Лев Горнунг, Анастасия Горнунг

Упавшие зерна; Бегущие ландыши

От составителя

Как просто можно жизнь покинуть эту,

Бездумно и спокойно догореть,

Но не дано российскому поэту

Такою светлой смертью умереть.

Анна Ахматова

Этими строками великая русская поэтесса надписала свою фотографию, подарив ее в конце 1930-х годов своим давним друзьям – поэтам Льву и Анастасии Горнунг. В книгу, которую держит в руках читатель, вошла лишь малая часть поэтического архива, оставшегося после смерти двух, малозаметных в жизни, представителей старой русской интеллигенции.

В конце 1980-х годов, после начала «перестройки», в полную силу зазвучали голоса давно умерших Волошина, Мандельштама, Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, как бы полузабытых в силу советской опалы. Тогда же в кругах литературоведов и среди так называемой читающей публики было замечено имя Льва Горнунга, опубликовавшего воспоминания о своих встречах и дружбе со многими поэтами, составившими славу русской поэзии еще в первой трети XX века. Широко известными в те годы стали и вошедшие в десятки изданий фотопортреты Анны Ахматовой, Бориса Пастернака, Арсения Тарковского и его семьи, сделанные Львом Горнунгом в предвоенное время.

В 2002 году в Доме-музее Марины Цветаевой в день рождения Бориса Пастернака по инициативе его сына был проведен вечер «Борис Пастернак в воспоминаниях и фотографиях Льва Владимировича Горнунга». Выступили Е.Б. Пастернак, М.А. Тарковская и оба автора биографических очерков, включенных в настоящий сборник. Тогда, в связи с приближавшимся столетием со дня рождения Льва Владимировича Горнунга (1902–1993), родилась идея издать книгу о нем и его жене – писательнице Анастасии Васильевне Горнунг (1897–1956).

Как поэты они теперь почти неизвестны, и публикация даже небольшого числа их избранных стихов в данной книге дополнит «антологию» русской поэзии XX века. У Льва Владимировича в последние годы его жизни было опубликовано немало работ мемуарного и публицистического характера, но ни одного сборника стихов. У Анастасии Васильевны в 1920-х годах вышло около двадцати книжечек для детей, и только однажды, много позже ее смерти, на страницах «Нового мира» мелькнуло несколько стихотворений.

Все рукописи Анастасии Васильевны конфисковывались при ее неоднократных арестах и ссылках. Только после своего замужества и возвращения в Москву из последней ссылки в конце 1930-х годов она стала по памяти восстанавливать стихи своей молодости. В этом ей помогал муж – он собрал воедино все ее стихи, записывая их под диктовку.

Лев и Анастасия прожили сравнительно недолгую совместную жизнь. В трудные предвоенные, военные и первые послевоенные годы они без ропота переносили выпавшие на их долю тяжелые испытания.

В этом им помогали глубокая привязанность друг к другу и безграничная любовь к поэзии.

Лев Владимирович пережил жену на 37 лет. Это время было для него особенно тяжелым из-за полной потери зрения. Однако он мужественно сопротивлялся этой страшной невзгоде и даже от года к году, вплоть до самой кончины на 92-м году жизни, расширял (с помощью друзей и добровольных помощников) свою литературную деятельность.

Подборки избранных стихов обоих поэтов сопровождаются краткими очерками об их жизни и творчестве. В ряде случаев к стихотворениям даны примечания, представляющиеся нам необходимыми или полезными современному читателю. В приложениях даны сведения о публикациях поэтов.

Маргарита Воробьева

Лев Горнунг

Упавшие зерна

* * *

Когда придешь в твои покои,

То видишь все, как бы во сне:

Из кожи с золотом обои,

Барон Брамбеус на окне.

Ты здесь живешь отдельным миром,

Здесь наяву твой длинный сон,

Тебе наш век виденьем сирым

В небытие перенесен.

Твой мир прогрессом не затронут,

Ты грезишь старым, дорогим,

Твои мечты лишь в прежнем тонут,

Ты прошлый век зовешь своим.

И веет старыми веками

С твоих завешенных окон,

И отшуршавшими шелками

И темным золотом икон.

За рамкой пыльной, на картине

Пастушки за витьем венков.

Нет электричества в помине

И телефона злых звонков.

Поднос на столике, кофейник.

На ножках чашки золотых.

Какой-то любящий затейник

Цветы нарисовал на них.

И мнится: Чацкий, осторожно,

Ступая мягко по коврам,

Придет за Софьей, мучась ложно,

Кидая взоры по углам.

Или часы, в тени карниза,

Пробьют, молчанье нарушив.

Их заведет шалунья Лиза,

Свечу с рассветом потушив.

Какая горькая утрата.

О время «Горя от ума».

И борется с лучом заката

На темной коже полутьма.

И покидая эти были

Иных времен, иной молвы,

Услышишь вновь автомобили

На красных улицах Москвы.

1921

ПОДРАЖАНИЕ ГЕОРГИЮ ИВАНОВУ *

На неудачи в стиле не взирая

И подходящего не находя штриха,

Сады еще неведомого рая

Я ясно вижу в поисках стиха.

В них дышится и счастьем и прохладой,

И постоянством неги неземной.

В них счастье называется усладой

И осень заменяется весной.

В них золото сгоревшего заката

Прозрачнее расплавленной слюды,

В них радуги из чистого агата

И ослепительно сверкающие льды.

Из облаков встает волшебный замок —

Жилище неразгаданных миров.

В нем хор переливающихся рамок

Походит на павлинее перо.

Я слышу тающие звуки лиры

И пение божественных Харит.

Звенят в руках архангелов секиры

И колокол мелодией звучит.

Но это длится только миг единый,

Вот снова прежняя знакомая стена,

В окно виднеется кремлевская твердыня

И белокаменно-московская луна.

1921

ИЮЛЬ

На облака ложатся тени,

И ветер – словно легкий тюль,

И золото зеленой лени

С лазури шлет к земле июль.

Мгла летнего тепла пролилась

В расплавленные зеркала

И в них случайно отразилась —

Так ослепительно бела.

1922

НАСМЕРТЬ Н. Г.*

Был Иннокентий Анненский последним

Из царскосельских лебедей.

Н. Гумилев. «Колчан»

Поэт, твой облик мужественно-милый

Невиданный – мне виден из стихов.

Тебе Россия странную могилу

Дала за хмель медночеканных слов.

Ты Африку любил и пел Багдад,

Тебя пленяла пышная Бассора.

Всегда вперед и никогда назад,

Ты жизнь прошел Путем Конквистадора.

Но, может быть, из дольних кущ Эдема,

Над пышным Романтизма Цветником,

Средь звёздных жён полночного гарема

Ты запылаешь Огенным Столпом.

И из Чужого нам Небесного Шатра

Созвездием Колчан взойдет над облаками

И искрами далёкого Костра

Зажгутся звезды, вспыхнут Жемчугами.

Но и земной, а не из райских кущей,

Ты будешь долго в памяти людей,

Ты и сейчас остался самый лучший

Из акмеизма белых лебедей.

24 АВГУСТА 1922 ГОДА

Вот уж год, как нет его на свете,

Круглый, скоро прокатился он,

А в ушах наматывает сети

Закаленный и чеканный звон.

Я читаю медленно и грубо,

Временами тороплюсь скорей,

И «Болонью» тихо вторят губы —

Пятистопный золотой хорей.

И звучат томительно и кротко

Образы, волнующие кровь:

«Подошла неслышною походкой,

Посмотрела на меня любовь».

Все стихи его, без исключенья,

Я люблю, наверно навсегда,

И не лучше ангельское пенье

В райских упоительных садах.

Их читать ничто не помешает,

Не заставит никогда забыть,

Неужели их не всякий знает,

И не каждый сможет полюбить.

1922

* * *

Через год я прочел во французских газетах,

Я прочел и поник головой…

Н. Гумилев «Шатер»

«Середина странствия земного»

Оказалась странствия концом,

Смерть взяла тебя от нас иного —

С просветленным, радостным лицом.

Если даже «на земле не хуже» —

Смерть твоя была не так «проста»,

Над тобой никто почти «не тужит»

И не смеет «целовать в уста».

И молчит за райскою оградой

Огнекрылых трубачей отряд.

Их сердца сверкающей лампадой

В сумраке таинственном горят.

Пусть Георгий, храбрых покровитель,

За тебя поручится в раю,

Аполлон снесет к нему в обитель.

Лиру многострунную твою.

И тогда, быть может, по заслугам

Будешь ты за смерть вознагражден.

Я же вспомню в светлый час досуга

Мрачный день забытых похорон…

1922

* * *

Это сделал, в блузе светло-серой,

Невысокий старый человек.

Н. Гумилев. «Костёр»

Пробил час и старая Россия

Повернулась красным колесом. —

Не приход обещанный Мессии

Это был, и не намек о нем.

То народ-титан распутал сети,

Без труда, как ворох паутин,

И шутя сломал тиски столетий,

Все сметая на своем пути.

Был он мастер «ремесла святого» —

Офицер последнего царя —

С помощью отточенного слова

Обо всем стихами говоря.

Но погиб, посту не изменяя,

Сохраняя твердость до конца,

Ничего врагам не выдавая

Мускулами своего лица.

И рабочим старым отлитая

Пуля просвистела не с холмов,

Не к Двине, а, гулко замирая,

У холодных невских берегов.

Он упал на влажный пол сарая,

Окровавлен, бледен, недвижим,

И в глазах померкших – вестник рая —

Промелькнул крылатый серафим.

Не в побоище на поле бранном,

Не с победой при звучаньи труб,

А в столице северной туманной

Замерла улыбка мертвых губ.

Так он кончил с верой и надеждой

Свой недолгий, плодотворный век.

Это сделал в кожаной одежде

Зачерствелый, злобный человек.

1922

* * *

Густаву Шпету*

Должно быть обезумевший портной

Скроил меня потомству в назиданье,

Чтоб грубое моё существованье

С тех пор отягощало шар земной.

И вот – угрюмый, зоркий часовой,

Я над Землёй застыл, как изваянье,

Чтоб пенью птиц внимать и слушать ржанье

Коней, бегущих к влаге голубой.

Чтоб всё познать как маги и факиры,

И песен злых просить у нищей лиры,

И петь в закат, пылающий вдали.

А по ночам, старея год от года,

Как в детстве, слушать древний бред Земли,

Запоминать твой дивный лик, Природа!

1923

НАСЛЕДИЕ

Мы пасынки Европы с давних пор,

К её груди прижались, как щенята,

Наш жребий брошен и глядит в упор

Беззубый призрак будущей расплаты.

Но горькое чужое молоко

Нам с каждым годом и родней и слаще,

И всё же, в путь пускаясь далеко,

Мы юность жизни вспоминаем чаще.

Мы вспоминаем – и нередкий день

Являет запись о былых молитвах,

О зареве хазарских деревень,

О силе духа в рукопашных битвах.

А лихорадку варварских телег

Не вылечит Петрово начинанье —

Лишь утром выпадает первый снег

И детское сильней воспоминанье.

1924

О РАЗЛУКЕ*

Какая нам разлука предстоит,

Кто скажет нам, при слове расставанье

Что нам сулит петушье восклицанье,

Когда огонь в Акрополе горит

О. Мандельштам

Не все ли мы – нелепые завистники,

Забывшие о прелестях тоски.

Мечтаем о простом четырёхлистнике

И с розы обрываем лепестки.

Ужели мы не ведаем, что горе

Одно целит в зловещие года,

Что ярче пламень светится во взоре,

В котором мы не прочитаем: «Да».

А пьяный хмель ненужного изгнанья —

Заманчивый и радующий хмель,

И не весна ведёт очарованье,

А тёмный час и тёмная метель.

И лишь тогда встаёт воспоминанье,

Несущее назад былые дни,

Когда мы пьём вино и расставанье

И к новым встречам тянемся одни.

11 марта 1924 года

Н.Д.*

Мы жизнь свою творим скупой и темной,

Под ветхой кровлей делим страсть и сон,

Наш дом надолго памятью огромной

И снежными пластами занесён.

В сухих ветвях запутались вороны

И карканьем тревожат тишину,

Вокруг метель и ветра плач и стоны,

А песню не услышать ни одну.

Свою судьбу, ослепшую с годами,

Мы наизусть запомнили давно,

И припадать горячими губами

Нам к полной чаше счастья не дано.

И не уйти к соленым синим водам,

Туда, где день как ветер – жгуч и крут,

Где не для нас таким тягучим медом

С ночных небес созвездия текут.

1924

* * *

Падучих звёзд серебряные нити,

Мильоны вёрст бегущие в секунду,

Короткими и быстрыми стежками

Останутся в расширенном зрачке.

И звук зерна, из высохшей пшеницы

Упавшего на высохшую землю,

Рождает мысль о пройденном пространстве,

Не смеренном за краткостью его.

Так призраком испуганные кони,

Взлетев над бездной, в эту бездну канут,

До гибели познать не успевая

Мгновения, влекущего на дно.

1924

НАВОДНЕНИЕ*

Мы как в Венеции в своей Москве живём,

В окно любуемся и воду созерцаем,

И струи шумные за отпертым окном —

Глухую музыку – пустой душой черпаем.

И пусть незыблемый, как каменный ковчег,

Недосягаемый, в спокойствии и в силе,

Не Кремль красуется – досужий человек

Скликает голубей, чтоб музыки испили.

Здесь город борется, но мало силы в нём,

А волны цепкие подобны хищным стаям,

Здесь – мы в Венеции, а не в Москве живём,

В окно любуемся и воду созерцаем.

1926

КРЕМЛЕВСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

Сергею Шервинскому*

Тогда ещё закат был розов, а луна

Оранжевым плодом таилась за домами,

И смутной вышиной владела тишина,

И вышина сливалась с нами.

Исполнен музыки и страждущей тоски,

Когда душа пуста и только чувства полны,

Я набережной шёл и слушал плеск реки,

Закатом тронутые волны.

И башни древние, и дальняя гроза,

И камень, в сумраке залёгший у дороги,

И встречных девушек прозрачные глаза,

И резвых муз босые ноги.

1926

* * *

Н. М. Подгоричани*

Мы знаем, нам дана тоска

Затем, что с нею плоть покорней,

И – тщетно бьются сквозь века

В подземной судороге корни.

Продевши руки сквозь кору,

Презрев своё благополучье,

Мы прорастаем на ветру —

Обугленные ветром сучья.

Мы песни дикие поём,

И прошумим, и прожелтеем,

И только с места не сойдём,

Соискушаемые змеем.

И в тёмный смысл добра и зла

Впиваясь острыми зубами,

Мы видим – влага потекла,

Но задержалась меж губами.

И чёрных яблок естество,

И чёрных листьев трепетанье —

Мы сохраняем для того,

Кто наше чует прорастанье.

Кто не забыл, что тайный сок

Всегда поит слепые корни,

Что им – и горький дух высок,

И низменная плоть покорней.

1928

* * *

Шумят деревья и подчас

К земле печально ветви клонят,

Как будто в этот смутный час

Своё спокойствие хоронят.

Вой, ветер! Радуйся и вой!

Пляши в дымящихся просторах —

Природы голос кочевой

На деревенских косогорах.

И чёрных пашнях опьянясь

Весёлым обмороком бега,

Приветствуй солнечную грязь,

Ещё набухшую от снега!

Как бы мечтая – пусть о нём —

Но зеленея сквозь мечтанья,

Висят на воздухе пустом

Берёз плакучих очертанья.

И в праздном отдыхе влачась,

И им сочувствуя, и маю,

Я в этот сумеречный час

Зелёным жалобам внимаю.

1928

БОГАЕВСКИЙ*

Природа чувственна, но, мужествуя, Смерть

К себе склонила лик Тавриды,

Довлеет вечности – и каменная твердь,

И гробовые пирамиды.

Тая свидетельство о сумрачной борьбе,

Залегшей в пропасти глухие,

Здесь камни говорят молчаньем о судьбе,

Испепеляющей стихии.

Здесь солнце гневное не пощадило гор,

И их пустые склоны – наги,

И ветер носится со дна сухих озёр

В стоячий холод мертвой влаги.

И нет косматых пальм – для них был строгим суд,

И их краса давно изъята,

Теперь кустарники корявые растут

В объятьях желтого заката.

А эти крепости и груды кирпичей,

Бред генуэзских капитанов…

Но звёзды падают в соленый мрак ночей

И в жерло вымерших вулканов.

Но киммерийским дням давно утерян счёт,

И вот года покрылись пылью,

И времени песок медлительный течёт

Над героическою былью.

И крепко я люблю – и этот скудный рай

И аскетическую сушу.

О, как воспитывать он может, мертвый край,

Живую человечью душу.

1928

* * *

Без собеседника, зато*

Лишь с одиночеством как с другом,

И так, что творчество влито

В пустую душу злым недугом,

И нa зло праздному уму —

Мы видим жизнь за смертным ложем

И мыслим только потому,

Что сердцем чувствовать не можем.

1928

Ю.Н. ВЕРХОВСКОМУ*

Из девяти – одной служа,

На севере, в ночи, в порошу,

Сквозь огнь войны и мятежа,

Неся свою святую ношу,

Еще с порога первых дней

Приняв скупой судьбы подарки

И плоть оставив, чтоб о ней

Заботились слепые парки,

И чуть разматывая нить,

Но жизнь украв у лихолетья —

Не сладко ль путнику вступить

На грань пятидесятилетия?

Приветлива, но не грустна

Без полдня, без весны, без юга,

Босая, ходит с ним одна

Простоволосая подруга.

И старый посох, верный друг,

Взращен в лесах Гиперборея,

Украсился цветами вдруг,

И тем душистей, чем старее.

Не с ними ль до конца идти,

До дна испить святой отравы,

Храня и в сумерках пути

Высокий дар негромкой славы.

1928

ЗАКАТ

М. И. Тарковской*

В голубой колодец дня

Изошло огнем светило.

Солнце, солнце, ты меня

Тяжким зноем напоило.

Спелым яблоком загар

Охватил сухую кожу,

Обмороком чёрных чар

Чадный день склонился к ложу.

Там, за лесом, в облака —

В пышно-розовые грозди

Ржавой памятью тоска

Заколачивает гвозди.

А пылающая твердь

Все прозрачней от сгоранья —

Разве это только смерть? —

Это праздник умиранья!

1928

* * *

Арсению Тарковскому*

Я задыхаюсь. Воздух раскалён.

Глухой огонь охватывает тело,

Гнетёт мой дух. Но углем тлеет он,

Кипит водой, и мукам нет предела.

И мысль кипит, и всё наедине

В самом себе мятётся чёрный разум,

И света ждёт, и бредит в тяжком сне,

И сквозь себя прозревшим смотрит глазом.

1929

РАСПЛАТА

В те дни, когда одним пожаром

Дышала огненная твердь,

Мы счастья ждали, но недаром

Взамен ему явилась смерть.

И каждый вечер, страж суровый,

Пути грядущего храня,

Бесплодным падал шар багровый

На пепел траурного дня.

И с каждым шагом только круче

Вился по камню путь кривой,

И бились вороны, и тучи

Неслись над самой головой.

Тогда, разбив одним ударом

Судьбу, как узел, пополам,

Покорствуя суровым ларам,

Явившимся из мрака нам,

Постигли мы, не вняв напеву,

Которому внимала плоть,

Что суждено святому гневу

Наш грешный пламень побороть.

1929

ДОРОГА

Софии Парнок*

Скрипело дерево в лесу,

Сломавшись на юру,

Про горькую свою красу

И трепетало на весу,

Бессвязно, как в жару.

И по глубоким колеям

Меж рытвин глинистых и ям

Вприпрыжку лошадь шла,

Телега будто мстила нам —

В колдобинах трясла.

И лёжа навзничь на доске

С дубовой веточкой в руке,

Нечёсан, неумыт,

Я слушал ветер вдалеке

И рядом – стук копыт.

И видел – к чёрным облакам,

Шумящие навстречу нам,

Из праха, из борьбы,

Как изгородь, по сторонам

Возросшие дубы.

И пусть привольней и ровней

Идти иным путём,

Там небо ярче и синей,

Но я сберёг для этих дней

Себя в себе самом.

1928

* * *

В жаркий полдень под забором,

Буйной свежести полна,

Ты для нежных трав укором

Распустилась, белена.

На лугах тебе не рады,

Цветникам ты не мила,

У кладбищенской ограды

Ты приют себе нашла.

И покорный тайным силам,

В час, когда лучи палят,

По твоим зелёным жилам

Сумасшедший бродит яд.

Но, таясь, как на свиданье,

Я иду тропой кривой

Разделить твоё изгнанье,

Нелюдимый жребий твой.

Ветер спит, зачахли травы,

Жгучий зной вдыхаю я.

Нет ли и в тебе отравы,

Тёмная судьба моя?

1929

* * *

Л. Е. Фейнбергу*

И мелкий бисер частых звёзд,

И сосен неоглядный рост,

И ранняя прохлада

Умолкнувшего сада.

Сквозь ветви на небе видна

Ещё неполная луна,

Но хоть окно и настежь,

Ты, память, всё мне застишь.

Сверчок стрекочет на печи,

Облюбовавший кирпичи,

– Уймись, бессонный, будет!

Твой голос всех разбудит.

Нам нужно нынче отдохнуть,

Мы выйдем ночью в звездный путь,

К своей судьбе далекой

Пойдём во тьме глубокой.

И будем бодрствовать, когда

Проблещет по небу звезда,

И вскрикнем: Всё пропало!

Ещё одной не стало!

Но разве есть для бездны счёт?!

И наша жизнь звездой мелькнет,

И невозвратны годы,

Как с гор весною воды.

1929

БАБЬЕ ЛЕТО

Спелых гроздей алый груз,

Серый ствол рябины,

Я гляжу, не нагляжусь,

На макушку заберусь,

Погляжу с вершины.

Бабье лето, я ль не сам

Ждал тебя с любовью,

Солнце вёл по небесам,

По желтеющим лесам

Плещущее кровью.

Разве я не так влюблён,

Я ль не понимаю,

Что морозом опалён,

Расцветился ярко клён —

На зло, на зло маю.

Я и сам тому не рад,

О, сентябрьский холод!

Деревенский листопад —

Сердце ждёт твоих наград,

Неуёмный голод.

Косит осени коса

Пёстрых листьев племя,

Мне ж одна мила краса —

Голубые небеса,

Золотое время!

1929

ЛЕНИНГРАДКЕ*

Нам редко видеться дано,

Но наша встреча не случайна,

Значенье прежних дней темно,

А город Ваш – всё та же тайна.

Я помню мартовский закат

И звезды в небе лиловатом,

И опустелый Летний Сад,

И памятник перед Сенатом.

Четыре дня, но до сих пор

Я вижу их как на ладони —

Вокзал, и Невский, и простор,

И Клодта вздыбленные кони.

А завтра – солнце в синеве,

А к ночи – полосы сияний,

И наша встреча на Неве

При лунном блеске снежных зданий.

И будто в воздухе гроза,

И рядом чья-то тень, сурова,

И чьи-то скошены глаза —

Но пусто вдруг – и снова, снова…

И это всё, чтоб – верный страж —

Пока года гремят как танки,

Всю жизнь я помнил профиль Ваш

И дом старинный на Фонтанке.

1929

МОСКВА

Как ладонь, земля поката

И как совесть нечиста,

Вот затем-то вдоль заката

Распростёрся храм Христа.

Неприступны, будто горы,

Удалившись на покой,

Высоко стоят соборы

Над чернеющей рекой.

И упорствуя по склонам,

С мостовой едва-едва

Естеством своим зелёным

Тщетно борется трава.

Ты не тополь, в самом деле,

С пыльным ворохом листвы,

Но влачи свои недели

В душном воздухе Москвы.

Плески вёсел, крики с лодок,

То гитара, то гармонь,

Злись на целый околоток,

А гуляющих не тронь.

И в который раз зевая

Я смотрю, как вдоль реки

Красные зрачки трамвая

Проплывают, далеки.

Но пленён старинной модой

Я приемлю жребий мой —

Тёмным вечером с природой

Разговор глухонемой.

18 мая 1929 года

К МОЕЙ ДУШЕ

Котёнком падай с высоты

На все четыре лапы сразу,

В когтях стремленье держишь ты,

А не фарфоровую вазу.

Гляди, внизу для жадных рук

Повисло яблоком пространство —

И вот прыжок и мягкий стук

В его земное постоянство.

Тебе паденье не в укор,

Ты рвёшься к таинствам природы,

Распылена как метеор,

Прошедший пламенем сквозь годы.

Ещё в космической дали

Для сожалений, для стенаний

Узнала ты, что вне земли

Старинных нет воспоминаний.

Гляди, цветут и ждут поля,

Струятся и смеются реки,

Свет солнца в каждом человеке,

Перед тобой твоя Земля,

Ты к ней привязана навеки.

1930

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

Весенний ветер над Москвой.

Ещё февраль, но ясен полог,

И снег, земля, источен твой

Дыханьем солнечных иголок.

На Маросейке, на Тверской,

На Красной площади – повсюду

Смотри, везде восторг какой

И удивленье, будто чуду.

А в синем небе облака,

Но их – дымящихся – немного,

И так прекрасна, так легка

Земная зимняя дорога.

Ещё вчера с душой пустой

Мы к бездне шли опустошённой,

А нынче – в полдень золотой —

Полны природой воскрешённой.

И нам, обрадованным ей,

Весна твердит, ещё из гроба,

Что навсегда из наших дней

Уйдёт зимы и тьма и злоба.

1930

КУНГУР*

Солнечно-каменный Кунгур,

Холмов лесистых мир суровый,

Твой известняк высок и хмур,

В цветах – то жёлтый, то лиловый.

И пихты стройные твои,

Высоки и неколебимы,

И пропасти, а в них струи

Ключей, вовек неистощимы.

Как много древней красоты

Во тьме уральских гор, как много!

И ты простёрлась здесь – и ты

Средь скал ступенчатых, дорога!

Под знойным небом облака

Проходят, медленные, мимо.

Тоска моя, ты здесь легка,

Ты землю любишь, нелюдима.

Вот, наконец, и мы с тобой

Пространствовали в дивном мире,

Вот, наконец, и ты со мной

По новой едешь, по Сибири!

1931, скорый поезд Москва-Новосибирск

* * *

Плещется Волга в борта парохода,

Я на тебя загляделся, Природа, —

Сердце пронзает твоё остриё,

Солнышко-Вёдрышко, счастье моё!

Справа лесные стоят берега,

Слева легли заливные луга,

Ветряных мельниц простёртые длани,

Белые церкви, да избы, да бани.

Всех ты качаешь на вольных волнах,

Кто – пароходом, а кто – на плотах,

Матушка Волга, теки величаво,

Слава тебе, неизбывная слава!

Каждая заново бьётся волна,

Ты ж вековые хранишь времена,

Старые песни да новые были —

Все о тебе – до сих пор не остыли.

Песня о Разине, где ты слышна,

Где ты, персидская, пела, княжна:

«Эх, коль не кинешь мя, режь меня, режь мя!»

Кинешма, Решма! Эх, Кинешма, Решма!

Но только пена шуршит у винта,

В небе далёкая спит высота,

Спят облака, но дробясь в отраженье,

Сверху спокойные – снизу в движенье.

Плещется Волга в борта парохода,

В дивные дали влечёт нас Природа.

Грудь согревает твоё остриё,

Солнышко-Ведрышко, счастье моё!

1932, Верхний плес. Район Кинешмы и Решмы

СОКИ ЗЕМЛИ

Долго я ощупью шел наугад,

Жизнь моя! Юность! Я нØ жил в те годы,

Не от того ли я нынче так рад

Позднему счастью, дыханью природы.

Вот я вхожу под сквозящую сень,

Слышу движенье и подступы крови,

Будто гляжу сквозь кору и весь день

Вербам ли, птицам ли радуюсь внове.

Соки наверх поднялись из глубин

К почкам набухшим. Прозрачны и черны

Снежные глыбы в лесу, и со льдин

Воды с журчаньем бегут, непокорны.

Будто Снегурочка в роще поет,

Чьей-то свирелью томится печальной,

Отзвуком из лесу, песней плывет,

Розовым облаком, памятью дальней.

Время ль уходит судьба ль надо мной,

Но с каждым годом в погоду такую

Призрачней, тоньше при встрече с весной

Счастьем томлюсь и без солнца – тоскую.

1933

ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД*

Сергею Шервинскому

Наш челнок слегка качается,

Чуть поёт под ним вода,

А вдали обозначается

Одиночная звезда.

И закат, и церкви белые,

То разрознены, то в ряд,

Как века окаменелые,

Словно призраки стоят.

И налитые озёрами

Беспредельные луга,

И повсюду перед взорами

В жёлтых отсветах стога.

Запах сена, запах времени,

Праздных мыслей череда,

Дни без роду и без племени,

Отшумевшие года.

Дремлет вечность, а мгновенная

К вёслам ластится волна,

Входит в город сокровенная,

Не простая тишина.

В белый час ночной бессонницы

Из-под тёмных куполов

Нам не шлёт она со звонницы

Перезвон колоколов.

Не поётся ей, не бредится

Средь безмолвия и сна,

А за Волховом Нередица

В тёплых сумерках видна.

1936

ЖИЗНИ НАВСТРЕЧУ*

Мост возле Сызрани. Как долги

Его столбы в окне сквозь дым.

Луна бескрайность тёмной Волги

Зажгла сияньем голубым.

Разлив весенний, необъятный,

Огни далёких берегов,

Природы голос, сердцу внятный,

И постижимый, и понятный

Небес полуночный покров.

Глядишь вперёд и ждёшь, и знаешь

Куда ведёт судьба твоя,

Звездой рассветной, дымом таешь

И вдруг, как внове, припадаешь

Губами к чаше бытия.

Апрель 1937 года, скорый поезд Москва-Ташкент.

ЮРИЮ ВЕРХОВСКОМУ

послание с дороги

Верховский, друг мой, милый Юрий,

В Москве мне было недосуг:

Гонимый сердца вешней бурей,

Спешил я к счастью, как Меркурий,

Вступая жизни в новый круг.

В пути спокойней. Вспоминаю

И Вас, и всех. Гляжу в окно

На талый снег, на птичью стаю.

И сам, как озимь, прорастаю,

Пью воздух, крепкий как вино.

Леса встают из вод зеркальных,

На глади их отражены,

И после дней зимы печальных

Среди полей больших и дальних

Я сам как ветер всей страны.

Неугомонный, неуёмный,

Как я хочу, окончив путь,

Не одинокий, не бездомный,

Через простор страны огромный

Вам руку дружбы протянуть.

20 апреля 1937 года, скорый поезд Москва-Ташкент

ПЕРЕД ЛИЦОМ ВОЙНЫ

И вот я в том краю, где всюду смерть прошла,

Куда незваная она явилась в гости,

Где всё разорено и выжжено дотла,

Где остовы домов и человечьи кости.

Но всё же теплится, из тленья вновь встает,

Таясь и крадучись выходит из под гнёта

Жизнь сквозь развалины своим путем идет

К родным урочищам искать и звать кого-то.

А в воздухе весна и талый снег в полях,

И жаворонков песнь – незримых щебетанье,

И шустрые скворцы шумят в своих домах,

А в сутолоке их и радость и старанье.

Земля родимая! Воскресни из огня,

Пожаром закались, коль должно быть пожару!

Перед лицом войны, при полном свете дня,

Своим страданием испепели меня

И силу вещую дай песенному дару!

Весна 1944 года

ЮРИЮ ВЕРХОВСКОМУ

на 45-летие его поэтической деятельности

Лунная ночь, тишина, гололедица.

После распутицы перед мостом

Лужи замёрзли. Большая Медведица

К самой избе опустилась хвостом.

Мне, как бродяге, как деревенщине,

В избах судила судьба ночевать,

И по Московщине, и по Смоленщине

Мерить дороги, стихи напевать.

Просто ли шёл или к Западу шествовал

В танках, в машинах средь голых полей,

Многое вспомнил и славил, и чествовал,

Ваш в одиночку справлял юбилей.

Годы проходят. Бессонница летняя,

Зимняя спячка, земной бурелом,

Муза уже сорокапятилетняя

Вас, как и встарь, осеняет крылом.

Вот отчего мечта стариковская

Светит сквозь полог житейской тьмы,

Светится ею берлога московская,

Темень четвертой военной зимы.

1944

ТАМБОВСКОЕ ПОСЛАНИЕ*

Стазе

Покорный жажде неуёмной,

На лик Земли глядеть любя,

В простор России чернозёмной

Я шёл и в мыслях звал тебя.

А часть пути в санях почтовых

Тащился с думой о тебе

Среди степных снегов суровых,

Покорный жажде и судьбе.

А надо мною бушевала

И заметала путь метель,

Меня от стужи укрывала

Моя солдатская шинель.

Конями поднятый с дороги

Летел в лицо мне белый прах,

И мёрзли на соломе ноги

В простых холодных сапогах.

Но пусть так много вёрст меж нами!

Я и в далёкой стороне,

Объятый в сумерках снегами,

Глядел на избы с огоньками,

Но видел свет в твоём окне.

9 марта 1946, село Старая Дегтянка Тамбовской обл.

* * *

Я о поэзии давно

Ни с кем не говорю,

Гляжу на мир, как сквозь окно,

Глухим огнём горю.

Стихов и песен не пишу,

Мечтаю и молчу,

И только в памяти ношу

Всё то, что знать хочу.

Всегда со мной моя жена

В моём пути, везде,

Всегда со мной она одна

И в счастье и в беде.

У нас единый слух и взор,

И голос, и тоска, —

Уходит вдаль наш кругозор,

Наш путь – за облака.

Никто не ждёт, не слышит нас,

Наш голос в стороне,

Он прозвучит в безвестный час

В загробной тишине…

20-22 апреля 1946 года

* * *

Спустились сумерки. Полжизни протекло,

И дымный воздух стал прозрачен как стекло.

Я слышу шелест крыл – то пролетает Время,

И хладный пепел дня ложится мне на темя.

Я слепну в сумраке. И прозреваю я.

Понятна мне теперь вся жизнь, судьба моя.

Взнесённый на волну – низверженный потоком,

Хранимый жребием – испепелённый роком,

Я знаю, будет час, заблещет небосвод,

Рассеивая тьму взойдёт большой восход.

Он воскресит меня, чтоб видеть солнце Мира,

И лишь ему поёт моя земная лира!

9 января 1953 года

ПОСЛЕ ВОЙНЫ*

Я был с тобой в те дни в разлуке,

Тогда в отчаянье и в муке

Не доверяясь никому,

Во тьму протягивал я руки

И вглядывался в эту тьму.

Там наш очаг погас до срока,

Одна ты сторожила дом,

Но как бы ни был я далёко,

Я видел свет в окне твоём.

Война прошла, и отдыхая

Мы снова рядом вместе шли,

Последним громом громыхая,

Темнело облако вдали.

Но снова туча, снова горе,

Я не сумел тебя спасти,

С тоской и с нежностью во взоре

Сошла ты с моего пути.

И будто сердце раскололось —

Изнемогая и любя,

Всё слышу я твой милый голос

И вижу в памяти тебя.

И все надежды и тревоги,

Печаль и радость, смех и грусть —

Ухабы жизненной дороги,

Всё, всё я помню наизусть.

И помни ты! Уходят реки,

Дни гаснут. В доме нет огня.

Потом и я закрою веки,

Но ты не уходи навеки,

Ты тоже помни там меня.

12 июня 1956 года

* * *

Вечером поздно домой прихожу,

В наше окошко с тревогой гляжу,

Пусто в окне и не видно огня,

Нет тебя больше, не ждешь ты меня.

Оборвалась путеводная нить,

Смысла не стало, не хочется жить.

Мы неразлучники были с тобой,

Вместе боролись за жизнь, и с борьбой

Связь наша крепла, вливалась в века,

Ты умерла и осталась тоска.

С этой тоской я домой прихожу.

В наше окошко с тревогой гляжу,

Пусто в окне и не видно огня —

Больше не ждешь ты, как прежде, меня.

19 июля 1956 года

* * *

Здесь над нами вместо крыши

Только неба лёгкий свод,

И чем дальше, тем всё выше

Голубой его полёт.

Путь туда хоть и не долог,

Бесконечна вышина,

Ночью светит звёздный полог,

Светит бледная луна.

В это вечное пространство

Вольно душам отходить,

Видеть звёздное убранство,

Обрывая жизни нить.

Где-то ты теперь витаешь,

Не забыла ли меня,

В ярком свете солнца таешь

Иль бежишь его огня?

И глядишь ли, хоть случайно,

К нам на землю, как в окно,

Или всё темно и тайно,

Всё далёко и бескрайно,

Встрече быть не суждено?

3 сентября 1956 года

* * *

Хочу сказать, что всё люблю я,

Что всё я твой. Сюда, сюда!

Пушкин

Я думал, родная, как лёгкая тень

Придёшь ты проведать меня.

Я помнил всё время, томился весь день,

А вечером ждал без огня.

Я думал об этой последней весне,

О жизни твоей и опять

Я думал, родная, хотя бы во сне,

Как в жизни, тебя увидать.

Твой подвиг не кончен, твой путь не свершён,

Ты здесь ещё многим нужна.

Гляжу я, но темень с обеих сторон,

Зову, но в ответ – тишина.

7 сентября 1956 года

СОЧЕЛЬНИК

Две ёлки я купил тебе,

Так нужно – в каждый дом,

Хотелось, видно, так судьбе —

Мы врозь в Москве живём.

Твой минул праздник именин,

Но я всегда с тобой,

К тебе на кладбище один

Пришёл я, как домой.

Под снегом не видать могил,

Твоя, как пух, чиста.

Я ёлку в снег установил

У самого креста.

Синели сумерки вокруг,

Был серый зимний день,

Быть может, ты пришла, мой друг,

Явилась мне, как тень.

Но я не видел ничего

И плакал я, любя.

А завтра – дома – Рождество,

И ёлка – без тебя.

6 января 1957 года

ПАСХА

Вот и дождались праздника —

Христос Воскресе, Стазенька,

Воистину, мой друг!

Но где же ты, далёкая,

Святая светлоокая,

Взойдёшь от здешних мук?

Как грустно, что утратами,

Разлуками, расплатами

Тянулась жизнь у нас,

Томясь воспоминаньями,

Да тщетными мечтаньями,

И вот он – пробил час!

И ты ушла в обители,

Где ждут тебя родители,

К своей семье большой,

За сёстрами, за братьями,

С раскрытыми объятьями,

С измученной душой.

Ах, нет крестов над милыми,

Лишь ветер над могилами

В глуши безвестных мест,

И ты, как жизнь минувшая,

Лежишь, навек уснувшая,

Но светит мне твой крест.

21 апреля 1957 года

* * *

В сумраке светишься белым крестом,

Воспоминаньем ложишься на плечи,

Тянешься вербой – пушистым кустом,

Ветки ко мне поднимаешь, как свечи.

И пробиваешься первой травой

Вслед за растаявшим снежным покровом,

И раскрываешься клейкой листвой,

Синим подснежником, памятным словом.

Я наклоняюсь навстречу тебе,

Землю твою обнимаю руками,

И вспоминаю о нашей судьбе,

И говорю о себе, и стихами.

И пробираюсь подземным ключом

Слёз неутешных, сливаюсь с тобою

Солнечным, греющим землю, лучом,

Ветром и сенью небес голубою.

26 апреля 1957 года

ПЕРВОЕ ЯНВАРЯ

К новому году снежком наконец

Землю украсил мороз.

Пухом одетый, как в белый венец,

Холмик твой будто возрос.

Полдень короткий, молочно-седой,

Но и от снега светло.

Небо, разъяв золотой бороздой,

Солнце за тучи зашло.

Вдруг засиял, излучаясь, закат

Тысячью поднятых рук.

Кладбище, точно таинственный сад,

Преобразилось вокруг.

Вспыхнув, погасло. Вблизи – никого.

Может, вот так и в раю.

Я постоял у креста твоего,

Надпись читая твою.

Было на сердце легко у меня

И почему-то тепло.

Не было больше лучей и огня,

Сумрак раскинул крыло.

Ветер по веткам бежал, на ходу

Снежный наряд теребя.

Милая, здесь я тебя не найду,

Там нагляжусь на тебя!

1 января 1958 года

* * *

Мы все уйдем, кто раньше, кто поздней,

Но избранные будут жить в твореньях,

Незримые, но вечно молодые,

Как Лермонтов, как Пушкин, как Толстой.

Душа бессмертна в музыке, в стихах,

И в живописи, и в прекрасных зданьях,

В скульптуре и в поступках благородных,

И в тех делах, что мы зовем Добром.

О, милая, как мне забыть тебя!

О, милая, как мне тебя не помнить!

Твоя душа живет, как белый голубь,

В твоих стихах и доброте твоей.

5 марта 1958 года

РЯБИНА

Сентябрьский вспоминаю ясный день,

На синем небе облако, как льдина,

Большой овраг, и сырость в нем и тень,

А на ветвях созревшая рябина.

Поля пусты и колки, а вдали

Лесов желтевших умирала сила,

И мы с тобой в прохладу их вошли

И вдруг рябина нас остановила.

Я влез на ствол, а ты внизу была,

Бросал тебе я гроздья прямо в руки,

Сияло солнце, тишина плыла,

Не знали мы ни горести, ни скуки.

Лучами сверху вся озарена,

Смеялась ты, и я в ответ смеялся,

Спускалась к нам небес голубизна

И таяла, прозрачно-холодна.

Тот день осенний в памяти остался.

29 августа 1958 года

КРОВЬЮ СЕРДЦА

Две тени милые – два данные судьбой

Мне ангела во дни былые!

Пушкин

Мать и жена мне были две стихии,

Два света вечно близких мне.

Горю в огне, зову их в дни глухие,

Их тени вижу в звездной тишине.

Я счастье их тепла забыть не в силах,

До дна не выпью вечной их любви,

Трава на ранних их могилах

Блестит от слёз, обагрена в крови.

В простор земли пути мне были милы,

Природой исцелен, судьбой гоним,

Я памяти отдам все силы,

Пылающее сердце – только им.

Я славлю их за то, что обе были

Сияньем на моем пути,

К ним рвется дух и слёзы не остыли,

Но как мне одному свой путь дойти!

6 декабря 1959 года

ПРОРОК

Борису Пастернаку

Он встал один за всю страну,

Чтоб вновь огонь похитить с неба,

Он бросил громы в тишину

Страны без музыки и хлеба.

Его распяли и сожгли,

Но дух его не побороли

И, опозорясь, отошли,

А он был выше этой боли.

1960

ПЛЕМЯННИКУ-ГЕОГРАФУ*

Со львом ты с детства был знаком

И жил с ним рядом по соседству,

И от Жюль Верна знал о том,

Что негры склонны к людоедству.

Во дни мальчишеских услад

Ты с берегов родной «Канавы»

Ходил в московский зоосад,

Где крокодилы и удавы.

Грустили там в неволе львы,

Слоны, гиены, обезьяны,

А вместо них ты из Москвы

Проник в тропические страны.

«Алжирия» – Алжир и ты,

Тунис, Марокко и Сахара,

А из-под каменной плиты

Глазищ змеиных злая пара.

Над Нигером, где сквозь листву

Пальм и бананов жжёт светило,

Ты любовался наяву

Зубастой пастью крокодила.

Под пальмой завтрак. Шум и смех.

Еда – кокосовый орех

(Тут не закажешь расстегаи!),

А музыка – кричат за всех

И какаду, и попугаи.

Вот Гана. Сноп лучей, как дождь.

И не в цилиндре, не во фраке,

В столицу мчится дикий вождь,

Весь в перьях, в чёрном кадильяке.

В татуировке без штанов,

Он людоедством не наскучил,

При встрече он без лишних слов

Посла германского «прищучил».

Гвинея. В зданьях Кона-Кри,

Где негры вежливы и добры,

К тебе ползут, не две, не три,

А всей семьёй с визитом кобры.

Деревня. Хижины. Салют.

В руках и копья и бананы.

В честь русских негры дружно бьют

В тарелки, бубны, барабаны.

Да здравствует и пусть живёт

Среди путей и бездорожий

Чудесной Африки народ

Свободный, бодрый, чернокожий.

Пусть трудится, но для себя,

Поёт, смеётся, пляшет танец.

Остаток гривы теребя,

Так пишет дядя-Лев, любя,

Тебе, племянник-африканец.

14 апреля 1961 года

СТАЗЕ*

Ты только во сне навещаешь меня,

Мне ночью – прозренье, а днём – западня.

Сижу и молчу на пустом берегу,

Кручусь, как слепой, в безысходном кругу.

Я неба и моря не вижу теперь,

В зелёное царство захлопнулась дверь.

Дорога иль бездна лежит предо мной!

Не вижу, не вижу дороги земной.

А там, на распутье надежд и обид

Угасшей звездой моё счастье лежит.

Трава на могиле тихонько растёт,

Меж листьями вяза синица поёт.

Не стоит искать, ни к кому не примкнуть.

К тебе лишь мой звёздный единственный путь.

20 августа 1961 года, Одесса

* * *

Мозг проясняется в ночи,

Когда бессонница бывает,

Тогда находишь все ключи,

И память двери отворяет.

2 мая 1965 года

У САМОГО БЕЛОГО МОРЯ

Мне мечталось жить на свете —

Всем дарить свою улыбку,

Мне поймать хотелось в сети

Золотую чудо-рыбку.

Я мечтал о Белом море

В пору северного лета.

О прохладе, о просторе,

О прогулках до рассвета.

Соловецкая природа!

Там по вёснам – будто шутка —

От заката до восхода

Нет ночного промежутка.

В небе беглый блеск свечений,

Я лечу мечтой тугою

В царство северных оленей

За архангельской тайгою.

Не стрелой лечу, а чайкой

И кружусь над Белым морем,

Не бренчу я балалайкой —

Плачу безутешным горем.

Край таёжный, я тоскую,

Ты во власти злого змея,

Красоту твою живую

Жгут и рубят не жалея.

Гибнут, падают без меры

Все звериные породы,

Их изводят браконьеры —

Истребители природы.

Истина на дне колодца,

Жизнь идёт, как лодка, зыбко.

Никогда не попадётся

В сети золотая рыбка.

Только море плещет глухо,

Белой пеной память смыта,

И сидит судьба-старуха

У разбитого корыта.

11 сентября 1965 года

* * *

Когда же ты взойдёшь, заря,

Что Пушкин ждал ещё в те годы,

Когда ж согреешь нас, горя

Сквозь сумрак, золотом Свободы?

6 декабря 1967 года

[МОЯ РОДОСЛОВНАЯ]*

Древние пращуры, предки мои,

Викинги, конунги, – то ли варяги,

То ли германцы. Но тысяча лет

Нас разделяет, как бездна морская.

Вижу таинственный северный край,

Скудное солнце зимой и метели,

Скалы седые и сосны на них,

Вставшие медно-зелёной стеной

И устремлённые в бурное небо.

Слышу, как стонет и воет Борей,

Волны бросает на гулкие камни,

Рвёт паруса – и летят корабли

К странам неведомым. Месяц февраль

Именем звался моим у варягов

И у германцев. Летят корабли

Северным морем и, кутаясь в шкуры,

Смелые люди стоят у руля.

Ветер несётся за ними вослед,

Бьёт паруса и вздымает пучину,

Чайки мелькают над пенной волной

И альбатросов могучие крылья.

А с материнской, с другой стороны,

С Францией я породнился далёкой,

С тёплой, цветущей, весёлой страной.

Там дровосеками предки мои

Были когда-то. И в те времена

В здешних дремучих и древних лесах,

Ныне исчезнувших, лаяли псы,

Пели рога королевской охоты.

Бабушка, бросив родные края,

Сад Марвелиза у стен Безансона

И виноградники, в северный край,

В нашу Москву переехала рано.

Было ей двадцать. Судила судьба

Здесь ей остаться. И замуж она

Вышла за русского, перемешав

Южную галльскую с русскою кровью.

27 декабря 1967 года

ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Как же я прочно стоял на земле,

Бегал и прыгал, влезал на деревья.

Ездил верхом без седла на коне

По деревенским цветущим просторам.

Шёл по дороге в больших сапогах,

Всех обгоняя большими шагами.

В дальние дали любил я глядеть

С крепкой вершины высокого дуба.

Были глаза у меня до войны —

Зорче орлиных зелёные очи.

Были глаза у меня – а теперь

На солнце гляжу я

И солнца не вижу.

Сентябрь 1989 года

Примечания

с. 17 Г.В. Иванов (1894–1958), поэт, с 1923 года в эмиграции.

Стихотворение было опубликовано в 1922 году в машинописном журнале «Гермес» (№ 1) с посвящением старшему брату Л.В. и тоже поэту – Б. В. Горнунгу (1899–1976).

с. 19 Это и следующие три стихотворения входят в цикл «Памяти Н. С. Гумилева», опубликованный в журнале «Гермес» (1922, № 2) и в машинописном сборнике стихов Л.В. «Валгала» (1923).

с. 24 Г.Г. Шпет (1879–1937), философ, литературовед.

В архиве Л.В. сохранилось не менее трёх вариантов этого стихотворения, отражавших изменения отношения автора к своему раннему, но явно любимому им стихотворению.

Публикуется вариант, отредактированный поэтом в 1960-х годах.

с. 26 Стихотворение имеет посвящение – «Ниночке». Совершенно очевидно, что имеется в виду Н.В. Волькенау, поэтесса, литературный критик, член редколлегии журнала «Гермес» в 1922–24 годах.

с. 27 Н. Д. Перелешина, поэтесса 1920-х годов.

с. 29 До постройки в середине 1930-х годов гидротехнических сооружений, регулирующих сток в Москве-реке, на ней ежегодно были половодья, заливавшие набережные и прилегавшие к реке улицы. Дом на Балчуге, в котором жил в те годы Л.В., выходил окнами на водоотводный канал («Канаву») и при сильном наводнении, как в 1926 году, оказывался окружённым водой со всех сторон.

с. 3 °C. В. Шервинский (1892–1991), поэт, переводчик.

с. 31 Н. М. Подгоричани-Пeтрович, (ок. 1890–1965), поэтесса.

с. 33 К. Ф. Богаевский (1872–1943), художник.

с. 34 Опубликовано в парижской газете «Русский голос» 7 октября 1928 года.

с. 35 К 50-летию поэта Ю.Н. Верховского (1878–1956). Опубликовано в парижской газете «Русский голос» 8 сентября 1929 года.

с. 36 М. И. Тарковская (1907–1979), первая жена поэта Арсения Тарковского, мать крестников Л.В. – Андрея и Марины Тарковских.

с. 37 Арс. А. Тарковский (1907–1989), поэт. Готовя к печати последний вариант сборника своих стихов («Упавшие зёрна»), Л.В., летом 1993 года продиктовал мне текст этого стихотворения с существенными изменениями по сравнению с предыдущими вариантами. Л.В. предполагал так же вместо посвящения озаглавить стихотворение – «Другу Арсению Тарковскому».

с. 39 С. Я. Парнок (1885–1932), поэтесса, литературный критик.

с. 41 Л. Е. Фейнберг (1896–1980), художник.

с. 43 Стихотворение написано вскоре после поездки Л.В. в Ленинград специально для встречи с А. А. Ахматовой.

Первоначально стихотворение было прямо посвящено Ахматовой, но в более поздних редакциях в архиве Л.В. оно фигурирует только с этим названием.

с. 47 Стихотворение навеяно впечатлениями от поездки в 1931 году в Сибирь на похороны отца.

с. 50 Частично это стихотворение было опубликовано в 1993 году в газете «Новгород» (14–21 мая) в статье Г. Маркиной о двух поездках Л.В. в Новгород.

с. 51 Поездка из Москвы в Ташкент к своей будущей жене, отбывавшей там свою последнюю ссылку.

с. 55 Стихотворение имеет подзаголовок «Письмо с ее родины».

А. В. родилась в Тамбовской губернии.

с. 58 Десять стихотворений из цикла 1956–1958 годов «Моей любимой», посвящённого памяти жены.

с. 70 Посвящено сыну старшего брата Л.В. – географу-африканисту М. Б. Горнунгу, жившему в одной квартире с Л.В. с рождения (1926) и до 1950-х гг. Обыграно название одной из книг племянника – «Алжирия», вышедшей в 1958 году.

с. 72 Стихотворение написано в Одессе, куда Л.В. привозили к профессору-окулисту Филатову в безуспешной попытке возвратить зрение Л.В. хотя бы частично.

с. 77 Опубликовано (без названия и в сокращенном виде) в «Новом мире» (1989, № 12). Февраль в старо-германских языках назывался «Hornung».

Хранитель памяти

Жизнь и творчество Льва Владимировича Горнунга

Благодаря стиху остался я жив,

нетронутый в аду.

Как Данте по кругам скитался,

и стих мой отводил беду.

В. Василенко, 1965

Коренной москвич Лев Владимирович Горнунг родился в Москве 7 октября 1902 года в семье Владимира Иосифовича Горнунга, химика-органика по образованию и предпринимателя по роду своей деятельности до революции.

Начало рода в России восходит к 1700-м годам, когда Иоганн-Иосиф Горнунг завербовался в российский военный флот^1. Фамилия Горнунг при Петре Великом иногда русифицировалась как Горнов, но все же возобладало оригинальное звучание слова Hornung.

Житейские обстоятельства забросили в 1820-х годах прадеда Льва Владимировича, отставного гусарского штабс-ротмистра Ивана Ивановича-младшего, в Симбирскую губернию. Там родился дед – Иосиф Иванович Горнунг, переехавший в середине XIX века в Москву, где уже и появился на свет отец Льва Владимировича.

Мать, Мария Филипповна – наполовину француженка, родившись в Москве, высшее педагогическое образование получила в Париже. Она любила поэзию, музыку, живопись и оказала большое влияние на формирование личности детей^2, особенно сына Льва, который буквально боготворил ее.

До десяти лет Лев, как и все дети в семье, получал домашнее образование, которое всецело было в руках матери. Осенью 1912 года он поступил в приготовительный класс 1-го Реального училища, в котором уже три года учился его старший брат.

«Реальное», в отличие от гимназий, особенно «классических», хотя и давало хорошую подготовку в области родной истории и литературы, в основном было ориентировано на получение учащимися прикладных знаний. Оба брата были «гуманитариями» до мозга костей, но такова уж была воля отца, мечтавшего видеть своих сыновей помощниками в делах.

Старшему брату, решившему поступать в университет, пришлось дополнительно заниматься латинским и древнегреческим языками, другими гуманитарными предметами. Младшему же, в силу возраста и сложившейся в стране после 1917 года обстановки, вообще не удалось завершить даже среднего образования. Полученная им в июне 1919 года справка об обучении в шестом классе впоследствии обычно заменяла аттестат.

Почти год Лев работает делопроизводителем в возглавлявшемся его отцом Всероссийском родительском союзе^3. С этой должности начался его трудовой стаж. Жил он вместе с братом в отцовской «деловой» квартире на Балчуге. Эта квартира вскоре после революции постепенно превратилась в перенаселенную «коммуналку»4.

Летом 1920 года отца после «уплотнения» начали донимать обысками и всяческими притеснениями как «бывшего». Встал вопрос о ликвидации Родительского союза, и перед Львом возникла угроза пополнить ряды московских безработных. К тому моменту он уже прошел обязательную допризывную подготовку. Старший брат был мобилизован в Красную армию еще весной, как раз накануне завершения учебы в университете. Это было время, когда стены домов заклеивали известным плакатом Дмитрия Моора «Ты записался добровольцем?», и Лев решает тоже поступить в армию.

Гражданская война шла на убыль, и он оказался не на фронте, а в Москве рядовым 2-й Запасной бригады тяжелой артиллерии^5.

Красноармейцы запасного полка в Москве могли свободно заниматься в университете, что и делал, например, однополчанин Льва и однокашник старшего брата по университету, будущий выдающийся историк науки В.П. Зубов. Да и брат Борис, по возвращении с Южного фронта, оканчивает историко-филологический факультет университета и ведет широчайшую литературную и общественную деятельность, оставаясь на службе в Красной Армии даже до 1925 года.

Лев Владимирович поначалу тоже намеревался продолжить свое обучение и в течение двух лет солдатской службы был слушателем общеобразовательных курсов при 1-м МГУ^6.

В это время началось его увлечение поэзией.

В автобиографии он пишет: «Самым любимым моим поэтом стал Николай Гумилев, творчество которого имело на меня огромное влияние и послужило толчком к тому, что я в эти годы сам начал писать стихи». Свой первый машинописный поэтический сборник «Валгала» (1923) он посвятит расстрелянному за два года до этого поэту.

В начале 1920-х Лев еще старается во многом подражать старшему брату, которого тогда считал своим главным наставником в поэзии и науках. Он знакомится с друзьями брата – молодыми учеными и поэтами из круга университетской молодежи, принимает участие в издаваемых ими неподцензурных машинописных литературно-критических журналах и альманахах («Гермес», «Мнемозина», «Гиперборей»).

Именно там публикуются первые стихотворения Льва Владимировича, сделавшие его с ранних лет известным в определенном кругу столичных поэтов. Сам он скромно оценивал свое участие в этих изданиях, упоминая, прежде всего, свой «технический» вклад: «Мое участие в работе над журналом состояло в том, что я переписывал тексты на машинке, иллюстрировал каждый номер; напечатал там несколько своих стихотворений и был переплетчиком».

В начале 1923 года он стал бывать в литературном салоне Анны Арнольдовны Антоновской – московском «Цехе поэтов». Именно там состоялось его знакомство с поэтами Софьей Яковлевной Парнок и Арсением Алексеевичем Смирновым-Апьвингом. На вечерах у Антоновской молодой Горнунг слушал стихи Сергея Городецкого, Павла Антокольского, Ильи Сельвинско-го, Владимира Пяста и многих других поэтов того времени.

Кроме салона Антоновской Лев Владимирович регулярно посещал заседания литературного кружка, основанного поэтом Петром Никаноровичем Зайцевым. Там он впервые встретился с Борисом Пастернаком, и с тех пор сложились их дружеские отношения.

В том же году Лев Владимирович познакомился с Осипом Мандельштамом, оставив ему на отзыв тетрадь со своими стихами.

Особенно тесно в эти и последующие годы Лев Владимирович был дружен со своеобразным литератором А.А. Апьвингом^7, по инициативе которого в 1924 году основывается общество по изучению творчества Иннокентия Анненского, названное «Кифара». Для участия в нем Альвинг пригласил обоих братьев Горнунгов, но более тесно с «Кифарой» оказался связан Лев.

Первая встреча с Максимилианом Волошиным произошла как раз благодаря тому, что Лев должен был передать ему приглашение на участие в заседании «Кифары». Позже общаясь с Волошиным в Москве, Горнунг, по его собственному признанию, «испытал большое влияние коктебельского поэта и художника»8.

В своих незавершенных автобиографических записках, сохранившихся в его архиве, Горнунг писал о том, что его давнишняя мечта – стать не только поэтом, но и художником. Хотя мечта эта не смогла осуществиться, он «не пропускал ни одной выставки современных московских художников, – и персональных и общих».

После демобилизации Лев Владимирович с головой уходит в литературную деятельность. В это время у него складывается сохранившееся на всю жизнь убеждение в том, что поэзия – «предначертание его судьбы». Он увлеченно пишет стихи самого разного характера.

Некоторое время он вообще нигде не служит, но это становится опасным в государстве, объявившем, что «кто не работает, тот не ест». Тесные отношения старшего брата с руководителями Государственной академии художественных наук (ГАХН) помогли устроить туда Льва на временную работу^9.

Располагающий к себе, способный молодой человек быстро сходится со многими старыми и молодыми деятелями культуры и искусства, группировавшимися вокруг ГАХН. Именно в этот период закладывается его дружба с поэтами, писателями и художниками, которая через десятилетия найдет отражение в воспоминаниях Льва Владимировича.

Вице-президент ГАХН профессор Г.Г. Шпет, который фактически был идейным руководителем журнала «Гермес», проявлял явный интерес к стихам Льва и даже пытался помочь их публикации, сначала в виде отдельного сборника, а позже в журнале «Новый мир»10.

В 1925 году через поэтессу Надежду Павлович Анна Ахматова узнает о том, что в Москве молодой поэт Лев Горнунг собирает все материалы, относящиеся к творчеству и биографии Николая Гумилева. Это заинтересовало Ахматову, и с этого времени, при посредничестве Павла Лукницкого, с которым Лев Владимирович был уже хорошо знаком на почве общего интереса к Гумилеву, началась переписка с поэтессой. Их личное знакомство произошло в марте следующего года. Подробное описание этой и последующих встреч с Ахматовой вошло в опубликованные воспоминания Л.В. Горнунга.

С октября 1926 года Лев Владимирович становится штатным сотрудником ГАХН, занимая скромную должность делопроизводителя. В январе 1927-го его включают в состав московского организационного комитета по подготовке отдела СССР на 3-й Международной выставке декоративного искусства в Италии. Через полгода он зачислен сотрудником комитета по организации Выставки искусства народов СССР, приуроченной к 10-летию Октябрьской революции. Осенью 1928 года Л.В. Горнунг становится секретарем комитета по организации Выставки французского искусства в Москве. Успешная работа в этом направлении способствует росту авторитета совсем еще молодого сотрудника среди ведущих ученых ГАХН и искусствоведов.

Он знакомится со многими художниками, но особенно тесными на долгие годы становятся его отношения с талантливым художником-графиком Л.Е. Фейнбергом. В последующем эти отношения переросли в крепкую дружбу с семьей художника и, в частности, с его братом-пианистом, профессором Московской консерватории С.Е. Фейнбергом, благодаря которому Горнунг знакомится с такими известными музыкантами, как А.Ф. Гедике, А.Б. Гольденвейзер и другими^11.

Особая атмосфера ГАХН в середине 1920-х, когда в академии и вокруг нее концентрировалась значительная часть московской творческой интеллигенции, не придерживавшейся насаждавшейся в стране коммунистической идеологии, способствовала общению людей разных поколений. Поэтому у Льва Владимировича в эти годы возникло много прочных дружеских связей с людьми, которые были намного старше его, – Юрием Никандровичем Верховским^12, Дмитрием Сергеевичем Усовым, Сергеем Васильевичем Шервинским и их семьями. В конце жизни Лев Владимирович скажет: «Я не получил формального высшего образования, но моим университетом стали люди, с которыми я общался».

В 1929 году ГАХН оказался на грани ликвидации.

В лишившейся многих сотрудников академии Льва Владимировича назначают секретарем секции пространственных искусств, секретарем фотокабинета и почти одновременно – исполняющим обязанности секретаря литературной секции ГАХН. В приказе по Академии при этом уточняется, что последнее назначение произведено только «на время чистки аппарата ГАХН с 25 мая по 15 августа 1930 г.»

Не избежали этой чистки не только сам Лев, но и его старший брат, уже давно оставивший даже внештатную работу в ГАХН. 1 сентября 1930 года вместе со всеми уцелевшими после чистки сотрудниками ликвидируемой Академии, Л.В. Горнунг был «уволен по сокращению штатов».

На протяжении всех последующих лет Лев Владимирович работает только по литературным договорам и различным трудовым соглашениям, не попадая в штаты ни одного учреждения^13. Почти пять лет в аналогичном положении находился и его старший брат. Оба они считали, что отсутствие штатной службы в середине 1930-х годов, возможно, было одной из главных причин, по которой их миновали репрессии, не пощадившие тогда многих родственников и друзей.

Летом 1931 года в Западной Сибири скончался отец, который к этому времени стал директором краеведческого музея в городе Каинске и преподавателем географии и немецкого языка в местной школе. Добираясь на похороны, Лев Владимирович поездом пересек всю европейскую часть России, Урал и Западную Сибирь. Поездка совпала со временем массовой ссылки в Сибирь «раскулаченных» крестьянских семей, эшелоны с которыми можно было видеть на всем пути через Вятку, Кунгур, Уфу, Казань. Стихи поэта тех лет сочетают восторг от величественной природы России и горечь от страданий невинных жертв.

Душевные переживания того времени, вызываемые не только невозможностью реализовать свои способности и трудными условиями жизни без всяких надежд на улучшение, но и, особенно, потрясениями от потерь близких – неожиданная гибель одной сестры, скоротечная болезнь и смерть матери, долгое, мучительное угасание другой сестры, – угнетающе воздействовали на Льва Владимировича. Не случайно в стихах прорывается горькое восклицание: «Жизнь моя! Юность! Я не жил в те годы…»

С середины 1920-х годов происходит постепенное отдаление друг от друга Бориса и Льва Горнунгов. Хотя в те годы они еще одинаково страстно увлечены поэзией, у них по-прежнему много общих друзей и знакомых, но уже к концу 1930-х, разделенные лишь заложенной дверью между комнатами в бывшей отцовской квартире, братья всё реже находят общий язык в житейских и других вопросах.

Старший целиком уходит в конкретную науку, требующую больших усилий и непрерывного пополнения знаний (к тому же ему надо содержать семью), Лев же чувствует себя одиноким вольным художником. Казенный труд для него – лишь средство для обеспечения минимальных потребностей в пище и одежде, в отношении которых он всегда оставался неприхотлив. В то же время всю жизнь Лев Владимирович будет бескорыстно помогать – физически, материально, морально – своим многочисленным друзьям и знакомым.

Знакомство в гостях у Арсения Апьвинга с начинающим поэтом Арсением Тарковским и его женой Марией летом 1928 года быстро переросло в близкую дружбу. В 1930 году Лев Владимирович вместе с ними едет отдыхать в село Завражье под Юрьевцем, где живет мать Марии Тарковской. Природа Верхнего Поволжья в эту и последующие поездки в Завражье оказала заметное влияние на поэзию Льва Горнунга; там родился своеобразный «волжский» цикл.

В 1932 году в одну из таких поездок Лев Владими рович стал воспреемником первенца Тарковских – Андрея. На следующий год Горнунг живет в Юрьевце с конца лета до глубокой осени. Осенью 1934 года он приезжает к Тарковским в Малоярославец, где у них родилась дочь Марина, тоже крестница Льва Владими ровича.

От этих лет сохранилось особенно большое число фотографий семьи Тарковских, сделанных «дядей Лёвой», как всю жизнь называли его их дети. Некоторые из этих фотографий были широко использованы Андреем Тарковским в работе над его фильмом «Зеркало»14.

С фотоискусством Л.В. Горнунг соприкасался, еще работая в ГАХНе. Весной 1931 года он получил от кого-то, очевидно Евгения Фейнберга, свой первый старый, еще совсем несовершенный фотоаппарат. Фейенберг был для него и первым учителем художественной съемки и техники фотопечати. Фотографиро вание стало для Льва Владимировича его главным увлечением, а временами и «кормильцем», вплоть до начавшейся болезни глаз.

Фотоаппарат становится его частым спутником. Например, Горнунг едет по приглашению С.Я. Парнок к ней на дачу в Малоярославец, и там он много фотографирует поэтессу ее друзей, живописные окрестности маленького старинного города^15.

В 1933–1935 гг. от опасности обвинения в тунеядстве Льва Владимировича спасают договора с издательством «Academia» на перевод произведений французских классиков – Расина и Корнеля.

В 1936 году он был защищен трудовым соглашением с Научной библиотекой Наркомтяжпрома по подготовке сборников «Библиография тяжелой промышленности Второй пятилетки», в 1937–1941 гг. – договорной работой в разных издательствах («Художественная литература», «Музыкальное издательство», Издательство Академии наук СССР и др.), в основном как переводчик национальных поэтов советских республик.

Эти труды не отнимают у Льва Владимировича слишком много времени. Он стремится как можно больше путешествовать, находя утешение в единении с природой. Его острый глаз художника подмечает мельчайшие подробности окружающего мира, эти яркие зрительные образы находят выражение в стихах. В Подмосковье он совершает ежегодно большие походы вокруг Можайска, Звенигорода, озера Сенёж. Влекут его и более отдаленные места.

Так, зимой 1936 года он вместе с Сергеем Шервинским едет в Калугу знакомиться со старой архитектурой и фотографировать ее памятники. В том же году летом (опять вместе с Шервинским) он посещает Новгород Великий, Псков и Полоцк.

По договору с академией архитектуры Горнунг фотографирует там памятники XI–XII веков, большинство из которых будет полностью или частично разрушено войной. Таким образом, довоенные фотоснимки Льва Владимировича стали ценным подспорьем для реставраторов Новгорода, куда он вновь приедет как фотограф в первый послевоенный год.

В июне 1936 года Л.В. Горнунг гостит в семье Шервинских в Старках на Москве-реке, где отцу С.В. Шервинского, кремлевскому врачу была предоставлена целая усадьба с большим каменным домом и вспомогательными постройками.

В это время у Шервинских жила и Анна Ахматова. Здесь, в Старках, Лев Владимирович создал серию ее фотопортретов, получивших всемирную известность. Тогда он особенно много общался с поэтессой. Они даже совершили совместную поездку в Коломну.

На фоне памятников этого древнего города было сделано несколько фотоснимков, запечатлевших Анну Андреевну.

И все же самым знаменательным событием лета 1936 года стало для Льва Владимировича знакомство в Старках с его будущей женой – Анастасией Васильевной Петрово-Соловово. Между уже не совсем молодыми людьми возникло столь глубокое чувство, что их помолвка состоялась тогда же в Старках.

Трудность, однако, заключалась в том, что Анастасия Васильевна была, после арестов и тюрем, административно-ссыльной в Ташкенте, и к Шервинским в то лето она приехала тайно.

После многомесячной переписки в апреле 1937 года Лев Владимирович приехал в Ташкент, где в местном ЗАГСе «расписался» с Анастасией Васильевной. Церковное же бракосочетание состоялось 24 июня в храме вблизи Старков. Казалось, судьба повернулась, наконец, к ним лицом.

Этот тяжелый в истории страны год для Льва Владимировича оказался годом женитьбы и больших странствий. Сначала вместе с женой он совершил путешествие по Средней Азии, посетив Самарканд и Бухару^16. По возвращении из Ташкента, оставив жену на попечении Шервинских в Старках, Горнунг отправился с Сергеем Васильевичем Шервинским и историком античной литературы Федором Александровичем Петровским в длительное пешее путешествие по Крыму

Из Симферополя путешественники сначала добрались до Бахчисарая, где провели несколько дней, а затем доехали до Севастополя. Отсюда начался их пеший путь по полуострову вплоть до Керчи. Долгая остановка была в Феодосии, где путешественники были гостями художника Константина Богаевского^17.

Затем все трое жили в Коктебеле в доме вдовы Волошина – Марии Степановны. Там было много встреч с писателями, поэтами, художниками, традиционно собиравшимися в те времена в Коктебеле на лето и осень. Лев Владимирович часто фотографировал своих спутников и встреченных друзей, ландшафты и архитектурные памятники Бахчисарая, Херсонеса, Судака, Феодосии.

Довоенная жизнь Л.В. Горнунга может показаться странной для тех лет. Он внутренне никогда не уважал тогдашнюю власть и не очень скрывал это, но когда немцы напали на Родину, защищал ее, как патриот.

В 1942 году тридцатидевятилетний Лев Владимирович получает после ускоренных командирских курсов звание младшего лейтенанта^18. Видимо, памятуя о том, что в годы гражданской войны он был рядовым артиллеристом в запасном полку, его назначают командиром взвода боепитания 13-й отдельной пулеметно-артиллерийской бригады на Тульском фронте^19.

В 1943-м в связи с признаками туберкулеза Л.В. Горнунга переводят в офицерский резерв, а в апреле признают ограниченно годным для строевой службы. С этого времени и до конца войны он остается в офицерском резерве Московского военного округа, выполняя поручения административного характера.

Пребывание на фронте в суровую зиму сильно сказалось на здоровье Льва Владимировича. Развитие туберкулеза легких удалось предотвратить, но началось катастрофическое ухудшение зрения, спасти которое не удалось даже с помощью крупнейших офтальмологов страны.

1950–1960-е годы в жизни Льва Владимировича оказались годами нелегких испытаний: исключительно тяжелое материальное положение, смерть жены, наступление полной слепоты, неоднократные вынужденные переселения. Морально тяготило и то, что, начавший литературную жизнь в 1920-х годах, он «промолчал» затем более пятидесяти лет, если не считать переводы^20. Впрочем, так было в нашей стране не только с ним одним.

Некоторая известность пришла ко Льву Владимировичу в 1980-х годах, на девятом десятке его жизни. Благодаря помощи друзей, в первую очередь Льва Озерова и Арсения Тарковского, в 1986 году он был даже принят в Литфонд. Появились в печати его первые литературные воспоминания. Изредка стали публиковаться некоторые стихотворения.

Слепой поэт, как оказалось, обладал феноменальной памятью, слегка ослабевшей только после его 90-летия. К нему потянулись те, кто желал знать из первых уст о людях, фактах и событиях ушедшего времени.

Он отличался исключительной организованностью, позволившей ему координировать работу многочисленных помощников, которые в последнее десятилетие его жизни готовили к печати литературные воспоминания и поэтические сборники Льва Владимировича. Что-то записывалось с голоса, что-то восстанавливалось при обработке дневниковых записей еще довоенных лет, а также других материалов его архива.

За долгую жизнь Л.В. Горнунга у него скопилось огромное количество рукописей, писем, фотографий и других документов, составивших его личный архив (часть общего семейного архива Горнунгов), а также многочисленные материалы, связанные с семьями родственников жены (т. е. с Петрово-Соловово, Щербатовыми, Сухово-Кобылиными и др.).

В довоенные и послевоенные годы Льву Владимировичу приходилось для поддержания существования, а особенно для лечения тяжелых заболеваний, продавать отдельные части своего архива. При этом значительная часть материалов была передана безвозмездно или за мизерную плату в государственные архивы.

Распыление архива в конце жизни Льва Владимировича стало, к сожалению, спонтанным и хаотическим, когда он мог только отчасти контролировать передачу материалов из «домашних условий» в иные хранилища, увлеченный идеей создания в них «своих» фондов^21.

Помимо работы над мемуарами, Лев Владимирович неоднократно «перекраивал» (в безуспешной надежде на публикацию) составленные им сборники избранных стихов (как своих, так и Анастасии Васильевны). Своим машинописным сборникам он давал разные названия: «Советские ночи» (1923–1955), «Солнце сквозь снег», «Сожженные корабли», «Судьба и память», «Упавшие зерна».

Автору этого очерка довелось быть рядом со Львом Владимировичем в его последние месяцы земной жизни, когда тяжелые старческие недуги его были уже мучительны. Но, тем не менее, поэзия до самых последних дней была главной опорой и утешением этого мужественного человека. Он просил похоронить его рядом с женой на Ваганьковском кладбище.

К 100-летию Льва Владимировича благодаря двум его крестникам – Михаилу Борисовичу Горнунгу и Марине Арсеньевне Тарковской – на его могиле было установлено новое каменное надгробие, заменившее белый деревянный крест, воспетый им в стихах, посвященных памяти жены.

Примечания

1 Корни рода Hornung восходят к выходцам из Южной Швеции XVII в. Истории этого рода в последние годы посвящено несколько публикаций. См. например:

Б.В. Горнунг. Поход времени. М.: РГГУ, 2001; Б. Г. Клюев. Семейная библиотека Горнунгов (Книга. Исследования и материалы. Сб. 75. М.,1998).

2 Детей в семье было восемь, до совершеннолетия дожили пятеро, и только один из них, старший сын Борис, впоследствии продолжил род Горнунгов.

3 Созданный незадолго до революции как полублаготворительное учреждение Всероссийский родительский союз в первые годы советской власти даже вошел в систему Центросоюза (Объединения потребительских кооперативных обществ РСФСР, позже СССР). Но с концом НЭПа Союз был ликвидирован, а его руководители подверглись репрессиям. В середине 1920-х годов отец Льва Владимировича вынужден был переселился в Сибирь.

4 В этой коммуналке обоим братьям вместе с их семьями, младшим братом и сестрами придется прожить в двух комнатах более тридцати лет.

5 Льва Владимировича демобилизуют только через четыре года, в июле 1924-го, уже как бы совсем в другой стране, с другими порядками и новыми нравами.

6 В его архиве сохранились аккуратнейшие конспекты лекций профессора Д.Н. Анучина по антропологии, а также другие записи, сделанные на этих курсах. Но в дальнейшем попытки получить высшее образование успеха не имели по целому ряду причин формального, житейского и личного характера.

7 Жизнь А.А. Апьвинга (1885–1942), на которой отразились самые черные черты той эпохи, прошла с тех пор, исключая лагерные годы, на глазах Льва Владимировича. Он же почти в одиночестве проводил этого поэта в последний путь в военной Москве зимой 1941–1942 года.

8 Много позже, встречаясь в Коктебеле с вдовой Волошина, Лев Владимирович узнал, что и М.А. Волошин, вернувшись

в Крым, вспоминал о нем как о понравившемся ему молодом московском поэте.

9 Сначала Льва Владимировича зачислили на техническую работу, связанную с проведением Академией художественных выставок. В ноябре 1925 г. его назначили секретарем комитета выставки «Революционное искусство Запада».

В этой должности он трудится целый год – от начальной организации до ликвидации выставки.

1 °Cохранилась переписка Г.Г. Шпета с редакцией «Нового мира» середины 1920-х гг.

11 Об этих знакомствах сейчас напоминают многочисленные фотографии А.Ф. Гедике и его семьи или, например, фотографии родственников С.В. Рахманинова, сделанные Л.В. Горнунгом.

12 Лев Владимирович в 1929 году был одним из организаторов юбилейного вечера поэта-символиста Ю.Н. Верховского, который отмечал в Московском доме ученых тридцатилетие своей литературной деятельности. С того времени и до кончины Ю.Н. Верховского Лев Владимирович, как и его старший брат, поддерживал тесные дружеские отношения с этим поэтом старшего поколения. И если у старшего брата в основе этих отношений лежал интерес к античной и классической поэзии, то у младшего – общие с Верховским знакомства с другими современными поэтами, к которым у Бориса Горнунга не было интереса.

13 Тем не менее, когда через почти 30 лет возникла необходимость определить для пенсии общий трудовой стаж, он оказался у Льва Владимировича более чем достаточным на основании этих договоров и соглашений. Среди работ тех лет, например, «украшение города по заданиям Октябрьской комиссии Райсовета», художественное оформление Клуба швейников при 10-й фабрике объединения Москвошвей в 1931–1932 гг., аналогичная работа для Дворца культуры при авиационном заводе № 22 в Филях в 1932-33 гг. и т. д.

14 См. книгу воспоминаний Марины Тарковской «Осколки зеркала» (М.: Дедалус, 1999).

15 Так сложилось, что вскоре Льву Владимировичу придется фотографировать эту еще не старую женщину перед ее погребением.

16 От этой поездки остались многочисленные, но малоудачные фотографии, свидетельствующие о том, что в свадебном путешествии Лев Владимирович думал о фотографии меньше, чем обычно.

17 Сохранились фотографии на фоне картин К. Богаевского в его мастерской и воспоминания о нем Л.В. Горнунга, оформленные в иллюстрированный альбом со стихотворными посвящениями художнику.

18 В этом звании он и закончит войну после демобилизации в 1945 году.

19 Затем в той же должности до февраля 1943 года он находится в составе 424-й отдельной пулеметной бригады в одном из «укрепрайонов» Московской зоны обороны.

20 Переводы, как известно, в те годы кормили чуть ли не всех настоящих поэтов России. Но что-то в этой работе, считал Лев Владимирович, было всегда от поденщины, и поэты чаще всего делали ее ради куска хлеба.

21 Всего за несколько месяцев до своей кончины Лев Владимирович скрепил своей подписью очередную передачу в Государственный Литературный музей ценнейших материалов из своего архива. Сейчас они уже обработаны и благодаря этому стали доступны для исследователей. В их числе, например, – почти весь архив литератора Арсения Апьвинга, оказавшийся в свое время в распоряжении Льва Владимировича; автографы стихов многих поэтов 1920-х гг.; письма деятелей литературы (А. Цветаевой, Н. Подгоричани, С. Шервинского, Арс. Тарковского, А. Ромма и др.). Сюда же попала и часть разрозненных знаменитых дневниковых записей Льва Владимировича, которые он вел с 1920-х до 1950-х гг. Значение этих «поденных записей» неоднократно высоко оценивалось историками и литературоведами. Дело в том, что в них запечатлелась хроника культурной жизни Москвы, часто не следующая официальным версиям отмеченных в ней событий.

После смерти Льва Владимировича в его бумагах обнаружились сотни нарезанных полосок из листов дневниковых записей за разные годы. Вырезки были сгруппированы по упоминаемым в них именам известных писателей и других деятелей культуры, но при этом записи на оборотной стороне листов в большинстве случаев утратили смысл. Лев Владимирович широко использовал эти дневники в своих опубликованных воспоминаниях, но в сохраненных в едином массиве (без «нарезки») дневниковых записях можно было найти, несомненно, еще немало интересных сведений о довоенной жизни.

Маргарита Воробьева

Анастасия Горнунг

Бегущие ландыши

* * *

За окном сгустились тени,

Алый свет погас.

Кот мне вспрыгнул на колени,

Щурит жёлтый глаз.

Ветер дернул половицей,

Свистнул, заскрипел,

Зимний сумрак синей птицей

В мой покой влетел.

Кто там медлит у порога,

Где-то позади?

Если это ты, Тревога? —

Что же, подойди!

1921

Из цикла «Детство»

I

Детям страшны коридоры,

Тёмной лестницы ступени,

Где мелькают чьи-то взоры,

Где скользят беззвучно тени.

Полумрак большой гостиной,

Где блуждают привиденья,

Запах мебели старинной,

Тусклых стекол отраженья.

Детям страшен сад с луною,

Ослепительные крыши,

И над старою сосною

Быстрый свист летучей мыши.

Дети любят свет лампадки,

Няню, добрую старушку,

Свежесть беленькой кроватки

И стенных часов кукушку.

II

Няня мальчика крестила

И на цыпочках ушла,

Синей шторы не спустила,

Ночь июльская тепла.

Странный чёрный человечек

У лампады заплясал,

Много золотых овечек

В небе ангел разбросал.

Вот жужжит комарик тонко,

В коридоре чей-то шаг,

А часы в углу тихонько —

Так тик-так, тик-так, тик-так.

Пробудился лебедь снежный

На лазоревой волне

И поплыл печально-нежный

К дальней сказочной стране.

В ту страну наверно мама

Вместе с ангелом ушла.

От луны большая рама

Косо на стену легла.

Тёплое крыло коснулось —

Безмятежны будут сны.

Это мама улыбнулась

С многозвёздной вышины.

III

Зайчиков круглых дрожащая стая

Утром на светлой стене —

Словно улыбка далекого рая,

Детство припомнилось мне.

Шторы опущены, дремлют игрушки,

Бьется с жужжаньем оса,

Тонет щека в разогретой подушке,

Змейкой свернулась коса.

Ворот отстегнут, ресницы закрыли

Теплым туманом глаза, —

Сквозь ореолы оранжевой пыли

Ярко горят образа.

Солнце и зной над куртинами сада

Тяжко прервать полусон.

Смутные гулы… Мычание стада…

Праздничный тающий звон…

1921, Подосинки*

Из цикла «Церковь»

I

Опустилась на колени,

Никнет голова.

Сквозь избитые ступени

Проросла трава.

Обогреты солнцем плиты,

Ветер нежит лоб,

Дверь у паперти закрыта —

Храм молчит, как гроб.

Ни о ком я не тоскую,

Никого не жду,

Край иконы поцелую

И, вздохнув, уйду.

II

Готова изойтись от муки,

Перед судьбою не смирюсь.

Крестом до боли сжаты руки —

Молюсь, молюсь!

Так гулко в храме опустелом,

Иконостас суров и нем.

Лишь вопли в сердце помертвелом —

Зачем. Зачем?

III

Запах ладана смолистый,

Гаснут свечи, тихий час.

В дымке лиловато-мглистой

Потускнел иконостас.

Отзвук меди в старой кружке,

Голос сонного чтеца,

Тихо шепчутся старушки

У тяжелого ларца.

И бесшумно, понемногу

Разбредается народ.

Прислонив костыль к порогу,

Нищенка поклоны бьет.

В церкви сумрак и прохлада,

Ночь спустилась за окном,

Меркнет красная лампада

Перед страждущим Христом.

Сентябрь 1921 года

ОСЕНЬ

Сладок мне осенний трепет

Умирающих лесов.

Зябких трав чуть слышный лепет

И тревожный хруст шагов.

Лишь заря лучом печали

Золотит пустынный сад,

А в душе, как в синей дали,

Краски гаснут, звуки спят.

И надежды, и обманы,

И волненья прошлых дней

Тают, словно караваны

Перелетных журавлей.

23 октября 1921 года, Москва

СКОТНЫЙ ДВОР

Ища от оводов покоя и прохлады,

Покинув зной лугов,

К себе на скотный двор, мыча, вернулось стадо

Медлительных коров.

Недвижные стоят, обмахивая бедра

Широко вздув бока,

И звонко полнятся сверкающие ведра

Струями молока.

Сквозь радужную пыль высокого оконца,

Пронизывая мглу

Прямой и острый луч полуденного солнца

Играет на полу.

Лишь хлопанье бича да скрип тяжелый воза

Порой тревожат слух.

И снова тишина. Над кучами навоза

Жужжанье сонных мух.

Декабрь 1921 года, Подосинки

* * *

В лесу пустынном я блуждала,

Вокруг теснился мрак,

Вдали зарница начертала

Над тучей странный знак.

И кто-то тайный злою силой

Пресёк внезапный путь

И, словно ястреб чернокрылый,

Терзал нещадно грудь.

Свершилось! Спутаны дороги.

Погасли все огни.

Святая Мать, в часы тревоги

Мне душу сохрани!

1922

* * *

Весна меня в сердце ужалила,

Напоила медовым вином

И одну на дороге оставила —

Золотистым, ликующим днем.

Голова моя томная кружится,

В сердце слиты восторг и печаль,

И сверкают веселые лужицы

И звенит задымленная даль…

1922

* * *

Принимаю жизнь с улыбкой,

Под шатром её ветвей,

Как ребенок в люльке зыбкой

Жду, смеясь, судьбы моей.

И бесстрашно в бездну ночи

Открываю я глаза,

И мутит нежданно очи

Непостижная слеза.

1922

* * *

Ты дал мне лазурные крылья

Однажды в безлунную ночь,

Но в узах тупого бессилья

Поднять их мне стало не вмочь.

Так скорбные души томятся

Во мраке холодных темниц

И плачут, когда им приснятся

Полеты заоблачных птиц.

1922, Подосинки

РАЗЛУКА

Мы прощались долго в сумрачной передней,

У крыльца коляска больше часа ждёт,

Молча отдала я поцелуй последний.

Медленно и ровно теплый дождь идет.

Видишь, я тиха. Смеюсь, а не рыдаю.

Ты мне молвил как-то: «Знаешь, смерть проста!» —

Разве я не знаю, разве я не знаю,

Как внезапно станет комната пуста.

Звякнули уныло бубенцы у сбруи,

Конь нетерпеливый грузно землю бьет,

Светлые сбегают по перилам струи,

Медленно и ровно теплый дождь идет.

Я с тобою рядом. Глаз поднять не смея,

Вышла на сырое, скользкое крыльцо.

И пока не скрыла пристяжных аллея,

Улыбалось нежно милое лицо.

На крутых ступенях дрогнули колени,

Судоргой невольной чуть кривится рот,

По кустам поникшим блекнущей сирени

Медленно и ровно теплый дождь идет.

1922, Подосинки

* * *

Тебя мгновенно скрыл изгиб дороги

И умолкал тоскливый шум колес,

И долго я стояла на пороге,

Не поправляя падавших волос.

И в комнаты пошла. Там всё, как было,

Но странная повсюду тишина.

И села я на лестнице уныло —

Одна, одна.

1922, Подосинки

ЗАБЫТЫЕ ВАГОНЫ

На истертых рельсах, на прогнивших шпалах,

Сломанных вагонов темные ряды, —

Много вас забытых, путников усталых,

Кончивших надолго шумные труды.

Преданы унынью. Дремлете во мраке,

Дальние сигналы вас не созовут,

Лишь одни бродяги, воры и собаки

Ищут между вами временный приют.

Снятся вам вокзалов огненные очи,

Грохоты платформы, паровозов свист,

А над вами реет мгла осенней ночи

И в колесах ржавых шевелится лист.

1923, Москва

СМИРЕНИЕ

Когда лучом последним рдея,

Смиренно светятся холмы,

Когда осенний лес, редея,

Молчит в предчувствии зимы,

Когда уже не ярки краски

И чётки шорохи вдали —

Дыханье есть весенней ласки

В предсмертном трепете земли.

Так с этой жизнью расставаясь,

Её печальной не зови,

Припомни, снова улыбаясь,

Блаженство первое любви.

И простирая к жизни руки,

Ты всё простишь в последний раз

И в сокровенный миг разлуки

Смиренно встретишь смертный час.

29 декабря 1923 года, Москва

* * *

Любовь не знает оскорбленья,

Ни горьких слов, ни злых угроз, —

В любви есть только счастье слёз

И боль тупая примиренья.

Когда страстей угаснет сила,

Себя упрёком не кори,

Судьбу свою благодари

За те часы, когда любила.

1923

* * *

Долго смотрю я, как дикие утки

Вьются над речкой в прибрежном полесье,

Осени пасмурной вестницы жуткие

Тают в холодном пустом поднебесьи.

Чуть золотятся недвижные клёны,

Словно покойники кротко-печальные,

Чётко несутся чуть слышные звоны,

Медленно гаснут за далью хрустальною.

Холодно стало и грустно немного,

Осень томится предсмертной улыбкою,

Ярко белеет пустая дорога,

Нить паутины колеблется зыбкая.

1924

ВСТРЕЧИ

Так встречи есть, в них мало слов,

Но много взглядов и улыбок, —

Кто чист душой, кто сердцем гибок,

Ответит на безмолвный зов.

Они в душевной глубине

Родят неясные желанья. —

Так расцветают в тишине

Цветы, которым нет названья.

1924, Москва

Коктебель

На юбилей М.А.Волошина

1.&nbsp;ПОДРАЖАНИЕ ЛЕРМОНТОВУ

В терзаньях страсти, в бурях рока,

В томленьи будничных недель,

Я в книге пламенной Пророка

Читаю слово – Коктебель.

И как скиталец в злом изгнанье,

Теряю счёт ночам и дням, —

Придет ли час, когда с лобзаньем

Я припаду к твоим брегам.

Один, томимый болью тайной,

Внемлю валов твоих прибой,

Упьюсь твоею мглой бескрайной,

Твоей мятежной тишиной.

2.&nbsp;ПОДРАЖАНИЕ ТЮТЧЕВУ

Окончен день. Прибой затих,

Смежились горы с далью синей,

В ночи рожденный льется стих

К тебе, о патриарх пустыни.

Люблю сей скудный Коктебель

И зной песков его голодных,

Где только дикая свирель

Слышна на пажитях безводных.

Зачем, душа, поешь, скорбя,

Одна на ветряном просторе, —

Кто сможет выплакать тебя,

Веками скованное горе?

Счастлив, кто презирая страх

Ему богами данной властью,

Святому отдан сладострастью

На сих премудрых берегах.

14 августа 1925 года, Коктебель

СТАРУХА

Забито досками оконце,

В печи огонь давно потух,

И не поёт, встречая солнце,

В туманах утренних петух.

Повымер скот, сбежали мыши,

И смотрит скудная заря,

Как ворошит по старой крыше

Холодный дождик ноября.

И только ветер воет глухо

Один в нетопленой избе,

Где полоумная старуха

Живёт, покорная судьбе.

И каждый день зовёт кого-то

И одичалою тоской

Стучит в соседние ворота

Иссохшей старческой рукой.

И у кого-то просит хлеба,

Сердито споря с тишиной,

И видит лишь пустое небо

Над обречённою страной.

И вновь садится одиноко

В своей заброшенной избе,

А ветер бешеный, с востока

Ревёт и мечется в трубе.

И белые ложатся мухи

На омертвелые луга. —

О непробудном сне старухи

Поёт унылая пурга.

1925

ПРИНОШЕНЬЕ

Душу мою поутру

Белой прими голубицей,

Душу мою ввечеру

Нищей призри черницей.

Дух истомленный в грязи

Ты вознеси над бездной,

Крепче рази, рази

Плоть тоскою железной.

1925, Москва

СОБАКА

Скорый, номер пятый, дав сигнал условный,

Гулкими колёсами обозначил мост,

Медленный ударил колокол церковный,

Выносили сторожа из церкви на погост.

Дома не оставил ни жены, ни сына,

Знал он, как родного, каждый паровоз,

Прожил лет не мало в будке у плотины,

Был ему товарищем престарелый пёс.

Новые хозяева думают: – собака

Не нужна нам дряхлая, и прогнали пса.

Ночь была весенняя, и лягушки квакали,

Голубели в далях влажные леса.

Побрела собака. На дворы, задворки,

Заходила часто. Бродяг и малышей —

Никого не трогала. Разрывала норки,

Под землёй искала полевых мышей.

Дни стояли ясные и ночами жарко,

Облетали белым пухом тополя,

И дождя тяжёлого, весеннего подарка,

Истомлённой грудью жаждала земля.

И однажды старая забрела собака

От голодной муки на железный путь.

Ночь была весенняя, и лягушки квакали,

Намечался месяц молодой чуть-чуть.

Скорый, номер пятый, великан трёхглазый,

Вынырнул, тяжёлым прогудев мостом.

Вспомнила хозяина собака и не сразу

Отошла, виляя ласково хвостом.

И промчался поезд, стало снова пусто,

Только взвизгнул кто-то – пёс или свисток.

Остывал на шпалах тёмной крови сгусток,

И мотался шерсти чуть заметный клок.

Отползла собака и легла, и чуткую

Жалобным визжанием смущала тишину,

А хозяин новый, запирая будку:

– Чтоб ты сдохла, подлая, ишь взвыла на луну.

1925, Москва

КРАПИВА

Сюда, к подножью косогора,

В канавку около забора,

Где так крапивой поросло,

Нас в полдень солнце приманило,

Томило, маяло, пьянило,

Ласкало, обольщало, жгло.

И были только мы да осы,

А третьим был бездельник зной.

Ты гладил мне ладонью косы,

Обвеянные тишиной.

И были так светлы дороги,

И так безмолвен каждый куст,

Что не почувствовали ноги

Травы язвительной укус.

1926, Москва

СТЕПЬ

Струится ночь по стынущему лугу,

Сомкнулся звёзд чуть трепетный венец,

И тихо ржёт, свою зовя подругу,

Из тёплой тьмы тревожный жеребец.

В густой туман ушли, грустя, курганы,

В туман веков ушли неслышно дни,

И вдалеке – неведомого стана

Колеблятся бездонные огни.

Здесь берегут суровые курганы

Далёкие и хмурые века,

Здесь остывала сила Чингис-Хана,

Батыя власть и натиск Колчака.

Здесь прежних нет, здесь новых не настало,

Здесь только скифская струится сонно мгла,

Здесь только степь без края, без начала,

Седая степь туманами легла.

Струится ночь по стынущему лугу,

Редеет звёзд чуть трепетный венец,

И замолчал, свою узнав подругу,

В рассветной мгле ревнивый жеребец.

1926, Москва

В ЦЕРКВИ

Вынула платочек

Старая – и вот

Мятый свой листочек

На амвон сует.

Внучка выводила

Детскою рукой. —

…Марфы, Михаила,

Льва за упокой.

Закрестилась рьяно

Годы велики, —

…Отрока Степана,

Агнии, Луки…

С ним, с Лукой венчалась

Здесь святым венцом,

Тройка заливалась

Буйным бубенцом.

Как была девицей,

Не спалось порой —

И теперь не спится,

Смерть не за горой.

Льются свечи жаром

И вздыхает грудь. —

Ах, костям бы старым

Время отдохнуть

Времена такие

Трудные. Пора!

…Дарьи, Евдокии,

Воина Петра.

Забывает толки

О царе народ.

Вступит в комсомолки

Внучка через год.

Бабка гнула спину —

Выпрямит в гробу.

– Призри Агриппину,

Грешную рабу.

Взвились перезвоны —

Динь-дирлинь-динь-бом!

Треплются знамена

Красные кругом.

Вдоль по тротуарам

Напирают, жмут, —

Молодые старым

Ходу не дают.

Лишь весна всё та же,

Хлещет через край,

И над грязной сажей

Разыгрался май.

Гаснут перезвоны —

Динь-дирлинь-динь-бом!

Молча стынут клёны

В небе голубом.

1927, Москва

Из воронежских стихов

ТАТАРКЕ

В твоих стихах пески и терпкая полынь,

И тлеет жар костра в твоём нездешнем взоре, —

Так знай, и мне сродни неведомая синь

И в ней от тьмы веков потопленное горе.

Далёкий предок мой при плачущей луне,

Когда приводит день тоску рассветной дрожи,

Обмеривал не раз на вольном скакуне

Как небо гладкие просторы бездорожий.

Но плавились века. И Чингис-ханов кровь

Под знаменем креста слилась с варяжской кровью,

И правнук молодой, распахивая новь,

Уж не кладёт колчан к ночному изголовью.

А я одна из тех судьбе покорных жён,

Забыла клич шатра и пёстрые отрепья

И вольность отдала за колокольный звон,

За сумрак теремов, за чинность благолепья.

1933, Воронеж

«ЗАБУДЬ»

Есть порою светлые минуты —

Остановки в сумрачном пути,

То мгновенья ласки и уюта,

Их дано не каждому найти.

Те найдут, кому ты дверь открыла

В тихий твой, такой спокойный дом,

И кого забвеньем напоила —

Сладостней всех лучших вин вином.

И с улыбкой стоя у порога,

Всем прекрасный ты дала пароль:

«Позабудь!..» – И улеглась тревога,

Жгучая почти утихла боль.

Завтра пусть в свой грязный мрак и слякоть

Поглотит нас жизненная муть,

А сегодня хмуриться и плакать

Нам нельзя, познав твоё «забудь».

Завтра вновь, как тетиву тугую,

Мы скрепим усталые сердца

И хозяйку будем дорогую

И любить, и помнить без конца.

Январь 1934 года, Воронеж

Из ташкентских стихов

В ПУТИ

От мягкой пыли ноги посерели

И знать мне не дано, где ждёт ночлег.

Сады цветут. Белы сады в апреле.

Соперник им один лишь первый снег.

По сторонам сменяются дувалы,

Как бывших лет слепая череда,

И всё темней ночное покрывало,

Где за звездой рождается звезда.

Бывали дни – и путались дороги

Десятками и тысячами лент,

Но час настал один, и серп двурогий

Привёл меня в неведомый Ташкент.

И если вновь запросит сердце бури

В тоске по счастью, – голод утолит

Мне город этот солнца и лазури,

Пленительный в густой его пыли.

И если даже, жизни новый житель,

Я караваны встречу неудач, —

Над головой, как мощный покровитель,

Шатёр ветвей раскинет карагач.

А если смерть мне замолчать прикажет,

И тело примет жёлтая земля,

То в радостную синь ревнивой стражей

Безмолвные взметнутся тополя.

Октябрь 1936 года, Ташкент

ТИШИНА

Вот стучат дверные молоточки,

Стынет тополь сотнями метёлок,

Ярче стали звёзд зелёных точки,

Ярче стал и месяца осколок.

Залил он холодным светом крышу,

Где мерцали днем, как пламень, маки, —

За углом неслышный шаг твой слышу.

Тишина… Спят люди, спят собаки.

И одежду стелет голубую

По садам апрельская прохлада.

Я тебя, любимый, не целую,

В ночь такую ласк земных не надо.

Пусть на миг забудет землю тело,

Станет ясной тишиной одето,

Как дорога – та, что побелела,

Как сады, как вышка минарета.

Декабрь 1936 года, Ташкент

ВЕЧЕР

Мне аист путь пресек и нежной тенью

Затмил на миг покой дороги белой.

Стою одна над глиняной ступенью,

Дверным кольцом бряцая неумело.

Пылают ржавые в закатном свете

Дувалы, крыши. Кончен день горячий.

У чайханы играют шумно дети —

Одни смеются, а другие плачут.

Скрипят арбы усталые колеса,

Гремит засов тяжелый где-то глухо,

И та, что продавала абрикосы,

Летучей мышью в дом вошла старуха.

Проулки потемнели, перекрёстки.

Домой несут невзгоды и удачу

Торговец, нищенка, маляр в извёстке.

Одни смеются, а другие плачут.

Мое же сердце знает, что любимо,

Что долгожданное свершилось чудо.

А в пыльном облаке проходят мимо

Своим бесстрастьем гордые верблюды.

Январь 1937 года

МОЛЧАНЬЕ

Под голубым шатром полуденной эмали

Стоит затихшая давным-давно мечеть.

И времени здесь нет – спит радость, спят печали,

Ни плакать здесь нельзя, ни говорить, ни петь.

Молчать, как те года, что залегли в молчаньи

На пёстрых изразцах, на жёлтом зное плит

И на чалме того, кто словно изваянье,

У края хауза* недвижимо стоит.

Отражена в зрачках воды зеленой плесень,

И старый карагач ему навеет сны,

Которых не смутят ни пионеров песни,

Ни хрипы радио из Красной Чайханы.

Март 1937 года, Ташкент

ОЖИДАНИЕ*

Лёве

Ветер бормотал в деревьях черных,

Как молитву старый мусульманин,

А на влажных тропах и на далях горных

Вечер был не ласков и туманен.

И висело небо в сонной мгле,

Поутру готовя снег земле.

Но возврату зимних бурь не верят

Тополей едва зеленых свечи.

Притаились травы, приумолкли звери,

И весне готовит мир большую встречу.

И раскроет, жарким солнцем пьян,

Красные уста свои тюльпан.

И возврату темных дней не верит

Сердце. Знает – засинеют горы.

Тосковать не стоит о потерях,

Утонувших в солнечных озёрах.

Как земля, дыханье затаив,

Сердце ждет твоей любви призыв.

Март 1937 года, Ташкент

ВЕСНА

Лёве

Ушел давно с померкших улиц день,

Шаги ночная отдает земля,

Со мной идет моя большая тень,

Бросая свой излом на тополя.

И оттого, что всюду и везде

Звенит вода и каждый звонок звук,

И оттого, что ласковой звезде

Раскрыл объятья белые урюк,

И оттого, что небо в легкой мгле,

И стала вдруг для счастья грудь тесна,

Я знаю, что во мне и на земле

Весна.

Апрель 1937 года, Ташкент

Из цикла «Опять на родине»

МУЗЕ*

Какой печалью ты больна

И отчего тебе не спится, —

Луна, беспечная луна

На небе тонко серебрится.

Кладет таинственную сеть

На город, где угасли шумы.

Быть может, лучше не жалеть,

Быть может, лучше и не думать.

Зачем же ты, склонившись ниц,

Мне шепчешь в предрассветной рани,

Что за решётками темниц,

Так много гордых умираний.

И ты давно уже не та,

С которой мы с издетства дружны,

Или с тобой путём креста

Отныне нам подняться нужно.

И нужно рассказать о том,

Что знает всякий, даже дети,

Чтоб не остаться нам потом

Перед столетьями в ответе.

Июль 1937 года

ТОСКА

Была я в детстве весела,

Но как-то раз тоска пришла.

Сказала: – Будешь мне сестра,

У моего садись костра,

Идти дорогою одной

С тобою мне – тебе со мной.

С тех пор, хотелось ли прилечь,

Тоска моих касалась плеч, —

И был ли день апрельский люб,

Тоска моих касалась губ.

Тревожной ревностью полна,

Ходила вслед за мной она

И над холодною золой

Шептала мне с улыбкой злой,

Что много здесь – и там, и тут —

Таких, что счастливо живут,

Кто, свой покинув тёплый дом,

Гуляют под руку вдвоём;

О шуме радостном гостей,

О смехе маленьких детей.

Когда я плакала слегка,

Стирала слёзы мне тоска

И льнула я к тоске-сестре,

Чья нежность лезвия острей.

Но как-то раз в нежданный час

Разъединил пришелец нас.

Чужой пришёл издалека,

Ушла ревнивая тоска.

В лесу ли, дома ли, в саду —

Её нигде я не найду,

Зову ль её – не дозовусь,

Стучу ли к ней – не достучусь.

И удивлённо я стою

Теперь смеюсь, теперь пою.

А там, где речка глубока,

Навеки спит сестра-тоска.

Август 1937 года

* * *

Судить не нам, карать еще не нам,

Нам только пить свое чужое горе.

Рассудит Тот, Кто молвил: «Аз воздам!»,

Кто к ним сошел, к беспомощным рабам

На скудном, на туманном Беломоре.

Судить не нам, рассудят всех века.

И сам Господь пошлет разящий пламень, —

И все-таки дрожащая рука

За пазухой сжимает тайный камень.

1937

ДЕРЕВЬЯ

Как много их отсюда и оттуда

Кивают нам, лаская слух и взор,

Их пробужденье – чудо, их умиранье – чудо,

И чудо – даже мёртвый их убор.

Они растут, лелея поколенья,

Они живут, лелея тишину,

И под своей густозеленой тенью

Похоронили тайну не одну.

Мы все прошли от мала до велика

Под их шатром во сне и наяву,

Глазами мы искали землянику,

Искали мы глазами синеву.

Весной их лист пахучий и прозрачный

Нам шепчет о любви, о счастье на земле,

Но поздний ветра вздох среди осин невзрачных

И клёны алые нам иногда милей.

И полдень тот любим, когда сольются пятна

На золотой коре в танцующий узор,

Но всех прекрасней час, когда душе понятно

Безмолвие ветвей на зеркале озёр.

Сентябрь 1937 года, Старки-Москва

ОБЛАЧКО

Замечталось облачко, отстав

От бегущей к солнцу стаи белой,

И тоску земли в себя приняв,

От стыда за землю покраснело.

Над весенним озером проплыв,

Где неслось лягушек славословье,

На мгновенье стынущий залив

Обагрило тёплой чьей-то кровью.

И водою стала вновь вода,

Пели твари, радуясь погоде,

И тогда, растаяв навсегда,

Облачко исчезло в небосводе.

И пришла белёсая луна,

Озарила тускло мир незрячий,

И прикрыла скорбно тишина

Тех, кто спит, и тех, кто молча плачет.

Октябрь 1937 года, Лось*

ОСТАП

– «Батько, слышишь ты всё это?»

– «Слышу!» – был ответ Тараса.

С детства этих строк горячих

Я без слёз читать не смела.

Сколько раз вскипало сердце

За Остапа и за Бульбу,

Лезвием врезались в сердце

И любовь, и гнев, и жалость.

И теперь пора настала,

Как Остап в предсмертной пытке

Вскрикнуть с горькою мольбою:

– «Отче, слышишь ты всё это?!»

Но молчит большая площадь,

Где толпятся все народы,

И душа в последней муке

Ждёт ещё ответа: – «Слышу!»

Октябрь 1937 года, Лось

ВЕСНА

Поет земля на все лады,

Звенит, курлыкает, стрекочет,

И переполнены сады

Толпою трав и свежих почек.

И пёс с повисшим языком

На солнцепеке влажно дышит,

Над ним любовным говорком

Воркуют голуби на крыше.

А куры клохчут и спешат,

В навозе солнечном ныряя,

Петух гуляет, как паша,

Гарем свой важно проверяя.

А в каждой впадине лесной

Густая синь целует воду,

Пока её не допил зной

Бегущим ландышам в угоду.

Декабрь 1937 года, Лось

ДОРОГА

Острее пахнет конопля,

Ночь в сонных затаилась ивах,

Покорная хранит земля

Шаги столетий юродивых.

Вдыхаю пыль больших дорог,

Изъезженных, глубоко взрытых

Тоской колёс, усталых ног, —

И кровью, и слезой политых.

И думы горькие тогда

Веду сквозь мрак по травам смятым,

Как хмурый гуртовщик стада,

К недосягаемым закатам.

А рядом ты идёшь, проста,

Безмолвна и чуть-чуть сурова,

В рубахе грубого холста,

С котомочкою берестовой.

Идёшь по стёртым колеям,

Жнивьё во тьме ершится колко.

Твоим нет счёта сыновьям,

Здесь убиенным, богомолка.

Дорогам тоже счёта нет.

Идёшь и днями, и ночами,

И тяжесть многих тёмных лет

В суме несёшь ты за плечами.

Там гнев царей, и плач цариц,

И вольниц клич, и власти бремя,

И с былью много небылиц

Перемешало злое время.

А в небе – ветер молодой

Звенит беспечно проводами,

Смеётся над чужой бедой,

Над пережитыми годами.

Март 1938 года, Лось

Из цикла «Старая Москва»

ВДОВИЙ ДОМ*

Когда ей было года два,

Когда весной росла трава

И распускались клёны,

Её гулять водили в сад,

И старый дом был встрече рад,

И рад был сад зеленый.

Был звонок детский голосок,

Был на дорожке желт песок,

Кружась, летали мошки,

Был весел смех, светла слеза,

А дом смотрел во все глаза,

Во все свои окошки.

А по дорожкам взад-вперед,

Подолгу стоя у ворот,

Спокойны и суровы,

Втроем, попарно и одни,

Былые вспоминая дни,

Гуляли чинно вдовы.

И та, древнейшая из них,

Чей шаг был тих и голос тих,

Чьи пальцы были тонки,

В мантилье дедовских времен

Садилась под столетний клен

На солнышке в сторонке.

И вдаль вперяя мутный взор.

Ложились тени на забор,

День уходил за крышу, —

А ветер лентами чепца

Играл у самого лица,

Шептал ей нежно – «Слышу!»

10 марта 1939 года, Москва

Из последних стихов

ПОЭТУ

Памяти А. С. Кочеткова*

Тебя я знала, но жаль, что немного…

С улыбкой милой, с большими глазами,

В любви к поэзии, в близости Бога

Мы неразрывны… Но что перед нами?

Мы неразрывны… Наши души —

Грустные пленницы в страшном мире.

Сердце поэта всё тише, всё глуше,

Небо всё ближе, всё шире и шире.

Что перед нами? – Свет бесконечный,

Где наше счастье, любовь, совершенство.

Рано умолкший, ушел ты навечно,

Гордую муку сменил на блаженство.

5 июня 1953 года, Москва

Примечания

с. 108 «Подосинки» – совхоз в одноименной деревне, вошедшей теперь в черту Москвы. В 1920-х и даже в начале 1930-х годов здесь часто москвичи снимали дачи.

с. 139 Хауз – водоем для священных омовений около мечети (примеч. А. В. Горнунг).

с. 140 Это и следующее стихотворения посвящены мужу.

с. 142 Опубликовано вместе со стихотворениями «Остап», «Вдовий дом», «Судить не нам…» и «Извозчик» в журнале «Новый мир» в 1993 году (№ 6. С. 156–157).

с. 147 Более года А. В. и Л. В Горнунги из-за квартирных трудностей в Москве снимали комнату в подмосковном поселке Лось (прежняя Джамгаровка), где постоянно жила семья их друга поэта А. С. Кочеткова.

с. 152 «Вдовий дом» – здание дворянской богадельни на углу Садовой и Новинского бульвара. При доме до революции был огромный парк, на части которого сейчас находится новая территория зоопарка и планетарий. От щербатовского дома, где жила в детстве А. В., до вдовьего сада было близко.

с. 154 Последнее стихотворение Анастасии Васильевны. Поэт Александр Сергеевич Кочетков (1900–1953), близкий друг А. В. и Л. В. Горнунгов, умер 1 мая 1953 года.

Уцелевшая

Жизнь и творчество Анастасии Васильевны Горнунг

Судить не нам, карать еще не нам,

Нам только пить свое чужое горе.

Рассудит Тот, Кто молвил: «Аз воздам!»

Кто к ним сошел, к беспомощным рабам.

А. В. Горнунг. 1937

Анастасия Васильевна Горнунг, урожденная Петрово-Соловово, родилась 9 ноября 1897 года в родовом поместье своего отца, Вязовке, в Тамбовской губернии. Вскоре после рождения ее привезли в Москву, с которой была связана вся ее жизнь, не считая тех лет, когда она, не по своей воле, была оторвана от родного города. До 1918-го Анастасия Васильевна бывала в Вязовке почти ежегодно. Именно там родилась ее огромная любовь к русской природе. В Москве в те годы Анастасия Васильевна жила в щербатовских домах: сначала на Большой Никитской, а позже, вплоть до первых лет революции, на Новинском бульваре.

Незадолго до первой мировой войны Анастасия окончила одну из московских гимназий. Не испытывая материальных трудностей, она смогла несколько лет целиком посвятить себя расширению своих гуманитарных знаний. Ее влекла литературная деятельность. Она рано начала писать стихи и рассказы, но самые первые её произведения не сохранились, как и почти всё, связанное с детством и юностью, – 1917-й год больно ударил по семье Петрово-Соловово.

Причина этого общеизвестна. В своих «Записках уцелевшего» Сергей Голицын, сам познавший из-за своего княжеского титула кошмар застенков на Лубянке, точно определил логику, по которой, невзирая на пол и возраст, жесточайшим репрессиям вплоть до убийства подвергались часто вообще ни в чем, кроме своего рождения, не повинные люди^1. К их числу относится и Анастасия Васильевна, жизнь которой была поломана из-за знатности ее происхождения.

По матери она была из княжеского рода Щербатовых, восходящего к XV веку. Тогда князь Оболенский, Рюрикович в семнадцатом колене, получил прозвище «Щербатый», дав фамилию «Щербатов» своим потомкам. За пять веков Щербатовы породнились почти со всеми древними русскими родами, в частности, с Оболенскими, Трубецкими, Голицыными, Апраксиными.

Прапрадед Анастасии Васильевны по материнской линии, Степан Степанович Апраксин, прославился на всю Москву, подобно графу Ростову из «Войны и мира», своим хлебосольством в доме на Знаменке.

Его дочь – прабабка Анастасии – Софья Степановна Апраксина вышла замуж за Алексея Григорьевича Щербатова. Она основала Московское общество попечительства о бедных, а незадолго до смерти завещала Москве большой капитал на устройство детской больницы, а также свой дом с огромным садом у Кудринской площади, сохранившийся и поныне. Часть этого сада, о котором вспоминает в своих стихах Анастасия Васильевна, занята теперь территорией Зоопарка и Планетарием. Князь А.Г. Щербатов, московский военный генерал-губернатор, был председателем Комиссии по построению храма Христа Спасителя в Москве.

Вообще Щербатовы принадлежали к той части московской аристократии XIX века, которым свойственна была не только широкая благотворительность, но и большая социальная активность. Дед Анастасии Васильевны, князь Александр Алексеевич Щербатов (1829–1902), рядом с которым прошло ее раннее детство, был первым городским головой и почетным гражданином Москвы. Б.Н. Чичерин в своих воспоминаниях о Москве XIX века описывал его как человека, способного «соединить вокруг себя все сословия, русского боярина в самом лучшем смысле, без аристократических предрассудков, с либеральными взглядами, с высоким понятием о чести»2. По словам Чичерина, А.А. Щербатов отличался неуклонным прямодушием, но был обходителен и ласков со всеми, при этом тонко понимал людей и умел обращаться с ними. Он стремился привить детям и внукам эти качества, и Анастасия Васильевна унаследовала многие из них. К сожалению, свойственное ей прямодушие потом часто в условиях окружающей действительности лишь осложняло ее и без того трудную жизнь.

Родовитой была и семья отца Анастасии – Василия Михайловича Петрово-Соловово. Он принадлежал к старому боярскому роду. У рязанского боярина Ивана Тимофеевича Петрово в середине XVI в. появилась приставка в фамилии – Соловой^3. В начале XVIII в. стольник Петрово-Соловово владеет уже большими земельными участками в самом центре Москвы – в районе Милютинского переулка. Позже у Петрово-Соловово появляются особняки и в других местах столицы – в Антипьевском переулке, в Грузинах и др.

Вплоть до 1917 года Петрово-Соловово владели огромными поместьями, главным образом, в Тамбовской губернии, где они много способствовали улучшению коневодства и развитию тонкорунного овцеводства в России. Как и Щербатовы, Петрово-Соловово славились широкой благотворительностью. Например, отец Анастасии Васильевны на свои средства построил и оборудовал в Тамбове известное всей стране музыкальное училище, позже получившее имя Сергея Рахманинова.

Не чужды были Петрово-Соловово и их ближайшая родня культурной деятельности. Так, бабушка Анастасии Васильевны по отцу – Евдокия Васильевна – была сестрой драматурга Александра Васильевича Сухово-Кобылина, писательницы Евгении Тур (псевдоним, взятый Елизаветой Васильевной Сухово-Кобылиной – в замужестве графиней Салиас де Турнемир) и рано умершей талантливой художницы Софьи Васильевны Сухово-Кобылиной, в честь которой и была названа мать Анастасии.

Отец Анастасии Васильевны, избиравшийся в Государственную Думу и активно участвовавший в политической жизни России в начале XX века, умер незадолго до революции; мать скончалась в Москве в 1928 году; родные братья, уцелевшие в боях Первой мировой войны, погибли уже в советское время от репрессий. Такая же судьба постигла и большинство ее двоюродных братьев, сестер и старших родственников – Трубецких, Новосильцевых, Авиновых и многих других.

Среди немногих «уцелевших» оказался двоюродный брат Анастасии Васильевны – князь Сергей Трубецкой. Его воспоминания о первых послереволюционных годах, прямо касающиеся и жизни кузины, были опубликованы в Москве в 1991 году. Из приводимых коротких отрывков нетрудно увидеть, как складывался взгляд на окружающее у недавно перешагнувшей свое двадцатилетие Анастасии.

«В Москве, – пишет Сергей Трубецкой, – наша семья поселилась в доме моей тети Софьи Александровны Петрово-Соловово (сестры моей матери) на Новинском бульваре… почти ровно напротив гагаринского дома. Постепенно обе наши семьи… собрались там полностью… К тете Сонечке, жившей с дочерью Стазей^4, съехались из армии по той же причине, что и мой брат Саша, ее оба сына: Саша (артиллерист) и позднее Дима (лейб-гусар). Двумя семьями мы жили в большом особняке какой-то странной жизнью. Мы не могли все время не чувствовать, что мы живем на вулкане: под ногами постоянно колебалась почва, и раздавался грозный гул. И однако – по крайней мере в первое время – мы жили еще во многом в старых рамках жизни…»5

Все это кончилось в 1918 году. Начались повальные аресты «бывших», буквально не оставившие дома никого из мужчин. Одни были арестованы, другие бежали от тюрьмы и расстрела, естественно, на юг. Даже старому философу и бывшему члену Государственного Совета князю Евгению Трубецкому по поддельным документам пришлось бежать на Украину.

Из мемуаров Сергея Трубецкого мы узнаем, что оба брата Анастасии Васильевны в это время участвовали в провалившейся попытке освободить в Сибири из под ареста императора и его семью. Никто из участников этого кустарного заговора (среди них родные и двоюродные братья Стази – Александр и Владимир Петрово-Соловово, Николай Лермонтов, Александр и Владимир Трубецкие) тогда не попал в поле зрения ЧК, но позже почти все они, в разные годы и по другим поводам, были расстреляны. Особенно тяжело Стазя переживала гибель родного и двоюродного братьев. К последнему она питала сильную девичью привязанность, что отразилось в ее стихах тех лет.

Если мужчины в семье Анастасии Васильевны и в ее окружении все время находились под дулом расстрельного нагана, то на долю женщин, помимо переживаний за арестованных мужей, братьев и детей, пришлись еще страх оказаться в заложниках и волнения из-за постоянных ночных обысков. Об одном из таких обысков в щербатовском доме пишет и Сергей Трубецкой: «Отдельные обыскивающие что-то присваивали себе, в частности из очень редкой тогда провизии, но в общем краж было мало, а в наших интересах было их не замечать»6.

Об обысках тех лет Анастасия Васильевна вспоминала и четверть века спустя даже с большей горечью, чем о своих арестах, допросах и тюрьмах. Как она рассказывала мне, в щербатовском и других домах, куда в более поздние годы жизнь заводила Анастасию Васильевну, проводившие обыски, не стесняясь, прятали по карманам золотые крестики, колечки, серебряные ложечки. Однажды в подобной ситуации мать Анастасии так упорно, молча смотрела на чекиста, руководившего обыском, что он все-таки переложил взятое им кольцо из кармана обратно в ящичек туалетного стола. Через некоторое время Петрово-Соловово увидели в газетах фотографию этого человека. Им оказался приехавший из провинции Генрих Ягода, только еще начинавший свою кровавую карьеру в московской Чрезвычайке.

Самые ранние из известных нам стихов Анастасии Васильевны приходятся на те тяжелые годы. Но молодость, не растерянный еще природный оптимизм и, конечно, никогда не ослабевавшая вера в Бога делают большинство стихотворений Анастасии Васильевны того периода светлыми, гуманными, добрыми. Таков вообще был склад ее характера, позволявший преодолевать самые тяжелые невзгоды, с лихвой обрушивавшиеся на нее. Об этом ярко и емко написал в предисловии к посмертному машинописному сборнику стихов Анастасии её муж. Думается, без этих строк нельзя правильно воссоздать образ поэтессы:

«Натура ее была с детства и до конца жизни мечтательная, романтическая, увлекающаяся. Она пронесла через всю жизнь необыкновенную чистоту сердца, порыв, тонкость чувств, мудрость суждений и жизнерадостность. В молодости она познала мучительную жажду большой любви и страдания одиночества. Женственная и поэтическая ее душа таила в себе для трудных дней твердую волю, силу духа и высокое религиозное чувство.

Она была доброй и отзывчивой до предела, страдала за людей, за всех обездоленных и оскорбленных. Она любила животных и особенно, до безумия, собак, этих преданных друзей человека. Кроме поэзии она страстно любила музыку. То и другое чувствовала в нашей русской природе, в шуме леса, в просторе степей, в пении птиц, в красоте и запахе цветов».

В большинстве ранних стихотворений Анастасии Васильевны она просто и искренне радуется красоте окружающей природы. Таких строк, как «Весна меня в сердце ужалила, / Напоила медовым вином…», «Принимаю жизнь с улыбкой…», особенно много в стихах, написанных до 1922 года.

В 1922 году возникает и сохраняется на долгие годы тема разлуки:

Мы прощались долго в сумрачной передней,

У крыльца коляска больше часа ждет,

Молча отдала я поцелуй последний…

Память о разлуке («Тебя мгновенно скрыл изгиб дороги») сменяется мотивом смирения. Сначала как стон звучит: «Святая Мать, в часы тревоги / Мне душу сохрани!», а затем успокоенно («Смирение»):

Так с этой жизнью расставаясь,

Ее печальной не зови,

Припомни, снова улыбаясь,

Блаженство первое любви…

Прекрасны строки другого замечательного стихотворения 1923 года («Любовь не знает оскорбленья»): «Судьбу свою благодари / За те часы, когда любила».

После нескольких лет тяжелых душевных и физических страданий, после потери любимых людей жизнь ненадолго как бы пошла навстречу Анастасии Васильевне. В 1924 году она летом отдыхает на Кавказе. В родившихся там стихах звучит восхищение красотою моря и гор. В августе 1925 года она в Коктебеле, в сонме окружающих Максимилиана Волошина молодых талантов. Удачно складывается и литературная карьера Анастасии Васильевны. Одна за другой в разных издательствах выходит около двадцати ее книг для детей^7, одну из них даже переводят за границей.

Появляются новые друзья из числа молодых московских поэтов и художников. Особенно близко Анастасия Васильевна сходится с иллюстрировавшей ее книжки Марией Шервинской – первой женой поэта и переводчика античной поэзии С.В. Шервинского. Дружба с семьей Шервинских продолжалась долгие годы, и с ней прямо связано одно из самых значительных событий в жизни поэтессы – ее позднее замужество в 1937 году, после того как Анастасия Васильевна прошла через свои самые суровые жизненные испытания.

Первый длительный арест в конце 1920-х годов закончился для нее «поражением в правах» и ссылкой в Воронеж. Там она некоторое время преподавала французский и немецкий языки в школах, кое-как обеспечивая себе пропитание и угол. После нового ареста по какому-то пустяковому доносу она получила бессрочную ссылку с этапированием в Среднюю Азию. Ей удалось осесть в Ташкенте, где надзор за ней был слабее. Летом 1936 года она даже сумела тайно приехать в Подмосковье, чтобы отдохнуть в Старках на берегу Москвы-реки на даче Шервинских.

Здесь и произошло ее знакомство с давним другом Шервинских, поэтом и переводчиком поэзии Львом Владимировичем Горнунгом. У них сразу возникло чувство глубокой взаимной симпатии. Чувство это подпитывалось не только общей для обоих любовью к поэзии, природе, животным, но и одинаковым отношением к окружающей действительности, глубокой религиозностью. В начале следующего года Лев приезжает в Ташкент. Там они регистрируют свой брак, и Анастасии Васильевне удается получить паспорт на фамилию мужа. После этого они вместе уезжают в Москву.

Летом 1937 года, в Старках, в старинном храме, построенном Баженовым, состоялось венчание. Почти год, стремясь не быть на виду в то тревожное время, Горнунги прожили, снимая комнату, в поселке Джамгаровка на станции Лось, что теперь в черте Москвы. Летом 1938 года они сняли дачу вблизи Старков, где почти каждодневно встречались с жившими по соседству друзьями – поэтами Александром Кочетковым, Верой Меркурьевой^8, Сергеем Шервинским, гостившей у него Анной Ахматовой и другими. С осени 1938 года и до самой своей кончины Анастасия Васильевна жила в горнунговской квартире на Балчуге.

Несмотря на свое горячее желание иметь детей, супруги остались бездетными. Поэтому с большой нежностью Анастасия Васильевна относилась ко всем маленьким детям, но прежде всего к детям ее впоследствии погибшего в концлагере брата Александра^9.

В 1939 году Анастасия Васильевна заболела острой формой ангины, повлекшей за собой инсульт. Только к лету 1941 года появились признаки улучшения здоровья: она начала самостоятельно ходить, почти восстановилась речь. Но четыре года военного лихолетья затормозили возможное выздоровление, а в 1942 году, когда Лев Владимирович был на фронте, она почти все время оставалась одна в полуразрушенной от бомбежек, вымороженной квартире, что лишь усугубило болезненное состояние Анастасии Васильевны.

В первые послевоенные годы была надежда, что силы ее настолько восстановятся, что она даже сможет вернуться к творческой активности. Летом Анастасия Васильевна выезжает к родным и близким знакомым на подмосковные дачи, собирает гербарий, совершает долгие лесные прогулки. Тяга к природе, казалось бы, придает ей силы. Рядом с ней – любимые домашние животные – собака и кошка.

С начала 50-х здоровье Анастасии Васильевны резко ухудшается. В это же время начал быстро терять зрение ее муж, утрачивая возможность работать как литератор и фотохудожник. Все это и побудило тогда обоих привести в порядок относительно небольшое стихотворное наследие Анастасии Васильевны. Она по памяти смогла восстановить свои ранние, утраченные при арестах, стихотворения, которые записал под диктовку ее муж. После кончины жены он собрал воедино все ее стихи и собственноручно переплел несколько экземпляров машинописного поэтического сборника, озаглавив его «Бегущие ландыши».

В последние годы совместной жизни Горнунги особенно бедствовали. У Анастасии Васильевны ко всем ее тяжелым недугам прибавился рак. Требовалось много средств, чтобы хоть как-то обеспечить ее лечение и бороться с болезнью глаз у Льва Владимировича. Существенной помощи ждать было неоткуда, долги сделались непомерными. В эти годы было продано почти всё, что еще сохранялось как реликвии прошлого: портрет бабушки Анастасии Васильевны работы знаменитого акварелиста П.Ф. Соколова, миниатюрные портреты предков, волошинские акварели и фейнберговская графика с дарственными надписями художников, автографы известных поэтов и писателей, многое другое из архивов и библиотек двух семей. Но ни сохранить зрение Льва Владимировича, ни продлить жизнь Анастасии Васильевны не удалось: 16 мая 1956 года она скончалась.

«Конец своей жизни, – писал Лев Владимирович в своем дневнике, – она перенесла кротко и мужественно, без жалоб, с покорностью к судьбе… Она скончалась тихо во сне, и неизвестно, в какую минуту это случилось. Вера ее в бессмертие души и в бесконечность жизни была глубока и непоколебима».

Отпевали Анастасию Васильевну в построенной Баженовым на Большой Ордынке церкви в честь иконы Божьей Матери «Всех скорбящих радость». Лев и Анастасия были прихожанами этого храма, в котором много позже будут отпевать и Л.В. Горнунга. Похоронена Анастасия Васильевна на Ваганьковском кладбище в могиле своей матери^10.

Примечания

1 Первыми среди своих непримиримых врагов организаторы Октябрьского переворота 1917 года назвали аристократию, офицерство, духовенство: «Вы сами, ваш сын или ваш внук по социальному происхождению принадлежите к ранее привилегированному сословию – дворян, купцов, духовенства, а раз вы эти привилегии потеряли, значит, чувствуете себя обиженными советской властью, значит, ненавидите ее, значит, являетесь ее врагом, значит, вас надо преследовать» (Голицын С.М. Записки уцелевшего. М., 1990. С. 352).

2 Чичерин Б.Н. Воспоминания. М., 1929. С. 53–54.

3 Дети младшего брата Анастасии – Александра, с 1940-х годов оказавшиеся в Сибири, сначала носили фамилию в усеченном виде – Соловово, а затем и вовсе переделали ее, от греха подальше, в Солововы. Сама Анастасия Васильевна в 1920-х гг. публиковала свои многочисленные книги для детей под фамилией Соловово.

4 Все родные и близкие знакомые называли Анастасию Васильевну вплоть до последних дней её жизни ласковым уменьшительным – Стазя.

5 Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой. Минувшее. М., 1991.

С. 175–178. Выпускник историко-филологического факультета Московского университета, С. Трубецкой (1890–1949) в Первую мировую войну был не в действующей армии, а в санитарном поезде Земского союза. Тем не менее, ЧК в 1920 году арестовала его как офицера и приговорила к расстрелу, замененному десятью годами заключения. В 1922 году он был выслан из РСФСР в составе большой группы ученых, писателей и других представителей русской интеллигенции.

6 Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой. Минувшее. С. 195.

7 Благодаря двум таким поэтическим книжечкам для детей имя Анастасии Соловово попало в знаменитый библиографический указатель А.К. Тарасенкова – см.: Русские поэты XX века. М.: Советский писатель, 1966. С. 349.

8 В.А. Меркурьева (1876–1942), поэтесса.

9 Их она узнала почти совсем маленькими благодаря поездке вместе с мужем в 1938 г. на Украину, где до войны жила семья брата. А после рождения у меня сына Анастасия Васильевна всякий раз, когда мы с ним приезжали на Балчуг, старалась как можно дольше продержать у себя в комнате нашего малыша, позволяя ему любые шалости.

10 Могилы отца А.В. и других Петрово-Соловово находились на кладбище Донского монастыря рядом с могилами Щербатовых. Получить разрешение властей на погребение матери рядом с отцом А. В. в те годы уже не могла.

Михаил Горнунг

Публикации Л.В. Горнунга[1]

1* [Шесть стихотворений]//Гермес. 1922. N2 1. С. 14–20 (Июль; Готический собор; «Запад красный…»; «Мою поэзию…»; «Когда придешь…»; Подражание Георгию Иванову).

2* [Три рецензии]: (Г. Адамович. «Чистилище»; Г. Иванов. «Лампада»; «Петербургский сборник») // Гермес. 1922. N2 1. С. 107, 116, 145.

3* [Шесть стихотворений] // Гермес. 1922. N2 2. С. 19–25 (На смерть Н.Г.; 24 августа 1922 г.; «Середина странствия земного…»; «Мне не забыть…»; «Сердцу дающая отраду…»; «Пробил час…»).

4* Валгала. Стихи 1921–1922 гг. М.: Гермес, 1923. – 36 с. (Машинописный сборник. Тираж 12 экз.).

5* [Шесть стихотворений] // Гермес. 1923. N2 3. С. 70–75 (Лира Пушкина; 27 января 1837 г.; Льдины; В небо; Греза; «С вершины ратуши»),

6* [Шесть рецензий] // Гермес. 1923. N2 3. С. 364–368; 368–370; 373–378; 378–381; 420–423; 436–439 (Н.Гумилев. Посмертный сборник. Пг., 1922; Тоже. 2-е доп. изд. Пг., 1923; С. Парнок. Лоза. М.: Шиповник, 1923; Н. Тихонов. Орда. Пг.: Островитяне, 1923, Брага. М.; Пг.: Круг, 1922;

В. Ходасевич. Тяжелая лира. М.; Пг., 1922; «Город». Литература и искусство. Сб. первый. Пг., 1923; «Звучащая раковина». Сборник стихов. Пг., 1923).

7* [Шесть стихотворений] // Гермес. 1924. N2 4. С. 43–45 (Колокольня; Высокое косноязычие; «Пойдемте в парк…»; Грации; Наследие; «Не тебе ли…»).

8* [Рец.] Н. Гумилев. К синей звезде. Неизданные стихи 1918 г. Берлин: Петрополис, 1923 // Гермес. 1924. N2 4. С. 223–226. 9* [Четыре стихотворения] // Мнемозина. Альманах поэзии и критики. М., 1924. С. 24, 51, 54, 56. (Бессмертие; «Падучих звезд…»; 1914 год; Наследие).

10 [Четыре стихотворения]//Чет и нечет. М., 1925. («Не мы ли слышим песни рая…»; «Что сказочней пылающего шара…»; «Угрюмый Пан…»; «Не говори…»).

11* [Два стихотворения] // Гиперборей. 1926. N2 1. С. 23–24 («Наверно обезумевший портной…»; «Падучих звезд…»).

12* «Без собеседника – зато…» [Стихотворение] // Русский голос (Париж). 1928. 7 октября.

13 Муза: [Стихотворение] // Русский голос (Париж). 1928. 21 октября.

14 [Два стихотворения] // Русский голос (Париж). 1929. 8 сентября. (Барельеф; Ю.Н. Верховскому).

15 [Пер. с франц.] Ж. Расин. Баязет. Трагедия в стихах // Ж. Расин. Избранные сочинения. М.: Academia, 1935. Т. 1.

16 [Пер. с арм.] Вечер. Армянская песня [текст к народной мелодии, обработанной С. Фейнбергом] // 12 народных песен: Сборник. М.: Музгиз, 1938. —Тоже. 2-е изд. М., 1939.

17 [Пер. сарм.] Мкртыч Корюн. Басни //Дружба народов. Альманах. Книга 2-я. М.: ГИХЛ, 1939.

18 [Пер. с арм.] Степанян А. На рассвете: опера. М.: Музгиз, 1939 (издано к Декаде армянского искусства в Москве) [8 арий из оперы].

19 [Пер. с тадж.] Лола: Музыкальное представление [Таджикские народные песни в обработке Баласаняна и Урбаха]. М.: Музгиз, 1941.

20 [Пер. с арм.] Туманян О. Избранное / Под ред. С. Шервинского. Ереван: Армгиз, 1941. – 359 с. (Пролог; Две черные тучи; Улыбающиеся глаза; «Как дитя придя в этот мир…»; «Резвился в Кошакаре я…»; «Слетелись ко мне вы резвой толпой…»).

21 [Пер.] Туманян О. Двенадцать стихотворений / Пер. Льва Горнунга, под ред. С. Шервинского. Ереван: Армгиз, 1943. – 14 с. (На рассвете; Утро; Зеленый брат; Маленький земледелец; Весенний зов; Журавли; Бусинка; Кот; Родник; Ручей; Конец осени; Туча и утес).

22 [Пер.] Туманян О. Избранные произведения / Сост. и ред. С. Хитаровой. М.: Гослитиздат, 1946. —414 с. (Как дитя; «Слетелись ко мне вы…»; Постижение Вселенной).

23 [Пер.: Туманян О. Избранные стихотворения в разных изданиях]: М.: Детгиз, 1946; Ереван; Москва: Армгиз, 1950; М.; Л.: Детгиз, 1950; М.: Гослитиздат, 1952; М.: Детгиз, 1953; М.: Гослитиздат, 1960; М.: Детгиз, 1961; Ереван, 1969; Ереван: Айастан, 1969; М.: Художественная литература, 1969; Л.: Советский писатель, 1969; М.: Художественная литература, 1988.

24 «Руссюй листокъ» // Пушкинский праздник. Специальный выпуск «Литературной газеты» и «Литературной России», посвященный 14-му Всесоюзному пушкинскому празднику поэзии. 1980. С. 14 [о передаче в Музей Пушкина газеты «Русский листок» за 1899 год].

25 Волжские стихи («На берегу оледенелой Волги…») //День поэзии. М.: Советский писатель, 1986. С. 48–49.

26 Неизвестный портрет Н.С. Гумилева. Из воспоминаний / Литературная запись, предисловие и комментарии К.М. Поливанова // Панорама искусств. 11. М.: Советский художник, 1988. С. 184–202.

27 Судьба мне подарила встречу. (К 100-летию А.А. Ахматовой) //Ленинское знамя. 1989. 17 июня.

28 Встреча за встречей. (К 100-летию со дня рождения А.А. Ахматовой) / Вступит, статья и примечания К.М. Поливанова//Литературное обозрение. 1989. N26. С. 67–77 [по дневниковым записям, стихотворение].

29 Из хроники одной дружбы // Наше наследие. 1989. N2 2. С. 92 [воспоминания о С.Я. Парнок].

30 [Три стихотворения] // Новый мир. 1989. N2 12. С. 157–158. (Весна в Абрамцеве).

31 Встреча за встречей. (К 100-летию со дня рождения Б.Л. Пастернака) //Литературное обозрение. 1990. N2 5. С. 102–112. [По дневниковым записям воспоминания о Б.Л. Пастернаке].

32 Немного воспоминаний об Осипе Мандельштаме // Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама. Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990. С. 26–35.

33 Дневниковые записи // Воспоминания о Максимилиане Волошине /Сост. и коммент. В.П. Купченко, В.Д. Давыдов. М.: Советский писатель, 1990. С. 492–500.

34 Из воспоминаний об Осипе Мандельштаме // Мандельштам О.Э. «И ты, Москва, сестра моя, легка…». М.: Московский рабочий, 1990. С. 434–438, 536.

35 А. И. Ходасевич // Ново-Басманная, 19. М.: Художественная литература, 1990. С. 388–390.

36 Записки об Анне Ахматовой [9 фотографий. Стихотворение «Анне Ахматовой» 1981 года] // Воспоминания об Анне Ахматовой /Сост. В.Я. Виленкин, В.А. Черных; коммент. А.В. Курт, К.М. Поливанов. М.: Советский писатель, 1991. С. 179–218.

37 Воспоминания Е.А. Новосильцевой. Сосед из Ясной Поляны // Русский курьер. 1991. Сентябрь. N2 30. Литература. Искусство. Ежемесячное приложение № 7. С. 18.

38 Воспоминания Е.А. Новосильцевой о младшей дочери Пушкина //Русский курьер. 1991. Октябрь. N2 34. Литература. Искусство. Ежемесячное приложение N2 8. С. 30.

39 Тайна бродячей коллекции // Русский курьер. 1991. Ноябрь. N2 36. С. 11.

40 Еще раз о самоубийстве Сергея Есенина // Русский курьер. 1992. Февраль. N2 5 (48). С. 10.

41 История о том, как большевик Бонч-Бруевич надул дворян Сухо во-Кобыл иных и был таков // Совершенно секретно. 1992. N26.

42 Спасение за тысячи верст // Чудеса и приключения. 1992. N2 4–5. С. 43.

43 Случай в городе Золотоноша // Чудеса и приключения.

1992. N26. С. 64.

44 Письмо без обратного адреса; Инсектицидное слово // Чудеса и приключения. 1992. N2 7–8. С. 77.

45 Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете / Коммент. К. М. Поливанова // Шестые Тыняновские чтения. Рига; М., 1992. С. 172–181.

Публикации А.В. Горнунг

1 Аксюша Кривоножко. М.; Л., 1927. – 37 с.

2 Машуткина беда. М., 1927. – 20 с.

3 Про сома усатого. (Рисунки Л. Е. Фейнберга). М.; Л., 1927. – 23 с.

4 Собака. М.; Л., 1927. – 28 с.

5 У дяди Васи. (Рисунки М. Шервинской). М.; Л., 1927. – 19

6 Али. М.; Л., 1928.—38 с.

7 Двугривенный. М., 1928. – 24 с.

8 Кто как ест. Стихи для детей. (Рисунки М. Шервинской). М., 1928. —9с.

9 Лето. Стихи для детей. (Рисунки М.А. Доброва). М., 1928. – 12 с.

10 Миша-медвежонок. М., 1928. – 11 с.

11 Про сома усатого / 2-е изд. М.; Л., 1928. – 23 с.

12 Филька-ротозей. (Рисунки А. Щербакова). М.; Л., 1928.

13 Гришкин страх. М.; Л., 1929. – 28 с.

14 Как Ариша в люди вышла. М., 1929. – 42 с.

15 Клад. М., 1929.—37 с.

16 Котик и Кутик. М., 1929.—32 с.

17 Гришкин страх/ 2-е изд. М.; Л., 1930. – 28 с.

18 Товарищи. М., 1930. – 59 с.

19 A. Solovovo. Przygod Franka. 1930. [Польша. Перевод книги «Филька-ротозей»].

20 [Стихи]//Новый мир. 1993. N2 6.

Примечания

1

Звездочкой помечены произведения, вошедшие в малотиражные

Content

Лев Горнунг, Анастасия Горнунг
Упавшие зерна; Бегущие ландыши

От составителя

Лев Горнунг Упавшие зерна

Примечания

Хранитель памяти Жизнь и творчество Льва Владимировича Горнунга

Примечания

Анастасия Горнунг Бегущие ландыши

Из цикла «Детство»

Из цикла «Церковь»

Коктебель

Из воронежских стихов

Из ташкентских стихов

Из цикла «Опять на родине»

Из цикла «Старая Москва»

Из последних стихов

Примечания

Уцелевшая Жизнь и творчество Анастасии Васильевны Горнунг

Примечания

Публикации Л.В. Горнунга

Публикации А.В. Горнунг

Примечания