Тонино Бенаквиста

Наша тайная слава

Для Катрин С.

Убийство на улице Каскад

Я человек с улицы, первый встречный.

Для принца я плебей. Для звезды — публика. Для интеллектуала — простец. Для избранного — зауряднейший из смертных.

О, как прекрасно высокомерие исключительных существ, едва речь заходит обо мне! С какой энтомологической точностью они судят о моих вкусах и нравах! Как снисходительны к моим столь обыденным недостаткам! Часто я завидую этому их таланту — никогда не узнавать себя в других, в обыкновенных людях. И чувствую сквозь их благодушие, как их успокаивает моя посредственность. Чем была бы элита без серой массы, чем было бы выходящее за рамки без нормы?

Неужели я так предсказуем в глазах мыслителя, который знает все о моем стадном инстинкте, о моем призвании быть никем, о моем удивительном влечении к часу пик? Неужели я дисциплинирован до такой степени, что никогда не теряюсь в устроенном учеными лабиринте? Неужели настолько лишен самолюбия, что приспосабливаюсь к палке в ожидании морковки? Неужели так готов смеяться или плакать, стоит только какому-нибудь художнику или артисту почувствовать вдохновение? Неужели так уныл и скучен, что способен повергнуть в отчаяние поэта? Неужели настолько труслив, что жду воя волков, чтобы завыть вместе с ними?

Вы, лучезарные существа, дерзающие отправляться в Крестовые походы, выбирать нехоженые пути, рассуждать о душе, воодушевлять толпы, вы, заставляющие крутиться этот мир, который человек с улицы всего лишь населяет, знаете ли вы, что, говоря от его имени, сводя его к блеющей породе, отрицая его индивидуальность, вы — о ирония! — вынуждаете его к счастью? Ибо как можно принять такое — лишиться исключительной судьбы, если не быть просто счастливым — глупо, пошло, естественно счастливым? Счастливым, каким умеет быть только человек с улицы, избавленный от обязанности удивлять, потребности восхищать. И это анонимное, терпеливое счастье утешит его, быть может, в том, что он не пережил ту четверть часа славы, которую сулил ему двадцатый век.

Я солгал. Я вовсе не человек с улицы, не первый встречный.

Почти пятьдесят лет я делал все, чтобы стать им и оградить свою семью от ужасной правды. Для них я был обыкновенным малым, любящим супругом, порядочным отцом, не способным лгать или хранить тайну. Какое двуличие! Как я смог дурачить их так долго? В буквальном смысле слова я — миф. Реально существовавший исторический персонаж, преображенный легендой. В свое время обо мне исписали немало страниц. Я был темой всех разговоров. Меня искали на каждом углу улицы. Если бы мир узнал, кем я был на самом деле, я бы сейчас раздавал автографы.

Прошлой ночью моя жена, которую я так любил, умерла. Ничто более не удерживает меня от того, чтобы раскрыть свой обман.

Будучи целыми днями свидетелем ее мук, отрешенности, приступов гнева, я судорожно стиснул ей руку, чтобы впитать хоть немного ее боли. Но, не обладая этой способностью, был вынужден ждать, ждать, ждать, тщетно, бессильно, вплоть до того мига успокоения, который застал нас обоих врасплох, — ее дыхание стало почти неощутимо, конечности перестали бороться, и я увидел, как на ее губах обрисовалась загадочная, околдовывающая улыбка: «Вот оно, я готова». Снова став сообщниками, мы заговорили на языке старых пар — закодированными, загадочными сообщениями, где в обрывках слов, вздохах, многоточиях таятся воспоминания и истории. В самый последний раз она сыграла роль жены, хорошо знающей своего мужа, и беспокоилась о том, что я не был способен совершить в одиночку, — оказалось, за сорок семь лет совместной жизни количество таких дел умножилось, а я даже не остерегся. Но я едва ее слушал, готовый украсть у нее этот последний час, пытался сказать ей про свою вторую жизнь. Меня вовремя удержал один образ — как моя любимая проклинает меня из могилы, царапая стенки гроба, чтобы вырваться оттуда и выдрать мне глаза за то, что я скрыл тайну посильнее нашей любви.

На заре она угасла, шепнув мне свою последнюю волю:

Обещай мне сблизиться с ним.

С ним — это с нашим единственным сыном, который ждал за дверью.

Не имея другого выбора, я согласился — глазами. Но как сблизиться с существом, которое никогда и не отдалялось? Он всегда был уважителен, и я никогда не стыдился за него перед соседями. Ни разу не пропустил ни одного моего дня рождения, никогда не забывает про праздник отцов. Выказывает мне любовь, но с одним нюансом, я чувствую его, когда мы целуемся по официальным случаям: я подставляю ему щеки, а он придерживает меня за руки, словно останавливая мой порыв к нему. Затем спрашивает, как мое здоровье, а я — как его работа. Он не догадывается, что уже давно перестал любить меня. Если бы его об этом спросили, он бы оскорбился: Это же мой отец! Но я могу точно назвать день, когда перестал быть героем своего отпрыска.

Это было в июле 1979-го — ему тогда исполнилось тринадцать лет. Впервые он не поехал на каникулы вместе с нами — родители одного приятеля пригласили его прокатиться по Италии. Я высадил сына возле красного кабриолета, готового бороздить дороги Юга, и поздоровался с тем, кто должен был присматривать за экипажем, — человеком моего возраста, хотя выглядевшим гораздо моложе, одетым в потертые джинсы и поношенную кожаную куртку, которые придавали ему вид искателя приключений. Впрочем, он таким и оказался — будучи инженером дорожного ведомства, строил плотины и дамбы, чтобы осушать болота и орошать пустыни. Не слишком любопытный, но хорошо воспитанный, он поинтересовался, чем я занимаюсь в жизни, и, чтобы не отвечать, что я коммивояжер, торговый представитель по сбыту ручного инструмента, я сказал ему, что, дескать, специализируюсь по стали. Он обошелся без уточнений. Не беспокойтесь ни о чем, я глаз не спущу с наших негодников. Его болид свернул за угол улицы, и в этот миг я понял, что уже никогда не увижу того ребенка, который еще вчера спрашивал меня о небесной необъятности, словно я знал, откуда она взялась.

Вместо него вернулся юноша, страстно увлеченный итальянским Возрождением, способный бриться, как взрослый, и гордый тем, что в первый раз опьянел, напившись граппы. Он хотел изучать урбанистику, а я не осмелился его спросить, что это, собственно, такое. Отныне всякий раз, предлагая ему что-нибудь сделать вместе, я буду читать в его глазах, что главное для него уже не здесь.

Обещай мне сблизиться с ним.

В ту ночь я пообещал невозможное, но с завтрашнего утра старик снова станет в глазах своего сына человеком. Как никто другой. Я не прошу ни его уважения, ни сочувствия, я лишь хочу, чтобы он пожалел о своем вежливом равнодушии, хочу снова найти в его взгляде детское удивление. Мне не придется даже напрягать память, правда сама рвется наружу, она уже совсем готова, ей слишком тесно там, где она томилась полвека.

***

В 1961 году в Берлине построили стену, которая, по словам некоторых, должна превратить Восток в бюрократический ад, а Запад — в упадочническую империю. Юрий Гагарин, первый человек, запущенный в космос, наверняка стал единственным, кто забрался достаточно высоко, чтобы представить себе мир, разделенный таким образом. Этим летом 61-го во Франции жарко, и уже поговаривают, что бордоские вина должны стать исключительными. На экранах идут «Пушки острова Наварон», в Сен-Тропезе танцуют твист, а газеты будоражит прелюбопытное происшествие, случившееся в Двадцатом округе Парижа, в доме номер 91 по улице Каскад. Там 17 июля в три часа ночи с неба упало тело неизвестного мужчины, пробив стеклянную крышу бывшей художественной мастерской, где проживает начинающая, но уже обратившая на себя внимание киноактриса. Она, дескать, мирно спала на диване со своим любовником, как вдруг это тело грохнулось к ее ногам вместе с дождем осколков.

Июльские отдыхающие уже заскучали на пляжах, а августовским не терпится их сменить. Наделавшее шума «Убийство на улице Каскад» не сходит с первых полос газет, которые заполняют свои колонки журналистскими расследованиями этого дела и новыми откровениями. На улицах, в бистро, в кемпингах все излагают свои версии, статья живо заинтересовала всю Францию.

В 1961 году мир движется вперед без меня. В свои двадцать восемь лет мне удалось избежать и Алжирской войны, и надвигавшегося прогресса. Я считаю себя молодым, но лишь бью баклуши. Называю себя анархистом, но всего лишь увертываюсь от мира работы. Один кузен уступил мне лачугу в своем саду, в рабочем пригороде. Иногда он заглядывает ко мне, чтобы сообщить, что набирают людей на какой-то завод, но я притворяюсь спящим. А вечерами болтаюсь между Монпарнасом и Монмартром в поисках сидящей за столиками артистической публики, которой любопытно удостовериться, существует ли на самом деле хваленая парижская богема, или это сплошная туфта. За неимением таланта, который позволил бы мне самозванство, за неимением обаяния заядлого халявщика я так и не вписался ни в один кружок и вынужден откатиться к рабочим окраинам. Но там мое безделье вызывает лишь подозрительность бедняков, которые догадываются о моем глубоком отвращении к любому усилию и с легкостью распознают во мне паразита. Я продолжаю искать свое место там, где его нет. Когда у меня кончаются деньги для праздных шатаний по городу, я срываю одно из объявлений, которые в эту пору экономического роста помогают избежать нищеты любому, кто ради этого готов хоть немного повкалывать. Требуются четыре работника на склад. Наймем официанта для работы в зале. Поденщикам обращаться сюда. Тогда я подчиняюсь естественному ритму труженика: каждое утро моя рука хватается за поручень в метро, каждый вечер я падаю, молясь, чтобы ночь длилась подольше. Когда у меня заводится в кармане мелочь, пытаюсь завлечь какую-нибудь конторскую машинистку за клетчатую скатерть и подпоить ее киром[1]. Если же она сбегает после десерта, я, чтобы утешиться, иду к площади Пигаль, полный решимости избежать ловушек, поджидающих пьяного человека на раскаленных улицах столицы. Там-то я и очутился 17 июля 1961 года, в тот час ночи, когда боги погибели проявляют столько любезности.

Ибо пьяный человек вполне способен угодить и в другие ловушки, помимо тех, что его поджидают. Вместо того чтобы дать обчистить себя в кабаке со стриптизом, вместо того чтобы выйти из подозрительного отеля с вяло повисшим между ног членом, я оказался на двадцатиметровой высоте, где, сидя на красной черепице дома, увлеченно сравнивал свои мелкие невзгоды с такими же несчастьями какого-то совершенного незнакомца. В последующие дни мне все-таки удалось, несмотря на изрядную склонность пьяницы забывать не слишком блистательные эпизоды своей жизни, восстановить последовательность событий, которые привели меня туда. И все же причины своего ночного присутствия на крыше с бутылкой в руке редко бывают приемлемы.

Все началось в кафешке на площади Бланш, где я скрестил свой стакан со стаканом какого-то никудышного типа вроде меня самого. А когда двое таких одиночек сводят знакомство за стойкой, всегда подтверждается своего рода теорема: с чего бы ни начался разговор, с погоды, Брижит Бардо или «Ситроена DS 21», в итоге они обязательно придут к этой сучьей жизни, которая не щадит никого. И где бы они ни чесали языком, на другом конце света или всего лишь за углом, далее обязательно последует универсальное развитие темы — от анекдота к невообразимой гнусности человеческого удела. Теперь уже слишком поздно, чтобы сбежать: братание становится неизбежным.

Когда настал момент рассчитываться, хмырь признался мне, что у него ни гроша, и предложил одолжить ему денег, а потом вместе заглянуть к нему, — дескать, там он их отдаст. Рассчитывал ли он на жест солидарности с моей стороны — алканавты всех стран, надирайтесь! — или же просто приглашал продолжить в другом месте нашу блестящую беседу? Моему опьянению еще не хватало щедрости, и я принял его приглашение.

С тех пор эти 57 франков стали моим наваждением, как для Иуды его тридцать сребреников. 57 тогдашних франков, все ушедшие на перно[2], а потом на бир[3]. Конечно, и некоторым завсегдатаям кабака кое-что перепало от угощения, но, в общем-то, нам удалось пропить вдвоем большую часть этих 57 франков, а это три дня работы грузчиком на мебельной фабрике, три дня моей жизни, ушедшие на глотание опилок. Любой другой на моем месте, выписывая ногами кренделя по выходе из бистро, махнул бы рукой и отправился спать, положив конец прекрасному товариществу двух забулдыг, которые, опохмелившись, избегали бы друг друга на улице. Но эта злосчастная мысль получить обратно свои денежки, хотя бы половину суммы, превратилась в некое кредо: ведь пьяница видит в своем упрямстве символ взыскательности, а в своей мелочности — выражение самолюбия. Бедняга счел мою настойчивость залогом нашей рождающейся дружбы. И мы двинулись по бульвару Шапель, как двое жаждущих, заблудших в пустыне мрака.

Он жил на Бельвильских холмах, в доме номер 14 по улице Эрмитаж. Это была старая необитаемая развалина без малейших признаков жизни, наверняка обреченная на снос, где он самовольно захватил какое-то помещение. Нам пришлось перешагивать через кучки строительного мусора, прежде чем мы добрались до каморки на седьмом этаже, которую он осветил, покрутив в руках электрический провод: матрас прямо на полу, электроплитка, консервы. Увидев это место на трезвую голову, я бы сразу сбежал, как сбежал бы отсюда убийца или судебный исполнитель, но я был вдребезги пьян, и это убожество показалось мне настоящим шиком, несущим на себе отпечаток парижских крыш. Он вытащил из-под табурета бутылку мутного стекла с кустарной мирабелевой водкой и предложил мне прикончить ее на крыше; по его словам — чтобы познать упоение высотой. Сидя на ковре еще теплых черепиц, мы сначала чередовали глотки сивухи с затяжками серым табаком, а потом затеяли соревноваться в безысходности, где каждый хотел стать чемпионом невезения. Вспоминая нашу прекрасную юность, мы попирали ее ногами, превращая в крестный путь, и ныли хором, выражая скорбь всех алчущих на земле. Пока он рифмовал «бродяга» и «доходяга», я декламировал свою жизнь как античную трагедию, я был воплощением непрухи, — о нет, меня ничто не пощадило! (Если бы я знал тогда, мертвецки пьяный, сидя в двадцати метрах над землей, что переживаю последние мгновения своей беззаботности! О, юность, враг мой! Тот, кто думает, что ничем не владеет, может потерять все.) Но в эту игру малый играл лучше меня, ему удалось прямо-таки распалиться от собственных невзгод. Он клокотал, ревел, хуля жестокость судьбы и призывая на суд сам Рок. А я, помутившись рассудком от этого адского зелья, позволил проклятьями своего гостеприимца завладеть мной, превратил его драму в свою. Моя сестра слишком любит деньги! — все мусолил он. — Моя сестра слишком любит деньги! Подробностей он добавлял маловато, — похоже, все сосредоточилось в одном этом вопле: Моя сестра слишком любит деньги! Пылая сопереживанием, я поверил ему на слово: есть ли худшее несчастье в мире, чем сестра, которая любит деньги? У меня-то самого были одни братья, так что я даже не осмеливался вообразить, как бы я любил эту сестру и как бы она ранила меня, если бы поставила свое сребролюбие выше любви ко мне, о моя сестра, моя маленькая сестренка! После энного глотка наше опьянение миновало точку невозврата, и, пока он говорил сам с собой о своей проклятой младшей сестре, мной овладело изнеможение, пересилив сочувствие. Силясь вернуться на твердую почву, я неожиданно сделал последнее открытие: заклинания всех пьянчужек земли — это мистические молитвы ради скорейшего наступления эры всеобщей гармонии, пока они сами не сдохли.

Но, мельком увидев лучший мир, зачем мне приспичило возвращаться в наш, гораздо более прагматичный, потребовав с приятеля половину моих 57 франков и аргументируя это тем, что дружба дружбой, а должок платежом красен?

По его взгляду я понял, что совершил непоправимую ошибку. Он как раз достиг того опасного мига, когда пьянчуга, пожираемый нервным возбуждением, оказывается на перекрестке двух путей: один ведет к примирению, другой — к войне. И он выбрал второй.

Вдруг я стал козлом отпущения за все его беды. У меня хватило наглости потребовать у него деньги, на что не осмелилась бы даже его сестра, и это у него, который так доверился мне, открыл дверь своего жилища, подарил прекраснейший вид Парижа и разделил со мной хмельное питье своей родины. Перестав пьяно заикаться, я напомнил ему, что мы в любой момент можем сверзиться с этих чертовых шатких черепиц и очутиться семью этажами ниже. Так что лучше осторожненько добраться до маленькой лесенки, ведущей с крыши, после чего он сможет вернуться в свою каморку, а я на улицу, забыв о ничтожной сумме, которую так неделикатно с него потребовал.

Я и не подозревал, что этот мягкий призыв к доброжелательности окажется для него хуже плевка в лицо. Оказывается, я заговорил с ним как с душевнобольным, употребил снисходительный тон важных шишек от психиатрии, которые упекли его в дурдом ради его же блага. Но теперь никто не посмеет говорить с ним как с сумасшедшим, смотреть на него как на сумасшедшего, и никто больше не будет указывать ему, что для него лучше, да еще таким тоном, будто обращается к сумасшедшему. Или того хуже — к ребенку. Изрыгая свою гневную речь, он встрял между мной и лазом на крышу, подхватив бутылку самогона, но, судя по тому, как он сжимал ее горлышко в кулаке, отнюдь не для того, чтобы хлебнуть оттуда последний глоток. Его ярость напугала меня больше, чем головокружение. Увернувшись от удара бутылкой по черепу, я попытался улизнуть поверху, цепляясь за каминные трубы, и перевалил через гребень в надежде добраться до крыши соседнего дома. На мгновение мне показалось, что я выпутался. В полумраке угадывалось столько других крыш, дверей, люков, лестниц — одна мне вполне сгодилась бы, чтобы вырваться из этого кошмара. Но кошмар затеял меня преследовать и, догнав, стал осыпать пинками. Я уже не понимал, хотел ли этот мерзавец всего лишь наподдать мне по заду или же сбросить вниз. Защищаясь от ударов, я схватил его за щиколотку, он замахал руками, а когда я его выпустил, упал навзничь и исчез в темноте.

Вместо хриплого воя, выражавшего ужас, я расслышал лишь жалобные поскуливания животного, попавшего в западню.

Я по-пластунски пополз по кровельному железу и заглянул вниз: его тело висело над пустотой, лица я не видел, только скрюченные пальцы, впившиеся в водосточный желоб.

Одно лишь опьянение, большое опьянение умеет искривлять время, растягивать его до бесконечности, затормаживать любую спешку. Этот миг длился не дольше дыхания, однако я умудрился наполнить его какой-то нескончаемой, прямо-таки судебной волокитой.

Потрескивание металла. Водосточный желоб вот-вот разогнется под его весом. Ко мне обращается некий смутный голос; он должен звучать громче всех прочих, но едва слышен: Этот человек, который сейчас погибнет, — брат твой. Довольно протянуть руку, чтобы даровать ему жизнь, а не смерть, как повелось с незапамятных времен. Но тут брат мой начинает истошно вопить. Его вопли оживляют мой страх, а страх сменяется яростью: Может, я бы и протянул тебе руку, говнюк, если бы ты не украл мои 57 франков, не наорал на меня, не ударил и не перепугал до смерти! Ярость напуганного человека не знает никаких границ, она способна разрушать города, уничтожать армии, выпить кровь из сердца тирана. Еле слышный голосок, лепетавший во мне, заглушают вопли этого подонка. И речи быть не может, чтобы затащить его снова в мир живых. Поди знай, не спихнет ли он сам меня с края крыши?

В соседнем доме зажигается свет, открываются ставни.

И тут мой каблук начинает плющить и плющить его пальцы, пока они не разжимаются.

Грохот тела, пробивающего стекло.

Хрустальный ураган.

Я смываюсь. Стальные скобы, вбитые в камень, помогают мне вернуться обратно. Снова цепляясь за каминные трубы, я нахожу лаз, ведущий в его логово. Помню, что поднял воротник куртки, сбегая по лестнице и придерживаясь рукой за перила. Все равно что двадцать метров сплошных отпечатков, оставленных при уходе. Во время бегства я боюсь, как бы какое-нибудь препятствие вдруг не выросло на моем пути, но опасность приходит сзади, потому что враг уже гнался за мной по пятам, незримый и гораздо более упрямый, чем все полиции мира. Что толку выскочить на улицу, не столкнувшись ни с одной живой душой, — он уже здесь, за моими плечами; что толку бежать во весь дух — он затаится в моей тени, чтобы уже никогда от меня не отстать. Я ищу тупик, пустырь, чтобы проблеваться, но иду от одного уличного фонаря к другому, и никогда еще темнота не казалась мне такой крикливой. Пока меня еще спасает остаток опьянения, но скоро я буду вынужден остаться один на один с низостью, которую совершил. Главное сейчас — убраться отсюда, не бежать, устоять перед визгом решеток метро, которые открывают у меня на пути, не нырять туда. Что-то подсказывает: если мне хватит сил добраться до своей лачуги пешком, не сдаваясь полиции и не бросаясь в Сену, у меня, может быть, есть шанс. Дорога будет длинной и опасной, но я должен пройти ее один и на свету — только такой ценой я останусь невидим.

Я щурюсь, глядя на занимающуюся зарю, встречая спешащих на работу тружеников, самых ранних, самых мужественных, они-то устремляются прямо в метро, для них это такой же день пахоты, как все прочие, они ни о чем не догадываются — бессознательные и безответственные.

На перекрестке я колеблюсь, какую дорогу избрать; сердце вдруг цепенеет, и я падаю на скамейку, тяжело дыша, как больной пес. Мне уже не хватает сил, а худшее еще впереди.

Однако никто не преграждает мне путь. Впору спросить себя: а убил ли я вообще кого-нибудь? В конце концов, я всего лишь ударил каблуком, как давят таракана, не будут же меня преследовать за это? Оставьте меня наедине с моей совестью, уж с ней я сам как-нибудь разберусь, поглядим, кто из нас двоих окажется сильнее.

По струе желчи, которую я вдруг изверг из себя, сразу понимаю, кто сильнее.

Площадь Республики; из подъездов появляются дети. Я разражаюсь рыданиями среди прохожих. Почему я сбежал, черт возьми? Несчастный случай, это же вполне допустимо. Ссора двух пьянчуг, которая кисло обернулась. В Париже таких случаев — тысячи за ночь. Тем более что я уже попадал в подобную передрягу. Тогда все началось на Архивной улице, а закончилось в большой каталажке на набережной Орфевр, святилище вакхических воплей. Мы быстро помирились — тот, другой, не переставая хныкать, а я из страха очутиться где-нибудь похуже. Вот и сейчас, вместо того чтобы сбегать, будто преступник, надо было дождаться полиции, даже требовать, чтобы ее вызвали, в таких делах я достаточно хороший притворщик. Со всем этим алкоголем у меня в крови они вряд ли вытянули бы из меня слишком много: Ничего я не видел, был почти в отключке, этот дурак и по ровной-то земле еле шел, падал даже, а представьте себе, на наклонной крыше… Мне бы поверили, только чтобы вернуться к более серьезным делам, чем падение какого-то алкаша. Если бы я не оказался таким трусливым, я бы сейчас был в участке, протрезвлялся в камере, ожидая, когда меня допросит тип, которому надо отделить серьезные преступления от мелких правонарушений. И еще до окончания утра меня бы выкинули вон. А чтобы похмелье послужило хорошим уроком, оставили бы мне голову на плечах.

Проходя через остров Сите, я замечаю вдалеке Дворец правосудия и его легавых на посту. Комитет по встрече. Господин полицейский, где тут заседание суда? Да, понял, налево, в конец коридора. А когда я пытаюсь увернуться от него, передо мной вдруг вырастает собор Парижской Богоматери. И вот я зажат между двумя храмами, не зная, какого из них мне надо больше бояться. Закон Уголовно-процессуального кодекса кажется мне довольно-таки устарелым по сравнению с тем, что находится в Писании и над которым я, нечестивец и богохульник, всегда насмехался. Куда подевалась моя прекрасная надменность атеиста, которой я щеголял на уроках катехизиса? Ад — это были фрески, резьба на фронтонах церквей, страшные истории, способные напугать лишь наших предков, но нас-то, детей войны, с 2000 годом в перспективе, нас всем этим было не пронять. Я прохожу через паперть, понурив голову, убежденный, что из всех свидетелей, которые этой ночью могли заметить меня на крыше, один следил за мной с гораздо большей высоты.

Идя по Латинскому кварталу, я кончаю пережевывать дурацкий тезис о несчастном случае — проведя ряд анализов, они быстро установят связь между моими подошвами и его раздавленными пальцами, не говоря уже обо всех этих честных людях, разбуженных ночным гамом и готовых поклясться, что видели, как я вытягиваю ногу, а не руку. Меня бы попросили восстановить картину событий, и тут, по мере очищения моей крови от сорока пяти градусов, они выявили бы некоторые нестыковки. А я расколюсь при первой же оплеухе. Один удар толстым справочником, и я все расскажу, как было на самом деле. А вообще-то, как было на самом деле? Когда началось? Вчера, в бистро на площади Пигаль, где я встретил этого злыдня? Или еще раньше, в роддоме на Бютт-о-Кай? Похоже, что это там я заорал при первой же затрещине.

У кафе возле Аустерлицкого вокзала, куда таскался иногда, я замедляю шаг. Меня охватывает искушение найти свое место среди себе подобных. Выпить кофе поутру, как и положено человеку с улицы. Улыбнуться бармену, неразговорчивому, но славному малому. Взять на углу стойки еще свежую газету, бросить взгляд на прогноз погоды, который сулит плюс двадцать восемь в Париже. И с вожделением пялиться на ноги официантки, которая разносит тартинки по залу. Поддаться искушению — выкурить сигарету, смешать ее запах с ароматом кофе, разве они не созданы друг для друга? Попросить огонька у первого встречного, который сам чиркнет спичкой ради удовольствия быть любезным, не зная, чем он рискует: в последний раз, когда я проявил симпатию к соседу по стойке, он от этого умер.

Мысль снова работает, еще пуще, мечется, кружит, как я сам по улицам Тринадцатого округа. Я ищу кратчайший путь, которым пользовался сто раз, ночью, когда меня динамил общественный транспорт.

Ладно, это был не несчастный случай, но это же была… законная самооборона! Точно!

В конце концов, это же он на меня первым напал, черт возьми! Я всего лишь хотел его утихомирить, а он-то всерьез намеревался меня укокошить, это и есть паскудная правда — хотел убить меня! Тут уж кто кого — или он, или я. Законная самооборона, точно вам говорю! Я уцепился за эти два слова, как тот мерзавец за водосток.

И, как и он, разжал пальцы.

Я сбежал, это стоит всех признаний. Сбежал, как сбегаю от всего из страха осложнений, вот реальность, такая же непостижимая, как и простая: я сознавал не саму разыгравшуюся драму, а только шум, который она способна поднять. Тогда я повернул назад, как все делают, когда заходят в тупик.

Миновав мельницу Иври, я иду напрямик через кладбище. Среди могил стеснение в груди ослабевает. Они мне напоминают о тщете всего земного, потому что все заканчивается здесь, вровень с землей, с какой бы высоты ты ни упал. Мертвецам плевать на мое злодеяние, я всего лишь добавил еще одного члена к их братству. А скоро я и сам присоединюсь к ним; того жалкого типа, которым я был, сожрут черви, мой прах смешается с землей, и все будет забыто. Я иду через это море гранита и мрамора, но солнце, еще вчера такое ласковое, уже не освещает предметы с их лучшей стороны, уже не разогревает в душе задор и рвение. Я вдруг понимаю, что меня хотят убрать в тень, и надолго. Ну почему я не убил посреди зимы, когда от холода цепенеет совесть, когда в малейшем жесте сквозит тоска, когда ливень смывает все? Зимой я бы никогда не потащился на эту крышу, чтобы попытаться объять Париж одним взглядом. Зимой остаешься скромным и все немного стареют.

Я снова вижу, как бреду через кладбище под солнцем, и могу утверждать, что только этот момент был наполнен настоящей болью, чистой пыткой для души с клещами и иглами. Я еще не осознал свое величайшее заблуждение, и смерть казалась мне единственным избавлением. Я бросился в ров, чтобы меня поглотило чрево земли. Я так страдал, что даже забыл, кто же из нас двоих, мой покойный мерзавец или я сам, был настоящим мучеником.

На вокзале Иври поезд, идущий к моему дому, открывает мне двери. Но в последний миг я выскакиваю из вагона. Стратегия, состоявшая в том, чтобы не смешиваться с толпой, а возвращаться пешком, до сих пор приносила мне удачу. Так что я двигаюсь вдоль путей, по длинной полосе земли, покрытой гравием, — бесконечная прямая линия. Лодыжки ноют, я вот-вот рухну, прежде чем доберусь до следующей станции. Понимаю теперь, почему этапы крестного пути называют стояниями. Безучастные пассажиры, глазеющие в окна, наверняка принимают меня за самоубийцу. Меня покидают последние силы, я забываю и страх, и угрызения совести. Меня чуть не сбивает с ног ударной волной проносящегося мимо поезда. Я боюсь, что кончу свой путь, ползя на коленях, как кающийся грешник. Наконец вижу вдалеке вокзал Витри. Перебираюсь через рельсы, идущие в обратную сторону, чтобы добраться до квартала пригородных домов, где живет мой кузен, прохожу через стройку, где грохочут подъемные краны и прочие механизмы, — придется отвлечься от этого шума, если я хочу обрести забвение. Дайте мне несколько часов, и по пробуждении я сам безропотно протяну вам запястья, во всем признаюсь, на все скажу «да», подпишу любые бумаги, попрошу прощения перед судом, отправлюсь в камеру, заплачу свой долг, но сейчас оставьте меня, черт побери, в покое.

***

В сущности, людское правосудие и впрямь оставило меня в покое. Полвека я чувствовал, как его тень парит надо мной, — мне казалось, будто я слышу его в конце коридора, замечал на углу каждой улицы, касался его раз сто. Сегодня я могу утверждать, что страх приговора гораздо хуже, чем сам приговор. Другие сказали это раньше меня и гораздо лучше — мыслители, краснобаи, моралисты, но ни одному из этих славных людей не пришлось сделать крюк в полвека, чтобы прийти к такому заключению. О да, можно найти аллегории, можно перечитать классику, можно успокаиваться при мысли, что тебя все равно выследят, что маленький недремлющий легавый в конце концов выиграет. Как бы я хотел, чтобы все это было так просто.

***

17 июля, в час, когда Франция садится к столу возле радио, включенного ради вечерних новостей, я прихожу в себя на своем соломенном тюфяке. Я еще блуждаю немного впотьмах, ищу выхода из туннеля, вижу пальцы, вцепившиеся в кровельное железо, слышу, как они хрустят под моими каблуками, словно насекомые, они повсюду, все ими так и кишит.

Едва я раскрываю глаза, как незримая рука сдавливает мне череп. Похмелье человека, совершившего убийство, совершенно особое, его могут оценить только те, кто сами убили, другие никогда не поймут даже начатков подобного состояния. Тщетно сравнивать его с наихудшим из ваших пробуждений, когда мозг, пробуравленный угрызениями совести, все же готов поклясться, что больше вы на этом не попадетесь. Человек же, который убил, изначально лишен этого выбора, ему остается лишь обратить время вспять, чтобы исправить ту крошечную роковую секунду. А поскольку это невозможно, хочется вонзить себе кол в сердце.

Я провожу рукой по своему животу, где сегодня утром шла яростная битва. Боль ослабела, но я испытываю любопытное ощущение: там твердо так, будто мои внутренности окаменели в виде фановых труб. Будь у меня бетонные кишки, я бы знал об этом еще до того, как совершить убийство.

Пока я валяюсь на своем ложе страдания, до моих ноздрей добирается свежий сладкий запах. Оказывается, пока я спал, жена моего кузена поставила миску с фруктовым салатом на стол. Два года она терпит меня в своем сарае. Иногда я помогаю ей, сижу с детьми, выпалываю сорняки в саду, чищу овощи под навесом веранды — в общем, составляю ей компанию. Когда кузен уезжает в провинцию, мое присутствие ее успокаивает. Видя, что я еще дрыхну в два часа пополудни, она верно подумала, что такие загулы вполне простительны в моем возрасте и что фрукты вернут мне внутренности на место. Мои родственники — нормальные люди, снисходительные, простосердечные, живут в тысячах миль от мысли о малейшем правонарушении, в стране, где не убивают за 57 франков. Что ж, вам придется узнать это из газет: вы приютили у себя убийцу! А может, и того хуже, должны же быть разные степени злодейства. Растоптать руку, которая цепляется за жизнь, наверняка бесчеловечнее, чем удар ножом.

Сдаться полиции. Единственное, что остается, чтобы расхлебать эту кашу. Когда я сам узнаю, что какой-то ужасный душегуб отдался в руки правосудия, меня это трогает. Если бы я был присяжным, я бы нашел для него массу смягчающих обстоятельств. Признание производит на меня сильное впечатление. Ведь наличие совести — это как раз то, что отличает нас от животных?

…Сдаться? Предвосхитить наказание? Расчет проигравшего. Разделить счет надвое. Маленькое среднесрочное вложение. Сберегательная касса чувства виновности! Если я сам припрусь на набережную Орфевр, легче мне нисколько не станет. Лучше уж валяться здесь, поджидая их. Чтобы привыкнуть ко всем будущим ночам в специализированном заведении, которое описывают как зону беспредела.

И откуда эта потребность в людском правосудии, если видишь, во что его превращают?

Я роюсь в старом ящике, чтобы отыскать там белый шарф, без пятен, но посеревший от износа. Обвязываю им голову по-пиратски. Как можно туже, чтобы сдержать похмелье. Невероятнее всего то, что это помогает. Опускается ночь. Медленно. Спасибо. Спасибо, ночь. Если большая стрелка продвинется еще на пять миллиметров, ищейкам с набережной Орфевр уже незачем беспокоиться, пока она не сделает еще один полный оборот. Так и вижу, как они пританцовывают, найдя меня в этой дыре. Ведь вы же будете здесь завтра ровно в шесть утра, господа? Как может быть иначе? Нельзя же выбросить парня за борт и вернуться в свой порт как ни в чем не бывало. Когда я убегал с улицы Эрмитаж, втянув голову в плечи, позади меня осталась ниточка, за которую вам надо только потянуть, это неизбежно, неотвратимо, вам остается только спустить собак, а уж они меня выследят по запаху, руководствуясь чутьем. Я наверняка обронил множество белых камешков, достаточно наклониться. В газете «Детектив» говорят, что они находят всех, даже годы спустя.

Господи, попытайся быть хоть немного рациональным, перестань хныкать! Ведь это же случилось не в твоем квартале, ты не столкнулся ни с консьержкой, ни с жильцами — да и есть ли они в трущобе, ожидающей сноса? Да хоть бы и так, той ночью полусонный свидетель мог видеть из окна только твой качавшийся силуэт в темноте. Ты оставил тысячи отпечатков, измазал ими всю крышу, бутылку, но ведь ты же не значишься ни в одной картотеке! Совершенно девственное досье, черт побери! И к тому же неужели ты в самом деле думаешь, что смерть такого выродка ужаснет префектуру? Если они и спустят собак, то не ищеек, а дворняг. Сейчас это дело о ночном падении наверняка уже закрыто.

Вот что сказал бы я себе, если бы еще был способен рассуждать.

…Рассуждать! Это все равно что пытаться сварганить огнетушитель, когда дом горит.

Была ли в этом океане страха хоть единая капля угрызений совести, настоящих угрызений из-за того, что я совершил, хоть капля сострадания к тому, кто погиб из-за меня?

А если бы я даже и убил, так ли уж это важно? Вчера на земле было несколько миллиардов человек, сегодня на несколько тысяч меньше, включая и того гада, о котором никто не заплачет, уж точно не его сестра, которая слишком любит деньги. Колесо крутится, и я какую-то секунду был одним из колесиков великой вселенской машины, орудием в руке Бога. Я наверняка часть грандиозного плана, который невозможно постичь, пока не имеешь представления о целом. Может, было необходимо, чтобы я его сбросил, предначертано! Может, я освободил человечество от одного из самых зловредных его представителей! Я в ужасе от своего поступка, но не могу отрицать чувство крайнего удовлетворения содеянным: я изменил ход вещей, жизни, вселенной. Есть во мне что-то божественное. И почему с убийством все вечно так носятся?

В четыре часа утра тревога готова уступить изнеможению. Как другие считают баранов, так я перебираю тысячи способов покончить с этим. Оказаться повешенным, утопленным, обезглавленным… только бы избавиться от этого наконец.

Я вновь открываю глаза. Недостойный какого бы то ни было избавления.

Наверняка есть книга, в которой описана моя крестная мука на этом тюфяке. Какая-нибудь классика, шедевр, произведение, на которое ссылаются. Надо будет почитать в тюрьме, на нарах. Но я заранее убежден, что, несмотря на весь талант автора, ничто из того, чтоя тут пережил, выразить невозможно. Если только писатель сам не совершил величайшего проступка, где ему найти вдохновение, как выбрать обличительные слова? Оценить непоправимое — вот искушение для педанта! Представляю себе, как он изостряет свое перо, готовый разразиться всеми анафемами, проповедями, гневными речами и картинными позами, чтобы придать своему замыслу трагический блеск. Пусть этот парень просто навестит меня, здесь и сейчас, пусть хотя бы на мгновение пройдется по моему берегу — берегу великого братства убийц, пусть только осмелится посмотреть мне в лицо, вглубь моих глаз. Тогда он увидит, как отовсюду выскочат его собственные демоны, его детские страхи, наваждения и фобии, все без исключения, все одновременно. И он в ужасе падет предо мной на колени, умоляя небо вернуться на место в его собственном мире, где каждый день имеет свое завтра. Он вернется на свой берег, навсегда излечившись от искушения запечатлеть на бумаге мое страдание.

Скрип ставней на кухне родственников, мир, завод, школа. Вчера в этот самый час я был вполне уверен, что мир никогда не оправится от совершенного мною. Кажется, у жены моего кузена есть что-то от бессонницы, какие-то барбитураты. Хорошая доза — и я наконец засну как младенец. Свора обложит малого, который спит сном праведника, удивленного спросонья, чего от него хотят.

Давая мне коробочку с таблетками, она говорит:

— Ты похож на Марата.

— На кого?

— С этой тряпкой на голове ты похож на Марата, которого в ванне зарезали, как на картине Давида.

Так и не поняв, я отвечаю:

— Скоро вы от меня избавитесь.

Прежде чем провалиться в сон, я снова оказываюсь на той крыше, под звездами. Но пытаюсь вообразить другой эпилог этому чудовищному фильму.

Моя рука достаточно крепка, чтобы удержать тело, висящее над пустотой. Я вытягиваю его на твердую крышу, и он, отдышавшись, возвращается к жизни. Не веря этому, плачет от облегчения. Я для него — высшее существо. В день, когда он умрет от старости в своей постели, окруженный внуками, он с грустью вспомнит обо мне. Как-то раз один человек спас мне жизнь. И он расскажет своим малявкам, как кончилась эта ночь. Мы допили мирабелевку. Выкурили последнюю сигарету на двоих. Пожали друг другу руку в свете занимавшегося над городом утра. И никогда больше не виделись. Но всякий раз, когда жизнь дарила мне маленькое счастье, всякий раз, когда я смеялся от радости или когда мое сердце подпрыгивало в груди, я снова думал об этом парне и благодарил его за то, что он нашел в себе силы.

***

Проснувшись, никак не могу отличить большую стрелку от маленькой. Четыре часа пополудни? Похоже, эта химическая дрянь довольно эффективна. Дворняги пока не тявкают у моей двери. Марат пока не умер.

Газетный киоск на площади Поль-Бер еще открыт. Мне надо избавиться от своей куртки, закопать, сжечь, от ботинок тоже. Я выхожу в одной футболке и жмусь к стенам домишек, опустив голову. В этой дыре меня еще не видывали в таком жалком виде. Видывали, скорее, самоуверенным хлыщом. Я никогда не выхожу без своей неизменной хулиганской кожанки, из-за которой старики косо на меня поглядывают. Ах, если бы вы знали, как были правы, глядя на меня исподлобья, на меня, который даже цветка из горшка на окне ни разу не украл! Легавые наверняка уже здесь, развертывают свои боевые порядки: облава обещает быть грандиозной. Булочник, который курит хабарик на пороге, приветствует меня издалека. Хотя велели же этому идиоту не переигрывать… Прохожие, которые попадаются мне навстречу, наверняка получили тот же приказ — вести себя как ни в чем не бывало. Актеришки! Массовка! Предатели! А я сам, с моей рожей приговоренного и диковатым видом мазурика, только подтверждаю их подозрения. Иди просто как тип, который хочет купить газету!

Я впервые спрашиваю не «Детектив», а «Паризьен либере». Ожидал крупного заголовка, но газету волнует совсем другое: войны, страны в крови и огне, диктаторы, сосущие кровь из народов, природные катастрофы, опустошающие целые регионы, и прочие пустяки в том же роде, анекдоты, но о моем убийстве — ничего. Правда, на страничке происшествий оно все-таки значится. Мой взгляд привлекли слова «застекленный потолок». В крошечной газетной заметке сказано, что чье-то неопознанное тело свалилось с неба в артистическую мастерскую, где никакой артист не проживает. Точнее, проживает, но не артист, а артистка. Квартиросъемщица — мелкая знаменитость, актриска, играющая роли простушек в фильмах категории «Б». Ее имя ни о чем мне не говорит, — видимо, этим и объясняется ничтожный размер сообщения в четвертой колонке. Однако для меня это очень плохая новость!

Если бы мой покойный мерзавец свалился к кому угодно, к человеку с улицы, никто бы об этом и словом не обмолвился, но, вломившись к бывшей фотомодели, чьи сиськи уже успели засветиться на экране, — это же настоящая сенсация! Все, что случается со звездами, начиная с их мелких невинных радостей, страшно интересует толпу. Ну а малейший несчастный случай — это же жирный куш! Хуже того: этот мир привлекает легавых, как дерьмо мух. Они воображают себе всякие закулисные махинации, преступления против нравственности, шантаж. Не говоря уж о политиках, которые любят окружать себя звездами, потому что это приятно, а звезды любят окружать себя политиками, потому что это может пригодиться. Главный облавщик созовет всю свою свору, и звук его рога разнесется далеко: готовится большая пожива!

Заходит кузен, сообщает, что они уезжают в отпуск. На месяц, с 20-го по 20-е. Он рассчитывает на меня, чтобы присмотреть за их домом, я могу там пожить, по крайней мере, там попросторнее, да и ванна есть. У меня сжимается сердце. Я его целую. Он совершенно не понимает, откуда приступ такой внезапной нежности. Это поцелуй иуды. В следующий раз, когда наши взгляды встретятся, это будет во Дворце правосудия. Ничего не понимаю, Ваша честь, я знаю его с рождения, он неплохой мальчуган. Вместо ванны меня ждет общий душ тюрьмы Санте.

На следующий день я желаю им счастливого пути, но уже знаю, что они вернутся раньше, чем предполагали, из своего кемпинга под Ла-Рошелью. Транзистор выплюнет мое имя, и они быстренько свернут палатку. Как только родственники исчезают за углом, я бегу к киоску. Ничего ни в «Паризьен», ни где-либо еще. Ни строчки! На следующий день тоже ничего, и на следующий тоже. Совершенно ничего! Не стоит делать из этого поспешные выводы, видеть добрую новость в отсутствии новостей. Отнюдь не здравый народный смысл извлечет меня из кучи дерьма, в которую я вляпался.

Ничто не успокаивается в недрах моих кишок, я провожу время, валяясь в постели, которую покидаю только ради того, чтобы опустошить себя в туалете. Хотя я ничего не ем и едва держусь на ногах; разве что иногда мне случается погрызть чуточку сухого печенья, недокончив его. И я совсем не сплю, но сопротивляюсь искушению проглотить пару таблеток могадона, чтобы не хватить по неосторожности летальную дозу.

Пришлось дожидаться понедельника, двадцать четвертого июля, когда мне бросилась в глаза прицепленная перед киоском бельевой прищепкой газета. Заголовок аршинными буквами гласит: «УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ КАСКАД».

Замечание в скобках: я колебался, сохранить ли письменные свидетельства моей горестной истории в коробке из-под бисквитов, наполнив ее газетными вырезками, — порыжелый альбом моей тайной славы. Но что-то мне подсказывало, что идиоты всегда попадаются на такой вот неосторожности: ведь рано или поздно все коробки открывают, для того они и созданы, особенно когда их прячешь. Я отказался рисковать, предпочитая спрятать все мои реликвии в единственном надежном месте — на самом дне своей памяти.

Забыты землетрясения, голод, пострадавшие в автокатастрофах, холодная война. Глупости все это. Сплошная обыденщина. Сегодня лишь смерть, которую я устроил, удостаивается крупных заголовков. На сей раз кровожадный, безжалостный к жертве деспот — это я сам! УБИЙСТВО. Слово брошено, заглавными буквами. И едва оно признано таковым, как уже получило собственное имя: «Убийство на улице Каскад». Мое убийство окрещено! Оно вышло в свет, стало общеизвестным, весь город только о нем и говорит! Сироты, питомцы нации, вдовы войны и отцы в трауре, не все же вам одним стенать и плакать, для вас это всего лишь привычка, сегодня мой покойный подонок обскакал ваших мертвецов. Повалившись на свое гноище, я читаю и перечитываю статью, которая занимает всю вторую страницу, и понимаю, почему удостоился заголовка на первой.

Оказывается, старлетка была не одна, когда мой небесный дар свалился ей на голову. Привратник высказался вполне определенно: около 3:20 он услышал грохот, будто бомба поблизости взорвалась, вскочил на ноги и увидел, как из мастерской вылетел какой-то совершенно расхристанный малый в надвинутой на глаза шляпе и побежал прямо на улицу. Девицу допросили, но дальше — молчок. Что касается жертвы, то гипотеза самоубийства или несчастного случая была отброшена после вскрытия. Конечно, у него в крови нашли больше двух граммов алкоголя, но пальцы его рук были разбиты вдребезги. На водосточном желобе остались налипшие лоскутья кожи. Какое хладнокровное чудовище могло умышленно совершить такое? Каких только предположений не высказывают: профессиональный преступник, наемный убийца, гангстер высокого полета, психопат, мститель в маске. Он олицетворяет собой все зловещие фантазии публики. Где-то скрывается убийца, отныне можно вообразить его в каждой подворотне. И публика призывает к охоте на человека, предлагая отрубить ему голову.

Это вам уже не заурядное происшествие — это вспышка молнии, раздирающая ночь. Лучшего и не придумать: чего тут только не намешано! И убийца-садист, и кинозвезда, и загадочный беглец, и Париж, возобновивший отношения со своими тайнами! Специальный выпуск!

Дурную новость сменяет хорошая. Конечно, мое маленькое ночное приключеньице здорово высветилось прожектором из-за старлетки, но у девицы явно есть кое-какие знакомства. Которые изо всех сил держатся за свою анонимность. В плоде-то червячок. Этого достаточно, чтобы сбить свору с прямого пути, ведущего ко мне.

Вот тут-то по-настоящему и начинается невероятная летняя история с продолжением: что же это за таинственный незнакомец, который второпях одевается, стоило кому-то свалиться с неба? Продолжение завтра! Больше всего потрясает, как жертву угораздило спикировать на звездочку. Она и ее беглый гость привлекают к себе весь свет и оставляют в потемках моего усопшего мерзавца, чья личность до сих пор не установлена, — а до тех пор, когда его сестра, та, что слишком любит деньги, осознает исчезновение братца, печатные машины «Паризьен» успеют неплохо разогреться. Пока же следователи не сумели установить связь между домом номер 91 по улице Каскад, откуда отправился в полет мой пьянчуга, и соседним домом номер 14 по улице Эрмитаж, трущобой, где он прозябал. Можно подумать, что одни только пьяницы способны найти свой путь в темноте.

Посреди ночи я просыпаюсь, в голове свербит конец одной фразы. Разбитые вдребезги пальцы. Если подумать над этим, возникает впечатление, будто я свирепствовал, как варвар. Особенно досталось правой руке, которая цеплялась довольно крепко; я слышал, как она треснула, а после этого и левая вскоре разжалась. На трезвую голову он держался бы с большей силой, но был бы гораздо чувствительнее к боли.

На следующий день на первой полосе всего лишь вставка с заглавием статьи, остальное на четвертой странице. Хотя мне уже не посвящают крупного заголовка, тем не менее есть довольно заметная эволюция в обозначении моего проступка: Убийство на улице Каскад превратилось в Убийство с улицы Каскад. Серьезное продвижение! Эта маленькая замена предлога кажется пустяком, но говорит о многом. У меня впечатление, что я автор классического произведения. То самое неописуемое убийство на улице Каскад! Это же Эдгар По. Рультабий. Уайтчепел. Это же слава! В статье говорится ничуть не больше, чем накануне, разве что девицу продолжает допекать один пес из криминальной полиции. Они там изводят несчастную, а та отрицает, что знала жертву, и по-прежнему отказывается сообщить хоть малейшую информацию о своем ночном госте. Я единственный знаю, какую несправедливость она терпит.

Свора пока блуждает, ее хваленое чутье сбито с толку следами, которые уводят ее в сторону, но скоро она залает перед моей норой. С тех пор как было опубликовано фото покойного мерзавца, кабатчик с площади Пигаль и все, кто с нами чокался в тот вечер, запросто могут дать описание моей внешности. Будут только рады продвинуть вперед расследование Убийства на улице Каскад.

Меня преследует мысль покинуть страну, но боюсь, что пороху не хватит. Каким бы парадоксальным это ни казалось, требуется определенное мужество, чтобы податься в бега. Хотя если бы кто-нибудь сказал мне такое в старые добрые времена, я бы кричал, что это выдумки. Бежать — ну уж нет, у меня кишка тонка. Мне бы потребовались кишки покрепче и настоящая кровь в жилах, пришлось бы доказывать, что чужие края и впрямь существуют, пришлось бы использовать всю свою хитрость, которой мне уже в детстве не хватало. Перейти от страха к надежде, от надежды к действию, от действия к освобождению, от освобождения к забвению. Причалить к чужим берегам, изучать карты, учиться заново говорить, пересекать широты, как переходят через улицу, прижиться где-то, где не знают ни белого человека, ни Cтарого Cвета, который он влачит за собой, ничего не бояться, начать с нуля, исчезнуть. Те, кому это удалось, так и не объявились. Я как-то встретил марсельца, который хотел поехать к одному пастору в Таиланде. И даже записал на картонный подставке из-под бокала имя этого святого человека и название лагеря, где он служил. Там охотно принимают любых добровольцев. И никаких вопросов. Со временем этот марселец наверняка народил кучу ребятишек, которые бегают голышом по плантациям. Они даже могут произнести несколько французских слов с выговором бульвара Каннебьер. Я, еще вчера искавший свое место на земле, и работу, и женщину, я, ищущий отныне лишь спокойную совесть, мог бы разом найти все это там. Какая свора меня там выследит? Если дело и дальше будет продвигаться таким же ходом, как началось, я вполне успею смыться еще до того, как сыщики начнут тиражировать мой фоторобот, как благочестивую картинку. Даю себе год, чтобы туземцы меня приняли, — так сильно я буду пахать, ввинчу себе в тело самоотверженность, буду готов отрабатывать барщину в любое время. Начну спасать неимущих, искать их в глубине рисовых полей, поститься вместе с самыми ревностными, одеваться в цвета пряностей, моя кожа загорит, лицо станет бронзовым, как у местных, женщины будут меня массировать, называть «Тот, кто никогда не улыбается». А я продолжу неустанно спасать все новые и новые жизни.

Невозможно? Это почему же? Само собой, у меня нет ни гроша, но я знаю, где кузен прячет флорины, которые достались ему от нашей бабки. И он не знает, что я про них знаю. Это будет не настоящее воровство, я оставлю записку. Затем побегу к нумизмату на улицу Вивьен, который обманчиво похож на скупщика краденого. Он никогда не требует никаких документов на вещи, дескать, факт обладания заменяет бумажку. Я их, конечно, сбуду с рук по дешевке, но на билет в один конец до Бангкока мне хватит. А дальше автобусом, направление на Чианг-Май. У миссионера я притворюсь бедным парнем, прибывшим на конечную остановку; он мне укажет хижину для ночлега, она наверняка не больше, чем здешняя, а со следующего дня — мой ход.

Десятки лет прошли с тех пор, как искушение этой безумной эпопеей запало мне в голову. Сегодня можно над ним посмеяться, но в 1961 году это отнюдь не было утопией. Я стал бы провозвестником. Это ведь было задолго до того, как волосатики в кедах страстно увлеклись Востоком, задолго до того, как перевозчиков опиума стали шерстить на чартерных рейсах, задолго до того, как текстильщики перевели туда свои производства, и задолго до того, как горстка выскочек поделила между собой архипелаги. Каким бы стариком я был сегодня, если бы подчинился этому порыву? Я часто думал о своем двойнике в тропиках, о своем призраке с раскосыми глазами. Сколько жизней пришлось бы мне спасти, прежде чем я отпустил бы себе этот грех — отнять одну?

Продолжение было не таким. Если уж выбирать, я бы предпочел, чтобы меня схватили, уверенный, что гораздо легче стать закоренелым зэком, чем великодушным авантюристом. Быть может, я ошибся, кто знает?

***

Дни проходят, а я так и не двинул в Орли. В прессе эпизоды моей невероятной истории, те, которые предлагают по-настоящему неожиданные повороты интриги, случаются редко. К 10 августа старлетка все еще ничего не сказала о своем таинственном госте, мы жадно прикованы к ее молчанию. Стопка «Паризьен либере» рядом с моей постелью доходит мне до колена. Я пролистываю все, даже светскую хронику, спортивную страничку, короткие объявления и среди них предложения работы. Всюду требуются руки. Тысяча оказий для человека с улицы закончить чернорабочим. Что-то привлекает меня в этих колонках, это некий способ умилостивить судьбу. Так и не решившись податься в бега, я выворачиваю наизнанку логику: если и существует противоположность побегу, то это наверняка устройство на работу. Найти работу, чтобы одновременно слезть со своего убогого ложа, пропитанного угрызениями совести, и изменить ход вещей, расстроить планы судьбы, зажить активной жизнью, то есть выбрать самый непредсказуемый путь для заочно приговоренного. Добиваться места, принять участие в трудах мира сего — это ли не самое хитроумное и самое извращенное средство купить себе образ честного человека? Кто будет искать меня в мире работы, когда за мной охотятся во всех остальных местах? Внимательно листают толстенные альбомы с фотографиями всяких подозрительных личностей, бездельников, негодяев, жуликов, высматривают меня в злачных местах, следят за блатными сходняками и светскими тусовками, но кто будет искать меня на заводе? Убийцы — люди праздные, это общеизвестно, их не хватают в рабочей спецовке во время обеденного перерыва. В самый первый раз я знаю, как хорошо себя почувствую в костюме работяги, готового построить свое маленькое счастье силой своих рук. Еще вчера я кричал «да здравствует свобода», «да здравствует нищета», «да здравствует все и его противоположность», пока держался подальше от табельщицы. Сегодня я завидую моему кузену, которого так жалел. Мне было стыдно за него, я насмехался над его трудолюбием, над его покорностью человека с улицы, того, который переходит ее только в положенном месте. Мне даже случалось шутя называть его рабом, хотя я и в самом деле так думал. Так кто же из нас двоих отныне раб?

Обитательница дома номер 91 по улице Каскад, у которой дыра в стеклянном потолке, все еще отказывается раскрыть личность своего ночного гостя. «Паризьен» публикует ее шикарное фото в студии, которое украсило бы любую киноафишу, но не так выгодно смотрится в разделе происшествий. Как не удивляться, видя эту девицу, замешанную в темную историю? В ее недовольном взгляде и капризных губках таится наихудшая испорченность. Ее слегка смазанная поза в три четверти выражает всю черноту ее души. Кто знает, как бы я реагировал, если бы наткнулся на этот портрет, развалившись в шезлонге, со стаканчиком пастиса в руке? Наверняка тоже выдал бы свой маленький комментарий насчет порока, который корчит из себя невинность. Насчет этих знаменитостей, которые, всюду выставляя себя напоказ, в конце концов нарываются на неприятности. Насчет привлекательности актрис, которая так хорошо уживается с гнусностью. Хахаль бедняжки, должно быть, приобрел несколько лишних морщин, с тех пор как за него взялась криминальная бригада, а журналисты его травят. Старлетка утверждает, что ее любовник, известный и женатый мужчина, удалился среди ночи, чтобы избежать скандала. Жестокая ирония: он сегодня самый знаменитый незнакомец в стране. Известность вынудила его смыться, едва надев штаны. Если эта версия верна, то я жалею беднягу, который сумел ускользнуть от тысячи опасностей, подстерегающих мужа-изменника. Ценой хитроумных уловок он чудесно проводил время, упиваясь пышными формами своей притворщицы, и вот столько сладострастия загублено неопознанным небесным телом, каким-то бомжом, рухнувшим на их ложе. Можно навлечь на себя опалу и за меньшее. Я бы тоже счел пьеску гротескной, если бы не был, вместе с этой девицей и ее любовником, единственным, кто знает правду.

В том же «Паризьен» от 19 августа я читаю: «Компания „Фажеком“ приглашает на работу торгового представителя по сбыту товаров; профессиональная подготовка оплачивается. Собеседование сегодня».

Предприятие, которое производит наборы ручного инструмента для индивидуального пользования, но это я узнаю позже. Пока же все мое внимание привлекает только адрес. Будь это в Пасси или Пантене, я бы не дочитал объявление до конца, но Вильнёв-ле-Руа находится на моей линии, всего в двух остановках. «Собеседование сегодня» меня гипнотизирует. Это «сейчас или никогда», шанс прекратить бесцельное самокопание. Больше не размышлять, а начать совершать поступки, увязать их между собой. Один вызовет следующий, а всё вместе будет носить громкое название, судьба, например, или Провидение. Бесполезно искать волю там, где ее никогда не было. Удовлетвориться делением времени на обособленные движения, как выздоравливающему приходится заново учить их все. Для начала жесты, черт возьми, точные, тщательно выверенные, начиная с самого первого, самого решающего, отправной точки моей второй жизни: встать напротив зеркала, вновь обрести человеческий облик. Выбрить свою запущенную морду, избавиться от этой маски умирающего, стереть круги под глазами, отполировать зубы для фасадной улыбки. Я декламирую по кругу несколько стихов, которые помню из «Сида», чтобы вернуть себе голос, вновь обрести интонации — я же ни с кем ни слова не говорил около месяца. Погладить рубашку, позаимствованную у кузена. Проглотить таблетку могадона. Пересечь стройплощадку, зайти на вокзал, попросить билет второго класса за 45 сантимов. И не начинать думать об этом снова, не считать это ни нелепым, ни гнусным, ни по-дурацки обреченным на провал. Просто двигаться вперед.

Парень пожелал мне удачи в своей компании. Должно быть, мне это помогло, поскольку я проработал в ней тридцать четыре года. В день выхода на пенсию мне преподнесли полный набор инструментов «Фажекома» — с серебряным покрытием. Будет чем мастерить до конца моих дней. Я по-прежнему и гвоздя забить не умею.

Профессиональное обучение длится две недели. Послушать инструктора, так нам предстоит продавать чуть ли не священные предметы: скипетры, потиры, распятия. Всякий раз, когда он произносит «Фажеком», в зале словно гремит имя Божье. Я беру пример с остальных соискателей: аз есмь и делаю как надо. Однажды в столовой один парень заговорил об Убийстве на улице Каскад. И будто прорвало, вдруг все, сидевшие за столом, нехотя ковыряя дежурное блюдо, прямо-таки вспыхнули. Все заговорили разом — перебивая друг друга, срываясь на крик, плюясь словами во все стороны. Прожив месяц в замкнутом пространстве, сосредоточившись на собственном пупе, скрученном болью, я ведь не слышал ни расхожих сплетен, ни противоречивших друг другу домыслов, ни фонтанирующих слухов. Говорят, что любовник старлетки — это стиляга из «Залива Друо»[4]. Говорят, что это министр бывшего правительства Коти. Говорят, что это актер, игравший в фильмах плаща и шпаги. И у каждого из моих коллег имеются первосортные сведения из надежного источника: от свояченицы, служащей в мэрии, от соседа-репортера, от приятеля-киношника. Они описывают дело, словно сами были там той ночью. Мое преступление стало всеобщим достоянием. Коллективное сознание объедается им за столом, народ смакует яства, это республиканское пиршество. Я опускаю нос в свою тарелку, напуганный этим дивным апофеозом гнусности, — но такова уж национальная страсть. Самым поразительным остается глубочайшее безразличие к жертве, говорят только о беглом любовнике, который наверняка как-то причастен к убийству, а иначе зачем замалчивать его имя? Еще немного, и я заткнул бы им рот: бедняга умер ни за что. Просто заурядный несчастный случай оказался для него роковым, каким мог стать для каждого из вас.

Часто говорят, что палач испытывает больше сострадания к своей жертве, чем народ, требующий ее голову.

По телефону объявляю матери, весьма соскучившейся по новостям в своем захолустье, что нашел работу. Она меня умоляет быть поосторожнее со всеми этими ужасами, которые творятся в столице. Я ее успокаиваю: такие вещи случаются с вполне определенными людьми, мама, но не с человеком с улицы.

Позвольте мне описать сон праведника. Чаще всего его ночи безмятежны, он свертывается калачиком и расслабляется, восстанавливает силы. Но порой к нему являются ужасные видения и поглощают целиком — преследователи требуют его шкуру, выставляют его напоказ, срамят, обвиняют: смерть неминуема. Но внезапно голос инстинкта самосохранения удерживает его от неверного шага к столь гнусному концу, поскольку что-то тут не так и, в общем-то, не слишком заслуживает доверия, очень уж все непомерно: это просто кошмар. Спасенный своим собственным рассудком, он открывает глаза, видит старую добрую реальность, снова вступает в свои неотъемлемые права, и вот он уже снова жив-здоров еще долгие годы.

В моих ночах все совсем наоборот.

После долгого искания сна я соскальзываю в мир олимпийского спокойствия, где мне объясняют, что все случившееся со мной — не более чем недоразумение, которое вскоре рассеется; и вот я, вполне умиротворенный, уже иду в окружении благостных декораций. Пока меня не настигает жуткая догадка: а не слишком ли уж чрезмерно это счастье? Как я мог позволить ему захватить себя? И когда я открываю глаза, меня настигает ужас: навязчивая мысль о преследовании, муки искупления — гнусное бремя, которое мне придется влачить в течение дня. Все верно.

Но я не сдаюсь, проявляю стойкость маленького солдата повседневности, даже удваиваю себя. Один из нас — это автомат, патентованное благо, способный превозносить достоинства крестообразной отвертки V6 из шикарного набора с резиновыми рукоятками (в те времена это был благородный материал, бедняки удовлетворялись деревяшками). А другой — жалкий бедняга, ходячая рана, человек с пропитанными желчью внутренностями. Когда обстоятельства требуют, мне случается шутить, сходить за симпатягу, участвовать в разговорах, которые не слушаю. Вся сознательная часть моего ума блуждает в полумраке по крышам Парижа, я лечу от дома к дому над улицами, усыпанными жмуриками.

Однажды утром во время перерыва я узнал из газеты, что мой покойный мерзавец был родом из Лотарингии, что он жил чем и как придется, не имея других близких, кроме сестры, с которой уже давно не виделся. По-прежнему неизвестно, какого черта он делал на крыше. Его крысиная нора на улице Эрмитаж ни разу не упоминалась, и что-то мне подсказывает, что эта связь так и не будет установлена. Но не в том заключалось самое сенсационное откровение этого издания от 29 сентября. Понуждаемая своими адвокатами, старлетка в конце концов заговорила. Все домыслы были неверны. Таинственный любовник оказался ни политиком, ни артистом, ни миллиардером, а бандюгой. Молчание бедной девицы наконец разъяснилось: либо она опасалась мести, либо сама принадлежала к преступной среде, потому и отказывалась выдавать своего мужчину. А тот — реальный пахан, закаленный в лионском уголовном мире. Его уже ищут для дачи показаний, а сверх того, чтобы понять причину его бегства. В прессе уже поговаривают о сведении счетов между гангстерами. И намекают, что маленькая актриска с первого этажа — в некотором роде Елена Троянская, развязавшая войну, которой быть не должно. Воображают даже заговор, в который замешаны бандиты, кино и государственная тайна.

Но мне-то известна причина бегства этого крутого. Ему и своих мертвецов хватало, и он совсем не нуждался в том, чтобы какой-то кретин сдох у его ног — просто так, без всякой причины. Разве что из-за внезапности событий он принял падение этого тела за послание от своих врагов, поди знай. Как допустить, что он не имеет отношения к этому убийству? — вопрошает журналист. Дело принимает размах, который меня превосходит, как и всех французов; это же золотой фонд полицейских расследований, происшествие из антологий, новая глава «Истории преступлений».

***

Пятьдесят лет спустя я по-прежнему не могу сказать, был ли такой поворот событий пагубен или выгоден для меня. Без этого разоблачения личности ночного беглеца интерес к Убийству на улице Каскад ослабел бы к осени и дело наверняка закрыли бы. Но из-за рода своей деятельности несчастный превратился из ценного свидетеля в подозреваемого номер один. Набережная Орфевр тщетно старалась найти связь между ним и мертвецом, свалившимся из облаков. Кто это был? Другой любовник старлетки? Шантажист? Убийца из соперничающей банды? Каждая гипотеза подкреплялась анонимными письмами, разнообразными доносами и новыми слухами.

Тайные любовники знали друг друга еще подростками, в Лионе. Некоторые утверждали, что она топталась на панели квартала Круа-Русс, затем подвизалась в фильмах, снятых на камере «Супер-8», но ничто из этого не было правдой. В 1957 году благодаря поддержке своего братка девчонка прошла пробы для одного ревю в «Фоли Бержер». Он обосновался в Гренобле вместе с женой и детьми, но никогда не забывал навещать в Париже любовь своей юности.

После той проклятой ночи каждый из них познал печальный конец. Травмированная вторжением моего покойного мерзавца в свою жизнь, униженная полным испепелением в прессе, старлетка удалилась от всякой публичной жизни, как только власти оставили ее в покое. Покой совершенно относительный, поскольку она до самой своей смерти от рака легких оставалась той шлюхой с улицы Каскад.

Последние годы бандюгана тоже были не из легких. Несмотря на рвение следователей, ничто не доказывало его причастности к Убийству на улице Каскад. И все-таки никто — кроме меня — не поверил причине, которой он объяснял свое присутствие на месте событий. Самой обезоруживающей, самой искренней: Я всего лишь проводил ночь со своей любовницей. Встревожившись из-за такого количества дурной рекламы, компаньоны отвернулись от него, да к тому же его заподозрили в союзе с мелкой шпаной, промышлявшей на площади Гамбетта. В общем, вследствие разборки, подробности которой никто не захотел выяснять, парня нашли зарезанным на узкой улочке в квартале его детства.

Еще и сегодня мне вновь случается думать о том, что вынес этот бедняга, затравленный за единственное преступление, которого не совершал. Найдется ли на свете что-нибудь более душераздирающее, чем висельник, кричащий о своей невиновности?

Полиция, пресса, а потом и общественное мнение перестали видеть в нем ключ к разгадке тайны. Предположение о загадочном убийстве, никак не связанном с преступным миром, опять вышло на первый план. И невероятная история продолжилась с новой силой.

***

В январе 1962 года мой непосредственный начальник предлагает мне прокатиться по провинции вместе с одним бывалым старичком, ветераном, которому поручено познакомить меня с клиентами. Нет, это не ходить от двери к двери, сказал я своему кузену, я буду разъездным представителем фирмы, а это совсем другое дело, гораздо больше веса, почти важная шишка. Между визитами к продавцам скобяного товара, производителям мебели и владельцам всевозможных мастерских я продолжаю свой обзор прессы, к великому огорчению моего инструктора, который подыхает от скуки за рулем микроавтобуса.

Какой-то щелкопер, более вдохновенный, чем другие, установил связь между падением моего покойного подонка и улицей Каскад. Дескать, «каскад» — это же «водопад», стало быть, падение заключено в самом названии улицы. Месяцы! Им понадобились месяцы, чтобы связать это воедино! Однако это ведь вполне подпадало под смысл, бросалось в глаза, было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой. Вдруг парень придает своей статье эзотерическое звучание, даже хватает через край в бредовой метафоре, приплетает сюда оккультные силы, Фантомаса и прочие отвратительные исчадья ночи. И это сработало! Достаточно было открыть двери сверхъестественному, чтобы туда ринулись все! Крутой поворот от гнусного к чудесному! Серьезные издания, которые обычно с презрением относятся к раздавленным собакам и прочей ерунде, посвящают полные досье Убийству на улице Каскад. Разводят дискуссии и прения, выискивают симптомы эпохи, берут след, запутывают его, что-то там обнаруживают, и блестящие бумагомаратели уже не сдерживаются, выдавая свою версию. А тут уж кто выдаст самые головокружительные образы, самые реалистичные подробности, самые сентенционные эпитеты. У одного мой покойный мерзавец становится падшим ангелом, у другого — звездным пьянчужкой. Я напрасно напрягаю память, помню только бомжа, не желавшего умирать, да дурную тень, рухнувшую в темноту.

В одном журнальчике для залов ожидания обращаются даже к кандидату в Академию, уже кропающему для нас будущие диктанты, а тот видит в Убийстве на улице Каскад некую волшебную сказку на основе гадательных карт Таро. Там фигурируют: Любовники, Храм (стеклянный потолок), Паяц (мой покойный мерзавец), а главное, Безымянный аркан, то есть олицетворение самой Смерти. Напрасно я ищу другие объяснения, речь может идти только обо мне. У этого скелета с косой вопиющее сходство со мной, я же занимаюсь инструментами.

А в газетенке, которая любит показывать великих мира сего в их роскошных интерьерах, не поколебались стряхнуть пыль с предсказания Нострадамуса, которое неожиданно придает Убийству на улице Каскад чуть ли не законное обоснование. Катрен начинается так:

Под погасшей луной великая гроза…

Нам объясняют, что описание вполне соответствует подлинной обстановке: ночь, высота, разбивающееся стекло. Потом еще появляется число 20, правда непонятно, обозначает ли оно век или округ Парижа. Опьянение — это безумие, а таинственный любовник — наверняка призрак, который появляется в третьей строке.

Помню ужасную ночь в маленькой гостинице Роморантена, когда на меня, перепуганного ужасным предсказанием, накатил приступ такого неистового бреда, что дежурному врачу пришлось меня успокаивать уколом валиума. Много лет спустя выяснилось, что четверостишие от начала до конца сочинил один зарвавшийся журналюга. Его имя забыто, но сама статья осталась в анналах мошенничества.

Одна вечерняя газета установила связь между Убийством на улице Каскад и подозрительным выпадением из окна рядом с Центральным рынком. Чтобы втюхать свои специальные выпуски, пресса нагнетает атмосферу всеобщего психоза, внушая мысль о серийном убийце, готовом нанести новый удар. Гипотеза долго не продержалась: оказалось, это всего лишь какой-то рецидивист, так и не сумевший прижиться на воле, выбросился из окна своей комнатенки. Но в течение нескольких недель те, что обычно жмутся к стенам, теперь предпочитают шагать поближе к краю мостовой, чтобы избежать падения тел.

И все же среди всех этих разнузданных публикаций, возбуждающих страх и ненависть, обнаруживается статья, которой я сегодня должен воздать по заслугам. Вместо того чтобы тупо цепляться за факты, вместо того чтобы объявлять себя гарантом истины, автор отваживается пойти по еще не затоптанному следу. Он далек от любого апокалиптического искушения и выдвигает догадку о неудачной встрече. Обычной, банальной, вполне заурядной. Просто неудачное место, неудачная ночь. Любовники снизу были совершенно ни при чем, они предпочли бы, чтобы их оставили в покое. Просто в ту ночь некий человек с улицы встретил другого, и это плохо обернулось. Но обычно такое случается на земле, что, по его мнению, и является специфической особенностью Убийства на улице Каскад, а отнюдь не репутация обитателей злополучной квартиры. Правда слишком простая, слишком голая, в которую никто не желает верить, поскольку она противоречит сладостным коллективным фантазиям. В конце статьи несколько слов обращены непосредственно ко мне. Ко мне, бывшему лоботрясу, который заделался продавцом инструментов. Ко мне, анониму, затерявшемуся среди целой нации. Кто бы вы ни были, говорит он мне, где бы вы ни были, знайте, что Убийство с улицы Каскад вам уже не принадлежит. Вы наверняка сейчас пытаетесь снова стать таким же, как все, но вы отнюдь не тот преступник, который вызывает зависть. Вот почему вас никогда не найдут.

С тех пор прошло полвека. Это и было настоящим предсказанием.

***

Весной 63-го я разъезжаю по дорогам Франции уже без помощи своего инструктора. Хотя интерес к Убийству на улице Каскад поутих, раздробленные пальцы, словно тараканы, все еще кишат в моей постели при каждом пробуждении. Это мое первое осознанное ощущение, и оно поражает гангреной весь остальной день. Наваждение не рассеивается, но я научился жить с ним. Всякий раз образы столь же отвратительны, но я позволяю им завладеть собой, не пытаясь отогнать от себя, — эту битву я проиграл уже давно. Чудовище во мне сосуществует с приветливым и любезным коммерсантом. Я меняю гостиницы два-три раза в неделю, научился, когда надо, спать на автостоянках, подкрепляться по дороге. Порой мне даже случается думать, что если я все-таки подамся в бега, то продержусь дольше, чем любой другой.

Этим летом со мной случается второе потрясение в моей жизни. Хотя я полагал, что уже не заслуживаю этого.

Берег Шаранты. Очаровательная старая гостиница с ресторанчиком. Никакого ночного портье, просто снимаешь ключ в потемках. Но завтрак подает лучезарное, окруженное ореолом создание, и на всем, к чему она прикасается, вспыхивают золотые отсветы — настоящее солнышко. Помню, я подумал, глядя, как она сияет, словно просвет в облаках, что Убийство на улице Каскад совсем сгноило меня изнутри. Я — плод, который еще висит на ветке, но уже сожран червями. И чуть не нахамил ей, притворился грубияном, чтобы она сбежала. Прекрати улыбаться, тебе говорят! Проваливай отсюда, не то я угожу в тюрягу! Будто услышав меня, она исчезает на кухне. И внезапно все меркнет: ранее погожее утро хмурится, посетители опять становятся угрюмыми незнакомцами. День обещает быть таким же тусклым, как и накануне.

Меня охватывает тоска по существу, которое я никогда не знал, по славному парню, любящему и верному, готовому на все ради счастья одной-единственной женщины. Этому малому я доверил бы остаток своих дней, и уж он бы знал, что с этим делать.

Пока я не попаду в лапы правосудия, моя жизнь будет всего-навсего долгой чередой лишений, и каждое из них еще больше ожесточит чудовище во мне. Я должен решиться и приготовиться. Обуздать зверя, который меня уничтожает. Относиться ко всему безразлично. И вот еще до наступления вечера я вооружаюсь новехоньким кредо: вместо того чтобы в страхе поджидать свору, лучше обзаведись цинизмом.

Подавая вечерний отвар, девушка, наивная душа, меня спрашивает: Как там, в Париже? Тогда чудовище приглашает несчастную к столу, чтобы показать себя с наихудшей стороны. Вместо того чтобы рассказать о Граде Света, которым владел некогда, я расписываю ей сущий Вавилон, где маленькие простушки в конце концов попадают в притоны греха, куда с неба падают мертвецы. Это все же лучше, чем упоминать Убийство на улице Каскад, я жду, что она сама это сделает, сама опишет мне все это зловещее дело с провинциальным простодушием, добавит свою ноту к хору девственниц, подтвердит мне, что человек, расплющивший пальцы бедняге, вместо того чтобы помочь ему, заслуживает самого страшного конца. Я хочу слышать, как она говорит обо мне, сама того не подозревая, и — о, извращенец! — как утверждает, что если бы этот презренный оказался перед ней, он был бы ей противен: так ведь и должно быть. Я хочу видеть, как она снова нальет мне своего чудесного отвара, и описываю ей убийцу, которым являюсь. Напрасный труд! Я совершенно зря стараюсь, вворачивая тонкие намеки, — похоже, слухи об Убийстве на улице Каскад еще не достигли Шаранты. Моя недавняя развязность от этого сбита с толку. Я теряю почву под ногами, мне не удается сделать себя ненавистным. Она описывает мне мир, где Убийства на улице Каскад никогда не было. Мир, где улицы обитаемы, лишь бы там были люди.

На следующий день она предлагает показать мне висячий мост Тонне, и я как идиот соглашаюсь. Я не ошибся: она сама невинность. Разве легенда не гласит, что это Красавица побеждает Чудовище? Через два дня я снова пускаюсь в путь, не коснувшись ее, даже не чмокнув ее в щечку. С каждой из своих остановок посылаю ей открытку для ознакомления с местностью.

Через три месяца мы обосновались в маленькой парижской квартирке, в Пятнадцатом округе. Человек с улицы был бы обречен жить с самим собой, если бы не встретил однажды женщину своей судьбы. Даже единственного человека в целом свете, кто даст ему иллюзию, что других таких нет. Для смеху: из нас двоих вовсе не я первым упомянул об Убийстве на улице Каскад. Странно, ради этого пришлось дожидаться убийства Джона Фицджеральда Кеннеди в Далласе. Узнав новость, она мне сказала:

— Все помнят, что делали семнадцатого июля шестьдесят первого года. Теперь то же самое будет с двадцать вторым ноября шестьдесят третьего.

— ?..

— Ну да, вспомни, семнадцатое июля шестьдесят первого, ночь убийства на улице Каскад. Тем вечером один постоялец допоздна мне объяснял, зачем посреди Берлина строят стену. А ты что тогда делал?

— Я?..

Сама того не зная, она предлагала мне уникальный шанс вновь обрести утраченное достоинство. Еще немного, и я бы согласился. Только ужасная перспектива сделать ее своей сообщницей, обречь ее на вечную тайну вынудила меня ответить:

— Напился в подозрительном баре с каким-то гопником вроде меня самого. Что было дальше — не помню.

С тех пор у нас были другие временные вехи, те, что коллективная память хранит нетронутыми, способные воскресить часы одного-единственного дня из ста тысяч. Было 21 июля 1969 года, ночь прилунения. Потом 11 сентября 2001 года. Сейчас, в своем возрасте, я уже не уверен, что помню другие.

***

В первые годы нашего брака я пытаюсь добиться постоянного места с твердой зарплатой в головном офисе «Фажекома», но мне заявляют, что обходиться без такого способного торгового представителя будет непродуктивным. На книжных прилавках появляется эссе, посвященное Убийству на улице Каскад, своего рода контррасследование, в котором нам обещают новые разоблачения. Я купил его тайком от жены. Насилие ей отвратительно, а еще больше те, кто его смакует. В наши особо доверительные моменты я ненавижу себя за то, что утаиваю от нее свою теневую сторону. Когда любимый муж засыпает в ее объятиях, она и в самом деле видит запуганного ребенка, ищущего ее защиты. Тысячу раз я был готов сказать ей, что мы дома не одни, что меж нами затесался недремлющий убийца, и тысячу раз отказывался от этого на следующий день из-за нехватки мужества. Мое проклятие в том, что я не могу молить о прощении единственного человека, который достаточно меня любит, чтобы его даровать.

И все-таки я испытываю некоторую гордость из-за того, что обо мне написана книга. Книга — это вам не пустяк. Я мало держал их в руках, они кажутся мне священными предметами, носителями знания и истины. Эту я читаю ночью в гостиничном номере, ищу себя на каждой странице, но так и не нахожу. Тут вместо меня что-то прозрачное, невнятное, абстрактное, ускользающее, впору спросить, а существую ли я на самом деле? Никаких новых разоблачений, никакой новой гипотезы, это всего лишь компиляция, состряпанная из предыдущих статей, маловероятных предположений и осторожного условного наклонения прошедшего времени, которое так хорошо подходит для домыслов и бессодержательных фраз. Мое уважение к книгам сразу же рушится. Они, как и остальное, становятся дурацким товаром, потерей времени, еще одним средством не сдержать обещание. Во что превратились восторги моих учителей из коммунальной школы?

Время проходит, а у меня нет никакого средства, чтобы узнать, как далеко зашло расследование. Даже если оно будет закрыто, мне никто об этом не сообщит! Может, главные загонщики добыли новые подробности и весьма остерегаются их разглашать. Коли так, я молю Небо, чтобы они схватили меня в дороге, а не на глазах у жены.

Я живу в напрасной надежде избежать людского наказания, но по-прежнему ищу в себе виновность — и не нахожу. Если бы мне была дарована такая власть, я бы не воскресил покойного мерзавца, я бы оставил его гнить в аду. И злюсь на него за то, что сделал меня убийцей по недоразумению. Не создан я для этого. У меня скорее данные жертвы, чем убийцы. Мне просто досталась неподходящая роль. Ошибка при распределении. По всей логике именно я должен был пробить ту застекленную крышу.

***

В 1965 году выходит роман «Каскад убийств». Из третьей главы узнаю, что убийца — шизофреник, страдающий раздвоением личности; он совершает и другие преступления, а на последней странице дает прикончить себя самому упертому сыщику. Повествование погружает меня в парадоксальное состояние: все это не более чем досужий вымысел, ни одна деталь не соответствует моим воспоминаниям о той ночи, но выбор романного жанра имеет неожиданные достоинства. Я совершенно не отождествляю себя с этим психопатом, который старается сбросить с крыши своего ближнего, но его восприятие времени мне знакомо, да и его извращенная логика кое-что мне напоминает. Так что на сотой странице уже не могу разобрать, то ли это персонаж действует, то ли я сам проецирую на него свои ощущения и снова оказываюсь на той крыше, которую так хотел бы забыть. Я не злюсь на этого трехгрошового писателя: он сделал свою работу, не читая мне мораль, в отличие от этой распрекрасной шайки интеллектуалов, которые упрямо рвутся истолковывать, оценивать, судить Убийство на улице Каскад. Их напыщенность говорит гораздо больше о них самих, чем обо мне или о моем покойном мерзавце. Их сентенции гораздо больше говорят об их собственных провалах, а стиль выдает их учителей, с которыми они никогда не сравняются. Возмущение выдает их потребность поставить себя в ряд с хорошими людьми, которые мыслят так справедливо. Что делали эти знатоки, эрудиты, специалисты, наблюдатели вечером 17 июля, до того как случилось непоправимое? Такие раздосадованные из-за того, что имели столько ответов на вопросы, которые им не задавали, обремененные своими учеными анализами, которых никто у них не требовал? Все они могут меня поблагодарить за то, что я подкинул им Убийство на улице Каскад, потому что они здорово подыхали со скуки тем летом 61-го в Париже. Я многим дал подзаработать! Оправдал их существование на долгие годы вперед, предоставил всей Франции повод содрогнуться, подарил ей сплетни, чистую совесть, все самое первоклассное и не получил за это ни малейшей благодарности.

***

В конце того 65-го года туманным днем на дороге в Монтелимар со мной кое-что происходит. Средь чистого поля на асфальте поблескивает влажное пятно, похожее на масляную лужу. Не зная почему, я останавливаюсь. Несмотря на совершенную тишину, мне становится не по себе, хотя ничего ощутимого для чувств нет. Иду по асфальту в поисках неизвестно чего и наконец замечаю в придорожной канаве перевернутый мотоцикл, а под ним и мотоциклиста без сознания. Через два часа человек спасен. Он вам должен поставить здоровенную свечку, говорят жандармы. Они нашли следы машины, которая наверняка сбила его и скрылась. Мне сообщают, что это довольно распространенный случай умышленного неоказания помощи пострадавшему в аварии. Наказывается пятью годами тюрьмы. Мне позволяют продолжить путь. Как герою.

***

Через несколько месяцев появляется на свет мой малыш. У него невинные черты своей матери и при этом мой озабоченный взгляд. Отныне мне предстоит отметить непреодолимую границу между плохим и хорошим. Ведь это ко мне он будет оборачиваться всякий раз из страха совершить неверный шаг. В моем голосе он должен будет слышать честного человека.

Я сумел провести его мать, но его?

Говорят, малыши никогда не ошибаются. Если я солгу, он инстинктивно это поймет. Если скажу ему, что улицу надо переходить только в положенном месте, усомнится. А когда скажу, что нельзя сбрасывать людей с крыши, будет вправе рассмеяться мне в лицо.

Не знаю, может, рождение этого ребенка перевернуло всю мою ментальную алхимию, но 23 мая 1966 года я пережил день, совершенно немыслимый годом раньше. Это был понедельник, не более исключительный, чем любой другой понедельник, однако в то утро я проснулся немного позже обычного, напялил свой костюм, налил себе кофе под жужжание электробритвы и поднажал, чтобы вовремя поспеть на деловое свидание в торговом центре Сен-Годена, Верхняя Гаронна. Я угостил завтраком нескольких ответственных работников и выкурил сигару после рюмочки, договорившись о прекрасном размещении своего хлама из нержавейки. Вечером добрался до Перпиньяна, снял номер в гостинице «Эспланада», куда мне принесли ломоть паштета и бокальчик белого. Я изрядно устал, поэтому уткнулся щекой в подушку, с наслаждением закрыв глаза.

И вдруг снова их открыл.

У меня возникло ощущение, что в этом дне чего-то не хватало. Самого стержня, основы всех моих действий. И эта деталь стала всем. Меня пересилила какая-то мелочь.

Ось, вокруг которой все должно вращаться. Опухоль больного. Доза наркомана. Любимое существо, пропавшее без вести. Магнетизм севера, глаз циклона, сила тяжести.

Поздно ночью я в конце концов нашел: в течение всего этого дня Убийство на улице Каскад ни минуты меня не изводило. Я о нем даже ни разу не вспомнил.

Никакого пробуждения на крыше, никаких раздробленных пальцев, никакого комка в животе, едва сяду за стол, никакого стыда, слыша, как мой малыш лепечет по телефону, никакого покойного мерзавца, гниющего в закоулках моего мозга.

На следующий день сама мысль о неизбежности теряет всю свою силу. Я по-прежнему остаюсь животным, попавшим в западню, но животное отныне знает, что где-то есть выход. Эта уверенность меняет все, она вцепляется в вас так же крепко, как страх. Это называется надежда. Надежда снова смеяться от всего сердца, почувствовать себя живым, перевернуть небо и землю, стать патриархом собственного племени, состариться со спокойной душой. И, кто знает, может, одним прекрасным утром я встану, думая о начинающемся дне, послушаю радио, пойду на работу и около полудня, перед тарелкой жареной картошки с пашиной, скажу себе, сам удивляясь: Ах да, я же убил человека.

***

В марте 1970-го я чуть не грохнулся в обморок, услышав из ванной по радио, что убийца с улицы Каскад сам явился в полицию. Его фото опубликовано в «Паризьен либере»: толстый усатый коротышка со скотским взглядом. Сдаваясь властям через девять лет после событий, он заявил, что не мог больше жить с этой тяжестью на душе. В головном офисе «Фажекома» в Вильнёв-ле-Руа во время собрания торговых представителей все транзисторные приемники были включены. Человек с физиономией преступника оказался маргиналом, но чье досье было на удивление девственным. Если судить по его бредовым заявлениям, той самой июльской ночью 61-го года он убил, хладнокровно и беспричинно, по наущению некоей силы, которой не мог противиться. Убийство на улице Каскад стало первым в списке пяти других, также успешных. Когда придет время, он укажет местонахождение тел. Он ни о чем не жалеет и не просит никакого снисхождения.

Тем же вечером с него начался выпуск теленовостей. Моя жена почти восхищается, что он сам сдался. Еще не хватало! Я чувствую в ее взгляде сочувствие к этому самозванцу! Будто довольно иметь рожу убийцы! При хорошем освещении да под правильным углом каждый сойдет за убийцу! Не это главное! Мне хочется кричать миру о его надувательстве. Я чувствую, что меня обокрали. Это же я убийца с улицы Каскад! Я совершил это преступление! Это моя тайна! Только я знаю ответ на загадку, которую целый народ хотел бы разгадать. Если бы вы знали, все вы, что я — ваше национальное достояние! Этот засранец плетет вам всякие небылицы, неужели вы не слышите? Он же ничего не знает об этой муке, которую несет в себе совершивший убийство. Он же ничего не сделал, чтобы рядиться в гробовую тень старухи с косой! Лицемер! Мистификатор! Убийство с улицы Каскад принадлежит только мне, говнюк! Каждое утро я просыпался с разорванными внутренностями, каждый вечер засыпал в слезах, и ты хочешь лишить меня всего, что я вытерпел?

Я утихомирился лишь после того, как объявили, что подозреваемый отпущен. Полиция в конце концов признала мою правоту: этот жалкий тип с первого же дня подпал под чары Убийства на улице Каскад: став автором знаменитого преступления, он мог бы обрести смысл жизни. Но чтобы стать легендарным убийцей, одного желания мало; самозванец не смог ответить ни на один вопрос с подвохом, ответы на которые знают только сыщики — и я. Хотя у этого идиота нашлись последователи. С тех пор за год объявляется в среднем три претендента на это звание. Сумасшедшие, отчаявшиеся, одержимые навязчивой идеей, у всех есть убогая причина украсть у меня мое дело, но, слава богу, все срезаются на предварительном отборе.

Снова вижу, как летним воскресеньем 76-го года, в самый разгар отпуска, я со своей маленькой семьей иду по Елисейским Полям, держа эскимо. Хотя я и постарался оставить их дома. Но что может быть подозрительнее, чем отец, в одиночку идущий в кино? Перед афишами бросаю косой взгляд на детективный фильм и говорю, что такое еще рановато для нашего сына, слишком много насилия. Но мальчонка любой ценой хочет увязаться за мной, и вопреки всем ожиданиям мать не возражает. Я еле сдерживаюсь, чтобы не крикнуть им: Я вас люблю до безумия, но не могли бы вы оба оставить меня в покое всего на два часа, черт подери! Пускаю в ход последний аргумент: в зале, где крутят мой фильм, нет кондиционера. Они уходят смотреть какую-то комедию, а я беру билет на «Каскад убийств», снятый по недавно вышедшему роману.

Крыши, насколько хватает глаз, аспидная пустыня. Антенна, торчащая, как кактус. В темноте вырисовываются две тени, два диковатых, судорожно дергающихся субъекта. Один поносит другого, наседает, тот пугается. Завязывается схватка под луной, исхода которой не может предугадать никто. Одного из двоих семью этажами ниже ждет смерть. Завораживающая сцена пробуждает во мне необоримые пульсации, воссоздает поворотный момент — внезапная вспышка ненависти, охватившая людей, еще недавно клявшихся друг другу в вечной дружбе. Песчинка, заставившая механизм крутиться в обратную сторону, пустяк, взгляд, неверно истолкованное молчание, накатившая вдруг усталость, лишний глоток, но уже и речи быть не может, чтобы повернуть назад: побежденный потеряет все.

Вследствие этой травмы человек, в одночасье ставший убийцей, превращается в психопата, который хочет воспроизводить свое убийство и дальше. Сильнейшее впечатление от этого первого эпизода уже не повторяется, и я опять становлюсь простым зрителем, которому любопытны второстепенные подробности поведения монстра, как он питается, одевается, ведет себя среди людей, — это моя противоположность во всем.

Актер, сыгравший эту роль, не добился известности. Я видел его недавно в рекламе фиксатора для зубных протезов.

***

В 1979 году мне исполняется сорок шесть лет. Но напрасно все мне твердят, что это цветущий возраст, лишь половина пути, что у меня форма как у молодого, что я выигрываю в зрелости, не теряя тонуса. Никто и не догадывается, что на самом деле мне тысяча лет. Словно сам Каин передал мне факел, зажженный в незапамятные времена, чтобы я представлял великое сообщество тех, кто преступил высший закон. Никто не представляет себе количество энергии, которое еще требует от меня Убийство с улицы Каскад. Постоянная скрытность меня измучила, тревога покрыла шрамами изнутри, я барахтаюсь, вечно изводя себя вопросами, я многовековая загадка. Убившие ради защиты страны — герои, убившие, спасая себя, — избегнувшие гибели, убившие в силу непреодолимых обстоятельств — не подлежат ответственности, убившие во имя утопии — идеалисты, убившие из азарта — люди вне закона, убившие ради любви — преступники из ревности. К моему великому несчастью, ни одна из этих категорий не сможет принять меня в свои ряды. Напрасно я буду умолять великих и малых убийц нашего века, никто не приобретет ни малейшей славы, встав рядом со мной. Я убил не из страха, что пьянчуга столкнет меня на землю, убил не из-за 57 франков, убил не потому, что полная луна превратила меня в волка, — я убил просто так, и это «просто так» довело меня до изнеможения. Восемнадцать лет прошло после событий той ночи, а я так и не смог справить траур по своей жертве. И все-таки на заре нового десятилетия 70-х людское правосудие дает мне на это право.

Ибо люди изобрели легальное забвение, разумный способ переварить мой грех. Откуда такая снисходительность господ в мантиях с горностаевым воротником? Я узнал из телевизора, что отныне имею право на то, чтобы меня оставили в покое. 11 апреля 1979 года передача «Телевизионные досье», сегодня уже снятая с эфира, посвятила вечер Убийству на улице Каскад. После показа фильма, вышедшего на экраны несколько лет назад, в студии собрали различных участников — занимавшихся этим делом сыщиков, судебных журналистов и даже старого привратника, который придает этому прекрасному ареопагу немного реальности. Тысячи телезрителей ждут сенсационной новости, но так и не дожидаются — все, кроме меня. Комиссар полиции, вкратце изложивший дело, говорит в заключение, что расследование длилось восемь лет, пока не завершилось в 1969-м, поскольку в нем так и не появилось ничего нового. Учитывая, что после этого прошло еще десять лет, Убийство на улице Каскад официально закрыто за истечением срока давности.

Я свободен.

Свора больше не может поджидать меня на опушке леса. Я имею право кричать на крышах. Да-да, могу снова разгуливать по крышам Парижа и напиваться вдрызг! Я узнаю, сидя в кресле перед экраном, что безнаказанность и впрямь существует. Я не попаду в тюрьму. Никогда. Если бы я подчинился первому побуждению, то поймал бы такси и рванул на телестудию, с треском объявился перед миллионом телезрителей, привлек к себе все камеры и, насмехаясь над префектом полиции, представил бы себя ключом к разгадке тайны — автором знаменитого убийства. Какое искушение — стать за минуту самым известным человеком Франции после того, как был самым затравленным, самым неприметным, самым оплеванным, самым несчастным. Смыть с себя эти годы мрака в шквале популярности.

Жена, вязавшая свитер, бросает взгляд на экран и ворчит:

— Еще один гад вышел сухим из воды.

Моя мелкая, тщеславная мечта о славе рушится. Так что я сохраню свою радость про себя. Я, так долго хранивший свой страх.

Жизнь возобновляет свое течение, но Убийство на улице Каскад сменило свой статус, отныне оно входит в категорию нераскрытых дел. Это признание. Мое убийство входит в Академию, становится классикой, когда-нибудь его будут изучать в Сорбонне. Закрытие дела такого масштаба оживляет интерес средств массовой информации, поскольку над ним опять витает тень государственной важности. Как могло случиться, что в деле, взбудоражившем всех французов, где были замешаны и преступный мир, и шоу-бизнес, так и не нашли виновного? Не иначе как все замяли — и распоряжение пришло с очень больших высот. Заподозрили даже сговор между преступным миром и правительством того времени, шантаж по делам полиции нравов, неведомые нам закулисные игры, любовницу, которая не знает, кому подчиниться — власти или мафии, палача, который воспользовался служебной лестницей Истории.

Я единственный ношу в себе всю правду. И бремя вины кажется мне уже не таким тяжелым.

***

В 1988 году Убийство на улице Каскад снова напоминает о себе. Отныне для всякой судебной процедуры используется анализ ДНК. Сын объясняет мне, что малейший след, оставленный телом, — капля пота, волос, слюна, слеза, пыль, мельчайшая чешуйка кожного покрова — позволяет точно идентифицировать преступника. И чтобы проиллюстрировать, как далеко шагнула наука на службе правосудия, приводит в качестве примера пресловутое убийство. Ну как же, вспомни, папа… Он напоминает мне, что на месте преступления была найдена бутылка водки, которая даже двадцать семь лет спустя все еще может предоставить нужные сведения об убийце. Утверждает, что в будущем будет составлен гигантский банк данных, в котором будут храниться ДНК миллионов человек. Находить преступников станет детской забавой. Я представляю себе, что если этот огромный справочник злоумышленников однажды и составят, меня там не будет. Как мое имя сможет оказаться рядом с именем рядового правонарушителя, мелкого мошенника, заурядного убийцы? Если уж меня и помянут, то, скорее, в чем-то вроде «Who’s who», в «Bottin mondain» преступления.

Неужели я останусь автором последнего нераскрытого убийства?

***

Чем больше проходит лет, тем больше моя жена хвастается, что живет с тишайшим добряком, чем даже смущает меня перед людьми. Ни разу я не слышала, чтобы он повысил голос, говорит она, он нежный, как женщина, ласковый, как ребенок. Каждая из ее подружек говорит, что завидует ей, что ее муж — настоящее сокровище, такой терпеливый, обаятельный, просто душка. Со временем я понял, как стал этим чудесным существом. Если исходить из принципа, что всякий индивид располагает ограниченным запасом отрицательных эмоций, становится ясно, что вся моя агрессивность, вся моя злоба, все мое криводушие, вся моя чернота, вся моя недоброжелательность, вся моя грубость исчезли раз и навсегда, расплющив пальцы того типа, что цеплялся за жизнь.

***

Я старею, но на Убийстве с улицы Каскад ни морщинки. Когда мной перестают интересоваться криминологи, за меня принимаются доктора гуманитарных наук. Они тут видят симптом-предвестник всеобщего цинизма, от которого сегодня страдает эпоха. Неотразимые символы: жертва из народа — это лишний, забытый человек, который падает во всех смыслах этого слова. Гангстер олицетворяет собой вторую власть, которая свирепствует, совершенно пренебрегая законом и избегая сил правопорядка. И естественно, секс в центре всего, секс со стразами — чего же лучше? Остается большая отсутствующая величина — само правосудие, которое должно нас защищать и одновременно устрашать. Разве что ему пришлось в тот раз защищать высшие интересы, о которых человеку с улицы знать не положено.

Комбинации этих четырех слагаемых предполагают все идеологические фигуры, какие только можно себе вообразить.

Эти теории, о которых я не могу сказать, обоснованны они или нет, мешают мне забыть Убийство на улице Каскад. Оно меня уже не мучит, но я несу его в себе, как мертвый неоперабельный орган, как аппендикс, ни доброкачественный, ни злокачественный, который сгниет вместе с остальным. Исчезло даже периодически повторявшееся видение расплющенных пальцев под моей подошвой. В конце концов я запер его среди архивных кадров, насчет которых почти сомневаешься, сохранились ли они, потому что ведь сам делал свой фильм.

Этапы моей скромной жизни наемного работника сменяют друг друга, все предсказуемые, все надлежащим образом пройденные — то, что другие, более достойные похвал, называют карьерой. Вплоть до того дня, когда перед полусотней приглашенных начальство поздравило меня с уходом на заслуженный покой. Это простое событие, которое должно олицетворять собой осуществление чаяний в жизни человека с улицы, заключает в себе всю свою иронию, особенно если сравнить его с другим, произошедшим в том же году. Хотя слово «ирония» уже не слишком много значит в моих глазах с 17 июля 1961 года — вся моя жизнь похожа на антологию иронии, на монумент, воздвигнутый в ее честь. Вскоре после моей маленькой прощальной церемонии с миром работы на экраны выходит американский фильм, который по-своему сделает Убийство на улице Каскад всемирно известным. Вольно интерпретируя события французской ленты двадцатилетней давности, этот ремейк превратился в боевую голливудскую машину со звездами и фараоновским бюджетом. (Как подумаю снова о том покойном мерзавце, носившем ремень из кожзаменителя, на котором болтались его обтерханные штаны, как вспомню его жалкую каморку и себя, стонущего над своими 57 франками… вот она, ирония!) Запутанная интрига ловко переплетает маленькие индивидуальные судьбы и международные интересы, шпионаж и войну против сил зла. Актер, который играет меня, когда-то получил «Оскар» за роль знаменитого боксера, но играл также главаря мафиозного клана, президента Соединенных Штатов и греческого бога, который возвращается на землю. Отныне это он станет в глазах всего мира убийцей с улицы Каскад. А я, сидя в темном зале, затерянном среди новостроек, восхищаюсь этим гигантом, который преподносит мне, сам того не зная, мой апогей. Какой же я маленький, вжавшийся в свое кресло, ничтожный, смешной. И я понимаю тогда, в конце этого века, что отныне только кино умеет вписывать легенды в нашу память. Святой человек обречен на забвение, если вся его слава заключена в какой-нибудь невразумительной книжке. Но подонок войдет в Историю всего лишь из-за того, что волшебный фонарь потрудился его осветить. Наши дети запомнят Жанну д’Арк только потому, что известная актриса предоставила ей свои черты и одна из ее битв запечатлена на пленке. Теперь-то они запомнят убийцу с улицы Каскад. Я официально вхожу в пантеон преступников, вместе с Ласенером, Джеком-потрошителем, Ландрю и Аль-Капоне.

***

Вчера мы предали земле ту, которая каждое утро приникала ко мне, благодаря небо за то, что я существую. Миру тоже пора узнать, что я существую.

Однако, направившись в полицейский участок, что уже тысячу раз проделывал в воображении, твердя про себя тысячу раз переписанное признание, я засомневался.

Имею ли я право дать этому мифическому убийце мое морщинистое лицо доходяги? Кто захочет услышать нелепую историю двоих пьянчуг, поскользнувшихся на шиферной крыше? В конце концов, у меня нет уверенности, что я окажусь на высоте Убийства на улицы Каскад. Оно олицетворяет собой все, чего во мне нет и в помине, — оно романтично, престижно, бессмертно. Ну что человек с улицы может сделать с этой легендой, кроме как отнять у нее часть мечты? Господи, да за кого я себя принимаю! Шедевр навсегда превзошел своего создателя. Весь мир знает сияние статуи Свободы, но кто помнит имя Бартольди?

Вдруг я себя спрашиваю, а не является ли эта потребность сдаться неким извращенным способом отомстить ему? Ему, который так меня мучил. Ему, которому я посвятил свою жизнь.

Замечаю полицейскую антенну на углу. Еще есть время повернуть назад.

Если я войду в дверь комиссариата, остаток моей жизни опять будет посвящен ему. Я стану объектом планетарного любопытства. И меня будет травить не только правосудие, но и эти специалисты, доктора всевозможных наук, психоаналитики, толкователи, авторы редакционных статей, которых я так позорил. Меня уже не оставят в покое вплоть до моего последнего вздоха. Мне придется покинуть свой квартал, свои стариковские привычки. Хватит ли мне на это сил?

Мой взгляд останавливается на каждом из встречных прохожих. Безвестных. Подобных мне самому. Покинуть этот мир будет наверняка пагубной ошибкой. Почему бы благоразумно не вернуться домой, чтобы встретиться лицом к лицу со своим вдовством, попробовать с ним справиться?

Человек вдруг с улицы чувствует себя довольно одиноко перед подобным решением.

Я снова медленно пускаюсь в путь, но, вместо того чтобы повернуть назад, мой шаг становится тверже, словно подтверждая мой выбор. Через столько лет никто уже не увидит во мне преступника. Меня будут чествовать, признают, восхитятся! Мой сын будет смотреть на меня по-другому. Воплотиться в легендарного убийцу — это вам не строить плотины или разъезжать в кабриолете.

Я киваю постовому, вхожу в комиссариат, театр маленьких повседневных трагедий, текучки, мелких делишек и недоразумений квартала. Насладитесь этими последними секундами затишья перед бурей, господа полицейские, потому что и часа не пройдет, как вас начнут осаждать все телевизионщики страны.

Из трех типов в синей форме я выбираю самого скромного, самого незаметного, самого неизбалованного, с физиономией славного малого, который сам себя не ценит. Без своей фуражки и дубинки был бы просто человеком с улицы, как любой другой. Мне хочется сделать ему подарок, отличить его. Отныне он для всех станет тем, кто арестовал убийцу с улицы Каскад.

Вскоре на набережной Орфевр его сменит кто-нибудь рангом повыше. Сам префект полиции даст пресс-конференцию. Анализ ДНК точно подтвердит, что в тот вечер именно я был на крыше. Но я не устою перед желанием отдать дань традиции и отвечу на два вопроса, которые всех ставили в тупик. Что было в бутылке? Мирабелевая водка. Что было написано на этикетке? Она была совсем маленькая, там едва различалась цифра 59, год перегонки.

Я не очень уверен, что прожил скромную жизнь продавца инструментов, который возделывал клочок сада вместе со своей кроткой супругой. Наоборот, полагаю, что все эти годы я был тем самым таинственным убийцей, которого искала полиция, а толпа мечтала линчевать. Каждое утро я вставал, убежденный, что проживу на свободе последние часы, и каждый вечер ложился с мыслью: Еще один день выигран.

Всякий раз, когда какой-нибудь тип наступал мне на ногу в метро, я был готов сказать ему, что он навлекает на себя гнев таинственного убийцы, который привел в ужас всю страну.

Мое бегство длилось целых полвека.

— Добрый день, господин полицейский. Я хочу заявить об убийстве.

Происхождение средств

Посвящается Югу

Деньги, деньги, деньги.

Человек, о котором пойдет речь, зарабатывал их гораздо больше, чем тратил. Задумывать, творить, создавать доставляло ему всевозможное удовлетворение. Потреблять — никакого. Он был скромного происхождения и порой считал неприличным получать такие суммы за столь приятные усилия своего таланта. И часто задумывался о способности современников претворять плоды своих трудов в удовольствия, никогда не поспевающие за желанием, и проявлять беспредельное воображение, едва речь заходит о том, чтобы чем-то обладать или наслаждаться. И не важно, что это желание бледнеет, стоит им приобрести вожделенную вещь, ей на смену сразу же выныривает другая, которая заранее оправдывает будущие жертвы. Однако этот человек подчинялся совсем другой логике: когда, после месяцев тяжелой работы, измученный, но удовлетворенный выполненным долгом, он решал побаловать себя чем-нибудь и мысленно переносился на берег, омываемый бирюзовыми волнами, где видел свою особу томно раскинувшейся в шезлонге, ему уже через мгновение становилось тошно. Потом он предполагал собрать нескольких друзей за столом в каком-нибудь звездном ресторане и вскоре отменял заказ. Наконец, пускался на поиски какого-нибудь материального блага, маленького осязаемого счастья, каприза, вроде спортивной машины или статуэтки. Но, не имея водительских прав и не питая ни малейшего интереса к какому-либо другому искусству, кроме своего собственного, он позволял себе забыться безрадостным сном человека, который уже ни о чем не мечтает. Этими ночами он просыпался в возбуждении и, поколебавшись между снотворным и стаканом виски, отказывался и от того и от другого, чтобы самостоятельно справиться со столь предсказуемой тревогой: подсознание призывало его к порядку. Вот ты и избавлен от обузы, свободен как ветер. Думаешь, что сможешь теперь уделить немного времени самому себе? Воображаешь, будто имеешь право на свою долю благополучия? Не забывай, что я здесь и слежу за тобой. Если собираешься отлынивать, уж я тебе этого не спущу. И из глубины души, из самого средоточия всех его мук ему продолжали твердить о надвигавшейся опасности, уже без всяких обиняков, не прикрываясь утонченной одержимостью прекрасным произведением.

Привыкнув с юного возраста подчиняться этому требованию, он сворачивался клубком под одеялом, пытаясь успокоить дракона с помощью рассудка, поскольку так и не сумел его приручить. И свершалось настоящее чудо: несчастный чувствовал, что его осенила идея. Это было находкой, откровением, которое, сумев пережить эту бессонную ночь, могло явить себя во всей красе, стать самым первым камнем гигантского здания. И с наступлением дня он снова принимался за работу.

Конечно, он был богат, но как же дорого он платил за эти деньги.

Он доверил управление своими доходами одному искушенному в финансовых играх другу. И при этом отважному, бдительному и гордившемуся тем, что делает своих друзей еще богаче. Для тех, кто их знал, этот дуэт напоминал вывернутую наизнанку, но довольно занимательную вариацию на тему басни «Стрекоза и Муравей». В этой версии именно Муравей подбивал Стрекозу пожить в свое удовольствие. Стрекоза, скопив немало, без веселья прозябала, оглянулась, а уж вот осень жизни настает. Муравей качал главою: денег у тебя с лихвою, а счастливой не была. Поживи-ка для себя! Но певунья Стрекоза внять совету не умела и все пела, пела, пела, наполняя закрома.

Доверие артиста к своему бухгалтеру было так велико, что, если бы тот посоветовал ему вложиться в булыжники и сорняки или предложил играть в «Монополию» на настоящие деньги, артист поверил бы ему на слово. Но сегодня, впервые за двадцать лет дружбы, он собирался поступить вопреки его рекомендациям, словно хотел любой ценой создать исключение — ради того, чтобы познать радость подтверждения правила.

Этим утром артист попросил своего водителя отклониться далеко в сторону от обычных маршрутов и доставить его в суровый и с трудом находимый пригород, затерянный между лесом и аэропортом. В этом новом бездушном поселении они долго искали улочку, где напротив единственного на всю округу бистро располагалось отделение маленького местного банка.

— Оставить вас у входа, мсье? Я хочу сказать… одного?

Водитель знал, как боялся его хозяин сделать без него малейший шаг. Чаще всего он доставлял его на место и сдавал с рук на руки привратнику, а уж дальше комитет по встрече торопился проводить его к пункту назначения. Но в первый раз за долгое время артиста не ждали. Предоставленный самому себе, он отважился проникнуть на неизведанную территорию. Не переступая порога учреждений с окошечками целых двадцать пять лет, он сначала удивился, до какой степени автоматы заменили человека. Ему стало не по себе и захотелось повернуть назад, но он рискнул-таки сунуться в бокс, где какая-то молодая женщина стала втолковывать ему, как открыть счет.

— Сколько вы хотите положить?

— Честно говоря, понятия не имею. Может, миллион евро?

Видя ее ошарашенный взгляд, он почувствовал себя так, будто его поймали с поличным, и добавил:

— Ну, тогда, скажем… два?

Привыкшая ко всему девица знала, как отшить затравленного безработного, безмозглую лицеистку, отчаявшуюся разведенку, пенсионера без пенсии, новичка, решившего поиграть на бирже, — но перед этим незнакомцем она лишилась дара речи, убежденная, что это какая-то шутка или, хуже того, жульничество. Единственный, кто в отделении банка был правомочен принимать сумасбродов и всяких там гангстеров, — это директор.

Но у директора этим утром голова была занята совсем другим: озабоченный с самого пробуждения, он ждал телефонного звонка от своей дочери насчет результатов выпускных экзаменов. Все домочадцы жили в ритме подготовки к этому испытанию, все ей помогали, успокаивали, подбадривали или стимулировали как могли, но самым заинтересованным был, конечно, отец, для которого эта степень бакалавра отнюдь не была ключом от чего бы то ни было, но всего лишь нулевым уровнем, самым первым шагом карьеры. И ему бы так хотелось, чтобы его дочь уже миновала этот этап, символический, конечно, но такой обнадеживающий для того, кто хочет продолжать. Он отдал бы что угодно, лишь бы вывести ее из состояния этой инертности, свойственной ее поколению, привить ей охоту к усилию в мире, где надо беспрерывно драться. Столько раз он пытался передать ей свой опыт, приобретенный в банке, который виделся ему наблюдательным пунктом, где род человеческий по-настоящему раскрывается в своем отношении к деньгам. Столько он повидал таких, что обещали, но переставали бороться, отказывались понимать, как действует машина, предпочитали нищету тяжелому труду и позволяли удовольствиям всецело руководить собой, никогда не заботясь о реальности. Он хотел помочь своей дочери избежать ловушек, в которые все они попадали, думая найти убежище в обществе, где жить не по средствам считалось признаком победителей. Несмотря на свои реальные способности, малышка пала жертвой веяний эпохи, постоянно стремясь к жизни, построенной на взаимоотношениях между людьми, и была гораздо больше озабочена интригами своего окружения, нежели собственным путем. Сколько усилий он, любящий отец, потратил, чтобы понять столь загадочный мир подростков! Сколько раз сомневался в себе — не слишком ли много он ей позволяет или, наоборот, недостаточно? — и места себе не находил из-за страха совершить ошибку, травмировать малышку, сам того не сознавая. Единственное, в чем он был уверен среди этого изобилия сомнений, — ему придется постоянно подстраховывать ее, пока она не научится выкручиваться сама, а может, и всю жизнь. Дорога будет усеяна скрытыми трудностями, обходными путями и с виду бесполезными этапами. Самый первый — этот бакалавриат.

Тем не менее ему пришлось принять без предварительной договоренности этого незнакомца, который, выставляя напоказ свое богатство, наверняка скрывал какой-нибудь подвох. Директор знал это лучше, чем кто-либо другой: в его банк два миллиона евро не кладут. Его банк был банком ненадежных анонимов, вечно записанных в колонке «убытки», парочек, берущих кредит на двадцать лет, «красноватых» работяг, двухпроцентных сверхурочников и мелких заемщиков в конце месяца, который у них начинался десятого числа. Его банк умеет говорить «нет» с улыбкой, но ссужать любит только богатым. В его банке каждый может управлять своим маленьким индивидуальным кризисом, укрываясь от глобального. А впрочем, захотел бы он сам работатьв банке богатых и жить в ритме биржевых площадок с их фондовыми индексами? Засыпать под звон Nikkei, просыпаться под вопль CAC40, бегло болтать на жаргоне Dow Jones? Перестать видеться со своими друзьями ради партнеров, предпочитать круизы с акционерами отпуску с семьей, скомпрометировать себя в политике? Этого он никогда не узнает, но, глядя на физиономию приблудного миллионера, входившего в его кабинет, подумал, что богачи уменьшили среднюю продолжительность жизни гораздо скорее, чем бедняки.

Банкир оценивал своего клиента по старинке, как его научил отец, доверяясь всего двум критериям: рукопожатие и обувь. Если щетина на лице и ветхость одежды в наши дни не дают никакого существенного намека на воспитание и социальный ранг человека, то обувь и забота, которую ей уделяют, никогда его не обманывала. Помимо элегантности, она изобличала здравомыслие, надежность, уважение к благородным материалам, умение мастера, а если она к тому же еще навощена и отполирована, то указывала на долгосрочный выбор в мире, где навязывается быстрое устаревание всего. В том же регистре рукопожатие — высший показатель. Очень немногие индивиды умеют пройти этот первый мыс, ставший столь условным, столь машинальным, что из-за этого теряется его изначальный смысл. За свою карьеру банкира он знавал рукопожатия отстраненные, неубедительные, подкрепленные ускользающим взглядом, что предвещало взаимно подозрительный разговор. Некоторые даже старались вообще его избежать и ухитрялись найти ему некий эквивалент — ужимку, трепыхание пальцев, кивок, легкий выверт туловища. Сплошные психи, отклонения от нормы! В очень редких случаях он встречал людей с прозрачным и прямым взглядом, которые крепко пожимали ему руку, тем самым тотчас же призывая к сосредоточенности, вниманию к собеседнику. Он научился не умничать с ними и весьма остерегался улещивать их на своем жаргоне финансиста, грубо торопить доверие, которое они предоставляли только после испытания.

Человек с двумя миллионами евро был обут в истрепанные кеды бывшего юнца, а рукопожатие, лишенное малейшей плотности, внушало не больше доверия, чем его подход к делу.

— Наберите мою фамилию в Интернете, это сэкономит нам время.

Застигнутый врасплох, директор улыбнулся при мысли, что эпоха, когда о человеке судили по старинке, уже миновала. Отныне надо приспосабливаться к новой процедуре, общаться с собеседниками только через экран, как это делают его собственные дети со своими френдами в социальных сетях. Действительно, набрав фамилию клиента в поисковой системе, банкир увидел, как замелькало его стократно умноженное лицо. Несмотря на разное окружение, разную кадровку и освещение, систематически узнавался его печальный вид, растерянный из-за этого позирования — всегда в центре, хоть в одиночестве, хоть с группой. Среди этой удивительной мозаики портретов взгляд директора привлек, в частности, один снимок. Если лицо его клиента ничего ему не напоминало, то, увидев человека, улыбавшегося с ним рядом, он почувствовал, как его сердце ёкнуло.

— Это же… вот тут… это Боб Дилан? Настоящий?

— Настоящий.

Много лет назад банкир был молодым бунтарем, который полез бы в драку, если бы ему сказали, что он сделает карьеру в банке. И рассмеялся бы, если бы ему предрекли, что он будет так изводить себя в день экзамена своей дочери. В то время он постоянно слушал один запиленный диск, где сквозь потрескивания скрипучий голос поэта призывал его перевернуть мир вверх дном.

— Тот факт, что вы остановились на этой фотографии, доказывает, что мы с вами примерно одного возраста. Будь вы постарше, вас привлекла бы та, что ниже, прямо под ней.

Там его клиент, более молодой, с сигаретой в губах, стоял рядом с другим поэтом.

— …Трене? Шарль Трене?

Банкир еще дальше открутил время назад и в этот раз вспомнил своего любимого отца, мурлыкавшего по любому поводу, веселому или печальному, песенки Трене. На свадьбе напевал «Солнце и луна», на похоронах — «Безумную жалобу». И лишь гораздо позже его сын понял всю нежность и лукавство, которые таили в себе их слова.

Шарль Трене, Боб Дилан, два идола, две легенды, а рядом — все тот же чудак с грустной физиономией, который выглядит так, будто все бы отдал, только бы оказаться в другом месте.

— Вы музыкант?

— Я пишу песни, слова и музыку, для разных исполнителей. В том, что вы меня не знаете, нет ничего удивительного — никто не знает ни имен, ни лиц композиторов-словесников, если только они не выступают на сцене. В двадцать лет я почти насильно вломился к Шарлю Трене, чтобы он послушал мои наброски. Он стал мне крестным отцом, проводником, это он представил меня всем великим, с которыми я мечтал работать. Дилан — это уже позже. Для одной фолк-рок-группы я написал целый альбом по-английски, который оказался настоящей машиной для хитов, одна вещь оттуда называется «Back From the End», Боб исполнил ее в своем турне две тысячи второго года.

— …

— Дети у вас есть?

— Да, двое. Пятнадцати и восемнадцати лет.

— Кто-нибудь из них наверняка знает «Вербатим», ребят из Анжера, которые собирают полный стадион три вечера подряд. Для них я тоже пишу.

— Погодите секундочку… Это не они пели штуку со словами «Carpe Diem»[5]?

— «Carpe Noctem»[6]. Полтора миллиона скачиваний с YouTube.

— Признаться, вы произвели на меня впечатление, но теперь я готов вас проклинать. Мой младший глушит нас этим целых полгода, а когда я прошу его сделать звук потише, говорит, что я старик и ничего не понимаю.

Банкир решил сегодня же вечером приобрести статус полубожества, объявив своему младшему, что его клиент — сам автор «Carpe Noctem». Его ровесник, сумевший один объединить публику пяти-шести поколений!

— Обычно я гораздо сдержаннее насчет своей деятельности. Вы мне не поверите: я парень скромный! Но хотелось сэкономить на бесполезных представлениях, чтобы доказать вам свою платежеспособность. Я пропахал целых тридцать лет без передышки, заработал не одно состояние и разместил их в офшорах. Сегодня я хочу открыть счет у вас, и это несмотря на возражения моего бухгалтера.

— Вам лучше было прийти вместе с ним, я сумел бы его переубедить. Мы предлагаем надежный доход на рынке, который таковым не является.

Тут банкир решил, что настало время выступить с куплетом о достижениях своего финансового учреждения: спекулятивный аккорд, фискальный контрапункт, бемоль биржевого кризиса, и все это с хорошо темперированными оборотами. Он пел свое соло и весьма рассчитывал исполнить его до последней ноты, но клиент уже с самой первой перестал обращать на него внимание, как в опере пропускают мимо ушей речитатив в ожидании арии. Решительно отказываясь слушать эту партию, самую диссонантную для его слуха, он, чтобы обмануть скуку, стал набрасывать на бумажке кое-какие из выражений, слетевших с уст директора: держатель облигаций, опцион, чек, стоимость расчетной единицы, — и попытался слепить из них песенку на тему «советчики — не ответчики». Но все это не слишком его вдохновило, поскольку удалось срифмовать лишь денежки в банке и как в дырявой банке, так что он скомкал листок и бросил его в мусорную корзину. Потом достал чековую книжку, намереваясь прервать словоизвержение банкира, потому что, в конце концов, он пришел сюда, чтобы выслушали его самого, а не наоборот.

— Вот чек на два миллиона евро, которым вы можете распорядиться, как вам заблагорассудится.

— Ваша впечатляющая карьера говорит сама за себя. Но не поймите меня превратно, это обычная процедура: я должен спросить у вас о происхождении ваших средств.

Происхождение средств. Автор-песенник остановился на этих двух словах, которые, если пришпилить их к стене мастерской, могли по-настоящему вдохновить его на сочинение хита.

— Что ж, я объясню вам, причем подробно, откуда у меня эти деньги. Откуда они на самом деле взялись. Но прежде чем рассказать их историю, я хочу, чтобы вы пообещали не прерывать меня.

Суховатым жестом через стеклянную перегородку директор сделал знак секретарше не беспокоить его.

— Я вас слушаю, — сказал он, приготовившись к признаниям, относящимся к сфере банковской конфиденциальности. У всех этих типов из шоу-бизнеса наверняка есть что скрывать, так что казначеям приходится выслушивать их, как священникам своих грешников.

— Чтобы вы поняли происхождение моих средств, я должен вернуться к незапамятным временам. К детству и сокровищам его невинности.

При слове «детство» банкир вообразил себе запутанные дела большого французского семейства, с прицелом на кровавое наследство.

— Детство… Оно заставляет нас вечно и безутешно тосковать по его восторгам, открытиям и завоеваниям. Мои родители были, как их называли в то время, «средние французы», люди без историй, которые уже во цвете лет готовились к уходу на покой, к мирной жизни в домике на солнышке. Я был тогда бесстрашным мальчишкой, возомнившим себя капитаном Фракассом, который осмеливался заглядывать под юбку девочкам и воровать яблоки, — в общем, я рос настоящим постреленком, способным на все, но вовсе не плохим. Когда я вспоминаю того живого и храброго мальчугана, которым был когда-то, у меня впечатление, будто это память о чьем-то чужом детстве. Если бы вы знали, до чего я любил свои юные годы…

Как далеко он собирается зайти? Теперь директор стал опасаться, что имеет дело с богатым сумасбродом, который принимает своего банкира за психоаналитика, а психоаналитика за лучшего друга. С одним из тех типов, которые работают по ночам, а днем забавляются, нарушая порядок и правильное функционирование социального организма. Детство! Да кому какое дело до детства этого сумасшедшего, пусть даже гениального и знакомого с самим папой римским!

— Так и вижу, как разгуливаю по кварталу, где родился: нос по ветру, руки в карманах, настроение — что-нибудь набедокурить, ведь я свободен, волен нарушать правила, искать приключения на углу улицы, принимать себя за мстителя из комиксов, бросать вызов соперничающей банде. Да, свободен, каким уже никогда больше не буду.

Это детство может длиться часами! А его собственная дочь в это самое время в слезах, от радости или разочарования! И он пропустит эту символическую встречу из-за клиента с двумя миллионами евро, который может позволить себе эту роскошь — хвастаться тем, что у него было детство!

— Когда мы думаем о ребенке, которым были когда-то, каждый из нас вспоминает миг нашей славы, чистый миг торжества, который все еще сияет в нашем сердце взрослого, и, быть может, именно он заставит нас сказать в час последнего вздоха, что жизнь стоила того, чтобы ее прожить. Но есть и его полная противоположность, когда немилость судьбы поражает нас так внезапно, что с тех пор мы живем с вечным наваждением, как бы это не повторилось снова, несмотря на все защитные сооружения, которые сумели возвести. Поищите хорошенько…

Совершенно незачем искать: оба эти момента тотчас же выныривают в памяти банкира, будто это случилось вчера. Чемпионат между несколькими коммунами по легкой атлетике среди юношества. Никаких надежд выйти в финал стометровки, слишком многие обгоняют его с самого старта. И тут первый сюрприз — зато он прыгает через барьеры как никто! Он умеет инстинктивно выбрасывать вперед одну ногу и одновременно подгибать другую без малейшей запинки — такой вот дар. И он выигрывает финал, 110 метров за 17,06 секунды, рекорд, который будет побит лишь через пять лет. В тот день он поднялся на самую высокую ступеньку пьедестала на глазах своей семьи, товарищей и даже той, на кого месяцами засматривался с вожделением, не зная, как привлечь ее внимание. Помимо рождения детей, только из-за этого мига счастья у него увлажнялись глаза. Что касается наихудшего воспоминания, то это случилось как-то в воскресенье, когда он впервые надел куртку из кожи косули, приобретенную после долгой борьбы с матерью, которая считала ее чересчур маркой, а главное, слишком дорогой. Он тогда покрасовался в обновке по кварталу, принимая высокомерные позы, а потом позволил втянуть себя в битву за обладание пустырями, с засадами в грязи и потасовками в колючих кустах. К вечеру, когда он вернулся домой с войны, куртка была вконец испорчена, и ему пришлось выдержать разочарованный и презрительный взгляд отца. Уж лучше бы он стерпел тогда наказание, порку, чем это немое, не подлежащее обжалованию осуждение. Сорок лет спустя этот единственный взгляд затмил тысячи улыбок и отеческих объятий.

Артист ждал ответного откровения, но так и не дождался. Хотя, в конце концов, ему было плевать на воспоминания банкира.

— В моем случае, — продолжил он, — случилось и то и другое, одним и тем же осенним утром, в классе СМ2. Прежде всего уточняю, что не был особо одаренным учеником ни по одному предмету. Как в математике, так и во французском я делал немалые усилия, чтобы не потерять почву под ногами и достичь всего лишь достаточного уровня, чтобы не остаться на второй год, а большего от меня никто и не требовал. Однако тем утром я отличился на уроке французского, сам того не желая! Как сказал бы игрок в покер: повезло. Даже когда вы не хотите играть, случается, что хорошие карты приходят к вам самым чудесным образом, и открываешь их наудачу, не подозревая, что они принесут вам крупный выигрыш. Чтобы проиллюстрировать свой урок, посвященный синонимам, учительница предложила нам поупражняться: требовалось переформулировать очень короткие фразы, всякий раз по-разному, и, несмотря на ограниченный словарный запас, я в этой игре оказался непобедимым, дойдя до того, что предлагал четыре-пять вариантов, в то время как остальные ученики с трудом находили один. Учительница удивилась, что я оказался таким сметливым, и стала подбрасывать мне примеры все труднее и труднее, но я всякий раз справлялся. Тогда она изменила задание и прочитала нам короткий текст, останавливаясь на некоторых словах, которые требовала написать, соблюдая орфографию. Я оказался единственным, кто не сделал ни одной ошибки в словах «реквием» и «симфония», которые знал неизвестно откуда, потому что дома никто классическую музыку не слушал! Мое выступление могло бы на этом и остановиться, но мне все было мало. Перед самой переменой она задала нам выучить к следующему уроку стихотворение «Бумажная мельница» Жака Превера, и я, против всяких ожиданий, исправил ее ошибку: это было стихотворение не Превера, а Мориса Карема. Она в изумлении рассмеялась и поставила мне десять баллов, что достойно увенчало пройденное мной испытание. Бог свидетель: с тех пор я выигрывал все мыслимые для песенника награды, моим текстам, исполненным со сцены, устраивала овацию стотысячная публика, но ни один мой успех никогда не был столь же оглушительным, как в то утро, когда я отличился перед всем классом, — всего один час, но это был момент полнейшей благодати.

Банкир нашел весьма бледным этот момент благодати по сравнению со своим собственным.

— Но в тот день я узнал правило, которое подтверждалось всю мою оставшуюся жизнь: когда три человека восхищаются тобой на ярком свету, двое других ненавидят тебя в тени. Восхищение притягивает ненависть так же, как страсть — насилие, а под страстью я понимаю сумму страданий, которые претерпевает мученик. Едва выйдя из класса, где меня превозносили до небес даже ученики, прежде игнорировавшие мое существование, остальные ждали, когда я затеряюсь среди суеты школьного двора, чтобы поздравить на свой лад. Ибо в их глазах я совершил наихудший грех: проявил спесивое зазнайство. И они не имели ничего общего с шайкой терроризировавших коллеж хулиганов, драчунов и вымогателей, поскольку эти отъявленные звереныши ни во что не ставили первых учеников в классе с их хорошими отметками; для них имела значение только возможность чем-нибудь поживиться, и в своей алчности они были вполне предсказуемы. С этой шпаной я бы сумел оттянуть разборку, притворился бы, будто принимаю их угрозы всерьез, прежде чем перейти к ударам, и они отстали бы от меня на время, дав мне возможность подготовиться к отпору. Ах, как же я пожалел об этих головорезах…

Банкир уже не слушал. С тех пор как он начал свою карьеру, сколько клиентов рассказывали ему о своей жизни, пытаясь его разжалобить, словно несчастное детство было способно покрыть дефицит на счете, словно недавний траур мог оправдать буйство их трат. Жаловались и богачи, причем даже сильнее, поскольку были одарены хищным воображением, толкавшим их еще больше округлить свои миллионы; они, разодетые словно принцы, осмеливались клянчить милостыню, требовали бесплатных услуг и торговались за проценты, как старьевщики.

— Эти трое, которые загнали меня в угол на школьном дворе, отнюдь не были хулиганами, они были из тех, что стараются, чтобы о них забыли. В классе они съеживались на своих стульях, пытались сделаться невидимками, списывали у соседа с непринужденным видом и изо всех сил тянули руку, если случайно знали правильный ответ. Ни один из троих не пытался отличиться в учебе, да ни одному это и не удавалось, в том-то и коренилось все мое несчастье. Они собирались заставить меня дорого заплатить за мою заносчивость, засунуть ее мне в глотку, я зашел слишком далеко, захотел блеснуть, не оставил ни крошки остальным, я их унизил, перетянул на себя всю славу, которая избегала их каждое мгновение, у меня был ответ на все, я порадовал учительницу, зажег свет в глазах девочек, а Богу ведомо, как это трудно на скамьях муниципальной школы. Я был вундеркиндом, принцем, человеком дня, я был героем, победителем, я был воплощенной литературой, памятью, интуицией, я сделал посмешищем молчаливое большинство, указал каждому его пределы, доказал, что один стою больше их всех, вместе взятых, я сделал серых еще серее, а прозрачных невидимками. И мне это понравилось! Я улыбался похвалам, принял, сияя, этот лавровый венок, задрал нос, я был пылким, недостижимым, вынудил двадцать пять учеников усвоить слова «реквием» и «симфония», всем тыкал свои знания в нос, корчил из себя всезнайку, остроумца, шибко умного, единственного среди стольких отсталых, тупых и неотесанных. Я получил десятку, раздосадовав пятерочников, унизив четверочников, смертельно обидев троечников, сделал всех своих ближних двоечниками, превратил их в круглые нули. Я пыжился, выделывался, выплюнул свою гордыню в лицо всем, и это преступление не останется безнаказанным, надо его искупить, немедленно, как только я сойду со своего пьедестала, и у всех на глазах — ведь я нанес всем публичное оскорбление, был повинен в том, что не заодно с окружавшей меня посредственностью.

Ассистентка из-за стекла сделала знак своему начальнику, что звонит его дочь. Час истины! Он поколебался между отцовской тревогой и своим обещанием не прерывать признания этого психа. Боялся разрушить самое начало установившегося между ними доверия и задеть человека, у которого, похоже, тяжело на сердце. Он незаметно, одними глазами отказался взять трубку и вообразил свою малышку, приникшую к своему мобильнику, вынужденную сдержать свой восторг. Или, того хуже, молчать о своей подавленности.

— У их заводилы было ангельское личико, хрупкое сложение и тихая улыбка, которая не давала ни малейшего шанса предугадать последовавшее за этим остервенение. Маневр: для начала повалить меня на землю, без предупреждения и даже без единого слова, а потом натешиться вволю. И вот, в то время как один из его приспешников присел на корточки за моей спиной, блондинчик неожиданно толкнул меня, и я растянулся на асфальте во весь рост. Никто не может предположить, сколько злобы таится в троих десятилетних мальчишках, пылающих жаждой разрушения. В мальчишках, которые еще этим утром, перемазанные вареньем, целовали свою мать перед школой, словно прощаясь навек. Ни одно создание в мире не может перейти в столь короткое время от нежности к самой крайней жестокости. Ужасное бешенство преобразило их, лишило человеческого облика, потому что мои палачи превратились в трехголовую гидру, без рук, но с шестью ногами, носки и каблуки которых дробили мне кости, плющили лицо, исторгали из меня крики, на которые способен только казнимый на колесе, с кого заживо сдирают кожу или сжигают на костре. Но моя крестная мука на этом не закончилась, потому что к банде моих мучителей присоединилась горстка трусов, которые расхрабрились в атмосфере этого линчевания и увидели тут случай без риска влепить мне несколько подлых ударов. Подоспевшим первыми досталось лучшее — голова, спина, ребра, а опоздавшим пришлось довольствоваться кусками похуже — коленями, руками, бедрами. Но при небольшой удаче и они оставили бы свои следы.

Чем больше банкир слушал стенания своего нового клиента, тем больше задумывался о его вменяемости, колеблющейся между бредом и клинической патологией. Конечно, это был не первый псих, переступивший порог его кабинета, но он лишал его драгоценного общения с дочерью и собирался изгадить ему все утро. Он хотел было в паузе между его вдохом и выдохом ввернуть слово, но не успел.

— Почти теряя сознание, я почувствовал, как куча-мала вдруг рассеялась, поскольку прозвенел звонок. Все разбежались по своим классам, а я успел, полуживой, доползти до невысокой ограды, отделявшей внутренний двор от столовой, и перевалился через нее, рухнув по ту сторону, вдали от учительских глаз. И подождал, пока не стихнет гомон учеников, изнуренных своими играми. Вы спросите меня, почему я не пошел жаловаться в кабинет директора?

Весьма опасаясь подлить масла в огонь, банкир расщедрился на почти снисходительную улыбку.

— Ну, на самом деле у меня нет ответа. Поди знай, почему мальчишки предпочитают не ябедничать, а держать язык за зубами, как заключенные в тюрьмах. Не знаю, может, тут дело в законе молчания, который уважают из гордости или из страха мести. В моем случае речь не шла ни о том ни о другом, поскольку моя гордость была стерта в порошок и все, что мне было суждено претерпеть в этом низменном мире, я уже претерпел. Разумеется, мной двигала сила, которая на самом деле не принадлежала реальному миру, потому что я был брошен в другой, где законы, права и обязанности людей уже не имели значения. Рухнув на гравий, агонизируя, покрытый тысячей отверстых ран, с разодранным в клочья лицом, где смешивались кровь, слезы и сопли, я испробовал три, четыре, пять позиций, чтобы встать, но так и не сумел. Тогда я пополз, как раненый солдат на поле боя, поскольку для любого десятилетнего ребенка подвергнуться такому взрыву насилия равнозначно бомбардировке, пережитой на дне окопа, или атаке батальона, в котором ты остался единственным уцелевшим. Встав наконец и держась одной рукой за спину, другой за нос, я заковылял, прижимаясь к стене, как ночное чудовище при свете дня. На крестном пути, который вел меня домой, я видел по испуганным взглядам прохожих, что действительно выгляжу чудовищем. Но прежде чем навсегда исчезнуть в недрах своей постели, мне еще предстояло найти силы на некую подделку несчастного случая и выставить себя его виновником, а не жертвой. И тем самым добиться не жалости, а порицания моей матери, чтобы меня оставили в покое и чтобы я мог противостоять болезни, наверняка неизлечимой, которую подхватил. Придя домой, я прокрался в гараж, достал свой велосипед и помял переднее колесо молотком, выломал спицы и почти согнул раму. После чего предстал перед входной дверью с изувеченной машиной у ног и окровавленным лицом. Мне не нужен был мудреный сценарий, мое бедное тело, все в шишках и синяках, говорило само за себя: я опять прогулял уроки, чтобы покататься на велосипеде, и, съезжая вниз по опасному спуску улицы Маласси, отвлекся и нога сорвалась с педали. Врезался в стоящую машину, перелетел через нее и грохнулся лицом об асфальт, а ребрами о парапет. Врач обработал мои разнообразные ушибы и ссадины, не подвергая сомнению саму историю: нет, госпитализация не потребуется, пусть посидит несколько дней дома, этого будет достаточно. Он имел в виду мое выздоровление, а родители — наказание. Выдумка удалась — теперь я был гадким мальчишкой, который получил заслуженный урок.

Директор банка уже не надеялся на этой стадии рассказа прервать своего клиента и выпроводить его в холл, уверяя, что его деньги в хороших руках. Этому мерзавцу удалось взять его в заложники в собственном кабинете, как вооруженному террористу с маской на лице. Стыдясь, он вынужден был признать, что иногда предоставлял богачам свое терпение, на которое бедняки претендовать не могли.

— Оставшись один, я заплакал, и уже ничто не сдерживало мои рыдания, я плакал, как плачут новорожденные, брошенные в хаотичный мир, чего они не просили. На заре я выплакал все свое горе, поскольку, иссякнув, эти детские слезы оказались последними: мальчишка-фрондер, которым я был прежде, умер по-настоящему. Собственно, с тех пор я уже никогда не плакал.

Банкир подумал о слезах, которые его дочь проливает в этот миг, и почувствовал себя виноватым.

— Но, проснувшись, я обнаружил в себе другую боль. Когда взрослый человек погружается в депрессию, он хотя бы раз слышал это слово, видел, как до него в нее погружались другие, и умеет описать свой недуг. Десятилетний же ребенок напрасно ищет внутри себя больной орган. В нем словно разверзается пропасть, он становится вместилищем всей тревоги мира. Словно некий зловредный дух завладевает его телесной оболочкой, он чувствует, что боль, которую невозможно ни обнаружить, ни изгнать, продолжает жить в нем, несмотря на усилия всех заклинателей. Сегодня, когда я с вами говорю, недуг по-прежнему таится во мне, он покинет меня лишь в день Страшного суда, когда я скажу Всевышнему, если Он существует, что свое чистилище я получил на земле и уже заплатил сполна, даже не успев согрешить. Так что пусть Он, Всевышний, отстанет от меня, оставит меня, черт подери, в покое.

Начальник отделения вдруг вспомнил, что человек, державший его пленником своих откровений, отрекомендовался ему как автор текстов песен, словесник, и это определение принимало теперь неожиданное значение. Словесник — террорист, наделенный даром слова. Или ностальгический больной хроническим недержанием речи. Или болтливый невротик. Пока этот человек-который-так-страдал-в-детстве доберется до того, как стал взрослым и богатым, он наверняка подыщет и другие определения.

— В общем, во мне угнездился страх, и для того, чтобы познакомиться поближе, повоевать друг с другом, а также примириться, у нас в запасе была вся моя оставшаяся жизнь, но к этому я приду несколько позже. Пока я в своей постели, ищу выхода из этого ужаса. От простого избиения я бы наверняка оправился, но в данном случае меня подвергли линчеванию, как врага общества, я возбудил коллективную истерию, жажду мщения, во мне увидели объект ненависти… И вот чем отличается ребенок от взрослого: нельзя ненавидеть ребенка до такой степени, чтобы пожелать растоптать его ногами, потому что, если он все-таки уцелеет, вы уже никогда не заставите его верить в волшебные сказки, в супергероев, в чудеса, магию, смех, в большие надежды, в белых кроликов и поборников справедливости в маске, в будущее, в утешение матери, в покровительственную руку отца, в дружбу, в братство между народами, в равенство с рождения, в свободу быть тем, что ты есть. Он не будет верить уже ни во что и не почувствует себя в безопасности нигде. Все последующие дни, каждый раз, когда кто-нибудь из родителей входил в мою комнату, я притворялся, будто поглощен чтением какого-либо романа, чтобы оправдать свою немоту, свою оцепенелость, и держал открытую книгу перед глазами, хотя был не способен узнать ни одну букву, зацепиться за малейшую фразу. Пышущий энергией мальчуган, изобретатель вечного двигателя, открыл в себе неподвижность. Неподвижность стариков, монахов и лежачих больных. Поди знай, что претерпели медлительные люди, чтобы стать такими медлительными, и, если речь идет о естественном ритме мудрости, поди знай, каким извилистым путем они к этому пришли! Тихий ребенок — это тот, кто потерял веру. Созерцательный ребенок — это тот, кто уже не желает быть центром вселенной. Ребенок, который не играет, предпочитает восторгам скуку.

Банкир стал опасаться, как бы и его дочь тоже не потеряла веру.

— И вот как-то утром, которого я так опасался, мне пришлось оставить свою немоту, чтобы вернуться в мир живых, но за восемь прошедших дней этот мир стал уже совершенно не похож на тот, что я знал; апокалипсис миновал, превратив мою маленькую улицу, застроенную пригородными домиками, в груды развалин. С портфелем в руке, я шел по обломкам, прокладывая себе путь через кладбище руин, заваленных телами несчастных, не успевших сбежать.

Клиент прервался и подождал реакции, ловя взгляд банкира, погруженного в свои мысли, но тот ничего не слышал, кроме последних слов, без малейшего представления о контексте.

— Наверное, это было ужасно, — рискнул откликнуться он, едва выйдя из своего отупения.

— Я просто хотел убедиться, что вы меня слушаете.

Пойманный с поличным банкир попросил его продолжать.

— Собственно, у меня сохранилось одно точное воспоминание о моем первом выходе. Каким бы странным это ни показалось, я чувствовал себя в шкуре заключенного, подавшегося в бега. Чтобы не быть узнанным, я жался к стенам своего квартала, выбирал наименее людные улицы и, чтобы последним пройти в школьные ворота, подождал за уличным фонарем, чтобы исчезли стайки учеников, медливших перед уроками. В классе я вел себя как виноватый, и если помню это довольно точно, то лишь потому, что с тех пор всегда жил с наваждением, что на меня покажут пальцем. Затаившись в глубине класса, я готовился к самому ужасному испытанию — встретить взгляд моих мучителей. Каждая жертва и страшится, и ищет встречи со своим палачом, и причины принудить себя к этой новой пытке весьма непросты. Прежде всего потребность найти в его глазах то, что осталось от твоего достоинства; ты предпочел бы увидеть там раскаяние, сожаление, что зашел так далеко. Хочется показать ему, что он уже не страшен тебе и что ты не дашь сделать из себя козла отпущения. Но есть и еще кое-что в напряженности этого взгляда: ты хочешь показать ему, что твое чувство чести было сильнее потребности в мщении и что ты ничего не сказал миру о своей боли.

О, помолчал бы он о своей боли в моем собственном мире, поймал себя на мысли банкир.

— Эта встреча состоялась через несколько часов, по дороге в столовую, когда я столкнулся с блондинчиком, нанесшим первый удар. Казалось, он ничуть не удивился и, мельком взглянув в мои потухшие глаза, пошел своей дорогой, поскольку заметил невдалеке двух своих сообщников, которые опустошали миску жареной картошки, прежде чем сесть за стол. Я готовился к худшему, но эта развязка зашла гораздо дальше: они просто забыли. Пока я на своем ложе страдания мечтал покончить с этим, эти три подонка жили и смеялись, запускали бумажные самолетики, прижимались к своей матери, играли с отцом, воровали шоколадки, обжирались жареной картошкой, а главное, без малейшего усилия, без малейших угрызений совести стерли из памяти свое веселое остервенение, с которым уничтожали меня. У меня — потрясение, стихийное бедствие. У них — всего лишь минута разрядки, о которой они не сохранили ни малейшего воспоминания.

Банкир подумал на мгновение, что речь идет об идеальном эпилоге. Но это была просто пауза.

— Вечером после своего возвращения в школу у меня возникло искушение поверить, что жизнь вошла в свою прежнюю колею и что после хорошей ночи сна мой недуг рассеется наконец. Но не тут-то было — утром я все еще изводил себя, и на следующий день, и на следующий. Отныне пришлось терпеть еще и это, скрывая от посторонних глаз. Не мог же я навязать своим родителям больного, испытывающего отвращение к жизни сына, попасть в разряд неврастеников. Пришлось жить тайной жизнью, отягощенной бременем, которое невозможно ни с кем разделить. В возрасте, именуемом трудным, я стал в глазах и своих близких, и сверстников меланхоличным мальчуганом, замкнутым по самому расхожему определению, и, слыша, как его произносят все, понял, что я выиграл партию — сумел сдержать недуг. Чтобы предохранить себя от внешних угроз, я ограничил свои выходы из дому, чувствуя себя в безопасности только в своей комнате. Через окно я слышал голоса игравших на улице детей, иногда так зазывавших меня присоединиться к ним, но я знаком руки давал понять, что слишком занят. Ну что ж, вскоре призывы умолкли… Я ждал летних каникул, словно морской ветер должен был унести мои страдания. Потом ждал наступление отрочества с его обещаниями метаморфоз. Но и в этом новом теле маленького мужчины ничто из прежней механики навязчивых состояний не оставило меня. На мое шестнадцатилетие родители, в противоположность всем прочим, захотели подарить мне скутер, чтобы я начал выходить на улицу, не все время сидел взаперти, расширил поле своей деятельности, присоединился к компании сверстников. Но этому нежданному подарку я предпочел электрогитару — она представлялась мне единственным транспортным средством, пригодным для моих неподвижных странствий, тем, что было способно перенести меня в самые отдаленные края.

В этом пункте банкир не мог с ним не согласиться. Какую битву пришлось ему выдержать со своей дорогой дочкой, чтобы запретить ей скутер, о котором она мечтала. И речи быть не может! Слишком опасно! Еще один повод для конфликта, который они с трудом преодолели только через год или два. Чтобы стереть это дурное воспоминание, отец решил подарить своей дочери «мини-купер». В случае успешной сдачи экзамена это станет наградой. В случае провала — утешением. Машину должны доставить на этой неделе — цвета лаванды, который был заказан нарочно для малышки.

— Все подростки нуждаются в музыке, чтобы выстроить себя, они видят в ней высший смысл, говорят о ней с серьезностью и страстью, как позже будут говорить о политике. Для меня же речь шла, скорее, о некоей терапии, поскольку я заметил, что, когда целыми днями царапаю струны своей гитары, недуг оставляет меня в покое. Я стал следовать слишком экстравагантному для паренька моего возраста принципу: работать до изнеможения, чтобы сбежать от себя самого. Надо было видеть, как я, склонившись над инструментом и держа учебник по сольфеджио перед глазами, целыми днями повторял один и тот же аккорд, пока мать не начинала умолять меня найти другой. За эти долгие месяцы ученичества я понял, что всю жизнь буду прилежным трудягой, чернорабочим и что стрекоза во мне будет всем обязана муравью, который ее поносит. Едва вернувшись из школы, я бросался к своей гитаре — своей скребнице — и начинал обдирать об нее пальцы, пока меня не охватывало дивное успокоение, которого я дожидался целый день. Я нашел противоядие, которое позволяло мне продлить среднюю продолжительность жизни. Прошел Новый год. А учась в следующем классе, я встретил «Вошь попули».

— Кого, простите?

— Это название уже никому ни о чем не говорит, да и немудрено! Это была рок-группа из моего лицея, исчезнувшая так же быстро, как и образовалась, сегодня даже те, кто ее основал, забыли, что она существовала. Прошел слух, что они ищут гитариста. После жалкого прослушивания, на котором я исполнил единственный доступный мне рифф «Роллинг Стоунз», меня приняли. Свою роль тут сыграла моя весьма относительная виртуозность, да еще их заинтриговал образ, который я сам себе сочинил, — эдакий нелюдимый и молчаливый тип, который опасается даже свернуть за угол улицы, беспрестанно возится со своим инструментом и никогда не снимает пальто, даже в помещении. В какой-нибудь дыре обо мне распускали бы сплетни, но у «Вошь попули» любая странность была доказательством яркой индивидуальности, превосходной рок-н-ролльной манерой поведения. На репетициях мне надоело выслушивать написанные вокалистом глупости — из тех, где рифмуются «судьба» и «ни фига», — и я затеял сам сочинить, еще не зная, как за это взяться, две-три вещи. Помню, как спрашивал вполголоса у продавца писчебумажного отдела нотную тетрадь, словно это был порножурнал. Помню, как просил преподавателя музыки приобщить меня к замысловатым тайнам шестнадцатых нот. Помню, как уснащал свои партитуры такими пометками, какиграть шероховато или лунное искажение, где Гендель удовлетворился бы простым аллегретто. Я еще ничего не пережил, мне еще нечего было рассказать, но я уже тщился перевести в слова свою вселенную с облезлыми стенами, переложить на ноты мою неотвязную тоску. Завалив себя этой работой, забаррикадировавшись ею, я чувствовал себя в убежище, хозяином на борту. Я был наконец у себя дома, в безопасности. Говорят, что меланхолия и одиночество — вдохновительницы поэта? Я нашел себе спутниц жизни. Немало лет спустя один психиатр, более хитрый, чем другие, выдвинул на этот счет волнующую гипотезу: дескать, я дал себя исколошматить за то, что отличился на уроке французского. После чего произошла бессознательная ассоциация идей: поскольку меня с такой яростью обвинили в том, что я сумел найти слова, мне предстояло, чтобы травма не была пережита напрасно, посвятить этому свою жизнь. Другими словами, мучители указали мне путь.

При слове «психиатр» его слушатель чуть не возопил: Помилуйте, я всего лишь банкир! И совершенно не обучен выслушивать психов! Вы наверняка страдаете от ужасного недостатка общения с вашими близкими, если они у вас вообще когда-нибудь были! Но разве это причина выть в моем кабинете? Банкиры прагматичны, им очень не хватает лиризма, они не готовы выслушивать стоны ушибленного поэта!

— «Вошь попули» продержалась всего одно лето, успев дать несколько концертов в квартале и разослать пробную запись по разным фирмам. Никто не поощрил нас продолжать, но в одной из них поинтересовались, кто обладатель авторских прав на две вещи, которые мы записали в гараже. Остальное как-то закрутилось очень быстро.

Да-да, крутите поскорее! Закругляйтесь!

— «Вошь попули» не оставила мне выбора: если я уступлю эти вещи, меня вышибут из группы. Всего в восемнадцать лет я заключил контракт с межнациональной компанией звукозаписи, которая с тех пор несколько раз затевала со мной тяжбы — я их все выиграл. Я написал одну, потом две вещи, потом целый альбом для одного неграмотного певуна, который их только подписал. Я заработал за полгода столько, сколько мой отец за десять лет. Незачем уточнять, что он позволил мне самому выбрать, чем заниматься в будущем… Я устроился в Париже, в маленькой квартирке, не больше этого кабинета, чтобы вести там жизнь затворника, ничем и никому не обязанный. Ах, мое сладостное отшельничество… Оно стало для меня единственно возможным выбором — работать вне мира, движущегося в противоположном направлении. Первое время мне приходилось делать вылазки: чтобы купить себе еды, выпить кофе, соответствовать иллюзии нормальности, — пока вскоре я не заметил, чтоэто самый мучительный момент за день, вынуждающий меня подвергаться тысяче опасностей, покидать состояние сосредоточенности. Странно, но эта квартирка казалась мне огромной, потому что у меня была там куча рабочих мест. Например, угол письменного стола с раскрытыми словарями и клочками бумаги, исчирканными карандашом, который я стачивал, пока совсем не исчезнет, предназначался для написания слов. В постели я писал мелодии; там для этого у меня были подушечки и подлокотники, чтобы приткнуть свой аналой и облегчить себе скрюченную позицию над гитарой. А когда погода позволяла, выбирался по черной лестнице на плоскую крышу, чтобы поработать на свежем воздухе. Сколько песен, которые оказались потом в музыкальных автоматах Гонконга, в ирландских пабах, были созданы под небом Парижа… Из десяти сочиненных вещей я оставлял только одну, но зато эта находила сбыт, и меньше чем через месяц я уже слышал ее по радио. Вскоре я завоевал себе место в музыкальных кругах, где тоже полно причуд. Обо мне говорили как о затворнике, нелюдимом типе, как о страдающем агорафобией дикаре. Некоторые думали, что я всего лишь выдумка. Другие для очистки совести заглядывали ко мне и уходили с партитурой под мышкой. Если бы вы знали, сколько звезд и продюсеров побывало в моем логове на улице Арбр-Сек, в доме номер восемьдесят один! Пока я писал хиты, я был творцом, встречи с которым домогались, новоявленным Коулом Портером. Но если, к несчастью, успех меня покидал, я снова становился жалким душевнобольным, гниющим в своей дыре.

Насчет этого я вас успокою: вы И ЕСТЬ душевнобольной!

— Я проработал в этой халупе семнадцать лет. По восемнадцать часов в день у станка, триста шестьдесят пять дней в году. Три раза в неделю выходил, чтобы проведать мозгоправов, которые все по-разному называли мой недуг, но, конечно же, знали, как мне от него избавиться. Самые искренние не щадили меня: даже если я сумею его сдерживать, тревога все равно не оставит меня никогда. Еще совсем юным я свыкся с этой неизбежностью и избавился от надежды стать счастливым. Конечно, я пытался глотать какие-то таблетки, выдувал по нескольку бутылок. Но одни погружали меня в некую летаргию, где мои ноты уже не согласовывались друг с другом, другие повергали в эйфорию, где стихи теряли почву под ногами. Так что я заключил со своим недугом пакт: пока он не будет мешать моей работе, я позволю ему определять границы моей свободы.

Человека, сидящего напротив него, вдруг охватило сочувствие к своему клиенту. Конечно, это был один из вариантов «стокгольмского синдрома», когда заложник, по странному эффекту сопереживания, готов примкнуть к делу своего похитителя. Теперь ему хотелось плакать — не над собственной участью, а над участью своего клиента. Этому негодяю в конце концов удалось вырвать у него слезы. Он выиграл.

— Не поостерегшись, я вдруг сделался богат. Богат настолько, что даже не сознавал этого. Я смутно подозревал, что где-то накапливаются деньги, но не слишком понимал, где именно. Я продолжал стачивать свои карандаши до самой резинки, пользоваться все той же гитарой, меня мало искушали ловушки, расставленные для выскочек, и я был мало склонен почитать золотых тельцов. Тем не менее идея, что я умножаю богатство, меня успокаивала, я был убежден, что однажды стану достаточно богат, чтобы построить себе башню из слоновой кости, куда буду приглашать свой собственный мир, не имея надобности идти к нему. В конце концов я покинул улицу Арбр-Сек и снял на год апартаменты в шикарном отеле на площади Звезды. С тех пор я живу в нем двенадцать лет, велел там устроить мини-студию звукозаписи и выхожу оттуда только для того, чтобы прыгнуть в самолет, который доставляет меня в другие шикарные отели. Иногда я встречаюсь с женщинами, которых привлекает моя репутация анахорета. Они все ломают себе голову: что же за отдающая адской серой тайна окружает меня? Я приоткрываю свою дверь и стараюсь соответствовать образу, который они сами себе выдумали. Атмосфера портится на третье утро, когда возвращается мой недуг и снова стискивает мне сердце, толкая меня к тому, чтобы уединиться в кабинете с гитарой ипартитурами. Тут-то до моих компаньонок и доходит, какой я жалкий горемыка: унылый, молчаливый, медлительный, прилежный, как хороший ученик, равнодушный к любым развлечениям и, в общем-то, необычайно скучный. Когда я выхожу оттуда, их уже и след простыл. Собственно, я так и не встретил женщину своей судьбы, но иногда, когда вижу в каком-нибудь клипе или на концерте, как очередная певица зачаровывает толпы, я говорю себе в утешение, что мне повезло слышать и такие модуляции ее голоса, какие прочая публика никогда не услышит…

Видя, как артист убирает свою чековую книжку и смотрит на часы, банкир почувствовал, что его крестная мука наконец-то приближается к завершению.

— И за эту жизнь, которой столь многие завидуют, потому что не знают моего несчастья, за эту жизнь, то убогую, то восторженную, господин директор, я должен благодарить вас.

— ?..

— Поскольку этой жизнью я обязан вам.

— ?..

— Припомните, класс СМ2, начальная школа имени Макаренко, в Эй-ле-Розе, департамент Валь-де-Марн. Учительницу звали мадемуазель Гарбарини. Меня-то вы, конечно, забыли, но нашу дорогую мадемуазель Гарбарини?

— …

— Тот блондинчик с ангельской рожицей, который науськал свою свору и приказал выпустить из меня кровь, как из зверя, это ведь были вы?

— …

— Неужели совсем не помните? Правда?

— …

— Не важно. Доверяю вам эти два миллиона евро. Докажите мне, что вы, проведя целую жизнь за конторкой, все же обладаете сноровкой. Докажите мне, что у банкира тоже может быть талант. Позвольте творческой личности, сидящей в вас, выразить себя.

Они расстались, пожав друг другу руки. Клиент хотел, чтобы это рукопожатие выглядело энергичным и уже умиротворенным.

Его водитель успокоился, увидев, как его хозяин снова появился на пороге. А тот рухнул на сиденье и сказал:

— Думаю, сегодня мы в виде исключения пообедаем в городе.

Аромат женщин

Потеряв интерес к далеким континентам и существам, которые их населяют, я живу затворником в огромной парижской квартире, приобретенной во времена моего преуспеяния. Я запер многие комнаты, заодно и ту, где содержится шестьдесят лет моих архивов: папок, газет, афиш, контрактов, блокнотов с эскизами, неразборчивыми рукописями — полуистлевший, пропитанный зловонием бумажный хлам и заплесневелый картон. Я оставил этот запах в посмертный дар своим дальним родственникам; они наверняка вообразят, что среди всего этого таится каббалистическая формула, которую можно продать за большие деньги. Но только зря измучают себя месяцами бесплодных поисков, и тогда им хватит всего одной спички, чтобы зажечь костер колдуна, которым я и был. В другой комнате мое прочее барахло — реторты, пробирки, перегонные кубы и колбы, но тут я страшусь уже не запаха, а ностальгии.

Научившись избегать своих соседей, которые ходят по лестнице туда-сюда, мне удается старательно игнорировать их — только так я могу вынести сам факт, что окружен их жизнями. Но порой меня охватывает нелепое желание вновь немного прикоснуться к общественной жизни, и тогда я устраиваюсь в бистро на углу, подстерегая какой-нибудь сюрприз, который могут преподнести мне мои ближние — суетливые, торопливые, нетерпеливые. Удивите же меня, господи боже, вы, живые! Иначе я решу, что ничего не произошло с тех пор, как я ушел в тень. Шокируйте же меня своими новыми нравами, возмутите вашими теориями, напойте мне какую-нибудь сегодняшнюю песенку, дайте попробовать модный напиток, плюйтесь во все стороны, закатите скандал, распускайте слухи, пошлите меня куда подальше! Почему всякий раз, когда входят в дверь питейного заведения, воображают себе, что столкнутся там с чем-то живописным и неожиданным? Наверняка это воспоминание из тех времен, когда такие места служили нам ближайшей забегаловкой, игровой территорией, убежищем. Местом, где делались все первые шаги, где друзья и незнакомцы сближались вплоть до перемешивания между собой и где мы переделывали мир, покинутый при нашем первом опьянении, не боясь завтрашнего дня. Как только волнения юности улеглись, я, разъезжая по делам «индустрии роскоши», заглядывал во все бары земли, поскольку там, и только там обнаруживалась душа цивилизации. Сегодня, сидя перед чашкой эспрессо, лишенного малейшего аромата, но тепло которого пробуждает мои руки, занемевшие из-за артроза и зимы, я прислушиваюсь к гулу разговоров, не находя тут ничего, что могло бы обмануть мою скуку. И когда скука окончательно одолевает, мой нос указывает мне дорогу к выходу, поскольку он-то уже понял, даже раньше, чем я сам, что мне тут делать нечего. До меня доходит скопление противоречивых запахов, вынуждая покинуть это место: въевшийся табак, пар от мытья посуды, шерсть линяющей немецкой овчарки, хлорка, жареный сыр. Потому что, хотя мое зрение ослабело, подушечки пальцев потеряли былую чувствительность и подводит слух, мой нос, как и прежде, направляет меня и держит начеку, как чутье собаку, которая уже не может оскалить зубы, но все еще способна отыскать невидимые следы.

Оказавшись снаружи, я сворачиваю на соседнюю улицу, где, как мне известно, есть древний аппарат для обжарки кофе, и уж он-то доставит мне ощущения, на которые не сподобилась эта пресная бурда в бистро. Хозяин обжарочной печи, поглядывая в смотровой глазок, вынимает щуп из своей жаровни, которая вовсю крутится: зерна выделяют свое драгоценное масло, и я делаю глубокий вдох, как астматик вдыхает разреженный воздух горных вершин. И вдруг меня пронзает теплое дуновение, долетевшее с колумбийских плато, лето орехов и карамели, пампасы какао и мокко, я слышу тростниковые флейты и летящих кондоров! Когда-то мне случалось играть с хозяином лавки в игру, проигранную заранее; я предполагал: Перу? Он отвечал: Нет, Коста-Рика. Я пытался: Ява? А он мотал головой: Бразилия. Наверняка хотел мне доказать, что кофе останется его неоспоримой вотчиной. Чтобы уже не доставлять ему этого удовольствия, я удаляюсь, помахав рукой на прощание.

Пора возвращаться домой. Старики как дети, тревожатся, видя, что догулялись до темноты. Опасаются рухнуть где-нибудь, забыв собственный адрес. Но если я, к несчастью, кану в эту ночь, подточенный болезнью забвения, то знаю, что мое обоняние еще способно указать мне дорогу в стойло.

Всесилие арабики вскружило мне голову и подхлестнуло чувства: этим вечером мне не избежать бессонницы. Будь я еще таким же стариком, как другие, мне бы хватило выкурить трубку перед огнем в камине, чтобы заснуть под последние потрескивания раскаленных углей. Проблема в том, что я никогда не хотел портить себе обоняние табачным дымом, а в восемьдесят один год уже поздновато начинать карьеру курильщика. Добавим сюда факт, что жженая кора выделяет запах, который вскоре становится одуряющим, не говоря уж пепле, который пропитывает одежду с ног до головы и преследует вас даже на улице. Отставной «нюхач» капризен, ворчит, чует неприятное во всем, драматизирует маленькие невинные радости. Это у меня наследственное…

Мой отец создавал духи еще до моего рождения. Заглядывая совсем ребенком в его мастерскую, я смотрел, как он играет гаммы на своем органе ароматов, перебирая сотни разнообразных запахов, чтобы удостовериться в очень высокой точности своего обоняния. А ты знаешь, малыш, что роза пахнет по-разному в течение дня? Он утверждал, что может узнать час, всего лишь склонившись к Rosa centifolia, а меня и убеждать не надо было — так я хотел верить ему, так им восхищался. В последних отблесках Прекрасной эпохи[7] он сочинил духи «Жальза» для женщин нового столетия, повернувших мир к своей выгоде, — это были первые современные женщины, которые работали, боролись за свои права и выставляли всем на обозрение свои лодыжки. «Жальза» из семейства «шипров» со своей лесистой нотой и знаменитым мазком пачули привела в восторг княгиню Викторию Баденскую и стоила моему отцу приглашения к шведскому королевскому двору. В том году ему наверняка присудили бы Нобелевскую премию по парфюмерии, если бы такая существовала. Его чувство традиции отнюдь не внушало мне робость, — наоборот, я становился сильнее, его непреклонность научила меня отказываться от компромиссов, его стремление к совершенству сделало меня самым лучшим. Чего бы я ни отдал сегодня, только бы дать ему понюхать два-три своих произведения, которые, быть может, переживут меня, подвергнуть «Шарм» или «Манеж» его благожелательной строгости! Можно ли вообразить себе наилучшего судью? Если существует некий тот свет и если нас там ожидают те, кого нам так не хватает, я скоро получу ответ. Но как только завершится экспертиза, я знаю, что он снова коснется вопроса, который так заботил его еще при жизни: продолжение нашего рода. Я не прерву обвинений нашего патриарха, лишившегося потомства, и заранее молю его о прощении. Отец! Простите меня за то, что не дал вам внука!

Из-за меня все наши секреты, все наши сокровища будут погребены вместе со мной. А ведь Богу ведомо, что в каждой женщине, которую я любил, мне виделась та, что выносит моего наследника! О, я увил бы ему колыбель цветами и усыпал плодами, чтобы пробудить его обоняние, баловал бы его нёбо редкими пряностями. Научил бы его в возрасте, когда дети учатся ходить, с завязанными глазами отличать желтый жасмин от белого. Предостерег бы его от тошнотворных уловок поставщиков. И сегодня, вместо того чтобы сварливо ждать смерти, встретил бы ее со спокойной душой.

Осталось преодолеть еще три ступеньки, и я окажусь в своем Ксанаду, своей необъятной пещере, во дворце, все закоулки которого мне ведомы, где за каждой дверью открывается другая, а потом еще другая. Я смог позволить его себе благодаря успеху «Гриффа», композиции на основе кедра и сандала, подчеркнутых чуточкой ладанника. Ультрашикарный пульверизатор для него спроектировал гениальный американский дизайнер Реймонд Лови. «Грифф» так прославился, что всего через полгода во всех Чайна-таунах мира появились его подделки. Мне тогда только что исполнилось пятьдесят, и гостиничная жизнь уже перестала меня забавлять. Вселившись сюда, я пожалел, что не смог найти квартиру выше второго этажа, чтобы получить больше света и лучше обезопасить себя от испарений улицы. Ну и видок же был бы у меня сегодня, если бы пришлось взбираться на пятый этаж! Столько раз я чуть было не избавился от нее, ради того чтобы окончить свои дни под сенью красивого деревенского дома, в окружении ароматов Юга. Но есть ли еще на это силы у брюзгливого хрыча, разочарованного и надменного одиночки? Обедня закончена: я умру в этом лабиринте из лепнины, позолоты и деревянных панелей, как фараон в своей пирамиде. В тот день в газетах появится заметка, и редкие люди, которые будут бахвалиться тем, что знали меня, окажутся также теми, кто считал меня давным-давно умершим.

***

Ровно в двадцать часов, стоит мне покончить с ужином, для меня начинаются долгие часы бодрствования, когда предстоит обмануть тоску и мрачные мысли. Музыка оставляет меня равнодушным, кино нагоняет скуку, а чтение… О! Чтение… Я делал такую большую ставку на чтение, когда был молодым! Для доказательства: где-то здесь, между гостевой комнатой и будуаром, есть библиотека, набитая всеми шедеврами, которые я обещал себе прочитать, когда уйду на покой. Иногда я вспоминаю, какбродил между полками книжного магазина в поисках «Человека без свойств» или «Александрийского квартета», уже сожалея, что не могу погрузиться в них сразу же: слишком много незаконченных дел, слишком много заказов, слишком много поездок, слишком много притворства с промышленниками, — все предлоги были хороши. Я рисовал себе образ бодрого старика, лежащего на диване в халате и отплывающего в Александрию в поисках свойств, которыми никогда не обладал. Сегодня я делаю крюк через туалет, только бы не проходить через эту комнату, где сама литература взирает на меня с высоты своих полок и дает понять, что ее место не здесь. О, хоть бы я еще любил бить баклуши! Но, увы, я из поколения, для которого праздность — мать всех пороков, так что мысль, что уже не можешь предаться какому-нибудь из них, ужасна! Что с вами стало, с моими пороками? Вы оставилименя один за другим, испуганные скорым приходом старухи с косой!

Если у меня и остался какой-то порок, то я о нем слишком часто забываю. К тому же он довольно невинный, просто еще одна история нектара и склянок. Когда-то я превратил курительную комнату в кабинет дегустации виски, который никогда не обогреваю — из-за сорока двух градусов чистого солода. Там хранится бутылок двадцать, преподнесенных мне профсоюзом парфюмеров за то, что я способствовал блеску французских духов во всем мире. Эти драгоценные бутылки состарились гораздо лучше меня, их содержимое стало мягче, красноречивее, мудрее. Некоторые из них появились на свет еще до моего рождения; я отношусь к ним почтительно, как к старшим, и ни капли не оставлю стервятникам, ждущим моей смерти, даже если ради этого придется устроить фатальную пьянку. Мои внутренности отныне слишком слабы, чтобы потреблять больше одной порции зараз, но эти чудеса янтарного цвета остаются эффективным средством протестировать различные наборы вкусовых окончаний. Длинный глоток — и я различаю в носу солоноватость мягкого торфа, нотку кожи, оттенок ячменя, к которому примешивается аромат засахаренных цитрусовых. Потом, уже во рту, чувствуется мускат и мята, йод и, наконец, земля горной Шотландии. Я смакую все это, сидя на каменистом гребне холма, мой взгляд умиротворен ярко-зеленым горизонтом, а вдалеке вырисовывается серебряное озеро. Путешествие длится всего двадцать минут, но оно того стоит. Ветры Хайленда ударяют мне в голову. Мне кажется, что от двойного солода моим суставам становится лучше, хотя мой лекарь клянется, что это всего лишь обманчивое впечатление. Однако сегодня вечером я вернулся в свою ставку раньше, чем обычно. Шум голосов на лестнице привлекает меня к глазку входной двери, и вот уже сильнейшее раздражение прогоняет мечтательность. Замечаю мельком пару половозрелых индивидов обоего пола, в руках бутылки и съестные припасы, а к их веселой перебранке добавляются еще и гнусные пульсации из коробки для ритмов. Только тут до меня доходит невероятное: молодежь собирается устроить вечеринку над моей головой.

Извинение для бессонницы найдено. Это цунами, это буря, это восьмая казнь египетская, Страшный суд, апокалипсис, конец света, нашествие Аттилы, натиск конкистадоров, Шекспир, термоядерный взрыв, разорение, бойня, столкновение миров, Дантов Ад, руины, опустошение, агония, это конец всему.

За что это мне? Разве артроз и неминуемая смерть недостаточная кара? Я пережил войну 40-го, зиму 54-го и появление синтетического ветивера. Нуждаюсь ли я в том, чтобы подвергнуться новому испытанию? О Ты, повелевший мне родиться, чтобы я вернул людям мирру и ладан! Неужели я не сдержал обещания?

Единственное, что меня забавляет, так это представлять себе, что их набилось человек тридцать в комнату для прислуги, в то время как я царю над огромной пустой территорией, лишенной всякой формы жизни, любого проявления радости. Эта ирония приятна сварливому старику.

Я не знаю, какое слово, «вечеринка» или «молодежь» страшит меня больше всего. Когда я перестал быть молодым? Ведь всегда воображают, что старость — это результат медленного процесса постепенного угасания. А почему не наоборот — результат всего одного мгновения, которое опрокидывает нас в другой возраст. Было ли это в день бомбардировки на улице Одриет, в том подвале, который вонял плесенью и засохшей кожей на куске свинины, проданной из-под полы? Было ли это в другой день, в усадьбе под Грассом, когда мои ноги не смогли перепрыгнуть живую изгородь сада? Или же когда я бежал от здоровенного бугая, который грозился расквасить мне нос и тем самым погубить мое драгоценное орудие труда? Или в тот вечер, когда я не решился предстать перед женщиной нагишом? Если только это не произошло тем утром душевного смятения, когда я долго нюхал свое предплечье, пытаясь уловить собственный запах, что, говорят, невозможно. Даже сегодня еще этот запах преследует меня — я тогда уловил в нем очень тонкий след разложения, который мог бы напомнить, если уменьшить его до одной миллионной, затхлый душок рассола и лежалой дичи.

Вот кто-то стучится в мою дверь. Ни в чем меня не пощадили.

— Здравствуйте, мсье, меня зовут Луиза, я ваша новая соседка, мы только что въехали на седьмой этаж с моим другом и празднуем новоселье, так что, боюсь, немного пошумим…

Сколько катастроф в одной фразе: она только что вселилась, у нее есть друг и они собираются пошуметь. Интуиция меня не подвела, это точно Бог посылает мне последнее испытание, прежде чем призвать к себе. У Его посланца лицо милосердного ангела. Это знак Всевышнего. Так и слышу Его: ты, так любивший женщин, что думаешь об этой Луизе? Кто, кроме Меня, мог такое сотворить? Несколько художников Возрождения пытались, но кто из них сумел найти точное равновесие между этими большими черными глазами, которые словно говорят: «Простите, что хочу занять совсем малюсенькое местечко в вашей вселенной», и ее скромной улыбкой, будто добавляющей: «Но я рассчитываю быстро его расширить». Я и впрямь посылаю тебе испытание, чтобы лишить тебя сна и подкинуть тебе материю для размышления — о том эгоисте, в которого ты превратился. Подумать только — ведь я мог умереть, не увидев это лицо, и мое представление о гармонии на земле осталось бы незавершенным!

— Мсье?..

— Развлекайтесь, как вам угодно. Шум меня не беспокоит.

— Очень мило. Знаете, вы могли бы…

Она прелестно колеблется, пригласить ли меня. А я рискую принять приглашение, и на что тогда она будет похожа — со старикашкой среди приятелей? Посмотрим, возобладает ли ее чувство приличия над чувством смешного…

— Вы могли бы к нам заглянуть, нам это доставило бы удовольствие, познакомились бы за стаканчиком сангрии.

— Спасибо, но уже поздно. Лучше вы загляните ко мне как-нибудь на днях выпить чаю. И добро пожаловать, соседка.

Одно только присутствие женщины — и все мои чувства вновь пробудились. Взгляд может быть столь же сильным, как и духи, он возвращает вас на столько лет назад, когда все возможно, когда ты все еще актер этого мира, когда мечта у тебя под рукой. Одно только лицо — и моя память воспламенилась настолько, что не находит отдыха. Я любил женщин, я превращал их в неотразимые создания. Всякий раз, когда одна из них роняет капельку моих духов себе за ухо, я словно немного сопровождаю ее в этом мире. Этого должно бы мне хватать. Луиза веселится наверху. Смеется, танцует, пьет, вовсю пользуется своей соблазнительностью. А меня завтра ждет тяжелое пробуждение.

***

Последнюю женщину, которая прикасается руками к моим ягодицам раз в неделю, зовут Брижит. И объединяет нас не аромат орхидеи каттлеи, а запах эфира. Мое тело не внушает ей никаких особенных эмоций, но признаю, что делать уколы она умеет бесподобно. Эта странная близость, которая нас объединяет, частенько сопровождается болтовней, которой ей будет не хватать, когда меня не станет.

— Ну что, Брижит? В полдень побаловали себя домашним супчиком с овощами?

— ?..

— Ваш свитер.

Она нюхает рукав и понимает, что ее выдало.

— Я сейчас слежу за собой. Надо сбросить пять кило к лету. Не то чтобы я очень любила супы, но это успокаивает аппетит.

— Свой аппетит вы успокоили пирожным с черным шоколадом. Я чувствую его даже отсюда, еще тепленькое, прямо с пылу с жару. Шерстяные вещи удерживают все. Что это было, муалё?[8]

— Брауни[9].

— Можете на меня положиться, я умею держать язык за зубами.

— Сатана, изыди из этого тела, пораженного артритом!

На Новый год я подарил ей халат для кухни, весь белый, с ее именем, вышитым на кармашке. Брижит — один из маленьких солдатиков здоровья, которые приносят гораздо больше утешения больным, чем своей собственной семье. К тому же у нее все еще красивые ноги.

— Теперь-то, после стольких лет, я вполне могу вам признаться, мсье Пьер. Когда вы мне сказали, что были парфюмером, я не поверила. Думала, что у них огромные носы, которые они укутывают тряпками. А у вас совсем скромный, хорошо очерченный. Почти женский.

— Брижит, вы меня встревожили. Всю жизнь женщины твердили мне, что размер органа не имеет значения. Неужели они меня обманывали?..

— Знаю, это глупо.

— А вы воображали себе протуберанец, как у Сирано? О нет, это отнюдь не полуостров, в крайнем случае маленькая дюна, которая сопротивляется непогоде. Вы сказали «женский» и не ошиблись. С точки зрения его исключительной точности я унаследовал нос своего отца, но вот очертания — это от матери. Если бы произошло обратное, лицо мира изменилось бы.

Обычно я пускаю в ход все свое коварство, чтобы задержать ее подольше, потому что, когда она уйдет, у меня не будет случая переброситься словом с живой душой до следующего четверга. Но сегодня после полудня придет наконец на чаепитие эта барышня — Луиза.

Она хочет, чтобы я сообщил ей, куда можно сходить в квартале, какие тут есть достопримечательности — все, что может знать старожил этого берега. Я не тороплю события, подпускаю ее к себе, как приручают воробья; держусь учтиво, но отстраненно, будто скрываю ужасные тайны за своими дверьми. Едва усевшись, она догадывается о необъятности моей берлоги и удивляется, что я живу тут один. Сразу же определяет меня на роль почтенного старца, много пожившего и достойного уважения, а себе отводит роль юной девушки на выданье, которой надо всему научиться. Решительно, эта малышка хорошо воспитана, но сам я не уверен, что хочу корчить из себя мудреца, готового поделиться опытом. Какой же актер хочет закончить жизнь в шкуре суфлера? И какая инженю нуждается в том, чтобы узнать про ловушки, в которые попадет? Кроме моего отца с его наукой, я не признавал никаких советчиков, никаких любителей читать лекции, никаких брадатых зануд, которые учат правилам, но никогда тому, как надо их преступать. Нет, красивая Луиза, последний удел старика отнюдь не пресловутая мудрость, которая мне ни к чему, а способность прислушаться наконец к своим ощущениям. Он оставляет их интенсивность ради чего-то неуловимого, летучего. Когда его разрушающееся тело перестает на мгновение донимать его, он успевает дать название какому-нибудь оттенку цвета или расслышать песнь дрозда, заглушенную гулом города. Он млеет при виде дерева, восторгается ветром или просто овощем, и ничто не чарует его сильнее, чем возможность вновь обрести вкусы и удивления детства, всего того, что он утратил в пути, но что его чувства никогда не забывали.

— Благодаря всего лишь запаху размоченной в чае мадленки можно написать тысячи страниц и отправиться на поиски утраченного времени…

Ей ни о чем не говорит этот отсыл к Прусту, но она выходит из положения, назвав меня поэтом. А ведь я и в самом деле был им, по-своему, — сочинял свои александрины из редких эссенций, рифмовал благоухания и в конце концов исчерпал все фигуры стиля. Смешивая перец с корицей, я получил оксюморон; добавив штришок мяты к орхидее — гиперболу. А сколько метафор, сколько образов были внушены утонченным осмосом ароматов? Я знал, что ваниль, смешанная с амброй, добавит нотку меланхолии, что любая красная ягода — малина, вишня, смородина — в сочетании с производными от гераниола пробудит детские воспоминания и что ничто лучше не напомнит звездное небо, чем фиалка, затерянная среди королевского папоротника.

Наше первое свидание продлилось до наступления вечера. Я не допустил ошибки, не искал десять поводов увидеться снова. Мне ведь еще помнятся эти богатые и стареющие женщины, которые пытались меня соблазнить в те времена, когда большие парфюмерные дома носились со мной, как с вундеркиндом. Еще привлекательные, породистые, но патетичные из-за того, что слишком хотели изображать из себя роковых красавиц в возрасте, когда уже балуют своих внуков. Немного чересчур накрашенные, подчеркнуто элегантные, вечно ничем не занятые и готовые на все, лишь бы стать необходимыми, они беспрестанно ловили искорку желания, которое могли бы заронить во мне. Сегодня мне удалось не повторить их ошибок, я по-прежнему придерживался своей стратегии и вел себя как вельможа, замкнувшийся в башне из слоновой кости. Собственно, она сама решила в следующий раз принести абрикосовый пирог к «Дарджилингу». После ее ухода я чувствую себя опустошенным из-за усилий выглядеть любезным, чуточку отстраненным господином, тогда как на самом деле я во всех подробностях изучал малейший изгиб ее тела. Мои пальцы все еще дрожат после того, как я пожал ее руку, а гостиная больше, чем когда бы то ни было, похожа на палату умирающего.

Мне вдруг хочется успокоить себя насчет того, кем я был так долго — волшебником, который всякий раз, представляя свою новую работу, вызывал столпотворение на Елисейских Полях. Я перетряхиваю ящики и нахожу забытые флаконы с почти выдохшимися духами, но мне довольно открыть «Шарм» — и мои пятидесятые годы разом возвращаются ко мне. Всего одна капелька на моем запястье — и тысячи женщин окружают меня и прославляют. Гордые и элегантные, все звезды. В превосходных нарядах, под которыми я воображаю их нагими и уже обращенными к Новому Свету, тому, что поглотит нашу старушку Европу. Мэрилин Монро сказала про «Шарм», что он пахнет сладко, как грех. Его доминирующей нотой была тинктура мускуса в сочетании с ветивером, слегка подчеркнутым нюансом апельсина. Сегодня это классика, которую девушки хотят заполучить, став женщинами. Каждые три-четыре года новая рекламная кампания вновь выводит его на сцену. Но самая прекрасная дань признательности — это мои клиентки, почитающие мой «Шарм» своей кожей, мои живые цветы, мои пьянящие посланницы, моиатласные футляры, мои благоуханные пейзажи, одновременно музы и творения. Когда одна из них невзначай задевает меня на улице, у меня возникает ощущение, будто я овладел ею — на время вздоха.

***

Каждое утро я, как старый привратник, подстерегаю миг, когда Луиза пройдет через мою лестничную площадку. Там, где другой прижался бы ухом к своей двери, мне достаточно втянуть в себя след ее прохода по лестнице. Она душится какой-то туалетной водой с эссенцией бергамота, которую считает свежей и бодрящей, но это все равно что орхидея, принявшая себя за герань. Кожа Луизы приходит в противоречие с любой кисловатой доминантой, она требует, скорее, какого-то травяного и маслянистого оттенка. Я видел мало женщин, которые умели бы сразу попасть в цель. Часто их выбор кажется им любовью с первого взгляда, хотя это была всего лишь неудачная встреча. Я уже давно научился подбирать им спутника жизни; может быть, они и изменят своему мужу, но моим духам — никогда.

Этим утром я снова буду играть роль посредника.

Моей первой мыслью было заглянуть в косметический отдел большого универсального магазина, я был даже готов удивиться какой-нибудь находке. За двадцать последних лет я был не слишком внимателен к эволюции в моей области, я от нее даже надменно отвернулся, словно говоря своим преемникам: Впредь выкручивайтесь без меня. От скольких симпозиумов, юбилеев, награждений я отказался из опасения оказаться выставленным на всеобщее обозрение, словно рождественская фигурка, с которой смахивают пыль раз в год. Еще мне было любопытно прогуляться по какому-нибудь престижному бутику на Больших бульварах, где продаются все спреи и кремы парижского шика. У меня сразу же возникло ощущение, будто я попал на концерт современной музыки, где с цепи сорвалась сотня обезумевших инструментов: настоящая какофония запахов. К основным аккордам примешивались многочисленные фальшивые звуки, к знакомым классическим нотам добавлялись крикливые, хмельное тут сталкивалось с пронзительным, а напыщенное — с откровенным диссонансом. Демонстрируя мне флакон в виденасеченной на квадратики гранаты, продавщица объясняла мне, насколько духи унисекс выявляют нынешнюю тенденцию. Если под унисексом надо понимать идею двуполости, то, по-моему, она достигла своего апогея в тот день, когда в холле отеля «Уолдорф Астория» в Нью-Йорке я наблюдал появление Марлен Дитрих в смокинге — она вся лучилась светом и смущала своей двусмысленностью. В духах, которые мне подсовывала продавщица, не было ничего еретического и отдающего серой, всего лишь желание маркетинга извлечь выгоду из беспокойства подростка, который оттягивает момент, которого так опасается, — когда он должен утвердить либо свою женственность, либо свою мужественность. Ни в коем случае нельзя дарить Луизе эту бездушную бурду и никакую другую из этих трехгрошовых поделок, которые скисают к середине дня и предают вас в наихудший момент. Вернувшись домой с пустыми руками — и успокоенный при мысли, что мир духов остался там, где я его оставил, — я снова открыл дверь своей мастерской, чтобы выйти из нее лишь через три дня.

Луиза спускается по лестнице в своем белом платьице со скошенным подолом. Она в нем словно Диана-охотница.

— Здравствуйте, мсье Пьер. Я иду в газетный киоск, вам что-нибудь нужно?

— У меня кое-что есть для вас.

Я протягиваю ей флакон. Ничего особенно сложного: безусловная нотка пчелиного воска и малая толика ацетата бензила, чтобы перекликаться с иланг-илангом. Это вернуло меня к станку. Как забыть пятьдесят лет ремесла? Бедное дитя, она ничего не понимает! В нескольких словах пытаюсь подвести итог жизни, наполненной алхимией и усердием. Она все еще ничего не понимает, но нюхает.

Готово дело, она смотрит на меня уже по-другому.

Я старик, у меня ломит поясницу и плохо со зрением, но на одно слишком короткое мгновение я стал в ее глазах исключительным, могучим и прекрасным.

***

В последующие дни она душится только моими духами, их аромат все еще витает на лестнице. Стойкость эссенций — сработано по старинке. Что об этом думает ее дружок? В конце концов, может, он и хороший парень, но откуда ему знать, что ей идет? Как и все остальные, если ему захочется сделать ей подарок, он попросит у продавщицы что-нибудь с приятным запахом. А для меня это было страстью, некоей миссией. Моими духами душились королевы и работницы, все, кто искал свой собственный аромат через мои труды. Скольких женщин я прославил? Сколько мужчин погибли при одном их приближении? Некоторые меня отблагодарили, отдавшись мне. Я вас любил и все еще люблю, но разве кто-нибудь узнает, до какой степени?

***

Сострадало ли когда-нибудь человечество слабеющему старику? Сегодня утром в мою дверь буквально вломились. Парочка журналистов, пишущих в четыре руки большую книгу о духах, которая должна выйти к праздникам; потом ее положат на журнальный столик, чтобы никогда больше туда не заглядывать. Почти все мои исторические собратья умерли, так что мое участие в их труде должно стать, по их словам, своего рода гарантией достоверности. Мужу лет сорок, пресыщенный, говорит высокомерно, как человек, знающий свою тему. Ему подавай даты, факты, отзывы, хронологию, так что моя память, привыкшая нестись, закусив удила, словно взбесившаяся лошадь, была вынуждена перейти на шаг и бить копытом от нетерпения. Сделав отступление, которое казалось мне гораздо более поучительным, чем никому не интересные подробности, я даже удостоился призыва к порядку от этого господина, который подверг сомнению правдивость моего рассказа. Его снисходительная улыбка словно говорила: Это происходило совсем не так, но, учитывая ваш возраст, неточность вполне извинительна. Вот паскудник! Даеще и вонючка! Утверждая, что жасмин в моду ввела писательница Колетт, он забыл, сколько денег потратил Наполеон, чтобы доставить его из садов Грасса в угоду Жозефине Богарне! Еще один, кто ничего не понял ни в самой идее прошлого, ни как его пытаются благонамеренно выкопать из могилы! Его жена, задавая свои довольно острые вопросы, все-таки умела выслушивать невысказанное, замечала многоточия и позволяла мне блуждать по окольным путям. Так что я подождал, пока ее муж не скроется в туалете, чтобы перейти наконец к серьезному разговору.

— Вы ведь изменяете ему, верно?

— Простите?

— Вы изменяете своему мужу. Это не вопрос, а утверждение.

Она что-то возмущено бормочет, краснеет от стыда. Божественно смущение неверной жены!

— Вы были в объятиях любовника всего несколько часов назад.

— Как вы можете позволять себе такое!

— Вы душитесь «Шанель» номер пять, но на вас остался также след лосьона после бритья превосходного состава, и чувствуется легкий дымок гаванской сигары, совсем свежий. Ваш муж не курит и мажет себе физиономию каким-то дешевым гелем. Мне, вообще-то, не нравится видеть мужчину рогоносцем, но для вашего мужа я сделаю исключение.

По его возвращении беседа приобрела гораздо более пикантный оборот. Ошеломление прекрасной изменницы сменилось страхом разоблачения — будто я похож на шантажиста! Но потом, облегченно вздохнув, она вернула мне свое доверие и даже изобразила улыбку в ответ на мою диатрибу, в сущности означавшую: запах обнаруживает то, что глаза не умеют видеть. Распрощавшись со мной на площадке, муж стал спускаться по лестнице, даже не подождав жену, что поощрило меня задержать ее в последний миг:

— Это меня, конечно, не касается, но полагаю, что нельзя связывать себя на всю жизнь с типом, который брызгается штукой с надписью «for men».

***

С тех пор как Луиза навела справки о моей особе, она приходит ко мне, как к национальному памятнику. Требует от меня тысячу анекдотов о чудесном мире элегантности былых времен, и хотя я терпеть не могу эту партитуру, играю ее помимо своей воли. Вчера я рассказал ей экстравагантную историю о русском князе, который заказал мне духи на основе водки для своих многочисленных любовниц. Каприз миллиардера, которым я отнюдь не хвастаюсь… Я так никогда и не узнал по-настоящему, хотел ли этот тупица, чтобы женщины казались ему еще более пьянящими, или же затеял это лишь ради того, чтобы от него меньше разило перегаром, когда он к ним приближался. Луиза требовала от меня и других историй, а потом еще и еще, как ребенок — карточных фокусов. Ее нежный и доверчивый, окрашенный восхищением взгляд порождает во мне желание сделать ее вечной, разогнать вокруг нее злых духов, разметить вехами дороги, на которые она отважится ступить. Но мне довольно видеть, как она разглаживает платье на своих бедрах, чтобы проснулся воздыхатель, которым я был когда-то. Стоит ей улыбнуться, и я едва сдерживаюсь, чтобы не провести рукой по ее волосам! У меня нашлась бы сотня средств, чтобы вогнать ее в краску, но не пользуюсь ни одним. Я мог бы, например, рассказать ей, как прямо сегодня утром, в метро, пережил миг нежданного сладострастия. Я стоял в переполненном вагоне, вцепившись в поручень, в нос мне бил пульсирующий поток воздуха, воняющий смесью резины и кожзаменителя, и вдруг до меня долетела первая нота на основе персика: «Мицуко», наверняка самое прекрасное творение Жака Герлена. Я не успел даже заметить в толпе женщину, которая ее источала, как оказался уже далеко и от этого поезда, и этих людей, и этого туннеля — в Риме.

Я стою, облокотившись на балконные перила своего номера в отеле «Кампо деи Фьори». Тень вечера только что добавила прохлады в этот пронизанный светом летний день. Подле меня потягивает сухой мартини Альма ди Стефано, оперная певица. Я подтруниваю над тем, что она пахнет духами моего конкурента, но мы быстро соглашаемся: «Мицуко» идут ей, как никакие другие. И тут же, под открытым небом, блуждая взглядом по Риму, занимаемся любовью.

С тех пор редко бывает, чтобы, встретив «Мицуко», я не перенесся снова на тот балкон и в тот миг, вечный, как город с тем же прозванием, и Альма снова оказывается в моих объятиях. Мой исключительный нос тут совершенно ни при чем, просто у обоняния в тысячу раз больше памяти, чем у любого другого чувства, и каждый из нас, стоит только найти точную копию запаха из прошлого, способен оживить исключительный, головокружительный момент. Я горю желанием рассказать это Луизе, но она никогда не просит меня ни о чем подобном, да и сама не откровенничает, — со стариком, еще того меньше с отцом, своей личной жизнью не делятся.

Попытаемся вообразить, как она представляет себе мсье Пьера юным влюбленным… Наверное, славным малым, который в былые времена выряжался понаряднее, чтобы пойти с девушкой на танцы, и любезничал с ней под бдительным оком ее отца. А в день свадьбы все заканчивалось под песню «Пора вишен». Вот что она наверняка думает в простоте душевной. У меня уже нет права рассказывать о моих громких титулах, моих победах и славном происхождении, иначе я рискую сойти за древнюю руину. Ссохшийся и согбенный старикан, каким я стал сегодня, держал в своих объятиях далеко не одну, да так крепко, что мои руки всееще дрожат от этого. Духи создают лишь для одной-единственной, говаривал мой отец. Это, конечно, верно, но я никогда не понимал, какая же из них единственная, — их было так много! Я узнал, читая мемуары знаменитых женщин, что многие из них хвастались, будто были вдохновительницами «Манежа», который я выпустил в 1967-м. Однажды вечером маэстро Пьер сказал: Вы до того вскружили мне голову, что ради вас я создам «Манеж»… Ах, мои красавицы, мои любовницы, мои куртизанки, я уже не помню, какой из вас я был обязан своим «Манежем», но знаю, что он будет кружить головы еще долго после моей смерти!

***

Луизе я представляюсь человеком, который повидал целый свет, а порой и водил его за нос. Но что-то мне подсказывает: долго это не продлится, потому что и у моей памяти, и у ее любопытства есть свои пределы. Скоро она узнает обо мне почти все, ей это надоест, и я опять стану просто дряхлым стариком, затерянным в своем мавзолее.

— У вас хороший чай, мсье Пьер.

Если бы я не создавал духи, составлял бы чайные смеси. Приятно пить то, что обоняешь.

— А в каком возрасте вы начали заниматься парфюмерией?

Она мне не поверит. Стоило папе отвернуться, как я уже намешал наудачу несколько пузырьков.

— Я назвал свои первые «Головокружением». Мне было шесть лет. Как раз годились для какой-нибудь рантьерши-невежи.

Она смеется, думая, что я шучу. Скрещивает ноги. Ее колени касаются груди. Чего бы я только не дал, чтобы распрямить это тело.

Знаешь, я скоро умру.

— Слушайте, мсье Пьер, а какой была Коко Шанель в жизни?

— Я бы хотел понюхать вас, Луиза.

— Понюхать меня?

— Понюхать вас.

Она улыбается, озадаченная, невинная. Она не знает, что заключает в себе слово «понюхать». Тогда как оно заключает в себе все. Она уже не смотрит на меня как на старого парфюмера с нижнего этажа. Я уже не знаю, сколько мне лет, и мне плевать. И она прекрасно видит, что мне плевать. Я чувствую, что она набирается духу, как женщины перед тем, как отдаться. Она встает, расстегивает верхнюю пуговку своего корсажа, приближается ко мне. И подставляет мне свою грудь.

— Это я получил уже давно. Чего я хочу, так это ваш естественный, ничем не замутненный запах. Саму вашу суть. Суть Луизы. Ту, что никогда не была искажена никаким сторонним ароматом. Я хочу ощутить само ваше существо.

— ?..

— Чего вам бояться от такого старика, как я? Я к вам даже не прикоснусь, это займет всего мгновение, но уже никто в мире не сделает это так, как я. Я вас прочувствую.

Она ошеломленно встает и выходит из гостиной, хлопнув дверью.

Господи, что на меня нашло!

Может, я предпочел закончить нашу историю скорее таким вот мелодраматичным уходом, чем видеть, как ее погубит безразличие?

Или же попытался добавить свой, и довольно жалкий, штришок к жалобе постаревшего Ронсара? Коль уж не можешь срывать розы жизни, утешенье твое — их обонять…

Вот ты и продвинулся, ископаемое чудовище.

***

В следующие дни я слышу, как она спускается по лестнице решительным, неумолимым и словно разгневанным шагом — из-за того, что приходится пройти мимо моей двери. Она уже не душится моими духами, они для нее отныне воняют сточной канавой. Вот наихудший приговор.

Я рискнул все испортить и проиграл. Но что я потерял, в конце-то концов? Компаньонку, которая из-за нескольких приятных часов обрекает меня на бессонные ночи?

Пусть теперь меня оставят, дадут пройти мою последнюю и короткую прямую. Смирившись с мыслью, что запахи этого мира уже не доставят мне никаких эмоций. Вот он, настоящий траур. Даже Ботанический сад сможет больше узнать обо мне, нежели я о нем.

***

Был ли я прав в течение всей моей жизни, позволяя своему нюху руководить мной во всем, принимать за меня все решения? Говорят, что если человек наделен каким-то чрезмерно развитым чувством, то это для того, чтобы восполнить отсутствие другого. Конечно, я был глух к жалобам моего окружения. Слеп к несправедливостям улицы. И, слишком многих лаская, не смог удержать ни одной.

***

В мою дверь стучат. Уже поздно.

— Луиза?

Она входит, в своей тунике Дианы. Мое сердце подпрыгивает в груди, но я и глазом не моргнул. В гостиной она позволяет своему платью соскользнуть на пол. Потом ложится на диван, слегка раздвинув ноги как ножницы. И отворачивается. Кровь приливает к моему лицу. Я опускаюсь на колени. Был ли я когда-нибудь моложе, чем в этот миг? Я наклоняюсь с закрытыми глазами и наверняка в последний раз в жизни собираю воедино все свое знание, всю страсть, которая мне остается.

Все начинается с первой ноты в сильной амбровой тональности, которая вначале отдает смолистым лесом, потом становится бальзамической. За ней следует интенсивная жасминовая вариация, оттененная штрихом сиамского росного ладана, — сладостная и очень стойкая. Потом центральная нота, состоящая из странной, животной, напряженной смеси лука-резанца с малой толикой ванилина, и все это закреплено толикой сандала. А в качестве радужного фона — точное равновесие кардамона и крепкой эссенции литсеи.

Через целую вечность я открываю глаза.

Еще опьяненный ею, вижу, как она поднимает на ходу свое платье и исчезает.

Она только что вернула мне все, что я роздал женщинам.

Мои глаза снова закрываются.

И какая мне разница, что за окном уже меркнет свет?

Красный, розовый и фуксия

Посвящается Жаку

После ста пятидесяти лет доброй и честной службы по разным прихожим вещица ждала своих новых хозяев в витрине антикварной лавки. Это была консоль из черешни, местами немного попорченная, но все еще вполне достойного вида — пять выдвижных ящичков и раскладывающаяся столешница, обтянутая зеленой кожей с золоченой каймой. Между прямыми лакированными ножками стоял табурет из того же дерева. Молодая женщина, проходившая мимо под руку с мужем, воскликнула:

— Хочу!

— Что ты будешь делать с этим секретером?

— А разве это не называется, скорее, «скрибан»?

— Я мало что в этом понимаю, но мне кажется, скрибан больше напоминает комод.

— У секретера ведь обязательно должна быть откидная крышка, разве нет?

— Как бы эта штуковина ни называлось, к чему она тебе, раз у тебя уже есть письменный стол?

— Письменный стол? Та доска, которую ты положил на козлы?

— Если не считать пары счетов, сколько писем ты отправляешь в неделю?

— А если мне захочется писать… ну не знаю… сонеты там, любовные записочки?

— ?..

— Нет, серьезно, эта мебелюшка превосходно встанет у окна, которое выходит во двор, и много для чего сгодится. Сам подумай.

Что он и сделал, вполне добросовестно. Жена безотчетно коснулась совсем недавней потребности своего мужа, которому после двадцати лет за клавиатурами и экранами захотелось начать снова писать от руки. Конечно, новые орудия коммуникации были ему необходимы, тут и спору нет, но порой он чувствовал, что его частной переписке не хватает глубины, уважения к адресату, какой-то добротности. И он принимался мечтать о толстых и тонких линиях букв, о форматах редкой бумаги, о синих чернилах «Акарель», а главное, о фразах, тщательно отточенных и начертанных пером как верное выражение его чувств к получателям письма. А вдруг этот простой предмет мебели, пускай немного претенциозный, немного старомодный и устарелый, но нарочно задуманный для этого, вдохновлявший столько писем и хранивший в себе столько секретов, позволит ему наконец решиться? Кроме того, приобретение этого столика для письма словно насмехалось над всей этой распрекрасной технологией, которая ослабила независимость его ума и выдвинула на первое место непосредственность послания, а не его насыщенность. Но прежде чем разделить воодушевление жены, он предпочитал сперва притвориться жертвой ее прихотей — разве не нужно время от времени давать ей иллюзию, будто он уступает ее капризам, если хочет, чтобы она иногда уступала ему?

— Зайдем, только чтобы прицениться, — сказал он, — а потом быстренько унесем отсюда ноги. Мебель в стиле ампир, да еще в таком месте, — это разорит и нас, и наших детей.

Они зашли в магазин под звук старого бубенца, который на свой лад возвестил, что за этой дверью время уже значения не имеет. И действительно, они покинули сегодняшний Париж и окунулись в атмосферу прошлого, поблекшей и порыжевшей старинной рухляди, где каждая безделушка пробуждала воображение посетителя и его память о коммунальной школе. Мужу сразу же стало не по себе среди всех этих вещей, в которых малая история рассказывала большую, заодно напоминая, как ему не хватает общей культуры. Знал ли Иисус Христос, что такое маркетри? Кто из них двоих, Коперник или Галилей, мог крутить этотглобус звездного неба с его созвездиями? А аметистовый Будда — украден ли он из какого-нибудь храма или made in Тайвань? А Директория? Это было до Реставрации или после? И достаточно ли длилось и то и другое, чтобы создать мебельный стиль?

Антиквар в соседнем помещении изящным жестом поправил шейный платок, прежде чем выйти навстречу посетителям.

— Нас заинтересовал этот маленький столик, — сказал муж, поколебавшись, не назвать ли его лучше «пюпитром».

— Скрибан, — уточнила жена.

— Вы о бонёр-дю-журе? Как я вас понимаю!

Бонёр-дю-жур. Оскорбление, нанесенное человеком искусства невежде! Муж понял вдруг, почему на блошиных рынках всегда терпеть не мог типов, сидящих за своим прилавком и которые, стоит только постоянному покупателю взять в руки какую-нибудь выщербленную вазу, бросают: Осторожнее, это же Даит![10] Какое самодовольство и высокомерие! В конце концов, что такое антиквар, если не барахольщик с манией величия? Вот эта штука, напоминающая подставку на ножках, — бонёр-дю-жур? Вдруг желание приобрести старинную мебель показалось ему столь же нелепым, как и само его присутствие в этом магазине.

— Эпоха Луи-Филиппа, вещь строгая, элегантная, стройная, с небольшой особенностью: ножки прямые, а не саблевидные, как было больше распространено в то время. Если вы поставите на консоль зеркало, сможете превратить его в туалетный столик, — сказал антиквар супруге.

— Мне он нравится как есть.

— Ознакомьтесь с ним поближе. Я скоро вернусь.

Удаляясь, антиквар знал, что делает. Он заметил эту парочку неофитов еще сквозь витрину; известный тип: муж держится настороженно, жена, скорее, фрондерка и вполне готова совершить глупость. Но если попытаться надавить на них, они сбегут, пообещав подумать над этим. Разумнее оставить их одних на какое-то время, чтобы они вступили в схватку, исхода которой и сами не знают. Вообще-то, супруга, сидя на лакированном табурете и склонившись в позе писца, уже представляла себе, как поверяет свои сокровенные мысли своему бонёр-дю-журу.

Пока не стало слишком поздно, муж шепнул ей на ухо:

— Ты обратила внимание на его пиджак?

— Пиджак?

— Он же розовый.

— Он не розовый, а оттенка фуксии.

— Розовый! Даже с примесью красного розовое все равно остается розовым.

— А я тебе говорю: фуксия. Это ближе к фиолетовому, чем к розовому.

— Тогда скажем, что это оттенок розового, у которого еще нет названия, пусть будет перерозовый.

— Ерунда.

— И почему гомиков всегда тянет выбирать такие цвета?

— Наверное, потому, что они не так банальны, как большинство мужиков, и потому, что у них, быть может, чуть больше вкуса. Посмотри, какие вещи он тут продает. Я могла бы жить в этой лавке.

— Нельзя покупать бонёр-дю-жур у типа, который носит пиджак такого цвета. Когда осмеливаешься на такое — осмеливаешься на все.

— ?..

— Он нас давно заприметил и отлично понял, что мы в этом ничего не смыслим! И попытается всучить нам эту мебелину, к которой так привязан, что ему будет мучительно расстаться с ней. Разве что мы согласимся на его цену, разумеется.

— А по-моему, он просто сентиментален, а вовсе не жулик. Предпочитает продать свою вещь тому, кто ее достоин. Наверняка спросит у нас гарантии. Как для усыновления.

— ?..

— Нам еще придется его убеждать. Доказывать нашу благонамеренность, нашу настоящую и искреннюю любовь к этомубонёр-дю-журу, уверять его, что дети не будут прыгать на него обеими ногами, что ему будет у нас хорошо.

Поняв, что она над ним подшучивает, он пожал плечами, потом приблизился к секретеру и не смог удержаться от желания заглянуть в ящички.

— Не ищите! — сказал антиквар. — Как только он попал ко мне, я осмотрел его со всех сторон в поисках потайного отделения, двойного дна, какого-нибудь спрятанного письма. Наверняка любовного.

Наверняка любовного… Муж возвел глаза к небу. Этот тип его раздражал — слишком уж он неестественный, чтобы быть честным. Готов выдать современность за старину, ампир за Луи XV, липу за подлинную вещь. А его супругу, наоборот, забавляла мысль поторговаться с этим беззастенчивым и манерным лавочником, не лишенным вкуса, конечно, но прежде всего деловым человеком. Антиквар предложил им пройти в его кабинет, чтобы прояснить детали, показать сертификат, обсудить цену. Похоже, добавляя: наверняка любовного, он и сам забавлялся, просто был самим собой — существом утонченным, романтичным, принимающим себя таким, какой есть; он всегда любил мужчин и отныне не скрывал этого. Следуя за ним, муж и жена еле слышно обменялись словами:

— Розовый!

— Фуксия!

Кабинет оказался веселым нагромождением папок, положенных или брошенных на пол, но в итоге тут было мало предметов, которые можно было бы счесть любимчиками хозяина, укоренившимися в декоре избранными безделушками, которые он выторговал после суровой борьбы. Здесь находилась всего-навсего анималистическая бронзовая статуэтка, изображавшая нападение львицы на оленя, полдюжины камей, обрамленных муранским стеклом, которые служили пресс-папье, да лампа Галле, чей шар, украшенный голубыми лавровыми ветвями, осенял эту комнату без окон небесной тенью. Но ни один предмет, даже самый величественный, не притягивал к себе взгляд сильнее, чем освещенная направленным на нее спотом фотография двадцать на тридцать в рамке, висящая прямо посредине пустой белой стены. Это был портрет военного, который позироваланфас, насупившись и даже набычившись, будто бросая вызов тому, кто его снимал. Одетый в камуфляжную полевую форму и красный берет набекрень, он буквально навязывал себя зрителю, словно явившись сюда во плоти, словно завладев этой комнатой и запрещая присутствующим ускользнуть из-под его контроля.

Не переставая расхваливать товар, антиквар предложил кофе своим клиентам-профанам и деликатно объявил им, что бонёр-дю-жур эпохи Луи-Филиппа в превосходном состоянии стоит 1400 евро, включая доставку. Но молодые люди, совершенно забыв, зачем оказались здесь, теперь задавались вопросом, почти в одинаковых выражениях: как этот прислонившийся к своему штурмовому танку, вооруженный до зубов и обученный завоевывать целые страны легионер умудрился встретить парижского антиквара (что-то среднее между розовым и фуксией), готового от волнения лишиться чувств перед вазой из Валориса?

Уже не слушая его болтовню, смущенная жена, почти запрещавшая себе пристально смотреть на фото, принялась воображать историю, которая связала двух столь совершенно непохожих мужчин. Только случай, причем исключительный случай, мог соединить этих двоих, которых все разделяло. Один был худощавый и мускулистый, с бородой, которая делала еще более жесткими его суровые черты и черные глаза. Другой — дородный, с гладким лицом, с которого никогда не сходила сдержанная улыбка священника, — был словно одержим желанием содействовать всемирной гармонии. Один мотался по свету, рисковал своей жизнью по привычке и выбору, сталкиваясь и с яростью стихий, и с яростью людской. Другой, для кого малейший инцидент был трагедией, жил в бонбоньерке, заботясь о своем комфорте, как кошка. Не так уж важно, где они встретились, но на одном не было пиджака цвета фуксии, а на другом его солдатской робы, оба были в штатском и дали себе время открыть друг друга. Хорошие манеры одного приводили в замешательство грубоватость другого. А жесткость другого восполняла мягкость первого. Но они тоже, как и все пары, могли спорить по пустякам, из-за цвета берета например.

— Твой берет не красный, а малиновый.

— Красный — это красный.

— Между красным и красным есть кармин, киноварь, марена, багряный, гранатовый, алый и столько других.

— Красный для меня — это цвет крови, и повезло тому, для кого это просто маков цвет.

Когда один уезжал на задание, другой воображал его в пустыне, джунглях, среди тысячи опасностей, над которыми тот всегда одерживал верх. А когда герой грезил в казарме о своем любовнике-лавочнике, он воображал его себе в затянутом шелком ларце, который скоро с ним разделит. Вернувшись в Париж, один рассказывал, как он отбил в кровавом бою территорию у мятежников. Другой расписывал, как выторговал ренессансный диван у старьевщиков. И так они могли говорить часами.

— Я вчера освобождал заложников, а ты?

— А я ходил на выставку Домье.

Это была отнюдь не игра, это было настоящее любопытство к тому, чем жил возлюбленный во время разлуки.

— Я три ночи спал в болоте.

— А я таскался в Невер, оценивал одну вещицу Лалика.

Ни один из них двоих не подвергал другого насмешкам, за исключением их ссор, поскольку они у них случались, как у всех пар, и тогда оба били туда, где больнее. Один обзывал другого педрилой, говорил, что он похож на богатую вдовушку со своим идиотским джек-рассел-терьером. Другой издевался над бравым солдатиком, который ходит в ногу по команде лейтенанта.

Но если все истории однажды кончаются, то и их собственная не завершилась последним мирным вздохом двух стариков. Как иначе объяснить это фото посреди белой, как саван, стены, если это не изображение на могильном камне, дань уважения погибшему возлюбленному, павшему в бою, убитому на задании? И с тех пор вдовец в пиджаке цвета фуксии безутешен, потеряв своего красавца-легионера. Можно ли вообразить более романтичный конец?

Как же он был счастлив, наверное, — подумала, растрогавшись, молодая женщина.

И вот что странно, ее муж, тоже заинтригованный фотографией, думал: Как же он из-за этого распустил нюни, наверное!

Поскольку он никогда не верил в согласие противоположностей. Мало смысля в военном деле, он смотрел на солдата, не в силах определить, означал ли его красный берет принадлежность к парашютистам-десантникам или другому роду войск, означали ли лычки на его рукаве, что он полковник или всего лишь рядовой второго класса? Оценивая степень опасности его службы, он доверился скорее не знакам различия, а жесткости его лица, суровой мужественности позы. В каком бы батальоне он ни служил, это было элитное подразделение, сборище отчаянных головорезов, и именно этот перехлест тестостерона через край так взволновал торговца побрякушками. Бывший сердцеед, постаревший красавчик и чудовище. Ах, как же он содрогался, зная, что тот участвует в диверсионных операциях, воображая, как прыгает с самолета, приземляется на землю, залитую кровью и охваченную огнем, восстанавливает порядок любой ценой. Ах, его воин без сердца и упрека! И можно не сомневаться, их история больше походила на драму, чем на роман, потому что антиквар никоим образом не привлекал молодого вояку и только корыстные причины их объединяли. Наемник взял штурмом богатого, наивного коммерсанта, пожираемого страстью к иконе мужественности. Мучил его, разорял, а тот все не унимался, потому что надо было платить, и всеми возможными способами, чтобы заслужить милость своего жестокого эфеба. Вернувшись в Париж между двумя заданиями, принятый в роскошном коконе, он позволял почитать себя этому зрелому и беззащитному человеку, которого никогда не любил, а лишь заставлял страдать. Ноочень скоро старый волокита проявил себя собственником и ревнивцем, как все, кого гложет страсть, стал опасаться тесноты казарм, подозревать худшие мерзости в палатках. И вот однажды вечером, поупражнявшись в презрении, зашел слишком далеко, отнесся к своему военному как к вещи, а уж в этом-то, ведает Бог, он знал толк.

— Я купил тебя за три гроша на провинциальной ярмарке. Я увидел в тебе выгодную сделку, уникальную модель. А ты оказался всего лишь подделкой, ширпотребом, копией, причем никудышной.

«Чудовище», которого ничем нельзя было пронять, ушел на поиски других приключений.

Еще и сегодня антиквар зализывает раны; прицепил это фото на стенку как трофей, добытый дорогой ценой, но который останется его самой прекрасной, самой страстной и самой сумрачной историей.

— У меня впечатление, что цена вас все-таки смутила…

— ?..

После довольно убедительной, хоть и нудной речи антиквар заметил, что его клиенты не уделили ей ни малейшего внимания.

— Я могу сбросить десять процентов, если вы сами займетесь транспортировкой.

— Идет, — сказали в один голос муж и жена.

Бонёр-дю-журу предстояло снова послужить, может быть даже нескольким поколениям. Но прежде чем покинуть кабинет, муж не смог удержаться и указал на фото вояки на стене. Если бы он этого не сделал, его жена, несмотря на свою безупречную сдержанность, не колеблясь задала бы вопрос, который жег ей губы. В конце концов, можно ли вот так подчеркнуто выставлять подобный портрет на всеобщее обозрение, не смущаясь любопытством посетителей? Антиквару не было нужды дожидаться вопроса, на который он отвечал уже раз сто.

— А, вы обратили внимание на это фото? Оно навевает на меня столько приятных воспоминаний. Но также свидетельствует о проклятии времени, тяготеющем над телом мужчины. Я тогда был красивым малым, верно?

Ангельское терпение

С того времени, как заболел их ребенок, родители тщательно следили за правильным употреблением слова «несчастье» и его синонимов.

Они и сами когда-то были из тех, кто кричал о катастрофе при малейшей неприятности, но, наплакавшись по-настоящему, уже не выносили, чтобы при них смешивали простую незадачу и подлинную беду. Человек, чуть что готовый помянуть свои невзгоды, редко скорбит о них, как утверждает. Ужас, говорите вы? Удовлетворитесь старым добрым беспокойством, ужас вам не по средствам, и молитесь, чтобы он вас миновал. Вы совершенно опустошены душевной мукой? Если бы вам и впрямь довелось испытать душевную или физическую боль, вас, при вашей претенциозности, сочли бы неженкой и трусишкой. И впрямь надо быть малодушным, чтобы оправдывать фатальностью свои собственные промахи! Поберегитесь, проклятие падает лишь на того, кто его призывает. Если кто влачит свой крест, будто пляжную сумку, тот достоин однажды пережить настоящее испытание. Невозможно сегодня почувствовать смятение в душе и не впасть в неизбежную депрессию с последующим лечением. Горе, тоска, такие красивые слова для столь изысканных страданий, да что с вами такое?..

— Дорогой, ты не забыл, что у малыша сегодня встреча?

— Какая встреча?

— С профессором Рошбрюном.

— Все остальные потерпели неудачу, неужели ты думаешь, что этот Рошбрюн окажется лучше?

— У тебя десять минут, чтобы собраться.

Прежде отец сослался бы на утомительный день и отказался от встречи. Сегодня вечером он поспешил сменить рубашку. Ожидая его, мать осмотрела себя с ног до головы в зеркале шкафа, приняла позу в три четверти, чтобы скрыть изгиб, который считала некрасивым, потом положила руку на живот, чтобы проверить его упругость. Напрягла брюшные мышцы, слегка выгнула спину, выпятила грудь. Прежде она пожалела бы о своей красивой девичьей фигуре, сегодня поздравила себя с тем, что осталась такой же даже в горе.

— Я отменил Лагардов на завтрашний вечер, — сказал он. — Думал, они пригласили нас чисто по-дружески, но на днях узнал, что у Фреда проблемы с торговым отделом и он хочет, чтобы я его прикрыл.

Прежде он запросто примешал бы свою профессиональную жизнь к семейной, ни с кем не посоветовавшись. Теперь работа оставалась на работе.

— Лагарды? Это те, что обожают каньонинг и имбирный сорбет? Уж как-нибудь переживем.

Он рассмеялся. Их совсем недавнее сообщничество проявлялось всегда неожиданно. Они обменялись нежным взглядом, в котором снова сквозила былая беззаботность.

— Пойду за Жюстеном, мы подождем внизу.

Ребенок лежал в своей комнате, в той же позе, что и два часа назад, — свешивающиеся с постели руки, мертвые глаза. Она склонилась к его уху, прошептала его имя и взяла за руку, холодную из-за слишком большой неподвижности.

Маленького Жюстена нашли таким вскоре после его десятого дня рождения — окаменевшее тело, в застывшем взгляде не поддающееся расшифровке выражение, любопытная смесь тревоги и скуки. После серии обследований специалисты утверждали, что ребенок не утратил ни своих двигательных, ни чувственных, ни умственных способностей, но ни один не смог объяснить это состояние психического ступора, которое обычно является следствием крайнего насилия. Поневоле заподозренные родители клялись в своей невиновности: он же не получил никакой травмы! Еще вчера энергия била через край, и он с таким воодушевлением ждал своих летних каникул! Прекратите на нас так смотреть! С этого прецедента и началась битва специалистов, всех, кому не терпелось дать свое имя небывалой патологии, пока и они не замкнулись, за неимением диагноза, встоль же совершенной немоте, как и у ребенка. Потерявшие голову родители покинули практиков, торопливо потрясавших своими невразумительными идеями, и сблизились с теми, кто ратовал за более безыскусный, более человечный подход, как они говорили. Один из них пришел к заключению, что Жюстен покинул место обитания. Иными словами, в доме все осталось на своих местах, он по-прежнему был теплым, чистым и опрятным, но его обитатель улизнул, словно почувствовав неизбежность какого-то катаклизма. Другой врач, женщина, утверждала, что, наоборот, Жюстен остался в жилище, но позаботился защитить свое уединение, воздвигнув разнообразные препятствия в виде запертых дверей, радаров, колючей проволоки, и каждое из них требовало своего ключа или какого-нибудь высокоточного орудия. Мать ухватилась за этот второй образ, хотя и заменила его другим, который, на ее взгляд, лучше описывал состояние ее дорогого малыша: в ее представлении тот был сейфом с сокровищами, комбинацию которого никто не знал. Чтобы ее найти, отныне ей требовалось слушать сердце своего ребенка, как врачу со стетоскопом. Отец склонялся к образу сейфа, хотя некоторыми вечерами, теряя терпение, был не прочь подломить его фомкой.

Мать погладила щеку сына, подыскивая формулу. Она заметила, что Жюстен иногда реагировал на какую-нибудь фразу, словно ей удалось добраться до его сознания невесть каким окольным путем. В день, когда перед телевизором она его спросила: Хочешь, переключу на другой канал? — мальчуган промычал категорический отказ. А совсем недавно она ему сказала: Досадно оставлять твои почти новые роликовые коньки в кладовке. Можно я подарю их Бенуа? Меньше чем через минуту по щекам ребенка потекли слезы. Но когда такие чудеса случались, было невозможно их воспроизвести, формулы теряли свою силу, словно Жюстен, один раз угодив в ловушку, больше уже туда не попадался. Сегодня вечером она попытала прозаическое:

— Прогуляемся по городу?

Вопреки всякому ожиданию она заметила, как дрогнули его ресницы, незримо для любой другой матери, словно бабочка чуть качнула крыльями, один-единственный раз, но не оставлявший никаких сомнений: Жюстен отреагировал! Конечно, она видела, причем во многих его непроизвольных движениях, в подрагивании губ, в нахмуривании бровей, но сейчас это действительно походило на волеизъявление мальчугана, свидетельствовало о его потребности общаться, оставить свою броню молчания. Это моргание стало вспышкой радости, разорвавшей мрак, передышкой, предоставленной силами зла, букетом поцелуев сына своей матери. Но главное, это было ярким обещанием возврата к нормальности, к той прелестной поре, когда ребенок озорничал и шумел. Или совсем наоборот, когда ему случалось так увлечься какой-нибудь книгой, что он забывал о матери.

Он медленно встал на ноги и спустился по лестнице, держась одной рукой за перила, другой за руку матери. Отец, поджидавший на нижних ступенях, незаметно задал мимический вопрос, — это был своего рода код, очень изощренный, который они разработали для определения степени замкнутости, в которую погружен ребенок.

— Процентов семьдесят-восемьдесят.

Средний уровень обычно располагался ближе к девяносто пяти процентам, так что эта энная консультация в клинике обещала стать не такой уж мучительной, как они предполагали.

— Восхищаюсь твоим мужеством, дорогая, — сказал он вполголоса.

— Без тебя мне бы это не удалось, — ответила она с нежной улыбкой.

***

Забыв на мгновение своего сына, который вдыхал ветер через открытое окно, отец, сидя за рулем, завел разговор о Поле-Антуане Кремере, своем коллеге, пораженном мононуклеозом. Находясь на больничном уже добрых два месяца, несчастный не мог представлять французский филиал на ежегодном совещании в Дейтоне, США.

— Руководство искало кого-нибудь на подмену, готового поехать сразу же. И было названо одно имя…

Прежде жена увидела бы в этом маневре своего мужа попытку уклониться, дезертировать. Теперь она сама помогала ему не пропускать важные встречи.

— Соглашайся, дорогой. Я рада за тебя.

Удивленный, что выиграл партию, даже не вступив в борьбу, он на мгновение оставил руль, чтобы чмокнуть жену в висок. Дейтон! Удобный случай наладить связи по ту сторону Атлантики. Двадцать процентов прибавки к зарплате как официальному представителю фирмы. Неожиданный рывок в его карьере — неплохая компенсация за трудное время, которое они провели у изголовья малыша.

— Три дня и две ночи, — добавила она.

Уточнение, резюмировавшее целый набор причин, о которых она умолчала в присутствии ребенка, но ее муж все понял: Не оставляй меня одну с ним слишком надолго, потому что я могу потерять надежду.

— Долг платежом красен, — сказал он. — Твоя сестра регулярно предлагает тебе проветриться в женской компании, съездить в Барселону или Лисабон. Поезжай в этом году.

Оба умиротворенно умолкли. Он — облокотившись о стойку бара в отеле «Уиндхем» в Дейтоне, со стаканом «Джека Дэниелса» в руке, напротив своего американского коллеги, предложившего ему устроить дебрифинг дневных заседаний. А она — меря шагами проходы собора Саграда Фамилия под руку со старшей сестрой, перед тем как заглянуть в свой любимый ресторанчик, отведать тапас в наступающих сумерках.

***

— Будете его обследовать, доктор?

Профессор Рошбрюн едва успел заглянуть в пустые глаза ребенка, как ему уже пришлось успокаивать нетерпение отца и беспокойство матери.

— А может, нам сначала лучше познакомиться?

Он предложил родителям поговорить с ним с глазу на глаз, отдельно друг от друга и от ребенка, чтобы каждый мог по-своему, не согласовываясь с супругом, обрисовать этапы пути, приведшего их в этот кабинет. Немного застигнутые врасплох, они поколебались, кому остаться, но в конце концов в приемной расположился отец, позволив своей жене подвергнуться испытанию первой.

— Представить Жюстена в нескольких словах невозможно… Каждая мать вам скажет, что ее ребенок исключительный… Но так уж получилось, что у меня именно такой случай… Каждая мать вам скажет, что у них тоже, но это потому, что они никогда не видели Жюстена… Он ушел, чтобы осуществить все то, что я бросила по дороге… Хотя, быть может, он по-своему отгородился от враждебности мира, как я сама это делала давным-давно… В молодости я постоянно сражалась с несправедливостью, но часто терпела поражение… Да, меня лечили сном… Я дорого заплатила за свои утопии… А потом я повстречала Франсуа, моего мужа… Он принимал мир таким, какой он есть, и это внушало ему желание схватиться с ним врукопашную… Наверняка именно его уверенность в себе, его стойкость и толкнули меня к нему… Я родила Жюстена, потому что это он хотел ребенка, а я слишком боялась передать ему свой страх перед жизнью… На самом деле от родов у меня остались апокалиптические впечатления… Помню, что, когда меня привезли в клинику, я сказала медсестре: Сожалею, это ошибка, все ошибка с самого начала, я не могу родить, я хочу вернуться домой, я ошиблась, извините меня за беспокойство, скажите «скорой помощи», чтобы ехала обратно, и больше вы меня не увидите. Но как только ребенок появился на свет, я поняла, что он станет моим продолжением, моим реваншем… Едва оправившись от потрясения, которое он произвел в моей жизни, я не упустила ни одной ступени его развития, мне даже удалось, никогда ни к чему не принуждая, раскрыть его душу, его артистическую натуру… Он пел, как ангел, и рисовал, как маленький мастер… Он даже стихи сочинял… Это было так, словно у меня трое детей в одном-единственном… И вдруг он исчез… Никакого предзнаменования… Никакого предупреждения… С тех пор я ломаю голову над непостижимыми тайнами мозга, которые делают бессильной всю медицинскую науку… Представляю себе, что у него насыщенная внутренняя жизнь… Первое время я думала, что это несчастье разлучит нас с Франсуа… Его отцовская гордость, его стремление к успеху… А тут — иметь такого сына… Которого невозможно показать коллегам, друзьям… Я боялась, что он будет винить меня, как это бывало, когда Жюстен проказничал… Однако вышло все совсем наоборот… В этом несчастье я открыла для себя человека благородного, мужественного, который забывал на время о своих амбициях и пытался утешить в горе своих близких… Из нас двоих самый чувствительный — это он. Я тоже устояла, не погрузилась в отчаяние… Не уступила искушению скатиться к тому состоянию опустошенности и безразличия, которое мне так хорошо знакомо… Я больше не могу позволить себе впасть в депрессию… Ведь кто, если не я, сумеет прочитать в сердце моего ребенка?.. Я должна быть его связью с внешним миром… Иногда я воображаю себе, будто он отправился в путешествие, в которое нас с собой не взял… Нам с мужем удавалось говорить об этом путешествии без надрыва… Нам случалось даже смеяться… сердечным, любящим смехом, от которого становится хорошо… Помню тот день, когда Жюстен еще был с нами, ему тогда было годика три-четыре, мы прогуливались по лесу, все втроем. Малыш не переставая обо всем говорил: о деревьях, о птицах, о земле и небе, какой-то неудержимый поток, мы даже недоумевали с его отцом, как нам удалось породить такое болтливое существо! И что же? Через два месяца мы опять отправились гулять в тот лес, и он прошел сквозь него, будто все еще оставался в своей комнате. И на этот раз мы недоумевали, как нам удалось породить такое молчаливое существо!.. Франсуа клянется мне, что из долгого путешествия неизменно возвращаются… Говорит, что никогда не известно, почему люди уходят, но известно, почему возвращаются… Ожидая его возвращения, я нахожу, чем себя занять… Я не кисну, я должна двигаться вперед, что-то осуществлять, мне ведь тоже надо прожить свою жизнь… Жюстен на меня рассердится, если я все это время буду ждать на перроне… Я должна оставаться сильной, ради него и ради Франсуа… Жизнь с сыном, так глубоко окопавшемся в самом себе, только усилила пресловутое шестое чувство, которым обладают матери, когда дело касается благополучия их ребенка… Самый незаметный из его вздохов — все равно что адресованное мне длинное письмо, которое только я могу разобрать… Его болезнь по-прежнему непонятна, специалисты топчутся на месте, говорят о медицинском прецеденте, об особом случае, выставляют его напоказ, как маленькое чудо, психоневропатологи изо всех стран приезжают, чтобы только взглянуть на него, о нем пишут в научных журналах, пытаются разгадать его тайну, по Интернету гуляет его фото… Не такого признания мы ждали, но оно доказывает, что Жюстен сумел и тут отличиться… Да, каждая мать вам скажет, что ее ребенок исключительный, но мой доказывает мне это каждый день… Мы с его отцом храним надежду. Мы ждем.

Когда она умолкла, профессор поблагодарил ее и попросил прислать к нему из приемной ее мужа. Тот некоторое время поразмыслил, потом начал:

— Что вам сказать о Жюстене… Мы водили его на все обследования, какие только возможно, и это ничего не дало… Совершенно непонятно, что с ним могло произойти… Это даже не было несчастным случаем, никакой травмы, ничего, просто однажды утром мы нашли его в кровати вот таким… Когда прошло первое ошеломление, я запаниковал, решил, что в его маленькое тельце вселилась смерть, что скоро она у нас его отнимет, не сказав почему… Но знаете, есть кое-что и потаинственнее, чем смерть… Это его отсутствие… Иногда это отсутствие кажется мне таким невыносимым, что порой мне случается отрицать его, вести себя так, словно Жюстен по-прежнему с нами, и я принимаюсь говорить с ним наедине битыми часами. Никогда я с ним столько не говорил… Я воспользовался этим, чтобы рассказать ему все, чему отец должен научить своего сына… Вроде как говорю с человеком в коме, составляю ему компанию, надеясь произнести волшебное слово, которое заставит его сесть на своей постели и спросить: Папа? Где мы?.. Поначалу мне случалось просидеть с ним до самого рассвета… Мы дежурили по очереди с Элен… Могли бы нанять сиделку или поместить его в институт, но нужно было, чтобы по крайней мере один из нас был с ним при его возвращении… Я не скрываю от вас, что после страха мной овладел гнев. Этот необъяснимый феномен вызвал во мне чувство бессилия, которое превратилось в возмущение, а потом сменилось гневом. Ведь невозможно добиться внятного диагноза от всех этих бородатых старцев в белых халатах, этих ученых мужей, этих бонз, этих профессоров, увешанных своими дипломами… Вас я не валю в ту же кучу, доктор, но на них я был так зол… И еще я был зол на себя самого… Надо было видеть, как я бил себя в грудь, словно кающийся: Какой грех я совершил, Господи?!. Эта фраза вертелась у меня в мозгу, преследовала меня месяцами… Наверняка мне надо было искупить очень большой грех, но как же я хотел бы знать, какой именно. И весь этот гнев я в конце концов обратил против… Жюстена. Не надо бы мне говорить такое, но это правда, я был в гневе против десятилетнего ребенка, который смылся отсюда, дезертировал. Но не только… Я на него злился по совершенно эгоистичным причинам… Вначале я стыдился так думать, но теперь, когда прошло время, могу наконец признаться: я винил его в том, что моя карьера на предприятии застопорилась. Да, я был из тех типов, которые живут только своей работой, одним из хищников, выпущенных в джунгли либерализма, одержимых неотвязной мыслью о завоевании новых рынков… Но сегодня я знаю, что завоевать Индию и Китай ничто в сравнении с неведомым континентом, которым является душа нашего мальчугана… И нет никакого проводника, никакой карты, никакого компаса… Иногда у меня возникает чувство, что я иду в верном направлении и вдруг начинаю блуждать… Но я все еще пытаюсь искать… Вначале я считал, что должен искать в одиночку… Когда я встретил Элен, это была хрупкая барышня… Даже сама эта хрупкость как раз и привлекла меня в ней… Карьерист, влюбленный в девушку, которая взвалила все несчастья мира на свои плечи… Я в этом видел обостренный романтизм, тогда как это была всего лишь склонность к депрессии… Когда мы зачали Жюстена, можно было подумать, что это первая женщина, которой предстояло родить… Воплощенная Ева, которую покарал Бог: В муках будешь рожать детей!.. Хотя она так желала ребенка… Даже если это случилось чуть рановато на моем пути, я не мог отказать ей в этом, она ведь была моей женой… А вслед за послеродовой хандрой и упадком сил началось такое слияние с ребенком… Мне потребовалось много времени, прежде чем я нашел свое место на семейной фотографии… И когда это несчастье обрушилось на нас, Элен, вопреки всем ожиданиям, оказалась крепче, чем я ожидал… Нас сблизила внезапная потребность быть заодно. Мы уже давно не были парой, но с тех пор стали единой командой… Когда один начинает сомневаться, другой его поддерживает. Когда мы выходим из очередной больницы, продвинувшись не дальше, чем в предыдущий раз, мы обмениваемся взглядом, который означает: Дорогой, дорогая, надо рассчитывать только на самих себя. Я знаю сейчас, почему женился на ней. Оказалось, что эта идеалистка крепко стоит на земле. Из нас двоих это она тянет весь воз на себе! Конечно, наша жизнь не совсем такая, какой я ее себе представлял… Вместо того чтобы проводить отпуск в Калифорнии, мы ездим в Вандею, к моим родителям. Доверяем им Жюстена, а сами устраиваем вылазки по окрестностям. Мы с Элен… Каждый час, проведенный вместе, только вдвоем, драгоценен для нас, потому что украден у невзгод… Теперь мы ждем, что и Жюстен к нам присоединится… Нам уже не хватает только его…

Профессор поблагодарил и попросил оставить его наедине с ребенком — для первого контакта.

Любой человек, включая крупных специалистов, которые оказывались наедине с Жюстеном, с его минеральным безмолвием и безучастностью статуи, быстро терял свое хладнокровие и предпочел бы хаос. Профессор Рошбрюн, которого все это ничуть не впечатлило, отставил в сторону свою компетентность практикующего врача и вступил с Жюстеном в некий флегматичный поединок, поскольку никакого чувства сопереживания по отношению к ребенку-аутисту у него не возникло. То, что он испытывал, было восхищением. Инстинктивно он распознал исключительного пациента, по меньшей мере такого же сильного в своей области, как и он в своей. Молчание, которое теперь их связывало, было вызовом, обоюдным испытанием. Потянулись долгие, безжалостные минуты. Врач достал из ящика стола пачку табака, взял оттуда щепоть волоконец, отчего по кабинету распространился древесный запах, и ловко свернул себе сигарету.

— За то, что я собираюсь сейчас сделать, совет по этике может лишить меня работы. Дымить во время консультации, обкуривать малыша, который даже не может пожаловаться… В наши дни это попахивает костром. Даже моя жена убеждена, что я бросил курить. Если бы она знала, что я время от времени тайком попыхиваю самокруткой, объявила бы мне беспощадную войну. А поскольку у нее есть маленькая склонность к драматизации, она пригрозит мне призраком развода, утверждая, что это, быть может, не единственная моя ложь. Другими словами…

Он прервался, чтобы раскурить свою довольно пухлую сигарету. Сделал первую затяжку и удерживал ее в себе как можно дольше, потом выпустил дым со вздохом удовольствия, словно это была первосортная марихуана.

— Другими словами, я предлагаю тебе разделить со мной мой великий секрет в обмен на твой.

— …

— Ну а теперь скажи: как тебе это удается?

Ответа не было, но что-то в лице ребенка расслабилось.

Жюстен с трудом выдержал вторую секунду неподвижности, потом испустил хриплый вздох, в котором смешались усталость и облегчение. Статуя вдруг растрескалась, и ребенок отдался странному балету, ритуальному и привычному танцевальному номеру — сначала похрустел всеми косточками от затылка до талии, потом попрыгал немного с ноги на ногу, чтобы оживить мышцы и размять затекший скелет. Прочистил горло, чтобы вернуть себе голос, помассировал затекшие щеки и скорчил несколько гримас, чтобы восстановить эластичность лицевых мускулов.

— Дело привычки, доктор.

И хотя доктор ожидал этого, все равно застыл от изумления с сигаретой во рту.

— Чего только не сделаешь ради счастья родных, — продолжил Жюстен. — А счастье родных порой требует жертв. Ах, если бы родители только знали, на что я пошел ради них! Если бы только хоть на миг представили, сколько терпения и внимания требуется, чтобы вести их по жизни!

— Сколько ты еще продержишься?

— Они пока не готовы. Боюсь, опять наделают тех же ошибок; они еще слабоваты, я чувствую. Но как только справятся, тут и я вернусь. И я рассчитываю на вас, доктор, чтобы подготовить мое возвращение.

— Что я могу для тебя сделать?

— Назначить мне два сеанса в неделю, только вы и я, — хочется немного расслабиться и поговорить, что уже неплохо.

— Это все?

— Нет. На прошлой неделе меня посадили перед телевизором. И там показали рекламу нового шоколадного бисквита со слоем орешков в карамели. Ужасно хочется попробовать!

— Я наведу справки.

Доктор открыл окна, помахал руками, чтобы разогнать запах табака, потом повернулся к Жюстену:

— Мне позвать их?

Кивнув в последний раз, Жюстен вновь обрел свою неподвижность и мертвые глаза.

Родители погладили его по голове. Рошбрюн все так же благодушно улыбался:

— Не скажу, что мне удалось вступить с ним в контакт, но кое-что все-таки произошло — пока слишком рано говорить, что именно. На первое время нам понадобится два сеанса в неделю. Но заверяю вас, в ближайшие месяцы он сделает головокружительные успехи.

В глазах матери и отца заблистала надежда. Жюстену очень хотелось встретиться с ними взглядом в этот момент.

Выкликала

Под номером 61 на улице Драгон, за каменной оградой, украшенной медальонами с аллегорическими мотивами, скрывается частный особняк. В 1667 году герцог де Бейнель, интендант судебного ведомства в правительстве короля Людовика XIV, доверил его строительство архитектору Никола Леришу, ученику Мансара. Здание в две тысячи квадратных метров состояло из главного корпуса между двором и садом, единственного крыла и большой лестницы с двумя навесными пролетами. Реквизированный Французской революцией, потом заброшенный, особняк Бейнель был продан маршалу Империи, а тот завещал его, за отсутствием прямого потомства, своему племяннику, акцизному чиновнику. В 1924 году он был объявлен национальным памятником — за расписной потолок конца восемнадцатого века кисти Бастьена Бержере. В особняке в разное время перебывало несколько знаменитостей: американский пианист Луис Моро Готшалк, предтеча регтайма, дал тут в 1851 году приватный концерт для сотни избранных, среди которых были Берлиоз и Теофиль Готье; а в марте 1947 года тут останавливалась актриса Вероника Лейк по случаю съемок в Париже. Сегодня особняк принадлежит господину Кристиану Гримо, президенту группы «Гримо Техноложи», обладателю исключительного патента на распределитель превентивного канала, главный компонент микропроцессоров, которые в 80-х годах произвели коренной переворот в бытовой информатике. Не имеющий ни семьи, ни привязанностей, Кристиан Гримо любил говорить женщинам, бывавшим у него в особняке Бейнель, что живет тут один.

Он избегал уточнять, что его личный секретарь, горничная и повариха проживали тут круглый год. Мсье Кристиан, как они его величали, смотрел на них как на высокопроизводительные орудия, усовершенствованные и отполированные до блеска за долгие годы практического применения. Максим, секретарь с повадками дворецкого, организовывал распорядок его дня, сглаживал промахи его забывчивости, избавлял от докучливых визитеров — с терпением, на которое сам хозяин был уже не способен. Кристель, повариха, предупреждала любое его желание, не переставая удивлять, — ей удалось даже воссоздать вкус любимых кушаний его детства. Марика, горничная и талантливая рукодельница, сумела вернуть каждой гостиной ее исконные черты. Накануне Нового года он пригласил их в ресторан, чтобы воздать им по заслугам.

— Скрипки и садовые секаторы — самые прекрасные вещи на земле, потому что их форма беспрестанно совершенствовалась, пока не достигла той, которая лучше всего соответствует их функции.

И поскольку приглашенные молчали, осторожно на него поглядывая, он добавил:

— Вы — мои Страдивари.

Кроме женщин, которых Кристиан Гримо желал покорить, ужинавших с ним в «итальянской гостиной», он принимал мало. Иногда его вынуждали к этому обстоятельства, когда какой-нибудь министр или финансовый магнат проявлял любопытство к особняку Бейнель, столь скромно упомянутому в путеводителях. Тем не менее в первый раз с начала века тут собирались устроить умопомрачительное празднество, достойное блеска былых времен. Кристиану Гримо исполнялось пятьдесят лет.

В назначенный день Максим встал в пять часов утра, чтобы в последний раз проверить по пунктам список поставщиков всевозможных кушаний и услуг, которым предстояло сменять друг друга в течение дня. Прибывшие первыми декораторы обтянули жемчужно-серыми драпировками стены перистиля, которому предстояло принять гостей, квадратного зала, где надлежало устроить буфеты с закусками, и разнообразных гостиных, каждая из которых имела свое точное предназначение. Незадолго до четырнадцати часов Кристель открыла кухню поставщикам блюд, и те заполонили все ее закоулки — организованные, молчаливые, готовые исполнить заказ, специально разработанный шеф-поваром звездного ресторана. В семнадцать часов вызванный из Швейцарии специалист установил в курительной комнате свой поставец с гаванскими сигарами разнообразного калибра. Вскоре вслед за ним прибыл флорист со своим подручным и начал располагать на буфетных стойках композиции из едва раскрывшихся амариллисов, на столах букеты белых гвоздик и, в зависимости от гостиных, высокие вазы бакарди с торчащими оттуда ветками аронника. Наконец ровно в восемнадцать часов в парадный двор вошел человек с сумкойиз грубого полотна и зачехленным костюмом на вешалке. Максим провел его прямо в кабинет хозяина дома, как тот потребовал. Из всех, кому предстояло сыграть свою роль во время престижного вечера, это был единственный, с кем Кристиан Гримо захотел побеседовать лично, — выкликала.

— Вас мне рекомендовала Элизабет Вейс из Сен-Реми-де-Прованс. Вам о чем-нибудь говорит это имя?

— Имена — мое ремесло, мсье. На том вечере присутствовали граф де Марманд, вице-президент группы «H. A. G.», и господин Рюо с супругой — печатники. Предполагалось двести пятьдесят гостей, но в итоге явилось около трехсот. Мадам Вейс осталась довольна.

— Сегодня вечером будет ровно пятьдесят, ни больше ни меньше. Я хочу, чтобы у каждого сложилось впечатление, что его принимают как принца. Для большинства это будет наверняка единственный случай в жизни — услышать, как их имя объявляет выкликала. Я не выйду из этого кабинета, пока всех не представят, но хочу слышать отсюда каждое имя по мере прибытия гостей. Надеюсь, что у вас достаточно зычный голос?

Человек прикинул на глаз расстояние:

— Никаких проблем, мсье.

— Не могли бы вы надеть ваш костюм? За этой дверью гардеробная.

Выкликала вышел оттуда со всеми атрибутами своей должности: черный фрак, поверх лацканов которого красовалась серебряная цепь, белые перчатки, пришпиленная к жилету медаль и высокий жезл с набалдашником из слоновой кости. Теперь он смело мог встречать гостя и во всеуслышание объявлять его имя собравшимся. И в тот короткий миг, что длится это звучное представление, внезапно вырванный из безвестности гость почувствовал бы себя признанным, удостоенным высокой почести, это была бы минута его славы — выкликала наверняка и короля Франции сделал бы вполне приемлемым. Он обладал талантом превращать незнакомца в исключительное существо: вы робко шептали ему на ухо свое имя, и он своим зычным голосом властно возвещал его. Мужлан сходил за владетельного князя, простолюдин за аристократа, заурядный имярек за нотабля. Банальнейшая фамилия, самая распространенная, самая обыкновенная, казалась снабженной незримой дворянской частицей и воображаемой высокородностью.

Кристиан Гримо попросил его повернуться, потом принять соответственную позу, упершись жезлом в пол. Выкликала согласился на осмотр, не теряя своего природного достоинства.

— Первые гости прибудут в двадцать часов. Даже если кто-то опоздает, ваша служба закончится около двадцати трех. До полуночи получите расчет, обратитесь к моему секретарю. Одно уточнение: думаю, в ваших справках о гонораре не пишут «выкликала». Есть ли какое-нибудь официальное наименование вашей работы?

— Поставьте: «распорядитель церемонии».

— Хорошо. У вас есть вопросы?

— Мне надо знать, ожидаются ли приглашенные, которых надо обязательно объявлять с титулом, званием или указывать их социальный статус? Сановники высокого ранга, президенты, принцы крови, академики, священнослужители?

— Ничего такого.

— С другой стороны, будут ли гости, чья фамилия представляет трудности произношения? Мне бы не хотелось просить их повторять ее, во избежание обид.

— Держите, вот список. Вы там как раз найдете фамилию одного друга-валлийца, которая пишется «Llewellyn», но произносится «Луэлен».

Выкликала пробормотал ее себе под нос раза два-три, потом просмотрел список и положил его на письменный стол.

— Если не случится ничего непредвиденного, мы с вами больше не увидимся, — заключил Кристиан Гримо. — Желаю вам удачи.

Выкликала вышел из кабинета, успокоенный по-военному четкой организацией вечера: приемлемое расписание, твердая оплата — он вернется домой еще до часа ночи с восьмьюстами евро в кармане. Еще два вечера в месяц по такому тарифу, и дети будут накормлены, счета оплачены, кровля частично починена. Он рискнул заглянуть в залы первого этажа, обогнул буфетные стойки, на которых расставляли съестное, потом вернулся в перистиль с колоннами, где ему предстояло священнодействовать. В парадном дворе четыре типа в партикулярном платье ставили футляры со своими инструментами прямо на землю — две скрипки, альт и виолончель. Выкликала мысленно возблагодарил своего нанимателя за то, что тот выбрал для своего приема струнный квартет. Две недели назад в замке Шенонсо ему пришлось терпеть группу исполнителей мариачи, старавшуюся изо всех сил сойти за настоящих мексиканцев, — они умели играть всего три вещи и пилили их по кругу до самой ночи.

***

В 21:30 Кристиан Гримо, стоя в кабинете перед зеркалом на подставке, надел свой белый смокинг, сшитый на Сэвил-роу, в Лондоне. Он был один. Ему оставалось сделать незначительный с виду, но весьма красноречивый выбор относительно того, как бы он хотел быть воспринятым своими гостями: стоит ли ему предстать перед ними с бабочкой или нет? Он колебался между классической элегантностью человека, еще умеющего завязать настоящий галстук-бабочку поверх воротничка с отогнутыми уголками, и непринужденной элегантностью того, кто освободился от диктата всех сводов правил. Вдалеке, сквозь изысканные аккорды концерта Моцарта, он угадывал слабый гул разговоров, звяканье бокалов, иногда прорывавшийся смех — звуки хорошего общества, приглушенные, деликатные, изящно-насмешливые. Зато — и это была первая неприятность вечера — до него ни разу не донесся голос выкликалы. А ведь он настаивал на этом пункте! Требовал, чтобы имена приглашенных звучали по мере их прибытия, словно отвечая на его призыв! Кристиан не удержался и стал мысленно их пересчитывать, представляя себенедоумение всех пятидесяти нетерпеливых гостей: Да где же он, куда подевался? Будучи в центре всех разговоров, он тянул бы с появлением до последнего, пока все не усомнились бы, что он вообще присутствует в этих стенах. Ах, быть всего лишь молвой в собственном доме — кто еще мог бы подарить себе подобный каприз? И похоже, что это приятное ощущение будет испорчено нерадением хваленого профессионала, не способного на величавую выразительность! Впрочем, во время их короткого собеседования на вопрос: Надеюсь, у вас зычный голос? — он ответил писклявым фальцетом: Никаких проблем, мсье — без малейшей убедительности, без малейшей мощи! Будто довольно нацепить на себя эту церемониймейстерскую цепь, чтобы выдавать себя за выкликалу! Вместо того чтобы сотрясти своим голосищем весь особняк Бейнель, этот подлец прошамкал что-то себе под нос, как дряхлый старикашка, требующий свой суп. Кристиан позвонил секретарю в офис:

— Ну дождется от меня эта Элизабет Вейс! Она мне рекомендовала какого-то неумеху! Я не услышал ни единого имени, Максим, ни единого! Представляю, как гости теряют терпение. Вы заметили, кого не хватает?

— …

— Максим?

— Распорядитель церемонии тут ни при чем, мсье.

— ?..

— Никто не явился.

— ?..

— Скажем: пока никто не прибыл.

— Когда вы говорите «никто»…

— Никто. Ровным счетом никто.

— Перестаньте меня разыгрывать.

И Максим замкнулся в виноватом молчании. Хотя этот праздник они продумывали вдвоем в течение долгих месяцев, так что, если сейчас происходила катастрофа, повинны в этом были оба.

— Но я же их слышу! Смех, звон бокалов, приглушенные разговоры! Послушайте сами!

Но вдруг, кроме Моцарта, Кристиан не услышал ничего — ничего из того, что минутой раньше звучало в его ушах сладостными отголосками собственного успеха. Так и не завязав узел бабочки, он устремился через залы между буфетных стоек и столов, где терпеливо ожидали, скрестив руки, официанты в ливреях, и вынырнул в совершенно пустом перистиле, где не было никого, кроме выкликалы, застывшего в торжественной неподвижности, несмотря на отсутствие аудитории. В парадном дворе на красной, безупречно гладкой ковровой дорожке не было никаких следов. Струнный квартет в рединготах и напудренных париках пиликал анданте без всякой публики.

— Кажется, я догадался, — сказал хозяин дома своему выкликале. — Друзья сговорились сделать мне сюрприз. Все спрятались в одной из гостиных и ждут меня с транспарантом типа «С днем рождения!». И это превосходно воспитанные люди, которых я считал неспособными на такой вульгарный фарс!

Не имея возможности подтвердить эту гипотезу, выкликала кинулся в соседний зал за стулом для Кристиана Гримо, который рухнул на него совершенно обессиленный, охваченный доселе незнакомым чувством — что его все бросили.

— Будьте добры, вы не могли бы подняться в мой кабинет и принести мне этот чертов список приглашенных?

***

На самом верху лестницы, нависавшей над парадным двором, Кристиан Гримо, почти в двадцать два часа все еще надеялся на какую-то внезапную перемену. Максим выдвигал гипотезы, одна абсурднее другой, чтобы объяснить эту столь демонстративную опалу, но они лишь усугубляли ее еще больше. Зная склонность своего секретаря к мелодраме, хозяин попросил его вернуться в офис, где от него будет гораздо больше проку. Чтобы попытаться понять, что же разыгралось в его жилище, он предпочитал иметь единственным свидетелем совершенно постороннего человека, который в силу своей профессии наверняка знавал и не такие недоразумения, случавшиеся в светских делах. Быть может, им вдвоем удастся найти рациональное объяснение этому загадочному прецеденту. Так что выкликала оказался один на один с униженным и сбитым с толку типом, растерявшим со времени их первой встречи всю свою самоуверенность.

— Я напрасно останавливался на каждом из имен в этом списке, все это люди из моего ближнего круга. И помимо поздравлений с днем рождения, у каждого есть веская причина присутствовать здесь. Вот, например… Джулиус Бронкертс с женой. Они не могут не прийти! Джулиус — один из моих компаньонов, он никогда не упускает случая справиться о состоянии моих финансов, понаблюдать за внешними признаками моего процветания. Чего же лучше для снятия всякого беспокойства, чем такой повод? В первое время они восхищались этим таинственным особняком и роскошью, которой я себя окружил, так что будут пересчитывать все драгоценные камешки, всех богачей и казначеев, которые потрудились приехать. Потом их охватят подозрения… С чего бы это я, никогда не созывавший гостей, вдруг решил блеснуть? Не кроется ли за этим внезапным и пышным гостеприимством что-нибудь еще? В деловом мире тот, кто упорно говорит о своем добром здравии, как правило, агонизирует. Не подстерегает ли меня банкротство? Господин Бронкертс и его супруга придут сегодня вечером, чтобы получить доказательство.

Кристиан Гримо бросил взгляд на безнадежно закрытый вход. Квартет начал легкое, шутливое allegretto, совершенно неадекватное серьезности момента.

— Гаспар Фроман, старина Гаспар, мой давнишний друг! Как он может не прийти? Мы еще в лицее были неразлучны! Это же вернейший из верных. Мой исторический телеканал — когда мне случается забыть какой-нибудь анекдот о собственном детстве, я звоню именно ему. Если кому-то суждено однажды рассказать историю моей жизни, так это будет он, как и я сумею рассказать его собственную. И из нас двоих он наименее злопамятный, никаких скелетов в шкафу, никаких застарелых обид. После стольких лет мы, бывает, и сами этому удивляемся. Правда, иногда, прикрываясь нашей сорокалетней дружбой, он позволяет себе зайти слишком уж далеко… Знаете, пресловутый долг старых друзей вмешиваться в твою жизнь. По его мнению, он имеет право говорить мне правду. И кичится этим перед теми, у кого его нет. Я, Гаспар, могу говорить Кристиану, что он зачерствел, связался со шлюхой и не надо бы ему вести себя так с тем-то и тем-то. Он приверженец пословицы «Кого люблю, того и бью», поэтому позволяет себе осуждать меня почти за все. Можно подумать, что я его не так уж и люблю, потому что сам-то никогда не делаю ему упреков! Как правило, он радуется моим успехам. Завидует мне, не ревнуя. Он лучше меня знает, как мне жить. Этот твой новый «порше-каррера»… Куда ты его денешь, ведь второе место в гараже занято «мазерати»? И почему ты выбрал красный? Красный — это же для «феррари», а для «порше» нужен серый! Подчеркивать мои промахи вкуса его забавляет. Ему так нравится выставлять меня выскочкой. Порой он заявляет во всеуслышание, что не может себе позволить то или другое, чтобы нокаутировать меня на моем ринге миллионера. Мой друг Гаспар любит измерять проделанный путь, но иногда делает этовысокоточными инструментами: штангенциркулем, транспортиром, лупой. Десять лет назад я пригласил его на три дня в Вену, в самый шикарный отель — «Империал». Мы провели там три исключительных дня. Я хотел повторить опыт, но на этот раз забронировал номера в «Захере», другом венском Гранд-отеле, в месте, у которого есть своя история, традиции. Конечно, он не такой роскошный, как предыдущий, чуть менее показушный, но зато на всем печать подлинности. Гаспар жаловался все эти три дня. Все ему было хуже, чем в «Империале», и спа-салон меньше, и обслуживание номеров слишком медленное, и сухой мартини слишком мокрый. Из-за меня он чувствовал себя так, будто его разжаловали. Как он может не прийти сегодня, не покритиковать детали? Заметить, что фуа-гра не от Плантена, что я люблю окружать себя льстецами, что моя новая ваза эпохи Сун на самом деле более поздняя? Поверьте мне, он обязательно явится.

Для выкликалы это был какой-то вывернутый наизнанку мир. Обычно ему поручалось отмечать присутствующих, а тут приходится подсчитывать неявившихся. Конечно, люди всегда охотнее доверяются незнакомцу, и, принимая эту роль, он оправдывал свое жалованье.

— Мартен и Дельфина де Визьё! Эта парочка тоже не может не прийти! Это светские паразиты, котирующиеся на бирже, шитые золотом, но тем не менее паразиты, хотя их и нельзя в этом заподозрить. Оба страдают от странного недуга, который заставляет их совершенно терять свое достоинство: у них страсть к дармовщине. Это наваждение, с которым они ничего не могут поделать, бедняги. Перед халявой они теряют все свое воспитание, чувство юмора, ощущение реальности: их охватывает какое-тоисступление. Набросившись на буфет, они уже не выпускают добычу из рук и только справляются о состоянии запасов. Еще остается красный тунец! Сладости принесут через две минуты! Они обжираются, не испытывая голода, напиваются без всякой жажды, и к тому же я уверен, что Дельфина не любит шампанского. Они могут часами стоять в очереди с тарелкой в руке, словно речь идет о пайке в годы войны. И ведь им действительно предстоит дать битву — и неизбежно проиграть ее в силу явного численного превосходства противника. После их набега остаются одни жалкие останки. Виктор Гюго сказал бы: «И груды мертвых тел покрыла мгла». Они придут.

Тут явился Максим и прервал своего хозяина вопросом: надо ли поставить в холодильник закуски и снова разогреть мясные блюда? Кристиан потребовал, чтобы его, черт возьми, оставили в покое.

— А Анита Руайе? Я все ломаю голову, почему она еще не здесь? Анита Руайе — это имя вам говорит о чем-нибудь?

— Это ведь актриса? Которая сыграла несколько прекрасных ролей в театре и кино?

— Она самая. Очень красива, талантлива, одинока. Мы познакомились три месяца назад во время одного закрытого кинопросмотра перед премьерой. До обеда, который последовал за показом, мы с ней забавлялись, меняя местами карточки на столах, чтобы оказаться рядом. Это был очаровательный момент, я играл роль ее поклонника, проявлял любопытство к анекдотам, которые киношники обожают рассказывать. Мы вновь увиделись с глазу на глаз после того, как она ушла со сцены Большого парижского театра. Учитывая ее известность, нам понадобилось найти местечко поукромнее. Помню, как она куталась в свою меховую пелерину, прячась от взглядов. Мы говорили вполголоса, украдкой. Но я почувствовал, что она не теряла времени и навела справки о «Гримо Техноложи». И напрасно она разыгрывала из себя девушку, запутавшуюся в этом слишком мудреном мире электроники, ее вопросы были далеко не так невинны. А, так у вас есть свой реактивный самолет? Не в личной собственности, он принадлежит компании, но иногда, во время своих профессиональных перелетов, мне удается договориться о задержке на несколько выходных — в случае крайней необходимости. Я слышала, что вы живете в очень красивом месте, на улице Драгон? Тогда-то я и пригласил ее посетить особняк Бейнель по случаю моего пятидесятилетия, и она с воодушевлением согласилась. А знаете почему? Потому что ей любопытна парижская архитектура восемнадцатого века? Нет, она придет, потому что ей уже не предлагают такие роли, как прежде. Еще десять лет назад она была юной дикаркой, которую в конце концов укрощают с помощью терпения и любви. Сегодня она получает сценарии, где появляется только на тридцатой странице, в роли лучшей подруги, которая, если не остеречься, может стать соперницей. Критический момент настал, когда ей предложили роль матери юной дикарки, которую в конце концов укрощают с помощью терпения и любви. В тот день ей понадобилось определиться со своей карьерой, подумать о своей жизни женщины. Внезапно она решила, что с нее хватит связей с актерами, режиссерами, авторами — всеми этими непомерно раздутыми эго. Решила, что гораздо лучше стабильные отношения с мужчиной, работающим в далекой от артистических кругов области, но тем не менее человеком творческим, надежным, принятым в обществе, завидным холостяком, который порой бывает на первых полосах научных журналов, промышленным магнатом, у которого есть свой частный особняк на улице Драгон и личный реактивный самолет и на кого, быть может, можно опереться. Почему бы и нет, пора поставить точку. Она придет сегодня вечером, это сказочный повод для углубленной экспертизы.

Он умолк на мгновение, когда на фасаде особняка вдруг развернулась световая фреска, — Гримо и забыл, что сам попросил инженера-светотехника включить оборудование с наступлением темноты. Но в своем подавленном состоянии он не сводил глаз со списка и даже не замечал карусели разноцветных огней, кружившейся вокруг них.

— Жан-Клод Мунк и его жена Сильви! Они тоже придут, хотя предпочли бы отказаться! Для них это даже самоцель: отказ придает смысл их жизни. Для них главное — получить приглашение, а присутствовать на вечере не более чем обуза. Я вам опишу, как это происходит: они узнают от своей компании, что я устраиваю праздник в особняке Бейнель, и с этих пор их начинает мучить тревога: войдут ли они в число избранных? Каждый вечер они возвращаются к этому вопросу: В почтовом ящике ничего? И ни одного мейла по электронной почте? Даже крошечного послания? Вскоре их начинают глодать сомнения. Жан-Клод просматривает все законные причины видеть себя среди приглашенных и приходит к заключению, что если слово «друг» что-нибудь значит, то это что-нибудь нас связывает. Они узнают, что такие-то и такие-то входят в число избранных счастливцев. Следует бессонная ночь, Жан Клод и Сильви уже видят себя выброшенными из моего окружения, оценивают риски оказаться исключенными из такого-то кружка, лишиться таких-то связей. Они вдруг скатываются по социальной лестнице, это понижение в ранге, изгнание. Господи, какую ошибку они могли совершить? А утром — о чудо! В почтовом ящике — приглашение! Мунки наконец успокаиваются. Они в списке! Но в день «Д», в назначенный час, когда им предстоит надеть своивечерние наряды, они вдруг начинают тянуть время и вздыхать: запрограммированные увеселения — это не их стихия. Они предпочли бы остаться дома, посмотреть хороший фильм, вместо того чтобы кривляться среди богачей. А может, не пойдем? И они начинают строго взвешивать все за и против. Жан Клод перечисляет все, что нас связывает, и приходит к заключению, что, в конце концов, не так уж хорошо мы друг друга знаем. Может ли он, собственно говоря, считать меня другом? Друг — это ведь совсем другое, верно? Тем не менее, уклонившись, они рискуют быть вычеркнутыми из списков, а уж это нет, лучше умереть. Когда-нибудь, быть может, если колесо будет крутиться в нужную сторону, они смогут наконец побаловать себя этой роскошью — не снизойти, пренебречь, презреть, отнестись свысока, уклониться. Но сейчас они, так и быть, в который раз вытерпят это испытание. И около часа ночи Сильви уткнется носом в диван, а Жан Клод снова угостится арманьяком тридцатилетней выдержки.

Его наперсник против собственной воли вспомнил, что обязанностью самых первых выкликал было объявлять о визитерах в покоях короля. А что может быть трагичнее короля, которому не с кем больше поговорить?

— Этот не может не прийти: какой же брат пропустит день рождения собственного брата, к тому же старшего? Думаю, я никогда не забывал никого из своих родных, в каком бы возрасте они ни были и где бы сам ни находился на планете. В прошлом марте хоть я и был в Калифорнии, чтобы подписать контракт, но сумел-таки добиться, чтобы брату доставили в назначенный день пару сапог из буйволовой кожи, о которых он мечтал еще подростком перед постером Брюса Спрингстина. Мы с Аленом родились в Париже, но все наши детские воспоминания связаны с нашим летним домом в Нормандии, рядом с Этрета. Море, прибрежные утесы, тайны скалы Полая Игла. Я был адмиралом, он юнгой. Я был д’Артаньяном, он — всеми остальными. Вскоре, основав свою первую компанию, я предложил Алену работать вместе со мной, но он предпочел сбежать в Юго-Восточную Азию, только бы избавиться от моей покровительственной тени, которая, как он считал, слишком давила на него. Много лет спустя мы вернулись к этому периоду и прокололи все нарывы. Снова стали понимать друг друга как братья. Конечно, мы познали и такое, что любое братство должно превозмочь, часто с болью. Со времени кончины нашего отца мама поселилась в Этрета, в доме, который мне пришлось напичкать медицинским оборудованием, нанять постоянную сиделку — в общем, превратить его в настоящую маленькую клинику. Но когда она нас покинет, нам предстоит столкнуться с последним испытанием: разделить наследство, которое состоит из дома, папиного мотоцикла «Триумф» и немногих безделушек в маминой шкатулке для драгоценностей. Все это имеет настолько смехотворную цену, что если я унаследую все целиком, то даже не увижу изменений на своем банковском счете. Зато имущество моего брата значительно возрастет. Я всегда находил гнусными дела о наследстве, которые раздирают семьи, и охотно оставил бы ему все, если бы он так неуклюже не привел причины, по его мнению вполнеобоснованные, что я должен… оставить ему все. Он считает, что мне совершенно не нужен дом в Нормандии, поскольку их у меня уже три, включая этот особняк. Что драгоценности нашей матери мне ни к чему, потому что у меня нет детей, а у него две дочери. Что мне нечего делать с мотоциклом, потому что я без ума от спортивных машин. И еще он имел несчастье добавить, что это имущество имеет только сентиментальную ценность. А само собой, у нас один только Ален может придавать сентиментальную ценность вещам, потому что Кристиана, преуспевшего делового человека, заботит только их рыночная стоимость. Словно я не делал свои самые первые шаги по ковру в гостиной этого дома, словно наш отец не катал меня по окрестностям на этом мотоцикле, словно меня нет на фотографии детей в медальоне нашей матери. Если бы мой дурень-братец промолчал, я бы оставил ему и сентиментальное, и рыночное, но, поскольку с некоторых пор он видит во мне лишь ненасытную акулу, мы предстанем перед нотариусом, как того желала наша мать. И знаете, почему он придет сегодня вечером? Чтобы доказать мне, что уж он-то умеет ставить сентиментальное превыше всего.

Неудержимый поток. Гримо отказывался принимать неприемлемое. И в присутствии свидетеля.

— Я кручу этот список со всех сторон и нахожу только самых необходимых людей. Тех, которые устояли перед временем. Например, Бертран Лельевр и его жена Марина не могут не прийти, они мне обязаны всем! Пятнадцать лет назад Бертран искал со мной встречи, потому что «восхищался мной», как он говорил. Хотел любой ценой поступить ко мне на работу, и ему это удалось. Он приходил в нашу лавочку, как в университет: для остальных это было всего лишь работой, а для него образованием. Во время брифинга с итальянскими партнерами он втюрился в юную стажерку из Милана. Перестал есть и пить и наконец поделился со мной своими страданиями. Я расстарался и предложил Марине место в Париже, на которое она сразу же согласилась. Тогда я посадил ее прямо напротив рабочего места Бертрана… У них сейчас двое детей, старшего зовут Кристианом. Когда они узнали все секреты управления моей компанией, им захотелось основать свою собственную, и я, далекий от того, чтобы чувствовать себя преданным, пожелал им удачи. Заодно они унесли пухлую записную книжку с адресами и увели кое-кого из моих клиентов. Некоторых успехов они добились, но слишком уж поспешно начали строить большие планы. Разместили акции своей компании на бирже, а те меньше чем через два года потеряли половину своей стоимости. Через шесть месяцев — банкротство. И знаете, что я сделал, вместо того чтобы радоваться разорению конкурентов? Снова взял их к себе на работу. Эти двое обязаны мне и своим счастьем, и своим жалованьем, как они могут не прийти на мой день рождения? Конечно, недоброжелатели могли бы подумать, будто я их пригласил, чтобы показать свое превосходство, свою неуязвимость, сказать им, что если бы они взялись за это дело иначе, то были бы сегодня счастливыми владельцами особняка Бейнель. Это значит приписывать мне большое коварство!

Вновь осмелился появиться Максим с сообщением, что повар освежил закуски и ждет только сигнала, чтобы запускать омаров. Устав от борьбы, Гримо махнул рукой и разрешил ему делать как знает, лишь бы удалился.

— Что касается этой Жанны Вандель, вышедшей замуж за Матье Ванделя, то она придет. И знаете почему? Потому что это моя бывшая жена. Мы поженились в том возрасте, когда еще воображаешь себе, что твое альтер эго существует. Девять лет она была безукоризненной мадам Жанной Гримо, породистой, блестящей, сознающей свою роль всякий раз, как появлялась на людях под руку со мной. Я никогда ей не изменял, и, думаю, она мне тоже. Когда мы оба почувствовали, что дело идет к концу, то расстались по обоюдному согласию и без малейшего чувства провала. Я присутствовал на ее втором бракосочетании с Матье Ванделем, медиамагнатом. Жанна родила двоих детей, которых нам не удалось завести вместе. Сегодня вечером она придет, и знаете почему? Потому что здесь, в моем маленьком личном кабинете, стоит статуя в полный рост, которая изображает ее такой, какой она была в тридцать лет. Я заказал ее одному американскому скульптору, теперь уже покойному. И выбрал очень целомудренную позу: она стоит, скрестив руки на груди и придерживая бретельку платья, падающую с ее плеча. Это великолепное произведение, которым мы с Жанной очень гордились. Сегодня, когда я хочу вновь окунуться в те годы, мне довольно уединиться в этом маленьком кабинете и провести какое-то время в обществе этой скульптуры, которая навевает гораздо больше воспоминаний, чем любой фотоальбом или любительский фильм. Но оказалось, что Жанна теперь хочет ее забрать по «моральному праву». Утверждает, что эта вещь принадлежит ей так же, как и мне, потому что изображает ее тело. Когда я ей возражаю, что сам заказал и оплатил эту статую, она ничего не хочет слушать. Добавим, что скульптор с тех пор стал очень известен, и музей Бостона, откуда он был родом, хочет ее выставить в своей постоянной экспозиции. Они не прочь ее выкупить и уже сделали мне очень хорошее предложение. Жанне становится худо от одной мысли об этом, а ее мужу тем более. Он тоже сделал мне очень хорошее предложение. По его мнению, правомернее владеть изображением своей жены, нежели выставлять его перед тысячами незнакомцев. Сегодня я колеблюсь. Сохранить ли ее как последний обломок нашей любви? Или же уступить музею, чтобы превратить Жанну в настоящее произведение искусства и восхищать поколения грядущих посетителей? Или вернуть ее модели, продав Матье Ванделю, который запрет ее на ключ? Сегодня вечером они придут оба, чтобы удостовериться, что я пока держу статую вдали от нескромных глаз, и сделать мне новое предложение. Вот почему Жанна явится сюда. А отнюдь не в память о прошедших годах.

Парадный двор был теперь освещен прожекторами, окаймлявшими красную ковровую дорожку. Вконец обескураженный Кристиан Гримо едва удержался, чтобы не порвать свой список и не выставить всех вон.

— Господин Дос Сантос и его супруга обязательно придут. Для них это вопрос выживания. Я отправил им это приглашение, как бросают спасательный круг. Дос Сантосы теперь уже никто, но в свое время они кое-кем были. Меценатами. Вельможами. Мифическая чета. Они принимали за своим столом величайших артистов, художников и интеллектуалов конца двадцатого века. Пережили свой золотой век в многочисленных принадлежавших им резиденциях, разбросанных во всему свету. Некогда они знавали даже прежних владельцев особняка Бейнель и празднества, которые здесь устраивались. Сегодня они сожгли все свои корабли, исчерпали все свои средства. В свои семьдесят пять лет Мари-Поль Дос Сантос впервые взялась за ручку сковороды. А Жермен Дос Сантос распродает на «eBay» свою библиотеку, большая часть которой — произведения с автографами Пикассо, Мишеля Фуко, Сюзен Зонтаг… Но сегодня их уже никто не помнит и не признаёт их заслуг. Дос Сантосы? Так они еще живы? Для меня они всегда живы. Я потому их и пригласил, чтобы они вновь обрели, хотя бы на один вечер, место, которое принадлежало им по праву. Они придут. Знаете почему? Из ностальгии по былым временам? Нет, они придут, чтобы утешиться мыслью, что этот утраченный мир престижа и эрудиции, этот мир, жизни которого они способствовали, теперь в руках торгашей, невежд и Кристианов Гримо. Тип вроде меня в особняке Бейнель — все равно что фальшивый перстень с печаткой в шелковом футляре. Они придут, чтобы убедиться, что им не о чем сожалеть. Хорошее общество теперь собирается вокруг Кристиана Гримо? Увы, после вельмож настало время выскочек. Это печальное наблюдение сделает их старые дни не такими горькими.

Чувствуя, что избавление близко, выкликала поспешил встать со стула — мгновением раньше, чем надо.

— А этот? Если бы тут надо было спасти кого-то единственного, я выбрал бы его, Этьена Вильмо, моего Этьена… Друг, которого редко видишь, но кто остается таким близким. Он опровергает пословицу «С глаз долой — из сердца вон». Если бы мне было надо позвать кого-нибудь на помощь в два часа ночи, это был бы он. Как бы он мог пропустить такую важную в моих глазах встречу?

— И все-таки он не придет, — сказал вдруг выкликала, в первый раз подав голос за все это время.

— Как вы можете утверждать такое, господин распорядитель церемонии?

— Потому что он умер.

— ?..

— Меня наняли по случаю одного приватного вернисажа в Сен-Поль-де-Ванс. Господин Этьен Вильмо значился в списке приглашенных, но позвонил кто-то из его близких и сообщил, что он недавно скончался от рака поджелудочной железы. Сожалею, что сообщаю вам об этом при таких обстоятельствах, мсье.

— Когда это случилось?

— В прошлом году, в начале февраля.

Вдруг соната Моцарта зазвучала омерзительно. Кристиан попросил исполнителей немедленно прекратить. Один из его друзей умер, а ему сообщили новость только год спустя.

Настала пора пересмотреть некоторые свои уверенности — в сторону понижения.

***

23:15. В по-прежнему пустом колонном зале выкликала ждал, когда его наконец отпустят. Ему надолго запомнится этот странный вечер, на котором ему не пришлось никого объявлять, но где он присутствовал при настоящем подвиге, когда одиночка обратил в бегство целых полсотни человек. Несмотря на пущенные в ход средства — редкие блюда, марочные вина, искусное освещение, Моцарта, парики и так далее, — все друзья ответили на его призыв дружной неявкой. Только незаурядный человек был способен вызвать один из самых великих крахов в истории празднеств. Одному Богу ведомо, сколько он повидал на своем веку замятых провалов, неудавшихся событий, тоскливых коктейлей, но такого повального дезертирства, которое казалось результатом заговора, — никогда, совершенно никогда. Однако как представить себе, чтобы пятьдесят человек сговаривались, отправляли друг другу послания, координировали свои усилия, чтобы добиться такой дьявольской солидарности? Но как вообразить обратное? Полсотни индивидуальных предательств без предварительного сговора? В обоих случаях Кристиан Гримо вызвал целую гамму отрицательных эмоций, от безразличия до ненависти, и мог похвастаться, что собрал полную коллекцию. Против всякого ожидания эта всеобщая ненависть внушила выкликале сочувствие.

Музыканты отдыхали на каменной скамье, окаймлявшей парадный двор, положив инструменты в футляры и держа парики под мышкой. Моцарта сменил шелест ветра в кедровых ветвях, да издалека доносились последние отзвуки города. Кристиан Гримо появился снова, в одной рубашке с закатанными рукавами, с бутылкой водки в одной руке и с парой стопок в другой. Музыканты вдруг снова надели парики и опять начали Концерт номер восемь. Гримо сел на верхних ступенях лестницы, лицом к парадному двору:

— Устраивайтесь рядом со мной, господин распорядитель.

А поскольку тот колебался, добавил:

— Я знаю, уже поздно. Но я предлагаю вам компенсацию, скажем пятьсот евро и такси до дому.

Несмотря на свои многочисленные недостатки, Кристиан Гримо умел внушать симпатию тем, кто на него работал. Он налил водки в заиндевевшие стаканчики.

— Мне не следовало бы, мсье.

— Ну же, не вынуждайте меня пить в одиночку. Чего вам опасаться? Исковеркать чью-то фамилию? Они уже не придут, считайте, что вы уже не на службе. Разве что предпочитаете другую отраву? Загляните в бар, там довольно много всякого спиртного, некоторое разлито по бутылкам еще при Наполеоне Третьем.

— Водка вполне подойдет.

— И избавьтесь от вашей цепи и церемониймейстерского жезла. А то у меня впечатление, будто я в вытрезвителе.

Выкликала снял свой фрак с цепью и медалью и аккуратно положил на спинку кресла. Если бы в этот момент тут появился незнакомец, он не смог бы сказать, кто тут хозяин, а кто выкликала.

Они молча чокнулись, потом полюбовались какое-то время звездной ночью. Моцарт вновь обрел свою жизнерадостную торжественность.

— Знаете, почему я захотел отпраздновать свое пятидесятилетие?

— Потому что это символический возраст в жизни мужчины?

— У меня была причина поглубже и гораздо более личная. Причина, которую мне хотелось игнорировать столько лет, но теперь, когда я сосчитал своих друзей, вынужден признать очевидное: эта причина и двигала мной в первую очередь.

Утратив часть своей горечи, он только что признал, что его единственный враг уже на месте.

— Мне было двадцать четыре года. «Гримо Техноложи» начинала укореняться в Европе, и большие шишки из Силиконовой долины искали встречи со мной. В лавочке тогда насчитывалось примерно тридцать сотрудников, в том числе маленькая секретарша из бухгалтерии: Анна, двадцать два года, никакого особого образования, никаких профессиональных амбиций, тип служащей, которая убеждена, что ее жизнь находит свое выражение где угодно, но только не на рабочем месте. Ее жизнью было рисовать, восхищаться живописью других, бегать на средние дистанции, открыть для себя Черную Африку, смотреть запоем итальянские фильмы, не важно какие, хоть прекрасные, хоть никуда не годные. И чтобы эта жизнь стала возможной, она соглашалась отдавать сорок часов в неделю своего присутствия «Гримо Техноложи», пунктуально и серьезно. При взгляде на нее у меня само собой всплывало выражение, сегодня лишенное всякого смысла: Анна — женщина моей судьбы. Единственная, последняя.

Для выкликалы выражение не было лишено смысла.

— Сегодня-то у меня гораздо более прагматичное представление об отношениях внутри пары! Я заключаю с женщиной некий договор, не заверенный ни мэром, ни священником, но договор молчаливый, который включает в себя много параграфов, причем некоторые из них отпечатаны совсем мелким шрифтом. По моему мнению, устойчивые пары — это те, которые внимательно его прочитали, включая написанное мелкими буковками, подписали его и исполняют. Но в то время я еще ничего не знал о юриспруденции любви. Тем более что наша история плохо началась: я был ее начальником, она была у меня в подчинении. И тут ничего не меняло, что я был молодым человеком, беззастенчивым как в любви, так и в делах, — я не собирался совершить ошибку и переспать с секретаршей. Так что я всего лишь смотрел, как она проходит по коридору, игнорировал ее в лифте и краснел всякий раз, как она склонялась ко мне с папкой бумаг на подпись. Я надеялся со временем освободиться от необходимости завоевать ее. Вплоть до того дня, когда обнаружил в той папке ее заявление об уходе. С припиской: Подпишите, и можете пригласить меня на обед.

— Не лишено элегантности.

— С тех пор у нас было полно времени, чтобы узнать друг друга, и мы безудержно этому отдавались. Я представил ее своей семье, возил ее с собой повсюду, настаивал, чтобы она присутствовала на всех моих важных переговорах: я доверял только ей. Анна могла бы набросать портрет моих амбиций, моей жестокости в делах, моей суровости к своему окружению. Через три года она со мной распрощалась, я помню это слово в слово: Ты станешь очень сильным, очень опасным, ты не сможешь иначе, это написано тебе на роду, ты — хищник. Это не хорошо и не плохо, это просто данность. Ты всем пожертвуешь ради своей жажды успеха, и самых близких к себе ранишь сильнее всего. Кто знает, может, в пятьдесят лет ты и станешь неплохим малым. Успокоившимся, примиренным. Я даже завидую той, кто разделит с тобой твою жизнь. Но пока ты будешь страдать сам и заставишь страдать других. Я девушка простая, спокойная. Мне нечего делать на твоей войне. Я встретила тебя слишком рано, Кристиан Гримо. Но я всегда буду думать о тебе с нежностью.

Выкликала подумал: сколько же раз за двадцать пять лет он вертел эти фразы во все стороны, так и не сумев придать им какой-то смысл?

— Кто знает, может, в пятьдесят лет ты и станешь неплохим малым. Из-за этого пророчества Анны я и разослал эти приглашения. Пора измерить пройденный путь. Составить себе представление о том, кем я стал. Сегодня вечером я получил ответ.

***

В квадратном зале буфетные стойки снова сервировали закусками: холодное, горячее, мясо, рыба, птица — все без исключения. Кристиан Гримо пригласил своего выкликалу не стесняться, натянуть нос всем отсутствующим: хотя пятьдесят человек пренебрегли его яствами, но один-единственный точно их достоин.

— Остальное завтра доставят в благотворительные организации. Но сегодня воздадим честь этому буфету, чтобы он остался по крайней мере в наших воспоминаниях.

Привыкший обходиться бутербродом, снисходительно приготовленным ему на кухне и торопливо проглоченным среди снующих туда-сюда официантов, выкликала оробел, застыв с тарелкой в руке и пустым животом перед всем этим изысканным изобилием. Гримо был прав, сказав про воспоминания, потому что уже никогда бедному распорядителю не представится такой случай. Вкусы скоро забудутся, только гомерическая история этого буфета сохранится нетронутой в его памяти. Он еще долго будет ее рассказывать.

Приблизившись к столу сотрапезников, струнный квартет наконец почувствовал, что играет для публики. Почти раздраженному Гримо они показались вдруг оркестром из русского ресторана, который заставляет рыдать скрипки в ожидании чаевых. И все же эту идею стоило удержать в уме.

— Эти барочные чудики начинают нас доставать, вы не находите?

Слишком заинтригованный голубизной голубого омара, выкликала его не слушал.

— Господа, вы не могли бы нам сыграть что-нибудь поцыганистей, что лучше пойдет с водкой? Это ведь наверняка засело в ваших струнах, если можно так выразиться.

— Поцыганистей?

— Само собой разумеется, размер вашего вознаграждения будет увеличен.

Посовещавшись, музыканты почувствовали себя в силах принять вызов, только бы им разрешили снять рединготы и парики. Кристиан поблагодарил их за это усилие. Потом пригласил своего выкликалу приблизиться к буфету с кондитерскими изделиями, скорее для услады глаз, чем ради настоящего чревоугодия.

— Рекомендую вам вот эти сероватые макароны[11], они с белыми трюфелями. Воображаю завтрашнюю рожу бомжа, который проглотит один-два и спросит: а они с чем, эти штуки?

Выкликала ничто так терпеть не мог, как цинизм, тем более цинизм богачей, но в устах Кристиана Гримо подобное замечание казалось, скорее, добродушной шуткой. В этом-то и заключалось обаяние его манеры говорить — в способности выдавать гнусность за комплимент, а комплимент за гнусность. Он попросил своего секретаря, чтобы буфет убрали как можно скорее, все упаковали и избавились с наступлением рассвета. После этого исчез в курительной комнате, чтобы выбрать себе гаванскую сигару. Выкликала воспользовался этим, чтобы позвонить своей жене. Сказал, что вернется поздно, с прекрасной прибавкой в кармане, я тебе потом объясню, чтобы она ни о чем не беспокоилась, его клиент немного особенный, но чтобы сейчас все бросить, и речи быть не может, я тебе потом объясню, еще один час, максимум два, я тебе потом объясню.

После чего снова обнаружил Кристиана Гримо, с сигарой в руке, на верхних ступенях лестницы, ведущей в парадный двор.

— Ваша жена наверняка подумает, что вы опять нарвались на психов.

— Ей больше нравилось, когда я работал привратником в министерстве, у меня там было классическое расписание.

— В министерстве?

— Давным-давно моей обязанностью было впускать посетителей в министерский кабинет. Мог бы открывать и закрывать эту чертову дверь до самой пенсии! Тогда-то я и решил попытать удачу в качестве выкликалы на частных приемах. Заказал себе точную копию своего костюма того времени, чтобы выглядеть поофициальнее. Моя медаль — дешевая подделка той, что я носил в министерстве, а та была копией медали выкликал королевского двора. Сегодня нас, наверное, четверо или пятеро во Франции, кто этим занимается. Каким бы шикарным ни был прием, люди вспоминают о нем только потому, что там был выкликала. Если бы ваши гости сегодня явились, большинство из них сказали бы когда-нибудь: Это было на том потрясающем вечере, когда тип во фраке объявлял наши имена! А не: Помнишь, это было в особняке Бейнель. Всякий раз, возвращаясь с каникул, мой Дамьен, которому сейчас двенадцать лет, заполняет в школе анкету и в графе «профессия отца» пишет: камергер. Прелесть, правда?

— Я думаю, что даже у выкликал есть имена. С самого начала этого проклятого вечера мне даже не хватило вежливости спросить ваше.

— Фредерик Перес. Все зовут меня Фредом.

— А вас самого когда-нибудь объявляли на публике, господин Перес?

— Да, в Сент-Максиме, на Лазурном Берегу, где я провожу отпуск. Мы там постоянно собираемся с друзьями, всегда с одними и теми же. И вот как-то вхожу я в бистро на площади и слышу, как приятели орут в один голос: Фредо! В тот миг мне показалось, будто я важная персона.

Выслушав горькие анекдоты и разочарованные речи Кристиана Гримо, стерпев, глазом не моргнув, длинный перечень его бывших друзей, Фредерик ухватился за случай и решил доказать ему, что дружба — сердечная, лишенная всякого расчета — все-таки существует.

— У моих приятелей фамилии не в ходу, им и имен довольно. И их не полсотни и даже не десяток, а всего трое. В жизни человека это много. Эрик — это память, постоянство. Он не забывает ни одного события, ни одного обязательства, ни одной клятвы, ни даже дурацкого вызова, который бросают друг другу в отрочестве и торопятся забыть во взрослом возрасте. Эрику легче умереть, чем не сдержать обещания, не прийти на встречу. На каждую важную для меня дату, будь то что-нибудь значительное или смешное, он находит время черкнуть пару строк. Это его способ всегда быть рядом. Мой друг Кристоф — это дар самоотверженности. Он первым вызовется таскать вещи при переезде, перекрашивать, будет всех провожать, присматривать за детьми или одолжит вам деньги, которых вам ужасно не хватает. Он умеет превращать неприятные обязанности в приятные моменты. Я знаю, что он скажет «да», о чем бы я его ни попросил. Это его способ всегда быть рядом. И еще есть Стефан, которому можно доверить самое постыдное, то, в чем невозможно признаться никому другому из опасения смутить их. Когда приходится туго, я ему первому звоню, потому что он надежен, собран, с ним как-то спокойнее. Это его способ всегда быть рядом. Так что если сегодня вечером вы хотели доказать, что люди не заслуживают никакого доверия, это, конечно, произвело впечатление, но не на меня. Мне нет никакой нужды рассылать своим друзьям приглашения с подвохом и подвергать их испытанию, я им и так доверяю.

Ишь ты, а ведь выкликала и впрямь оказался голосист.

— Доверие, говорите? Так знайте, что в одной из этих гостиных я повесил подлинник Каналетто, холст, масло, восемнадцать на двадцать один, изображает кампанилу Сан-Пьетро и оценивается в девятьсот пятьдесят тысяч евро. Никакой охраны, никакой сигнализации. Я ее там оставил, чтобы мои визитеры этим воспользовались. Эту вещь кто угодно может сунуть за пазуху. Уж если это для вас не доверие!

Гримо напрасно разыгрывал иронию. Он уважал того, кто еще верил в чувства, как он сам когда-то. Но с тех пор как он основал империю, заключал сделки с мошенниками и предавал наивных, после того как увлек свою команду к незнакомым берегам, выбрасывал за борт бунтовщиков, спасал потерпевших крушение и вел корабль твердой рукой, после того как любил, потом сжигал то, что любил, и забывал то, что сжег, сносил угрозы, все терял и все отвоевывал, — он в свои пятьдесят лет еще так хотел бы верить, что доводы сердца — превыше всего остального.

— Мои гости, не явившись сегодня, сделали мне против своей воли необыкновенный подарок. Своим отсутствием они мне четко доказали, что я был отъявленным мерзавцем. Если бы хоть один пришел, я бы еще усомнился, но их прекрасное единодушие — все равно что торжественное заявление.

Если Фредерик Перес хранил в себе веру в род людской, то выкликала в нем вовсю пользовался своим уникальным наблюдательным пунктом, чтобы подсматривать за странностями и причудами своих современников, наличие которых никто другой и не заподозрил бы. Чем еще занять себя, объявив о прибытии гостей, если не наблюдать за их действиями и поступками, угадывать их цели, истолковывать передвижения, предугадывать засады, расшифровывать стратегии, примечать фальшивые поцелуи и объятия, принужденные встречи? Светские мужчины в поисках дам полусвета, деляги, навечно погрязшие в своих делах, позеры, насмехающиеся над разодетыми в пух и прах, угодливые льстецы, мечтающие, чтобы их тоже обхаживали, нализавшиеся, но сияющие улыбками артисты, амбициозные богачи, презирающие амбициозных бедняков, надменные, внезапно ставшие заискивающими, неугодные, которые пытаются обратить на себя внимание… Какими бы ни были повод, время и место, тут всегда находились три вечных прототипа: те, что просто проходили мимо, но остались; те, что ловят удобный момент, чтобы пожать нужную руку; и те, что снисходят до беседы с шапочным знакомым, подстерегая кого-нибудь позаметнее. В час коктейля плелись подковерные интриги, смехотворные, но в которых всегда обнаруживалась глубинная природа каждого. Чего только не навидался на своем веку Фредерик Перес, чему только не был свидетелем, — невольный наблюдатель нравов избранных. Однажды вечером известный телеведущий, слишком самодовольный, чтобы просто сообщить, кто он такой, бросил ему: Да вы что, никогда телевизор не смотрите?! Во время одной церемонии открытия он торжественно объявил имя старого писателя, чьими романами зачитывался в отрочестве: знаменитый автор вдруг ухватился всей пятерней за медаль, висевшую на его жилете, и сравнил ее — тонкая метафора — с наградой на собачьей выставке. Фредерик Перес никогда не забудет того пламенного профсоюзного лидера, который весь вечер окликал обслугу: эй, ну-ка стой! Как он долго помнил главврача клиники, который сделал вид, будто не слышит, как ищут доктора, когда какой-то даме стало плохо. Ни социальный ранг человека, ни его воспитание не позволяли предположить, как он поведет себя при представлении, с бокалом шампанского в руке. Кто знает, как отреагировали бы Стефан, Эрик или Кристоф, если бы однажды он выкликал их имена?

— Даже моя директриса по кадрам не пришла, а это уж слишком! Я ведь пригласил очень мало сотрудников, кроме Жоэль, моей «охотницы за головами». Она нанимает, увольняет, когда надо, берет на себя профсоюзы. Эта женщина тонко чувствует людей, она олицетворение верности. И все же я недоумеваю, что же она хотела дать мне понять, не явившись сегодня вечером.

Выкликала ощутил потребность сделать жест доброй воли по отношению к хозяину дома, который с трудом скрывал разочарование за напускной непринужденностью.

— Мсье, я сейчас нарушу профессиональную этику выкликал. Эта Жоэль, чье имя я видел в списке, — госпожа Коше-Кру?

— Да, она самая.

— Я мог самолично наблюдать ее таланты охотницы за головами. На одном вручении ордена Почетного легиона я видел, как она бросила своего кавалера, чтобы подобраться к хорошо упакованному типу без дамы, генеральному директору фирмы звукозаписи. Тонко чувствует людей, говорите? А как же без этого, чтобы подцепить незнакомца на глазах у бедняги, который относился к ней как к принцессе. Увольняет, когда надо? Она смылась под ручку с продавцом грампластинок еще до начала раздачи наград. Так что, если это олицетворение верности не явилось сегодня вечером, не слишком жалейте.

— ?..

— А что касается четы Бронкертс, которых вы упоминали в самом начале вечера, компаньонов, которые проверяют состояние ваших финансов, то я объявлял их недавно, меньше двух месяцев назад, на одном очень закрытом вечере в Женеве, который устроил некий господин Югерман.

— Эрнст Югерман? Но это же мой главный конкурент! Мой вечный соперник!

— Они обнимались, как старые приятели. И похоже, господин Бронкертс был явно доволен состоянием финансов господина Югермана.

— Мне надо еще выпить водки, господин церемониальный распорядитель!

— Мне тоже. Я только что совершил преступление и стою не больше, чем священник, нарушивший тайну исповеди. Мне надо забыться! Водки!

В квадратном зале убирали козлы, освобождали вазы от цветов, стряхивали скатерти. Кристиан едва успел схватить бутылку водки в баре под носом у официанта, упаковывавшего спиртное в коробки.

— Господин Перес, мне бы следовало нанять вас на целый год. В стародавние времена господа держали специальных отведывателей, которые пробовали блюда прежде своего хозяина, чтобы предотвратить попытку отравления. Так и я мог бы представлять вам людей, прежде чем решиться включить их в свое окружение. Вы предостерегали бы меня против отравителей.

— Мое ремесло тоже существовало в древности. В Риме были особые рабы, которые назывались номенклаторами, они сообщали своим господам имена патрициев, способных повлиять на их карьеру: одних стоило приветствовать, других избегать. Господин Гримо, я запомню ваше предложение. Когда мне надоест мотаться по Франции и запоминать все эти имена, когда надоест отвечать на вопрос о профессии «выкликала», тогда я, быть может, и поступлю к вам на службу. Буду предостерегать вас насчет ваших друзей, разоблачать ваших врагов, будь вы хоть приглашающим, хоть приглашенным.

Один из официантов подметал вокруг них, другой убирал со стола, на котором стояла бутылка водки. Но они, сидя со стопкой в руке, этого не заметили.

— Никогда не понимал, — заметил Кристиан, — почему во французском языке, который считается таким точным, приглашающего и приглашенного обозначают одним словом. Наверняка этому есть какое-то семантическое объяснение, пришедшее из глубины веков, чтобы устроить нам добрую лекцию по филологии, но я его не знаю.

— Я тоже. Но что гости, что хозяева, приходится согласиться с Жан-Полем Сартром: ад — это и те и другие.

Кристиан Гримо благодушно усмехнулся, как взрослый словам ребенка. То, что он услышал, было грубой ошибкой. Но стоило ли раздражать своего выкликалу, чей уровень общей культуры был легкопредставим, или позволить ему заблуждаться и дальше? Конечно, когда надо запоминать имена собственные, память у него как у компьютера, но что осталось в его голове от учебы в лицее? Да и учился ли он там? С риском показаться обидно-высокомерным, Кристиан все же предпочел просветить его, как он, бывало, поправлял ошибки во французском своим японским или американским партнерам, чтобы те не выставляли себя на людях в смешном виде.

— Тут легкое недоразумение. В пьесе Жан-Поля Сартра «За закрытыми дверями» один персонаж говорит: ад — это другие.

— Я знаю, читал. Просто у меня всегда так выходит, когда пытаюсь сострить.

Кристиан Гримо расхохотался и снова наполнил стопки в знак извинения.

— Если бы мои гости пришли сегодня вечером, я бы никогда с вами не познакомился. Впору спросить себя: а был ли у нас шанс встретиться при других обстоятельствах, не как выкликала и всеми покинутый хозяин дома?

— Ни малейшего!

— Вы хотите сказать, что если бы не этот нелепый случай, чем бы он ни был — сногсшибательным театральным эффектом или потрясающим стечением обстоятельств, такой парень, как вы, и такой парень, как я, никогда бы не могли стать друзьями?

— Конечно нет.

— А если у жизни больше воображения, чем у нас?

— ?..

— Мы примерно одного возраста, оба родились в Париже, ведь невозможно, чтобы мы уже не встречались?

— Я провел детство на улицах Восемнадцатого округа, там по-прежнему и живу. Мне редко доводилось бывать на вашем берегу, разве что прогуливаюсь там летом со своей семейкой. Мы ходим загорать в Люксембургский сад.

— Мы ходили туда с братом, еще мальчишками, но я там не был уже больше сорока лет. Когда хочется полежать на солнышке, ставлю шезлонг в своем парадном дворе — и готово дело.

— А был ли у вас какой-нибудь повод бывать в моем углу, в Клиньянкуре?

— Никакого. Мне было бы даже трудно вообще назвать вам что-нибудь, если это не адрес ресторана.

— Не в обиду будь вам сказано, но вы, должно быть, ходите по тем ресторанам, которые мне не по карману.

— Не заблуждайтесь, я люблю забегаловки. Ах, тушеное мясо мамаши Жирар с улицы Бернарден!

— Я хожу в ресторан, только чтобы попробовать блюда, которые сам не могу приготовить, например сенегальский тьебудьен или что-нибудь из кантонской кухни на пару.

— Китайскую кухню я пробую в Китае, индийскую — в Мадрасе и так далее.

— Мы бы вряд ли оказались за соседними столиками…

— Но… может, спорт? Похоже, вы из тех, кто занимается спортом, Фредерик.

— Я вот уже пятнадцать лет играю в теннис со своими тремя сообщниками. Раз в неделю, на улице Фобур-Сен-Дени, на крыше одного здания.

— А я плаваю по ночам в бассейне Бломе, возле станции метро «Волонтер», по четвергам.

— Опять мимо…

— Поищем еще, черт побери!

— Мне иногда случается ходить в музей вместе с детьми. Стараюсь показать им красивые вещи, и по возможности не на экране. Орсэ, Бобур и, конечно, Лувр.

— Обожаю эти три музея, но… они слишком близко к моему дому. Как только я приезжаю в Нью-Йорк, сразу бросаюсь в Музей современного искусства, как только еду в Италию, нарочно заезжаю во Флоренцию, чтобы в который раз побывать в галерее Уффици, но в Париже, где вся эта красота под рукой, это сильнее меня, невозможно…

— Вы не очень-то стараетесь, Кристиан.

— Какое-нибудь событие? Сборище?

— Никогда не увлекался политикой, даже в молодости.

— Я тоже.

— И даже никогда не участвовал в манифестациях. Хотя нет, был один-единственный раз, у ворот Монтрёй, по поводу закрытия какого-то завода, который выпускал уже не помню что.

— Когда это было?

— В самом конце семидесятых.

— Ворота Монтрёй? Но… это же был завод по производству корпусов из синтетической смолы для строительных вагончиков!

— Кажется, да.

— Фредерик, мы нашли! Июнь тысяча девятьсот семьдесят восьмого! Для меня тоже это была единственная манифестация! Я же говорил, что у жизни больше воображения, чем у нас!

— Мы даже хотели захватить завод, чтобы помешать его разрушению. Коли так, то мы с вами побратались в шествии!

— Помешать разрушению? Если я и участвовал в этой манифестации, то, наоборот, чтобы ускорить снос этого чертова завода! Стены там были нашпигованы асбестом! А машины, производившие смолу, выбрасывали уйму ядовитых газов!

— И кто из нас победил?

— Ни малейшего воспоминания.

— Делать нечего. По крайней мере, мы попытались, господин Гримо.

— Сделали, что смогли, господин Перес.

Они спустились в парадный двор, где царила тишина, от которой становилось не по себе; музыканты уже смылись с чеком в кармане из этого сумасшедшего дома. Мимо прошла бригада поставщиков, вынося охапками свое оборудование. Квадратный зал вновь обрел свой обычный вид. Водки в бутылке оставалось еще на две-три стопки.

— Теперь, когда мы остались одни, я могу вам признаться, Кристиан. Вы правы: мы уже встречались в прошлом.

— ?..

— Я объявлял ваше имя четыре-пять лет назад, на благотворительном обеде в павильоне Багатель, устроенном для поддержки противораковых исследований.

— Возможно. Место за столом что-то вроде трех тысяч евро. Я легко согласился, ради спокойствия совести.

— С вами была одна девушка, как же ее звали… Капюсин Крюгер!

Кристиан напрасно напрягал память: ни вечер, ни имя ни о чем ему не говорили.

— Невозможно забыть такое создание! У нее были очень черные гладкие волосы, с несколькими непокорными прядями, которые падали ей на глаза — изумрудно-зеленые, как у персидской кошки. На ней было узкое серое платье, довольно короткое, без рукавов, чулки телесного цвета и черные лакированные туфельки.

— Сожалею, мне это ни о чем не напоминает.

— Да сделайте же усилие! Она постоянно улыбалась и шептала вам что-то на ухо, вы вместе казались такими сообщниками… Вы представляли ее своим знакомым, словно это была принцесса, а может, она и была ею. Все ее движения были так грациозны, так легки. Я не мог слышать звук ее голоса, только представлял его себе издали, из-за стеклянных дверей.

— Ни малейшего воспоминания.

— Вообще-то, я люблю свою жену… Но в тот вечер… подумал, что мужчина, который держит такое великолепие под руку, точно счастливец.

Должно быть, эта Капюсин искала свое место в памяти Кристиана Гримо, но, почувствовав себе нежеланной, в конце концов покинула ее. В памяти же выкликалы она, похоже, нашла себе надежное убежище, причем навсегда.

— Идемте, Фредерик, этот вечер должен закончиться красиво, а вы на меня тоску нагоняете.

Выкликала последовал за ним по извилистым коридорам особняка Бейнель до третьего этажа, в гостиную красного дерева с выходом на балкон, который опоясывал весь задний фасад здания. Внизу угадывался запущенный зимний сад, его стеклянная крыша была нарочно раскрыта. Между пальмами и пожелтевшими экзотическими растениями угадывались силуэты двух человек, терпеливо сидевших на корточках перед своими приспособлениями и бесконечными рядами картонных трубок, соединенных красными проводами.

— Я предполагал добить отсюда полсотни своих верных друзей. Большой финал с треском и грохотом! Но только мы вдвоем им насладимся. Так даже лучше.

Он подал знак пиротехникам, которые уже были готовы к запуску огненной потехи.

С первым же залпом в небе вспыхнул огненный шар и какое-то время висел в воздухе, искрясь и переливаясь алыми сполохами, — большой вселенский взрыв, всплеск небесной магмы. Затем последовало извержение голубых снопов, красных свечек, желтого серпантина, фиолетовых молний, букета каких-то серебристых фигур, гейзера рыжеватых и золотых отблесков. Потом небрежно взлетели ракеты, пересекаясь и сталкиваясь друг с другом на лету, чтобы одновременно померкнуть. Наконец, сквозь это звездное скопление проложила себе путь одинокая белая стрела, раскаленная, стойкая, полная решимости достичь зенита, где и рассыпалась, создав огненный арабеск, который пролился с неба светящимися слезами.

Выкликала понял тогда, что главным устроителем зрелища тоже был Кристиан Гримо. Это изобилие форм и красок словно рассказывало его историю, причем гораздо вернее, чем его стенания проклятого, его горькие воспоминания и анафемы, брошенные целому свету. В этом панегирике, который сверкал перед их глазами, конечно, было и высокомерие, и блеск, но также одиночество и усталость.

Чтобы закончить на оптимистичной ноте, Кристиан Гримо подарил народу Парижа ночную радугу, мост между двумя берегами. Как восхищенные дети, хозяин дома и выкликала улыбались звездам.

— Надеюсь, что полуночникам и страдающим от бессонницы это тоже понравилось.

При самой последней вспышке, улетевшей к Млечному Пути, оба покинули балкон, чтобы вернуться в парадный двор. Было без двадцати три.

— Прежде чем уйти, я тоже хотел бы сделать вам подарок. Наверняка единственный на этом дне рождения. Никакой доплаты: это от фирмы.

— ?..

— Ожидая ваших гостей, которые оставили мне много свободного времени, я малость размял ноги, прогулявшись в сторону вашей библиотеки, кинозала и музыкального салона. Бросил взгляд на тысячи ваших фильмов, дисков и книг: по сравнению с моей ваша медиатека насчитывает вполовину меньше.

— В этом плане я тоже должен был сделать вам подарок…

— Теперь, когда я немного больше знаю о ваших вкусах, я в состоянии объявить вам самый прекрасный набор гостей, которых знала земля.

— ?..

— Их будет ровно пятьдесят, как вы и хотели. Из всех областей, из всех искусств. Этот список полностью принадлежит вам и не сможет соответствовать никакому другому. Эти гости — ваши, и то, что вас связывает с ними, никого не касается. В конце концов, это же ваш день рождения, верно?

— ?..

— Располагайтесь в кресле, я пока надену свое служебное облачение. И приготовьтесь их принять.

Фредерик Перес надел свой фрак, прицепил медальон, натянул перчатки и поправил белый галстук-бабочку, взял свой жезл. Вновь обретя всю свою легитимность и представительность, достойную королевского двора, он объявил первых прибывших.

— Господин Герман Мелвилл с супругой… Господин Курт Вейль и госпожа Лотта Лениа… Господин Луис Бунюэль с супругой…

Кристиан Гримо закрыл глаза, проникаясь силой убеждения, звучавшей в голосе выкликалы. Вдруг все эти мужчины и женщины обрели реальность, появились здесь и сейчас, сами удивленные своим прибытием в особняк Бейнель. Кристиан ясно видел их лица, их костюмы, их учтивые манеры. По тому, как они завладевали пространством, он догадывался, что им радостно наконец-то побывать у него.

— …Господин Амадеус Моцарт с супругой…

Его уже чествовали тут с самого начала вечера. Поместить великого композитора в список приглашенных было самым малым, что еще оставалось сделать.

— …Господин Уильям Шекспир…

Сам Уильям пришел! Уж его-то присутствие на вечере живо заткнет рот всем этим историкам, утверждавшим, что он никогда не существовал.

— …Господин Дэшил Хэммет и госпожа Лилиан Хеллман…

Кристиан Гримо, такой гордый быть самим собой, отдал бы все, чтобы прожить хоть один-единственный час жизни Дэшила Хэммета, частного детектива, писателя, бунтаря, искателя приключений, красавца. В Лилиан он наконец встретил достойного себя противника.

— …Господин Алан Тьюринг… Господин Эварист Галуа… Господин Карл Поппер…

Кристиану исследователи и ученые всегда представлялись крупными романтическими фигурами. Он был очарован страстью и одиночеством тех, кто слишком опередил свой век. Сегодня ночью, избавившись от всякой скромности, ослепленный обществом блестящих умов, он без всяких колебаний присоединится к ним.

— …Господин Телониус Монк с супругой…

Сколько ночей, проведенных за работой, которые сопровождали только чудесные рояльные диссонансы Телониуса Монка? Сегодня он пришел со своей женой, для которой сочинил «Сумерки с Нелли».

— …Господин Джакомо Казанова… Господин Порфирио Рубироза…

Голос выкликалы отдавался эхом, произнося столь сверкающие имена. Кристиан всегда восхищался великими обольстителями. Казанова, столь же удачливый в игре, как и в любви, нашел время, несмотря на сотни своих любовниц, изобрести национальную лотерею! А про элегантного Рубирозу его любовницы сказали, что он — самое прекрасное, что женщина может подарить себе.

— …Господин Клайд Бэрроу и госпожа Бонни Паркер.

Собрать легендарную бандитскую пару — большего от любви Кристиан и не просил. И это он, всегда переходивший улицу в положенном месте!

— …Господин Грэм Обри… Господин Дик Фосбёри… Господин Мохаммед Али…

Кристиан находил у некоторых спортсменов независимость ума великих изобретателей. Гениальный Грэм Обри посрамил и передовую технологию, и спонсоров велоспорта, смастерив велосипед из частей своей стиральной машины. И едва его колесо коснулось трека, как летучий шотландец взорвал мировой рекорд. У чемпиона по прыжкам в высоту Дика Фосбери была только одна идея в жизни, но она сумела перевернуть весь мир, по примеру его fosbury flop. Отказавшись прыгать животом вниз, как все атлеты со времени греческих олимпиад, он сказал: А я буду прыгать вниз спиной. С тех пор Кристиан Гримо жил с убеждением: упрямство одного-единственного человека может победить конформизм всех остальных. В Мохаммеде Али он видел блестящего оратора, так же ловко орудовавшего кулаками, как и словами, достаточно грозными, чтобы отправить в нокаут предрассудки своей эпохи. Харизма на манер апперкота.

— …Господин Генри Миллер и госпожа Анаис Нин… Господин Брайан Ферри и госпожа Джерри Холл. Господин Диего Рибера и госпожа Фрида Кало…

Разве его увлечение легендарными парами не выдавало тоску по своему второму «я», которое он так и не встретил?

— …Господин Микеланджело Буонарроти…

Наименее светский человек в истории потрудился прибыть к нему! Он, отказавшийся принять участие в празднестве, данном в его честь после четырех лет работы под потолком Сикстинской капеллы. Построить свой будущий собор ему казалось гораздо более увлекательным! Раздвинуть пределы, удесятерить свою работоспособность, никогда не позволять унынию овладеть собой — это и был урок Микеланджело. То есть один из лучших, подумал Кристиан.

— …Госпожа Бетти Пейдж…

Бетти Пейдж! Игрунья, стриптизерша, бурлескная танцовщица, актриса в непристойных пьесках. Сексуальная фантазия в леопардовой шкуре, в кожаном бикини и чулках со швом, как раз достаточно китчевая, чтобы взволновать подростка, каким он был когда-то. Совершенно непредставимая в обществе — и все же она была здесь. Этот выкликала, прохвост эдакий, неплохо порылся в его ящиках с двойным дном, чтобы найти там альбомы с фотографиями этой красотки. В том возрасте, когда Кристиан уже не мог сосчитать своих ночных подружек, этот фантазм остался нетронутым.

— …Господин Роберт Льюис Стивенсон с супругой…

Но боже мой, почему так много писателей на его вечере? Он ведь так редко заглядывал в книги и создал себя без всякой литературы. И все же «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» он перечитывал раз в год, словно этот текст скрывал от него что-то. Рассказывают анекдот, будто Фанни Стивенсон сочла первую версию рукописи лишь сплетением нелепостей и бросила ее в огонь. Тогда Роберт за пять дней написал свой шедевр заново. Так что он всякий раз пытался — «сейчас или никогда» — понять тайный смысл этой истории.

— …Господин Уинстон Черчилль с супругой…

Человек образцовой жизненной гигиены. Пройдя через две войны, руководя страной, презирая спорт, куря сигару, он сказал в девяносто лет: Алкоголь мне дал гораздо больше, чем отнял. Пусть его проводят в курительную комнату и оставят наедине с запасом настоящих гаванских!

— …Господин Гюстав Курбе и госпожа Джоанна Хиффернан…

Художник и его модель. Вдвоем они нашли происхождение мира.

— …Господин Скотт Фицджеральд с супругой…

Еще одна знаменитая чета, Скотт и Зельда. Богатые, праздные, неисправимые гуляки, хрупкие, неглубокие — все то, чего Кристиан Гримо больше всего опасался. Но Скотт написал ужасный роман о Великом Гэтсби, человеке, который закатывал грандиозные праздники только ради того, чтобы снова завоевать былую любовь. Без сомнения, в первый раз за весь вечер Кристиан оценил всю необходимость этой истории.

Представив полсотни гостей, выкликала удалился, оставив хозяина дома в доброй компании. Во многих отношениях эти мужчины и женщины взволновали, вразумили и отметили его больше, чем все те, с кем он сталкивался в реальной жизни.

Снова появился Фредерик, в своей обычной одежде, с чехлом, перекинутым через руку. Оба были оглушены внезапным скопищем этих превосходных гостей, неожиданными оборотами событий, стопками водки, и каждый торопился снова остаться в одиночестве.

— Кристиан, если вам придет желание отпраздновать с большой помпой ваше шестидесятилетие, умоляю, найдите себе другого выкликалу.

— Я уже не рискну открыть двери этого особняка тем, кто этого не заслуживает. Но этот эпизод дал мне бесценный урок. Отныне я знаю, что есть нечто гораздо более ценное, чем верная дружба. Это дружба, которую упустил.

Как эта — всего на один вечер, случайная, непредвиденная. Без истории, без прошлого. Которая не успевает спросить себя о собственной обоснованности, которая не должна ни перед кем отчитываться. Эфемерная, уже растворившаяся. Фредерик, казалось, был согласен.

Он удалился в полумрак, но остановился на какое-то время, не решаясь исчезнуть. Кристиан почти встревожился, видя, что он торопливо возвращается к нему.

— Там дама в машине… Дверца приоткрыта… Она меня спросила, закончился ли прием.

— ?..

— Мне впустить ее?

Гримо казался раздосадованным этим неожиданным появлением в последний миг, которое портило единодушный приговор друзей — его самый большой успех в человеческом плане. Для следующих пятидесяти лет ему было бы довольно подчиняться своей природной недоверчивости по отношению к современникам, а тут вдруг появляется какая-то запоздалая душа, чтобы облегчить его собственную!

Словно догадавшись о его разочаровании, выкликала позволил себе добавить:

— Я не знаю, кто эта особа, но уверен, что ее не было в вашем списке. Успокойтесь, ничто не разрушит легенду о короле, покинутом своими придворными. Когда-нибудь я это засвидетельствую.

— Впустите ее. В конце концов, вы ведь здесь для этого.

Гостья пересекла парадный двор, топча красную ковровую дорожку, потом остановилась на ступенях лестницы, прежде чем войти в световое гало колонного зала.

Все та же улыбка, посмеявшаяся над годами. Все те же черты. И взгляд, словно бросающий вызов проходящему времени. Вечный эскиз, который уже никогда не постареет.

— Анна?!

— С днем рождения, Кристиан.

Заключив ее в объятия, он почувствовал, как вновь оживает бесконечное множество мгновений, все одновременно. Нежная, полная клятв ночь в какой-то дыре, предоставленной друзьями, сообщниками их первых волнений. Тела, укутанные одним одеялом во время первого ночного перелета. Прогулка на рассвете по Сорок второй улице в Нью-Йорке. Неприличные объятия в баре шикарного отеля. Смятые горячие простыни, из которых не хотелось вылезать.

— Я следила за твоей карьерой издали. Предвидела твой великолепный подъем, который привел тебя в это великолепное место.

Кристиан искоса бросил взгляд в сторону служебного входа. Выкликала исчез, в этот раз по-настоящему.

— Почему так поздно?

— Я ждала, чтобы твои гости разошлись.

— Я хочу сказать, почему сегодня?

— Мне было любопытно проверить, исполнилось ли мое пророчество.

— …

— Так ты меня впустишь?

Примечания

1

Кир — белое вино с черносмородинным ликером.

2

Перно — алкогольный напиток, заменитель абсента.

3

Бир (фр. byrrh) — винная настойка на хине.

4

Известная дискотека в Париже, располагавшаяся на улице Друо; была прозвана «Храмом рока», в ней выступали многие известные и начинавшие свой путь к известности музыканты.

5

Буквально «лови день» (лат.), то есть «пользуйся сегодняшним днем, лови мгновение».

6

Буквально «лови ночь» — аналогично.

7

Belle Époque, «бель-эпок» — условное обозначение периода европейской истории с 1890 по 1914 год.

8

Муалё — шоколадный кекс с мягкой, почти текучей сердцевиной.

9

Брауни — шоколадное пирожное.

10

Даит — небольшая стекольная мануфактура в Нанси, за 120 лет существования ставшая элитной маркой художественного хрусталя.

11

Здесь: разновидность миндального пирожного.

Content

Тонино Бенаквиста
Наша тайная слава

Убийство на улице Каскад

Происхождение средств

Аромат женщин

Красный, розовый и фуксия

Ангельское терпение

Выкликала

Примечания