Урсула Дойль

Любовные письма великих людей. Мужчины

© Ursula Doyle, составление, 2008

© ООО «Издательство «Добрая книга», 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Памяти трех великих мужчин: JSS, JD, AJD

Предисловие

В наше время принято считать, что любовные письма вышли из моды, а электронная почта и SMS-сообщения убивают романтику. Действительно, кажется невозможным, чтобы современный влюбленный, даже самый пылкий, способен был воскликнуть, подобно драматургу Конгриву: «Ничто иное, только вы занимаете все мои мысли, и только о вас могу я грезить»; впрочем, Конгрив был литературным гением. Однако адмирал Нельсон, без сомнения, таковым не был, но даже он возвысился до вдохновенных формулировок, обращаясь к леди Гамильтон: «Альфа и омега Нельсона – это Эмма!» Возможно, в людях нынешнего поколения меньше романтики и больше цинизма. А может быть, люди тогда были менее эгоистичны, чем мы сегодня. В любом случае, иронии, духом которой пронизан весь наш век, в этой книге места практически не нашлось.

Читая любовные послания прошлых лет и представляя житейские истории, стоящие за ними, можно подумать, что мы, современные варвары, потеряли как веру в саму любовь, так и искусство ее выражения. Но в действительности письма, которые показались мне наиболее примечательными, не отличаются особой элегантностью исполнения и страстностью или, по меньшей мере, это не главное их достоинство. Сильнее всего трогают бытовые мелочи – сообщения о ненадежности почтовой службы, о потребности в чистом белье, приветы матушке возлюбленной или пересказ сна. Благодаря таким деталям письма оживают, их авторы оживают вместе с ними и кажутся более человечными. Можно сказать, что цветистые объяснения в любви писались скорее напоказ (и в некоторых случаях предназначались потомкам), нежели были искренним выражением истинных чувств, что они диктовались некими правилами, а не собственно чувствами автора. Эту книгу можно было бы назвать: «Великие мужчины: разговоры о себе любимых с 61 г. н. э.». Несомненно, некоторым авторам писем пошло бы на пользу, если бы их отвели в сторону и мягко напомнили: речь идет не только о вас.

Тем не менее утверждать, что SMS-сообщение «люблю, чмоки» более искренно и потому более романтично, нежели такие слова Байрона: «Я не просто люблю, я не в силах перестать любить тебя», – совершеннейший нонсенс. И хотя мы надеемся, что собрание этих писем увлечет, растрогает, а порой и восхитит читателей, хотелось бы, чтобы оно стало и напоминанием для нынешних великих мужей, напоминанием о том, что литературный талант – не обязательное условие для искреннего письма любви. И не важно, каким способом оно дойдет до адресата.

Урсула Дойль, Лондон, 2008

Анна Донн,

Джон Донн

погиб

Джон Донн – жене Анне из тюрьмы Флит после

тайной свадьбы, декабрь 1601 года

Плиний Младший

(61–112 н. э.)

…Я вижу, что комната пуста, и покидаю ее с болью и тоской в душе, как любовник, которого выставили за дверь…

Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд) был сыном патриция из Северной Италии. После смерти отца его воспитывал дядя, Плиний Старший, автор знаменитой энциклопедии «Естественная история». В 79 году н. э. Плиний Старший погиб при извержении Везувия.

Плиний Младший сделал карьеру государственного деятеля, будучи сначала консулом, а затем императорским легатом в одной из римских провинций. Он оставил после себя десять собраний писем: девять из них адресованы друзьям и коллегам, десятое – императору Траяну.

Плиний Младший – жене Кальпурнии

Ты можешь не верить, но тоска по тебе полностью овладела мной. Главная причина этого – моя любовь; к тому же мы не привыкли быть порознь. Ночью я почти не сплю, думая о тебе, а днем ноги меня несут (хорошее слово, именно – несут) в твою комнату, как раз в тот час, когда я обычно приходил к тебе. Я вижу, что комната пуста, и покидаю ее с болью и тоской в душе, как любовник, которого выставили за дверь. Единственное время, свободное от мучений, – когда я изнуряю себя работой или отдыхаю в кругу друзей. Посуди сама, какова моя жизнь, если я нахожу покой только в тяжелом труде, а утешение – в упадке духа и мучительном беспокойстве. До свидания.

Генрих VIII

(1491–1547)

…передаем себя в Ваши руки, в смиренной мольбе о Вашем добром расположении и о том, чтобы Ваша привязанность к нам не стала бы меньше…

Генрих VIII впервые встретился с Анной Болейн в 1526 году, когда был женат на Катерине Арагонской, своей первой жене. Католическая церковь была против разводов, и Генрих, потерявший голову от страсти к Анне, отказывавшейся быть его любовницей, готов был свернуть горы, лишь бы убедить Папу Римского дать ему разрешение. Но Папа был непреклонен. Тогда Генрих порвал все отношения с Римом, основал Англиканскую церковь и объявил себя ее главой (у него не было проблем с самооценкой: см. ниже письмо, в котором он говорит о подарке Анне). В конце концов в январе 1533 года, после семи лет неопределенности, влюбленные поженились, а в сентябре того же года Анна родила дочь Элизабет (она стала королевой Елизаветой I [Тюдор]). В мае 1536 года королева Анна была арестована по обвинению в прелюбодеянии сразу с несколькими мужчинами, в том числе с собственным братом, Георгом, виконтом Рошфором. Ее признали виновной и обезглавили в лондонском Тауэре. В тот же день ее брак с Генрихом был объявлен недействительным. Спустя одиннадцать дней Генрих женился на Джейн Сеймур; она единственная из его шести жен, которой посчастливилось подарить ему сына Эдварда VI.

Генрих VIII – Анне Болейн

Возлюбленная моя и друг мой,

мое сердце и я передаем себя в Ваши руки, в смиренной мольбе о Вашем добром расположении и о том, чтобы Ваша привязанность к нам не стала бы меньше, пока нас нет рядом. Ибо не будет для меня большего несчастья, нежели усугубить Вашу печаль. Достаточно печали приносит разлука, даже больше, чем мне когда-либо представлялось. Сей факт напоминает мне об астрономии: чем дальше полюса от солнца, тем нестерпимей жар. То же с нашей любовью, ибо отсутствие Ваше разлучило нас, но любовь сохраняет свой пыл – по крайней мере с моей стороны. Надеюсь, с Вашей тоже. Уверяю Вас, что в моем случае тоска от разлуки настолько велика, что была бы невыносима, не будь я твердо уверен в прочности Ваших чувств ко мне. Не видя возможности оказаться рядом с Вами, я посылаю Вам вещицу, которая более всего близка мне, сиречь браслет с моим портретом, с тем устройством, о котором Вам уже известно. Как бы я хотел оказаться на его месте, чтобы видеть Вас и то, как Вы будете радоваться ему. Писано рукой Вашего верного слуги и друга,

Г. Р.

Уильям Конгрив

(1670–1729)

…Но Любовь, всесильная Любовь явилась в одно мгновение, чтобы напрочь отвлечь меня от всего и всех, кроме одной Вас…

Уильям Конгрив был известным драматургом, прославившимся пьесой «Так поступают в свете»; Арабелла Хант – певицей и фавориткой королевы Марии. В 1680 году Арабелла вышла замуж за некоего Джеймса Ховарда, но полгода спустя подала на развод по весьма веской причине: Джеймс в действительности оказался женщиной – вдовой по имени Эмми Пултер. Неудивительно, что Арабелла больше никогда не решилась связать себя узами брака (хотя «миссис» в те времена было почетным обращением к женщине, переступившей порог двадцатилетия). Конгрив также оставался холостяком, но у него был длительный роман с актрисой Анной Брейсджирдл, для которой он написал несколько пьес. И с Генриеттой, герцогиней Мальборо; в 1723 году у них родилась дочь.

Уильям Конгрив – миссис Арабелле Хант

Дорогая мадам,

Вы не верите, что я люблю Вас? Нельзя быть столь недоверчивой. Если Вас не убеждают мои слова, посмотрите в мои глаза, в свои глаза. В своих Вы найдете чары; в моих – доказательство того, что у меня есть сердце, чтобы поддаваться им. Вернитесь мысленно к тому, что случилось прошлой ночью. Это был какой-никакой, но поцелуй любви. Его пылкость, его огонь и тепло выдают божественное происхождение. Но ах! Его сладость и манящая мягкость говорят о нем еще больше. Я в восторге, мои губы дрожат, сердце бьется в лихорадке. Трепет, удушье, шепот – все это вносит хаос в мою душу, и он охватывает ее сильнее и сильнее. Нежные губы ранят меня в самое сердце, будоражат мою кровь сладким ядом, несущим неизбежную, но пленительную гибель.

Что может случиться за один день? Еще накануне вечером я чувствовал себя счастливым человеком, меня не обуревали желания, я лишь ожидал благоволения судьбы. Я наслаждался похвалами остроумцев и аплодисментами прочих. Довольный жизнью, окруженный друзьями, моими дорогими друзьями, готовый к любым, даже к самым изысканным удовольствиям, поочередно пробующий все.

Но Любовь, всесильная Любовь явилась в одно мгновение, чтобы напрочь отвлечь меня от всего и всех, кроме одной Вас. В гуще толпы я чувствую себя в одиночестве. Ничто иное, только Вы занимаете все мои мысли, и только о Вас могу я грезить. Я воображаю, что перенесся вместе с Вами в неизвестную пустыню (о, если бы это действительно было так!), где, с избытком наделенный всем, что есть в Вас, я мог бы жить веками в непрекращающемся исступленном восторге.

Огромная сцена мира, кажется, изменилась в одночасье. Все, что окружает меня, не любо мне, кроме Вас. Все прелести бытия сосредоточились в Вас одной. Это грустное, но, ох, такое приятное состояние! Моя душа может сосредоточиться только на Вас: она созерцает Вас, восхищается Вами и обожает Вас; несмотря ни на что, доверяет Вам одной.

Если Вы покинете ее, вместе с Вами уйдет надежда и в душе моей поселятся отчаяние и бесконечное страдание.

Ричард Стил

(1672–1729)

…когда я с Вами, Вы держите меня в таком отдалении, что я все равно чувствую себя несчастным, еще более несчастным оттого, что ощущаю воздействие Ваших чар…

Ричард Стил – ирландский журналист, писатель и политический деятель, основавший вместе со своим другом Джозефом Аддисоном журнал «Зритель». Мэри Скарлок была его второй женой; он познакомился с ней на похоронах первой жены, влюбился в нее и с отчаянной страстностью добивался взаимности. Письмо, датированное 1707 годом, написано за две недели до свадьбы. Оно интересно тем, насколько трогательно описывает Стил свое состояние – состояние человека, полностью отвлеченного от повседневной суеты мыслями о своей возлюбленной. Ричард и Мэри поженились в 1707 году, но их брак некоторое время оставался тайным, возможно, ради соблюдения приличий – этим можно объяснить такой обыденный постскриптум к третьему письму. Брак оказался поистине счастливым, хотя иногда и бурным. Мэри всю жизнь оставалась для мужа «дорогой Пру». Стил написал жене более четырехсот писем как до, так и после свадьбы. Мэри умерла в 1718 году.

Ричард Стил – Мэри Скарлок

Мадам,

на каком языке должен я обращаться к моей восхитительной красавице, дабы поведать ей о чувствах сердца, которое она с таким наслаждением мучает? У меня нет ни минуты покоя, когда я не вижу Вас. А когда я с Вами, Вы держите меня в таком отдалении, что я все равно чувствую себя несчастным, еще более несчастным оттого, что ощущаю воздействие Ваших чар, но приближаться мне запрещено. Одним словом, Вы должны подарить мне веер, маску или перчатку с Вашей руки, иначе я не смогу жить. Иначе, предупреждаю, я поцелую Вашу руку; или, когда в следующий раз буду сидеть подле Вас, украду Ваш платок. Вы сами по себе слишком дорогой подарок, чтобы получить его в одночасье; поэтому я должен готовиться постепенно, чтобы внезапное счастье обладания не сразило меня наповал.

Дорогая мисс Скарлок, мне надоело обращаться к Вам так. Назовите день, когда Вы примете имя Вашего самого покорного, самого преданного и самого верного слуги,

Рич. Стила

Ричард Стил – Мэри Скарлок

(август 1707 года, за две недели до свадьбы)

Мадам,

тяжелейший в мире труд – любить и одновременно заниматься делами. Что до меня, то все, кому доводится беседовать со мной сейчас, сразу же узнают всю правду. Мне лучше спрятаться, или пусть меня спрячут ради моего же блага.

Один джентльмен спросил меня сегодня утром: «Что нового в Лиссабоне?» И я ответил: «Она восхитительно красива!» Другому захотелось узнать, когда я последний раз был в Хэмптон-Корте. Я же прошептал: «Это случится во вторник». Милая, позволь хотя бы поцеловать тебе руку, прежде чем настанет день, когда я, возможно, обрету самообладание. О любовь!

Тысячи мук наполняют меня!

Кто стал бы жить, если жизнь – без тебя?

Мне кажется, я мог бы написать тебе целый том. Но ни один язык на Земле не сможет передать, как сильно и с какой бескорыстной страстью я люблю тебя. Твой навеки,

Рич. Стил

Ричард Стил – Мэри Скарлок

(7 октября 1707 года)

Любимое созданье!

Пишу только для того, чтобы пожелать тебе спокойной ночи и уверить тебя, что я прилагаю все усилия для разрешения того дела, о котором тебе говорил.

Ты можешь быть спокойна – я ценю все твои достоинства. Это свидетельствует о том, что ты захватила мое сердце в сети красоты, добродетели, доброты и дружелюбия. Сегодня я понял, что закончу дела за два дня. Напиши мне словечко о том, что ты пребываешь в хорошем настроении, и это словечко принесет удовольствие бесконечно тебе благодарному мужу

Рич. Стилу

Р. S. Я возьму кое-какое белье из твоего дома завтра.

Джордж Фаркер

(1676/7–1707)

…позвольте услышать приговор из Ваших собственных уст, чтобы я одновременно мог насладиться Вашей речью и увидеть Ваш взор…

Джордж Фаркер родился в Лондондерри (Северная Ирландия) в семье священника, получил образование в Тринити-колледже Дублинского университета. По окончании колледжа он попробовал себя на актерском поприще, но довольно быстро выяснилось, что у него паническая боязнь сцены. Тогда Джордж отправился в Лондон; там в 1698 году была поставлена его первая пьеса «Любовь и бутылка» – история об ирландце-сердцееде, приехавшем покорять столицу. По мнению современников, Фаркер был хорош собой и обаятелен, но в то же время слыл насмешником и проказником.

Однажды в таверне Фаркер услышал, как молодая женщина по имени Анна Олдфельд читает вслух, стоя за стойкой бара. Он был так потрясен ее талантом, что представил ее друзьям в театре, и она была принята в труппу Друри-Лэйн.

Роман Джорджа и Анны оказался быстротечным, и в 1703 году Фаркер женился на Маргарет Пемел. Всю жизнь у него были проблемы с деньгами, здоровье оставляло желать лучшего, но даже когда неприятности принимали катастрофические размеры, он продолжал писать искрометные и саркастические комедии, самая известная из которых – «Офицер-вербовщик».

Примерно в то же время, когда Джордж женился, у Анны Олдфельд завязались длительные отношения с членом парламента Артуром Мейнворингом. Карьера ее развивалась блестяще, один взлет следовал за другим, и вскоре она стала богата и знаменита. Анна умерла в 1730 году и похоронена в Вестминстерском аббатстве.

Джордж Фаркер – Анне Олдфельд

(1699(?), воскресенье, после проповеди)

Я пришел, я увидел и был покорен. Мне всегда есть что сказать, но сегодня язык отказывается повиноваться мне. Там, куда другие ходят, чтобы сохранить душу, я потерял свою; надеюсь, что Господь, по праву называемый справедливейшим, нашел ее. Но я должен приложить все усилия, чтобы на мгновение остановить этот взрыв восторга и говорить спокойно…

Ничто на земле, мадам, не может очаровать больше, чем Ваше остроумие и Ваша красота. Не полюбить Вас – значит объявить себя глупцом. Сказать, что я полюбил Вас, а думать иначе, значит оказаться подлецом. Если кто-либо назовет меня так, я возмущусь. Но если Вы хотя бы подумаете обо мне плохо, мое сердце будет разбито.

Вы уже знакомы со мною достаточно, мадам, чтобы понять, расположение или неприязнь вызываю я у Вас. Ваш разум выше Вашего пола, пусть и поведение будет таким же – скажите без обиняков, на что я могу надеяться. Когда я оцениваю свои достоинства, моя скромность не позволяет мне даже тени надежды. Но стоит мне только взглянуть на Ваше лицо, сияющее доброй улыбкой, и я чувствую, что несправедлив, когда подозреваю Вас в бессердечии. Позвольте мне либо жить в Лондоне и быть счастливым, или же я удалюсь в пустыню, дабы обуздать свое тщеславие, которое меня здесь подстегивает. Умоляю, позвольте услышать приговор из Ваших собственных уст, чтобы я одновременно мог насладиться Вашей речью и увидеть Ваш взор, прежде чем стану несчастным, если уж так суждено.

Если Вы не та дама, которая утром сидела в церкви справа от меня, можете отправляться к дьяволу, поскольку я уверен, что Вы – ведьма.

Александр Поп

(1688–1744)

…если Вы желаете жить в памяти других, то в моем случае Ваше желание исполнено в высшем смысле этого слова…

Блистательный Александр Поп был поэтом, критиком, эссеистом, сатириком, дизайнером садов, ценителем искусства, поклонником эпистолярного жанра и острословом. Всю жизнь его преследовали болезни. Говорили, что он слишком много времени проводит над своими книгами, однако на самом деле у него был туберкулез костей, полученный в младенчестве; это и превратило его в маленького, уродливого человечка, измученного изнурительными недомоганиями. Поп был великим затворником, но в то же время имел довольно широкий круг преданных друзей. Он любил женское общество, был чрезвычайно обходителен и невероятно обаятелен в общении, однако женщины, наслаждаясь его вниманием и остроумием, никогда не отвечали взаимностью на более глубокие его чувства.

Среди друзей Попа было две сестры, Марта и Тереза Блаунт, он вел переписку с обеими. В одном из писем Терезе есть такие строки: «Моя неистовая страсть к Вашей светлой сущности и к Вашей сестре разделилась, причем с изумительным чередованием. С ранних лет я постоянно был влюблен в одну из Вас – неделю в одну, неделю в другую». Поп никогда не был женат, и Марта стала главной наследницей его состояния.

Ниже приведены четыре письма: по одному к каждой из сестер Блаунт, и два – леди Мэри-Уортли Монтегю, другому близкому другу Попа, жене дипломата, жившей в Константинополе.

Александр Поп – Марте Блаунт

(1714 год)

Мое божество!

Выпитое мной сегодня вечером позволяет мне говорить правду. То, что я пишу Вам в таком состоянии, есть вернейшее доказательство моего искреннего к Вам расположения. Письмо, написанное после двенадцати ночи, должно, безусловно, изобиловать этим благородным ингредиентом. В моем сердце бушует пламя, зажженное одновременно вином и Вами. Вино будит и выражает тайные волнения души, подобно лаку, проявляющему краски на холсте; оно выносит их наружу во всем их естественном накале. Когда я трезв, мои положительные качества застывают и замирают, теперь же, будучи в состоянии опьянения, я с удивлением обнаруживаю в себе столько добродетелей.

Этими бьющими через край излияниями сердца я благодарю Вас за два любезных письма, которые Вы отправили мне 18 и 24 числа. То, которое начинается словами «Дорогой мистер Поп!», доставило мне невыразимое удовольствие: Вы наконец одержали победу над Вашей уважаемой сестрой. Красивой Вас не назовешь, это правда, потому что Вы – женщина, себя таковой не считающая. Но Ваш добрый юмор и Ваша нежность для меня столь привлекательны, что я не могу устоять. Ваше лицо прекрасно, когда озаряется улыбкой, даже если Вы не смотрите на коронацию [Георга I, в сентябре 1714 года]. Полагаю, Вы не покажете никому это письмо из тщеславия, как, я не сомневаюсь, Ваша сестра делает со всем, что я пишу ей…

Александр Поп – Терезе Блаунт

(1716 год)

Мадам,

я так уважаю Вас и испытываю столько иных чувств, что, будь я красавцем, то осчастливил бы Вас. Но поскольку я не красавец, то все, на что я способен, – это написать изящное письмо или произнести блестящую речь. Правда в том, что, осознав, как часто и насколько открыто я признавался Вам в любви, я был поражен (и немного смущен) тем, что Вы не запретили мне писать и не заявили прямо: «Ты больше меня не увидишь!»

Мадам, для безупречности Вашей репутации недостаточно того, что руки Ваши чисты от следов чернил, каковые могли бы быть расценены как свидетельство переписки с мужчиной. Увы! Ваше сердце разрешает поощрить его в светской свободе писания писем, хотя Вы сами не одобряете этого, что вынуждает меня поверить в то, что Вы – скромница! Я достаточно самодоволен, чтобы заключить (как большинство юнцов): утонченное женское молчание – это согласие. Поэтому я продолжаю писать…

Но чтобы быть в этом письме настолько невинным, насколько возможно, я расскажу Вам новости. Вы спрашивали меня о новостях тысячу раз, с первых слов каждого нашего разговора; так что кое-кому может показаться, что Вы не ждете ничего иного из моих уст. По правде говоря, разговор о новостях свидетельствует о том, что беседуют не влюбленные, ведь влюбленные не могут столь глупо требовать друг от друга отчета о том, что происходит в мире. Из написанного выше следует, что кто-то из нас – либо Вы, либо я – не любит другого. Оставляю Вас в размышлении, кто же из нас это глупое и бесчувственное создание, настолько слепое по отношению к достоинствам и чарам другого.

Александр Поп – леди Мэри-Уортли Монтегю

(июнь 1717 года)

Мадам,

если Вы желаете жить в памяти других, то в моем случае Ваше желание исполнено в высшем смысле этого слова.

Нет такого дня, когда бы Ваш образ не являлся мне. Разговоры с Вами снова и снова вспоминаются мне, и каждая сцена, место или случай, когда я имел счастье наслаждаться ими, рисуются так живо, как только может представить воображение.

Вы говорите, что пребывание в теплом климате чрезвычайно полезно для Вашего здоровья и настроения. Вы унесли мою любовь так далеко на восток, что я мог бы стать одним из его поклонников. Ибо, считаю я, у солнца больше причин гордиться тем, что оно поднимает Вам настроение, нежели тем, что благоприятствует росту всех растений и созреванию всех минералов Земли.

По моему мнению, разумный мужчина с радостью проедет три или четыре тысячи лье, чтобы увидеть Вас, насладиться Вашим остроумием и абсолютным совершенством. Но чего ожидать от создания, которое, будучи идеальным, покинуло одну часть света и уехало в другую, дабы, нежась под лучами солнца, стать еще более совершенным. Если Вы теперь не пишете и не говорите невообразимо прекрасные вещи, значит, Вы должны быть готовы к тому, что Вас, как и весь остальной Восток, обвинят в чрезмерной изнеженности, лени и распутстве…

Ради Бога, мадам, пишите мне по возможности чаще, ведь в мире нет мужчины, который беспокоится о Вас более, чем я. Скажите мне, что у Вас все хорошо, скажите мне, что Ваш маленький сын здоров, скажите мне, что Ваша собака (если у Вас она есть) здорова тоже. Напишите мне о том, что доставляет Вам удовольствие, что бы это ни было; это порадует меня больше, чем все остальное. Я всегда Ваш.

Александр Поп – леди Мэри-Уортли Монтегю

(1719 год, после ее возвращения в Англию)

Наверное, я умер или Вы в Йоркшире, в любом случае я предпочитаю второе. Я был болен все время с тех пор, как видел Вас в прошлый раз; теперь у меня опухшее лицо и мне очень плохо. Ничто так не облегчит моего состояния, как вид дорогой леди Мэри. Когда Вы будете проходить мимо, позвольте мне взглянуть на Вас, ведь я действительно Вас люблю.

Дэвид Юм

(1711–1776)

Я не в силах выразить словами, дорогая мадам, насколько мне трудно пережить Ваше отсутствие и мое постоянное желание находиться в Вашем обществе…

Дэвид Юм – шотландский философ, экономист и историк. Его самые знаменитые работы – «Трактат о человеческой природе» и «Исследование о человеческом познании». Юм вел исключительно затворнический образ жизни, свойственный настоящим ученым. Но в 1763 году он впервые приехал в Париж и остался там более чем на два года. Судя по всему, в этот период он страдал от так называемого кризиса среднего возраста. Будучи вхож в салоны известных парижанок, он увлекся некой мадам де Буффлер, которая в то время была любовницей принца де Конти. Эта женщина имела гораздо более богатый опыт в любовных делах, нежели отшельник-философ, и влюбленный Юм все больше и больше запутывался. Когда муж мадам де Буффлер умер, стало очевидно, что она рассчитывает выйти замуж лишь за принца, а Юм, неожиданно для самого себя, оказался в довольно непривлекательной роли доверенного лица их обоих.

Дэвид Юм – мадам де Буффлер

(3 апреля 1766 года)

Я не в силах выразить словами, дорогая мадам, насколько мне трудно пережить Ваше отсутствие и мое постоянное желание находиться в Вашем обществе. В течение долгого времени я привык думать о Вас как о друге, с которым я никогда не буду разлучен на сколь-нибудь значительное время. Я тешил себя надеждой, что нам суждено пройти наши жизни рядом друг с другом. Возраст и врожденная холодность темперамента уже почти склонили мое сердце к чрезмерному безразличию ко всему вокруг, однако этого не случилось благодаря очарованию Вашей речи, живости Вашего характера. Ваша душа, растревоженная как несчастливыми обстоятельствами, в которых Вы оказались, так и Вашими природными склонностями, может полагаться на неизменное сочувствие, которое Вы найдете во мне.

Но смотрите! Три месяца прошло с тех пор, как я оставил Вас. И я не знаю, когда смогу надеяться увидеть Вас снова. Я все еще верен своему желанию никогда не покидать Париж и покончить со всеми обязанностями, кроме одного – того, что было так сладко, так приятно и легко исполнять – совершенствовать нашу дружбу и наслаждаться Вашим обществом. Ваши любезные письма будят во мне сожаления о прошедшем; особенно когда Вы упоминаете о ранах, которые хотя и начали затягиваться, но все еще свежи.

О, мой дорогой друг, как я боюсь, что пройдет еще немало времени, прежде чем Вы обретете состояние уравновешенности в горе, которое не излечивается никаким лекарством и которое, в силу врожденной возвышенности Вашего характера, заставляет Вас страдать еще сильнее, вместо того чтобы вознести Вас над ним. Я могу помочь Вам лишь временным утешением, которое доставляет присутствие друга… Целую Ваши руки со всей возможной любовью.

Лоренс Стерн

(1713–1768)

…Сердце мое, покуда оно бьется, будет преисполнено к тебе нежностью, где бы я ни был…

Самый известный шедевр Лоренса Стерна – роман «Тристрам Шенди», точнее, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», с 1759 по 1767 год выдержавший девять изданий. Это был невероятный успех, и Стерн стал знаменит как на родине, в Англии, так и во всей Европе. Пикантное остроумие и сатира «Тристрама Шенди» шокировали некоторых читателей и казались им несовместимыми с профессией Стерна: ведь он был священником, опубликовавшим несколько томов проповедей. Его парадоксальную натуру – безнравственного моралиста и христианина-скептика – хорошо иллюстрирует второе письмо, адресованное леди Перси. В нем Стерн упорно пытается вызвать ее на тайное свидание, одновременно повторяя, что все в руках Божьих.

Брак Стерна оказался несчастливым; его жена, Элизабет Ламли, была «женщиной великой добропорядочности и многих добродетелей, но все они топорщились, как иглы разъяренного дикобраза» – так писала о ней ее кузина. У Стерна было много романов, самый длительный – с Кэтрин Форментл, знаменитой певицей.

Лоренс Стерн – Кэтрин Форментл

(8 мая 1760 года)

Моя дорогая Китти,

сюда я приехал совершенно благополучно, если не считать ранения в сердце, которое нанесла мне ты, любимая моя, прелестная моя шалунья. А теперь, дорогая, дорогая моя девочка, позволь заверить тебя, что ни один мужчина не был более предан женщине, чем я – тебе. Сердце мое, покуда оно бьется, будет преисполнено к тебе нежностью, где бы я ни был.

Я благодарю тебя за то любезное доказательство твоей любви, которое ты дала мне, за доказательство твоего желания успокоить мое сердце, отказав сама знаешь кому. Пока я забавляю публику [sic][1], так тоскливо быть в разлуке с моей дорогой, милой Китти. Одна мысль о том, что этот проходимец имеет полную свободу навещать тебя, терзает мою душу. Поэтому я принимаю доказательство твоей любви и твердых принципов еще более благосклонно и так сильно доверяю тебе, как будто нахожусь рядом с тобой – подобно Богу! Но я сижу в тишине и одиночестве в своей спальне (десять часов вечера, спектакль окончен) и дал бы гинею только за то, чтобы коснуться твоей руки. Я постоянно посылаю свою душу посмотреть, что ты делаешь. Как бы я хотел послать вместе с душой и тело.

Прощай же, дорогая и добрая моя девочка. Помни, что я – навсегда твой верный друг и преданнейший поклонник… Сегодня вечером иду на ораторию. Прощай, прощай!

P. S. Твоей матушке мое почтение.

Пиши мне в Пэлл-Мэлл, второй дом от Сент-Олбанс-стрит.

Лоренс Стерн – леди Перси

(отправлено из Маунт-Кофе-Хаус, вторник, 3 часа)

Странный механистический эффект производит на любовника писание любовного послания в двух шагах от женщины, которая завладела его сердцем и душой. По этой причине (но в основном все же потому, что обедаю по соседству) я, Тристрам Шенди, пришел прямиком из своего жилища в кофейню, ближайшую, какую смог найти, к дому моей дорогой Леди. И попросил листок самой лучшей бумаги, чтобы правдиво изложить свои убеждения – итак…

О, моя дорогая Леди, какой бедлам в моей душе устроила ты! Кстати, я думаю, это слишком обыденное вступление для столь необыкновенной ситуации, в которой я оказался по твоей милости, – в ситуации, когда (Бог – свидетель) меня держат на расстоянии. И я в отчаянии, оттого что не могу ни на дюйм приблизиться к тебе, несмотря на все шаги и ухищрения, которые способен изобрести мой рассудок. Любой мужчина, будучи в здравом уме, бежал бы от тебя прочь. Но чем дальше уносили бы его ноги, тем яснее и яснее он бы понимал, что бегство бессмысленно, глупо и безрассудно, хотя разум твердил бы, что вернуться – значит обречь себя на поражение. А может быть – и на верную погибель.

Почему ты говоришь, что была бы рада меня видеть? Тебе доставляет удовольствие делать меня еще более несчастным? Или тебе нравится ощущение собственного триумфа, оттого что твои глаза и губы превратили мужчину в законченного глупца, хотя остальные в этом городе считают его умником?

Я глупец, самый слабый, послушный, нежный глупец из всех, кого женщинам приходилось испытывать на прочность, и наиболее непостоянный в своих целях и суждениях относительно восстановления своего здравого рассудка.

Так и есть, ведь всего час назад я преклонял колени и клялся, что никогда не подойду к тебе, и молил Господа о том, чтобы Он дал мне силы устоять перед искушением. После молитвы я ощущал себя настоящим христианским героем, готовым сразиться с целым светом, с молниями и самим дьяволом. Сомнений нет, все они в конце концов будут дрожать у моих ног.

И вот теперь, так близко от тебя, возле мерзкого каменного панциря, на который похож твой дом, я чувствую себя в центре вихря, мой мозг перевернут вверх тормашками. И хотя я купил билет, чтобы ехать к мисс К., я прекрасно понимал, что для меня существует только одна дорога. Я знаю, что Леди… будет одна в семь часов и позволит провести вечер с ней, безропотно принимая на веру все, что я буду рассказывать.

Я обедаю у мистера С., по соседству, на Вигмор-стрит. Останусь там до семи часов в надежде, что ты вознамеришься подать мне весточку. Если не получу ничего до этого часа, то решу, что ты нашла себе более интересное занятие, огорченно извинюсь и в расстроенных чувствах поплетусь на спектакль. Проклятье, я знаю лишь одно – я люблю тебя (возможно, глупо, но) очень искренно, твой

Л. Стерн

Дени Дидро

(1713–1784)

…Я счастлив так, как только может быть счастлив человек, знающий, что его любит прекраснейшая из женщин…

Дени Дидро, философ, писатель и энциклопедист, родился на востоке Франции, в городке Лангре. Получив образование, он отказался от карьеры священника и начал изучать юридические науки. Бросив и это занятие, он объявил в 1734 году о своем желании стать писателем, что неприятно удивило его семью. Окончательно родственники отвернулись от Дидро, когда узнали о его решении жениться на Антуанетте Шампьон, благочестивой католичке, которую они считали не равной ему по социальному происхождению, плохо образованной и слишком старой (невеста была на четыре года старше жениха). Брак Дени и Антуанетты не принес им счастья, и в 1755 году у Дидро начался роман с Софи Волан, который продлился вплоть до ее смерти.

Как и многие великие люди, Дидро всегда был стеснен в средствах. Почти двадцать пять лет он составлял одну из первых энциклопедий. Власти Франции сочли этот проект опасным и даже крамольным, и положение Дидро, пока он работал над ним, было откровенно бедственным. В конце концов русская императрица Екатерина Великая, узнав о финансовых трудностях Дидро, решила купить его библиотеку. Она предложила весьма выгодные условия: библиотека останется в Париже, а Дидро будет получать зарплату как ее хранитель. После смерти философа библиотека была перевезена в Санкт-Петербург, где находится и по сей день как часть коллекции Российской национальной библиотеки.

Дени Дидро – Софи Волан

(июль 1759 года)

Я не могу уехать, не сказав Вам нескольких слов. Итак, моя любимица, Вы ждете от меня много хорошего. Ваше счастье, даже Ваша жизнь зависит, как Вы говорите, от моей любви к Вам!

Ничего не бойтесь, дорогая моя Софи; моя любовь будет длиться вечно, Вы будете жить и будете счастливы. Я никогда еще не совершал ничего дурного и не собираюсь ступать на эту дорогу. Я весь Ваш – Вы для меня всё. Мы будем поддерживать друг друга во всех бедах, которые может послать нам судьба. Вы будете облегчать мои страдания; я буду помогать Вам в Ваших. Я смогу всегда видеть Вас такой, какой Вы были в последнее время! Что до меня, то Вы должны признать, что я остался таким же, каким Вы увидели меня в первый день нашего знакомства.

Это не только моя заслуга, но ради справедливости я должен сказать Вам об этом. С каждым днем я чувствую себя все более живым. Я уверен в верности Вам и ценю Ваши достоинства все сильнее день ото дня. Я уверен в Вашем постоянстве и ценю его. Ничья страсть не имела под собой больших оснований, нежели моя. Дорогая Софи, Вы очень красивы, не правда ли? Понаблюдайте за собой – посмотрите, как идет Вам быть влюбленной; и знайте, что я очень люблю Вас. Это неизменное выражение моих чувств.

Спокойной ночи, моя дорогая Софи. Я счастлив так, как только может быть счастлив человек, знающий, что его любит прекраснейшая из женщин.

Дени Дидро – Софи Волан,

(20 октября 1759 года, Грандваль)

Вы здоровы! Вы думаете обо мне! Вы любите меня. Вы всегда будете любить меня. Я верю Вам, теперь я счастлив. Я снова живу. Я могу разговаривать, работать, играть, гулять – делать все, что вы пожелаете. Должно быть, я был слишком мрачен последние два или три дня. Нет! Моя любовь, даже Ваше присутствие не обрадовало бы меня больше, чем Ваше первое письмо.

С каким нетерпением я ждал его! Мои руки дрожали, когда я открывал конверт. Лицо мое исказилось; голос срывался, и если бы тот человек, что передал мне Ваше письмо, не был тупицей, он бы подумал: «Он получил весточку от матери, или от отца, или от кого-то, кого он сильно любит». В тот момент я был близок к тому, чтобы послать Вам письмо с выражением великого беспокойства. Когда Вы развлекаетесь, Вы забываете, как сильно страдает мое сердце…

Прощайте, моя дражайшая любовь. Я люблю Вас пылко и преданно. Я любил бы Вас еще сильнее, если бы знал, что это возможно.

Генри Фредерик, герцог Кумберлендский

(1745–1790)

…живет только для того, чтобы любить тебя, восхищаться тобой и благословлять момент, в который ты великодушно согласилась быть моей…

Генри Фредерик был братом короля Георга III. Его любовь к замужней Генриетте Вернон, леди Гросвенор, стала причиной грандиозного скандала. Влюбленные были весьма неосторожны: герцог следовал за своей возлюбленной по всей стране, переодевшись (чтобы не быть узнанным) сначала валлийцем, а затем простым крестьянином. Лорд Гросвенор возбудил против него дело о «прелюбодеянии», и суд, которому были предоставлены в качестве доказательства письма любовников, присудил герцогу штраф в размере 10 тыс. фунтов. Письма были изъяты, опубликованы и потрясли благочестивый Лондон. Как видно из отрывка, приведенного ниже, страсть герцога была огромной, хотя и выражалась несколько косноязычно.

Генри Фредерик, герцог Кумберлендский – леди Гросвенор

Мой дорогой маленький ангел!

Я писал тебе прошлое письмо вчера, в одиннадцать часов вечера, как раз когда мы плыли. В два часа я обедал, днем наслаждался музыкой, у меня на борту есть личный слуга, который умеет музицировать… Около десяти я отправился спать – молился за тебя, любовь моя, целовал твой драгоценный локон, лег в постель и мечтал о тебе. Я видел тебя во сне на нашем маленьком ложе, и тысячу раз обнимал и целовал тебя, и говорил, как сильно я люблю тебя и восхищаюсь тобой. Ты была такая прелестная, но, увы, когда я проснулся, то обнаружил, что все это иллюзия и никого нет рядом со мной, только море вокруг… Я уверен, что занятия этих дней не приносят тебе удовольствия, моя любовь, равно как и мне. Поскольку я обещал всегда сообщать тебе о своем настроении и мыслях, я держу свое обещание и буду держать его до самого последнего письма, которое отправится от меня к тебе.

Когда я вернусь к тебе, я буду, как безумный, бесконечно повторять: о, моя любовь – и рассказывать, как я люблю тебя, и что я постоянно думал о тебе с того самого момента, как мы разлучились…

Надеюсь, ты здорова, и уверен – мне нет нужды еще раз говорить тебе, что мои мысли целиком заняты тобой, все то долгое время, которое осталось до нашей встречи, я буду заботиться о себе, потому что ты желаешь этого, мой дорогой маленький друг, ангел моего сердца. Заботишься ли ты о себе, моя дорогая, ради твоего верного слуги, который живет только для того, чтобы любить тебя, восхищаться тобой и благословлять момент, в который ты великодушно согласилась быть моей. Надеюсь, моя дорогая, тебе никогда не придется раскаиваться в этом…

Конечно, мой дорогой ангел, мне нет нужды рассказывать тебе о том, – я знаю, ты слишком хорошо понимаешь, – что заставило меня написать тебе. Бог знает, я не писал больше никому и никому больше не напишу, разве только Королю. Будь здорова, самое восхитительное создание из всех живущих, дорогая моя…

Да пребудет с тобой благословение Господа до того момента, когда я снова смогу послать тебе весточку. Я буду писать тебе каждый день, столько дней подряд, сколько ты будешь скучать по мне, и все мои письма придут в пятницу, 16 июня. Да хранит тебя Господь. Я никогда не забуду тебя, знает Бог; ты говорила мне когда-то, что твое сердце у меня, оно согревает своим теплом мою грудь. Надеюсь, поэтому мое сердце испытывает такую легкость и наслаждение, до свидания.

Вольфганг Амадей Моцарт

(1756–1791)

…любовь моя, единственная. Лови, они в воздухе – те 2999 ½ маленьких поцелуйчика от меня; они летают вокруг, ожидая, что кто-нибудь поймает их…

Вольфганг Амадей Моцарт – один из самых талантливых и плодовитых композиторов, которых когда-либо видел мир; его влияние на развитие музыки трудно переоценить. Моцарт родился в Зальцбурге, музицировать и сочинять начал в пять лет. Детство он провел, колеся вместе с семьей по Европе и давая концерты; он поражал публику своим возрастом и талантом.

В провинциальном Зальцбурге композитору и музыканту, обладающему таким ярким дарованием, делать было нечего, поэтому гастрольная деятельность Моцарта продолжалась непрерывно. В одной из поездок по Европе, в немецком городке Манхейм, он познакомился с певицей Элоизой Вебер и влюбился в нее. Спустя некоторое время Моцарту пришлось вернуться домой, в Австрию, влюбленные разлучились. А когда через два года увиделись вновь, Элоиза больше не интересовалась Вольфгангом и, по некоторым сведениям, даже не узнала его при встрече.

Спустя несколько лет, в Вене, судьба снова свела Моцарта с семейством Вебер. Элоиза была замужем за актером, и Вольфганг перенес свое внимание на ее младшую сестру, Констанцу, на которой и женился в 1782 году. Из шести родившихся у них детей четыре умерли в младенчестве.

Фортуна то улыбалась Моцарту, то поворачивалась к нему спиной, в зависимости от моды. Хотел он того или нет, но ему приходилось писать музыку, которая должна была нравиться его потенциальным покровителям. Супруги были невероятно расточительны, и принято обвинять Констанцу в неумении распоряжаться деньгами. Впрочем, переписка Моцарта с женой свидетельствует о том, что брак их был счастливым. У супругов было одинаково непосредственное чувство юмора (шутки Моцарта порой откровенно непристойны). Констанца сопровождала мужа в бесчисленных поездках за границу, и после его трагической ранней кончины приложила все силы, чтобы сохранить его наследие и доброе имя.

Вольфганг Амадей Моцарт – Констанце

(16 апреля 1789 года, отправлено из Дрездена)

Дорогая маленькая женушка, у меня к тебе есть несколько поручений. Я умоляю тебя:

1) не впадай в меланхолию,

2) заботься о своем здоровье и опасайся весенних ветров,

3) не ходи гулять одна – а еще лучше вообще не ходи гулять,

4) будь полностью уверена в моей любви. Все письма тебе я пишу, поставив перед собой твой портрет.

6)[2] и под конец я прошу тебя писать мне более подробные письма. Я очень хочу знать, приходил ли навестить нас шурин Хофер на следующий день после моего отъезда? Часто ли он приходит, как обещал мне? Заходят ли Лангесы иногда? Как движется работа над портретом? Как ты живешь? Все это, естественно, меня чрезвычайно интересует.

5) Я умоляю тебя вести себя так, чтобы не пострадало ни твое, ни мое доброе имя, также следи за своей внешностью. Не сердись на меня за такую просьбу. Ты должна любить меня еще сильнее за то, что я забочусь о нашей с тобой чести.

В.А. Моцарт

Вольфганг Амадей Моцарт – Констанце

(6 июня 1791 года, отправлено из Вены)

Я только что получил твое прелестное письмо. Рад узнать, что ты здорова и пребываешь в хорошем расположении духа. Мадам Лейтгеб постирала мой ночной колпак и галстук, хотел бы я, чтобы ты посмотрела на это! Боже мой! Я сдержался и не сказал ей: «Позвольте показать, как это делает моя жена!» Но все было бесполезно. Я рад, что у тебя хороший аппетит, – тот, кто много ест, тот много и испражняется, – нет, много гуляет, я хотел сказать. Но я не хочу, чтобы ты подолгу гуляла без меня. Умоляю тебя точно следовать моему совету, потому что он идет прямо из моего сердца. Прощай, любовь моя, единственная. Лови, они в воздухе – те 2999 ½ маленьких поцелуйчика от меня; они летают вокруг, ожидая, что кто-нибудь поймает их. Послушай, я хочу прошептать кое-что тебе на ушко – и ты пошепчи мне в ответ – и теперь мы откроем и закроем рты – снова – снова и снова – и наконец скажем: «Это все про Плампи-Штрампи». Понимай, как знаешь – вот почему это так удобно. Прощай. Тысяча нежных поцелуев. Всегда твой

Моцарт

Лорд Нельсон

(1758–1805)

…Я не могу измениться – моя привязанность и любовь к тебе лежит за пределами этого мира! Ничто не в силах разбить ее, только ты одна…

Легендарная любовная история лорда Нельсона и великой красавицы Эммы Гамильтон началась в 1798 году, в Неаполе. Там Эмма жила со своим мужем, сэром Уильямом Гамильтоном, дипломатом, который был более чем на тридцать лет старше нее. До замужества она перебивалась работой то актрисы, то натурщицы и пыталась сделать сомнительную карьеру в лондонском полусвете. Эмму, как надоевшую игрушку, передал сэру Уильяму его племянник, уставший от ее капризов и собиравшийся взять в жены девушку из богатой семьи, а не нищую куртизанку. Зато сэр Уильям потряс всех, женившись на Эмме, к которой он действительно питал искреннее и глубокое чувство.

Сэр Уильям с пониманием относился к связи своей жены с героем-адмиралом, и после возвращения Гамильтонов в Лондон в 1800 году они жили втроем. В конце 1801 года Эмма родила Нельсону дочь Горацию.

Сэр Уильям скончался в 1803 году; Нельсон погиб в 1805-м, в сражении у мыса Трафальгар. Его последнее письмо Эмме, второе из приведенных ниже, обнаружили на столе, в каюте флагмана «Виктори»; на этом письме леди Гамильтон начертала: «О несчастная, бедная Эмма! О славный и счастливый Нельсон!»

Нельсон в своем завещании просил короля и правительство Великобритании позаботиться об Эмме и дочери, если он будет убит в бою. Однако его воля не была исполнена: в 1813 году Эмму арестовали и заключили в долговую тюрьму. Она вышла на свободу в 1814 году и бежала вместе с Горацией в Кале, где год спустя умерла в бедности, скорее всего – от цирроза печени.

Лорд Нельсон – леди Гамильтон

Моя дорогая Эмма,

все твои письма, дорогие мне письма, так занимательны и так полно открывают твою сущность, что, прочитав их, я испытываю либо величайшее удовольствие, либо величайшую боль. Это еще одна лучшая вещь бытия с тобой.

Я только желаю, моя дражайшая Эмма, чтоб ты всегда верила, что Нельсон – твой; альфа и омега Нельсона – это Эмма. Я не могу измениться – моя привязанность и любовь к тебе лежит за пределами этого мира! Ничто не в силах разбить ее, только ты одна. Но об этом я не позволяю себе задуматься ни на мгновение.

Я чувствую, что ты настоящий друг моей души и дороже для меня, чем сама жизнь; я то же самое для тебя. Никто не сможет сравниться с тобой.

Я рад, что ты совершила столь приятное путешествие в Норфолк. Надеюсь однажды поймать тебя там и связать узами закона, более крепкими, чем узы любви и привязанности, которые соединяют нас сейчас…

Лорд Нельсон – леди Гамильтон

(19 октября 1805 года, полдень, фрегат «Виктори», 16 лье на юго-юго-восток от г. Кадис)

Моя дражайшая возлюбленная Эмма и дорогие друзья души моей. Дан сигнал о том, что вражеский флот покинул порт.

Ветер у нас слабый; надеюсь поэтому, что не увижу их корабли раньше завтрашнего утра. Возможно, морской бог отплатит мне удачей за мои старания! Во всяком случае, я позабочусь о том, чтобы мое имя всегда было самым дорогим для тебя и Горации. Я люблю вас обеих так же, как саму жизнь; и поскольку письмо, которое я пишу перед сражением, предназначено тебе, надеюсь, что Бог позволит мне остаться в живых и закончить его после боя. Пусть Небеса хранят вас, молится ваш Нельсон и Бронте.

20 октября. Утром мы приблизились ко входу в гавань, но ветер недостаточно повернулся на запад, чтобы позволить объединенному флоту обойти мели около мыса Трафальгар. Мы насчитали сорок военных кораблей, из них, как мне кажется, тридцать четыре линейных корабля и шесть фрегатов. Группа кораблей была видна около маяка Кадиса этим утром, но ветер был слишком свеж, я думаю… я надеюсь, что они придут в гавань до наступления ночи.

Да пошлет нам всемогущий Бог успех и победу и даст нам силы добиться мира.

Роберт Бёрнс

(1759–1796)

…я открыл Вас заново, но что я увидел? Душу, сияющую добродетелью и добросердечием, разум, облагороженный одаренностью…

Роберт Бёрнс уже был знаменитым шотландским поэтом, когда познакомился с миссис Агнессой Мак-Лиоз в Эдинбурге на чаепитии в 1787 году. Агнесса (Нэнси) была замужем за Джеймсом Мак-Лиозом, адвокатом из Глазго, но сбежала от мужа из-за его жестокости и приехала в Эдинбург. Почти сразу же после знакомства между ней и Бёрнсом завязалась страстная переписка и, возможно, головокружительный роман. Они подписывались псевдонимами Сильвандер и Кларинда, чтобы защитить себя в случае, если их письма попадут в чужие руки.

Бёрнс был безнадежным (или, иначе говоря, неисправимым) женолюбом: пока он обменивался любовными посланиями с миссис Мак-Лиоз, ее горничная, Дженни Клоу, забеременела от него. В то же самое время поэт поддерживал отношения и c Джин Армур из Эршира, которая родила ему близнецов в 1786 году и готовилась осчастливить его еще одним ребенком. В 1791 году миссис Мак-Лиоз и Роберт Бёрнс расстались окончательно. Год спустя она уехала на Ямайку, где в то время жил ее муж, чтобы попробовать помириться с ним. Попытка провалилась, Агнессе пришлось вернуться в Эдинбург; там она и жила до самой смерти в 1841 году.

Роберт Бёрнс – миссис Агнессе Мак-Лиоз

(вечер вторника, 15 января 1788 года)

В том, что у Вас, моя Кларинда, есть недостатки, я никогда не сомневался; но я не знал, где Вы их храните. Сумерки субботнего вечера открыли мне больше, чем все предыдущие вечера. О, Кларинда! Зачем Вы изранили мою душу, намекнув, что прошлая ночь должна была испортить мое мнение о Вас. Правда, я открыл Вас заново, но что я увидел? Душу, сияющую добродетелью и добросердечием, разум, облагороженный одаренностью, наполненный и развитый ученостью, рефлексией и экзальтированной природной религиозностью, подлинной, как небесная страна; сердце, созданное для всех славных проявлений дружбы, любви и жалости. Вот что я увидел. Я обнаружил бессмертную душу, самую благородную из всех, которые когда-либо открывались мне.

Моя дорогая Кларинда, я много раз перечитывал Ваше письмо; меня тревожат Ваши переживания. Я вовсе не думаю о Вас столь плохо, как Вы считаете. Вы пишете, что Ваше общение с одним другом ранит Вас, если Вы не можете рассказать всю правду о нем другому. Почему вы, Кларинда, так несправедливы и подозрительны по отношению к Богу, что считаете, будто священная Дружба и Любовь противоречат принципам Правды, Чести и Религии? Разве что-нибудь может быть более достойно Его Всевышнего одобрения? Я уже упоминал в моих прошлых записках о вечере будущей субботы. Позвольте мне ждать вас в этот вечер. О, мой ангел! Как быстро должны мы расстаться! И когда мы сможем встретиться снова! Со слезами на глазах гляжу я вперед, на эту ужасную разлуку. Как много я потерял, не зная Вас ранее!

Я боюсь, боюсь, что мое знакомство с Вами будет слишком коротким, чтобы оставить то неизгладимое впечатление в Вашем сердце, какое бы мне хотелось.

Сильвандер

Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер

(1759–1805)

…Ни для кого иного Ваше счастье не могло быть священнее, чем оно всегда было и будет для меня…

Фридрих Шиллер – немецкий поэт, драматург, историк и переводчик. С Шарлоттой Ленгефельд, а также с ее сестрой Каролиной он познакомился в 1785 году. После нескольких лет переписки, в феврале 1790 года, Шиллер и Шарлотта поженились. Письмо, приведенное ниже, датировано августом 1789 года, то есть оно написано за семь месяцев до свадьбы. Очевидно, Шиллер попросил Каролину замолвить за него словечко перед сестрой и получил благоприятный ответ. У Шиллера и Шарлотты родилось четверо детей. Всю жизнь он был чрезвычайно болезненным и рано умер; Шарлотта пережила мужа на двадцать лет.

Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер – Шарлотте фон Ленгефельд

(3 августа 1789 года)

Правда ли это, дорогая Лотта? Могу ли я надеяться, что Каролина прочла в Вашей душе и передала мне из глубин Вашего сердца то, в чем я не осмеливался себе признаться? О, какою тяжелою казалась мне эта тайна, которую я должен был хранить все время, с той минуты, как мы с Вами познакомились. Часто, когда мы еще жили вместе, я собирал все свое мужество и приходил к Вам, намереваясь открыться, но мужество постоянно оставляло меня. В этом моем стремлении я видел эгоизм; я боялся, что забочусь только о своем счастье, и эта мысль страшила меня. Если я не мог быть для Вас тем же, чем Вы были для меня, то мои страдания расстроили бы Вас. Своим признанием я разрушил бы чудесную гармонию нашей дружбы, потерял бы то, что имел, – Ваше чистое, сестринское расположение. И все же бывали минуты, когда надежда моя оживала, когда счастье, которое мы могли подарить друг другу, казалось мне бесконечно выше решительно всех рассуждений, когда я даже считал благородным принести ему в жертву все остальное. Вы могли бы быть счастливы без меня, но никогда не стали бы несчастной из-за меня. Это я в себе живо чувствовал – и на этом тогда построил мои надежды.

Вы могли отдать себя другому, но никто не мог любить Вас чище и нежнее, чем я. Ни для кого иного Ваше счастье не могло быть священнее, чем оно всегда было и будет для меня. Все мое существование, все, что во мне живет, все самое дорогое во мне посвящаю я Вам. И если я стремлюсь облагородить себя, то только для того, чтобы стать более достойным Вас, чтобы сделать Вас более счастливою. Благородство души способствует прекрасным и нерасторжимым узам дружбы и любви. Наша дружба и любовь будут нерасторжимы и вечны, как чувства, на которых мы их воздвигли.

Забудьте все, что могло стеснять Ваше сердце, позвольте говорить лишь Вашим чувствам. Подтвердите то, на что позволила мне надеяться Каролина. Скажите, что Вы хотите быть моею и что мое счастье не составляет для Вас жертвы. О, убедите меня в этом одним-единственным словом. Близки друг другу наши сердца были уже давно. Пусть же отпадет то единственное чуждое, что стояло до сих пор между нами, и пусть ничто не мешает свободному общению наших душ. До свиданья, дорогая Лотта. Я жажду подходящей минуты, чтобы описать Вам все чувства моего сердца; они делали меня то счастливым, то снова несчастным так долго. И теперь одно только это желание обитает в моей душе.

…Не медлите с тем, чтобы навсегда унять мое беспокойство. Отдаю в Ваши руки все счастье моей жизни… До свиданья, дорогая!

Наполеон Бонапарт

(1769–1821)

…Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и покрыть миллионом поцелуев, жгучих, как лучи солнца на экваторе…

Наполеон, скромный солдат-корсиканец, ставший великим военачальником и императором Франции, женился на Жозефине де Богарне в марте 1796 года. Она принадлежала к обедневшему креольскому аристократическому роду из французской колонии на острове Мартиника и имела двух детей от первого брака.

Первые три письма были написаны вскоре после свадьбы, когда Наполеон командовал французскими войсками в Италии; четвертое – отправлено с Австрийской войны 1805 года. В этих письмах Наполеон предстает как верный слуга, взыскующий расположения своей прекрасной и бессердечной хозяйки-жены, которая иногда даже настаивает на употреблении в обращении к нему официального «Вы» вместо интимного «ты». Есть нечто трогательное и почти комичное в его ревнивом преследовании Жозефины по всей Италии, особенно если учесть, что в это же время он вел военную кампанию, которая прославила его имя. В последние годы брака они поймут, что ни один из них не смог сохранить верность другому. Кроме того, расточительность Жозефины станет постоянной причиной их размолвок. Притом, судя по ранним письмам, Наполеон отчаянно любил свою жену.

Наполеон развелся с Жозефиной в 1810 году, чтобы жениться на Марии-Луизе, эрцгерцогине Австрийской, обрести наследника и надежную преемственность. Жозефина по-прежнему жила под Парижем и до самой своей смерти оставалась в хороших отношениях с бывшим мужем.

Потерпев поражение от британцев в 1815 году, Наполеон был сослан на остров Святой Елены, где и умер шестью годами позже.

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Милан

(13 ноября 1796 года, отправлено из Вероны)

Я больше тебя не люблю… Наоборот, я ненавижу тебя. Ты – мерзкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк.

Однако чем Вы занимаетесь целый день, сударыня? Какие неотложные дела отнимают у Вас время, мешают Вам написать своему очень хорошему любовнику? Что мешает Вашей нежной и преданной любви, которую Вы ему обещали? Кто этот новый соблазнитель, новый возлюбленный, который претендует на все Ваше время, не давая Вам заниматься супругом? Жозефина, берегись: в одну прекрасную ночь я взломаю твои двери и предстану пред тобой.

На самом деле, мой дорогой друг, меня тревожит то, что я не получаю от тебя вестей, напиши мне быстро четыре страницы, и только о тех приятных вещах, которые наполнят мое сердце радостью и умилением.

Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и покрыть миллионом поцелуев, жгучих, как лучи солнца на экваторе.

Бонапарт

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Геную

(27 ноября 1796 года, три часа пополудни, отправлено из Милана)

Я прибыл в Милан, я кинулся в твои апартаменты, я бросил все, чтобы увидеть тебя, сжать в своих объятиях… но тебя там не было. Ты ездишь по городам, в которых проходят праздники, ты покидаешь меня, когда я приезжаю, ты не думаешь больше о своем дорогом Наполеоне. Твоя любовь к нему была всего лишь капризом; непостоянство делает тебя равнодушной. Привыкший к опасности, я знаю лекарство от жизненных невзгод и болезней. Несчастье, которое обрушивается на меня, невыносимо; я имел право на сочувствие.

Я буду здесь до вечера девятого числа. Не огорчайся; возвращайся после развлечений; ты создана для счастья. Весь мир рад тому, что может доставить тебе удовольствие, и лишь твой муж очень, очень несчастлив.

Бонапарт

Наполеон Бонапарт – Жозефине

(1796 год)

Не было дня, чтобы я не любил тебя; не было ночи, чтобы я не сжимал тебя в своих объятиях. Я не выпиваю и чашки чая, чтобы не проклинать свою гордость и амбиции, которые вынуждают меня оставаться вдалеке от тебя, душа моя. В самом разгаре службы, стоя во главе армии или проверяя лагеря, я чувствую, что мое сердце занято только возлюбленной Жозефиной. Она лишает меня разума, заполняет собой мои мысли. Если я удаляюсь от тебя со скоростью течения Роны, это означает только то, что я, возможно, вскоре увижу тебя. Если я встаю среди ночи, чтобы сесть за работу, это потому, что так можно приблизить момент возвращения к тебе, любовь моя. В своем письме от 23 и 26 вантоза[3] ты обращаешься ко мне на «Вы». «Вы»? А, черт! Как ты могла написать такое? Как это холодно! И потом эти четыре дня между 23-м и 26-м; чем ты занималась, почему у тебя не было времени написать мужу?..

Ах, любовь моя, это «Вы», эти четыре дня заставляют меня забыть о моей прежней беззаботности. Горе тому, кто стал сему причиной! Адовы муки – ничто! Змееподобные фурии – ничто! «Вы»! «Вы»! Ах! А что будет через неделю, две?.. На душе у меня тяжело; мое сердце опутано цепями; мои фантазии вселяют в меня ужас… Ты любишь меня все меньше; и ты легко оправишься от потери. Когда ты совсем разлюбишь меня, по крайней мере, скажи мне об этом; тогда я буду знать, чем заслужил это несчастье…

Прощай, жена моя, мука, радость, надежда и движущая сила моей жизни, Та, которую я люблю, которой боюсь, которая наполняет меня нежными чувствами, приближающими меня к Природе, и неистовыми побуждениями, бурными, как яростные раскаты грома. Я не требую от тебя ни вечной любви, ни верности, прошу только… правды, абсолютной честности. День, когда ты скажешь: «Я разлюбила тебя», – обозначит конец моей любви и последний день моей жизни. Если б сердце мое было столь презренно, чтобы любить без взаимности, я бы велел вырвать его у себя. Жозефина! Жозефина! Помнишь ли ты, что я тебе сказал когда-то: природа наградила меня сильной, непоколебимой душой. А тебя она вылепила из кружев и воздуха. Ты перестала любить меня? Прости меня, любовь всей моей жизни, моя душа разрывается.

Сердце мое, принадлежащее тебе, полно страха и тоски… Мне больно оттого, что ты не называешь меня по имени. Я буду ждать, когда ты напишешь его.

Прощай! Ах, если ты разлюбила меня, значит, ты меня никогда не любила! И мне будет о чем сожалеть!

Бонапарт

P.S. Война в этом году совсем иная. У меня есть мясо, хлеб и фураж; моя военная кавалерия вскоре опять будет на марше. Мои солдаты выказывают мне невыразимое доверие. Ты одна источник огорчения для меня; ты одна радость и мука моей жизни. Я посылаю поцелуи твоим детям, о которых ты ничего не пишешь. Правда, тогда твои письма были бы наполовину длиннее. А ранние гости потеряли бы всякий интерес тебя навещать. Женщина!!!

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Мюнхен

(декабрь 1805 года)

Великая Императрица, ни строчки от тебя после твоего отъезда из Страсбурга. Ты проехала Баден, Штутгарт, Мюнхен и не написала ни слова. Это совсем не радует меня! Я все еще в Брюнне. Русские ушли; у меня есть передышка. Через несколько дней я должен буду решить, что делать дальше. Соблаговолите снизойти с высоты Вашего величия и уделить чуточку времени одному из Ваших рабов.

Наполеон

Даниель Вебстер

(1782–1852)

…Я пользуюсь случаем вернуть Вашу шляпку и выразить надежду на то, что сегодня утром с Вами все в порядке и Вы не простудились…

Письмо, написанное Даниелем Вебстером, американским оратором и политическим деятелем (страдавшим от сенной лихорадки), нельзя назвать любовным в прямом смысле этого слова. Но оно наполнено таким невероятным очарованием, написано так остроумно и изящно, что вполне заслуживает того, чтобы в виде исключения быть опубликованным здесь. Эта записка адресована молодой женщине, которая приходила в гости к Вебстеру и случайно забыла у него свою шляпку.

Даниель Вебстер – Жозефине Ситон

(4 марта 1844 года)

Моя дорогая Жозефина,

боюсь, Вы промокли вчера вечером, поскольку, как только дверь моего дома закрылась за Вами, пошел дождь. Я пользуюсь случаем вернуть Вашу шляпку и выразить надежду на то, что сегодня утром с Вами все в порядке и Вы не простудились.

Я попробовал поговорить с вашей Шляпкой. Спросил ее, сколько нежных взглядов, направленных ниже ее полей, видела она; сколько нежных слов слышала она рядом с собой; сколько раз ее подбрасывали в воздух в минуты восторга и триумфа. И случалось ли ей (а если случалось, то когда) трепетать от чувств, которые переполняли ее хозяйку. Но она доказала, что умеет хранить тайны, и не ответила ни на один из моих вопросов. Мне оставалось только попытаться застать ее врасплох, произнося различные имена одно за другим. Довольно долго она оставалась невозмутимой, но вдруг, услышав одно имя, определенно вздрогнула и ленточки ее затрепетали!

Я пожелал ей всего хорошего. Надеюсь, что она никогда не покроет заболевшую голову, и глаза, которые она защищает от солнечных лучей, никогда не узнают слез, но только радость и любовь.

Дорогая Жозефина, с наилучшими пожеланиями,

Ваш Даниель Вебстер

Людвиг ван Бетховен

(1770–1827)

…мысли мои летят к тебе, Бессмертная Любовь моя! Меня охватывает то радость, то грусть в ожидании того, что готовит нам судьба…

Людвиг ван Бетховен совершил переворот в мире музыки и вывел ее из сферы аристократического покровительства – он был одним из первых композиторов, который не искал богатых меценатов, а жил на собственные заработки. Твердость характера Бетховена отражает история посвящения к Третьей симфонии: сначала композитор посвятил ее Наполеону, своему ровеснику и герою; но когда Наполеон объявил себя императором, это настолько покоробило Бетховена, что он перечеркнул прежнее посвящение на титульном листе и рядом написал новое: «Героическая».

Жизнь Бетховена была отравлена тяжелым недугом – прогрессирующей глухотой, что, конечно, было невообразимо ужасным несчастьем для гениального композитора; это привело его на грань самоубийства. По воспоминаниям современников, Бетховен был очень сложным, мучающимся, подавленным и раздражительным человеком, трудно смиряющимся с обстоятельствами. Он никогда не был женат, хотя не раз серьезно влюблялся, обычно в своих благородных и недосягаемых учениц.

Три неотправленных страстных любовных послания были найдены среди бумаг Бетховена после его смерти. Все они адресованы «Бессмертной Возлюбленной». На письмах не было даты, и личность «Бессмертной Возлюбленной» установить не удалось; скорее всего, ею была Антония Брентано (1780–1869), венецианка, жена франкфуртского коммерсанта.

Людвиг ван Бетховен – «Бессмертной Возлюбленной»

(6 июля, утро)

Ангел мой, жизнь моя, мое второе «я», пишу сегодня только несколько слов, и то карандашом (твоим) – должен с завтрашнего дня искать себе квартиру. Какая пустая трата времени все эти вещи! 3ачем эта глубокая печаль перед неизбежным? Разве любовь может существовать без жертв, без самоотвержения? Разве ты можешь сделать так, чтобы я всецело принадлежал тебе, ты – мне? Боже мой! Посмотри на прекрасную Природу и покорись неизбежному. Любовь требует всего и имеет на то право; я чувствую в этом отношении то же, что и ты; только ты слишком легко забываешь о том, что я должен жить для двоих – для тебя и для себя; если бы мы совсем соединились, мы бы не страдали, ни ты, ни я…

…Мы, вероятно, вскоре увидимся; и сегодня я не стану пересказывать тебе соображения относительно моей жизни. Если бы сердца наши бились вместе, мне бы, вероятно, они не пришли в голову. Душа переполнена всем, что хочется сказать тебе. Ах, бывают минуты, когда мне кажется, что язык наш бессилен. Развеселись, будь по-прежнему моим неизменным, единственным сокровищем, как и я твоим. Об остальном, что должно с нами быть и будет, позаботятся боги.

Преданный тебе

Людвиг

Понедельник, вечер, 6 июля

Ты страдаешь, ты, мое любимейшее творение! Теперь только я понял, что письма следует отправлять рано утром. Понедельник, четверг – единственные дни, когда почта идет отсюда в К. Ты страдаешь – ах! Где я, там и ты со мной и я с тобой. Зная, что ты моя, я добьюсь того, что смогу жить с тобой. Что это будет за жизнь! Да! Без тебя же буду жить, преследуемый расположением людей, которого, по моему мнению, не заслуживаю, да и не желаю заслуживать; умаление одного человека перед другим причиняет мне боль. По сравнению с Вселенной что значу я? Что значит тот, кого называют самым великим? Но здесь-то и кроется божественное начало человека. Я плачу, когда подумаю, что ты не раньше субботы получишь весточку от меня. Как бы ты ни любила меня, я все-таки люблю тебя сильнее. Будь всегда откровенна со мной. Спокойной ночи! Так как я лечусь ваннами, я должен идти спать вовремя. Боже мой! Так близко и так далеко! Не целое ли небо открывает нам наша любовь – и не так же ли она непоколебима, как небеса?

Доброе утро, 7 июля

Даже в постели мысли мои летят к тебе, Бессмертная Любовь моя! Меня охватывает то радость, то грусть в ожидании того, что готовит нам судьба. Я могу жить либо с тобой, либо не жить вовсе. Да, я решил до тех пор блуждать вдали от тебя, пока не буду в состоянии прилететь и броситься в твои объятия, чувствовать тебя вполне своей и наслаждаться этим блаженством. Так должно быть. Ты согласишься на это, ведь ты не сомневаешься в моей верности тебе; никогда другая не овладеет моим сердцем, никогда, никогда. О, Боже, зачем расставаться с тем, что так любишь! Жизнь, которую я веду теперь в В., тяжела. Твоя любовь делает меня одновременно счастливейшим и несчастнейшим человеком. В мои годы требуется уже некоторое однообразие, устойчивость жизни, а разве они возможны при наших отношениях? Ангел мой, сейчас узнал только, что почта уходит ежедневно, я должен закончить, чтобы ты скорей получила письмо. Будь спокойна; будь спокойна, люби меня всегда.

Какое страстное желание видеть тебя! Ты – моя Жизнь – мое Всё – прощай. Люби меня по-прежнему – не сомневайся никогда в верности любимого тобою

Л.

Навеки твой,

Навеки моя,

Навеки мы – наши.

Уильям Хэзлит

(1778–1830)

…Потом, все еще отвергаемый тобою, я приползу к тебе и умру в твоих объятьях…

Уильям Хэзлит – английский эссеист и критик, писавший обо всем на свете, от литературы до профессионального бокса. Над ним смеялись те же реакционные критики, которые досаждали поэту Джону Китсу; они презрительно называли его «производителем» эссе и неудавшимся художником. Его репутация, несомненно, страдала от таких нападок, но окончательный крест на ней поставило его неудачное любовное увлечение.

В 1808 году Хэзлит женился на Саре Штодарт, дочери морского лейтенанта. Два года спустя они разошлись, и Хэзлит переехал в съемные комнаты на Чансери-лейн. Именно туда утром 16 августа принесла ему завтрак дочь квартирной хозяйки двадцатилетняя Сара Уокер. Любовь поразила его в одно мгновенье, и на следующие три года он потерял голову. Хэзлит решил получить развод и жениться на Саре; но повторный брак был возможен только в Шотландии, поэтому он переезжает туда. Ожидая в Эдинбурге окончания дела, он периодически мчится в Лондон, снедаемый ревностью, мучимый мыслью о том, что Сара Уокер изменяет ему с другим жильцом по имени Джон Томкинс. Сара, к удивлению Хэзлита (и больше ни к чьему), избегала его; он же метался из крайности в крайность: то пытался вернуть ее, то уличить в непристойном поведении, то вновь снимал комнату на Чансери-лейн для того, чтобы завоевать ее.

О своей любви Хэзлит написал книгу Liber Amoris («Книга Любви, или Новый Пигмалион»). Хотя она была опубликована под псевдонимом, его авторство вскоре перестало быть секретом. Это, безусловно, был щедрый подарок врагам Хэзлита в прессе, вконец потерявшим стыд и достоинство. В довершение всех его несчастий в 1824 году Сара родила сына от того самого Томкинса – она вышла за него замуж и прожила с ним до самой его смерти в 1858 году. Сама же Сара умерла двадцатью годами позже.

Уильям Хэзлит – Саре Уокер

Ты будешь бранить меня за это письмо и спрашивать, держу ли я свое обещание не бросать работы. Половина моей работы – думать о Саре. Кроме того, уверяю тебя, я не пренебрегаю и остальными обязанностями. Я аккуратно пишу по десять страниц в день, что приносит мне тридцать гиней в неделю. И, будь уверена, скоро разбогатею, если буду продолжать в том же духе. Я мог бы продолжать в том же духе, если бы ты была со мной, подбадривала меня своими прелестными улыбками и делила со мной мою судьбу. Корабль ходит дважды в неделю, ветер свеж. Думая о тысячах ласк, которые были между нами, я не нахожу ничего удивительного в том, насколько сильно я привязан к тебе. Но я сожалею о своем желании власти и прошу меня простить. Я слышу завывание ветра за окном и повторяю снова и снова две строчки из трагедии лорда Байрона:

Меня всегда найдешь с тобою рядом

И в этом мире и в другом, коль есть он,[4]

обращая их к тебе, моя любовь, и гадая, увижу ли я тебя когда-нибудь снова. Может быть, нет – по крайней мере, в ближайшие несколько лет, – до тех пор, пока мы оба – я и ты – не состаримся. Потом, все еще отвергаемый тобою, я приползу к тебе и умру в твоих объятьях.

Однажды ты заставила меня поверить, что та, которую я люблю, не чувствует ко мне ненависти: это ощущение было восхитительно, хотя все оказалось насмешкой и мечтой. Я задолжал тебе больше, чем смогу отплатить когда-либо. Каждый день после отъезда я думал, что мои слезы, пролитые о тебе, высохнут. Но я пишу эти строки, а они льются снова. Если бы не слезы, мое сердце, кажется, сгорело бы дотла.

Я выхожу на прогулку в полдень и слышу пение дрозда в долине, лежащей внизу. Добро пожаловать, весна. Но ни пение птиц, ни весна не смягчают мое сердце, как это было раньше; оно холодно и мертво. С каждым днем, говоришь ты, оно будет все холоднее. Господи, прости меня за то, что я написал; я не имел этого в виду. Но ты была для меня всем, и я не могу смириться с мыслью, что потерял тебя навеки; я боюсь, что в этом есть и моя вина. Кто-нибудь звал меня? Не посылай писем, которые приходят. Я хочу, чтобы ты и твоя матушка (если возможно) посмотрели на мистера Кина в «Отелло» и на мисс Стефанс в «Любви в деревне». Если вы пойдете, я напишу мистеру Т. – он пришлет вам билеты. Появлялся ли мистер П.? Думаю, я должен послать к нему за твоим портретом, чтобы целовать его и разговаривать с ним. Поцелуй меня, моя прекрасная возлюбленная. Ах! Если ты никогда не сможешь быть моей, я все равно останусь твоим гордым и счастливым рабом.

Х.

Лорд Байрон

(1788–1824)

…Думай иногда обо мне, когда Альпы и океан будут лежать между нами, – они не разлучат нас, пока ты этого не захочешь…

Слово «байронический» стало нарицательным обозначением особого рода романтического героя – бледного, темноволосого, со впалыми щеками, жестокого, безразличного, неотразимого для женщин и поэтому вызывающего глубокое раздражение и ярость у более надежных и достойных мужчин, которыми эти женщины так часто и так необъяснимо пренебрегают. Образ жизни Байрона и его поэзия до такой степени возмутили Европу, что в 1924 году, через сто лет после смерти поэта, прошение об установлении в его честь памятника в Вестминстерском аббатстве было отклонено настоятелем, который объяснил свой отказ так: «Байрон, отчасти своей открыто распутной жизнью, отчасти своими безнравственными виршами, заработал себе широкую репутацию человека в высшей степени аморального».

Из вереницы любовных похождений Байрона наибольшего внимания заслуживает его роман с замужней дамой Каролиной Лэм. В июле 1813 года прошел слух, что, поссорившись с Байроном на одном званом ужине, она пыталась покончить с собой, вскрыв вены сначала ножом, а затем стеклом разбитого стакана. В конце концов она уехала в Ирландию; письмо, приведенное ниже, было отправлено именно туда. Второе послание адресовано графине Гвиччиоли, молодой даме, с пожилым мужем которой Байрон познакомился в 1819 году в Венеции. Поэт написал его на форзаце романа, который графиня одолжила ему на время.

Лорд Байрон – леди Каролине Лэм

Дорогая моя Каролина,

если слезы, которые Вы видели и которые, знаю, я не должен был проливать, если бы не волнение, переполнявшее меня в момент расставания с Вами, – волнение, которое Вы должны были почувствовать во время последних событий; если бы все это не началось еще до Вашего отъезда; если все, что я сказал и совершил, и еще готов сказать и совершить, не доказало в достаточной мере, каковы есть и всегда будут мои чувства по отношению к Вам, моя любовь, тогда у меня нет других доказательств для Вас.

Бог знает, никогда до этой минуты я не думал, что Вы, моя любовь, мой дорогой друг, можете быть такой неистовой. Я не могу выразить все, сейчас не время для слов. Но я буду испытывать чувство гордости и получать печальное удовольствие от страданий, которые Вы испытали. И от того, что Вы совсем не знаете меня.

Я готов уйти, но с тяжелым сердцем. Ведь мое появление в этот вечер положит конец любой нелепой истории, которую события этого дня могли породить. Думаете ли Вы теперь, что я холоден, безжалостен и своеволен? Будут ли так думать другие? И Ваша мать? Мать, которой мы должны приносить в жертву гораздо больше, гораздо больше, чем она когда-либо узнает или вообразит.

«Обещаю не любить тебя»? Ах, Каролина, эти обещания в прошлом! Но я объясню все признания должным образом и никогда не перестану чувствовать все то, чему Вы уже были свидетелем; даже больше того – о чем знает мое сердце и, возможно, Ваше. Пусть Бог простит, защитит и осчастливит Вас навеки. Самый преданный Вам

Байрон

P.S. Вот к чему привели Ваши насмешки, моя дорогая Каролина. Есть ли что-либо на небесах или на земле, что могло бы сделать меня таким же счастливым, каким Вы меня когда-то сделали? И теперь не меньше, чем тогда, но больше, чем в настоящем времени.

Бог знает, я желаю Вам счастья. Если даже я оставлю Вас или Вы, из чувства долга по отношению к мужу и матери, покинете меня, Вы поймете, что я говорю правду, когда обещаю и клянусь, что никакой человек, никакое занятие не займет в моем сердце место, которое принадлежит и будет принадлежать Вам вечно, до самой моей смерти. Вы знаете, я бы с радостью бросил все здесь или даже в загробном мире ради Вас, так неужели мои побуждения могут быть поняты превратно?

Меня не заботит, кто знает об этом и как это может быть использовано – это для тебя, только для тебя. Я был твоим и сейчас я твой, целиком и полностью, чтобы повиноваться, почитать, любить тебя и летать с тобой, когда, где и как тебе будет угодно.

Лорд Байрон – графине Гвиччиоли

(25 августа 1819 года)

Дорогая Тереза! Эту книгу читал я в твоем саду. Любовь моя, тебя не было рядом, иначе я не мог бы читать ее. Это твоя любимая книга, а автор принадлежит к числу моих лучших друзей. Ты не поймешь этих английских слов, и другие не поймут… вот почему я не нацарапал их по-итальянски. Но ты узнаешь почерк того, кто любит тебя страстно, и поймешь, что при виде книги, принадлежащей тебе, он мог думать только о любви.

В этом слове, одинаково прекрасно звучащем на всех языках, всего же лучше на твоем – amor mio[5], – заключено все мое существование, настоящее и будущее. Я чувствую, что существую; и чувствую, что буду существовать – для какой цели, это решать тебе. Моя судьба принадлежит тебе, ты женщина семнадцати лет и всего два года как покинула монастырь. Всем сердцем хотел бы я, чтобы ты осталась там или чтобы я тебя никогда не узнал замужней женщиной. Но слишком поздно. Я люблю тебя, ты любишь меня, по крайней мере, так говоришь ты, и поступки твои говорят о том же, что при любых обстоятельствах является для меня огромным утешением.

Я не просто люблю тебя, я не в силах перестать любить. Думай иногда обо мне, когда Альпы и океан будут лежать между нами, – они не разлучат нас, пока ты этого не захочешь.

Байрон

Джон Китс

(1795–1821)

…В твоих глазах я хочу видеть только радость, на твоих губах – только любовь, в твоей походке – только счастье…

Джон Китс сегодня считается одним из величайших англоязычных поэтов. При жизни, однако, влиятельные критики, агрессивные и реакционные, – те самые, что травили Уильяма Хэзлита, – относились к нему как к выскочке (он учился на аптекаря, а его отец держал платную конюшню, что, по мнению критиков, было непреодолимым препятствием для писания стихов) и называли поэзию Китса вульгарной и излишне цветистой.

Всю свою жизнь Китс был стеснен в средствах и окружен болезнями и смертью: он потерял мать, брата и дядю – все они умерли от туберкулеза. В возрасте двадцати четырех лет, в 1820 году, поэт и сам почувствовал симптомы коварной чахотки. Его друг Чарльз Браун приводит душераздирающие слова Китса, которые тот произнес, впервые увидев кровь на своем носовом платке: «Я знаю цвет такой крови – это артериальная кровь. Меня не обмануть. Эта капля крови – предупреждение о смерти. Я должен умереть». Поэт уехал в Италию в надежде вылечиться от недуга, но прожил там лишь несколько месяцев. Его похоронили в Риме, на могильном камне по его просьбе сделали надпись: «Здесь лежит тот, чье имя написано на воде».

Любовью всей жизни Китса была его соседка по Хэмпстеду, Фанни Браун, с которой он был помолвлен. Его страсть часто омрачалась ревностью – у Фанни была репутация ветреной кокетки, хотя доказательства ее легкомысленного поведения найти сложно. Наоборот, факты свидетельствуют о том, что она носила траур по жениху на протяжении почти десяти лет и, как он просил, дружила с его сестрой. В конце концов, в 1833 году она вышла замуж за богатого коммерсанта по имени Луи Линдо.

Джон Китс – Фанни Браун

(8 июля 1819 года)

Милая моя девочка!

Ничто в мире не могло одарить меня большим наслаждением, чем твое письмо, разве что ты сама. Я почти уже устал поражаться тому, что мои чувства блаженно повинуются воле того существа, которое находится сейчас так далеко от меня. Даже не думая о тебе, я ощущаю твое присутствие, и волна нежности охватывает меня. Все мои мысли, все мои безрадостные дни и бессонные ночи не излечили меня от любви к Красоте. Наоборот, эта любовь стала такой сильной, что я в отчаянии оттого, что тебя нет рядом, и вынужден в унылом терпении превозмогать существование, которое нельзя назвать Жизнью. Никогда прежде я не знал, что есть такая любовь, какую ты подарила мне. Я не верил в нее; я боялся сгореть в ее пламени. Но если ты будешь любить меня, огонь любви не сможет опалить нас – он будет не больше, чем мы, окропленные росой Наслаждения, сможем вынести. Ты упоминаешь «ужасных людей» и спрашиваешь, не помешают ли они нам увидеться вновь. Любовь моя, пойми только одно: ты так переполняешь мое сердце, что я готов превратиться в Ментора, едва заметив опасность, угрожающую тебе. В твоих глазах я хочу видеть только радость, на твоих губах – только любовь, в твоей походке – только счастье.

Я хотел бы видеть в твоих глазах только удовольствие. Пусть же наша любовь будет источником наслаждения, а не укрытием от горя и забот. Но если случится худшее, вряд ли я смогу оставаться философом и следовать собственным предписаниям; если моя твердость причинит тебе боль – не смогу! Почему же мне не говорить о твоей Красоте, без которой я никогда не смог бы полюбить тебя? Пробудить такую любовь, как моя любовь к тебе, способна только Красота – иного я не в силах представить. Может существовать и другая любовь, к которой без тени насмешки я готов питать глубочайшее уважение и восхищаться ею. Но она лишена той силы, того цветения, того совершенства и очарования, которыми наполнено мое сердце. Так позволь же мне говорить о твоей Красоте, даже если это опасно для меня самого: вдруг ты окажешься достаточно жестокой, чтобы проверить ее Власть над другими?

Ты пишешь, что боишься – не подумаю ли я, что ты меня не любишь; эти твои слова вселяют в меня мучительное желание быть рядом с тобой. Здесь я усердно предаюсь своему любимому занятию – не пропускаю дня без того, чтобы не растянуть подлиннее кусочек белого стиха или не нанизать парочку-другую рифм. Должен признаться (раз уж заговорил об этом), что я люблю тебя еще больше потому, что знаю: ты полюбила меня именно таким, какой я есть, а не по какой-либо иной причине. Я встречал женщин, которые были бы счастливы обручиться с Сонетом или выйти замуж за Роман. Я видел твою Комету; хорошо, если бы она послужила добрым предзнаменованием для бедного Раиса: из-за его болезни делить с ним компанию не очень-то весело, тем более что он пытается побороть и утаить от меня свой недуг, отпуская сомнительные каламбуры.

Я расцеловал твое письмо вдоль и поперек в надежде, что ты, приложив к нему губы, оставила на строчках вкус меда. Что ты видела во сне? Расскажи мне свой сон, и я представлю тебе толкование.

Всегда твой, моя любимая! Джон Китс

Джон Китс – Фанни Браун

(1820 год)

Милая Фанни,

ты иногда боишься, что я люблю тебя не так сильно, как ты того желаешь? Дорогая девочка, я полюбил тебя навеки и безоговорочно. Чем больше я узнаю тебя, тем больше люблю. Все мои поступки – даже моя ревность – это проявление Любви; в ее огненном пламени я могу умереть за тебя. Я принес тебе много страданий. Но виной всему Любовь! Что я могу поделать? Ты всегда новая. Последние твои поцелуи были самыми сладкими, последняя улыбка – самой яркой; последние жесты – самыми грациозными. Когда ты проходила мимо моего окна вчера вечером, меня переполнило такое восхищение, как будто я увидел тебя впервые. Ты жаловалась мне как-то, что я люблю только твою Красоту. Неужели мне больше нечего любить в тебе, а только это? Разве я не вижу сердца, наделенного крыльями, лишившими меня свободы? Никакие заботы не могли отвратить твои мысли от меня ни на мгновенье. Возможно, это достойно сожаления, а не радости, но я говорю не об этом. Даже если бы ты не любила меня, я бы не мог преодолеть всецелой преданности тебе: насколько же более глубоким должно быть мое чувство к тебе, если я знаю, что любим тобой. Мой Разум растревожен и обеспокоен, к тому же он обретается в слишком маленьком теле. Я никогда не чувствовал, чтобы мой Разум получал от чего-либо полное и совершенное удовольствие – ни от одного человека, кроме тебя. Когда ты в комнате, мои мысли не разлетаются, все мои чувства сосредоточены. Беспокойство по поводу нашей Любви, которое я уловил в твоей последней записке, – нескончаемое удовольствие для меня. Однако ты больше не должна страдать от подобных подозрений; я верю тебе безоговорочно, и у тебя нет повода обижаться на меня. Браун уехал, но здесь миссис Уайли; когда и она уедет, я буду особенно бдителен ради тебя. Поклон твоей матушке. Любящий тебя Дж. Китс.

Джон Китс – Фанни Браун

Дорогая моя девочка,

сегодня утром я пошел на прогулку с книгой, но, как обычно, не мог думать ни о чем, кроме тебя. Кажется, я могу сказать это определенно. Муки не отпускают меня ни днем, ни ночью. И все из-за моей поездки в Италию. Этого я никогда не смогу вынести – ведь это значит расстаться с тобой столь надолго; мои чувства к тебе не дают мне права скрывать от тебя что бы то ни было.

Воспоминания о нашей прошлой долгой разлуке причиняют мне боль, о которой трудно даже говорить…

Смерть следует за мной буквально по пятам, она – мое единственное пристанище. Я не в силах забыть, через что мне пришлось пройти. Через что? В масштабах человечества – ничего особенного, для меня же смерти подобно. Я буду откладывать отъезд, насколько возможно. Когда ты взяла привычку кокетничать с Брауном, ты бы остановилась, если бы твое сердце могло почувствовать хотя бы половину тех мучений, которые терзали мое. Браун – надежный человек, он не знал, что по его вине я оказался в шаге от смерти. Теперь я ощущаю последствия каждого из тех часов. Хотя именно из-за этого он оказал мне много услуг, хотя я знаю, что он любит меня как друг. В настоящий момент у меня нет ни пенса, но в этом нет его вины. Я никогда не увижу его и не буду говорить с ним до тех пор, пока мы оба не станем стариками, если доживем.

Мне не понравится, если мое сердце начнут пинать, как футбольный мяч. Ты назовешь это безумием. Я слышал, как ты говорила, что ждать несколько лет не было бы для тебя неприятно, у тебя есть развлечения – ты ни о чем не думаешь – ты, в отличие от меня, не мучалась над какой-то одной фантазией, да и как ты могла бы? Ты для меня предмет безмерно желанный – воздух, которым я дышу в комнате, когда тебя нет в ней, становится ядовитым. Я не похож на тебя – нет – ты можешь ждать – у тебя тысячи занятий – ты можешь быть счастливой и без меня. Любая встреча, все, что заполняет день, – тебе этого достаточно.

Как прошел у тебя этот месяц? Кому ты улыбалась? Все это может показаться мне жестоким. Ты не чувствуешь того же, что и я, ты не знаешь, что значит любить, но однажды ты поймешь: твое время еще не пришло. Спроси себя, сколько несчастливых часов Китс провел из-за тебя в одиночестве. Что до меня, то я мучаюсь все время, именно по этой причине я говорю; но сожаление может быть вырвано у меня только под пыткой. Умоляю тебя именем Христа, в которого ты веришь: не пиши мне, если ты в этот месяц сделала хоть что-нибудь, что может причинить мне боль. Возможно, ты изменилась; если же нет, если ты все еще проводишь время на танцах и в других увеселительных местах, где я тебя видел, я не хочу жить – если ты это делала, я хочу, чтобы грядущая ночь стала для меня последней.

Я не могу жить без тебя, и не только без тебя, но без тебя целомудренной, тебя добродетельной. Солнце всходит и заходит, дни бегут, ты отдаешься своим склонностям, ты не имеешь понятия о тех темных чувствах, которые одолевают меня каждый день.

Будь серьезна! Любовь – не игрушка. И повторяю, не пиши мне, пока ты не сможешь сделать это с совершенно чистой совестью. Тогда я быстрее умру от желания увидеть тебя. Твой навеки, Дж. Китс.

Оноре де Бальзак

(1799–1850)

…О, моя любовь, Ева, отрада моих дней, мой свет в ночи, моя надежда, восхищение, возлюбленная моя, драгоценная, когда я увижу Вас?..

Оноре де Бальзак родился в Туре. Окончив Парижскую школу права, он решил посвятить себя литературе и, поселившись в одной из мансард Парижа, принялся за написание сентиментальных романов. Несколько раз он участвовал в рискованных коммерческих проектах, связанных с издательским делом, и потерпел крах. В 1831 году Бальзак начал работу над грандиозным циклом романов, известным под названием «Человеческая комедия». Цикл задумывался как «картина нравов» французского общества; на этот труд писатель потратил двадцать лет. Жизнь Бальзака была хаотичной, привычки – эксцентричными, здоровье – слабым, а финансовое положение – чудовищным. Он легко позволял втягивать себя в безрассудные авантюры. Несмотря на все это, «Человеческая комедия» считается сегодня шедевром эпохи реализма, а ее автор – одним из самых влиятельных писателей в истории.

В 1833 году Бальзак начал переписываться с графиней Эвелиной Ганской, женой польского помещика, который был старше ее на двадцать лет. Переписка продолжалась семнадцать лет, а после смерти Ганского в 1841 году они вместе отправились в большое путешествие по Европе. В марте 1850 года они поженились, а 19 августа того же года Бальзак умер.

Оноре де Бальзак – графине Эвелине Ганской

О! Как бы хотелось мне провести день у Ваших ног; положив голову Вам на колени, грезить о прекрасном, в неге и упоении делиться с Вами своими мыслями, а иногда не говорить вовсе, но прижимать к губам край Вашего платья!.. О, моя любовь, Ева, отрада моих дней, мой свет в ночи, моя надежда, восхищение, возлюбленная моя, драгоценная, когда я увижу Вас? Или это иллюзия? Видел ли я Вас? О боги! Как я люблю Ваш акцент, едва уловимый, Ваши добрые губы, такие чувственные, – позвольте мне сказать это Вам, мой ангел любви. Я работаю днем и ночью, чтобы приехать и побыть с Вами две недели в декабре. По дороге я увижу Юрские горы, покрытые снегом, и буду думать о снежной белизне плеч моей любимой. Ах! Вдыхать аромат волос, держать за руку, сжимать Вас в объятиях – вот откуда я черпаю вдохновение! Мои друзья изумляются несокрушимости моей силы воли. Ах! Они не знают моей возлюбленной, той, чей чистый образ сводит на нет все огорчение от их желчных выпадов. Один поцелуй, мой ангел, один медленный поцелуй, и спокойной ночи!

Оноре де Бальзак – графине Эвелине Ганской

(21 октября 1843 года, отправлено из Дрездена)

Я уезжаю завтра. Билеты уже куплены, и я собираюсь завершить письмо, потому что должен собственноручно отнести его на почту. Моя голова подобна пустой тыкве. Мое состояние тревожит меня больше, чем я могу выразить. Если оно не изменится и в Париже, я буду вынужден вернуться. Чувства покинули меня. У меня нет желания жить, у меня нет больше той легчайшей энергии, нет силы воли… Я не улыбался с тех пор, как уехал от Вас…

Прощайте, дорогая моя звезда, благословенная тысячу раз! Настанет, возможно, момент, когда я смогу донести до Вас мысли, угнетающие меня. Сегодня я способен лишь сказать, что люблю Вас слишком сильно, чтобы оставаться спокойным. После августа и сентября я чувствую, что могу жить только рядом с Вами, Ваше отсутствие – смерть для меня…

Прощайте! Я собираюсь на почту. Тысячи нежностей Вашим детям, тысячу раз благословляю их; дружеские пожелания Лиретт, а для Вас – все мое сердце, и душа, и разум… Если бы Вы знали, какие чувства переполняют меня, когда я опускаю один из этих конвертов в почтовый ящик.

Моя душа летит к Вам вместе с этими листками, я, как умалишенный, разговариваю с ними обо всем на свете. Я думаю, что они, добравшись до Вас, повторят мои слова. Невозможно понять, как эти листки, наполненные мной, через одиннадцать дней окажутся в Ваших руках, в то время как я останусь здесь…

О да, дорогая моя звезда, во веки веков не отделяйте себя от меня. Ни я, ни моя любовь не ослабеет, как не ослабеет и Ваше тело с годами. Душа моя, человеку моих лет можно верить, когда он рассуждает о жизни; так верьте: для меня нет другой жизни, кроме Вашей. Мое предназначение исполнено. Если с Вами случится несчастье, я похороню себя в темном углу, останусь, забытый всеми, не видя никого в этом мире; allez[6], это не пустые слова. Если счастье женщины – знать, что она царит в сердце мужчины; что только она заполняет его; верить, что она духовным светом освещает его разум, что она его кровь, заставляющая биться его сердце; что она живет в его мыслях и знает, что так будет всегда и всегда. Eh bien[7], дорогая повелительница моей души, Вы можете назвать себя счастливой; счастливой senza brama[8], потому что я буду Вашим до самой смерти. Человек может пресытиться всем земным, но я говорю не о земном, а о божественном. И одно это слово объясняет, что Вы значите для меня.

Виктор Гюго

(1802–1885)

…завтра я непременно умру, если волшебный звук твоего голоса и нежное прикосновение твоих обожаемых губ не вдохнут в меня жизнь…

Невозможно писать о Викторе Гюго и не воспользоваться при этом словом «колосс». Он жил в самый бурный век в истории Франции, на двадцать лет был изгнан из страны Наполеоном III, проявил себя как поэт, драматург, эссеист, романист, художник и политик. Монархист, превратившийся в социалиста, аристократ, ставший защитником бедных.

Гюго и появился на свет в результате соединения противоположностей. Его отец был атеистом-республиканцем и высокопоставленным офицером армии Наполеона, мать – католичкой и роялисткой. Неудивительно, что родители будущего поэта расстались, когда он был еще младенцем, и большую часть детства он провел с матерью. Первой любовью Гюго стала его подруга детства Адель Фуше. Молодые люди мечтали о свадьбе, но его мать сочла этот союз невозможным. Только после ее смерти, почувствовав себя свободным, Гюго в 1822 году все-таки женился на Адель. В то время он в основном писал стихи, которые пользовались оглушительным успехом. У Гюго и Адели было пятеро детей, но супруги не отличались верностью друг другу. В 1831 году у Адели случился роман с критиком Сент-Бёвом. В 1833 году Гюго влюбился в Жюльетту Друэ, актрису, которая на полвека стала его любовницей, секретарем и компаньоном в путешествиях. Она умерла в 1882 году.

Самые известные за пределами Франции работы Гюго – наверное, «Собор Парижской Богоматери» (1832) и «Отверженные» (над этим романом Гюго работал семнадцать лет и опубликовал его в 1862 году). Когда писатель умер, три миллиона почитателей его таланта следовали за погребальным кортежем к зданию Пантеона в Париже, где он был похоронен рядом с другими великими людьми Франции.

Виктор Гюго – Адель Фуше

(январь 1820 года)

Несколько слов от тебя, моя любимая Adèle, вновь изменили мое настроение. Да, ты можешь делать со мной все что угодно. И завтра я непременно умру, если волшебный звук твоего голоса и нежное прикосновение твоих обожаемых губ не вдохнут в меня жизнь. С какими противоречивыми чувствами я ложился спать! Вчера, Adèle, я утратил веру в твою любовь и призывал час смерти.

Я говорил себе: «Если правда, что она не любит меня, если ничто во мне не смогло заслужить благословения ее любви, без которой моя жизнь лишится привлекательности, это ли не причина умереть? Должен ли я жить только ради своего личного счастья? Нет; все мое существование посвящено ей одной, даже вопреки ее желанию. И по какому праву посмел я домогаться ее любви? Разве я ангел или божество? Я люблю ее, это правда. Я готов с радостью принести ей в жертву все, что она пожелает, – все, даже надежду быть любимым ею. Нет в мире преданности большей, чем моя по отношению к ней, к ее улыбке, к одному ее взгляду. Но могу ли я быть другим? Разве не она – цель всей моей жизни? Если она выкажет равнодушие ко мне, даже ненависть, это будет моим несчастьем, концом. Но не повредит ли это ее счастью? Да, если она не в силах любить меня, я должен винить в этом только себя одного. Мой долг – следовать за ней по пятам, быть рядом с ней, служить преградой для всех опасностей, служить спасительным мостиком, вставать без устали между ней и всеми печалями, не требуя никакой награды, не ожидая никакой благодарности. Только бесконечное счастье даст она, если иногда соизволит бросить жалостливый взгляд на своего раба и вспомнит о нем в миг опасности! Вот так! Если она только позволит мне положить свою жизнь на то, чтобы предугадывать каждое ее желание, исполнять все ее капризы. Если она только разрешит мне целовать почтительно ее восхитительные следы; если она хотя бы согласится опираться на меня в тяжелые минуты жизни. Тогда я буду обладать единственным счастьем, к которому стремлюсь. Но если я готов пожертвовать всем ради нее, должна ли она быть благодарна мне? Ее ли это вина, что я люблю ее? Должна ли она считать, что обязана любить меня? Нет! Она может смеяться над моею преданностью, принимать мои услуги с ненавистью, отталкивать мое поклонение с презрением, при этом у меня ни на мгновение не будет права пожаловаться на этого ангела; не будет морального права приостановить мою щедрость по отношению к ней, щедрость, которой она пренебрегает. Каждый мой день должен быть отмечен жертвой, принесенной ей, и даже в день моей смерти не исчезнет мой неоплатный долг перед ней».

Таковы мысли, моя возлюбленная Adèle, посетившие меня вчера вечером. Только теперь они смешиваются с надеждой на счастье – такое великое счастье, что я не могу думать о нем без трепета.

Это правда, что ты любишь меня, Adèle? Скажи, и я поверю в эту изумительную идею. Ты ведь не думаешь, что я сойду с ума от радости, бросив свою жизнь к твоим ногам, будучи уверенным, что сделаю тебя столь же счастливой, сколь счастлив я сам, будучи уверенным, что ты будешь восхищаться мной так же, как я восхищаюсь тобой? О! Твое письмо восстановило мир в моей душе, твои слова, произнесенные этим вечером, наполнили меня счастьем. Тысяча благодарностей, Adèle, мой возлюбленный ангел. Если бы я мог пасть ниц пред тобой, как перед божеством! Какое счастье ты принесла мне! Adieu, adieu[9], я проведу восхитительную ночь, мечтая о тебе.

Спи спокойно, позволь твоему мужу взять двенадцать поцелуев, которые ты обещала ему, помимо тех, что еще не обещаны.

Натаниэл Готорн

(1804–1864)

…Теперь я – это я, только когда ты со мной. Ты – самая любимая женщина…

Натаниэл Готорн родился в Салеме, штат Массачусетс. Его предок, Джон Готорн (Hathorne), был одним из судей, принимавших участие в охоте на салемских ведьм. Натаниэлу пришлось добавить одну букву в свою фамилию (Hawthorne), чтобы избежать ассоциаций с родственником. Готорн получил образование в колледже Бодуэн и в 1837 году поступил на службу в бостонскую таможню. В 1842 году он женился на Софии Пибоди, художнице, иллюстраторе и участнице трансцендентального клуба, членом которого был также Бронсон Элкотт, отец Луизы Мэй Элкотт, автора книги «Маленькие женщины». После свадьбы Готорны поселились в Конкорде, где были очень счастливы.

В 1850 году Готорн опубликовал самый знаменитый свой роман «Алая буква», который мгновенно стал бестселлером.

Через четыре года после смерти мужа София переехала в Англию: семья уже жила там с 1853 по 1857 год, когда Готорн был консулом США в Ливерпуле. Она умерла в 1877 году и была похоронена на лондонском кладбище Кенсел-грин. В 2006 году ее останки перенесли в семейное захоронение Готорнов в Конкорде, теперь она покоится рядом с мужем.

В письме Готорна к Софии сильнее всего поражает не любовь, которой оно дышит, а непосредственность, с которой оно написано, – как будто близкий друг рассказывает свой недавний сон.

Натаниэл Готорн – Софии

Любимая,

мне только что принесли твое письмо. Оно успокоило меня, теперь я знаю, как дела у тебя и детей. Я словно увидел перед собой мою дорогую семью и услышал, как вы все вместе говорите со мной…

Прошлой ночью мне приснился сон, будто я был в Ньютоне, в комнате, где была ты и еще несколько человек. И ты решила, что настал подходящий момент, чтобы объявить, что перестаешь быть моей женой и хочешь выйти замуж за другого мужчину. Ты сообщила эту новость с таким абсолютным спокойствием и хладнокровием – обращаясь не только ко мне, но и ко всей компании, – что это парализовало все мои мысли и чувства. Я совершенно не знал, что сказать. Потом какая-то женщина рассказала присутствующим, что при таком положении дел, то есть при твоем отказе быть моей женой, я автоматически становлюсь ее мужем. Повернувшись ко мне, она очень холодно спросила, кто из нас сообщит о свадьбе моей матери! О том, как мы поделили детей, я не знаю. Знаю только, что мое сердце внезапно будто сорвалось с цепи, я начал кричать, протестовать и устроил истерику, в самом разгаре которой и проснулся. Однако чувство невысказанной обиды и грубого оскорбления еще долго витало надо мной, и даже сейчас не исчезло. Ты не должна вести себя так неосмотрительно, когда приходишь в мои сны.

Ох, Феба [богиня Луны], я хочу тебя очень. Ты – единственный человек в мире, который необходим мне. Другие люди бывают более или менее сносными. Но я, наверное, всегда с гораздо большей легкостью переносил одиночество, нежели чье-то общество, до тех пор, пока не встретил тебя. Теперь я – это я, только когда ты со мной. Ты – самая любимая женщина. Как ты могла так напугать меня во сне?

Если я буду писать дальше, то это будут признания и признания; а их невозможно выразить, поэтому я заканчиваю.

Твой муж

Бенджамин Дизраэли

(1804–1881)

…наступит время, когда Вы затоскуете о сердце, которое могло бы любить Вас и быть преданным Вам…

Бенджамин Дизраэли, писатель и премьер-министр Великобритании, вырос в Лондоне; его отец был литератором. В 1817 году семья перешла из иудаизма в христианство. Вначале Дизраэли собирался стать юристом, но бросил учебу, решив попробовать себя на писательском поприще. Он изумительно одевался (бархатные брюки, узорчатые жилеты и т. п.), путешествовал по Европе и Оттоманской империи и писал романы, не имевшие никакого успеха. В одном из романов, представлявшем собой сатиру на лондонское общество, он умудрился оскорбить некоторых из своих покровителей. У него были огромные долги.

В 1830-х Дизраэли увлекся политикой и в 1837 году стал членом парламента. В это же время он начал ухаживать за Мэри-Энн Уиндхэм-Льюис, вдовой одного из своих политических наставников. Она была на двенадцать лет старше Дизраэли, но солидный доход и недвижимость в Лондоне являлись ее несомненными достоинствами в его глазах. Однако Мэри-Энн была неглупа и, как видно из письма, имела некоторые сомнения в искренности побуждений своего ухажера. В конце концов ему удалось завоевать ее, и в августе 1839 года они поженились.

Мэри-Энн – хрупкая, разговорчивая, броско одетая – была объектом насмешек в лондонском обществе, но ее помощь Дизраэли была поистине неоценима. Она методично и щедро выплачивала его огромные долги («Диззи» относился к тому типу финансовых менеджеров, которые «прикидываются, будто ничего не происходит, и платят разорительные проценты»), была талантливым организатором политических кампаний и источником бесценной практической поддержки. Однажды Дизраэли, вернувшись домой поздно вечером после очередной победы, обнаружил, что Мэри-Энн ждет его с бутылкой шампанского. Он воскликнул: «Ну почему, дорогая, ты больше похожа на любовницу, чем на жену?» Комплимент, конечно, вряд ли можно назвать романтичным и даже тактичным, но если учесть, что Мэри-Энн в тот момент было семьдесят пять лет, а их браку – тридцать лет, то это высказывание приобретает иную окраску. Когда Мэри-Энн не стало в 1872 году, Дизраэли был безутешен.

Бенджамин Дизраэли – Мэри-Энн Уиндхэм-Льюис

(7 февраля 1839 года, отправлено с Парк-стрит, четверг, вечер)

Я хочу предпринять попытку поговорить с Вами о том, что Вам необходимо знать. Постараюсь объясниться со спокойствием, естественным для человека оскорбленного и страдающего. Я преуспел так сильно, что меня считают «эгоистичным хвастуном» и хотят, чтобы я навсегда покинул Ваш дом. Поэтому я избрал этот ужасный способ общения с Вами; ведь никто не может быть более смешным, чем я, пишущий Вам, будто это моя последняя ночь перед казнью.

Я все время слышу предложения о вступлении со мной в союз, слетающие с разных уст, но только не с Ваших. В конце концов, друг, беспокоящийся за меня и желающий выразить мне свое искреннее расположение (чем мне следует гордиться), предлагает мне одно из своих поместий для нашего медового месяца. Ситуация на грани абсурда. Некогда подобные намеки на наше сближение, которое будто бы вот-вот случится, нередко звучали из Ваших уст. Как будто ежедневными обещаниями развития наших отношений Вы рассчитывали подтолкнуть или укрепить мою привязанность к Вам.

Как светская женщина, которой Вы, несомненно, являетесь, Вы должны… Вы не можете не знать о том, насколько разные у нас положения. Если так будет продолжаться дальше, Ваша репутация будет только запятнана, мое же имя покроется несмываемым позором. В Свете существует только одно представление (и оно справедливо) об отношениях между женщиной, которая считается богатой, и мужчиной, которого она, по-видимому, любит, но за которого не хочет выходить замуж. В Англии нет клейма более убийственного; ничто не поможет избавиться от него, о нем всегда будут помнить. Некоторых мужчин оно доводит до преступлений. Конечно, многие вещи могут быть более оскорбительными, но ни одна – более унизительной.

Такая угроза нависла надо мной. Я, по крайней мере, попытаюсь сохранить свое доброе имя, без него мое существование не имеет смысла. В настоящее время я нахожусь в положении должника, кредиту которого нет доверия. Через несколько недель мне придется выбрать между ролью посмешища и ничтожества. Либо меня сочтут подлецом, либо я превращусь в человека, которого Ваша подруга леди Морган уже обозначила как «De Novo миссис Уиндхэм-Льюис».

Это приводит меня еще к более щекотливым предметам, но, ради справедливости по отношению к нам обоим, я буду писать обо всем с предельной откровенностью. Признаюсь, когда я впервые попытался сблизиться с Вами, мною двигали отнюдь не романтические чувства. Мой отец давно хотел, чтобы я женился. Обстоятельства сложились таким образом, что мне нужен был определенный статус, чтобы распоряжаться его собственностью; и это меня устраивало. Да, я сам, начиная карьеру, хотел найти успокоение в семье и собственном доме, уйти от изматывающих страстей и интриг. Я не был слепым и видел все преимущества союза с Вами, но я уже доказал, что сердце мое не было куплено. Я нашел Вас в печали, и Вы тронули мое сердце. Я увидел в Вас, как я думал, целеустремленную, нежную, проницательную и одаренную неординарным мышлением женщину. Ту, на которую я мог бы с гордостью смотреть как на друга по жизни, которая сочувствует моим замыслам, поддерживает меня в минуты слабости, разделяет со мной час триумфа и трудится рядом со мною ради нашего почета и счастья.

Теперь о Вашем богатстве: я пишу абсолютную правду. Ваше состояние гораздо меньше, чем я (или свет) воображал. На самом деле Ваше состояние не может принести мне никакой выгоды. Это просто имущество, оно не больше, чем требует Ваше положение. Есть и спать в этом доме, номинально называть его своим – это может быть целью только для безденежного авантюриста. Стоило ли мне ради этого жертвовать своей приятной свободой и тем непредсказуемым будущим, которое является одним из главных очарований бытия? Нет, когда несколько месяцев назад я говорил с Вами, между нами существовало только одно: я почувствовал, как Вы завладели моим сердцем, потому и завершил наше общение. С того момента я посвятил Вам всю страсть моего бытия. И вот вся она ушла в песок.

Со временем я нашел в наших характерах определенные качества, которые убедили меня в том, что если я хочу добиться ответа на свою глубокую и чистую любовь, то стоящие между нами деньги не должны быть в это замешаны. В случае женитьбы ни один шиллинг из Ваших доходов я не буду считать своим. Ни прямо, ни косвенно. Даже если я буду заниматься Вашими делами. Свет справедливо клеймит позором нанятого любовника, я хочу избежать подобного же отношения к себе как к оплачиваемому мужу.

Вы назвали меня эгоистом. Увы! Боюсь, у Вас есть на то веская причина. Скрепя сердце я принимаю это унижение. Едва ли я думал, когда я плакал, после того как Вы неожиданно передали мне бережно хранимые Вами сбережения в знак Вашей любви, что я получил плату за свое падение! Слабый, жалкий болван! Я принял Вашу помощь, но считал это заемом и ждал счета – его мой агент передал мне, когда Вы были у Браденхэйма. В течение этого месяца деньги будут положены на Ваш банковский счет.

Бог свидетель, союз с Вами не принесет мне выгоды. Все, что может предложить общество, у меня есть. Чтобы делать карьеру, мне не нужно демонстративное владение имуществом. Я могу жить, как я живу сейчас, без унижений, до тех пор, пока неизбежный ход событий не принесет ту независимость, которая мне нужна. Углубляюсь в эти неприятные детали лишь потому, что Вы упрекнули меня в корысти. Нет, я бы никогда не снизошел до роли фаворита принцессы; даже все золото Офира[10] не заставит меня пойти к алтарю. Совсем иные качества нужны мне от милого соучастника моего бытия. Моей натуре требуется непреходящая любовь.

Ваше поведение я не комментирую. Теперь это бессмысленно. Я никогда не упрекну Вас. И буду винить только себя одного. Меня ведь предупреждали – и публично, и приватно. И это могло бы уберечь меня от пропасти, в которую я упал. Самодовольством было предполагать, что Вы будете вести себя по отношению ко мне иначе, чем ведете себя с пятьюдесятью другими.

И я еще думал, что тронул Ваше сердце! Жалкий идиот!

Как светская женщина, Вы должны были предвидеть это. Разве Вы не могли найти кого-то для удовлетворения своего тщеславия, для развлечения в течение десяти месяцев, для скрашивания Вашего уединения? У Вас не было синицы в руках, и Вам пришлось довольствоваться журавлем в небе? Почему бы не позволить капитану Нейлу быть Вашим фаворитом, унижая и позоря меня. Природа не готовила мне участи игрушки или обманутого глупца. Вы глубоко ранили меня. Вы сделали то, что не удавалось моим врагам: сломили мой дух. Мечты, известность, домашний очаг – Вы отравили все. Мне негде укрыться: дом мне ненавистен, мир – враждебен.

Триумф – я стремлюсь к нему не для того, чтобы скрыть свое положение. Это не печаль, не надлом. Это боль, это муки агонии. Все, что может повергнуть человека ниц, обрушилось на мою несчастную голову. Мое сердце разбито, моя гордость поругана, моя честь почти запятнана. Я хорошо знаю – пройдет несколько дней, и меня поднимут на смех, надо мной будет издеваться весь мир, заработать восхищение которого было целью моей жизни. У меня только один источник успокоения – чувство самоуважения. Удержит ли оно меня? Ужасная проблема, которая должна быть скоро решена.

Прощайте. Не буду делать вид, что желаю Вам счастья, не в Вашей природе наслаждаться им. Еще несколько лет Вы будете порхать в каком-нибудь легкомысленном кругу. Но наступит время, когда Вы затоскуете о сердце, которое могло бы любить Вас и быть преданным Вам. Придет час расплаты, и Вы вспомните о любящем сердце, которое отвергли, и о чувствах, которые предали.

Д.

Чарльз Дарвин

(1809–1882)

…ты облагородишь меня, научишь находить счастье не только в построении теорий и осмысливании фактов в тишине и одиночестве…

Самое важное событие в жизни Чарльза Дарвина произошло в 1831 году – именно тогда ему представился шанс совершить на борту корабля «Бигль» вояж «к Земле дель Фуэго и обратно через Восточную Индию». Иными словами, кругосветное путешествие. Приглашение в экспедицию было настоящей удачей – у Дарвина не было диплома и опыта натуралиста, в университете он посвящал большую часть времени выпивке, верховой езде, стрельбе из ружья и прочим студенческим увеселениям. Путешествие кардинально изменило его. Он покинул Англию неоперившимся юнцом, без определенной цели в жизни, а через пять лет вернулся ученым, открытиям которого было суждено перевернуть мир.

В 1838 году Дарвин решил, что пришло время жениться; как истинный каталогизатор, он поделил листок бумаги на две половинки, озаглавив каждую соответственно: «жениться» и «не жениться». В первой колонке он написал: «постоянный компаньон… предмет любви и партнер по играм… в любом случае лучше, чем собака… Идеальная картинка: прелестная спокойная жена на диване перед жарким огнем, с книгами и музыкой». Преимущества второго варианта, перечисленные в следующей колонке, оказались таковы: «хождение по клубам и беседы с умными людьми, не нужно навещать родственников и прогибаться по каждому пустяку». В конце концов Дарвин обручился с Эммой Веджвуд, своей кузиной; свадьбу сыграли в январе 1839 года. Некоторое время они пробыли в Лондоне, а затем переехали в Даун Хаус, в Кент, где и прожили всю жизнь. Из письма видно, как восхищается Дарвин, осматривая новый дом, где им предстояло жить, по-видимому представляя себе «хорошенькую спокойную жену на диване».

Их брак оказался счастливым, хотя набожная Эмма боялась, что научные исследования мужа не лучшим образом скажутся на судьбе его бессмертной души. Здоровье Дарвина было небезупречным, и он постоянно беспокоился о нем, как и о том, что Эмма расстраивалась, если кто-то критиковал его работу. Есть версия, что он долго откладывал публикацию своей теории эволюции, уважая религиозность жены. У них было десять детей (трое умерли в детстве). Дарвин, несмотря на тревоги о здоровье, дожил до семидесяти двух лет. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, неподалеку от Исаака Ньютона. Эмма умерла в 1896-м; она похоронена на церковном кладбище в Дауне.

Чарльз Дарвин – Эмме Веджвуд

(20 января 1839 года, воскресенье, вечер, библиотека)

…Не могу передать тебе, какое удовольствие я получил от визита к Маерам. Я предвкушал будущую безмятежную жизнь: очень надеюсь, что ты сможешь быть так же счастлива, как я. Но когда я думаю об этом, меня пугает, что ты не привыкла к такому образу жизни. Сегодня утром я думал о том, как случилось, что на меня, человека общительного и сугубо рационального, так благотворно действует счастье, и тишина, и уединение. Объяснение, полагаю, достаточно просто, я говорю о нем потому, что оно даст тебе надежду, что со временем я стану менее неотесанным и грубым. Всему виной пять лет моего путешествия (и, конечно, последние два года), которые, можно сказать, стали началом моей настоящей жизни. Несмотря на активный образ жизни, который я там вел – восхищался невиданными животными, путешествовал по диким пустыням или непроходимым лесам, расхаживал по палубе старины «Бигля» в ночи – истинное наслаждение доставляло мне только то, что происходило в моей голове. Прости мой эгоизм, я рассказываю об этом в надежде, что ты облагородишь меня, научишь находить счастье не только в построении теорий и осмысливании фактов в тишине и одиночестве. Дражайшая моя Эмма, я горячо молюсь, чтобы ты никогда не пожалела ни о чем, и я добавлю еще кое-что – ты получишь во вторник: моя дорогая будущая жена, да благословит тебя Бог…

Сегодня после церкви заходили Лайелы; Лайел так занят геологией, что ему необходима разгрузка; в качестве почетного гостя я обедаю у них во вторник. Сегодня мне было немного стыдно за себя, мы говорили около получаса и все о геологии, а бедная миссис Лайел сидела рядом, подобно монументу, воплощающему терпение. Наверное, мне стоит попрактиковаться в общении с женским полом, хотя не заметил, чтобы Лайел испытывал хоть какие-то угрызения совести. Надеюсь со временем укрепить свою совесть: немногие мужья, кажется, считают это трудным делом. После возвращения я несколько раз заглядывал в нашу гостиную, чему ты охотно поверишь. Полагаю, мой вкус в выборе цвета уже испорчен, поскольку я заявляю, что комната смотрится уже менее безобразной. Я получил так много удовольствия, находясь в доме, что, наверное, стал похож на ребенка-переростка, увлеченного новой игрушкой. Но все же я не совсем ребенок, поскольку страстно желаю иметь жену и друга.

Альфред де Мюссе

(1810–1857)

…минуты, которые я провожу с Вами, слишком дорого мне обходятся. Лучше уж об этом сказать – я буду меньше страдать…

Альфред де Мюссе родился в Париже, в состоятельной литературной семье. Романист, драматург и поэт, он познал вкус головокружительного успеха еще до того, как ему исполнилось двадцать лет.

В 1833 году, прочитав второй роман Жорж Санд (псевдоним Амандины Авроры Люси Дюпен), Альфред де Мюссе написал ей письмо. Они встретились, и он в одночасье потерял голову. К тому моменту Жорж Санд была свободна: своего мужа, барона Казимира Дюдевана, она оставила двумя годами ранее. Де Мюссе было двадцать три года, Жорж Санд – двадцать девять.

Жорж Санд имела репутацию талантливой и самобытной писательницы и издателя. Ее мужской псевдоним и привычка носить мужскую одежду сформировали ошибочное представление о ее сексуальности и личной жизни, а феминистские и социалистические взгляды постоянно привлекали к ее персоне стрелы критиков. Однако бесчисленное количество влюбленных поклонников свидетельствует о том, что она была в высшей степени очаровательной и харизматичной женщиной.

В письме, приведенном ниже, Альфред де Мюссе впервые признается ей в любви, сетуя на то, что у него нет надежды на ответное чувство, и с сожалением объясняя, что поездка в Италию, которую они планировали, в свете этого объяснения должна быть отменена. В действительности они станут любовниками и поедут в Италию вместе. Путешествие окажется сущим кошмаром, их отношения долго не продлятся.

Де Мюссе умер в возрасте сорока семи лет; Жорж Санд – в семьдесят два года; она прожила интересную жизнь, полную любовных историй и приключений.

Альфред де Мюссе – Жорж Санд

(1833 год)

Моя дорогая Жорж,

мне нужно сказать Вам кое-что глупое и смешное. Я по-дурацки пишу Вам, сам не знаю почему, вместо того чтобы сказать Вам все это, вернувшись с прогулки. Вечером же впаду из-за этого в отчаяние. Вы будете смеяться мне в лицо, сочтете меня фразером. Вы укажете мне на дверь и станете думать, что я лгу. Я влюблен в Вас. Я влюбился в Вас с первого дня, когда был у Вас. Я думал, что исцелюсь от этого очень просто, видясь с Вами на правах друга. В Вашем характере много черт, способных исцелить меня; я изо всех сил старался убедить себя в этом. Но минуты, которые я провожу с Вами, слишком дорого мне обходятся. Лучше уж об этом сказать – я буду меньше страдать, если Вы укажете мне на дверь сейчас. Сегодня ночью, когда я… [Жорж Санд, редактируя письма Мюссе перед публикацией, перечеркнула два слова и ножницами вырезала следующую строку] я решил сказать Вам, что я был в деревне. Но я не хочу ни загадывать загадок, ни создавать видимость беспричинной ссоры. Теперь, Жорж, Вы, как обычно, скажете: «Еще один докучный воздыхатель!» Если я для Вас не совсем первый встречный, то скажите мне, как Вы сказали бы это мне вчера в разговоре о ком-то еще, – что мне делать. Но умоляю, – если Вы собираетесь сказать мне, что сомневаетесь в истинности того, что я Вам пишу, то лучше не отвечайте вовсе. Я знаю, что Вы обо мне думаете; говоря это, я ни на что не надеюсь. Я могу только потерять друга и те единственно приятные часы, которые провел в течение последнего месяца. Но я знаю, что Вы добры, что Вы любили, и я вверяюсь вам, не как возлюбленной, а как искреннему и верному товарищу. Жорж, я поступаю как безумец, лишая себя удовольствия видеть Вас в течение того короткого времени, которое Вам остается провести в Париже до отъезда в Италию. Там мы могли бы провести восхитительные ночи, если бы у меня было больше решительности. Но истина в том, что я страдаю и мне не хватает решительности.

Альфред де Мюссе

Роберт Шуман

(1810–1856)

…Господи, пошли мне утешение, не позволь мне погибнуть от отчаяния. У меня отняли опору моей жизни…

Роберт Шуман изучал право в Лейпциге и Гейдельберге, но его истинной страстью была музыка. Игре на фортепьяно его учил Фридрих Вик, дочь которого, Клара, будучи на девять лет моложе Роберта, уже была талантливой пианисткой. Роберт тоже оказался весьма одаренным, но из-за травмы руки о карьере музыканта ему пришлось забыть. Всю свою энергию он направил на композицию и музыкальную критику. Он основал влиятельный журнал, на страницах которого открывал миру новых композиторов.

Роберт и Клара полюбили друг друга, когда ей было пятнадцать лет. В 1837 году Роберт попросил у отца девушки разрешения на свадьбу, однако тот отказал; впечатления от этой неприятной беседы Роберт описывает во втором письме. Три долгих года влюбленные добивались от Фридриха разрешения, они даже обращались в суд, но отец был непоколебим. Тогда Роберт и Клара в 1840 году поженились без родительского благословения; в том же году Шуман сочинил большую часть своих знаменитых песен. Популярность Клары в Европе росла, на своих концертах она исполняла многие произведения мужа, хотя он при жизни не был так знаменит, как она.

Первые симптомы душевной болезни проявились у Шумана в 1844 году – его мучили депрессии и галлюцинации, но тогда недуг отступил. Однако десять лет спустя все началось снова: композитор попытался покончить жизнь самоубийством, бросившись в Рейн. Его спасли, и оставшиеся два года жизни он провел в психиатрической лечебнице. Клара пережила мужа на сорок лет.

Роберт Шуман – Кларе Вик

(Лейпциг, 1834 год)

Дорогая моя и почитаемая Клара,

есть ненавистники прекрасного, утверждающие, что лебеди – это просто большие гуси. С той же долей справедливости можно сказать, что расстояние – это только точка, растянутая в разные стороны. Конечно, так оно и есть, ведь я разговариваю с тобой каждый день (да, даже более нежно, чем обычно) и знаю, что ты понимаешь меня. Поначалу я строил разные планы относительно нашей переписки. Например, я хотел опубликовать ее в моем журнале. Потом я хотел наполнить мыслями для писем воздушный шар (ты знаешь, у меня есть один) и отправить его при подходящем ветре в нужное место… Я хотел наловить бабочек и использовать их в качестве почтовых голубей. Я хотел отправлять письма сначала в Париж, чтобы ты распечатывала их с большим любопытством, а потом, более чем удивленная, поверила бы, что я действительно в Париже. Короче, у меня в голове вертелось много остроумных идей, от которых только сегодня меня отвлек рожок почтальона. Между прочим, почтальоны, моя дорогая Клара, оказывают на меня такое же магическое воздействие, как самое прекрасное шампанское. Обо всем, кажется, забываешь, и становится удивительно легко на сердце, когда слышишь, как они призывно и радостно оглашают мир звуками своего рожка. Эти звуки для меня подобны звукам стремительного вальса; рожок напоминает нам о том, чем мы не обладаем. Как я сказал, почтальон отвлек меня от одной мечты, чтобы погрузить в другую…

Роберт Шуман – Кларе

(18 сентября 1837 года, об отказе ее отца дать согласие на их брак)

Разговор с твоим отцом был ужасен… Такая холодность, такая неискренность, такая изощренная хитрость, такое упрямство – у него новая манера уничтожения, он наносит тебе удар в сердце, вонзая нож в грудь по самую рукоятку…

И что теперь, дорогая моя Клара? Я не знаю, что делать теперь, – не имею ни малейшего представления. Мой разум вот-вот разорвется на куски, в таком состоянии у меня нет ни единого шанса прийти к согласию с твоим отцом. Что же дальше, что же дальше? Самое главное, будь настороже и ни за что не позволяй продать себя… Я верю в тебя, о, верю всем сердцем, только это и поддерживает меня… Но ты должна быть очень сильной, даже более сильной, чем ты представляла. Ведь сказал мне твой отец эти ужасные слова о том, что ничто не сможет поколебать его, что он покорит тебя силой, если не удастся хитростью. Остерегайся всего!

Сегодня я настолько бессилен, настолько унижен, что едва ли смогу найти достойный выход. Настолько бессердечным, чтобы бросить тебя, я еще не стал; но ожесточенным, оскорбленным в лучших чувствах, стиснутым в рамках самых общих мест – да.

Если бы я получил хоть словечко от тебя! Ты должна сказать мне, что делать. В противном случае мое существование сведется к насмешке и глупой шутке, и я уйду прочь.

Мне не позволено даже видеть тебя! Мы можем встречаться, сказал он, но в нейтральном месте, в присутствии третьих лиц, – такое представление для окружающих. Как все это омерзительно – как это мучит! Мы можем даже переписываться, когда ты в поездке! – это все, что он может разрешить…

Господи, пошли мне утешение, не позволь мне погибнуть от отчаяния. У меня отняли опору моей жизни.

Роберт Браунинг

(1812–1889)

…Вся моя душа стремится к тебе, моя любовь окружает тебя, я живу одной лишь тобой…

Элизабет Баррет Моултон была уже достаточно известной поэтессой, когда Роберт Браунинг (он был на шесть лет ее моложе) впервые написал ей в январе 1845 года. Эта ничем не примечательная записка поклонника предварила десятки любовных посланий: «Я люблю Ваши стихи всем сердцем, дорогая мисс Баррет». Элизабет была инвалидом и жила вместе с братьями, сестрами и отцом-тираном на Уимпол-стрит в Лондоне. Впервые Роберт и Элизабет увиделись 20 мая 1845 года. Вскоре после этой встречи Роберт опрометчиво признался ей в любви. В смятении Элизабет прекратила всякое общение с ним, однако спустя некоторое время они условились остаться друзьями. Поворотный момент в их отношениях произошел осенью того же года, когда врачи посоветовали Элизабет провести зиму в Италии, чтобы поправить здоровье. Отец отказался отпустить дочь, и Браунинг заявил, что хочет жениться на ней немедленно, чтобы освободить ее от власти деспота. На этот раз Элизабет не сопротивлялась. Они почти год обсуждали побег, особенно финансовые стороны будущей жизни, поскольку Элизабет была уверена, что отец лишит ее наследства – и не ошиблась.

Роберт и Элизабет тайно обвенчались в приходской церкви Святой Марии 12 сентября 1846 года и сразу же уехали в Италию. В 1849 году, в возрасте сорока трех лет, Элизабет родила сына. Несмотря на слабое здоровье (она всю жизнь вынуждена была принимать опий), на бесконечные и неудачные попытки восстановить отношения с отцом, Элизабет была счастлива в браке. В замужестве она написала, возможно, самое лучшее свое творение – роман в стихах «Аврора Ли». Супруги делили время между Италией, Францией и Лондоном до смерти Элизабет во Флоренции в 1861 году. Роберт Браунинг прожил еще двадцать восемь лет, но никогда больше не женился; он говорил, что его сердце похоронено во Флоренции. Он умер в Италии, его тело было перевезено в Англию и предано земле в Вестминстерском аббатстве, рядом с могилами других великих поэтов Великобритании.

Роберт Браунинг – Элизабет Баррет

(среда, 28 января 1846 года)

Дорогая,

я ни слова не скажу о том, чего ты не хочешь касаться. Речь пойдет только обо мне. Ты предлагаешь мне подумать о том, что будет для меня благом – сохранение или расторжение нашей помолвки. Подумать не о твоем благе, как бы мне хотелось, а о моем собственном. Мое благо в этом мире – даже если он перестанет существовать – провести жизнь рядом с тобой и быть твоим. Знаешь, когда я заявляю свои права на что-то, на самом деле это ты во мне. Ты даешь мне право и приказываешь использовать его, и я повинуюсь тебе, хотя и произвожу впечатление говорящего от своего собственного имени. Так вот, чувствуя это, я осмеливаюсь потребовать, раз и навсегда, во всех возможных случаях (кроме того ужасного – когда тебе становится хуже… тогда я жду, что жизнь кончится для нас обоих), я требую исполнения твоего обещания. Скажи, будет ли для тебя благом, если наше положение останется неизменным до конца лета. Мы можем поехать в Италию на год или на два и быть счастливы – и днем и ночью. Что до меня, то я обожаю тебя. Все это необязательно, чувствую я, когда пишу. Но ты будешь думать об одном важном событии как о предназначенном, как о дарованном свыше, не так ли, дорогая? Так не погружайся снова в сомнения, тогда мы сможем спокойно подумать о том, что ждет нас впереди. До завтра и до следующих дней, да благословит тебя Бог, сердце мое, моя Ба! Вся моя душа стремится к тебе, моя любовь окружает тебя, я живу одной лишь тобой.

Роберт Браунинг – Элизабет Баррет,

(12 сентября 1846 года, в день свадьбы)

Ты ждешь от меня лишь нескольких слов. Какими они будут? Когда сердце полно, оно может перелиться через край, но настоящая полнота останется внутри… Никакие слова не скажут … насколько ты дорога мне – дорога моей душе и сердцу. Я оглядываюсь назад и в каждом мгновении, в каждой сказанной тобой фразе и каждом жесте, в каждом письме, в твоем молчании вижу твое совершенство. Я не хочу менять ни слова, ни облика. Моя надежда и цель – сохранить нашу любовь, не предать ее. Полагаюсь на Бога, который даровал ее мне и, несомненно, поможет сберечь. Этого достаточно, дорогая моя Ба! Ты подарила мне высшее, полнейшее доказательство любви, какое только один человек может дать другому. Я благодарен – и горжусь тем, что ты награда моей жизни.

Гюстав Флобер

(1821–1880)

…Твоя любовь пропитывает меня, будто теплый дождь, я чувствую себя омытым ею до самых глубин сердца…

Великий Гюстав Флобер более всего известен как автор романа «Мадам Бовари», этого аналитического исследования супружеской измены, которое привело к тому, что писателя привлекли (правда, без последствий) к судебной ответственности за оскорбление морали. Пожалуй, самой главной женщиной в жизни Флобера была его мать, c которой он прожил большую часть своей взрослой жизни неподалеку от Руана, в Круассе, на берегу Сены. Единственный серьезный роман случился у Флобера с Луизой Коле. Она была поэтессой, писательницей, эссеисткой и журналисткой, ослепительной красавицей и хозяйкой модного парижского салона, доверенным лицом многих великих писателей того времени. Флобер называл ее своей Музой, их отношения продолжались с 1846 по 1854 год, но закончились разрывом. Луиза Коле позже описала их в своем романе «Луи». У Флобера также были близкие отношения с Жорж Санд.

Писатель умер от инсульта в возрасте пятидесяти девяти лет. Он никогда не отличался крепким здоровьем – страдал сифилисом и «нервными приступами», возможно эпилепсией. Луиза Коле скончалась в 1876 году.

Гюстав Флобер – Луизе Коле

(Круассе, суббота, час ночи)

Ты говоришь мне очень нежные слова, дорогая Муза. Eh bien[11], получай в ответ такие нежные слова, какие ты даже не можешь вообразить. Твоя любовь пропитывает меня, будто теплый дождь, я чувствую себя омытым ею до самых глубин сердца. Есть ли в тебе хоть что-то, не заслуживающее моей любви, – тело, ум, нежность? Ты открыта душой и сильна разумом, в тебе очень мало поэтического, но ты настоящий поэт. Все в тебе – прелесть, ты похожа на свою грудь, такая же белоснежная и мягкая. Ни одна из женщин, которых я знал раньше, не может сравниться с тобой. Вряд ли те, кого я желал, равны тебе. Иногда я пытаюсь представить твое лицо в старости, и мне кажется, я и тогда буду любить тебя, может быть, даже еще сильнее.

Гюстав Флобер – Жорж Санд

(1866 год, понедельник, вечер)

Вы грустны, бедный мой друг и дорогой мэтр. Я подумал о Вас, узнав о смерти Дюверье. Вы любили его, поэтому я соболезную Вам. Эта потеря добавляется к остальным. Как нам удержать умершие души в наших сердцах? Каждый из нас носит внутри свой некрополь.

После Вашего отъезда я совершенно РАЗБИТ. Мне кажется, я не видел Вас десять лет. Вы – единственный предмет моих разговоров с матерью, все здесь Вас любят. Под какой звездой, скажите, Вы родились, если соединили в себе столь несовместимые качества, так много и такие редкие?

Не знаю, что именно я испытываю по отношению к Вам. Но питаю к Вам особенную нежность. Никто до сегодняшнего дня не вызывал у меня подобных чувств. Мы поняли друг друга, правда. И это благо.

Особенно я переживал Ваше отсутствие вчера вечером, в десять часов. Неподалеку что-то горело. Небо светилось розоватым светом, Сена была цвета крыжовенного сиропа. Я работал три часа и вернулся домой измученный, как турок, объезжавший жирафа.

Руанская газета, Nouvelliste, написала о Вашем приезде в Руан, и в субботу после расставания с Вами я встретил нескольких обывателей, возмущенных тем, что я не представил их Вам. Лучше всего выразился бывший зампрефекта: «Ах! Если бы мы знали, что она была здесь… мы бы… мы бы… – он пять минут пытался подобрать нужное слово, – мы бы улыбнулись ей». Но этого было бы недостаточно, не так ли?

«Любить Вас сильнее» мне трудно – но я нежно обнимаю Вас. Письмо Ваше, полученное нынче утром, наполнено такой печалью, что тронуло меня до ГЛУБИНЫ души. Мы расстались в тот момент, когда многие вещи готовы уже были сорваться с наших губ. Все двери между нами еще не открыты. Вы внушаете мне великое уважение, и я не осмеливаюсь задать Вам главный вопрос.

Уолтер Бейджхот

(1826–1877)

…чувства стали слишком острыми, ранящими, напряжение души слишком сильным…

Уолтер Бейджхот, журналист, политический философ и экономист, сейчас более всего известен как автор работ о британской монархии. Он родился в семье банкира из Сомерсета. Бейджхот был сильно привязан к матери. Она была красивой, любящей и остроумной женщиной, но на ее глазах умерли трое из пятерых детей, и с тех пор она страдала психическими припадками, которые омрачали детство Уолтера. Интеллектуальные занятия мальчика поощрял отец, владевший весьма обширной библиотекой.

Блестящий ученый, Бейджхот получил степень магистра в Лондонском университетском колледже. Вначале он работал юристом, но возненавидел это занятие и стал банкиром, что нравилось ему ничуть не больше. «Считать деньги – занятие на любителя», – говаривал он. Однако работа в банке Бристоля оставляла Бейджхоту массу времени для журналистики. Он стал редактором журнала Economist, писал о политике, экономике и литературе. В 1857 году Бейджхот обручился с Элизой Уилсон, дочерью владельца Economist, через год они поженились и обосновались в Сомерсете.

Трогательное письмо, написанное в период между помолвкой и свадьбой, свидетельствует о пылких и счастливых отношениях, которым, однако, суждено было продолжаться недолго. Бейджхот был чрезвычайно активен и общителен, привык ломать каноны, обожал шумную жизнь города. Элиза не могла разделить его интерес к работе и его энтузиазм и все больше уходила в себя. Детей у них не было.

Уолтер Бейджхот – Элизабет Уилсон

(Хердс-Хилл, 22 ноября 1857 года)

Дорогая моя Элиза,

боюсь, ты решишь, что мой ответ на твое такое сердечное и прелестное письмо был слишком поверхностным и легкомысленным. Но я писал его, когда вокруг было полно людей, болтавших и отвлекавших меня. А теперь я снова и снова – десятки раз – перечитываю твое письмо, гораздо чаще, чем в том хотелось бы признаться. Я проснулся среди ночи и сразу же зажег свечу, чтобы прочесть его еще несколько раз. Даже не думал, что письмо может доставить такое удовольствие; мне казалось это невозможным. Полагаю, что тебе теперь не нужно делать усилие над собой, чтобы написать мне – по крайней мере, твое письмо читается так, как будто оно писалось без малейшего усилия. К тому же ты пишешь о вещах, которые тебе, с твоей глубокой и сдержанной натурой, трудно, должно быть, доверять бумаге. Я хочу быть достойным твоей любви – мой разум (или воображение?) склонен верить тебе, когда ты шепчешь, что я достоин ее. Но как сказал кто-то из героев мисс Остин, «мне кажется, ты слишком хороша для меня»; иногда я ощущаю то же самое. Тебя не должно это удивлять, ведь я рассказывал тебе о той дикой, испепеляющей душевной боли, которую я испытывал и временами еще испытываю, несмотря на некоторое умиротворение.

Я хочу, чтобы моя любовь к тебе приносила мне меньше страдания. Однако даже в худшие минуты меня охватывало бурное, восхитительное волнение, которое я не променяю на целый мир. Сначала мне просто нравилось приезжать в Клавертон, видеться с тобой, разговаривать. Потом, после того вечера в консерватории, чувства стали слишком острыми, ранящими, напряжение души слишком сильным. Так продолжалось до тех пор, пока я не узнал, что любим, и это принесло мне наивысшее счастье, которое я когда-либо знал. Моей натуре присуща поверхностная веселость, но она перестала приносить мне удовлетворение, и каким-то образом жизнь еще до помолвки стала приятней и спокойней. Размолвки и споры утратили свое значение, литература обрела новую ценность, потому что тебе нравилось то, что я пишу, и все вокруг засияло. И все же последние несколько раз я приезжал в Клавертон с ощущением, что это сияние должно привести меня к логическому концу: я должен вспыхнуть и выпалить тебе все, что чувствую, а ты будешь спокойна, добра, тактична и откажешь мне, и я больше никогда тебя не увижу. У меня было свое видение всего происходящего. Поскольку все случилось не так, как я опасался, кажется эгоистичным (так оно, конечно, и есть) рассказывать тебе о моих страхах. Но я не уверен, что эгоизм вредит моим письмам: ведь если я пишу тебе, я должен писать о том, что чувствую. Странно, как изменились наши отношения. Никто не знает, как трудно мне было признаться в том, что я люблю тебя. Не знаю – почему, но при одной мысли об этом у меня перехватывало дыхание. Теперь же я испытываю абсолютное удовольствие, когда говорю тебе о своей любви в любой форме. И мне нравится писать заглавными буквами поперек страницы: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Знаю, ты подумаешь, что это ребячество и противоречит твоему представлению обо мне как об интеллектуале, но ничем не могу помочь тебе. Таково мое состояние сейчас.

Однако сменим тему. В чем конкретно состоит преимущество проходить процедуры именно в Эдинбурге? Вчера я тщательно навел справки и удостоверился, что англичанину не противопоказаны растирания. Но почему бы не быть растертым в Сомерсетшире? Пусть доктор отметит место на карте где-нибудь на западе Англии, разве это невозможно? Или прикосновение человека лечит болезнь хуже, чем прикосновение короля?

Разбираясь в старом ящике, я нашел поэму, о которой говорил тебе. И зачем только нашел, я думал, она гораздо лучше. Я не видел ее несколько лет, она вовсе не так хороша, как я воображал (возможно, она просто никуда не годится). Но тебе, думаю, будет интересно прочесть ее. Правда, ты не сможешь этого сделать, пока я не пришлю ее тебе, и вот я посылаю. Имя молодой леди – Оринтия. По греческой легенде, ее унес северный ветер. Я решил, что она была влюблена в северный ветер, но не могу поручиться, что ее чувства когда-либо были подтверждены документально. В отличие от твоих, между прочим. Я только что читал твое письмо и бормотал: «Я заставил эту гордую девчонку открыться, я заставил, я заставил», – потом, ликуя, перепрыгнул через диван. Так ведет себя человек, с которым ты связала свою жизнь. Пожалуйста, не обижайся на вздор, который я несу. Шутка – мое естественное состояние. Я всегда немного груб с людьми, которых уважаю. Я мог бы написать тебе о глубине и серьезности моих чувств – надеюсь, ты веришь, что они действительно таковы, – но перо мое выводит остроты. И так будет всегда.

С нежнейшей и глубочайшей любовью, твой

Уолтер Бейджхот

Марк Твен

(1835–1910)

…Каждый день, прожитый нами вместе, добавляет мне уверенности в том, что мы никогда не расстанемся друг с другом…

Сэмюэль Ленгхорн Клеменс (Марк Твен), знаменитый американский писатель, сатирик, лектор, вырос в Ганнибале, штат Миссури, на реке Миссисипи, которая вдохновляла его на протяжении всей жизни. В четырнадцать лет Клеменс стал работать учеником наборщика в местной газете; тогда же он начал писать свои первые заметки. Он много ездил по стране, получал образование в библиотеках, трудился в разных изданиях и издательствах. В двадцать два года получил должность лоцмана на одном из пароходов Миссисипи и освоил эту опасную, очень нелегкую профессию.

В 1868 году Клеменс влюбился в Оливию (Ливи) Лэнгдон, дочь угольного промышленника. Они поженились в 1870 году.

Клеменс был плодовитым и чрезвычайно успешным автором заметок, очерков, книг о путешествиях и романов (самый, наверное, известный его роман «Приключения Тома Сойера» появился в 1876 году). Он постоянно ездил с лекциями по США и Европе и пользовался необычайной популярностью в Великобритании. В одной из таких поездок он познакомился с Чарльзом Дарвином, которым искренне восхищался. А еще Клеменс был изобретателем-энтузиастом: он зарегистрировал несколько патентов и спустил сотни тысяч долларов на усовершенствование наборного станка Пейджа. Станок поражал всех своим видом, но не действовал. Клеменс хорошо зарабатывал, однако деньгами распоряжаться не умел, и однажды ему пришлось объявить себя банкротом.

Клеменс и Ливи жили очень счастливо. Но судьба их детей трагична: из четверых первый ребенок умер в младенчестве, две дочери скончались, когда им было едва за двадцать. Ливи умерла в 1904 году, оставив мужа безутешным.

Марк Твен – Ливи на тридцатилетие

(27 ноября 1875 года, Хартфорд)

Ливи, дорогая,

шесть лет прошло с того момента, как я добился своего первого успеха в жизни и завоевал тебя, и тридцать лет – с тех пор, как Провидение сделало необходимые приготовления к этому счастливому дню, послав тебя в этот мир. Каждый день, прожитый нами вместе, добавляет мне уверенности в том, что мы никогда не расстанемся друг с другом, что ни на секунду не пожалеем о том, что соединили наши жизни. С каждым годом я люблю тебя, моя детка, все сильнее. Сегодня ты мне дороже, чем в свой прошлый день рождения, год назад была дороже, чем два года назад, – не сомневаюсь, что это прекрасное движение будет продолжаться до самого конца.

Давай смотреть вперед – на будущие годовщины, на грядущую старость и седые волосы – без страха и уныния. Доверяя друг другу и твердо зная, что любви, которую каждый из нас несет в своем сердце, хватит для того, чтобы наполнить счастьем все отведенные нам годы.

Итак, с огромной любовью к тебе и детям, я приветствую этот день, который дарит тебе грацию почтенной дамы и достоинство трех десятилетий!

Всегда твой

С.Л.К.

Марк Твен – Ливи

(26 августа 1878 года)

Ливи, дорогая,

сегодня мы с радостным гиканьем шесть часов подряд лазали вверх и вниз по крутым холмам, в грязных и мокрых башмаках, под дождем, который не прекращался ни на минуту. Всю дорогу я был бодр и свеж, как жаворонок, и прибыл на место без малейшего чувства усталости. Мы помылись, вылили воду из ботинок, поели, разделись и улеглись спать на два с половиной часа, пока наши одежки и снаряжение сохли, а ботинки еще и подвергались чистке. Потом мы надели еще теплую одежду и отправились к столу d'hote [табльдоту].

Я завел несколько милых друзей-англичан и завтра увижусь с ними в Зерматте.

Собрал маленький букет цветов, но они завяли. Я отправил тебе полную коробку цветов вчера вечером из Люкербада.

Я только что послал телеграмму, чтобы ты завтра передала семейные новости по телеграфу мне в Рифель. Надеюсь, у вас все в порядке и вы так же весело проводите время, как и мы. Люблю тебя, мое сердечко, тебя и деток. Передай мою любовь Кларе Сполдинг, а также ребятишкам.

СЭМЛ

Уильям Ф. Тестермэн

…Ваши сияющие голубые глаза и розовые румяные щечки приводят меня в восхищение…

Об Уильяме Ф. Тестермэне известно только, что он был лейтенантом 8-го кавалерийского полка армии Теннесси во время Гражданской войны в США (1861–1865).

Уильям Ф. Тестермэн – мисс Джейн Дэвис

(24 июля 1864 года)

Дорогая мисс,

у меня снова есть возможность отправить Вам несколько строчек в ответ на Ваши любезные письма, которые я получил на днях, одно с датой «23 июня», другое – «24». Было приятно удостоиться письма от такой очаровательной молодой девушки, как та, чье имя стояло внизу каждого из них. Рад, что у Вас все хорошо, но еще больше бы обрадовался, если бы Вы выражали свои мысли так же полно, как раньше. Со мной все в порядке, и я искренне надеюсь, что мое письмо застанет Вас в добром здравии. Не могу сказать ничего больше того, что Вы знаете из моих прежних писем + Джейн, надеюсь, скоро наступит время, когда я смогу увидеть Вас снова. Я могу много чего написать Вам, но если я Вас увижу, то скажу за одну минуту больше, чем напишу за неделю. Ваши письма убедительно доказали, что Вы будете рады встрече со мной. Меня это тоже радует; у меня нет причин сомневаться в Вас, но если это не так, Вы разобьете мое сердце. Потому что Вы девушка, на которую я рассчитываю. И если для Вас это не так, я не буду больше писать Вам ночью при свече.

Вы писали, что многие мили разделяют нас. Если мое сердце подобно Вашему, мы могли бы соединить их в одно и не было бы никаких сомнений. Хотя мы сейчас далеко друг от друга, мое сердце рядом с Вами. Я часто думаю о Вас, когда еду по пустынным дорогам Теннесси. Воспоминание о Вашей милой улыбке – единственная моя компания в этих поездках. Я верю, что Вы искренни, когда пишете мне. Ваши сияющие голубые глаза и розовые румяные щечки приводят меня в восхищение. Надеюсь, скоро придет время, когда мы сможем увидеться снова, если Вы хотите того же, что и я. Мы можем отлично провести время. Мне пора спать, и я должен заканчивать. Хочу, чтобы Вы написали мне как можно быстрее, буду рад получить весточку от Вас в любое время. Адрес у меня прежний. Не забывайте Ваших лучших друзей. Я заканчиваю письмо, но моя любовь к Вам бесконечна, как и дружба. Извините за плохой почерк.

Уильям Ф. Тестермэн

Чарльз Стюарт Парнелл

(1846–1891)

…У меня есть твой портрет, он всегда со мной. Это такое утешение. Каждое утро я покрываю поцелуями твое прекрасное лицо…

Чарльз Стюарт Парнелл, «некоронованный король Ирландии», не был похож на национального героя и борца за свободу своей страны в привычном понимании этих слов. Он происходил из семьи мелкопоместных дворян-протестантов, любил охоту и крикет. Благодаря образованию, полученному в Кембридже, Парнелл обладал манерами и произношением настоящего англичанина из высшего общества, а отнюдь не ирландца. По природе он был болезненно застенчив, боялся выступать на публике, был суеверен и испытывал глубокое отвращение к зеленому цвету – все эти проблемы указали ему направление работы над собой.

В 1875 году Парнелл стал членом парламента. А год спустя в Вестминстере он познакомился с Кэтрин О'Ши, женой товарища по партии. Они почти сразу стали любовниками. С октября 1881 по май 1882 года Парнелл находился в заключении в Килменгеймской тюрьме; письмо, приведенное ниже, датировано этим временем. Кэтрин была беременна от него, но девочка, родившаяся в феврале, не выжила.

Муж Кэтрин, Уильям О'Ши, закрывал глаза на измену жены в течение десяти лет, возможно, потому, что она ожидала большое наследство от своей тети и лишилась бы его в случае скандала. Кажется маловероятным, что муж ничего не знал – у Парнелла была крикетная площадка рядом с домом О'Ши и он часто играл там, что должно было навести О'Ши на определенные мысли. Только когда в 1890 году умерла тетушка Кэтрин, О'Ши решил, что ситуация стала невыносимой, и подал на развод, что вызвало публичный скандал. Этот случай затронул все стороны жизни – классовую, финансовую, моральную, сексуальную и политическую. Кэтрин поливали грязью, имя Кити О'Ши стало синонимом слов «падшая женщина». Развод поставил крест на политической карьере Парнелла. Влюбленная пара переехала в Брайтон; там, в июне 1891 года, они поженились. Однако Парнелл, здоровье которого всегда оставляло желать лучшего, умер меньше чем через четыре месяца после свадьбы, в возрасте сорока пяти лет.

Чарльз Стюарт Парнелл – Кэтрин О'Ши

(14 октября 1881 года, Килменгеймская тюрьма)

Моя дорогая жена,

я нашел способ переписываться с тобой, и ты можешь писать мне в ответ.

Пожалуйста, клади свои письма в два конверта, оба запечатывай, но на внутреннем конверте в месте, где он заклеен, пиши свои инициалы таким же карандашом, каким пишу я, и письмо дойдет до меня в целости. Здесь очень удобно, у меня прекрасная комната с окном на солнечную сторону – лучшая в тюрьме. В смежных камерах сидят еще трое или четверо человек, с которыми я могу разговаривать целыми днями, так что время проходит незаметно и я не чувствую себя одиноким. Мой единственный страх – о тебе, моя Королева. Я весь извелся оттого, что шок может повредить тебе и нашему ребенку. О, дорогая, пиши или телеграфируй мне, как только прочтешь эти строки. Пиши, что у вас все хорошо, что ты постараешься не чувствовать себя несчастной, пока не увидишь своего мужа снова. Сюда можно послать телеграмму.

У меня есть твой портрет, он всегда со мной. Это такое утешение. Каждое утро я покрываю поцелуями твое прекрасное лицо.

Твой Король

Пьер Кюри

(1859–1906)

…Ведь нет таких обещаний, которые связывают навеки; наши чувства не подчиняются усилию воли…

Пьер Кюри познакомился с Мари Склодовской в Сорбонне в 1894 году. Она была бедной студенткой из Польши; когда она приехала в Париж, ей было двадцать четыре года. Несмотря на отсутствие денег и возможности изучать язык, в котором она была далека от совершенства, в 1893 году Мари первой на курсе получила степень по математике, а годом позже степень по физике – на этот раз она была второй.

Пьер к моменту знакомства с Мари уже зарекомендовал себя как блестящий физик. Их роднили страстный идеализм, почти невероятная схожесть взглядов и полное отсутствие интереса к признанию, наградам и положению. Письмо, приведенное ниже, было написано примерно за год до свадьбы; Мари собиралась вернуться в Польшу, и Пьер пытался очень мягко и осторожно убедить ее, что они должны быть вместе.

Их отношения оказались необычайно плодотворными. Работая в крошечной лаборатории, они открыли два новых элемента – радий и полоний (второй назван в честь родины Мари) – и в 1903 году были удостоены половины Нобелевской премии в области физики.

Спустя три года произошла трагедия: на одной из парижских улиц Пьера насмерть сбил конный экипаж. Мари осталась одна с двумя дочерьми и со своим горем. Сила характера и целеустремленность не позволили ей опустить руки, и в 1908 году она стала первой женщиной – профессором Сорбонны, а в 1911 году получила Нобелевскую премию в области химии.

И Мари, и Пьер испытали на себе действие радиации. Пьер носил образец радия в кармане плаща, чтобы показывать его всем желающим, а Мари держала соли радия на столике у изголовья кровати, чтобы любоваться их сиянием в темноте. Мари умерла от лейкемии в 1934 году и стала первой женщиной, похороненной в парижском Пантеоне. Бумаги, оставшиеся после супругов, излучают радиацию, поэтому ученые, желающие ознакомиться с ними в Национальной библиотеке, должны подписать документ, подтверждающий, что они знают об этом.

Пьер Кюри – Мари Склодовской

(10 августа 1894 года)

Ничто не может доставить мне большего удовольствия, чем весточка от Вас. Перспектива жить два месяца, ничего о Вас не зная, для меня совершенно невыносима. Я хочу сказать, Ваша маленькая записка была более чем желанна.

Надеюсь, Вы надышитесь свежим воздухом и вернетесь к нам в октябре. Что до меня, то я никуда не поеду. Останусь в деревне, здесь я провожу целый день перед открытым окном или в саду.

Мы обещали друг другу – не так ли? – быть, по крайней мере, близкими друзьями. Только бы Вы не передумали! Ведь нет таких обещаний, которые связывают навеки; наши чувства не подчиняются усилию воли. Как было бы прекрасно (об этом я не смею даже думать) вместе пройти по жизни, мечтая: Ваша патриотическая мечта, наша гуманитарная мечта и наша научная мечта.

Из всего этого единственная мечта, которая, я верю, может осуществиться, связана с наукой. Я имею в виду вот что: мы бессильны изменить социальный порядок, и даже если бы у нас была такая возможность, мы не знали бы, что делать. Действуя наугад, мы не могли бы быть уверены, что не приносим больше вреда, чем пользы, замедляя естественную эволюцию. Напротив, в науке мы можем надеяться совершить что-то; здесь есть основа, и любое открытие, которое мы сделаем, даже самое незначительное, будет новым знанием.

Посмотрите, что получается: мы решили, что станем друзьями, но если Вы уедете из Франции через год, это будет слишком платоническая дружба, дружба двух созданий, которые никогда больше не увидят друг друга. Не лучше ли Вам остаться со мной? Я знаю, эта тема Вас расстраивает, Вы не хотите обсуждать ее снова и снова. Так что я, поднимая ее, в любом случае чувствую себя недостойным Вас.

Я хотел просить разрешения случайно встретиться с Вами во Фрайбурге. Но Вы остаетесь там, если я не ошибаюсь, только на один день, и в этот день, конечно, будете принадлежать нашим друзьям Ковальски.

Верьте мне, преданный Вам

Пьер Кюри

Я был бы счастлив, если бы Вы ответили мне и уверили меня в том, что собираетесь вернуться в октябре. Если Вы напишете прямо в Со, письмо дойдет быстрее. Мой адрес: Пьер Кюри, рю де Саблон, Со (Сена).

Г. К. Честертон

(1874–1936)

…Душа, до сих пор свободная и всеядная, но в настоящий момент достаточно счастливая, чтобы поставить это себе в упрек…

Гилберт Кийт Честертон не слишком читаем сегодня и, возможно, известен широкой публике лишь благодаря своим детективным рассказам о патере Брауне. Но при жизни его популярность была огромна, он слыл острословом и литературной знаменитостью. Он славился недюжинным интеллектом и переменчивым характером. В юности Гилберт посещал школу искусств и подумывал о политической карьере, но в 1890-е годы, попробовав себя в качестве журналиста, понял, что нашел свое место в мире.

В отрочестве религия не интересовала Честертона, но после того, как ему исполнилось двадцать, его все больше и больше привлекало христианство. В 1896 году он познакомился с Фрэнсис Блогг, дочерью ювелира – выходца из Франции. Она была набожной католичкой, и ее религиозность совпадала с его взглядами на веру. Письмо Честертона к ней – образец искрометного юмора, любви и остроумия. Они поженились в 1901 году.

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, известность Честертона достигла вершин. Привлекала к себе внимание и его внешность: огромного роста (шесть футов четыре дюйма) и чрезвычайной толщины, он в любую погоду носил плащ и широкополую шляпу и был завсегдатаем трактиров вокруг Флит-стрит. (Вот анекдот, рассказанный его другом Бернардом Шоу. Честертон как-то упрекнул Шоу: «Глядя на вас, люди могут подумать, что в Англии голод». На что Шоу парировал: «А глядя на вас, они решат, что вы – его причина».)

В 1909 году Фрэнсис рассудила, что мужу необходимо уехать из Лондона подальше от искушений и соблазнов, и они поселились в Биконсфилде, в графстве Бакингемшир. Их брак оказался счастливым, хотя отсутствие детей печалило обоих.

Послевоенные работы Честертона носили крайне религиозный и даже мистический характер, в 1922 году он наконец перешел в католичество. Кроме того, позднее творчество писателя было щедро приправлено антисемитизмом. И хотя поклонники доказывают, что: 1) он не был экстремистом; 2) антисемитизм был неотъемлемой частью того времени, – это не может быть оправданием. Честертон умер в 1936 году, дома, в Биконсфилде; Фрэнсис пережила его.

Г.К. Честертон – Фрэнсис Блогг

(189?)

…Я смотрю на море и пытаюсь произвести оценку имущества, которое я могу предложить Вам. Насколько я могу понять, мое хозяйство перед началом путешествия в Волшебную страну состоит из следующих вещей.

Первое. Соломенная шляпа. Старейшая часть этой восхитительной реликвии является образцом настоящей норманнской работы. Лента сильно пострадала от вандализма солдат Кромвеля – до наших дней дошел лишь небольшой ее лоскуток.

Второе. Трость для ходьбы, сучковатая и очень тяжелая: прекрасно подходит для того, чтобы разбить голову любому обитателю Суффолка, который осмелится усомниться в том, что Вы – знатнейшая из леди; для иного использования не пригодна.

Третье. Копия стихов Уолта Уитмена, однажды подаренная Солтеру, но забытая им. На листке начертано его имя с трогательной припиской – от искреннего друга Гилберта Честертона. Сомневаюсь, что эта рукопись когда-либо покидала стены моего дома.

Четвертое. Несколько писем от молодой леди, исполненных доброты, благородства, преданности, благочестия и мудрости, чего так не хватает поэзии Уолта Уитмена.

Пятое. Нескладный карманный нож, лезвие которого имеет гораздо более причудливые и живописные очертания, чем положено нормальному, добропорядочному и скучному ножу. Оно, однако, пригодно для «извлечения камешков из подковы лошади». И какое прекрасное ощущение защищенности дает этот нож человеку, понимающему, что если у него вдруг окажется достаточная сумма денег, чтобы купить лошадь, и неожиданно случится так, что ей в подкову попадет камешек, – он к этому готов; он стоит во всеоружии, с торжествующей улыбкой на устах!

Шестое. Минуя описанное выше чудо практической предусмотрительности, мы переходим к следующему предмету – коробку спичек. Время от времени я зажигаю одну из них – ведь огонь так прекрасен, и к тому же обжигает пальцы. Некоторые считают, что это пустая трата спичек: те же самые люди протестуют против строительства храмов.

Седьмое. Несколько слов о трех фунтах в золоте и серебре – остатках одного из любовных пожаров мистера Побежденного. Это взрывы стихийной любви к самому себе, которые проявляются через определенные промежутки времени, точно следуя совершенному порядку и гармонии в его душе.

Восьмое. Сборник детских стишков, рукописный, под названием «Книга о погоде». Практически (?) закончен и предназначен мистеру Натту. Я работаю над ним постоянно, не покладая рук, что считаю весьма похвальным в сложившихся обстоятельствах. Для такой книги невозможно написать ничего нового. Они поймут это, когда вырастут.

Девятое. Теннисная ракетка, совершенно новая. Это атрибут нового режима и единственная новая и чистая вещь в музее. Но она скоро состарится – как и соломенная шляпа. Мы с братом учим друг друга играть в теннис.

Десятое. Душа, до сих пор свободная и всеядная, но в настоящий момент достаточно счастливая, чтобы поставить это себе в упрек.

Одиннадцатое. Тело, в равной степени свободное и столь же всеядное, поглощающее чай, кофе, красное вино, морскую воду и кислород для собственного совершенного удовлетворения. Самое большое счастье для него – плавать, при условии, конечно, что море имеет достаточные размеры.

Двенадцатое. Сердце – где-то затерялось. И это, пожалуй, все имущество, подлежащее описи. Кроме того, мои вкусы стоически просты. Соломенная шляпа, трость, коробок спичек и кое-что из поэзии собственного сочинения. Что еще надо человеку?

Письма с Первой мировой войны

Капитан Альфред Бленд

…Я никогда не чувствую себя несчастным, даже когда тоскую о прикосновении твоих губ…

Письмо адресовано жене Альфреда Бленда, Виолет. Капитан служил в 22-м батальоне Манчестерского полка и был убит 1 июля 1916 года, в первый день битвы на Сомме.

Альфред Бленд – жене Виолет

Виолет, счастье мое,

интересно, тебя по-прежнему возмущает моя веселость? А, дорогая? Ты наверняка злишься, я знаю. Ведь по правилам любви я должен проводить дни и ночи в тоске и печали из-за нашей с тобой вынужденной разлуки. А по правилам войны – должен бодро переносить лишения, быть стойким, голодным, усталым, с горечью в душе и смятением в сердце.

Итак! Что же я могу сказать в свою защиту? Ведь даже Мерримену не удается погрузить меня в уныние, а что касается К.О., то я просто грублю ему в ответ. И пока что скучная рутина сидения вдали от фронта наполняет меня неисчерпаемым запасом веселого терпения. Что же можно сказать об этом? Обрадовалась бы ты, если бы я признался, что порой чувствую себя до смерти несчастным? Если бы рассказывал, как осточертела мне война и как я ненавижу каждую ее минуту? Если бы писал, что ежечасно тоскую о том мгновении, когда вернусь, навсегда вернусь домой? Если бы признался, что терпеть не могу братьев-офицеров и что меня тошнит от одного вида роты? Если бы описал грязные, запущенные деревенские улицы, отвратительные вереницы низких облаков, и мрачную изморось, и тяжелый дождь, и жалкий паек хлеба, и невкусные консервы? Ты бы обрадовалась или расстроилась?

О, я знаю, тебе было бы жалко меня, ты бы грустила и, я уверен, не радовалась таким моим словам. Правда? А если бы радовалась, это было бы неправильно. Ведь даже если бы все это и было правдой, это не помогло бы нам соединиться, не сделало бы нашу любовь еще более необъятной, не дало бы мне возможности обнять тебя (возможности, которой я лишен сейчас), ни на йоту не укрепило бы наш божественный союз. Не так ли?

Нет, дорогая моя, я каждый день благодарю Небеса за то, что в любых обстоятельствах ты будешь права, представляя себе твоего мальчика неунывающим и веселым. Я становлюсь здесь притчей во языцех. Кашен говорит: «Ты мне нравишься, Билл Блэнд». Почему? Потому что я всегда смеюсь, болтаю со всеми обо всем, встречаю улыбкой и плохое, и хорошее. Это не поза. Это истинная правда.

Давай вернемся к тем воображаемым признаниям, о которых я написал выше. Я никогда не чувствую себя несчастным, даже когда тоскую о прикосновении твоих губ. И хочу увидеть сыновей. Почему? Потому что я во Франции, идет война, и я должен быть здесь. Я не питаю отвращения к войне – на девяносто пять процентов она мне нравится; мне ненавистна мысль, что она слишком быстро закончится. Я не тоскую ежечасно о скором возвращении, хотя и был приятно удивлен тем девяти дням отпуска, которые получил в марте и которые мы в любом случае не заслужили. У меня нет ненависти к братьям-офицерам, наоборот, я люблю их даже больше, чем я думал. А что касается моей роты, да благословит ее Бог! И даже грязь – это такая мягкая и деликатная грязь, что мне даже не приходится чистить ботинки. Я избавился от привычки обращать внимание на погоду: просто когда идет дождь – мы мокнем, когда не идет – не мокнем. А если светит солнце – это так чудесно! Что касается еды, ну, я уже рассказывал тебе об этом раньше, и мне нечего добавить к сказанному 30 ноября, и 6 декабря, и в любое другое время.

Нет, дорогая, нравится тебе это или нет, я, по большому счету, счастливый и, на первый взгляд, по-детски веселый. Вот и все.

Почта как раз уходит.

Спокойной ночи, дорогая.

Всегда твой,

Альфред

Старшина Джеймс Милн

…последнее, что я увижу на Земле, будут твои дорогие черты, и последнее слово, произнесенное мной, будет твоим именем…

Джеймс «Джим» Милн – ротный старшина, воевавший в 4-м батальоне знаменитого Полка горцев Гордона. Ниже приведено его прощальное письмо жене Джейн, написанное на случай, если он будет убит в бою.

Милн прошел всю войну и вернулся домой в Шотландию.

Джеймс Милн – жене Мэг

(июль 1917 года)

Любимая моя жена,

Я не знаю, с чего начать. Обстоятельства слишком необычны и отличаются от всех, которые мне приходилось описывать тебе раньше. Я не буду отправлять это письмо, просто положу его в карман; и если со мной что-нибудь случится, кто-то обязательно отошлет его тебе. После полудня мы собираемся в наступление, и только Всевышний знает, кто из нас останется в живых. Я готовлюсь к бою, дорогая моя. Верю, что все в Его милости и, что бы ни случилось, я надеюсь на Него – в этом мире или в том, где Он ждет меня.

Если Он призовет меня к себе, единственное, о чем я буду жалеть, – о том, что оставил тебя и детей. Но я покидаю вас, зная, что Он добр и милостив, зная, что Он не даст вас в обиду и будет оберегать вас. Я верю, что Он поможет мне преодолеть все трудности. И как бы Он ни распорядился моей судьбой, мы знаем – все, что ни делается, – к лучшему. Я ухожу к Нему, но последнее, что я увижу на Земле, будут твои дорогие черты, и последнее слово, произнесенное мной, будет твоим именем. Ты – лучшая из Женщин. Ты вырастишь моих детей и расскажешь им, как умер их отец.

О! Как я люблю вас всех! Пока я сижу здесь в ожидании, я думаю о том, что вы делаете дома. Я не должен думать об этом. Это мучительное и утомительное занятие – сидеть и ждать. Мы можем выдвинуться в любую минуту. Когда ты получишь это письмо, для меня больше не будет войны – только вечный мир и ожидание тебя.

Наберись мужества, моя дорогая, ради меня, ради детей. Война оставила тебе тяжелое наследство, но Господь позаботится о тебе, мы встретимся снова и никогда больше не расстанемся. Не могу больше писать, счастье мое. Я знаю, ты будешь перечитывать мои старые письма и сохранишь их ради меня. И еще я знаю, что ты будешь любить меня или память обо мне, пока мы не встретимся вновь.

Господь милостив, Он позаботится о тебе, и мы встретимся с тобой в тот день, который Он выберет. Может быть, Он будет милостив и ко мне сегодня.

Прощай, Мег,

Люблю тебя,

Твой навеки.

Джим

Младший лейтенант Джон Линдси Рапопорт

…Ты так много значишь для меня, ты даже не представляешь. Жизнь без тебя была бы совершенно пустой. И как я жил без тебя раньше?..

Двадцатичетырехлетний Джон Рапопорт обручился со своей возлюбленной весной 1918 года, ей и адресовано письмо. В начале июня того же года, после третьей битвы на Эне, он был объявлен пропавшим без вести. Тело его так и не нашли.

Джон Линдси Рапопорт – возлюбленной

(6 мая 1918 года)

Только что пришла почта, и я получил целых пятнадцать писем! Среди них, дорогая моя, было пять твоих. Ты вообразить себе не можешь, как я обрадовался! У меня было только самое первое твое письмо – то, которое ты отправляла в Гавр. Почта сейчас работает отвратительно.

Милая, ты была просто прекрасна, когда провожала меня в Ватерлоо. У тебя характер настоящей англичанки – вы все делаете для нас, мужчин. Конечно, и у вас бывают грустные мысли, но вы держите их при себе, чтобы не расстраивать нас…

Ты так много значишь для меня, ты даже не представляешь. Жизнь без тебя была бы совершенно пустой. И как я жил без тебя раньше? На самом деле я был наполнен любовью, и в последние два или три года мне хотелось выплеснуть ее на кого-нибудь. Я надеялся, что так и будет, – я хранил и берег эту надежду. Теперь у меня есть человек, на которого я могу направить всю свою любовь.

Дорогая, я всем сердцем люблю тебя и восхищаюсь тобой. Жди меня: когда я вернусь, наградой тебе будут мои поцелуи, я обниму тебя крепко-крепко – ты знаешь как, правда?

Я рад, что мы одинаково понимаем дружбу. Конечно, я хочу, чтобы ты встречалась с приятелями-мужчинами, как если бы меня не было. В одном я убежден – я есть; и твое сердце, твоя любовь принадлежат мне. Поэтому я просто хочу, чтобы тебе было весело, – я очень люблю тебя. Гуляй у реки, ходи в театр, на вечеринки с друзьями, ладно?

Я просил В. В. писать мне – просто как подругу, хотя мы и были помолвлены. Я очень виноват перед твоими друзьями. Просто скажи им, что все остается по-прежнему. Понимаю, что это не так, но я должен смириться с этим, потому что знаю, какой поддержкой ты будешь любому человеку.

Ох, чем больше я думаю, тем лучше понимаю, как я счастлив, – ведь у меня есть ты, моя любимая, моя будущая жена. Господь милостив ко мне – и Его милость гораздо больше, чем я заслуживаю.

Библиография

Love in letters Illustrated in the Correspondence of Eminent Persons with Biographical Sketches of the Writers by Allan Grant. New York: G. W. Carleton & Co., 1867

Love Letters of Famous Men and Women // Merydew J. T. (ed.). London: Remington & Co., 1888

Love Affairs of Famous Men & Women // Henri Pene du Bous (ed.). London: Gibbings & Company, 1900

The Letters of Robert Browning and Elizabeth Barrett Browning // Smith. London: Elder & Co., 1900

Love Letters of Famous People, Freeman Bunting (ed.)., London: Gay and Bind, 1907

Letters of Love // Arthur L., London: Humphreys, 1911

Love Letters of Great Men and Women // Charles C. H. (ed.). London: Stanley Paul & Co., 1924

The Love Letters of Robert Burns and Clarinda // Donny O'Rourke (ed.). Based on 1843 edition, edited by W. C. M'Lehose

Mark Twain's Letters. Edited and with a commentary by Albert Bigelow Paine. Harper & Brothers Publishers, New York, 1917

Love Letters // Antonia Fraser (ed.). London: Weidenfeld & Nicolson, 1976

Love Letters // Peter Washington (ed.). Everyman's Library, 1996

Dispathes from the Heart: Love Letters from the Front Line // Jamie Ambrose (ed.). London: Little Books Ltd, 2005

От автора

Спасибо Дж. Г. за идею, Дж. Б. за ее воплощение, Р. М. за поддержку, Ф. С., К. Т., В. Д. и И. А. за оформление, а также всем моим друзьям в издательстве Pan Macmillan. Спасибо сотрудникам Британской библиотеки. Спасибо моей семье. Сердечное спасибо Д. П.

Примечания

1

Sic (лат.) – так, таким образом. Употребляется для того, чтобы показать, что предыдущее необычное написание является цитатой, а не ошибкой автора. – Примеч. ред.

2

Пункты 5 и 6 расположены согласно копии письма, хранящегося в Берлинской библиотеке. – Примеч. пер.

3

Шестой месяц французского революционного календаря. – Примеч. ред.

4

Перевод Г. Шенгели. – Примеч. ред.

5

Amor mio (исп.) – моя любовь. – Примеч. ред.

6

Allez (фр.) – ходить, передвигаться, идти. – Примеч. ред.

7

Eh bien (фр.) – итак. – Примеч. ред.

8

Senza brama (ит.) – без жажды. – Примеч. ред.

9

Adieu (фр.) – прощай. – Примеч. ред.

10

Страна, где царь Соломон добывал золото. – Примеч. ред.

11

Eh bien (фр.) – итак. – Примеч. ред.

Content

Урсула Дойль
Любовные письма великих людей. Мужчины

Предисловие

Плиний Младший (61–112 н. э.)

Плиний Младший – жене Кальпурнии

Генрих VIII (1491–1547)

Генрих VIII – Анне Болейн

Уильям Конгрив (1670–1729)

Уильям Конгрив – миссис Арабелле Хант

Ричард Стил (1672–1729)

Ричард Стил – Мэри Скарлок

Ричард Стил – Мэри Скарлок (август 1707 года, за две недели до свадьбы)

Ричард Стил – Мэри Скарлок (7 октября 1707 года)

Джордж Фаркер (1676/7–1707)

Джордж Фаркер – Анне Олдфельд (1699(?), воскресенье, после проповеди)

Александр Поп (1688–1744)

Александр Поп – Марте Блаунт (1714 год)

Александр Поп – Терезе Блаунт (1716 год)

Александр Поп – леди Мэри-Уортли Монтегю (июнь 1717 года)

Александр Поп – леди Мэри-Уортли Монтегю (1719 год, после ее возвращения в Англию)

Дэвид Юм (1711–1776)

Дэвид Юм – мадам де Буффлер (3 апреля 1766 года)

Лоренс Стерн (1713–1768)

Лоренс Стерн – Кэтрин Форментл (8 мая 1760 года)

Лоренс Стерн – леди Перси (отправлено из Маунт-Кофе-Хаус, вторник, 3 часа)

Дени Дидро (1713–1784)

Дени Дидро – Софи Волан (июль 1759 года)

Дени Дидро – Софи Волан, (20 октября 1759 года, Грандваль)

Генри Фредерик, герцог Кумберлендский (1745–1790)

Генри Фредерик, герцог Кумберлендский – леди Гросвенор

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791)

Вольфганг Амадей Моцарт – Констанце (16 апреля 1789 года, отправлено из Дрездена)

Вольфганг Амадей Моцарт – Констанце (6 июня 1791 года, отправлено из Вены)

Лорд Нельсон (1758–1805)

Лорд Нельсон – леди Гамильтон

Лорд Нельсон – леди Гамильтон (19 октября 1805 года, полдень, фрегат «Виктори», 16 лье на юго-юго-восток от г. Кадис)

Роберт Бёрнс (1759–1796)

Роберт Бёрнс – миссис Агнессе Мак-Лиоз (вечер вторника, 15 января 1788 года)

Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер (1759–1805)

Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер – Шарлотте фон Ленгефельд (3 августа 1789 года)

Наполеон Бонапарт (1769–1821)

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Милан (13 ноября 1796 года, отправлено из Вероны)

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Геную (27 ноября 1796 года, три часа пополудни, отправлено из Милана)

Наполеон Бонапарт – Жозефине (1796 год)

Наполеон Бонапарт – Жозефине в Мюнхен (декабрь 1805 года)

Даниель Вебстер (1782–1852)

Даниель Вебстер – Жозефине Ситон (4 марта 1844 года)

Людвиг ван Бетховен (1770–1827)

Людвиг ван Бетховен – «Бессмертной Возлюбленной» (6 июля, утро)

Уильям Хэзлит (1778–1830)

Уильям Хэзлит – Саре Уокер

Лорд Байрон (1788–1824)

Лорд Байрон – леди Каролине Лэм

Лорд Байрон – графине Гвиччиоли (25 августа 1819 года)

Джон Китс (1795–1821)

Джон Китс – Фанни Браун (8 июля 1819 года)

Джон Китс – Фанни Браун (1820 год)

Джон Китс – Фанни Браун

Оноре де Бальзак (1799–1850)

Оноре де Бальзак – графине Эвелине Ганской

Оноре де Бальзак – графине Эвелине Ганской (21 октября 1843 года, отправлено из Дрездена)

Виктор Гюго (1802–1885)

Виктор Гюго – Адель Фуше (январь 1820 года)

Натаниэл Готорн (1804–1864)

Натаниэл Готорн – Софии

Бенджамин Дизраэли (1804–1881)

Бенджамин Дизраэли – Мэри-Энн Уиндхэм-Льюис (7 февраля 1839 года, отправлено с Парк-стрит, четверг, вечер)

Чарльз Дарвин (1809–1882)

Чарльз Дарвин – Эмме Веджвуд (20 января 1839 года, воскресенье, вечер, библиотека)

Альфред де Мюссе (1810–1857)

Альфред де Мюссе – Жорж Санд (1833 год)

Роберт Шуман (1810–1856)

Роберт Шуман – Кларе Вик (Лейпциг, 1834 год)

Роберт Шуман – Кларе (18 сентября 1837 года, об отказе ее отца дать согласие на их брак)

Роберт Браунинг (1812–1889)

Роберт Браунинг – Элизабет Баррет (среда, 28 января 1846 года)

Роберт Браунинг – Элизабет Баррет, (12 сентября 1846 года, в день свадьбы)

Гюстав Флобер (1821–1880)

Гюстав Флобер – Луизе Коле (Круассе, суббота, час ночи)

Гюстав Флобер – Жорж Санд (1866 год, понедельник, вечер)

Уолтер Бейджхот (1826–1877)

Уолтер Бейджхот – Элизабет Уилсон (Хердс-Хилл, 22 ноября 1857 года)

Марк Твен (1835–1910)

Марк Твен – Ливи на тридцатилетие (27 ноября 1875 года, Хартфорд)

Марк Твен – Ливи (26 августа 1878 года)

Уильям Ф. Тестермэн

Уильям Ф. Тестермэн – мисс Джейн Дэвис (24 июля 1864 года)

Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891)

Чарльз Стюарт Парнелл – Кэтрин О'Ши (14 октября 1881 года, Килменгеймская тюрьма)

Пьер Кюри (1859–1906)

Пьер Кюри – Мари Склодовской (10 августа 1894 года)

Г. К. Честертон (1874–1936)

Г.К. Честертон – Фрэнсис Блогг (189?)

Письма с Первой мировой войны

Капитан Альфред Бленд

Старшина Джеймс Милн

Младший лейтенант Джон Линдси Рапопорт

Библиография

От автора

Примечания