прозвали Властительницей перекрёстка миров, и вот, устав путешествовать в одиночестве, она решила завести себе помощника. Зверь Кидрик мог не только переноситься сам, но и брать с собой того, к кому расположен. Но чтобы не было переброса Зла из одной вселенной в другую, Кидрику было разрешено сходиться только с теми, кто живёт в любви и радости, а чтобы он правильно их распознавал, научили заглядывать человеку прямо в сердце.

Однажды на Макошь напал великий Змей-Хаос, решивший перемешать множество миров и воссоединить их в один. Макошь воспротивилась, потому что единый мир лишал каждое живое существо многообразия выбора. Втроём с Индриком и Кидриком они едва одолели Змея, и с той поры браться не выносят его потомков во всех мирах».

Поспешно перелистываю страницу. Дальше уже совсем другие статьи.

— Что, братец Рик? — спрашиваю. — Кто ж ты у нас теперь будешь? Получается, ты из рода этих самых Кид-Риков? Посмотри-ка, выходит, я угадала с имечком!

Четырёхпалая лапка робко тянется к картинке и поглаживает женскую фигурку. Потом останавливается на зверьке справа.

— Угу. Только ты на этого монстра никак пока не похож, парень. Либо эти Кидрики со временем видоизменились, либо…

Задумываюсь.

Сдаётся, наш гостеприимный хозяин знает намного больше, чем здесь расписано. И картинки — лишь вводная часть к чему-то более существенному. Хм… А подсунул он мне эту литературу… пожалуй, как весомое доказательство того, что у той информации, что он на меня вскорости вывалит, есть вполне обоснованные корни. Фундаментальные. Научные. Отражённые во многих источниках.

Изучаю заново вдоль и поперёк и статьи, и иллюстрации, но не нахожу ничего нового. Тогда совершаю налёт на шкаф с мифологической тематикой и отбираю всё, в чём хоть как-то упоминается о братьях-воспитанниках Макоши. Гора книг на столе принимает угрожающий вид, но тщетно, всё, что я нахожу — бесчисленные повторения уже известных фактов. Подводя итог поискам, можно вывести единую мысль: да, есть красивая легенда о хозяевах подземных глубин и межмирья, да, вроде как существовали такие звери, и ещё недавно встречались… а может, не они, а только похожие. Но открывающиеся возможности…

Меня интересует единственная возможность, с помощью которой я хочу перенестись домой. Домой! И как же я сейчас понимаю Николаса! Я не видела своих девочек две недели и уже истосковалась, а он не был дома пятнадцать лет. И…

… он даже не знал, пока не считал моё кольцо — живы ли ещё родители. Невольно прикладываю руку к сердцу. Пятнадцать лет! Это же — полжизни…

Я устала. Глаза пощипывает и жжёт. И очень хочется перекочевать с кресла на уютный диван в центре библиотеки, подпихнуть одну подушку под голову, обняться с другой и хоть немного кимарнуть. Местное время близится часам к четырём дня, а по моим внутренним часам — к четырём ночи: я ведь живу ещё по другому временному поясу и потому сейчас засыпаю на ходу. Но привычка убирать за собой берёт верх. Одну за другой я возвращаю книги в недра шкафа, пока, наконец, не остаются на столе две самых первых, что заготовил для нас Ник. И ещё одна. Кажется, я её даже не просмотрела, она тоненькая и всё время заваливалась другими.

После этакой горы, что я одолела, думаю, добью и эту. Только вот прилягу на чуть-чуть. Совсем на минуточку…

Глава 8

Ещё не проснувшись толком, по сладостной истоме, что сопутствует долгому и благополучному сну, я понимаю: одной минутой дело не обошлось. Хороша гостья, что заваливается спать, где попало, хоть бы никто не застукал…

Первое, что вижу, приоткрыв глаза — свет где-то за спинкой дивана: очевидно, от включённой кем-то настольной лампы. Сумерки, однако… А ещё вижу, что прикрыта теплым клетчатым пледом, и сей факт меня не только не смущает, но и веселит — почему-то всем в последнее время нравится меня укрывать. Ну, ничего не попишешь, попалась, так попалась.

Оказывается, я так и заснула в обнимку с подушкой, на которой сейчас пристроился Рикки. Шустрый ящерок уже распробовал всю прелесть свободы, и, сдаётся, что совсем скоро возникнут у нас трудности с его маскировкой. Судя по прочитанному, одомашненный кидрик — да и кидрик вообще — необыкновенная редкость в этом мире, как, впрочем, и в покинутом мною, поэтому придётся прятать фамильяра от излишне любопытных глаз. Рик, забыв о своей уникальности, безмятежно дрыхнет, и на бархате цвета бордо смотрится в своей переливающейся гранёной чешуе изысканно и немного ненатурально, словно вышивка стеклярусом и стразами. Он так блаженно посапывает, что жалко будить.

Хочу сменить позу, но локоть упирается во что-то твёрдое. Изогнув руку под немыслимым углом, кое-как извлекаю из-под себя ту самую книжечку, с которой заснула. Продолжить, что ли? Свет хоть и рассеянный, но для чтения годится. Приоткрываю книгу правой рукой; левая так и остаётся под подушкой, и шевелить ею не рискую, чтобы не потревожить малыша, но вот неловко поворачиваюсь — и книга летит на пол. Ах ты ж!

Одновременно с этим хлопает входная дверь. Чувствуется, наддали ею от души, потому что грохот доносится даже сквозь плотно прикрытые библиотечные двери, а ведь звукоизоляция в доме такая, что уличных шумов не слышно абсолютно! Мой питомец, вздрогнув, приоткрывает один глаз, просачивается сквозь подушку и сворачивается у меня на левом запястье, приятно щекоча шелковистой шкуркой. Мол, просьба не беспокоить, я и тут досплю.

Так бесцеремонно, с подобным громом может ввалиться только хозяин. Вот как начнёт меня искать — а я тут разлёживаюсь… Ну-ка, подъём! Сую книжку в шкаф, на ходу проверяю — ничего не расстегнулось, не потерялось, не примялось во сне? Вроде бы, в порядке, можно и на выход.

Картина, которую я застаю в холле, неописуема и загадочна.

Николас в своём прекрасном белом костюме расслабленно восседает на банкетке, вытянув ноги, прислонившись спиной к стене и заложив руки за голову. Этакий усталый ковбой. Сходство довершается надвинутой на лицо шляпой. Ему, видите ли, хочется подремать после тяжёлого дня, а кому-то вздумалось зажечь эту люстру, что так и светит в глаза, вот и приходится мучиться, закрываться, а к себе в комнату ковбой не хочет, здесь отдыхать гораздо удобнее…

Кажется, я догадываюсь, в чём дело. И версия эта мне не нравятся.

Слышу где-то сзади глубокий вздох и оборачиваюсь. Константин, застыв на лестнице живым воплощением скорби, взирает на хозяина с состраданием. Брови трагически заломлены… сейчас выступит с каким-нибудь монологом, приличествующем случаю.

— И часто он так? — шёпотом интересуюсь.

— Поверьте, не часто, сударыня — замогильным голосом отвечает дворецкий. — Иногда если с друзьями на какой-нибудь вечеринке может себе позволить расслабиться, но чтобы так вот…

— Я всё слышу! — внезапно заявляет Николас из-под шляпы. Стаскивает её и небрежно закидывает в сторону гардеробной, и в этот момент до жути напоминает своего младшего братца, отшвыривающего шляпу через весь стол. — Константин, дружище не умничай. У меня сегодня как раз законный повод…

— Напиться? — спрашиваю скептически.

Он переводит на меня взгляд. А головы не поворачивает, как будто уже похмельем мучается.

— Хуже, родственница. Надраться. Ссставишь мне кмпанию?

Только по небольшой заторможенности речи и посветлевшим глазам можно определить, что он не просто подшофе, тёпленький или навеселе — не-ет, он загружен достаточно сильно. А я ни разу ещё до этого не сталкивалась с пьяными некромантами и не знаю, чего от них ожидать в таком состоянии. Вдруг они становятся чересчур обидчивыми или агрессивными? И начинают крушить всё подряд?

Тяжко застонав, он медленно поднимается. Прикрыв глаза, стоит минуту неподвижно, словно прислушиваясь к себе, потом махнув рукой в неопределённом направлении, круто разворачивается в сторону дальнего коридорчика. И идёт почти твёрдо, по линеечке.

— Куда это он? — спрашиваю.

— На кухню, — безнадёжно отвечает дворецкий. — Продолжать. Вы, сударыня, к нему лучше не подходите, он в таком состоянии весьма опасен.

Невольно ёжусь. Сбываются мои подозрения.

— Буянить начинает?

— Хуже. Душу изливать. Сударыня, я вас, конечно, предупредил, но если вы вдруг поддадитесь состраданию и решитесь его отвлечь — просто отвлечь, перевести внимание на что-то другое, нежели очередная рюмочка — у вас есть шанс увести его оттуда раньше, чем наступит утро.

Понимай так: побудьте ещё немного воспитательницей для нашего мальчика, сударыня Ива…

Что же делать, если у меня слишком хорошая память: я до сих пор помню, кто первый встретил меня в этом мире, накормил-напоил, предложил кров и не лез в душу с расспросами. Как мне теперь оставить его в таком состоянии? А душевные излияния меня не пугают: немало по жизни приходилось мне выслушивать чужие жалобы — на дружеских посиделках на кухне, за рюмкой чая, на корпоративе; в общем, у женщин без этого не бывает. Выслушаешь, поддакнёшь, посоветуешь что-нибудь дельное — и собеседнику сразу легче становится. А потому, если сейчас нужно поработать пресловутой жилеткой — ладно, мне не трудно. Вздохнув на манер дворецкого, я отправляюсь на поиски пьяного ковбоя.

Габариты кухни таковы, что в первый момент я теряюсь. Вернее сказать, это мой объект внимания в ней затерялся. Первое, что вижу, войдя — аккурат по центру два «островка», за ними рабочая зона вдоль стены, аж с двумя громадными вытяжками над плитами; если у хозяина гигантомания, так она во всём будет проявляться. Правее, ближе к окну, большой обеденный стол для персонала… А, не с того конца начала осматриваться! В противоположной левой стороне на высоком стуле у барной стойки как раз и обустроилась жертва законного повода надраться. И уже скручивает горлышко бутылке с янтарного цвета жидкостью.

— Ггде-то здесь должен быть лёд, — глубокомысленно изрекает. — И-ива, не заглянешь вон туда?

Взмахом руки с зажатой в ней бутылкой обозначает направление; пожав плечами, я иду к большому двустворчатому холодильнику. Лёд — это хорошо, по крайней мере, не в чистом виде будет накачивать себя местной гадостью. А начнёт сильно хмелеть — суну ему часть за шиворот, пусть охладится. Не зная о моих планах, Николас снимает с подставки тяжелый стакан с толстым дном, подумав, пристраивает рядом и второй. Для кого? У меня в душе зарождаются смутные подозрения. Щедро зачерпнув горстью льда из найденной в морозилке ёмкости, он рассыпает его по стаканам и не менее щедро плещет из бутылки.

— Ввыпьем, родственница, — пододвигает мне стакан.

Не такая уж и гадость, принюхиваюсь я. Виски, не иначе.

Была, не была. Сперва поддакнуть, затем отвлечь.

— Выпьем, — коротко говорю.

Мы чокаемся стаканами, содержимое своего он опрокидывает в себя сразу. Выдохнув, вопросительно смотрит. Честное слово, сейчас спросит: ты меня уважаешь? Пожав плечами, делаю глоток. Виски, да. И качественный, грех жаловаться.

— Ничего не получается — с огорчением заявляет вдруг Николас и наливает себе ещё. — Будешь? Нет, так нет. Понимаешь, родственница, полдня пытаюсь забыться — и ни в одном глазу. А очень хочется.

Невзирая на выпитое, речь его обретает прежнюю правильность. Он задумчиво смотрит, как подтаивает лёд, расплываясь в спиртном фактурными струями.

— Самое страшное, что я сам не знаю, чего теперь хочу, — продолжает он. — Когда вдруг там, на берегу, я понял, что появился шанс вернуться домой — безумно обрадовался, понимаешь, безумно! Я этого пятнадцать лет ждал! Шутка ли — за это время новое поколение подросло, а мои сверстники может не только отцами — дедами стали. А я всё здесь ошиваюсь, выбраться не могу. И вдруг — ты…

Он шумно выдыхает и с отвращением отталкивает выпивку.

— Уже не лезет. Я ведь сегодня Большой совет собрал, всех директоров и управляющих с мест сдёрнул, двоих аж с другого континента. Знаешь, для чего? Проститься хотел. Ребята все хорошие, один к одному, всех лично подбирал. Как себе верю каждому. И вот собираюсь им сказать: всё, господа, пришёл и ваш час: ухожу, владейте всем! И не могу. Понимаешь? Не могу.

Он всё же махом выпивает дозу. Даже не морщится.

— Это же — империя, — задумчиво говорит, и глаза его снова светлеют. — Пятнадцать лет по киррпичику, своими руками строил. С теми, кто мне пподняться помог, с теми, кого и сам из грязи вытащил. И вот они на меня как на бога смотрят — а я им сскажу сейчас: я вас ббросаю. Это как?

Его тоскливый взгляд замирает в непонятных мне далях. Пора принимать меры.

— У тебя визитка есть? — перебиваю.

Сбившись с мысли, он в недоумении смотрит на меня. Взор чист и ясен, как у большого младенца. И горечь на лице: меня не слушают! Тем не менее, лезет в бумажник и выуживает визитную карточку. Я деловито её прощупываю: достаточно плотная, поверхность глянцевая, почти как ламинированная. Пойдёт.

— Ччто ты делаешь? — с внезапным интересом спрашивает Николас, потому что видит, как я беру ещё два стакана. Завладев бутылкой, наполняю один до самых краёв виски, вытаскиваю из холодильника питьевую воду, которую заметила, когда разыскивала лёд, и пытаюсь открыть, но крышка намертво приросла к колечку. Перегнувшись через стойку, Николас отбирает бутыль и легко её откупоривает.

— Спасибо, — говорю. Наливаю так же доверху второй стакан. Главное, чтобы всё получилось с первого раза. Давненько мне не приходилось заниматься такими фокусами…

Кладу на стакан визитку так, что она практически соприкасается с водой, остаются совсем небольшие щели между ровными краями картона и скругленными боковинами ёмкости. То, что надо. Примеряюсь. Прицеливаюсь. Берусь, фиксируя визитку кончиками пальцев. Стрельба хорошо тренирует и глазомер, и руку, и поэтому мне не составляет особого труда молниеносно перевернуть стакан с водой донцем вверх и водрузить его на второй, и теперь получается, что две среды — алкоголь и вода — разделены всего лишь тончайшей перегородкой.

— И что теперь? — с любопытством спрашивает Николас. Глаза любопытные, как у младенца, увидевшего невиданную игрушку.

— Смотри, — отвечаю. — Наблюдай. Интересная штука сейчас будет.

В кухню осторожно заглядывает Константин, спрашивает взглядом: ну что? как он? Делаю успокаивающий жест — и потихоньку тычу пальцем в сторону плиты. Дворецкий меня не понимает. Тогда, пользуясь тем, что Ник повёлся на фокус со стаканами и временно никого не замечает, на цыпочках проскальзываю к двери. Константин бесшумно протискивается мне навстречу.

— Дайте же ему хоть что-нибудь поесть! — шепчу сердито. — Что у него за манера — пить и не закусывать! Да и отвлечётся заодно.

Константин понимающе кивает и устремляется в отдалённый угол кухни. Начинает там чем-то погромыхивать, а я возвращаюсь к жертве эксперимента.

— Нет, ты только посмотри, что делается, — заявляет Николас абсолютно трезвым голосом, выпрямляясь. — Родственница! Ты сама такое придумала?

Две жидкости различной плотности начинают перемешиваться. Вода постепенно перетекает в нижний стакан, выдавливает своим весом алкоголь и тот вытесняется наверх. Мы с девочками как-то увидели этот интересный опыт на развлекательном канале и несколько раз удачно повторили, так что действовала я нынче не от фонаря, а имея определённый опыт за плечами. Секрет прост, но подсказывать я не собираюсь. Очень уж интересно, насколько проницателен наш естествоиспытатель.

— Ага, — с удовлетворением говорит Николас. — Понял. Вода плотнее и потому должна оказаться внизу, а виски — наверху. И много на это времени уйдёт?

Дворецкий ненавязчиво подсовывает ему тарелку с горячими бутербродами. Ник автоматически цапает один и тащит в рот, снова как дитё малое, ему сейчас что ни подсунь, всё съест. И вот уже они с Константином на пару не сводят глаз со стаканов.

Минут через семь тарелка оказывается пуста, а жидкости в сосудах полностью замещают друг друга.

Задумчиво потерев подбородок, Николас снова тянется к бутылке и свободному стакану, но тут его останавливает дворецкий.

— А если, например, попробовать шерри? — как бы размышляет он вслух. — Сработает?

— Тащи! — азартно говорит его хозяин. — Родственница, а ты пошарь пока по шкафам, не завалялось ли там ещё что-нибудь? Что-то жра… есть захотелось, сил нет!

О да! В морозных недрах холодильника как раз завалялись кусок сочной буженины, помидоры, яйца, молоко, сыр, похожий на пармезан, зелень, похожая на петрушку и оливки, похожие на… оливки. Шаря в поисках хлеба, отыскиваю в буфете чёрствый багет и, слегка натерев чесноком, нарезаю на мелкие кусочки — это вместо сухариков. За моей спиной идут оживлённые дебаты по поводу того, какой ингредиент запускать следующим, а затем слышен вопль разочарования. Всё ясно, у них размокла визитка. Но замену находят быстро и шоу продолжается.

За непродолжительное время мне удаётся соорудить неплохую запеканку с бужениной. Плита здесь электрическая, сенсорная, принцип работы мне известен, остальное — дело техники. Главное — потом вовремя подсунуть наполненную тарелку голодному некроманту, остальное прокатит на автомате.

Ещё через час с небольшим мы имеем в активе замещённые водой шерри, текилу, ром, бренди и коньяк. Всё это расставлено на стойке, пронумеровано, сфотографировано и запротоколировано. И уже черёд Константина показывать мне большой палец.

…А запеканку мою они с Николасом подметают дочиста, и почему-то меня такая демократичность со стороны его хозяина ничуть не удивляет.

Пока суд да дело, завариваю свежий крепкий чай. Вспомнив незабвенного сэра Майкла с его любовью к неимоверно горячему питью, подсовываю Николасу почти кипяток в самой большой кружку из всех, что смогла разыскать. Тот, блаженно зажмурившись, выдувает её разом, вытирает полотенцем проступивший на лбу пот и наставительно говорит Константину:

— Теперь ты понял, каким должен быть чай? Вечно он у тебя чуть тёплый…

Отставляет пустую кружку, подпирает подбородок ладонью и говорит задумчиво.

— Слушай, родственница, а ты умеешь задурить голову, я ведь твои отвлекающие маневры вычислил… И его тоже, кстати. Скажи, как это ты умудрилась сделать? Я ведь шёл домой с твёрдым намерением напиться до поросячьего визга, а ведь не вышло! — Подставляет кружку. — Плесни-ка ты мне ещё, без заварки. И ведь есть в этом какой-то резон…

Уже не торопясь потягивает кипяток и рассматривает батарею стаканов. Щёки от горячего питья наливаются румянцем.

— Замещение, — бормочет. — Вытеснение. Это надо запомнить, может пригодиться. Да, знаешь, Ива…

Наконец-то. А то всё «родственница, родственница»…

— Я ведь что хотел сказать. Привязался я к этому миру, оказывается. — Я деликатно показываю взглядом на Константина. — Брось, при нём можно. Это такой, понимаешь, человек… Так вот, когда не смог своим сообщить, что ухожу, когда язык не повернулся — тогда и понял: всё, влип, накрепко. Тут ведь как получается: даже если ты мне перенестись поможешь — для меня билет только в один конец выходит. Это хорошо бы вернуться на месяц-другой к своим, узнать, как они, что вообще у нас творится, влезть в какую-нибудь авантюру, а потом спокойно сюда назад, к делам…

— Почему нельзя? — осторожно спрашиваю.

Он смотрит мне в глаза.

— Потому что любой кидрик рассчитан только на три перехода. Три! Один, как я понимаю, вы с Риком уже сделали.

— А дальше?

— А дальше, если ты всё-таки решишься, — а я не могу тебя заставить, учти, это дело добровольное — у тебя останется только один маршрут. И ты наверняка его потратишь, чтобы вернуться в свой мир. И я тебя вполне понимаю.

— Мне нужно туда, очень нужно, — расстроено говорю я. И вдруг холодею. — Постой, а как же Рик? Что с ним будет? Почему ты говоришь только о трёх переходах? Он… погибнет?

Ящерок на моём запястье испуганно дёргается и высовывает голову из-под браслета. Ник качает головой.

— Ничего с ним не сделается, с твоим фамильяром. Он просто вырастет. Вырастет — и разучится ходить по мирам. Понимаешь, у кидриков эта способность проявляется только в детском возрасте. Это как пуповина у младенца, которая отпадает, когда в ней нет необходимости. И уже не он, а ты будешь какое-то время его зверушкой, потому что из чувства любви и привязанности он ещё долго будет с тобой…

— А потом?

— А потом ему захочется найти своих. Он отрастит крылья — если их к тому времени ещё не будет — и улетит. В каждом мире есть кидрики, просто они научились прятаться. Но своих они всегда находят.

— Так что же — он меня бросит? Почему?

У меня наворачиваются слёзы.

— Потому что… — Ник вдруг снова начинает косить на одну из бутылок. Константин поспешно разбирает арсенал, и Николас отводит глаза. Неожиданно рычит, стукнув кулаком по стойке: — Потому что ему, как нормальному здоровому мужику захочется семью иметь! Жену под боком, а не какую-то приходящую девку! А сидя на хвосте рядом с тобой, он этого никогда не найдёт!

Я упираюсь взглядом в пол. Безрадостно. Только завести друга — и уже выслушать в подробностях, как я его однажды потеряю… А что он там говорил о переходах? Один мы уже сделали, понятно, сюда шагнули, но почему остаётся только два? Ёлы-палы, наверняка это прописано в той самой последней книжке, до прочтения которой я так и не добралась.

— Посмотри вокруг, родственница, — вдруг говорит Николас. — Скажи, что ты видишь?

— Кухню, — озадаченно отвечаю. — Твой дом.

— Правильно. А чего в нем нет, и никогда не будет?

Я задумываюсь.

— Детской, — неожиданно подаёт голос Константин. Скорбно опускает глаза. Дворецкие порой очень много знают о своих хозяевах, очень много… Кулак Николаса вновь с грохотом обрушивается на стойку.

— Правильно. Вот он — меня понимает. И не осуждает, что вожу сюда исключительно легкомысленных девиц, несмотря на то, что во всех светских списках числюсь как самый завидный холостяк. Мне не нужна семья, во всяком случае, тут, Ива. И особенно мне не нужны здесь дети.

Я даже шарахаюсь от него.

— Ник! Что ты несёшь!

— Потому что от некроманта родится только некромант! — почти кричит он. — А маг… — он берёт себя в руки. — Маг должен расти в мире, где повсюду разлита магия, а здесь, в системе двойной звезды, её практически нет. Мы все рождаемся с матрицей как вы, люди, с душой, только у вас духовных сил хватает на всю жизнь, а матрицы мага — на первые десять-пятнадцать лет. Это как зерно для ростка, как горошина. Вытянет росток все питательные вещества — и должен отращивать собственные корни, чтобы из почвы себе еду тянуть. Константин, да плесни мне глоток, не бойся, не разойдусь!

— Что дальше? — требовательно спрашиваю я. Ох, как мне не нравятся его откровения!

Николас внезапно замолкает. Отводит глаза.

— Не получая подпитки извне, матрица усыхает. Отмирает совсем. А организм уже сформирован, обмен веществ у него привязан к энергообмену, и вдруг всё рушится! Это всё равно, что из обычного человека выкачать половину крови и больше не давать ей восстановиться. Представляешь, что будет? И мне, это зная — заводить любимую женщину, рожать с ней детей и ждать, когда они начнут медленно умирать?

Я сжимаю изо всей силы его большой кулак своими ладонями. Ещё немного — и я разревусь, не зная, кого жалеть больше — его, себя или девочек, ведь всё, что он сейчас сообщил о матрицах, касается и моих детей… И мы молчим, мучительно думая каждый о своём.

— И вот распят я меж двух миров, — с горечью бормочет он. — Куда мне податься? Я ж сюда уже врос: корнями, шкурой, всем, чем можно…

Он мрачнеет и стареет на глазах, как будто тяжесть всех измерений легла ему на плечи, и какое из них первое скинуть — неизвестно.

— Пойдёмте-ка спать, сударь, — поднимается Константин. — Не в первый раз у вас так: нажалуетесь, надумаете себе трудностей, а поутру глядишь — и что-то решится. Не в это утро, так в следующее. Пойдёмте.

Николас встряхивает головой. Потирает ладонями лицо.

— Пусть только попробует не решиться… Ива, ты особо меня сейчас не слушай, я с пьяных глаз много лишнего могу наговорить. Завтра всё и обсудим, уже как следует. Пошли, дружище.

Он обнимает дворецкого за плечи — приятельски, а вовсе не потому, что его слегка ведёт вдруг на сторону, и Константин бережно увлекает его прочь. Вздохнув, я по привычке кошусь в сторону посуды — и не трогаю: в кои-то веки есть кому за меня помыть. Подхватываюсь вслед за мужчинами.

У дверей в свою спальню Николас неожиданно упрямится.

— Не пойду, — заявляет, — там холодно и одиноко. Здесь буду спать. И не трогайте меня больше никто.

Приваливается на один из диванов, закрыв глаза, кое-как стаскивает ботинки. Константин помогает ему снять пиджак. Небрежным движением Николас срывает галстук-бабочку и зашвыривает за диван, и в то же мгновение с моей руки туда же мечется изумрудно-зелёная молния. Через секунду Рикки восседает у некроманта на груди — в зубах у него бабочка, которую он тычет Нику в лицо. Тот даже глаза открывает.

Сообразив, в чём дело, осторожно вытаскивает галстук из зубастой пасти и, повертев, снова отбрасывает. Ящерок исчезает, чтобы снова притащить игрушку и потыкать ею в доброго дядю.

— Ты дашь мне заснуть или нет? — сердито и в то же время жалобно говорит тот. — Ива, ну скажи ему! — Я молча отбираю бабочку, сую Рика под мышку. Доиграем у себя, мы ж выспались, у нас ночь впереди.

Константин привычным движением прикрывает хозяина покрывалом. Вот кто тут, оказывается, главный по пледам.

* * *

И как это получается: накачивался вчера некромант, а голова болит у меня? И глотнула-то всего ничего… Вот почему я не люблю пить. Есть у меня такое природное свойство: могу принять на грудь много и быть ни в одном глазу, но поутру буду маяться, хоть и с трёх капель.

Солнечные лучи, назойливо лезущие в сомкнутые веки, ужасны и ослепительны. Покрутившись под одеялом, я понимаю, что больше не усну. Впрочем, можно попробовать отлежаться, вот только свет мешает. Выкарабкавшись из постели, бреду к окну, по дороге налетев на кресло и споткнувшись о собственный тапочек, задёргиваю плотные портьеры и, наконец, в комнате воцаряется приятный полумрак. Вот сейчас бы и доспать, да как раз приспичило посетить одно местечко.

…Куда-то подевался Рикки. Мы с ним нынешней ночью затаскали хозяйский галстук-бабочку в лохмотья, уж и взяться было не за что, и от таких игрищ я взмокла как мышь. Ящерок хоть и составил мне компанию в душе, но затребовал себе дополнительно свежую ванну, поэтому я напустила ему воды, а сама в изнеможении завалилась спать. Думала, из-за того, что выспалась днём, придётся долго ворочаться, но на удивление быстро отключилась. Ещё бы, набегавшись…

Сейчас ни на моей руке, ни на постели Рика не видно. Не заснул ли он прямо в ванной, перекупавшись? Надеюсь. Всё-таки уже не малень…

Что это? Что там распласталось на воде?

— Рик, — охаю, — что с тобой? — И, не посмев приблизиться, опрометью вылетаю из ванной комнаты. Где этот пьянчуга? Всё ещё отсыпается на диване в гостиной? Пусть сделает хоть что-нибудь!

— Ник! Ни-ик!

Размазывая по щекам слезы, трясу Ника за плечо. У меня беда, а он тут дрыхнет! Возмутительно! Он недовольно мычит, пытается отмахнуться, но я не отстаю. Видимо, поняв, что я не отстану, родственник нехотя открывает глаза и, увидев, что со мной творится, меняется в лице. Рывком поднимается.

— Что случилось?

— Рикки умер, — всхлипываю.

— Где? — спрашивает Ник, почему-то не ужасаясь.

— Там… в ванной…

Его чёрствость меня убивает. Да какая разница, где, главное, что малыш погиб! Из-за моей беспечности!

— Время пошло, — непонятно говорит некромант, откидывая плед. Не удосужившись обуться, он в два прыжка покрывает расстояние от дивана до моих апартаментов, влетает в ванную комнату и склоняется над водой. Приглядевшись, осторожно вылавливает маленькое скукоженное тельце, странно сминающееся в его лапище.

А на лице у него — не паника, не скорбь от произошедшего, чего я в тайне ожидаю, а какое-то странное удовлетворение. Он обшаривает взглядом углы, словно кого-то ищет.

— Рик! — говорит грозно в пространство. — Ты где, негодяй? Вылезай немедленно, не пугай мамочку! — Оборачивается ко мне: — Спокойно, дорогуша, это не труп. Это наш бестолковый друг решил сменить кожу и забыл предупредить близких. Конечно, у тебя шок, но ты успокойся и возьми себя в руки, сейчас для тебя может быть ещё одно потрясение. Кидрики немного меняются после каждого переноса…

Он отряхивает то, что я приняла за тельце, от воды, а до меня с большим запозданием доходит, что в руках у него вовсе не мой фамильяр. В изнеможении опускаюсь прямо на бежевую плитку пола, машинально стягиваю распахнувшиеся полы халата, когда вдруг из-под чугунного днища ванной мне навстречу подаётся треугольная голова варана. Или большо-ого такого ящера. Глядит, между прочим, виновато. Это он, тот, кого я сочла погибшим? Тогда почему у него глаза у него зелёные? Ведь были жёлтые!

От неожиданности я пытаюсь отползти назад. Николас присаживается рядом на корточки, сам растрёпанный спросонья, но удивительно свеженький: глаза азартно блестят. Заглядывает под ванну.

— Давай, покажись! — обращается к голове. — Да не бойся, она успокоилась, раз уж ноги стала прикрывать, стесняться. Вылезай. Ух, какой ты здоровый стал …

— Это не он! — наконец выдавливаю я. Сердито запахиваю низ халата, но тотчас отлетает пуговица на бюсте. Вот чёрт! За что мне хвататься? — Верните моего Рикки!

Нет, не может быть! Не с этим же громилой мы затрепали среди ночи «бабочку»! У меня был маленький ящерок величиной с котёнка, а этот… за ночь вымахал раза в три больше прежнего, просто поросёнок какой-то чешуйчатый. Да ещё и фиолетовый в… нет, не в крапинку, а в чёрных разводах. Прибавить ко всему синий раздвоенный язык, и станет ясно, почему мне сейчас поплохело.

Чудище с надеждой устремляется ко мне, я отшатываюсь и натыкаюсь спиной на унитаз. Бежать дальше некуда.

— Не подходи! — вырывается у меня, и самозванец в растерянности останавливается.

— Ива! — укоризненно говорит Николас. — Ну что ты! Ты не знаешь, что дети время от времени растут?

— Но не так быстро! И не скидывают при этом шкуру!

— Кожу, а не шкуру. Но они всё равно становятся больше и иногда даже меняются! Я же предупредил только что!

— Тем более! — я готова зарыдать. — Что я с ним теперь буду делать? Одно дело, когда он на руке помещался, а теперь? Зачем он так вымахал?

Рик-переросток, решив доказать, что он свой, шустро прыгает мне на ногу и пытается обвиться вокруг неё, как раньше вокруг руки. Вот только теперь он гораздо весомее, и когда его голова замирает, пытаясь уплощиться в привычную татуировку не где-нибудь, а на чувствительной стороне бедра, я не выдержав, визжу. И пытаюсь его стряхнуть.

— Уйди! Слезь с меня сейчас же!

Варанчик в смятении отпадает. А я — не в смятении? Николас бережно подхватывает кидрика на руки.

— Рик, дорогой, — воркует он тоном доброго папаши, поглаживая бывшего ящерка по голове. — Ты уже большой мальчик и настала нам пора поговорить об очень серьёзных вещах. Понимаешь, в жизни каждого мужчины наступает момент, когда…

Я затыкаю уши, чтобы не слышать. К тому же на нервной почве, да и после долгой ночи мне просто необходимо как можно быстрее остаться наедине с тем предметом, в который сейчас упирается моя спина. Иначе произойдёт неприличность.

— Всё, хватит, — говорю дрожащим голосом. — Марш отсюда оба. Идите куда хотите, секретничайте, о чём хотите, воспитывайте друг друга, но только без меня.

Ник встряхивает тускло отсвечивающую шкурку. Тьфу, кожу.

— Я заберу вот это, ладно? Тебе ведь это не нужно?

— Забирайте, что хотите. И выметайтесь. Иначе я за себя не отвечаю.

— Женщина, — с осуждением говорит Николас и поднимается на ноги. Кидрик переползает ему на плечо, предатель. — Что ты понимаешь в воспитании? Пойдём, друг! — И торжественно удаляется.

Я не ослышалась?

Меня обвинили в том, что я не умею воспитывать детей?

И вдобавок забрали с собой моего фамильяра? Пусть даже и переделанного?

Ну, погодите у меня. Дайте только немного опомниться…

Успокоившись, отмыв зарёванные глаза и кое-как причесавшись, выхожу из ванной и едва не начинаю по домашней привычке раздеваться на ходу, чтобы переодеться в дневное. Дома я даже не заморачивалась с тем, чтобы иногда и голышом из комнаты в комнату пробежаться — мужчин-то нет; поэтому хорошо, что сейчас я не успела скинуть по привычке халат — Николас, оказывается, до сих пор здесь. Мало того, голый по пояс, он устроился по-хозяйски на моей кровати, разложил на журнальном столике эту самую шкурку, и теперь занимается чем-то непонятным. Смятая рубашка небрежно брошена на пол.

Обязательно нужно плюхнуться на чистую постель!

Рикки, умостившись брюхом и хвостом на матрасе, а верхней частью тела — на столе, с интересом трогает лапой своё бывшее достояние. И эта сладкая парочка настолько поглощена своим занятием, что не обращает на меня никакого внимания.

У него теперь есть пятый палец, отмечаю скорбно. Большой палец, противостоящий остальным, и теперь у него почти человеческие ручки. А что будет дальше? Прорежутся клыки? Отрастут крылья?

Рикки когтистым пальчиком тычет в одну из чешуек и Ник вылущивает её из шкурки. Внимательно осматривает. Она каплеобразной формы: наружный кончик закруглённый, а тот, что был прикреплён к коже — заострён настолько, что Ник без особых проблем загоняет его наискось под кожу, прямо в бицепс. У него на предплечье уже несколько ранок, сочащихся кровью. Словно не замечая боли, со счастливой улыбкой садо-мазохиста, он аккуратно всаживает очередную чешуину так, чтобы та полностью скрылась в мышце.

— Ива, поищи там, в аптечке, пластырь, — не оборачиваясь, просит он. — Я сейчас всё объясню. Я не псих и не сумасшедший, не бойся.

Рик уже нетерпеливо постукивает коготком по очередной чешуйке.

Сглотнув комок в горле, отмираю и возвращаюсь в ванную комнату на поиски аптечки. Что-то отвыкла я от крови, меня даже мутит слегка… Долго стою в дверях, вспоминая, зачем пришла. Наконец, очнувшись, разыскиваю за зеркальной створкой нужный шкафчик и негнущимися пальцами кое-как достаю бинт и пластырь, а заодно нечто в небольшой бутылочке, похожее на перекись водорода. Возвращаюсь замедленно, как киборг. Эти двое одновременно поворачивают головы в мою сторону и смотрят на меня немигающе, как будто уже и Николас начинает превращаться в рептилию. Ник молчит, и я не заговариваю. Обрабатываю перекисью подставленное плечо, стараясь не касаться уже вспухших бугорков.

Я насчитываю их семь. Сложенным в несколько слоёв бинтом протираю кожу вокруг ранок насухо, и уже было снимаю с пластыря защитную плёнку, когда меня останавливает ощущение неправильности. Что-то я сейчас сделаю не так. До этого момента всё было правильно, но теперь… Пытаюсь понять, в чём дело.

— Родственница? — окликает Николас. — Ты, часом, не сомлела? Эх, зря я это всё прямо сейчас начал, как бы не пришлось ещё и тебя потом отхаживать. — И пытается отобрать пластырь. А-а, он решил, что мне нехорошо от вида крови. Качаю головой.

— Нет, я в порядке. Подожди, мне просто нужно подумать.

Он вопросительно поднимает бровь, а я перевожу взгляд на Рика в надежде уловить хоть какой-то знак. Помогал же только что этот переросток Николасу, как-то отбирал, сортировал чешуйки, эксперт, блин… Пусть хоть какую подсказку кинет. Виновато сморгнув, он мне кивает, и глаза его из травянисто-зелёных приобретают оттенок чистого изумруда. Обережной ауры.

Глубоко вздохнув, я свожу ладони крест-накрест, накладываю поверх ранок на плече Николаса и накрываю своей энергетикой.

Прикрыв глаза, включаю внутреннее зрение. Должна же я хоть что-то увидеть! Если я исследовала себя изнутри, что мешает так же взглянуть на соседа? Он же сейчас в моей ауре, в моём пространстве… И я действительно вижу.

Семь чешуек высажены в крепком мужском плече двумя рядами: четыре в одном, три в другом. Больше всего они напоминают позолоченные арбузные семечки, терпеливо ждущие полива. Они зарыты в розовую мякоть мышцы как в питательный грунт, но пока что погружены в спячку. Их нужно разбудить, только тогда они укоренятся.

И вдруг мне всё становится ясно!

Если у ящерицы отрастает хвост — то иногда возможен и обратный процесс: при ускоренной регенерации у хвоста может вырасти ящерица. Николас хочет вырастить новых ящерок. Сам. Так же, как выращивала в себе Макошь. Сегодняшняя попытка у него не первая, потому что ниже свежих ранок, ближе к локтю, я вижу два… нет, четыре ряда старых, уже белёсых рубцов. Он пробовал дважды, возможно, на тех самых реликтовых кидриках, о которых в прочитанных мною книгах отзывались скептически. Уж как он их находил, не знаю, но не прижилась ни одна. Потому что, как я теперь понимаю, у него не было катализатора. Не было рядом Обережницы. Обережница — всегда под благословением Макоши, потому-то и аура у неё — что молоко для кидриков, первая еда, стимулятор роста.

Подумав, я формирую вокруг каждого «семечка» по шарику из собственной концентрированной силы, небольших, словно икринки. От меня особо не убудет, а будущим малышам — запасец. А как проклюнутся — это уж их дело, куда деваться. Почему-то мне кажется, что у неправильного некроманта очень большое сердце, в котором всем хватит места.

— Всё, родственница, всё, хватит! Ты уже белая вся! — слышу его обеспокоенный голос. — Открываю глаза. Очень интересно видеть разницу между тем, что было перед внутренним взором, и тем, что снаружи.

Плечо как плечо, красивое, со слегка напряжёнными выпуклыми мышцами, с голубоватыми венами… невольно хочется погладить. И следов от разрезов не осталось, в отличие от прошлых попыток. Только я и Ник знаем, да ещё и Рикки, что под этой алебастровой кожей укоренились семь маленьких существ.

Присаживаюсь рядом с Ником. Не привыкла я к подобной работе, руки малость дрожат.

— И кто это будет? Клоны?

Рикки робко трогает меня за коленку, и я в порыве раскаяния сгребаю его в охапку и прижимаю к груди. Ящерок благодарно сопит, уткнувшись в мою шею, и вдруг просачивается под халат. Невольно поёживаюсь, но терпеливо жду, пока он свернётся вокруг талии. Любопытно, как он сейчас на мне выглядит, но не станешь же смотреть при родственнике, а тот и не догадается отвернуться и всё глазеет на меня загадочно.

— Клоны? Пожалуй, что так. Напугал я тебя, прости. Засуетился.

Странный у него голос. И всматривается он в меня, будто прощупывает взглядом, цепко так, тщательно. Мне даже не по себе: очень уж он в этот момент напоминает дона Теймура в исследовательской стадии.

— Свернись, что зря сверкать? — говорит он, наконец. — Спрячь ауру-то. — И добавляет то ли с досадой, то ли с грустью: — Да ты, оказывается, мне гораздо больше родственница, чем я думал. Это ведь на тебе Зеркало, да? Остаточная детская аура? А знаешь, Ива, что подобного рода защиту в моём мире может ставить только один некромант?

Да. Прокололась. И даже уши начинают гореть, будто меня в чём-то постыдном разоблачили. Он неожиданно обнимает меня за плечи.

— Сейчас же прекрати трястись как овечий хвост. Думаешь, я отношения выяснять полезу? Да мне же ещё лучше, что ты из семьи оказалась; просто теперь понятно стало, почему ты обо мне наслышана. Только давай уж проясним степень родства. Ты кто мне будешь? Мачеха?

В ужасе я делаю попытку отодвинуться. Это что же он подумал? Что я — и дон?..

— Ну, извини. Не рассчитал. — Николас ненавязчиво меня перехватывает. — Но, судя по реакции, отца ты всё же знаешь… Зеркало, к твоему сведению — его фишка, фамильная гордость, вот я и решил, что это от него к тебе через детей перешло. Тогда у меня остаётся единственный вариант. — Он разводит руками. — Если ты мне не мачеха — значит невестка. Ты что, сбежала от Маги?

Ох, как я не хочу объясняться, думаю с тоской. Как не хочу! Сейчас всё полетит в тартарары, все наши вроде бы налаженные хорошие отношения…

— Ну, Ива, — он снова ободряюще притягивает меня к себе, несмотря на сопротивление. — Ну же! Я не людоед, не тиран, не деспот и хорошо помню, что у братца моего характер не сахар. Но вроде бы нормальный он парень… был, во всяком случае — добавляет задумчиво, — неужели так тебя допёк? Давай, рассказывай, что там у вас случилось? …Послушай, — продолжает он терпеливо в ответ на моё угрюмое молчание. — Мы с тобой в одной лодке. С новыми малышами у меня есть шанс вернуться домой самому, но я тебя не оставлю, потому что ты теперь в моём личном пространстве. Я тебя под крыло принял, в свой дом привёл, значит, я за тебя отвечаю. И не брошу и пакостей делать не собираюсь из-за того, что вы с моим братом поцапались, ясно? Я разобраться хочу, но как я это сделаю, если ты молчишь?

Так и не дождавшись ответа, он оставляет меня в покое и начинает расхаживать по комнате. Пятернёй машинально приглаживает волосы. Заложив руки в карманы, останавливается у окна.

— Да, извини, — вдруг говорит, только сейчас вспомнив, что полураздет. Поднимает с пола рубашку и натягивает. — Привык я со своими… подругами особо не церемониться. Ну, что, Ива, решилась? Надо же кому-то верить? — И снова присаживается рядом. Сцепляет руки в замок, переплетая пальцы.

Замедленно я поправляю ему манжету на одном из рукавов, застёгиваю пуговицу. Дождавшись, пока я закончу, он подставляет второе запястье. Затем перехватывает мои пальцы и пожимает, легонько. А у меня перехватывает дыхание.

— У тебя… нормальные ногти, — говорю, лишь бы не молчать. — А у Маги какие-то пластины. Для чего?

Он с недоумением разглядывает свои пальцы. Что-то вспоминает.

— Ах, это… Дополнительный навес энергетики. Они мне не нужны, родственница. И побрякушки, которыми себя большинство магов обвешивает, без надобности. У меня свой запас достаточный.

— А камни, кольца?

— Это и есть побрякушки. Обхожусь без них. А вот тебе они понадобятся, потому что свои закрома у тебя невелики, и чуть больше энергии на себя потянешь — передоз обеспечен, если некуда излишек скинуть. Я научу тебя, как выжить в немагическом мире и как его покинуть, если захочешь: с кидриком для тебя это не проблема. Дня три уйдёт у нас на то, чтобы загрузить тебя под завязку, а когда Рик приспособится к новой ипостаси — начнём работать с настройками. Я всё продумал, не волнуйся. — И тут же безо всякого перехода спрашивает: — Что, не будешь рассказывать? Нет, так нет. Пойдём завтракать. — И уже поднимается, чтобы идти.

— Ник, — говорю я, нерешительно цепляясь за его рукав. — Ты умеешь работать с памятью?

— Допустим. Это ты к чему?

— Тогда считай с меня последние три дня. Нет, четыре. А там посмотришь, что ещё сочтёшь нужным.

— Как-то я… — Он озадаченно потирает затылок. — Лучше бы ты сама рассказала. Рыться в памяти — это, с моей точки зрения, не совсем этично.

— Твои папа и братец не особо меня спрашивали, влезали мне в голову, когда считали нужным. Так что и ты не стесняйся. Мне хотелось бы, — перевожу дух, — чтобы ты увидел всё своими глазами. Я могу быть предвзятой, а ты — оценишь беспристрастно.

— Беспристрастно… — Он задумывается. — Ты считаешь меня на это способным? Получается, сам напросился на доверие. Ну, хорошо, давай попробуем. Приляг, — говорит он. И пытается меня уложить.

Э-э… Что? Прилечь? Мысленно я уже ощетинилась. Николас, вздохнув, разглаживает подушку.

— Ива, — говорит кротко. — Тебе не кажется, что доверие либо есть, либо его просто нет? Если уж ты мне доверяешь — будь уверена, я тебя ни в чём не подведу. Изучение памяти — дело муторное и долгое, а тут ещё надо по твоим заморочкам пройтись; и если мне понадобится повтор или что-то дополнительное — лучше будет, если я считаю всё сразу, чтобы потом тебя не беспокоить. Так что — укладывайся, это надолго. Если стесняешься — накройся чем-нибудь.

Он устраивает меня поудобнее, подтыкает со всех сторон одеялом.

— А медальона у тебя нет? — вспоминаю кое-какие детали из прошлого. — Такого, как у сэра Майкла?

— Ты и его знаешь, — бормочет Ник и, неожиданно сунув руку под одеяло, щекочет мне пятку. Я, захихикав, отдёргиваю ногу. Невольное напряжение между нами спадает. — Эх, Ива, Ива, куда тебя только не заносило… Нет, родственница, медальон мне не нужен. Это тоже цацка, а я из них вырос. Я всё, что нужно, ношу при себе. Ну, готова?

И подсаживается ближе. Улыбаясь краешком рта, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке.

— Тебе будет со мной хорошо, — неожиданно шепчет, и глаза его лукаво вспыхивают. — Просто верь мне, Ива-а…

Давно мне не заглядывали в глаза. Да ещё так… нежно.

Вопреки моим опасениям, меня не затягивает в бездну, как однажды под взглядом Маги, просто в какой-то момент окутывает золотая дымка, и вот уже я вижу себя рядом с заброшенной башней. Восход. Роса холодит ноги. Лёгкий ветер. Это — сутки назад.

Ещё несколько часов прочь.

— …Ива, — говорит Мага. — Сказать тебе, что я раньше врал, притворялся, — не могу, но пойми одно: после того, как умер, я перестал тебя ненавидеть. Смерть, знаешь ли, меняет многие приоритеты. Я обещаю относиться к тебе с уважением, как к матери наших детей, но большего из себя просто не смогу выжать. Прости.

Его лицо замирает как в стоп-кадре. Потом словно наводится крупный план, и я чувствую, с каким жадным любопытством Николас всматривается в брата. От того некроманта, что сейчас рядом со мной-реальной, исходит тёплая волна привязанности, любви, но с небольшим оттенком снисходительности… и затаённой вины. Мне кажется, что Николас хочет повторить эпизод, но он скользит в прошлое дальше, откручивая ещё несколько часов назад.

И снова меня гипнотизирует, пригвождает к месту тяжёлый взгляд дона Теймура. Доносится запах его сигары.

— …А теперь представьте мою реакцию, когда совершенно неожиданно на меня, как снег на голову, сваливается известие, что уже почти десять дней в нашем мире находится женщина с чрезвычайно интересными вкраплениями в ауре, также весьма занятной. Я узнаю, что эта женщина в своё время подарила, пусть и чужому миру, но всё же — двух замечательных представителей нашего рода, при этом лишь по счастливому стечению обстоятельств осталась жива. Я узнаю, что, несмотря на не слишком благоприятные условия ей, этой женщине, удалось вырастить и достойно воспитать своих детей и более того — не задушить их врожденные способности, а сохранить в целости и сохранности. И всё это — без нашей поддержки и защиты. Драгоценная донна, я был убит.

Снова стоп-кадр, благородный дон крупным планом. Что чувствует Ник? Уважение, даже своего рода благоговение. И внезапно меняется ракурс, при котором мне видны… свёрнутые крылья Главы, окутывающие его фигуру тёмным призрачным плащом. Николас оценивает ауру, задумчиво хмыкает.

Стрельбища в гостиничном дворе. Проскакиваем этот эпизод быстро, только на несколько секунд задерживаемся на утыканной стрелами мишени. Снова хмык, на этот раз одобрительный.

Мой заказной сон-хождение по Каэр Кэрролу. Удивлённый возглас: «Рикки? Ты и на это способен? Не знал…» Здесь подробному осмотру подвергается сэр Майкл. «Майки, экий ты вымахал, а всё тот же зануда. Но молодец».

Встреча на дороге с сэром Джоном. И у меня и у Николаса тепло на сердце, будто вспомнилось что-то хорошее из самого детства.

Взгляд на мёртвого Магу из-под потолка замкового холла… Стоп-кадр. Стоп-кадр крупно. Ещё крупнее.

«Второй уровень», — задумчиво отмечает Николас. «Вот к этому мы ещё вернёмся… Ну-ка, посмотрим предысторию».

Наше объяснение с Магой. Снова он укладывает меня на диванчик, и, целуя, с жаром говорит: Как же я тебя ненавижу! А я всё хочу его остановить, но меня ломает во временных складках. Хватит! Хватит, Ник, мы на это не договаривались!

«Прости», — торопливо шепчет он, и меня накрывает темнота. — «Но мне нужно ещё кое-что досмотреть. Дай-ка я тебя пока отключу. Что ты хочешь увидеть?»

«Хочешь сказать… Сон на заказ?»

«Ну да».

«А домой ты меня перенести не можешь?»

«Сожалею. Могу только туда, где сам был. Пожалуй, отправлю тебя в одно славное место, там и отдохнёшь».

Меня переносит в прохладное ущелье. Отвесно к небу уходят скалы белого известняка, поросшие кое-где мхом и кустами вероники, далеко наверху каменные стены почти смыкаются, а густая поросль деревьев по обе стороны переплетена в единый дрожащий от ветра купол, через который тускло просвечиваются два солнечных пятна. Слышен лёгкий спорый шорох. Да это дождь там, наверху, настоящий грибной дождь, мелкий, солнечный, но сквозь листву сюда не долетает ни капли.

Ущелье нешироко — разведи руки в стороны и коснись одной каменной стены — до второй останется не более полуметра. Под ногами крупные обкатанные водой камни, журчит безобидный прозрачный ручеёк, но приглядевшись к скалам, на уровне чуть выше своей головы вижу клочья засохшей прошлогодней тины и наносы глины. Этот ручей при хорошем дожде разливается бурной рекой, способной переворачивать гружёные телеги. Но я не чувствую страха. Это место полно покоя, слышны лишь шорох дождя, журчанье воды и перестук камней под ногами.

Неспешно иду вверх по течению. Приходится ступать осторожно, сперва ставить ногу в пробном шаге на очередной крупный голыш, и только потом, убедившись, что ничего не «ползёт» под ногой, становиться на полную ступню. Хоть это и сон — ощущения до того живые, что заработать растяжение или вывих мне не хочется: отчего-то кажется, что боль себе я обеспечу самую что ни на есть реальную. Идти с такими предосторожностями быстро не получается, но мне некуда торопиться. Через каждые десяток-другой шагов я останавливаюсь — полюбоваться видами. Отчётливо видны пласты породы в скалах — то горизонтальные, то под острым углом к земной поверхности. Миллионы лет назад тектонические подвижки смяли породу гармошкой, в крупные складки, да так и оставили, и зрелище этой когда-то живой и подвижной мощи завораживает.

Ущелье заканчивается нешироким открытым гротом. По отвесной скале, усыпанной многочисленными выступами, бородой сказочного великана разветвляются крошечные водопады. Тормозясь на выступах пенными бурунами, зависая дрожащими сосульками, они сбегают в небольшое озерцо, впадину для которого однажды сами продолбили, и там замирают в бутылочно-зелёном дзене. Здесь настолько хорошо, что хочется улечься прямо на гальке, раскинуть руки и просто лежать, греясь в редких солнечных лучах. Я уже собираюсь опуститься на землю, как замечаю неподалёку низкий широкий камень с обтесанной поверхностью, с накиданными охапками высохшей травы. Моё ли это воображение расстаралось, услужливо сымпровизировав местечко для отдыха, или же в реальности здесь обустроено чьё-то лежбище — бог весть, но меня оно устраивает. Недолго думая, разравниваю сено, забираюсь на прогретое каменное ложе и, хоть и жёстко, с удовольствием вытягиваюсь во всю длину. Вдыхаю запах трав, слышу перешёптывание множества водяных — и засыпаю. Во сне засыпаю.

Просыпаюсь во сне… интересное словосочетание, правда? Здесь уже вечер. Солнц не видно, заметно холодает, над озерцом собираются туман и сырость.

«Возвращайся, Ива», — слышу голос Николаса. «Пора».

И меня выталкивает назад, в собственную постель.

Здесь тоже вечер. Или это плотные шторы до сих пор сдвинуты? Ник снимает ладонь с моего лба, спрашивает участливо:

— Отдохнула?

У самого — глаза усталые, словно чёрным обведены. И щетиной он оброс, ой-ой-ой… Я уже забыла, что иногда мужчинам нужно бриться. Постойте-ка, это сколько же времени прошло?

— Прости, увлёкся, — виновато улыбается он. — Кое-что напрягло, пришлось прокручивать по несколько раз. Голодная?

— Да как-то… не очень, — отвечаю неуверенно. Сажусь. Вместо одеяла на мне простыня, очевидно, зажарившись, я стала раскрываться, и родственник решил проблему по-своему. — Я не слишком буянила?

— Если только самую малость, — таинственно сообщает Ник. — И чуть меня не соблазнила. Знала бы ты, каких трудов мне стоило сдержаться и не защекотать тебя! Обожаю, когда женщины хихикают от щекотки. Как тебе в моём тайничке, понравилось?

— Необыкновенно. Я даже заснула там как по-настоящему.

— А-а, это хорошо. Подзарядилась. Там недалеко разлом, энергетика прёт чуть ли не от планетарного ядра, паломники так и валят за благодатью. Был там несколько раз, понравилось, вот и решил сохранить в копилке. Иногда и сам наведываюсь.

Он встаёт с постели и с наслаждением и хрустом в суставах потягивается. Не знаю, действительно ли я вертелась во сне, но уж он точно просидел рядом не пять минут, потому что сейчас энергично разминает затекшие плечи и спину, даже головой поворачивает вправо-влево с усилием, будто шея занемела.

— Задала ты мне задачу, родственница, — говорит он и рассеянно шарит по карманам. — Да, я же здесь не курю… Пойду-ка я, переоденусь, приму человеческий облик, и договорим, как и собирались. А ты загляни в гардеробную, там тебе за это время Анри успел кое-что наваять, доставили, пока ты спала. И не бери в голову насчёт денег, ты у нас теперь женщина состоятельная. — Наклонившись, отечески целует меня в макушку. — Всё. Пошёл я. Приходи в себя, в обновках поройся, знаешь, как бодрит? Как будешь готова — стукнешь мне.

Он уходит, не дождавшись от меня, заторможенной после его мимолётной ласки, ни слова, а я смотрю ему вслед и замечаю, что белая рубашка на спине насквозь промокла от пота. Неужто, действительно это так сложно — работать с памятью?

Сколько же, интересно, он из меня выудил за это время? Воспользовался моей беспомощностью, в простыню заматывал, чуть его не соблазнили, видите ли…

Подавив смешок, скидываю простыню. Здесь лежу, во сне лежу, сколько можно! Мне тоже хочется размяться.

А бывшая Рикова шкурка так и лежит на столике. Вроде бы Ник её у меня выпросил, так почему не забрал? Или ему нужны были с неё только семь чешуек? Прохожу мимо и раздёргиваю шторы. Не такой уж и вечер, часов пять, не больше, просто пасмурно, небо затянуто тучами. А вот и просвет появился. Косые лучи снопом врываются в окно. Невольно сощурившись, я отворачиваюсь, и слышу за спиной странное потрескивание.

Старая шкурка кукожится, словно живая. Под солнечными лучами каждая чешуйка переплавляется и формируется заново, и через несколько минут на журнальном столе остаётся изысканное панно в виде ящерки, украшенное россыпью изумрудов и жёлтых топазов. Да-да, я хоть драгоценными камнями и не усыпана — цацками, как Николас выражается — но в ювелирные магазины иногда заглядываю, и на то, чтобы такие камушки опознать, моего ума хватает. Провожу рукой по гладкой, прохладной, приятной на ощупь драгоценной чешуе. Да тут… Не знаю, сколько стоит один такой камушек, но всё вместе, думаю, потянет на баснословную сумму. Это, что ли, Николас имел в виду, упоминая, что я теперь состоятельная женщина? Он знал, что так получится?

Ох, напрасно я не прихватила тогда последнюю книгу из библиотеки. Сдаётся мне, упустила самое интересное.

А ведь если подумать — камушки гораздо удобнее в путешествиях между мирами, чем бумажные деньги или монеты. И ёмче золота. Хлопотно только — продавать каждый раз… Бред. О чём я думаю? Можно подумать, я только и делаю, что сную из одного мира в другой. В свой бы вернуться — и осесть, да так, чтобы больше никто не сдёрнул.

— О-о! — только и могу сказать, заглянув в гардеробную.

На вешалках-плечиках красуются: два варианта костюмов для морских прогулок — белые с синим, со стилизованными матросскими воротниками; две элегантных «тройки» в классическом, прямо-таки английском стиле, с виду очень простые, но, как говаривал Лев Николаевич, мы-то знаем, во сколько обходится такая простота… Ещё для комбинаторности — пиджачок, кардиган, замшевая куртка, шляпка и кепи, летние перчатки, две сумочки, несколько пар обуви… Из любопытства заглянув в комод, нахожу совершенно непрактичное кружевное бельишко, а заодно и нечто пёстрой расцветки, несвойственной для деталей нижнего туалета. Упс… Купальники. Открытый и закрытый. А это ещё зачем? Я не заказывала!

Говоря откровенно, если бы я попала на эту выставку мод ещё с полчаса тому назад, упёрлась бы рогом и заявила: мне ничего не нужно, дайте только самое необходимое! Но теперь, когда выяснилось, что я и сама в состоянии расплачиваться за свои мелкие капризы, — совсем иное дело. И потому сейчас я перебираю вещички, откровенно любуясь, без зазрения совести. Я имею полное право на эту красоту. Рикки, спасибо, друг. Благодарно поглаживаю бок, там, где по моим расчётам должна находиться голова ящерка, и чувствую ответную радостную волну.

Одно меня огорчает: того, в чём я сюда прибыла, найти не могу, должно быть, Аглая утащила в стирку, только дорожная куртка висит одиноко. Я настолько привыкла ходить по дому в чём-то простеньком, практичном, в чём не страшно и у плиты постоять, и за швабру подержаться, что сейчас чувствую себя неуютно. Не проведешь же целый день в халате, а то великолепие, что меня поджидает, вряд ли годится в качестве домашней одежды. Как вообще здесь одеваются состоятельные родственницы? А то выйдешь с Николасом на улицу, в свет, и окажется, что не угадала. Мне срочно нужен очередной инструктаж.

Тихо высовываю нос в гостиную. Николас, поджидая меня, угнулся над шахматной доской и держит на весу какую-то фигуру, обдумывая ход, успел побриться и сменить костюм на клубный белый пиджак и тёмно-синие брюки. Пользуясь тем, что он меня не видит, приглядываюсь внимательнее и бесшумно закрываю за собой дверь. Ладно.

И выбираю из нового гардероба «матросский» костюмчик с белой юбкой и тёмно-синим блузоном. Не знаю, куда собрался здешний Каспаров, но попробую выглядеть в тон. Думаю, не ошибусь.

— Готова, родственница? — поднимает он голову, когда я выхожу в очередной раз. — Да тебя не узнать! Вот что с женщиной цивильный наряд делает… Крутанись, погляжу, как сидит. — Откидывается на спинку дивана, заложив руки за голову. — Я знал, что Руайяль не подведёт. А почему не вижу полного довольства? Что-то не так?

— Да как сказать, — мнусь. — Мне всё нравится. Но хотя бы парочку брючек можно было заказать? Джинсики, бриджи — ну, хоть что-нибудь! Не привыкла я к этим юбкам!

— Не можно, — отрезает он. — Женщина ты, в конце концов. Одно дело — походный вариант, совсем другое — выход в свет. Родственница, есть у меня свои причуды по поводу внешнего вида, и тебе придётся с ними смириться. Завтра свожу тебя по магазинам — выберешь любую гадость, только при мне не носи, пожалуйста, но если мы вместе появляемся — будь добра, соответствуй. — Он сострагивает просительную физиономию: — Сделай это для меня, умоляю! Это ж нетрудно — побыть несколько часов красивее обычного!

Не сдержавшись, улыбаюсь. Он подхватывается с дивана, нарезает круги вокруг меня, как кот вокруг сметаны.

— Та-ак, — говорит задумчиво. — Я тут на ходу изменил планы на вечер, так что оделась ты к месту. Только закинь купальник в сумку, а заодно и своё богатство, — кожа ведь уже изменилась? Отлично, она нам понадобится. Будем понемногу обналичивать. Теперь вот что, — делает ещё один круг. Останавливается напротив. — Покажись. — Видя, что я не понимаю, объясняет. — Раскрой ауру полностью, надо же посмотреть, с чем придётся иметь дело. И давай договоримся: пока я работаю — вопросов не задавать, всё выполнять молча и без разговоров. Объяснения будут в полном объёме, но только до или после, а во время процесса быть послушной девочкой. Ясно?

— Ясно, — отвечаю. — И как часто ты будешь командовать?

— А разве я уже не начал? — удивляется он. — Давай, родственница, не тяни. Раскрывайся.

И мне приходится развернуть ауру.

Он просматривает её внимательно. Сканирует ладонью. Запускает в меня горстью энергетических шариков и остаётся чрезвычайно доволен реакцией Зеркала.

— Значит, ты у нас Обережница. А я думал, это очередной миф.

— Извини, — говорю кротко. — Месяц назад я тоже думала, что некроманты — миф.

— Уела. А теперь сама вглядись получше: ты не подросла с тех пор, когда себя в последний раз видела? Аура не расширилась?

— Н-нет, — говорю с запинкой. Вглядываюсь. — Нет, с чего бы?

— Сворачивайся, — говорит он таким тоном, каким обычно доктора бросают пациентам: «Одевайтесь!» — Теперь проверим твой арсенал. Что у тебя есть из навесок? Паладиновское кольцо трогать не будем, оно само по себе мощное, да и не приспособлено для модификации. Снимай браслет, я посмотрю. И второе кольцо тоже снимай.

Внимательно разглядывает обе вещицы из именного набора. Чуть ли не на зуб пробует.

— Хорошо, — наконец говорит. — Ещё что?

— Ничего, — пожимаю плечами.

— Как ничего? А отцовское кольцо? Неси сюда.

— А может… — пытаюсь возразить, но он цыкает на меня сердито, и я плетусь в гардеробную. Насколько я помню, колечко я так и оставила в дорожной куртке.

— Заодно проверь карманы, вдруг ещё что найдёшь! — советует Ник, заходя за мной следом.

— Ну, вот оно, — говорю, неохотно протягивая кольцо. Не лежит у меня к нему душа. — А что с ним можно ещё сделать?

— В нём много чего есть и без камушка, — бормочет Николас, поднося кольцо ближе к глазам. — Хорошо, что я про него вспомнил. Давай мы сейчас кое-что проверим.

Он пытается повернуть бриллиант.

— Может, не надо? — с беспокойством спрашиваю. Николас слишком энергично пытается поддеть камень ногтём, и кольцо выскальзывает у него из рук. Метнувшись из-за моего пояса, Рикки подхватывает с пола новую игрушку и суёт мне, потому что помнит — вчера большой человек с ним играть не захотел, ему отдавать не надо. Вздохнув, принимаю подарок дона и надеваю под строгим взглядом Ника.

Тот кивает.

— Хорошо. С ним мы ещё разберёмся. Иди, поищи купальник.

— Зач…

— Солнце моё, договорились — вопросов не задавать. Скоро всё сама узнаешь.

Возмущённо фырча, шарю по ящикам комода. То обещает, что всему научит, то слова из него не вытянешь… Где-то я здесь видела этот купальник. С грохотом задвигаю ящик и открываю следующий.

Зеркало над комодом отвечает мне лёгким дзиньканьем. И продолжает звенеть уже без причины. Или это у меня в ушах колокольчики?

Подняв голову, я встречаюсь с торжествующими глазами дона Теймура.

— Вот я вас и нашёл, дорогая донна, — и голос его из зеркальных недр звучит едва ли не ласково. — Умеете вы заставить вокруг себя повертеться, надо отдать вам.

Глава 9

Была у нас в детстве такая игра: «Колечко». Не всегда у нас, ребятишек, сыскивалось для игры настоящее кольцо, чаще всего брали щепочку, камушек или монетку; водящий зажимал в горсти вещицу и делал вид, что передаёт в сомкнутые лодочками ладони всем играющим. И даже имитировал: вот, мол, здесь я размыкаюсь, вот этому достанется кольцо, его и ловите, когда время придёт. А потом торжественно провозглашал: «Колечко, колечко, выйди на крылечко!» И тот, к кому перешла фишка, должен был выскочить из ряда, а окружающие, растопырив руки, соответственно не пускали, ловили…

И получалось, волей-неволей, что раз заполучил подарочек — беги, пока не обнаружили!

Валялось бы оно себе в кармане, это кольцо, не в добрый час подаренное, так ведь нет: понадобилось одному любопытному некроманту о нём вспомнить! Да ещё пошерудить в нём по извечной мужской привычке в любой непонятке самому разобраться, влезть, поглядеть, как что устроено, на зуб попробовать. А я словно чувствовала, что добром это не кончится. Стоило надеть подарочек — и где-то там, на другом конце связи сработал дозвон.

Когда я ускользнула из-под контроля «свёкра»? Почти двое суток назад. Наверняка дон решил, что простецкая с виду обережница придумала какую-то хитрость, чтобы удрать, и ведь ни за что не поверит, что случайно! Впрочем, может и поверить, ведь не таков у меня магический уровень, чтобы запросто взять и исчезнуть на глазах у провожатого, далеко не новичка. Но вот ведь закавыка: дон, как я уже поняла, не просто упрям, но до болезненности упёртый, и уж конечно, загоревшись прибрать к рукам меня и девочек, не тратил времени зря. И просчитал: рано или поздно легкомысленная жертва, забывшись, нацепит подарок — женщина, всё-таки, они на драгоценности падки, нужно только подождать. Вот и дождался. Отследил сигнал, а окно в соседний мир ему открывать не впервой.

Всё это прокручивается в голове за секунды, пока дон Теймур выдерживает паузу, пристально вглядываясь в меня из зазеркалья. Отражающая поверхность истончена в плёнку, временами странно прогибающуюся то в одну, то в другую сторону, словно два пространства разной плотности испытывают её на прочность. Мне и без того худо, а от этого зрелища кровь стынет в жилах: вот сейчас эта плёнка надорвётся, и меня втянет прямо к дону в пасть; только в этот раз он меня уже не отпустит.

Глава виден мне под странным углом, как будто я смотрю на него снизу вверх. Вплотную к нижнему краю зеркальной рамы подступает с обратной стороны столешница тёмного дерева, само изображение по краям чуть деформируется, как в громадной линзе… До меня вдруг доходит: это шар! Дон смотрит на меня сквозь такой же хрустальный шар, какой я видела у Галы!

— Итак, донна, где вы? — наконец спрашивает он, отбросив церемонии. Протягивает стремительно растущую в размерах руку, берётся, как мне кажется, за самый низ зеркала… Изображение, качнувшись, меняет ракурс. А-а, это он перемещает всевидящее око на какую-то подставку, потому что теперь наши глаза вровень, да и заметно ближе. Пячусь к двери, но дон щёлкает пальцами, и я прирастаю к месту. Буквально. Не могу сделать ни шага. Он удовлетворённо кивает.

— Не пытайтесь освободиться, донна, на сей раз я не упущу вас из виду. Как вы перенеслись, с помощью фамильяра? Осознанно или случайно? Дорогая моя, по своей неопытности вы даже представить себе не можете, что может ожидать вас в чужом мире. — Убедившись, что я не делаю попыток освободиться, переходит к делу. — Итак, дайте мне хотя бы один ориентир, чтобы я попробовал вас отсюда вытащить…

Он обрывает речь. И впервые на моей памяти его бесстрастное лицо словно плывёт. Дрогнув веками, широко открываются глаза, пальцы судорожно сжимаются в кулак; он подаётся всем корпусом вперёд и неверяще глядит за мою спину. В то же время надёжная тёплая ладонь Николаса ложится мне на плечо, и вместе с тем оцепенение, насланное его отцом, спадает. Родственник притягивает меня к себе. Другой рукой слегка касается зеркальной плёнки.

— Здравствуй, отец.

— Ники… — только и произносит Глава севшим голосом. — Ты… — И неверяще протягивает руку. Их пальцы сейчас разделены лишь тончайшей мембраной. С минуту оба молчат.

— Два солнца, — нарушает тишину Николас. — Ты ведь просил ориентир, папа? Это система двойной звезды, и, как ты понимаешь, тут полная автономность. Наружу ничего не пробивается, поэтому я не мог о себе сообщить, прости. Соответственно, и выбраться не могу. Заперт.

Дон судорожно втягивает со вдохом воздух… и возвращается в привычную личину Главы. Откидывается на высокую спинку кресла.

— Что именно пробовал? — отрывисто спрашивает.

— Порталы ставить бесполезно, магии в этом мире практически нет. Система бусин срабатывает только на вход. Из возможностей остаются реликтовые кидрики, но их материал не приживается.

Дон переводит оценивающий взгляд на меня. И я чувствую, как на мне, скрытый под одеждой, сжимается в страхе и в ожидании чего-то нехорошего Рикки.

— Она со мной, отец, — веско говорит Николас. — Не надо на неё давить.

Взор Главы меняется. Ни в коем случае не теплеет, но говорит о каком-то принятом решении.

— Что ты о ней знаешь? — не сводя с меня глаз, интересуется он у Ника.

— Всё. Она доверила мне свою память.

— Вот как… Дорогая донна, — Глава снова чуть подаётся вперёд, по-прежнему меня гипнотизируя. — Очень дорогая донна… видите, я всё помню, у меня на редкость хорошая память. Так вот, если вы, Иоанна, сделаете сейчас правильный вывод и приложите свою на редкость удачливую ручку к возвращению моего сына домой, поверьте: я и это запомню на всю оставшуюся жизнь.

Больше он ничего не добавляет, но альтернативу просчитать несложно.

— Итак, — он вскидывает глаза, — Николас, сын мой, я рад тебя видеть.

— Я тоже, папа.

— Прости, время у меня на исходе.

— Понимаю. Ждите. С её помощью я вернусь.

— Жду.

Коротко кивнув, дон снова прищёлкивает пальцами. Зеркало вспучивается амальгамным пузырём — и восстанавливается в прежнюю статичную гладь. Я перевожу дух.

— Ива-а, — выдыхает Николас и до боли меня стискивает. Спохватившись, ослабляет хватку и нежно целует меня в висок. — Какая же ты молодец, кто же тебя ко мне послал, такую удачливую…

Ко мне возвращается способность двигаться.

— Ты! — накидываюсь на него. — Как ты мог ему наобещать, что я тебя отсюда вытащу? Ты же сам говорил, что не будешь меня заставлять! Ты говорил?

— Послушай меня, — Николас ласково гладит меня по спине, как разбушевавшегося младенца, — успокойся, считай, что перед отцом я блефовал. Твой Рикки уже скинул для меня лучшую в мире шкурку с живыми чешуйками и теперь я сам выберусь, когда малыши подрастут. Но пусть отец думает, что я вернусь именно с твоей помощью, тебе это здорово поможет. Что-что, а благодарным быть он умеет.

Я сердито двигаю лопатками. Нечего меня тут оглаживать, словно кошку! Что за отвлекающие маневры? Ник улыбается краешком рта.

— Если бы ты знала, сколько сил и денег я потратил на две предыдущие шкурки, на аукционах караулил, через подставных лиц пытался в торги влезть… Достал всего две — за пятнадцать-то лет! И только недавно узнал, что чешуйки приживаются лишь на первые сутки, до заката, а потом клетки просто каменеют. Да вы с Риком для меня как подарок судьбы!

И снова от души облапливает.

— Допустим, я подарок, — говорю, нехотя высвобождаясь. — Но я не могу общаться с твоим папочкой, Ник, извини, я его боюсь до трясучки. А ты предлагаешь мне с ним чуть ли не в ладушки играть? Да никогда! И вообще, уходи отсюда, это моя гардеробная! И… и нечего меня по любому поводу оглаживать!

— Ты просто злишься, — с довольной усмешкой говорит Ник. Придерживая за талию, выводит меня из сумрака на свет. — Ничего удивительного. Тебя застали врасплох, напугали, да ещё и этот бабник стал приставать… Бабник — это я, как ты справедливо однажды меня назвала. Ива, чего ты боишься? Ты волнуешься за детей?

Он скрывается в гардеробной снова и пока гремит там ящиками комода, я в бессилии пинаю ножку кровати. Опять! Опять за меня всё решают!

Ник появляется с моей сумкой, на ходу запихивая в неё что-то пёстрое. Мрачнеет на глазах.

— Ты неправильно боишься, родственница. Думаешь, самое страшное для них — попасть в чужой мир? А если я скажу, что гораздо страшнее им остаться на всю жизнь в собственном мире? Сколько им сейчас, четырнадцать? Ещё полгода-год — и в твоих девочках начнёт бурлить энергетика. Ей нужно будет влиться в планетарное магическое поле, а в вашем мире такого нет! Знаешь, что тогда начнётся?

Он сгребает со стола и кидает в сумку драгоценную шкурку, поворачивается ко мне, и впервые я вижу его таким суровым. Тычет сумку мне в руки, и, оробев, я прижимаю её к груди. Суёт сжатые кулаки в карманы.

— Ты просто не представляешь, каково это — когда энергия бродит внутри, не находя выхода. Это шок, Ива. Не моральный, а болевой, словно втыкают иглы во все нервные центры и проворачивают при этом. Знала бы ты, как при этом корёжит… И ты хочешь обречь своих детей на такую боль? Моих племянниц, между прочим? Чтоб тебе понятно было, знай: я здесь продержался без подпитки два дня, а на третий меня подобрали на улице в коме. Месяц я провалялся в клинике, месяц, пока не приспособился!

Он резко выдыхает, делает глубокий вдох. Окидывает меня взглядом с ног до головы.

— Успокоилась? Ноги не трясутся? — Как будто это я психовала только что, а не он. — Тогда идём, все разговоры — по дороге, у нас сегодня большая программа. Рик, ты на месте?

Под моим блузоном отчётливо щёлкает хвост, словно хлыст. Невольно вздрагиваю от шлепка.

— Но-но, парень, — хмурится Николас, — ты не очень… Выходим в люди, поэтому сиди и не высовывайся. Это тебе не перед девочками красоваться, тут, брат, могут такие типы встретиться, что Иву из-за тебя прирежут, а самого сплавят за громадные деньги какому-нибудь одичалому коллекционеру. И проведёшь всю оставшуюся жизнь в клетке. Идём, родственница. Постой… Кольцо сними. Лишний контроль нам ни к чему, а своё дело оно уже сделало. Держи пока в кармане, зарядим потом, как резервное.

Рикки пытается приглушённо вякнуть, но я локтём прижимаю его голову к боку. Надо будет самой за ним проследить, какая-то безрадостная для него перспектива в этом мире.

На лестнице мы сталкиваемся с дворецким. Он почтительно нас пропускает, вопросительно приподнимает брови.

— Ах, да, — Николас стопорится, я едва на него не налетаю. — Константин, дружище, нас не будет до завтра. Начнёт кто интересоваться — я на яхте, отбыл, как всегда, в неизвестном направлении, пусть оставляют координаты. Свяжусь со всеми, когда вернусь.

— А вернётесь, сударь? — как-то печально спрашивает дворецкий. И глаза у него становятся грустные, как у сербернара. Ник порывисто и сильно, до хруста в костях, его обнимает, отстранившись, всматривается. Константин рядом с ним кажется маленьким, как воробей перед горой.

— Всё-то вы, дворецкие, знаете, — удивлённо говорит Ник. — Конечно, и самому при тебе болтать надо бы меньше, но ты ж свой, навек… Вернусь. Как ты сам говоришь — не в это утро, так в следующее. Главное — всегда держите наготове завтрак. Пока, дружище!

— Удачи, сударь, где бы вы ни были, — серьёзно отвечает Константин. И кажется, что едва Ник удалится — он перекрестит его вслед, хотя кто его знает какая тут религия в этом странном мире.

…На яхте, он сказал?

Как только мы переступаем порог, с неба рушится ливень. И сразу же вокруг нас раскрывается прозрачный пузырь. Он не только не пропускает воду, но и приминает к тротуару брызги, летящие рикошетом, так что безупречная белизна наших выходных костюмов остаётся нетронутой. Ник ломится вперёд, не оборачиваясь, на ходу ловит мою руку, просовывает себе под локоть.

— Пошли, родственница. Со мной зонт не нужен.

— А куда мы идём? — спрашиваю, подстраиваясь под его широкий шаг. Не очень-то получается, сбиваюсь на бег, однако Николас, заметив мои попытки, чуть сбавляет темп.

— Начнём с ювелира, доведём до ума твои цацки. Платиновый сплав — неплохо, но ещё больше энергетики можно вбить в хороший камень, вот и поищем тебе что-нибудь подходящее.

— Ник, а ты не боишься? — невпопад ляпаю. — Ну, вот так, в открытую… — Развожу руками, повторяя очертания сферы. — Это сразу видно — волшебство, а ты говорил, здесь магии почти нет. Не рискуешь?

Нас торопливо обгоняет насквозь промокшая парочка. Девушка задевает локтём сферу и испуганно отскакивает. Ник делает быстрый жест — словно стряхивает что-то с пальцев — и наш пузырь, раздвоившись, ловко облекает второй половиной незадачливых гулён. Фея в прилипшем к телу полупрозрачном платьице застенчиво улыбается и собирается что-то сказать, но спутник подхватывает её за локоть и увлекает вперёд, шепча что-то на ухо. Николас насмешливо улыбается им вслед.

— Вот тебе и ответ. Сильно они напугались?

Мы идём вдоль набережной к горбатому мосту, судя по всему, раздвижному, потому что хорошо видна широкая щель посередине и протянутые от неё к береговым башням тяжёлые цепи. Перила, фонари при башнях, цепи, фигуры крылатых львов на постаментах — всё выкрашено в нежный травяной цвет.

— Зелёный мост, — с гордостью ставит в известность Николас. А то я не вижу, что зелёный! — Смотри, какой красавец; ему уже двести лет стукнуло, а всё действующий…

В это время дождь начинает лупить с такой яростью, что мы практически слепнем: на защитной оболочке вскипают нешуточные буруны, закрывая обзор. Хорошо, что мой гид знает дорогу. На мост мы заходим уверенно, но в середине выстаиваем минут пять: Ник, приоткрыв нижний край пузыря, даёт мне вдосталь налюбоваться катаклизмом на речной поверхности. Вода, кажется, вот-вот поднимется до наших ног.

— Так я не досказал. Этот мир как-то благополучно миновали и охоты на ведьм, и инквизиторские игрища, — как ни в чём не бывало, продолжает Ник. — Здесь и религиозных войн особо не было, всё проходило тихо-мирно… Ни волхвов, ни колдунов, ни каких-нибудь вуду, чистая технократия. Даже волшебных сказок детских нет, только мифы и сказания о древних умерших богах. Зато в последние тридцать лет кому-то здесь очень захотелось поверить, что человек — существо само по себе неординарное; и валом повалили всякие экстрасенсы, телепаты, эмпаты, псионики, гипнотизёры… Им и в самом деле что-то удаётся, но из-за ограниченного резерва они ухватывают только крохи. Я маскируюсь под псионика, поэтому мне многое сходит с рук, в том числе и мелкие бытовые фокусы.

Забавно. Некромант, притворяющийся шарлатаном.

— А раньше? — спохватываюсь я. — Ты говорил, что приходилось приспосабливаться?

— Ох, родственница, — Николас задумчиво суёт руки в карманы, смотрит куда-то сквозь плёнку защиты. — Вот что я тебе скажу. Это насчёт детей. Ты не думай, я тебя не раскручиваю на какие-то действа и не запугиваю. Ты мне уже давно не чужая, твои почти взрослые девицы мне, как-никак, племянницы, предчувствую — единственные, и я не собираюсь бросать вас на произвол судьбы. Знаешь, что такое — энергетический голод? Да, я же рассказывал… А он для них наступит, рано или поздно. Ты цветами занималась? — вдруг спрашивает. — Тогда поймёшь. Камелия растёт только на кислой почве, а пересади её в щелочную — захиреет. Точно так же будет чувствовать себя маг в мире чуждой энергетики. Вам с детьми повезло: вы взаимно поделились аурами, твоя часть позволяет им до сих пор нормально жить, а может, и держаться дольше обычного; а вот их Зеркало, ассимилировавшись с обережьем, помогло тебе удачно развиться в моём мире, родном для Зеркала, учитывай.

— А как же ты сам? Тебя ведь тоже ломало, когда ты сюда попал?

— Меня в этот мир занесло взрослым, и вдобавок, обвешанным всевозможными цацками. Поэтому определённый запас энергетики с собой был, но часть побрякушек рассыпалась при переходе, а оставшейся хватило ровно на два дня.

Потоки воды заметно иссякают, дождь идёт на убыль.

— Подождём ещё немного, — говорит Николас, — тут славно. Ну-ка, отгадай с ходу: отчего? Чувствуешь, какая благодать?

— Ну, — усиленно соображаю, — здесь лёгкость какая-то — совсем как в твоём ущелье, куда ты меня во сне отправлял. — Смотрю на поредевшие бурунчики, на стихающий кипеж воды под ногами. — Что, здесь тоже разлом коры? Нет, глупости, город же… Вода! — вдруг прозреваю. — Это же стихия, у неё своя энергетика, а здесь вон какие потоки, сами себя усиливают! И что?

— Понимаешь, родственница, в условиях жуткого недостатка энергии я научился тянуть отовсюду понемногу. Пока почти умирал — даже к людям подключался, к тем, что рядом. До сих пор вспомнить стыдно, двоих едва не уморил: персонал в клинике был один и тот же, редко замещался, так я, пока приходил в себя, оттягивал от одних и тех же. Упырём каким-то себя чувствовал. Потом решил: надо искать другие способы, и технологию другую. Конечно, во всех мирах беспроигрышный вариант — кладбище, там энергетика от недоживших зашкаливает, но пока это я бы туда попал… Естественным путём проще всего, при моей-то природе, но лишний раз умирать не хотелось. Пригляделся, попробовал дотягиваться мысленно до всего, что на глаза попадётся. Первое, что подвернулось — электрическая проводка, правда, с непривычки черпанул слишком много и на полчаса вырубил всю больницу. Потом стал изучать всё подряд: огонёк от зажигалки, струю воды из-под крана, воздушный поток от вентилятора. Но то — ерунда, суррогат, намного мощнее оказались естественные стихии. Тут тоже с дозировкой была проблема, но уже обратная, чтобы самому лишнего не хватить. Рядом с морем, особенно как разыграется, на первых порах вообще крышу сносило. Грозы, снегопады, торнадо — из всего можно зачерпнуть, а ещё один способ я тебе покажу прямо сегодня.

Пузырь со щелчком схлопывается. Воздух чист и свеж, дождь прекратился. Николас машет рукой — и ладонь его окутывается радужным сиянием.

— Тест на пополнение, — говорит он. — Да, вот что: ты, родственница, если чего-то не догоняешь — спрашивай сразу, на потом не откладывай, а то забудешь. Ну, пошли, отсюда совсем недалеко.

— Значит, стихии, — размышляю вслух. — Солнце — это огонь, ветер — воздух, дождь-снег — вода, понятно. А земля? С ней ты дружишь?

Мы сходим с Зелёного моста и ступаем на широкую мостовую, зеркальную от прошедшего ливня. За нами на фоне перевёрнутых домов забавно спешат наши отражения. Под решётками водосливов журчат ручьи, с полосатых тентов кафе и не убранных вовремя стульев капает. Улица пустынна, и мы беззастенчиво идём по никем не занятой середине, потому что к домам лучше не приближаться — можно угодить под холодный душ.

— Земля — это вообще кладезь, — отвечает Ник. — Но только за городом; здесь, под бетоном и асфальтом ей тяжело. Пробовал с ней работать, да не то, квёлая слишком.

— А луна?

— А, это ты братца моего вспомнила, — усмехается Ник. — С лунным светом у нас, некромантов, свои отношения. Это энергия особая, причём концентрат, его в больших дозах принимать нельзя. Тут ты в точку попала, не любим мы его. Некроманту с чистым лунным светом работать — всё равно, что человеку вместо уксуса кислоты хлебнуть, эффект такой же. Потому и обжёгся Мага о твой ножичек-то. Хорошо ещё, уровень у тебя маловат…

— Ник, — прерываю с упрёком, — и как много ты видел? Ну, того, что между нами с Магой было? Докуда влез со своими исследованиями? Говори немедленно, что ты ещё обо мне знаешь?

Он смотрит кротко, вылитый паладин.

— Ива, я смотрел только то, что нужно для дела, как раз с момента твоего прибытия сюда — и чуть пораньше, чтобы отследить сам перенос. Пикантные моменты я просто сворачивал, понимая, что рано или поздно ты мне допрос устроишь, но, дорогуша, в твоей эпопее оказалось слишком много интересного для меня, как для… — он задумчиво чешет за ухом, — … профессионала. Об этом мы с тобой ещё потолкуем. А пока — приехали. Заворачивай.

Пикантные моменты? Это он о чём?

Мне хочется его стукнуть.

Тем не менее, я почему-то послушно прохожу под звяканье колокольчика в гостеприимно распахнутую Ником дверь в небольшой магазинчик, и останавливаюсь, ослеплённая. Сияние исходит от множества крохотных светильников, установленных над витринами и застеклёнными стеллажами, каковых здесь великое множество: витрин-столиков, на чёрном бархате которых играют и переливаются кольца, браслеты, серьги; витрин-стоек с колье и диадемами; отдельно стоящих шкафов с драгоценными камнями разной величины и огранки, монолитами, сросшимися с кусками породы…

Навстречу из-за прилавка торопится продавец.

— Господин Николас, и вы, сударыня, чем могу быть полезен? Не пригласить ли господина Андерсена?

— Пригласи, любезный, мы подождём, — вальяжно кивает Ник. И тянет меня прямо к каменьям.

— Вот, родственница, будем тебя экипировать. Ты в этом деле что-нибудь соображаешь? Вижу, что нет, оно и лучше. Присматривайся — и включай свою интуицию, за которую тебя наш общий друг всё нахваливал. Выбирай.

— Но я же…

— М-м-м? Продолжай.

— Я же не знаю, что нужно, какие у них свойства, какой размер подобрать… Ник, у меня за всю жизнь пара собственных серёжек была да несколько колечек, а камни я только в таких вот магазинах и видела, и то — ни чета тем, что здесь.

— Вот и отлично. Значит, никакой предвзятости. Выбирай, к чему душа ляжет.

Я с сомнением оглядываюсь на витрины.

— А если это будет слишком дорого?

Николас закатывает глаза.

— Родственница, я куплю тебе три таких магазина с полным штатом в придачу! Успокоилась? А если ты столь щепетильна — то знай, что одной лапки с твоего личного фонда тебе хватит на самый крупный из этих камней, будь он даже величиной с булыжник. Не отвлекайся.

Но отвлечься приходится, потому что из боковой двери, скрытой в недрах магазинчика, к нам выкатывается маленький пухлый человечек в старомодном чёрном костюме, с моноклем в глазу, с громадными нафабренными усами. Ник поджимает губы — вероятно, от желания расхохотаться, настолько нелепо выглядят на кругленькой упитанной физиономии эти усы, словно стыренные у известного сюрреалиста. Клиент и хозяин вежливо раскланиваются, причём последний отвешивает поклон и в мою сторону, при этом я едва удерживаюсь от реверанса, ограничиваюсь вежливым кивком. Николас, придерживая за локоть, увлекает ювелира куда-то в направлении северо-северо-восток, где они начинают оживленную беседу вполголоса. А я переключаюсь на витрину.

Там горят застывшими огнями рубины, рдеют, словно настоящие зёрна, угольки гранатов, переливаются неестественно-синим сапфиры. Почему неестественно? Потому что таких крупных мне ещё не доводилось видеть, и скопление столь чистого синего и глубокого цвета непривычно. В игровых вселенных сапфиры отвечают как раз за рост маны, энергии; может, они-то мне и нужны? Но сердечного трепета синий цвет у меня не вызывает, а потому, не задерживаясь, перевожу взгляд далее. Есть здесь интересная коллекция топазов, не жёлтых, как у меня, вернее, у Рика на шкурке, а дымчато-розовых оттенков. Есть изумруды, но разной формы, ни одного одинакового, и мало их тут, меньше, чем камушков другого вида, — видимо, редкость. Перехожу дальше. В специальных перламутровых раковинах — крупный жемчуг: белый, розовый, голубоватый, с желтизной. Есть и чёрный.

И вдруг я останавливаюсь как вкопанная. Не перед жемчугом, нет. Перед тем, что, как понимаю, мне действительно нужно.

В отдельном футляре, в отдельной витрине на подложке из чёрного бархата переливается всеми оттенками насыщенного фиолетово-винного цвета аметист, ограненный в виде плоской капли чуть больше грецкого ореха. И я твёрдо знаю, что хочу именно его. Всеми фибрами души хочу. Жажду.

— Да ну-у, — разочарованно тянет за моей спиной Николас. — Родственница, выбери ещё что-нибудь. В сущности, нейтральный камушек, женский, конечно, но особой помощи от него не жди. Помогает при отравлениях, но тебя вряд ли кто травить будет; красив, не спорю, и размер вполне… варварский, как раз для твоего браслета. Смотреться будет аутентично, не спорю, но особо полезных свойств нет.

Но тут вмешивается ювелир.

— Что вы, господин Николас! — и оживлённо берёт его за пуговицу. — Да будет вам известно, что о магических свойствах этого камня говорится ещё в древнегаумерских табличках! Аметист помогает развить внутренние способности человека, открывает двери в высшие сферы разума, помогает приобщиться ко вселенской мудрости. Не просто так этот камень на особом счету у предсказателей будущего и исследователей прошлых жизней. Если же вы интересуетесь им сугубо с точки зрения эмпата или псионика, то добавлю, что для раскрытия внутренних ресурсов этот камень просто бесценен. — Владелец магазина окидывает цепким взором меня и мой выбор. — Сударыня, могу я узнать, о каком браслете идёт речь? И, господин Николас, вы упоминали о возможном гарнитуре; означает ли это, что в пару к предмету есть ещё один?

Молча снимаю и протягиваю ему и браслет, и кольцо. Господин Андерсен делает неуловимое движение бровью, и монокль, выпав из глазницы, провисает и покачивается на золотой цепочке, закреплённой в нагрудном кармашке. Ювелир близоруко щурится, внимательно изучая будущий объект работы.

— Я могу вделать выбранный вами камень в браслет и по периметру окружить несколькими сапфирами-кабошонами, не гранёными, лишь отшлифованными по старинной технологии. Будет ли это достаточно варварски?

Ник светлеет лицом. Кивает на ещё одну витрину, и хозяин услужливо распахивает стеклянную тяжёлую дверцу. Некромант небрежно сгребает в горсть с десяток прозрачных синих камушков.

— Давайте-ка посмотрим их вместе. В самом деле, — говорит он, рассыпав вокруг аметиста камни, словно зёрнышки для птиц. — На редкость интересное сочетание. Но вот что, господин Андерсен, подберите нам сапфир такого же размера и формы, как и аметист, и сделайте дополнительно кулон. А кольцо оформите на своё усмотрение. Пришлите мне эскизы через… — он задумывается, — два часа. Мы будем на берегу, в ресторации у вашего почти тёзки. И вот ещё что… Ива?

С трудом переключаю внимание от чудесного камня на родственника.

— Покажи, что у тебя есть. Господи Андерсен ни разу не видел подобную вещь в полной комплектации.

Сообразив, вытаскиваю из сумочки драгоценную шкурку. Похоже, ювелира вот-вот хватит удар. Он ловит ртом воздух, багровеет, белеет, рвёт с шеи воротник…

— Как же так, — сипит, — господин Николас? Не в бронированном сейфе, не в банковской ячейке, а вот так… в дамской сумочке? Вы просто…

— Варвар, — с обезоруживающей улыбкой говорит Ник. — А чего вы ожидали от такого легкомысленного балбеса? И перестаньте так расстраиваться, лучше отрежьте от этого коврика себе кусочек в счёт оплаты за услуги, а заодно добавьте за срочность. Потому что эти предметы понадобятся мне не позже сегодняшнего вечера.

Хозяин берёт себя в руки. Поправляет съехавший набок шёлковый галстук, расправляет плечи.

— Господин Николас, — говорит с достоинством, — вы имеете дело с профессионалом. Ваш заказ прибудет вовремя. Позвольте…

Осторожно, почти не дрогнувшей рукой берёт шкурку и расстилает её на стеклянной поверхности ближайшего столика. Делает шаг назад, благоговейно любуется, прижав ручки к груди. Наконец, со вздохом извлекает из нагрудного кармашка пинцет и аккуратнейшим образом отделяет пять зелёных чешуек и пять жёлтых.

— И этого хватит? — не утерпев, толкаю Николаса в бок.

— Обычных камней понадобилось бы больше, сударыня, — отвечает вместо него ювелир. — Но камни Кидрика — большая редкость, да ещё абсолютно идентичные, не нуждающиеся в дополнительной обработке! Право, не знаю, кому из нас больше повезло… Умоляю вас, господин Николас, не разгуливайте с этой вещью по улицам! Или уж наймите охрану, если вам так не хочется отправляться с ней в банк.

— Вот ещё — в банк, на ночь глядя на ту сторону мотаться, — фыркает Николас. — А охрана мне не нужна, если помните.

Ювелир, поперхнувшись каким-то воспоминанием, умолкает. Почтительно изогнувшись, провожает нас до двери.

— Эй, — толкаю Ника локтем в бок, — а кулон-то нам зачем?

— Чем больше камушков, тем лучше. Вспомни, я говорил о двух энергетических запасах, стратегическом и резервном, вот будет у тебя и то и другое. Стратегический — свой, резервный — в навеске. Да не потянет он тебя, не волнуйся, зато в любой момент черпанёшь из него, сколько понадобится.

— А почему тебе это не нужно?

Он терпеливо вздыхает, совсем как я, когда девочки перебарщивают с вопросами. Молчит какое-то время.

— У меня своя методика, — наконец отвечает. — Ты её пока не поймёшь, а потому — лучше и не спрашивай. Осваивай пока азы, в высшую математику не лезь.

Прикусываю язык. И обидеться бы — да понимаю, что он прав. Я всё ещё «зелень», как снисходительно называют новичков в покинутом мною мире. Жутко хочется спросить, а на что это намекнул Николас, брякнув насчёт охраны, отчего это господина Андерсена так перекосило? Но чувствую, что пора вопросов прошла. Оставляю самый нейтральный.

— А-а… теперь куда?

Николас что-то высматривает впереди.

— На трамвайчик, родственница. Есть в этом городке такой архаичный, но милый вид транспорта, экологически чистый, кстати, туристы на него гроздьями вешаются, но сегодня нам повезло: дождь всех разогнал. Остановка совсем рядом, доедем с удобствами.

Он подхватывает меня под руку и вновь тащит, как на буксире. Нет, степенно и размеренно этот мужчина передвигаться, да и просто жить, не может: ему обязательно нужно мчаться, куролесить, что-то без конца рассказывать… как непоседливому дитяти, который, по выражению моей бабушки, «на одном месте дырку вертит».

— Подожди! — Он, заметив, что я за ним еле успеваю, он сбавляет шаг. — Трамвай? Откуда здесь трамвай?

Он даже головой крутит: нет, видали её?

— А ты ожидала увидеть конку или какую-нибудь музейную древность? Брось, мы же здесь не совсем тёмные, на этой половине! Собственный выезд, как у меня, держать, конечно, престижно, но скорость не та, а вот чтобы за полчаса весь сектор из конца в конец проехать — для этого и служит трамвайчик. Тебе понравится.

Мы сворачиваем за угол и оказываемся на проспекте. Мосты и каналы остались позади и эта часть города сухопутна, причём рассчитана на достаточно оживлённое движение. Ближе к тротуарам — проезжая часть, после дождя пока пустующая. Посереди дороги влажно блестят полосы рельсовых путей.

В этом месте город сбегает под небольшой уклон и оттуда, из-под горки пыхтя и тренькая колокольчиком, уже выныривает красно-жёлтый циклоп на стучащих колёсах и с громадной фарой во лбу. Ещё светло, циклоп незряч, но блестящ и наряден, как ёлочная игрушка. К моему удивлению, он открыт с боков и мало того — разделён на купе с отдельными входами, как в старых английских поездах. Понизу вагон окантовывает широкая платформа-подножка, с которой уже спрыгивают несколько человек, едва дождавшись замедления хода. Они машут вслед уходящему трамваю и что-то весело кричат, и вагоновожатый, не оборачиваясь, отмахивается белой форменной фуражкой. Вагончик, набирая ход, равняется с нами, и видно, что каждую ячейку-купе занимает большая, шириной во весь салон деревянная скамья-диванчик. Салон украшен флажками и шариками, и ветер доносит из него обрывок музыки.

— Туристический, — кивает Николас. — Нам лучше в обычный, он тоже неплохой.

— Что, на ходу запрыгивать придётся? — очарованно спрашиваю. — Тут все так делают? — Он посмеивается.

— А если промахнёшься с непривычки? Нет, родственница, рисковать тобой мы не станем, это для любителей экзотики и экстрима, а наш вариант надёжнее.

Остановки как таковой нет, просто рядом с тротуаром отсвечивает полосками красно-жёлтый столбик, напротив которого и притормаживает ещё один трамвай — чуть длиннее предыдущего. В окна просматривается пустой салон. Николас, вспрыгнув на широкую приставную ступеньку, сдвигает до упора складную решётку на входе, невысокую, ему едва до пояса, — это и есть дверь. Нам приветственно кивает водитель, молоденький белозубый мулат в парадном кителе с позолоченными пуговицами и аксельбантами, улыбается и большим пальцем тычет через плечо на салон позади: проходите! От внешнего мира он огорожен только лобовым стеклом, с боков же доступен всем непогодам, для которых решётчатые дверцы не помеха. И кресла для него не предусмотрено, парнишка управляет своей колымагой стоя, покручивая железный штурвал, что закреплён на высокой колонке.

Вагоновожатый высовывается наружу, поскольку зеркал заднего вида здесь не предусмотрено, и, вернувшись, терпеливо ожидает пожилую пару, показавшуюся из-за угла улицы вслед за нами. Ник тем временем ненавязчиво подталкивает меня внутрь.

Не могу сдержать восхищения. Обстановка винтажна и изыскана. Пол и потолок сплошь обиты узенькой деревянной рейкой, ею же отделан изнутри весь вагон, — уж не отсюда ли пошло название мелкой дощечки — «вагонка»? На потолке в вычурных розетках с завитушками торчат допотопные электрические лампочки, по три штуки в каждом гнезде. Стены, обшитые деревянными панелями, кресла… должно быть, тоже деревянные, но это трудно определить, поскольку сиденья и спинки обтянуты бежевым джутом. Ни одной металлической детали, разве что декоративные крючки для одежды в простенках между окнами, но и те выкрашены под цвет обшивки и потому не сразу заметны. Привычные современные поручни отсутствуют: вместо них со сводчатого потолка свисают кожаные ременные петли. И, несмотря на то, что мы вроде бы в общественном транспорте, и снаружи — мостовая в камне, кирпичные стены домов и витрина аптеки, — здесь уютно, как будто среди этих самых джутовых сидений затаился камин, у которого можно развалиться и вытянуть к огню озябшие ноги.

У Николаса даже глаза блестят от удовольствия.

— Говорил же — тебе понравится!

Он и в самом деле разваливается на сиденье, блаженно вытянувшись и раскрылившись, закинув при этом одну руку мне за спину. И не обнимает и вроде обозначил принадлежность. А сам хитро щурится. Покосившись, не возражаю: придраться не к чему, а ему, похоже, просто нравится меня поддразнивать. Пожилые леди энд джентльмен неторопливо заходят и усаживаются в самом хвосте вагона. И уже на ходу вагона к нам запрыгивают трое пацанов, одетых с иголочки, как на выпускной вечер, но в кедах, с физиономиями, разрисованными цветными маркерами и с пёстрыми перьями в идеально уложенных причёсках. Какое-то местное движение, думаю, мне даже весело становится. И здесь есть бунтари, которые прут напролом, пусть и не хиппи, но как-то самовыражаются. Подростки рассаживаются, пересмеиваются, включают музычку на плеере — но всё это в утишенном деликатном варианте. А потом, наговорившись, вообще разбирают наушники и погружаются все трое в нирвану, прикрыв глаза, подведённые угольно-чёрным. И нам слышно только перестукивание колёс, да во время редких остановок — если кто-то заходит и дверь приоткрывается — негромкие уличные шумы: цокот копыт от редких экипажей, шорох велосипедных шин, позвякивание… тележки мороженщика, честное слово! И мне до жути хочется этого самого мороженого, хотя бы один цветной шарик, скрученный специальной ложкой и запрятанный в вафельный рожок. Тинейджеры-попутчики срываются с мест и выскакивают, и вот уже галдят, выбирая, кому какое: сливочное, ягодное или шоколадное, и скоро начнут расхватывать, причмокивать, наслаждаться и облизывать с пальцев подтаявшие липкие и сладкие ручейки… Я даже слюну сглатываю и выворачиваю шею, пытаясь углядеть, что досталось хотя бы первому.

И вдруг меня отвлекает какой-то посторонний шум. Или рокот? Или громкое шуршанье?

Трамвайчик круто заворачивает и меня прижимает к Николасу. Он с удовольствием меня придерживает, и, надо сказать, не очень-то я тороплюсь отбиваться, ибо сама атмосфера здесь располагает к лёгкому и ни к чему не обязывающему флирту. И всё-таки, отстранившись, прилипаю к окошку, но вовсе не из-за природной скромности.

— Море, Ник!

— Ага! — отзывается он, довольный, как будто самолично вырыл в этом месте котлован и только что наполнил его синей водицей. И от щедрот насыпал гальки, которая громко и призывно шуршит с каждым накатом и откатом волны, и запустил в работу гигантские меха, что вдувают на побережье солоноватый влажный ветер, чуть отдающий йодом… Море.

Водитель на прощание машет нам кепи и разворачивает вагончик по широкой дуге к очередному полосатому столбу, где его поджидают иные счастливчики. А мы оказываемся на набережной, где с одной стороны приманивают посетителей открытыми верандами ресторанчики и кафе, с другой тянется парапет — изящный и потому хрупкий с виду, однако секции заграждения перемежаются с мощными гранитными столпами. Сквозь белокаменные балясины просвечивается галька узкой прибрежной полосы, и вот уже совсем рядом перекатываются монолитные валы.

Николас прочно опирается на парапет, шумно и вкусно вдыхает крепкий, как рассол, воздух. А я с восторгом озираюсь.

На любом из наших курортов ни один пятачок такой полоски не остался бы незанятым, здесь же девственно чисто. Даже гуляющих нет, и можно понять, почему. Лишь у самой воды галька мелкая, это ею так характерно шуршат волны, сдвигая целыми пластами, когда набегают на берег и оттягивают назад, а дальше — такие булыги!..

Скептически гляжу на россыпи камней, обкатанных волнами. С виду — просто подросшие конфетки «Морские камушки», но попробуй по ним пройдись, — рискуешь вывихнуть себе лодыжки! Чем дальше от прибоя, тем круче и крупнее голыши; от налетающих брызг они влажные и оскользнуться на них — пара пустяков.

— Приглядываешься? Правильно, — вклинивается в мои мысли Николас. — Только ракурс смени, будто на ауру смотришь. Гляди как бы вскользь, на волны, на поверхность, сначала вблизи, а затем дальше, к горизонту. Ищи протуберанцы.

У-у… А я только-только расслабилась, а мы, оказывается, тут по делу? Ищем у воды ауру? Похоже, родственник не на шутку решил за меня взяться, и, хоть выдаёт информацию постепенно, небольшими порциями, в его действиях чувствуется некая продуманная система.

А ведь она есть, аура моря! Ровно стелется над водной гладью, уходит вдаль голубовато-зелёной дымкой, пронизанной тончайшими паутинками молний, как будто с неба отслоился и осел прямо на воду пласт грозовой тучи. Но это — цельная аура, а Ник говорил о какие-то протуберанцах, значит, должно быть что-то ещё… Не знаю, как у меня это получается, но я словно «навожу резкость» на собственное зрение и вижу более чётко: у самых гребней, над «барашками» то и дело высовываются и опадают призрачные гигантские пальцы. Как будто морской бог, решив малость пошалить, вылавливает что-то или кого-то на волнах.

— А почему я раньше этого не замечала? — спрашиваю растеряно. — Если уж я могу видеть ауры…

— Ива, ну что ты как маленькая? Можешь, конечно, и на живом, и на неживом. А почему ты в себе это умение не развиваешь — не знаю. По хорошему, тебе такой наставник нужен, чтобы по пятам ходил и напоминал: сделай это, теперь сделай то… Но так с детьми работают, а ты ж взрослый человек; привыкай сама себя подталкивать! Нашла на воде протуберанцы? Так заодно поищи на земле, на камнях, на людях; расширь обзор-то, не зацикливайся на чём-то одном!

Сощурившись, замечаю редкие язычки пламени, оранжево-синие, как от газовой горелки. Оно пробивается то там, то сям через гальку, и я понимаю, что вижу энергетику земли. В воздухе то и дело рвётся и заново восстанавливается из лохмотьев лиловая паутина ветра. Я перевожу взгляд на Ника…

И поспешно закрываю глаза.

— Не бойся — мягко говорит Николас. — Можешь смотреть. Я свернулся.

Опасливо его оглядываю. Перевожу дух.

— Ты и правда такой? Погоди, что это вообще было?

— Считай, что глюки, — хитро прищурившись, отвечает он. — А что, первый раз на практике у моря у многих новичков просто крышу сносит! Здесь энергетика не та, что из земного разлома — здесь всё бурлит. Дышишь — и подпитываешься, а уж если специально на себя потянешь — невесть что может привидеться. Так что не бери в голову, родственница. Постояла? Идём дальше, а то лишнего хватанёшь. Скоро буду кормить тебя грубой физической пищей, чтобы не воспаряла раньше времени.

И предлагает мне руку.

Ну, глюки так глюки. Оно, может, и лучше. А то на какой-то момент мне показалось… Не скажу даже. Не мог он быть таким, размахом крыльев чуть ли не вдвое превышающим самого Главу! Точно, это у меня воображение разыгралось после утреннего свидания с доном.

Мы идём по цветастой мозаичной плитке, и в мелькающих мимо зеркальных окнах скользит параллельно с нами довольно-таки красивая пара. Отмечаю с удовольствием, что не такая уж я маленькая, просто Ник — высокий, намного выше многих прогуливающихся со своими дамами джентльменов. Набережная становится всё оживлённее, и уже в туалетах фланирующей публики можно заметить значительную вольность по отношению к историческим деталям. Должно быть, именно из-за постоянно играющего солнца в нарядах преобладает стиль, похожий на модерн двадцатых годов двадцатого века, от тех девушек, которые играют в джазах и любят погорячее. Тут костюмы и платья с перьями и заниженной талией, нити жемчугов, небрежно болтающиеся ниже пупка, крошечные шляпки, кокетливо сдвинутые набок… Я чувствую, что краснею. Мне крайне не хватает шляпки.

Словно в ответ на моё смущение Николас небрежно приглаживает пятернёй шевелюру, на которую тут же яростно накидывается ветер. Ник прекрасно себя чувствует без головного убора. И похоже, что даже сейчас он подпитывается энергией, тянет к себе отовсюду понемногу. Но уже не от воды — от неё мы отдалились, а зачёрпывает слегка, словно горстью, из клумб с гортензиями, из цветов магнолий, величиной с тарелку, касается струй декоративных фонтанчиков. Я вижу это по тончайшим призрачным нитям, знакомым мне по зарядке от лунного света. И вдруг я настораживаюсь.

Он проходит мимо стайки щебечущих дамочек — и, шевельнув бровью, словно сдёргивает с этой группы вуаль. Такую же дымку снимает с обоих стрелков из открытого тира, которые, судя по покрасневшим глазам и по стопкам измочаленных бумажных мишеней, усеявших барьер, давно и безуспешно пытаются переплюнуть друг друга в меткости; с мамаши, читающей нотацию великовозрастному сынку и с самого детины, жадным взором провожающего каждую пару хорошеньких стройных ног.

— Ты всё-таки берёшь от людей, — севшим голосом говорю.

Ник кивает.

— Но не совсем так, как ты подумала. Это не вампиризм, это… если можешь представить — впустую растраченное время. Сила, изначально заложенная в каждом, но мы часто предпочитаем держать её при себе, как собаки на сене, а она долго без движения не может, ей нужно работать… Посмотри: эти болтушки вместо того, чтобы поговорить о чём-то дельном, перемывают косточки всем подряд. Я, уж извини, считаю сплетни абсолютно пустым времяпровождением. Они чешут языками, а их дармовая энергия вытекает без толку, как из лопнувшей водопроводной трубы. Я подбираю, а не отнимаю, как ты сперва подумала.

— Прости. И ты делаешь это постоянно?

Он, вздохнув, закладывает руки за спину.

— Это уже на уровне рефлекса, дорогуша. Во мне от природы заложена потребность в энерготоке, и чтобы не было застоев, я должен тратиться, а потом, соответственно, пополнять. Только если в своём мире я занимался этим раз в сутки, — ну, что-то вроде привычной утренней гимнастики, то здесь постоянно. У нас, некромантов, такой уж энергообмен.

— А сейчас ты только подпитываешься или ещё и тратишь?

— Только тяну на себя. Лучше всё делать поэтапно. А ты молодец, — неожиданно добавляет он. — Подглядываешь, делаешь выводы… Изучаешь теорию. А теперь пробуй сама. И не стесняйся, я тебя ото всех прикрою.

Его прикрытие я вижу хорошо: нечто вроде знакомой сферы, после раскрытия которой на нас перестают обращать внимание, словно мы исчезли вообще. А вот как «тянуть на себя» — он даже словом не обмолвился, должно быть — из вредности. И мне приходится, попыхтев, действовать наугад, потому что по насмешливому блеску его распрекрасных глаз понимаю: подсказки не будет. Через полчаса начинаю дымиться от напряжения, пока, наконец, не схватываю первый свой «протуберанец».

А ловлю я его от пацана, угнувшегося над каким-то устройством вроде смартфона. Прохожие со всех сторон смотрят на него неодобрительно, потому что малый явно выпадает из временного стиля; наконец неизвестно откуда возникший блюститель порядка в белоснежной форме и таком же шлеме, почтительно козырнув, вполголоса делает замечание юному игроку. Судорожно вздохнув, тот, не поднимая головы, бормочет: «Сейчас, сейчас…» Страж терпеливо ждёт. А я вдруг вижу замечательный по величине язык ауры, взметнувшийся над головой мальчишки и, словно под воздействием силы тяготения, льнущий к земле.

До этого у меня никак не получалось мысленно подцепить энергию: ни с растений, ни с людей. Или я слишком усердствовала или что-то делала не так. Я уже отчаялась, уверовав, что из меня не выйдет толку, поэтому, когда язычок зряшно утраченной силы ринулся к земной поверхности, судорожно протянулась, чтобы подхватить. А поскольку стояла шагах в десяти — как-то так получилось, что мысленно продолжила хват и… цапнула. Он скользнул мне в руку, как Рикки на запястье.

— Ну, хватит, — сжалившись, наконец, дозволяет мой родственник. — Потратила пока что больше, чем приобрела. Но зато кое-чего достигла. Сфокусируйся на этом ощущении и запомни его, потом будет легче. Всё? Пошли, а то скоро уморишь меня голодом.

— Сколько же в тебя влезает? — бормочу. — Почему мужчины всё время хотят есть?

Он воинственно расправляет плечи.

— Не все, а только большие, сильные и брутальные. Мне нужно много для поддержки шарма и обаяния. Кстати, и о тебе не мешает позаботиться, а то за последних полчаса ты уменьшилась наполовину.

Врёт он, конечно. Но лучше бы я вместо этой практики из лука отстрелялась. На занятиях с Васютой с меня столько потов не сходило, как сейчас.

А вот спутник мой добродушен, свеж и весел. Прищёлкнув пальцами, легко развеивает сферу и уже влечёт меня в небольшой ресторанчик на самом пирсе. Туда стремится толпа народу, преимущественно — золотой молодёжи, ведущей себя далеко не так солидно, как их родители на плацу… то есть на подиуме… то есть, на набережной. Молодое поколение, как и везде, горласто, шумно и подвижно. Но какое впечатление производит на них Николас! Он всего лишь приветственно улыбается — и девочки, затаив дыхание, привстают на цыпочки и подаются вперёд, дабы быть замеченными хотя бы вполглаза; а их кавалеры старательно расправляют сутулые спины и пыжатся, пытаясь мало-мальски надуть мускулы. Каково? И почтительно расступаются, поедая нас глазами.

Основной зал ресторана — в небольшом колёсном пароходике рядом с боковым причалом, но Николас делает кому-то знак рукой, а сам устремляется дальше. Там на самом пирсе ставят и накрывают несколько столиков, убранных, очевидно, в недавнишний дождь. Мы занимаем самый отдалённый.

— Обожаю это место, — поясняет Ник, отодвигая для меня стул. — Нет-нет, никаких зонтов и тентов, дождя больше не будет. — Это он подбежавшему официанту в странной униформе, напоминающей старинный матросский костюм. — Как всегда, Франц, и в расчёте на двоих. Вина не надо, лучше сок. Ко мне должны будут подъехать от Андерсена, так ты проводи и заодно проследи, чтобы нас не беспокоили.

Официант понятливо кивает и удаляется, топоча чудными башмаками с пряжками. Точно, разодет под матроса: свободная парусиновая курточка с бело-голубым отложным воротником, широкие штаны чуть ниже колена, да, вдобавок, в полосатых чулках! Надо будет обратить внимание, как вернётся, а нет ли у него заодно и кортика? С любопытством осматриваюсь.

Кажется, понимаю, почему Николасу здесь по душе. Пирс в этом месте заканчивается, перильца низкие, символические, и наш стол, что на самом краю, фактически с трех сторон окружён колышущими волнами. И если сидеть спиной к берегу — именно так меня и усадили, решив побаловать после трудов, — впечатление, будто находишься на крошечном островке и полностью отрезан от мира. А если добавить, что на подходе к горизонту оба солнца и от нас на дощатый настил эффектно падают двойные перекрещивающиеся тени, получается картина, достойная Дали.

— Потрясающе, — говорю. Похоже, Ник здесь завсегдатай, ишь, как сказал официанту: «Как всегда, Франц!» — А что ты там говорил ювелиру насчёт ресторана его тёзки?

— Наш — твой, вернее, новый знакомец — Андерсен, а владелец ресторана — Андерсон. Забавное совпадение. Тем более, они и внешне чем-то похожи; ну да это нам без надобности. Давай поговорим. Спрашивай, что у тебя там накопилось?

Да много у меня чего накопилось в заначке, но так сразу и не сообразишь, с чего начать.

— Зачем мы вообще сейчас этим занимаемся? — выпаливаю. — Ник, ты уж извини, но ведь у тебя скоро и у самого появится возможность… э-э… покинуть этот мир… нет, как-то нехорошо звучит; в общем, вернуться домой. Малыши укоренились, я же видела. Сколько им нужно времени, чтобы подрасти?

Николас заметно грустнеет.

— Полгода, не меньше. И учитывай, родственница, они же не будут сразу шустрые, как твой Рикки: их многому придётся учить. Часть способностей у кидриков врождённая: они могут взламывать миры, идти по следу в межмирье; а вот остальному придётся натаскивать. Опять же, я в этом не профессионал, знаю только то, что сам вычитал. Рик наверняка заканчивал свою школу, не так ли?

Вздрагиваю, потому что сквозь блузон бесшумно проявляется морда ящерка, кивает и пропадает.

— Вот видишь. Так что — прости, Ива, у меня есть и шкурный интерес. Мне всё же хотелось попасть домой пораньше, вот я и надеюсь набиться в попутчики. У тебя осталось ещё два перемещения, так давай придумаем что-нибудь, чтобы в одном из них нам оказалось по пути.

Честно говоря, я удивилась бы, не услышав от него подобного предложения. А этого… ждала. Но всё-таки оно застало меня врасплох. Потяну-ка я время расспросами.

— А почему именно два перемещения? Ник, и сразу спрошу, пока помню: ты говорил, что у Рика есть свой запас энергии, так зачем ему ещё и мой?

— Помнишь, я говорил о матрице, с которой рождается каждый маг? Так вот: Рик — существо магическое, у него тоже есть матрица, уникальная, потому что состоит как бы из трёх сфер, заключённых одна в другую. — Как матрёшка, представляю я. — И вот при каждом переходе очередная сфера раскрывается и отдаёт кидрику свой страховой запас энергии. Как икринка, что питает малька, большая такая икринка с утроенной оболочкой. И вот что интересно: только завершив переход, кидрик в состоянии потратить ту энергию, что высвободилась, на собственный рост, на развитие. Помнишь, Рик у тебя из ванны не вылезал? Это кожа зудела, которую пора было скидывать, а в воде ему было легче.

— Мог бы и предупредить, — неожиданно обижаюсь. — Я чуть разрыв сердца не заполучила, когда решила, что он умер!

Николас виновато разводит руками.

— Ну, извини, родственница, я же пока больше теоретик. Мне впервые на голову сваливается кидрик ещё живой, до того всё шкурки попадались. — Рикки недовольно ворочается под моей рубашкой, я успокаиваю его поглаживанием. — Да ты, наверное, читала, что в этом мире иногда встречаются отдельные реликтовые особи; но только старые, которым труднее спрятаться. Вот их и отлавливают и продают затем за сумасшедшие деньги, но даже так не всегда укупишь. Мне пару раз везло, успевал до того, как шкура окаменеет, но чешуйки не прижились.

Нам приносят запеченную на гриле осетрину, обложенную маслинами и ломтиками лимона; отдельно кудрявится зелень, уложена на блюде стопка свежеиспечённый лепёшек — на вид то ли лаваш, то ли чиабатта. Живописными разноцветными горками пестрят запечённые на решётке овощи: сладкий перчик, узкий стручок чили — на любителя, половинки баклажанов, помидоры. А запах надо всем этим — просто потрясающий. И только тогда я вспоминаю, что мы с Ником сегодня даже не завтракали. Собирались было, но сперва нас напугал Рик, потом мы отвлеклись на штудирование моих воспоминаний. Потом так нетактично вломился дон Теймур, и почему-то Николас сразу поменял планы на вечер и вместо ужина поволок меня к ювелиру. Хотя, между прочим, намаялся со мной и наверняка оголодал за это время. А я-то его даже попрекнула…

Он сбрызгивает рыбу лимонным соком. Наливает мне из хрустального кувшина в бокал чего-то лёгкого и прозрачного.

— Налегай, солнце моё. Готовят здесь превосходно, в плохое место я бы тебя не привёл. Так продолжу. Получается, для того, чтобы стать взрослым, кидрику нужен человек с его потребностью в переходе, мало того — ещё и с умением задать координаты для нового места, привязки.

— Это как мой ключ от дома? — уточняю. — Якорь?

Ник чокается со мной соком.

— Совершенно верно. И только в связке с человеком, в симбиозе кидрик станет, наконец, взрослой особью. Предчувствую твой вопрос, родственница, и отвечу сразу: если такой человек не встретится, фамильяр обречён на вечное прозябание в ясельном возрасте. Представляешь, ты растёшь, умнеешь, набираешься ума-разума — а сама по-прежнему в теле шестилетней девочки.

Ох, Гала… А ты об этом знала?

— Подожди-ка. А как же Рик попал к Гале? В вашем мире, получается, кидрики процветают?

— Ошибаешься, — Николас подцепляет кусок белого слоисто мяса и закручивает его в тончайший ломтик лимона. Он с таким аппетитом священнодействует, что мне немедленно хочется повторить то же самое. — Они и в нашем мире достаточно редки. Разводятся в специальных питомниках, причём не почкованием, — эту процедуру ты сегодня видела, — а из яиц. Есть договорённость со взрослыми особями, те устраивают кладки прямо в питомнике.

— И оставляют детей людям? — я так и замираю с вилкой на весу.

Николас стоически заламывает брови.

— Ива, ты хорошо слышала? Без человека кидрик-ребёнок не станет взрослым. Это для тебя Рик — милый забавный зверёк, а для его родителей, окажись они здесь, рядом… — Он вдруг запинается. — Короче, увидь они его в сегодняшнем облике — наверняка порадовались бы и сказали тебе спасибо. Да отщипни ты ему лепёшку, видишь — принюхивается.

Я машинально отламываю кусок ещё теплого хлеба с сырной корочкой и кунжутной посыпкой, и синий язык, мелькнув из-под полы блузона, моментально схватывает угощение.

— А потом? Они хоть видятся? Встречаются?

— Шансы есть, — отвечает Николас. — Если при последнем перемещении кидрик оказывается в родном мире — находит в горах поселение родственников. Если в чужом — остаётся там. Видишь, тут тоже всё зависит от человека. А из питомника малышей пристраивают к хорошим магам и дают краткий инструктаж по содержанию и развитию. Только далеко не все горят желанием свой мир покинуть. Вот Гала твоя, кстати, не торопилась, хотя была возможность. Поставила на себе крест. Она вообще-то очень интересный человек, твоя Гала: фамильяра тебе сплавила, а что с ним делать — так и не ск…

И вдруг он замолкает. Припоминает что-то. Скручивает в жгут и раскручивает салфетку.

— Так Мага в тот момент был рядом? — говорит как-то растерянно. — И караулил фамильяра? И тебя проверял, чтобы узнать, не унесла ли ты его с собой? Всё сходится.

Он откидывается на спинку стула. Смотрит с тоской на садящиеся в облачную полоску светила.

Что сходится?

— Какой же я идиот. Тупая эгоистичная скотина… Я-то решил — обо мне за это время все забыли, а брат, оказывается, только и думал, как меня найти… Ты что, до сих пор не поняла, зачем ему Рик?

Глава 10

При нежданных озарениях всяк ведёт себя по-разному. Кто-то нервно смеётся, ахает или торопится опрокинуть рюмочку, кто-то взрывается гневом… Николас внешне остаётся спокоен, лишь брови сдвигаются, но при этом вся энергия сосредотачивается в сильных руках. На пустынном речном берегу или дома он мог бы позволить себе от души шарахнуть кулаком; сейчас же, на людях, приходится держаться в рамках приличия, и только вилка, гнущаяся в пальцах как восковая, свидетельствует, во что ему обходится спокойствие.

— Так ты думаешь… — потерянно говорю, не в силах отвести взгляд от вилки, скрученной штопором. И вдруг в совершенно ином свете вижу поступки Маги, его непонятную обозлённость. Каким-то образом я, именно я лишила его шанса разыскать пропавшего брата. Впрочем, не каким-то, а прикарманив чужого фамильяра, которого мой бывший караулил, надеялся получить или в подарок, или в наследство, но был жестоко разочарован. Вот чему он так обрадовался, обнаружив Рика в моём сердце — он-то считал ящерка погибшим! И тогда у него вновь появилась надежда…

Против моего желания облик безусловного злодея, который я так старательно до сей поры лелеяла, прорезает тонюсенькая трещина. Ты можешь, оказывается, быть хорошим братом, Маркос дель Торрес да Гама. Это не значит, что теперь я немедленно возрыдаю и стану просить у тебя прощения, но на некоторое снисхождение ты вправе рассчитывать.

— Плохо, когда большой объём информации, родственница, — расстроено говорит Ник. — Успеваешь только считать и складировать — а осмыслить времени не хватает. — Бросает на стол останки бывшей вилки. — Это я про то, что с тебя считал сегодня. Выходит, он до сих пор пытается меня вытащить, представляешь? А ведь наверняка ему пришлось, вернувшись, отдуваться за нас двоих. Да что там, отец его до сих пор из-за меня ест поедом, я же понял. А Мага всё рыщет и того не хочет признать, что даже с кидриком меня не найдёт, потому что миров — бесконечность, а я в них без якоря как песчинка на берегу. Не зацепит он меня Ты-то — совершенно случайно зацепила. Если бы не этот твой брелок…

— Вот только не пытайся меня разжалобить, — вдруг завожусь я. — Можно подумать, ты не видел, как он со мной обращался. Гадски обращался, я тебе скажу! А если бы что случилось, когда он решил мою память разблокировать? Я бы умерла, даже не узнав, что плохого ему сделала. Да лучше бы и умерла, — говорю в сердцах, — может, тогда и вернулась бы к своим…

Ник смотрит с сочувствием.

— Не вернулась бы, родственница, это же не квест. И прости мою невнимательность к твоим злоключениям. На меня вывалилось столько сведений, а я истосковался по дому и стал тащить из твоей головы всё, что с ним связано, остальное отложил на потом, чтобы на досуге разобраться. Да помню я, и как Мага блок снял, и что перед этим было, и ту ночь, когда он повёл себя как… но если я тебе скажу, что не довёл бы Мага дело до конца, остановился бы, что просто попугать тебя решил — ты ж не поверишь?

— Насчёт попугать — ещё как поверю. А вот что остановился бы…

— Понимаю, — отвечает Ник серьёзно. — Могу только пообещать, что рано или поздно я, как старший, спрошу с него за безобразное поведение. Будь уверена. И я прекрасно помню, что отец извинился искренне, а брат мой отделался формальными расшаркиваниями. Но вот что меня заинтересовало… — Он задумчиво хлопает по карманам, лезет за сигаретами, но, покосившись на меня, засовывает пачку обратно. — Что они так упёрлись в твоё замужество? Достаточно сканирования детской ауры в присутствии экспертов — и сразу можно установить факт отцовства. Для чего им какие-то дополнительные формальности? Вот насчёт этого даже не заморачивайся, всё решается гораздо проще. — Я невольно навостряю ушки. — Нагоним с десяток юристов, и за наши деньги они тебе за два часа выдадут решение, которое устроит всех. В конце концов, если без этого не обойтись, а мой брат тебя не устраивает — выйдешь за меня, а уж мы с тобой всегда поладим.

На время я теряю дар речи.

— Ник, — говорю, выйдя из ступора, — опомнись! Ты сам-то понял, что сказал?

— А что? Семейка у нас, конечно, своеобразная, но ты не бойся. Я между тобой и ними встану как этакий буфер — смягчать основные удары. Поначалу вам с девочками будет у нас непривычно, потому что отец, конечно, жестковат, брат — со своими странностями, да ещё и матушка у нас — ого-го, тайфун в юбке! Цунами! Но зато, — он гордо выпячивает грудь. — Родственница, зато у моих племянниц будет отличный дядя! Я лично возьмусь за их воспитание!

— Стоп! — Я решительно хлопаю ладонью по столешнице, и получается у меня ничуть не хуже, чем у его папеньки, даже посуда звякает. — Я ещё ничего не решила, а ты уже распланировал так, будто мы в твоём мире! Как что-то, само собой разумеющееся!

Он смущённо чешет кончик носа.

— Ну да, увлёкся. Но надо же тебе привыкать к этой мысли. Считай, что я ненавязчиво напоминаю о том самом решении, которое рано или поздно тебе придётся принять. Ты ведь понимаешь, что это неизбежно?

— Напомнил один раз — и хватит, — говорю сердито. — Я и так здесь полностью от тебя завишу, бегаю за тобой как хвост лабрадорский. Вот зачем, скажи на милость, ты меня битый час среди толпы таскал и заставлял неизвестно чем заниматься? Можешь объяснить?

— Могу, — отвечает он без тени неудовольствия. Впрочем, судя по всему, к женским капризам он привык, и гасить их умеет: я даже не заметила, как своим спокойствием, полусерьёзными-полушутливыми репликами он погасил мой гнев. — Мы здесь заряжаемся, вернее сказать — ты заряжаешься. Просто так, что ли, я читал лекцию о здешних источниках энергии? Вам с Риком нужен запас на переход.

Он неожиданно тянется через стол и отбирает у меня стакан с соком.

— Потрогай его другой рукой. Потрогай. Эта уже нагрелась, ею ты не почувствуешь разницы.

Ну… Беру стакан левой рукой и чуть не роняю: ощущение, будто не сок налит, а горячий чай.

— Вот видишь, уже отдача пошла, — замечает Николас. — Правда, пока ещё неконтролируемая… Так вот, вспомни, что я говорил однажды. Нужен стратегический запас энергии — для возможного перехода, и резервный, чтобы продержаться после перехода, пока не подтянешься к ближайшему источнику подзарядки. И обе заначки должны быть наготове, иначе тебя скрутит от энергопотери, как тогда у башни. Не будь меня рядом, ты неизвестно сколько провалялась бы в отключке, а там земля холодная, змеи в траве. — Меня передёргивает. — И хорошо, если не сунется из лесу оголодавший волк. Ну, дело прошлое. Скажу только, что будешь ты учиться тянуть энергетику отовсюду, а раз её в этом мире мало — собирать надо по крохам и до тех пор, пока я, единственный в своём роде эксперт, не сочту твой запас достаточным.

Меня наполняют мрачные предчувствия.

— И сколько это займёт?

— Неделю. Не меньше.

— Неделя? — Я прихожу в ужас. — Я не могу столько ждать, мне нужно домой! Пока я здесь…

— Продолжай, — подбадривает Николас.

— Они могут добраться до детей, — упавшим голосом заканчиваю. — Твой брат и… отец.

Ник снова выуживает из кармана пачку сигарет, задумчиво крутит в руке, отправляет обратно.

— Родственница, — говорит участливо. — Честно сказать, я этой твоей паники не понимаю. Какого подвоха ты от нас ждёшь? Смею заверить, некроманты не едят детей. Они окружают их любовью, заботой и вниманием, причём настолько, что многие из чад бывают безбожно набалованы. Как я, например. Ты что, боишься, что у тебя их отберут? Так тебя прямым текстом пригласили в семью, пожалуйста, хоть сейчас иди под крылышко. Не нравятся условия? Давай подумаем — и выдвинем те, которые тебя устроят. Запомни, — перегибается он через стол и заглядывает в глаза, — ты вправе диктовать. Отец с Магой просто пользуются тем, что ты этого ещё не знаешь. — Он откидывается на спинку стула. — У нас часто случается, что дети рождаются вне брака, и это не считается чем-то зазорным, поскольку генофонд освежается. Такие дети всегда принимаются в клан охотно, причём вместе с матерями, знаешь, почему? — Выдерживает паузу. — Потому что остаточная детская аура повлияет на следующего ребёнка, и даже если твоим партнёром в дальнейшем будет простой человек — ребёнок родится с нашими способностями. Поэтому у нас хоть и не матриархат, но матери имеют гораздо больше прав, чем вне Клана.

— Вот как, — говорю медленно. Осмысливаю.

— Запоминай. Ты имеешь право выбрать для детей любое место жительства — если при этом для них созданы нормальные условия жизни и развития. Любое учебное заведение. Любую форму общения с родственниками. И никто не вправе тебе в этом препятствовать или навязывать тебе раздельное с ними проживание. Всё? Успокоилась?

— Это было пятнадцать лет назад, — упорствую, опустив глаза.

— Вряд ли с тех пор многое изменилось. Может, потому тебя и стараются так поспешно окрутить — навязать тебе свои условия, пока не просветил кто-то со стороны. Однако мы отвлеклись, считай, что это информация для размышления. Что касается сроков подготовки — может, я и переборщил, но три-четыре дня нам с тобой нужно плотно поработать. За это время ты уж определись, куда конкретно ты хочешь переместиться, и… — он колеблется, но всё же добавляет: — и в каком составе. Всё. Больше я этот вопрос не затрагиваю.

У нашего столика бесшумно вырастает официант, наклоняется к уху Николаса.

— Конечно, зови, — кивает тот. — Я же сказал, что поджидаю.

Молодой человек исчезает.

— Минутку. Ник, ты совершенно забил мне голову. Выходит, твои родственники…

— Ива, у нас посетители, — притворно — вижу ведь, что притворно! — вздыхает Николас. — Приехали с эскизами от ювелира. А при посторонних не обсуждают личные вопросы.

— Ты увиливаешь от ответа, прямо как сэр Майкл, — не выдерживаю. — Он так ловко может перевести разговор на другое, что я забываю, о чём спрашивала. Вот интересно, кто из вас у кого научился?

— Конечно, он от меня, — не моргнув глазом, отвечает Ник. — Майки с детства был занудой, более того — правильным занудой, и если уж начинал докапываться до истины — вопросами доводил до белого каления. Драться с ним было не с руки — силы равны, а вдвоём с братом на одного — нечестно. Вот я и додумался однажды — отвлекать его посторонними рассуждениями, а уж он от меня, получается, перенял тактику. Смотри-ка, раскусил!.. Прошу вас, Алекс!

Это он уже не ко мне обращается. Раскланявшись, к нам подсаживается удивительно хрупкий юноша, лёгкий, как кузнечик; чёрный деловой костюм отнюдь не делает его старше, а только подчёркивает изящество телосложения. Покосившись на моего спутника и получив утвердительный кивок, молодой человек начинает поочерёдно извлекать из большой кожаной папки плотные листы бумаги с набросками цветными карандашами. Я собираюсь было полюбопытствовать, но Николас шутливо грозит пальцем и сгребает себе всю кипу. Ну и ладно, не больно-то интересно. Хотя — мне же это носить, в конце концов!

Дружными усилиями двух юнг — помощников официанта — сервировка на нашем столе чудесным образом меняется с обеденной на кофейную. И хоть мне кажется, что после осетрины я не в силах проглотить ни кусочка, чашка кофе воспринимается мною как божественный нектар, тем более, что в довесок к нему прилагаются обаятельнейшая улыбка родственника и крошечные пирожные. Этот откуп в какой-то мере примиряет меня с отстранением от просмотра, в конце концов, моих познаний в ювелирном деле хватает только на оценки типа «нравится — не нравится», а тут, судя по всему, у неправильного некроманта какие-то свои задумки. И ещё добрых четверть часа Николас, насмешливо и ласково поглядывая в мою сторону, просматривает и критикует привезённые эскизы. Я от нечего делать втихаря разглядываю вьюношу, совсем молоденького, и восемнадцати с виду нет, а он, обратившись в слух, внимает заказчику.

Господин Николас тактичен, но достаточно суров и в несколько убийственных замечаний даёт понять, что идею-то его, конечно, поняли, но не оценили и воплотить на должном уровне не сумели. Алекс — так, кажется? — достаёт из папки очередной лист, едва взглянув на который Николас пожимает плечами. Наконец, на стол кладётся последний эскиз, и мой родственник едва не подпрыгивает на месте:

— Вот именно об этом я и толкую! А сразу нельзя было с него начать?

Алекс пожимает плечами.

— Невозможно, сударь. Вы же знаете, господин Андерсен требует от нас перед показом окончательного варианта провести моральную обработку клиента, причём, может проверить степень исполнительности. Я не могу рисковать работой.

— Чтоб вас… — бурчит Николас. — Совсем забыл ваши маркетинговые штучки. — И вдруг ухмыляется. — А скажите, друг любезный, вы ведь не просто так сюда с сопровождением пожаловали? Те двое, что у входа топчутся, с вами? Спорим, я знаю, что они там охраняют?

— От вас ничего не скроется, сударь, — с некоей досадой отвечает посыльный. По его знаку к нам приближаются «те двое» в чёрном, которых я бы и не заметила в отдалённой толпе у перехода на пирс, а вот Николас каким-то образом и разглядел, и вычислил. Один выуживает из складок плаща на красной подкладке небольшую шкатулку и ставит на стол; почтительно поклонившись, отступает.

— Вот это работа, — одобрительно говорит Николас, даже не открывая ящичек. Молодцы, ребята. Как же вы успели?

— Может, вы сперва взглянете?

В голосе посыльного сквозит затаённая гордость. И взглянув случайно на его руки, все в мелких каплях ожогов, как от брызг кислоты, я вдруг понимаю, что заказ наш мог быть выполнен этими самыми искусными пальцами. И вовсе неважно, сколько лет мастеру, у таланта нет возраста.

Ник подвигает шкатулку мне. Откидывает крышку.

— Любуйся, родственница. Я-то знаю, что в этой фирме сами эскизы — уже произведение искусства, а то, что выходит из-под рук — шедевр. Не сомневайся.

Не могу сдержать восторг. Камушки и без того были хороши, но помещённые в оправы, заиграли с новой красотой, мне даже в руки их брать страшно. Выбранный мною для браслета аметист обрамлён венком мелких сапфиров, на кольце этот же дизайн повторён в уменьшенном варианте, а сам Николас тем временем внимательно рассматривает ещё и кулон, взвешивает его на ладони, смотрит на свет; за синим камнем в филигранной оправе тянется массивная цепь из двойных звеньев.

— Так как же вы успели? — снова спрашивает Николас, разворачивая к светилу сапфир, и преломлённые солнечные лучи, едва упав на ладонь, впитываются в неё бесследно, как в губку. — Времени у вас было в обрез. А ну как завернул бы я эскизы?

На лбу Алекса проступает испарина.

— Но ведь на оставленных вами предметах уже была разметка для гнёзд, господин Николас. Поэтому мы и сочли этот вариант окончательным. Нам оставалось доработать совсем немного.

— Разметка?

— Это же бонусные предметы, — тихо поясняю Николасу. — Они бывают со скрытыми ячейками для вставок. Был у меня такой браслет…

— Помню-помню. Что ж, отличная работа, Алекс.

Юный мастер с трудом сдерживает вздох облегчения.

Николас извлекает из внутреннего кармана ручку, какую-то книжицу и что-то там царапает на одном, затем и на втором листе, отрывает их по перфорации и кладёт оба в опустевшую шкатулку. Встаёт. Передаёт юноше. Переходит на официально-торжественный тон.

— Моя искренняя благодарность господину Андерсену и вам лично, Алекс. Поверьте, я этого не забуду. Ваше мастерство выше всяких похвал. Один из этих чеков для вас, молодой человек, и не вздумайте отказываться.

— … Хорошо, — говорит он задумчиво, рассматривая на мне обновки, которые словно пригибают меня к столу. — Нет, правда, хорошо. Да что ты жмёшься так? Непривычно?

— Не то что бы, — не могу подобрать определение. — Тесно в них, как в неразношенной обуви. Что за ерунда, Ник? Я же носила всё это прежде!

— Ну, Ива, камни-то ещё пустые, чужие, только привыкать к тебе начинают. Будешь заполнять своей энергетикой — они постепенно обвыкнут, перестанут давить. Развернись-ка. — Он сам устанавливает мой стул, чтобы я сидела лицом к закатам. — Вот так. — Поправляет цепочку кулона и как бы совершенно случайным движением пристраивает его как раз поверх… э-э… интересной складочки, проглядывающей из низкого выреза блузона. И даже вроде слегка проводит пальцами по коже. — Точно так же как ты поймала свой первый протуберанец, попробуй сейчас словить что-нибудь от солнц. Самое лучшее время для этого — закат и рассвет: излучение слабое, отфильтровано атмосферой, ни передоза, ни ожога не получишь. Безопасно. Дерзай, родственница.

— А как…

— А так. Ты, главное, поймай, а камушек его сам на себя оттянет. Я настроил.

— А ты собирался мне сказать… вернее, я хотела спросить…

— Сосредоточься, — сурово говорит он. — Работаем, Ива.

В общем, я уже поняла. Ежели я «Ива», а не «родственница», и говорится это абсолютно непререкаемым тоном, — спорить бесполезно.

И я в который раз пытаюсь поймать этот коварный протуберанец…

* * *

Мы снова на набережной, но уже вдали от оживлённой её части. Солнца клонятся всё ниже, от нас на мозаичные плиты мостовой ложатся сдвоенные тени, а я уже прикидываю: как долго нам ещё бродить? Сейчас закат по-быстрому, по-южному ухнет, наступит полная темень, а что потом? Фонарики теплятся как-то несерьёзно, слабенько. Впрочем, пока они и ни к чему, позже разгорятся, как следует, и, наверное, в планах Николаса — показать мне ночной город.

— Сейчас увидишь кое-что интересное, — загадочно изрекает Ник. И улыбается. Смотри вон туда, дальше.

Прибрежная полоса расширяется, галька мельчает и переходит в гравий, относительно безопасный для босых ног. На берегу в бесконечный ряд выстроены… Я присматриваюсь. Фургончики. Такие можно увидеть в вестернах: ковбойские, фермерские, фургончики переселенцев, — этакие крытые комнатки на колёсах, затянутые поверх каркаса парусиной, старинные трейлеры, в которых и путешествовали, и готовили, и жили при необходимости. Насколько я помню по фильмам и книгам, обычно они запрягались парой лошадей, но здесь все до единой оглобли сиротливо пустуют.

— Это что, кабинки для переодевания? А почему так странно развёрнуты, будто их прямо в море собираются завезти?

— Так и есть, — кивает Ник. — Я же тебе говорил — у нас полная стилизация под старину. Думаешь, те сударыни, что по центральным проспектам в кринолинах гуляют, здесь будут загорать топлесс? Тут такой безнравственности не допустят. Всё строго, всё в соответствии с правилами поведения двухсотлетней давности. Это действительно кабинки для переодевания, причём те, что ты видишь — дамские; мужской пляж снесён на дальний край набережной. Купание раздельное. Изюминка знаешь в чём? О-о, родственница, ты бы видела, в чём они купаются! Жалко, уже темнеет, все разошлись, а вот завтра, если повезёт, ты на них насмотришься. У них замечательные купальные костюмы: длинные, на манер ночных рубашек, и в каких-то бантиках, оборочках… как эта дребедень не тянет их на дно — до сих пор не понимаю. По всем канонам они просто не должны выплыть. Но смотрится потрясающе сексуально, особенно когда девы из воды выходят. Платьице или рубашка эта на них в облипочку, каждый изгиб тела, каждая складочка прорисованы, ножки в кружевных панталонах, в атласных туфлях на лентах крест-накрест до самых коленок…

— Да ты что? — меня разбирают смех и любопытство одновременно.

— Честное слово! А плавают дамы в шляпках, чтобы головы не напекло. Но и это не всё. Видишь, оглобли к морю развёрнуты? Завтра впрягут лошадей и будут отвозить всех желающих освежиться подальше от берега. Здесь мелководье, можно оттащить фургон далеко, а потом развернуть, чтобы сразу со ступенек спускаться в воду. Чрезвычайно целомудренно и совершенно скрыто от посторонних взоров. Некоторые особо смелые девы даже нагишом купаются и утверждают, что ощущения непередаваемые; купальные же костюмы эпохи прапрабабушек демонстрируют исключительно на пляже, хотя как в них можно загорать — для меня загадка. Похоже, остальное они добирают в соляриях.

— Подожди, — перебиваю я. — А откуда ты знаешь, что они голышом купаются? Они сами рассказывают?

— Что ты, родственница, это верх неприличия — говорить вслух о таких аморальных подробностях. Я подсматривал, — неожиданно добавляет он, а глаза так и искрятся лукавством. — И не один. Тут, знаешь ли, помимо меня много желающих насладиться подобной романтикой.

Я еле сдерживаю смех.

— А дамы, конечно, ничего не знали?

— Все до одной знали, дорогуша. Только сперва давали собой полюбоваться, а потом визжали. Некоторые, между прочим, именно для того здесь и появляются. Однако поторопимся, осталось совсем немного.

— И что же — никто не жаловался?

У него на лице неописуемое удовольствие.

— А жаловаться не на кого. Это ж надо вслух признаться, что тебя застали в неприличном виде, а хорошо воспитанная леди ни за что не предаст сей факт позорной огласке. Так что у нас тут иногда бывает очень даже весело, несмотря на сплошное ханжество. Не устала?

— Есть немного — охотно отвечаю. — Мы ж с тобой протопали час, не меньше. Я даже не помню, ужинали мы или нет, честно сказать.

— Замечательно. Ещё один рывок — и мы на месте.

— Так куда мы всё-таки? — не выдерживаю. — Уже темнеет!

— Не бойся, на нас хватит. Смотри во-он туда. Видишь?

Там, в километре от дамского целомудренного пляжа виднеется частокол мачт.

— Неужели яхты? — с замиранием сердца спрашиваю.

— Они, — подтверждает Николас. — Только ты, родственница, не разлетайся, не такой уж я и романтик, с парусами не дружу. Я люблю скорость и независимость, а парус привязан к ветру. Так что довольствуйся тем, что имею.

На моих усталых ногах словно вырастают крылья, как у Гермеса, посланца богов. Последние километры я миную влёт, хотя до пристаней намного больше, чем казалось поначалу. В сторону парусных яхт, как и предупреждал Ник, мы даже не глядим, наша стоянка ближе, в небольшой бухточке. К узкому деревянному причалу в форме буквы «Г» пришвартована и томится в ожидании пассажиров белая красавица с широкой тёмно-синей полосой на боку и открытой верхней палубой.

С кормы на причал спрыгивает мужчина средних лет, на полголовы выше Николаса, в белом кителе и в капитанской фуражке. Они с Ником пожимают друг другу руки.

— Как договаривались, — скупо бросает неизвестный. — Тебя ждать? Завтра ждать? — уточняет он. И что-то знакомое чудится мне в его интонации. Да, именно так с затаённым опасением спрашивал Константин: а вернётесь, сударь?

— Что за вопрос, — удивлённо говорит Николас. — Пока не скажу точно, в какое время, но уж к ночи-то буду. И не забудь, ты зван на вечеринку.

— Помню. — Мужчина бросает в мою сторону выразительный взгляд.

— Да, Ива, познакомься, это мой зам и правая рука, Антуан, — жизнелюбиво сообщает Николас. — Мало того, что он третирует меня в офисе, так мы с ним ещё и в одном клубе. Не даёт мне жить спокойно, но без него я — никто! Антуан, моя родственница, замечательнейшая женщина с прекрасным именем Ива. Прошу любить и жаловать.

Его коллега вежливо кивает. Но от того, как он на меня смотрит, становится не по себе. Впервые со времени пребывания в новом мире я наталкиваюсь на такую неприязнь. Причём открытую, вызывающую. И не знаю даже, что сказать. Но, похоже, Николас этого не замечает. Бросив приятелю: «Подожди!» он провожает меня на борт, а сам возвращается перекинуться парой слов напоследок.

Покрутившись на пятачке нижней палубы, я не решаюсь взобраться по трапу на мостик, а прохожу сразу в салон. Здесь на крошечном островке притулилась кухня с раковиной и посудомойной машиной, вдоль трёх стен подковой растянулся сплошной диван. Сдублирован капитанский мостик, а рядом — ещё один трап ведёт вниз, куда я незамедлительно спускаюсь: осматривать — так осматривать! И обнаруживаю две каюты. Одна шикарная, на носу яхты, практически целиком занята двуспальной кроватью, лишь немного места остаётся под шкафчик и санузел, над зеркальным изголовьем кровати перемигиваются лампочки скрытой подсветки. Апартаменты явно хозяйские и делать мне тут нечего, пячусь с почтением и заглядываю в каюту напротив.

Здесь без изысков, попроще: две односпалки с символическим проходом между ними, никаких зеркал и подсветок, но и не по-спартански. Очень даже мило. Панели из натурального полированного клёна, овальные иллюминаторы, даже кондиционер под низким потолком. Не задумываясь, сбрасываю сумку с плеча на одну из кроватей. Тут мне и жить.

— Рик, выползай, разомни лапы. А я пока пройдусь.

Поднимаюсь в салон. И собираюсь выйти на палубу, когда ветер доносит обрывок разговора.

— …взялась? Сколько я тебя помню, ты твердил, что нет у тебя здесь никаких родственников. Можешь, наконец, объяснить, что происходит?

— Да что ты как с цепи сорвался? — с досадой отвечает Николас. — Она действительно моя родственница, хотя ещё три дня назад я не подозревал о её существовании. Антуан, пойми, эта женщина для меня сейчас — самый важный человек. Она не любовница, не подружка, она — родственница, а для меня это, надо сказать, много значит. И с чего ты взял, что я решил свернуть дела?

— А для чего ты нас собирал вчера? Брось, Ник! Ты сдёрнул с насиженного места Бернарда, а ему в инвалидном кресле хреново даже в личном самолёте. И всё это ради того, чтобы лишний раз увидеть всех вместе? Да по твоим глазам было видно, что ты с нами уже прощаешься!

Зависает пауза.

— Антуан, — говорит Николас нейтрально, — я жду тебя на рауте. Там мы обо всём и поговорим. Мне к тому времени будет, что вам рассказать, но сейчас я не готов.

— Ты уедешь, — жёстко обрубает собеседник. — Бросишь всё, что мы с таким трудом нарабатывали с нуля; а вспомни, сколько мы вместе нахлебались, пока дошли до наших россыпей! И пустить всё коту под хвост из-за какой-то аферистки? Что она тебе предлагает? Ты хоть проверял, откуда она взялась? Ты давал задание службе безопасности? Может, её к тебе подослали!

— Антуан, дружище. — Ник по-прежнему спокоен, но в голосе добавляется металл. — Я знаю, откуда она взялась, поверь. У меня свои методы.

Снова пауза.

— Тебе решать, — с горечью говорит Антуан. — Только, на мой взгляд — всё это в одной связке увязано: и твоя якобы родственница и то, что ты надумал нас оставить. Она тебя шантажирует?

— Дружище, ну как мне тебя убедить? — Я представляю, как в рассеянности Николас взъерошивает кудри. А сама стою на цыпочках тихо, как мышка, — не ровён час, обнаружат, подумают, что специально подслушиваю, особенно этот красавчик, который, по всей вероятности, видит во мне какую-то Мату Хари от конкурентов. — Возможно, я действительно покину вас ненадолго…

— Врёшь. Навсегда.

— Не вру. Ненадолго. Без вас, без своего дела, без этого мира я долго не протяну. Я уже сросся с вами, ребята, и никуда от вас не денусь, но, видишь ли, Тони, у меня тут нарисовалась одна уникальная возможность, которую никак нельзя упустить. И об этом мы тоже поговорим. Приходи. Ну его к чёрту, этот раут, я его отменю; соберёмся на мальчишник, все пацаны, как раньше, и я — клянусь тебе — всё объясню.

— Эх, Ник…

Мощный шлепок — должно быть, похлопывание по плечу.

— Бывай, Антуан. Мне пора. Будь здоров.

— Будь. И только попробуй не вернуться.

Доски настила скрипят под уходящим. Ощущаю лёгкий толчок корпуса — это Ник запрыгивает на палубу, должно быть, от переизбытка сил просто перемахнув через низкий борт. И вот уже заглядывает в салон, немного озабоченный.

— Привет, родственница. Не уснула? Всё видела? Всё слышала? А то я по твоему конфузу не догадался… Имей в виду, у меня от тебя секретов нет, так что не красней. Раз в твоей памяти порылся, надо ж чем-то отдавать. Пойдём наверх, отчаливать пора. Незабываемое зрелище, скажу тебе.

— Ник, — нерешительно говорю вслед ему, карабкающемуся на верхнюю палубу по трапу, — а этот Антуан, твой помощник, меня в чём-то подозревает?

Он удивлённо оборачивается.

— Брось, Ива, с чего это вдруг? Идём, не задерживайся, хочу засветло бухту проскочить. Ехать долго, успеем наговориться.

Наверху не так уж и тесно, несмотря на то, что слово «мостик» подразумевает нечто, ограниченное в размерах. Конечно, здесь прекрасное капитанское кресло перед штурвалом и приборной доской, — это для командира; небольшой кольцевой диван вокруг маленького стола и возвышение с лежаками — это для пассажиров. Я пристраиваюсь на краешке дивана, Николас, как всегда, на хозяйском месте. Он поворачивает ключ на доске, щёлкает несколькими тумблерами, прислушивается к шуму оживших двигателей. Переключает, проверяет, и так же легко, как давеча катер, трогает с места эту белоснежную громадину, что повинуется малейшему движению его руки.

— Подожди немного, — кидает мне, — пока не отвлекай. Видишь, здесь движение…

Да, акватория оживлённая, таких как мы — любителей закатов — полно, от плоскодонок до больших парусных яхт, чей мачтовый лес мы недавно видели. Основная масса парусников пока на якоре, но кое-какие красотки ещё без парусов, на моторах покидают бухту в одном направлении с нами. И глядеть нужно в оба, потому что любителей полихачить хватает. В общем, к просьбе Николаса я отношусь с пониманием и помалкиваю.

А с востока уже выкатились на небо луны. Их здесь тоже две. И проклёвываются вокруг первые звёзды.

— Видишь ли, родственница, — первым начинает Николас, вырулив, наконец, в свободные воды, — есть такие моменты, которые я просто не рискую с тобой обсуждать. И прошу отнестись к этому адекватно. — Он искоса на меня поглядывает, стараясь держать в поле зрения и приборы. — Ты же не проведёшь остаток жизни в этом мире, когда-то вернёшься и в свой… Это я гипотетически рассуждаю. И нет никакой гарантии, что кто-то более бесцеремонный и настырный, чем я, не залезет в твою голову, проверить, где ты была и с кем общалась.

Мне вдруг становится неуютно. И после таких слов он ещё намекает о моём желании вернуться в их мир?

— Есть некоторые профессиональные моменты, ты их не поймёшь, но вслух о них говорить при тебе не хочу: именно потому, чтобы они рано или поздно не считались кем-то другим. И если кто-то доберётся в твоей памяти до этого разговора — поймёт, что больше с тебя взять нечего.

— А ты оказывается опасный человек, Николас, — говорю озабоченно.

— Нормальный. Просто предусмотрительный. Не забывай, в чьей семье я воспитывался, родственница, вечно под прицелом родни, неприятелей и конкурентов. Кстати, здесь мне это помогло: и выжить, и бизнес затем построить.

С таким-то папой… думаю. С таким доном… Хорошая школа. Кажется, мне кое-что становится более понятным в характерах этих братцев.

— А Мага всегда был такой взрывной? — спрашиваю невпопад. Николас даже взгляд от приборной доски отводит. Внимательно смотрит на меня. Смутившись, я отворачиваюсь.

— Да ты не красней, — говорит он. — Ну, спросила, что тут такого? Мы с ним всегда были разные, абсолютно. Я открытая система, он — замкнутая: всё в себе, слова лишнего не вытащишь. У меня эмоции на виду, а он их накапливает, а потом — бабах — и взрывается. Правда, отходчив, ты это учитывай.

Ночь падает на море стремительно, будто что-то из-под горизонта резко дёрнул вниз привязанные за ниточки раскалённые шарики. Остаётся лишь недолговечный багряный отблеск у самого горизонта, да и тот истаивает быстро, как кусок сахара в горячем чае. Но моего спутника тьма не смущает.

— Ива, я пока освещение не буду включать, не возражаешь? Не люблю лишний искусственный свет в море. Сейчас луны разгорятся, их вполне достаточно. А вот скажи-ка мне… — Он барабанит пальцами по штурвалу. — Я ведь в твои личные воспоминания старался особо не влезать, только краем прошёлся. Ты вообще-то много вспомнила из того, что было закрыто блоком? Всё — или частично?

Я внезапно впадаю в непонятный ступор.

— Основное, — говорю, наконец. — А почему ты спрашиваешь?

— А почему ты спросила, всегда ли мой братец таков, как сейчас? Ты же с ним около недели бок о бок провела, кому, как не тебе, знать. Ива?

А у меня в голове — пусто. Абсолютно. Пытаюсь припомнить подробности хотя бы нашей с Магой первой встречи — и ничегошеньки не получаю… Тру виски.

— Э, э, родственница, не паникуй! — строго окликает Николас. — Я ж не зря поинтересовался. Слыхал я про такие побочные эффекты: в момент снятия блока вываливается на твою бедную голову сразу всё, не только из запретной зоны, но и из соседних, причём одномоментно. Перегруз для мозга страшный, бывает, что некоторые не выдерживают. А случается, что подсознание само ставит затычку — и оставляет тебе лишь самое основное, а подобности выдаёт по крохам лишь спустя какое-то время. И то, если пациент сам этого возжелает.

Я вспоминаю, как после снятия блока меня отключало почти до утра — и ёжусь. Продолжать беседу не тянет. Оглядываюсь: далеко ли заплыли? Береговую полосу можно опознать по цепочке фонарей, за ними сияет жёлто-розовое марево города, подальше, словно грозовая туча темнеет горный хребет. Оказывается, мы маханули порядочное расстояние, просто ориентиров в открытом море нет, чтобы взгляду зацепиться, всё кажется, что движемся, не торопясь, а на самом-то деле… На чернильном небе уже высоко две оранжевых луны, побольше и поменьше, с такими же, как на земной, пятнами сухих морей и кратеров.

— Есть ещё и третья, — сообщает Николас, заметив мой взгляд в небо. — Выползает, когда эти две заходят, так что катаклизмов с приливами и отливами здесь не бывает, всё уравновешено.

Как он и говорил, лунного света оказывается достаточно, да и глаза к темноте привыкли быстро. В открытом море я второй раз в жизни, а уж ночью-то — в первый, и от невиданного раньше зрелища цельного небесного купола, ничем не перекрываемого, забываю обо всём на свете. Больше всего мне хочется сейчас перебраться на лежак или диван и любоваться звёздами оттуда, потому что шея уже затекает. Я кручу головой, двигаю лопатками, когда внезапно в лицо ударяет волна жаркого воздуха. Как будто с самого размаху из ночной прохлады мы ворвались в зону тепловой завесы, только уж очень обширную. Украдкой трогаю голову: даже волосы согрелись, как на солнцепёке. Это что же такое?

Двигатель сбавляет обороты и, наконец, умолкает. С обоих бортов загораются цепочки фонариков, салон под нами озаряется светом, шумно плюхаются в воду якоря. Довольный, Ник потягивается, встаёт и снимает пиджак, небрежно пристраивает его на спинке кресла.

— Всё, родственница, приехали. Просто так, что ли, я твой купальник разыскивал? Иди, переодевайся.

Со страхом гляжу на чёрную воду, под поверхностью которой, наверное, километров двадцать глубины. На чёрное небо. На своего спутника, у которого в свете лун лицо, кажется, тоже светит неестественно-белым.

— Здесь? — спрашиваю. — Купаться? Сейчас?

— А где ещё? Конечно, здесь. Только не говори мне, что не умеешь плавать, не поверю.

— Не умею, — говорю быстро.

— Врешь, — отвечает он хладнокровно. — Ты с моим братом на море познакомилась — и что, ехала туда, не умея плавать? Да главное тебе сейчас — уметь на воде держаться.

— Я туда не полезу! Ни за что!

— Родственница, не говори глупостей. Купание в открытом море — это ж сказка! Вода здесь исключительная, сама держит, да к тому же, ещё и теплее обычной. И ничего с тобой не сделается, я же рядом!

— Так я и тебя притоплю случайно, — обещаю. — Лучше сразу меня бросай за борт, без купальника, зачем время тратить?

— Поясняю, — говорит он терпеливо. — Здесь, прямо под нами — подводный вулкан. Почти заснувший, но лава ещё подтекает, потому-то отсюда идёт тёплое течение. Энергетика так и прёт, но выше волны не поднимается, а зарядка от неё — существенная. Так что выход у тебя только один, правильно ты сказала: за борт. Ну, что, переоденешься — или бросать тебя в воду, в чём есть?

— Да ведь ты не отстанешь, — уныло говорю. — А… а если я заблужусь? Потеряю в темноте ориентацию, не найду яхту, разминусь с тобой и останусь здесь навек?

— Родственница, ты не ослепла? Бортовые огни включены, не потеряешься.

— А если я отплыву слишком далеко? И у меня не хватит сил вернуться?

— Я буду рядом, — кротко повторяет он.

— А если меня в воде кто-нибудь схватит… за попу, например? Вдруг тут водятся хищники?

— Нет, в кого ты такая трусиха? Если кто тебя здесь и схватит за попу или за другие части тела, так исключительно я. Обещаю предупредить заранее, чтобы не боялась. Иди.

— Но…

— Иди, Ива, — отвечает он железным голосом. — Работаем.

И я тащусь вниз, уговаривая себя, что, действительно, нет в этом ничего особенного — в ночном купании, да ещё в открытом море, да ещё с таким надёжным мужчиной рядом… Что делать, есть у меня определённые причины бояться глубины.

При моём появлении Рикки, вроде бы крепко спящий, приоткрывает один глаз. Сонно следит за тем, как я роюсь в сумке, нахожу то, что мне нужно, поспешно прижмуривается, когда я переодеваюсь… и, улучив момент, прыгает мне на голое плечо. Я едва не пригибаюсь под его тяжестью: да он становится довольно-таки весомым варанчиком! Потёршись о мою щёку, Рикки уже привычно оборачивается вокруг меня поясом. А что, всё правильно, если нам предстоит подзарядка — фамильяру надлежит быть при мне, как, впрочем, и цацкам, которые неправильный некромант для меня заботливо припас. Не забыть нацепить, кстати…

Николас ожидает на корме, оседлав борт и перекинув ноги на ту сторону. У меня даже дух захватывает, настолько он хорош на фоне ночи. Я говорила, что он белокож, как и Мага? А в лунном свете он кажется ожившей статуей, с рельефными мускулами, не гипертрофированными, как у культуристов, а благородно очерченными, чутко отзывающимися на малейшее движение. Вопреки моим опасениям, он не в каких-то легкомысленных мини-плавках, в коих многие атлеты любят щеголять, но во вполне приличных лёгких штанах чуть длиннее «боксёров», чуть короче бридж. Он открывает распашную дверцу в корме.

— Иди сюда, не бойся. Здесь площадка.

И сам выходит наружу.

В самом деле, его ноги в воде только по щиколотку. Стоит он на настиле шириной около метра, а чуть подальше прямо в воду ведёт достаточно удобный трап, прямо как в бассейне.

— Ник! — говорю решительно и вдруг чувствую, что голос садится. — Я… Я не могу. — А у самой при виде чёрной воды вдруг начинает сводить руки. — Это всё ерунда, что я тебе наговорила. Я просто боюсь. Боюсь, понимашь?

… Не могу я ему рассказать о том страшном сне. В котором захлёбывалась, тонула, пыталась кричать, найти в темноте дверь, билась в закрытый иллюминатор… и умирала, захлебнувшись. О том, как остаток ночи провела, не сомкнув глаз, бродя по квартире и зажигая свет, где только можно, лишь бы не оставаться в темноте. О том, как надвигалось на меня ощущение грядущей катастрофы. Как едва не остановилось сердце, когда в экстренном выпуске новостей услышала о внезапно затонувшем на Волге пассажирском пароходе. Как дрожали пальцы, промахиваясь мимо кнопок, и я никак не могла набрать телефон «горячей линии», выделенной для близких и родственников…

Я обожаю воду. Но с тех пор не заходила даже в Дон. Даже в бассейн.

— Это не страшно, Ива. — Каким-то образом Николас оказывается рядом и обнимает меня. — Ты уже большая девочка и очень разумная, и ты понимаешь, что страхи бывают обоснованные и необоснованные Мало ли, что тебе когда-то приснилось и что после этого произошло? — От его голоса у меня начинает кружиться голова. — Эта вода, вот эта, что ты видишь перед собой — она не причём, она ласковая и тёплая, добрая и радушная, и совершенно, абсолютно безопасная. Давай сделаем это вместе, И-ива…

Странное спокойствие снисходит на меня. Почему-то я по самые плечи в необыкновенно теплой воде, настолько плотной, будто уже она, а не Николас, заботливо меня обнимает, поддерживает. Мои руки — на хромированных поручнях, под ногой я чувствую округлую ступеньку, вторая нога спокойно помавает над пустотой, но ожидаемой паники нет. Потому что есть время бояться — и время расставаться со страхами.

Это — моя мысль? Или того, кто сейчас бережно сжимает мои плечи и целует в шею?

— Всё, Ива? — Николас прижимает меня к себе. — Прости, пришлось немного помочь.

Я стряхиваю с себя лёгкую одурь от его завораживающего голоса. Как тогда, на берегу… только сейчас он поднажал чуть сильнее. И вдруг чувствую невыразимое облегчение. Честное слово, мне хочется обернуться — и расцеловать этого родственника за его нестандартные методы, за избавление от застарелого кошмара, за… просто за то, что он есть, в конце концов!

— Рик! — тем временем распоряжается Николас. — Слушать мою команду! — Ощущаю шевеление на своей талии. — Твоя задача — работать на страховке. Поддерживаешь хозяйку на воде до тех пор, пока она не возвращается на борт, и только потом можешь купаться сам. Не раньше, понял? Ива! Отплываем недалеко, не бойся, яхта на якоре, без нас не уплывёт. Когда я скажу — просто поворачивайся на спину; можешь держаться на спине? М-м-м? Не слышу!

— Могу, — шепчу я. И куда более уверенно добавляю: — Мне кажется, что я теперь всё могу, Ник…

— Вот и прекрасно. Ты всё поняла? Я — рядом, Рик у тебя вместо спасательного жилета, вокруг кроме мелких рыбёшек и медуз никто не плавает, и те от нас разбегутся. Любуешься на небо и слушаешь, что делать дальше. Поплыли.

Оттолкнувшись от кормы, он мгновенно уходит в глубину — но вода настолько прозрачна и, оказывается, вовсе не чёрная, что я вижу каждое его движение. Вот он, взбрыкнув пару раз, на мгновение замирает, делает кульбит и устремляется к поверхности. На белом теле играют синеватые блики от поверхностных волн. И выныривает метрах в пяти. Ждёт, держась на плаву.

Убедившись, что я решаюсь-таки отлипнуть от трапа и двинуться в его сторону, довольно фыркает, как большой кит, и не спеша устремляется вперёд. От широких замахов его рук красиво разлетаются и фосфоресцируют в темноте брызги. А я-то плаваю лягушачьим стилем «брасс», не более, поэтому мне за ним не угнаться. Но странное снизошедшее спокойствие не отпускает, я просто наслаждаюсь: плаванием, водой, свободой. Здесь волна сильнее, чем у берега, и меня то и дело приподнимает на полметра выше головы Ника, а потом мягко опускает ниже, и снова приподнимает и снова опускает.

Оглянувшись, думаю — а не паниковать ли? — потому что освещённый борт яхты кажется маленьким до игрушечности. А ну, как снесёт меня течением?

— Эй! — окликают прямо над ухом. И сильная рука поддерживает меня на поверхности, потому что от неожиданности я чуть не захлёбываюсь. — Что ты дёргаешься, Ива, я же обещал предупредить, когда начну хватать… Не трусь. Здесь течение круговое, яхта будет по центру кружиться, а мы вокруг неё, по радиусу, так что не утащит тебя никуда.

— Угу, — мычу я, зависая на месте. Я и не трушу. Но убедиться, что тебя подстраховывают — чрезвычайно приятно.

— Слушай инструкции сейчас, а то потом вода в уши попадёт — недослышишь. Поворачиваешься на спину, расслабляешься, как листок, с дерева упавший. Вот таким листком себя и представь. Его кружит, вертит, несёт — а он не тонет и плывёт себе по течению. Поняла?

— М-м, — невнятно булькаю.

— Да что ты как маленькая, — он даже улыбается. Каким-то образом он держится на поверхности, даже слегка высунув наружу плечи, меня же притапливает по самый подбородок. — Повторяю: расслабилась — глаза закрыла на минуту-другую, открыла и смотришь в небо. Долго смотришь.

— А потом?

— Потом сама всё поймёшь. Главное — далеко не улетай. А если слишком увлечёшься — я Рика позову, он тебя пощекочет. Всё, мой упавший листик, начинай.

И глубоко нырнув с места, появляется через полминуты в некотором отдалении.

Упавший листик? Это он мне?

Рот у меня невольно разъезжается до ушей. Николас, судя по всему, тоже готовится изображать из себя… нет, для листочка он крупноват. Пусть побудет большим и сильным странствующим русалом. А я… русалкой. Чужие образы — хорошо, но с ними работают, если не находят своих, а у меня, как известно, очень богатое воображение. И вот уже я расправляю воображаемый плавник натруженного за день крупночешуйчатого хвоста, раскидываю вольготно руки и позволяю волосам струиться вместе с водой. Закрыв глаза, прислушиваюсь к ощущениям.

Меня безостановочно колышет — вверх-вниз, вверх-вниз, словно где-то там, внизу ровно и мощно бьётся огромное сердце, разгоняя пульсирующие тёплые реки по невидимым громадным сосудам, а я — пылинка, невесомая частичка, случайно осевшая на поверхность. Я никому не мешаю, я просто поднимаюсь вверх-вниз, вверх-вниз, и если кто-то сверху, решив пощупать пульс этого мира, прижмёт и меня гигантским пальцем, то не сомнёт, не раздавит — я для этого слишком мала, нельзя смять микрон, я так и буду качаться вместе с волнами… Тишина, которая никогда и нигде не бывает абсолютной, разве что в полном вакууме, распадается на еле слышные составляющие — плеск, невесть откуда взявшее пощёлкивание дельфинов, шлёпанье волн о железный борт яхты, хоть он и неимоверно далеко… Я открываю глаза. И падаю в небо.

Немедленно зажмуриваюсь снова. Сердце заполошно колотится, и я успокаиваю его, стараясь навязать спокойный ритм, в унисон тому сердцу, второму, что бьётся в глубине моря, пока, наконец, мне это не удаётся.

Отжмуриваюсь. Ощущения неестественного падения вверх уже нет. Я просто парю и, кажется, что звёзды не только усеивают небосклон, но и сыплются бесперечь вниз, оборачиваясь светлячками, и кружат в танцах, и порхают рядом со мной, подо мной, во мне, наполняя одновременно прохладой и жаром, оглаживая и пощипывая, лопаясь и возникая сызнова. Между небесами и водной стихией больше нет границ. Я в центре единой сферы, в которой останавливается время.

…Возвращаюсь в себя от назойливого трепыхания, потому что поясок вокруг талии начинает елозить и вроде бы даже покусывать за бока. Судорожно делаю глубокий вдох и чувствую, как по телу проходит судорога.

— Ива? — меня осторожно трогают за плечо. — Ты как?

Делаю ещё один вдох.

— В порядке. Только почему-то… — Прислушиваюсь к себе. Говорю удивлённо: — ступни сводит…

— Подожди, не шевелись.

Николас разминает мне сперва одну ступню, потом другую, заставляя распрямиться скрюченные пальцы. Но я не паникую. Умиротворение, поселившееся в душе, настолько непробиваемо, что, кажется, если и пойду на дно, то с блаженной улыбкой на устах.

С удовольствием шевелю пальцами ног, а тем временем неугомонные руки Николаса проходятся круговыми движениями вдоль щиколоток, лодыжек и, похоже, не собираются останавливаться. Он прекрасно держится в воде, словно под ногами у него невидимый в глубине камушек. Ох, родственник… Мне, конечно, приятно, как ты мне ножки ублажаешь, но кто-то должен тебя остановить? Этак мы неизвестно до чего доиграемся.

— Ни-ик, — шепчу требовательно. — Может, хватит?

— Что хватит, родственница? — осведомляется он. — Это ж массаж самого невинного свойства… Понравилось?

— Ты про что?

Лёгкий смешок.

— Медитация. Подзарядка. Парение. Выбирай сама.

— Бесподобно. А можно мне уже самой что-нибудь делать, или ты меня так и отбуксируешь до самой яхты?

— Могу и до каюты, — мурлычет он.

Э-э… Пожалуй, я лучше сама. Не торопясь, снимаюсь с собственного якоря.

Лёгкость в теле необыкновенная. Обострены все чувства: я ощущаю на губах и языке вкус солевой корочки, подсохшей во время медитации, слышу, как приводняются всё новые партии брызг от энергичных гребков Николаса… Очевидно, моя реакция его огорчила, и дабы отвлечься, он ринулся вперёд со скоростью кашалота и с таким же шумом. Я же плыву не торопясь и, улучив момент, любуюсь игрой камушков на браслете, которые в насыщенной солями воде сияют ещё красивее. Николас успевает доплыть до кормы яхты и вернуться ко мне.

— Устала? — спрашивает с беспокойством. — Я смотрю, ты отстаёшь. Держись за плечи, довезу.

Я только головой мотаю.

— Нет, просто растягиваю удовольствие. Когда ещё так придётся поплавать?

— Так на мне проехаться тоже не скоро получится. Хватайся, пока сам предлагаю.

Ну и… действительно, весь остаток пути добуксовывает меня на себе.

Поднимается по трапу, помогает выбраться и первым делом накидывает мне на плечи полотенце, которое оставил на бортике. И на несколько секунд задерживает руки. Всего на мгновение, но я успеваю прочувствовать и трогательное объятье и совсем не братское напряжение закаменевших мышц, и его тёплые пальцы на своих лопатках.

— Ладно, — вдруг говорит сердито, отстранившись. — Считай, что это я по привычке действую. Трудно сойти с отработанного алгоритма. Иди, погрейся под горячим душем и приходи в салон — будем чай пить. Большего всё равно не предложу.

— Поч-чему? — спрашиваю. А у самой уже зубы стучать начинают. Вода-то тёплая, а ветер со стороны налетает холодный.

— Потому что… — он обхватывает большой ладонью браслет на моём запястье, прислушивается к чему-то. А меня как горячей волной окатывает от его прикосновения. — Хорошо всё прошло, молодец. Первая партия у нас загружена, кольцо можно даже не проверять. Почему кроме чая ничего не дам? Так всё равно не захочешь до утра есть, — заканчивает он мысль. — Что такое еда? Топливо. Ты же заправлена под завязку, лучше не перегружаться, а чай у меня с местными травками, он для души, не для тела. Ну, иди, иди, родственница, не понимаешь, что ли, каково мне на тебя, такую, аппетитную смотреть и знать, что ты именно родственница… Иди уж.

…непутёвая, так и слышится мне в его голосе. И я сбегаю, дабы не провоцировать его на привычные алгоритмы.

Потом уже, после долгого и основательного чаёвничания в салоне, после сравнения травок с теми, что в моём мире, после того, как мы сгружаем чашки и блюдца в посудомоечную машину, Николас вдруг спрашивает:

— А ты почему в меньшую каюту заселилась? Переходи в мою, там кровать удобнее. Я всё равно там спать не буду. — И на мой недоумевающий взгляд отвечает, для наглядности ткнув пальцем вверх: — Туда пойду. Дождя не обещают, ночь тёплая, так я под звёздами заночую.

— Под звёздами? — заворожено говорю. И он вдруг улыбается как самый заправский шкода.

— Ага. Знаешь, как здорово! Прихватить и тебе спальник? — И, посерьёзнев, говорит твёрдо: — Приставать не буду, не рассчитывай. Я если отключусь — меня до утра не добудишься, так что спи спокойно… Ну, раз сама напросилась — иди за подушками, мне одной хватит, для себя бери, сколько унесёшь. Стой! — это он уже мне вслед кричит. — Да нацепи на себя все цацки, что есть: от звёзд тоже хорошее излучение, будет тебе двойная польза!

Даже головой кручу. Да, это у него уже… ну, не идея-фикс, но устоявшаяся привычка — постоянно искать, откуда зарядиться. А что, может, за счёт этого он здесь и выжил? Если энергия для некроманта — как кровь для больного гемофилией, ничего не остаётся делать, как приспосабливаться. Бедный, бедный Ник… Да не бедный, а, в общем-то, очень даже преуспевающий. И всё благодаря своим правильно сформированным привычкам, между прочим.

Подцепляю с кровати кулон, пристраиваю на шее. И сую руку в карман блузона. А как быть с колечком от благородного дона Теймура? Не появится ли он в ближайшей отражающей поверхности, стоит мне прикоснуться к камушку?

Ну и появится — что он мне сделает? Разве что поугрожает. Или с нехорошим блеском в глазах скажет очередной комплимент. Не более. Перестань об этом думать. Резервный запас — дело серьёзное, тут уж должно в ход идти всё, что только может быть задействовано, и если данное колечко — тот же аккумулятор — отказываться от него глупо. А вот обезопасить себя можно, есть у меня одна интересная мыслишка.

…Единственная претензия, которую я могу предъявить Николасу — что он не предупредил о предстоящей ночёвке. Я-то думала, мы прогуляемся по городу и вернёмся к ночи назад; знала бы, где окажусь — хотя бы рубашку ночную взяла. Но в душевой нахожу дежурный халат, и рассчитан он явно не на худышек, а на какого-нибудь плотного и высокого, вроде того, что сейчас гнездо вьёт на верхней палубе. Даже на моём бюсте халат запахивается достаточно надёжно, единственное, что полы малость волочатся. Зато спать будет теплее. К рассвету наверняка похолодает.

Колечко в карман, подушки подмышки и вперёд, на ночёвку под звёздами.

Один спальный мешок Николас сбросил на лежаки, второй — на диван. Туда же указывает и мне. Родственница, мол, я большой и длинный, мне нужно больше места, так что извини. А я не в претензии. Диван мягкий, спальник лёгкий, но тёплый — не иначе как на пуху, но это ничего, пар костей не ломит. Заложив руки за голову, таращусь в небо и чувствую, как возвращается на физиономию блаженная улыбка.

Хорошо.

— Хорошо, родственница, — словно откликается на мои мысли Николас. — Знаешь, сколько раз я тут лежал и восторгался, и не хватало только одного. Чтобы кто-то был рядом и разделил с тобой всё это. Чтобы, допустим, женщина была…

Он замолкает.

— И не мешала, — подхватываю я.

— Правильно, — завершает он с облегчением. — Я знал, что ты поймёшь. Спокойной ночи, Ива.

— Спокойной ночи, Ник. А знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Я уже почти две недели не говорила никому «Спокойной ночи». Спасибо тебе. И за море спасибо. И… за всё.

— Спи, Ива. Я рад, что ты здесь.

Я слышу, как он, выпростав руки, взбивает подушку и, вздохнув, затихает. И снова падаю в небо.

Непередаваемое ощущение. Немного похоже на недавнее парение в волнах. Но уже нет пульсации моря, только чуть заметная качка. Зато звёзды отсюда почему-то кажутся крупнее и ярче. И сказать бы, что, мол, не узнаю ни одного знакомого созвездия, но у меня нет знакомых созвездий, разве что дома я могла опознать ковш Большой Медведицы, и то когда была твёрдо уверена, что в этот момент смотрю на север. Поэтому звёздное небо надо мной — просто неизвестное и загадочное, с перемигивающимися белыми, голубыми, желтоватыми точками, и некоторые из них словно бы дрожат от воздушных струй и раздваиваются…

Это наталкивает меня на некоторые воспоминания.

— Ни-ик, — зову шёпотом. — Ты спишь?

— Угу, — отвечает он, наконец. — Почти. Что-то хотела?

— Ты говорил тогда дону Теймуру…

— Отцу, — поправляет он.

— Отцу, — послушно повторяю. — Ник, что всё-таки это такое — система двойной звезды?

— Так ведь название само за себя говорит, родственница. Звёздная система, в основании которой не одно светило, как в наших с тобой мирах, а два. Сама видишь их тут каждый день.

— А что означает — полная автономность? И отчего она возникает?

— Накладываются как-то друг на друга гравитационные поля светил, совмещаются с планетарным полем, а если ещё добавятся гравитации спутников — здесь их целых три — то мир полностью блокируется. Он как бы замыкается в коконе природного магонепроницаемого поля. Потому и нет здесь свободного потока магии, и сообщения между мирами нет, а если и встречаются чудеса — то больше связанные со скрытыми особенностями человека. А магов здесь не водится. Я же тебе говорил, помнишь?

— Ты про некромантов только говорил.

— Ну, считай, про магов вообще. Нет здесь никого кроме нас с тобой и Рика.

— Так я ж не маг, — говорю обескуражено.

— Здрассте-пожалуйста! А как ты себе это представляешь? Аура у тебя — магическая, и обережная, и некромантовская, навыки у тебя магические и при этом ты просто человек?

— Как-то я об этом не думала…

— Да ты вообще о многом не думаешь, — сердито говорит Ник. — Тебя и сюда-то занесло по недоразумению. А видишь — оказалось, что мне на удачу. Спи, родственница!

— … Ни-ик! — шепчу я снова минут через пять.

— Ну?

— А почему тогда ваш мир… ну, твой родной — автономный? Он же с одним солнцем?

— С чего ты взяла? Нет, конечно, солнце одно, а про автономность ты к чему сейчас говоришь? Нормальный у нас мир, ты же сама видела — магия процветает. Если и есть технические нововведения — то по минимуму, когда от попаданцев что-то интересное перепадёт. Никакой автономности, родственница. Естественный энергообмен с окружающим космосом и другими системами.

— Естественный? — Я даже сажусь. — А почему же тогда Гала сказала, что ваш мир вампирит? Что он — замкнутая система, в которой энергии не хватает, вот и присасывается к соседним мирам, а заодно с энергетикой и попаданцев к себе тянет? Я это хорошо помню!

— Бр-р-р, — Николас раздражён и тоже садится. Трясёт головой. — Подожди, дай-ка я уловлю твою мысль. — Задумывается, прищёлкивает пальцами. Я уже помню, что этот жест у некромантов как-то связан с очередным мини-волшебством, и понимаю из последующих слов, что Николас освежил из памяти те самые сведения, что считал с меня недавно. — Ну, так вот что я тебе скажу. Скорее всего, твоя Гала скормила тебе дежурную сказочку, предназначенную для всех попаданцев. На самом деле правда в этом трёпе только то, что касается игр и квестов, а мироустройство у неё вообще из пальца высосано. Думаю, она сама толком ничего не знала, а была в своё время снабжена инструкциями: что, кому, о чём и в каких дозах выдавать, чтобы и лишним не грузить, и помочь попаданцу исполнить то, для чего он из своего мира был сдёрнут — отыграть. Всё.

— Подожди-подожди, так значит, этот мир вовсе не по Игре создан?

— Родственница, — говорит Ник устало. — Тебе сколько лет, ты знаешь? Знаешь. А вот твоей планете, к примеру, сколько лет? Ну?

— Около пяти миллиардов, — подумав, сообщаю. — Это навскидку, из девчачьих энциклопедий помню. Точнее не могу сказать.

— И не нужно. Пять миллиардов лет — нормальный возраст для планеты. Ты мой мир помнишь? Как ты думаешь, ему — сколько лет? Или он создаёт впечатление только что возникшего? Он же в своё время до-олго рождался: уплотнялся из пылевого облака, затвердевал… Что там дальше в процессе планетообразования, помнишь? Принял теперешнюю форму, создал атмосферу, отделил тверди от вод. Потом ещё миллиарды лет ушли на зарождение примитивных бактерий, потом протянулись первые эволюционные цепочки, потом пришла пора…

— Не надо, это я знаю, — прерываю я.

— И что тебе до сих пор непонятно? Это только в сказочках какой-нибудь демиург сотворяет из ничего в единый момент мир со всем готовеньким, населяет его, кем хочет и устанавливает собственные правила. А ты сама прикинь: мир — это планета в составе собственной звёздной системы, собственной галактики, и всё это рождается, живёт и умирает воедино. Есть фундаментальные законы мироздания, вклиниться в которые невозможно никому, даже богам, хоть их и полно в каждом из миров.

Какое-то время я это перевариваю. Потом не выдерживаю.

— Выходит, я поверила в сказочку? — И в самом деле, только сейчас мне видны как на ладони все логические нестыковки. — Ник, ну почему я повелась на все эти россказни? Это же элементарно… И что же тогда получается — все вокруг врут?

Николас долго молчит, прежде чем ответить. Расстёгивает спальник наполовину — должно быть, ему жарко.

— Все… — задумчиво повторяет он. — А ты вспомни, среди тех, с кем ты общалась, были коренные жители? Ты жила среди таких же, как ты, попаданцев, которые знали немногим больше твоего, и то ровно настолько, насколько раньше тебя влипли. У вас у всех была одна исходная информация, наверняка из единого источника. А как ты к нам попала? Вспомни сами обстоятельства: стресс, страх, прессинг, запугивание — тут не до логики. Временной фактор, к тому же, тоже мешает спокойно остановиться и всё обмозговать, счётчик-то тикает. Вас бросают в такие условия, когда анализировать просто некогда, а потом бывает и некому. А местное население настраивают если не враждебно, то хотя бы на отчуждённость.

Я вспоминаю пустынные улочки. Шарахающихся прохожих. Молчаливые двери и окна. Пустоту и равнодушие неохотно принявшего меня чужого мира.

— И всё это — из одного источника, — задумчиво повторяет Николас. — … А ведь ничего этого раньше не было, — продолжает. — У нас был нормальный мир. Я же помню своё детство, и подростком себя помню. Всегда были урождённые некроманты и паладины, других магов не знали. Просто маги, просто люди, никто никому не мешает. Лет до двадцати двух-двадцати трёх я и слова-то такого не слышал — попаданец. Мы жили в относительно стабильном благоустроенном мире, со своими, конечно, вывертами, конфликтами, политическими и финансовыми скандалами и кризисами, войнами… а где их нет? Обычная жизнь. Но лет двадцать назад она вдруг изменилась.

Глава 11

Уважаемые читатели! Сообщаю новость здесь, поскольку при открытии главы прочитает каждый. До конца Книги I осталось три с половиной главы. Вынуждена предупредить: последняя, четырнадцатая — в общий доступ выкладываться не будет, ибо очень уж мне не хочется, чтобы слили текст по библиотекам, как это случилось с первой частью. Я участвую в конкурсе с надеждой напечататься, а издатели — сами понимаете — не любят появления в сетях книги, планируемой к выпуску. Поэтому — оставшаяся глава после правки подлежат рассекречиванию только в индивидуальном порядке. Как? Посмотрим по обстоятельствам.

* * *

Бывает порой, что тихая, покладистая и такая изученная вдоль и поперёк жизнь, уютно несущая по накатанной колее, внезапно и безо всякого предупреждения встаёт на дыбы и норовит сбросить тебя подалее. Бац! И ты уже на другой работе. В другом городе. В другой семье. Или совсем без семьи, это уж как получится. И начинается житие новое, с иными законами и правилами, к которым приходится приспосабливаться волей-неволей, иначе не миновать проблем. Знакомо?

Вроде бы притерпишься, наметишь ближайшие точки, до которых добраться бы, а оно снова — бац!

И вот уже достаточно стройная картина мироустройства разлетается в клочья. Вместо догм, с которыми я уже смирилась и приняла, как должное, появляется чёрт знает что. А то, что ранее принималось, скрепя сердце, за истину — дым, мираж, фикция. Злюсь — и в то же время недоумеваю. Зачем всё это? Зачем столь изощрённая мистификация, да в таких масштабах…

— Ник! — окликаю. — Ты что замолчал?

Он, откинувшись на подушку, созерцает небо, словно жалея, что разоткровенничался.

— Думаю, — отзывается, наконец. — Я ведь как-то не заморачивался, какую сказочку вам всем скармливали. Бредни какие-то — мир-вампир… Вот что меня самого сейчас удивляет — так это собственное нелюбопытство в то время. Молодые были, кровь дурная, хотелось романтики, приключений. У нас ведь в мире — как, наверное, повсюду — всё чётко прописано с самого зачатия: родился — выучился — заводи дело, или осваивай магию и живи взрослой солидной жизнью. Ни шагу вправо-влево. И вдруг — попаданцы, квесты, возможность самому сунуться в пекло, подвиги совершать… Многие на эту романтику купились, не задумываясь о первопричинах. И ещё помню, что Главы Кланов несколько раз собирали Большой Совет, вроде бы пытались совместно выйти на связь с высшими сущностями, отвечающими за миропорядок, и даже получили ответы, но вот какие — было засекречено. Нам только передали: примите всё как есть и извлеките из этого пользу, как практичные люди. Новшества, игры, квесты — это затронет только пришлых, а свои, местные, ничем не рискуют и могут лишь по желанию участвовать, для них никаких Сороковников и уж тем более — Финалов.

— …Расслабься и получи удовольствие, — не выдержав, язвлю.

— Вот-вот. — Очевидно, Николас понимает смысл цитаты из известного мне анекдота правильно, потому что усмехается. — Надо сказать, кое-какую практическую пользу мы действительно получили. Молодёжи давали возможность «перебеситься», не вандализмом занимаясь и не по… э-э… женщинам гуляя, а оттачивая боевые и магические навыки. Многим отцам семейств, кстати, это пришлось по душе, особенно тем, кто отчаялся пристроить отпрысков к делу. А тут… Серьёзный квест любому балбесу мозги вправит. Ты вспомни, у нас мир не технократический, магия в ходу, если какие стычки — то только с холодным оружием, и монстры у нас водились — правда, попроще, пока этот Мир не принялся своих лепить, и чем опаснее — тем слава твоя больше, как вольного игрока. Так-то. В общем, мы приспособились.

— Вы… что?

Они приспособились. Ведь им пришлось потесниться, чтобы разместить прорву иномирного народа, которому нужны были и кров, и еда, и оружие, и доспехи; и надо было дать пришельцам возможность на всё это заработать — не правил ради, а чтобы не порушить местную экономику. Втиснуть в уже существующие города, ассимилировать. Научиться жить вместе.

После недолгого размышления подаю голос:

— А ведь нужно попаданцев вооружать, экипировать в дорогу… в квест. За десять дней новому особо не выучишь, значит, прибывшего натаскивают на базе того, что в его мире есть или когда-то было. Кто всё это обеспечивает? Я видела и рыцарей, и лучников и мушкетёров, каждый снаряжён сообразно своей эпохе. Конечно, я не спец, но с виду историческое соответствие, как ты говоришь, полное. Кто этим занимается?

Николас даже морщится.

— Ты думаешь, устроитель Игры вырастил и воспитал собственных оружейников? Слишком долго, да и хлопотно, когда можно взять сразу готовых. Он натаскал специалистов из других миров, да что там — некоторых переместил целыми семьями, чтобы привязать к новому месту. Для детей, что появились на свет после перехода их родителей, совсем другая родина, тоска предков по своему миру им непонятна.

Вот так и русичей выдернули с места, вырезали целый кусок из селения, как Ян рассказывал. Оружейники, кожевенники, гончары, ткачи, пекари, зодчие — кого среди них только не было! Но главное — воины. Дружина. Элитный отряд для большой Игры. Гад ты и сволочь, Мир, ладно бы — в своей вотчине распоряжался, но в чужие-то куда полез? И как тебе местные хозяева хвост до сих пор не прищемили? Видать, таскаешь отовсюду помаленьку, чтобы незаметно было.

— А наставники? — спохватываюсь. — Они ведь разные: и из попаданцев, что остались, и из местных, я правильно поняла? Вот сэр Майкл…

Николас насмешливо фыркает.

— Ох уж мне этот красавчик! Впрочем, для тебя он мэтр, это понятно. Я и сам не пойму, родственница, как его угораздило. При мне Наставников из местных не было, а по твоим воспоминаниям получается, что и Мага для кого-то учителем был. Это только на месте можно прояснить. У нас Кланы знаешь какие… практичные, да что уж, буду откровенен — прижимистые, своими знаниями абы как не бросаются, и чтобы при этом выделить для кого-то Наставника, поделиться секретами? Или какую-то выгоду они с этого имеют, или есть у них какая-то цель. Не знаю. Заморочила ты мне совсем голову с этими байками, одно расстройство!

— Но ведь люди гибнут, Ник. Вы-то приспособились, у вас, если кто в квесте погибнет, то вроде и винить некого, сам пошёл…

— Нет, постой! — Николас даже подскакивает. — Родственница, а ты не слишком торопишься возводить погибших в жертвы? Ведь, в сущности, они на Финал тоже идут добровольно, можно ведь и отказаться и жить себе тихо-мирно, завести маленькое или большое дельце, коптить себе небо потихоньку… Зачинатель Игры свято блюдёт собственные правила: погиб раньше Финала — всё, ты дома; решился до конца пройти — твой выбор, никто в спину не толкает. Альтернатива предложена каждому. Это вот с тобой неувязочка вышла, — Ник вновь вытягивается на лежаке. Задумчиво бормочет: — И почему мне всё это перестаёт нравиться? Да, вот ещё что учитывай: на роли персонажей Мир вербует не невинных девиц и не смиренных монахов, покорных судьбе. Есть в вас всех нечто общее — подсознательное желание дёрнуть из своего болота куда угодно, и пусть всё летит в тартарары! Ты-то, скромница, милая домашняя хозяюшка, как здесь очутилась? Только честно ответь, не ври самой себе. Если подумаешь, как следует — поймёшь, что ты сама этого хотела.

— Я? — возмущённо приподнимаюсь.

Николас предупреждающе выставляет ладонь вперёд:

— Ни слова больше, Ива! Ложись и думай! И я тоже буду думать.

Вот и поговорили. Пожелали друг другу спокойной ночи, ничего не скажешь.

Да разве этого я хотела? Бросить детей на произвол судьбы, сунуть голову в пасть кошмару, развлекать своими жалкими потугами местного демиурга? Ничего подобного!

Конечно, я мечтала что-то поменять в своей жизни, избавиться от рутины, от работы, высасывающей нервы, зрение и годы. И хотя бы ненадолго, как бы ни было стыдно — сбежать от детей. Чего бы я не отдала за возможность день-другой побыть иногда в полном одиночестве, потому что устаешь всё время соответствовать, соответствовать… Потому что за всеми моими ролями — матери, дочери, подруги, женщины, профессионала — давным-давно похоронена я-настоящая.

Кто — я? Обережница?

Откуда я знаю? Мне до сих пор кажется, что и это — очередная роль, навязанная мне извне.

Воистину, бойся своих желаний! Накличешь однажды…

Вздохнув, я закладываю руки за голову и смотрю в небо. Его наискось перечеркивает местный Млечный Путь — скопление звёзд, напоминающее расплывшийся след от реактивного самолёта. Больше не хочется расспрашивать о чужом Мире. Пора возвращаться в свой.

— Родственница, — зовёт Николас, — не спишь? — Приподнимается на локте. — Давай сменим тему, что ли, раз всё равно не уснуть. Вы как вообще с моим братцем познакомились?

— В поезде, — отвечаю, подумав. — В одном купе ехали. Я в тот год первый раз в жизни на море поехала. Мы особо и не разговаривали, так, попутчики и попутчики. Он, как в купе зашёл, сразу на верхнюю полку влез и уснул. А ночью во сне стонать начал, да так страшно, даже зубами скрипел…

— Ну? — подбадривает меня Николас, потому что я умолкаю, изрядно озадаченная новым воспоминанием. — Что, правда, даже не хотела познакомиться? Он же тогда вообще красавец был, — он делано смущается, — это я по себе сужу. И не приставал? Впрочем, он — не я, братец мой до женщин никогда охотником не был, больше поёрничать любил. Так что потом?

— А я …Жалко мне его стало. Подсела рядом и взяла его за руку. Сижу и по руке глажу.

— Мне из тебя каждое слово клещами вытаскивать? А говорят, что женщины болтливы. Дальше-то что?

— Он успокоился, а потом очнулся и как схватит меня за руку! И глаза злые. Не знаю, что уж там ему снилось, только перепугалась я ужасно, а он, должно быть, понял и сразу стал извиняться. Ну и… всё. Остаток ночи просто проговорили ни о чём, знаешь, как в дороге бывает, а потом на вокзале попрощались и разошлись… кажется.

— Ну?

— Не нукай, — вдруг сержусь я. — Дальше не помню. Можно подумать, ты не видел того, что было дальше!

— Нет, — сдержанно отвечает он. Обиделся, наверное. — Я так далеко не лез, всё больше изучал твои мытарства после попадания. Про тебя с Магой знаю не больше, чем ты сама уловила, когда память к тебе пробиваться стала, да и то кусками какими-то. Ладно, я ж не извращенец какой-то, про подробности пытать не буду. Меня другое интересует. Ответь сразу, не задумываясь: сколько вы были знакомы? На какой день выпала ваша ссора?

— На седьмой, — быстро отвечаю. — Ну… мне так кажется. — И потираю завывший висок.

— Всё, Ива, всё, хватит, — заметив мой жест, торопливо говорит Николас. — Голова болит — значит, дальше не лезь, не пытайся. Уже то хорошо, что к тебе само приходит. Я ведь почему спросил: у нас с ним была договорённость. Он оставался изучать ваш мир, я отправился в этот, и встретиться мы условились на десятый день в оговоренном месте, как раз на побережье, куда вы с ним приехали. Я должен был появиться или подать знак, но кто ж знал, что меня занесёт в систему двойной звезды! — Он с досадой стучит по лежаку, тот отзывается сухим треском. — А через три дня после перехода я уже валялся в местной бесплатной клинике полностью обесточенный и изображал из себя овощ. Да хоть и не был бы в коме — всё равно не дотянулся бы до брата, даже ментально. Здесь полная изоляция, Ива, полная!

Он снова садится на своём лежаке, сердитый, взъерошенный. Его силуэт, подсвеченный снизу бортовыми огнями, напоминает ожившую Тень, сбежавшую из театра.

— Он ведь наверняка пытался пробиться сам, но портал можно открыть только вдвоём, мы же без кидриков ходили, по-другому. А меня на этой стороне уже не было, понимаешь! Потому он и бесился, что меня потерял. До сих пор простить не могу, что отмахивался от этих сказочек о двойных звёздах. — Он вцепляется обеими руками в шевелюру, и я вдруг пугаюсь, что сейчас, как иногда пишут в романах, он начнёт «рвать на себе волосы». Но Ник лишь сердито дёргает пару раз себя за пряди — это он так успокаивается, я несколько раз наблюдала за ним подобное, — и выскальзывает из своего спальника ужом. — Что-то я разошёлся, пойду, окунусь, остыну. Не желаешь?

А я пригрелась и вылезать совсем не хочу.

— Подожди, — спохватываюсь и снова вскакиваю. Николас уже шлёпает босиком к трапу, но оборачивается на мой оклик.

— Ты всё время твердишь: тут полная автономность, но ведь твой отец меня здесь нашёл! Он-то как сумел пробиться?

И вот тут Ник задумывается.

— Или он применил то, о чём я пока не знаю… — Будь на нём сейчас цивильные штаны, наверняка бы уже сунул в карманы руки, но в этих лёгких шортах карманы отсутствуют, он раздражённо встряхивает кистями и разворачивается к трапу. Договаривает на ходу: — Или сам ломает над этим голову.

— А может всё-таки дело в кольце? — Я никак не угомонюсь. Но родственник только отрицательно мотает головой и скрывается внизу. Через несколько мгновений я слышу шумный всплеск, и тут же, нахально пощекотав собой мои бока, срывается с места Рикки. Спохватившись, что не отпросился, замирает на диванной спинке и умоляюще смотрит на меня. Лунное сияние красиво играет в фиолетово-сиреневой чешуе, концентрируется сгустками на коготках и кончике хвоста, загнутого крючком.

— Иди, — сердито говорю. — Тебе же обещали, что отпустят. Только не вздумай потом с мокрыми лапами ко мне соваться, а то выгоню; сперва обсохни.

Он поспешно юркает вслед за большим и сильным кумиром, я слышу ещё один всплеск и, подумав, вытаскиваю из кармана перстень с чёрным камнем.

А вот интересно, осталась в нём ещё иномирная энергия или нет? Распознал её Николас при самом первом осмотре или же… скорее всего, нет, иначе достал бы вопросами. С другой стороны, если при переходе сюда меня скрутило до обморока, значит, из кольца всё было выжато?

И всё-таки мне кажется, что дело именно в нём. Может, её и нужно-то каплю, этой чужой энергетики, может, она каким-то образом регенерируется, и вот взяла да пробила крохотную брешь в щите над этим миром и сбросило Главе некромантов сигнал от его маячка…

Кстати, о сигнале. Что-то я собиралась сделать… Ах, да.

У нас в наличии — две ослепительно сияющих луны. Практически полных. У нас в активе информация о непереносимости некромантами лунного излучения. А в пассиве — кольцо-жучок, которое я прямо сейчас возьму — и заряжу до упора этим самым лунным светом, благо, тут его — хоть ложкой ешь. И практика мне, и резервный запас…

Возвращаться в мир-обманку, в горячие объятия Маги нет у меня никакого желания; но если, не ровён час, занесёт меня туда снова, то не хочется, чтобы через несколько минут из любой отражающей поверхности — оконного стекла, полированной дверцы или из ближайшего пруда глянул бы на меня с плотоядной усмешкой дон Теймур. Потому что автономность автономностью, но каким-то образом сигнал до него просочился, причём сразу после того, как я надела кольцо. И, между прочим, к месту благородный дон приклеил меня с полщелчка, так, что я пошевелиться не могла… Стоп, а вот это, скорее всего, и не магия, а сила сродни гипнозу, при котором достаточно бывает визуального контакта и мысленного посыла. Но рисковать не будем. Сейчас я твёрдо уверена в том, что подсматривать за мной больше никто не будет.

Слепни и глохни, кольцо. Не нужен мне шпион на пальце.

* * *

Хотите — верьте, хотите — нет, но последующие сутки сливаются для меня в сплошное непрерывное действо, связанное с натаскиванием на «подзарядку». С самого утра меня то и дело охватывает состояние, похожее на то, что было во сне, когда я отправлялась в квест с целой свитой верных друзей. Время от времени я даже встряхиваю головой или тишком щиплю себя за руку, чтобы убедиться: не сплю! Да что за ерунда?

Приглядевшись ко мне, Николас дотошно вытягивает из меня симптомы.

— Это всё Риковы шуточки, — наконец поясняет. — У него сейчас своеобразная притирка к окружающей среде после того, как шкурку сменил. Он и к тебе притирается заново. Но раньше он был с тобой слит почти всё время, а теперь растёт, и чем дальше, тем реже вам придётся соприкасаться аурами. Скоро он ему придётся вообще от тебя отпасть. А ему эмпатический контакт нужен, вот он и пробует подсоединиться как-то по-другому, по-своему. Перетерпи.

Мы сидим в салоне яхты и распиваем чай — как и вчера, «для души», а завтракать совершенно не хочется. Рикки, свалившись с дивана, шустро уползает на палубу — погреться на солнышке, и полудремотное состояние понемногу отпускает меня.

— Чем будем заниматься сегодня? — интересуюсь.

— Заправляться, заправляться и… заправляться, — глотнув чаю, подытоживает Николас. — Пока не засветишься, да так, чтобы мне понравилось. Кто знает, родственница, вдруг тебе вздумается одной попутешествовать или по какой-то причине меня рядом не будет после переноса — и кто тогда поможет тебе восстановиться? Рассчитывай только на себя. Поэтому ты и сама должна быть загружена, и цацки забиты. На рассвет мы с тобой сегодня медитировали, в утреннее небо заглянули, заодно и с волны кое-что пособирали… Что? Вопросы?

— Ага. А как же в твоём мире, Ник? То, чему ты меня учишь, у тебя на родине может показаться слишком… — я подбираю слово, чтобы не его не обидеть, но он меня опережает.

— Просто, да? На самом деле, Ива, мы, некроманты, по характеру своему жуткие консерваторы. Сказано нам изначально: берите в источники энергию духов и ночных стихий! И всё, шаг вправо — шаг влево уже отклонение от канонов и не приветствуется, к какому источнику привыкли, из того и пьём, о другом даже не задумываемся. Собственно, в нашем мире магических энергий на всех хватает, нет надобности искать подручные средства. Это всё равно, что при шикарно накрытом столе подбирать со скатерти крошки. Зачем, когда можно спокойно наесться вдоволь тем, что предложено?

— А я ничего такого у вас не замечала, — обескуражено говорю. — И Гала во мне никаких способностей к магии не находила, и когда сэр Майкл учил заряжаться на солнце, и когда с аурой работала — я не видела таких всплесков, как здесь, просто работала с собственным воображением.

— Ты подрастаешь, — улыбается Ник отечески. — Переходишь на новые уровни незаметно для себя. Вот когда вернёшься в наш мир… допустим, вернёшься, — поправляется, — я ж не знаю твоих планов… тогда у тебя будет возможность сравнить. Просто запомни этот разговор. И, кстати, день этот запомни, мы сегодня многое пройдём.

Вы просто это запомните, говаривал мне сэр Майкл. С чего это я его вспомнила? Провожу аналогии? Да нет же, Николас не наставник, он точно такой же попаданец в чужой мир, как и я. Подозреваю, у него просто есть потребность делиться тем, что знает.

И я старательно набиваю копилочку памяти, хоть в голове полная каша.

…В небе парит громадный белоголовый орлан, чёрными крыльями временами закрывая собой оба солнца. То он камнем падает в воду, почти касаясь волн, то взмывает ввысь с трепещущей добычей в когтях и от души шваркает её мне под ноги. А я визжу и отпрыгиваю, потому что рыбина — с хорошего осетра, да ещё и зубастая и бьётся в судорогах, и вот-вот либо тяпнет меня за ногу, либо допляшет до бортика и выпадет. Орлан пикирует, одним ударом клюва оглушает её и отпихивает лапой от края палубы. И насмешливо смотрит на меня тёмным, почти чёрным глазом.

— Ну не могу я её прибить, понимаешь? — оправдываюсь. — Зажарить хоть сейчас зажарю, а живую резать — не могу, боюсь!

Николас-орлан издаёт булькающий смешок и после небольшого разбега снова взвивается в небо. Чтобы через несколько минут потешиться надо мной, скинув что-нибудь свеженькое. Это у него называется — порыбачить перед обедом.

А потом он гоняет по волнам вместе с дельфинами и тут уже к ним присоединяется Рик. Я любуюсь этой идиллией, и для полного счастья мне не хватает одного: чтобы девочки были рядом. Им так понравилось на море в наш единственный выезд!.. С удивлением вижу среди стаи дельфинов одного поменьше, с фиолетовой спиной в чёрных разводах и вспоминаю, что Рикки тоже может перекидываться.

— Скажи, а много энергии забирает оборотничество? — спрашиваю позже у Николаса. Он, ещё не обсохший, в одних шортах и в кокетливом фартучке — чтобы брызги от кипящего масла не шпарили — переворачивает на сковороде-гриле рыбу.

— Забирает, — уклончиво отвечает он, поддевая лопаткой очередной аппетитный кусок, — но при этих игрищах получаешь в ответ гораздо больше. Я же и от морских обитателей тяну, хоть и понемногу — а знаешь, сколько их в глубине! Оно того стоит, родственница. Передай-ка перчику, сейчас присыплем…

Мы возвращаемся в бухту, но по дороге Ник, как и обещал, показывает купание прелестных дев. Только сперва он обходит на яхте по плавной дуге саму акваторию дамского пляжа и ненавязчиво обращает моё внимание на крутящиеся неподалёку катерки, лодочки, небольшие судёнышки. И я вдруг замечаю язычки жадно горящего любопытства над головами мужчин, делающих вид, будто им совершенно неинтересно, что творится за их спинами, ни один не повернётся в сторону купальных фургончиков, им это безразлично… И лёгкий налёт сексуальной озабоченности, и искристая игривость купальщиц, и сочная сладость невинного флирта, — со многого, оказывается, можно снять сливки в виде чистой незамутнённой энергии, ненужной в данный момент её обладателю.

На причале нас встречает Антуан, и снова я натыкаюсь на неприязненный взор, но на сей раз не трачу время на недоумение и догадки, а просто впитываю капли чужой досады. Это мне тоже удаётся.

Заметно погрузневший после жареной рыбки Рик отягощает мою талию. Поиграв немного, он смог не просто уплощиться, но и прикинуться поясом из змеиной кожи с пряжкой в виде головы рептилии и теперь безнаказанно глазеет на мир, не боясь разоблачений. Вопреки ожиданиям, мы не возвращаемся на пляж, а садимся в автомобиль, поджидающий на стоянке возле причалов, и Николас вывозит меня в Новый город.

За рулём — водитель, так что родственник не отвлекается на дорогу, а сидит рядом со мной на заднем сиденье и нашёптывает на ушко разные интересные вещи. Со стороны это может показаться заигрыванием, на деле же меня по-прежнему загружают информацией. От кого и от чего, как, когда, в каких дозах лучше заправляться, заряжаться, тянуть силу. Её можно высосать из толпы любопытных зевак, из водяного каскада поливальной машины и из фонтана, в который туристы бросают монетки; проходя мимо стадиона, черпануть полной горстью азарт и упоение болельщиков с одной стороны и разочарование с другой; зайдя в офис, смахнуть с болтовни секретарш у кофе-машины и избавить от излишней серьёзности молоденького менеджера, что готовит свой первый отчёт по рыночным исследованиям.

…Мы в центральном парке. Проигнорировав скамейки, Ник находит солнечную поляну, скидывает ботинки и носки и прочно босыми ногами утверждается в траве. Глаза у него закрыты, вид сосредоточенный. И я понимаю, что сейчас он просит силу у самой земли.

И ещё один урок запоминается мне хорошо.

Мы прогуливаемся по затенённым буковым аллеям, съев уже, наверное, по десятой порции мороженого и нагрузившись по самое горло восхитительным лимонадом; кажется, даже в карманах у меня булькает.

— Обрати внимание на эту пару, — наклоняется ко мне Николас заговорщически. Видишь, они идут по параллельной дорожке, скоро мы с ними встретимся у пруда? Тут много моих знакомых, этот — один из интереснейших людей. Приглядись…

Женщину я не успеваю разглядеть, потому что всё мое внимание отвлекает её спутник. Невысокого роста седовласый мужчина, телосложения не хрупкого, но и не атлетического, одет в нечто старомодное, но при этом удивительно стильное и чёрный цвет ему к лицу. Словно почувствовав моё любопытство, он небрежно поворачивает голову в нашу сторону. Они с Николасом учтиво раскланиваются на расстоянии, а Ник при этом ещё и поддерживает меня под локоть, потому что я спотыкаюсь на ровном месте.

— Похож? — с усмешкой спрашивает мой спутник. — Сейчас мы подойдём поближе и поздороваемся.

Я стопорюсь как баран. Ни за что. Это, конечно, не дон Теймур, но у меня до сих пор мурашки по коже. Та же властность, те же холод во взоре и сканирование с головы до пяток и даже чувствуешь, как тебя сызнова оценивают, измеряют, определяют слабые стороны, чтобы ущипнуть, и сильные, чтобы блокировать…

— Не пойду, — говорю упрямо. — Не заставляй меня, Ник. Ты что, смерти моей хочешь?

— Боишься, — констатирует Николас. — А вот ты представь себе, родственница: ведь это человек, простой человек, хоть и в ранге помощника министра иностранных дел и какой-то там тайный Советник. Но он — как ты и я, из плоти и крови. А что такое кровь, я тебя спрашиваю? Да не жмись ты со страху, включай аналитику. Кровь — это водная среда, пусть даже со множеством красных и белых телец и других вкраплений. Это такая же вода, что совсем недавно плескалась у тебя в стаканчике, правда, с примесями лимонного сока и сахара, но неважно. Кстати, вспомни, что ты с ней сотворила, когда я тебя рассердил?

Было дело. Совсем недавно ни с того ни с сего он сказал мне что-то нехорошее, настолько для него несвойственное, что я обиделась до слёз. Но при этом растерялась, а пока подбирала слова, чтобы ответить поязвительней, внутри так и кипела. И, как оказалось, не только внутри, потому что лимонад в стаканчике, который я судорожно сжимала, вдруг забурлил и заклацал пузырьками.

Николас, рассмеявшись, посоветовал мне не обжечься, стаканчик всё же отобрал, вылил содержимое на траву и извинился. Попросил не обижаться, этот случай запомнить (опять запомнить!), а позже он, мол, всё объяснит. Что же получается, он готовил меня к этой встрече?

— Кровь — всё равно что вода, Ива, — продолжает он сейчас как ни в чём ни бывало. — И стоит тебе захотеть — она закипит по твоему велению в этом или в любом другом существе или сосуде, точно так же, как твой лимонад.

— Нет, — я останавливаюсь в ужасе. — Это ж… убийство!

— Конечно. Но мы же знаем, что ты на него не пойдёшь. Как вспомню, что приходилось для тебя рыбу оглушать… Скажу честно: временами я понимаю, почему кое-кто решил тебя в квест не пускать. Ох, родственница, и в кого ты такая трусиха? Ты должна хотя бы знать о своих возможностях. Если однажды на тебя попытаются надавить, пусть даже в разговоре, вспомни, что с лёгкостью можешь превратить живую печёнку в ледышку, хоть оно тебе и не нужно, и отбиваться словами будет гораздо легче.

— Ник, но ведь это изуверство какое-то, честное слово!

— Я могу побить человека, если он нападёт, — хладнокровно отвечает он, и почему-то вместо «побить» мне слышится другое слово. — Могу — там, в своём мире, поставить на место достаточно сильного мага. Защитить себя и тех, кто рядом, при этом не зависеть от оружия и справляться только своими силами. А что можешь ты, обережница?

Потеряно молчу.

— Ты можешь попросить стихии поработать на себя. Пока совсем немного поработать, да и вряд ли выйдешь на уровень высочайшей магии, — у тебя другой профиль. Ты сподвигаешь людей на поступки, как катализатор, а запас собственных сил у тебя меж тем невелик, по сравнению с моим запасом — не обижайся, крохи. Но и это можно использовать, как, знаешь ли, маленькие иголки, что ввинчиваются в точки акупунктуры. Твои умения — это иголочки, и как ты их вонзишь — твоё дело. Говорю тебе об этом без излишней боязни, ибо за время знакомства успел твои моральные и этические установки изучить.

— Когда ты выражаешься так умно и длинно, я расстраиваюсь, — отвечаю я. — Ты опять выпадаешь из образа…

— …великовозрастного балбеса. — Николас улыбается. — Однако, Ива, мы идём на сближение с заветной парочкой. Сейчас я вас познакомлю.

— О нет! — говорю я в ужасе. В ответ он железной рукой направляет меня к двойнику благородного дона и негромко напоминает:

— Работаем, Ива!

…— Ну? — спрашивает он немного позже. — Живая?

— Ты знаешь, — отвечаю, переводя дух, а сама чувствую, как по спине струйки пота щекочут, — кажется, ты был прав.

— Я всегда прав, родственница, — важно отвечает он. И увлекает меня в сторону выхода.

…После парка мы заходим в какой-то магазинчик. Не успеваю я состроить разочарованную физиономию — опять, мол, шопинг, как вдруг до меня доходит, что гламурными тряпками тут не торгуют.

— А что нам здесь нужно? — Обвожу взглядом россыпи палаток, рюкзаков, пики спиннингов и удочек, причудливо изогнутые лезвия ножей в прочных витринах.

— Обувь. Прочная и качественная обувь для похода, — это Николас объясняет уже не мне, а подскочившему продавцу. — Мы собираемся завтра в горы, но у дамы нет с собой абсолютно ничего подходящего.

— Горы? С обычной экскурсией? А позвольте поинтересоваться маршрутом, хотя бы приблизительно, — уточняет продавец. — Хотелось бы знать специфику мероприятия.

Ник задумывается.

— Тигровая пещера, — наконец изрекает он. — Да, пожалуй, именно туда мы и пойдём.

— Угу, — молодой человек, склонив голову на бок, придирчиво меня осматривает. — Значит, через ущелье и речку, по камням, потом по скалам, потом учитываем, что в Тигровой стены сплошная глина, свод кое-где низковат…

И через час у нас в комплекте кроссовки, полностью закрывающие щиколотку — и на камнях устойчивее, и, знаете ли, змеи могут встречаться, поясняет продавец; походная куртка и такого же типа штаны — а прошиты здорово, отделаны крупной строчкой и заклёпками вроде джинс; два мощных фонаря и два налобных, моток верёвки на всякий случай, фляжки для воды и небольшой рюкзачок, чтобы тащить всё, что нужно, не в собственных ручках, а за спиной. Руки лучше держать свободными, деловито объясняет наш консультант, там и скользко, где-то и за стены хвататься придётся, за корни… Руки держите свободными, особенно на реке.

— Ник, а зачем нам в горы? — спрашиваю между делом.

— А всё за этим же. Свожу тебя в одно место, что ты во сне видела, полюбуешься вживую. Да и пещера хороша, недаром про неё слухи ходят, что живых ящеров в ней когда-то видели. Рику будет интересно.

… И ещё помню счастливый взгляд Константина при нашем возвращении.

— Дружище, — Ник оглушительно хлопает его по плечу, отчего дворецкий слегка проседает, — о, извини, не рассчитал… Я же сказал тебе, что вернусь! Завтрак готов?

— И завтрак, и обед, и ужин, сударь, — как всегда, с достоинством отвечает дворецкий, почему-то благодарно улыбаясь в мою сторону. — Велите подавать всё сразу?

— Тащи, — распоряжается Николас. — Вот не поверишь, кроме двух жалких селявок нам за сегодняшний день так ничего и не перепало.

— Обжора, — не могу я сдержаться, вспомнив упитанных рыбёх с мою ногу каждая. — И куда в тебя столько влезает?

* * *

А просыпаюсь я с головой удивительно ясной и чистой. Только какой-то дискомфорт ощущаю, но спросонья не пойму, в чём дело. Слышу шумный вздох и, разлепив веки, с удивлением обнаруживаю на соседней подушке голову спящего Рика. Нет, видали! Мало того, что он всё чаще от меня сваливает, он старается сделать это ещё и с комфортом! Башка на подушке, хвост под одеялом… Этак он скоро научится ванну себе напускать.

Блин. Что-то подозрительно мокро под боком. Вот от этого я и проснулась.

С рассерженным шипением вскакиваю. Ящерок, довольно взбрыкнув, потягивается как собачон — до чего же он длинный становится! — заняв при этом и мою половину кровати. Ругнувшись, иду в душ, и обнаружив ванну с остывшей водой и лужи на полу, кратко и энергично высказываю всё, что думаю о самостоятельных кидриках, у которых лапы настолько схожи с человеческими, что умеют откручивать краны. Хорошо, закрыть смог, пробку бы ещё догадался вытащить! А наследил-то как! Что я скажу горничной?

Подозреваю, что дело закончится очередным сюсюканьем и закармливанием. Скоро этот любимчик горничных отожрётся так, что мне придётся под него толстеть, дабы он с пояса не сваливался.

Умывшись, кое-как припомнив наставления по экипировке, извлекаю из гардеробной вчерашние покупки. Молодец Аглая, успела и ярлычки с обновок снять, и отутюжить куртку со штанами. Конечно, напрасный труд, потому как к вечеру уделаюсь, как поросёнок, учитывая любовь родственничка к экстремалу и красивым сложным трассам. Рассвет в окошке только-только полощется, но, надеюсь, я не проспала: Николас предупреждал, что выезд намечен ранний. Сам, поди, ещё храпит, и от одной мысли мне становится досадно. Запустить к нему мокрого ящера, пусть понежатся вместе? Но к вящей досаде, едва выйдя из комнаты, сталкиваюсь с Ником нос к носу.

— Молодец, — говорит он одобрительно. — Уже при параде. — Окидывает меня бдительным взором, даже заставляет крутануться, проверяя, как сидит походное снаряжение. — Обувь не жмёт, не трёт? Куртку погоди надевать, утро тёплое, с собой прихватишь. — Стрельнув по моей талии глазами, спрашивает: — А где наш друг? Почему не на месте?

— Иди, буди его сам, — сердито отвечаю. — Разбаловали мне малого, совсем от рук отбился! Скоро будет до двенадцати спать, как барышня!

— Рик! — рычит Николас, заходя в мою спальню. — Подъём, живо! И на место! Устрою вам сейчас общее построение с проверкой!

После краткого шебуршанья и звуков борьбы он появляется с заспанным и недовольным ящерком на плече, по счастью, уже достаточно подсохшим. Сам пристраивает его мне вместо пояса, не забыв мимоходом приобнять. Я уже привыкла к подобным его привычкам и не обращаю внимания.

В который раз убеждаюсь, насколько ловко он умеет носить одежду. Как будто в ней и родился. В джинсе, простой с виду, но явно дорогой — богатенький ловелас, не отягощённый заботами о средствах существования и порхающий в поисках очередных феечек; в белоснежном костюме-тройке — аристократ, бизнесмен, знающий цену себе и окружающим. Сейчас же у него такой вид, будто он всю жизнь не вылезал из байдарок, не спускался с гор и не выходил из густейших лесов; даже, кажется, пропах костровым дымом и малость подгоревшей ушицей, и даже куртка, которую небрежно кинул на диван, не новенькая, как моя, а потрёпанная, кое-где зашитая крупными мужскими стежками — не эстетично, но надёжно, и множество карманов в походных штанах защитной расцветки не пустые, видно, что в них распихана какая-то мелочь. Мощный торс обтянут футболкой, ни на гран не скрывающей приятные глазу мышечные округлости… Красавец у меня родственник, залюбуешься.

— Не упаришься? — спрашиваю, глазами показывая на ботинки на высокой шнуровке. — Сам говорил — жарко будет.

— Это только в дороге, — отмахивается он. — А там, на месте, солнца особого не увидишь. Да и ноги придётся от камней беречь. Не отвлекайся, родственница, выходи на середину. Раскрывайся. Сказал же — построение буду делать.

Придирчиво изучает мою ауру. А меня поджидает приятный сюрприз: моё персональное изумрудное сияние ощутимо увеличилось в радиусе. Надо же, ведь ничего нового я не чувствовала, когда по отдельным крупицам силу собирала, никаких изменений, а мне-то казалось, что зарядись я полностью — и начнёт буквально распирать энергией, как при передозе — уж больно хорошо запомнилось тогдашнее состояние. Оказывается, нет.

Или всё дело в дозировке? Правильно, если в своё время лунного света я переборщила из-за открытого доступа, то энергию, собираемую здесь, получаю в гомеопатических дозах. И она незаметно всасывается, складируется. Это как лишний вес: его тоже набираешь не сразу, а замечаешь только, когда любимое платье вдруг становится мало.

— Браслет как себя ведёт? — тем временем спрашивает Николас. — Не жмёт? Не холодит?

— Нет, — говорю с удивлением. — Я его и не замечаю…

Ник прощупывает, сканирует камни на браслете, затем проверяет кольца. Над тем, что с чёрным камнем, его рука вдруг замирает.

— Однако, — говорит он, и я не могу определить сразу — озадачено или с одобрением. — Это что за самодеятельность, родственница? Я тебя просил? Я говорил тебе на лунах заряжаться? Молодец, — неожиданно заключает он. — Считай, что к работе в полевых условиях пригодна. Для перехода правда, рановато, — он ещё раз обходит вокруг меня. — Ничего, день-другой — и мы выйдем на новый уровень. Молодец, — в который раз повторяет. — Хорошо учишься.

Доволен.

Мы проверяем содержимое рюкзачка, который затем перекочёвывает — на мою спину, заметьте, но я не возмущаюсь, потому что… ну, знает он, что нужно делать, и я не возражаю. По своим, пусть и немногочисленным, походам помню, что руководителя группы нужно слушаться, он с бухты-барахты требовать ничего не начнёт и порядки не от балды устанавливает. А мы, считай, хоть маленькая, но группа, и старшим в ней явно не обережница.

— Перекусим в дороге, — сообщает Ник и устремляется на выход, не забыв прихватить с дивана куртку, а заодно и оставленную там невесть с какого дня книгу. Из чего я заключаю, что в дороге у нас будут и относительно спокойные моменты. Кстати, у меня в рюкзак уложен и купальник, опять-таки по настоянию Николаса. Что-то меня ждёт интересное…

Константин, несмотря на ранний час, ожидает нас в холле, наизготовку с ещё одним рюкзаком, который Николас, даже не удосужившись просмотреть, сразу закидывает за спину. По-видимому, тут давно всё схвачено и проверено, поскольку собирается этот заплечный мешок далеко не в первый раз: я его помню ещё с нашей с Николасом встречи на реке. После недолгих напутствий и пожеланий дворецкого мы, наконец, покидаем дом.

— И? — говорю, не выдержав. — Может, ты хотя бы огласишь повестку дня? Или так и будешь для меня сюрпризы устраивать? Ты меня и так вчера весь день за собой таскал как на верёвочке, вслепую.

— Повестка дня! — с готовностью отзывается он. — Никакого личного транспорта, никаких выпендрёжей с яхтами, самолётами и вездеходами. Расхаживаем как простые смертные — пешком. Едем исключительно в общественном транспорте. Если полагается авто — такое же, что выделяют каждой группе. Одним словом — идём в массы.

— Э-э… Правила передвижения понятны. А всё-таки как насчёт повестки дня?

— Трамвайчик, — коротко говорит он, цепляет меня под руку и влечёт уже знакомым маршрутом. — Набережная. Турбюро. Автобус. Горы. Ущелье. Пещера. Водопады. Сплав по реке. Местный ресторанчик. Дорога домой. Устраивает?

— Здорово, — говорю я. — Кроме одного: сплав по реке мне непонятен.

— Отличная штука, очень бодрит. Просто поверь мне на слово.

Как-то подозрительно это на слух — «бодрит». Ну да ладно, идём по пунктам. И вот уже я снова вприпрыжку несусь за своим сейчас немного диковатым с виду командором, и он, как всегда, снисходительно замедляет шаг, подстраиваясь под меня.

Хорошо, что ещё так рано. Улочки практически пусты, фигур в изысканных туалетах позапрошлого века не видно, а то мы здорово выпадаем из местного стиля, а те прохожие, что деловито спешат мимо нас по мощёным тротуарам — скорее всего, из прислуги, одеты проще, демократичнее. Где-то рядом открываются булочные-пекарни, потому что ветер приносит упоительный дух свежеиспечённого хлеба, у меня даже коленки слабеют. Расхаживают молочники с большущими с оплетённым верхом бутылями в тележках, шныряют по продуктовым лавочкам женщины с пустыми и полупустыми корзинами, кое за кем уже бегают мальчики с покупками… Куда-то мы не туда идём. Нам вроде бы надо к Зелёному мосту, но Ник заворачивает влево, я только успеваю заметить зелёную гриву каменного льва на постаменте.

— Сюда, родственница, — слышу, и вот он уже усаживает меня за столик небольшого бистро. По его примеру я пристраиваю рюкзачок на соседний стул. — Здесь лучшие круассаны в городе, а также кофе со взбитыми сливками. И всё дёшево, потому, что у хозяев сын — художник, в своё время на чужбине наголодался, пока науку постигал, так теперь в память о нём они подкармливают местные дарования. А у них денег, сама понимаешь, твой Рикки меньше наплачет. Богема, что с неё взять. Вот из-за того, что дёшево, от этого места многие снобы нос воротят, а мы не побрезгуем.

Он подзывает официанта.

— Доброго утра, милейший! Нам омлет с шампиньонами, по двойному кофе в больших кружках, круассаны, и что-нибудь для дамы из вашего фирменного. Что у вас сегодня гвоздём программы?

— … А ничего, что мы так рано заявились? — спрашиваю, пока мы сидим в ожидании заказа. Надо сказать, удивлена. В наших курортных городках в такую рань встретишь разве что торчащие ножки перевёрнутых стульев на столах да свёрнутые на ночь тенты-зонтики. — Они что тут — круглосуточно работают?

— Это кафе для «жаворонков», — серьёзно отвечает Ник. — Соседнее — того же хозяина — для «сов», там только угомонились. Иногда всю ночь гуляют, они ж не сколько поесть, сколько пообщаться приходят, им это как дышать… Художники, знаешь ли, разные бывают, как и все представители творческих профессий. Мне самому, например, всегда лучше работается по утрам.

И набрасывается на принесённый завтрак как на личного врага. А я тактично делаю вид, что не замечаю оговорки насчёт работы. Нравится человеку изображать из себя бездельника — кто ж ему помеха? Пусть играется…

Скатерти в крупную сине-белую клетку, синеющее сквозь крыши небо, широкие и низкие плетёные корзины с выпечкой, кофейный сервиз насыщенного кобальтового цвета… Уют и покой. Опускаю веки и вдыхаю аромат этого места. Хочу унести его с собой — вместе с теплом ранних утренних лучей, ласкающих щеку, с шумным воробьиным чириканьем, с перестуком колёс трамвая неподалёку…

Открываю глаза.

Николас смотрит на меня серьёзно.

— А ведь я тебя этому не учил, родственница. Создаёшь свою картотеку? Хорошие места собираешь?

— Ммм… пожалуй, да, — признаюсь. — Что, это тоже запомнить?

Он кивает. Просто запомни, родственница. Когда-нибудь пригодится.

За дополнительную плату мы получаем полный термос горячего кофе и два больших бумажных пакета горячих пирожков, с пылу с жару. Всё это Николас отправляет в свой рюкзак, а, увидав, что Рикки просительно поднимает голову, грозит пальцем.

— С тебя хватит и вчерашнего. Потерпи, вечером угостишься. И просил же: не высовывайся!

В трамвай мы садимся уже на другой маршрут и доезжаем до большого экскурсионного бюро на набережной, в месте, отдалённом от официальных пляжей и практически за чертой города. Очевидно, это из-за автобусов, которые большими жуками собрались неподалёку на стоянке и поджидают клиентов. Желающих выехать на прогулку в горы всегда достаточно, объясняет Николас, и после долгих дебатов городские власти пришли к компромиссному решению: оставить небольшие экипажи для ближних экскурсий, а для дальних, так и быть, выделять современный транспорт, только подальше от жилых кварталов, чтобы и не загазовывать, и стилизацию не нарушать.

Несмотря на ранний час, возле «жучков» собираются группки таких же, как мы, великовозрастных бродяг: с рюкзаками, фонариками, одетых по-походному, в общем — ловцов приключений. Возрастной диапазон замечателен: от пятилетней девочки, потирающей спросонья глаза, до бабульки лет восьмидесяти, держащейся бодрячком, в берцах на тощеньких ногах, в болтающейся футболке, из которой выпирают ключицы и в шортах чуть выше колен. Куртка обвязана вокруг пояса, седые кудри вьются штопором из-под кепки, сухие ручки в гремящих цветных браслетах… Обязательно среди любой компании найдётся один чудик. А то и несколько. Зато потом как интересно вспоминать!

А главное, что мы среди этой толпы абсолютно не выделяемся, разве что Николас — своим ростом, но не прикидом. Похоже, все путешествующие проходят одинаковый предварительный инструктаж по подготовке, внешнему виду и экипируются в одном месте, кстати.

— Как насчёт серпантина, родственница? Переносишь?

Насчёт чего? Ах, да! Горная дорога, которую впору не серпантином, а змеёй называть — вьётся во все стороны, вправо-влево, вверх подскакивает, вниз ныряет, снова влево, влево, вправо. Не все её любят, далеко не все.

— Нормально переношу, меня редко укачивает. Не волнуйся.

— Тогда пошли к водителю, напросимся на самые лучшие места — обзорные.

Автобус небольшой, человек на двадцать, но салон просторный, светлый. Впрочем — это за нашей спиной, а мы с Ником занимаем лучшие, по его мнению, позиции, рядом с водителем, у широченного лобового стекла. К нашей группе присоединяются несколько супружеских пар разного возраста, бодренькая бабулька в шортах — и не одна, а с подружками, и женщина с той самой пятилетней девочкой. Присаживается на своё сиденье, чуть приподнятое относительно других, девушка-экскурсовод, жизнерадостно здоровается, плотно перехватывает наманикюренными пальчиками микрофон. Пересмешки, разговорчики за нашими спинами слегка утихают.

— Доброе утро, дорогие дамы и господа, меня зовут Аида, я ваш личный экскурсовод, и за сегодняшний день мы с вами успеем посетить множество красивейших мест, — журчит её монотонный голосок. Всё, как в нашем мире. Но перед поездкой девушка с милой улыбкой интересуется о том же, о чём спрашивал меня недавно Николас, и разносит нелюбителям горных серпантинов какие-то драже, — по-видимому, что-то вроде нашей Драмины. Заодно группу пересчитывают, улыбаются ещё раз всем, ребёнку выделяют шоколадку; дверь бесшумно задвигается.

Поехали.

На пресловутом серпантине приходится терпеть моменты, когда я то заваливаюсь на Николаса, то меня сносит в сторону и он с полным правом прижимает меня к себе — чтобы я не заваливалась на водителя. Подозреваю, что эти места он выбрал неспроста: в обычных креслах с подлокотниками такой проблемы не было бы… Вид перед нами открывается изумительный. Справа — крутой скалистый склон, уходящий в верхотуру, слева обрыв, практически сразу после двойной полосы дороги и символического бордюра; за обрывом — море. Я хоть и сталкивалась с подобным, но всё равно впечатляюсь, а кое-кто сзади даже визжит.

Здесь интересные скалы — слоистые, из горизонтальных пластов. Кое-где виднеются осыпи и следы оползней, но сама дорога в порядке, расчищена, она виляет, петляет и увлекает всё выше, пока не выводит к местному посёлку. Там мы и высаживаемся к великому облегчению тех, кто, несмотря на волшебные драже, вышел из автобуса слегка позеленевший. Ещё бы. Это вам не на американских горках погонять минуту-другую, ехали мы около часа…

Возле павильона для туристов мы с удовольствием пьём из фонтанчика ледниковую воду, лёгкую, холодную до ломоты в зубах. Здесь наша группа разделятся: половина уходит к местным водопадам и чайным плантациям, мы же принимаем в свою компанию ещё пятерых. Пока новенькие знакомятся и делятся впечатлениями, Николас выуживает фотоаппарат и делает несколько снимков.

— Для тебя, родственница, — поясняет он. — Представляешь, будет у тебя уникальное алиби в чужом мире!

Воспользовавшись облачностью, он устанавливает на объективе какие-то фильтры и снимает меня на фоне горного провала с двумя солнцами за плечами. Оборачиваюсь, улучив момент, только осторожно, чтобы не сверзиться с края смотровой площадки. В самом деле, кадр должен получиться изумительным: хоть светила и прикрылись тучкой, через дымку хорошо просвечиваются два диска и кроны расходящихся лучей. Подозреваю, что я на снимке буду еле-еле видна, но здесь важнее фон, чем персонаж.

Ник упрятывает фотоаппарат в чехол, а я тем временем отвлекаюсь на высокую фигуру, промелькнувшую средь толпы и странно знакомую. А что здесь делает Антуан, правая рука Николаса? Он что-то негромко втолковывает матери малышки, потом целует обеих в щёчку и уходит к стоянке для частных автомобилей. Обычное дело, проводил на экскурсию жену с дочкой… ну, или подругу, или знакомую. Должно быть, сперва собирался поехать с ними, затем не смог, но хотя бы проводил. А то, что в автобусе с нами его не было — так не по чину, наверняка на личном престижном авто примчался. Может, и не знает, что босс здесь, рядом.

А мы, зачехлившись и проверив, чтобы ничего не звякало, не давило на спину, не скользили бы лямки — отправляемся дальше.

Заходим в небольшой лесок, где, на солнечной полянке, собравшись вокруг Аиды, выслушиваем основные правила поведения. Первое: незнакомые растения и ягоды не трогать, не нюхать и не есть, последствия могут быть фатальными. Второе: вдоль русла реки пробираемся таким образом: ставим ногу на камушек, пробуем, если ничего не шатается, не выскальзывает из-под ноги — делаем полноценный шаг, и так далее. Третье. Никуда не торопимся, следуем шаг в шаг за ней, Аидой, не отвлекаясь. На обзоры, любования и фотографии останавливаемся через каждые пятнадцать минут, так что успеем запастись впечатлениями. Четвёртое. Кто вздумает фотографироваться на скалах или обрывах — лучше не рискуйте, а решите рискнуть — сперва зафиксируйтесь. И не вздумайте, пока позируете, размахивать руками, вертеться, подбирая более эффектную точку, иначе один из кадров может оказаться для вас последним.

Сопровождаемые такими добрыми напутствиями, мы углубляемся в настоящий реликтовый лес. И вскоре наставления, увещевания и инструктажи забываются, потеснённые красотой пейзажа. Познания мои в части фауны довольно слабые, но вот каштаны я узнаю, только здесь они раздутые, толстые, не менее чем трёхсотлетней выдержки. Это «хлебные» каштаны. Вперемежку с ними попадаются скрюченные в дугу скальные дубы, встречаются дикие груши и старые лещины, оставшиеся ещё от древних поселений. Под огромными кронами стелятся заросли самшита, увитые плющом. Не сдержавшись, срываю часть листьев, растираю несколько штук в ладонях и с наслаждением вдыхаю запах. Остальные прячу в карман. Николас пристраивает веточку к своей кепке на манер пера.

Мы выходим к руслу реки — пока что безобидного ручейка, и вот тут-то и начинается самое веселье с хождением по большим круглым голышам, что так и норовят ускользнуть из-под ног. Через час половина группы начинает выдыхаться, несмотря на обещанные остановки. Моему родственнику приходится разрываться на части, подавая руку то мне, то бойким старушкам, которые — вот ей-богу — запросто могли бы обойтись без его помощи, но не упустят ни за что, чтобы такой симпатичный молодой человек за ними не поухаживал бы. Время от времени на особо трудных участках Николас берёт на плечо маленькую девочку.

Берега речки поднимаются всё выше и выше, пока, наконец, не сужаются и не вытягиваются ввысь, образуя стены самого настоящего каньона. Русло заметно расширяется, остаётся только небольшая сухая кромка по левую сторону течения. Изрядно устав, несколько раз вымокнув и обсохнув на ветру и солнце, мы не сразу замечаем, что выходим в широкий скальный зал — громадную круглую чашу, белые известняковые стены которой, образовывая конус, сужаются кверху. Это настоящая пещера с открытым сводом, с искрящейся занавесой водопада, с одной стороны, и довольно топорного вида лестницы — с другой. Наконец-то! Вот она, твёрдая земля, наверху!

Снова углубляемся в лес, а затем оказываемся на обрывистом берегу той же самой речушки, которая далеко отсюда делает большую петлю и возвращается намного полноводнее. И поэтому переходить через подвесной мостик, который прыгает под ногами и вибрирует от каждого шага — испытание то ещё. Николас и тут переносит девочку, и по глазам её мамы догадываюсь, что она бы не прочь занять дочкино место, но уж дудки, голубушка, думаю мстительно, никто тебя сюда силком не тянул! Но через мгновение мне становится стыдно. Она, должно быть, рассчитывала на Антуана, который наобещал сопровождение, а сам под каким-то предлогом отмазался, а ведь с ним ребёнок был бы под присмотром большого и сильного мужчины… как мой, например…

Стоп, — тревожно говорит внутренний голос. Поправься немедленно.

… как мой родственник, например, — повторяю послушно и даже теряюсь. Эй, голос! Да ты не думай ничего плохого, это ж просто оговорка!

Прямо по Фрейду оговорочка, мрачно выдаёт голос. Ты последи за собой, дорогуша, последи. И скажи спасибо, что я у тебя тут за цензора работаю по совместительству.

На том берегу поджидают вездеходы вроде наших УАЗиков, и мы, наконец, даём отдых гудящим ногам. Проезжаем весь лес. В небольшом селении высаживаем половину группы на дегустацию местных сыров и вин, а сами, наконец, окончательно удаляемся в горы. Вернее сказать, к границе между лесом и подошвой горы.

Крутой подъём почти сплошь зарос кустарником. Из отдельных проплешин выглядывают горизонтальные пласты известняка; в одном месте они образуют естественные ступени, дополнительно обработанные человеческими руками и оснащённые лишь небольшими страховочными тросами. Аида сдаёт нас с рук на руки другому проводнику, из местных.

Молодой парень, крепыш лет двадцати пяти, одетый, несмотря на жару, в плотный кожаный комбинезон, устраивает предварительный осмотр вверенных ему людей и их имущества и решительно требует оставить младенца здесь под присмотром матери. Девочка ударяется в рёв, но парень неумолим, и тут уже даже кое-кто из группы начинает его поддерживать. И в самом деле, подъём достаточно крут, да и в пещере, по словам проводника, будет сейчас достаточно холодно, влажно и… грязно; место ли там ребёнку?

— Но нам об этом ничего не говорили! — упрямится мамаша. А я готова прибить её на месте: ладно, по относительно безопасным хоть и крутым тропам дитя мотать можно, если аккуратно, но тащить на верхотуру по тропке, на которой двоим — не разойтись?

— Вот послушайте, — сердито говорит проводник. — Слышите, какой мощный голосок? Дама, я бы лично снёс вашу дочку на руках и туда, и обратно, но я не услежу за ней, и вы не уследите, ежели ребёнку вздумается вот так поорать прямо в Тигровой пещере. Известняк — порода хрупкая, и от любого резкого звука со свода идут осыпи, а уж от вашей сирены… Поймите меня правильно, вы можете подставить под удар не только себя.

Рёв, издаваемый чадом, просто невыносим. Николас расстроено снимает рюкзак, бросает в траву и опускается перед девочкой на корточки.

— А со мной останешься? — говорит он.

Догадались, чем всё заканчивается?

Я тоже расстроена, но Ник только ласково меня обнимает и шепчет:

— Тебе обязательно нужно там побывать. Не волнуйся, пещерка небольшая, за полчаса всё обойдёте. Постарайся только хоть ненадолго задержаться в рукаве… ну, в тоннеле с озером. Ради него я тебя сюда и притащил. Да, фонарь возьми. И смотри время от времени под ноги.

Эх, Ник…

Вот мы и делаем последний (надеюсь) рывок наверх, метров этак на двадцать. И выходим на небольшую площадку, над которой чуть подальше от нас зияет открытым ртом пещера. Идеально круглое отверстие, живописно задрапированное плющом и местными лианами, приподнято от уровня площадки ещё на метр, и, не сдержавшись, охнув от боли в натруженных ногах, я преодолеваю и этот «порожек». Раз уж Николас так просил.

В узком тоннеле с волнистыми сводами перепад температуры по сравнению с летним днём — градусов десять. Плотнее запахиваю куртку, потому что становится зябко. Один фонарь у меня налобный, один — по настоянию Николаса — в руке, но с «прищепкой», чтобы при необходимости зацепить за пояс. На стенах то и дело попадаются натёки глины ярко-красного цвета; они образуют живописные разводы, из-за которых пещера получила своё название. Из-за этой же африканской раскраски здесь оказывается фантастически и нереально красиво: не мешает даже скользота под ногами и капли воды, время от времени летящие с потолка то за шиворот, то на нос.

Вскоре мы проникаем в огромный грот, заполненный редкими сталактитами. Ровно в центре зала, образовав естественную природную опору, высится сталагнат: такой солевой столп, образующийся, когда со временем срастается сосулька, растущая со свода пещеры — сталактит — с сосулькой, накапанной на дно пещеры — сталагмитом. Процесс долгий, результат красивый. Колонна — словно огромная витая парафиновая свеча, вся в декоративных наплывах и завитках, и к ней поспешно припечатываются ладонями, дабы вернуться сюда ещё раз. Я не подхожу. Красиво, да, не спорю, но мне здесь не очень-то нравится.

Из зала ведут четыре тоннеля, но посетим мы всего три, поясняет проводник. В четвёртом за последние дни сильно поднялся уровень воды в озерце, и делать там сегодня нечего. Вот так-так, а Николас меня послал специально за этим! Сворачиваю за гидом в первый тоннель, оскальзываясь на глиняных прослойках, а сама думаю, думаю. Даже по сторонам особо не гляжу, а что там смотреть, всё одно и то же. Хоть согруппники и обмениваются восторженными тихими восклицаниями, у меня — снова работа. На выходе намеренно отстаю — и за спинами уходящих ныряю в последний тоннель. Раз мы его пропустили, значит, в нём и есть то озеро.

И вовсе вода не поднималась, пол тоннеля относительно сухой. И даже кое-где следы высохли и затвердели на глиняных вкраплениях…

Минуточку. Следы? Опускаюсь на корточки и подсвечиваю обоими фонарями. А следы, между прочим, не от ботинок. А от больших четырёхпалых лап.

А ну как сейчас на меня из темноты кто-то выскочит? Нет, зря я дёргаюсь, следы высохли давно, вот даже глина в трещину пошла. А что у нас с озером?

Водоём обнаруживается шагов через пятнадцать, за поворотом. Свернув, я застываю с поднятой ногой, едва не угодив в воду. Это даже не озеро, а словно бы купель с отвесными стенами — никакого пологого удобного бережка, так что бултыхаться бы мне сейчас… или сразу на дно, которого не видать. Вода странная, молочно-белая и словно подсвеченная изнутри. Сквозь неё хорошо видны идеально ровные стены колодца, уходящего в глубину.

И сюда в лучшие времена подпускают туристов? Когда якобы вода спадает? Что, до сих пор никто не нахлебался?

Выключаю оба фонаря. Вода действительно светится, оставляя на своде тоннеля белёсые блики. Невольно я на них засматриваюсь…

А ведь это не блики, говорю себе растеряно. Это часть силы, исходящая… должно быть, от озера. И какой-то непонятной мне силы, я еще не встречала, чтоб такая была от воды. С морской волной мы с Ником работали, речная, по его словам, мало чем отличается, водопроводная практически не имеет ауры… Эта — живая. Она собирается из капель конденсата, уходящих с озёрной поверхности прямо под свод и концентрируется там в миниатюрные всполохи-смерчи, невооружённому магией глазу видные как отражение ряби на воде.

И тут с моего пояса соскальзывает Рик и просто взвивается под потолок. Я и ахнуть не успеваю, как он влетает в это смерчевое скопление — и замирает, а потом подпрыгивает, дёргается… и начинает какую-то странную пляску в воздухе. Он двигает лопатками, как будто размахивает несуществующими крылышками, и вдруг я вижу — у него эти крылья нарастают, правда, призрачные, как у стрекозы. Но они его держат, и держат хорошо, потому что он уже исполняет какой-то лихой победный танец, кувыркаясь под каменным куполом. А когда все силовые завихрения оказываются им впитаны, — сложив крылья, рушится вниз. Прямо в воду. И обдаёт меня целым снопом брызг.

— Э… — я поспешно понижаю голос — кричать нельзя. — Эй, Рик! — отчаянным шёпотом зову. — Ты что творишь? Вылезай сейчас же!

Он высовывает довольную морду из воды и, похоже, улыбается. И расправляет успевшие налиться плотью крылышки. Ума не приложу, как он на них порхал, они же такие крошечные! Может, просто уплотнились, потом подрастут?

— Рик, голубчик, вылезай! — умоляю. — Ведь нас сейчас хватятся и, не ровён час, искать начнут, тебя заметят. Давай быстро!

Он видит, что я сержусь, и огорчённо моргает, однако выползает на берег, затем карабкается по моей ноге. Второй раз из-за него я сегодня мокну, но сейчас гораздо чувствительнее, потому что здесь холодно. Гораздо холоднее, чем когда мы сюда зашли.

Поверхность озера затягивается твердеющим на глазах льдом. Свет, пробивающийся из глубины, тускнеет, и я торопливо включаю фонарик. Нехорошо. Не нравится мне это. Пячусь, потом соображаю, что надо развернуться, и тороплюсь к выходу, время от времени оглядываясь, и не выходят у меня из головы эти подсохшие четырёхпалые следы.

Так, Ваня, спокойно, говорит мне голос. Вот он, выход, рядом, ты здесь долго проторчала, все уже вышли и ждут тебя снаружи, а проводник за тобой уже идёт: ты помнишь, он всех вас по головам пересчитал? Николас ему всыплет по первое число, если тебя тут бросят, и сам придёт за тобой… Коридор, который я недавно прошла за минуту, оказывается невероятно длинным. И почему-то у меня ноги увязают в грунте, как в ночном кошмаре, когда пытаешься убежать — и не можешь. Но вот он уже, выход в грот, два шага осталось…

За спиной раздаётся оглушительный треск. И моё скверное богатое воображение рисует громадную тушу чудовища, пробившего собой толстый лёд как хлебную корку. И оно мчится сюда, я слышу! И мне не нужно оглядываться, чтобы в этом убедиться!

Ошалев, я выскакиваю из тоннеля, и неведомая сила рывком отбрасывает меня влево от входа. Я падаю, роняю фонарь, счёсываю себе бок, и словно в замедленной съёмке вижу:

— чужой фонарь, вспыхнувший у входа в пещеру, стремительно приближающийся. Как будто человек, который его несёт, торопится или бежит;

— тёмную тушу величиной с быка, летящую из коридора, откуда я только что выскочила; она столь быстра, что мне видно только чёрное смазанное пятно.

Вспышка света выжигает мне глаза. Я зажмуриваюсь и инстинктивно закрываю лицо ладонями. И снова слышу страшный треск.

Ничего не вижу из-за световых пятен, скачущих на веках. Пытаюсь встать, на ощупь, когда меня снова швыряет вниз и больно припечатывает к каменному полу. И сильно обжигает руку. Где-то надо мной совсем рядом грохочет камнепад.

А затем становится очень тихо. Только почему-то ещё и пыльно.

Откашлявшись, я пытаюсь сесть. Ещё раз прочищаю горло. Ничего не вижу.

Спокойно, Ива, спокойно. И ты, Рик, успокойся, слышишь? Уймитесь, паникёры!

Сама в порядке? Вроде бы помята, но в порядке. Только почему-то жжёт кисть левой руки. Нет, палец. Сломала? Подожди немного, приди в себя. Дай и глазам очнуться.

Это, должно быть, Николас оглушил зверя магической вспышкой, чтобы остановить. Ник шёл за мной — а напоролся на чудище. Он пытался меня выручить.

А что дальше? А дальше… Я сижу уже минуты две, шок от вспышки должен пройти. Пора включать фонарь. Хотя бы налобный…

Трогаю ремешок от фонаря на голове. На месте, только сам светильник съехал набок. И… включается. Работает.

— Мамочки-и… — Это всё, что могу я проблеять. Лучше бы я так и ослепла, чем видеть такое.

Надо мной раскинулся купол из камней. Как будто я сижу внутри каменной иглу… Знаете, что это такое? Такой полукруглый домик-крыша из ледяных кирпичиков, скреплённых вместо цемента водой. Вода вмораживает кирпичики друг в друга прочнее цемента. А мои кирпичики — камушки, камни, валуны и глыбы — ни на чём не держатся. Они зависли в метре надо мной тоже этаким полушарием. И почему они не падают и не давят меня в лепёшку, не понимаю…

В ужасе закрываю глаза.

Через полминуты — никаких изменений. Только кажется мне, что каменная осыпь надо мной словно просела.

— Ни-ик! — забывшись, кричу я в ужасе. — Ник, миленький, вытащи меня! — И даже размахиваюсь, чтобы стучать кулаками в эту стену, но спохватываюсь. Сейчас один камушек стронется — и косточки мои кракнут, как яичная скорлупка.

И вдруг меня оглушает знакомый голос.

«Ива!» — слышу я вопль прямо внутрь головы. «Ты жива? Цела? Где ты, говори быстро!»

— Ни-ик! — готова я зарыдать от облегчения, но он меня перебивает.

«Ива, ментальная связь — очень большой расход энергии. Я тебя и так еле нащупал. Говори быстро, ты в тоннеле? Ты ведь поэтому цела? В котором именно?»

Судорожно вздохнув, отвечаю:

— Не в тоннеле. Надо мной… не знаю. Я словно окружена этими камнями, они зависли, но не падают. Я не понимаю, что это.

«Рик, ты в порядке? Попробуй дать мне картинку…»

Пояс на мне шевелится. Ящерок поднимает голову. В глазёнках — точное отражение моей паники, тем не менее, он вслушивается, и зрачки его пульсируют.

Какое-то время Ник молчит, а мне хочется ему заорать, чтобы сказал ещё что-нибудь! Он меня нашёл, значит, вытащит! Я почти в это верю, но всё равно страшно.

— Ник! — вдруг кричу. — Оно снова проседает!

Осыпь толчком съезжает ближе ко мне, и я слышу скрежет и скрип породы о невидимую мне оболочку.

«Подожди», — отвечает Ник. «А если так?»

И вокруг меня загорается радужный пузырь. Такой же, что укрывал нас с Николасом от дождя, только не плёночный, а мощный, толстостенный.

«Это кольцо, Ива. Отцовское кольцо поставило купол. Я же говорил — оно защитное». Голос Николаса звучит немного напряжённо. «Индрик ударился в столб, сшиб его, устроил обвал: кольцо сформировало над тобой сферу. Только запас в нём невелик — долго такую массу он не удержит, поэтому я его сейчас усилил. Потерпи, Ива, я думаю».

Я жду.

— Ник, — не выдерживаю. — А ты? Ты как?

«Я… в тоннеле», — и в голосе его мне слышится лёгкая заминка. «Сказал же — потерпи…»

«Вот что, Ива», — говорит он спустя какое-то время. «Вы с Риком сейчас уходите. Оба. Домой. К тебе домой, слышишь? Рик, будь внимателен, мы это ещё не проходили. Ива, и ты тоже. Иначе промахнётесь. Вы это видите? Я достаю это из кармана». И у меня перед глазами возникает связка ключей. Тех самых, которые отобрал у меня Николас при первой встрече, устраивая нагоняй за бездумный перенос.

«Который из них от квартиры?»

— Металлический. Второй — от входа в подъезд.

«Не распыляйся, достаточно одного. Вот этот ключ — Рик, видишь? — это первый якорь. Ива, представь для себя и для Рика во всех подробностях дверь, которую ты этим ключом сейчас откроешь. Это второй якорь. Представь детей, которые ждут тебя за этой дверью. Это третий якорь. И, наконец, четвёртый — твоя аура, пополам с некромантовской, уверен — сочетание уникальное во всех мирах. Рик, ты зацепил якоря?»

Ящерок серьёзно кивает. Зрачки его расширяются и полностью поглощают радужку. Он цепенеет.

«Ива? Тебе нужно успокоиться. Сосредоточиться, как тогда, на камнях в моём мире, помнишь? Только в таком состоянии ты нащупаешь дорогу к двери, за которой тебя ждут дети. Начинай».

Я… не могу его оставить.

— А как же ты? Ты ведь не в тоннеле, Ник, ты тоже в завале! Мы можем и тебя как-то перенести?

«У тебя мало времени», — перебивает он. «Скоро в куполе закончится воздух. Не думай обо мне. Я поддержу и сферу, и Рика, пока вы здесь, а на остатке энергии как-нибудь выберусь сам, и чем быстрее вы отсюда уберётесь, тем больше оставите силы для меня, поняла?»

Такое ощущение, словно последние слова он цедит сквозь зубы. Ему тяжело.

— Ник…

«Работаем, Ива», — говорит он сухо.

Работаем.

Чем раньше мы с Риком уйдём, тем больше шансов у Николаса дель Торреса да Гамы. Если только он не врёт, негодяй. Я делаю несколько глубоких вдохов и разгоняю слёзы.

Дверь.

Стальная дверь. С внутренней и с внешней стороны обита утеплителем и оклеена штучной паркетной дощечкой. Отец сам выкладывал этот орнамент, и дверь в нашу квартиру получилась, не побоюсь сказать, эксклюзивная.

Конечно, это довольно-таки странно — дверь, оклеенная кусочками дерева. Но в то время не было ещё фирм по изготовлению и установке всего-на-свете, и домашние умельцы старались кто во что горазд. И получали вещички самобытные и уникальные.

Да, Николас. Да, Рик. Дверь домой — это тоже якорь, уникальный, как и моя аура, потому что второй такой нет ни в одном из Миров. Ты не перепутаешь. Я держу её перед взглядом, но от напряжения вдруг покрываюсь потом. Это меня сбивает.

Ещё два вдоха-выдоха.

Как он сказал?

Представь во всех подробностях дверь, которую ты сейчас откроешь.

…которую ты сейчас откроешь…

Основной узор — «Ёлочка», но дети почему-то называют его «колосок». По периметру — декоративные ромбы из дерева более светлых пород. Слева от личинки замка — глубокая царапина в деревяшке, это я в детстве пыталась, привыкая к новому тугому замку, повернуть ключ пассатижами. Ключ сломался, пассатижи сорвались, пропахав царапину, замок сменили на теперешний. Над притолокой папа выдолбил небольшое углубление специально для запасного ключа, так чтобы снаружи ничего не было видно. Петли… петли старинные, медные, из бабушкиного дома, мы нашли их в хламе на чердаке, а отцу понравилось, он и посадил на них дверь. С внутренней стороны прибита настоящая подкова — это ещё мамин дед ковал, на счастье.

Надо мной что-то с чмокающим звуком схлопывается. Больно бьёт по лодыжке. Что-то раскатывается россыпью совсем близко. Под попой у меня — холодная кафельная плитка, а за спиной ровная и гладкая стена подъезда. Не веря своим глазам, я оглядываюсь.

В свете подъездной лампочки… ах да, разница во времени сейчас здесь ночь… вижу несколько крупных булыжников. Один из них раздробил плитку, другой, поменьше, валяется рядом с моей щиколоткой, он-то меня и задел. Мы с Риком стали переноситься, связь с Ником прервалась, купол уже не поддерживался, и всё окончательно рухнуло. И…

Связь с Ником прервалась.

Кое-как опираясь на стену я, наконец, встаю. И слышу, как снизу, с площадки первого этажа летят ко мне на третий чьи-то шаги, быстрые, словно кто-то перепрыгивает через ступеньку. У меня ещё хватает сил шагнуть на онемевших ногах, чтобы попасть в объятья этого человека.

— Жива, Ива… Ивушка…

Жив.

— Рик, подлец ты этакий, — бормочет Николас и целует меня куда-то в макушку, — умудрился ведь и меня подцепить… — И целует в мокрые щёки.

Щёлкает замок и рывком открывается дверь.

…Они смотрят друг на друга и совершенно синхронно округляют глаза и приоткрывают рты от изумления. И вопросительно поднимают брови. Все трое.

— Ма-ам, — говорит Сонька растерянно. — А почему ты не спишь?

— И с кем это ты тут целуешься? — требовательно спрашивает Машка.

— И-ива, — каким-то севшим голосом говорит Николас. — А ты уверена… Мы с тобой раньше точно не встречались? Может, это всё-таки мои дети?

Глава 12

На площадку прорывается звонкий собачий лай вместе с носителями — палевым и чёрным щенками. Не сговариваясь, девочки подхватывают собачат на руки, машинально гладят и снова глядят на нас во все глаза.

«Так и будем стоять?» — собираюсь спросить, но в это время Рик, вроде притихший на поясе, вздрагивает всем телом, поднимает голову и издаёт восторженный звук — нечто среднее между шипением и бульканьем. Щенки на мгновение умолкают — и заливаются с удвоенной энергией. Представляю, как они отбивают при этом хвостиками руки хозяек!

А шум они подняли на весь подъезд!

Я невольно затыкаю уши.

— Ник, проходим немедленно, иначе эти звонки всех перебудят! Рикки, да хоть ты замолчи, ты же постарше!

Николас решительно хватает меня за плечи и вталкивает в квартиру, умудрившись по дороге обнять Соньку, отодвинуть её с дороги, на миг выпустить меня из объятий и захлопнуть за собой дверь, подгрести к себе свободной рукой Машку… Стиснуть обеих как следует ему мешают только возмущённые зверёныши.

— Цыц! Тихо! — неожиданно рявкает Николас. И вслед за ним Рикки оглушительно шипит. Все замолкают, как будто выключили звук.

— А… — говорит, запинаясь, Соня. — А чё это он тут раскомандовался, а? Мам, а ты где его подцепила, да ещё среди ночи?

— И кто он такой вообще-то? — подозрительно спрашивает Машка. — Только не говори, что это наш драгоценный папочка объявился!

У меня слова застревают в горле.

— Это не папа, — выдавливаю из себя. — Это…

И беспомощно оборачиваюсь к Нику.

Он стоит столбом, как будто увидел привидение. Судорожно сглатывает. И говорит растеряно:

— Опаньки…

В недоумении оглядываюсь.

И в дверях нашей тесной прихожей вижу самоё себя. Заспанную, в халате, небрежно накинутом поверх ночной рубашки, с рубцом на щеке, пропечатавшимся от подушки… Я… Вот блин, да как же выразиться. Я-вторая смотрю на меня… Так просто и не скажешь. В общем, та я, что вышла, смотрит на меня-меня и бледнеет. Хочет что-то сказать, переводит взгляд на Николаса — и бледнеет ещё больше. И совершенно уж мёртвым голосом произносит:

— Мага… это ты?

Ник тяжело опирается на моё плечо. Слишком тяжело. Он едва не гнёт меня к полу. Испуганно оборачиваюсь — и вижу, что лицо у него ничуть не ярче, чем у моей… проекции, конечно, как же я сразу не догадалась!

— Ник, голубчик, что с тобой? — Я стараюсь его удержать.

— Так, дамы… — другой рукой он опирается о стенку, благо в нашей хрущёвке они всегда чересчур близко, и уже сереет. — Мне срочно нужно хотя бы сесть…

— Мама! — в один голос жалобно говорят дочки. — Так ты которая из двух?

— Подождите, девочки, — бормочу, помогая Николасу сделать несколько шагов. У нас в прихожей не традиционная банкетка, а нормальный большой и прочный стул, специально поставленный, чтобы не только с комфортом обуться, но и залезть по-быстрому с него на антресоли, не вытаскивая каждый раз стремянку. И сейчас он, скрипнув, всё-таки с достоинством выдерживает тяжесть почти упавшего на него некроманта.

— Дай что-нибудь с себя, — не открывая глаз, почти шепчет Ник. — Кольцо хотя бы…

Да куда ему кольцо, на его ручищи… Я пытаюсь расстегнуть браслет, но в спешке никак не могу подцепить защёлку, обламываю ноготь и вдруг соображаю: браслет тоже не налезет. Рву через голову кулон, безжалостно выдирая зацепившиеся за цепочку волосы, и сую ему в ладонь. Зажимаю его кулак своей рукой, только цепочка торчит снаружи…

Становится очень тихо. Слышно только частое и радостное дыхание лабрадорчиков на руках у девочек и тиканье часов в зале.

Ни в каком тоннеле он не был, с тоской и жалостью думаю, вглядываясь в помертвевший лик без признаков жизни: даже нос заострился и скулы стали выпирать… Его завалило точно так же, как меня с Риком. Он кинулся нас выручать и сам попал под камнепад, просто успел раскрыть защиту. Это я ничего не сообразила, а у него магия — вся на рефлексах. А потом он со мной говорил, держал на себе сперва свою лавину, потом мою… Это же сотни тонн, это же гора на нас завалилась, мама дорогая! А он читал нам с Риком лекцию о переносе и пытался уверить, что с ним всё нормально и что он, спровадив нас, выберется спокойно сам. Ох, Ник…

Я отвлекаюсь на движение его руки. Кулак разжимается и из него тонкой струйкой сыплется мелкий синий порошок, почти пыль — всё, что осталось от сапфира. На ладони лишь пустая оправа с цепочкой.

Николас делает глубокий вздох. Я, наконец, чувствую, что могу пошевелиться. За моей спиной слышится шуршанье и дробный топот коготков — девочки опустили щенков на пол. С пояса срывается Рик …но мне сейчас не до него.

— Порядок, родственница. — Николас явно бравирует, его голосу не хватает прежней силы. Вздыхает ещё раз. — Почти хорошо. — Он всё ещё бледен, но хоть на живого человека становится похож. — Мне бы теперь… отлежаться немного. Я уж прошу прощения, дамы, но только я пустой, абсолютно. Нужно передохнуть.

Конечно, он пустой. Ведь кроме того, что он потратил невесть сколько на защитные сферы, ещё и Рикки черпанул из него энергии на переход. Кидрик ведь тянет из всех, кого переносит. Ох, Ник…

— Пойдём, — решительно говорю и пытаюсь помочь ему встать. Он, отмахиваясь — видите ли, мужская гордость не дозволяет ему так часто принимать знаки внимания от женщин — замедленно поднимается, и я за руку, как маленького, тащу его в зал. Девочки молча расступаются. Проекция подаётся в сторону. Увидав большой диван, Николас издаёт придушенный вопль и незамедлительно рушится на него ничком. Диван крякает, но выдерживает. Николас тянет под себя две думочки и блаженно замирает.

Я стаскиваю с него рюкзак. Когда он его успел нацепить? Побежал на поиски меня в пещеру с рюкзаком? И, спохватившись, снимаю свой, про который совсем забыла. Налобный фонарь я потеряла, но и без него — представляю, каким пугалом выгляжу в камуфляжных куртке и штанах, с ободранным боком, который, стоило о нём вспомнить, тотчас начинает невыносимо гореть… Вот что значит — шок во время обвала, тогда я и думать забыла об ушибе. Ладно, рюкзаки пока в сторонку отставлю, ничего с ними дома не сделается.

Дома. Господи, я дома…

Кое-как расшнуровываю и стаскиваю с Ника ботинки. Выпрямляюсь.

Маша, Соня, Я-проекция — смотрят и молчат. Только в сторонке Рикки забавляется со щенками: снует от одного к другому, а те пытаются потрогать его лапой.

Я снова прочищаю горло.

— Девочки это ваш… дядя. Он из другого мира… вернее из двух миров сразу. И он некромант.

Ничего более умного я не могу в этот момент сказать. И, глядя на всё ещё застывшую меня-проекцию поспешно добавляю:

— И это не Мага. Это его брат, они близнецы. А ты откуда знаешь про Магу?

— Я… — Она тоже прокашливается, и это несколько жутковато — видеть перед собой свою копию и слышать собственный голос, вроде бы и знакомый, и чужой одновременно. — Я вспомнила недавно. На меня несколько дней назад так накатило среди ночи — чуть умом не тронулась. Всё вспомнила. И про тебя… про себя заодно поняла. Что я вместо тебя тут временно. Что я не человек.

И тут уже охают девочки.

— Ма-ам, — говорят они жалобно и тянутся к ней. А у проекции дрожат губы и вот-вот сорвутся слёзы с ресниц.

— Глупости, — вдруг почти нормальным голосом заявляет Николас и переворачивается на спину. Приподнимает голову и тычет в меня-проекцию пальцем. — Я успел просканировать: ты не копия. Ты своеобразный клон. Тебе просто память пересадили и внешность выправили в полном соответствии с оригиналом. — Он прикрывает глаза. — В общем, мы об этом ещё поговорим, дайте только в себя придти…

И, откинувшись на подушки, моментально отключается.

Не пойми откуда взявшийся Малявка бесцеремонно вспрыгивает ему на живот, кружит, плюхается, сворачивается клубком и засыпает как ни в чём не бывало. Я не гоню. Кот знает, где ему спать. Глядишь, и поможет.

Поворачиваюсь к девочкам и к проекции.

— Так кто же из вас настоящая? — не выдерживает Машка. И голос её, к великому моему огорчению, звучит враждебно.

— Она, — коротко отвечает вторая Я. И смотрит мне в глаза. — Ты же знаешь, что мне осталось совсем немного. Давай, скажи им сразу.

Я стаскиваю куртку и смотрю на исцарапанные ладони. Рик в это время азартно бьёт хвостом и удирает в детскую, щенки, взлаяв, кидаются в погоню.

Рикки.

Его семь чешуек плотно сидят под кожей у Николаса, и пройдёт время — из каждой вырастет новый кидрик, как две капли воды похожий на… оригинал. Да. Мы с Риком — оригиналы. И у нас есть клоны: почти что дети, плоть от плоти, а проекция, наверное — душа от души, почему-то мне так кажется, и несмотря на внешнее сходство и наследственную память, каждый из наших клонов будет совершенно индивидуален. Будет самостоятельной личностью.

— Чаю, что ли налейте, — говорю. — Пойдёмте на кухню. Пусть человек здесь отдыхает. А я вам сейчас всё расскажу.

И ведь как-то мы умудряемся на наших шести кухонных квадратах все разместиться за крошечным столиком. Не обходится без казусов: мы с проекцией одновременно тянемся за чайником, потом сталкиваемся у шкафчика, когда лезем за посудой… Наткнувшись в очередной раз друг на друга смотрим негодующе и… виновато.

— Мамы! — говорит строго Сонька. — Ну-ка угомонитесь! Давайте ту, что явилась последней, считать пришедшей с дороги, так что садись и отдыхай, а та, что с нами тут постоянно — пусть хозяйничает. И не толкайтесь тут попами, без того тесно!

— Между прочим, мам, ты здорово похудела, — Машка торопится сгладить резкость сестры. — И загорела, кстати. Где это ты так? И волосы выгорели…

Машинально приглаживаю пятернёй причёску, и вдруг на запястье у меня словно молния вспыхивает. Это загораются, попав под электрический свет, камни на браслете. От одного аметиста расходится целый сноп лучей, камушки так и горят, так и переливаются. И снова девчонки таращат глаза и молчат.

Я снимаю браслет и отдаю Соньке. Она старшая, ей — вещичка покрупнее. Кольцо — Машке. Оно хоть и меньше по размеру, но камни в нём изящнее и собраны венком в широкой оправе. Любая другая девчонка, попадись ей в руки такая красота, скорее бы нацепила на себя и стала бы любоваться; но мои придирчиво рассматривают, вертят в руках, пытаются даже отколупнуть камушки ногтём… Ну чисто их дядя, изучающий колечко дона Теймура. Вот они, гены… Сонька украдкой поддевает сапфир ножичком, виновато смотрит, откладывает в сторону. Потом они меняются предметами. Больше всего их интересует монограмма.

— «И» и «Вэ»… — зачарованно говорит Сонька. — И на браслете то же. Это что — серия? Набор?

— Именной набор, — поправляет Машка. — Ты не поняла? Это ж «Иоанна-Ванесса», у мамы, кстати, одна из амазонок под таким ником ходила. Мам, а ещё что-то к нему есть?

Поверили.

А чего удивляться-то? Во-первых, факт налицо: две идентичных мамки рядом. Во-вторых, у одной из них с собой неведомая зверушка, хоть и дружелюбная, но явно не из нашей географической зоны. И загар у меня… да, не местный, прямо скажем, не офисный. Несколько дней в степи, полдня на реке, два дня на море бесследно не проходят. К тому же, помимо загара я до сих пор веснушками покрываюсь. В-третьих, у пришлой мамы на руке достаточно дорогие цацки. И по тяжести, и по блеску видно — не стразы… Девицы мои любили со мной в ювелирный магазин заглядывать, особенно после того, как в Дьябле столкнулись с преобразованием камней и решили узнать: а каковы же они в реале? По специфичному блеску глаз понимаю: идентификацию предметов они провели полно и качественно.

— Ещё есть лук и футляр от него, — отвечаю. — Остались в гостинице, меня в очередной мир закинуло вообще нежданно-негадано, собраться не успела.

— Лу-ук? — недоверчиво тянут они в один голос. Тут я их хорошо понимаю. Их мама — и оружие? Да такого в принципе быть не может!

— Да. Большой, составной, комбинированный, с двумя тетивами. И тоже с монограммой. Полон колчан стрел. Футляр для чего — не знаю, но тоже с монограммой, видимо, может ещё пригодиться.

— А это что за кольца? — Машка хватает меня за левую руку.

— Это от одного из наставников, Паладинское. А вот это…

Я снимаю кольцо с чёрным камнем.

— У него вообще очень странная история, — говорю с запинкой. — Само кольцо — от… в общем, от вашего отца. — У них вдруг загораются глаза. — Нет, это не подарок, — спешу я их разочаровать, — это просто заготовка, на случай, чтобы было куда излишек энергии скинуть. У него их целые горсти в карманах. Вот я и скинула. А кольцо изменилось, стало другой формы. Потом ваш… дед, да, дед, вставил туда камень и кое-что навесил. Потом и я постаралась…

— У нас ещё и дед есть, — враждебно говорит Сонька.

— И кто же ты теперь? — недоверчиво спрашивает Машка. — Ну, перс, герой, ещё кто-то там?

— Обережница, — после паузы говорю я.

Они разочарованно откидываются на спинки стульев.

— Нет такого персонажа, — наконец, говорит Сонька.

— А у мамы есть, — вступается Машка. — И на одной Дьябле свет клином не сошёлся. Сколько ещё игр мы не знаем…

Я решительно хлопаю ладонью по столу.

— Всё, девочки, никаких больше игр. Мы уже и так вляпались все… в одну большую игру.

Проекция молча подаёт мне чашку. Я машинально делаю глоток, отставляю.

— Сядь, пожалуйста, — говорю проекции. — Не могу, когда за спиной кто-то стоит.

…И рассказываю всё. С самого начала. С той поры, как шагнула вместе с Норой за угол.

Мне бывает порой трудно, особенно когда я затрагиваю Васюту и, конечно, Магу. Просто язык не поворачивается сказать им об их отце всё. Сама, сколько раз влезая в семейные разборки друзей, учила: то, что творится между родителями, детей задевать не должно! Они имеют право знать отцов, любить и встречаться с ними. Вырастут — разберутся. Мне очень не хочется говорить о Маге, Маркосе, но боюсь, что рано или поздно или он сам или его папочка присядут на эту же табуретку, на которой я сейчас сижу — и расскажут моим доверчивым голубкам совсем другую историю… Совсем другую.

И поэтому я стараюсь осветить события как можно беспристрастнее. Даже художества их отца, — кроме одного, потому что самые интимные подробности нашей с ним ночи, когда он меня до сердечного приступа довёл, я всё же утаиваю, — и по лицу проекции вижу, что она меня поддерживает. Она тоже не хочет, чтобы дети это знали. Справедливости ради, прохожусь по истории нашего знакомства и наших отношений, конечно, в сильно цензурированном виде «Детям до шестнадцати…», хоть современные подростки знают гораздо больше, чем мы в их возрасте. Но ради того брата, который держал надо мной рухнувшую гору, я стараюсь щадить другого и разыскать для него хоть немного хорошего, которое, оказывается, ещё осталось в моих воспоминаниях о самых первых наших днях.

Я перевожу дух, отхлёбывая тёплый чай. Значит, и её, проекцию, в ту ночь, что и меня, ломало. Что ж, если между нами до сих пор та ниточка, о которой упоминал Аркадий, а взлом ментального блока наверняка сопровождался энергетическими вспышками, то по этой ниточке дошло до проекции немало. Вот почему она так напугалась, увидев Николаса — соображаю, потирая лоб. Логика мышления у нас одна, и значит, она, как и я, должна была понять, что снятие блока ударит по тому, кто его поставил в своё время… Она считала Магу мёртвым.

— А сколько помнишь ты? — вслух спрашиваю. Проекция понимает меня с полуслова.

— До того момента, как память стала возвращаться. И немного после — когда его мёртвым увидела. И… всё.

— Жесть, — вдруг говорит Машка и зябко передёргивает плечами. А я вдруг обращаю внимание на одно обстоятельство.

— Так, ребята, — говорю строго, — вы почему не в пижамах? На дворе… — смотрю на таймер, встроенный в духовку, — уже три часа ночи, а вы спать даже не собирались! Что за дела?

— Ну мам, — начинает канючить Машка, — каникулы ведь… Это мама сегодня легла пораньше, а мы засиделись… — и вдруг осекается. Виновато переводит взгляд с меня на проекцию. И та снова бледнеет.

— Всё правильно, Маша, — говорю серьёзно. — Маму надо называть мамой. Считай, что я просто в какой-то момент раздвоилась, одна — ушла, вторая осталась. Мы — это я.

Наверное, я как-то бестолково объясняю. Но у девочек светлеют лица.

А что я могу ещё сказать? Она действительно — моё второе Я. И всё это время, пока меня носило по чужим мирам, я стопроцентно была уверена только в одном: что дома с детьми всё будет в порядке. Как при мне. И если уж Мир соблюдал условия договора во всём, что касалось игры — он должен был честно отыграть и на этой территории. И он отыграл. В нашем доме всё так, как будто я и не уходила.

Вот только… непонятно, как мы смогли совместиться вместе. Почему мы обе — существуем? Разве это не вразрез правилам?

Я подумаю об этом позже. А сейчас просто расскажу остальное.

* * *

Кухонное окно выглядывает на запад и сейчас из него видны облака, прихваченные с противоположной стороны рассветом. Малость охрипнув от рассказа, я примолкаю и полощу горло остывшим чаем.

У меня странное чувство. Вроде бы и не уходила никуда, и не было страшной ночи с раптором, жаркой степи, безмятежного моря и парящего над водой белоголового орлана. Промелькнули и ушли из моей жизни мужчины такие разные, такие яркие — каждый по-своему, и пусть отношения с некоторыми были далеко не солнечными, мне жаль… Жаль, что поставлена точка и больше ничего не вернётся из той полной, насыщенной событиями жизни. И больше никого не встречу…

Оптимистка я, однако.

Только вот прежде чем возвращаться к рутине, надо что-то решить с одной из этих ярких личностей, почившей сейчас мирным сном на диване в маленьком зале. Она, личность, в состоянии будет жить в хрущёвке после своих-то хором? Или мне придётся унимать её приступы клаустрофобии?

И что делать с проекцией? Жили бы мы в большом городе, где никто никого не знает, можно было бы объявить её близняшкой… Уж как-нибудь выправили бы документы. Трудно, но возможно. Однако все соседи знают нас как облупленных, и уж им-то лапшу на уши не навешать.

Плевать. Всё равно придётся что-то решать с возможным переездом. И бросать это маленькое, но уютное родовое гнездо, пока нас здесь не застукали. Я пока ещё морально не готова к родственным визитам.

Ох, как же это всё в голове совместить…

— Что-то я не совсем поняла, — осторожно говорит Сонька. — Это что же получается: если тот… этот самый… который там сейчас в зале… ну, дядька, в общем-то…некромант…

— И отец у нас некромант, — подхватывает Машка. Обе глядят хмуро. — Выходит, что и мы тоже…

— Да она вам об этом битый час толкует, — вдруг сердито вклинивается в разговор проекция. — И вы тоже, в общем-то, и это самое. Прекратите мямлить и говорите нормально!

Именно это я и собиралась сказать. И с тем же выражением.

— И что же нам теперь делать? — уныло говорит Сонька. — Ехать в какой-то там Хогвартс для некромантов? Оживлять скелеты и водиться исключительно с зомби? Мам! Как дальше-то жить?

— Прежде всего — не падать духом! — и в кухню бодрячком вваливается собственной персоной Николас: с Малявкой на плече, рюкзаком волоком и в компании радостно трусящей по пятам троицы — конечно, щенят и Рика. Заполнив собой всё свободное пространство, он с недоумением озирается. — Родственница, — говорит озадаченно, — как-то я иначе себе представлял уголок для чаепития. Это что у вас, кухня, что ли? — Он с комическим ужасом оглядывается. Щенки крутятся возле рюкзака, старательно обнюхивая и пытаясь зубами потеребить клапаны от карманов. — Теперь мне понятно твоё пристрастие к помещениям малых размеров. Что ж, дети мои, кто здесь занимается этими разбойниками? Ещё немного — и они примутся грызть мои ноги, а я ими ещё дорожу. Итак?

Он грозно нависает над моими девицами. Они исподлобья глядят снизу вверх. Но с интересом уже глядят, без неприязни. Отросшая за ночь щетина и повышенная утренняя лохматость придают Николасу вид немного диковатый, но симпатичный.

— Итак, — повторяет он, — девочки, вперёд за поводками. Пять минут на сборы и выходим. Дамы, готовьте свежий чай и горячий завтрак для людей и что полагается — для собак. Рик… куда? я ещё не всеми тут распорядился… Не вздумай раньше времени занимать ванную, её займу я, когда вернусь. Кто у нас ещё не охвачен моей заботой?

Девочки тычут пальцами в Малявку.

— Он! — говорят хором. И замирают в ожидании.

— Этот парень со мной, — небрежно отвечает Николас. — Его не трогать. Всё, дорогие мои, время пошло. Для всех пошло, между прочим!

Сейчас что-то будет, думаю, посматривая на девиц. Но у тех рты разъезжаются до ушей.

— И что ты раскомандовался? — миролюбиво спрашивает Сонька. — А просто так сказать в лом?

— Это попытка продвижения себя по новой иерархической лестнице, — сурово поясняет Ник. — Сколь в вашем доме не было ещё мужчин… Извиняюсь, — это в сторону кота, — есть один, но какой-то нестандартный… Им буду я. И без возражений. — Из множества рюкзачных карманов он извлекает узкий длинный футляр. — Ива, — говорит торжественно, — мне просто необходимо побриться перед встречей с новым миром. Проводи меня в ванную.

И я, фыркнув, разворачиваю его на пороге кухни и подталкиваю к двери налево. Пусть привыкает, что тут всё рядом.

Даже проекция слабо улыбается.

Вдруг она кидает беспокойный взгляд на чёрного щенка. Тот старательно крутится на месте.

— Так, Машка, быстро его на улицу, на травку, — говорит озабоченно. Девчонки срываются с места, подхватывают каждая своего питомца и как есть, в тапочках, несутся вон. Я цыкаю на Рикки, сунувшегося следом и он, помытившись, остаётся. Прыгает на холодильник вслед за Малявкой, который категорически против мытья и бритья, а потому нового покровителя не сопровождает.

В очередной раз за эту ночь мы наливаем чайник.

— Я что-то не понял, — выглядывает из ванной озадаченный Ник, и проекция внезапно краснеет, уставившись на него. Брутальный мужчина снял единственную футболку, дабы не замочить, в руке на отлёте — складная опасная бритва, щёки в пене… Красавец, одно слово. — А куда девицы-то убежали, не дождавшись? Почему без меня? Бунт на корабле?

— Физиологии не прикажешь, — поясняю. — Это я про щенят. А ты или рубашку надень, бесстыдник, или хоть полотенцем прикройся, нечего мне тут меня смущать. Я-то на тебя на яхте насмотрелась, а вот она…

— Ничего не понял, — вздыхает Ник. — Родственница, а ты сама уже не запуталась? Я, она, меня… — Он скрывается, прикрыв за собой дверь чисто символически, а я украдкой подглядываю. Те, кто хоть раз наблюдал в собственной ванной собственного бреющегося мужчину, не дадут соврать: потрясающее зрелище! И хоть Николас, скажем так, только родственник, но мой родственник, в конце концов! Будем считать, что практически собственный!

Он замечает моё отражение в зеркале и хитро подмигивает.

— У тебя всегда в походах бритва с собой? — интересуюсь невинно. — Где это ты в горах планировал красоту наводить?

— Не иронизируй, Ива, — отвечает он серьёзно, — никогда не знаешь наперёд, где заночуешь. — Споласкивает лицо, со вкусом растирается полотенцем. — Ведь пригодилось же!

Возразить нечего.

— И вот ещё какой вопрос хотелось бы решить сразу. Не откладывая. — Он проходит на кухню, свежий, сияющий, с россыпью водяных капель на чёрных кудрях. — Родственница! — обращается строго к проекции. Та испуганно поднимает на него глаза. — Давай уж с тобой определимся, как тебя называть. А то получится путаница. Ладно, для детей вы обе матери, а мне как к тебе обращаться? Тебе самой как больше нравится?

Она с облегчением переводит дух. Видно, что ожидала чего-то более серьёзного. Пожимает плечами. Николас тем временем не спеша оглядывает её… сканирует взглядом от макушки до пяток. Бедняжка даже рукой дёргается в стремлении проверить, все ли пуговицы на халатике целы или уже разлетелись под этаким огненным взором.

— Иоанна… Ванесса… — задумчиво повторяет Николас. — Ива у нас уже есть, да и полные имена наверняка в обыденности используются… Я буду называть тебя Анной, — решительно заявляет. — Не возражаешь? Будем знакомы, Аннушка!

И совсем деликатно кладёт ей руки на плечи и, наклонившись, целует в лоб. По-родственному.

— Ни-ик! — тяну я грозно. И швыряю в него футболку. — Я кому сказала — оденься! Сейчас дети придут!

Он нарочито медленно натягивает футболку и, поигрывая мускулами, тянется к рюкзаку. И выуживает оттуда… термос и два больших пакета с пирожками.

— Зря, что ли, я на себе всё это тащил? — говорит обиженно. — Чувствую я, пока вы тут нравственность блюдёте, завтрака от вас не дождёшься, придётся самому о себе позаботиться. Разогреть есть где?

И пока Анна (теперь и я начну её так называть) выкладывает пирожки на большое керамическое блюдо и отправляет в микроволновку, он осёдлывает один из стульев.

— А вот скажи мне, Ива, ты-то как себя чувствуешь? — неожиданно спрашивает.

— А что мне сделается? — удивляюсь. И вдруг озадаченно смотрю на него.

— То-то и оно. Я ведь почти сразу отключился, но до этого потратился — будь здоров. Тебя должно было скрутить минут через пятнадцать-двадцать после меня — и не скрутило, судя по твоему цветущему виду. Почему?

Печка дзинькает, он сам её открывает, достаёт горячие, исходящие паром пирожки. Одобрительно посматривает на Анну, заваривающую свежий чай.

— Я так думаю, — говорю. — Ты попал в мир, для себя новый, а я — в родной. С меня, должно быть, снялась энергия только на перенос, но её в моих навесках достаточно накопилось. А вот адаптации мне не нужно, потому что я здесь — своя и к местной жизни приспособлена. Это если, например, Анна в твой мир попадёт — её может и шарахнуть. Кстати, — неожиданно я теряюсь, — а почему же, когда я только-только к вам попала…

— Мир тебя сам перенёс, сам и потратился, — задумчиво говорит Николас. — Виртуозно, между прочим, перенёс, без всяких видимых порталов, практически без искажения пространственной картины. Вспомни, ты далеко не сразу обнаружила факт самого перехода, что лишний раз подтверждает: техник перехода из мира в мир несколько. У тебя кидрик, у нас с Магой… В общем, у нас другое. У Маги была своя теория, и сработала она, надо сказать, блестяще, исполнитель вот только подвёл с другой стороны… то есть я.

Николас задумчиво принимает чашку горячего чая и заодно ненавязчиво пожимает Анне руку.

— Спасибо, Аннушка.

Хлопает дверь, вваливаются довольные девахи, и кухня вновь становится тесной. Вздохнув, Николас отодвигает стол вместе со всем содержимым от подоконника и загоняет девиц «как самых худосочных», по его выражению, к окну. Так ещё теснее, но, по крайней мере, мы не сталкиваемся коленками и можем, наконец, усесться все. Пусть уже не обжигающего, но достаточно горячего кофе из чужого мира хватает попробовать всем, пирожки из кафе для «жаворонков» расхватываются на ура. Помимо этого Анна выставляет домашний сыр, точь в точь, какой я готовлю иногда, разжившись свойским молоком. Только на этот раз моя проекция добавила ещё и травок: мелко-мелко порезанного укропа, базилика — не фиолетового, а зелёного, он не такой резкий, и самую малость кинзы. Получилось интересно, с этакой кавказской ноткой. И замечаю, что наш единственный мужчина, игнорируя выпечку, подтянул к себе тарелку с сыром, пользуясь тем, что нам это блюдо уже не в диковинку, и потихоньку уже ополовинил. Ну так… Я даже горжусь собой. И неважно, что не сама готовила: наработки-то мои!

Вот только до этого я никогда не добавляла в сыр травы.

А заговорить при ней об этом неудобно… Как там ей Николас сказал: ты не копия, ты вроде клона? Значит ли это, что у Мира, допустим, где-то хранятся стандартные заготовки тел, которые потом при необходимости подгоняются под нужный образец, снабжаются памятью и помещаются в нужную среду? Тогда получается, что у неё все мои привычки и пристрастия будут какое-то время сохраняться, но потом неизбежно начнёт добавляться что-то своё. И получится вроде бы и я, но в других условиях, и дальнейшую жизнь она может прожить совсем не так.

Какая-то мысль вертится в голове, но никак не могу ухватить её за хвост. В это время девицы мои начинают зевать, стыдливо прикрываясь, и я мысленно себя пинаю.

— Ну, вот что, — говорим мы с проекцией… нет, с Анной одновременно. Сконфуженно замолкаем — и ждём, уступая друг другу. Николас молча указывает пальцем на меня. — Спать вам пора, — говорю сердито. — Ночь прокуковали, сами не заметили как, а теперь глаза трёте. Выметайтесь.

— М-м… — тянет Сонька неопределённо. — Мам, а Он что — так и будет нас тут всех строить?

— Нет, только очерёдность устанавливать, — вместо меня отвечает безмятежно Николас. — У ваших мам сейчас полная идентичность реакций на привычные раздражители, придётся их первое время расцеплять. Мам, а не реакции. Не переживай, пройдёт немного времени — и они научатся быть автономными. И не дуйся так: просто в некоторых вещах я понимаю больше вашего и не могу сдержаться, чтобы не влезть.

— У нас это называется «вставить свои пять копеек», — язвит Сонька. Николас согласно кивает.

— Да, я такой. Зато со мной интересно, и это вы ещё оцените. Ладно, зайцы, не дуйтесь, а пока вы не впали в спячку, покажите-ка свои апартаменты. Хотелось бы кое-что выяснить. Вам самим будет интересно, обещаю.

Девицы хмуро поднимаются. Дождавшись, когда они покинут кухню, Николас легко переставляет стол на место, поспешно допивает чай.

— Ник, — тихо говорю я. — Пожалуйста, только воздержись в их присутствии от замечаний. У нас — не твои хоромы, ты же видишь…

Анна тоже хмурится. Ник качает головой.

— Будет вам, родственницы. Ну, тесновато, конечно, не по моим плечам квартирка, так что с того? Когда я в прежнем мире всё сначала начинал, мне порой и в трущобах жить приходилось, а у вас тут вполне даже прилично. Не бери в голову, Ива. Да, имейте в виду вы, обе! — он наставительно поднимает палец. — Я существо хоть и капризное, но всеядное — это раз, приспособляемое к любым условиям — это два. Так что для меня не надо ничего специально готовить или переставлять, живите как и раньше жили, а я подстроюсь. В конце концов, я — гость, вы хозяйки. Всё поняли?

И, несмотря на последние заверения, как-то уж очень по-хозяйски обнимает нас с Анной за плечи и тянет из кухни.

С холодильника фиолетовым штрихом стекает на пол Рикки, опережает нас и крутится под ногами. Затем встаёт на задние лапы, опираясь передними о дверь в ванную комнату, и выразительно постукивает коготком.

— Идите без меня, — вдруг, разулыбавшись, говорит Анна. — Я уж вижу, что ему нужно. Дайте мне на него посмотреть как следует.

Николас заглядывает в детскую, узкую и длинную как пенал, и брови его страдальчески поднимаются. Выражение лица, когда он видит двух-ярусную кровать, просто не поддаётся описанию, столько на нём страдания и скорби… С такой миной разве что первого хомячка хоронят. А мои девицы этого не замечают.

— Правда, здорово? — говорит Сонька с гордостью, показывая на кровать. — Я вообще-то наверху сплю, посмотри, тут шторм-трап, как на корабле. Вообще-то, у нас ещё одна комната свободная есть… — Угу, восемь метров, добавляю мысленно, чуть больше кухни. — Но мы с сеструхой категорически отказались жить раздельно, понимаешь?

— Понимаю, — неожиданно для меня отвечает Николас. — Я когда с братом расстался первый раз надолго — словно от меня кусок вживую отрезали. Мы ж иногда и на расстоянии друг друга чувствовали. Говорят, у всех близнецов так.

— Точно, — соглашается Машка. — Только мама сперва расстраивалась, она так хотела, чтобы у каждого по комнатёнке было, говорит: хоть маленькие — зато отдельные. А нам тут лучше, вместе.

Весь торец детской отдан под большой письменный стол на два рабочих места. Вдоль стены расположены попеременно Сонький платяной шкаф, книжные полки от пола до потолка — они узкие, и зрительно создают иллюзию большего простора в середине комнаты, — и Машкин шкаф. В простенках между окном и шкафом остаётся место для Машкиной гитары. Кровать расположена вдоль противоположной стены, и в нише между боковушками и стеной приставлен, как память о Русборге, Сонькин лук — нет-нет, а она из него постреливает. Я-то из-за прошлой близорукости за него не бралась.

— В общем, даже остаётся немного места, чтобы ходить, — серьёзно говорит Николас. Девочки, одновременно нахмурившись, упирают руки в боки и смотрят на него сердито. — Мне нравится. Правда, нравится. В конце концов, спальня есть спальня, и других функций от неё не ждёшь. Ладно. А это что?

Он подходит к письменному столу. На полочках для дисков, среди всяческих компьютерных штучек, коими нынче щедро заставляются рабочие места, расставлена, развешана и усажена на специальные подставочки девчачья коллекция.

— Это? — Машка пожимает плечами. — Это так, чучундрики.

— И чувырлики, — подхватывает Сонька. Берёт одного смешного тряпичного человечка в клетчатой юбочке-килте и с подобием волынки, сооружённой из куска пластилина и воткнутых спичек. — Вот эти маленькие, но взрослые — чучундрики. А те, кто их детишек изображает — чувырлики.

Чувырлики тоже из тряпочек, с ручками-ножками из кручёных шнуров в цветастых юбочках и штанишках, с косичками и хохолками… У них удивительно милые раскрашенные фломастерами личики с живыми лукавыми глазами, и, глядя на этих чуд, просто невозможно удержаться от улыбки. Есть у моих девочек хорошая привычка: не могут они смотреть телевизор — даже любимые фильмы — просто так, им обязательно нужно чем-то занять руки. Однажды, подсмотрев у подруги, как та мастерит забавную куклу, они живенько переняли процесс, и вскоре этим добром была завалена вся квартира. Потом мы начали их просто-напросто раздаривать, но самых удачных и любимых девочки оставляли для этой вот коллекции.

— А это что? — спрашивает Николас.

— Эльфячий шарик, — говорит Машка. — Это мы сами придумали. Шарик-эльф.

Игрушка состоит из деревянного шарика чуть меньше пинг-понговского, на котором намалёвана забавная рожица, приклеены волосики и кое на ком даже надеты косыночки и фейские колпачки. К шарику-голове крепится цветастая юбочка-солнце и петелька-подвеска, ну, и, конечно, прозрачные крылышки — эльфы всё-таки… Этого добра у нас тоже много. Причём мастерить их девочки могут с закрытыми глазами, как мы в своё время из листа бумаги в клетку за несколько секунд могли сделать не просто кораблик, а пароход с двумя трубами. И что такого в них Николас нашёл?

И уже по привычке, приобретённой в тесном общении с родственником, всматриваюсь в куклят.

Что значит — замыленное зрение… Если бы Ник не застыл соляным столпом напротив коллекции, я так и проскочила бы мимо, не обратив внимание на то, что няшные малыши так и подсвечены зелёным сиянием. Да, представьте, ни один не обделён.

Николас осторожно двумя пальцами берёт одного чучундрика и начинает его вертеть, осматривать, прощупывать, сканировать — в общем, полностью повторяет сэра Майкла и Магу в тот момент, когда они изучали куклу-Долю, что я состряпала для Гелечки. И посматривает то на меня, то на девиц, заинтересованно притихших.

— Гляди-ка, — говорит. — Да у них твоё обережничество вовсю работает. И проявляется, между прочим, безо всякой инициализации, представь. Некромантовская аура ещё не раскрыта, а обережная — действует. Слабенько, правда, но её у моих племянниц и не слишком много. Надо же… Девицы, — обращается он, а у тех уже уши так и растопырены от любопытства, — а вы кому-нибудь дарили этих своих… чучундр?

— Спрашиваешь! Да их у нас нарасхват разбирают, — отвечает довольная Сонька. — На счастье! Хочешь, тебе подарим?

— Хочу, — отвечает серьёзно Николас. — Только мне нужно лучшую. Я всё-таки ваш любимый дядя, и, между прочим, единственный, мне подавай всё самое-самое.

И тут мои девицы переглядываются, одновременно краснеют и лезут каждая в свой шкаф.

Машка извлекает крошечного тряпичного зайца, чуть больше моей ладони. Когда-то он был тем, что можно было назвать мягкой игрушкой, но прожил с моими девочками почти с первых месяцев их, да и собственной жизни. Можете представить, сколько раз мне приходилось его стирать, зашивать, перебивать заново наполнителем, подкрашивать или вовсе заменять глаза… Мои девахи ни за что не соглашались с ним расстаться. Я-то думала, они его давно выбросили, а он, оказывается, живёхонек да ещё расцвечен цветными заплатками настолько, что почти не виден родной мех, потёртый донельзя. Маленький, но боевой заяц обряжен в джинсовые штаны на самых настоящих помочах. В уши, окончательно потерявшие первоначальный цвет, должно быть, вставлена проволока, потому как торчат очень уж воинственно; к лапке привязана какая-то палочка.

— А это что? — спрашивает Николас несколько ошарашено. И не удивительно. Это только девочки не видят, что от их брутального зайца так и полыхает. Причём не моей аурой, не зелёной… Золотой.

— Жезл, — торжественно заявляет Машка. Она же ауры не видит, думает, дядюшка сражён самим зайцем наповал. — Это костяной жезл. Мы его сами сделали из куриной косточки. Чтобы был… — и она снова краснеет, — как у Некроманта из Дьяблы. Ну, совпало так, честное слово! А раз у нас заяц-некромант — значит, тебя он тут и дожидался всё это время.

Сказать что Николас в ступоре — ничего не сказать. Молча он берёт игрушку. Соня, наконец, извлекает из шкафа бархатную чёрную ленту.

— Вот, — говорит она тожественно, — моя любимая. Я её как на голову повяжу вместо ободка — красивая становлюсь необыкновенно. Ты ж у нас тоже… В общем, это тебе и зайцу. Зайцу и тебе.

И начинает завязывать ленту бантом на шее зайчишки, не замечая, что Николас до побеления стиснул челюсти.

— Подожди, — говорю, дождавшись готовности банта. — Давай уж и я добавлю.

Пусть ваш дядя немного придёт в себя, девочки. Пусть опомнится. Слишком много любви не бывает, но когда получаешь её вот так сразу, и вроде бы ни за что — на усвоение нужно время.

Я деликатно вытаскиваю из его почти намертво сжатых пальцев игрушку и иду в зал.

Серебряной канителью я вышиваю на одном их хвостиков чёрной ленты латинское N. Николас. И берусь за другой кончик. Анна подсаживается рядышком на край дивана и внимательно следит за мной. Когда я почти дошиваю вторую букву и собираюсь уже заправлять на изнанке нитку, чтобы потом обрезать, проекция вдруг говорит:

— Не всё. Ты же не доделала!

Я смотрю на готовую литеру, поблескивающую серебром на чёрном, и продлеваю верхний загиб вензеля отвесно вниз. И завожу крючочек вправо. Получаю латинскую M. Маркос. Мага.

И почему-то у меня ощущение правильности того, что я сейчас делаю. Николас и Маркос. Всё правильно. Они должны быть вместе. И снова друг друга чувствовать на расстоянии. Как мои девочки.

Вздохнув, Анна отбирает у меня зайца. Чмокает его в лоб и прижимает к щеке.

— Не думай об этом, — говорит. — Что нужно было, то и сделала. А зачем — мы ещё увидим.

И возвращает игрушку Николасу, который тут же рядом притулился на корточках и, оказывается, наблюдал за моей работой тихо, как мышь. Большая такая смирная мышь, чёрнокудрявая и черноглазая. Сейчас она бережно оглаживает буквы пальцами и смотрит на зайца, как на невиданное чудо. Тот совсем скрывается в большой мужской ладони.

Чему-то улыбаясь, Николас замедленно поднимается и уходит в сторону кухни. Слышно, как в ванной плещется Рикки и к нему просятся щенки.

— Видали? — шёпотом говорит Сонька. — А чего это он?

Я прижимаю палец к губам. Машка смотрит вслед дядечке, и губы у неё дрожат.

— Чего-чего, — говорит жалостливо. — Побудь столько лет одна…

Мне хочется сказать: да разве он был один? Вокруг него постоянно кто-то толчётся; у него и друзья, и подруги, и бизнес, и прислуги полон дом… А потом понимаю: всё правильно Машка уловила. Родного человека, значит, рядом не было. Даже такого, о котором скажешь: свой своему — поневоле рад. Вот почему он пришёл в такой щенячий восторг, когда распознал во мне толику от некромантовской ауры: он наконец встретил свою.

Николас появляется из кухни, как ни в чём не бывало.

— Ну, зайцы, — говорит жизнерадостно, — такого королевского подарка я в жизни не получал! — Расцеловывает девчонок в макушки. — Добавляет: — Удивительные вы существа с вашими мамами… Теперь моя очередь.

Активно пересматривает кармашки прихваченного с кухни рюкзака.

— Где же это… Знаешь, родственница, пусть тебя это не удивляет, но по старой привычке я иногда поступаю, как мой ненаглядный братец. Только мои игрушки не совсем такие. А, вот оно, то, что нужно.

Из узкого длинного кармашка вытаскивает длинный узкий предмет в кожаных ножнах, и я даже спиной чувствую как загораются у девчонок глаза. Небрежным движением Ник стряхивает ножны на диван. В руках у него остаётся… нож, но какой-то странный: словно сплошь отлитый — и рукоятка, и лезвие — из какого-то странного материала цвета слоновой… кости.

— Костяной нож, — поясняет Николас гордо, между прочим, не мне, — и если кто его попробует вытащить без моего разрешения — берегите пальцы, он церемониться не будет. Одного-двух точно недосчитаетесь. Я серьёзно, зайцы. Если захотите — я вам потом таких штучек тоже наделаю, это для меня всё равно, что ваши чучундрики. Но нам сейчас нужно не это.

Он откручивает навершие-шишечку наборной ручки и с заметным усилием стягивает с рукоятки два простых гладких кольца.

У меня в душе зарождается смутное подозрение. И Ник смотрит на меня предостерегающе. Что поделать, я привыкла ему доверять и потому молчу. Человеку, который вытащил тебя из-под лавины, как-то хочется верить.

Каким-то образом Николас укорачивает рукоятку, запрятывает нож обратно и выразительно глядит на девочек. Показательно щёлкает пальцами. И край кармана сливается воедино со стенкой рюкзака. Правильно. На его месте я бы тоже подстраховалась.

— Так. Идите сюда, — командует он девицам. И протягивает каждой зажатый кулак. — Хлопайте.

Они от души вмазывают ему ладонями. Получается два громких энергичных шлепка. Николас разжимает кулаки — на одной ладони у него золотое колечко со змейкой из крошечных изумрудов, на другой — такое же, но с аметистовой.

— Ага, — говорит он озадаченно. Очевидно, результат не совсем тот, какой он ожидал. — Ну, да ладно, берите. Отдарок за подарок.

Стоит ли говорить о том, что кольца приходятся впору?

— И не снимайте, — замечает Ник. — Впрочем, первое время и не получится. Всё, зайцы-побегайцы, разбегайтесь-ка вы спать.

— А… — начинает Сонька.

— А ты нам ещё не рассказал… — подхватывает Машка.

— А я сплю здесь, — Ник решительно хлопает по дивану. — И немедленно. Потому что даже небольшой расход магии требует восполнения, а я ещё не заправлен до конца. Значит, так, девочки. Слушайте, как со мной правильно обращаться. Пока я сонный и голодный — никаких просьб и жалоб, я буду просто страшен во гневе. Высплюсь и поем — и просите о чём хотите. Поняли?

— По-оняли!

И, захихикав, девицы скрываются в детской.

— Почему ты спишь здесь? — растеряно спрашивает Анна. — Я хотела тебя в свободной комнате поселить…

Это же я собиралась сказать только что!

— Нет, родственница, та комната не подходит. Это место я уже опробовал, — Ник ещё раз, только потише, хлопает по сиденью дивана. — И котяра ваш ко мне не просто так прыгнул, здесь хорошее излучение идёт. Жаль только, что третий этаж, но всё равно перепадает немало. А свободную комнату выделим Иве.

Почему это? — хочу спросить, но вдруг спохватываюсь. Мало того, что Анна уже начинает серьёзно комплексовать, я её ещё из «собственной» спальни выселю… Ладно, немного потерплю, а потом мы всё-таки этот вопрос решим. И говорю совсем о другом.

— Ты зачем им кольца навесил, Ник? Думаешь, я не поняла?

Он, скрестив руки на груди, смотрит на меня внимательно. Ноги вытянул, и теперь мимо него не пройти — или перешагивай, или спотыкайся. Держит паузу и не хочет отвечать.

— Ива, — наконец говорит. — Представь себе, что рано или поздно они встретятся с небезызвестным тебе доном. С моим отцом.

… У меня холодок пробегает по спине.

— Он, конечно, жаждет этой встречи, но что бы ты там себе не надумывала — зла им не причинит. Но есть у нашего с Магой папочки такой пунктик — желание всё держать под контролем, ты это заметила?

Да уж, трудно было не заметить.

— Так вот. У него наверняка уже выстроена целая программа, по которой он лично намерен заняться воспитанием, контролем, обучением и прочая и прочая своих долгожданных, единственных и горячо любимых внучек. Думаю, он даже начал подыскивать им достойные, с его точки зрения, партии. Но нам о замужестве думать рано, мы ведь живём в сегодняшнем дне… Ива, отец, конечно, человек со странностями, но одна из них — умение подчиняться правилам, которые внушаешь собственным подчинённым. Более двух наставников иметь нельзя, так?

Усиленно соображаю.

— Ты хочешь сказать…

— А-а! — говорит с облегчением проекция. — Вот в чём дело! И ты думаешь…

— Я думаю, что моему дорогому папе придётся смириться с ролью просто деда. Вакансии Наставников его внучек уже заняты. Обе. Дорогие дамы, вы успокоились? Мне в самом деле надо бы отключиться часа на четыре, не меньше. Кажется, я малость поторопился с подъёмом.

— Подожди, давай мы хоть толком застелим! — срывается с места Анна.

Пока она носится со свежим постельным бельём, я всё пытаюсь понять — и никак не могу. Допускаю, что Ник прав. Одним Наставником он только что сам себя самовольно провозгласил; а кто тогда второй?

— Балда, — шепчет мне снисходительно Анна, цепляя плечом. — Ты же своими руками девчонкам именные штучки подарила!

Да?

Это что же получается…

Да я ещё сама — зелень, как златокудрый сэр соизволяет выражаться. Куда уж мне.

Но, пораскинув мозгами, соглашаюсь. А кому, как не мне?

…Что ж, проведём ревизию присутствующих. Дядя уже отключился, племянницы, скорее всего, тоже. Гляжу на часы — половина восьмого утра. А какой сегодня день недели, кстати?

Сегодня пятница. И пора на работу.

— И ты ложись, — говорю Анне. — А я пойду — и денёк отбарабаню со свежими силами, а заодно отпуск оформлю. Ну её, эту работу, надо хоть с мыслями собраться… Ты что-то чересчур бледная, из-за нас полночи не спала, тебе отдохнуть не помешает.

— Ты вообще не спала, — слабо возражает она.

— Так у меня график другой. Я пока в ином часовом поясе живу, у нас с миром Николаса — двенадцать часов разницы. Считай, что для меня только вечер наступил. До обеда продержусь, а там — оформлю отпускные и сбегу.

— У меня сегодня балансовая, — всё ещё трепыхается она. — Итоговую таблицу нужно доделать и пояснительную записку, и…

— Да ладно, поучи меня моей работе, — отвечаю я снисходительно. — Пароль на компьютере не меняла? Почту чистила? Табель вела? Статистику отсылала? Значит, со всем остальным разберусь.

Да. Пусть отдыхает. Что-то не нравится мне её бледный вид. И то, как она иногда морщится и втихаря делает глубокие вдох-выдох, будто воздуха не хватает. Или загоняли её в конец на службе, или до сих пор от моего появления отойти не может. Ладно, с первым я сейчас разберусь…

* * *

… В общем-то, нежданный-негаданный рабочий день свернулся достаточно быстро. Пролетел на одном дыхании.

Наверное, было во мне что-то новое, для меня самой неуловимое, потому что коллеги то и дело косили с недоумением. Загар я кое как оправдала сеансом в уникальный солярий и новым тональным кремом — это в июльскую духоту, конечно, да… Но деваться-то некуда, сотрудники проглотили объяснение молча. Не придёт же никому, в самом деле, в голову, что две с половиной недели в моём кресле сидел двойник. В отличие от моих девиц, которые по молодости лет и при любви ко всяким современным чудесам, от технократических до фэнтезийных, готовы с ходу поверить в самую дикую версию — боюсь, соседи по кабинету до этого ещё не созрели.

И вот странность: офис, до боли знакомый, показался мне вдруг чем-то ирреальным, вне времени и пространства. У меня, видите ли Сороковник, чужой мир и чужая Игра, здесь — квартальная отчётность; у меня — раптор, Васюта и коварный Мага — здесь статотчёты и калькуляции; у меня — расставания и нежеланные встречи, прыжки через миры — здесь сдержанно-корректный мат на балансовой комиссии, визирование документов, проверка договоров, банковский мониторинг… Поневоле задумаешься: а к этому ли я стремилась вернуться?

И настолько меня озадачил этот вопрос, что я так и накатала заявление. Пока — на отпуск.

При попытке высшего начальства удержать меня на рабочем месте ещё с месяц-другой, а ещё лучше — до Нового года я уж было собралась привычно краснеть и канючить: ну, мол, что это такое, ну, подайте, Христа ради, ведь так редко за себя прошу… И вдруг у меня в голове отчётливо щелкнуло. Хорошо так щёлкнуло. Я вспомнила дона Теймура — и, не поверите, возликовала, потому что поняла: после тесного общения с моим дорогим свёкром меня совершенно не пугают разборки с начальством. Какого лешего я тут выклянчиваю единственную неделю? Кадровики уже предупредили, чтобы я не затягивала с отпуском, иначе очередная проверка их просто штрафанёт. Вам плевать, господин директор? А мне тем более. Зато мне небезразлично собственное здоровье, и далее изображать из себя загнанную лошадь я не намерена, и… и мне очень нужно время подумать над некоторыми внезапно открывшимися обстоятельствами. Заместителей у меня целых два, сейчас я им скину дела — это по-умному нынче называется «делегировать полномочия» — и пусть они себе управляются. По иронии судьбы у меня не отгуляны за два года сорок дней, и я намерена использовать их полностью. В соответствии с трудовым законодательством.

В общем, к вечеру я возвращаюсь домой довольная, уставшая, как пёс и такая же голодная, потому что на обед не хватило времени; зато с отпускными в кармане и полноценным отдыхом впереди. Да, и у нас нынче гость, здоровый мужчина с неимоверным аппетитом, несмотря на свои якобы скромные требования и умение приспособиться. И приодеть его надо, не будет он постоянно в футболке и походных штанах ходить. Мысленно чешу в затылке. Где же и в каком из местных магазинчиков я этого франта одену? Белых смокингов и клубных пиджаков в нашей провинции не сыскать, да и не в ходу они здесь, а уж обувь подходящую найти…

Слышь, Ваня, озабоченно тычется под локоть внутренний голос, ты его хоть в Липецк свози, что ли… Поговори сперва с подругами, проконсультируйся с Дианкой, она вечно своего Александера в каком-то супер-бутике одевает-обувает. А то как-то нехорошо получается. Все меня радушно принимают, кормят-поят, одевают, а я что же? Долг, ребята, платежом красен.

На лестничной площадке мой взор невольно притягивают четыре тёмных пятна. Оплывшие, с подтёками, и даже гарью от них немного несёт, словно подпалили что-то, упорно не желавшее гореть… Я присматриваюсь. Поверх кафеля блестит стекловидная застывшая корочка. Не иначе как Николас прибрался по-своему, я же с утра чуть было не навернулась на один из валунов, что с нами из пещеры сюда случайно закатились…

Я открываю дверь собственным ключом, да-да, тем самым, который надёжно заякорил для меня стоянку в собственном мире. Меня встречают вкусные запахи с кухни и сладкое похрапывание со скулежом, доносящееся из детской. Могучий храп лабрадора я уже давно на слух отличаю от человеческого, ведь даже эти малыши в состоянии выдать такие рулады, что будь у нас люстра с хрустальными подвесками — они давно дребезжали бы. Но кроме щенков, похоже, в доме никого нет, даже Малявка не торопится почесаться об ноги.

Допустим, кот у нас на свободном выгуле, а люди-то куда делись? Немного узнав кипучую натуру Николаса, не сомневаюсь, что он мог вытащить девочек на прогулку. Скорее всего, так и есть, он не красна девица — дома сидеть, в окошко глядеть. Но проекц… Анна? Я ж всегда была домоседкой, старалась клочок времени урвать, чтоб в любимом кресле с книжкой посидеть или с пяльцами, или с вязанием. Меня из дома вытащить — подвиг несусветный со стороны того, кто на это отважится; неужели Николас и её раскрутил?

Сердце испугано замирает и заполошно колотится. Куда он их увёл? Ещё немного — и я запаникую, потому что в голову приходят самые страшные подозрения. А что, если…

Эй, подруга! — строго одёргивает голос разума. Окстись! Не мог он их уволочить в свой мир, даже если бы захотел. Рик ещё не скинул шкурку, не набрался силёнок, да и сам господин некромант с утра был как выжатый лимон. Ты знаешь этого мужика: притворяться он не будет. Он всегда играет в открытую. Честно.

В зале на журнальном столе матово чернеет экран ноутбука. Есть у девочек такая традиция: в случае нежданного ухода оставлять не записочки, а сообщения на экране. Печатают они быстрее, чем пишут (я, кстати, тоже). Торопливо двигаю «мышку». Корпус ноута гудит, просыпаясь.

«МАМ НИК ПРОСИЛ ПОКАЗАТЬ ЕМУ ГОРОД А ПОТОМ МЫ ЕГО СВОДИМ НА ПЛЯЖ И ВООБЩЕ СКОРО БУДИМ ОБЕД ГОТОВ»

Машинально отмечаю полное отсутствие запятых и «будим». Знаки препинания и мелкие огрехи — это наш бич. Впрочем, по сравнению с ровесниками мои дети — просто супер-грамотны. Что подразумевается под «вообще» — остаётся только догадываться, надеюсь, они не поведут его по злачным местам вроде тира и американских горок, что недавно обустроились в городском парке, и хорошо бы, у них хватило карманных денег, вроде бы я в этом им никогда не отказываю… Ник-то пока не при капиталах.

Быстро обхожу комнаты. Между прочим, никаких следов пребывания в доме постороннего. Рюкзак эти голубчики куда-то припрятали, куртку… Просматриваю шкафы; куртку повесили в шкаф в прихожей. Только в ванной комнате на полочке появилась новая зубная щётка. Опасной бритвы не вижу, — по-видимому, Николас, как и в случае с костяным ножом, предпочитает режущими предметами не разбрасываться. Щенки на месте в детской. Кот на выгуле.

Минутку. Щенки на месте…

Возвращаюсь в детскую.

Ну да. На месте. Все трое. Белый, палевый и чёрный.

Ещё минутку. А почему трое?

Белый лабрадёныш со вкусом зевает, потягивается… странно как-то потягивается, лапками вперёд, по-кошачьи, и расправляет прозрачные крылышки. Заметив меня, радостно подвизгивает и ковыляет к ногам. Малость неуклюж — оно и понятно, лапы длиннее обычных, голова тяжелее — центр тяжести и сместился.

Опа! А уже не получается у бедняжки обвиться вокруг ноги, как раньше!

— Рикки, паршивец! Ты что это удумал? — не выдерживаю. — И кто же ты теперь у нас будешь? Симуран? А летать-то ты умеешь?

Щенок обиженно тявкает и начинает кружиться на месте, до того шустро, что сливается в сплошное кольцо. Замирает — и на его месте сердито бьёт хвостом миниатюрный дракончик. Золотой. Ни единого пятнышка. Крылья уплотняются, становятся отчётливо видны сухожилия в перепонках.

— Здорово, — говорю с уважением. Дракоша садится на хвост и смотрит на меня, с удовольствием высунув раздвоенный розовый язык. — Но ты всё-таки дурачок, Рикки. Вон какой вымахал, а до сих пор ведёшь себя по щенячьи. На пояс-то заберёшься? Или мне тебя уже в рюкзаке за спиной таскать?

Рикки шумно вздыхает. При этом чешуя горит и переливается тысячами бликов, хотя в комнате не так уж и светло: вечереет, окна детской выходят на юг, а солнце перевалило на западную сторону. Новоявленный дракончик шумно хлопает крыльями и поднимает ветер, как будто в комнате включили сразу пять вентиляторов. Ладно бы этим и обошлось, но ведь он ещё и подпрыгивает! Бедные соседи снизу…

Это ж он взлететь пытается! С беспокойством понаблюдав за его попытками, я решительно говорю:

— Всё, Рикки, на первый раз хватит. А то крылья повредишь, они у тебя ещё не окрепли. Птицы тоже не сразу летают, им вырасти нужно и окрепнуть. Пойдём лучше посмотрим, что там нам оставили, есть хочется просто ужасно.

Он грустно складывает крылышки и трусит за мной на четвереньках, виляя хвостом с острым шипом на самом кончике. Нет, всё-таки из него вышла бы отличная собака! Или симуран, например. Вот только… Я всерьёз задумываюсь. Случись ему попасть в собственный мир — узнают ли его свои? Примут ли в стаю, клан, гнездо — или что там у драконов-кидриков? Я-то дома, Николас рано или поздно будет дома…

На порожке кухни я спотыкаюсь. Не успев затормозить, Рикки врезается в мои ноги и ощутимо попадает под коленки, чуть было не уронив меня окончательно. Весомый, однако. Наверное, он постепенно теряет способность сливаться с человеком, потому всё больше предпочитает самостоятельность. О чём это я?

Конечно, Николас тут не останется, думаю. Его кидрики подрастут — и поминай как звали, рванут вместе с ним на родину. А жаль. Похоже, девочки к нему привязываются. И не только девочки.

Мысли мои перебиваются умопомрачительным запахом борща.

Восторг! Анна кормила их борщом! И Николаса тоже! Со сметаной, со свежим укропом, и хоть не с пампушками, зато с гренками из ржаного заварного хлеба, обсыпанными крупной солью, сыром и толчёным чесноком. Почему знаю? А вон на тарелочке лежит парочка оставшихся, заботливо прикрытая салфеткой. И Николас ел борщ? Ещё немного — и я начну подхихикивать. Конечно, лопал, да поди ещё и добавки попросил, я же знаю какие у меня борщи! Интересно, а чем ещё они его угощали?

И начинаю смеяться в открытую.

В большой обливной керамической миске — ещё теплые вареники. Половина — с вишней, половина — с творогом. О-о, неделя-другая — и этот некромант с его гурманскими здоровыми наклонностями не пролезет в кухонную дверь. Надо сказать Аннушке, чтобы не баловала особо. Кажется, я назвала её Аннушкой.

И ничего удивительного. Почему-то в последнее время, когда я о ней думаю, я начинаю лучше понимать своих девочек, которые ни в жизнь не соглашаются расстаться друг с другом более чем на полчаса. Я всё больше чувствую свою вторую половинку. Она поступает почти как я. Она думает и говорит почти как я. И вот этого сходства и этого «почти» хватает — мне, во всяком случае — для того, чтобы вдруг понять: никакая она не копия. И не клон. Может, это …

И на память мне приходит громадный радужный пузырь, толикой от которого Николас щедро поделился с парочкой влюблённых, попавших под дождь вместе с нами.

Она не копия. Она — часть меня, неизвестно каким образом аккуратно извлечённая и отпущенная в самостоятельный полёт. Она — это я. И пусть Николас утверждает всё, что заблагорассудится, он-то её не чувствует. А я — между прочим, даже ощущаю, как у Анны замирает сердце, когда Ник к ней обращается. Ещё бы.

Стоп. Подожди-ка. А как в таком случае она относится к другим моим мужчинам?

Насчёт Васюты и Маги даже гадать не буду. Лучше спросить у неё самой. Давай-ка вернёмся к действительности и проверим кое-какую из моих интересных догадок.

Я открываю морозилку — и вижу ровные ряды вареников, застывающих на фанерных дощечках.

Ну, и как вам это нравится? Она усадила их лепить вареники! Судя по количеству — а здесь сотни три, не меньше — лепили все. Вон те, большущие, с неумело, но старательно защипанными краями — явно вышли из-под мужских ручищ: такие же крупные, основательные и брутальные, по сравнению с маленькими, аккуратненькими, оформленными витыми шовчиками, как любят изощряться мои девицы. И я даже не сомневаюсь, чья это была идея. Для налаживания контактов и сближения душ, для притирки и развития родственных отношений — да и просто, чтобы подружиться — нет занятия лучше, чем совместная лепка пельмешек или вареников. А времени у моей тёплой компании было предостаточно.

Я как воочию представила всех четверых за одним столом, с раздвинутой ради такого случая столешницей. Я — а значит, Анна — леплю не торопясь и просто, без особых затей; куда торопиться, когда столько помощников? Пусть стараются, моя задача — управлять процессом. Девочки, как обычно, перепачкались в муке по самые брови; представляю, какой видок был у их дядюшки…

Молодчина Аннушка.

Присаживаюсь на любимую табуретку. Не поднимаясь с неё, можно зажечь на плите газ, достать ложки-вилки из ящика стола за спиной, салфетки или полотенца, включить микроволновку, дотянуться до заварочного и до большого чайника… В маленьких кухнях есть своя прелесть: экономятся уйма времени и сил, которые на крупногабаритных, вроде как у Николаса в особняке, тратятся на одни только перебежки от стола к столу. Одно плохо, что нам на праздники приходится сновать с посудой и угощением туда-сюда, из кухни в зал и обратно, но ко всему можно привыкнуть. Сейчас в моей малютке царят вкусные запахи, но есть мне уже почему-то не хочется. Совершенно. И я понимаю, что просто устала. Конечно, сгоряча маханула полный рабочий день, который по расписанию прежнего мира приходился аккурат на ночь, и сейчас, едва расслабившись, начинаю клевать носом.

Никуда от меня не денется ваш борщ, думаю утомлённо. Пойти, поспать что ли, пока народ не вернулся… У них там в культурной программе есть загадочный пункт: «Вообще», надеюсь, хотя бы на полчаса он их задержит.

Не сдержавшись, скрадываю из миски вареник, а вторым угощаю Рикки. Тот довольно машет хвостиком, и я в изумлении думаю: когда это он успел перекинуться? Пошли, друг мой оборотнический, покажу своё любимое место. Не спальню, не свободную маленькую комнату; вообще-то моё излюбленное, давно пригретое гнёздышко — на том самом диване, который облюбовал себе шебутной родственничек. Вот уж не знаю, какая там энергетика, но только здесь всегда замечательно работается: и шьётся, и вяжется, и рефераты пишутся девочкам, и просто дремлется, когда иной раз неохота переходить в кровать, пригревшись под телевизор. Пультом щёлкнула, завернулась в плед — и никуда не надо идти. И засыпается здесь гораздо лучше, чем в спальне. Может, потому, что на одной из стен мы с девочками устроили фотоуголок — с портретами всех наших: моих родителей, братьев с семьями: глянешь, пожелаешь спокойной ночи — и словно тебе дружно кивнули и улыбнулись все в ответ.

…Нам их до сих пор не хватает.

Без раздумий раскладываю диван. Николас может тесниться сколько угодно, а я люблю, чтобы спать было просторно. Вытаскиваю из-под сиденья дежурный вязаный цветными зигзагами плед, две больших подушки с вязаными в тон наволочками — мой самый уютный якорь тепла и отдыха в собственном доме. Из больших и малых подушек строю себе гнёздышко, в коем и умащиваюсь. Плед накрывает меня с головы до пяток и ещё можно подоткнуть с боков, недаром я над ним трудилась все нынешние осенние и зимние вечера, прихватывая выходные; мне хотелось сделать его просто огромным.

Рядом шумно плюхается Рик, высунув язык и довольно дыша. Из него получается довольно забавный щенок, практически как настоящий. Крылышки он умудряется втянуть куда-то под лопатки, потом, дождавшись, когда я улягусь как следует, приваливается к моим ногам и через полминуты уже свистит носом. Совсем как Нора.

Я вдыхаю запах пледа, отдающий стружкой — диван мы купили недавно, и он всё ещё пахнет свежим деревом, тяну носом специфический запах собачьей шёрстки — ну, Рикки, выдержал сходство до мелочей! Мне улыбаются родные лица с фотографий. Тикают часы над телевизором. Еле слышно гудит ноутбук и я, протянув руку, захлопываю крышку; гул прекращается с переходом в «спящий режим». В кухне с лёгким щелчком включается холодильник. За окном вопят малыши, их разнимают юные мамы. На потолке — несколько разбегающихся трещин, оттого, что сосед сверху занимается «железом» и иногда роняет штангу. Как будто и не было ничего. Как будто я только что пришла с прогулки… без Норы. Как она там, в Каэр Кэрроле? Нора там с Гелей, на вольных хлебах и на необъятных полянах, где можно сутки напролёт бегать, дурачиться и играть с друзьями, и, в отличии от меня, ей в том мире замечательно. И Геле тоже. Но каким далёким и нереальным этот мир сейчас кажется …

А теперь я — дома. И, наконец, чувствую это по-настоящему. Всей кожей. Всем нутром. Ладонями. Пятками. Затылком. Дома.

Щёки мокрые, но я не плачу. Это просто заморозка отходит, та самая, в которую я загнала пещерный страх, что мешал мне сосредоточиться. Я затолкала его внутрь, поглубже, чтобы не мешал — мне представлять заветную дверь, а Рику — нащупывать якорь в чужом для него мире. Она так и оставалась внутри лёгким незаметным холодком — пока я хлопотала над Николасом, рассказывала девочкам дикую неправдоподобную историю о себе, пока носилась по офису, передавая дела, отчитывая неуспевающих и даже поставив пару раз на место зарвавшегося начальника охраны. Я всё думала — что со мной случилось? А у меня на время притормозились почти все эмоции. И только сейчас, когда наступает самый настоящий отходняк от этой заморозки, как от наркоза — я осознаю, что она была. И вспоминаю, какое привычно действие упустила, вернувшись домой.

Я не обняла девочек.

И сейчас для меня это дико. И горько.

А может, дело не в растянувшемся стрессе? А просто я меняюсь и… черствею? Вернись я домой спустя три дня после попадания в мир — ну, допустим, наколол бы меня на свою перчатку монстр вроде Росомахи, которого Янек пришпилил, — и выкинуло бы меня обратно. Билась бы в истерике часа два, это точно. А сейчас…

Не буду об этом думать.

Вытираю слёзы и зарываюсь поглубже в плед. Дома. Это главное. Здесь — всё образуется и решится. Сейчас я закрою глаза — не просто так, я закрою их на в с ё. А потом отдохну, наберусь сил, как Николас — и придётся решать.

Потому что проблемы остались. Сменились только декорации.

Глава 13

В далёком-далёком детстве я боялась спать одна. В кои-то веки мне, как подрастающей взрослой девице, выделили собственную комнатку — а для меня на первых порах это обстоятельство стало просто наказанием. Стыдно признаться, но как только гас свет, мне сразу начиналось казаться, что вот-вот из всех щелей выползут давнишние и самые свеженькие страхи. Воображение у меня было ещё тогда ого-го! буйное! Но, на моё счастье, как и всякий ребёнок, я умела придумать и спасателя, «домик». Достаточно было плотнее прижаться к стене, уткнуться лбом и коленками в короткий ворс дедушкиного коврика — и вот уже с одной стороны я чувствовала себя защищённой. А с другой, как вы понимаете, выручало одеяло, поборник всех страшилок, бук и волчков.

Так вот чудно. Впрочем, у каждого из нас с младенчества осталось хотя бы по парочке ритуалов, корни которых мы порой и сами не помним. Мы вырастаем — привычки остаются.

Поэтому сейчас я машинально обнимаюсь с думочкой, плотно упаковываюсь в плед и, отвернувшись к стенке, постепенно задрёмываю. И надо ж тому случиться, что именно в сейчас кому-то загорается подкатить ко мне с обнимашками, когда я даже толком не могу сообразить, кто это. Должно быть, я всё-таки на несколько мгновений отключилась, потому что, оказывается, не слышала ни звука ключа в замке, ни голосов пришедших, ни шагов…

Сильные руки осторожно и ласково поглаживают мои плечи, разминают спину, деликатно обрабатывают шею. Касания тёплых пальцев ненавязчивы и спокойны.

— Ни-ик? — спрашиваю сонно.

Одна рука умудряется нырнуть под левый бок, на котором я лежу, другая, скользя по правому плечу, касается словно бы случайно груди — и меня замыкают в надёжные объятья.

— Если тебе нравится — пусть будет Ник, — покладисто говорит голос за моей спиной. Сначала смысл сказанного до меня не доходит. Затем я осторожно приоткрываю глаза, опускаю голову, чтобы кинуть взгляд на руки, удерживающие меня в замке, и убедиться, что ногти на них отсвечивают металлом. За спиной раздаётся тихий смешок.

— Узнала? — негромко говорят мне на ухо. — Что ж ты не пугаешься, звезда моя? Почему не убегаешь в страхе?

Я проглатываю тугой комок в горле. Живот сводит предательской судорогой.

— Ты не Мага. — Губы предательски пересыхают. Ещё немного — и на них начнёт лопаться кожица.

— Почему ты так думаешь?

В голосе явное любопытство. А в руках, прочно удерживающих меня на месте и не дающих ворохнуться — недюжинная сила, я даже через плед ощущаю напряжённые мускулы.

— Ты им не пахнешь, — отвечаю. — Вернее сказать — ничем не пахнешь. Ты не Мага и не Николас. — Пытаюсь в очередной раз дёрнуться, но тут мой плед словно оживает — и обтягивает меня плотным коконом. Я и без того угнездилась в нём, как следует, а теперь и вовсе спелената.

— Ах, да, я же забыл — ты у нас весьма чуткая на запахи. А так, похоже? — И до меня доносится горьковатый аромат хризантемы с пряной ноткой самшита. — Не сопротивляйся, душа моя, и не вертись: ещё не время тебе на меня любоваться. Я просто пришёл поговорить.

— А маскарад к чему? — враждебно спрашиваю. Мне уже не страшно. Нужно было бы незнакомцу меня пристукнуть — придушил бы сразу, благо мы с ним в разных весовых категориях, ему это совсем нетрудно. Пытаюсь лягнуться — но плед держит крепко, словно муху, опутанную паутиной.

— Да просто интересно — узнаешь или нет. — В голосе, очень похожем на Магин, явное лукавство. — Считай, что прошла тест на внимание; следующий будет на сообразительность… Тише, душа моя, не рыпайся, я же просил. Выбраться не получится, только время затянешь. Твои гости скоро вернутся, а мне не хочется, лишний раз останавливать время только для того, чтобы с тобой наговориться. Итак, ты слушаешь? Будешь хорошей девочкой?

Скрепя сердце, киваю. Одно успокаивает: судя по всему, незнакомец не собирается задерживаться.

— Первая наша с тобой встреча была случайна. — Рука с блестящими полированными пластинами на ногтях слегка поглаживает поверх пледа мою грудь, и я невольно ёжусь. — И я уж подумывал, не отправить ли тебя назад пораньше, просто выставив кого-то посильнее велоцераптора. А что — раз-два, и ты дома, никаких хлопот и недоразумений….

— Ну и выставил бы сразу, — огрызаюсь. — Кто тебе мешал? Зачем ты вообще пожаловал — хочешь назад к себе утащить?

Я уже поняла, кто меня обнимает.

Он смешливо фыркает и вдруг дует мне в шею. У меня против воли сладко замирает в груди: кажется, будто тёплая волна крадётся до самого живота, словно у навязчивого собеседника выросла ещё пара конечностей, ласкающих умело и чувственно.

— Прекрати, — шиплю. — Или говори — или убирайся.

— А то что? — снова смешок. Тёплая волна скользит к бёдрам, оглаживает. Не сдержавшись, резко двигаю локтём, вернее, пытаюсь, и конечно — без толку. — Ладно-ладно, не буду, дело прежде всего. Нет, не угадала, возвращать тебя я не собираюсь. — В голосе отнюдь не сожаление. — Сама ко мне придешь, мы же с тобой ещё не доиграли… Хватит крутиться, сказал же — шалить не буду. А знаешь ли, я так до сих пор и не понял, какие законы случайности сработали и притянули именно тебя; но ты меня заинтересовала, Обережница. Ты нагромождаешь нелепость за нелепостью, ты совершенно непредсказуема со своей наивностью и одряхлевшими моральными принципами, ты абсолютно не вписываешься в общую колею, но почему-то, в отличие от других персов, у тебя всегда находится время подумать, хоть я и стараюсь его ужать.

Он уже не держит меня, в этом нет необходимости, а просто поглаживает шею. И почему-то мне кажется, что его тело вдруг начинает распирать во все стороны, словно плечи расширяются, ручищи становятся просто неимоверно большими, до боли знакомыми. И вот уже моей щеки касается ладонь в твёрдых бугорках мозолей, отполированных тяжёлым боевым копьём. А в некогда хрупнувший позвонок вдруг впивается игла фантомной боли, заставив меня вздрогнуть.

— Ты что же думаешь, твой драгоценный Васюта из рыцарских побуждений снялся с места и уехал от своей лапушки? Этот медведь сам не додумался бы до такого благородства. Впрочем, он хорош, всё-таки один из лучших в моей дружине, и расставаться с ним мне пока не хочется, я его поберегу до поры до времени. В сущности, твоё решение там, на границе, было верны: раз ты не отдала Сороковник, тебе его и проходить.

— Но ты дал Васюте уехать? Или ты его спровоцировал?

— Я каждому даю по его желаниям, заметила? Твоему Васюте отчего-то показалось, что квесты тебе выпадут исключительно силовые, чтобы его милую цыпочку на ровном месте в лепёшку раскатать. Вот он и решил: если первым твоим противником был ящер, то и остальных я подсуну в том же духе. А уж я постарался наслать ему образов повнушительней. До чего же забавно бывает в душу к вам, людям влезть!

— Васюта, — напоминаю я сквозь зубы. — Ты говорил о нём.

Зарабатываю похлопывание по плечу.

— Молодец. Голос не дрожит, хоть сама в комок сжалась… Да цел он, цел пока, я же сказал — он мне ещё нужен. Хочется ему силушку показать, думать, что тебя спасает — пусть думает, я для него неплохую программу подготовил.

— С-скотина — не выдерживаю. — Так и прибила бы…

— Согласен. А кто нынче хорош? Облака — идиоты. Лошади — предатели. Люди — мошенники. Весь мир таков, что стесняться некого.

— Постой, — говорю растеряно. — Это же… Это ж из фильма… Ты здесь бываешь, что ли?

— Почему нет? Хотя, скажу по секрету, для меня это табу. Есть у нас, демиургов, выражаясь вашим земным языком, определённая корпоративная этика: на чужую территорию лучше не соваться, дабы не внести нежелательных изменений и не смазать результаты деятельности местных богов. Оттого, знаешь ли, и идейка с проекциями родилась. Я подставляю вместо изъятого индивида копию, чтобы из-за его отсутствия в родном пространстве не было событийных искажений, и ко мне — никаких претензий. Правда, хорошо придумал? Никакого эффекта бабочки.

— Ты и об этом знаешь?

— Да, и книжечки почитываю, представь себе. У бессмертных много времени, хватает на всё. Каждый борется со скукой по-своему. Я, например, собирался поиграть в новую игрушку недолго, каких-то пару лет, а втянулся, представляешь? И сколько клонов Дьяблы не появлялось, но я предпочитаю вторую версию, с которой и начал. Правда, кое-что внёс из Титанов, больно хороши монстры. Но вот какую интересную закономерность я подметил. Вспомни, что творится в твоём мире, достаточно пощёлкать пультом телевизора или заглянуть в вашу сеть: агрессия, войны, терроризм, насилие… Домохозяйка, выйдя из дома на рынок, может сесть в троллейбус, напичканный взрывчаткой, школьники и учителя становятся заложниками, пенсионер расстреливает социальных работников, отец убивает двухлетнюю дочь, чтобы не платить алиментов… Ива, это — нормально? Заметь, я всего лишь повторяю, что ты сама читала или слышала. У меня же этого нет, понимаешь? Если представить себе агрессию как подвид энергии — в моём мире она реализуется в играх, в квестах, я направляю её в другое русло, причём руками чужаков, а своих людей берегу, они мне дороги. Выходит, моя игра ещё и пользу приносит!

Он произносит эту тираду, словно не замечая моих очередных попыток высвободить хотя бы одну руку. Невольно я вслушиваюсь. Одна из последних фраз неожиданно меня цепляет.

— А как же мы, кто приходит со стороны?

— А у вас свои демиурги, — легко отвечает собеседник. — Вот пусть они о вас и заботятся. Если они спокойно позволяют вас выдёргивать — значит, на то ваша воля.

— Ты хотел сказать — их воля? — машинально поправляю.

— Нет, дорогая. Ваша воля. Если ты сюда попала — ты этого хотела, хотя бы где-то там, в глубине своей робкой трепетной души. Просто на ваших желаниях такой слой шелухи, что вы сами их порой разглядеть не можете. Я — могу.

Гад. Психолог доморощенный. Хватаюсь за последнюю возможность четь как-то его ущипнуть.

— И всё-таки ты на чужой территории. Не боишься, что хозяева выгонят?

— Не-а, — отвечает он беспечно. — С чего бы это? Я ведь свой. Если не наглеть, то можно ненадолго здесь зависнуть. Однако, дорогая, — и руки, державшие меня, снова меняются. Сейчас это изящные аристократические кисти, привыкшие, впрочем, не только дам под локоток поддерживать и подсаживать в седло, но и время от времени вынимать благородный меч из не менее благородных ножен. — Мы заговорились, Иоанна, а у меня ещё множество дел. Надеюсь, ты не в претензии, что я слегка с тобой пооткровенничал. Но я же не твой мрачный воздыхатель, я не оставлю тебя до утра недвижимой: как только я тебя покину, ты освободишься. До скорого свидания, дорогая.

Меня нежно в очередной раз обнимают за плечи.

— Да, чуть не забыл, — деловито сообщает он, — имей в виду: твоя Анна — всё же человек.

Я чуть не подпрыгиваю на месте.

— Почему — всё же?

— Потому что другие проекции — тупые бессмысленные копии своих оригиналов. Они создаются мною добротно, но достаточно экономно — с максимальным запасом энергетики на сорок дней. Надо сказать, ты поставила меня в тупик, сиганув от меня в другой мир, где я тебя чуть… — Голос сбивается. — Неважно. Затем перенеслась в свой — вопреки всяким правилам не умерев и не пройдя финал. Но, интереса ради, я решил подыграть обстоятельствам.

— Но как же правила? Я ведь не должна существовать с ней в одном мире!

— Правила? Ни на йоту не нарушены, дорогая. В момент, когда ты своей красивейшей пятой точкой приземлилась у собственной двери, проекция стала человеком. Дорогая, это нетрудно. Я сотворил на своём веку столько живых существ, настоящих генетических шедевров, что вложить душу в готовое тело — не проблема. Если уж один мой родственник сумел вдохнуть жизнь в глиняное создание… Однако я разболтался. Становясь человеком, невольно приобретаешь кое-какие его недостатки. Так вот, ты можешь запросто быть с Анной в одном мире. Отметь эти слова, просто запомни, как любят говорит твои друзья. Нет, давай-ка уточним: ты — в своём мире — можешь находиться с ней рядом сколь угодно долго. Ещё не знаю как, но я это использую и, будь уверена, и ничего при этом не нарушу.

— Как же ты меня достал, — говорю в сердцах. — Зачем ты вообще явился? Зачем тратишь своё драгоценное время?

Тихий смешок.

— Поверь, я трачу его только в своих интересах. Ведь я замкнут на них, я эгоист до мозга костей, — о, вот ещё одно интересное выражение, применимое к персонификации… А чем тебе не нравится наша беседа? Несмотря на лёгкий эротический декор, она достаточно содержательна, ты просто поймёшь это не сразу. Было лень на этот раз подыскивать подставное лицо, вот я и явился лично, и заложил в тебя достаточно информации, учитывай. Можешь считать это бонусом.

Я чувствую, как он нежно целует меня в затылок и поднимается с дивана, чтобы уйти. И вдруг до меня с запозданием доходит последняя фраза.

— Стой! — я безуспешно пытаюсь крутануться на месте. — Ты врёшь! Это не может быть бонусом, потому что квеста не было! Сейчас только восемнадцатые сутки — а третий квест должен случиться только в третьей декаде!

— И-ива, — и снова насмешливый голос Маги заставляет меня болезненно вздрогнуть. — Ты же у меня первая Обережница. Считай, что твой личный Сороковник — демо-версия в ускоренном режиме, ведь для нового персонажа можно и сдвинуть сроки, не так ли? До встречи в Финале, дорогая!

Плед сжимает меня всё сильнее, и вдруг я с ужасом осознаю, что стиснута каменными глыбами, которые давят на меня со всех сторон. Каким-то образом я очутилась в той самой пещере, откуда недавно чудом спаслась, и снова я под завалом, но в этот раз Николаса рядом нет, и некому укрепить свод защитной сферы, а кольцо дона не справляется, камни всё тяжелее. Вот-вот — и затрещат мои рёбра…

Закричав, инстинктивно рванувшись, я вскакиваю — и едва не падаю с дивана. С отвращением, как ядовитую медузу, отбрасываю плед.

— Ива? — встревоженный Ник появляется из детской. — Ты что? Приснилось что-то?

— Мама? — вслед за ним выскакивают девочки. Золоточешуйчатый Рикки, скользнув мне на грудь, тревожно заглядывает в лицо.

Я перевожу дух. Сон. Пусть это будет сон.

— Приснилось, — и даже пытаюсь улыбнуться. — Будто снова в пещеру попала, только не выбралась.

Николас подсаживается рядом, большой, надёжный. Уж он-то никогда не станет строить козни за спиной, я знаю. Но едва он собирается положить мне руку на лоб, — я непроизвольно отшатываюсь.

Он смотрит удивлённо.

— Ива? Я не понял, ты что — меня испугалась? Ну-ка, скажи быстро, что тебе сейчас привиделось?

Потираю лицо ладонями. Глупо. И стыдно признаться, что на какой-то миг во мне зародилось страшное подозрение: что Николас и есть Мир. Демиург. Игрок.

Глупо. Теперь я всех и каждого буду подозревать?

Не всех, мрачно констатирует внутренний голос. Только тех, чей облик тот негодяй принимал во время вашей чудной беседы…

Бр-р-р. Меня передёргивает.

— Родственница? — строго повторяет Николас. — Кошмары — это не шутка. Давай проясним всё сразу. Если пустить дело на самотёк — может статься, скоро вообще спать не сможешь. Позволь, я помогу. — И вновь тянет ладонь к моему лбу. На этот раз я просто отстраняюсь.

— Не нужно, правда. Это просто скверный сон. Прошёл — и пусть себе.

Он колеблется. Девочки подсели рядом на корточки, встревожено заглядывают в глаза. До чего же он похожи, в который раз невольно отмечаю, а сердце захлёстывает теплая волна умиления и любви. И я никому не позволю испортить мне радость от того, что я дома. Конечно, это был всего лишь сон, вызванный стрессом, страхом и усталостью. Всё утрясётся, потому что здесь мне и стены помогают.

И я, наконец, обнимаю детей. Нет — сграбастываю, должно быть, научившись такому обращению у Ника, притягиваю к себе и расцеловываю в макушки. Девчонки какое-то время терпят, потом начинают смешно дрыгаться в попытках высвободиться.

— Ну, наконец-то, мам, — с облегчением говорит Сонька. — А то ты как появилась, всё была какая-то тормозная.

— Ага. Вялая, — добавляет Машка. — Ник сказал — это пройдёт, тебе просто нужно время привыкнуть к тому, что ты вернулась. Мам, всё хорошо? Пойдём, мы тебя покормим, а потом фотографии с нами поглядишь.

Николас всё смотрит на меня оценивающе. Потом кивает им. Но по глазам видно — к этой теме он ещё вернётся.

Всего лишь семь часов вечера, ещё светло, я проспала совсем немного. Но за это время здоровый — нет, какой-то нездоровый аппетит вернулся, и я чувствую, что ежели немедленно не получу вожделенную миску борща — начну грызть край стола. Ник помогает мне встать, как будто это бог весть какие трудности — подняться с дивана, Рикки смешивается с толпой щенят и кота и тут же начинает активно путаться под ногами, и все вместе торжественно провожают меня на кухню.

* * *

Фотографии мы смотрим с телевизора. Правда, сперва выясняется, что разъёмы и комплектующие от фотоаппарата Николаса выдержаны в стандартах иного мира, но родственник, недолго думая, соединяет штекер провода и телевизионное гнездо энергетическим шнуром. Получается что-то вроде переходника, по которому, как объясняет Ник, информация стекает непосредственно куда надо, а как она это делает — ему абсолютно не интересно, лишь бы работало. И наконец мы можем лицезреть хронику сегодняшнего дня.

Ага. Значит, пока я парилась на работе, эти жулики прохлаждались на «Американских горках». И в тире. И укатали дядюшку на всех парковых аттракционах, сводили на набережную и, конечно, не миновали пиццерию, в общем, обошли все злачные места. И сейчас я вынуждена любоваться чужой расслабухой… но, говоря откровенно, мне нравятся эти смуглые хорошенькие мордашки, светящиеся от удовольствия и полуденного солнца, а ещё больше — от упоения тем, что наконец-то рядом с ними — такой громадный и красивый мужчина, с такими же чёрными, как смоль, кудрями, восточными очами… в общем — их, и только их.

Похоже, Анна даже не пыталась вклиниться в их детское счастье. Она просто фотографировала и не претендовала на внимание. Лишь единожды я вижу всех четверых вместе — должно быть, девочки попросили кого-то из прохожих «щёлкнуть» их разок под старой липой. И у меня болезненно ноет в груди, потому что на снимке я вдруг вижу не Анну, а себя. Себя, Магу — Маркоса дель Торреса да Гаму и наших детей. Ведь так могло быть, вполне, или под этой липой, или под другой, в другом мире.

И кто знает, может, мы были бы счастливы. Переплетись наши судьбы немного по иному, не вспыли он тогда, промолчи я — может, и не стал бы Мага сейчас таким, каков есть, и я была бы чуточку терпимее к некоторым вещам. Да что теперь гадать! Что сделано — то сделано.

…А звучало бы красиво: Софья и Мария дель Торрес да Гама…

Должно быть, в задумчивости я пропускаю самые первые кадры сегодняшней прогулки, потому что дальше вижу себя на горной тропе. Да, это же Ник умудрился заснять меня незадолго до подъёма в пещеру, там, в своём мире. Ещё с десяток кадров показывают джипинг через лес, изображение кое-где смазано от тряски. Ну, понятно, прокрутка идёт в обратной хронологии, значит, скоро покажется смотровая площадка.

— Ух, ты! — выдыхают девочки. — Кому покажешь — не поверят, скажут — фотошоп. Правда что ли — два солнца?

Николас усмехается.

— Я так и знал, что впечатлит. Любуйтесь, зайцы, сей кадр для вашего мира уникальный. Вот и ещё один, сделанный умелой рукой вашего мудрого дяди. Здесь как раз оба солнца, хоть и в тучах и сняты через фильтры, но видны хорошо. Подсунь какому научному обществу — они же с ума сойдут, убедившись, что это не монтаж.

Рикки заинтересованно приподнимает голову, затем сползает с дивана и, на ходу перетекая из щенячьего тельца в рептилию, поднимается на задние лапы перед телевизором, чешуйчатый и сверкающий. Уставившись в экран, выразительно стучит когтём по стеклу. Так же целеустремлённо в своё время Рик отбирал для Николаса чешуйки на своей старой коже. Где, кстати, ещё одна? И успела ли закаменеть? Только я собираюсь спросить, как меня опережает Николас.

— Пролистать? — уточняет он у кидрика. — Заметил что-то интересное?

— Ты его тоже понимаешь? — удивлённо спрашивает Машка.

Сонька толкает её локтём.

— Конечно. Не помнишь, как…

Она осекается, бросив на меня виноватый взгляд. От меня что-то уже скрывают?

Отвлекает нас очередной выразительный постук. К счастью, телевизор старый, не плазма и не ЖК, иначе не знаю, что с ними сделалось бы: коготки у подросшего ящерка выглядят внушительно. Однако на классическом кинескопе не остаётся даже царапин.

Рикки скользит наверх и, разлёгшись на телевизоре, тычет лапой в кого-то в верхней части экрана. Николас укрупняет изображение. Изображение моей личности отъезжает в сторону и теперь хорошо виден задний план с собратьями-туристами. И снова в этой толпе я узнаю человека достаточно высокого, чтобы выделиться из общей массы. Он как раз подходит к женщине с ребёнком.

— Вот так-так, — задумчиво тянет Николас, — что-то я не помню у Антуана новой пассии. Кого это он провожает? А, та самая малышка с мамой… Как-то не углядел. Не помнишь, долго он тут крутился?

Пожимаю плечами.

— Видела только, как он подошёл к этой даме, они пошептались, потом он её в щёчку клюнул — и смотался… э-э… к машинам ушёл.

— Нечего ему там было делать, — жёстко говорит Ник. — У него на этот день были назначены переговоры, я сам его туда послал, а он вместо этого в горах ошивается?

Он покусывает губу. В раздумье вцепляется в собственные кудри на затылке.

— А что, собственно… — Я теряюсь. — Да брось, Ник. Почему именно пассия, может, родня? Ты же со мной, как с родственницей, вон как носился, ни в чём не отказывал. Наверное, он обещал их свозить на экскурсию, а из-за твоих переговоров не смог, вот и приехал извиниться. Стала бы она с ребёнком на такую тропу соваться одна?

— Н-да, — задумчиво говорит Ник и снова дёргает себя за прядь. — И получилось, что из-за этого не в меру горластого ребёнка я остался внизу, хотя собирался быть с тобой всё время. Думаешь, совпадение?

— Ну… да, — говорю неуверенно. — А зачем ему… Нет, конечно, можно устроить так, чтобы дитёнок вовремя закапризничал, но для чего? Чтобы меня подставить? Кому я нужна в вашем мире? Ну, косил он на меня, твой Антуан, чем-то я ему не понравилась, но это ж не повод на меня какого-то там монстра натравливать. Да и откуда ему знать, что этот чудик из колодца выскочит?

— Индрик, — поправляет Николас. Он расхаживает по зальчику, сам — туча тучей. С учётом того, что между краем разложенного дивана и сервантом чуть меньше метра, пространства для раздумья маловато, ему тесно. Из-за этого, должно быть, думается неважно.

— Что? — Я снова теряюсь. — Прости, кто?

— Я же тебе говорил ещё в пещере — это был Индрик.

— Да я от страха тогда мало что понимала. Можешь сказать, что всё-таки там произошло?

Он останавливается, уставившись на Рика. Приподнимает и рассматривает одно крыло, мой домашний кидрик с готовностью расправляет второе. И снова пытается взлететь, нагнав ветер и едва не сковырнувшись с телевизора. Ник заботливо пересаживает его на диван. Поворачивается к нам.

— Ну, слушайте, дамы, и не говорите, что не слышали. Об этом сейчас мало кто знает, но когда-то Тигровая пещера была обителью реликтовых Индриков. То самое озерцо, к которому я вас с Риком тащил, не что иное, как колодец к центру земли. Впрочем, к центру — это легенда, а вот в подземные пещеры раньше он вёл, это точно. Тамошняя порода — сплошной известняк, ты же видела, размывается легко; одна из подземных рек проточила себе русло рядом, просочилась и заполнила колодец.

Девочки слушают затаив дыхание. Да и мне всё, о чём говорит Николас, кажется сейчас страшной сказкой, случившейся как будто бы и не со мной. Но мифического зверя я абсолютно не помню: осталось в памяти нечто громадное, космато-буро-чёрное, пыхнувшее жаром, когда пронеслось мимо, и запах мокрой собачьей шерсти.

— Индрик… А с чего он на нас вообще кинулся? Мы же никого не трогали, не стучали, не шумели?

И вдруг краснею, вспомнив, с каким шумом сорвался в воду Рикки.

— С чего? — Николас задумчиво останавливается. — Как-то он вас почуял. Что и странно: он десятилетьями носа из своей норы не высовывает, на людей ноль внимания; и вдруг — нарисовался! Может, вы чем-то его привлекли? Ребята, да не послал бы я вас туда, будь там опасно!

Рикки виновато опускает башку.

— Он захотел поплавать, — тоже виновато объясняю. — Мой недосмотр.

— Вот оно что… — Ник присаживается на диван и гладит умную огорчённую морду ящера. Обделённые лаской, к нему тычутся и щенки. — Ладно, что случилось, то случилось. Слушайте дальше. По местным легендам, вода в озере начинает светиться, когда неподалёку в скалах бродит старый Индрик. Ему, видишь ли, тяжко перед смертью, силу передать некому, вот он и мается. А энергетика у него… — Николас поглаживает на Рике чешуйки. — Довольно своеобразная энергетика, тяжёлая. Чем старше Индрик, тем труднее ему свою силу носить, и начинает она с него постепенно стекать, просачиваться.

— Ой, — говорит вдруг Сонька и неожиданно прыскает. — А у нас про старых людей говорят: смотрите, из него уж песок сыпется!

Николас невольно улыбается.

— Что-то в этом роде. Похоже. Только это не песок. Представь: энергия — тоже своего рода материя, но весьма тонкой структуры. Если прикидывать очень грубо, то можно сказать, что после неё по плотности идёт газ, потом — что?

— Вода, — подхватывает Машка. — Потом — твёрдое вещество… Камень? О, я поняла! Поэтому Риккина шкурка закаменела?

— Верно, заяц. Это как любая часть организма, что отторгнута: какое-то время она ещё сохраняет жизнеспособность. Так, палец, руку, ногу отрезанные ещё можно пришить, если есть соответствующие технологии, но при этом надо уложиться в промежуток времени, пока клетки живы. Так и шкурка кидрика: в ней около суток клетки жизнеспособны, а потом начинают разрушаться и окаменевать. Процесс необратимый, как в яйце, сваренном вкрутую, и чем больше освещение, тем быстрее проходит. Свет для них просто катализатор.

Мне снова хочется спросить, а где же последняя шкурка Рика? Но Николас продолжает, и я превращаюсь в слух.

— Вот и смотрите, что получается. Если со стариков, как у вас говорят, песок сыпется, то со старого Индрика каплями будет утекать энергетика. Утекать, просачиваться в породу, подхватываться местными водяными капиллярами и собираться в озере, и, как самый апофеоз — концентрироваться в водных испарениях, как раз под сводом пещерки, над озером. Вот я вас туда и послал, чтобы Рик перед возможным переносом родственной энергетикой подпитался. Кто ж знал, что нашему дуралею вздумается ещё и ванну принять? Тамошний Индрик, хоть и старый, а всё же самец, услыхал шум, принюхался — и почуял возможного конкурента. Ты, кстати, родственница, самшитовые листья в руках растирала, помнишь? Пока до пещеры дошла, сколько раз за пояс бралась? Рик ими и пропах. Должно быть, не понравился хозяину запах, вот он и полез выяснять, кто тут хозяйничает.

Дуралей пригибает башку ещё ниже.

— Ладно-ладно, — примирительно говорит Николас. — В конце концов, если бы не ты, нас бы здесь до сих пор не было. Молодчина. Хватанул сколько нужно, крылья нарастил, нас обоих сюда перекинул… Рик! Слышишь, парень, всё в порядке. Со старым энергозапасом ты бы нас не вытянул, а сейчас — смотри, и суток не прошло, как подрос.

— Да уж, — печально говорю. — Дети быстро растут. Кстати, а куда вы дели шкурку? Она уже преобразовалась? Было бы интересно посмотреть, какие там камушки!

— Где-то у зайцев, — небрежно отмахивается Николас. — Отдал им на приданое, в конце концов — у нас невесты растут.

— Ни-ик! — возмущённо в один голос подвывают девочки и закатывают глаза. — Что за глупости! Какое приданое?

— Ну, хорошо, просто подарил. Дальше слушать будете? Так и совпало, родственницы: Индрик почуял Рика, большого и брутального парня, вроде меня, и ринулся выгонять соперника вон. Хотя не представляю: неужели там были ещё и самки? Ради кого-то он полез на рожон или просто свой престиж поддержать? — Он на какое-то время впадает в задумчивость, я многозначительно подкашливаю. — Ах, да. В это же время, как я понимаю, вернулся озабоченный проводник, — тебя-то он потерял, но справедливо рассудил, что кроме последнего тоннеля деваться тебе некуда, и сеять панику не стал, вывел сперва группу, а затем по-тихому подошёл ко мне. Ну, так и я не промах: сказал, — схожу сам, полюбуюсь красотами, а заодно и тебя выведу. И вот представь: только я зашёл, ещё толком ничего не вижу, и тут ты где-то впереди выскакиваешь, и куда-то тебя вбок сносит…

Рикки довольно жмурится и льнёт к моей коленке. Вот кто дёрнул меня в сторону, уводя с пути разгневанного чудища! Кидрик был у меня на поясе — и ведь умудрился как-то сконцентрироваться и оттолкнуть, даже уронить, но я не в претензии. Родственник продолжает:

— Я только и сообразил, что зверь вот-вот выскочит: гул стоял — даже стены тряслись. А у меня в запасе одно заклинание — вспышка, я его держал наготове, на тот случай, если в пещере фонари погаснут, вот и жахнул со всей дури, сам чуть не ослеп. Только разглядел, что туша вылетела — и на свету каменеет, а разгон-то взят, и вот несётся эта сволочь… простите, зайцы… по инерции прямо на центральную колонну. И больше не вижу ничего, одно чую — сейчас рухнет всё, потому что опора сшиблена и громыхнуло — а помнишь, нас предупреждали, что даже кричать нельзя в Тигровой? Одно на другое и наложилось, я только и успел, что купол над собой раскрыть.

Николас машинально хлопает себя по несуществующим карманам.

— Курить хочется — сил нет. Зайцы, а где моя куртка?

Машка вихрем проносится в коридор и возвращается с ветровкой в руках. В глазах — безмолвное обожание. Ник благодарно кивает. Обращается ко всем:

— Уж извините, дамы, пойду, подымлю. На балконе у вас можно зависнуть?

— Иди-иди, — откликаюсь я. — У нас там все гости как раз и зависают.

А у самой в ушах так и стоит шум камнепада. Как же они бились, эти глыбы, о защитный купол… Тонны. Десятки тонн породы, глины и песка. И всю эту несусветную тяжесть удержало на себе махонькое колечко…

В который раз я смотрю на кольцо, претерпевшее столько изменений за несколько дней. Это что ж выходит, теперь я у благородного дона в должниках? Ведь не бахвалился Архимаг, Глава Клана и прочая, и прочая, ради красного словца и чтоб себя возвысить в моих глазах, не выдумывал Николас, говоря о том, что на кольце для меня персональная защита навешана. Так оно и есть. Иначе сплющило бы меня в лепёшку, и некому было бы здесь и сейчас запоздало обливаться холодным потом.

Вот уж не думала, что второй раз за сегодня скажу Главе искреннее и чистое «спасибо».

…Сквозь балконное окно хорошо видно Николаса, который стоит, облокотившись на карниз для цветов. Сигарету он держит несколько странно, но потом я понимаю: он больше привык к сигарам, отсюда и хват другой. Балкон застеклёнными рамами глядит на юг, поэтому в летнее время на нём разрастаются настоящие джунгли. Не знаю, как это у нас с девочками получается, но наши петуньи каскадами сыплются из настенных вазонов, в то время, как у соседок вырастают далеко не «ах»; а уж клематис заплетается ковром на протянутых бечёвках. Недаром говорят: посадил клематис — завёл себе сад. А внизу, под карнизами, наводят прохладу декоративные мхи и папоротники.

Рикки, сощурившись на свет, поводит носом и принюхивается, как собачон. Любопытство заставляет его сняться с полюбившегося дивана и исследовать пространство вне квартиры; двумя быстрыми извивами нового тела он покрывает расстояние, отделяющее его от балконной двери и легко просачивается прямо сквозь неё. И вот он уже умащивается на карнизе и сливается окрасом с посадками, а на зазеленевшем боку распускаются два лиловых цветка. Ник треплет кидрика по спинке. Девчонки, онемев от подобных выкрутасов с перемещениями и мимикрией, немедля хватают фотоаппарат и ломятся вслед — снимать этакое чудо. Эх, зайчики мои, знали бы вы, как этот красавец, будучи совсем крошечным, меня чуть на тот свет не спровадил, устроив однажды сердечный приступ… Помнит он это или нет? Может, потому и привязался, что чувствует себя виноватым?

А вот интересно, как же его клончики будут в Николасе развиваться? Увижу я их или нет?

И, едва подумав, гоню от себя эту мысль, как и все, связанные с будущим. Я ещё не готова подумать о том, что делать дальше. Хотя решать, конечно, придётся.

Через неплотно прикрытую дверь тянет табачным дымом и Николас, прежде чем позировать с Риком на руках, дотягивается до створки и прикрывает её.

— Очередная фотосессия, — нервно комментирует Анна. И только сейчас я обращаю внимание, чем она занята. Всё это время она, забившись в дальний угол дивана, не просто поглядывала на экран, но и перематывала клубки шерсти. Впрочем, в уголке сидеть — это ещё не беда, я сама люблю там иногда гнёздышко себе свить, а вот пряжу мотать — дурной признак. Плохо, говорю себе, очень плохо. Есть у меня привычка: когда ударяюсь в депрессняк, лучшее средство отвлечься — занять руки. При этом чаще всего достаётся остаткам пряжи, смотанным в маленькие клубочки; они у меня так и дежурят в рукодельной корзинке. Парочки хватает для разминки, то я их перемотаю один на другой, то соединю в две нити… Простая бездумная работа, но успокаивает.

Моей второй «Я» сейчас, мягко выражаясь, не по себе.

— Анна, что случилось? Поговорим?

Она смотрит на меня измученно.

— Давно пора. — Отбрасывает клубки в корзину. — Глаза бы мои не глядели на эту семейную идиллию, ты уж извини. Вот они сейчас меня мамой называют, потом тебя, и вроде бы мы для них одинаковы, а я чувствую себя совершенно лишней. Как ты думаешь, сколько мне осталось?

Я собираюсь возразить — а сказать нечего.

— Почему ты так думаешь?

— А помнишь, что Гала рассказывала о проекциях? Получается, что я — небольшая часть твоей души, оставленная здесь вместо тебя. У меня срок действия ограничен, а у тебя потом, когда вернёшься — вся оставшаяся… — она подавляет всхлип, — … оставшаяся жизнь. Наверное, мы должны были слиться при встрече, просто что-то пошло не так. Не может быть нас двое в одном мире, просто не может…

Она тоскливо смотрит в пустоту. В это время девочки выскакивают с балкона.

— Мам, как ты думаешь, у нас получится закачать фотки в компьютер? — Обращаются, между прочим, не ко мне, а к Анне, она к ним сейчас ближе. И меня царапает нежданная ревность. — Подойдёт этот переходничок к ноутбуку? А он вообще нам в руки дастся?

— Попробуйте, — вымучено улыбается она. — Если уж Ник его сделал, а вы всё-таки родственники, может, и получится.

Вот ёлы-палы, я бы ответила так же. Машка пытается подцепить энергетический сгусток, торчащий из гнезда телевизора, но пальцы проходят насквозь. Сосредоточившись, она пробует ещё раз. Николас наблюдает с порожка балкона, забавно выгнув бровь дугой. Да что же такое, у них даже мимика одинаковая… Третья попытка оказывается удачной и девочки скрываются в своей комнате — колдовать с фотоаппаратом и ноутбуками. Ник довольно потирает руки.

— Отлично, родственницы, отлично… Я так понимаю, что сеанс окончен, так не выпить ли нам по этому случаю кофейку?

— Не окончен, — уныло говорю. — Придётся вам ещё кое-что посмотреть. Считать с меня лично.

Николас не спеша усаживается между мной и Анной. Как султан в гареме.

— Считывать? Уверена? Может, лучше расскажешь?

— Если просто расскажу, — кое-кто решит, что я выдумываю невесть что только для того, чтобы её утешить. Нет уж, Ник мне нужно, чтобы вы оба это видели. Сможешь это сделать?

— Всё-таки тот сон, — понимающе кивает Николас. Я мотаю головой.

— Сон, да не совсем. Мне уже случалось видеть подобное. Не хочу, Ник! — вдруг срывается у меня, — ужасно не хочу во всё это снова влезать, вот и прячусь за отговорками. Ты можешь выделить этот кусочек из моей памяти и как-то транслировать Анне?

— Да без проблем. Идите-ка сюда поближе…

И он притягивает нас с двух сторон к себе, совсем как недавно — новоприобретённых племянниц.

— Так… Считайте, что я большая антенна, с одной стороны работаю на приём, с другой на передачу. Аннушка, глаза закрывай и ничего не бойся. Ты с этим столкнёшься впервые… впрочем, нет, тебя уже один раз так накрывало. Сейчас будет легче, увидишь только небольшой фрагмент. Ива? Я подключаюсь, но ты учитывай, что сон — штука, по времени очень размытая, его ещё отловить нужно. Давай сделаем так; я возьму интервал двухчасовой давности, а ты меня мысленно корректируй, вперёд или назад идти. Работаем?

— Работаем, Ник, — говорю обречённо. Очень уж мне не хочется всё это испытывать заново. Особенно, когда тебя лапает неизвестно кто — при полной безнаказанности…

* * *

— Что ты видишь? — спрашивает меня Николас. Анна в это время достаёт чайно-кофейный сервиз, я же стараюсь отследить её ауру, не по собственной инициативе — не привыкла я ещё практиковаться, это упрямый родственничек заставляет заняться сравнительным анализом.

— Знаешь, — говорю озадаченно, — ничего особенного. Она не обережница, это точно. И вашего родового Зеркала на ней тоже не видно. И аура такая — ярко выраженная, человеческая, в общем-то.

— Правильно, — кивает Ник. — Молодец. Аура типично человеческая. А что обережничества нет — так на тебе оно тоже не проявлялось, пока в другой мир не перешла. Вспомни, как тебя Гала тестировала, с абсолютно нулевыми результатами. Так что ещё неизвестно, что в ней может раскрыться после первого же перехода и стрессовой ситуации.

— Перестаньте меня обсуждать, — огрызается Анна. — Мне и так… не слишком. Ладно, убедили, я человек. А дальше что?

Она уже расставила чашечки и теперь караулит на плите джезву с молотым кофе. Не сводит с неё глаз, а у самой — ушки на макушке.

— Да это мы так, в порядке практики, — извиняется Ник. — Если твою подружку не теребить — она осядет в этой тишине и покое, покроется пылью и предпочтёт никуда не двигаться и ничем не заниматься, лишь бы всё оставалось по-старому…

— Да, — сердито отвечаю. — Я очень ценю стабильность, знаешь ли. И одна мысль о том, что завтра в мой тихий и спокойный мир может вторгнуться что-то новое, вызывает у меня панику.

— Это в случае, если оно плохое, новое. А если хорошее? Ты никогда не задумывалась над тем, что, перекрывая дорогу одному, ты не впускаешь в свою жизнь и многое другое, с чем наверняка хотела бы встретиться?

— Не морочь мне голову, Ник. Что ты ко мне привязался? Всё, чего я хочу — нормального женского счастья: дом, семья, дети, уют и покой. Это разве плохо?

— Уют, конечно, неплохо. А вот слово «покой» рождает у меня непрошенные ассоциации с понятием «вечный»… Родственница, а ты никогда не задумывалась над тем, что покой — это отсутствие жизни? Пока ты жаждешь постоянного отдыха — она мчится мимо, и глядишь — уже и промчалась… Давай наполним её событиями, в конце концов! Ты столько ещё в ней не узнала!

— Это ты к чему? — подозрительно спрашиваю.

— А то я не видел, какими глазами ты смотрела на море! Ива, тебе же страшно не хотелось оттуда уезжать, разве не так? И яхту ты облазила вдоль и поперёк, и глаза у тебя горели, когда я рассказывал, где успел на ней поплавать; признайся, тебе же хотелось там побывать? А в моём мире — в моём родном мире — этой экзотики вообще завались. Яхта — это прекрасно, но в наших морях настоящие парусники, подгоняемые разве что магией, но не техникой; это мир с абсолютно чистой экологией, между прочим! А разве тебе было плохо в Каэр Кэрроле?

— Лучше помолчи, — вдруг расстроено говорит Анна, не сводя глаз со вспухающей пенной шапки. — Она хотя бы вспомнит, что в самом деле было, а у меня даже воспоминания чужие.

Николас мягким кошачьим движением пересекает кухоньку, аккуратно снимает джезву и отставляет на керамическую подставку рядом с плитой. Анна вскидывает на него испуганные глаза.

— Вот что, душа моя, — задумчиво говорит Николас. — Посмотри-ка на меня как следует. Нет те так. Да что ж ты меня так боишься до сих пор…

И голос его приобретает знакомые бархатные интонации.

— Аннушка, а хочешь со мной? — говорит он. — С нами? Девочки мои, родственницы золотые, пора нам, наконец, решать этот вопрос. Да не трогай ты его, пусть настаивается… Раз уж мы заговорили о других мирах, Ива… ты понимаешь, что я имею в виду?

Опять откровенный разговор. До чего же не люблю такие моменты!

— Пора решить, Ива, — повторяет он. — И разрешить самой себе впустить в свою жизнь что-то новое и по собственной воле, не дожидаясь, пока тебе это навяжут. Это единственный выход, родственница. Не хочешь, чтобы тебе диктовали правила жизни — устанавливай свои.

Николас едва ли не в боевой стойке, взгляд напористый, решительный, и мне даже кажется, что он, и без того высокий, сейчас упрётся головой в потолок. Анна снизу вверх глядит на него с немым восхищением.

— Минуту, — говорю ошарашено. — Я не поняла. Ты предлагаешь… всё-таки предлагаешь мне… туда? К себе? Хочешь сказать, что я всё это время убегала и пряталась напрасно?

— Предлагаю, — говорит он напористо. — И хватит затягивать, Ива. Ты уже сделала смелый шаг: призналась себе недавно, что намеренно прячешься от действительности, которую всё-таки нужно принять. Так давай же! Скажи, чем тебе не нравится мой мир? Ведь он гораздо тише и безопаснее твоего, признайся! Ты попала к нам не в лучший момент, но тебя больше не будет тяготить Сороковник, ведь ты ушла, пропала! А с уходом гасятся все обязательства и ты больше никому ничего не должна!

— Нет, погоди, — цепляюсь я за последние слова, — а как же Мир намекал что-то насчёт бонуса… Значит, он имел ввиду и третий пройденный квест? Пещеру, например, и то, что я смогла найти выход — с твоей, конечно, помощью, и с Риком, но как-то смогла?

Николас разливает кофе по чашкам. Открывает холодильник и достаёт пакет со сливками.

— Как вы можете пользоваться такими суррогатами? — бормочет. — Ну да ладно, я же хвалился, что непривередливый. — Он передаёт пакет со сливками Анне, та торопливо ставит на огонь ковшик — подогреть. — Вот что, Ива, — у него нехорошо суживаются глаза. — Давай изначально определимся с терминологией. Я не собираюсь больше называть твоего визитёра чересчур громким именем. Мир — это пространственно-временной континуум, это всё то, что вокруг нас, а вовсе не тот тип, который тебя пытался напугать. На демиурга он пока не тянет, выходки чересчур детские… он — Игрок. Вот им он и будет, а не понравится прозвище — пусть утрётся и потерпит. И сдаётся мне, Ива, он блефует. Он ведь упомянул о запрете на посещение чужих миров, ты помнишь? а к тебе — сюда — каким-то образом пролез, но ненадолго, сразу предупредил, что времени мало, но вполз как-то «по-родственному», брякнул, что он тут свой, но надолго оставаться не рискует… А ведь в мире двойного солнца он тебя потерял, Ива, вот о чём он тебе едва не проболтался. Потерял. И потому никак не мог подстроить обвал, а обо всём, что произошло, узнал, скорее всего, уже здесь, из наших рассказов. И Анну он сделал человеком, сымпровизировав — честь ему и хвала, конечно, за это, и я надеюсь, что сей процесс уже необратим. — Он ласково касается Анниного плеча. — Но только сдаётся мне, сделал он это на всякий случай, для того, чтобы потом как-то использовать в игрищах. А что, ход, действительно, неординарный, тут можно развернуться… Я отвлёкся, дамы. Мы говорили об обязательствах. Ты вышла из Игры, Ива, вернулась домой — и больше ничего не должна Игроку, поскольку оба вы знаете, что из его Мира ты не сбежала, а перенеслась случайно. А обратно ты вернёшься по своей воле — и будешь жить по своим правилам. Ему придётся это проглотить, родственница.

Ник выливает горячие сливки в молочник. Вот ведь… аристократ, прямо из ковшика в чашки разлить не может. Обязательно надо красиво сервировать; похоже, это у них семейное. Не свожу глаз с фарфорового расписного кувшинчика.

Николас подаёт мне чашку. Смотрит сочувственно.

— Рано или поздно тебе придётся это сделать, Ива. И знаешь, почему?

Он кладёт мне в чашку два кусочка коричневого сахара, как будто я и сама не могу… Похоже, просто успокаивает меня своим ухаживанием, смягчает резкость слов.

— Я ж тебя не просто так заставляю ауры смотреть. Когда же ты приучишь себя работать систематически? Ты на дочерей хоть раз посмотрела так, или они тебе настолько привычны? Ты видела… да не дрожи так, а то чашку сейчас кокнешь. Ничего страшного пока что нет, но завихрения у них в аурах уже намечаются. Сравни на досуге: твоя энергия циркулирует ровным потоком, как и моя, а у них уже где застаивается, где выпирает буграми, в спирали закручивается. Полгода-год — и начнётся ломка, Ива. Я помню, каково это.

Отвлёкшись от меня, он наливает кофе Анне.

— И что, — с тоской спрашивает она, — ничего нельзя сделать?

— Нет, душа моя. Если хотите, чтобы они выросли здоровыми и нормальными, — пусть даже и не некромантами, без этих умений, которые вас так пугают, — они должны расти в магическом мире. Я бы с удовольствием пригласил вас на жительство в мир двойной звезды, но в нём приспособится только уже сформированный маг, с налаженной энергосистемой. Солнца мои, я вас не пугаю, я просто говорю вам правду.

Кофе кажется мне чересчур горьким, и я добавляю сахару. Николас кладёт ладонь на моё колено.

— У них часть твоей ауры, и это замечательно, Ива. Она каким-то образом родственна этому миру и хорошо поддерживает их на плаву. Но не рассчитывай на большее, — и голос его звучит жёстко, — тебе придётся перевести их к нам домой. Но будь уверена: чего бы ты в нём не боялась, — я всегда буду рядом.

Чашка в моей руке снова дребезжит о блюдце, и я торопливо опускаю её на стол, чтобы не расплескать. И молчу. Ник встаёт, за моей спиной меряет кухню шагами: три шага вперёд — три назад.

— … Маленький заштатный городишко, — он словно размышляет вслух. — Это даже хорошо, что родились они именно здесь: соблазнов меньше, да и намного спокойнее, чем в мегаполисе. Ты прекрасная мать, ты растила их практически одна, из трёх шкурок вылезая, как Рикки, на этой своей долбанной работе. Но вот ты их вырастила, а что дальше? Что ты сможешь им дать? Этот город с грехом пополам годится, как тихая заводь для ушедших на покой, для пенсионеров, но детям-то здесь прозябать нельзя! Ты не думала, что лишаешь их будущего?

— Пусть так. А что дашь им ты? Ты, Мага, ваш отец? Что?

— Любовь, — не задумываясь, отвечает он. — Любовь отцовскую, которой они никогда не знали, и любовь деда с бабушкой, которую они потеряли так рано. Блестящее образование. Фамильную резиденцию на берегу моря. Представляешь, несколько башен уходят прямо в прибой! Новых друзей и новую школу с абсолютно новыми предметами, безумно интересными. Мир, полный чудес и волшебства, красивейший и невероятный. Душа моя, — он усаживается напротив и берёт мои ладони в свои. — Неужели тебе ни разу не хотелось, чтобы утро — твоё и детей — начиналось не в этой конурке, где комнаты похожи на гробики, а в замечательной просторной спальне с окнами от пола до потолка, выходящими в сад? Чтобы просыпаться не от будильника, а от птичьего пения и засыпать под шум прибоя? Чтобы ночью можно было подняться на башню и любоваться на звёзды, как мы на яхте любовались, помнишь?

И вдруг я слышу за плечом глумливый смешок.

«Говорил же — сама ко мне придешь. Мы же ещё не доиграли!» — отчётливо шепчут мне на ухо.

Я зажимаю уши и трясу головой. Нет! Не хватало ещё, чтобы этот Мир… этот Игрок втянул и моих детей в своё действо! Никогда!

— Что ты слышала? — Николас торопливо отводит мои руки. — Что? Чем он тебе угрожал? Ну?

У меня дрожат губы.

— Послушай, — говорит он гневно. — Ива, ты же здравомыслящая женщина, взрослая женщина — и позволяешь какому-то юнцу диктовать себе условия? Какому-то прыщавому подростку?

— Подростку?

— Ты что, до сих пор не поняла? Согласен, демиурги могут кичиться бессмертием, они достаточно долго не умирают, — но ведь они и рождаются когда-то! Этот — наш, — с непередаваемым презрением кидает Николас куда-то в потолок, — ещё совсем зелёный. Может, ему и есть тысяча-другая лет, для них это даже не школьный возраст. Да ты прикинь: у него поведение, психотип — как у избалованного ребёнка, который привык получать всё, что захочет любой ценой, не оглядываясь ни на какие моральные принципы!

— Постой-постой, да с чего ты вообще взял…

— Мальчишка, — уверенно продолжает Николас. — У него наверняка есть собственное земное тело, соответствующее психотипу, но он счёл его недостаточно солидным для общения с тобой. Кстати, а ведь он попытался заронить сомнения ко всем, в ком при тебе воплощался, заметила? Вспомни, как ты от меня шарахнулась, стоило мне подойти? Он хотел накрыть две цели сразу: ошарашить всемогуществом и заставить тебя подозревать всех, кто для тебя значим.

— Подросток? — Я начинаю потихоньку свирепеть. Николас, наклонившись ко мне, упирается лоб в лоб и смотрит в глаза.

— Ива-а… — шепчет он. — Это же так просто… Я даже удивлён, почему ты сразу этого не поняла. Неужели ты думаешь, что зрелый мужчина ограничился бы такими детскими шалостями, как поглаживание и невинные поцелуи в шейку? Он, по меньшей мере, попытался бы тебя раздеть. И уж будь уверен, мог бы зайти достаточно далеко, и ты не была бы против.

— Это ты по себе судишь? — тоже шёпотом отвечаю.

— Это я по себе сужу, — подтверждает Ник, выпрямляясь. И смотрит насмешливо и ласково. — А у него за всеми играми просто не было времени учиться искусству любви, вот он и не дотянул до взрослого мужчины… Ива, ну что же ты такая трусиха? Зря я тебя учил? Зря знакомил с двойником отца? Я ж тебя не против него натаскивал, вспомни, а против того, кто может на тебя надавить, так, как сегодня! А демиург в человеческом теле уязвим…

— Стой! — не выдержав, я хватаюсь за голову. — Подожди! Слишком много на меня всего и сразу! Дай мне усвоить!

Николас молча притягивает меня к себе. И какое-то время мы просто сидим, обнявшись.

— Душа моя, — говорит он вкрадчиво. — Если бы ты не была женщиной моего брата, уж я бы довёл дело до конца…

И отстраняется, заработав тычок в грудь, справедливости ради — символический. Маге перепадало гораздо увесистее.

— Вот и ладно, — ничуть не обидевшись, говорит. — Однако давайте закончим, солнца мои. Аннушка, а ты всё помалкиваешь? Между прочим, здесь и о тебе речь идёт, и твой голос зачитывается.

— Я бы тоже не рискнула отправлять туда детей… сейчас, во всяком случае, — Анна опускает глаза. — Ты же сам говорил — у нас есть ещё время. Дай Иве привыкнуть к этой мысли. Мы же с ней тугодумы, нас нужно долго с места сдвигать, зато уж если разгонимся… — Она усмехается и вдруг смахивает улыбку с лица. — Но нам с тобой пора уходить, Ник.

— Не понял, — растеряно отвечает он. — Нам — с тобой?

— Тебе — потому, что ты уже истосковался по дому. И отец твой уже с ума сходит от ожидания, даром, что такой неприступный с виду. Вы, некроманты, просто загоняете эмоции вовнутрь и думаете, что никто этого не видит, считаете слабостью, а на самом деле — такие же человеки. А мне пора — потому, что этот мир не мой, и правильно ты сказал — Игрок может что-то придумать и как-то меня использовать. — Она непроизвольно ёжится. — Я вот что думаю: если рассуждать логически, твой мир — он и мой тоже, ведь демиург у нас один? Он же меня создал, в конце концов? Значит, там мне будет безопаснее.

Николас долго молчит.

— Какая-то логика в этом есть. Но… Ты не боишься?

— Ужасно боюсь. Но ты же сам недавно сказал — нужно уметь впустить в жизнь что-то новое, и придумывать свои правила, пока другие их тебе не навязали. Вот я и придумываю.

— Ива, — озадаченно говорит Николас, — а твоя ипостась оказывается гораздо более сообразительной ученицей и, между прочим, решительнее. Хотя, конечно, вы в разных условиях… Однако, девочки, мне не хотелось бы возвращаться одному. Я так рассчитывал сам показать зайцам наш замок, познакомить с родителями, сам, понимаешь?

— Да что тут непонятного, ты им уже и колечки навесил, Наставник, — не сдержавшись, упрекаю. — Вы опять всё за меня решили? Аня, я ещё могу понять Николаса, он домой вернётся, а ты-то куда? В неизвестность?

— Не такая уж и неизвестность, — хладнокровно отвечает она. — На меня, в отличие от некоторых, никто монстров натравливать не будет, как и сороковником грозить, как-нибудь приживусь. К русичам пойду, поговорю с Лорой, — да найду куда пристроиться. Не маленькая. Не пропаду.

— Так. Я не понял, — говорит Николас. — К каким русичам? Ты всерьёз думаешь, что я тебя куда-то отпущу? Как последняя сволочь — приволоку тебя в свой мир и брошу на произвол судьбы? Даже думать забудь об этом!

— А ты всерьёз думаешь, что я к тебе в гости набиваюсь? Я ещё не сошла с ума — показываться на глаза твоему братцу! Ещё, чего доброго, они с папой вздумают меня вместо Ивы использовать в своих махинациях, а мне это ни к чему! Я, если хочешь знать, в кои-то веки получаю шанс пожить, понимаешь? Главное, что за детей я спокойна, они с матерью, а сама я — свободна…

— Как — свободна? — перебиваю чуть ли не в ужасе, — а как же Васюта? Ты что же… совсем-совсем ничего к нему не чувствуешь?

Она собирается что-то выпалить и вдруг останавливается. Покосившись на меня, говорит осторожно.

— Ива, это ты любишь Васюту. Это ты когда-то любила Магу, а теперь с ним на ножах. Это ты когда-то рожала детей, растила их, попала в чужой мир и встретила там и любовь и нелюбовь. У меня — только искусственные твои воспоминания. Это тело — она звонко хлопает себя по голой коленке — это тело совсем свеженькое, ему и двадцати дней нет, и на самом деле оно этого не испытывало, понимаешь? Ты можешь сколько угодно ненавидеть Игрока — но я ему в одном благодарна: сколь уж он меня создал — он вместе с этим дал мне шанс прожить жизнь новую, не похожую на твою, прости, Ива! И может, я всё-таки увижу эти моря или другие, и Каэр Кэррол… Ты же видела, и я хочу видеть!

Высказавшись, она энергично ставит чашку на стол, да с такой силой, что расплёскивает остатки гущи. Поспешно тянется за салфеткой.

— Не расстраивайся, — тихо говорит мне Николас. — Это не бунт, это ведь ты сама, попавшая в другую ситуацию. Постарайся её понять.

— Могу, — отвечаю угрюмо. — Только скажите мне, умники мои дорогие, сколь уж вы всё для себя решили — а как вы вообще собираетесь возвращаться? Твоим кидрикам ещё расти и расти!

Анна с Николасом растеряно переглядываются. И, не сговариваясь, смотрят на меня.

Ясно. Опять всё на мне. Опять — выбор.

Мысленно пытаюсь дотянуться до кидрика. В какой-то момент я вижу мир его глазами — розовые косые лучи заката, пляшущие в них пылинки, сочно-зелёные многопалые листья клематиса и упрямый, скрученный спиралью травянистый усик настурции, настойчиво щекочущий правую ноздрю. Тепло, уютно, спокойно, но кажется, что вот-вот позовёт хозяйка…

«Рикки», — посылаю ему сигнал. — «Уж извини. Приходи к нам. Нужно поговорить».

Глава 14

…которую предлагаю Тебе, дорогой читатель, придумать самому. На то оно и ЛитРПГ — доиграй в игру самостоятельно!

ЧАСТЬ 3

Глава 1

«Собирайся», — велел Мага. А что собирать? Всё моё при мне, разве что Николасову куртку свернуть — и запихать в рюкзак. Переодеться в любимые удобные джинсы, свежую рубашку надеть, взять с собой смену белья, запасную футболку, на всякий случай куртку — ночи уже прохладные. Что ещё?

— Много не набирай, — подгоняет суженый. — У тебя всё будет. И опять ты в штанах? Так и быть, в дороге потерплю, а дома будешь носить платья.

«Дома…» Негодующе фыркаю. Раскомандовался… Мой дом — здесь, Мага.

— Мне в брюках удобнее, — коротко говорю. Выуживаю из шкафа дорожный рюкзачок, тот самый, из мира двойной звезды. Пусть ещё послужит.

— Что удобнее? Работать? В своей квартирке полы мыть и с мебели пыль стирать? Тебе больше не придётся этим заниматься. Почему у дочек полный гардероб одежды, а в твоём шкафу единственное платье, и то, судя по всему, десятилетней давности? Ты женщина или нет?

— Я не люблю платья, Мага, — отвечаю. Иду в детскую и возвращаюсь оттуда с фотоальбомом.

— Почему? — спрашивает он напористо, выхаживая за мной по пятам.

Оборачиваюсь с нашим семейным альбомом в руках. Очень хочется двинуть этим предметом в упрямый лобешник, но сдерживаюсь.

— Наверное, потому, что не хочу быть женщиной. — И смотрю на Магу в упор. — С меня достаточно быть матерью. Женщин слишком часто используют и бросают одних. Это, знаешь ли, не радует. И ты ещё упрекаешь меня в том, что я привыкла всё решать за себя сама?

Стоп, спохватываюсь, довольно. У него и так желваки на скулах ходуном ходят. Не провоцируй.

— Прости, — говорю. Собираюсь пройти мимо, но он неожиданно отбирает у меня альбом. Взвешивает на руке.

— Уверена, что нужно тащить с собой эту тяжесть?

— А ты загляни в него и реши сам, — не выдерживаю. — У вас у всех в замках свои портретные галереи, а мне что — нельзя свою иметь? У меня тоже, между прочим, и родители, и предки имеются, которых я помнить хочу!

Хотя она действительно увесиста, наша родовая книга, а в каждом походе может настать момент, когда любая мелочь в рюкзаке будет к земле гнуть. Но бросить эту — как от самой себя кусок отрезать. Что у меня останется там, в месте, которое Мага считает домом, и которое никогда не станет для меня родным?

Я не цепляюсь за прошлое, я хочу сохранить себя.

…Он не из нынешних альбомов с пластиковыми облегчёнными страницами и прозрачными шуршащими кармашками, что через несколько просмотров норовят отклеиться. Нет. У нашего — плотные картонные листы со специальными ажурными прорезями для фотографий разного формата, бархатный переплёт с золотой тиснёной надписью… «Моя семья». Читать умеешь, Мага? Так прочти, загляни вовнутрь, полюбуйся. Сколько мгновений застыло здесь на кусочках бумаги, глянцевых и матовых чёрно-белых, ретушированных, цветных, с ровными краями и фигуристой обрезкой, на парадных фотографиях и на кадрах, схваченных экспромтом, на первых… и для кого-то уже на последних. В самом хвосте встречаются и полароидные снимки, но они уже выцветают, а вот мои детсадовские по-прежнему свежи.

Мага небрежно раскрывает наугад страницу. Приподнимает брови — совсем как Николас! — и озадаченно вглядывается. Да, для него ведь это в новинку! Его мир не знает фотографий.

— Это отец забирает нас с девочками из роддома, — поясняю. И вдруг невольно улыбаюсь. — Не на что там пока смотреть, всего два кулька в одеялках. Дальше пролистай.

— Нет, погоди, — хмурится он. — А это кто — ты, что ли? Почему такая худая? Ты же никогда такой не была!

— Всё-то тебе надо знать. — Я хочу забрать альбом, но Мага не позволяет. Никогда… Ты меня созерцал всего неделю — в далёком прошлом, и около того — в недавнишнем, а уже «никогда»….

— Почему? — спрашивает он требовательно. — Болела?

— Токсикоз был сильный, всю беременность, — нехотя отвечаю. — Считай, все девять месяцев есть не могла, ничего не удерживалось. Как родила — всё прошло.

Он садится на диван, альбом пристраивает на колени. Капитально устроился, надолго… Листает дальше, молча отстраняет мою руку, когда я пытаюсь снова забрать реликвию, решив, что хватит уже ему пялиться на чужую родню. С досадой плюхаюсь рядом, а то получается, что стою перед ним как наказанная. Теперь он полночи смотреть будет, а я потом буду виновата, если мы опоздаем.

Мага внимательно просматривает снимки до конца, затем возвращается на первые страницы. Начал-то он с середины теперь хочет добрать, что не видел.

— Это кто? — сурово спрашивает.

— Прадед.

— Воин?

Молодой совсем ещё, лет двадцати, не больше, отец моего деда запечатлен с шашкой наголо, в парадной форме Донской казачьей конно-артиллерийской батареи: штаны с лампасами, погоны, мохнатая шапка лихо сдвинута набекрень… Суров, статен, усат, взгляд орлиный. Хоть и давнишнее фото, сепия пожухла, а смотрится предок молодцом.

— Пожалуй, что воин. Из казаков.

— А это?

— Дед. Со стороны отца.

— Тоже воевал?

— Нет… Да, но полгода всего. Руку на войне потерял. Вернулся — в колхозе председательствовал. В общем, на земле работал.

— Понятно. Это тоже дед?

— Да. Мамин папа. Этот всю войну прошёл, была у нас такая…

— Знаю, Гала рассказывала. После войны кем был?

— Учителем. Директором школы.

— Это?

— Родители женятся… Ты меня допрашиваешь, что ли?

— Хочу знать родословную. Почему бы и нет? Мне нравится, что в вашей семье всех помнят. А кем были родители?

Он продолжает распросы, пока не доходит заново до последней страницы. Закрывает альбом. Оглаживает переплёт. И, кажется, делает это с уважением.

— Итак… У тебя в роду воины, пахари, учёные, священнослужители, причём и с материнской, и с отцовской линии…

— Это хорошо или плохо? — Я стараюсь говорить нейтральным тоном.

— Это очень хорошо. — Мага протягивает, наконец, мне альбом, нехотя, как будто не мою собственную вещь возвращает, а отдаёт дорогой его сердцу раритет. — Сильные крепкие гены, отличная наследственность. Безусловно, его нужно взять.

Спасибо. А то я без тебя не сообразила бы! Так и хочется съязвить, но догадываюсь промолчать. Целее буду. Укладываю альбом в рюкзачок.

Спохватившись, спрашиваю:

— А мы никуда не опоздаем?

Мага, прикрыв глаза, к чему-то прислушивается. Качает головой.

— Проход ещё закрыт, нужно подождать. Ты в котором часу к нам попала?

К нам? Ах, да, в его мир. Пытаюсь вспомнить.

С Норой мы вышли на прогулку около восьми вечера. Час точно кружили по городу, пока не попали на улицу Победы. Ну, там ещё минут двадцать-тридцать, только-только начинались сумерки…

— Около половины десятого вечера, — отвечаю. Мага скептически поднимает бровь — до чего же, мол, вы, женщины, бестолковы в своих формулировках, не можете точно сказать… Но, как и я, вслух слишком много не высказывается. Говорит только:

— По моим расчётам твой портал должен открыться на приём к девяти. Может, чуть позже.

— Погоди-ка. — Смотрю на него озадаченно. — А при чём здесь я? Или… — меня озаряет: — Ты хочешь сказать, что прошёл сюда через мой портал? Ну, то есть не мой…

Блин, блин, блин… Правильно я думала, можно им пройти ещё раз, можно! Вот только как? И не поторопилась ли я с обручением?

— Тот самый, — обрубает Мага. И неожиданно смягчается. Заметил видимо, что мне до смерти хочется его расспросить, а боязно. — Ива, я обнаружил интересное явление. Ни один портал между мирами не закрывается до конца, всегда остаётся какой-то след, контур. Портал можно закрыть, заблокировать, замуровать, но шрам в межмирном пространстве останется навсегда, как рубец на коже. Поняла?

А-а, вот оно что! Это как в ткани дырочки от иглы остаются: распорешь неудачные крестики — и зияет скань звёздочными прорешками.

— Я нашёл твой портал и вскрыл. А потом нашёл тебя. Это было нетрудно, знаешь ли, с твоей Норой. Собака всегда найдёт дорогу домой.

И Нора, почуяв, что разговор о ней, поспешно подбегает, кладёт преданно голову Маге на колени. А ведь ещё совсем недавно она его терпеть не могла; чем он её очаровал?

— Любой портал можно найти? — спрашиваю растеряно. — И тот, которым наши ушли? Ведь из моего портала мы попадём в город, а так — могли бы сразу их отыскать…

Мага с досадой качает головой.

— Стал бы я выжидать столько времени. Нет, Ива, у кидриков другая техника, и мне она пока не по зубам, да и затратная очень. Проход по уже открытому забирает гораздо меньше энергии. Главное — обнаружить и снять блокировку, а нужная адаптация к новому миру заложена в портальном пространстве. Это техника Демиургов, и я, между прочим, научился ею пользоваться.

А ведь он страшно собой гордится; даже глаза заблестели и щёки горят от возбуждения. Видать, для него это — серьёзная веха. Постойте-ка, а не обставил ли он папочку в своих достижениях? Ведь я ожидала скорее дона Теймура увидеть в своих стенах, чем суженого…

И кольцо у него было наготове, мрачно додумываю. Он сюда пришёл с конкретной целью: жениться. Всё равно на ком: на мне или на проекции. А я… опять лопухнулась. Ладно, Ваня, нечего в пустой след прятаться. Портал без Маги ты всё равно не откроешь. Кстати, о порталах: Мага что-то ещё поясняет.

— … у них суточные ритмы, понимаешь? Идёт как бы циркуляция энергопотоков между мирами, как приливы и отливы: полсуток портал работает на вход, ещё столько же — на выход. Поэтому мы сейчас и ждём, пока откроется проход: нас вынесет в мой мир самим энерготопоком.

— Как с течением реки, — бормочу. — Получается, мы ещё у этого Игрока на хвосте проедемся! — Неожиданно эта идея начинает мне нравиться. — Мага, да это здорово! Хоть чем-то этому гаду досадить!

Он смотрит на меня с нескрываемым удовольствием. Но от похвалы воздерживается. И всё таки — ему приятно, что оценили, пусть даже и не бог весть кто.

— Однако, Ива, — только и говорит он, — может нам пройтись? Честно говоря, мне уже невмоготу сидеть на одном месте, давай прогуляемся. Потом сразу завернём к порталу, сюда возвращаться не будем.

И мне тоже невмоготу. Всё уже решено, немудрящие вещички собраны так чего сидеть? Вот только отключу газ, воду перекрою… Электричество вырубать не буду, холодильник работает. Не могу отнять у себя надежду, что вернусь, не могу всё перечеркнуть. Всё-таки помню из поучений Николаса: я вправе сама определять, где нам с детьми жить; так что мы ещё покусаемся и на себе ездить не дадим, дорогие доны. Заглядываю в хлебницу. Да тут ещё полбатона и подовый только начатый, мягкие, свежие. А этот мой… ненаглядный даже не задумался, что в дороге пить-есть нужно. Там, мол, всё будет. Типично мужская самонадеянность. Возьму хотя бы это. И бутылку минералки из холодильника добавлю, запас карман не трёт.

Мы идём по липовой аллее. Это наша местная гордость, — старые, столетние, в три обхвата липы, что высоко смыкаются кронами в арки-тоннели, под которыми густая тень и прохлада царят в самые жаркие дни. Соседний с нами Липецк, кстати, именуется от этого вечного дерева, только там, в крупном городе, их давно потеснили тополя-аллергены.

— Так куда мы идём? — нарушает молчание Мага. Сторонится, пропуская прохожего, который едва не налетает на него, — заклятье действительно отводит глаза. Поколебавшись, признаюсь:

— На кладбище. Хочу со своими, поговорить попрощаться. Неизвестно же, когда вернусь. А я у них давно не была…

Он застывает, будто с размаху налетел на невидимую стену. Смотрит на меня как на восьмое чудо света.

— Поговорить? — переспрашивает недоверчиво. — Попрощаться? Давно не была?

С большим опозданием до меня доходит: к а к именно некромант может воспринять мои слова. Поговорить со своими… Ничего себе это я ляпнула!

— Прости, ты не то подумал, Мага. У нас так принято… ну как тебе объяснить… — Вижу, что не понимает, даже ощетинился. — Мы навещаем могилы родных, наводим там порядок, вспоминаем их. Беседуем, как с живыми, придумываем их ответы… Иногда помогает, особенно когда тяжело; придёшь, посидишь, выговоришься — и всё легче. А у вас такого нет?

Он качает головой.

— Нет. У нас не любят походить на некромантов, а это слишком уж напоминает… Что, в самом деле так? Однако, идём дальше. Рассказывай.

Опять я невольно на что-то подрядилась. Ну да ладно, не молчать же всю дорогу. Только это довольно хлопотно — вести беседу и при этом отслеживать прохожих, чтобы они ни на меня не налетали, ни об Нору не спотыкались. Отвод глаз — хорошая штука, но имеет и оборотную сторону. Кое-как умудряюсь посвятить Магу в систему сакральных дат — в девять, двадцать и сорок дней, рассказать о поминках, о том, как по-разному провожают покойников в разных местностях, — везде есть свои местечковые особенности. И больше всего его впечатляют наши «проводы души» в годовщину, когда, если это возможно, не только читают по покойнику всю ночь, но и «провожают» душу покойника, трижды обходя вместе с ней жильё снаружи… Прощаются — и отпускают навсегда.

— Интересно. Очень интересно, — задумчиво говорит он. — А другие религии есть? И как там обстоит дело? И как давно в вашем мире такое отношение к смерти?

Пошарив по закоулкам памяти, — а она у меня хорошая — вываливаю на него целый микс из скифских курганов, славянских тризн, египетских пирамид и римских мавзолеев. Подумав, добавляю современности — из того, что знаю о похоронных обрядах мусульман, иудеев, буддистов… Я вспоминаю огненные погребения индийцев и священные воды Ганга, расклёвывание дикими птицами тибетцев и похоронные ладьи викингов и варягов — это меня снова заносит в прошлое. Но, похоже, Маге каким-то образом удаётся собрать из этой мешанины цельную картину. И она ему нравится.

А ведь я, между прочим, за всё время пребывания в его мире даже не удосужилась спросить — есть ли у них религии вообще… в кого-то они верят, в конце концов? При первом нашем знакомстве Гала упомянула, что на центральной площади Города действуют несколько храмов разных конфессий, я тогда восприняла это как должное — и успокоилась… Получается, что Город подстраивает культуру под попаданцев; а что у него и у этого Мира своё, личное?

Потерпи, узнаешь, дорогуша, дипломатично замечает внутренний голос. Теперь у тебя будет мно-ого времени…

Липовая аллея идёт вдоль всей центральной улицы. Неторопливым прогулочным шагом мы проходим её за полчаса, а затем спускаемся под гору и переходим через небольшой мосток над мелкой речушкой. Тамошние места хоть и входят в городскую черту, но раньше считались просто слободкой. Пушкари здесь жили. А улочка, на которую мы выходим, до сих пор так и называется — Кладбищенские пушкари. Потому что старое кладбище — вот оно, под боком. И даже не видя старинной ограды из красного кирпича, покосившейся, кое-где припёртой контрфорсами приближение к кладбищу можно угадать по истошному карканью. Вороны здесь непуганые и от собственной вольности шалеют. Деревьев множество, за ними редко кто следит, и все они утыканы комками птичьих гнёзд. Особенно это заметно по осени и весной, когда ветки голые.

Нору я оставляю у ограды — привязываю к невысокому деревцу и строго приказываю ждать. Мага прикасается к собачьему носу — и псина, зевнув, не спеша укладывается на травку и мирно засыпает. Сверху её прикрывает небольшой радужный купол. Теперь собачкой никто не заинтересуется кроме нас с Магой. Ну и хорошо, так оно спокойней.

Мы проходим в распахнутые чугунные ворота, спутник мой страдальчески морщится. Ну да, порядка здесь, конечно, никакого, одно название, что городское, а на самом деле почти не отличается от сельских кладбищ. Через весь немалый участок проходит единственная вымощенная булыжником центральная дорожка, вдоль которой ещё относительный порядок, а чуть глубже — и попадёшь в какой-то хаос, и будешь спотыкаться об оградки, заброшенные холмики, а иногда нет-нет, да и наступишь на обломок обтёсанного камня, сквозь зелёный мох на котором угадывается выпуклый крест… Но «мои» — неподалёку, в полпути до виднеющейся метрах в двухстах церкви. Нужно только пройти мимо этого громадного тополя. Как его сюда занесло — бог весть. Обычно здесь сажают берёзки, туи и сирень, — вернее, сажали, а сейчас, когда участок практически закрыт, — только вырубают, потому что зелень разрастается со страшной силой. Но вот как-то проник, укоренился и вымахал с баобаб, и успел умереть и засохнуть. Ветви с метр толщиной у основания угрожающе нависают над дорожкой; одно хорошо — высоко, макушкой не заденешь, но каждый раз мне страшно проходить под этим гигантским скелетом: а ну как надломится, наконец, какая-то из ветвей и рухнет на голову? А коммунальные службы словно не видят и не знают…

— Пришли, — говорю Маге.

По левую сторону от дорожки — «наш» участок. Тут все мои — папа, мама и братья с семьями. Все. Бесшумно поворачивается на смазанных петлях калитка, пропуская нас с Магой. Шесть больших надгробий и два маленьких.

Мага почтительно наклоняет голову, словно здоровается. С минуту молчит. А я в этот момент вижу словно его глазами: лаконичные полированные грани чёрного мрамора, облики, напылённые на плиты — я выбирала самые лучшие фотографии, где все молодые и здоровые, и плевать мне было на шипение соседок, которые дружно осудили меня и перемыли косточки за то, что родители у меня были здесь тридцатипятилетними. Я хотела их вспоминать именно такими. На детских могилках у нас всегда по машинке или самолёту, или другой мальчишеской игрушке. В гробничках у взрослых высажены цветы, — я не люблю искусственные, а сходить сюда раз в месяц присмотреть за посадками — дело нехитрое.

По соседству от нас с одной стороны — парень-афганец; в основании его надгробья курится дымом, дотлевает сигарета. Видно, совсем недавно навестили друзья: прикурили, оставили вместе с наполненной стопочкой, прикрытой куском чёрного хлеба. С другой стороны — холмик совсем заброшенный, но и на нём мозаикой светятся недоклёванные птицами кусочки скорлупы от пасхальных яиц и разложены несколько печенек. Говорят, если ты в дороге, но хочешь помянуть близких — оставь помин на безымянной могиле, до Бога всё дойдёт.

— Я похожу здесь немного, — говорит Мага. — Буду недалеко. Тебе, наверное, хочется побыть одной.

И за эту толику такта я ему благодарна.

Присаживаюсь на скамеечку и молчу. Не идут слова, не рождаются… Так часто бывает. Посетовав, что не захватила перчатки, нахожу поблизости лопух, и, обернув им ладони, принимаюсь за прополку, потому что осот и пырей никто в природе не отменял, эти монстры никаким опрыскиваниям не поддаются.

Здесь у нас высажены декоративный мох и барбарис, и петуньи, тот вид, что цветёт до первого снега; а по периметру оградки — сиреневые хризантемы-октябрины. Я отношу кучу сорняков в мусорный контейнер на выходе и мою руки ледяной водой под колонкой. И сама не замечаю, что в какой-то момент улетучилось беспокойство, затихли страсти в душе. За немудрящей работой я отвлеклась и на время позабыла про свои горести. Не то что совсем махнула на них рукой, нет, просто взяла — и отодвинула. Сейчас я просто сижу, слушаю шум листвы, вороний гомон… Неподалёку бумкает колокол, — закончилась вечерняя служба. Поплотнее запахиваю куртку, потому что в тени уже тянет вечерним холодком, и, прикрыв глаза, наконец ощущаю присутствие тех, к кому пришла. Их ласку. Любовь. Поддержку. Благодарность.

— …Наговорилась, красавица?

К моему удивлению, голос не Магин. Вздрогнув, открываю глаза.

Седой как лунь старик, высокий, широкоплечий, — видать, был когда-то и красив, и могуч, но сейчас подсох, и силы уже не те… Удивительно синие, не выцветшие очи смотрят ласково.

— Наговорилась, дедушка, — отвечаю. — А вы что так поздно здесь? Может, вас проводить? Или помочь чем?

Это местный наш блаженный, юродивый… вот незадача, совсем из головы вылетело, как зовут. Давно уж тут обитает, при церкви Рождества Богородицы, пришел невесть откуда, бомж бомжом, постоял немного на паперти — молча, даже руки не протягивая, просто стоял и смотрел сквозь людей, будто что другое на их месте видел… Местный батюшка его в сторожку на житие определил, местные монашки обули-одели, местные участковые поспрашивали, запросов в разные инстанции понаслали — и ничего не выявили. Ну и… пусть живёт с миром, решили. Так он и остался. По утрам и вечерам обходил дозором окрестности, подкармливал бродячих собак и кошек, помогал старушкам на огородах — в земле любил возиться, чем себе и зарабатывал. Говорил мало, и ничего вроде бы не пророчествовал, чудес не творил… а прослыл отчего-то юродивым. Может из-за того, что Евангелие иногда цитировал, да ведь как к месту… А в ответ на частые вопросы, как, мол, можешь ты так жить, дедушка? отвечал только: «Посмотрите на лилии полевые…» И улыбался. Да настолько хорошо, что — прямо как мне сейчас — становилось удивительно легко и спокойно на сердце.

— Благодарствуй, милая. Куда ж меня провожать? Я дома, — отвечает он мне с улыбкой. — Я везде дома.

К нам неслышно подходит Мага. И я невольно пугаюсь: а вдруг сейчас нагрубит старику, обидит? Юродивый смотрит на него с неизменной светлой улыбкой и вдруг протягивает пустую ладонь. Как будто что-то просит.

Опешив, Мага лезет в карман. Достаёт монету. Кладёт в протянутую руку.

— Злато, — разочарованно бормочет дед. — Поскупился, пришлый… Разве это — самое дорогое?

— А что же, отец? — мягко спрашивает Мага.

Юродивый, повертев монетку в руках, проходит через калиточку мимо меня — прямо к одной из гробничек. К отцовской. Земля там рыхлая, хорошая, — недаром мы с девочками весной да осенью проходимся с совками… Дед набирает её полные ладони. А монету кладёт в ямку.

— Платок-от найдётся, лапушка? — спрашивает. — Поспешно нахожу носовой платок, разворачиваю и подставляю блаженному. Зачем я это делаю? Да просто потому, что таким людям не надо перечить. Он высыпает землицу, завязывает кусок ткани хитроумным узелком и подаёт Маге.

— Вот что главное, сынок. Вот что ценнее всего. Будешь торговаться — меня вспомни.

Не сводя со старика глаз, Мага заворожённо принимает узелок — и не знает, что с ним делать. Дед поворачивается ко мне и слегка касается двумя перстами моего лба, словно благословляет. Я от неожиданности смаргиваю. Кажется мне, что не только синим отливают его глаза, но и золотом. Слышится мне непонятный шорох, едва уловимый.

— Ах, отец мой, — раздаётся поблизости жалобный тоненький голосок, и от храма к нам поспешает маленькая пухленькая старушка в чёрном. — Да где ж ты заплутал, мы ж тебя обыскались! Пойдём, там тебя отец Игнат разыскивает, говорит — на завтра работка для тебя есть, пойдём, родимый…

Вся она кругленька, ладная, шустрая, не бежит а перекатывается, и даже слова сыплются из неё горошком.

— Пойдём, Егорушка, пойдём, отец мой, пойдём, родимый… Простите, люди добрые, уведу его, болезного…

Она подхватывает юродивого под локоть и влечёт за собой, а он, снисходительно усмехнувшись, словно ребёнку, идёт следом, позабыв о нас.

Мага опускает узелок с землёй в карман. Потирает лоб.

— Ты можешь объяснить, кто это был? Что он тут делает?

Впервые я вижу его не то чтобы растерянным, а выбитым из колеи. Что он увидел в нашем Егорушке, который вот уже десять лет со мной здоровается, каждый раз забывает, как меня зовут, да я уже и не обращаю внимание, просто радуюсь его присутствию и передаю гостинцы от девочек, если они сами не могут придти? Вернее, кого он в нём увидел? И на всякий случай… просто на всякий случай оборачиваюсь и смотрю вслед удаляющейся парочке. Своим особым взглядом смотрю, на сканирование аур заточенным.

Он не торопясь следует за монашкой, которая всё квохчет, всё пустословит ласково… И высок он, и крепок, хоть и жилист, казалось бы — ступать должен твёрдо, уверенно. Но походка у него лёгкая, как у танцора, и этим он мне кого-то напоминает. Но не до воспоминаний мне сейчас, — от того, что я вижу, мысли напрочь вылетают из моей бедовой головы.

За спиной у Егорушки в такт лёгким шагам мягко колышутся снежно-белые крылья. Искристые, пушистые. И разлетаются от них огненные брызги, а где осядут — там встряхивается и поднимается высушенная дневным жаром трава, оползает налёт с потемневших оград, листва на деревьях густеет. Я смаргиваю — и вижу прежнего юродивого — высокого худого благообразного старца, позволяющего вести себя, как маленького, за ручку.

И больше, несмотря на все мои старания, ничего разглядеть не могу. Не возвращается картинка.

— Белый, — задумчиво говорит Мага. — Да нет, не может быть, откуда ему тут взяться? И как он умудрился себя так скрутить? Ива? Ты давно его знаешь?

— Десять лет, — отвечаю безмятежно. — А что?

Кажется, негодованию моего суженого не будет предела. Он испепеляет меня взглядом.

— Что? Ты так спокойно говоришь о присутствии рядом сущности высшего порядка? В кого он вырядился? Кого он слушает? Как он себя ведёт? Это ж какой-то… убогий, честное слово!

Я улыбаюсь. Как Егорушка засветил меня своей улыбкой, так до сих пор не могу снять её с себя.

— Убогий, Мага, — это не унизительно. Это значит — у Бога. А у нас такие сущности высшего порядка, как ты их называешь, порой вместе с людьми живут. Только мы зовём их иначе.

Я трогаю его за локоть, совсем как недавнишняя старушка — Егорушку. Я больше не боюсь. Ничего и никого. Спасибо, дорогие мои.

— Нам пора, Мага.

Он сердито дёргает рукой, сбрасывая мою. Губа закушена. Взгляд по-прежнему сумрачен. Молча подхватывает со скамейки мой рюкзак и, кажется, что сейчас сунет мне его в руки, как рассерженный мальчишка, и буркнет: неси сама! Вместо этого он просто разворачивается к выходу с кладбища.

Вздохнув, кидаю прощальный взгляд на дорогое мне место… и снова несусь вприпрыжку. Да что же это такое! Мало я бегала за старшим братом, теперь и младшенький норовит меня за собой как на буксире волочить!

А младшенький-то явно недоволен. Ноздри раздуваются от сдерживаемого гнева, сам что-то яростно шепчет, глаза горят… Он бросает на меня взгляд исподлобья, и я чуть не отпрыгиваю, успев лишь подумать: а не рано ли я перестала осторожничать? Неожиданно Мага хватает меня за руку и резко притягивает к себе. Даже через камзол меня опаляет жар его тела.

Дальнейшие события происходят гораздо быстрее, чем рассказ о них.

Мага останавливается, быстро и зорко оглядывается вокруг, даже на каблуках разворачивается назад, чтобы и там что-то проверить. При этом и меня крутит на месте, не выпуская. Затем, развернувшись в прежнем направлении, стремительно выбрасывает вперёд правую руку — таким движением, будто у него в этой руке пистолет и он сейчас пальнёт. Иллюзию поддерживает то, что три пальца у него вытянуты, а большой и мизинец сжаты. Словно кисть — это уже оружие. Он с силой ею встряхивает — и с кончиков пальцев срываются молнии. Одновременно с этим над нами раскрывается защитный купол, о который в ту же секунду хлестко ударяет град.

Странный какой-то град, крупный. Серо-коричневый. И впивается в защиту, словно…

Щепки. Господи, это щепки.

Задираю голову, чтобы заглянуть Маге в лицо и потребовать объяснений. Он надувает щёки — и резко, с шумом выдыхает: Ппа! И следующий вдох делает уже спокойно. Умиротворённо, я бы сказала.

Это… что же? Некромант, как говорится, отвёл душу? Выпустил пар?

Он потирает заросший подбородок и переводит взгляд на меня. Неожиданно подмигивает. Щёлкает пальцами — и радужная сфера начинает вращаться, словно юла, сбрасывает с себя древесные останки, а затем с лёгким хлопком разлетается в клочья. И я не верю своим глазам.

Тополь-скелет, держащий в страхе округу, пропал. Всё, что от него осталось — расщепленный измочаленный пень и щепки, щепки, щепки, ровным слоем устлавшие пространство в радиусе метров этак тридцати. На этом месте всё — дорожка, местины, где должна быть трава, горизонтальные поверхности надгробий и памятников — всё цвета сухой древесины.

Вау, как сказали бы мои девочки.

Теперь, когда я больше не боюсь… почти не боюсь Магу — я по достоинству могу оценить его профессионализм. Он почувствовал, что вот-вот сорвётся — по непонятной мне причине — и нашёл объект для срыва. Отследил, нет ли рядом ещё кого — дабы избежать жертв — и жахнул по тополю. Не забыв прикрыться, кстати, иначе… Ой, нехорошее мы представляли бы собой зрелище…

Вау.

— Ну, Мага… — только и могу сказать я.

Он внимательно рассматривает пальцы. Цокает языком. Накладные ногти остались только на мизинце и на большом пальце.

— Ну, ничего, — говорит, а у самого такое удовлетворение по физиономии разлито, как будто злейшего врага только что по ноздри в землю вбил и поплясал сверху. — Дома наращу. Ива, — это уже мне, — если заметишь, что я слишком уж выхожу из себя — ну, как недавно, — шепни мне два слова: «Сухое дерево». Будь уверена, я найду подходящий объект.

— А… Оум… — глубокомысленно изрекаю я. — … Ладно. Идём, что ли?

— И это всё? — спрашивает он грозно.

— А что ещё? — ляпаю и спохватываюсь. — Грандиозно, Мага! Видели бы тебя сейчас дети! Вот только при них таких фокусов не вытворяй, они ж будут пытаться повторить!

— Женщина! — фыркает он снисходительно. Уже по-хозяйски берёт меня под руку и энергично увлекает к воротам. Щепки так и хрустят под каблуками его сапог.

…………………………………………………………………………………..

На улице Победы мы выходим уже в сумерках. И только заворачиваем в квартал, в конце которого знакомый прокурорский дом, — откуда ни возьмись в спину ударяет порыв ветра.

Пройдя шагов десять, с недоумением посматриваю на Магу. Похоже, он ничего не замечает. А мне все более кажется, что ветер какой-то странный, обволакивающий и влекущий за собой. Я чувствую себя щепочкой — нет, для щепки крупновата, — досточкой, веткой, до этого спокойно качающейся на волнах и вдруг подхваченной течением. Может, это и есть тот самый энергопоток, о котором говорил Мага?

А я ведь должна его видеть… только в другом диапазоне зрения. Так и есть. Но то, что мне открывается — не привычные, как в Мире Двойной звезды, призрачные протуберанцы: нет, по-видимому, энергетика межмирья достаточно сильна и потому концентрируется в целые россыпи светлячков-искр, что тянутся нескончаемым шлейфом а одном направлении. Причём светлячки пролетают беспрепятственно и через моего спутника, и через Нору… и через меня, кстати. В какой-то момент даже не по себе становится: кажется, что огоньки настоящие, весомые, а я — всего лишь бестелесный призрак. Но все нездоровые мысли вылетают из головы, стоит мне увидеть неподалёку, аккурат напротив прокурорского дома Портал.

Интересно, думаю с запоздалым раздражением, смогла бы я сама его обнаружить, разглядеть? Ведь не будь встречи с Егорушкой, я бы и не догадалась тут, в своём мире подключить иное зрение. Настолько срабатывает стереотип, что у нас не может быть ничего необычного, что я почти забыла про свои новые умения. Попала в привычное русло — и веду привычную жизнь, ни шагу вправо-влево. Правильно Николас попрекнул тем, что я забыла его уроки.

Мы подходим к овальному проёму, ширины и высоты которого достаточно, чтобы пропустить взрослого человека. Пульсирует мой личный портал, конечно, традиционным лазорево-синим, как все его двойники в компьютерных игрушках, и здесь я вижу ещё одно доказательство в отсутствии воображения Игрока: похоже, он предпочитает копировать, чем изобретать что-то своё. С другой стороны, для чего-то рутинного можно воспользоваться готовым решением, а уж для чего-то незаурядного — например, Финала — придумать что-то своё, с изюминкой… Не успеваю додумать, потому что Мага неожиданно притягивает меня к себе и обнимает.

— Эй, эй! — настороженно говорю.

— Тихо, — успокаивающе шепчет он. — Прохожие. Охота тебе, чтобы за нами кто-то ещё увязался? А на парочки стараются не смотреть, глаза отводят…

— Придумал парочку! — сердито шепчу я. Он с интересом наклоняется ближе, и со стороны мы, должно быть, действительно напоминаем флиртующих. — Тебе сколько лет? Ладно бы, мальчик с девочкой стояли, целовались-обжима… Прекрати сейчас же!

Он ловко уворачивается от моего тычка в грудь.

— Я помню твои замашки, — говорит со смешком. — Ива, это просто маскировка. Не хочешь — не целуйся, но стой рядом и терпи.

— …Да уже и нет никого, — говорю я сердито спустя минуту. — Не выдумывай. А где твоё заклятье для отвода глаз, кстати?

— Не хочу распыляться, — отвечает Мага. — Сила сейчас понадобится. — Сощурившись, простреливает улицу взглядом и не спеша вытаскивает из ножен кинжал. Синие язычки, отражаясь, пляшут на волнистом лезвии.

— Крис? — не удержавшись, спрашиваю.

— Крис. Откуда знаешь?

— Да приходилось видеть. В игре. — И злорадно добавляю: — Хотя твои дочки не особо любят оружие. Если они и заводили перса-некроманта, то не боевого, а исключительно магического.

Мага не слышит сарказма. Кивает одобрительно.

— Проклятья использовали? Ничего удивительного, это у них должно быть врождённое. Что легче даётся, к тому и тянутся.

Тема перестаёт мне нравиться. Однако Мага и не думает продолжать.

— Всё, — говорит, — я работаю, вы караулите. Если кто появится — отгоняйте, отвлекайте, но чтоб меня это не касалось.

Он поводит ладонью вдоль правой дуги овального проёма. Прощупывает не торопясь, прислушиваясь, словно с миноискателем работает. На уровне, где нашему зрению привычны замок или замочная скважина, нащупывает какую-то точку и аккуратно, словно ключ, вставляет кинжал до упора, до рукояти. Несколько раз поворачивает, извлекает его — то наполовину, то на треть, то на четверть, и при этом я вижу, как меняется форма лезвия, как выпрямляется с одной стороны и наращивает зубцы с другой, с каждым разом всё более принимая форму бородки ключа.

Да что же это я! Меня тут поставили сторожить, а я на чужую работу глазею? Вот провороню постороннего — и всё мне припомнит дражайший суженый, год потом будет глодать, не меньше! И в своём невольном старании не нарваться на неприятности упускаю момент, когда портал открывается. Просто в какой-то миг на месте полыхающей, словно газовая горелка, мембраны оказывается пустой проём, окантованный едва заметной голубоватой каёмкой. И прямо туда, как бабочки на свет, уже летят, торопятся «светлячки» и недовольно барабанят в спину: проходи, не мешай! Или в сторону подайся… Почему-то я перестаю быть для них проницаемой.

Сморгнув, возвращаюсь к обычному зрению. Ни портала, ни крошек-огоньков. Там, в нескольких шагах, просвечивает мир иной, настолько похожий в своей обыденности на наш, что забреди сюда в глубокой задумчивости рассеянная дама с собачкой — перешагнёт незримый порог и не заметит. Как я не заметила. А спохватится — будет поздно.

Мага прячет кинжал в ножны. На лбу проступают капельки пота. Но — доволен, видно, что доволен.

— Ива, — он вновь берёт меня под руку тем самым хозяйским жестом, который так меня бесит. — Обещай мне кое-что.

Я настороженно смотрю на него. Какую каверзу он задумал?

— У тебя может появиться соблазн уйти. К русичам, например. Или просто от меня. Прошу, не делай этого, потому что я всё равно тебя найду.

— Кольцо настроил? — угрюмо спрашиваю. Он недоуменно приподнимает бровь.

— А-а, это… Нет, кольцо обычное, обручальное; я ничего на него не навешивал. Я найду тебя по ауре, достаточно быстро, но тогда нам гораздо труднее будет строить отношения. Прошу, не усложняй, ты же не ребёнок — от меня бегать. Просто держи слово, и тебе не в чем будет меня упрекнуть. В противном случае… — похоже, он спохватывается. Повторяет только: — нам будет сложнее.

Честно? У меня и в мыслях не было — удирать, в конце концов, он прав, мы не дети малые — в погоню играться… А вот как-нибудь разведать на месте, не слышно ли чего о Васюте, к Янеку забежать, может, Лору с Аркадием найти… Судя по всему, держать меня под замком он не собирается… пока, если уж пытается только словами при себе удержать. Этим и надо воспользоваться. Только не рушить его относительное доверие, — потому как себе дороже обойдётся.

— Сбегать не буду, — отвечаю коротко. Он смотрит на меня испытующе. — Все передвижки — с твоего ведома. Придётся тебе поверить мне на слово.

Мага, помедлив, передаёт мне рюкзачок.

— Надевай. Два дня назад, когда я уходил, там было неспокойно; мне лучше держать руки свободными.

— Степняки?

— Много чего — скупо отвечает он. Ко времени или не ко времени я вспоминаю, как пришлось нам с амазонками отстреливаться; как Васюта в последнюю нашу встречу советовал с Лориными девчатами в походы пока не навязываться; как доблестный сэр Майкл в один из визитов пожаловал не в обычном костюме для верховой езды, а в полутяжёлой броне и при шпаге. А ведь меня здесь не было больше десяти дней. Многое за это время могло произойти… Нехорошо всё это. И очень мне не нравится.

Мага как следует пристраивает рюкзак Николаса за спиной, — раньше он небрежно болтался на одной лямке. Словно музыкант перед концертом, сжимает-разжимает кисти, разминает пальцы. А ведь действительно чего-то опасается. Ох, Ваня, как бы ты к нему не относилась — а лучше тебе сейчас держаться поближе. И надеяться, что детей с Николасом и Анной занесло в более безопасное место. Беру Нору на короткий поводок.

Вот так. Я поближе к Маге, собакин ближе ко мне. Глядишь, если что — прикроет нас этот некромант, как давеча.

Мага пропускает меня с Норой вперёд. Но стоит сделать всего пару шагов, как нас подхватывает светлячковый вихрь и вносит в образовавшийся проход, и мы едва успеваем ногами перебирать, чтобы не свалиться на ходу. Внезапно энергетический поток иссякает. Шерсть на Норе искрит, встала на хребте дыбом; собачон пытается крутануться вокруг себя, но я её сдерживаю. Обернувшись, вижу, как суженый проводит ладонью вдоль рамки портала.

Всё, Ванечка. Вот он, твой личный Рубикон. Пройден.

И снова на меня накидывается ветер — на этот раз со всех сторон! Я даже лицо прикрываю и голову — меня треплет и бьёт и даже, кажется, продувает насквозь!

— Ты что? — слышу голос Маги. — Ива… — и вдруг переходит на командный тон: — Прекрати уворачиваться, это не опасно! Руки в стороны!

И сам отнимает мои руки от лица и разводит.

— Спину прямо! Сказал же — не бойся… Прямо спину, я сказал! Смотри на меня! Стой так, крестом!

Кажется, меня начинает распирать изнутри. Я не могу выдохнуть — воздух на вдохе застревает в лёгких. Сейчас задохнусь…

— Сейчас всё пройдёт, — будто читает мои мысли Мага. — Подталкивает меня к забору за спиной. — Не паникуй, осталось немного. — И кулаком резко надавливает мне на грудину. Это больно, но я, наконец, проталкиваю из себя воздух — и со всхлипом вдыхаю. Мага снова помогает выдохнуть — на этот раз просто с силой нажимая ладонью на то же место. И ещё раз. И… Отдышавшись, я цепляюсь за его руку и пытаюсь отвести. В ушах противно тренькает.

— Об этом я как-то не подумал, — говорит мой спутник озабоченно. — Тихо, Нора, тихо, уже всё в порядке… Ива, не сползай, держи себя в руках. Всё, ты уже подключилась. Постой так немного, приди в себя. А неплохо с тобой Николас поработал…

— Что? — совершенно одурев, спрашиваю. — Как поработал? Почему это… Когда я сюда попала в первый раз — я вообще ничего не заметила… — У меня всё же трясутся ноги и Мага, вздохнув, поддерживает меня за талию.

— Давай-ка пойдём, нечего здесь торчать. Дома отлежишься… В первый раз, Ива, ты пришла сюда пустышкой, а сейчас у тебя аура развита, вот она и подключилась к местному энергополю. Обычно это с новичками происходит постепенно, но сейчас ты попала из немагического мира в магический, вот он на тебя и накинулся.

На меня накатывает страх.

— Мага, постой… — Я даже останавливаюсь. — Выходит, и с девочками так же? Да? И с Николасом?

Суженый мой бледнеет, в глазах мелькает беспокойство. Потом с облегчением качает головой.

— Почему? — требовательно спрашиваю. — Только не смей ничего придумывать!

— Ива, да успокойся, — он с раздражением высвобождается. — Пойдём. Ты же сама нацепила на них свои цацки, в них магии полно, они наверняка сработали как амортизаторы. И потом, не забывай: у них аура ещё детская, свёрнутая, не то что у тебя.

— А Николас? А ты? Почему с тобой такого не было?

— Мы здесь родились, — терпеливо поясняет он. — В поле этого мира. Мы в него вросли с рождения, поэтому при возвращении попадаем в родную среду и адаптируемся сразу. Вот покидать его — это хреново, тебе же Николас рассказывал, каково ему приходилось. Поняла? Успокоилась? Тогда помолчи, не отвлекай.

Да. Пусть немного погрубит. А то когда он чересчур долго бывает вежлив, мне становится не по себе.

Нора перехватывает зубами поводок и получается, как встарь, что мы ведём друг друга. Это привычное действо помогает мне окончательно придти в себя. И заодно понять, что Мага не грубит и не хамит: он действительно весь — внимание: настороженный, прислушивается, присматривается. Улочка, по которой мы идём, словно вымерла. Нет, она и в первый раз была такой, когда я только-только сюда попала, но тогда хоть окна кое-где горели, а сейчас и того нет. Даже собак не слышно, которые в частных домах всегда обитают, хоть и не всегда — зримо.

Ещё немного — и мы подойдём к той подворотне, откуда на Гелю выскочил ящер…

Сумерки сгущаются. А я… а мне становится не по себе, и я, как и Мага, начинаю приглядываться. И обнаруживаю в одном из заборов совсем свежий бывший пролом, заделанный белым кирпичом; оштукатурить его ещё не успели, он выделяется светлым пятном и не заметить его мудрено. В одном из дворов половина клумбы перепахана с землёй; видно, разорённый край, насколько это возможно, подчищен, однако цветная плитка, которой вымощен дворик, взрыта, и зияют на ней несколько глубоких борозд, как после… уж даже и не знаю, чья это может быть лапа. Может, и не лапа вовсе. Угол следующего дома заметно подкопчён, карнизы окон сиротливо демонстрируют пустые ящички для цветов, и черепица на крыше вроде как в беспорядке… Поколебавшись, включаю другое зрение — и зажмуриваюсь. Приходится как-то убавить восприятие, лишком уж слепит защитная радужная аура, вплетённая в ограды. Балда, говорю себе беззлобно, привыкай: если этот мир так насыщен магией, то и проявляться она для тебя будет гораздо сильнее. Вот, смотри, Ваня, и вспоминай: об этом тебе ещё Гала рассказывала, что вокруг обывательских домов навешана магическая защита. Чтобы, значит, при охоте монстров на попаданцев — или наоборот — мирные жители не страдали. На крайний случай, говорила ведунья, защита сломается — народ в подвалах отсидится… Вот она эта защита, хорошие мощные надёжные чары в каждом заборе, в каждой калитке — и так почти везде. Кроме тех дворов, в которых я видела разор. Там по какой-то причине защиты нет: или её проломили, или сама по какой-то причине пропала…

Гала умерла, а со смертью мага улетучиваются и чары, им наложенные. Но тогда как они до сего времени продержались на остальных домах?

Мага останавливается словно вкопанный и стремительным движением задвигает меня к себе за спину. И коротко и свирепо приказывает:

— Молчать! Не двигаться!

Из подворотни неотвратимо летит на нас громадный серый комок с ощеренной пастью. Мага делает короткое движение — этот жест я сегодня уже видела — но с его пальца срывается не молния, а тонкое костяное копьё, которое пронзает серое нечто в очередном громадном прыжке. Сила инерции такова, что будучи уже мёртвым, монстр приземляется в пяти метрах от нас и ещё какое-то время его юзом волочёт по брусчатке к нам. Мага останавливает тушу, подставив вытянутую ногу.

Мы с Норой в тот момент представляем собой, должно быть, застывшую скульптурную композицию. И молчим и не шелохнёмся не по приказу — а просто в силу полного безоговорочного оцепенения.

Мага тычет носком сапога поверженного зверя. Вокруг начинает стремительно распространяться запах пёсьей шерсти — и Нора, опомнившись, рычит, а я, придя в себя, слабо на неё цыкаю. Небрежно отмахнувшись, наш спутник сперва устанавливает над нами защитный купол, а уж потом приступает к осмотру.

Костяное копьё, завибрировав, начинает приподниматься над землёй, увлекая за собой и тело жертвы. Я припоминаю своего ящера. Мамочка дорогая, да зверь-то не меньше его будет! Поросший длинной густой шерстью, как этот… из «Звёздых войн», что на большую обезьяну похож… Напавший смахивает и на обезьяну, и на волка одновременно. Пасть оснащена клыками в мой палец толщиной, когти на лапах — как кривые кинжалы, в открытых до сих пор красных глазах — ненависть…

— Ива, ты в порядке? — голос у Маги сух и деловит.

— Д-да.

Не услышит он от меня ни жалоб, ни истерик. Правда, Нора? А тебе что? Хозяйка спокойна — значит, всё норм, можно не дёргаться. Я уже не та растерянная дама с собачкой. Я уже кое-что здесь повидала.

— Кто это? — спрашиваю.

— Оборотень. — Мага делает жест двумя сомкнутыми вытянутыми пальцами, как будто что-то закручивает. Копьё, что поддерживает монстра в висячем положении, медленно поворачивается вокруг своей оси, дабы хозяин мог детально рассмотреть жертву и сделать какие-то там выводы. Когти задних конечностей царапают мостовую, и с них, пропитав по дороге шерсть и усилив и без того удушливый запах, стекает каплями чёрная кровь. — Не пугайся того что сейчас увидишь, Ива. Он пойдёт с нами.

Я открываю рот… Закрываю. Спросить? Возразить? А он точно знает, что делает?

— Нам может понадобиться охрана, — добавляет Мага. — Не бойся, он пойдёт с моей стороны и будет полностью под контролем. Неизвестно, кто нам ещё по дороге встретится и сколько их будет: зомби-оборотень не помешает. Проводит нас до дома, там я его спалю.

Копьё снова вибрирует — и начинает отсвечивать серебром. С туши перестаёт капать. По телу пробегает судорога. Вздрагивают и остаются в полусогнутом состоянии задние лапы принявшие вес мощного звериного тела. То что было оборотнем, делает несколько всё более уверенных шагов, словно разминаясь… Под взглядом некроманта несколько раз садится, вскакивает, подпрыгивает, выворачивает, наклонившись, булыжник из мостовой и крошит его в мелкий щебень. Мага щёлкает пальцами, и свежеиспечённый зомби пристраивается в трёх шагах от него и истово смотрит вперёд. Бдит.

Очень хочется вцепиться в Магино плечо и не отпускать — пока не дойдём до того самого пресловутого дома. Но я сдерживаюсь. Теперь я понимаю, почему у некроманта должны быть свободные руки.

Притягиваю Нору к себе ещё ближе. Мага, покосившись, сужает защитное поле — оставляет колпак только надо мной с собачкой. Хочу спросить — а ты? — но вопрос замирает на устах. Ему эта оболочка будет только мешать.

Никогда не думала, что вернусь в этот город. И уж тем более — в такой компании.

Глава 2

Всё повторяется, повторяется, будто с момента рокового выхода из дому тогда, дней двадцать тому назад, я так и брожу в пространстве по кругу, как в лесу, упорно возвращаясь на одну и ту же поляну. Вновь я в опостылевшем Тардисбурге, и опять пасторальные домики молчат слепо и глухо, ни одно окошко не оживёт и стучаться-трезвонить в них — без толку. И, словно кадр из прошлого накладывается на настоящее: как и тогда, из подворотни выпрыгнуло на меня чудовище, пусть не раптор, а какой-то там вервольф, но ведь ни одна сволочь не завопила: караул! убивают! Хоть бы кто нос высунул, из того же болезненно-страстного любопытства, заставляющего некоторых моих земляков вместо палки или кирпича схватить мобилу и жадно снимать; на подобное действо нужна какая-никакая смелость, а здесь и того не видно. Нехай по улицам шастают монстры — жители затаятся, пересидят, перекукуют, на то и дружины в соседних кварталах, чтобы с монстрюками тягаться, зачистку производить, обывателям весьма дорога их обывательская шкурка, и дело, в общем, не в запрете на контакт с попаданцами.

Ладно, это дело не моё, а их совести. Вернёмся лучше к монстрам. Очень уж нервирует меня один из них, тот самый, что сейчас немножко мёртвый и такой послушный, и почти рядом плетётся. Что он здесь забыл? Именно здесь?

— Мага? — осторожно трогаю за рукав своего некроманта, привлекая внимание. Он даже головы не поворачивает, удерживая в поле зрения улицу. Подозреваю, что каким-то образом контролирует и тылы, чтобы никто не подобрался незаметно.

— Н-ну? Спрашивай.

— На кого он собирался напасть? Думаешь, Игрок нас уже отследил?

— Не факт. — Мага по-прежнему на меня не смотрит, но я не в обиде, поскольку вдруг начинаю понимать обывателей: собственная безопасность становится чрезвычайно важной, а ведь сейчас мой спутник заботится не только о себе, но и обо мне, пусть и силком взятой под крылышко. — Видала, что творится? Это уже не первый из тех, кто сюда впёрся. Самое скверное, что они не квестовые, Ива, они настоящие. Вот и меня тоже интересует: для чего и для кого они здесь.

— Мага, он выскочил из той подворотни, откуда прошлый раз был мой ящер!

Суженого так и передёргивает.

— Раптор, — сухо поправляет он. — Так и называй. Не упоминай при мне первого слова. Что, действительно то самое место, уверена?

— Вот как раз напротив этого дома он и рухнул, — я показываю на коттедж неподалёку, хоть и вижу в наступившей темноте не слишком хорошо. Фонари отчего-то не горят. — Я его запомнила, потому, что мы с Галой сюда разок возвращались, и потом, по дороге в Каэр Кэррол сюда специально завернули с Гелечкой, помнишь?

Мага, задумавшись, пощипывает мочку уха. Николас себя за вихры треплет, помогая думать, этот — за уши…

— Возможно. Тогда это весьма похоже на предупреждение. Персональное — тебе, либо нам обоим. Или на прощупывание наших возможностей.

Темная арка, из-под которой на нас недавно выскочил оборотень, оживает. Издали бухают копыта; цокот и возбуждённые людские голоса приближаются. Мага останавливается, неторопливо снимает рюкзак и, приподняв край радужной завесы, передаёт мне. Поводит плечами, разминаясь. Прочно утверждается на земле, словно врастая в мостовую намертво. Зомби за его левым плечом в точности копирует позу хозяина.

Навстречу нам из злосчастной подворотни вымётывается несколько всадников.

— Вот он! — кричит кто-то из них. И вдруг вся компания осаживает коней настолько резко, что у тех из-под копыт летят искры, а мне даже слышится воображаемый визг тормозов. Всадников пятеро, причём трое — в ярких восточных одеяниях, с тюрбанами на головах, ещё один — в каком-то нелепом балахоне, слетевший от быстрой скачки капюшон мешком болтается за спиной, и последний — в лёгких в латах. Подробнее рассмотреть не успеваю, потому что нас берут в полукольцо, держась, однако, на расстоянии… знаете, вервольф он и в Африке вервольф, хоть и зомби, и с копьём в груди. Внезапно один из прибывших подаётся вперёд. Спрыгивает на землю, снимает шлем.

И тут же с восторженным гавом на него налетает Нора. Я с облегчением прижимаю к груди Николасов рюкзак.

— Это хорошо, что вы здесь, — говорит Аркадий напористо. — У нас каждый маг на счету. — Опустившись на колено, обнимает собакина. Затем бесстрашно подходит к нам, рассматривая оборотня в упор. Нора в восторге скачет рядом, игнорируя зомби. — Твоя зверушка, Мага?

— Пришлось приручить, — получает лаконичный ответ. Но здороваются они с Аркадием далеко не враждебно, обменявшись крепким энергичным рукопожатием. Дождавшись, когда лопнет пузырь защиты, оборотник и меня обнимает от души, но осторожно, лишь слегка прижав к холодному панцирю.

Тем временем на улице становится светлее. Всадничек в чудном балахоне по очереди направляет на фонари посох, те загораются. Как-то виновато покосившись на спутников, посоховладелец робко объезжает нашу компанию, ещё робче приветствует, приложив худенькую ладонь к груди, и удаляется, решив, очевидно, восстановить освещение в квартале таким вот рутинным способом, вручную. Аркадий с нескрываемой досадой смотрит ему вслед.

— Видали? — говорит нам. — Вместо Галы прислан. Ноль без палочки, зелень желторотая, ничего не умеет. Всем миром приходится натаскивать, вместо того, чтобы делом заниматься.

Двое из восточных спешиваются, третий по-прежнему возвышается в седле. В силу ли возраста — мужчина этот достаточно пожилой, даже для мага, которые, вроде бы, тут очень моложавы, — в силу ли социального статуса, но он ограничивается доброжелательным наклоном головы. Его напарники, да и сам Мага, воспринимают это нормально.

— Приветствую, уважаемый Омар ибн Рахим, Глава клана Огня, — Мага учтиво кланяется. — Чем я могу помочь коллегам, явно не по своей воле, а в силу обстоятельств оказавшимся на территории, столь отдалённой от их сектора?

— Приветствуем и тебя, Маркос дель Торрес да Гама, младший наследник Главы Ордена Некромантов. — Старик снисходит до лёгкого ответного поклона, насколько это можно сделать в седле. Почтенные года не мешают ему сохранять кавалеристскую выправку, да и ятаган на поясе, похоже, не бутафории ради висит: простые кожаные ножны потёрты, все в насечках, как будто в шрамах, и словно говорят: повидали мы на своём веку, уважаемые, будьте уверены! — Прежде, чем начинать серьёзный разговор, позволь поинтересоваться о цели твоего пребывания здесь, дабы мы своими докучливыми просьбами не отвлекали тебя от неотложных дел. Хотя, как справедливо соизволил выразиться достопочтенный Аркадий, нам весьма ко времени окажется дополнительная толика магических сил. Итак, о, сын моего друга?

Эк он загнул, восхищаюсь я. Вроде бы жеманничает, и навязываться не хочет, а с другой стороны — откажешь ли ты теперь, отпрыск старинного друга Теймура?

— И успокой свою новую игрушку, сын мой, — кротко добавляет ибн Рахим, — ибо я с трудом сдерживаю своего жеребца, а моим сединам не пристало соприкасаться с мостовой, если ему придёт в голову брыкаться.

— Рассказы о вашем умении держаться в седле опережают вашу славу боевого мага, — учтиво ответствует некромант, но, тем не менее, жестом заставляет вервольфа распластаться на земле в позе побитой собаки. Аркадий немедленно присаживается рядом на корточки, спрашивает:

— Можно посмотреть?

— Смотри. Он обездвижен, — отвечает Мага. Аркаша немедленно вцепляется в кудлатую башку, приподнимает, заглядывает в пасть, прощупывает зубы… Поспешно перевожу взгляд с этого неприятного зрелища на беседующих. — Я сопровождаю эту женщину, уважаемый ибн Рахим, у меня есть перед ней ряд обязательств, поэтому в данный момент я не могу оставить её на произвол судьбы.

— Так ты в квесте, сын мой? — В голосе старца изумление и плохо скрываемое любопытство. — По возрасту ли это тебе? Оставь эти забавы юношам, хотя бы на время, и присоединяйся к нашему войску. Ибо совсем скоро нам предстоит нешуточный бой, и отнюдь не квестовый; не будет в нём ни бонусов, ни наград, щедро раздаваемых ранее Миром, но многие из нас отойдут в миры иные, каждый к своим кущам, как уже отошли некоторые.

— Всё так серьёзно? — игнорируя восточную велеречивость, в лоб спрашивает Мага. — Когда я уезжал, было относительно спокойно.

— Против нас собирается невиданное войско, Маркос. Привычные степняки в сравнении с новой ордой — это так, для разминки, орешки для крепких зубок молоденьких девушек. Ныне среди пришлых тварей горами возвышаются и орки, и тролли, в воздух снова поднялись гарпии, забыв прежние договорённости, откуда-то явились циклопы и терракотовые воины. К чести твоего клана нужно отметить, сын мой: ни одного некроманта во вражеском стане не замечено. Нам противостоят только Его творения. Но, похоже, это создания высшего уровня.

— Финальные боссы? — деловито уточняет Мага.

Старик задумчиво жует губами.

— Пожалуй, что так, сын мой. Каково же твоё решение? Мы можем рассчитывать на твоё участие — или тебе надо подумать?

— Я воин, уважаемый ибн Рахим, и мне не нужно много времени, дабы решить, помогать своим товарищам или нет. Однако со мной женщина, она мать моих детей, и я должен о ней позаботиться. Я отведу её в безопасное место и присоединюсь к вам.

А… Это он обо мне, что ли? Настолько нереальным кажется мне этот диалог, что я давно уже воспринимаю его отстранённо, как нечто киношное, фэнтезийное… и с большим опозданием понимаю, о ком именно Маркос дель Торрес да Гама должен позаботиться. И готова провалиться сквозь землю, когда взгляды всех присутствующих скрещиваются на мне. Поспешно сворачиваю ауру — кто их знает, этих магов, лучше замаскироваться под дурочку.

Мне кажется, что под взором Омара… как-его-там… с меня медленно оползает кожа.

— Обережница, — с расстановкой говорит он, словно пробуя на вкус это слово. — Маркос, ты можешь оказать нашему ордену неоценимую услугу, предложив нам эту женщину. Мы щедро за неё заплатим.

— Я не торгую ни обережницами, ни жёнами, — резко отвечает Мага. — Прошу меня извинить, почтеннейший.

— Однако она твоя жена совсем недавно, — возражает ибн Рахим. — Ты даже не успел реализовать свои супружеские права, поэтому не думаю, чтобы ты был к ней столь сильно привязан.

Задохнувшись от возмущения, я награждаю развязного старца испепеляющим взглядом. Да кто он такой, чтобы… К сожалению, реагирует на это только конь: неожиданно встаёт на дыбы, и почтеннейшему ибн Рахиму приходится приложить все старания, дабы не разметать свои седины по мостовой и не опозориться. Аркадий, взметнувшись, повисает у скакуна на уздечке и быстро шепчет что-то в ухо.

— Ива, не отсвечивай, — сквозь зубы цедит Мага. — Ты всё испортишь!

Не… что? Спохватившись, прячу протуберанцы ауры, так некстати пробившиеся. Никак не могу привыкнуть, что у меня сейчас уровень выше и магии вокруг больше, и нужно уметь ещё подо всё это приспособиться.

— Как видите, уважаемый ибн Рахим, дар в этой женщине проявляется спонтанно и непредсказуемо, — вежливо поясняет Мага, словно не замечая восточных мужских плясок, потому что вокруг старика уже суетятся его молчаливые сопровождающие. — К тому же у неё строптивый характер и обучается она плохо. Она будет для вас бесполезна.

— Ага! — Аркадий, утихомирив напуганного жеребца, оттирает пот со лба. — Подтверждаю, Рахимыч. Насчёт характера не скажу — общался мало, но по обучаемости… Мы с Ло познакомились с Ванессой недели две тому назад, когда она только появилась здесь, суди сам, многому за это время научишься? Только, чтобы в квесте не пропасть. Да и обучать-то некому, сам знаешь, Обережники — штучный товар, Наставников-то среди них нет.

Старик раздражённо отпихивает одного из помощников. Впивается в очередной раз в меня взглядом, я смотрю, набычившись и снова заводясь. Неожиданно чело ибн Рахима разглаживается.

— Ты меня убедил, сын мой, — говорит смиренно. По-прежнему обращается к Маге, меня словно игнорируя. — Однако я вижу странное несоответствие в твоих словах. Ты женился, судя по всему, совсем недавно, и в то же время называешь её матерью своих детей?

— Это долгая история, уважаемый Омар ибн Рахим. Я рад буду её вам рассказать, но в иное время и в ином месте, — отвечает с плохо скрываемым облегчением Мага. Кажется, неприятный инцидент улажен. Блин, и всё — по моей вине. Ну не Елена Прекрасная я, чего уж за меня копья ломать? — Сообщите мне, где вы собираете группу… войско, и я присоединюсь к вам после того как исполню свои обязательства.

— Так вместе доберёмся, — встревает Аркадий. — Провожу вас сейчас до дома, а на рассвете выедем в поле. Заодно, Рахимыч, — странно, что он обращается к почтенному старцу так запросто, но тот словно пропускает это мимо ушей, — Мага с этим Йореком поработал бы маленько, глядишь, у того и ума прибавилось бы.

— Прибавить можно только к тому, что имеется, — неожиданно взрывается старик. — В первый раз вижу такого недоумка! Ковен утверждает, что ведунов-охранников практически не осталось и что этот — один из лучших! Воображаю, каковы тогда худшие! — Быстро успокоившись, он прижимает руку к сердцу, прощаясь. — Мы ждём тебя завтра, Мага, и тебя, доблестный оборотник.

На мою долю его драгоценного внимания не достаётся, чему я несказанно рада.

Троица срывается с места и уносится в ночь. Аркадий переводит дух.

— Ваня? — впервые за всё это время он обращается ко мне. А то ведь только обнял, слова не сказав. — У тебя всё в порядке?

— У неё всё в порядке, — зло отвечает Мага вместо меня. — И не вмешивайся в чужие дела!

— Мага, я же не тебе задал вопрос, — Аркадий словно не замечает его раздражения. — Я спрашиваю женщину… твою женщину между прочим, как ты утверждаешь. Или ты собираешься накинуть на неё паранджу и замуровать в Восточном секторе? — И не обращая внимания на громы и молнии, мечущиеся в огненных очах моего суженого, повторяет: — Ваня, у тебя всё в порядке? Ты действительно, — он выдерживает паузу, — с ним?

— Да, Аркаша, — только и отвечаю я. Оборотник задумчиво вглядывается мне в лицо.

— Стало быть, всё-таки поговорили. Выяснили… Ладно, расскажешь, как сочтёшь нужным.

Вспоминаю наш ночной разговор, настоятельный Аркашин совет — не откладывать дело в долгий ящик, а потолковать с Магой начистоту, выпытать, с чего тот на меня взъелся. И обращаю внимание, что некромант неподалёку хоть и пинает поверженного вервольфа, но так и превратился в слух.

— Аркаша, — говорю медленно и раздельно. — По-другому не получается. Мы всё с ним прояснили. Мы действительно были когда-то знакомы, и мои дети — от него.

Оборотник чешет в затылке.

— Ничего себе… Лору бы сюда, любит она такие истории. Ну, решили так решили, это ваш выбор, ребята. Да, я ж вас проводить подрядился! Мага, поднимай свою зверушку, пусть делом занимается, я ж так понимаю, что ты её для охраны подрядил? — Он свистом подзывает своего коня. — Давай, Ваня, я тебя подсажу, далеко ещё топать, устанешь. И сумки эти сюда тащи.

— А с этим что? — Мага кивает в ту сторону, куда удалился злосчастный ведун-недоучка. — Не пропадёт?

— Да что ему сделается? На себя защиту он всегда поставить сможет, об остальном мы с ним ещё потолкуем… коли успеем. Мага, кончай злиться. Я Ваньке друг, и моё дело в первую очередь — понять, что ты ей не навредишь. Ты сам на моём месте не так бы поступил? То-то же.

Так мы дальше и топаем. Я, как принцесса — верхами, хоть уже немного отвыкла от седла, рядом со мной некромант и оборотник, между ними — верная лабрадорша. Сзади цокает когтями мёртвый вервольф.

Вальехи на нас не хватает. Уж он-то запечатлел бы…

* * *

…От обстановки Магиного дома я впадаю в прострацию.

Я очень хорошо помню, каким франтом смотрелся мой бывший; как щеголял камзолами с серебряным шитьём, с каким удовольствием вращался в обществе прекрасных леди Кэррол, да и меня пытался натаскивать на правила хорошего тона; как переборчиво подбирал наряды для Гели, гонял до изнеможения бедняжек манекенщиц в салоне у Мишеля… Соответственно, его жилище заранее виделось обителью сноба и сибарита, берлогой светского льва, хоромами вроде тех, коими совсем недавно пытался восхитить меня его старший братец. Но при одном взгляде снаружи на суровый, практически ничем не облагороженный фасад, встроенный в одну линию с соседними домами, в мою душу заронились сомнения: а насколько правильными были мои установки? Дом, кстати, оказался невелик: хоть и двухэтажный, но всего по три окна в каждом этаже и с традиционной небольшой мансардой, таковы уж архитектурные традиции Европейского сектора — а именно сюда мы и добрались в своих ночных скитаниях. Уже на Главной площади Аркадий заметил, что необходимости в зомбо-экскорте больше нет: Европейский и Восточные сектора охвачены магической защитой плотно, прорывов нечисти не наблюдалось и не предвидится. На что господин некромант только пожал плечами и вервольфа не тронул, буркнув что-то вроде: бережёного бог бережёт. От Главной площади до нужного дома оказалось всего ничего, пять минут ходьбы по радиальной улице, после чего мне стало ясно, отчего в день, когда я рискнула пройтись по магазинам в поисках одежды для Гели, я так быстро напоролась на Магу. Я просто не могла на него не налететь. Живёт он здесь.

Итак, никаких цветочно-балконных излишеств этот дом не признаёт. Никаких вычурных дверных ручек и резных ставен с сердечками, отделки и облицовки, розеток и кариатид: вместо того — строгий аскетический фасад, выделяющийся средь себе подобных, как монах в тёмной рясе на балу-маскараде, небольшое крыльцо в две ступеньки, полукруглый навес от дождя. Мощная и тяжёлая дверь морёного дуба. Два коновязных кольца, вмурованных в стену рядом; к одному из них Аркадий привязывает коня.

Мага вытаскивает крис и поворачивается ко мне.

— Дай руку. Не бойся, только слегка уколю. Нужна кровь, чтобы настроить твой допуск, у меня тут своя опознавательная система.

— Всё нормально, Ваня, — успокаивающе говорит Аркаша. — Он всех так настраивает, кто к нему часто заходит. Представляешь, у этого бирюка ещё и друзья имеются, кто бы мог подумать…

Мага лишь фыркает в ответ. А мне приходится терпеливо снести укол в палец — правда, быстрый и не слишком болезненный. Мага прикладывает к дверной поверхности мою ладонь, прижимает сверху своей и что-то быстро шепчет. Внутри двери щёлкает замок.

— Теперь проходи.

— Там темно, — обескуражено говорю, с порога заглядывая вовнутрь. Темноты не боюсь, но как бы не было нежданных ступенек под ногами: полетишь кубарем и костей потом не соберёшь.

— Проходи, свет будет.

Действительно, стоит мне сделать первый осторожный шаг, как под потолком в тяжёлом ободе люстры вспыхивают свечи. И пока я на них заглядываюсь, вдруг слышу сзади шипение и странный хлопок. Спину опаляет жаром, а в нос ударяет вонь от горелой шерсти. Нора шарахается в испуге.

Поспешно оглядываюсь. На месте, где только что столбом торчал вервольф-зомби, сиротливая кучка пепла; седая шапка ещё дымится.

— Ну и зря, — говорит Аркадий с осуждением. — Взял бы с собой в лагерь, пригодился бы.

— Силу на него ещё тратить, — бурчит Мага. — Его же всю ночь поддерживать и в дороге тоже… Я тебе на месте сколько угодно настругаю, хоть из степняков, хоть из троллей, был бы труп. Ива, ну что застыла? Нам тоже нужно пройти!

Почему-то, когда Мага сказал о зомби «Спалю!» — я восприняла это в переносном смысле. Зря.

Делаю несколько шагов и ошеломлённо оглядываюсь.

Весь первый этаж представляет собой огромную кухню. Не такую, как у Васюты — где каждая вещь, каждый предмет интерьера функциональны и в то же время несут на себе отпечаток хозяйской широты души и хлебосольности; не такую, как в особняке у Николаса — напичканную всевозможной техникой, холодильными камерами, сверкающую хайтековскими плоскостями. При взгляде на то, что меня окружает, я почему-то сразу вспоминаю иллюстрации из детской книги «Средневековый замок и его обитатели», к главе «Кухня замка». Вот такая она и есть: с большим очагом и вечно коптящимся над ним окороком, с простым столом грубой работы и такими же скамейками, на которых при желании спать можно, с добротной чугунной и медной посудой, со связками лука и чеснока, с набором вертелов, рашперов и решёток. Очагов всего два: один — для готовки, другой — гораздо шире, в половину боковой стены — по-видимому, для отопления. Это уже больше похоже на камин, в нём запросто помещаются несколько обугленных брёвен, на которых уже пляшут первые огоньки пламени. Должно быть, здесь система заклинаний работает по принципам «Умного дома»: хозяева пришли — им сразу и свет, и тепло. А что ещё включается? Думаю, увидим.

Метрах в трёх от большого камина — два узких дивана. И пара стульев в простенках между окнами. Вот и вся обстановка.

Моей питомице здесь явно нравится. С жадным любопытством она обнюхивает углы, ножки мебели, суётся к малому очагу, но оттуда выстреливает уголёк; отпрянув, Нора обиженно чихает и спасается на одном из диванов.

Судя по стерильной чистоте рабочего стола и пустым полкам, хозяин не утруждает себя готовкой. Эта кухня — не для стряпни. В ней, похоже, просто живут, забегая время от времени между квестами или походами — так, на день-другой, отдохнуть.

Аркадий здесь явно не впервые, потому что сейчас он уверенно курсирует прямо к диванам, на ходу проводя большими пальцами по боковым швам панциря. Доспех благополучно распадается на две половинки — и я невольно таращу глаза, потому что из тех же иллюстраций о средневековом укладе помню по разделу «Рыцарские латы», что все эти металлические части закрепляются в единое целое множеством ремешков, и без помощника в этом деле никак не обойтись. По-видимому, в местные броньки навешиваются чары, с помощью которых разоблачиться самостоятельно не составляет особого труда. Оборотник стаскивает через голову толстый свитер, оставшись в рубахе и кожаных штанах. Сунув скомканный свитер в изголовье дивана вместо подушки, блаженно вытягивается — и моментально засыпает. Мага смотрит на него с одобрением.

— Хороший солдат любую минуту выкраивает для сна. Потому что не знает, когда ещё придётся… Ива, спальня наверху. Можешь идти и осваиваться. Я сплю здесь.

И в подтверждение своих слов кидает рюкзак Николаса на диван. Нора, пригревшаяся к тому моменту, лениво косит карим глазом, но вставать не собирается. Мага легонько хлопает по собачьему боку, тугому, как барабан, и заставляет её подняться. Нехотя псина бредёт ко мне.

— А… — начинаю я растеряно.

— Я тебе обещал, что спальни у нас будут разные? Здесь у меня только одна. Тебе я выделяю второй этаж. Иди. Если мне что будет нужно — я постучусь.

Ну… ладно. Это ж он опять про договор вспомнил, понимаю я с некоторым облегчением. По-крайней мере, Мага не собирается нарушать один щекотливый пункт; а я-то думала, он его для красного словца приплёл, чтобы меня на замужество поскорее сподвигнуть.

Наверх закручивается винтовая лестница с поющими ступенями, само существование которых избавляет от необходимости стучаться. Да и нет тут двери, кстати, и промежуточных площадок и тамбуров нет, просто сразу выходишь в комнату. Потому что весь второй этаж — это и есть одна большая студия, и кровать, между прочим, располагается в двух шагах от лестницы, я даже обескуражена. А потом вдруг представляю, что если, к примеру, кто-то постучится в парадную дверь, то хозяину вскочить, впрыгнуть в штаны и сбежать вниз займёт гораздо меньше времени, нежели нестись с другого конца этой громадной комнаты. Он здесь живёт один, даже без прислуги, и всё здесь заточено под этого единственного жильца: обстановка, мебель, бытовая магия.

Три высоких окна, выходящих на улицу, абсолютно голы, без занавесей, без портьер. Там же меж оконных проёмов располагаются стенды с рапирами, эспадронами и кинжалами и недвусмысленно намекают, для чего именно используется хозяином столь обширная площадь — размером этак метров восемьдесят, для небольших тренировочных боёв, размяться с кем-то в спарринге, а уж тем более — одному, с собственной тенью места вполне хватает. Справа и слева от лестницы, там, где скаты крыши съедают высоту потолков, обнаруживаю ещё две двери — в небольшую гардеробную и крошечную ванную комнату.

В этом фехтовальном зале, служащем по совместительству спальней, нет даже стульев.

Присаживаюсь на краешек кровати, Нора плюхается мне под ноги. Пресловутыми балдахинами, вынужденной роскошью средневековья, тут и не пахнет. Простое ложе — правда, достаточно широкое, обрамлено в изножье и изголовье изящной ковкой и небрежно застлано плотным гобеленовым покрывалом. Ступнёй провожу по мохнатому коврику. Даже гадать не собираюсь, чья это шкура и как долго её владелец ходил на задних лапах.

И это вот — всё?

Шикарные апартаменты старшего брата, который даже толком не знает, в какой комнате что у него находится — и чуть ли не монашеский быт младшего, хотя последний вряд ли стеснён в средствах. Какие же они разные, в который раз думаю я. Какие же… Как мои девочки — одинаковы только внешне, а характеры у каждой свой, и не подумаешь, что обе от одной матери.

Здесь, как и внизу, свечи на люстре загорелись сразу же при моём появлении. А вот интересно, как же на ночь будет? Мне им мысленно приказать, чтобы потухли, или сами уловят, когда я в постель лягу и глаза закрою? Или Мага при свете спит? Заглянув ещё раз, но уже с серьёзными намерениями, в ванную комнату, обнаруживаю в системе горячую воду и умываюсь с дороги. На большее не тянет, не то настроение — в ванне нежиться. Снова посидев на кровати, немного поразмыслив, на цыпочках, чтобы не скрипеть ступеньками, спускаюсь вниз. Рюкзачок прихватываю с собой.

Если бы я не знала, что Аркаша остался у нас, то и не обнаружила бы его, пока не наткнулась. Оборотник спит совершенно бесшумно, никаких демаскирующих храпов. Мага сидит на полу, прислонившись к боковине соседнего дивана, босиком, в каких-то штанах домашнего вида и в рубахе. Уставился на огонь, брови сведены, сосредоточен. Мне кажется, я угадываю его мысли: вот я привёл сюда практически незнакомую женщину, с которой у меня, кроме детей, ничего общего, ничего… И что мне теперь с ней делать?

— Ты почему не спишь? — спрашивает, едва взглянув. Даже вполголоса у него получается говорить со мной строго.

— Не хочу, — отвечаю так же. — Я по твоей милости больше суток проспала, все бока отлежала. Я вот подумала: может, ты есть хочешь? На Николаса всегда жор нападал после любых занятий магией, а у тебя сегодня расход энергии большой. У меня с собой, правда, только хлеб, но его можно на огне поджарить, получится неплохо.

Он смотрит на меня сумрачно.

— Я идиот, — говорит, и становится ясно, что не мной он недоволен. Поднимается на ноги. — Обещал, что здесь у тебя будет всё, а сам даже не догадался покормить. Плохой из меня хозяин. А хлеб — это замечательно, Ива, только этого будет мало, у нас же ещё один едок. Пойдём, поищем ещё что-нибудь.

Мы переходим к малому очагу. Потянувшись, Мага снимает с крюка над огнём копчёно-вяленый окорок, заваливает его на стол и острым, как бритва, тесаком принимается нарезать.

— Тарелки там, — указывает на буфет неподалёку. — Да рассчитывай и Аркадия, едва едой запахнет — этот обормот проснётся.

Он режет бекон виртуозно, тонюсенькими, едва не прозрачными ломтиками, которые ловко сворачивает в рулеты. И так, свёрнутыми, перемежая кусками хлеба, укладывает на решётку. Мановением руки приглушив пламя, устанавливает её на специальные боковые выступы в очаге.

Я смотрю на его обычные действия… для мужчины, конечно, не слишком свойственные, но есть же мужчины, которым нравится готовить, да? И у меня в душе всё переворачивается.

Как он может быть таким? Иногда — грубым, безжалостным, взрывным, циничным, едким — да ещё множество эпитетов можно добавить — и при этом так спокойно и уверенно резать хлеб? С уважением говорить с Егорушкой? Заботиться о Геле? Обо мне заботиться, в конце концов? Он пытается на меня давить, не скрываясь — и в то же время огораживает защитой от издержек магии; и помогает не захлебнуться в энергетическом потоке. И, какими бы ни были его намерения, когда он однажды впрыгнул ко мне в светлицу — сердечный приступ он снял виртуозно. Хотя кто ему мешал просто уйти, полюбовавшись предварительно на мою агонию? А ведь я могла и не выжить…

Засучив рукава, он специальными длинными щипцами переворачивает поджаренные с одной стороны ломтики. На зарумянившемся мясе шипит и пузырится вкусно пахнущий жирок, время от времени срываясь крупными каплями на уголья, и только сейчас я понимаю, насколько проголодалась. Но ради такого зрелища — уютного, домашнего и безобидного Маги — можно немного и потерпеть. Он вдруг кажется мне невероятно привлекательным — в простой рубашке в тонкую полоску, в вырезе которой темнеет и курчавится поросль волос, с такими красивыми руками, пусть не скульптурной лепки, как у Николаса, но достаточно сильными, с трёхдневной щетиной, грозящей вот-вот переродиться в жгуче-чёрную бородку.

— Что смотришь? — спрашивает он спокойно. — Ты словно в первый раз меня увидела.

— Да у меня только сейчас и появилось время толком тебя разглядеть, — честно признаюсь. — Мага, ты сейчас в настроении? Могу я тебя спросить кое о чём?

— Спрашивай, — великодушно разрешает он. — Тарелку только подай. Пора снимать.

На всякий случай я выжидаю, пока он разложит по тарелкам наш немудрящий ужин. Заметив мои колебания, Мага усмехается.

— Спрашивай, — повторяет. — Острых предметов у меня в руках нет, а едой кидаться — привычки не имею. Не бойся.

— Почему ты такой спокойный? — выпаливаю. — Когда ты то и дело на меня наезжал — я к этому привыкла и теперь каждую минуту жду подвоха. Мага, может, я сейчас лишнее говорю, но я боюсь, что ты молчишь-молчишь, а потом сорвёшься — и мне тогда мало не покажется!

Из глубин буфета мой суженый выуживает бутыль, которая незамедлительно отзывается громким бульком, ищет что-то в ящике стола, очевидно штопор. И всё это время поглядывает на меня с затаённой насмешкой.

— Ива, это оказалось не трудно, — говорит, наконец. Вонзает штопор в пробку. — Всего лишь сказать: ты в очередном квесте. Знаешь, мне ведь приходилось и охотиться, и засады устраивать, случалось сидеть в укрытии часами, затаившись. Я же профессионал, люблю работать чисто. — Пробка с лёгким хлопком выскакивает из горлышка и Мага отставляет вино в сторону — подышать. — Так и с тобой. Нет, ты не обижайся только. Мне действительно поначалу было невыносимо даже видеть тебя. Устоявшиеся взгляды — это такой якорь, который, если наращивался пятнадцать лет, за пять минут не скинешь. Но я просто сказал: парень, ты — профи, и поменять отношение к этой женщине, завоевать доверие — твоя задача на ближайшее время. Работай, Мага… Ты меня поняла?

— Как-то не укладывается в голове. Ты хочешь сказать, что дал себе задание перестать меня ненавидеть?

Он какое-то время молчит. Крутит в пальцах пробку. И выдаёт то, чего я никак не ожидаю.

— Смерть хорошо прочищает мозги, Ива. На многое начинаешь смотреть по-другому.

— Так ты меня не ненавидишь? — тупо спрашиваю, вспоминая его жаркий предсмертный поцелуй. — Ты тогда сказал…

Он сдвигает брови.

— Что ты заладила? Глупость я тогда ляпнул, с каждым может случиться. Из вредности, такой уж я. Устраивает тебя этот ответ?

— Её устраивает, — подаёт со своего места голос Аркадий. Потягивается, как большой кот, с хрустом в суставах, с удовольствием. — Вань, хватит его пытать, а то он скоро в самом деле заведётся. Давайте, что ли, перекусим, не зря же вы так старались.

Мага разливает тёмное, почти чёрное вино по тяжёлым хрустальным бокалам. Я достаю из ящика стола тяжёлые двузубые вилки и ножи со специально зазубренными лезвиями. Всё здесь прочно, обстоятельно, надёжно.

И я упорно гоню мысли, каким бы человеком стал мой суженый, не случись у него много лет назад… я.

* * *

— Аркаша, а что собственно, происходит? — спрашиваю. — Есть во всём этом какая-то нелогичность. Вроде бы жизнь была у вас… нет, с точки зрения попаданца обычной её не назовёшь, но для вас-то всё устоявшееся, размеренное, идёт своим чередом. Прибыл новенький — встреть, обучи, отправь на все четыре стороны, дальше Игрок сам додумывает. А если закрыть глаза на квесты и Сороковники — нормальный мир. А вот… — запнувшись, не решаюсь заговорить о Николасе, чтобы избежать лишних вопросов, — один человек мне рассказывал, что вся эта большая Игра была не всегда, она закрутилась лет двадцать назад.

— Двадцать один год, — уточняет Мага от камина, где раскуривает сигару. Подозреваю, что он запросто может зажечь её магией, но ему нравится щипцами ворошить угольки, выбирать подходящий, священнодействовать… Одним словом — устраивать из привычной операции церемонию. Как, впрочем, и его папочке. — Двадцать один. Тебе это ни о чём не говорит? У нас это возраст совершеннолетия.

— И что?

— Так, ничего особенного. Есть версия… — Мага вытягивается на диване в полный рост и, откинувшись головой на валик, полностью отдаётся созерцанию сизо-голубых струй, запускаемых в потолок. Аркадий, убедившись, что продолжения не будет, поворачивается ко мне.

— Помнишь нашу небольшую заварушку у реки? Ну, когда меня подстрелили, а ты вылечила? — Киваю. — Мы сперва решили, что эти степняки были собраны под чей-то квест, очень уж похоже, когда для команды добровольцев сходную по параметрам группу из нечисти выставляют. Однако сколько на них тех козлов нужно? А их, степняков, вдоль границы собралось не меньше тысячи. Сидят тишком: в город не суются, деревеньки вокруг не трогают. Сами на рожон не лезут, если только на заставу случайно напорются. Ждут.

— Кого?

— Вот вчера мы и увидели — кого. Ипатий с утра гонца прислал, с сообщением, что пополнение у козлоногих, да такое — что теперь не поймёшь, кто кого дополняет. Похоже, что степная орда — на подхвате у тех, кто прибыл. — Аркадий плещет в стакан на донышко, но не пьёт, а только вдыхает терпкий аромат. — Орки. Тролли… Ваня, один такой горный тролль — как два твоих Васюты, что в ширину, что в рост, честное слово, я видел. Их там штук двенадцать, не меньше, и надо ещё подумать, как их завалить, тут же совсем иная тактика нужна: стрела их не берёт — шкуры словно каменные, а на длину копья ещё подойти надо, разве ж они тебя подпустят? Такой на одну ладонь посадит, другой прихлопнет — мокрое место останется. Правда, тут недавно кое-кто хорошую идею подал, но чтобы её внедрить, хотя бы одного тролля надо грохнуть. Вот завтра и попробуем. Самые крупные — циклопы, но те дураки, да ещё и одноглазые. Хотя весом и массой берут, это да. Гарпии какие-то новые, злые, в переговоры не вступают; дикие вепри, кентавры, ламии…

— А это кто? — не выдерживаю. Про остальных-то я знаю.

— Это вообще какой-то выверт. Изначально — женщины-змеи, на Горгон похожи, только с нормальными головами, а в боевом трансе в кентавресс превращаются. Зубы, копыта, яд — всё в ход идёт, жуть просто, даже для меня, воробья стрелянного. Вы, бабы, если ввяжетесь в драку — свирепеете хуже берсерков, а эти ламии — хуже баб. Не остановишь.

— Зачем? Аркаша, для кого их сюда согнали?

Он задумчиво взбалтывает вино; по стенкам стакана ползут густые вязки потёки. Поднимает на меня глаза.

— Для нас, Ваня.

— Я не понимаю. Что вы сделали? Что мы сделали такого? Или это очередной эксперимент Игрока?

Тут из своего угла снова напоминает о себе Мага.

— Это не эксперимент, — он пыхает сигарой. — Ему надоел город, который слишком хорошо приспособился к его причудам. Выращивает персов, отбивается от его творений, а главное… — Мага рывком приподнимается, — стал слишком самостоятельным. Одни ваши дружины чего стоят, что рыцарская, что русичей.

Мой бывший — впрочем, уже теперешний — начинает выхаживать по комнате. Думать ему это помогает, что ли?

— Игрок собирает не какую-то шваль. Степняки — это так, чтобы массой нас задавить, а вот крупные монстры — не просто Актовые, они Финальные. Он выманивает на бой самых умелых, чтобы расправиться со всеми одним ударом, обезглавить город и напомнить, кто здесь хозяин. Уничтожит — и где-нибудь на новом месте начнёт всё сызнова, с послушными исполнительными юнитами.

Аркадий медленно опускает стакан на стол.

— Сегодня прилетели драконы, — глухо сообщает. — Таких я ещё не видел. Как он их выманил с гор?

— Драконы? Вот как… Огневая мощь, да ещё с воздуха — это у него самая крупная боевая единица. Значит, завтра Финал, дорогие мои. Один на всех, — буднично сообщает Мага. — Если не ошибаюсь, с нашей стороны тоже выдвинуты сильнейшие? Васюта с дружиной там уже который день, а кто ещё прибыл?

— Аскольд. Рустам. Ниль’хи. Гоблин. Будут маги с Рахимычем. Будем мы с Лорой.

— Если их разобьют, — тяжело говорит Мага, — город сравняют с землёй. Зря я сюда привёз Иву.

— Зря, — соглашается Аркадий. — Да ведь дело сделано. И не поверю я, чтобы некромант да на собственный дом лучшие охранные чары не наложил. Отсидится Ваня здесь, ничего с ней не сделается.

Я пытаюсь возразить, но оба мужика зыркают на меня столь выразительно, что слова застревают в горле.

А там ещё и Васюта…

А мне — отсидеться… Впрочем, что ещё остаётся? Какой из меня толк на войне, положа руку на сердце? Под ногами путаться, мешать? Много ли я там настреляю, приученная к неподвижным неживым мишеням?

— С нами Орден паладинов, — возвращается к теме Аркадий. — Нет только ваших. У вас этот дурацкий нейтралитет.

— Знаю.

— Мага, ты же воин, — видно, что Аркадий подбирает слова чрезвычайно осторожно. — И хороший воин, не только в квестах бывал. Я же тебя по Чёрному перевалу помню. Среди вас немало хороших бойцов. Почему вы отсиживаетесь?

— Слишком ценим жизнь. Смешно? На самом деле так оно и есть. Умирать страшно. А нам ради посвящения приходится делать это добровольно, и лишний раз повторять не хочется.

Он отбрасывает в камин сигару, выкуренную наполовину. Подходит к окну, смотрит в ночную темень.

Оборотник яростно сверкает глазами.

— Но ты-то идешь!

— Иду. Один за всех. Знаешь, сколько в Мире осталось некромантов? Триста сорок два человека, Аркадий. Это — включая женщин, детей и стариков. Триста сорок два, на всей планете. Мы вынуждены собой дорожить.

«…моя дорогая донна… очень дорогая…»

Вот почему у них так ценятся дети — и матери.

Мужчины ещё о чём-то говорят, но я не вслушиваюсь. Мысли мои вновь возвращаются к прежнему. Васюта никуда и не уезжал, думаю с горечью. Но и не вернулся. Он выбрал не просто Сороковник — войну, возможно, справедливо рассудив, что квест может сработать и там, на поле боя. А скорее всего — перед лицом реальной, не игровой угрозы для целого города, опекаемого им же, вынужден был, скрепя сердце, отодвинуть в сторону игры, и заняться тем, что ему предназначено самой судьбою: защитой всех, кто остаётся за его плечами. Чтобы каждая мать, а не только я, могла вернуться к своим детям и жить с ними долго и счастливо, любить кого-то другого, быть любимой, радоваться жизни, в то время как для него завтрашний день может оказаться последним.

— Могу я поехать с вами? — робко спрашиваю, забыв о предыдущих благих рассуждениях.

Некромант, развернувшись от окна, смотрит пристально. Отблески каминного пламени играют на чеканном лице, отражаются в глазах. Он пока молчит, но на лице его прописано: ты обещала, Ива!

Вместо него отвечает Аркадий.

— Нечего тебе там делать. Выкинь эту дурь из головы; ты сидишь здесь.

— Аркаша…

— Зелень ты ещё. Необстрелянная.

— Но я умею…

— Пробный бой ничего не значит, ты ни разу не была в самой гуще. Потеряешься, растеряешься — ближайший воин тебя мечом срежет или просто конём затопчет. Ты это брось, видел я таких умниц: цепенеют от страха — и капец. И не думай, Васюте про тебя даже словом не обмолвлюсь, чтоб перед боем не брал в голову лишнего, вот закончится всё, — он косит на Магу, — тогда и будете разбираться.

— Если закончится в нашу пользу, — мрачно говорит Мага. Он снова изучает ночную улицу. Я закрываю глаза от досады. Прав Аркаша, прав, но как же мне тут высиживать, когда, быть может, завтра уже будет поздно… До меня доносится еле уловимый аромат хризантемы, холодная ладонь стискивает плечо. Как он смог подойти так бесшумно?

— Будь благоразумна, Ива. И не забывай о своём обещании.

— Но это совсем другое, — слова даются мне с трудом. — Он может погибнуть. Ты же сам говоришь — сильнейшие против сильнейших.

— Мы с Аркадием тоже можем погибнуть; разве тебя это не волнует? — Щеки мне так и опаляет стыдом. — Вот что я тебе скажу: он прав. Если останется, кому разбираться — сделаем это после боя, я ни от кого не прячусь по углам. Но пока — будь добра, не путайся у нас под ногами. Там ты будешь только мешать.

— Мага-а! — я сдерживаю рыдание. — Но не могу же я тут просто отсиживаться, пока вы там умирать будете, пойми! Чем-то женщины всё-таки занимаются на войне! Хоть раненых буду перевязывать!

— Для того полно паладинов, — припечатывает Аркадий. — И медкоманды при дружине, опытной, обстрелянной, у них всё отработано, ты — лишнее звено. Не ной, Ваня. Кроме Лориных девиц там ни одной бабы нет, и тебя быть не должно. Всё.

Я с треском отодвигаю скамейку и ухожу от них наверх. Меряю шагами спальню, бешусь не хуже Маги. Решили они… Нора, первее меня освоившая кровать, недоумённо за мной наблюдает.

Не запрут же меня, в конце концов!

И что? Дождусь, когда они уедут — и сбегу, как пацаны в Великую Отечественную, «на фронт»? Я даже не знаю, в какую сторону идти, а сердобольных прохожих, чтобы дорогу подсказали, вряд ли встречу. И на чём добираться, на своих двоих? Аркадий, было дело, ко мне на выручку летел совой минут сорок. Это лётом, а сколько пешком времени отнимет? И неизвестно, какая нечисть на дороге может пошаливать.

Ванька-а, с тоской шепчет внутренний голос. Ванька-а… Что делать-то будем?

Я останавливаюсь в изумлении. Это ты у меня спрашиваешь, голос? Ты же всегда мне советы давал! Ну да, отзывается он уныло. А здесь — даже и не знаю, что сказать.

Набегавшись до нытья в коленках, возвращаюсь в кухню. Хмурые лица мужчин светлеют, несмотря на то, что вид у меня подозреваю, далеко не ласковый. Должно быть, думали, ещё немного — и придётся им справляться с моей истерикой и слезами. Нет уж. Сцепляю зубы.

Молча сажусь за стол. Протягиваю Аркаше пустой стакан, долго, как и он, вдыхаю аромат красного винограда и чёрной смородины — и успокаиваюсь. Но пить не пью, чтобы голова оставалась ясной.

Придётся сидеть и ждать.

И вдруг щёки мои снова опаляет. Да, Ива, ты останешься. Потому что — страшно тебе или нет, а ты высунешь свой нос за дверь и пойдёшь расспрашивать, не появлялась ли тут не так давно странная компания: мужчина и женщина, а с ними — девочки-близняшки? Ведь их могло занести куда угодно! Я найду, кого спросить. Я… Йорека этого отыщу, вряд ли его, недотёпу, призовут на войну, а он ведун, хоть и недоучка, и наверняка есть у него хрустальный шар, и пусть бедный Йорек как хочет, так туда и заглядывает, а я с него не слезу, пока не выбью информацию…

Я это сделаю.

Поднимаю руку, как на уроке в школе, чтобы привлечь к себе внимание.

— А как так получается, — спрашиваю, — что разборки… простите, — что бой будет не здесь? Почему вдоль границы? Уж проще было бы сразу город штурмовать!

Мага хмыкает. Они с Аркадием переглядываются — и, по видимому, решают, что ничего крамольного в том, что я спрашиваю, нет, и вряд ли эти сведения помогут мне сбежать или как-то обвести их вокруг пальца. А я хочу знать: смогу ли завтра вообще на улицу выглянуть? Не прорвутся ли монстрюки и сюда?

— В самом городе и по периметру поставлена магическая защита, — сообщает Мага. — Долговременная, качественная. Отдельные барьеры соединены в общую сеть, по несколько ячеек на квартал. Взломаешь одну — дальше, чем в следующую, не пройдёшь, надо снова ломать. А пока тратишь время — ведуны засекут прорыв и прихлопнут нарушителя. Так что город атаковать — себе дороже: слишком медленно и по энергии затратно. В прошлую войну во время прорыва ведуны нарочно барьеры сняли, дали чужим войти, растечься по улицам — и снова поставили. Добить нападающих по отдельности было делом техники. Так что вряд ли Игрок сунется сюда во второй раз, он свои ошибки помнит наверняка, потому и выбрал границу. Там чистое поле, всё как на ладони. И с воздуха можно атаковать, а нам в этом плане ответить нечем…

— Есть чем, — оживляется Аркаша. — А если мы дадим тебе дракона? Ты говорил — тебе нужен труп? Будет. Сможешь тогда нас сверху поддержать?

Мага прикидывает что-то в уме, морщит лоб.

— Поддержать не проблема. Нужна группа прикрытия. Драконы и живые сами по себе туповаты, а чтобы мёртвым управлять — надо полностью на него переключиться. Как бойца вы меня потеряете, да ещё рядом со мной двоих щитоносцев поставить нужно, чтобы мне на броню не тратиться.

— Поставим троих. И у Лоры девах выпросим, пусть гарпий отпугивают. А гарпию потянешь?

— Да пусть собьют нескольких. Дракон не вечен, его свои же расколошматят, так что заготовки понадобятся… Ива?

Я вздрагиваю. За их изощрёнными обсуждениями они меня вроде бы и не замечали, но вот, оказывается, я им понадобилась.

— Поможешь мне? — Обогнув стол, Мага присаживается рядом. — Когда я просматривал твои воспоминания, как-то не придал значение вашей с Николасом методике, счёл, что по мелочи энергию таскать несерьёзно; но завтра мне может понадобиться всё, до чего дотянусь. Покажи.

Да, это верно. Ему понадобится всё. Прищурившись на огонь в камине, отлавливаю энергетический протуберанец с языка пламени, затем второй… Стоп. Это я для себя лично таскаю. А вот как бы…

— Где те куколки, Мага? — спрашиваю. — Ну, те самые, что ты из детской взял?

У него очень выразительное лицо, надо признаться. Сперва на нём читается недоумение, затем этакая снисходительность… а потом, наверное, он вспоминает о кукле-Доле. Пожалуй, не надо игнорировать эту обережную блажь, может пригодиться… Он идёт за камзолом, висящим на спинке стула у стены.

Вот они, Чучундрик и Чувырлик. Забавные милые игрушки, от нечего делать сотворённые нашими девочками — на скорую руку, но от души. И ауры на них — в равных частях моя и Магина и, я надеюсь, обе действенны.

— Бери в каждую руку, — командую Маге. Сейчас я — главная.

Я — хороший проводник. Я накрываю ладонью ладонь суженого поверх Чучундрика, вновь подцепляю протуберанец от огня — и направляю в куколку. В Чувырлика закачиваю энергетику земли, она тут совсем рядом, под дощатым полом и бревенчатыми перекрытиями. Это под камнем и бетоном земля слабеет, а здесь её силы хватает на то, чтобы на Чувырлике дыбом поднялись нитяные волосики.

Я отнимаю руки. Странное ощущение — левая сторона тела горит, правая — стынет подвальной сыростью. И бегают, бегают по мне и внутри меня огненные и фиолетовые светляки, никак не угомонятся. Не мешкая, сбрасываю излишек энергетики в кольцо, сама, без напоминания, без подсказки, на автомате, и попутно радуюсь выработанной полезной привычке.

— Зашибись, — растерянно говорит за моей спиной Аркаша. — Ну, Вань, ты даёшь! А что ему теперь с этими малявками делать?

— В карман сунуть и при себе держать. Я их настроила… — Делаю глубокий вздох, в голове проясняется. И с передозом я сама справилась, просто молодец. — Мага, ты по карманам их распредели — и можешь забыть, они сами будут силу на тебя тянуть, чтобы ты не отвлекался.

Он смотрит недоверчиво. Рассовывает куколок по карманам — и прислушивается к себе. А я и без того вижу, как те же самые цветные огоньки, что недавно сновали по мне, сейчас подтягиваются и к нему ручейками — один прямиком из камина, другой сквозь половицы.

— Д-да, — говорит Мага. — С таким я ещё не сталкивался. Ты удивляешь меня раз за разом, Ива. Надеюсь, они продержатся достаточно долго… Надо пока заняться ногтями.

И как-то неловко меня обняв, уходит деревянным шагом на второй этаж. Аркаша провожает его взглядом.

— Вань, считай, что это он тебе «спасибо» сказал, — говорит. — Не вздумай заводиться. Проняла ты его.

— Очень надо, — бормочу. — Просто стыдно стало, что я сперва о вас не подумала… Аркаша, как же мне страшно вас отпускать! Может, и тебе таких сделать?

Он хлопает меня по плечу.

— Ванька, не трусь! Вернёмся мы, никуда не денемся. Ты на этого чернявого не смотри, он вечный пессимист, всегда готовится к худшему. Я тебе так скажу: ничего нового этот фрукт, — он тычет пальцем в потолок, — ещё не придумал. Ну, драконов нагнал, так их кто-то ж рубил в капусту до нас! Ну, тролли… Завалим. Не впервой. Тем более, с такими-то парнями, как мы…

Я вяло улыбаюсь, давая понять, что ценю. Подбодрил.

— Молодцом, — говорит Аркадий. — А таких вот куколок мне не нужно, не сработают. У меня в личинах иная энергетика, стихийные виды не работают. Ладно, Вань, я коня-то пока отпущу и кому надо передам, пусть вместо него другого пришлют, свежего. Да будем спать. Часа два нам хватит.

— Так быстро? — Сердце у меня сжимается. — В ночь?

— Зато на месте будем к рассвету. На той стороне не дураки, могут не дожидаться белого дня; чуть развиднеет — и начнут бузить. Лучше уж мы первые подсуетимся.

Аркадий выходит из дому, я слышу, как он что-то вполголоса наговаривает коню, правда, слов не разберу — какой-то чудной певучий язык. Сижу за столом, уронив голову на руки, и тоскливо мне — невыносимо. Хоть волком вой.

— Это продлится недолго, — слышу я Магин голос и поднимаю голову. — На самом деле, Ива, к сражению готовишься дольше, чем оно проходит. Хочешь… — он колеблется, но всё же договаривает: — …я помогу тебе уснуть? Проснёшься завтра к вечеру и сразу всё узнаешь. Ожидание изматывает иной раз больше, чем бой.

Я только головой мотаю. Мага внимательно смотрит на меня.

— Давай уточним, — говорит. — Ты остаёшься?

— Да, — отвечаю твёрдо.

— И мне не нужно будет блокировать дверь? И брать с тебя слово, что ты из дому ни ногой?

— Ни ногой не обещаю, — говорю честно. — Нужно же будет с Норой выйти хоть на пять минут!

— Лестница под дверью ведёт во двор. Он небольшой, закрытый, но уж как-нибудь справитесь. И вот ещё что…

Он осторожно берёт меня за руку. Поглаживает пальцы. Касается обручального кольца — и оно на миг вспыхивает. Невольно отдёргиваюсь.

— Я навесил маячок, — сообщает Мага. — Ива, тебе придётся с этим смириться. Это не слежка, это способ быстрее тебя найти, если ты потеряешься.

— Я же сказала, что буду здесь!

— Я ведь могу и не вернуться, — отвечает он просто. — Васюта тоже. Всякое бывает. Что ты будешь делать одна? У Игрока может оказаться неизвестный нам козырь в рукаве — и тогда город погибнет. Ива, мой дом устоит перед любым катаклизмом, поэтому я и прошу: оставайся здесь. По этому кольцу тебя быстро найдут отец с Ником. Ты поняла?

— Мага, — я смотрю на него во все глаза, — но ведь ты не можешь умереть насовсем? Ты же оживёшь в любом случае, так ведь?

Он усмехается.

— Только с неповреждённым телом. На войне это большая редкость.

До меня не сразу доходит смысл сказанного. Тут уже я хватаю его за руку.

— Нет уж, будь добр, вернись! — говорю зло. — Мало, что ли, мы с девочками своих хоронили? Чтоб был здесь живой и невредимый, слышишь!

В его глазах мерцают огоньки.

— Звезда моя, — и мне чудится в его голосе нежность, но это, конечно, полная чушь. — Так, как ты, меня никто ещё не провожал! — И добавляет серьёзно: — Я постараюсь.

…Через два с лишним часа я прощаюсь с ними у порога. Жеребец в серебряной сбруе уже здесь — прискакал с загородной конюшни сам, осёдланный; уж не знаю, магия тут замешана или дежурные конюхи, но, во всяком случае, жгуче-чёрный, под стать хозяину, конь прекрасно добрался до знакомой двери и теперь нетерпеливо переступает с копыта на копыто. В лунном свете красиво отливает упряжь, посверкивают подковы. Через минуту подцокивает и второй конь, рыжий — это для Аркадия.

У Маги традиционных два кинжала за поясом, обновлённый комплект боевых когтей и, вдобавок, тяжёлый арбалет. Длинный кожаный плащ со множеством нашитых серебряных пластин, что служат, подозреваю, не только для защиты, но и в качестве резервных аккумуляторов энергии — и никаких доспехов: ему нужна свобода движений. Аркадий в давешнем панцире, со снятой со стенда тяжёлой шпагой. Красавцы-мужчины. Воины.

Аркаша обнимает меня и вдруг, извернувшись, быстро целует в губы. Придержав его и несильно дёрнув за ухо, я прошу:

— Хоть Лоре обо мне скажи. — И добавляю с упрёком: — Её-то ты не запер!

— Да брось ты! Проще тайфун запереть, чем Ло. Хорошо хоть ты у нас посмирнее будешь. Держись, Ваня!

«Ты у нас… Держись!» Как греют меня эти слова!

— Ну, — Мага кладёт руки мне на плечи, — ты всё поняла. Дом не покидай. Кольцо не снимай. Никому не открывай. Да, вот ещё что: появится здесь хоть кто-то из Магов Огня — гони прочь. Если ибн Рахим пожалует лично — тем более.

— Стоп, — говорю озадачено. — А с какого перепуга ему тут появляться? Ты вообще зачем про него вспомнил?

— Затем, что слишком показательно ты ему стала якобы безразлична. Нутром чую — для чего-то ему нужна Обережница. А сейчас самый момент — к тебе подкатить, пока меня нет рядом. Он хоть и обещал вместе со всеми быть — но своих людей подослать может. Ива, будь умницей, не высовывайся, ещё раз прошу. Случись что — я ведь и знать не буду, не успею к тебе на помощь.

— Поняла, — кротко отвечаю. Мага досадливо морщится.

— И эта твоя покорность тоже чересчур подозрительна, да деваться мне некуда. Вот что: загляни в гардеробную, я там кое-что для тебя оставил. Может, и не пригодится, а всё мне спокойнее. Ну, прощай… жена.

И, наклонившись ко мне, осторожно касается губами моих губ. Целомудренно, совсем не так, как раньше. Потом, отстранившись, окидывает меня взглядом с головы до ног — словно старается запомнить получше — и садится на коня.

— Всё. Уходи, — говорит сурово. Дожидается, когда за мной закроется дверь, и я подбегу к окну, машет мне — и они с Аркадием уезжают в ночь.

На войну. На Финальную битву.

Глава 3

С той поры, как я перешагнула порог Галиного жилища, мне ещё ни разу не доводилось остаться в этом городе одной. Всегда кто-то был рядом, или за стенкой, или в соседней комнате, или на людной улице. Сейчас судьба впервые за долгое время предоставила меня самой себе, без всяких обязательств по квестам, без прессинга Сороковника. Отголосок конского топота постепенно затихает в незримой дали чужой улицы, тьма за окном, как водится, пугает, и вот уже на сердце ложится когтистая лапа страха. Снова пустота и неизвестность, как на дороге, по которой я шла в никуда.

Впрочем, меня сопровождал — а вернее сказать, охранял Тейлор. Да и сейчас — разве я одна? Со мной Нора, которая, хоть и дрыхнет безмятежно на прикроватном коврике, но случись что — поддержит хотя бы лаем. Я хорошо помню, каким молодцом она себя показала, бросившись защищать меня от раптора. И, хоть в большинстве случаев мне, как хозяйке, приходится о ней заботиться, а не ей — меня караулить, присутствие собакина успокаивает. Но всё равно — тоскливо…

Опускаюсь боком на тяжёлый стул рядом с окном. Отполированная гладкая поверхность спинки предусмотрительно подтыкается под локоть, словно живая. Из какого-то дальнего угла ободряюще тикают часы. Вот странно, почему я их не видела и не слышала до этой минуты? Впрочем, тиканье — настолько обыденно, что на него не обращаешь внимания. Из спальни наверху доносится безмятежное похрапывание собачки. Потрескивают дрова в камине, да так уютно, что, кажется, вот-вот запахнет печёной картошкой. Ещё ничего не случилось, Ива, говорят мне привычные звуки, не хорони никого раньше времени.

И меня немного отпускает.

Пересаживаюсь ближе к огню, на диван, туда, где ещё недавно спал Мага и обшивка, как ни странно, сохранила его запах и лёгкий аромат душистого табака. Тяну под голову подушку, вслед за ней откуда-то сама лезет под руку другая — как раз, чтобы с ней обняться, так, как я люблю. Смотрю на пламя. Со спинки дивана на ноги мне сваливается клетчатый плед. Машинально накрываюсь. И никак не укладывается у меня в голове, что всего в нескольких километрах от меня уже собираются на смерть лучшие воины… а я тут, в тепле, уюте и покое. Надолго ли? Может, и впрямь, надо было согласиться на предложение суженого и дать себя усыпить до вечера, чтобы сейчас не мучиться неизвестностью? Как говаривала одна моя подруга, нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Остаётся только ждать рассвета. Раньше выходить из дому бессмысленно: если я хочу разыскать ведуна — придётся стучаться в дома, узнавать, где он живёт, а кто ж мне откроет ночью в такое неспокойное время! Поэтому, хочешь — не хочешь, а часов до шести утра надо терпеть. А как выйду — в первую очередь загляну к русичам, может, Янека застану на месте. Если и он не на войне… Сердце снова сжимается. Такой справный парень, да ещё натасканный Васютой в боевых навыках, дома не усидит, тем более что и удерживать-то его некому. Да и воевода обещал в дружину принять… Хотя, конечно, Ипатий может и так рассудить: мирное время — это одно, а для войны пацанёнок ещё не дорос. Так ведь Ян может и с ополчением уйти, запросто, в квартале, помимо дружинников, полно здоровых молодых мужиков, и не будут они ждать, когда за них другие навоюют. Да, такие не станут отсиживаться, наверняка все, кто мало-мальски владеет оружием, уже там, в лагере. И кто же остался в квартале? Женщины да ребятишки?

Обеспокоенно ёрзаю. А ведь если «бедный Йорек» прислан вместо Галы — он должен и квартал русичей курировать? Что-то не слышала я, пока у Васюты гостила, о других ведунах, неужели Гала была одна на весь сектор? Вот Восточный находится, как я поняла, под защитой Клана Огня, и магов там наверняка достаточно; само название — Клан — подразумевает сообщество, и не из одного-двух, а поболее. Васютин сектор, выходит, оставлен на недоучку?

Или Гала была очень сильной ведуньей, или ей в порядке шефской помощи время от времени помогали соседние маги. Но не постоянно. Вот как они сейчас Йорека натаскивают, а потом оставят самого справляться.

Если уже не оставили. Вздыхая, подтыкаю кулаком подушку, и она как по заказу принимает нужную мне форму. Этот… ибн Рахим говорил, что все они, маги, будут там, на поле боя, значит, скорее всего, ведунчик так и останется брошенный. Или рванёт с коллегами? Ой, нет, говорю себе, припоминая виноватый взгляд и худые лапки, кое-как удерживающие на весу тяжёлый посох, кто ж его с собой возьмёт? Такой балласт никому не нужен.

Языки пламени на поленьях ритмично пляшут, словно подмигивают, и оседают всё ниже, ниже, покрываясь седой шапкой пепла. Наволновавшись, перепсиховав, устав за этот тяжёлый долгий день и полночи, я, наконец, засыпаю, строго-настрого наказав себе подняться в шесть-ноль-ноль.

…И просыпаюсь от боя часов. Сперва, по детской привычке считая удары, просто прислушиваюсь, затем недоумеваю, затем даже подскакиваю на диване. Двадцати часов утра не бывает! И двадцати одного, и двадцати двух…

— Да хватит, хватит! — сообразив, кричу в пространство. — Встала уже!

Становится тихо. Разметав собой пепельную кучку, в камине проклёвываются язычки огня, небольшие, дежурные: в комнате тепло, да и света достаточно, особой необходимости в них нет. Спустив ноги с дивана, всё же протягиваю к камину руки — и пламя щедро делится со мной своей энергетикой. Сижу, жмурясь от удовольствия, как кошка, чувствую, как бодрящий жар расходится от ладоней по телу. Уроки Николаса не проходят даром: я уже подсознательно тянусь к источникам, дабы зарядиться на всякий случай. Посидев, поблаженствовав, взбодрившись, мысленно благодарю очаг за помощь и отправляюсь на поиски: очень уж хочется выяснить, кто у нас на сегодня назначен будильником.

Из дальнего тёмного угла под лестницей сконфуженно поглядывает сквозь застеклённую дверцу циферблат напольных часов. Да они выше меня ростом! Приди мне в голову спрятаться — и я запросто уместилась бы в этом огромном ореховом, отливающем зеленью футляре. Тусклой позолотой отсвечивает маятник, приветственно покачиваются на цепях тяжёлые с виду гирьки в форме сосновых шишек. Стрелки на циферблате показывают шесть минуту седьмого. Будильник, точно… Я невольно улыбаюсь.

Ты уже подстроился под меня, господин дом? А если бы не было часов — что бы тогда придумал?

Бронзовый крючок на дубовой дверце охотно откидывается от одного намёка на прикосновение. Подтягиваю обе гирьки за цепочки наверх, до упора, как в детстве — на бабушкиных ходиках. Шишечки забавно стукаются друг о друга несколько раз, словно благодаря за внимание.

А вот и мой собакин трусит по винтовой лестнице с поводком в зубах, погромыхивая карабином об ступеньки, и прямым ходом устремляется к двери во дворик, о которой упоминал Мага. Она, оказывается, в двух шагах от меня, просто до этого мне было недосуг заглянуть под лестницу. Конечно, Норушка, сейчас мы с тобой по-быстрому погуляем. Кто же тебя выводил всё это время, пока хозяйку носило невесть где? Но, сдаётся, ты вдоволь набегалась по зелёным полянам Каэр Кэррола, вон как бока подтянулись, и лапы окрепли, хоть прямо сейчас на выставку!

— Тихо, Нора, — командую собаке. — И ты помолчи, парень, не старайся зря. Иди-ка сюда, садись. — Чуть ли не силком пихаю его за стол. Пошарив взглядом, нахожу остывший чайник, поспешно наполняю стакан водой и сую в руки ведуну. И по тому, как он торопливо, махом, осушает этот стакан, роняя капли на подбородок, по тому, как подрагивают тонкие пальцы с заусенцами, вдруг понимаю, насколько ему хреново. Господи, да он мальчик совсем, ему и восемнадцати, должно быть, нет! Как же его занесло на такую должность?

Нора, довольная, что можно пообщаться с новеньким, уже сидит рядом, высунув язык, и кладёт когтистую лапу пришельцу на колено. Вздрогнув, тот растеряно её пожимает. Роняет посох, зажатый подмышкой, алеет, как маков цвет, наклоняется поднять.

— Есть будешь? — спрашиваю, когда он выпрямляется. Он таращит на меня глаза в полнейшем изумлении, наконец, кивает. — Ты успокойся. Посиди, подожди немного.

Приходится пару раз подпрыгнуть, чтобы стащить с крюка вчерашний окорок. Хорошо Маге с его-то ростом и длинными руками, а вот под меня здешние приспособления не рассчитаны. Возиться с жаркой не стоит, не до изысков — похоже, парень не просто оголодал, а истощён. Потратился за ночь, энергии перевёл немало, а восполнять толком ещё не умеет. И поесть некогда, а может и негде. В моём рюкзаке ещё остались полбатона, поэтому я энергично нарезаю тесаком бутерброды, на которых куски ветчины свешиваются с хлебных краёв, выставляю бутылку с водой — и ведун жадно к ней присасывается, игнорируя стакан. Досталось тебе, паря…

Придвигаю к нему гору бутербродов. Это человеку. Повозившись, срезаю с кости окорока приличный хрящ. Это Норе, и позавтракать, и чтобы не цыганила у голодного, а то у него не хватит духу отказать. Подвешиваю чайник на крюк в своде очага, и, вспомнив, как это делал Мага, воспроизвожу жест, будто вытягиваю пламя наверх, и вот уже язычки огня послушно облизывают медное днище чайника. Так, тут дело на мази.

— Вот что, — поворачиваюсь к Йореку. — Ты ешь, не стесняйся, надо будет — ещё настрогаем. Я скоро буду. Да не ухожу никуда, — говорю в досаде, поскольку замечаю в круглых зелёных глазах испуг, — наверх поднимусь, кое-что оттуда взять нужно. Сиди, отдыхай.

…А глаза у него с пушистыми длинными ресницами, прямо как у девчонки, рыжими. Брови густые, сросшиеся, тоже рыжие; а давно не стриженные вихры, что отродясь расчёски не знали, те аж в красноту переходят. И веснушек на вздёрнутом носу, на впалых щеках, на заострившемся подбородке — как на воробьином яйце. Худой, нескладный, но подкормить бы, причесать, дать отоспаться — и будет похож на человека. И даже очень. Люблю рыжих.

Нора, на сей раз покосившись на гостя с подозрением, подхватывает мосол и спешит за мной, в спальню. Там пристраивается на коврике и, пока смачно грызёт, я заглядываю в гардеробную. Что там мог оставить для меня суженый?

Так, эта пара открытых шкафов не интересна, здесь полно камзолов, плащей, ещё какой-то верхней одежды… недосуг шарить. Наверняка, то, о чём Мага говорил, должно быть если не на виду, то поблизости, думаю — где-то на боковых полках. Но и не на уровне глаз, иначе я бы обратила внимание, когда заглядывала сюда впервые. Тщательно изучаю полки слева. Обувь не нужна, перчатки, пояса, шляпы тоже. Ах, ты ж… С самой верхней полки показывает краешек какой-то удивительно знакомый предмет.

Маге, конечно, не составило труда запихнуть его наверх, чтобы глаза не мозолил, а мне… опять приходится подпрыгивать. В конце концов, я становлюсь на вторую снизу полку одной ногой, подтягиваюсь, держась за верхние и моля бога, чтобы вся эта стеллажная конструкция оказалась прикреплённой к стенке и не рухнула бы под моим весом… Наконец-то!

— Ого-го! — восклицаю, завладев, наконец, вожделенной вещью. — Ну, Мага! Ну, молодец! Вот не ожидала!

Ласково поглаживаю футляр с монограммой «V–I» на замке. Достаю части лука… чистые, отполированные и даже навощенные каким-то составом. Прикрепляю плечи к рукоятке, натягиваю тетиву, и, не удержавшись, оттягиваю и отпускаю, та отзывается низкой нотой, словно струна на бас-гитаре. В колчане два десятка стрел, что просто замечательно, потому, что с этаким богатством мне уже не страшно высунуться на улицу даже в комендантский час, буде такой здесь объявят. Конечно, нет при мне уже ни именного браслета, ни именного кольца, но ничего, обойдёмся. А вот должна быть где-то запасная тетива… вот она, закреплена специальным держателем. А это что?

Какой-то кинжал в ножнах из тиснёной кожи. Это не моё. Впрочем, стоп. Моё!

Да, страсть Маги к кинжалам просто неистребима. Простой кухонный ножик, полученный мною от словоохотливого и радушного пастушка Жорки, заточен до микронной толщины острия, отполирован и снабжён соответствующим чехлом. Обычная деревянная рукоятка подработана, намечены выемки для пальцев, как раз под небольшую женскую руку. В общем, таким уже и неудобно сало резать, настолько он облагорожен.

А ведь он не просто прихватил мои вещички от Михеля, думаю растроганно. Ревизию провёл, подогнал под меня так, как счёл нужным. Вряд ли думал, что оружие мне ещё пригодится, скорее всего, сработала привычка — содержать подобные предметы в порядке. Порывшись в Магиных ремнях, выбираю тот, что пролезает в кулиски джинсов, цепляю кинжал… — нож, конечно, но в ножнах он и впрямь выглядит куда как благородно. Кажется, готова к выходу. Ни фига не умею пользоваться этим ножом как оружием, а всё же с ним спокойнее, кто знает, с кем или с чем столкнёшься на улицах города, который вот-вот может оказаться во фронтовой полосе.

Не забыв посетить «на дорожку» одно местечко, кидаю случайный взгляд на небольшое зеркало в ванной комнате. Да, матушка, ты здорово изменилась. И если бы сегодня к тебе вздумали обратиться так, как в первый вечер здесь, — «госпожа Амазонка!» — поправлять бы не стала. У тебя сейчас даже взгляд изменился, стал, как у Лориных девчат — бесшабашный, лихой — и цепкий одновременно. И погладиться ты дашь далеко не каждому.

* * *

…Ну, вот, здрассте-пожалуйста. Я тут, понимаешь ли, вооружена до зубов, в полной экипировке, а этот рыжий лопух уснул. Где сидел, там и завалился, облокотившись на стол, голову на руки уронив. Посох, как простая палка, сиротливо прислонен к скамейке. Хоть и жалко парня, но рассиживаться-разлеживаться особо я ему не дам, для чего-то он сюда прибежал, умученный? Впрочем, ежу понятно, за помощью. И как только узнал про меня? От кого? Откуда знает, где меня искать?

Вздохнув, снимаю с огня чайник, шарю по полкам в буфете. Нахожу небольшую мельницу для кофе, фарфоровую, с синим восточным орнаментом, с выдвижным ящичком для готового порошка. Ага! Ежели есть, чем молоть, значит, где-то рядом хранятся и нужные ингредиенты. И точно, натыкаюсь на жестянку с обжаренными зёрнами. Эй, парень, считай, что тебе повезло, и поспишь ещё немного, и кофею напьёшься, как барин. Отыскался и сахар, так что гуляем.

Пока радость и услада Востока настаивается, подкрадываюсь к окну сбоку, чтобы и улицу осмотреть, и самой не засветиться. По стеклу пробегает знакомая тёмная дымка: дом лишний раз старается напомнить, что всё здесь к моим услугам, и ежели хозяйка не хочет, чтобы её засекли — будет исполнено! Поэтому озираю окрестности, уже не таясь. Улица пуста. Но всё же, бедный Йорек, сдаётся, что используют тебя втёмную, ибо сам ты дорогу сюда не нашёл бы. Однако ты мне нужен, мальчик, а потому я тебя выслушаю и помогу по мере сил, честно, без дураков, только оглядываясь временами: не мелькнут ли из-за угла благородные седины некоего почтеннейшего старца… Впрочем, вряд ли Рахимыч, как называет его оборотник, будет охотиться за мной сам, несолидно; скорее всего, наладит помощников. Придётся держать ухо востро.

Паранойя, скажете вы? Перестраховка? Может, и так. Но бережёного бог бережёт.

Возвращаюсь к столу, с посохом в руках подсаживаюсь напротив спящего ведунчика. В кои-то веки мне выпал случай воочию взглянуть на настоящий магический предмет, грех упускать такую возможность — поглазеть, полюбоваться! Пусть парнишка ещё минут пять подремлет, ему они далеко не лишние.

Артефакт не похож на те, что изображаются на иллюстрациях к фэнтези: ни богатого вычурного навершия в виде какой-нибудь мёртвой головы или хитросплетённой конструкции со светящимся шаром либо клубком молний внутри, ни основания, заострённого в виде копейного острия — простой пастуший посох, чуть утолщённый книзу, сужающийся к загнутой верхней части. Вот только сделан он интересно — не из цельного куска дерева, а из… поворачиваю изучаемый объект тупым концом к себе… из трёх толстых лозин, похоже, или тонких стволов совсем молоденьких деревьев. Не как коса, сплетённый, а закручен тугой отполированной спиралью. На верхней части навершия-дуги одна из лозин загнута в крупное кольцо, а хвосты двух других образуют стилизованную вытянутую птичью голову с клювом и гребень. И вырезан на этой голове и зачернён хитрый птичий глаз.

Петух. Солнечный вестник. Вот почему, Йорек, с тобой маги огня возились, ты им в какой-то степени родственник.

Очень интересно, как любит говаривать дон Теймур, значит, ведун по второй специализации — маг-стихийник? Рассуждая логически, сколь в посохе три составляющих, должно быть место для трёх стихий, а умение владеть несколькими стихиями одновременно — это, уж вы меня извините, весьма высокий уровень для мага, далеко не дилетантский, однако в руках мальчишки этот посох, как уже известно, пока что чуть действеннее палки. Не справляется с ним Йорек, хоть тресни. Нет контакта. Иначе не сомлел бы тут, утомлённый бессонной ночью.

Да, думаю, что дело в этом. Нет контакта.

С уважением прислонив посох к столешнице, перегибаюсь через стол и тереблю рыжие кудри.

— Эй! Йорек, просыпайся!.. добрый молодец, — прибавляю неожиданно для самой себя. — Дело пытаешь, али от дела лытаешь?

И что это меня на фольклор потянуло? Да просто, когда приподнял этот мальчик голову и глянул простодушными чистейшими глазами, очень уж напомнил Иванушку-дурачка, что за чудом ходил. И откуда ковен набирает таких младенцев?

— Д-де-дело пытаю, — отвечает он серьёзно, а сам глаза протирает… говорю же, младенец! — Вы мне по-по-поможете, го-оспожа Ива?

— Ну, вроде накормить я тебя накормила, напоила, спать уложила… Баньки только не хватает, а так — будем считать, что формальности в порядке, — серьёзно говорю. Кофе хватает как раз на две больших кружки, пододвигаю ему одну, из другой отхлёбываю сама. Мимоходом отмечаю, что на роль Бабы Яги, вроде, ещё не гожусь — по возрасту, и это значительно повышает градус настроения; на Василису свет Прекрасную не потяну, так что побуду для него Василисой Премудрой. Тоже неплохо.

— Ну и что тебе, голубь, нужно? — интересуюсь в лоб. — С посохом твоим тебя помирить?

Он, подавившись, кашляет. Помотав головой, выдавливает из себя:

— Не-е. С ним уже ни-ичего не п-поделаешь. Се-еть у меня не вя-вяжется, го-госпожа Ива…

— Просто Ива, — прерываю. — Называй так, чтобы быстрее. И перестань краснеть, у меня два сотрудника таких, как ты, и нормально мы с ними общаемся. Не комплексуй. Что за сеть?

— Та-ак Сеть же… — он разводит руками. — За-а-щитная. Во… в одном месте латаю — в другом ды-ы-рявится… Не у-успеваю я. Мо-ожет, вы со мной под-д-дежурите, по-осмотрите, что не т-так…

Я? Ага, с ним, значит, возились и огневик самый главный, и Аркаша, маг не из последних, а я, значит, посмотрю — и сразу всё разрулю? Умнее всех нашлась?

— Голубчик, — говорю как можно мягче. — Ты ведь сюда ко мне, как к Обережнице пришёл? — Он истово кивает. — Так скажу тебе честно: Обережница я без году неделя. Ты не смотри, что перед тобой взрослая тётка, просто я сюда попала уже такой, и сейчас только начинающая. Зелень, как у вас говорят. Кое-что, конечно, могу, — в его глазах, угасших было, вспыхивает надежда, — но ведь я и сама толком не знаю, на что способна. Ты сколько на ведуна учился?

— Пять лет.

— Вот видишь… А моему обережничеству дней двадцать, не больше. Да пойду я с тобой, не горься, но только на результат особо не рассчитывай. Посмотрим на месте, что и как, хотя может получиться, что я просто пройдусь — и уйду ни с чем.

— У меня н-нет выхода, — говорит он, опуская глаза. — Х-хоть так… — И я понимаю: действительно нет.

— Что, магов в городе больше не осталось? Все — там? — Он кивает. — А меня как нашёл?

— Го-о-сподин О-омар посоветовал пе-еред отъездом. Ска-азал…

Я машу ему рукой, обрывая, чтоб не мучился. Тут всё ясно. Как я и думала.

— А посох твой откуда? Почему им не хочешь заняться?

— Посох дедов, — отвечает Йорек настороженно, — его не трогайте. Я им и не пользуюсь почти, он вот-вот ра-ассыплется, и ни причём он тут.

Задела я его этим вопросом. Разволновался парень. Но не туда смотрит, не туда… Магу-стихийнику без посоха нельзя, это ж для них как для моего суженого кольца-шмольца и боевые ногти. Не спрашивайте, откуда я это знаю: начиталась, наигралась в своё время, просвещена теперь по самую маковку. Включаю аурное зрение и снова рассматриваю магическое орудие. Так и есть, одна из составляющих лозин словно тлеет, слабенько, вяло, будто нехотя. Другая — инеем покрыта, налёт на ней изморозный. Внутри третьей, бесцветной, словно по стеклянной трубке медленно курсируют крошечные дымные завихрения.

Огонь, вода, воздух. Всё в одном флаконе. И кто у нас был дедушка?

Впрочем, назови мальчик имя — оно мне ничего не скажет, но и без того ясно, что предмет сей уникальный. Вот только странно в нём циркулируют энергопотоки — дёргаются, искривляются, словно мешают друг другу.

Ловлю недружелюбный взгляд Йорека. Не бойся, мальчик, не съест Обережница твой драгоценный посох. А у тебя в ауре, между прочим, те же самые цвета проскакивают; почему же нет резонанса?

— Отдайте, госпожа Ива, — тихо просит он.

— Держи, — протягиваю его сокровище. — А что ты так испугался? Я ж ничего с ним не сделаю! Или… — меня осеняет догадка. — Или кто-то уже сделал? Ну-ка признавайся?

— Ни-икому не даю. Деда он слушал, ме-еня не хочет. Ну и п-пусть. Всё равно м-мой будет.

— А ты стихии в нём видишь? — уточняю на всякий случай.

— Ви-ижу. Га-асят они д-друг дружку. П-пробовал разъединить — не вы-ыходит.

Понятно. Значит, в работе мальчик обходится исключительно своими силами, а восполнить их не успевает. Может, подсоединить его к какому-то источнику?

Я бы рада, да только не нахожу поблизости подходящего носителя. С настройкой куколок для Маги получилось удачно: изначально на чучах была детская аурка — наполовину моя, наполовину Магина, наследственная, потому и пошло у меня дело. Я бы и посох попробовала так настроить, да нет в нём ни грана от обережничества. Чужой для меня предмет. А ведь наследственная вещь, родовая. Его вещь, Йорека Рыжего.

Погоди-ка. А что мне вообще напоминает это имя? Ну, за вычетом Шекспировских аналогий?

Йорек Рыжий… Точно Эрик Рыже… Краснобородый. Что-то из скандинавского эпоса. Пошарить по происхождению мальчика — и затем по соответствующей мифологии? Глядишь, что вспомню и сумею применить.

— Го-оспожа Ива, — робко окликает рыжий откуда-то из-за моей спины. — Вы об-бещали, так мо-ожет, пойдём уже?

Поворачиваюсь к нему. Смотри-ка, оказывается, забывшись, я начала расхаживать из угла в угол; явно, перенимаю чужие привычки, хотя так действительно легче думается.

— Давай-ка проведём небольшую подготовку. Скажи-ка мне, дружок, — и при этих словах молоденький ведун заливается румянцем, — Йорек — это твоё настоящее имя? Или при рождении тебя по-другому назвали?

Спрашиваю, потому что у наших славян часто бывало по два имени — одно домашнее, лишь отцу-матери известное, другое — «уличное». Если надумает кто сглазить или наворожить, назовёт богам или нечисти неправильное имя — а ворожба или сглаз не сработают, нет человека такого человека на самом деле. У многих народов это применялось.

— Называли, — Йорек отводит глаза. — А за-ачем это?

Не даётся. Зайдём с другой стороны.

— А дед твой, от которого посох тебе достался, сам откуда? Ты свой дар от него унаследовал? Почему в ведуны пошёл?

— О-от него. Дед ве-едун и вещун был. В-вместе со всеми мы сю-уда попали, когда М-мир всех ру-усичей к себе за-абрал. Де-ед меня потом сам в школу отп-правил, не хотел я, а он ск-казал: Га-ала долго не протянет, бу-удешь ты вм-место…

Такая длинная речь окончательно его выматывает.

Русич, значит… Тогда у нас есть шанс, братья-славяне. Должны мы как-то с посошком договориться, среди иномирных тоже ведь родственники могут объявиться. Вот как мои девочки, например, и их драгоценный папочка.

— Го-оспожа Ива, — с тоской повторяет парень. — Может, пойдём?

— Подожди ещё немного. Объясни, что такое — Сеть, но только проще, чтобы я, не маг, сразу поняла.

— Эт-то магические барьеры. Да-авно проставлены, привязаны к земле, де-ержутся крепко, но их п-подпитывать надо, э-энергией наполнять. А у меня н-не получается. Ра-азрыв вижу, латаю, а через час — сн-нова рвётся. Це-елыми д-днями мотаюсь.

— А что Рахимыч говорит?

— Р-ругается. Не та в тебе, г-говорит, сила, худая, проходит через ба-арьеры, как через сито, не д-д-держится… И посох р-ругает. Ни-икудышный, говорит. А дед им бурю останавливал, мог и пожар загасить, я сам видел!

Смотрю на парнишку внимательнее. Психует. И не в первый раз, когда волнуется — заикание проходит, а аура разрастается коконом поболее моего. Вот успокоился — а она снова сжалась, до размеров как у человека обычного, гомо сапиенс. Что-то непонятна мне эта заморочка: энергетики-то своей у него, оказывается, вдоволь, но какая-то она нестабильная, не поддерживает объём, словно внутрь самой себя проваливается.

— Ладно, Йорек, — говорю примирительно. — Дай мне немного подумать, минут пятнадцать-двадцать нам погоды не сделают. И посох свой великолепный давай. Будем что-то с вами обоими делать. — Парень хмурится, но я продолжаю. — Что толку Сеть латать, если всё повторится? От одного моего присутствия сил в тебе не прибавится, так и будешь бегать от разрыва к разрыву, если посох твой не настроим. Дед тебе богатое наследство оставил, самое время им воспользоваться, а то, может статься, поздно будет. Вот с этим и поработаем.

Ага. Знать бы только, как работать… Увещеваю парня, а сама и представить не могу, за что браться? За посох, конечно. Вот они, жилы огневая, водяная и воздушная, а толку от них никакого.

Почему же они конфликтуют? Огонь с водой — понятное дело, вместе с трудом сходятся, а воздух причём? Он — среда нейтральная. Может, он не рабочая стихия, а изолирующая? Оживи эту лозину — она разделит собой две остальных, чтобы ни огонь воду не испарял, ни вода не заливала пламя. И как нам это проверить?

Кажется, вода в чайнике снова остыла. Это кстати.

— Пойдём, Йорек. Здесь недалеко.

С чайником в одной руке и посохом в другой выхожу во дворик. Деревья здесь редкие, кустарник насажен лишь по периметру ограды, поэтому середина сквера залита солнцем. Выхожу на самый центр. Сую посох хозяину, чайник ставлю неподалёку и, присев на корточки, начинаю Жоркиным ножом рыхлить землю.

Мать-земля сырая — всем родительница. И если магическая вещь впала в спячку — где её оживить-то, кроме как не в земле? Она жизнь даёт и цветку малому, и могучему дубу, и волну в море рождает, и огонь в недрах хранит. В ней — всё. Она и разбудит наш посох.

— Вот сейчас мы его и посадим, — приговариваю. Руками выгребаю почву, получаю неглубокую, на длину лезвия, ямку, которую щедро поливаю из чайника. — Вот тебе и вода. — Протягиваю руку за посохом, но вовремя отдёргиваю. Потому, что вижу в тот момент Галу, которая старается не коснуться Королевского Рубина, и вдруг понимаю: кто вещь активирует, тот и должен её держать, а чужой — не моги, а то силу предмет потеряет. — Сажай! — говорю парню строго. — Ну, что смотришь? Тычь его в землю, и как следует, от души, чтобы он от неё силы черпанул!

— А… — начинает он растеряно, и вдруг в глазах что-то мелькает. Словно воспоминание. Йорек расправляет плечи, куда-то сразу девается сутулость и даже веснушки вспыхивают от напряжения. Он явно кого-то копирует. И возвещает, театрально понижая голос:

— Явись, Ярило!

Изо всех сил он ударяет посохом в мокрую лунку, я едва успеваю отпрянуть и еле удерживаюсь на корточках. Поспешно присыпаю древко оставшейся землёй, уминаю почву, стараясь не задеть витое основание. Ага, по водяной жиле забегали голубые огоньки, засуетились… От неудобного сидения прихватывает поясницу, поэтому я не тороплюсь подниматься, чтобы не вступило в спину, а смотрю снизу вверх. Очень меня интересует этот Ярило, как же он себя проявит? И вижу, как, преломившись в жестяной обшивке дымовой трубы дома напротив, несётся к нам концентрированный солнечный луч и попадает точнёхонько в кольцо изогнутого навершия… Кольцо, круг, знак Солнца-Ярилы. Луч налетает на невидимое зеркало, слепит глаза, превратившись в крошечный диск, и вдруг рассыпается миллионом искр, жадно втянутых огненной жилой. Вот и Огонь.

Придерживаясь за поясницу, встаю, и вот уже мы с Йореком не сводим глаз с ожившего посоха. Потому что воздушная жила, оказывается, работает отлично. Её и трогать не надо. Или она изначально была в порядке, или воздуху везде хватает, а я, кажется, что-то напутала…

— Он был го-голодный, — бормочет Йорек. — Д-дурень я, ведь д-дед его к-каждую весну в саду п-прикапыва-ал, а я забыл…

А что, здорово получилось. Никогда бы не подумала, что магическую вещь нужно… подкармливать. Ох, и не прост у тебя был дедушка, парень…

То, что происходит дальше, мне не нравится. Йорек, зашипев, отдергивает руку, и на ладони у него пузырится приличный ожог. Залюбовался парень, не успел убрать руку сразу, вот и схлопотал. Плохо. Очень плохо. Голодающего накормили, а он всё равно волком смотрит.

В соседнем доме открывается окно, слышится возмущённый окрик и звук захлопываемой створки. Нужно торопиться, пока нас отсюда не разогнали, пока вода и солнце сплетены и поддерживаются землёй.

Эх, прощай, дезинфекция! Вдохнув, обтираю лезвие о джинсы, затем об рубаху и решительно хватаю Йорека за руку.

— Терпи, — предупреждаю. — Всего несколько уколов. Больнее уже не будет.

И, дождавшись первых капель ведунской крови, пришлёпываю его ладонь к навершию посоха, а сверху зажимаю своими. Йорек морщится от боли.

— Спокойно, — подбадриваю, оглаживая и мальчишеские пальцы, и сухую полированную поверхность навершия, — я ж проводник, ребята, сейчас я вас просто друг на друга настрою, терпите. — И невольно кривлюсь, меня ведь тоже и жжёт, и примораживает одновременно. Уговариваю посох, будто живой: — Голубчик, что же ты своих-то не узнаёшь, в самом деле! Сколько лет верой и правдой деду служил — а внука бросаешь! Йорек! — Я уже не сдерживаюсь, почти кричу, но отпустить не могу — какая-то сила мешает разжать пальцы. — Назови себя, балбес этакий, своё настоящее имя назови, ну же!

— Рорик! — выдавливает он. Лицо перекошено, в глазах мука. — Я — Рорик, ты что, не узнал? А дед мой — Родерик!

О как! Родерик — Рорек — Рюрик! В растерянности даже руки опускаю — и спохватываюсь, что их, оказывается, ничто уже не держит. Ведун потрясённо смотрит на свои целёхонькие ладони. Рукавом оттирает пот с лица. Трогает посох — сперва осторожно, затем всё более уверенно и вытягивает его из ямки. Земля живыми шариками, словно ртуть, скатывается с основания. Стихии пульсируют в лозинах, как кровь в жилах.

— …Гос-по-жа Ива, — раздельно говорит Йорек. Нет, Рорик. — Спасибо.

И низко, в пояс мне кланяется, коснувшись рыжими кудрями невысокой травы.

* * *

Неприятности начинаются с первой же попытки выйти из дому. Дверь не открывается. Чешу за ухом и повторяю попытку, но дверная ручка и не думает поворачиваться, словно примороженная. Осторожно дёргаю ещё и ещё — не получается. Да не мог же замок сломаться, я же совсем недавно открывала! Если только…

Если только умный дом по какой-то причине не желает меня отпускать.

Осенённая догадкой, выглядываю в окно — и рефлекторно отшатываюсь. Хоть и вижу защитную дымку, а спрятаться всё равно хочется. К стене дома на той стороне улицы прислонился, выискивая что-то в небе взглядом, смуглый молодой человек привлекательной наружности, с аккуратной чёрной бородкой, чёрных шароварах, подпоясанных малиновым кушаком. Малиновый узорчатый жилет даёт полюбоваться мускулистыми ручищами, из-под небольшого тюрбана проглядывает золотой ободок серьги. Если бы не металлические накладки на жилете и не кривая сабля за поясом, можно было бы принять восточного красавчика за безуспешного воздыхателя, торчащего под окном неуступчивой пери.

Весьма неуступчивой, я бы сказала. Девушка какая-то переборчивая, сама не знает, что ей нужно. Именно так и подумаешь, обнаружив шагах в двадцати от первого мачо его усатую копию, так же старательно изучающую трещину на тротуаре. Конечно, у них тут назначено невинное свидание, не меня же они караулят, ведь в мою сторону ни разу не зыркнули. Из-за моего плеча осторожно выглядывает Рорик. Охает, делает шаг назад.

— Не бойся, они нас не увидят. Рахимыча люди? — не оборачиваясь, спрашиваю. Он подходит ближе, всматривается, кивает. — Маги?

— Нет. П-просто охрана. Ви-идел раньше. — И сдавленно добавляет: — Это не я их привёл, г-госпожа И-ива, я один шёл, т-точно знаю!

Ребята, пожалуй, из одной команды с теми, что вчера сдерживали Омарова жеребца, напуганного глупой Обережницей. Засветилась на свою беду. Одно радует: с психикой всё в порядке, мои дурные предчувствия — не паранойя, а вполне обоснованы.

— Вот что, Рорик, уходи-ка ты с чёрного хода. Хоть через забор лезь, хоть напротив постучись, через соседей выйди. Если и заметят — не тронут, они, похоже, меня поджидают. Посох у тебя теперь настроен, самое время опробовать, авось справишься теперь с Сетью, залатаешь. Иди, я тебя и без того задержала.

— Я бе-ез вас не пойду, — говорит он почти без запинки. — Го-оспожа Ива, в-вы мне верите, что эт-то не я?

— Верю. Верю, не сомневайся, но всё равно уходи: со мной сейчас опасно. Зачем-то местному Главе я очень понадобилась, да так сильно, что даже людей своих подослал…

… в нужное место, продолжаю мысленно, а главное — в нужное время. Навели тебя, мальчик, чтобы меня из дому выманить, и что интересно, даже не скрываются. Не удивлюсь, если разрывы в Сети — чужих магических штучек дело, чтобы тебя истощить вусмерть и послать за помощью конкретно к Обережнице.

Ведун упрямо двигает плечом. Перекладывает посох из руки в руку, прямо-таки как боевой. Повторяет упрямо:

— Го-оспожа Ива, я без вас не пойду. А ну, как не сразу у меня получится? Ежели вы — проводник, может, пока рядом побудете? Вдруг снова придётся вам руки на посох возложить. А я нас обоих отсюда выведу, не сомневайтесь, че-через д-двор как раз и уйдём.

С интересом поворачиваюсь к нему. Подыгрывает людям Рахимыча или действительно на себя не надеется? Зелёные глаза смотрят доверчиво и открыто. Ну, парень… Поверю.

— Ладно. И как же думаешь вывести?

Он с облегчением улыбается.

— Т-так через другой дом. Мы с ребятами в шк-коле часто в са-амоволку бегали, я любую дверь вам открою. Н-не такой уж я и не-неуч.

Забрасываю лук на плечо, пристраиваю колчан на пояс. Нора? Она сладко спит, погрызши кость, ну и пусть спит, а то гавкнет невовремя, сдаст с потрохами, зачем нам это?

— Пошли, Рорик. Я на тебя надеюсь.

Нет, я не дура. Я не просто так ведуну этому пришлому верю — я дому верю. Рорика он сразу впустил, опасности от него не унюхав, а как этих караульщиков срисовал, так дверь и заблокировал: не высовывайся, мол. Вот, кстати, и последний тест для мальчика: выпустит нас чёрный ход или нет?

Поглаживаю каминную полку и негромко говорю в пространство:

— Спасибо, родной. Слышишь?

Два язычка пламени на миг приподнимаются над тлеющими поленьями и образуют в воздухе сердечко. И опадают.

Так бы и не уходила. До того он мне нравится, этот Магин дом, так бы и проводила в нём целые дни на диване или перед окошком — за пяльцами, разговоры с ним вела бы, — он, наверное, наскучался, всё один и один… Не отвлекайся, Ива. Как там Николас говорил, когда я пыталась увильнуть от неприятных занятий? Работаем.

Дверь во двор открывается без малейшего сопротивления, только ручка в моей ладони слегка трепыхается — словно прощаясь. Рорик, обгоняя меня, оглядывается — но вроде бы пусто и тихо вокруг — и спешит через скверик в дом напротив. Ведуну достаточно прошептать несколько слов дверному замку и тот послушно отщёлкивается. Прямо с порога мы попадаем в кухню — пустую, к моему облегчению, потому что представить не могу, как бы я оправдывалась перед хозяевами. Вломиться в чужое жильё, даже не постучав… И вдруг у себя за спиной слышу далёкий собачий лай, приглушённый стенами. Это Нора надрывается. Ведун прикладывает палец к губам, успокаивающе машет рукой и устремляется через кухню к выходу, а я, поспешая за ним, ещё успеваю различить собственный голос, внушающий что-то Норе. Ай, молодец, думаю с нежностью. Ай да конспиратор! Мне бы, в самом деле, такой домик, особенно когда детишек маленьких не с кем было оставить. Не знаю, как у него получается имитировать мои интонации, но хоть на полчаса, да отвлечёт огневиков, а мы за это время будем далеко.

Едва выйдя, ныряем в ближайшую подворотню и пересекаем ещё один двор и ещё, и только тогда поворачиваем к центру. Здесь все дороги выводят к центральной площади, я уже говорила? С одной стороны — не заблудишься, с другой — поджидать ведь могут и там, наши преследователи не дураки, поэтому нужно быть настороже.

Улица пустынна, эхо наших шагов отскакивает от стен. Дома, и здесь слепленные боковыми стенами в одну линию, угрюмо молчат, ставни закрыты, а где их нет — там наглухо зашторены окна; магазинные витрины, что ещё не так давно радовали глаз изобилием безделушек и полезных мелочей, ворохами одежды и тканей, столовым серебром и дорогим фарфором, книжными пирамидами — пустуют. Никого и ничего вокруг, только мы с ведуном и наши тени, что пляшут и ломаются, прыгая то и дело с тротуаров на стены.

— Слушай, Рорик, — шепчу, потому что громко говорить боязно, — а здесь Сеть тоже есть? Что-то я её не вижу.

— Я т-тоже, — говорит он озабоченно. — Д-давно уже пытаюсь прощупать — а нет её. Вот только, что осталось, см-мотрите.

Остановившись, указывает основанием посоха на бордюрный камень. Слабо тлеющая по кромке тротуара линия жиденьким пунктиром тянется вдоль улицы и никак не тянет на ограждение, разве что обозначает контур.

— А что же делать? Выходит, этот сектор уже незащищён, проходи и бери всех голыми руками? Там, у русичей, то же самое?

Рорик, наклонившись, озабоченно вглядывается в то, что осталось от барьера.

— Не-ет, у меня просто встречаются дыры, я их перед уходом за-алатал. Здесь всё почти снесено, госпожа И-ива. Об-бесточено. Ве-есь квартал оголён, не м-меньше.

— Диверсия?

— По-охоже.

И не успеваю я ужаснуться, как он, выпрямившись, с резким выдохом ударяет посохом оземь. Божечка мой, никогда не видела ничего подобного! Огневая стена, что вырастает в доли секунды из чуть намеченного контура, заставляет меня отшатнуться. Поспешно гашу аурное зрение, потому что слепну. Да он ещё силы своей не осознаёт, этот парень, не привык работать с таким усилителем, как посох, шарахнул со всей дури в одном месте, а отозвалось-то… на пол-Сети, не меньше!

— Ни-ичего себе, — только и могу сказать, и от растерянности тоже начинаю заикаться. — Да ты силён, Рорик! Вы-ыходит, правильно о тебе из Ковена отзывались, что ты лучший? Верю!

— Я… в теоретической магии лучший, — признаётся он и как-то смущённо косит на дело рук своих. — С практикой-то у меня не очень, посоха долго не было.

Похоже, мы поменялись местами. Он говорит гладенько и чисто, а я от волнения затыкаюсь.

Ещё раз по-особому смотрю на стену огня. Да, получается сплошной барьер из густого, нас не обжигающего пламени высотой метра в два, не меньше. Он ровнёхонько по намеченному пунктиру уходит вглубь улицы, а сюда приходит со стороны центра. Что-то мне это напоминает…

Стоп! Не о том думаешь! — отрезвляет внутренний голос. Малец только что недвусмысленно просигналил на весь мир: мы здесь! Понятно, что цель-то у него была другая, но стоило ли бежать, старательно заметать следы ради того, чтобы сразу же засветиться? Хорошо, если те шпионы, что у дома остались, действительно не маги и не просекут на расстоянии волшебство. А ну, как запеленгуют? А ну, как не только они?

— Хватит любоваться! — Тереблю его за рукав. — Пора делать ноги отсюда! Не ровён час, в городе остались ещё маги!

— И что? — смотрит он непонимающе, а сам сияет: посмотри же, мол, у меня получилось! Ах, дурачок-теоретик!

— Что-что… Вот возьмут и примут эту твою иллюминацию за прорыв да ка-ак поджарят нас на месте! Вякнуть не успеем! Бежим, говорю!

Но он упирается, как осёл Ходжи Насреддина. Хлопает рыжими ресницами. Наконец, до него что-то доходит.

— Тогда к центру, — деловито говорит. Шустро укорачивает балахон, поддёрнув его в талии под верёвочную опояску, поясняет, краснея: — Это чтоб не путаться… С площади все сектора можно проверить! — И пускается вскачь по улице.

«Зачем нам ещё и другие?» — чуть не брякаю, но вовремя спохватываюсь. Работа у него такая — за барьеры отвечать, и он её везде будет находить, где бы ни оказался, отличник, взялся на мою голову…

«Стой!» Голос, вклинившийся в мои мысли, оглушает. От неожиданности я спотыкаюсь. «Не смей туда соваться, слышишь? Отвали! Не вздумай ему помогать!»

Рорик, вовремя оглянувшись, успевает меня подхватить под локоть и теперь тащит за собой. Никогда бы не подумала, что в таком щупленьком на вид юном тельце столько силы, ведь чешет так, что я за ним едва поспеваю. Бегу, а сама в панике думаю: что это за голоса? Глюки?

«Я сказал — стоять!» — рычит голос. Мужской, охрипший, то ли застуженный, то ли оравший до этого несколько часов подряд. «Уйди, дура, не вмешивайся, прошу по-хорошему!»

Ни с того ни с сего поперёк дороги рушится фонарный столб. Мы с Рориком одновременно перепрыгиваем через него и бежим, не замедляя хода.

— Зачем нам в центр? — кричу ведуну, задыхаясь, но в надежде, что заглушу того, кто во мне раскомандовался. — А вдруг там ловушка? Вдруг нас поджидают?

— Нет там никого, я чувствую. — У Рорика даже дыхание не сбивается. — Там центр Сети, оттуда она по секторам расходится на четыре автономных участка. Один мы запустили, а ну как остальные обесточены? Это ж весь город без защиты останется!

Перед ним в тротуар ударяет слепящий зигзаг, но парнишка словно не замечает, зато посох в его руке странно дёргается и следующие две молнии отклоняются с нашего пути и попадают в жадную пасть барьера. Короткая вспышка — молнии нет. Вспышка — ещё одной нет.

«Зараза», — бессильно шепчет голос. «Всё равно достану. Не его, так тебя».

Очередная молния, на этот раз шаровая, возникает в полуметре от моей головы, но я не успеваю притормозить, как она подпрыгивает на месте и гаснет с шипением, словно спичка, брошенная в снег. Справа и слева возникают ещё, но с таким же позорным результатом. Неизвестный мне стрелок продолжает бомбардировку ещё квартал, пока не выдыхается, а я с каждым новым загашенным сгустком электричества чувствую лёгкий укол в центре лба. Но некогда мне, некогда проверять, что там такое, до площади рукой подать и нужно посматривать, как бы не напороться на засаду. Этот же мальчик ничего не знает об осторожности. На бегу скидываю с плеча лук, тащу стрелу из колчана.

Мы врываемся на площадь, с виду — абсолютно пустынную, хорошо просматриваемую. В пределах видимости никого — как на площади, так и на расходящихся во все стороны света улицах. Окна и здесь слепы. Ратуша безмолвствует. Даже голубей не видно.

«Последний раз говорю: уходи». — Голос звучит жёстко. «Ты не понимаешь, во что ввязалась. Я просто сотру этот город с лица земли, он мне надоел. А ты… ты вечно путаешься под ногами и мешаешь. Иди к себе, отсидись в домишке своего муженька, уцелеешь. А хочешь — я его кокну, твоего Магу? Сейчас натравлю на него сразу несколько орков — и не отобьётся, у него силы на исходе. Заодно и родню его подчищу, достали он меня. Останешься со своим Васютой, с дочками, будешь где-нибудь подальше отсюда жить себе да поживать… Ну же! Уходи!»

Прижав лук локтём, я зажимаю уши и трясу головой.

«С-сучка», — тихо и как-то безнадёжно отмечает голос. И пропадает. И скатертью дорога. А я, отдышавшись, с болью смотрю на когда-то красивейшее в городе место. Совсем недавно здесь вовсю кипела жизнь, мне улыбались незнакомые люди, дети бросали голубям крошки белого хлеба, молоденькие цветочницы распускались вместе со своим товаром, неподалёку отсюда рассыпался в любезностях перед посетителями смешной Мишель, гоняя без устали на примерки своих худосочных девушек. А если смотреть напротив — там сектор русичей, там такие знакомые просторные подворья, дома, надёжные, как люди и люди, надёжные как скалы. Петруха, Ольга, Ян, Пров, Василий, Флор и Фрол — я успела узнать немногих, но по ним сужу об остальных. Рорик тоже отсюда. И всё это… И всех — с лица земли?

— А не пошёл бы ты, искуситель, — говорю вслух. И накладываю на всякий случай стрелу на тетиву. — Демиург хренов…

Здесь, в центре, Сеть видится мне паутиной: от кольцевого барьера, что опоясывает площадь, расходятся по радиусам толстые объёмные канаты с проросшими огненными гребнями. Впрочем, это касается только той улицы, откуда мы вынырнули и двух соседних: эти барьеры, поправленные ведуном, смотрятся образцово. Восточный сектор и оставшаяся часть Европейского — тусклы и лишь слегка размечены обесточенным пунктиром. Барьер в Секторе русичей, к моему удивлению, шатко-валко, но держится: пусть и не в полную силу, пусть низенький, просвечивающийся, но он есть. Недаром Рорик столько в него вложил, даже без посоха.

Ведун обходит повреждённые участки, восстанавливая сегмент за сегментом. Неужели это он, оробевший, беспомощный стучался в мою дверь всего час назад? Поглядите-ка на него, он так уверенно выбирает участок на брусчатке, чтобы в очередной раз ударить посохом, что-то нараспев говорит, подправляет заклинание жестами… Даже заикаться перестал. Может, у него был в энергообмене какой-то перекос, который и на речи сказывался, а теперь выправился?

Я следую за ним в некотором отдалении, поглядывая по сторонам: кому-то нужно сохранять бдительность! Один за другим вспыхивают и возрождаются барьеры, а у меня где-то внутри начинает звенеть тревожный колокольчик. Так просто нам это с рук не сойдёт. Нужна нешуточная сила, чтобы загасить барьер, да не один, да, практически по всей Сети! И, говоря откровенно, мне очень не хочется встретиться сейчас с тем, кто увидит свою работу испорченной и сильно на нас за это обидится.

— Рорик, долго ещё?

— Почти закончил, — отзывается он. — Госпожа Ива, нож не дадите? Без него никак.

Устал… Да он мокрый как мышь после такой работёнки, даже красно-рыжие лохмы в сосульки слиплись. Но в глазах такая гордость от хорошо выполненной, наконец, работы, что у меня язык не поворачивается предложить ему отдохнуть.

— Хочу кое-что попробовать, — говорит он. И режет себе запястье. Может, так оно и надо по его задумке, но я поспешно отворачиваюсь. Когда смотрю снова — он уже шепчет что-то над лезвием, омоченным в крови, а затем, подойдя к ближайшему участку барьера, с лёгкостью вонзает нож по самую рукоятку прямо в булыжник мостовой. Согнувшись, вытягивает за рукоятку наполовину и начинает, пятясь, вести линию. Нож вспарывает камни, словно сухую листву. Затаив дыхание, я смотрю, как ведун постепенно обходит площадь, замыкая защитный круг. Идти ему предстоит долго, да и пятиться так — не слишком удобно, и посох подмышкой отягощает, поэтому Рорик время от времени приостанавливается, но не перестаёт что-то шептать. А я, подумав, снова беру лук наизготовку. И вовремя. Потому что брусчатка в самом центре площади, гулко вздохнув, как живая, начинает вспухать. Из-под растущего каменного хребта бегут во все стоны трещины, сбегает осыпь плит, щебня, мелких камушков… И упорно, как младенец из чрева матери, рождается, рвётся наружу знакомая пронзительно-синяя арка портала.

Глава 4

Вне всякого сомненья, это именно портал. Я узнаю его сразу, несмотря на то, что брызжущая аквамарином дуга вознеслась над землёй не более чем на метр. Через такой же мы с Магой прошли в этот мир не далее, как вчера вечером. Но если вчерашний и нынешний проходы между мирами скроены по единому образцу и, что самое главное, одним творцом — пора готовиться к худшему и паниковать.

— Рорик! — Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без дрожи. — Поторопись. Кажется, у нас скоро будут гости.

Только на миг он скашивает глаза на сияющий эллипс, растущий как на дрожжах, и кивает. Упорно продолжает тянуть охранную линию, и я внутренним чутьём понимаю: нельзя обрывать заклинание, оно, как и этот круг, должно строиться единым махом, непрерывно, иначе сведутся на нет все его усилия. Юный ведун проложил чуть меньше половины окружности, и при теперешней скорости ему понадобится самое малое минут пять-семь. Смогу я их ему обеспечить?

Смотря кто на меня выскочит с той стороны портала.

А что потом? В чём назначение круга? Допустим, основательно усилить барьеры, поскольку заклинание на крови — вещь сильнейшая. Но наша маленькая проблема останется: создатель портала вот-вот прорвётся, и хорошо, если будет один, потому что стрел у меня не так уж и много, и хоть я теперь хвалёный стрелок, рано или поздно нам с Рориком придётся уходить. Да что там уходить — бежать, если выпустят, да ещё надо будет и малого как-то тащить, потому что обережный круг высосет из него последние силы. Парень скоро будет пуст, он держится только за счёт посоха.

Арка воздвигается ещё на метр. Рориков круг перевалил за половину.

Куда же откроется выход? Туманное двустороннее зеркало выйти на любую сторону. Мне сейчас главное — уловить, куда именно, дабы вовреся прикрыть напарника: он должен закончить круг без помех. Судя по пропорциям, портал сформирован пока на треть от цельного объёма, значит, у меня ещё есть толика времени. Я прикидываю будущую высоту прохода, и мне становится не по себе. Кто оттуда появится? Орк? Горный тролль? Дракон?

Да в какую же сторону будет выход, в конце концов?

Чёрт! Я совсем забыла! Поспешно опускаю завёрнутый левый рукав джинсовки. У меня при себе — ни нарукавника, ни защитного браслета, ни перчатки, а без них после первого же выстрела незащищённую руку располосует тетивой. Джинса, конечно, не металл и не плотная кожа, но хоть как-то смягчит удар.

Рорик спотыкается и замедляет ход. Ему осталась треть пути. Если непрошенный гость выскочит прямо на него — прибьёт с маху, не задумываясь, незащищённая цель так на это и напрашивается. Лучше, пожалуй, быть к парню поближе, тогда в любом случае хоть разок, да успею пальнуть. А если останусь здесь, и противник появится с моей стороны, а главное — не один? Пока буду отстреливаться, другие обнаружат парня и… прибьют. Рвусь к ведуну, и, чтобы выиграть время, не по окружности, а напрямик, пересекая площадь буквально в метре от растущего диска, с которого вдруг срывается и больно щиплет в бок ветвистая молния. Словно портал огрызается, не войдя ещё в полную силу. Занимаю позицию, чтобы быть на линии между порталом и ведуном. Тому остаётся уже четверть пути. А порталу — восьмушка, не больше.

В отчаянии оборачиваюсь глянуть, как там Рорик. А тот уже побелел, на одно колено опустился, но нож из рук не выпускает. Рот приоткрыл от напряжения, в глазах… нет, не слёзы, а баранья упёртость: мол, сдохну, но дойду! Доползу! Замкну!

И я решаюсь на одно действо, хоть многим оно показалось бы не ко времени. Но, в конце концов, мне же помогли однажды таким образом, и помогли быстро, почему бы не попробовать? Сейчас все средства хороши. Остаётся сделать четыре торопливых шага к Рорику, опуститься рядом, пристроив лук на мостовую, притянуть обеими руками рыжую голову и, пока он не успел сообразить, что к чему — поцеловать. И с тем поцелуем отдать всю силу обережницы, которую можно вложить в один выдох.

Его губы солоны от пота, но удивительно нежные, как у младенца. А взгляд… временно стекленеет. Некогда мне проверять, сработало или нет: я поспешно его отталкиваю, хватаю оружие и с места прыгаю в привычную стойку. И вовремя.

Портал, наконец, округляется в полный рост, взметнувшись метров на десять, и радужная перепонка лопается, прорезая выход — в мою, мою сторону! Приставным шагом отодвигаюсь левее, потому что краем глаза ловлю шевеление сбоку: Рорик снова в строю и движется, надо сказать, заметно энергичнее. Но отвлекаться на него больше не могу. И первыми тремя стрелами срезаю трёх выскочивших из лазурного сияния ламий, я их сразу узнаю, полулошадей-полудев. Портал, гад, достаточно широк, чтобы пропустить ещё и не таких тварей, вооружённых до зубов.

Это очень хорошо, что их много, думаю хладнокровно (бояться уже некогда). Потому что об увесистые, бьющиеся в агонии тушки уже запнулись следующие. Похоже, построение у них тройками… Тетива щёлкает несколько раз, всё сильнее обжигая руку. Больно-о… Это ещё вскользь, Ваня, потерпи, потом залечишь.

Теперь на выходе из портала — куча мала из шести ламий, кое-кто ещё трепыхается и делает попытки подняться. Одна даже, ощерившись, плюётся в меня ядом, но не достаёт — далековато. Я не то чтобы промахнулась, а просто не соображаю, куда целиться, где у них уязвимые точки: головы чешуйчатые, торсы, хоть и человечьи, но в броне, поэтому мечу стрелы кому в лошадиную грудь, кому в незащищённый бок, если удаётся. Следующая тройка, наткнувшись на павших подруг, злобно шипит, на глазах перетекая из лошадиной в змеиную форму и восстав на хвосты, чем живо вдруг напоминает тех самых степных кобр, что пытались на меня напасть во время медитации на камнях. И нет рядом Рика, и не будет уже, рассчитывать нужно только на себя. Теперь уже прицельно я посылаю смерть в незащищённые глаза рептилий, и мне сейчас не до гуманизма или сантиментов — у меня товарищ за спиной, я за него отвечаю. Перед кем? Перед собой, Обережницей. И трачу ещё три стрелы. Потому что эти дуры, вновь взявшие невесть откуда, упорно прут по трупам своих же, не соображая, почему те застряли. Говорю же — дуры.

Двенадцать стрел потрачены. В воздухе тянет остро-солёным, терпким… кровью. Отвлекаться недосуг, я накладываю очередную стрелу и жду.

Голубой обод портала содрогается от раздражённого рыка по ту сторону. Гигантская мохнатая нога в бесформенном кожаном сапоге перешагивает и через нижний обод проёма, и через трупы ламий, с хрустом походя наступив на одну. Вослед за нижней частью ноги и нарисовавшимся коленом вырастает заросшее редкой бурой шерстью бедро толщиной со старый кладбищенский тополь. Когда появляется сам корпус, я машинально задираю голову, чтобы разглядеть одноглазую уродливую башку. В ручищах циклоп сжимает окованную железом шипастую дубину, ибо ни один оружейник не скуёт меч для такой образины.

Вопреки игровым вариантам, он не в набедренной повязке, а в панцирном доспехе. Ручищи наружу, шея голая, но его плотную, серую как у слона кожу не пробьёшь, стрела, которую я запускаю на автомате, лишь чиркает — и рикошетом отлетает от толстенной жилистой шеи. Значит, и его остаётся бить в глаз — это уж точно уязвимое место.

Но прицелиться я не успеваю. Волосатому громиле не нравится, что его укололи; он запрокидывает уродливую голову, вздымает руки-клешни, даже не замечая тяжести палицы, и издаёт оглушающий рёв. Затем, набычившись, ищет меня единственным горящим оком, злобно кривя бесформенный рот с торчащими в разные стороны жёлтыми зубами, принюхивается, втягивает воздух вывернутыми ноздрями… Я нашариваю в колчане очередную стрелу, когда он, наконец, меня замечает.

Взрыкивает ещё раз — и словно в замедленной съёмке я вижу, как поднимается, сгибаясь в грязном колене, ножища, как обрушивается на брусчатку ступня с мой диван величиной, чувствую, как содрогается и корчится в ответ земля, как бьёт в подошвы с такой силой, что невольно подгибаются ноги. От монстра, вспахивая булыжники многострадальной брусчатки, мчится ко мне сейсмическая волна, рождая в камне крупную рябь, как на воде, а поверх — поток визжащих вихрей, что искажают и скручивают в штопоры пространство, преломляют материю, парализуют, оглушают. Я не в силах не то, что бежать — пальцем пошевелить.

Встречь Волне Искажения, упруго оттолкнув меня в сторону, летит чистый морозный вихрь. И сшибается лоб в лоб со скопищем маленьких злобных смерчей. Я трясу головой, пытаясь справиться с оглушением, когда меня хватают за плечи и тащат назад.

— Сюда! Скорее!

Рорик волочёт меня к самому крыльцу ратуши, бесцеремонно прислоняя к стене, поскольку я всё ещё нетвёрдо держусь на ногах и, взвесив посох на руке, энергично им встряхивает. Только на этот раз не бьёт оземь, а словно перезаряжает на ходу ружьё, как Сара Коннор в финальной схватке с Терминатором. После чего направляет навершие на циклопа, который, хоть и помят слегка воздушной атакой, но уже топает в нашу сторону. От его чугунных шагов площадь содрогается.

— Огонь! — тихо и со вкусом командует Рорик. И в тот же момент между циклопом и нами вырастает стена огня, полыхающая на этот раз нестерпимым жаром. Он успел замкнуть круг, этот отчаянный парень, он это сделал. О, теперь я понимаю, как рождаются Герои!

Поперхнувшись горячим воздухом, герой просит жалобно:

— Давай отойдём что ли…

По стеночке мы убираемся к повороту на ближайшую улицу, и остаток зрелища досматриваем оттуда. Подозрительно близко пахнет палёным. Я хватаюсь за голову: так и есть, с левой стороны волосы укоротились и словно спеклись. Но это ещё терпимо, прихожу я к выводу, косясь на боевого товарища. У того шевелюру тоже подпалило, но так, самую малость, значит, и с моей не всё так плохо. А вот лук… Лук нагрелся сильно, но это ещё полбеды…

Бдзиннь! Тетива лопается, больно хлестнув по руке в последний раз.

Да. Побочным эффектам от огневой магии в играх явно не уделяется должного внимания.

Машинально лезу в карман за запасной тетивой. Засада… Я ж левша наполовину, вот и сунула моток в левый карман, а этим же боком была сейчас развёрнута к барьерному огню. Вот и имею, что имею: бесформенный клубок спутанных спёкшихся жил. С полминуты обречённо смотрю на него. Это не по правилам, говорю себе. У меня же лутовое оружие, именное, оно должно быть наипрочнейшим, бессмертным, можно сказать, и вдруг — такое!

Ничего удивительного. Игрок бонус дал — Игрок и отобрал. За то, чтобы не лезла, куда не надо. Ещё немного — и я начну истерически смеяться.

— Как ты думаешь, — говорит Рорик озабоченно, пытаясь что-то высмотреть за трёхметровыми языками пламени, — ещё кто-нибудь полезет?

Мы смотрим друг на друга. И вдруг он, зардевшись, быстро целует-клюёт меня в щёчку. В смущении отступает.

— А-ага. Пожалуйста, — невпопад говорю, оторопев. — Надо понимать — ты мне так «спасибо» сказал?

И снова мы глядим туда, откуда пришли. В небо уходят клубы чёрного дыма, несёт гарью, но что отвратительнее всего — палёным мясом. Не знаю, как справляется со своим желудком ведун, а моим внутренностям очень нехорошо, я едва сдерживаю приступ тошноты.

— Сейчас утихнет — и поглядим, — говорит Рорик, сглотнув. Похоже, и ему несладко. — Ты, главное, барьер не переступай, вдруг снова зажечь придётся.

Да, поглядим… Только я, выходит, совсем нынче безоружная, и случись что — вся надежда на тебя, партнёр.

Огонь спадает, и мы возвращаемся к площади. Борозда от ножа заметно расширилась и теперь выглядит, как след от колеса легковушки, присыпанный рдеющими угольями. Всё вокруг в жирной копоти: стены и окна домов, черепичные крыши, мостовая. Фонарные столбы торчат обугленными спичками, стеклянные шары на них полопались от жара. Трупов нет, ни одного. На миг представляю себе, что это они летают сейчас вокруг, оседая хлопьями пепла… и снова еле справляюсь с тошнотой. А ты как хотела? Лучше подумай, каково приходится тем, кто сейчас в настоящей битве. Сколько там таких тварей? А сколько магии и файерболов носится в поисках жертв? Это только в игре снаряды и пульсары бьют точнёхонько по врагам, своих не задевая, а тут, если подставился — пеняй на себя, получишь по полной.

Нам с Рориком досталась жалкая горстка монстров. Будь их много — высыпалась бы сразу лавина, эти же словно не воевать шли, а осмотреться. Разведка? Или сопровождение? Или зачищали дорогу тем, кто следом подойдёт?

Кто там ещё следом?

Ответ не заставляет себя ждать. Из разверстой пасти портала стремительно вылетает нечто узкое и длинное и вонзается прямо в тлеющую полосу барьера перед нами. Крошечные языки пламени, снующие по всему обережному кругу, одновременно опадают и гаснут, словно их выключили. А перед нашими глазами вибрирует от удара охвостье тяжёлого копья.

— Не может быть, — не веря глазам, бормочет Рорик. — Дедова посоха работу погасить никто не должен! Если только…

Сросшуюся было портальную перепонку вспарывает хищная, сжатая с боков, тупорылая зубастая морда. От носа куда-то к основанию длинной шеи тянутся ремни. Тварь свирепо крутит чешуйчатой бугристой башкой с прижатыми к затылку рогами и упирается в нас взглядом. Ядовито-жёлтые глаза наливаются злобой. Чудовище делает мощный рывок в нашу сторону, продирается через проход, высвобождая перепончатые, как у летучей мыши, крылья и, пригнувшись, выпускает в нашу сторону длинную струю пламени. Не сговариваясь, мы с Рориком прыгаем в разные стороны и отделываемся обожжёнными боками, ведун, опомнившись, поспешно встряхивает посох и встречает очередную атаку направленным водным потоком. Сразу становится душно, влажно, как в бане, из клубов дыма доносится фырканье дракона; слышно, как он откашливается и хлопает крыльями, разгоняя клубы раскалённого пара.

— Рорик, — хватаю напарника за руку, — мы против него не потянем. Бежим!

Кольцо огня, казалось бы, потухшее, возрождается сзади нас с новой силой, отрезая дорогу. Слышится язвительный смех, нарочито усиленный, перекатами уходящий по крышам. Не выдержав, зажимаю уши. Пар концентрируется и крупными каплями оседает на землю, приглушив пламя совсем немного, но хотя бы искры не прижигают. Тем не менее, чтобы не спечься, мы вынуждены даже сделать пару шагов навстречу зверю, который довольно бьёт по земле шипастым хвостом. В глазах у него — чистая незамутнённая радость от вида загнанных мышек.

— Всё, ведун, кончилась твоя сила, — слышим мы холодный голос. И понимаем, что, отвлекшись на дракона, не разглядели седока.

Ремни, закреплённые на морде ящера — не что иное, как упряжь, хвосты которой — в крепкой руке всаднике. Разглядев его, я едва не ахаю. Такой мускулатурой не может похвастаться даже Васюта. Неимоверной ширины плечи кажутся неестественно раздутыми, гипертрофированные бицепсы столь отчётливо демонстрируют своё достоинство, что по ним, а так же по боковым и косым мышцам живота, по пресловутым кубикам пресса, словно прорисованным тушью, можно изучать анатомию. Лицо всадника прикрыто полумаской в виде черепа, виден только мужественный выдвинутый вперёд подбородок и полные чувственные губы.

Увесистый посох, с виду неподъёмный, словно сделанный из цельного узловатого ствола, снабжённый и богато украшенным навершием, и наконечником, обитым металлом, смотрится в его ручищах ореховым прутиком.

— Н-ну, — сексапильные губы кривятся в усмешечке, — прочухались? Ты, мелкий, можешь сваливать, от тебя вреда уже никакого, так что убирайся. А вот с Обережницей мы поговорим.

Жар за спиной спадает. Невольно обернувшись, мы с Рориком видим прогал в огненном кольце.

— Н-никуда я не пойду, — тихо говорит парень. — Женщину не брошу. Сам убирайся. — И крепче сжимает посох.

— Как знаешь, — насмешливо отзывается всадник. Его рептилия меж тем нетерпеливо бьёт хвостом, пыхтя, как паровоз и, видимо, сдерживаясь, потому что время от времени из ноздрей вылетают струйки пара. — В общем, не буду я на вас больше время своё драгоценное тратить. Я тебя предупреждал, сучка, чтобы ты под ногами не путалась? Так получи!

Он театрально вздымает свой посох к небу и в центре навершия загорается солнце, окученное сетью молний. Приблизительно догадавшись, что сейчас будет, я бросаюсь к Рорику и сгребаю его в охапку. Тот и рыпнуться не успевает, а в нас уже летит целый сноп молний, готовых то ли пронзить заживо, то ли поджарить заживо… Не знаю и знать не хочу. Мне надо успеть развернуть ауру и расправить своё Зеркало. И я успеваю. Последнее, что вижу — это кокон крупных антрацитовых чешуек, смыкающийся в плотную защитную сферу над нами.

— Тихо, — шиплю на ведуна, не выпуская из объятий. — Ещё не всё!

Зеркало содрогается от мощного удара. И ещё. И ещё. Не знаю, чем кидается в нас рассвирепевший Игрок — я давно узнала его по голосу — но добром он от нас не отстанет. А у меня ведь ресурс ограничен, ещё немного и… Я уже замечаю, что при очередном сотрясении в стройных рядах чешуек образуются единичные бреши.

— Ага-а! — доносится до нас торжествующий вопль. — Ну, всё, хана вам, смертные!

Мы с Рориком невольно прижимаемся друг к другу крепче, и я чувствую, как он пытается влить хоть немного остаточной энергии из своего посоха в мою сферу. В отчаянии он глядит на Зеркало, потом на меня… и меняется в лице. И неожиданно тычет навершием прямо мне в лоб.

Мир вокруг взрывается белым. Где-то неподалёку слышится звериный вой, смешанный с криком боли и звук падения на мостовую чего-то тяжёлого. Рорик трясёт меня за плечи.

— Эй! Эй! Ива! Да очнись скорее!

Жмурюсь и одновременно пытаюсь разлепить глаза. У меня всё болит, обожжена спина и вся левая сторона тела, ноет исполосованная тетивой рука — и в довершении ко всему нестерпимо чешется лоб. Но надо приходить в себя.

— У тебя тут… — невпопад и как-то растеряно говорит Рорик и осторожно указательным пальцем чуть касается моего лба, — пятно белое так и светилось, и луч он него шёл, в твою защиту упирался, вот я тебе и… засветил. Не подумай плохого. Сработало.

— Что? — Я не понимаю. — Какой луч?

— Белый, — повторяет он, не сводя с меня преданных глаз.

Невдалеке слышится стон. Мы поспешно оборачиваемся. Дракон, распластав крылья, лежит, завалившись на бок, с виду — в полной отключке. Из-под него, постанывая, поскуливая, выбирается Игрок, резко сдавший в размерах. Сейчас это всего-навсего высокий угловатый вьюнош, правда, достаточно широкоплечий, но растерявший прежнюю богатую мускулатуру. Маска с него свалилась, и в тот момент, когда он поворачивается к нам, страдальчески и капризно хмурясь…

… я узнаю его. И от неожиданности замираю, но совсем ненадолго.

— Ах ты, сукин сын, — шиплю ламией, потому что от злости аж горло перехватывает, — ты, значит, всё это ещё тогда задумал? Да ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Да я тебя в клочья разнесу!

С меня уже сыплются зелёные искры. И в ушах стоит тот самый гудёж тысячи пчёл, который я слышала однажды, когда мы с Магой обоюдно друг друга припечатали. Теперь я знаю, что это. Это проклятье набирает силу.

Лицо Игрока искажается. Поспешно оглянувшись, он хватается за свой посох и чуть не роняет — силы-то видать не те! Он теряется, хочет, укрепив древко стоймя, направить его на меня и слепить какое-то заклинание… Я злорадствую. Что, голубчик, не выходит? А думать надо, когда в Зеркало швыряешься, что весь твой удар рикошетом к тебе и вернётся!

— Гарм! — хрипло зовёт Игрок. В страхе пятится от меня. — Гарм! — И тычет посохом в свою зверушку. Я приостанавливаюсь. Он с размаху тычет наконечником по сгибу крыла и, должно быть, попадает в болевую точку, потому что дракон, коротко взвыв, приподнимается и оседает на задние лапы. — Гарм! — Ещё один тычок, уже в брюхо. — Взять её! Сжечь! — И снова колет.

Рептилия, очнувшись окончательно, переводит на меня осмысленный взгляд и замедленно расправляет крылья. Теперь уже пячусь я. Ну всё, капец, думаю обречённо, пламя — не магия, его Зеркало не отбросит. И удрать не успеем… Рорик хватает меня за рукав, и мы с ним уже перепрыгиваем через канавку круга, когда мир темнеет, словно большая непроницаемая туча наползла на солнце.

— Не-ет! — внезапно визжит Игрок. И мы невольно оборачиваемся.

С неба на дракона камнем падает огромная чёрная масса, мы даже не успеваем рассмотреть — кто или что, и сразу же вслед за тем ударяют по ушам отвратительный хруст костей, бульканье крови, предсмертные хрипы, удары о брусчатку длинного извивающегося в конвульсиях хвоста. Из пропоротой грудной клетки нашего несостоявшегося палача выскакивают белые обломки рёбер. Огромный, вдвое крупнее ящер, придавив зверушку Игрока к камням, приподнимается — и одним махом перекусывает жертве шею.

Ну, крови-то уже немного, отмечаю в полнейшей прострации, глядя, как натекает под обезглавленной тушей тёмная лужа. Уже и без того тут набрызгано… И меня снова чуть не сгибает пополам. Сколько же можно… Не могу я больше. Не хочу.

Чёрный как уголь дракон неторопливо сползает с мертвого тела и поворачивает к Игроку голову, играя солнцем в отполированной чешуе. Демонстративно, точно так же, как и его сплоховавший противник всего минуту тому назад, расправляет могучие перепончатые крылья, покрытые колдовским, чересчур правильным, словно рукотворным узором. Когти пятипалой передней лапы многозначительно постукивают о мостовую. Жест настолько человеческий, что и угадывать не надо: что, мол, с тобой, мелочью, прикажешь дальше делать?

Игрок отступает.

— Ты-ы не посмеешь, — неуверенно говорит он. — Слышишь? Ты не сможешь мне навредить!

И, не рискуя далее, не дожидаясь доказательств, кидается в разъём портала. Огненная струя, пущенная ему вслед, успевает разве что подпалить ему зад. Портал схлопывается.

Ящер в досаде щёлкает зубами и переключается на нас. И… и меня знакомо примораживает к месту. Рорик пытается воздеть посох, но получает по рукам сильным гибким усом и шипит от боли.

Драконья голова придвигается вплотную ко мне. Для того чтобы заглянуть мне в глаза, ему приходится наклониться и сильно согнуть шею, тем не менее, несмотря на неудобство позы, он не торопится.

На расстоянии полуметра от меня — пасть, усеянная ровными крепкими клыками, каждый из которых в два раза длиннее и толще моего пальца. Мелькает раздвоенный язык. Янтарно-медовые глаза насмешливо щурятся. Голова чуть наклоняется, меня словно обнюхивают… От звука, похожего на щёлканье хлыста, я невольно вздрагиваю: это дёрнувшийся ко мне на выручку ведун снова осаживается драконьим усом.

В этот жуткий момент мне приходит в голову совершенно неподходящая мысль: о том, что Ящер просто непозволительно красив: благородная голова идеально ровной треугольной формы — никаких бугров, ямок и шишек, не то, что у простака Гарма; изящно вырезанные ноздри, из которых доносится до меня жаркое дыхание; раскосо поставленные глазницы. Лоб и щёки покрыты костяной бронёй. Он не просто хорош — он изящен в своей мощи и даже костяной воротник кажется украшением, а не грозной окантовкой из дополнительных шипов.

И кто сказал, что из драконьей пасти должно смердеть и нести падалью? Его дыхание освежено ароматом мяты и дорогих сигар.

Раздвоенный язык не спеша прикасается к моей щеке. Медленно, словно дегустируя, скользит вниз, к шее, к круглой горловине футболки… этаким интимным, я бы сказала, жестом. Мне даже слышится мысленный смешок. Я широко открываю глаза от внезапной догадки.

Ящер шумно выдыхает, снова обдавая меня запахом мяты и каких-то трав. Распрямляется. Видимо, дискомфортно ему так долго сидеть, угнувшись. Протянув лапу, небрежно щёлкает когтём по оставленному Игроком копью и отбрасывает в сторону; оно приземляется с сухим стуком, как простая палка, после чего уголья освобождённого круга медленно занимаются. Ящер внимательнейшим образом изучает обережную линию, переводит взгляд на Рорика, на его посох… и, развернувшись боком, подставляет ему крыло.

Жест достаточно красноречив: забирайся. Садись.

— Иди, — одними губами говорю напарнику. — Ты там будешь нужнее… туда, куда он тебя отнесёт.

Он топчется в нерешительности.

— Иди, — повторяю. — Там каждый человек… каждый маг дорог. Тебя признали. Защита твоя работает, прорывов больше не будет. За меня не бойся.

— Он кто? — одними губами спрашивает ведун.

— Родственник, — усмехнувшись, отвечаю.

Он порывисто меня обнимает — Ящер при этом недовольно пристукивает хвостом — и лезет на кожистое крыло, которое, согнувшись, само подталкивает его дальше на спину; там он и устраивается между двумя хребтовыми зубцами. Его посох сияет, напитываясь солнечными лучами. Пока долетит — зарядится, думаю. Особенно, если солнце в тучу не уйдёт.

— Спасибо! — спохватившись, кричу вслед.

Ящер, насмешливо пыхнув огнём, кивает на соседнюю улочку и дожидается, когда я отбегу, но даже на таком расстоянии меня достаёт воздушной волной от его почти вертикального взлёта. Заложив крутой вираж, чёрный, как уголь, дракон с Рориком на спине улетает.

Вот и снова я проводила на войну.

Дождусь ли я хоть кого-то? Игрок, конечно, подрастерял силы, напугался, ослаб, но и разозлён порядком; и как бы, вернувшись на поле боя, не наворотил он дел. Ведь прочухается — и как возьмётся виноватых искать, а ведь это же я его довела до такого позорного состояния! И если до меня ему пока не дотянутся — он хорошо знает, кто мне дорог… Вот за кого надо бояться.

Последний раз я смотрю вслед улетающему Ящеру и думаю: домой. Теперь остаётся только ждать.

И в этот момент шею мне захлёстывает петля.

* * *

Невольный крик застревает в горле вместе с воздухом. Меня резко дёргают назад, откидывая голову, и одновременно упираются в спину чем-то твёрдым, не давая упасть. Неправда, что при удушении отключаешься сразу, в лёгких ведь остаётся немного воздуха, за счёт этого я ещё дёргаюсь… Задыхаясь, пробую просунуть пальцы под широкую петлю и освободиться. Страх придаёт мне силы: крутанувшись на пятках влево, я оказываюсь лицом к лицу к нападающему, давление петли при этом ослабевает и мне удаётся вдохнуть. Одновременно я вижу кулак, летящий в лицо, а дальше следует такая вспышка боли, что перехваченное горло в сравнении с ней просто ничто.

Боль вгрызается под бровь и увязает в голове, искры осыпаются и гаснут, остаются мрак и заложенные уши. Я теряю ориентацию. Я не могу понять, что со мной, где я, день сейчас или ночь, потому что перед глазами непрестанно клубящееся серое марево. Над головой глухо бухают, как часы, мужские голоса, распадаясь на отдельны звуки, меня потряхивает, в висках тяжело стучит кровь, словно я умудрилась заснуть вниз головой. Совсем рядом — конский топот. Нос и подбородок упираются во что-то жёсткое, пропахшее лошадиным потом. Марево колышется, и рвётся, как туман, в клочья.

Копыта стучат мягче, сквозь ресницы я вижу проплывающую где-то внизу подо мной колею грунтовой дороги, комочки сухой глины, летящие из-под лошадиных ног, чахлую траву на обочине… Я лежу поперёк седла? Что-то мешает мне поднять голову. Чуть позже я понимаю: это же мои собственные руки, заведённые за затылок и связанные. Пытаюсь ворохнуться, но кто-то, подъехав совсем близко, молча перехватывает мне горло жёсткой мозолистой ладонью. Опять? Нет, не душат, на этот раз просто пережимают сонную артерию. Я окончательно выпадаю из реальности.

При очередном возвращении снова первым включается слух. Доносится лязганье железа, скрип петель. Меня стаскивают и куда-то переносят бесцеремонно, чуть ли не сложив пополам, опять голова, руки и ноги болтаются. Так и вишу тряпкой, похоже, на чьём-то плече, не в силах пошевелиться. Снова мужские голоса. Лечу вниз, как кулёк, ударяюсь затылком и спиной. Короткий приказной возглас, резкая боль, пронзающая руку до локтя, чей-то вскрик. И опять пальцы мне на шею… Да что же это такое? — мысленно воплю остатками разума. Не хочу! Что происходит? Кто это надо мной измывается, в конце концов?..

…Наконец-то! Хоть какой-то свет. Мир вокруг формирует контуры предметов, заполняя их красками и объёмом. И почему-то я вижу себя в Магином доме.

Растерянно оглядываюсь. Да, я как раз на винтовой лестнице застряла — похоже, спускалась… А как я здесь очутилась? Я чего-то не помню? Почему ничего не болит, даже шея, и странная лёгкость во всём теле, и движения замедлены, словно сквозь воду идёшь?

И почему это Нора, гремя карабином поводка по ступенькам, трусит себе, меня не замечая, и хвост её просачивается, виляя на ходу, прямо сквозь моё колено?

От догадки мне становится дурно. Я что — умерла? И превратилась в призрак? И буду мотаться по местам, к которым была неравнодушна при жизни? О нет!

— Подожди, псина, — слышу усталый голос Маги. — Рой, не мог бы ты с ней прогуляться?

— Конечно, — торопливо говорит Рорик. Его шаги вместе с цоканьем собачьих коготков удаляются, захлопывается дверь чёрного хода. Встряхнув головой, я догадываюсь, наконец, что виток лестницы загораживает мне кухню, поэтому-то я никого и не вижу. Оказывается, я ещё здорово торможу. Может, привидениям так и полагается? Машинально берусь за перила и чувствую, что что-то не так. Опускаю глаза…

Лучше бы я этого не делала. Отдёргиваю руку, в ужасе уставившись на кисть. У меня недостаёт двух пальцев — безымянного и мизинца.

— О нет-нет-нет, — причитываю, не сводя глаз с двух крошечных культей с торчащими белыми хрящиками и подтёками высохшей крови на коже. — Нет-нет, только не это! — Без сил опускаюсь на ступеньки и рыдаю белугой, поддерживая искалеченную руку как младенца. Кто сотворил со мной такое? И за что? Хлюпаю носом минуты две, пока, наконец, не обращаю внимания на одно обстоятельство. Пока я плачу, рядом, на кухне несколько знакомых голосов ведут свой разговор, на меня совсем не реагируя, хотя могли бы и услышать… Значит, я всё-таки призрак.

Уныло лезу в карман в поисках носового платка и взвываю от боли. Забыла! Задела свою открытую рану! Наплевав на приличия, вытираю слёзы подолом длинной футболки. Снова рассматриваю кисть, угрюмо и даже с каким-то отвращением. Нет, какая сволочь это сделала? Знала бы, кто — убила…

А вот в фильмах и книгах, внезапно припоминаю, где говорится о жизни после смерти, обитатели потустороннего мира расписаны, между прочим, целёхонькими и свежими, как огурчики. И раны затянуты, и несть печалей и воздыхания, и руки-ноги на месте. Почему со мной не так? Потому что я непутёвая?

Ладно. Выудив, наконец, левой рукой платок, высмаркиваюсь и делаю глубокий вздох. Начинает жечь шею, саднить в горле, тотчас простреливает обожжённый бок. Может я всё-таки живая, если чувствую боль? Тогда почему меня никто не видит? Машинально сунувшись правой рукой к перилам, отдёргиваю, опираюсь с левой стороны. Пойдём уж, посмотрим, кто здесь, послушаем, а там по ходу дела определимся, кто я есть и что тут делаю.

Спускаюсь. Правда, на последних ступеньках так и застываю в изумлении, потому, что никак не рассчитываю застать здесь такое общество.

За столом, утомлённо откинувшись на спинку неизвестно откуда взявшегося председательского кресла, дымит сигарой не кто иной, как Глава Клана некромантов, Архимаг и прочая и прочая, а по совместительству мой свёкор, благородный дон Теймур дель Торрес да Гама, в неизменном чёрном камзоле с серебром. По правую руку от него в потёртом кожаном доспехе попыхивает трубочкой сэр Джонатан Кэррол, странствующий паладин и Одиссей, старый приятель дона. Его наследник и мой наставник, Майкл-Джонатан Кэррол-младший, в глубокой задумчивости меряет шагами кухню, он, как и отец, затянут в кожу и поэтому при ходьбе слегка поскрипывает. Чист, свеж и безукоризнен и как всегда, безмятежно спокоен, только нет-нет, да начинает теребить перевязь от тяжёлой шпаги.

Прямо на ковре перед камином, опершись спинами о диван, пристроились оба брата дель Торрес да Гама: Маркос и Николас. Впервые я вижу их вместе. Правда, не слишком хорошо различаю — они от меня в отдалении, да и в комнате полумрак. Что, уже вечер?… Николас! — вдруг доходит до меня. Нет, я точно всё ещё торможу. Николас здесь! А где, в таком случае, дети? И Анна?

— Итак, Тимур, — нарушает тишину старший паладин, — ты нас собрал — мы здесь. Мы тебя слушаем.

Братья дель Торрес нехотя синхронно поднимаются и перекочевывают за стол: Ник, по старшинству, ближе к отцу. Вот теперь я вижу, что они не слишком похожи, и от этой разницы становится больно. У Маги чёрная повязка через глаз, кудри сострижены накоротко, клоками, чувствуется — наспех, кожа на щеке и подбородке подозрительно розовая, как у младенца. Должно быть, восстановлена после ранения или ожога. Отрастающей бородки он тоже лишился. Хмур и мрачен, что, впрочем, для него обычно; но вот чтобы таким же был и Николас, вечно цветущий! Но у того хотя бы шевелюра сохранилась. Он не то чтобы прихрамывает, но пока подходил к столу, ступал на левую ногу осторожно.

Досталось ребятам. Чувствуется, подлечили, подлатали, но — досталось. Тихо вздохнув, я присаживаюсь на нижнюю широкую ступеньку, так и не решившись подойти ближе. Похоже, занесло меня сюда именно прослушать этот важный разговор.

Дон Теймур расстаётся с сигарой и извлекает из внутреннего кармана небольшой футлярчик, обтянутый нежно-зелёной кожей.

— Мне сегодня кое-что прислали, — сообщает он ровным тоном. — Не далее как час тому назад, при въезде в город. Собственно, это и есть причина общего сбора. Доставивший посылку был уполномочен сделать мне устное предложение, на которое я ответил отказом. Однако, господа, нам с вами крайне необходимо принять совместное решение о дальнейших действиях, поскольку возникшая ситуация достаточно сложна и затрагивает интересы всех присутствующих.

— Отец, — сдержанно говорит Мага. — Я думал, мы собрались для того, чтобы решить, как найти Иву.

Окинув его испытующим взглядом и не удостоив ответом, дон передаёт футлярчик сэру Джонатану. У Маги на щеках играют желваки. Я настораживаюсь — и в то же время ликую, несмотря на серьёзность обстановки: хоть кто-то обо мне волнуется! Сэр Джон открывает футляр, через его плечо склоняется Кэррол-младший — и оба слегка бледнеют. И смотрят почему-то не на главу, а тоже на Магу. Тот нетерпеливо дёргает плечом.

— Что там?

Сэр Майкл чересчур стремительно выпрямляется. Ноздри слегка трепещут, словно от сдерживаемого гнева.

— Николас, — игнорируя младшего племянника, обращается сэр Джон к старшему, — будь готов придержать своего брата, если он начнёт вытворять глупости. Маркос, друг мой, могу я надеяться на твоё благоразумие?

— Давайте сюда, дядюшка. — Мага требовательно протягивает руку. После некоторого колебания сэр отдаёт ему открытую коробочку. Николас, вытянув шею, присматривается — и плотным хватом за плечи удерживает брата на месте. Мага оттягивает ворот плотного свитера, словно тот мешает ему дышать.

— Омар? — только и спрашивает. И вдруг шарахает кулаком по столешнице. — Говорил же ей, просил, как человека — сиди дома! Куда она попёрлась?

— Это мы уже обсуждали, — сухо напоминает дон. — Вопрос закрыт. — Помедлив, добавляет: — Маркос, сын мой…

Видимо, подобное обращение к младшему наследнику столь необычно для Главы, что вся компания взирает на председателя с изумлением. Даже Мага утишает гнев и, аккуратно прикрыв коробочку, опускает её на столешницу.

— … теперь ты понимаешь, почему замолчало кольцо? Его потому и срезали вместе с пальцем, чтобы оно не навело нас на след. Омар идиот. Он не знает нашей специфики. Кость тянется к кость, и теперь по этим пальчикам достаточно просто разыскать их владелицу. Джонатан, — обращается он к старшему паладину, — сколько дней ты сможешь продержать их в достаточно хорошем состоянии?

— Сколько нужно, — коротко говорит сэр Джон. Подумав, добавляет: — Но это, пожалуй, задача для Майкла. Регенерация — одна из лучших его аур и действует при нём постоянно. Поэтому…

Дон Теймур кивает. Передаёт футляр моему наставнику и тот, предварительно подержав его между ладоней и пошевелив губами, прячет на груди. И впервые я вижу, какими жёсткими могут быть голубые глаза паладина.

Ник до побеления в костяшках сжимает брату плечо. Спрашивает у отца:

— Что ты ответил посланнику?

— Что переговоров не будет, — всё так же сухо отзывается дон Теймур. Мага вскидывается и смотрит на него в упор, но молчит. Дон с достоинством встречает взгляд сына. — Омар не таков, чтобы отдавать. Он получит своё и от нас, и, если я правильно понял его замыслы, от Обережницы — и просто убьёт её. Поэтому — пусть посылает к нам своих людей с новыми предложениями, пусть думает, что мы готовы торговаться, а мы тем временем будем вести поиски. Вот ты за это и возьмёшься, Маркос, вместе с Майклом. Он наставник, ты — наречённый супруг, у вас обоих сильная эмоциональная привязка; работа с костью — твой конёк, так что вам и карты в руки. Пеленгуйте, ловите возможные сигналы, а мы будем собирать людей и информацию.

— Ты отпустил посланника, не расспросив? — неверяще уточняет Мага. Сверкнув очами, дон на миг опускает веки, погасив в глазах огонь голодно Ящера.

— Я немного погорячился и убил его. Пришлось исследовать только голову. Но Омар сообразил заблокировать курьеру память, оставив только самое необходимое, поэтому след взять не удалось.

— Ты — погорячился? — словно не веря своим ушам, переспрашивает сэр Джонатан. — Ты?

Дон хмурится.

— Да, представь себе, иногда это случается даже со мной. Сегодня, знаешь ли, день был не из лёгких. Теперь уже поздно сожалеть, но всё, что мог, я сделал. Я отправил парламентёра назад к хозяину, заставив вызубрить всего три слова: Переговоров не будет! — Дон сердито хлопает ладонью по столу.

— А как же он без головы? — встревает Николас.

— Как… — Глава усмехается. — Взял подмышку и понёс. Я пустил за ним вслед Абрахама, но тот смог проследить его лишь до ближайшего квартала, а там сработал одноразовый портал. Я приблизительно определил сектор возможного пункта назначения, но разброс на местности будет слишком велик, да и погрешность… Во всяком случае, у нас есть с чего начать. Поэтому, господа, включаемся в поисковый режим.

Мага поднимается из-за стола.

— Схожу за картой.

Я жмусь к перилам, но он проскакивает мимо меня, конечно, не заметив. Николас порывается пойти вслед за братом, но, передумав, остаётся на месте. А я, не утерпев, подхватываюсь наверх.

— Ох, Ива, — встречает меня возглас, и я готова заплясать от радости: неужели Мага меня видит? Но вдруг соображаю, суженый мой, упершись лбом в оконное стекло, и говорит с самим собой. — Что ж ты вечно влипаешь неизвестно во что? И почему я тебя не запер?

Яростно чешет бровь над повреждённым глазом. Идёт к одному из стендов с оружием, поворачивает как створку на петлях, из открывшейся ниши вытаскивает объёмистый бумажный рулон. Уходит вниз. Я с грустью смотрю вслед.

Они ещё долго обговаривают детали: порядок осмотра каких-то квадратов, возможность привлечь добровольцев со стороны, тактику общения с новыми посланниками от Омара. Я же в тоске сижу на своём посту и думаю: хоть бы деться куда-то или проснуться уже… Что толку здесь торчать?

Обсуждение ведётся в спокойных и сдержанных тонах, до тех пор, пока мой суженый внезапно не ломает с треском линейку, с помощью которой что-то определял на карте. Буркнув что-то, извиняясь, он сгребает щепки и уходит к очагу. Швыряет обломки в огонь и сверлит их взглядом единственного глаза, сунув руки в карманы. Мужчины замолкают.

Сэр Джонатан, подойдя, участливо кладёт руку на плечо моему мужу. Да, кажется, я привыкаю так его назвать. Надеюсь, мужу, не вдовцу. Надеюсь, это всё-таки сон или видение, а не мытарства моей неприкаянной души.

— Не могу забыть, — глухо говорит Мага. — Так и стоят перед глазами…

— Маркос, мальчик мой, это всего лишь пальцы. Мы регенерируем ей новые, а возможно, прирастим и эти, лишь бы найти её живой. Живой, всё прочее несущественно, ты понял? Но будь готов ко всему: такие, как Омар, не церемонятся с женщинами.

— Знаю. — Мага поворачивается к сидящим. — Отец, чего он всё-таки хочет? Что ему нужно кроме Ивы?

— Передела власти, — отвечает Глава. — Собственных сфер влияния. Похоже, он сделал ставку на поддержку Игрока — и прокололся. Почему, как ты думаешь, когда бой был в самом разгаре, в городе была практически полностью обесточена сеть? В сражении вместе с нами участвовало не более восьми Магистров Огня, остальные отсиживались здесь: для чего? И не по домам сидели, а рассредоточились по всему городу, по определённой схеме.

— Готовили прорыв?

— Не просто готовили. Обеспечили. Только вот под ногами у них кто-то запутался. — Дон тянется за новой сигарой и добавляет едко: — Одна бестолковая Обережница, которой велели сидеть дома и которая вечно влипает в неприятности… — Хлопает входная дверь. Покосившись в сторону вошедших, Глава довершает: — … и не менее бестолковый ведун, вчерашний выпускник магической школы. — Рорик робко подсаживается к столу, смотрит виновато, довольная же Нора лезет со всеми здороваться. — Угораздило же эту зелень вмешаться… Мало того, что они выправили Сеть; они ещё и Игрока запечатали в его теле! — Глава с нескрываемым удовольствием смотрит на ведуна, тот стремительно заливается краской.

— Запечатали? — обычно степенный сэр Джонатан так и подскакивает на скамейке. — Тимур, ты ничего не говорил об этом! Выходит, теперь…

— Теперь, господа, мы можем начать свою Большую Игру и показать, наконец, кто в этом мире хозяин. Маркос, сын мой, и ты думаешь, что мы позволим пропасть женщине, которая предоставила нам такую возможность?

Озадаченно смотрю на дель Торреса-самого-старшего. Это он обо мне, что ли? Какую это возможность я им предоставила?

Тянусь к перилам, чтобы подняться — за время сидения порядком затекли ноги. Но вместо гладкого, отполированного множеством прикосновений дерева встречаю влажную шероховатую холодную стену. С удивлением наблюдаю, как она растёт вширь, заполняя всё видимое пространство, и почти сразу меня охватывает густой подвальный холод, до мурашек, до гусиной кожи, пробирающий до костей. Потому что вместо уютной тёплой кухни с двумя пылающими очагами пребываю на деревянном топчане в каком-то затемнённом каменном мешке, иначе не назовешь, с сиротливым крошечным оконцем прямо под потолком.

Озираюсь по сторонам, но всё вокруг тает во мраке, только играют на каменных откосах отблески пламени — должно быть, во дворе разведён костёр. Да какое там окно — узкая прорезь в два-три кирпича; крыса пролезет, я — нет, да и не допрыгну, от пола метра три будет. Но насчёт подвала я не ошиблась, потому что снаружи в оконный проём переползли одуванчики и клочья пырея, значит, проём вровень с землёй. Порыв ветра кидает снаружи горсть песка. Попала…

Ох, я попала…

Тотчас становится нестерпимо жалко себя, любимую и несчастную. Болит всё… да и не переставало болеть, к шрамам на руке, к ожогам прибавилась ещё и порядочная припухлость над левым глазом, куда меня так хорошо гвозданули, чтобы вырубить. На правую руку мне даже не хочется смотреть, но я всё-таки скашиваю глаза. Ничего не изменилось, ничего не отросло. Сволочи, думаю в бессильной злобе, тряпку пожалели — замотать! И как я кровью не истекла! То-то у меня голова «плывёт» — кровопотеря, должно быть, сказывается. Поёживаюсь, потираю плечи, чтобы согреться, — куртку с меня стащили, по-видимому, чтобы помёрзла, как следует. Доски, на которых я сижу, голые, нет даже намёка на подушку и на классическую охапку гнилой соломы, о которой любят упоминать в романах. Двинув ногой — хорошо хоть не разули! — слышу звяканье. Лодыжку охватывает железный браслет, от которого к заржавленной скобе в стене тянется цепь.

И вдруг, несмотря на весь трагизм положения, меня пробивает на хихиканье. Нервное ли это, начало ли истерики — но мне становится смешно. Мизансцена под названием «Несчастная бесправная узница» выдержана на совесть. По идее, сейчас я должна удариться в панику, завопить, зарыдать, кинуться к двери, в общем — выдать весь набор, ожидаемый от глупой бабы, изнеженной домашним воспитанием и получившей впервые в жизни по физиономии, по почкам, по печени. Ещё малость поднажать — и меня можно брать тёпленькой и заставлять делать, что угодно, лишь бы не били.

Вытираю проступившие от смеха слёзы. Не выйдет, Омар ибн Рашид.

Будь я одна — может, так и случилось бы, не буду зря хорохориться. Но хвала наследию Рика, от которого, должно быть, и осталась у меня способность к видениям-снам: я точно знаю, что не одна. Сейчас я готова расцеловать даже дона Теймура, явись он тут в полном блеске славы. Хотя, может, и не успеет, он сам говорил — сектор большой, погрешность при поисках большая… Я всё прекрасно понимаю. Рахимыч мог утащить меня вообще за край мира, даже в другую локацию, ведь неизвестно, сколько времени я провела в отключке… Минуту. Дон говорил, что парламентёр со зловещей посылкой перехватил его «час назад, при въезде в город». Значит, прикидываем: придушили меня… ну, пусть около десяти утра, доставили сюда, чиркнули по пальцам… ежусь, понимая, чей вскрик тогда услышала. Приблизительно столько же времени затем ушло на то, чтобы посыльный разыскал дона…

Это не другая локация. Это место не так уж далеко от Тардисбурга, в четырёх-пяти часах езды верхом, в моём случае — неспешной езды, потому, что везли меня, хоть и бесцеремонно, но не быстро. Разброс для поиска действительно большой, будем реалистами, мои спасатели могут не успеть. Я не знаю, что от меня нужно Омару. Я не знаю, какую тактику он выберет — жёсткого немедленного прессинга или взятия на измор. Сколько у меня времени?

И всё же… Я невольно расправляю ноющие плечи. Честь и хвала моим мужчинам. С гордостью повторю: моим мужчинам, не у каждой женщины наберутся такие защитники. Но только не следует мне сидеть, сложа лапки, в ожидании принцев на белых конях, это может оказаться непозволительной роскошью. Судьба, говорят, помогает тому, кто сам что-то делает.

В который раз пытаюсь оглядеться, но при столь скудном освещении почти ничего не вижу; а стоит заглядеться на мизерное оконце в скупых отблесках невидимого костра, ещё хуже: отведёшь глаза — и на чёрном фоне пляшет светлый прямоугольник, и нужно пережидать, когда глаза снова привыкнут к темноте. Да, вот чем следует запастись — так это терпением.

Снаружи тихо: прислушавшись, различаю знакомый звук — потрескиванье поленьев; значит, действительно костёр разведён. Должно быть, дрова хорошие, сухие, дым уходит сразу вверх, или ветер меняется, потому что запах до меня не доносится. И здесь, внутри, тоже тихо, и, слава богу, а то я бы с ума сошла услышав по углам мышиное или, не ровён час, крысиное шебуршанье, только цепь звякает, когда я спускаю ноги с топчана. Осторожно иду вдоль шершавой стены. Руки прощупывают кладку, крошащие от сырости швы между крупными обтёсанными камнями.

Поднеся ладонь ближе к глазам, вижу влажные меловые следы. Известняк, скорее всего. Стена светлая, характерного оттенка, с желтизной — это я уже могу различить, поскольку свыкаюсь с темнотой, и запах от стен своеобразный — мокрого щебня. В нашей местности известняка навалом: проступающими из осыпей глыбами щедро усыпаны крутые берега Дона и Красивой Мечи. Хорошо, что здесь именно известняк, он ведь пористый, впитывает лишнюю влагу, а окажись вместо него гранит или другая плотная порода — я бы давно оскальзывалась бы на плесени… Угол. Поворот. Прутья решётки. Ага, это дверь. Через полметра ещё угол. Широко расставляю руки, касаюсь кончиками пальцев одной стены, и чуть сдвинувшись — другой. Ежели при моих ста шестидесяти сантиметрах размах крыльев тот же, то камера — около метра семидесяти. Прижимаюсь к решётке, улавливаю еле заметный сквознячок со стороны напротив — там, должно быть, тоже окошко типа моего, но я его пока не вижу. Потянувшись через прутья, шарю в разные стороны — ни до чего не дотягиваюсь. И тихо, и глухо.

В результате дальнейших исследований выясняю, что жилплощадь, доставшаяся мне в личное пользование, невелика — метра два на те же метр семьдесят; что Рахимыч — жмот, для столь дорогой его сердцу Обережницы мог бы и расщедриться хотя бы на подушку или соломку — всё не так жёстко было бы; что цепь, немалая по весу, начинает раздражать своим бряцаньем, и что я почти покрываюсь инеем. Не иначе как небольшое промораживание тоже входит в воспитательную программу узниц. Думаю, что от меня уже с нетерпением ждут воплей и стонов типа: «Где я?», «Здесь есть кто-нибудь?» вплоть до апофеоза: «Я на всё согласна, только выпустите!»

Обломайся, Омарчик. Я тебе не жук на верёвочке, чтобы куда захотел, туда и дёрнул.

Опускаюсь на жёсткое ложе по-турецки и усиленно думаю, стараясь не обращать внимания на трясучку от холода, а может и от воспалённой раны. Голос, ты где? Твой выход. Устраиваем домашний Совет.

…Я так понимаю, дорогуша, откашлявшись, кидает реплику внутренний голос, что настал час Икс.

Это как? Скептически поднимаю бровь. Икс — в смысле, что полная зад… непонятка?

Икс — это час, ради которого с тобой и носились и цацкались твой любимый Васюта, сэр Майкл, Николас, Аркадий, Гала — все, кто принял участие в твоей судьбе, кто вбивал в твою непутёвую головушку всё, что сам знал, делился, чем мог. Кто-то — опытом, кто-то — кровью, кто-то — упорством, жизнелюбием, чувством собственного достоинства… Что, как не их выучка и выручка позволяют тебе держаться и верить в себя? Даже Рорик — разве не научил тебя кое-чему, из последних сил добивая защитный круг? Вспомни его глаза, упрямо закушенную губу…

Вот и покажи, что можешь. Разминка закончилась. Работай, Ива.

Молодец, голос. Ты меня никогда не подводил.

Итак, встряхнувшись и сжав зубы, чтобы не клацали, составляю план действий. Перво-наперво — устранить самые сильные раздражители. Чтобы не отвлекали, не мешали думать. Затем — просчитать тактику. Морально подготовиться. Пока меня не трогают — признаков жизни не подавать, пусть считают, что я всё ещё в отключке. А дальше… придётся импровизировать.

…Конечно, мне страшно. Я же и до этого не в идеальном мире жила, знаю, что делают разные отморозки с похищенными и заложниками, — низкий поклон средствам массовой информации и интернету за леденящие душу подробности. Я хорошо понимаю, что давить на жалость, стараться понравиться, улещивать, пятки лизать — в моей ситуации бесполезно. Единственный козырь, который и нужно обыгрывать — это какая-то необходимость во мне Главы Клана Огня. Видать, очень я его интересую, если даже на связях с доном, на их старинной дружбе крест поставил, это ж серьёзно для восточного мужчины… да и для мужчины вообще.

А вот как правильно обращаться со мной, он даже не задумывался, действует по своей методе, по которой, вероятно, собственных женщин обламывал. Для него они все на один манер скроены, должно быть, привык начинать с запугивания. Побеседовал бы со мной по-хорошему, глядишь, до чего-нибудь и договорились бы, зачем сразу-то душить и пальцы резать? Или он думает, что после этого я воспылаю к нему любовью?

Я вспоминаю дона Теймура и его ответ посланнику. Переговоров не будет, Омар. Всё, что я могу себе позволить — тянуть время.

У меня сводит челюсти от напряжения. Вот он, самый насущный вопрос — холод. Что можно предпринять? Костёрчик не разведёшь, нечем, да и жечь нечего. И даже если я до хрипоты наорусь через решётку — зуб даю, до утра никто и пальцем не пошевелит и не затопит гостеприимный очажок. А что бы, например, посоветовал мне сейчас Николас?

Родственница, сказал бы, придумай что-нибудь сама, ты же у меня такая умная… Не выдержав, фыркаю. Давай-ка прокрутим в памяти его уроки…

Упорно не идёт из головы наша прогулка по парку. Допустим, пример с двойником дона Теймура мне пока не пригодится, для его использования нужен прямой, так сказать, контакт с объектом. Хотя бы визуальный. А ведь что-то было ещё интересное, промелькнувшее тогда же, в разговоре? Думай, родственница, слышу знакомый шёпот. Думай, Ивушка.

Стаканчик с лимонадом, закипевшим у меня в руках, — вот что надо было вспомнить. Кровь — та же вода, говорил Ник, с ней всегда можно договориться.

…Одна моя знакомая держит кошек-сфинксов. По-разному можно относиться к этой породе, но что меня всегда поражало — так это её удивительная приспособляемость. Несмотря на полное отсутствие меха, киски не мёрзнут — у них температура тела не тридцать шесть и шесть, как у человека, а тридцать девять градусов. У собачек китайской хохлатой породы — то же самое.

Заинтересованно прислушиваюсь в себе. Тут главное — не переусердствовать, а то мозги закипят, в буквальном смысле, кстати. Мозг, как арбуз — почти весь из воды, так что аккуратнее надо. Нам нужно только чуть подогреть кровь, а не вскипятить, а то, не ровён час, не рассчитаю по неопытности. А вот чтобы довести себя до нужного состояния, взвинтить, пытаюсь вспомнить, чем же это Николас меня так задел, что я завелась. Подловив, кстати, на том моменте, когда я тянула силу с молодой магнолии. Вот ещё одна нужная деталь: сила, энергетика. Есть она здесь?

Да сколько угодно, фыркает воображаемый Ник. О чём только думал этот Глава Огня, засовывая Обережницу в подвал, выложенный камнем? Вспомни, ты можешь тянуть энергетику изо всех стихий, а их вокруг — в переизбытке. Земля — вот она, под ногами, хорошо утоптанный пол, не изолированный никаким покрытием. Известняк — так и сочится энергией древних скал, из коих его вырубили, влагой дождей, поливающих эти скалы, огнём иссушающего когда-то солнца, силой ветров, тысячелетиями полирующих поверхность… И это всё сейчас — твоё!

Работаем, Ива.

О чём ещё он думал, Рахимыч, приказав посадить меня на цепь? Мне как раз некуда сбрасывать излишек энергии, чтобы не было передоза, а здесь — готовый аккумулятор, да из стольких звеньев! Правда, тянуть из земли и облицовки приходится в ускоренном режиме, и уже из-за одного этого меня шибает в пот. Когда от избытка силы цепь начинает искриться, я принимаюсь активно жалеть свою бедную покалеченную ручку, растравляя себя видом несчастных культяпочек… в общем, довожу себя до слёз, но где-то там, отстранённо ловлю момент, когда почти незаметным усилием ускоряю бег молекул в собственной крови… А что я там ещё делаю, какие механизмы задействую — без понятия. Человеческий организм очень умный и умеет сам настраиваться под правильно поставленную задачу. Не знаю, сколько показал бы градусник, но явно выше традиционных тридцати шести и шести, поскольку мне становится ощутимо жарко. Настолько, что я даже сбрасываю кроссовки и с удовольствием шевелю пальцами ног. После чего занимаюсь своим многострадальным телом, вспомнив уроки по заживлению.

Раны на месте отсутствующих пальчиков стараюсь продезинфицировать — и вовремя, потому что уже скапливается под кожей нехорошая чернота; помогаю рассосаться шишке над бровью, унимаю боль в шее — от борозды, оставленной петлёй. Больше всего по времени и затратам отнимает обожжённый бок, но я и с этим справляюсь. Впрочем, на всех болевых точках стараюсь ограничиться самым необходимым — снимаю боль и воспаления, и достаточно. Силу придётся экономить — мало ли, вдруг мне понадобится сразу и много. Мне ещё ночь куковать в этом холодильнике, а собственное тепло тоже нужно поддерживать. Жаль, конечно, что голову преклонить не на что — не привыкла я без подушек, но ведь не в грязи лежу, и то хорошо. И крыс мне сюда не напустили, чему я несказанно удивляюсь, но, должно быть, Рахимыч брезглив и не желает у себя под боком этакую пакость разводить, против неё любая магия бессильна.

В общем, хочешь жить нормально даже в тюрьме — устраивайся по-хозяйски. У меня получилось. Осталось дождаться утра.

ЧАСТЬ 4

Глава 1

Утро застигает меня врасплох — сырое, туманное… А ведь казалось, что оно так и не настанет, и придётся вечно кружить по незнакомым улицам, как в кошмарном сне, минуя перекрёстки, тёмные подворотни, парадные — и всё идти и идти куда-то без цели, без надежды, краем уха ловя эхо то ли от собственных шагов, то ли от чужих. Бредовое состояние, хмарь хуже бессонницы затягивает меня в свой омут. Время от времени я даже останавливаюсь, потому что теряю ориентацию. Хотя, казалось бы, заблудиться в этом городе невозможно: свернул с площади на нужную улицу — и иди себе прямо, пока не упрёшься в нужный дом…

В какой дом? В каком городе?

Я осматриваюсь в изумлении.

Что я здесь делаю? Как сюда попала? Я же только недавно вышла прогуляться с Норой и вроде бы собиралась назад… Галлюцинации? Но с чего? Не бывает переносов в другой мир или другое измерение, это всё выдумки фантастов, но, тем не менее, улица, словно скопированная со старой Праги или какого-нибудь Анжу, говорит: бывает. Ваня, да ты на себя посмотри, разве в этом ты выходила из дому? Куртка, что на тебе — не твоя. И руки у тебя — заметно посмуглевшие и обветренные, за полчаса такими не стали бы. И… пустые руки, без поводка, Нора-то куда подевалась?

Что происходит?

И вдруг я вспоминаю.

Ах, да. Как не отнекивайся — а попала я в другой мир. Буквально вчера. И тоже так вот плутала по улицам, гадая, как меня сюда занесло, пока не рыкнуло грозно в подворотне. Потом был раптор, была чудом уцелевшая девочка, была Гала… Ну да, она ж мне инструктаж зачитывала и вместе с тем город показывала… Только, кажется, это было солнечным днём, а сейчас — ни пойми что. Ведунья собиралась отвести меня куда-то. Выходит, привела — и оставила одну? Ничего не понимаю.

Потерянно озираюсь.

— Донна?

Вздрогнув, шарахаюсь от довольно-таки высокого человека Весь в чёрном с головы до ног, возник бесшумно, не удивительно, что я напугалась. Хотя агрессии он не проявляет, напротив, голос спокоен. И… этот незнакомец, лица которого я почему-то не могу различить, вижу только глаза, тёмные, внимательные, — так вот, смотрит он выжидательно, словно я должна отозваться. Мы знакомы?

— С вами всё в порядке? — спрашивает он, вроде бы даже с лёгким беспокойством.

Под полами распахнутого чёрного плаща поблескивают… пряжки? пуговицы? заклёпки? Или, быть может, чешуя? Что за дикие мысли приходят мне в голову?

— С вами всё в порядке, донна? — повторяет он настойчиво. — Вы меня слышите? Почему вы остановились?

Кажется, он встревожен, этот странный незнакомец. Как он меня назвал — донна? Что за странное обращение?

Снова оглядываюсь. Незнакомая улица пустынна, и никуда не деваются ни высокие здания старинной архитектуры, ни одинокие деревца, ни булыжная мостовая… Всё настолько реально и никак не походит на иллюзию или сон. Минуточку, я же только что вспомнила, что действительно попала в другой мир, с чего это вдруг по кругу размышлять пошла?

Виновато отзываюсь:

— Знаете, похоже, со мной действительно что-то не так… А почему вы спросили? Вы кто?

— Я ваш хранитель, донна Ива. Вы забыли? — беспокойство во взгляде незнакомца усиливается. — Вам нехорошо?

Хранитель?

— Я… не помню, — отвечаю честно. Упорно тру лоб, как будто от этого окружающая картинка переменится, а зияющие дыры в памяти заполнятся. — Что это за место? Куда я вообще попала?

— Успокойтесь, донна, — голос мужчины мягок и ласков, будто он говорит с младенцем. Меня берут под руку, причём столь бережно, что я не сопротивляюсь. — Это бывает. Энергопотеря иногда творит с памятью подобные шутки. Вы придёте домой, увидите знакомую обстановку и всё вспомните. Позвольте, я вас провожу.

— Да, я хочу домой! — с облегчением говорю я. — А вы знаете, где это? Это должно быть далеко отсюда, даже в другом мире. Вы знаете, как отсюда можно уйти? У меня-то сразу не получилось…

— Донна, ваш дом совсем рядом. Дом вашего мужа, вы забыли?

Я нервно пытаюсь высвободиться.

— Вы что-то путаете, я не замужем!

— Минуту, только минуту. — Мой — как его, хранитель? — не делает попыток меня удержать, но преграждает дорогу. — Я прошу всего лишь выслушать меня, а потом решать, донна. Но прежде всего, успокойтесь, я не причиню вам вреда. Мне хорошо платят за то, чтобы вы были целы и невредимы.

Последнее утверждение, хоть мне и непонятна подоплёка, не лишено логики. Может, действительно, нечто серьёзное случилось пока я была не в себе? Но чтобы я за это время успела выскочить замуж?

— Вы меня с кем-то путаете, — повторяю осторожно и собираюсь его обойти, но он, сдвинувшись на полшага, снова преграждает мне путь.

— Дон Маркос дель Торрес да Гама, — говорит быстро. — Семейное имя — Мага. Вам это ни о чём не говорит? — У меня отчего-то перехватывает дыхание. — Николас дель Торрес, Ник. Дон Теймур, Глава клана. Сэр Майкл, ваш наставник. Васюта… — он колеблется, но всё же продолжает, — отец ваших будущих детей. Рорик, ваш друг-обережник. Эти имена говорят вам о чём-то?

Какое-то время стою в оцепенении, но затем наваливается такая лавина воспоминаний, что от её тяжести подкашиваются ноги. Хранитель поддерживает меня.

А мне — ощутимо, физически, до тошноты плохо от переизбытка информации. Я не хочу этого помнить, не хочу! Слишком тяжело…

— Нет! — в отчаянии говорю вслух. И вдруг — всё пропадает. Блаженная пустота вновь заполняет голову, и я в недоумении смотрю на склонившегося надо мной человека.

Хранитель. Кажется, так он себя недавно назвал.

— Я хочу домой, — говорю тихо. — Пожалуйста, отведите меня домой, к детям!

В его глазах нескрываемая жалость.

— Донна, — он предлагает мне руку. Где-то на задворках сознания всплывает, что совсем недавно я от этой руки, кажется, отказалась, но сейчас я с благодарностью её принимаю. — Конечно, я отведу вас домой. Я знаю, где это. Но сперва нам нужно заглянуть в госпиталь и узнать, что с вашим другом-обережником. Вы помните Рорика? Вашего юного друга, который пытался открыть портал, и был сильно обожжён при настройке.

— Я же его просила, — срывается у меня, — не применять магию на крови! Зачем он…

И понимаю вдруг, что ЭТО я только что вспомнила. Что за портал, для чего, для кого — не возьму в толк, но бедного вьюношу, с которым как-то… чёрт, ведь были мы с ним вместе ещё в какой-то заварухе и здорово помогли друг другу, но не могу припомнить подробностей… а вот что с ним стало после реки огня, отшвырнувшей его от портала метров на тридцать — это даже сейчас живо встаёт перед глазами. Я невольно прикладываю руку к сердцу.

— Вы знаете, где он? Куда его отвезли… — вспоминаю две крылатые фигуры, поправляюсь, — переместили ваши помощники?

Content

Горбачёва Вероника
Сороковник

ЧАСТЬ 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ 4

Глава 1