Поиск-90: Приключения. Фантастика

«Поиск» — сборник приключений и фантастики, выпускаемый поочередно тремя уральскими издательствами вот уже десять лет. Свердловск, Пермь, Челябинск начиная с 1980 года публиковали здесь своих фантастов и приключенцев. Отметить десятилетие сборника и издать его десятый выпуск выпало Перми.

В разделе «Приключения» под псевдонимом Ю. Уральский выступает профессиональный работник уголовного розыска, знающий его будни не понаслышке. История расследования убийства, ниточки от которого потянулись далеко в уральскую глубинку, подкупает достоверностью изображения характеров в предполагаемых обстоятельствах.

В разделе «Фантастика» много молодых авторов. И некоторые из них действительно молодые — студент-филолог Л. Бекетов, успевший опубликоваться в сборнике «Пульс-89», аспирант-философ С. Щеглов. Не слишком известно читателям и имя Л. Докторова, хотя его рассказы появлялись в периодике с начала 80-х. На этот раз он выступает в редком еще в нашей фантастике жанре «космической оперы». В. Киршин во вполне традиционном сюжете о «переселении душ» нашел своеобразнейший поворот. «Что было бы, если…» — посылка невеселой киноповести Ю. Попова, своеобразно трактующей тему, введенную в наше искусство «Письмами мертвого человека». А вот повесть Е. Филенко глубоко оптимистична и гуманна. «Космическая робинзонада» на далекой планете дает возможность читателю задуматься о вполне земных и так необходимых сейчас вещах — сострадании и милосердии.

«Критика и библиография» представлены статьей Е. Тамарченко и материалами к библиографии пермской фантастики кудымкарского библиографа А. Мешавкина. Корни ее на прикамской земле уходят чуть ли не к началу пермской печати вообще.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ю. Уральский

ЖАРКИЕ ДНИ ЗИМЫ

(Из записок оперуполномоченного уголовного розыска)

Рация, установленная на панели машины, издала длинный вибрирующий звук и смолкла.

— Антонов, ты где сейчас находишься? — раздался вслед за зуммером голос дежурного по отделу Долгушина.

— На Армавирской…

— Слушай, сгоняй на Нагорную девять, квартира пять…

— Что стряслось?

— Женщина какая-то звонила. Не то драка, не то убийство…

— Так драка или убийство? — как можно ехиднее спросил я.

— Мне отсюда не видать, — обиженно пробурчал Долгушин.

— Вечно у него так, — засмеялся сидевший за моей спиной инспектор уголовного розыска Ханов. — Драка, убийство… Ничего себе крайности.

— А что у нас на Нагорной? — спросил старший лейтенант Колесов.

— Зинка Круглова там живет. По кличке Брага, — ответил Ханов. Он обладал великолепной памятью и сейчас, небрежно развалясь на заднем сиденье машины, вещал. — В прошлом году участковый Митрошин составлял на нее протокол за самогоноварение. Целых тридцать литров! А вы знаете, как она закваску готовила? Ни в жисть не догадаетесь. Нальет в стиральную машину воды, насыплет сахару, дрожжей и целую ночь гоняет. А к утру бражка готова. Ну, а коль по закону все орудия производства положено изымать, Митрошин изъял у нее и стиральную машину. Приволок все это добро в отдел… Я у него спрашиваю: «Тебя, Митрошин, жена, что ли, из дому выгнала?» Он аж обиделся: «С чего ты взял?» «А машину, — говорю, — на кой черт приволок? Бельишко стирать будешь? Не хватало, чтобы ты наш отдел в прачечную самообслуживания превратил. Портки стирать…»

— Трепач, — устало произнес Колесов. — Язык без костей…

— Приедем, сам спросишь, — ничуть не обиделся Ханов.

Дом под номером девять стоял на отшибе. Это был двухэтажный, с одним подъездом, барак. Такие строили сразу после войны.

Света в коридоре нет. Подымаемся на второй этаж, освещая дорогу фонариком. Подходим к двери. Тишина.

— Очередная шутка дежурного Долгушина, — усмехается в темноте Ханов. — На ночь глядя…

Я легонько постучал. В ответ ни звука.

Колесов осторожно потянул дверь за ручку. Она оказалась незапертой.

Ханов осветил комнату фонариком.

На полу, недалеко от входа, головой к двери, прижавшись щекой к грязным доскам пола и неестественно подвернув левую руку, в луже крови лежала женщина.

Я щелкнул выключателем. Тусклая, ватт на сорок, лампочка вспыхнула под потолком.

Ханов, широко расставив ноги, склонился над телом.

— Круглова, — наконец произнес он. — Без всякого сомнения. Пойду вниз. Вызову экспертов и следователя.

Колесов тоже знает, что надо делать, — идет будить соседей.

Я, стоя у двери, осматриваю комнату. Комод, кровать, два табурета, стол… Все. Около комода, на полу, валяется кофточка. Из полуоткрытого ящика торчит рукав какого-то платья. Вещи в ящике свалены в кучу.

Я подошел к комоду. Он находился чуть правее и как-то под углом к пыльному прямоугольнику, соответствовавшему его прежнему месту.

Вернулся Ханов.

— Мне кажется, здесь что-то искали, — сказал я.

— С чего ты взял? — Ханов удивленно посмотрел на меня. — Что у нее искать? Вошь на аркане?..

— А вещи? Комод?

— Похоже, — неуверенно согласился он. — Комод — штука тяжелая… Это верно.

В коридоре послышался шум. В проеме двери появился Колесов. Позади него маячил «мужичок с ноготок».

— Это Кузьмич, — сказал Ханов. — Он частенько здесь бывает. С ним надо бы поподробнее поговорить.

— Хорошо, — кивнул я и, оставив Ханова продолжать осмотр, вышел в коридор.

В коридоре стояли еще человек пять соседей. Заспанные и злые. Времени уже первый час ночи.

— Зачем подняли? — раздраженно спросила высокая худая женщина. — Рабочий день завтра. Прямо ни днем, ни ночью покоя нет!

— От кого? — я внимательно посмотрел на нее.

— От жильцов таких! — женщина кивком указала на дверь квартиры Кругловой. — Ну, куда я завтра с больной-то головой?.. Какой я работничек завтра?

— Мы вас долго не задержим, — сказал я. — Нам необходимо уточнить, кто из вас сегодня, то есть вчера, двадцать шестого, находился днем дома.

— Я был дома, — сказал Кузьмич. — Цельный день. Правда, отлучался часика на два… Ну… сами понимаете… подлечиться тоже надоть…

— Вот, вот! — перебила его высокая худая женщина. — Алкаши проклятые! И где только деньги берут?

— Случилось-то что? — спросила толстушка, стоявшая у самой двери.

— Убивство случилось, вот что! — брякнул вдруг Кузьмич, все ж таки разглядевший в полумраке комнаты труп Кругловой.

Женщина, вскрикнув, отшатнулась от двери.

— Кого убили-то? Зинку? — наконец опомнилась толстушка.

— Да. Был у нее кто-нибудь днем?

— К ней все Клавка бегает. Подружки они, — сообщила высокая худая женщина. — Одного поля ягоды… Через четыре дома отсюда живет. Я ее утром, часиков в восемь, видела. Может, чуть позже…

— Где вы ее видели?

— Во дворе и видела… Да вон и Шурка ее видела сегодня, — указала она на толстушку.

— Во сколько?

— Часов в девять, — ответила толстушка. — Я здесь в магазине неподалеку работаю. Мне баллон с газом должны были привезти. Ну, я и отпросилась. Только во двор вхожу, смотрю, Клавка из подъезда выходит. Сумочка в руке хозяйственная. И так, бочком, шасть мимо меня и покатенила в сторону магазина, аж снег клубится. Она здесь каждый божий день ошивается.

— А во сколько она назад вернулась?

— Не видела. Врать не буду. Знаю только, что в магазине она была. Нина Игнатьевна — продавец винного отдела — сказала, что Клавка у нее две бутылки водки и бутылку портвейна клянчила.

— Дала? — спросил я, внимательно глядя на Шурку. — Время-то раннее.

— Не знаю… — потупилась Шурка.

— Та-ак… — усмехнулся я. — В детство впадаем. Запоздалые угрызения совести.

— Дала, — ответила Шурка.

— Я пойду к Клавке, — сказал Колесов. — Приведу ее сюда.

Ровно в час ночи приехала опергруппа во главе с начальником уголовного розыска майором Кудряшовым. А еще через пять минут судмедэксперт Рогов сообщил:

— Убита ножом. Смерть наступила часов десять назад. Точнее скажу после вскрытия.

Мы спустились на первый этаж и с разрешения Кузьмича устроили в его квартире временный «командный» пункт. Впереди ждала бессонная ночь и первый нервный день работы по «горячим» следам.

— Ну, что, Михаил Кузьмич, побалакаем? — спросил Кудряшов, доставая из кармана ручку и записную книжку.

— Я завсегда… — с готовностью кивнул Кузьмич.

— Расскажите все, что вам известно о Кругловой, — несколько резковато попросил Кудряшов.

— Если все рассказывать, ночи не хватит, — горько усмехнулся Кузьмич. — Всяко было… О покойниках плохо не говорят. И я не скажу. Это бабы от злости да из зависти такого наговорят… А у меня злости-то никакой, жалость только. Жалел я ее… Да и попивать-то она стала года три назад, а потом и вообще спилась. Вишь, как скрутило ее… Тут и пошло-поехало… Подружка у нее появилась — Клавка эта. Она ведь моложе Кругловой, почитай, лет на двадцать пять. Смазливая. Таких мужики любят. Ну вот, Клавка, фамилия у нее Смолина, а кличут все больше Рыжая, и начала водить с подружками к Зинке мужиков. Пьянки, драки… Потом с самогонкой этой… В прошлом годе, кажись, было. И надо же бабе додуматься — брагу в стиральной машине варила! Пожалели. Не стали привлекать. Я ей скоко раз говорил: «Остепенись, Зинаида. Добром не кончишь». Да куда там… А накануне этого, — Кузьмич указал пальцем на потолок, — тихо стало. Дня за четыре. Никто не приходил. Только Рыжая и забегала.

— И кто же у нее собирался? — спросил я.

— Обычный контингент, — ввернул мудреное словечко Кузьмич. — Клавка, Васька Крюков… Все нашенские. Неподалеку тут живут. Со стороны никого.

— И большие компании собирались? — спросил Кудряшов.

— Когда как… Бывало и человек по десять.

— Вы, мне помнится, сказали, что дня за четыре «до этого» тихо стало. Что вы имели в виду?

— А-а… — махнул Кузьмич худой жилистой ладонью. — Обычное дело. Драка была. Милиция приезжала. Кажись, всех и забрали. Зинаида вечером, часов в десять, пришла ко мне. Говорит, обещали дело на нее завесть. Советовалась… Испугалась, видно.

— О чем советовалась?

— Да о жизни. Надоело, говорит, все. Уеду я. Или квартиру сменю. И то правда. Что мыкаться-то? Ревела… Да куда она поедет? Родных, видно, нет. Мужика тоже… Было бы куда, давно бы уехала. Житуха — она сложная вещь. С бухты-барахты не проживешь. Это пока молодые, ишшо кочевряжимся, а как одной ногой в могилу станешь, ох как внове жить начать охота! Да поздно уж…

«А Кузьмич-то — философ», — подумал я.

— Я, пожалуй, наверх подымусь, — сказал Ханов. — Может, что новенькое…

Кудряшов одобрительно кивнул.

Допрос Смолиной начали только в третьем часу ночи, через пятнадцать минут после отъезда опергруппы.

Наревевшись досыта, она, наконец, стала давать показания.

— Пришла я к Кругловой часов в девять утра. Зинка была дома одна, но вела себя как-то странно. Разговаривала со мной невнимательно, отвечала невпопад. Вижу, разговор у нас не клеится. «Ты что, — говорю, — заболела, что ли?» Она вдруг и говорит: «Слетай, Клав, в магазин». Я аж удивилась: «Рано ведь еще! Не дадут. Времени-то только девять пропикало». Она меня словно не слышала. «Я тебе денег дам, — отвечает. — Купи две бутылки водки и бутылку вина». И подает мне пятнадцать рублей пятерками. Делать нечего. Взяла я у нее сумку и пошла, а сама думаю: «Что это на нее накатило?» Вышла я, значит, в коридор, дверь прикрыла и уж совсем уходить собралась, вдруг смотрю, а в общей кухне кто-то сидит и курит. Врать не буду, человека этого я в лицо не видела, заметила только — дым вьется да из-за холодильника носок ботинка торчит.

— Во сколько вы вернулись? — спросил я.

— Примерно через час. Но Зинка меня даже на порог не пустила. Сумку я ей в коридоре отдала. Я даже обиделась поначалу. Но после остыла. Думаю, зайду вечером, узнаю, что это за мужик такой завелся, которого на людях показывать нельзя. Вечером, часов в десять, пошла. Прихожу, а дверь на замке. Ключ у меня был: подруги как-никак. Я дверь открыла, а она…

— Опишите нам приметы ботинка, — попросил Колесов.

— Ботинок как ботинок… — удивилась Смолина.

— Нет, все ботинки разные. По цвету, по форме…

— Этот был черный и блестел. Я еще тогда подумала: «Вот фраер, выпендрился! На улице мороз под сорок, а он корочки лаковые напялил!»

— Вы не ошиблись? — спросил я.

— Точно, лаковые! Умереть мне на этом месте!

— Ответьте, пожалуйста, — сказал Кудряшов, — почему у Кругловой последние дни тихо стало? Почему не собирались обычные компании? Ведь раньше, помнится, ни одного дня без пьянки не обходилось.

— Все очень просто. Двадцать первого один лопух драку здесь затеял. Ваши приезжали. Забрали всех. А участковый Зинке сказал, что если не угомонится, то против нее возбудят уголовное дело за притонодержание.

— За притоносодержание, — поправил Ханов.

— Вот-вот, — закивала Смолина. — Пугал! Знаю я. Если бы была такая статья, давно бы дело смастрячили. Но Зинка напугалась. Никого к себе не пускала.

— Статья такая есть, — сказал Колесов. — Можете быть уверены. Не зря она испугалась.

— Кто же затеял драку? — спросил Ханов.

— Чужой…

— В каком смысле?

— Васька Крюков его возле магазина подцепил. На свою голову… С ним и подрался.

— Из-за чего?

— Из-за Гальки. Васька уже давно с ней…

— Значит, всех забрали? — уточнил Кудряшов.

— Всех, — утвердительно кивнула Смолина.

— А вас?

— Меня? — несказанно удивилась Смолина. — Меня-то за что? Я не ворую и не дерусь…

— За тунеядство, — подсказал Ханов. — Такая статья тоже есть. Лучше скажите, вы не трогали какие-либо вещи в комнате Кругловой, когда приходили к ней вчера вечером?

— Что вы имеете в виду? — сухо спросила Смолина.

— Я хочу знать, не брали ли вы какие-нибудь вещи из комода?

— Мне брать вещи? — откровенно обиделась Смолина. — Да у Зинки и вещей-то порядочных не было. Старье одно.

В книге задержанных за двадцать первое декабря было записано, что в двадцать часов пятнадцать минут с улицы Нагорной, девять в отдел доставлены: Крюков Василий Федорович, 1944 года рождения, без определенных занятий; Вахлова Галина Игнатьевна, 1946 года рождения, без определенных занятий, и Терентьев Николай Степанович, 1943 года рождения, шофер. Проживает: станция Гора, улица Первомайская, 132. В графе «принятые меры» стояло: осуждены по указу ПВС, на пятнадцать суток.

— С кого начнем? — спросил Кудряшов.

— Не вижу разницы, — ответил Ханов. — Ваську Крюкова я знаю.

— Тогда с Терентьева?..

— Все равно, — согласился я. — На безрыбье…

Терентьев, невысокий тщедушный парень в сером пальто и таких же серых брюках, нервно мял в руках черную кроличью шапку.

— Садитесь, — предложил Колесов.

Терентьев робко подошел к столу и нерешительно опустился на краешек стула.

— С какой целью вы приехали в Горноуральск? — спросил Кудряшов.

— Посмотреть город… — тихо, почти шепотом ответил Терентьев и сглотнул слюну. — Давно здесь не был.

— Когда вы сюда приехали?

— Двадцать первого…

— Значит, никакой другой цели у вас не было?

— Нет…

— А каким образом вы очутились на улице Нагорной, девять?

— Погреться зашел. Зима…

— И как же вы нашли этот дом?

— Проходил мимо, а тут какой-то мужик… Ну, в общем… зашел. Выпили… закусили…

— А после? — спросил я.

— После драка вышла.

— И все?

— Все, — Терентьев пожал плечами. — А что еще? Уж и в областной центр приехать нельзя, что ли?

— Можно, — устало произнес Кудряшов. — Можно…

Терентьева увели.

Следующим был Крюков. Он был крепко сложен, широк в плечах. Но лицо… Лицо испитое, под глазами мешки. Сизый, со склеротическими прожилками нос. Под левым глазом обширный кровоподтек. Слюна, скопившаяся в уголках рта. Трясущиеся, словно в лихорадке, руки.

— Часто пьем? — спросил Колесов.

— Случается… — неопределенно ответил Крюков. — Ну… в общем…

— И не надоело тебе? — Ханов огорченно покачал головой.

— Чо? — переспросил Крюков. — Я ведь это…

— Что это? Что? — накинулся на него Ханов. — Жену бросил, дома не живешь! Конченый ты человек, Крюков!

— Ну, да… — согласно закивал Крюков. — Ну… это… Я ведь пью, а она… ну… дите там, значит… растет.

— У вас богатейший запас слов, — невесело усмехнулся Кудряшов. — Как у Эллочки Щукиной.

— У нас живет?.. — живо заинтересовался Крюков. — Не знаю… Такой не слыхал…

— Это сейчас неважно, — отмахнулся Кудряшов. — Еще познакомишься.

— А-а… ну, да… — вновь закивал Крюков и осторожно потрогал пальцем синяк под заплывшим кровью глазом.

— Болит? — поинтересовался я.

— А-а… ну, да… То есть нет…

— С тобой много не наговоришь, — откровенно взорвался Ханов. — Но придется. Делать нечего. Кто это такой фонарь тебе подвесил?

— А? Ну, да… Этот… как его?.. Ну… козел один. Не нашенский.

— К Кругловой вы его привели?

— А? Ну, да… Знаете уже? Я… да он сам… ну… это… — Крюков наморщил лоб и поскреб нос грязным обкусанным ногтем. Он явно напрягал свою память, но контуженный алкоголем мозг отказывался повиноваться ему.

— Давайте по порядку, — решил я помочь Крюкову. — Какого числа это было?

— Двадцать первого, кажись, — наконец вырвался из пустоты Крюков. — Ну, да… точно… двадцать первого и было.

— Где вы с ним познакомились? Или раньше знали?

— Я? — переспросил Крюков. — Не-ет! Не знал. В тот день и… у магазина. У Зинки Кругловой пили… водка кончилась… ну, я и пошел… в магазин.

— Так, хорошо, — похвалил Кудряшов. — Дальше.

— Он меня спрашивает: «Где Нагорная?» А я говорю: «Тебе кого? Я там всех… ну… знаю». Он говорит: «Зинку Степанову. В двенадцатом доме живет. Может, знаешь?» «Нет, — говорю. — У нас в улице и дома-то такого нет. На одиннадцатом номере кончается. Одна, — говорю, — Зинка и живет — Круглова». Он говорит: «Мне ее не надо. Мне Степанову». «Нету, — говорю, — Степановой». «Жалко, — говорит. — Я к ей ехал. Чо делать-то теперь! Не лето, поди». Я ему говорю: «Деньги есть? Бери пузырь… Фатера будет. Погреешься…» Ну и это… пошли.

— С незнакомым человеком? — сделал Кудряшов удивленное лицо.

— А чо? Он ведь взял… четыре пузыря. Это… нормально… А? Ну, да… если подумать…

— Во сколько это было? — едва сдерживая смех, спросил Колесов.

— Часа в три…

— А сколько длилось ваше мирное сосуществование? — спросил Ханов.

— Хм… Чо? А? Ну, да… я это… пили…

— Из-за чего подрались, — прервал я Крюкова, заметив, что его вновь заносит.

— Из-за Гальки, — неожиданно занервничал Крюков. — Он… козел! Это… Ну, в общем…

— Ясно, — констатировал Кудряшов. — Подробностей не надо. Они нам известны.

Вечером в кабинете Кудряшова Колесов докладывал:

— Проверка личности Кругловой ничего не дала. Я опросил более двадцати человек, хорошо знавших ее. Никаких зацепок. Глухо, как в танке.

— Значит, если я правильно тебя понял, — спросил Кудряшов, — видимых причин для ее убийства нет?

— Пока нет, — уклончиво ответил Колесов.

— А если исходить из того, что мы имеем? Хотя бы из показаний Крюкова? — напомнил я. — Он утверждает, что Терентьев сам спросил у него про Нагорную.

— Крюков — алкаш! — возразил Ханов. — У него с мозгами полный сквозняк. Да к тому же он был пьян. Я ведь прекрасно понимаю, куда гнет Антонов. Из показаний Крюкова следует, что Терентьев не случайно попал к Кругловой, а был сориентирован на этот адрес заранее. Так?

— Так, — усмехнулся я. — Ты, как всегда, делаешь правильные выводы.

— Благодарю за комплимент, — театрально склонил голову Ханов. — Но хочу тебя огорчить. Если Терентьев, исходя из твоей версии, приехал в Горноуральск с каким-либо поручением, скажем, на разведку, то он не нажрался бы в этот день, как свинья, и не полез бы в драку. Это нелогично!

— А ты всегда поступаешь по законам логики? — спросил я. — Обстоятельства совершенно не влияют на тебя?

— Влияют. Но… я, тем не менее, стараюсь подчинить их какой-то определенной, заранее выбранной цели. То же должен был сделать и Терентьев.

— Терентьев, к сожалению, не так силен в логике, — встал на мою сторону Колесов. — Он из той породы людей, которые вначале делают, а уж потом начинают соображать, чем подобная поспешность может для них обернуться.

— Если вас послушать, — упирался Ханов, — то вокруг сплошные идиоты.

— Не усугубляй, — остановил я Ханова. — Ты противоречишь самому себе. Не позднее чем минуту назад ты сомневался в умственных способностях Крюкова. Не так ли?

— Так, — Ханов отчаянно взъерошил волосы. — Но…

— Значит, все-таки бывают исключения из правил? — наседал я. — Что ты на это скажешь? Люди есть люди. Терентьев не исключение. Не все столь функциональны, как ты. Кроме того, драку затеял не он, а Крюков.

— Но, когда Терентьев приставал к этой самой Гальке, разве он не мог предвидеть последствий? — не сдавался Ханов. — Если его кто-либо прислал сюда, то надо было сидеть тихо, как мышь.

— Опять за рыбу деньги! — обозлился я. — У Терентьева две судимости! А старые грехи долго держат за хвост.

— И новые знакомства тоже, — вставил Колесов. — Откуда мы можем знать, с кем свела его судьба в местах не столь отдаленных? Нет, я склонен к более тщательной проверке Терентьева.

— Глупости! — горячился Ханов. — Глу-по-сти! Я даже готов взять вашу версию как основную и прокатить ее во всех плоскостях, но… Предположим, вы в чем-то правы. Тогда как должен был поступить Терентьев? Он обязательно предпринял бы шаги…

— К побегу? — не дал ему договорить Кудряшов.

— Да, — кивнул Ханов. — Административно осужденные на работе не охраняются. А он все еще здесь.

— Вот тут ты не прав, — наставительно произнес Колесов. — Убежать Терентьев, к великому сожалению, не смог бы. Дело в том, что он уже пятый день занимается ремонтом непосредственно в помещении КПЗ и никуда из нее не выводился. И для того, чтобы отмести или подтвердить наше предположение, Терентьева необходимо срочно вывезти на волю. Административники чаще всего работают на заводе железобетонных изделий. Туда его и надо отправить. А там посмотрим.

— Мне кажется, — не согласился Кудряшов, — сейчас все это уже не имеет смысла. Убийца прекрасно обошелся и без информации Терентьева. Если, конечно, мы не ошибаемся в той роли, какая Терентьеву отводилась.

— Поживем — увидим, — настаивал Колесов. — Терять нам все равно нечего. Проверить свои предположения мы обязаны. Тут двух мнений быть не может. Если Терентьев не был в курсе того, какая судьба уготована Кругловой, то сейчас мы должны снабдить его такой информацией. И если Терентьев тот, за кого мы его принимаем, он или даст показания, или… при первой возможности рванет из Горноуральска.

Допрос продолжался уже минут тридцать.

— Я еще раз спрашиваю, — в десятый раз повторял свой вопрос Ханов, — с какой целью вы приехали в Горноуральск?

«Странно, — подумал я. — Какой смысл ему запираться? Причин может быть лишь две. Первая: он вообще не тот, за кого мы его принимаем. И вторая: он просто-напросто боится».

— Вы сейчас, Терентьев, напоминаете мне сейф с секретными документами, — в сердцах сказал Ханов.

По лицу Терентьева скользнула легкая усмешка, но он смолчал.

«Правильно, — подумал я. — Скажешь «а», придется говорить «б» и так далее».

— А вы знаете, Терентьев, что произошло вчера на… — начал было Ханов, но я не дал ему договорить.

— Скажите, сколько дней вам осталось отбывать наказание?

— Девять… — недоуменно посмотрел на меня Терентьев. — А что?..

— Вот и отбывайте, — спокойно сказал я. — Уведите его.

Колесов увел Терентьева.

— Ты что наделал? — сразу же набросился на меня Ханов. — Я же хотел…

— Хотеть никогда не поздно, — ответил я. — Надо еще и думать.

— Ну, знаешь ли!.. — обозлился Ханов. — Мы же договорились, что подкинем Терентьеву кой-какую информацию.

— Ты ее уже подкинул, — не обращая внимания на выкрики Ханова, сказал я. — Теперь пусть Терентьев поразмышляет на досуге над тем, что произошло «вчера на…»

— Пожалуй, ты прав, — несколько поостыл Ханов. — Прости, что сорвался.

— Заметано… — я подмигнул ему.

Вернулся Колесов.

— Как чувствует себя Терентьев? — сразу же спросил у него Ханов.

— Готовится к побегу, товарищ старший лейтенант! — взял под козырек Колесов. — Только что попросил у меня лопату. По всей видимости, для сооружения подкопа.

— Тьфу! — сплюнул в сердцах Ханов. — Я серьезно, а ты…

— И я серьезно, — загоготал Колесов.

В кабинет вошел Кудряшов.

— Поговорили с Терентьевым? — спросил он.

— Все в норме, — ответил Ханов. — Надо ждать результатов.

— Ждать да догонять, хуже нет, — без особого энтузиазма произнес Кудряшов. — Есть у меня предложение. — Он помолчал. — Состоит оно вот в чем: надо бы поехать на станцию Гора для наиболее полного установления связей Терентьева. Время не ждет. Кто поедет?

— Я, — сразу повеселел Ханов. По натуре темпераментный и жизнерадостный, он явно тяготился скучной и пока безрезультатной кабинетной работой по делу Кругловой. Он мог сутками сидеть в засаде, изматывая себя и других, идти по следу преступника, но вести допросы, копаться в бумагах… Это было свыше его сил!

— Хорошо, — согласился Кудряшов. — Поедешь… вместе с Антоновым.

— Когда надо ехать? — спросил я.

— Прямо сегодня. Ночным поездом. С местным отделом милиции я уже договорился.

— А Терентьев? — заволновался Ханов.

— Терентьевым займется Колесов. Результаты мы вам сообщим.

— Но… перед отъездом надо бы выяснить некоторые вопросы, — напомнил я.

— Выкладывай, — разрешил Кудряшов. — Недомолвок быть не должно.

— Первое. Что искали в квартире Кругловой? Второе. Где окурки от сигарет, которые курил мужчина, находившийся у Кругловой утром двадцать шестого? И третье. Где бутылки из-под водки и портвейна, которые купила Смолина?

— Вопросы серьезные, — согласился Кудряшов.

— Необходимо еще раз осмотреть квартиру Кругловой, — предложил я. — И, кроме того, тщательно прочесать всю местность, прилегающую к дому Кругловой. Есть мнение, что окурки и бутылки он унес с собой и выбросил где-нибудь на пустыре.

— Все верно, — озабоченно кивнул Кудряшов. — Завтра этим и займемся. Если твои выводы верны, найдем. Но факт не в нашу пользу.

На станцию Гора прибыли ранним утром. Из вагона вышли всего три человека, да нас двое. Перрон был пуст.

— Провинция… — с какой-то завистью сказал Ханов. — Спят, суслики. У нас небось уже друг дружку в автобусах давят.

Мы вышли на привокзальную площадь. Нас никто не встречал. Так было решено заранее.

Город, расположенный вблизи станции Гора, я хорошо знал еще с юношеских лет. Здесь жил мой родственник. У него мы и решили остановиться.

В доме родственника еще спали. Мы разбудили их, стуча в ставень окна, и через пять минут уже были в теплой комнате.

Александр Петрович, или просто дядя Саша, хлопочет у стола. Его жена, добродушная и приветливая тетка Мария, достает из русской печки чугунок, из которого несется ароматный запах жаркого.

После завтрака мы с дядей Сашей удалились в спальню посекретничать.

— Можете на меня рассчитывать, — сказал дядя Саша и, немного помолчав, добавил: — И на мою машину «Жигули». Недавно купил.

— Примем к сведению, — не скрывая удовлетворения, кивнул я.

— А ты, племяш, человека с городом познакомь, — предложил дядя Саша. — Каждый солдат должен знать свой маневр…

— Спасибо за совет, — улыбнулся я. — Так мы и сделаем.

Как было условлено заранее, Ханов сразу же отправился в отдел милиции решать вопрос об организации наблюдения за домом Терентьева, я на рейсовом автобусе поехал в автоколонну, расположенную на окраине города, неподалеку от карьера.

Начальник автоколонны Дмитрий Степанович Волков, лет шестидесяти, невысокого роста крепыш, резво бегал по своему просторному кабинету и, отчаянно жестикулируя, рассказывал:

— Терентьев работает у нас почти год. Я его с первых дней заметил. Честно скажу, не хотел брать. Судимость — это не шутка.

— Две судимости, — поправил я.

— Нехай две, — отмахнулся Волков. — Я и говорю. А в принципе это значения не имеет. Важен факт. Я лично боялся, что он будет дурно влиять на моих шоферов. Да и как они сами отнесутся к нему? Работаем мы по бригадному подряду. Выходит, и Терентьева в бригаду пристраивать придется. В общем, не простой это был для руководства вопрос. Да и для меня тоже. Решили рискнуть. Права у него дай бог каждому. В машине разбирается получше многих. И технику любит. Сам видел. Все после смены домой, а он что-то там ковыряется, отлаживает. Короче, я к нему претензий не имел.

— А сейчас? — спросил я.

— Что и говорить — факт неприятный, — вздохнул Волков. — Пятнадцать суток… Вот сукин сын! «Отпусти, — говорит, — Дмитрий Степанович, на денек в Горноуральск…» Я и подмахнул. В конце года! План подтягиваем, людей не хватает… Как он меня уломал?! Задам я ему перцу, ох, задам! Но… я так понимаю, из-за простых пятнадцати суток из областного центра милиция не поедет. Значит, стряслось что-то поважнее?

— Стряслось, — согласился я. — Но… в силу обстоятельств, не могу пока информировать вас подробнее. Вы уж не обижайтесь.

— Я понимаю. Нельзя, — значит, нельзя. О чем говорить?

— Скажите, Дмитрий Степанович, а с кем Терентьев поддерживал наиболее тесные отношения?

— Да ни с кем, — уверенно ответил Волков. — Держался особняком. Если только по работе… Тут ведь никуда не денешься. А чтобы дружить… Нет. Я ведь понимаю, что с его прошлым… Это как проказа. Да и шофера поначалу, как мне кажется, слишком уж предвзято к нему относились. Но, что поделаешь… Жизнь есть жизнь.

— А за дни отсутствия Терентьева никто из посторонних им не интересовался?

— Посторонние? — переспросил Волков. — Посторонние… — Он резко просеменил к столу, нажал кнопку селектора. — Варвара Анатольевна, зайди. Будь добренька…

— Это диспетчер, — ответил на мой вопросительный взгляд Волков. — И наше справочное бюро. Она здесь тридцать с лишним лет работает. Знает всех и вся. Сами увидите…

Варвара Анатольевна, высокая, чрезмерно полная женщина, медленно вошла в кабинет и внимательным, оценивающим взглядом посмотрела в мою сторону.

— Вы не местный, — уверенно заключила она.

— Товарищ из Горноуральска, — представил меня Волков. — Из уголовного розыска.

— Очень приятно, — грудным голосом произнесла Варвара Анатольевна, но на ее лице не отразилось ни интереса, ни участия.

— Товарища интересует Терентьев, — взял на себя роль посредника Волков.

— Что конкретно? — деловито осведомилась Варвара Анатольевна.

— Меня интересуют его знакомства, — торопливо сказал я, видя, как Волков уже раскрыл рот для того, чтобы вновь продублировать меня.

— Какие у Кольки знакомые, — Варвара Анатольевна присела на стул. — В гараже их у него не было. А в городе… Почитай, всех его бывших дружков пересадили. Я его с детства знаю. Он с моим Генкой до восьмого класса учился. Взбалмошный парень. А когда он в гараже появился, ну, думаю, хлебнем с ним горюшка! Но, надо честно признаться, ошиблась. Видно, тюремная наука ему впрок пошла.

— Товарища интересует, не приходил ли кто к Терентьеву в гараж из посторонних? — снова продублировал меня Волков.

— Из посторонних к нему приходил только один парень. И тоже не нашенский. Высокий такой. В кожаном пальто. Шикарная шапка…

— Когда это было? — даже не пытаясь скрыть заинтересованности, спросил я.

— За день до того, как Колька уехал в Горноуральск, — уверенно сказала Варвара Анатольевна. — Значит, двадцатого декабря. Но он, мне кажется, был не один. Второй его у ворот дожидался. Если я правильно понимаю, с Колькой что-то стряслось? Вот матери-то горе! Сколько она с ним намучилась и нате… опять! Не убили хоть?

— Дали ему пятнадцать суток за хулиганство, — с видом знатока сообщил Волков, и я заметил, что ему явно по душе та роль, которую он добровольно взвалил на себя.

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула Варвара Анатольевна. — Хоть живой… А я, дура, грешным делом подумала…

— Почему вы так подумали? — спросил я.

— Не понравился мне тот парень. Взгляд у него недобрый. И, видно, из этих… А у них всякое бывает. Не оставят они Кольку в покое. Ох, не оставят! Парень вроде за ум взялся и опять… приперлись!

— А после двадцатого он не появлялся? — спросил я, едва опередив Волкова. Он даже крякнул с досады.

— Был. Два раза. Двадцать второго и двадцать третьего. Больше не появлялся. Я бы знала. Я целый день сижу в диспетчерской. Мне оттуда все видать.

— А почем ты знаешь, что он приходил именно к Терентьеву? — спросил Волков и, торжествуя, хитро посмотрел на меня.

— Так я же видела его с Колькой. Он его до самых ворот проводил. А потом этот высокий у меня про Кольку опрашивал. Да, чуть не забыла. Вчерась мать Колькина приходила. Спрашивала, не известно ли нам про него. Так она говорила, что им этот высокий интересуется. Вечером приходил. А я не спросила у нее, какого числа. Может, спросить? Я после работы забегу. Да и про Кольку сообщить…

— Ни в коем случае, — категорически предупредил я. — Мы сами. А теперь подробнейшим образом опишите мне приметы высокого и того… второго. Сможете?

— Пожалуйста. — Варвара Анатольевна поудобнее устроилась на стуле. — Пишите…

— Ну, прямо целый улов! Это, я тебе скажу, уже не кое-что! — басил, бесцеремонно хлопая меня по плечу, начальник местного отдела милиции майор Пискунов. Был он высок и рыж, с конопатыми, заросшими золотистым пушком ручищами. — Знаешь, давай на «ты». Не люблю церемоний. Так, знаешь ли, уверенней себя чувствую.

— Не возражаю, — ответил я, правда, без особого восторга. К рыжим я всегда относился с каким-то предубеждением, памятуя известную поговорку: «Что я, рыжий, что ли?..», не внушавшую особого оптимизма. А Пискунов был рыж сверх всякой меры. Ну, прямо пламя полыхало в кабинете, когда он взмахивал своей огненной шевелюрой.

— Вот и прекрасно! — несказанно обрадовался Пискунов. — Сработаемся, капитан! Сработаемся!..

— Ханов не звонил? — прервал я бурный восторг майора.

— Нет. Но я знаю, что он там, у дома, — как-то слишком уж резко переходя на деловой тон, сообщил Пискунов. — Знакомится с обстановкой, так сказать, на месте.

— Как бы не переусердствовал, — с некоторой долей озабоченности сказал я.

— Я посылал туда своего работника, — проинформировал Пискунов, — проверить, как они там обосновались. Так он вернулся ни с чем. Засады не обнаружил. Можешь мне поверить, работник он опытный.

Вернулся Ханов только к восьми вечера, а в двадцать три десять позвонил из Горноуральска Кудряшов.

— Встречайте Колесова. Поезд пятьдесят девять, вагон шесть, — сообщил он. — В прямой контакт не вступать. Подробности по приезде. Ни пуха ни пера!

— К черту! — сказал я и положил трубку.

— Что стряслось? — спросил Ханов.

— Колесов приезжает. Завтра утром. Тем же поездом, что и мы.

— Там что-то произошло, — уверенно сказал Ханов.

— Понятия не имею, — я пожал плечами. — Кудряшов приказал в прямой контакт с Колесовым не вступать…

— Они что-то затеяли, — без тени сомнения заключил Ханов. — «В прямой контакт…» Это значит, нельзя с ним встречаться на людях. Интересно…

— И непонятно, — подытожил Пискунов. — Но… как говорится, утро вечера мудренее.

На вокзал приехали минут за пятнадцать до прихода поезда. Как это было и в день нашего приезда, из вагонов вышли всего несколько человек. Колесова среди них не было. Мы с Хановым растерянно посмотрели друг на друга.

— Вот те на! — тихо сказал Ханов. — Поменялись обстоятельства?

— Кудряшов бы предупредил, — не согласился я и еще раз обвел взглядом полупустой перрон. И вдруг… я увидел Колесова. Но как он был одет! Старая телогрейка, черные штаны и стоптанные валенки! На голове топорщилась явно не подходившая по размеру шапка.

Ханов тоже узнал Колесова.

— Ну и видочек! — усмехнулся он. — Залюбуешься!

Обогнав высокого стройного военного, Колесов скрылся в здании вокзала. Мы прошли следом.

Колесов стоял у входа и курил, зажав окурок сигареты в кулак. Увидев нас, он незаметно кивнул.

Машина наша стояла в двух кварталах от здания вокзала.

— Давай лапу! — повернулся я к Колесову, когда мы втроем удобно устроились в салоне «Жигулей». — С прибытием.

— Ты что это так вырядился? — спросил Ханов. — Прямо урка с мыльного завода! Где униформу достали?

— Места знать надо, — засмеялся Колесов.

— Рассказывай, — потребовал я, выводя машину на дорогу, ведущую к городской окраине. — Как там Терентьев?

— Терентьев… — загадочно улыбнулся Колесов. — Терентьев… явился с повинной! Вчера. Сразу после вашего отъезда.

— И чем он это мотивировал?

— Обещанием матери порвать с прошлым.

— И что он рассказал? — Я остановил машину на обочине.

— Вот, — Колесов достал из-за пазухи конверт и протянул мне. — Здесь все. Посмотрите потом. А сейчас на словах. Двадцатого к Терентьеву в гараж явился некий Красноперов по кличке Кривой. До этого последний раз они виделись в колонии. Вместе отбывали наказание. Там и познакомились. Терентьев оставил Кривому свой адрес. Тогда у него еще не было определенных планов на будущее. Сейчас, когда у него все устроилось и на работе к нему отнеслись по-человечески, он об этом сожалеет. «Сразу, — говорит, — надо было рвать с этим. Не оставлять хвостов». Так вот, явившись двадцатого в гараж, Кривой попросил Терентьева сгонять на денек в Горноуральск. И дал адрес Кругловой. От Терентьева требовалось только одно — узнать, с кем и как она живет. Он думал, что Круглова ровесница Кривого и он хочет проверить, верна ли она ему, но… Когда приехал, видит, Круглова совсем не та, какой он ее себе представлял. Уже потом, когда им занялись всерьез, он стал догадываться, что дело тут нечисто. Тот человек, которого вы установили, по приметам очень похож на Кривого. А его появление в гараже и в доме Терентьева свидетельствует о том, что он очень обеспокоен тем, где сейчас Терентьев. О том, что Терентьева задержала милиция, он мог узнать от Кругловой, когда был у нее двадцать шестого декабря. Но он не мог знать, что Терентьев осужден на пятнадцать суток, вот и «мечет икру». Терентьев сам предложил послать Кривому весточку. Мы этот вопрос обсудили и пришли к выводу, что иного пути вступить в контакт с Кривым у нас нет.

— Выходит, весточкой будешь ты? — спросил Ханов. — И как же это будет выглядеть на практике?

— Поскольку Терентьев не знает адреса Кривого и нам он тоже не известен, так как Кривой не прописан, единственная возможность встретиться с ним — это его личная заинтересованность в такой встрече. Терентьев дал мне телефон 3-48, по которому я должен позвонить и предупредить о своем приезде.

— Хорошо, — кивнул я. — Где ты будешь жить?

— В доме Терентьева. Он дал мне записку к матери. Но Кудряшов просил ничего от нее не скрывать. Рассказать все, как есть.

— Правильно, — поддержал Ханов. — С матерью играть в прятки непорядочно. А встречу Кривому лучше всего назначить на автовокзале. Там всегда полно народу и нам будет легче взять его под контроль.

— А почему ты думаешь, что нам придется с ним валандаться? — усомнился я. — Задержим сразу после встречи.

— Не знаю, не уверен, — возразил Колесов. — Мы прикидывали и так, и этак… Не стыкуется. Слишком нелогичное убийство. Без всяких видимых мотивов. Потом возраст… Круглова старше Кривого более чем на двадцать лет. Несудима. Не привлекалась… Пути-дорожки их вроде бы не пересекались.

— Ладно, — подвел я итог. — Возьмем над ним шефство. А там… Не будем загадывать. Не люблю.

— Тогда поехали звонить, — предложил Колесов.

На автовокзале было шумно и многолюдно. Подходили и отходили автобусы, спешили пассажиры, короче, стояла обычная неразбериха и суета.

В редком свете фонарей мы видели, как Колесов слегка расхлябанной походкой прохаживался по привокзальной площади. Его рослая фигура заметно выделялась в снующей толпе.

В машине нас было трое: мы с Хановым и инспектор уголовного розыска Патрушев, выделенный нам в помощь Пискуновым. Сам Пискунов остался в отделе для координации действий и установления связника, которому звонил Колесов, договариваясь о встрече с Кривым. Телефон, как выяснилось, принадлежал сразу двум пионерским лагерям: «Горняк» и «Металлург». В который из этих лагерей звонил Колесов, мы пока не знали.

— Пройдемся, — предложил я Ханову. Мы вышли из машины.

Часы на здании вокзала показывали пять минут седьмого.

— Веселенький будет вечерок, — без всякой связи сказал Ханов.

— Накаркаешь, — обозлился я. — Смотри лучше в оба.

Внутри вокзальчик был маленький и тесный. Очередь, состоявшая из двадцати-тридцати человек, толклась у кассы. Никого, похожего по приметам на Кривого, не было. Прошло уже пятнадцать минут, как мы торчали здесь.

— Не придет, — почему-то шепотом произнес Ханов.

Фигура Колесова маячила возле пивного ларька.

— Обойдем площадь, — предложил я.

Мы разошлись в разные стороны. Народ сновал туда-сюда. Толпа то редела, то снова заполняла привокзальную площадь.

Прошло минут сорок.

На Кривого я наткнулся неожиданно. Он стоял в тени дома и внимательно разглядывал площадь.

Я узнал его сразу, как будто был знаком с ним раньше. На нем было надето все то же добротное кожаное пальто, на голове красовалась дорогая меховая шапка.

Ханов тоже заметил Кривого.

— Предупреди Колесова, — сказал я. Ханов исчез в толпе.

Колесов подошел к Кривому ровно в восемнадцать пятьдесят пять. Мы с Хановым, сидя в машине, наблюдали за ним. Народ на площади слегка поредел, и не имело смысла маячить на глазах у Кривого.

Колесов стоял к нам лицом, отчаянно жестикулируя и рассыпая искры с сигареты, зажатой меж пальцев. Кривой молча слушал, слегка склонив голову набок и внимательно глядя на Колесова снизу вверх.

Неожиданно Кривой взял Колесова за рукав телогрейки и что-то сказал ему. Колесов кивнул. Мы следили за каждым движением Кривого, готовые в любую минуту прийти Колесову на помощь.

Так стояли они, переговариваясь, минут пятнадцать. Наконец Кривой резко отошел в сторону и, не оглядываясь, пошел прочь.

— Все, я за ним, — сказал я Ханову. — Связь через Пискунова.

Кривой уверенно шел по центральной улице. Дойдя до автобусной остановки, посмотрел на часы.

Автобус пришлось ждать не менее тридцати минут. На нем Кривой доехал до железнодорожного вокзала и, купив в кассе билет, сел на диван в зале ожидания. Так прошло три часа.

Времени было уже около двадцати трех часов, когда Кривой решительно поднялся и вышел на перрон. Постояв некоторое время в раздумье, он направился к стоявшему напротив вокзала товарному составу. Пройдя вдоль него, Кривой подошел к локомотиву и о чем-то поговорил с машинистом. Получив, очевидно, интересующую его информацию, повернул обратно. Я, находясь на противоположной стороне, видел лишь ноги Кривого, мелькавшие под вагоном.

Вдруг состав дрогнул и, лязгнув буферами, медленно тронулся. Кривой, выждав мгновение, прыгнул на ближайшую вагонную площадку. Я с тревогой наблюдал, как товарные вагоны проносятся мимо, и не видел ничего, за что можно было бы зацепиться. Состав все быстрее и быстрее набирал скорость, обдавая снежной колючей пылью, летящей из-под колес. Наконец, когда со мной поравнялся последний вагон, я, как утопающий за соломинку, ухватился за его поручни и с большим трудом запрыгнул на ступеньку.

Поезд уже набрал ход. Миновал станцию Гора и свернул на запад. По обеим сторонам железнодорожного полотна чернел лес. Промелькнули какие-то домики и снова лес.

Минут через двадцать впереди показались огни полустанка. Поезд, не замедляя хода, грохотал мимо. Я, высунувшись с тормозной площадки чуть ли не наполовину, внимательно следил, будет ли Кривой прыгать. Но поезд миновал полустанок, а Кривой не подавал признаков жизни. Я было совсем успокоился, но, когда состав углубился в лес, от вагона неожиданно отделилась фигура человека. Медлить было нельзя, и, оттолкнувшись от ступеней площадки, я прыгнул на противоположную сторону.

Кривой, утопая в снегу, шел по направлению к поселку.

Поселок оказался небольшим. Со всех сторон его окружал еловый лес. Улицы освещались редкими фонарями.

У одного из домов Кривой остановился, поднялся на открытое крыльцо и без стука вошел в дверь. В окне вспыхнул свет.

Постояв минут пять за углом дома, я пошел искать место, откуда можно было позвонить Пискунову и вызвать машину. Пройдя метров пятьдесят, я оглянулся. В окне по-прежнему горел свет.

Ждать пришлось довольно долго. Наконец вдали послышался шум двигателя, и в конце улицы, хорошо видимая в свете луны, появилась милицейская машина. Свернув за какое-то строение, она остановилась. Я пошел навстречу.

В машине находились Пискунов, Ханов и инспектор уголовного розыска Патрушев.

— Как он? — спросил Пискунов.

— Бодрствует. Вон видишь, свет горит. Его дом.

— Странненькое дельце, — сказал Ханов. — Один?

— Вроде бы да, — кивнул я. — Что с Колесовым?

— Ничего особенного, — ответил Ханов. — Много спрашивал о Терентьеве. Нервничал.

— Мне тоже показалось, что Кривой ведет себя очень нервно. Он очень долго сидел на вокзале, словно бы решался на что-то. Пропустил две электрички. А потом, как угорелый, рванул на товарняк.

— Может, показалось тебе? — спросил Пискунов.

— Может, и так. Но…

— Между прочим, Кривой просил Колесова пожить в доме Терентьева до его возвращения из Горноуральска, — вспомнил Ханов.

— Вот видишь, — усмехнулся я. — Кривой хочет устроить Колесову «очную ставку» с Терентьевым и посмотреть, что из этого получится.

— Такая постановка вопроса резко меняет дело, — вывел заключение Пискунов. — Стоит ли нам рисковать, оставляя Кривого на свободе?

— Черт его знает! — Я действительно не знал, что делать.

— Задержим? — настаивал Пискунов.

— А что нам это даст? — спросил я. — Спешка…

— Не спешка — подстраховка, — горячился Пискунов. — Мы этим самым подстрахуем Колесова и подстегнем сообщников Кривого, если таковые имеются, к действиям.

— Каких сообщников, к каким действиям? — не понял я. — О чем ты?

— В Горноуральске нашли бутылки из-под водки «Российская» и бутылку из-под портвейна, выброшенные в парке, как ты и предполагал, — сообщил Ханов. — Экспертиза установила, что отпечатки пальцев, найденные на бутылках, Красноперову-Кривому не принадлежат. Обнаружены и окурки сигарет сорта «Памир». Сам понимаешь, Кривой такие сигареты курить не будет.

— Ну, ты молодец! — в сердцах сказал я. — Надо сразу об этом говорить. Когда я наблюдал за Кривым на вокзале, он несколько раз порывался выйти покурить и все время доставал из кармана пачку «Опала».

— Вот видишь, — навалился на меня Пискунов. — Решайся, капитан.

— Ладно, — согласился я. — Рискнем…

Мы поднялись на крыльцо, прислушались. В доме стояла тишина.

— Давай… — я кивком головы показал Пискунову на дверь. Он рывком потянул ее на себя.

Минуя освещенные фонариком сени, мы быстро вошли в комнату и остолбенели. На кровати, опустив голову на грудь и упершись спиной в стену, полулежал Кривой. Лицо его было бледным. В области сердца, на светлом свитере, растеклось большое кровавое пятно.

Мы стояли совершенно ошарашенные увиденным.

Наконец, придя в себя, я подошел к Кривому и прикоснулся к его лбу рукой. Он был еще теплый, но покрыт холодной испариной. Похоже было, что Кривой мертв.

— Миша, — приказал Пискунов Патрушеву, — срочно медсестру из лесоучастка! И сыграй тревогу участковому!

— Мы прочешем поселок, — сказал Ханов и, кивнув шоферу, пошел к выходу.

— Свяжитесь с отделом и вызовите оперативную группу, — крикнул я вслед.

— Ты во сколько оставил Кривого без наблюдения? — спросил у меня Пискунов.

— Десять минут первого. Отсутствовал всего двадцать минут.

— Выходит, у Кривого были гости… — раздумчиво произнес Пискунов.

— Может, тот, кому звонил Колесов? Чувствовало мое сердце!

— Да, факт пренеприятнейший, — не скрывая огорчения, сказал Пискунов.

Вернулся Патрушев и привел с собой медсестру.

— Вот, Анна Дмитриевна, осмотрите, — указал Пискунов на Кривого.

Медсестра подошла к кровати и примерно через минуту вполне определенно сказала:

— Он мертв. И уже около часа.

— Если вас не затруднит, останьтесь, пожалуйста, до приезда следователя, — попросил я.

В двери показался Ханов.

— Весь поселок прочесали. Никого, — уныло сообщил он.

— Были поезда в сторону Горы? — спросил я..

— Четыре товарняка и два пассажирских…

— Срочно в машину и к Колесову! — приказал я. — Предупреди его. За домом Терентьева смотреть в оба!

— Ясно, — Ханов пулей вылетел из комнаты.

Примерно через полчаса приехала оперативная группа. Мы с Пискуновым вышли на крыльцо. Поселок спал.

Я протянул Пискунову пачку сигарет, но он не взял и лишь озабоченно покачал головой.

— Растревожили муравейник…

— Растревожили, — невесело усмехнулся я.

— Надо было задержать Кривого сразу после встречи с Колесовым, — с какой-то даже злостью в голосе произнес Пискунов.

— Перестань заниматься самобичеванием! — тоже взорвался я. — Мы не виноваты, что Красноперов влез в это дерьмо по уши! Да, мне тоже горько, что мы допустили его убийство. Но мы не ясновидящие! Нет! Мне всегда тяжело переживать такое. Кто бы он ни был, но он все же человек. А теперь необходимо собраться с мыслями и работать, работать!

— Извини, — тихо сказал Пискунов и дружески похлопал меня по плечу. — Извини, капитан…

— Ладно, — кивнул я. — Телячьи нежности…

— Ты где это запропастился? — неожиданно закричал Пискунов, увидев приближавшегося к крыльцу работника милиции. — Целый час ждем!

— Так я… товарищ майор… — неловко козырнул милиционер. — Это…

— Участковый, — проинформировал меня Пискунов и, кивнув милиционеру, направился в дом. — Пошли…

— Ты знаешь этого человека? — спросил Пискунов, указав на труп Кривого.

— Да, — ответил участковый. — Красноперов его фамилия. Витькой зовут.

— И давно он здесь обосновался?

— С осени…

— Почему не прописан? Вы знаете, что он судим?

— Не-ет… Так это… Их теперь здесь сколько?.. Вон, целый мостопоезд. Понаехали… У Машки вон трое живут… В общежитии… И все с городской пропиской.

— А как здесь оказался Красноперов? — Пискунов вновь был готов взорваться.

— Так я думал, он с этого… мостопоезда или с трассы газопровода, — оправдывался участковый. — А на квартиру его пустил Паршин Серега. Он как осенью уехал в Горноуральск на повышение квалификации, так и не возвращался. А я думаю, пусть живет…

— Ладно, — махнул рукой Пискунов. — С этим мы еще разберемся.

— К Красноперову кто-нибудь приходил в гости? — спросил я. — Друзья, знакомые…

— У него один друг, — ответил участковый, с опаской поглядывая на Пискунова. — Раза четыре видел…

— Фамилию-то хоть знаешь? — спросил Пискунов.

— А чо не знать-то, — осклабился участковый. — Сидоров у его фамилия. Вовкой зовут. Сам он со станции Гора…

— При осмотре места происшествия, — докладывал один из членов оперативной группы, — нами обнаружены пригодные для идентификации отпечатки пальцев и два следовых отпечатка обуви довольно странной формы.

— Покажите, — потребовал Пискунов.

Оперативник водрузил на стол тяжелые гипсовые слепки.

— Интересно… — произнес Пискунов. — Действительно, странные следы.

— Похожи на отпечатки галош, — сказал оперативник. — Или… резиновых сапог.

— Резиновые сапоги? — усомнился я. — В такой холод? Маловероятно.

— Тогда галоши, — уверенно заключил оперативник.

— А пожалуй, он прав, — согласился Пискунов. — Существует поверье, что собака не может взять след резиновой обуви. Похоже?..

— Но ведь это глупости, — усмехнулся я. — Нас ведь она довела до железнодорожного полотна. И совсем не тем путем, каким шел Красноперов. Значит, мы точно прошли по следу преступника.

— Но поверье-то существует, — развел руками Пискунов.

— Хорошо, — я потрогал пальцем шершавые гипсовые слепки. — Отправим их в Горноуральск на экспертизу. Вечером будем знать результаты.

— Теперь сторожа из пионерских лагерей, — докладывал оперативник. — В «Горняке» работает Поливанов, а в «Металлурге» Воробьев. Поливанов, тут много «за», частенько попивает. Месяц назад устроил скандал в ресторане. Хотели привлечь, но… заменить его в лагере некем. Отделался штрафом. Дружки его посещают довольно часто. Пьют да там и ночуют. Предупреждали… А что сделаешь? Кто поедет в такую глушь на всю зиму? Теперь Воробьев. Ему шестьдесят два года. Пенсионер. Заслуженный, так сказать, человек. К нему претензий нет. И, наконец, Сидоров Владимир. Молодой парень. Работает в универмаге электриком. Женат. Живет с женой и сыном. Не судим. Дел с милицией никогда не имел. Друзей особо близких нет. Одно время поддерживал какие-то взаимоотношения с Паршиным Сергеем, у которого проживал Красноперов-Кривой, и второй бывший друг — Михаил Воронов. Паршин, как известно, находится в Горноуральске, а Воронов сидит в коридоре. Позвать?

— Зови, — кивнул Пискунов. — И продолжай работу со сторожами.

Воронов бочком вошел в кабинет.

— Здрасте, Григорий Иванович, — сказал он. — Зачем вызывали?

— Ты прежде садись, — улыбнулся Пискунов. — А пригласил я тебя по поводу твоего дружка Сидорова.

— Какой он мне друг, — криво усмехнулся Воронов. — Был когда-то…

— Почему? — спросил я.

— А-а… было дело… Но теперь все. Точка!

— Так в чем причина вашей размолвки? — настаивал я.

— Причина? — переспросил Волков и почему-то посмотрел на Пискунова. — Разошлись, как в море…

— Перестань дурачиться, Михаил, — не дал ему договорить Пискунов. — О твоей причине весь город знает. Мне самому рассказать или…

Волков понуро молчал.

— Тогда расскажу, — решительно сказал Пискунов. — Произошло это в июле. Ты, кажется, тогда только из армии вернулся?

— Да, — кивнул Воронов.

— Так вот, — продолжал Пискунов. — В тот день взял наш демобилизованный у своего закадычного дружка мотоцикл… Марку не помню…

— Ява-350…

— Верно, — вновь улыбнулся Пискунов. — И поехал по городу, оповещать о своем возвращении всех знакомых девах. Ну и… на городской плотине не справился с управлением. Сковырнулся вместе с мотоциклом в пруд. Сам-то выбрался, а мотоцикл… до сих пор в пруду лежит. Глубина в том месте метров тридцать пять. Сколько раз ты нырял за ним?

— Не помню… Раз сто, может, больше…

— Вот-вот, — засмеялся Пискунов. — До осени и нырял. Мне тут на днях один знакомый говорит: «Что это Мишка нырять перестал? Морозу, что ли, испугался? Так мы бы ему прорубь прорубили и избушку какую ни на есть смастерили для обогреву». Поверишь, нет, народ на плотину ходил, как на представление. Не все, конечно, ради смеха ходили. Нет. Помогали. И «кошками», и баграми… Чем только не пробовали. Вот с тех пор и разошлись они. Но ты, Мишка, не расстраивайся. На следующий год планируется ремонт заслонок на плотине. Приедут водолазы…

— Я что… — возмущенно произнес Воронов. — Вовка… Я же с ним расплатился. В шахте вкалывал, будь здоров! Четыре месяца всю зарплату отдавал. Себе только на еду. Он же с меня, козел, двойную цену взял!

— Ладно, — кивнул Пискунов. — Это, так сказать, из области воспоминаний. А с кем сейчас дружит Сидоров?

— Да ни с кем. Когда ему? Он на трех работах пашет. В универмаге, в столовой электриком и в пионерском лагере сторожем. Машину собрался покупать.

— В каком лагере? — спросил Пискунов и удивленно посмотрел на меня.

— В «Металлурге»…

— Но… там же дежурит Воробьев…

— Это его отчим. Он днем дежурит, а Вовка вечером его сменяет. Вообще-то он на оба лагеря вкалывает. Второй сторож, Поливанов его фамилия, алкаш. По ночам в лагере не бывает. Вот Вовка и берет с него половину зарплаты.

— Ну вот, — облегченно произнес Пискунов. — С Сидоровым вопрос более-менее ясен. Остальное выясним после.

— После чего? — спросил я.

— После задержания, — ответил Пискунов.

— А повод? Разве знакомство с Красноперовым дает нам право на задержание Сидорова? Я понимаю, Сидоров скопидом, копит деньгу, но убийство… Нет! В это я не верю. Тут скорее другое: нам спасать надо Сидорова.

— Спасать? — удивился Пискунов.

— Именно. И немедленно. Прямо сейчас. Пошли своих оперативников в магазин, и пусть они привезут Сидорова сюда. И побольше шума. Чем больше народу будет знать о том, что Сидорова задержала милиция, тем лучше.

— Не понял?.. — Не скрывая недоумения, посмотрел на меня Пискунов.

— А тебе не кажется, что Сидоров просто чудом остался жив? — вопросом на вопрос ответил я.

— В каком смысле?

— Есть кто-то третий. И я не знаю, что ему помешало в ту же ночь убрать Сидорова. Ведь он наверняка узнал у Красноперова, что Сидоров находится в лагере один. Упускать такой шанс…

— Значит, форсируем события? — спросил Пискунов.

— Что-то в этом роде, — согласился я. — Мне кажется, что этот третий, узнав о задержании Сидорова, обязательно должен каким-то образом себя обнаружить. Вот тут мы ему и подкинем Колесова.

Сидорова привезли в отдел через сорок минут. Это был парень лет двадцати пяти довольно высокого роста, крупный в кости. Длинные, с большими сильными ладонями руки словно плети висели вдоль туловища, создавая впечатление подавленности и безразличия. Он медленно, как бы нехотя, обвел нас взглядом и, не дожидаясь приглашения, опустился на стул.

— Побеседуем? — предложил Пискунов.

— Поговорим, — кивнул Сидоров. — А о чем?

— О Красноперове-Кривом, — без предисловий сказал Пискунов.

— Такого не знаю, — ответил Сидоров.

— Зато о твоем знакомстве с ним знаем мы. И этого, я думаю, вполне достаточно. Не так ли?

— Вам видней…

— Вас видели в поселке Лесное несколько раз, — настаивал Пискунов. — Вы приезжали к Красноперову в гости. Пригласить участкового?

— Я ездил к Сереге Паршину, — ответил Сидоров. — Мы с ним…

— Паршина нет в Лесном уже два месяца. А вас видели там в декабре.

— Мне надо было Паршина, — уперся Сидоров. — Я заезжал…

— Ну, а квартиранта его вы там встречали?

— Встречал, — кивнул Сидоров. — Но фамилию не знаю. Зовут вроде Витька. Это все. Никаких дел у меня с ним не было.

— А кто вам звонил в лагерь вчера утром? — спросил я.

— Вчера?.. — переспросил Сидоров, и было видно, как он побледнел.

— Да, да. Вчера утром, — не давая ему опомниться, подтвердил я.

— Никто мне не звонил, — резко и зло сказал Сидоров и отвернулся. — Не впутывайте меня ни в какие дела!

— Мы и не впутываем, — усмехнулся Пискунов. — Мы, напротив, пытаемся вас выпутать.

— Я ни в чьей помощи не нуждаюсь, — раздраженно сказал Сидоров.

— А зря, — наставительно заметил Пискунов. — Вот посмотрите. — Он положил перед Сидоровым фотографии трупа Красноперова.

Сидоров с напускным равнодушием, но очень внимательно посмотрел на снимки.

— Ну, как? — спросил Пискунов.

— Он… мертв? — губы у Сидорова мелко дрожали. — Да?..

— Да, — подтвердил Пискунов.

— Можно мне подумать? — попросил Сидоров и облизнул пересохшие губы.

— Ради бога, — разрешил Пискунов. — Но недолго.

— Нет, нет… — заторопился Сидоров. — Я… я… надо подумать…

— Думайте, — повторил Пискунов. — Кто же вам мешает. В вашем распоряжении четыре часа, то есть до пятнадцати ноль-ноль. Устраивает?

— Спасибо, — почти шепотом произнес Сидоров.

Но допрос Сидорова так и не состоялся. В два часа в отдел позвонил Ханов и сообщил:

— Минуту назад в дом Терентьева пришел какой-то мужчина. На вид лет пятидесяти. Высокий. Одет в старое, потертое пальто с каракулевым воротником, на голове шапка «пирожок», на ногах валенки. Седой. Сильно прихрамывает на левую ногу.

— Как он себя вел? — спросил я.

— Как будто впервые пришел по этому адресу. Когда шел по улице, внимательно смотрел на номера. Что делать?

— Держите дом под наблюдением. Ничего не предпринимать. Я выезжаю.

— Помощь нужна? — спросил Пискунов, по тону разговора догадавшийся, что произошло нечто чрезвычайное.

— Да. Срочно собери группу, и пусть она будет наготове. По первому сигналу оцепляйте район, прилегающий к дому Терентьева. Вот приметы визитера. Все.

Прихватив по дороге инспектора уголовного розыска Патрушева, я выскочил на улицу.

— Садись за руль, — приказал я Патрушеву. — Ты лучше знаешь город. И жми на полную катушку.

Патрушев вывел «Жигули» со двора.

— Когда подъедем к дому, — инструктировал я Патрушева, — загоняй машину в кювет. Будем буксовать.

Машина выскочила из переулка на улицу Первомайскую. С момента, как Ханов позвонил в отдел, прошло всего семь минут. Загнав машину в сугроб, мы осмотрелись.

Улица была пустынна.

Я вышел из машины. Сели мы здорово. Наклонившись и разгребая снег руками, я внимательно следил за домом Терентьева.

Так прошло минут семь-восемь. Какая-то смутная тревога стала подыматься во мне.

«Неужели опоздали? — обожгла мысль. — А где же Ханов с группой наблюдения?»

Но, сколько я ни вглядывался, щуря глаза от сверкавшего под солнцем снега, улица была так же пустынна. Я плюнул в снег и сел на капот «Жигулей», безнадежно обводя взглядом убегающие под гору дома.

Неожиданно из-за угла дома, метрах в пятидесяти от нас, появился Ханов. Сделал мне знак рукой и вновь исчез. «Молодец! — невольно вырвалось у меня. — Значит, этот тип еще в доме». Соскочив с капота, я забежал за машину и, стукнув кулаком по багажнику, подал сигнал Патрушеву.

— Давай, газуй!

И работа началась. Снег летел из-под колес. Я старался вовсю, раскачивая машину. Но сели мы прочно.

Патрушев, заглушив двигатель, повернул в мою сторону голову и ехидно улыбнулся.

Я с остервенением сбросил пальто и снова налег на машину. Патрушев газовал на полную катушку. Я бегал вокруг машины и орал во всю глотку.

— Тьфу! — вконец вымотавшись, я встал в полный рост, разминая затекшую спину.

Патрушев вылез из машины и, все осмотрев, поскреб затылок.

— Вляпались не на шутку! — засмеялся он.

— Не ропщи, вылезем, — заверил я и полез в багажник за лопатой. Но лопаты там не оказалось.

Патрушев осторожно тронул меня за плечо и взглядом указал в сторону дома Терентьева. Во дворе стояли Колесов и неизвестный мне мужчина. «Все так, как описал Ханов, — подумал я. — И что он суетится?» Действительно, мужчина все время порывался выйти за ворота, но Колесов своей неторопливостью сдерживал его. Он кого-то ждал.

Наконец из дома вышла мать Терентьева и открыла ворота. И тут у меня возникла отчаянная мысль. Когда Колесов и мужчина вышли за ворота, я, набрав полные легкие воздуха, крикнул:

— Эй, мужики, помогите!

Мужчина и Колесов остановились. Колесов что-то сказал мужчине, и тот, утвердительно кивнув, достал сигарету и стал чиркать спичкой. Колесов направился в нашу сторону.

Патрушев сел за руль и дал газу. Мы с Колесовым налегли на багажник.

— Кто это? — спросил я.

— Назвался Дмитрием Петровичем. Сказал, что есть дело и что якобы Кривой за меня просил.

— Что он еще говорил?

— Сказал, что жить теперь я буду в другом месте.

— Будь осторожен. Мы все время рядом. Связь по телефону Пискунова.

— Постараюсь, — Колесов улыбнулся. — Ну, взяли…

Мы подналегли, и машина выскочила на дорогу.

Мужчина стоял и курил.

— Вас подвезти? — спросил я. — В знак благодарности…

— Ехай, ехай, — Дмитрий Петрович махнул рукой. — Ездоки…

Я сел в машину, и вскоре мы были уже на центральной улице города. Но там, на окраине, остался Ханов с ребятами, и они должны были довести Колесова и «Дмитрия Петровича» до места.

В отделе, прямо в дежурке, меня встретил Пискунов.

— Ну, что?

— Все в порядке.

— Кто же это такой?

— Поживем — увидим. Но похоже, что карась крупный.

— Не сорвалось бы, — озабоченно сказал Пискунов.

— Теперь не сорвется. — Я рухнул на стул и устало вытянул ноги. Все тело била нервная дрожь.

Раздался телефонный звонок. Пискунов сдернул трубку. Разговор длился недолго.

— Этот мужчина привел Колесова в дом номер шесть по переулку Сивенскому.

Еще через пятнадцать минут мы знали, что по указанному адресу живет Мигалева Авдотья Поликарповна, 1910 года рождения. Проживает здесь около года. Купила этот дом одиннадцать месяцев назад. Приехала на станцию Гора из Куйбышевской области. Причина приезда неизвестна.

Наконец пришел Ханов. Вид у него был усталый.

— Ну, братцы, завертелось, — сказал он. — Теперь только поворачивайся.

— Мы задержали Сидорова, — сообщил Пискунов.

— А у тебя нераскрытых краж нет, Григорий Иванович? — словно бы не реагируя на сообщение Пискунова, спросил Ханов.

— Краж? — как-то странно посмотрел на него Пискунов.

— Ну да, — кивнул Ханов. — Крупных краж.

— Одна висит, — признался Пискунов. — А ты откуда знаешь? Ребята мои рассказали?

— В универмаге? Да?

— А ты что тут допросы устраиваешь? — деланно возмутился Пискунов. — Если и в универмаге, то какое это имеет отношение к Сидорову?

— Мне кажется, самое прямое, — без всякого смущения ответил Ханов. — Мы тут с твоими оперативниками прикинули… Кривой-то — вор!

— Постой, постой, — прервал его Пискунов. — Ты… Ты имеешь в виду… Когда Терентьев ездил в Горноуральск?

— Двадцать первого декабря, — подсказал я.

— Кривой ходил в гараж к Терентьеву двадцатого… — как бы сам с собой размышлял Пискунов. — А в ночь с двадцатого на двадцать первое… Утренних и ночных поездов в сторону Горноуральска у нас нет. Рейсовых автобусов… Значит, пришлось бы ехать на вечернем… Интересно?..

— Помолился? — усмехнулся я, глядя на взволнованное лицо Пискунова.

— А ведь Ханов прав, — наконец сказал Пискунов. — Кража-то из универмага была у нас в ночь с двадцатого на двадцать первое. Утром, часов в семь, обнаружили. Всего на сумму более пятнадцати тысяч рублей. И что самое интересное — кража была явно по наводке. В эту ночь работала только автономная сигнализация. Но звонок не прозвенел. Как потом выяснилось, его просто-напросто отключили.

— Сидоров! — не то подсказал, не то спросил Ханов.

— Вот мы его и спросим. — Пискунов снял телефонную трубку. — Приведите ко мне Сидорова, — попросил он, и вдруг лицо его побагровело. — Что?! — закричал он в трубку. — Ну и дела! Скорую вызвали? Хорошо. Я сейчас спущусь.

Пискунов швырнул трубку на аппарат.

— Что там? — спросил я.

— Да ничего особенного, — уже более спокойно ответил Пискунов. — У Сидорова глубокий обморок. Вызвали скорую. Отводятся…

— Отводятся, — кивнул Ханов. — Молодой… Это у него на нервной почве. Такое иногда бывает. Не смертельно.

— Спасибо. Успокоил. — Пискунов вышел из кабинета.

В половине девятого вечера позвонил старший группы наблюдения и сообщил, что из дома Мигалевой вышел Колесов.

— Что делать? — спросил он.

— Подстрахуйте его, — приказал я.

— Куда это он направился? — заволновался Ханов.

— Должен позвонить, — я почувствовал, что волнение Ханова передается и мне.

Воцарилось напряженное молчание. Ждали звонка. Колесов позвонил через двадцать две минуты.

— Жду вас у кинотеатра. В моем распоряжении не более получаса.

— Едем, — кивнул я Ханову. Колесов топтался у кинотеатра.

— Привет, — нагнулся он к дверце машины. — Подвезете?

— Давай, садись, — усмехнулся Ханов.

Колесов влез в машину.

— В общем, так, — начал он. — Еду… в пионерский лагерь. Приказ «Дмитрия Петровича». Кстати, кличка у него Сивый. Я слышал, как хозяйка его называла. Авдотьей зовут.

— Дальше, — поторопил я.

— Пионерский лагерь называется «Металлург». Там работает сторожем некий Сидоров. Вернее, работал. Сивый знает, что его сегодня задержали и увезли в милицию. Авдотья ходила в универмаг на разведку. Сам Сивый нетранспортабелен. Едва ходит. Не то подвихнул, не то растянул ногу. Распухла. Кровоподтек на опухоли свеженький. Значит, повредил ногу не раньше, чем сегодня ночью. Я сам накладывал ему водочный компресс, так что хорошо разглядел.

— На кой черт ты едешь в лагерь, если Сидорова там уже нет? — спросил Ханов.

— А он и не нужен. В колодце, рядом со сторожкой, спрятаны кое-какие вещи. Мне велено их достать и привезти сюда. Все это я должен обтяпать в течение ночи. Туда на автобусе до соседнего города, там восемь километров пешком до лагеря. В сторожке возьму лыжи и обратно по речке до самой станции Гора. Ждут они меня к четырем-пяти утра. Похоже, собираются менять место жительства. Как я понял, Авдотья еще утром сходила на вокзал за билетами.

— Но как ты изымешь вещи, если в лагере находится сторож? — спросил Ханов.

— В «Металлурге» сторожа нет. Отчим Сидорова лежит в больнице.

— Вот черти! — хлопнул себя по колену Ханов. — И это знают!

— Они даже знают, что в соседнем лагере дежурит алкаш. Поливанов его фамилия. Так он всегда пьян. Опасности от него никакой. Ну, а если возникнут непредвиденные обстоятельства, велено трахнуть его по чердаку. И всего делов.

— Значит, делаем так, — сказал я. — В лагерь ты не едешь. Туда поедет опергруппа и изымет все барахло. Тебя же отвезем в дом моего родственника. Пока там отсидишься. А этого «Дмитрия Петровича» задержим сегодня же вечером.

— А повод? — спросил Колесов.

— А разве не он был сегодня ночью в поселке Лесное у Красноперова? — вопросом на вопрос ответил я. — Не там ли он повредил ногу, прыгая с поезда? Он ведь не на станции садился. Собака нас вывела в лес. Значит, и сходил с поезда не на станции Гора, а где-то на перегоне. В его возрасте прыгать на ходу занятие не безопасное.

— А кроме всего, — галоши, — подсказал Ханов. — Сдается мне, что лаковые туфли, которые видела Смолина в Горноуральске, и отпечатки, обнаруженные нами в Лесном, на месте убийства Красноперова, — обувь одного покроя.

— Кстати, что курит твой «Дмитрий Петрович»? — спросил я.

— Сигареты «Памир».

Отправив Пискунова к прокурору района, мы с Хановым решили прикинуть план задержания Сивого. К самому нашему возвращению в отдел опергруппа уже закончила проверку Мигалевой и ее жильца «Дмитрия Петровича». Выяснилось, что фамилия у него Епифанов, зовут Митрофан Игнатьевич. Работает истопником в местном приходе. Мигалева тоже устроилась в церкви. Продает свечи и крестики.

Теперь следовало тщательнейшим образом изучить дом Мигалевой. Он стоял в переулке и своими огородами выходил на межу следующего участка, таким образом был как бы зажат между огородами домов, находившихся на параллельных улицах и противоположного переулка. Весь приусадебный участок был равен примерно девятнадцати-двадцати соткам, и, если заходить к дому со стороны огорода, необходимо было преодолеть расстояние не менее семидесяти-восьмидесяти метров голого, как ладонь, пространства.

Сам дом представлял собой крытую наглухо усадьбу. В двадцати метрах от дома притулилась к забору соседнего огорода небольшая банька с предбанником и поленницей дров.

— Прямо рыцарский замок! — произнес Ханов. — Да еще собачка… Поднимет лай, вой…

Вернулся Пискунов.

— Ну, как? — чуть ли не в голос спросили мы.

— Получено разрешение на задержание и производство обыска, — сообщил он. — Прокурор сам обещал туда подъехать.

— Тогда присоединяйся, — предложил я. — Мы тут маракуем, с какого боку подступиться. Колесов говорит, что видел у Сивого в доме ружье. Тут, сам понимаешь… Кто его знает, как все может обернуться. Жертвы нам ни к чему.

— Давайте сделаем так, — Пискунов склонился над схемой. — Двое моих ребят пойдут вот сюда, — он показал на сарай соседнего дома. — Здесь живет Лебедев. Я его хорошо знаю. Вот через его двор и пройдем. Отсюда самый короткий и незаметный путь на зады усадьбы Мигалевой. Значит, со стороны огорода мы ему путь отрежем. Да и вряд ли он решится с больной ногой…

— Нет уж, нет уж! — запротестовал Ханов. — Авось да как-нибудь… Уволь, Григорий Иванович! Мы привыкли ходить наверняка. Если брать — то накрепко. А всякие там фифти-фифти — это, извини, для дураков.

— Уговорил, — засмеялся Пискунов. — Разве ж я против?

— Теперь надо решить, как пойдем, — сказал я. — В открытую или…

— Вопрос не простой, — согласился Пискунов. — Выламывать ворота дело неблагодарное. И, право, даже как-то нелепо.

— Может, попросить того же Лебедева? — предложил Ханов. — Огороды у них рядом, друг друга знают…

— Ты на часы посмотри, — я постучал по циферблату. — Ну с какой стати он попрется в десять вечера к Мигалевой?

— И все-таки стоит с ним поговорить, — поддержал Ханова Пискунов. — Нам бы только во двор войти, а там…

— Хорошо, — я тоже согласился с доводами Пискунова. — Возьмешь Лебедева на себя.

Ровно в двадцать два тридцать мы выехали из отдела. Группа задержания состояла из семи человек, включая нас троих. В машине находилось пятеро. Двое из группы наблюдения должны были присоединиться непосредственно возле дома.

Ехали молча. В такие минуты трепаться не о чем.

За квартал от дома Мигалевой остановились. Здесь нас встретил участковый Анохин.

— Ну, как? — спросил Пискунов.

— Тихо. Кажись, спят…

— Тогда пошли, — я махнул рукой.

От нашей группы отделились участковый Анохин и молоденький оперативник. Они должны были проникнуть на зады усадьбы со стороны соседнего дома. Сам хозяин, Лебедев, стоял рядом.

— Значит, как договорились, Андрей Сергеевич? — спросил у него Пискунов.

— Да, — кивнул Лебедев.

— Твоя задача ограничивается лишь тем, чтобы Мигалева открыла ворота. Никакой самодеятельности!

Пройдя по улице, мы свернули в Сивенский переулок. Дом Мигалевой черной громадиной возвышался среди снежной белизны, ярко освещенной луной. В окнах света не было. Осторожно, стараясь не скрипеть снегом и прячась в тени забора, мы подошли к воротам и, встав по обеим их сторонам, перевели дыхание.

— Ваша очередь, — я взял Лебедева за локоть и кивком головы показал на окна.

Помедлив мгновение, Лебедев направился к палисаднику. Перегнувшись через штакетник, постучал в наличник окна. Во дворе сразу же надрывно залаяла собака.

Почти одновременно в одном из окон вспыхнул свет. Ровный желтый квадрат лег на сугроб снега, и хотя с нашей стороны не было видно окна, но по колыханию тени на освещенном участке можно было догадаться, что отодвинули занавеску.

— Авдотья Поликарповна! Это я, Лебедев! Сосед твой! Выдь на минутку! — громко, чтобы его услышали за двойными рамами, крикнул Лебедев и сразу же направился к воротам.

Собака гремела цепью и хрипло лаяла. Лебедев нарочито громко сморкался и откашливался.

Наконец во дворе послышались шаги и женский голос прикрикнул на собаку. Шаги приближались и вскоре слышны были у самых ворот.

— Тебе чего, Андрей Сергеич? — спросила Мигалева, не открывая ворот.

— Рубанок твой жилец брал на днях. Так это…

— Позднее не мог? — раздраженно спросила Мигалева.

— Так я это… — промямлил Лебедев. — Сама ведь знаешь, до скольки работаю. Ты уж извиняй…

— Шляются… шляются… — пробурчала Мигалева. — Щас вынесу. Погоди…

Шаркающие шаги удалились.

Прошло минут пять, прежде чем Мигалева вновь вернулась к воротам.

— Шляются… шляются… — ворчала она. — Ни днем, ни ночью покоя нет… Полуночники… Рубанок ему подавай… До утра подождать не мог…

— Так утресь он мне и нужон, — оправдывался из-за ворот Лебедев.

— Ладно, щас отопру, — немного смягчилась Мигалева.

— Я уж и сам думал… Неудобно в такую познь… — бубнил Лебедев. — Извиняй уж… Куда денешься… Приспичило…

— Ох-хо-хо… — вздохнула из-за ворот Мигалева. — Отпираю… Отпираю…

Загремели запоры. Звякнул цепью и глухо стукнулся о доски ворот металлический баут. Скрипнув петлями, ворота приоткрылись, и в узкой щели показался вначале краешек рубанка, а затем и рука Мигалевой, державшая его.

Пискунов, стоявший ближе всех, резко схватил Мигалеву за руку и мгновенно вытащил ее на улицу.

— Где Сивый? — тихо, почти шепотом спросил я. Мигалева все еще не могла прийти в себя от неожиданности и только рукой показывала в черную пустоту ворот.

Я кинулся во двор, на ходу доставая фонарик. Собака кубарем бросилась в мою сторону, заливаясь злобным лаем. Ханов, следуя за мной по пятам, скинул с себя пальто и рывком бросил его на пса. Собака рычала, но не могла освободиться из сильных рук Ханова. Схватив замотанную в пальто собаку, тот затолкнул ее в конуру и захлопнул дверцу.

Какая-то тень метнулась за моей спиной в сторону ворот, ведущих в огород. Почти мгновенно они распахнулись, и в проеме, освещенном луной, я увидел мужскую фигуру. Она сейчас же исчезла, и одновременно раздался ружейный выстрел. Кто-то вскрикнул.

— Сивый! — крикнул я на ходу Ханову и бросился к воротам.

Раздался пистолетный выстрел. Потом еще…

Выскочив в огород, я увидел стоявшего возле сарая участкового Анохина. Он держал пистолет, а левой свободной рукой поддерживал молоденького инспектора уголовного розыска.

— Где он?..

— В бане, — мотнул головой Анохин.

Инспектор скрипел зубами.

— Что с ним? — подбежал к нам Пискунов.

— В руку он меня зацепил, — сквозь стиснутые зубы сказал инспектор. По его ладони стекали крупные струйки черной при лунном свете крови и капали в снег.

— В машину и в больницу! — приказал Пискунов.

Мы стояли за сараем и были в полной безопасности. Но так бездействовать было нельзя. Необходимо что-то предпринимать, а для этого следует занять исходные позиции. Мы знали, что в глубине огорода, у самой межи, находился Патрушев с напарником. Туда путь Епифанову мы отрезали. Вырваться он не мог. Да Епифанов и сам, очевидно, понимал всю безвыходность своего положения.

Я медленно вышел из-за сарая и сейчас же скорее почувствовал, чем увидел, как в двери предбанника блеснул освещенный луной ствол ружья. Сделав два быстрых шага, я бросился на землю между сугробом и стеной двора. Одновременно грохнули два выстрела дуплетом. Снег брызнул в глаза. Дробь россыпью ударила по металлическим листам голой от снега крыши.

«Пронесло… — облегченно вздохнул я и тут же подумал о Ханове и Пискунове. — Что же они медлят? Пока Сивый перезаряжает-ружье…».

Но они уже были рядом.

— Кажись, целы… — усмехнулся Ханов. — Что будем делать?

Когда стреляют из дробового ружья — это всегда опасно, если расстояние небольшое, вот как сейчас — тридцать пять-сорок метров. Дробь уже рассеялась и потеряла кучность, но убойная сила еще высока. Тут одной дробины хватит с лихвой. И тогда все… А сколько их в патроне…

— Слушай, — повернулся я к Ханову. — Слетай к Мигалевой. Узнай, сколько у него патронов.

Ханов молча перевернулся на живот и пополз к воротам. Вскоре он встал в полный рост и исчез во дворе.

Вернулся он тем же способом.

— Она говорит, что полный патронташ. И еще в карманах…

— Если полный, то двадцать четыре, — подвел итог Пискунов. — Плюс карманы…

— Так он сутки может оборону держать, — невесело заметил Ханов.

— Сутки мы ждать не можем.

— Тогда давайте шевелить мозгой, — торопил Ханов.

Но торопиться было нельзя. По горькому опыту подобных случаев я это знал.

— Может, предложить ему почетную сдачу? — спросил Пискунов.

— Это как? — не совсем понял Ханов. — Почетную?..

— Прекратить сопротивление, — пояснил Пискунов.

— Предложение не лишено смысла, — согласился я. — Можно попробовать…

Ханов лег на спину и, набрав полные легкие воздуха, крикнул:

— Епифанов, мы предлагаем вам прекратить сопротивление!

Он не успел договорить. Из бани блеснули две вспышки и грянуло два выстрела. Дробь с визгом прошла над нами.

— Договорились… — усмехнулся Пискунов.

— В одной из стен бани, как раз напротив входа, имеется отдушина для выпуска излишков пара, — вспомнил Ханов. — Надо, чтобы Патрушев…

— А вон он. Уже там, — сказал Пискунов. — Рукой машет… Разбирают изгородь… Взяли жердь… — комментировал Пискунов. — Засовывают в отдушину… Молодцы. Они дают понять Епифанову, что в бане ему делать нечего. Если сунется, сразу попадет под обстрел.

— Епифанов! — донесся до нас приглушенный голос Патрушева. Очевидно, он кричал в отдушину. — Вы окружены! В ваших интересах прекратить сопротивление!

Наступила тишина. Мы прислушивались. Сивый зло выругался. Упало и покатилось ведро.

— В вашем распоряжении тридцать секунд! — крикнул Ханов.

И снова тишина. Ханов, включив подсветку, глядел на табло электронных часов.

— Все! — наконец крикнул он.

— Больно быстро у вас время тикает! — огрызнулся из предбанника Епифанов.

— Персонально для вас, уважаемый Митрофан Игнатьевич! — крикнул весело Ханов. — Дополнительно пятнадцать секунд! — Он вытянул руку с часами и стал громко считать: — Двадцать один… двадцать два… Время тикает… Двадцать четыре…

Мы прислушивались.

— …двадцать четыре… — кричит Ханов, доставая из кармана пистолет — И… тридцать… — Он громко щелкнул затвором, досылая патрон в патронник.

Словно эхо, в морозной тишине ночи, вслед за щелчком хановского пистолета, раздалось характерное клацанье автоматного затвора. Это уже Патрушев.

— Уговорили! — крикнул из предбанника Епифанов. — Аргументы убеждают…

— Выбросьте ружье и выходите, — сказал Пискунов. — И без шуток!

Дверь предбанника медленно отворилась. Ружье упало в сугроб. Через мгновение показался и сам Епифанов. К нему тут же подбежали Патрушев и находившийся с ним инспектор уголовного розыска. Подошли и мы. Сняли с Епифанова патронташ, выгребли из карманов патроны.

— Давайте в дом. Будем начинать обыск, — поторопил я. — И так провозились…

Дом Мигалевой состоял из четырех комнат и кухни. Это были добротные, но как-то уж очень скромно, словно бы наспех, ненадолго, обставленные хоромы. Стены большой комнаты сплошь увешаны иконами. В углу, под образами, горела лампада. Пахло ладаном, расплавленным воском и еще чем-то, вызывавшим неосознанную тревогу. Странный дом.

Мигалева стояла возле жарко натопленной русской печи, прислонившись к ней спиной и сложив на груди руки. Взгляд ее, тяжелый и злой, выражал растерянность и смятение. Резко подняв глаза, она мельком взглянула на вошедшего Епифанова, и лицо ее стало бледным, губы плотно сжались в полоску, едва различимую на лице.

Голова Мигалевой была покрыта черным платком с черной же бахромой, который свисал с ее худых и острых плеч чуть ли не до самого пола.

За столом сидел незнакомый мне мужчина пожилого возраста с почти лысой головой.

Заметив нас, он встал.

— А, Григорий Иванович, — обратился он к Пискунову. — Все закончилось успешно?

— Почти, — кивнул Пискунов. — Вот только Скрябин…

— Да, я знаю, — ответил мужчина. — Но у него ничего страшного. Так, царапина. Дробью слегка задело. Я узнавал в больнице.

— Знакомьтесь, — Пискунов повернулся в нашу сторону. — Прокурор района Ивашов Николай Игнатьевич.

— Очень приятно, — протянул нам по очереди руку Ивашов. И, глянув на свои карманные часы, добавил: — Давайте начинать обыск. Время, правда, позднее, но, учитывая серьезность дела, я разрешаю вам провести обыск ночью. Товарищ Пискунов, предъявите Мигалевой и Епифанову постановление.

Пискунов раскрыл папку и, достав оттуда два листа бумаги, протянул один из них Епифанову. Это, к нашему удивлению, оказалась санкция на его арест. Очевидно, прямо здесь, в доме Мигалевой, Ивашов изменил свое первоначальное решение о предварительном задержании Епифанова.

Взяв дрожащими руками бумагу, близоруко щурясь и шевеля губами, Епифанов стал читать постановление. По мере чтения лицо его становилось пунцовым, на скулах запрыгали желваки. Он с трудом переводил дыхание, делая судорожные движения всем своим нескладным телом. Но испуга в нем не было.

— Я это… не подпишу, — твердо сказал Епифанов и вернул бумагу Пискунову.

Пискунов вспыхнул, но, перехватив предостерегающий взгляд Ивашова, взял себя в руки.

— Кроме прочего, гражданин Епифанов, мы обязаны произвести у вас в доме обыск. Это и вас касается, — повернулся Пискунов к Мигалевой. — Поэтому прошу слушать внимательно.

Он медленно, чеканя каждое слово, прочел постановление на производство обыска. Выждав некоторое время, как и подобает в подобных случаях, Пискунов предложил Мигалевой и Епифанову добровольно выдать предметы и вещи, которые имели отношение к интересующему нас делу. Но ответом было молчание.

Перед обыском мы решили, что будем искать галоши, лакированные туфли, окурки и сигареты, а также все, что могло попасть к Епифанову в период его «тесного» общения с Красноперовым-Кривым.

Ивашов встал.

— Приступайте к обыску. Понятых прошу быть внимательными…

Разбившись на пары, мы приступили к долгой и кропотливой работе.

Кто никогда не участвовал в подобном, не может представить, насколько это изнуряющий труд. Любая мелочь, даже, на первый взгляд, незаметная и, казалось, не имеющая отношения к делу, может все поставить с ног на голову, дать новый импульс в расследовании дела, навести на след и, в конечном итоге, привести к благополучному и скорому его завершению.

Обыск требует полной самоотдачи и безусловной добросовестности каждого работника милиции, принимающего участие в нем, потому что халатность одного может свести на нет усилия всего коллектива, а порой и загубить дело.

Уже три часа работала группа. Я все это время внимательно наблюдал за Епифановым и Мигалевой. Они ничем не выдавали своего волнения. Вели себя внешне спокойно.

— Или у них железная выдержка, или все это время мы проводим напрасно, — шепнул я Ивашову.

— Надо искать… — Ивашов неопределенно кивнул головой.

Еще час прошел в бесплодных поисках. Проверили все. Заглянули в каждый уголок дома и двора. Перевернули все сено на сеновале, весь картофель в погребе. Простучали каждую половицу, перегородку и икону. Обследовали печь и чердак. Пусто.

Тревога наша росла. А тут еще Мигалева, черт ее дери, подлила масла в огонь. Медленной, величавой походкой подошла к иконе, висевшей в углу, и, поправив прогоревший фитиль в лампаде, троекратно перекрестилась, давая тем самым понять, что бог видит, кто кого обидит.

— Нет на нас греха! — Мигалева склонила голову. — Господь да покарает всех обидящих и ненавидящих нас. О распенших Тя моливыйся любодушне Господи и рабом твоим о вразех молитися повелевый, ненавидящих и обидящих нас прости и от всякого зла и лукавства ко братолюдному и добродетельному настави жительству, смиренно мольбу приносим: да в согласием единомыслии славим Тя единого человеколюбца… — Упав на колени перед образами, Мигалева неистово перекрестилась, закинув назад в исступлении голову и еще, и еще раз осеняя себя крестным знамением.

— Перестаньте! — не выдержал Ханов.

Мигалева замерла в согбенной позе. Лицо Епифанова оставалось спокойным, застывшая полуулыбка скривила губы.

Обыск ничего не дал. Даже галош и окурков, которые служили неопровержимой косвенной уликой, найти не удалось. Продолжать обыск не имело смысла, все выглядели совершенно усталыми и удрученными. Надо было возвращаться в отдел.

Оставив в доме Мигалевой милиционера, мы сели в машины. Захлопнулись дверцы, и водители нажали на стартеры.

Медленно, переваливаясь с боку на бок, с трудом преодолевая сугробы, машины прошли метров триста по темной, кое-где освещаемой редкими фонарями улице.

Неожиданно идущая впереди машина остановилась. Из нее выскочил Ханов и бегом направился в нашу сторону.

Я приоткрыл дверку. Ханов, переводя от быстрого бега дыхание, выдохнул:

— Давай… назад… Мы не все осмотрели…

— Как не все?

— Будка!.. Собачья будка!..

— Включите свет! — приказал я и сразу же посмотрел на Епифанова. На этот раз лицо его было бледным, а руки, лежавшие на коленях, судорожно скребли штанины брюк.

— Сдавай обратно, — Пискунов хлопнул шофера по плечу.

Машина, не разворачиваясь, стала сдавать задом. Ханов побежал к своей, а она последовала за нами. Мы вошли во двор. Собака ворчала в будке.

— Мигалева, уберите пса, — попросил Ивашов.

Осветив внутренности будки фонариком, мы убрали подстилку и разгребли солому. Под ними находились свежеструганные доски.

— Двойное дно, — констатировал Патрушев.

— Понятых просим подойти, — Ивашов махнул рукой. — Вскрывайте…

Доски со скрипом отлетели в сторону. На дне собачьей будки лежало несколько свертков.

Пискунов достал один из них и осторожно развернул. При свете карманных фонарей желтым цветом блеснуло золото.

— Откуда у вас эти вещи, Епифанов? — спросил Пискунов. — Если можете, объясните…

— Я после… Не здесь…

Тем временем из конуры извлекли остальные свертки. В некоторых из них находились плотные пачки денег. Всего около шести тысяч рублей.

В самом углу конуры, завернутая в цветастую тряпку, лежала финка с черно-белой пластмассовой ручкой и бронзовым кольцом.

Ханов осторожно упаковал ее.

— Авдотья Поликарповна, — подошел к Мигалевой Пискунов, — может, вы нам скажете, где остальные вещи? Ведь все равно найдем…

— Не трогайте ее. Я все велел сжечь, — произнес Епифанов.

Мигалева, не слушая его, оттолкнулась спиной от стены и молча пошла к воротам, ведущим в огород.

Пройдя метров пятнадцать по тропке в сторону бани, она остановилась и стала разгребать ногой снег.

— Здесь… — Мигалева отошла в сторону.

Разбросав снег, Патрушев достал из сугроба сверток. Осветили его фонариком и развернули. В свертке находились две почти новые рубахи и… галоши!

Епифанов с укоризной, но без злобы посмотрел на Мигалеву.

— Эх, дура ты, дура… — только и сказал он.

В отдел приехали, когда уже брезжил рассвет.

Еще в машине я мысленно прикинул возможные варианты допроса Епифанова и его «боевой подруги», но ни один из них, на мой взгляд, не подходил.

Доказать убийство Красноперова мы еще, с некоторой натяжкой, могли. А вот Кругловой… Здесь было все довольно шатко. Во всяком случае, требовалось провести экспертизу по отпечаткам пальцев и окуркам, найденным в Горноуральске, но на это требовалось определенное время. Его-то у нас как раз и не было. Епифанов волк стреляный, и его за просто так не возьмешь. Безусловно, он мог признаться, что двадцать шестого декабря ездил в Горноуральск, но о причине своей поездки мог нагородить что угодно. Попробуй проверь… Красноперов мертв… В общем, этим Епифанова в угол не загнать. Не хватает фактов. Лучше начинать с убийства Красноперова. Легонько потянуть за ниточку. Осторожненько потянуть. Но уж потом не выпускать ее из рук, держать крепко, разматывая весь клубок.

Хотели допрашивать сразу по приезде, но непредвиденные обстоятельства заставили на некоторое время отложить допросы Епифанова и Мигалевой.

Войдя в кабинет Пискунова, мы увидели огромную кучу вещей, сваленных прямо на полу.

— Что это? — не скрывая удивления, спросил Пискунов у дежурного по отделу.

— Так вы же сам, товарищ майор… приказали…

— Да ведь это же с пионерского лагеря! — воскликнул Ханов. — Заначка Сидорова!

— Так точно, — подтвердил дежурный. — Нашли в колодце. Вот и ярлык…

На ярлыке было написано: «Шуба женская. Размер 48-2. Артикул 2007(1) ГОСТ—79». Сбоку синей пастой, по всей видимости шариковой ручкой, выведено: «Цена 2359 руб.».

Я протянул ярлык Пискунову.

— Да это же… — глянул на ярлык Пискунов. — Это же… из универмага! Где Сидоров?

— Отдыхает, — ответил дежурный. — Привести?

— И немедленно! — поторопил Пискунов.

Привели Сидорова.

— Подумал? — спросил Пискунов.

— Да… — кивнул Сидоров.

— В обморок падать не будешь?

— Постараюсь, — Сидоров вымученно улыбнулся.

— Эти вещи тебе знакомы? — Пискунов махнул рукой в угол.

— Н-нет… — Сидоров замотал головой.

— В колодце… возле сторожки… — исподлобья глянул на Сидорова Пискунов.

— Да, — неожиданно признался Сидоров, и лицо его пошло пятнами.

— А теперь давай по порядку, — Пискунов сел за стол и достал из ящика протокол допроса.

— Вам известна кличка Сивый? — спросил я.

Сидоров молчал. Молчание длилось несколько мгновений. Наконец он не выдержал.

— Когда это случилось?

— Что вы имеете в виду? — не понял я.

— Убийство Кри… Красноперова…

— В ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря.

— Я так и знал. — Сидоров тяжело вздохнул. — Предупреждал Витьку — с монашкой шутки плохи.

— Какая такая монашка? — спросил Ханов.

— Ну… эта… Авдотья. Мне ее Витька в церкви показывал. Она мне сразу не понравилась.

— Так, интересно. Выходит, вы видели Авдотью в церкви. А кличка Сивый вам известна? — напомнил я.

— Нет.

— Зачем Красноперов ходил в церковь?

— У него там была назначена встреча…

— Какая? С кем?

— Я не знаю.

— А что объединяло Красноперова с «Монашкой»?

— Один раз по пьянке Витька сказал мне, что Авдотья приехала сюда за песком…

— Каким песком? — встрепенулся Пискунов. — Золотым? Поконкретнее можете?

— Нет. Все…

— Вам приходилось видеть «Монашку» с кем-либо еще, кроме Красноперова?

— Да. Двадцать девятого. Вечером. Возле базара…

— Во сколько?

— Часов в семь… Я в лагерь поехал. Дежурить… А она с мужиком.

— Вы можете описать приметы мужчины? — спросил Ханов.

— Высокого роста. Лет пятьдесят… Белый полушубок… Унты… Все…

— Раньше этого мужчину вам не приходилось видеть? — спросил я.

— Нет.

— А с Красноперовым когда в последний раз встречались?

— Ну… это, — Сидоров кивнул на гору вещей. — В этот самый день.

— Двадцать первого? — уточнил Пискунов. — В день кражи?

— Выходит, так, — согласился Сидоров.

— Он звонил вам в лагерь?

— Да. Каждый день.

— И двадцать девятого?

— И двадцать девятого, — подтвердил Сидоров. — Я тогда Витьке сказал, что к нему приехали из Горноуральска.

— Ну, а кража, — напомнил Пискунов. — К кем вы были в магазине?

— Вдвоем с Витькой, — не подымая головы, ответил Сидоров. — Я знал, что сигнализация испортилась. Тогда мы и решили… В ночь с двадцатого на двадцать первое… Но двадцатого «Монашка» отправила Витьку в Горноуральск к какой-то бабе. Все дело срывалось. А был верняк! Тогда мы стали прикидывать, что делать. И тут Витька вспомнил, что на станции Гора у него живет кореш, с которым он когда-то вместе сидел. Навели справки… И пошли в гараж. Витька договорился с ним и попросил съездить в Горноуральск на денек. Дали ему мой телефон, чтобы, как приедет, позвонил и отдал Витьке билеты до Горноуральска и обратно.

— Билеты? — спросил Ханов и удивленно обвел всех взглядом.

— Да, — закивал Сидоров. — Для отчета, наверное…

— А как фамилия того парня? — спросил я.

— Терехин… Терещенко…

— Терентьев, — подсказал Ханов.

— Точно! — вспомнил Сидоров. — Терентьев Колька!

— Красноперов брал себе что-либо с кражи?

— Только золото и деньги. Тысяч семь… Точно не знаю. Все остальное я увез в лагерь.

— «Монашка» имела какое-либо отношение к этой краже?

— Нет. Витька страшно боялся, что она узнает.

— Вот кое-что и проясняется, — констатировал Пискунов, как только Сидорова увели.

— Не будем спешить, — предостерег я.

— А что, собственно, ждать? — возмутился Ханов. — По всему видать, здесь затевается грандиозное дело. Вот кто этот в полушубке? С какой целью встречалась с ним Мигалева?

— Случайная встреча… Да мало ли что, — пожал плечами Пискунов, но в голосе его послышалась плохо скрываемая озабоченность.

— Давайте побеседуем с Епифановым, — предложил я. — Может, тогда все выяснится.

Пискунов снял трубку.

— Епифанова ко мне…

Через некоторое время двое милиционеров привели в кабинет Епифанова.

— Садитесь, — предложил Пискунов.

— Благодарю, — резко и зло ответил Епифанов.

— Не за что, — в тон ему откликнулся Ханов. — Садитесь, садитесь…

Епифанов сел на стул, закашлялся. Кашлял долго, с надрывом, все время хватаясь рукой за сердце. В груди у него что-то клокотало. На глазах выступили слезы.

— Бронхит? — спросил я.

— Эмфизема, будь она неладна! — прохрипел. Епифанов. — Щас пройдет… Ну, вот отпускает, кажись. Щас…

Он снова закашлялся. Наконец, смахнув ладонью слёзы, сказал:

— Пишите. Фамилия моя — Епифанов. Звать — Митрофан Игнатьевич!

— Это мы уже знаем, — усмехнулся Пискунов. — Когда вы приехали на станцию Гора?

— Недавно, — Епифанов испытующе посмотрел на Пискунова. — А разве свобода передвижения карается законом?

— Не надо утрировать, — предупредил Ханов. — Зачем вы сюда приехали?

— На работу…

— В церковь?

— Нет, — криво усмехнулся Епифанов. — Документы я потерял. А может, сперли… Куда я без документов? Пошел бродить по городу. Смотрю, храм божий! Дай, думаю, зайду… Зашел… Тепло. Тихо. А тут эта… Мигалева. Ну и излил ей душу. Пожалела. Работенку нашла. Жилье…

— Много берет? — спросил Пискунов.

— За что? — вскинул брови Епифанов.

— За квартиру…

— Четвертак в месяц, плюс за еду.

— Что вас связывало с гражданином Красноперовым по кличке Кривой? — спросил я.

— А, Витька! — немного растерялся Епифанов, и эта растерянность гримасой неудовлетворенности отразилась на его лице. Вопрос попал в точку.

— Да, да. Витьку, — подтвердил Ханов.

— Познакомились с ним случайно, — нехотя ответил Епифанов. — Забрел как-то в пивную. Вот там и встретились.

— И часто вы встречались?

— Раза три… Не помню…

— При обыске у вас нашли драгоценности и деньги. Имеют ли они какое-либо отношение к вашей связи с Красноперовым? — Я умышленно подводил Епифанова к этому вопросу. Теперь-то, после допроса Сидорова, нам было абсолютно ясно, откуда у Епифанова золотые кольца, перстни и деньги, найденные в собачьей будке. Если он начнет все отрицать, то неминуемо поставит себя в безвыходное положение. Если признает свою причастность, то в какой мере и что послужит поводом для столь трудного выхода из сложившейся ситуации?

Епифанов откинулся на спинку стула.

— Эти побрякушки Витька сам спрятал. Буквально на днях, — наконец сказал он.

«Первый неверный шаг, — отметил я для себя. — Если тайник строил Красноперов, то как туда попала финка? Слабое звено в версии Епифанова».

— Когда это было? — спросил Ханов.

— Числа двадцать третьего…

Этот ответ Епифанова мне понравился больше. Он умышленно отодвигал время сооружения тайника, почти вплотную приближая его к дню кражи из универмага. Дальше ехать было некуда, ибо мешала вилка: убийство — кража. О дне совершения кражи Епифанов был информирован точно.

— Тайник строился с вашего согласия? — спросил Пискунов.

— А что было делать, — скорчил неопределенную гримасу Епифанов. — Я ведь должник Витькин. Он мне тогда денег в долг дал. Выручил, стало быть… Но я его сразу предупредил, что все барахло спрячу ненадолго. Самое большее на неделю.

— И что же произошло потом? — настаивал Пискунов.

— Прошла неделя, а Витька вещи не забирал. Тогда я и решил разобраться с ним. Поехал вечером к Витьке…

— Почему вы вдруг забеспокоились? — спросил я, а про себя подумал: «Куда это ты заторопился, Митрофан Игнатьевич? Не терпится сбросить груз с души? Вряд ли. Нашу реакцию хочешь проверить? Ба! Да ты строишь целую версию! Вот это уже интересно».

— Кому охота сидеть? — Епифанов пристально посмотрел на меня.

«Верно, — мысленно согласился я. — За убийство, во всяком случае. А за что же? Ведь все равно придется».

— Значит, поехали вы к Витьке… — напомнил Пискунов.

— Вот, вот, — кивнул Епифанов. — Витьку заметут, а я… Об этой краже из универмага только и разговору… Нет, я честный человек.

— Что-то у нас поезд никак не может тронуться, — усмехнулся Ханов. — Едете вы, значит, к Витьке… И на ходу сочиняете версию его неосторожного убийства…

— Так оно и было, — буркнул Епифанов.

— Как, кстати, место-то называется, где Красноперов жил? — наседал Ханов.

— Ты меня, начальник, на слове-то не лови! — не на шутку обиделся Епифанов. — Лесное называется! Приехал я к нему часиков в восемь вечера. Витька был поддатый… Орать на меня стал, что я трус и на легавых, то есть на вас, извините, работаю. Я, как мог, пытался убедить его забрать вещи от греха подальше. Тогда он кинулся на меня драться. Он ведь парень здоровый… Так мне врезал, что искры из глаз… А потом стал финкой у меня перед носом махать. Кричал, что зарежет. Я от страху не помню, как толкнул его, и Витька упал на кровать. А нож-то у него в руке был… Вот он на него и… Когда я к нему подбежал, то Витька был уже… — Епифанов глубоко и тяжело вздохнул.

— Интересная история, — согласился Ханов. — Неплохо, неплохо….

— А что мне врать. Я не щелкопер какой-то. Каждый защищается, как может.

— С дробовиком в руках? — спросил Пискунов. — Нервишки сдали?

— Я… это… думал, дружки Витькины… — пробормотал Епифанов, искоса глядя на Пискунова.

— И много их у него? — словно бы не заметив испытующего взгляда Епифанова, спросил Пискунов.

— Не считал…

— А Сидоров? Зачем Мигалева ходила в универмаг?

— На эти вопросы я отвечать не буду, — решительно ответил Епифанов.

— А вот и шмотки из универмага, — Пискунов кивнул на кучу вещей, сваленных в углу.

— Чепуха, — отмахнулся Епифанов. — Мелочи жизни.

— А золото? — спросил я. — Золотой песок? Это как?

— Шлих, что ли? — переспросил Епифанов.

— Предположим…

— Я его никогда в глаза не видел. Прошу мне нового дела не шить.

— А женщину по фамилии Круглова вам тоже не приходилось видеть?

— Круглова? — снова переспросил Епифанов. — Круглова…

— Да. Проживает, вернее, проживала в Горноуральске, на улице Нагорная, девять…

— Не знаю я никакой Кругловой! — неожиданно заорал Епифанов. — Не знаю!

— Но вы же были у нее в гостях двадцать шестого декабря, — сказал Ханов. — Или запамятовали? Водку пили… Портвейн… А потом от женщины стали защищаться… Она вам врезала, аж искры из глаз… Вы ее толкнули…

Епифанов молчал. Только руки слегка дрожали да на скулах перекатывались желваки.

— Отведите его в камеру, — приказал Пискунов. — Теряем понапрасну время…

Епифанова увели.

— Он ничего не скажет, — невесело подытожил Пискунов.

— Всяк бы на его месте так себя вел, — не согласился я. — Доказательства его вины мы найдем. Вернее, их у нас и так вполне достаточно. Наша задача в другом: что это за золотой песок, о котором говорил Сидорову Красноперов? «Мигалева приехала сюда за песком…» Епифановым и доказательством его вины займется прокуратура. Мы — уголовный розыск. Для нас важна скорость. И точно выверенное направление поиска.

— Хорошо, — кивнул Ханов. — Давайте начнем плясать с того, где обосновалась Мигалева. Значит, церковь. Сидит она там в киосочке, продает иконки и свечечки. Очень хорошее место для встреч. Народ туда-сюда ходит. Подошел к киоску, словно бы за свечкой и… вместо этого золотишко! Купля-продажа произошла. К примеру, этот мужик в белом полушубке?..

— Откуда может утекать золото? — спросил я у Пискунова.

— С приисков. Откуда же еще. У нас их тут до чертовой матери, а порядка… Не было печали… — Пискунов в отчаянии грохнул кулаком по столу.

— Ты никак в обиде на нас? А, Григорий Иванович? — спросил я. — Думаешь, вот, мол, появились эти хмыри из Горноуральска и беду с собой принесли. Жили без них тихо-мирно… Золотишко утекает — это мы и без областных «варягов» знаем. Но под нас не течет, а над нами не каплет… А тут, вишь, как все обернулось!

— Да, — нехотя согласился Пискунов. — Меня не может не тревожить ваше предположение насчет утечки золота с приисков. Но упреков не принимаю. Работать будем, как работали. Лавры меня не интересуют.

— Разве в лаврах дело, — ответил я. — Просто следует основательно перетрясти твою глубинку.

— Это с какой стати? — усмехнулся Пискунов.

— А с той, что большинство темных делишек берут свое начало именно из глубинки. И только потом вскипают пеной наверху. Взятки, подношения, подлоги… Да мало ли что!.. В столицах, как известно, золото и драгоценные камни не добывают, а потребляют. И желательно подешевле, а лучше всего даром.

— Никита Демидов за взятки в Петербурге пол-Урала скупил, — подсказал Ханов.

— Эти не скупят, — засмеялся Пискунов.

— Как знать… Как знать… — задумчиво произнес Ханов и, неожиданно сменив тему, спросил: — Мигалеву допрашивать будем?

— Но с условием не нажимать на нее, — предупредил я. — Лишних вопросов не задавать и пустить допрос на самотек. Пусть он выглядит безобидной беседой. А потом отпустить ее подобру-поздорову. Пусть идет домой. Пусть выспится, успокоится… Но глаз с нее не спускать.

Мигалева решительно вошла в кабинет. Обвела взглядом присутствовавших.

— Посадите старуху! — не попросила, а скорее потребовала она.

Ханов подставил стул. Мигалева села.

Мы ни минуты не сомневались в том, что она не скажет нам правды, но этого от нее и не требовалось. Главное сейчас — узнать, о чем она догадывается, а о чем не имеет ни малейшего представления. В одном только мы были уверены, что со своей стороны Мигалева преследует ту же цель.

— А я ничегошеньки не знаю, — поудобнее устроившись на стуле, сообщила Мигалева.

— А мы вас еще ни о чем и не спрашивали, — в тон ей ответил Ханов.

— Так и спрашивать-то меня, сынки, не об чем… Истинная правда.

— Но мы все же попробуем, — улыбнулся Пискунов. — С вашего разрешения…

— Деваться некуда, — тяжело вздохнула Мигалева.

— Когда вы приехали на станцию Гора? — спросил Ханов.

— В начале прошлого года…

— Цель?

— Подружка у меня здесь живет. Списались. Вот я и… А чо век одной коротать? Ни родных, ни близких… Я вам адресочек дам, сами у ей и спросите.:.

— Спросим, — заверил Пискунов. — А Епифанова давно знаете?

— Митрофана-то? Да, почитай, с конца ноября. Недавно… Месяц с небольшим…

— Каким образом познакомились? — спросил я.

— В церкви встретила. Пожалился он мне. Горе у него… Обокрали. Документишки какие-то там… Книжку трудовую. А без их куда? Пропадешь нонче без бумаг. Ну, я и… Господь милостив… Да далеко он. А мы по земле ходим. Кто пожалеет?

— И чем же занимался Епифанов все это время?

— Устроила его в церковь. Истопником. Работал… Я ведь без родителев росла… Настрадалась. Мне любую божью душу жалко. Кто человека наставит? Кто душу его мятущуюся успокоит? Кабы не возопил после человече ко Господу Богу нашему: «На спасение стези настави мя, студными бо окалях душу грехми и во личности все житие мое иждих: но твоими молитвами избави мя от всякия нечистоты…»

— С кем встречался ваш квартирант? — дослушав до конца монолог Мигалевой, спросил Пискунов.

— Да ни с кем. Может, на работе?.. Дома ни с кем. Я насчет ентого строгая. Ко мне люди ходят. С богом поговорить… Совета спросить. Да грехи замолить, что за долгую жизнь накоплены были…

— Грехи не замаливать — искупать надо, — усмехнулся Ханов. — Что в молитвах-то толку?

— Не скажи, мил человек, — пристально посмотрела на него Мигалева. — Безумне, окаянне человече, в лености время губиши: помысли житие свое, и обратися ко Господу Богу, и плачися о делах твоих горько… Вот так!

Ханов растерянно пожал плечами. Ответить тем же он не мог. Мешал пробел в богословии.

— А фамилия Красноперов вам что-нибудь говорит? — видя замешательство Ханова, спросил Пискунов.

— У Господа нашего много детей. Кто их считал? — подняв вверх глаза, распевно произнесла Мигалева. — Но… врать не буду. Витьку знаю. Приходил он к нам. Только неизвестно мне, какими греховными делами они с жильцом моим связаны были. Не посвящена. Да и не вникала. Своих забот…

— А вы знаете, что Красноперов убит? — спросил я.

По лицу Мигалевой пробежала тень. Она опустила голову, словно бы собиралась с мыслями. Но я заметил, что в глазах ее сверкнул какой-то огонек. Будто искорка пробежала.

— И… кто же его, грешного? — наконец спросила она.

— Думаем, что ваш жилец Епифанов…

— По скользкой дорожке пошел, — огорченно покачала головой Мигалева. — Студными бо окалях душу грехми…

— Разве это грех? Это называется несколько по-иному. Преступление.

— Вам лучше знать, сынки, — Мигалева послушно склонила голову.

— А вы разве ничего не подозревали? — спросил Пискунов. — Женщина вы, по всему видать, наблюдательная…

— Ничего не могу сказать. Не в курсе, — скороговоркой ответила Мигалева.

— Ну, а тайник? — спросил Ханов.

— Видела… — потупилась Мигалева. И снова в ее глазах сверкнул огонек. — Но… думала, что будку собачью ремонтировал…

— Кто? — резко спросил я.

— Э-э… Этот… Э-э…

— Кто? — вновь спросил я.

— Этот… — Мигалева явно была в замешательстве. — Этот… Жилец мой… — наконец произнесла она, по выражению наших лиц понимая, что сказала что-то не то и не так. Ей вдруг стало нехорошо. Схватившись рукой за сердце, Мигалева тяжело, с надрывом вздохнула. Лицо ее исказилось от боли.

— Вам плохо? — взволнованно спросил Пискунов, хватаясь за горлышко графина.

— Нет, нет, нет, — жестом остановила его Мигалева, и снова, уже в который раз, вспыхнула в ее взгляде загадочная искорка.

— Значит, Епифанов ремонтировал собачью будку, — подвел итог Пискунов, все еще держа под рукой графин. — Так?

— Да разве я знала, что он там тайник мастрячил! — с нескрываемой злостью выкрикнула Мигалева. — И за что же он его?.. — как бы рассуждая сама с собой, спросила она.

— Кого? Кто? — поинтересовался Ханов. Но Мигалева не удостоила его даже взглядом.

«Спросить или нет у Мигалевой о мужчине в белом полушубке? — сверлила меня мысль. — Нет, пожалуй, не стоит. Надо бы подкинуть ей эту информацию… через Епифанова!»

— Скажите, Авдотья Поликарповна, — я решил сменить тему, — а галоши вам Епифанов когда отдал?

— Тридцать первого декабря, вечером, — устало ответила Мигалева.

— И велел сжечь?

— Велел…

— Так почему же не сожгли?

— Так новые же почти, — Мигалева недоуменно посмотрела на меня. — Жалко…

— Пожалуй, все. — Я поднялся из-за стола. — Если у нас появятся вопросы, мы вас вызовем. Сейчас можете идти… домой.

— И все таки надо было спросить ее в лоб, — подождав, пока за Мигалевой закроется дверь, сказал Пискунов. — Не люблю я этих… — Он покрутил растопыренной ладонью в воздухе.

— Признание подозреваемого не есть доказательство его вины, — наставительно произнес Ханов.

— Но на этом, тем не менее, и чаще всего следствие строит свое обвинение, — возразил Пискунов.

— Именно поэтому усилия уголовного розыска и сводятся зачастую на нет, — упирался Ханов. — Я не сторонник силового давления. Факты, факты и еще раз факты! Когда они у тебя в руках — ты чувствуешь себя уверенно.

— А разве их у нас нет? — горячился Пискунов.

— Есть, — согласился Ханов. — Но… недостаточно. Мы даже толком не знаем, кто такой Епифанов. Решиться на два убийства, это, знаешь ли… А что за человек Мигалева? Старушка — божий одуванчик?.. Вряд ли.

— Но возиться с ними я тоже не намерен, — возмутился Пискунов.

— Тогда предлагай, — вмешался я в разговор. — Зачем столько грому?

— Что предлагать? — не понял Пискунов. — Епифанов в камере. Мигалеву я могу задержать хоть сегодня…

— А дальше?

— Будем работать, — решительно ответил Пискунов.

— Значит, предложений нет, — усмехнулся я. — Мне лично казалось, что мы можем взять их с поличным…

— С поличным? — скептически спросил Пискунов. — Каким же образом?

— Необходимо создать вокруг Мигалевой вакуум. Надо заставить ее метаться в поисках выхода. Если она действительно скупщица, то обязательно должна каким-то образом предупредить своих продавцов. Машина крутится. Но их появление в церкви, а тем более дома, для Мигалевой нежелательно. Но в то же время она прекрасно понимает, что сейчас мы ее без внимания не оставим.

— Интересная ситуация. — Пискунов энергично терзал свою огненно-рыжую шевелюру. — Оч-чень интересная… А ты уверен, что Мигалева ничего не заподозрила?

— Судя по ее поведению, нет, — уверенно ответил я. — И дай бог, чтобы я не ошибся. Она наверняка думает, что, кроме убийства Красноперова, нам ничего не известно. И нам следует ее поторопить. Именно сейчас, немедленно. Помните, Колесов говорил о билетах?

— А может, стоило ей намекнуть о мужчине в белом полушубке? — спросил Ханов. — Проверить реакцию…

— Через… Епифанова, — согласился я. — Вот ты это и проделаешь.

— Каким образом?

— Не знаю. Думай сам. На то ты и оперативный работник. И еще… Еще следует поговорить с Колесовым.

— На предмет? — спросил Ханов.

— На предмет его возвращения к Мигалевой…

Колесова я застал за ремонтом телевизора. Оторвавшись от работы, он нетерпеливо посмотрел на меня.

— Выйдем, — предложил я.

Мы вышли во двор.

— Как ты смотришь на то, чтобы вернуться к Мигалевой? — без всяких предисловий спросил я.

— А что я ей скажу? — удивился Колесов. — Как оправдать, что отсутствовал столько времени?

— Вот в этом и заключается вся трудность.

— Авантюра! — возразил Колесов.

— Согласен. Спорить не буду. Но у нас нет иного выхода. Думаю, что у Мигалевой тоже. Если у нее есть поставщики золота, она просто обязана их предупредить. Не могу же я сам к ней пойти.

— Это было бы оригинально, — засмеялся Колесов. — И все равно авантюра.

— Но ты же сам говорил, что она хотела уехать, — настаивал я. — Значит, еще до ареста Епифанова почувствовала неладное. Сейчас, правда, она не решится на такой шаг. Не потянет за собой хвоста. Будет отсиживаться до последней возможности. А представь, уедет. Что тогда? Наладит новые связи. И потечет золотишко в другое место. Может, хоть за тебя она ухватится, как за последнюю надежду. А если пошлет ко всем чертям, значит, мы того стоим.

— И что ты предлагаешь?

— Скажешь Мигалевой, что тебе удалось уйти. Когда ты приехал в лагерь и начал шуровать в колодце, внезапно появилась милиция. Ну… ты и рванул в лес. Местность незнакомая. Заблудился. Плутал. А к кому тебе еще идти? Ты же не знаешь, что Епифанова задержали. И, кроме того, у тебя на руках часть золотых побрякушек, которые ты все же успел ухватить до приезда милиции. И тебе не мешало бы получить за них наличными. Ведь тебе что-то обещали? Хрустящие купюры во много раз надежнее, чем ворованные золотые вещи в кармане. Их еще надо сбыть. А раз обещали расплатиться, пусть держат слово.

— Идти прямо в дом? — спросил Колесов.

— Нет. Пойдешь в церковь. Епифанов работал там истопником. В церкви и встретишь Мигалеву. Если спросит, почему приперся сюда, скажешь, что заметил у дома что-то подозрительное, и… Этот запасной вариант дал тебе Епифанов. Кроме того, Мигалева, если она не дура, сразу поймет всю выгоду того, что ты появился именно в церкви, а не у нее дома. И, не исключено, сделает из этого соответствующие выводы.

— Пожалуй, убедительно, — согласился Колесов. — Рискнуть можно. Детали обсуждать будем?

— Нет. Сориентируешься на месте. Всякая уточниловка лишает инициативы и может повредить делу. А это тебе для пущей убедительности, — я вытащил из кармана и протянул Колесову сверток. — Здесь золотые вещи, действительно найденные в колодце на территории лагеря. Покажешь их Мигалевой. Из дома выйдешь по нашему звонку. Ты правильно сделал, что не брился. Видок у тебя что надо!

Ханов озабоченно ходил по кабинету.

— Что мечешься? — спросил я. — Оса укусила?

— Забегаешь тут! — зло сказал Ханов. — Мигалева-то что отчебучила! Каким-то непонятным образом собрала к себе в дом целую кучу старух…

— Все верно, — кивнул я. — Мигалева пошла в атаку…

— Вот сунет какой-нибудь бабуленции письмецо и… ищи-свищи! Забегаем тогда все вместе.

— И много их там собралось?

— Человек двадцать…

— Плохо дело, — согласился я. — Но в данном конкретном случае мы ничего предпринять не можем. Надо ждать. Набраться терпения и ждать.

— Ждать да догонять… — невесело усмехнулся Ханов. — А может, мы вообще не у того подъезда сидим?

— В каком смысле? — не понял я.

— Лет семь назад, — вновь усмехнулся Ханов, — когда я только-только пришел работать в уголовный розыск, приключилась со мной такая история. Вызывает меня однажды начальник уголовного розыска и говорит: «Пойдешь на задержание очень опасного преступника». «Один?» — спрашиваю. «Нет, — отвечает, — будешь помогать старшему инспектору капитану Петрову. И чтобы не зевать!» «Есть, — отвечаю, — не зевать!» Приехали. Сориентировались на месте. «Вот этот подъезд, — указал Петров. — Садись на скамеечку и гляди в оба! Я неподалеку». Сел. Сижу. Гляжу, как было приказано, в оба. Приметы этого парня я преотлично знал. Проходит минут сорок. Упорно жду. Еще час проходит. Никого. Уже ночь на дворе. «Вот, — думаю, — теперь самая пора ему и появиться!» Так до утра и проторчал возле этого проклятого подъезда. А утром… Что было утром, вспомнить смешно — оказывается, Петров перепутал не только подъезд, что было бы еще полбеды, но и дом! Вот так! Нагоняй мы получили будь здоров! Ну ладно, Петрову за дело, а мне-то за что? Для профилактики, говорят.

— История забавная, — согласился я. — Но все равно надо ждать.

Ровно в половине двенадцатого позвонил инспектор Патрушев и сообщил, что богомольные старушки стали потихоньку расходиться. Последними из ворот дома вместе с Мигалевой вышли сразу четыре женщины. Немного потолкавшись в переулке, они разошлись в разные стороны. Мигалева направилась в церковь.

— Будьте внимательны! — кричал в трубку Ханов. — Упустите хоть одну бабку, голову оторву!

Он бросил трубку на аппарат.

Я молча наблюдал за ним и прекрасно понимал его состояние. По натуре очень деятельный, Ханов не мог сидеть вот так и ждать. Он всегда любил быть на острие дел, в самой их круговерти. Но в деле наступил кризис, и сейчас главное — выдержать, не спасовать. Не метаться, а выждать, пережить его.

Ханов по-прежнему метался по кабинету.

— Да сядь ты! — взмолился я. — Болтаешься, как маятник… Нервный человек опасен для окружающих.

Ханов искоса посмотрел на меня и, подойдя к креслу, со всего размаху опустился в него. Пружины жалобно заскрипели.

— Ну, сел… — произнес он. — Что дальше?

— Успокойся и не гоношись. Оттого, что ты носишься по кабинету, ничего не изменится. Все идет своим чередом.

Ханов опустил взгляд в пол и стал внимательно и демонстративно изучать носки своих ботинок. Говорить было не о чем. Я, склонив голову на руки, задремал и готов был уже уснуть, как в кабинет вошел дежурный по отделу.

— К Епифанову пришла какая-то старушка, — сообщил он.

Сон моментально слетел.

— Мигалева? — нервно выкрикнул Ханов.

— Нет, — ответил дежурный. — Мигалеву я знаю.

— Зачем она пришла? — спросил я.

— Принесла теплые вещи и… кое-что пожевать.

— Мигалева пошла ва-банк! — констатировал Ханов. — Ей явно не терпится узнать, о чем мы спрашивали Епифанова. Но почему не сама?

— Это было бы слишком заметно, — предположил я. — А так… пришла старушка… Принесла вещи. Ведь ее могут и не допустить к Епифанову. Разведка боем.

— А могут и допустить, — улыбнулся Ханов. К нему вновь возвращалось хорошее настроение. — По недосмотру…

— Так что?.. — напомнил о себе дежурный.

— Дай ему переодеться в присутствии старушки, — разрешил я. — И прояви… халатность. Оставь их секунд на десять без присмотра.

— Есть! — понимающе кивнул дежурный.

— Действуй! — напутствовал Ханов.

Дежурный вышел.

Еще минут через пятнадцать мы знали, что, выйдя из отдела, старушка прямехонько направилась в церковь.

— Ну вот, — сказал Ханов. — Машина, кажись, завертелась. Теперь неплохо бы устроить Мигалевой встречу с Колесовым…

— Звони, — я снял с аппарата телефонную трубку и протянул ее Ханову.

Город еще спал, когда мы с Хановым вышли из дома. Стоял легкий морозец. Снег весело поскрипывал под ногами.

Прошедшая ночь была почти бессонной. Я поспал не более часа. Ханов тоже долго возился на диване. Вставал, курил, сосредоточенно глядя в покрытое изморозью окно.

Мы оба чувствовали, что происшедшее на Нагорной двадцать шестого декабря закручивается в тугой и крепкий узел.

В отдел пришли затемно. В здании тишина.

Переговорив с дежурным, мы узнали, что Пискунов находится в своем кабинете.

— Тоже не спится, — сказал Ханов.

Пискунов сидел за столом. Перед ним была разостлана карта района, и он сосредоточенно водил по ней остро отточенным карандашом.

Увидев нас, Пискунов оторвался от карты.

— Ну… как? Выспались?..

— Мы-то выспались, — в тон ему ответил я. — А вот что ты так рано поднялся?

— Разворошили муравейник, а еще спрашивают, — усмехнулся Пискунов.

— Разве так уж плохо? — спросил Ханов, присаживаясь к столу.

— Да нет, все идет, как надо. Это я так, брюзжу. Отвыкли мы от таких дел. Явление редкое, что и говорить.

— Радоваться надо, что редкое, — засмеялся Ханов.

— Я и радуюсь. — Пискунов ткнул карандашом в карту. — Вот, к примеру: какие у вас предположения в отношении связи Мигалевой с приисками?

— Конкретно никаких…

— Вот так! — скептически усмехнулся Пискунов. — А вы говорите — радуйся. Закатят что-нибудь этакое… Мне же по шее навешают. Вы ведь здесь гости. Что обо мне люди подумают? Зажрался, скажут, Пискунов! Зажирел… Сменить пора такого начальника…

— И снимут, — уверенно заключил Ханов, подмигивая мне.

— Ладно, — отмахнулся Пискунов. — Не впервой нагоняи получать. Переживем и это. Колесов-то как?..

— Спит в церкви, — ответил Ханов. — Мигалева его там оставила ночевать.

— А дальше?

— Это ты у нее спроси, — подсказал я.

— Спасибо за подсказку, — огрызнулся Пискунов. — Неужели так и будем сидеть сложа руки?

— Да, — кивнул я. — Будем ждать. Другого выхода у нас нет. Во всяком случае, я его не вижу.

— Ждать… Ждать… — в отчаянии произнес Пискунов и швырнул карандаш на карту. — Мигалева… Вот она, рядом… Бери ее и…

— Ты знаешь, Григорий Иванович, чем оценивается профессионализм работника уголовного розыска? — спросил я.

— И чем же? — без всякого интереса посмотрел на меня Пискунов.

— Умением выждать и потом уже брать наверняка. Вокруг нас живые люди, и мы не имеем права наносить им оскорбление своим недоверием. А если окажется, что Мигалева непричастна? Она нам всем не только в матери, в бабки годится.

— Но ты же прекрасно понимаешь, что Мигалева… Да о чем тут говорить?..

— Мои и твои предположения не стоят выеденного яйца, когда речь идет о человеке.

— О человеке?! — Огненная шевелюра Пискунова угрожающе взметнулась. — Они убили Круглову, Красноперова!.. Распоряжаются человеческими жизнями, как заблагорассудится! Они же звери! Звери они! Звери! И ты это прекрасно понимаешь. В благотворительность поиграть захотелось? Позерство!

— Единственным мерилом моих действий, Григорий Иванович, может быть только закон, а не чувства. Мало ли что мне померещится. Может быть, я не высплюсь или в дурном настроении на работу приду… Смешно, право… Азбучные истины… Даже спорить об этом не имеет смысла.

— Поступай, как знаешь, — изобразив на лице доброжелательность, язвительно разрешил Пискунов.

— А ты не злись, — усмехнулся я. — Обижаться тут не на что. Мы ведь с Хановым не предлагаем их выпустить. Нам просто хочется закончить дело с неопровержимыми доказательствами в руках.

В кабинет вошел дежурный по отделу.

— Товарищ майор, — обратился он к Пискунову. — Опять эта старуха пришла…

— Зачем? — встрепенулся Пискунов.

— Передачу принесла… В узелке…

— Ну, Авдотья! — Ханов хлопнул себя по колену. — Это она проверяет брехню Колесова. Ясно как божий день. Совсем обнаглела. Она нас что, за идиотов считает?

— Мигалева не настолько глупа, чтобы подставляться, — не согласился я. — Тут все гораздо сложнее. Она прет напролом, ибо другого выхода у нее нет. И правильно делает. Пусть у нее один шанс из тысячи, но все же шанс. Мигалева — достойный противник. Она борется до конца.

— Так что делать? — спросил дежурный. — Пускать?

— Нет! — тряхнул своей огненной шевелюрой Пискунов. — Еще не хватало…

— Пускай, — сказал я. — И немедленно!

— Но… это уже… — Пискунов пристально посмотрел на меня.

— Пускай, пускай, — засмеялся я, видя растерянное лицо дежурного. — Но смотри на этот раз в оба! Проверь узелок и все, что в нем находится. Или вон лучше возьми Ханова. Он в таких делах дока. Не проведешь.

Еще минут через пятьдесят мы уже знали, что старушка прямо из отдела милиции пришла в дом Мигалевой. А через некоторое время Мигалева вышла из дому и пошла в церковь.

Колесов позвонил неожиданно быстро. На часах было двадцать минут девятого, когда я снял трубку в кабинете Пискунова.

Слышимость была отвратительной, и мне приходилось орать в трубку, плотно прижимая ее к уху. Проклянув в душе всех связистов, мы в конце концов договорились встретиться через пятнадцать минут неподалеку от автовокзала.

Я вышел на улицу. Погода явно испортилась. Дул сильный ветер, подымая снежную пыль и гоня ее вдоль домов. По всей вероятности, начиналась метель. Пошел снег. Крупные липкие снежинки, подхватываемые ветром, кружились в вихре, и вскоре видимость стала равна нулю. Буквально за десять минут все вокруг изменилось.

Миновав небольшой переулок и едва не валясь с ног от порывов ветра, я, наконец, добрался до места, где меня ждал Колесов.

Он стоял, прислонившись спиной к забору, прячась от снега и ветра за находящейся рядом поленницей дров. В укрытии было сравнительно тихо.

— Я уезжаю, — без предисловий сообщил Колесов. — И знаешь куда? В какую-то Каменку. Везу привет от Мигалевой.

— Нет уж, давай по порядку, — остановил я Колесова. — И не спеша.

— По порядку, так по порядку, — усмехнулся Колесов и, стараясь прикурить, прикрыл спичку сложенными лодочкой руками.

Прикурив, он глубоко затянулся, пряча сигарету в кулаке.

— Значит, так… Когда я вчера появился у Мигалевой, она от растерянности не могла даже слова вымолвить. Хватает ртом воздух и потихоньку становится серой. Коленочки подкашиваются, того и гляди, упадет в обморок. Ты бы видел ее физиономию! Наблюдать подобные сцены свыше моих сил. Но… она оказалась на редкость выносливой старушкой. Ну, в общем, стала меня обо всем расспрашивать. Не привел ли хвоста и так далее… Но я держался нашей версии. А она — стерва! Допрашивала меня, как заправский следователь! Знаешь, чуть не «расколола». В этом деле у нее чувствуется большой профессионализм. Можешь мне поверить. Тогда я показал ей золотишко и сказал, что если она мне за него не заплатит, плюну и уйду. И вообще, в «енти» дела я больше не играю. Срок мне мотать неохота. И так едва ноги унес. Чуть не сутки, как волк, по лесу бродил. Думал, сандалии отброшу. Короче, попер на нее… А что? Надо было как-то на нее повлиять… И ты знаешь, тон сбавила. На полоктавы. Ночевать меня оставила в церкви. В какой-то келье. Ничего. Жить можно. Тепло… иконки там разные, лампадка теплится… «Ты, — говорит, — мил человек, на старуху не серчай. Всяко бывает. Отдохни, поспи здесь до утра. А утресь все и прояснится. Может, господь и не зря привел тебя, грешного, ко мне. Может, сгодишься на какое святое дело…» Закрыла меня на ключ и ушла. «Утресь» принеслась как угорелая. «Золотишко твое, — говорит, — я куплю. Не обижу грешную душу. Но… потом. Окажи маленькую услугу. Съезди в деревушку одну — Каменка называется. Отвези письмецо». «Нет, — отвечаю, — так дело не пойдет! Документишек у меня, окромя справки, никаких нет. Да и прибарахлиться не грех. Ты уж денежки мне сразу давай». «Дам, дам, — кивает. — Нету их у меня щас. Вот возвернешься, тогда и…» «Ладно, — соглашаюсь. — Поверю тебе на слово. Но если надуешь… Пеняй на себя! Весь песок из тебя вытрясу!» Смотрю, а она с лица линяет. «Какой песочек?» — спрашивает. Ни черта, думаю, у меня каламбурчик получился! Но виду не подаю. «Да тот, — отвечаю, — который из тебя давно сыплется, старая перешница!» Хихикнула. Вроде бы ни в чем не заподозрила. Настрочила тут же в келье бумаженцию, адресочек дала. Торопит: «Иди давай скорехонько на автобус. Он через час с небольшим отправляется. А тебе ишшо билеты покупать». Я уже уходить стал, а она меня за рукав придержала. «Золотишко-то оставь, — говорит. — Потеряешь, не приведи господи…»

— Отдал? — засмеялся я.

— Отдал. Куда денешься, когда тебя так просят. Доверять людям надоть!

— Давай адрес.

Колесов полез в карман.

— Вот. Улица Первой пятилетки, дом пять, квартира четыре. Климовой Анне Федоровне. Текст: «Помолились сегодня. Жаль, что тебя не было. Все у нас хорошо. Только погода совсем испортилась. Говорят, надолго. Но дня через четыре приезжай. Должно, уляжется». Запомнил?

— Да. Каковы твои функции?

— Не знаю. Не информирован. Мухлюет она что-то. Посмотри вокруг… Пурга! Мигалева сказала, на несколько дней. Сводку слушала. Постой, чуть не забыл. Я ведь келью ночью обшарил и нашел вот это. — Колесов протянул мне клочок бумаги. На нем обрывки типографского шрифта: «коо… ки во… западн… при пере… Примечан… /одно де…»

— Похоже на карту, — удивился я.

— Я так же думаю, — согласился Колесов. — Смекай… У старухи в келье карта! Судя по шрифту, в магазинах такие не продают.

— Хорошо, — я спрятал клочок в записную книжку. — Во сколько едешь?

— В десять тридцать, на автобусе.

— Но ведь пурга?..

— Ничего. Мигалева сказала, что это каменский автобус. Соберет всех желающих и обратно не пойдет.

— С тобой поедет инспектор уголовного розыска Патрушев. Ты его видел у дяди Саши в доме. Он тебя подстрахует.

— Тогда порядок, — улыбнулся Колесов.

— Ну, давай! — я легонько пожал ему руку чуть повыше локтя. — Ни пуха…

— К черту! — Колесов дружески хлопнул меня по плечу и направился, не оглядываясь, в сторону автовокзала.

Дежурный не вошел, ворвался в кабинет Пискунова.

— Товарищ майор… — Он задыхался от быстрого бега по ступенькам. — Только что… сообщили… из Каменки… там… совершена кража золота на прииске!

— Что?! — вскочил с кресла Пискунов.

— Кража золота… Патрушев сообщил…

Пискунов подошел к телефону, рывком снял трубку.

— Связи с Каменкой нет, — сказал дежурный. — Линию ветром порвало. Они по рации…

— Во сколько это произошло? — спросил я.

— Между четырьмя и пятью часами утра.

— А сейчас почти семь! — сердито выкрикнул Пискунов. — Что они там возились?

— Обнаружили поздно, товарищ майор, — словно оправдываясь, произнес дежурный. — И потом… охранника… не то ранили, не то…

— Ты что, не мог выяснить точно?

— Слышимость плохая…

— Срочно вызовите в отдел вездеход! — приказал Пискунов. — Соберите оперативную группу! Перекройте железнодорожный вокзал и автостанцию. Всех подозрительных проверять! Выполняйте!

— Есть! — Дежурный круто повернулся и опрометью бросился из кабинета.

— Ну вот и дождались, — Пискунов крутнулся в нашу сторону. Слова его звучали, как упрек. — Я предлагаю Мигалеву арестовать. И допросить ее как следует!

— Нет! — стараясь быть спокойным, возразил я. — Нам некогда с ней возиться. Сейчас главное в Каменке. А Мигалева… к ней мы еще вернемся. В свое время. Никуда она не денется.

— Где же Колесов? — не скрывая волнения, спросил Ханов. — Почему Патрушев не сообщил о нем ни слова? Неужели что-то случилось?

— Надо ехать в Каменку! — Я рывком поднялся со стула. — Там все и выясним!

В Каменку добрались только во второй половине дня.

С трудом преодолевая сугробы, вездеход наконец выбрался на центральную улицу поселка и подкатил к конторе прииска. Навстречу выскочил Патрушев.

— Есть что-нибудь? — спросил у него Пискунов.

— Ничего нового, товарищ майор… Колесов исчез…

— Тогда пусть опергруппа высаживается и приступает к осмотру, — предложил я, — а мы на улицу Первой пятилетки. Садись, инспектор, покажешь.

Патрушев легко закинул свое тело в кабину.

— Я останусь, — сказал Пискунов.

Вездеход рванул с места, и минут через десять мы оказались на самой окраине поселка. Совсем рядом, едва видимый за снежной круговертью, чернел лес.

— Неплохое местечко, — констатировал Ханов, оглядываясь вокруг. — Удобно выбрано…

— Вот этот дом, — Патрушев направился к небольшому двухэтажному дому.

Мы прошли в квартиру.

Анна Федоровна, хозяйка квартиры, встретила нас в коридоре. На вид лет шестьдесят пять. Низенького роста.

Я внимательно рассматривал ее, пытаясь угадать, какое отношение она имеет к происшедшему. Но лицо ее было спокойно.

— Скажите, Анна Федоровна, — спросил я, — приезжал кто-либо к вам вчера вечером?

— Ко мне? — переспросила Анна Федоровна. — Ко мне нет. К жильцу моему приезжали…

— А разве это письмо, — я протянул Климовой листок бумаги с копией записки Мигалевой, — адресовано не вам?

Анна Федоровна взяла записку. Медленно, разбирая каждую букву, прочла.

— Это не мне, — наконец ответила она. — Оно для моего жильца.

— Объясните, — попросил Ханов.

— Видите ли, — смущенно улыбнулась Анна Федоровна. — Он был… как это… верующий. Но не хотел, чтобы об этом узнали на работе. У нас секреты долго не держатся. Вот и… попросил меня. Ну, а я… Старая уж. Какой с меня спрос? Он ведь даже на Гору, в церковь, ездил. Как получит такое письмо, так и едет. Недавно вон ездил. Числа двадцать восьмого, кажись… Нет, двадцать девятого. Да, окромя этого, еще раза три-четыре. Точно не помню. Врать не буду.

— Как фамилия вашего жильца? — спросил я.

— Локтев… Локтев Петр Иванович, — ответила Климова тихим, спокойным голосом.

— Он на прииске электриком работал, — подсказал Патрушев.

— Что он за человек? — спросил Ханов.

— Человек как человек. Я ведь с ним не общалась. Уходил утром. Возвертался вечером. Когда и в ночную смену. На охоту еще ходил. Разов пять…

— А к нему кто-нибудь приезжал? — спросил я.

— Приезжали…

— Кто?

— Парень. Лет тридцати, поди, будет. В кожаном пальто и шапка… Вот такая… — Анна Федоровна помахала руками над головой. — Красивая…

— Когда он был последний раз?

— Где-то в начале декабря…

— И надолго?

— На денек…

— И как ваш квартирант называл своего гостя? Не слыхали?

— Кривым вроде кликал… Да какой же он кривой? Красивый вроде парень.

— А еще?

— Еще? Да вот вчерась, под вечер, приехал. Здоровый такой. Под косяк, поди, будет. В телогрейке. Пошептались они у мово жильца в комнате, а ближе к ночи Петр Иванович на работу убег. А этот здоровый остался. Вернулся Петр Иваныч под утро. Я ведь чутко сплю. И вскоре опять ушел. Утром я в комнату заглянула, а проезжего-то и след простыл.

— А не вместе они ушли? — заметно волнуясь, спросил Ханов.

— Не могу сказать. Не видела. Врать не буду.

Осмотр места происшествия подходил к концу, когда мы вернулись в контору прииска. Пискунов встретил нас у входа.

— Как? — спросил он.

Я понял, что он имеет в виду Колесова, и отрицательно покачал головой.

— Плохо, — с некоторым раздражением произнес Пискунов. — Совсем нехорошо…

— Главное — спокойствие, — ответил я, хотя у самого на душе кошки скребли. Тревога за Колесова все больше и больше возникала во мне. Где он? Что с ним? Эта мысль жгла сознание и не давала сосредоточиться.

— Что будем делать? — торопил Пискунов. — Я приказал собрать людей. Организуем из них группы поиска и…

— В такую-то пургу? — усомнился Ханов.

— Другого выхода у нас нет, — согласился я. — Вот только куда он рванул? На станцию Гора, к Мигалевой, вряд ли. До железной дороги отсюда не менее ста пятидесяти километров. Остается одно — он решил отсидеться где-то в тайге.

— Минутку, — жестом остановил меня Пискунов и, повернувшись к участковому, попросил: — Рыбникова пригласи…

Вскоре участковый вывел на крыльцо мужчину лет сорока.

— Рыбников Василий Прохорович, — представился он.

— Расскажи, Василий, что ты видел, — попросил Пискунов.

— Так я же… Уже говорил…

— Ты еще расскажи. И поподробнее. Надо.

— Раз надо, расскажу. Язык не отвалится, — кивнул Рыбников. — Стало быть, так. Утром, часиков в семь, пошел я в Каменку. В Кедровке я был у братана. Мне сегодня на работу. Во вторую… Ну и пошел. Когда на прииск пришел, тут и узнал, что кража случилась. У меня сразу подозрение… Видел я в тайге двоих. Аккурат у самой Вороньей горы. Там скалы отвесные и речка круто вправо забирает. На запад, стало быть… Вот по речке они и шли. Один уж больно высокий такой, а второй намного пониже будет и с ружьем. Сдается мне, того, что пониже, я узнал. Локтев это. Электриком у нас на прииске работает… А второй…. Вроде чужак. Не нашенский. Быстро шли. Я сверху смотрел.

— Во сколько это было? — спросил я.

— Часиков около десяти. Уж рассвело. Я поначалу думал — охотники… А как сюда пришел и про кражу узнал…

— И куда они, по-вашему, могли пойти? — спросил Ханов.

— От Вороньей горы две дороги, — уверенно ответил Рыбников. — Одна на заброшенный лесоучасток, вторая в охотничье зимовье. Вон товарищ Пискунов знает. На лесоучастке он бывал. Уток на озере стреляли.

— Был, — кивнул Пискунов. — Да, говорят, сгорел домик-то. Одни головешки остались.

— Не знаю, — развел руками Рыбников. — Сам я там давненько не был. Ходили слухи…

— И далеко это? — спросил я.

— Километров шестьдесят, — ответил Пискунов.

— А до зимовья?

— Примерно столько же.

— И куда же он рванул? На лесоучасток? На зимовье?

— От лесоучастка ближе к железной дороге, — сказал Пискунов. — А это немаловажно…

— Ну что, двинем на лесоучасток? — предложил я. — Рискнем? А в избушку на зимовье пошлем Патрушева, участкового и… вон Рыбникова. Возьмут троих-четверых охотников с собаками и все проверят. Согласны? — повернулся я к Рыбникову.

— Хоть сей секунд, — ответил он. — Веньку Першина возьму. Собака у него добрая. Федьку Лутошкина… Вмиг доберемся.

— Ну, вот и договорились, — удовлетворенно сказал я. — Самое большее через час выезжайте.

— А мы, значит, на лесоучасток? — спросил Пискунов.

— Да, — кивнул я. — Дорогу показать сможешь?

— Естественно, — улыбнулся он. — Главное, что Колесов с ним.

— Тогда едем…

Мы въехали в лес. Пискунов тронул водителя за плечо.

— Притормози-ка, братец. Надо взять ориентир. В такую непогодь немудрено и заблудиться.

Он некоторое время молча и сосредоточенно глядел перед собой, словно бы пытаясь сквозь снежную пелену разглядеть самый короткий и верный путь к лесоучастку.

— Значит, так, — наконец сказал он. — Путь наш на юго-запад. Если ничего не случится, доберемся часов через семь-восемь.

— Ты же говорил, что всего шестьдесят километров? — удивился Ханов.

— Объезды, дорогой, объезды… У нас не аэроплан, — усмехнулся Пискунов.

Я посмотрел на часы. Двадцать три сорок.

Пискунов достал из кармана компас и полез из вездехода наружу. Поколдовав немного, влез обратно и, отряхнув с валенок снег, махнул рукой:

— Азимут двести пятьдесят пять…

Вездеход тяжело, увязая в снегу и подминая под себя мелкую поросль, усыпанную снегом, двинулся в глубь тайги.

Все сидели молча. Говорить не хотелось. Вездеход нещадно трясло и бросало из стороны в сторону. Двигатель натужно выл. Видимость была равна нулю. Метель, казалось, не собиралась успокаиваться и решила заровнять все вокруг.

Вездеход остановился. Пискунов в очередной раз выскочил наружу — ориентироваться. Я последовал за ним.

Пискунов отчаянно крутил головой, вглядываясь в одни, только ему известные приметы, и было загадкой, как это ему удается не сбиться с пути.

— Ты что задумался, капитан? — спросил Пискунов, запахивая полы полушубка.

— Да так…

— Не расстраивайся… Ведь не зря он в тайгу в такую дрянную погоду полез. Знает, на что идет. Наверняка пристрелку сделал. Помнишь показания Климовой? Сколько раз Локтев делал вид, что на охоту ходит, а сам небось дорожку примечал. Зачем соваться в воду, не зная броду? Короче, не переживай. Не заблудятся. А Колесов парень физически сильный, и если даже Локтев захочет избавиться от него, сделать это ему будет не просто.

«Все! Кончай хандрить!» — сказал я себе и полез вслед за Пискуновым в вездеход, откуда раздавался веселый смех. Ханов рассказывал очередной анекдот. Двое водителей и радист хохотали до слез.

— Что это вы там шептались? — подсел к нам Ханов. — Хотите анекдот расскажу? Вот, к примеру, сколько требуется милиционеров, чтобы вкрутить лампочку?

— Три, — засмеялся Пискунов. — Нашел, чем удивить…

— Послушайте, — лицо у Ханова стало серьезным. — А вдруг Локтев и не думал идти на лесоучасток? Сделает крюк и выйдет на железную дорогу?

— Нет, — уверенно сказал Пискунов. — Такого не может быть. Расстояние в сто пятьдесят километров в один заход не возьмешь.

— А если предположить?.. — наседал Ханов.

— Даже если предположить самое экстремальное и то, что Локтев может ночевать в лесу, не выходя к жилью, он все равно выберется на железную дорогу или на зимник. А их всего два. Мы их перекрыли. Фотографии, взятые на прииске из его личного дела, размножены. Единственный для него шанс — это отсидеться несколько дней.

— Либо идти напролом, — не согласился Ханов.

— Поживем — увидим, — кивнул Пискунов. — Только без паники.

— Товарищ майор, — прервал Пискунова радист. — Патрушев…

Пискунов надел наушники.

— Слушаю… Ясно… Через сколько доберетесь? Часа через два? Держи меня в курсе. Ну, будь… Ни пуха… К черту!

Пискунов вернул наушники радисту.

— Значит, еще не добрались… — сказал я, внимательно всматриваясь в ветровое стекло, за которым, освещенные светом фар, вихрем плясали снежинки.

Прошло почти восемь часов, как мы выехали из Каменки.

В вездеходе никто не спал. Разве уснешь, когда трясет и мотает из стороны в сторону, словно на штормовом море в утлом суденышке.

За это время Патрушев еще дважды выходил на связь, но ничего утешительного сообщить не мог. Он со своей группой еще не дошел до зимовья.

Я молча смотрел на усталые, сосредоточенные лица сидящих в вездеходе и прекрасно понимал их состояние.

Ханов нервно посматривал на часы, бросая нетерпеливые взгляды на Пискунова, но тот делал вид, что не замечает его беспокойства.

Стрелки на циферблате показывали семь часов тридцать восемь минут, когда Пискунов положил руку на плечо водителя.

— Стоп!

Водитель резко затормозил и приглушил двигатель.

— В чем дело? — спросил я.

— Кажись, приехали… — Пискунов открыл дверцу и выглянул наружу. — Это где-то здесь. Я думаю, километрах в трех-четырех. Не дальше, — убежденно добавил он и, захлопнув дверцу, повернулся ко мне. — Что будем делать, капитан?

— Считаю необходимым идти в разведку. Ближе подъезжать не стоит. Зачем шуметь?

— Решение верное, — кивнул Пискунов.

— Остаешься здесь, — сказал я Ханову. — Держишь связь с нами и Патрушевым. И не кричи в микрофон. Знаю я тебя… Связь через каждые полчаса.

Пискунов тем временем достал две пары лыж.

Сунув рацию за пазуху, я запахнул полушубок.

— Я готов…

Мы выбрались из вездехода.

— Из машины ни на шаг! И не включайте двигатель на полную мощность. Костров не палить, — предупредил я Ханова, стоявшего на гусенице вездехода.

Он молча слушал. В темноте я не видел его лица и не мог с твердой уверенностью сказать, какие мысли отражались на нем, но чувствовал, что Ханов не очень доволен той ролью, которая в данный момент отводилась ему. Но я ничего не мог изменить и только дружески пожал протянутую им на прощание руку.

Мы двинулись в глубь леса.

Буквально через мгновение из нашего поля зрения исчез свет фар вездехода, и мы словно провалились во тьму. Приходилось наклоняться чуть ли не до самой земли, чтобы различить лыжню, проделанную идущим впереди Пискуновым.

Так прошло около часа. Иногда останавливаясь, я делал топором зарубки на деревьях и уже с трудом догонял Пискунова.

Увлекшись поисками лыжни, которую буквально на глазах заметало снегом, я наскочил на неожиданно остановившегося Пискунова.

— Тише… — настороженно сказал он. — Чувствуешь… Дымом, кажись, пахнет…

— Давай пройдем еще вперед, — предложил я.

Пискунов, сгибаясь под порывами ветра, двинулся дальше.

— Теперь чувствуешь? — спросил он, когда мы прошли метров триста.

— Да! Точно — дым! От костра, что ли?

— Черт его знает, — задумчиво произнес Пискунов. — Неужто я промахнулся? Мы ведь прошли не больше двух километров.

— Так, значит, лесоучасток? — спросил я. — А говорили, сгорел…

— Ничего не понимаю, — мотнул головой Пискунов. — Кто там может быть?.. Охотники?..

— А может, Локтев? — с надеждой сказал я.

— Не исключено… Если так — молодцы! Здорово прошли! Хотя… У них же целые сутки в запасе были. А это по три-четыре километра в час… Вполне. Я тебе говорил, что Локтев должен неплохо знать местность.

— Посмотрим… — Я легонько толкнул Пискунова: — Пошли…

Метров через сто начались вырубки, идти стало труднее. Ветер, сдерживаемый в лесу деревьями, здесь, на просеке, разгулялся в полную силу.

Вдруг сквозь снежную пелену что-то блеснуло.

— Огонь!

— Похоже…

Мы осторожно перебрались через засыпанные снегом стволы сухих деревьев и, обойдя какую-то снежную кучу, очутились почти у самой стены темнеющего на фоне снега строения.

— Это сруб. У них тут столовая была, — шепотом объяснил Пискунов и, потрогав рукой бревна, сказал: — Сажа… Обгорел он… Видно, не врали люди…

Мы обошли сруб. В единственном его окне горел свет. По всей видимости — свеча.

— Где вход? — спросил я, наклонившись к самому уху Пискунова.

— Там, — он махнул рукой вправо. — Через пристрой…

Я направился в сторону, указанную Пискуновым.

Около входа в снег были воткнуты две пары лыж и палки. Одна из них упала, и из снега торчала только заледеневшая веревочная петля. Никаких следов вокруг я не нашел, и трудно было определить, когда пришли сюда находившиеся в срубе люди.

Я вернулся к Пискунову. Он стоял, прислонившись спиной к стене примерно в метре от окна.

— Посмотрим… — предложил я.

Пискунов молча подставил колено. Я встал на него и, стараясь не скрипеть снегом, заглянул в окно.

Посреди комнаты, в одной майке, хорошо видимый в свете свечи, стоял… Колесов.

Я спрыгнул в снег.

— Ну? — нетерпеливо спросил Пискунов.

— Колесов… Колесова видел, а этого… Может, еще раз заглянуть для верности?

— Значит, добрались! — радостным свистящим шепотом прокричал мне в самое ухо Пискунов. — Жив!.. Жив, черт его дери!.. Ты хоть понимаешь!.. И этот там! Никуда он не денется!

Мы надели лыжи и вернулись в лес.

Укрывшись от снега и ветра в наскоро отрытом окопчике, мы связались с Хановым и попросили его дать «отбой» поисковой группе Патрушева.

Свет в окне погас, но из железной трубы на крыше вился дымок. Снег почти прекратился, и только крупа, похожая на манку, еще сыпала с неба, но и она была настолько редкой, что не мешала наблюдению. Ветер же, наоборот, усилился. Покрепчал к мороз.

— Наверное, спать улеглись, — кивнул в сторону лесоучастка Пискунов.

— Это точно… — улыбнулся я, чувствуя, как мороз начинает проникать во все щели моей одежды.

— И тепло у них… — засмеялся Пискунов.

Я промолчал. Не хотелось расходовать остатки тепла на суесловие.

О чем думал сейчас Пискунов, я не знал, но меня постоянно точила мысль: как вызвать Колесова, чтобы поговорить с ним? Можно было рискнуть и, навалившись скопом, взять Локтева прямо сейчас, во время сна. Ну, а что если двери на крючке или каком-либо другом прочном запоре? Нет, так дело не пойдет. И потом, мы не знали, какие отношения сложились между старшим лейтенантом и Локтевым. Не знали, почему Локтев действовал столь быстро и решительно. Может, появление «сообщника» подстегнуло его. Не исключено, что могла быть и другая причина, но и о ней мы не знали.

— Жаль, — почти шепотом сказал Пискунов, — что мы так поздно пришли сюда. Сейчас к срубу не подберешься. Могут заметить. Хорошо, если Колесов, а если Локтев?.. Пожалуй, стоило взять его с наскоку. Прямо утром. Пока не рассвело.

— И подставить Колесова? — спросил я. — Так?

— Почему подставить? — не согласился Пискунов. — Внезапность — она штука…

— А если дверь заперта? Тогда что?

— Не подумал, — откровенно признался Пискунов.

— Думай не думай… Надо ждать.

— Опять ждать, — вздохнул Пискунов. — Ждать… Ждать…

Он замолчал и, повернувшись на бок, стал наблюдать за срубом.

А мороз все крепчал. Снег прекратился. Я вызвал по рации Ханова и велел ему идти к нам.

Прошло около часа. Ветер несколько поутих, и опять пошел мягкий пушистый снег.

Я несколько раз ловил себя на том, что борюсь со сном. Он подкрадывался исподтишка и давил на веки, которые сами собой закрывались. Это не на шутку встревожило меня. Чтобы прогнать дремоту, я схватил полную пригоршню снега и с силой потер лицо. Колючие снежинки обожгли кожу, и я даже вздрогнул от боли, но сон прошел. Расчехлив бинокль, который дал нам в дорогу начальник прииска, я принялся изучать местность. Вот только снег… А он все усиливался. Вскоре даже в бинокль уже невозможно было разглядеть предметы, находившиеся в двух десятках метров.

Бросив бесполезное занятие, я поудобнее устроился в окопчике.

Появился Ханов.

— Что вы, черти, приуныли? — опустившись на еловые лапы, спросил он.

— Тепло нынче — дефицит, — усмехнулся в ответ Пискунов.

Было уже около трех часов дня, когда из сруба вышел Локтев. Мы вжались в снег.

Локтев стоял возле сруба и озирался по сторонам. Постояв так, он исчез за углом дома. Прошло минуты две, прежде чем он вернулся, поправляя штаны.

— Утренний моцион… — тихо заметил Ханов. — Сейчас он физзарядку начнет делать…

И действительно, поозиравшись по сторонам, Локтев остервенело замахал руками и сделал несколько приседаний. Затем, подняв упавшую лыжную палку и воткнув ее в снег, исчез в пристрое.

Прошло еще минут пятнадцать, и, наконец, из дверей пристроя появился Колесов. Он так же, как и Локтев, покрутил головой, озираясь вокруг и оглядывая незнакомую местность.

Я слегка привстал и помахал ему рукой. Но он не видел меня.

Ханов легонько свистнул.

Колесов вздрогнул и, уставившись в нашу сторону, стал пристально вглядываться. Я еще раз махнул рукой, указывая направление, где мы должны встретиться. Колесов понимающе кивнул.

— Ну, слава богу!.. — я тяжело рухнул в снег.

Ждать Колесова пришлось довольно долго. Только минут через сорок он вновь появился из пристроя. Вслед за ним вышел Локтев и, приложив ладонь козырьком, стал осматривать все вокруг. Насмотревшись вдоволь, повернулся к Колесову, стоявшему с топором в руках, и что-то сказал ему. Слов разобрать было невозможно, хотя отдельные звуки его голоса долетали до нашего укрытия. Колесов молча кивал. Локтев тоже умолк и полез в карман. Достал оттуда пачку папирос «Беломор», долго копался в ней и, вытащив наконец пару помятых папирос, сунул одну себе в рот, а вторую протянул Колесову. Оба закурили.

Я, затаив дыхание и прильнув к окулярам бинокля, следил за ними.

Докурив, Локтев швырнул окурок в снег и, немного потоптавшись, вернулся в сруб. Колесов, утопая в снегу, направился в сторону леса.

Встреча была бурной. Колесов обнимал нас, хлопал по спинам и, не находя слов, повторял:

— Черти!.. Черти!.. Вот черти!..

— Рассказывай, — поторопил я. — Почему на связь к Патрушеву не вышел? Мы уж думали…

— Да запер он меня! Как пошел на работу — и на ключ. Дверь, что ли, ломать? Форточки в окне нет. Рамы двойные. Дверь бы я, конечно, вышиб, но хозяйка дома… Неудобно…

— Теперь о главном…

— В общем, так. Приехал я в Каменку, — Колесов поправил съехавшую на затылок шапку, — около шести вечера и сразу к этой… Климовой. А она меня переадресовала к своему жильцу. Фамилия Локтев. Он как раз был дома. Отдал я ему письмо от Мигалевой. А он меня и спрашивает: «Витька почему не приехал?» «Не знаю, — ответил я. — Мигалева мне ничего не говорила». Вечером, часов в десять, Локтев стал собираться на работу. Мне сказал: «Сиди здесь! На улицу носа не высовывай!» А сам щелк замочком… Прошел вечер. Наступила ночь. Я прикорнул немного. Вполглаза. Утром, часов в пять, Локтев вернулся. Ткнул меня в бок и прошипел: «Вставай! Пойдешь со мной!» «Куда?» — спрашиваю. «Куда надо, туда и пойдешь!» А сам быстренько собирает шмотки в рюкзак. Ружьецо, патроны… Приподнял половицу, достал оттуда карту и тоже сунул в рюкзак. Короче, минут через пять мы уже стояли на лыжах и топали в лес. Живет-то он видели как. На самой окраине поселка. За весь путь он со мной почти не разговаривал. Прет молча. Но уверенно! У него чуть ли не на каждом дереве зарубки. А что, собственно, произошло?

— Кража. Локтев твой совершил кражу золота на прииске, — сказал Ханов. — Охранник пошел в сортир. Локтев его там… Связал, сунул в рот кляп. А дальше было делом техники.

— А я-то думал, что это он словно с цепи сорвался? — усмехнулся Колесов. — Ясно теперь.

— С какой целью Локтев пришел сюда? — спросил я. — Выждать время? Отсидеться?

— Не знаю, — Колесов пожал своими могучими плечами. — Такой информацией не располагаю. Единственное, что могу сказать с полной ответственностью, во всяком случае сегодня Локтев никуда уходить не собирается.

— Хорошо. — Я взял Колесова за рукав телогрейки. — Как стемнеет, будем это дело кончать. Или, может, сейчас? Зачем тянуть?

— Ни в коем случае! — отрицательно покачал головой Колесов. — К срубу вам не подойти. Локтев все время поглядывает в окно. Иногда выходит в пристрой и там сквозь щели наблюдает за противоположной стороной. Так что у него круговой обзор. И еще. Кроме ружья, у Локтева имеется револьвер с четырьмя пачками патронов.

— Странно, — заметил Ханов. — Даже в тайге, где на десятки километров ни одной человеческой души, он чувствует себя неуверенно. А не ждет ли он кого-то?

— Погони ждет, — ответил Колесов.

— Если так, — не согласился Ханов, — почему не уходит? Отдохнул, выспался и… ноги в руки…

— Все, заканчиваем, — поторопил я. — Значит, ровно в восемь вечера. Сверим часы…

Вернувшись в укрытие, я еще раз внимательно осмотрел лесоучасток в бинокль. Через линзы бинокля хорошо были видны полуразвалившиеся строения. Справа от сруба стоял вагончик. Колес у него не было, отсутствовала и часть стены. Сам сруб невысок. Плоская крыша с торчащей трубой занесена снегом. С левой стороны дощатый пристрой. А вокруг голое пространство метров на сто пятьдесят.

За час до назначенного срока мы, по предложению Пискунова, перебрались в полуразрушенный вагончик неподалеку от сруба. В вагончике оказалось еще холоднее, чем в сугробе, и мороз пробирал до самых костей.

Стрелки часов медленно ползли по циферблату. Стояла удивительная, ни с чем не сравнимая тишина. Даже ветер затих.

— Тихо-то как! — прижавшись ртом к моему уху, прошептал Ханов.

— Шепоток во весь роток, — тихо усмехнулся Пискунов.

Где-то упал с ветки ком снега. Треснул от мороза сук. И снова тишина.

Я с нетерпением поглядывал на часы. Но стрелки словно замерли на половине восьмого.

— Быстрее бы… — нетерпеливо произнес Ханов. Голос у него дрожал.

— С морозу, что ли? — спросил я.

— Ага, — ответил Ханов. — С него…

— Ничего. Скоро погреешься, — опять усмехнулся Пискунов. — Недолго осталось.

Прошли еще длинные, как вечность, пятнадцать минут.

— Переберемся поближе, — предложил я. — Пора…

— Тихо!.. — Пискунов неожиданно схватил меня за руку и притянул к себе. — Тс-с…

Я остановился как вкопанный.

В наступившей тишине отчетливо был слышен скрип снега.

Мы затаили дыхание, все превратившись в слух.

Вначале казалось, что скрип доносится со стороны сруба, но через мгновение мы поняли свою оплошность. Выломанная стена вагончика, словно рупор, принимала все звуки, внося их внутрь. Звук же исходил с противоположной стороны.

Я осторожно подошел к окну вагончика. Пискунов отодвинулся, уступая мне место. Ханов прижался к стене.

Внимательно вглядываясь в темноту, слегка подсвеченную белизной снега, я увидел метрах в тридцати от нас идущего по просеке человека. Шел он довольно быстро и уверенно. Через минуту он уже поравнялся с вагончиком.

Это был довольно крупный мужчина в короткой, мехом наружу, не то волчьей, не то собачьей дохе. За спиной висело ружье.

«Охотник, что ли? — пронеслась мысль. — А Колесов?! Времени-то почти восемь! Если он войдет в дом, а Колесов подумает, что это мы… Надо что-то делать! Остановить? Нет! Будет шум…».

Мужчина тем временем подошел к окну сруба и, увидав в нем свет, остановился. Сняв лыжи, он взялся за косяк и без особых усилий подтянул свое тело вверх. Мгновение, и он спрыгнул в снег. Постояв в некотором раздумье, скинул с плеча ружье и направился к пристрою. Скрипнула дверь и… не затворилась. Значит, он уже в пристрое. Но почему медлит? Почему не входит в сруб?

Нервы были на пределе. Стрелки часов замерли на без четырех восемь!

«Ну! — мысленно подталкивал я неизвестного. — Давай же, давай, входи!»

— Сейчас что-то будет… — в самое ухо прохрипел Ханов.

Я отодвинул его локтем. Мне и самому было ясно, что может произойти, если «Доха» ввалится в сруб ровно в восемь. Теперь все зависит от Колесова и его хладнокровия. Только бы не спасовал, не спорол горячку!

Наконец хлопнула дверь, ведущая в сруб, и наступила тишина.

— Быстро за мной! — Я побежал к выходу.

Как можно осторожнее, пытаясь не скрипеть снегом, мы обежали сруб и подошли к пристрою.

Дверь была открыта настежь.

Ханов, стоявший за моей спиной, легонько подтолкнул меня, предлагая идти дальше, но я, стоя напротив двери, вдруг увидел тонкую полоску света, проникающую в пристрой из сруба, и услышал звуки голосов. Вернее, говорил кто-то один, но слов невозможно было разобрать.

Ханов напирал сзади.

Я сделал шаг в сторону, и он оказался рядом со мной.

— Мы в сруб, — шепнул я Пискунову. — Подстрахуй у окна…

Но едва мы двинулись с места, как снег под нашими ногами заскрипел. Я в нерешительности остановился. Ведь в пристрое пол выстлан досками, и на них наверняка намело снегу. Стоит нам на него ступить, раздастся такой скрип…

Пискунов, видя мое замешательство, кивнул на валенки.

— Сними…

Я недоуменно посмотрел на него.

— Снимай. И в носках…

Я скинул валенки и осторожно ступил на пол пристроя. Никакого скрипа.

Ханов мгновенно последовал моему примеру.

Мы осторожно подошли к двери. Через образовавшуюся щель была видна часть бывшей столовой лесорубов. Справа белела печь, и около нее валялись нарубленные Колесовым дрова.

Рядом с печью, спиной к нам, стоял мужчина в волчье-собачьей дохе.

— А ты совсем не изменился, — послышался незнакомый голос, и я не смог определить, кто говорит. Не то Локтев, не то «Доха».

— Похудел, правда, — продолжал тот же голос. — Сколько же мы не виделись? Лет восемь?..

— Десять. Целых десять лет… — ответил другой голос. — Я пыхтел, а ты жирел. Скопил небось состояние?

— Полно тебе, Гаврилыч. Не стоит считать чужое. Каждый устраивается в этой дерьмовой жизни, как может. Сообразно своим умственным способностям. Тебе в прошлый раз не повезло. При чем тут я? Ведь пригодился сегодня, — ответил первый голос. — Зачем звал-то?

— Не сучи ногами, — насмешливо ответил второй голос. — Нетерпеливый ты больно. Жаден… А кто меня вложил? Не ты?..

— Перестань, Гаврилыч, дело прошлое. Говори главное. Считаться потом будем…

— Золотишко я взял, — сказал собеседник, и теперь уже нетрудно было догадаться, что это говорил Локтев. Но почему «Гаврилыч»?

— Много? — спросил «Доха». — Ты знаешь, я на мелкие партии не размениваюсь…

— Прилично…

— Сколько точно?

— Мы не в аптеке, — усмехнулся Локтев. — Взвешивать было некогда. Сам должен догадываться.

— Покажи, — потребовал «Доха», и по его движению было видно, что Локтев ему что-то передал. — Ого?! Крупный улов! Какой прииск?

— Каменский…

— Идет! Содержание высокое… Но учти, у меня плата прежняя.

— Скряга!. — зло сказал Локтев. — Деньги принес?

— Теперь ты торопишься, Гаврилыч. Вот сейчас все взвесим… И уж тогда поговорим…

— А ведь ты меня боишься, Сыч, — недобро усмехнулся Локтев. — Не дрожи. Я не мокрушник. Мне твоя задрипанная жизнь не нужна. Сам сдохнешь. Жадность тебя сгубит. Сучья твоя порода…

— Не сучись, — обиделся «Доха». — Ну что ты, право… Я ведь и уйти могу…

— Тогда какого хрена тянешь? — вышел из себя Локтев.

— Что у тебя еще есть? — спросил «Доха».

— Камни… — несколько помедлив, ответил Локтев.

— Много?

— На твой век хватит…

— Почему бы тебе не приехать ко мне? — предложил «Доха».

— На железку для меня дорога заказана. Теперь мне надо осесть на дно. Месяца на четыре. Дашь деньги, разбежимся в разные стороны. Я пять-шесть дней по тайге и… на юг, а ты обратно в норку.

— Теперь ясно, — вымученно засмеялся «Доха», — почему ты меня в такую глушь… Я уж думал, что не доберусь сюда. Столько лет прошло…

— Но ведь добрался…

— У меня память, как у фотоаппарата. Деньги я тебе дам. Не обижу. Мы с тобой старые друзья. Грех таких терять. Где у тебя камни?

— В свое время, — ответил Локтев. — Вначале с этим закончим.

— Желательно, — согласился «Доха». — И побыстрее…

— А ты все-таки трусишь, — скептически произнес Локтев.

— Мне туда неохота, — ответил «Доха». — Я не из той породы. Я волю люблю. А лагерная баланда… Уволь. Пусть другие хлебают.

— Ладно, давай к делу, — сказал Локтев. — По ходу дела обсудим. Ты бы дверь прикрыл. Дует…

И, прежде чем «Доха» успел что-либо сообразить, Локтем сам появился возле двери. Но вместо того, чтобы сразу захлопнуть ее, распахнул дверь настежь, подозрительно вглядываясь в темноту.

Спрятаться в пристрое было некуда, и мы сразу же оказались с Локтевым лицом к лицу. Глаза Локтева округлились. Челюсть отвисла.

Но только мгновение длилась эта растерянность. Отпрянув от двери, Локтев судорожным движением попытался выхватить из-за пояса револьвер.

Медлить было нельзя. Одним прыжком преодолев пространство, отделявшее нас от Локтева, я схватил его за руку и повалил на пол. Сверху навалился Ханов.

Колесов, метнувшись к «Дохе», прижал его к печке. Оглушительно грохнул ружейный выстрел. Пискунов, перепрыгнув через нас, бросился помогать Колесову.

Через минуту все было кончено.

Вездеход лихо подкатил к самому срубу и так напоследок рявкнул мотором, что эхо долго гоняло этот звук между вершин сосен, дробя его на части.

Из кабины высунулся радист.

— Товарищ Антонов! — закричал он. — Вам телеграмма из Горноуральска! Два часа, как принял…

Я подошел к вездеходу.

— Вот, — протянул мне лист бумаги радист. — Я тут накарябал… Разберетесь?

— Разберусь… — Я бегло при свете фар прочел радиограмму и сунул ее в карман.

Из сруба вывели «Доху» и усадили в вездеходе. Я вернулся в дом.

Локтев сидел на скамье около грубо сколоченного стола.

— Ну, что, гражданин Локтев, поговорим? — предложил Пискунов.

— Поговорим, — усталым, тусклым голосом сказал Локтев. — Поговорим…

— Какое отношение вы имеете к Мигалевой? — спросил я.

— Самое прямое, — криво усмехнулся Локтев и, кивнув на мешочек с изъятым у него золотом, добавил: — Это итог нашего общения.

— А подробнее можно? — попросил Ханов.

— Когда человека берут с поличным, все остальное не имеет значения.

— Но что-то все-таки имеет хоть какое-то значение? — спросил я.

Локтев пристально посмотрел на меня.

— Что именно?..

— Например, ваше нежелание делиться с Мигалевой и остальными частью украденного…

— Я же говорю, теперь это не имеет значения, — повторил Локтев.

— А камни? Мне помнится, вы буквально пять минут назад упоминали о каких-то камнях. Я думаю, это не простые булыжники с мостовой?

— Вот это не ваше дело! — зло выкрикнул Локтев.

— Допустим, — согласился я. — А фамилия Круглов Ефим Гаврилович вам о чем-нибудь говорит?

Лицо Локтева покрылось бледностью.

— Отвечайте… Ефим Гаврилович.

Локтев, опустив голову, молчал.

— Камни у вас? — наконец спросил он.

— К сожалению… — пожал я плечами.

— А Зинаида?.. Как она там? — встрепенулся Круглов.

Теперь настала моя очередь молчать. Я не знал, как сказать Круглову о смерти его жены. То, что передо мной сидел именно Круглов, я был уверен на все сто. Во-первых, совпадало отчество, которым величал его «Доха». И во-вторых, телеграмма из Горноуральска подтверждала, что Круглова Зинаида была некогда замужем за Кругловым Ефимом Гавриловичем, впоследствии неоднократно судимым за хищения золота и драгоценных камней. Среди множества фамилий, которые он иногда носил, фамилии Локтева не было, но зато имелась в телеграмме довольно характерная примета: у Круглова отсутствовали два пальца на левой руке. Безымянный и мизинец. Теперь все эти приметы уже не имели существенного значения. Своим вопросом: «А Зинаида?.. Как она там?..» он сам развеял все наши сомнения. Теперь мы даже догадывались о причине убийства Кругловой. Неясным оставалось лишь одно: каким образом Епифанову стало известно, что у Локтева-Круглова в Горноуральске живет жена и что у нее могут находиться на хранении драгоценные камни, ведь о наличии мужа у Кругловой не знали даже ее самые близкие друзья и знакомые, и его существование ей удавалось скрывать на протяжении почти двух десятков лет. Опытные преступники, а Круглов был именно таким, всегда имеют заначки на черный день. Обычно это золото и драгоценности. И хранят их, как правило, в надежном месте. Чаще всего у человека, которому беспредельно доверяют и который ради этого доверия готов пойти на отшельничество и самопожертвование. Круглова так и поступала. Сорвалась она лишь в последние два года, очевидно, утратив всякую надежду на возвращение мужа. О причине столь резкой перемены в поведении Кругловой мы не знали. Догадываться можно было лишь об одном — главном. Она до конца выполнила данное ею когда-то слово — хранить порученное мужем, пожертвовав при этом своей жизнью.

Круглов выжидательно смотрел на меня.

— К сожалению, Ефим Гаврилович, я должен сообщить вам тяжелую весть, — сказал я. — Вашей жены… уже нет в живых…

— Нет в живых?.. — свистящим шепотом переспросил Круглов. — Она умерла…

— Ее убили, — сказал Ханов.

— Убили?.. — вновь переспросил Круглов. — Убили?..

Ему вдруг стало плохо. Он схватился рукой за горло. На лбу выступила испарина.

Колесов сгреб со стола флягу с водой и протянул Круглову.

— Пейте…

Круглов резко оттолкнул руку, глаза его налились гневом.

— Кто?! — закричал он, вскакивая со скамьи. — Кто?!

— Надо полагать, Епифанов, — ответил Пискунов.

Круглова била лихорадка.

— Епифанов? — с трудом выдавил он. — Я… я такого не знаю…

— Гребнев Арнольд Полиектович, — сказал я, заглянув в текст радиограммы. — Этот человек вам более знаком, не так ли?

Круглов устало опустился на скамью. Изогнулся вопросительным знаком и затих.

— Соберитесь с мыслями и внесите ясность во все наши вопросы, — сказал Пискунов. — Время терпит…

Молчание длилось минут тридцать. За это время мы по очереди выходили на улицу подышать свежим воздухом и прогнать неожиданно навалившуюся дремоту.

— В общем, так, — наконец сказал он. — О Каменском прииске я узнал в колонии. Отбывать к тому времени мне осталось несколько месяцев. Подумалось, возьму в последний раз крупный куш и завяжу. В мои годы пришла пора становиться в тихую гавань. Но тут возник второй неразрешимый вопрос. Куда и кому сбыть золото? По старым связям идти не хотелось. Они почти все были засвечены. А это — верная гибель. Вот тут и подвернулся Гребнев. С его слов выходило, что есть у него сеструха, которая могла бы дать немалую сумму за приличную партию золота. Но только за партию. На мелочи, мол, она не разменивается. Меня такой оборот вполне устраивал. Ударили по рукам, побожились. Перед самым освобождением Гребнев дал мне адрес своей сеструхи. Она, оказывается, жила на станции Гора.

— Приехала сюда одиннадцать месяцев назад, — подсказал Пискунов.

— Я тогда об этом не знал, — кивнул Круглов. — Ясность наступила гораздо позже. А тогда, в апреле… Заехал я к Зинаиде в Горноуральск. Ночью, как вор. И застал у нее полный разврат. Бабы, мужики… Пьянки, драки… Поговорили мы тогда трудно. Провел я у нее всего несколько часов, а утром уехал на станцию Гора к Мигалевой. Документы у меня были на имя Локтева. Паспорт, трудовая… Короче, тут полный порядок.

— Вас не удивило, что жена ваша так опустилась? — спросил Ханов.

— Удивило, — согласился Круглов. — Но… виноват в этом я сам. Два года назад замаячил «довесок». Лет на пять… Нервы у Зинаиды не выдержали. Столько лет я портил ей кровь… Думал, размахнусь в последний раз, заберу Зинаиду и…

— Но у вас же были драгоценные камни, — напомнил Колесов. — Зачем еще лезть на прииск? Рисковать. Продали бы их.

— Воровская честь, пропади она пропадом! Дал слово… И потом, камням нужен хороший покупатель. Не чета Мигалевой. Это уже совсем другой товар. На два порядка выше. Он не каждому по зубам. В нем надо понимать толк.

— На станцию Гора вы приехали один? — спросил я.

— Да.

— А Кривой?

— Его дала мне для связи Мигалева.

— Итак, приехали вы на станцию Гора… — словно бы возвращая Круглова к начатому разговору, сказал Пискунов.

— Прожил у нее два дня и поехал на прииск. Устроился электриком, стал присматриваться… Кругом леса, болота… Одна дорога. До железки семь верст киселя хлебать. Развернуться можно только зимой. Болота перемерзнут. Простор. Иди в любую сторону, хошь на Северный полюс. Наметили конец декабря. Под самый Новый год. К сейфику я пригляделся. Хороший сейф. Старинной работы. Танк да и только. Как говорится, приближался час «Ч». Но тут Мигалева стала вести себя довольно странно. Не знаю, чем это объяснить, но нюх у меня на такие штучки будь здоров. Где-то в начале декабря поехал я к ней разбираться. Приехал неожиданно, без вызова. И совершенно случайно увидел в церкви Гребнева. Он меня, слава богу, не заметил. Я знал, что ему оставалось сидеть еще шесть лет. А тут вдруг появился. Значит — побег! Такой оборот дела меня не устраивал. Сивый мог притащить за собой хвост, а я привык работать втихую. Вот обо всем этом я и сказал Мигалевой.

Через два дня ко мне приехал Кривой. Я к нему все время присматривался. И он показался мне мужиком надежным. Как-то вечером мы поговорили по душам. Я попросил Кривого съездить в Горноуральск, отвезти Зинаиде деньги. За услугу ему было обещано взять его в долю. Тогда я уже со всей очевидностью убедился, что с Мигалевой и ее братцем лучше дел не иметь. Как было условлено заранее, накануне кражи Кривой приедет ко мне в Каменку, я ломану сейф, и мы нырнем в тайгу. Пришлось тряхнуть старые связи. Здесь, — Круглов описал рукой круг, — когда-то была зона. И лесоучасток находился почти в самом ее центре. Мой финансист, которого вы имели честь сегодня повязать, много лет назад вкалывал тут на лесоповале. Я кинул ему весточку.

Но в указанный день Кривой не явился. Утром приперлась какая-то старуха и привезла записку от Мигалевой, вроде той, что привез ваш опер. Двадцать девятого я приехал на станцию Гора. Мигалева сказала мне, что Кривого замела милиция за кражу из универмага. Об этой краже знали даже у нас в Каменке. Для таких мест дело довольно громкое. Известие, сообщенное Мигалевой, повергло меня в шок. Во-первых: срывался мой план. В тайгу, да еще зимой, один не пойдешь. Может случиться всякое. Подвихнешь ногу и… Сдохнешь, как собака. Я даже не то чтобы растерялся, вообще хотел все бросить. Отказаться от задуманного. Так и надо было сделать. Но, как всегда, мы находимся в плену обстоятельств. Во-вторых: работать приходилось в экстремальных условиях. Если бы Кривой раскололся насчет меня… Я думаю, вы не замедлили бы появиться на прииске. Было бы очень жаль, ведь я готовился к своему «звездному» часу столько месяцев.

Конечно, ничего этого я Мигалевой не сказал. Ей о моих сомнениях знать совсем не обязательно.

Но она старуха ушлая. «Я тебе, — говорит, — Арнольда в помощь пришлю. Он с тобой сразу и рассчитается». Меня как по сердцу резануло! Недобрым ветерком от ее слов подуло. Ох, недобрым! Но виду не показываю. «Ладно, — говорю, — присылай». «Денечка через два-три жди», — отвечает.

Вернулся в Каменку. И решил брать сейф в ту же ночь. Но сорвалось. В штрек хлынула вода. Сгорели электромоторы. Провозился до самого утра. Работать пришлось чуть не по колено в воде. Простудился. Два дня провалялся с температурой. А время встречи с Сычом на лесоучастке неумолимо приближалось. Я знал, что, явившись сюда и не застав меня, Сыч ждать не будет. Он человек осторожный. Остальное вам известно.

— Все? — спросил Пискунов.

— Все, — подтвердил Круглов. — Насколько я понимаю, Кривой меня заложил?

— Кривой был убит в ночь с двадцать девятого на тридцатое декабря у себя дома в поселке Лесном, — сказал Пискунов. — Буквально через несколько часов после вашей встречи с Мигалевой.

— Так вы его не задерживали? — вскинул голову Круглов.

— Нет.

— Сука! — выругался Круглов. — А когда они… Зинаиду?

— Двадцать шестого декабря, — ответил Ханов.

— И все-таки вложил меня Кривой, — повторил Круглов. — На его совести смерть Зинаиды! Никто, кроме него, не знал, где она живет. Никто!

Он обхватил голову руками и затих.

— Большое количество драгоценных камней вы хранили у своей жены? — спросил Колесов.

— Достаточное, — не подымая головы, ответил Круглов.

— Что они из себя представляли?

— Изумруды, сапфиры, алмазы…

— Обработанные?

— Выходит, вы их не нашли, — усмехнулся Круглов.

— Так огранены они или нет? — повторил вопрос Колесов.

— Да! Да! Да! — выкрикнул Круглов. Его душил смех, клокочущий, истерический…

На станцию Гора вернулись под утро.

Прямо во дворе отдела нас встретил Патрушев.

— Как там Мигалева? — спросил я.

— Сидит тихо, словно мышь.

— Съездим, — предложил я Ханову.

Мы пересели в машину и уже через десять минут были у дома Мигалевой.

Стучаться пришлось довольно долго. Наконец Мигалева открыла ворота.

Мы прошли в дом.

— Что так рано? — хриплым со сна голосом спросила Мигалева. — Поспать не дадут… Случилось что-нибудь?

— Случилось, Авдотья Полиектовна, — ответил Ханов.

— Поликарповна… — поправила Мигалева.

— Пусть будет Поликарповна, — не стал спорить Ханов.

— Так мне что, одеваться? — спросила Мигалева.

— А вы как думаете?..

— За меня Господь Бог думает, — неопределенно ответила Мигалева. — А о моих мыслях печься не ваше дело!

— Тогда одевайтесь…

Ворча что-то себе под нос, Мигалева пошла в соседнюю комнату.

— Припрутся ни свет ни заря, — ворчала она из-за перегородки. — Поспать не дадут… Добрые-то люди еще сладкие сны видят…

— Вам привет от Круглова, — сказал я, прислушиваясь. Тяжело скрипнули пружины сетки кровати, что-то упало и покатилось по полу.

— Я арестована? — спросила Мигалева, появляясь в двери.

— Да. Вот санкция на ваш арест, — сказал Ханов.

Медленной, величавой походкой Мигалева прошла в угол, где висели иконы и теплилась лампада. Долго и сосредоточенно смотрела на чуть чадящий огонек.

— Блудника и разбойника кающася приял еси, Спасе: аз же един леностию греховною отягчихся и злым делом поработихся, — наконец произнесла она. — Душе моя грешная, сего ли восхотела еси?..

Даже не перекрестившись, Мигалева смачно плюнула на пальцы и придавила огонек лампады.

— Пошли! — резко сказала она. — Как говорится: хомо хомини люпус эст… Человек человеку волк…

Командировка закончилась. Но последняя страница дела так и осталась не перевернутой. Бриллианты, изумруды и сапфиры, отданные Кругловым своей жене на хранение, исчезли бесследно. Не мог внести ясности в этот вопрос и сам Круглов.

Многие утверждали, что это треп, бравада Локтева-Круглова, и драгоценных камней попросту не существует. Но мы были склонны думать иначе. Тогда мы не знали, насколько были правы, и уж совсем не подозревали о том, что пройдет не так много времени, и нам вновь придется столкнуться с этим делом, которое было условно названо нами «Бриллианты Кругловой».

Но это уже другая история…

ФАНТАСТИКА

Л. Бекетов

ГОРОД СКРЕЩЕНИЯ ПУТЕЙ

Рассказ

Каждый божий вечер, кроме Субботы и Воскресенья, нерабочих дней, путь Анатолия Васильевича Баранова с работы домой лежал через Город Скрещения Путей, и в ходе долгих лет Баранов притерпелся к необычному облику этого места и к необычности людей, в нем обитавших. Давно прошли те времена, когда он едва перебарывал желание зайти в красивую, авангардистски выстроенную синагогу, или в строгую мечеть, или в благолепную белокаменную церкву. Со спокойствием относился он и к желтым буддистам, и к наглухо закупоренным в капюшон людям секты дзэн, и даже без страха и холода в душе проходил мимо сатанистских храмов, окруженных страшными типами в заляпанных кровью плащах и с холодным оружием в руках. Только в последние годы службы, правда, он научился смело ходить мимо самого жуткого места Города Скрещения Путей: большого черного куба без всяких украшений — страшной резиденции секты АА — секты Агрессивных Атеистов. Он был одним из немногих, кто осмеливался проходить мимо здания АА (ибо ее избегали даже бесстрастные дзэн-буддисты и агрессивные мусульманские фанатики). И этой своей смелостью Баранов втайне гордился. Гордиться было чем, потому что именно она и послужила началу нашей истории.

В пятницу вечером Баранов, как обычно, потряхивая портфельчиком и почти не глядя по сторонам, шел по улицам Города Скрещения Путей. На краешке размалеванного по-всегдашнему лозунгами и символами тротуара сидели служители сект, давших обет нищенства. Баранов подал двадцать копеек знакомому йогу. Йог, улыбаясь, потряс нечесаной головой, радуясь привычному лицу. Поблагодарить словами Баранова он, к обоюдному их сожалению, не мог, потому что рот у него был зашит, — йог дал еще и обет молчания. Баранов тоже покивал ему головой и пошел дальше. Вдруг с гортанными воплями из подворотни выскочил субъект в деревянных башмаках, линялых джинсах и в хламиде, подскочил к Баранову и стал, подпрыгивая, совать ему в руки некие листки, отпечатанные на ксероксе. Баранов из вежливости взял. Тогда тип звонко, по-братски, расцеловал его в щеки и с уханьем пустился дальше по улице. «Новая секта», — подумал Баранов, выпуская из пальцев листки, содержащие очередное изложение некоей вселенской мудрости, и блаженно вздохнул этой привычной черте быта Города Скрещения Путей. Он любил Город именно за эту праздничную, радостную безалаберность, за то, что в толпе прохожих были самые разные и экзотические люди, но ни у одного не было угасших, серых глаз — все они светились пламенем веры во что-то, за то, что жизнь Города так не походила на одинаковые серые будни самого Баранова. Хоть он и не был искренне верующим (формально Баранов считался православным, но в церкви не бывал уже лет двадцать, со дня венчания) — проходя через Город Скрещения Путей каждый вечер, он заряжался энергией, благодушием и оптимизмом.

Баранов вступил в квартал западных церквей, строгий, красивый и чистый, — здесь не было грязных нищих, йогов, и вместо круглой, мягкой и бесформенной восточной архитектуры встали резкие, вытянутые вверх готические линии костелов и соборов. Не было больше мусора на тротуарах, и надписи на них стали все больше по-латыни и нравоучительного характера. И в душу Баранова вступила эта строгость линий и устремленность к небу, он благостно улыбнулся просветлению и вдруг нахмурился, ощутив во всеобщей чистоте и порядке некую диссонансную черту. Асфальт перед ним был забросан редко лежащими бумажками. Их шевелил и бросал ветер, а между ними ползали люди и пытались их собрать. В руках у них уже были изрядные пачки бумаги, и они подбирали все новые листы, но стоило ветру пошевелить и унести один из тех, что еще лежали, как они чуть ли не с плачем бросались за ним и гнались на коленях, пока ветер не поднимал его и не уносил совсем высоко, в небо. Один из листов ветер пригнал в руки Баранова. Тотчас же за ним на коленях приполз один из собирателей и со слезами на глазах стал молить:

— Человек! Умоляю тебя… во имя Христа, во имя кого тебе угодно — отдай мне этот листок! Мир тебя не забудет!

— Да зачем они вам? — спросил Баранов, ошеломленный такой силой чувства. — Берите, берите, пожалуйста!

Искатель листков блаженно вздохнул, погладил листок, отданный Барановым, поцеловал, перекрестил — на случай, если Баранов еретик, — и тут же пустился за другими. Баранов, заинтересовавшись, последовал за ним по пятам, нашел еще один листок и поднес ему, словно розу в подарок. Собиратель опять обрадовался до слез.

— Что это за листки? — спросил Баранов.

— Знаешь ли, сын мой, — отвечал ему собиратель, ползая на коленях. — Сегодня на заре свершилось большое несчастье! С небес спустился ангел и принес с собой — вот в этих листиках — всю мудрость Вселенной! Как бы стали мы могучи, боже мой! — если бы все это нам досталось. Но, к несчастью, человек, которому ангел вручил это сокровище, принял его за странствующего торговца в нелепых рекламных одеждах…

— Коммивояжера, — понимающе сказал Баранов.

— Да, коммивояжера. А эти листки — за рекламки его фирмы. И он выпустил их из рук, даже не заглянув туда. И теперь почти половина их рассеялась по ветру — сейчас, наверное, нам их никогда не собрать! О Иисус Мария! Неужели человек недостоин мудрости Вселенной? Какое горе… — собиратель поднял голову и посмотрел на Баранова светлыми, слезящимися от горя и тоски глазами.

Баранов смутился от такого пафоса и, не отвечая, пошел вперед, а собиратель — наверно, какой-нибудь старый ксендз или просто доброволец-прохожий — снова принялся за свой труд, вздыхая и призывая Деву Марию. Эта странная встреча пробудила в душе Баранова воспоминание о том, как он сам выпустил из рук листки, отпечатанные на ксероксе и врученные ему хиппи — несколькими минутами раньше. Может быть, в них была тоже некая мудрость? Баранов усмехнулся воспоминанию и забыл о нем, углубляясь в Город Скрещения Путей — все дальше и дальше.

Спокойная радость в душе Баранова примолкла, и улицы начали понемногу пустеть. Прохожие выглядели испуганными, и даже неистовые тантрические буддисты шли скромно и жались к стенкам. Баранов приближался к храму АА. Сердце его, конечно, уже не колотилось, как в тот раз, когда он впервые осмелился пойти к дому этим путем (для него более кратким), но в душу Баранова все-таки каждый раз закрадывался неприятный холодок. Улицы совсем опустели, и Баранов увидел одну из черных граней храма. Надписей на тротуаре здесь уже не было, а какие встречались, были весьма специфичны. Баранов прочитал написанное большими красными буквами: «Прохожий! Ты умрешь, и от тебя ничего не останется», и с наслаждением плюнул на эту надпись и попрал ее ногами. Попутно он попрал ногами надписи: «E = MC^2, и все!» и «Совесть — это абстрактный гуманизм». Совершив это богоугодное деяние, Баранов вздохнул свободнее и посмелее взглянул на черный куб храма АА.

Тут Баранов заметил, что у дальнего конца куба творится что-то неладное. Четверо детин в черных комбинезонах АА возились с двумя в зеленом, пытаясь затащить их в свой храм, причем те, кто в зеленом, явно не хотели туда заходить. Однако Агрессивные Атеисты одерживали верх и медленно, но верно подтаскивали сопротивляющихся зеленых к ступеням своего храма. Баранов понял, что здесь происходит, и рысцой побежал к борющимся. Добежав до них, он заорал:

— Вы чего?! А ну, бросьте их! Прекратите это насилие!

Агрессивные Атеисты не отвечали и только угрюмо сопели. Один из людей в зеленом прорыдал:

— Помогите, ради вашего бога! Они принесут нас в жертву своим идолам, замучают, убьют! Ну, какой у вас бог?

— Христос, — машинально ответил Баранов, вспомнив о своем формальном православии. И душа его отозвалась на этот зов.

Долго не раздумывая, он подошел к Агрессивным Атеистам и ударил одного из них кулаком по спине. Никакого результата, однако, не последовало — Атеист только поморщился и продолжал тащить зеленых к храму. Тогда Баранов завопил дурным голосом:

— Уходите отсюда, пока живы! У меня Черный Пояс ведь! Щас душу выну!

И принял каратистскую стойку. Естественно, никакого Черного Пояса у него не было и не могло быть, и Атеисты были не настолько наивны, чтобы этого не понять. Не помогли и устрашающие пассы руками, и ненатуральные крики «Ки-йа!». Зеленых уже подтащили к ступеням, причем одного из них тянули за ноги. Лбом он бороздил асфальт.

Увидев это возмутительное зрелище, Баранов прекратил пугать Атеистов, изображая носителя Черного Пояса, подскочил к одному из них и схватил за грудки.

— Ты чего делаешь, сволочь? — завопил он.

— Отстань, — прошипел Атеист. — Сам туда захотел?

— Да, захотел! Да что же это делается, зараза! Люди добрые, помогите! — закричал Баранов, потому что ему завернули руку за спину и тоже поволокли в храм. Мимо проходил прохожий — человек весьма солидный, в плаще и с папкой в руках. Баранов апеллировал к нему.

— Эй! Друг, помоги, ради Христа! Ты видишь — прямо на улицах хватают, и никакого спасения! Управы на них нет! Помоги, может быть, вчетвером мы с ними справимся!

Прохожий неспешно подошел к борющимся и посмотрел на них, склонив голову набок.

— Тяните, тяните их, ребята. Я вам не враг. Звать же меня — Олег Борисович Уколов, Будды Майтрейи, двенадцать. Второй этаж.

— Иуда, — зеленея, сказал Баранов. — Ты во Христа веруешь ли?

— Верую, — обратился к нему прохожий. — Я лояльный христианин, у меня нет нетерпимости к другим религиям. Я уважаю чужую веру, в том числе их (он показал на атеистов). Вера — это священное. Вера неприкосновенна. Вера дороже жизни. Никогда не посмею я поднять руку на самую безумную из чужих вер, ибо, чтобы убивать и умирать во имя безумия, надо веровать очень сильно, а я завидую людям, которые верят сильнее меня. В конечном счете получится, что я поднял руку на них из зависти, и я буду великим грешником и ничтожным человеком. Нет уж, люди, которым я завидую, для меня — святые, я смиряюсь перед ними и молюсь на них. И становлюсь лучше.

— Тебе это зачтется, — пробормотал один из Атеистов. — Только ты бы и нам помог. Глядишь, еще больше зачлось бы.

Прохожий вдруг суетливо пошел от них, виновато улыбаясь.

— Нет. Нет, — говорил он на ходу. — До свидания. Я спешу. Забудьте мое имя.

— О Господи! — возопил Баранов, завидя черную дверь храма. — Иисусе Христе! Дал бы ты мне такую силу, чтобы всех этих… убийц поганых перебить! Как Самсону!

И был услышан.

Кристальная ясность и четкость пришла вдруг в мутную от отчаяния голову Баранова. Слегка шевельнув руками, он сбросил с себя Агрессивных Атеистов, и они, словно чурки, покатились вниз по ступеням. Спутники его в зеленом недоуменно вытаращились на него, потом друг на друга, а потом тоже ринулись вниз по ступеням к безопасности.

— Сейчас, — сказал он, немного подумав. — Погожу тебя разрушать. Сначала бы надо этого Иуду… привести к общему знаменателю. Ах, негодяй! Ну, ничего, сейчас ты у меня получишь, Сальери долбаный… — И он погнался за удаляющимся прохожим и догнал того в несколько секунд.

— Куда, Иуда? — грозно крикнул он, поравнявшись с Олегом Борисовичем Уколовым. — Думал уйти от возмездия?!

— Не надо! — вскричал прохожий. — Я ничего не сделал! Ведь я не стал им помогать!

Но Баранов без лишних слов с недоброй улыбкой схватил прохожего за шею и поверг на асфальт ниц, готовясь поставить ему ногу на спину.

И внезапно Баранов сам кубарем полетел на асфальт. Ощущение было такое, будто ему дали некий огромный щелчок, от которого мир завертелся вокруг Баранова, как вокруг оси. И громовой голос раздался в его ушах: «Ты не смог снизойти к слабости другого! Как же Я снизойду к безграничной твоей слабости?!»

Опомнился Баранов не скоро. Прохожего нигде не было. Баранов с трудом поднялся на ноги и почувствовал, что от его небесной силы не осталось и следа, — он снова был обычным человеком.

От храма приближались двое в зеленом. За ними гналась толпа Агрессивных Атеистов. Когда зеленые поравнялись с Барановым, он протянул им руки. Они схватились за руки и побежали уже втроем — прочь отсюда, к населенным кварталам Города Скрещения Путей.

Так, втроем, держась за руки, Баранов и двое спасенных добежали до людных мест, влетели в ближайшую мусульманскую мечеть (предварительно сбросив у порога башмаки) и заорали во весь голос:

— Правоверные! Помогите, ради Аллаха! За нами гонятся! Они из АА! Хотели нас принести в жертву своим гнусным идолам!

Толпа мусульман смешалась. Из нее вышел огромный чернобородый детина (должно быть, скрытый экстремист: складки халата явственно обрисовывали кинжал у него за поясом) и завращал глазами.

— Где эти вонючие шакалы? — деловито спросил он.

— Там! Там! — кричали Баранов и его спутники. — Они преследуют нас, ибо мы во имя Аллаха сразили четырех из них.

Тут в арке входа в мечеть появились Агрессивные Атеисты, естественно, не снявшие обуви. При виде такого кощунства толпа мусульман зарычала.

— А-а, отродья Иблиса! — завопил чернобородый. — Вперед, правоверные, во имя Аллаха и пророка его! Абдулла, сбегай за угол — там сикхская молельня! Они хоть и неверные шакалы, но боевые ребята. Они нас поймут… Алла-а бисмилла-а!!!

И с этим воплем чернобородый первым кинулся на проклятых шакалов.

* * *

Через боковой вход выбравшись из мечети, Баранов и его спутники в зеленом вышли в проулок между ритуальными хижинами шаманствующих сект и даосским храмом и впервые оглядели друг друга.

— Кто вы такие? — спросил Баранов.

— Мы — члены секты Святодрева, — с некоторой гордостью ответил один из них, одергивая свои зеленые одежды. — А имя мое — Хмель, а брата моего — Тополь. От мирских же имен мы отреклись.

— Хм… — неуверенно сказал Баранов. — Новая секта?

— О нет, не новая! Она существует уже три месяца.

— Ну ладно. Я пойду.

— Нет! — вскричал Тополь. — Куда это ты, христианин? Мы тебя еще не отблагодарили за наше спасение. Сейчас мы пойдем к нашему Пророку. И он тебя чем-нибудь одарит. Он ведь чудотворец.

«Много тут этого добра, чудотворцев-то, — подумал Баранов. — И сект этаких тоже много». Однако в душе его проснулось любопытство. Он никогда не видел живого Пророка.

— Мне домой надо, — уже сдаваясь, просительно сказал Баранов. — Меня дети ждут, жена ждет.

— Нет, нет! — сказал Хмель, твердо беря Баранова за руку. — Сначала — к нам. Потом — куда угодно.

Тополь взял Баранова за другую руку, и они торжественно и чинно пошли по улицам Города Скрещения Путей; Они миновали квартал пагод и Подземные Храмы Землепоклонников и вошли в небольшой переулок, где располагались маленькие европейские секты. В конце переулка Баранов увидел дом, невзрачный и потемневший от времени, но до такой степени увитый растительностью, что за пышной листвой нельзя было разглядеть старого, выщербленного кирпича. Баранов понял, что это — резиденция Святодрева.

Так и оказалось: этот дом был целью их пути. Баранова ввели в грязную прихожую, помогли снять плащ и повели по шаткой деревянной лестнице на второй этаж.

— Гордись, — шепнул ему Хмель. — Ибо сейчас ты узришь Пророка.

Замирая от волнения и почтения, Баранов одолел верхние ступени лестницы и застыл на пороге второго этажа.

Второй этаж был большим, светлым деревянным залом, уставленным горшками с растениями. Обшивала его деревом, видимо, бригада шабашников и, видимо, недавно: на голом полу валялись стружки, гвозди, занозистые обрезки дерева и окурки, а в углу скромно стояло несколько пыльных зеленых бутылок из-под портвейна. Пахло свежей стружкой. Мебели в зале практически не было никакой — видимо, секта была еще недостаточно богата, чтобы позволить себе такую роскошь, и если бы не Пророк, придававший залу очень жилой вид, здесь было бы глухо, холодно и неуютно, как во всяком безмебельном помещении.

Пророк сидел в центре зала, под пальмой в горшке, на большой подушке, и ел виноград. Облик Пророка был не совсем таким, каким представлял себе доселе пророков Баранов. Это был маленький толстый человечек в майке, совершенно лысый и небритый. Не обращая внимания на Баранова, он захватывал горстями виноград с огромной тарелки и, сопя и стеная от наслаждения, пожирал его. По небритому подбородку Пророка стекал сок.

Хмель отделился от Баранова и подошел к Пророку. Он наклонился к его уху и стал тому что-то шептать. Сначала Пророк не хотел слушать Хмеля и все пытался затолкнуть ему в рот полную кисть винограда. Но Хмель покорно прожевывал виноград и снова начинал шептать. Наконец Пророк кинул в рот последнюю ягоду и маленькими, хитрыми, страшно пронзительными глазками поглядел на стоящего в углу Баранова. Тот с почтением подошел. Внезапно Пророк поднял свою мокрую от винограда пятерню и уперся Баранову в лицо толстыми, короткими, холодными и сладкими пальцами. Баранов обомлел от неожиданности. Тогда Пророк, качнувшись вперед, всей пятерней толкнул Баранова в лицо, несильно, но так, что не ожидавший этого Баранов полетел на пол и, очутившись на полу, услышал добрый густой голос Пророка:

— Наделяю тебя бессмертием!

— Это… что такое за отношение?! — спросил удивленный Баранов, сидя на холодном деревянном полу.

Тут раздался густой, утробный хохот Пророка. Видимо, его очень позабавило обиженное выражение на лице Баранова, и он трясся от хохота, тыча в Баранова толстым пальцем. Хмель мелко, угодливо хихикал, вторя ему.

Баранов, раздосадованный, поднялся с пола, сбежал с лестницы, молча вырвал свой плащ из рук Тополя, на прощание прошипел ему: «Что он у вас, юродивый, что ли?!» — и вышел, хлопнув дверью.

Выйдя от Пророка, Баранов немного постоял на улице, мотая головой, чтобы в ней улеглись необычайные впечатления дня, и привычной дорогой пошел домой, усмехаясь своим приключениям.

Привычная же его дорога лежала снова мимо храма АА, и Баранов вспомнил это только тогда, когда поравнялся с его черным кубом. Вспомнив это, Баранов в нерешительности остановился, ибо сегодня, да и в ближайшие дни и месяцы после сегодняшнего инцидента, ходить ему возле храма АА не рекомендовалось. Однако, потоптавшись на месте, Баранов беспечно махнул рукой — авось пронесет! — и быстро пошел вдоль страшного здания.

Пройдя больше половины храма, Баранов услышал за собой шаги и проклял себя за беспечность. Оглянуться он не осмеливался и только пошел еще быстрее. Шаги сзади тоже убыстрялись. Тогда Баранов перешел на бег, но преследователи бежали быстрее его, и вскоре ему пришлось обернуться, готовясь к схватке. К его удивлению, преследовали его не люди в черной форме АА — это были трое мужчин в штатском, с весьма благожелательными лицами. Один из них, задыхаясь от быстрого бега, протягивал Баранову его портфельчик, оставленный им в схватке у храма.

— Не бойтесь нас, — говорил он, показывая на храм АА. — Мы не оттуда. Мы только хотели спросить вас: это не ваше? Тут оставили…

Баранов облегченно вздохнул, расслабляясь.

— Мое, мое, — радостно сказал он. — Вот спасибо! Я оставил.

— Ну так берите!

Баранов взял свой портфельчик и спокойно отвернулся от мужчин в штатском, чтобы проверить, все ли там на месте. Он успел расстегнуть замок и заглядывал внутрь, когда страшный удар в спину поверг его на землю. Он увидел — снизу вверх — совершенно изменившиеся, злобные лица людей в штатском и ножи, блестевшие у них в руках. У одного нож был окровавлен. «Это он мне… в спину…» — несвязно подумал Баранов, и тут еще два ножа вонзились в него — один в горло, другой в живот, и через растущий гул в ушах Баранов услышал:

— Отправляйся к своему Христу, паскуда!

Больше Баранов ничего не видел и не слышал, охваченный последним восторгом души, ибо последние блюда на пиру ощущений — слаще всего, и потом — диким, страшным и нечеловеческим восторгом единения со смертью и полета через вечность.

* * *

Очнулся Баранов на тех же камнях тротуара, голова его кружилась от страшных впечатлений и воспоминаний, и он не сразу осознал, что жив. Когда он это осознал, повернулся на бок и встал, елозя в липкой, холодеющей крови. Боли не было, тело было таким же, как и раньше. «Чья же это кровь?» — подумал Баранов, изогнув руку за спину, куда вонзился первый нож. Пиджак был порван. «Значит, моя, — со страхом подумал Баранов. — Я умирал, я это точно помню. Это Пророк!» И он понял, что странный Пророк маленькой секты и в самом деле подарил ему бессмертие.

Шатаясь, Баранов подобрал валяющийся рядом портфель и пошел домой, пугая прохожих диким своим видом. Придя домой, он рассказал жене о том, что случилось.

В один из дней следующей недели Баранов сидел на балконе на последнем этаже своего девятиэтажного дома и разгадывал кроссворд. Вернее, его домашние думали, что он разгадывает кроссворд. На самом деле он не глядел в журнал, а вспоминал момент своего единения со смертью. Да, это было страшно! Но был в этом и некий восторг, выше которого не может быть на земле. Баранов не мог забыть этого момента, снова и снова прокручивая в памяти сладостный и головокружительный полет в леденящий холод мира. «Да, — думал он. — Ничего не скажешь, острое ощущение».

Никто, однажды испытавший смерть, не выходит назад, в этот мир, таким, каким он был. Что-то изменилось и в сущности Баранова. Все дни после своей смерти он жил, болезненно и неустанно вспоминая ее поцелуй. Баранов не мог признаться себе в этом, но он тайно мечтал испытать его снова. Он понимал, что в этой мечте есть нечто порочное, и инстинкт самосохранения хранил его, но Баранов не мог бороться с прекрасными воспоминаниями и только слабо сопротивлялся им. И, конечно, они победили — ибо так всегда бывает у людей. У богов, возможно, не так, они могут оторваться от бывшего и голым «я» уйти в небо, и так становятся богами из смертных.

Жена Баранова, смотревшая в комнате телевизор и поглядывавшая время от времени на сонную фигуру мужа на балконе, увидела через балконное стекло, что муж вдруг резко поднялся, далеко бросил журнал и со странной улыбкой проследил за его падением, а потом и сам начал осторожно переваливаться через перила балкона. Она застыла в оцепенении, а затем в ужасе бросилась к балконным дверям и стала дергать их, крича. Тем временем Баранов совсем перевалился через перила и с диким воплем оттолкнулся от балкона. Этот вопль продолжался несколько секунд, завершившись сочным, мокрым шлепком его падения. Услышав этот шлепок, жена Баранова обхватила голову руками и завизжала, зажмурившись, пугая детей.

Через несколько минут раздался скрежет ключа в замке. На пороге стоял Баранов. Он немного дрожал, как после душа, пофыркивал и поводил плечами. Глаза его горели. Ни слова не сказав жене, он широкими шагами подошел снова к балконной двери и начал ее открывать.

— Нет, — завизжала жена, преграждая ему путь. — Не пущу!

— Пусти, — бормотал Баранов. — Так надо.

— Толя! Ну что ты делаешь? А вдруг ты не оживешь?

— Оживу, — с безумной улыбкой сказал Баранов. — А если и нет — игра стоит свеч!

Весь этот день Баранов только тем и занимался, что шмякался с балкона. На службу он не пошел. Жена же его занималась главным образом тем, что не пускала на балкон маленьких детей, которым сразу же захотелось делать то же, что и папка. Самого маленького она все же не устерегла и поймала в последнюю минуту, в воздухе.

Когда семья села ужинать, Баранов, видимо совершенно оглушенный, пришел домой, лег на диван и стал блаженно смотреть в потолок.

— Ах, Маша… — вздыхал он. — Если бы ты знала, какая это роскошь.. Смерть! Нет, вы не знаете. Земные черви. Мне жаль вас.

— Толя, — сказала жена отсыревшим за день плача голосом. — Ну хоть поешь. И не надо больше этого… я тебя прошу. Есть в этом что-то нехорошее… я чувствую!

— А! — встрепенулся Баранов. — Ты ревнуешь меня к смерти!

— Боже, какая чушь. Ну поешь, Толя. Тебе надо есть.

— Ничего, — саркастически сказал Баранов. — Я не умру от голода.

Вдруг глаза его зажглись.

— Умереть от голода, — сказал он с энтузиазмом. — Так я еще не пробовал.

— Нет! — вскричала жена. — Это слишком долго… и мучительно.

— Да… ты права, — с сожалением согласился Баранов. — Это слишком скучно. А вот скажи-ка мне… у нас есть бензин? Спички на кухне…

Жена Баранова снова заплакала.

На работу Баранов ходить перестал, потому что все рабочие инструменты вплоть до кульманов интересовали его теперь только как орудия членовредительства.

Откуда-то он припер канистру серной кислоты и теперь по ночам на кухне стопками опочинивал ее со зверским кряканьем. Жена уговаривала его, чтобы он в виде компромисса пил хотя бы метиловый спирт, потому что соседи могут подглядеть эти оргии и донести, что Баранов замаскированный инопланетный шпион.

Эта идея Баранова заинтересовала. На следующее утро он исчез, оставив записку, что пошел сдаваться в КГБ, но ничего им не скажет. Что там с ним творили, одному богу известно, и Баранов об этом не рассказывал, но через месяц он явился домой совершенно осоловевший и два дня подряд не кончал с собой, а только лежал на диване, блаженно вздыхал и сладко щурился, глядя на потолок. Видимо, в КГБ наконец уразумели, что это провокация.

Работать Баранов не хотел. С трудом удалось его устроить в соседней школе преподавателем факультатива Культурного Суицида для подростков, но вскоре его уволили за разлагающее воздействие на учеников: скажем, зайдешь в учительскую, а там Баранов в петле висит.

После посещения КГБ кустарщина Баранову обрыдла. Теперь он прилежно сидел в библиотеке, изучая литературу по гестапо, по Берии, по инквизиции и по древнему Китаю (однажды в библиотеке у него так взыграла его страсть, что он при всех, в читальном зале, покончил с собой маленьким сапожным ножиком, всех перепугав). И новые и новые виды смерти, совершенно невиданные до сего дня, изобретал для себя он, дабы каждый раз врезаться в холод мира под другим углом.

Постепенно глаза его приобрели маниакальный блеск, он похудел, и руки у него стали дрожать. Смерть стала для него настоятельной потребностью, как сон и еда. Без нее он не мог уже жить, она была единственным смыслом его жизни, и мало-помалу жизнь по сравнению с ней стала казаться ему серой и скучной. Он благословлял Пророка, давшего ему такой чудный дар: каждый раз новый восторг небытия, полет сквозь вечность, сладкое головокружение, недоступное прочим земным червям.

Однажды за семейным ужином Баранов вдруг схватил со стола ножницы, всадил их себе в живот и распорол его, рассыпав свои кишки по обеденному столу.

— А-а… — бормотал он, умирая. — Так японцы делают… Ничего, а, Маш?

Маша, бледнея, отвернулась.

— И это при детях! — закричала она, дождавшись, пока непутевый ее супруг ожил. — Толя, я должна сказать тебе правду — ты становишься наркоманом!

— Ты просто завидуешь мне, — сказал благостный Баранов. (После очередной смерти у него бывала краткая эйфория, за которой он снова впадал в угрюмство.) — Ты, Маша, червь земной. Тебе это недоступно. Вот ты и завидуешь.

— Я не завидую, — сказала жена. — Толя! Ну посмотри на себя в зеркало — чему тут завидовать?! Ты ведь уже больше времени мертвый, чем живой. Опомнись, пока не поздно! Ты уже книг не читаешь! Ты совсем деградировал. Что тебя ждет?!

— Да ничего, — раздражился внезапно Баранов. — Чего тебе-то надо от меня?

Жена твердо ответила:

— Мне надо, чтобы ты пошел со мной к этому Пророку и попросил у него, чтобы он это с тебя снял. Не надо нам такого благословения!

— Еще чего! — фыркнул Баранов и для подкрепления сил стянул себе горло шнуром от настольной лампы. Вынырнув из небытия, он продолжал уже веселее и спокойнее:

— Да успокойся ты, Маша. Все нормально, уверяю тебя.

— Нет! — крикнула жена. — Не все нормально. Это твоя… наркомания — это грех! Это нехорошо, ты сам знаешь. Ты перестаешь быть человеком! Это противоестественно.

Баранов в раздражении встал и ушел из дому. Последними словами жена попала ему как раз на больное место. В глубине души он понимал: то, что он делает, действительно нехорошо и греховно. Он клял Пророка, понимая, что отказаться от его дара уже не в состоянии. Его страсть его уже почти засосала. И до вечера в страдании бродил он по городу, задумчиво бросаясь под колеса автомобилей.

И все-таки Баранов смог ночью собрать остатки своей воли, толкнул жену и сказал ей с мукой:

— Маша! Ладно… пошли завтра к Пророку. Черт с ним, с бессмертием. Только скорее… пока я не передумал.

На следующий день, в восемь утра, он оделся в безукоризненный черный костюм и вместе с женой вышел из дому, направляясь в Город Скрещения Путей. С утра он ни разу не умирал и теперь, отчаянно борясь со своим желанием, скрипел зубами, сжимал руку жены и постанывал. Жена понимала его состояние, жалела его и пыталась отвлечь разговорами. Несколько раз он чуть было не упал под трамвай, но Маша улавливала эти моменты, гладила его руку и умоляюще смотрела в глаза. Баранов подчинялся этому взгляду, потому что жену любил, и напрягал всю свою оставшуюся волю, чтобы не поддаться искушению. Но это было очень трудно.

Наконец они дошли до Города Скрещения Путей, и Баранов повел жену к тому переулочку, куда в свое время привели его Хмель и Тополь, члены секты Святодрева. Наконец Баранов нашел его и устремился к знакомому дому. Однако, дойдя до него и осмотревшись, с удивлением сказал:

— Маша! Это что-то не то…

Дом уже не был увит прекрасной листвою и цветами, ничто не прикрывало безобразия его потемневшего кирпича, и на двери была новенькая табличка: «Резиденция секты Метадиуретиков».

— Послушайте! — Баранов поймал за рукав пожилого буддиста в желтой рясе. — Что это за метадиуретики?

— Метадиуретики считают, — терпеливо объяснил буддист, — что весь мир образовался в результате Божественного Мочеиспускания.

— Тьфу! — плюнул Баранов, выпуская буддиста.

— Ага, — подтвердил сидящий на обочине митек. — Поганая секта, что и говорить. Тебе-то, браток, кого надо?

— Мне-то?.. А вот вы не знаете — тут раньше была секта Святодрева. Где она теперь?

— Дык, елы-палы, это ж попсовая секта была! Особенно Пророк у них был оттяжник.

— Да-а, это был браток, — подтвердил другой митек, мечтательно улыбаясь. — Он нас любил.

— Из «Белого солнца пустыни» наизусть шпарил, — сказал первый митек. — А бывало, высунется по пояс во-он из того окна… в одной майке… тычет в кого-нибудь из прохожих пальцем и орет: «А ведь это ты, Мирон, Павла убил!» И хохочет, заливается… И мы смеемся. А тот прохожий бледнеет и падает как подкошенный. Видать, и в самом деле убийца, варнак — мало ли их по улицам ходит.

— Эх, сейчас бы супчику горячего да с потрошками… — ностальгически вздохнул второй митек, видимо, потеряв интерес к Барановым. Видно было, что митьки тоскуют по братку.

— А где они сейчас? — неспокойно спросила Маша.

— Дык вознесся.

— Вознесся?! — леденея, переспросил Баранов.

— Ну и рожа у тебя, Шарапов. Элементарно, Ватсон: живым на небо вознесся. Тут часто такое бывает.

— А может, он хоть заместителя оставил — или апостолов? — спросил Баранов.

Митьки захохотали.

— А ты простой, братушечка! Слушай, иди к нам! И сестренку свою бери. У нас хорошо. Мы оттяжники.

— Ну, как же насчет заместителя? — томился Баранов.

— Да, елы-палы: какой заместитель, какие апостолы? Учение свое оставил — и хватит с него. Было бы учение — апостолы найдутся. Как Митя Шагин наш.

— Митька, брат, помирает… — вдруг всхлипнул второй митек. — Ухи просит…

Баранов повернулся к жене. Губы ее дрожали.

— Ладно, Толя. Пошли домой. Ты у меня сильный… Ты и сам свое бессмертие одолеешь. Правда?

— Дык, елы-палы, — сказал Баранов, подражая митькам, с преувеличенной бодростью, но отводя глаза, и жена поняла, что нет, не одолеет.

Так, грустной, траурной парой, держась за руки, дошли они до города, не обращая внимания на веселую суету Города Скрещения Путей. Справа от них справляли свой праздник веселые тантрические буддисты, слева раздавался гул, как от реактивного самолета, и в небо устремлялась огненная струя — возносился очередной пророк; но они не замечали этого, один — томимый своей страстью, другая — печальная и тихонько всхлипывающая, и так наконец они вышли в большой город. Баранов сжал руку жене, как бы прощаясь, потом внезапно выпустил ее и, не оглядываясь, бросился под автобус. Остатки его воли кончились, и жена поняла, что назад пути нет.

Теперь Баранов, совсем отупевший и бессильный, живет один в специальном приюте, куда поместила его жена. Он все время лежит на полу у радиатора батареи и разбивает себе об этот радиатор голову. Когда он оживает, он разбивает ее снова, тупо, методично, — чтобы не оставаться в этом, теперь уже ненавистном ему мире. Так будет всегда.

Лев Докторов

ДОРОГА ДОМОЙ

Повесть

Глава первая

Врач отодвинул в сторону стопку разноцветных листков с данными анализов и хмуро посмотрел на Глеба.

— А ты меня, часом, не разыгрываешь?

— Цель?

— Кто тебя знает. В этом кабинете всякие пациенты побывали. И симулянты тоже. Ну-ну, не злись. Тут такая ерунда получается. Если верить вот этому, — он постучал по стопке, — у тебя организм восемнадцатилетнего мастера спорта.

— Стало быть, я тебя специально обманываю, чтобы угодить в психобольницу. — Глеб усмехнулся. — Ты, Витя, третий, к кому я обращаюсь. Двое предыдущих эскулапов говорили примерно то же самое. Но приступы мои существуют. Вот уже месяц, каждый день. И от общения с вашей братией они не исчезли.

— Хочешь, дам дельный совет? — Врач встал и, обогнув стол, остановился перед Глебом. — Бери отпуск. Поезжай к морю, загорай, купайся. И не смей думать о своей электронике. Она тебя подождет. Равно как и докторская. А еще, — он чуть помедлил, — постарайся все-таки выяснить насчет родителей. Может быть, там зацепка.

— Я же детдомовский, — проговорил Глеб. — В четыре года туда попал. Во время войны, — он поднялся. — А за совет спасибо. Пожалуй, и в самом деле возьму отпуск. Устал.

— Вот, вот, — оживился врач, — совершенно верное решение. Прямо сейчас и пойди к директору. Густав Янович — мужик добрый. А хочешь, я ему позвоню, сообщу, что восходящее светило его института нуждается в покое.

— Ты откуда нашего директора знаешь? — удивился Глеб.

— Не велик секрет. Мы с ним на корте мячи гоняем. Так позвонить?

— Не надо. Сам разберусь, — и Глеб вышел из кабинета.

Директор института неожиданно легко дал согласие.

— Куда ехать решили? — спросил он, подписывая заявление.

— Не знаю. Врач посоветовал к морю.

— Неплохая мысль, — Густав Янович улыбнулся. — Поезжайте к нам на Балтику. Хотите, адрес дам. Родственники. С радостью примут.

— Я подумаю, спасибо, — Глеб внезапно ощутил частые уколы в затылке. Он потер голову. — Вы позволите мне сейчас пойти домой? Я себя не очень хорошо чувствую.

— Конечно, конечно, — голос директора стал тревожным. — Вас отвезет Николай. Он как раз свободен и сидит в приемной. Скажите: я разрешил.

В машине Глебу стало совсем невмоготу. Тело покрылось липким холодным потом, откуда-то из глубины выплыл и заполнил голову низкий, басовый шум. Приближался приступ. Глеб едва успел подняться к себе в квартиру. Там он, не раздеваясь, бросился на диван и закрыл глаза.

…Огромное море плескалось перед ним. Оно было фиолетовое у берегов, а дальше становилось бархатно-черным. Волны мерно били в золотистые панели набережной, обдавая их фонтанами брызг. Из-за горизонта, рассеченное резкими контурами облаков, вставало голубое солнце.

Глеб испытывал странное ощущение раздвоенности. Руки его касались толстых ниток вязаного пледа, покрывавшего диван, затылком он чувствовал мягкий прогиб подушки, и вместе с тем видны ему были и море, и город, террасами спускающийся к берегу. Город с домами непривычной расцветки и формы.

Видение изменилось.

В черном пространстве кружились разноцветные спирали, странные геометрические фигуры. Зажигались и гасли искры звезд. Возник голос. Ровный, без интонации, точно неживой. Он нашептывал что-то ускользающее, непонятное…

Потом наступило забытье.

* * *

Было тихо и сумеречно. Слабо ныла затекшая рука. Отдыхая после приступа, Глеб лежал неподвижно, не раскрывая глаз. На Балтике сейчас хорошо, думал он. Буду валяться на пляже, а надоест — поеду собирать янтарь. Глеб представил себе, как идет вдоль кромки пенистого прибоя, иногда забредая в прохладную воду, наклоняется и находит янтарь. Он ощутил его у себя на ладони — прозрачный желтоватый кусок окаменевшей смолы с древней мухой посредине. Нет, не мухой, стрекозой. Большой зеленой стрекозой с черными глазами-нашлепками. Глебу удивительно захотелось найти такой камень. Он даже приподнялся и сел. Онемевшая рука безвольно упала на колено, и с раскрытой ладони что-то скатилось на пол.

Морщась от боли, Глеб нагнулся и пошарил внизу здоровой рукой. Но прежде, чем он поднес к глазам находку, его коснулось новое, неизвестное чувство. И почти без удивления посмотрел Глеб на зеленую стрекозу, пялившую на него глаза сквозь желтое марево янтаря.

Удивление пришло потом…

* * *

Глеб лежал на диване, а камень — на краю стола. Пепельница была забита окурками, сигарет больше не оставалось ни одной. Он потянулся к столу и взял янтарь в руку. На память пришел рассказ Уэллса о человеке, умевшем творить чудеса. У того все началось с керосиновой лампы.

«Чушь какая-то», — подумал Глеб и встал. Строго посмотрел на стрекозу. Таращится, проклятая… А что, если попробовать еще раз? Получится или нет? Только зачем мне янтарь? Сигарету бы…

Глеб представил себе сигарету, ее вкус. Он знал точно, какая ему нужна — «Золотое руно» московской фабрики «Ява». В последнее мгновение он вспомнил, что спичек тоже нет, и представил сигарету горящей.

Потом он протянул в пустоту руку, в глубине сознания надеясь, что все это обман и ничего не получится…

Что-то мягкое уперлось в его сжатые губы, а затем упало на пол. Горящая сигарета обожгла бы ладонь, подумал Глеб, нагибаясь. Об этом я не вспомнил вовремя.

Он затянулся так глубоко, что поперхнулся дымом.

Я не вспомнил, а кто вспомнил? Кто решил за меня, что вложить горящую сигарету в руку — больно? Что ей полагается быть зажатой в губах? Глеб хмыкнул. История удивительно напоминала сказку об аленьком цветочке. Только и отличия, что я не красная девица Настенька, да и чудовища что-то не видно. За диван оно спрятаться не может — места мало. Глеб потер лоб. Глупости все это. Сказка… Тогда что же с ним? Сигарета имела тот самый привкус, который ему нравился. Она догорела почти до конца, и вдруг, еще до того как Глеб осознал, чего он хочет, выскользнула из руки и, подлетев к столу, плавно опустилась в пепельницу.

Значит, я могу и это, подумал Глеб. Ему стало душно, и он сглотнул заполнившую рот слюну. Что же я еще могу? Он оглянулся по сторонам… По комнате скользил сизый дым от сигареты. Стоило подышать свежим воздухом… А что, если перебросить свое тело куда-нибудь? Оказаться сейчас… ну, хотя бы в парке.

Глеб зажмурился в ожидании… раздался высокий пронзительный звук, он ощутил вокруг себя быстрое движение и открыл глаза.

Невидимые в темноте ночного неба, шумели кроны деревьев, на скамейке, едва освещенной далеким фонарем, о чем-то шепталась парочка молодых людей, в стороне на танцплощадке играла музыка.

Глеб медленно побрел прочь.

Открывая дверь квартиры, он услышал телефонный звонок и успел схватить трубку.

— Слушаю…

— Простите, что так поздно беспокою, — узнал он голос директора института. — Мне сообщили, что у вас находятся материалы с расчетами для статьи Тихонова. Я попросил бы вас занести их в институт перед отъездом.

— Конечно, Густав Янович, обязательно занесу, — сказал Глеб.

Подойдя к столу, он вытащил из ящика пачку листов с расчетами и просмотрел их. А все-таки неплохая работа, в который раз похвалил он себя. И тут заметил ошибку… Он еще раз прочел написанное. Формула была выведена неверно, потому что по теории угнетенного поля… Какой теории? О чем я говорю? Я же ничего подобного не знаю!

Но со всей отчетливостью Глеб понял уже, что знает ее.

— Теория угнетенного поля, — проговорил он вслух, как на лекции перед студентами, — была открыта в 735 году 204 цикла двумя учеными: Конаргетом и Урмаланом. Через 85 лет дополнена и развита Туском. Все трое удостоены высшей награды народа — скульптурных портретов в Пантеоне Бессмертных…

Что-то случилось с сознанием. Глеб говорил слова, не понятные ему, но они тут же становились понятны. Точно стиралась грязь со стекла и явственным становилось ранее скрытое.

Глеб вспомнил лица трех ученых с непривычными именами. Он закрыл глаза и увидел Пантеон Бессмертных. Наконец он взял лист бумаги и одним росчерком пера написал формулу, учитывающую теорию угнетенного поля.

Потом сел и задумался.

Что же происходит? Что изменилось в нем? Он стал обладателем не свойственных человеку способностей. Мог мгновенно переносить свое тело в пространство, мог столь же легко передвигать любые предметы, не прикасаясь к ним, по его желанию из ничего возникли сначала кусок янтаря, затем сигарета. Он знал, наконец, совершенно иную физику, историю… Знал пока отрывками, но мог узнать все. Сознание как будто раздвоилось. Одна половина была привычная, земная, другая — тоже привычная, но… Так! Другая половина сознания тоже была привычной, но не земной.

Вот и определение.

Способности его, имена ученых, которых он вспомнил, были неземными. И теория угнетенного поля никогда на Земле не создавалась…

Глеб вспомнил вопрос знакомого врача о родителях.

Своего детства Глеб почти не помнил. Помнил лишь дымы над дорогами, дымы, застилавшие солнце. Черный снег и колючую проволоку. Помнил чье-то женское лицо, наверное мамы.

Глеб встал и подошел к окну. Город спал, лишь одинокие огни реклам подрагивали над крышами. Было часа два ночи…

А что, если попробовать задавать вопросы своей второй памяти, подумал Глеб. Может быть, она что-нибудь подскажет? Ну, например, так… Кто мои родители?

Память молчала.

Значит, надо изменить вопрос. Спросить вот что: откуда я? Где моя родина?

И ответ пришел.

Плеснули Глебу в глаза фиолетовые волны безбрежного океана. От набережной до самого горизонта уходили вдаль строения неизвестного города. Легкий ветер шелестел в багровых листьях деревьев. Пестрая толпа текла по улицам, а над ней проносились прозрачные шары летательных аппаратов. Цветовая гамма менялась, искрилась, складывалась и вновь распадалась, как в гигантском калейдоскопе. А над всем этим шло в зенит ослепительно голубое солнце.

Словно с птичьего полета видел Глеб эту землю… И чувство тоски, почти непереносимое чувство одиночества пришло к нему.

Надо ехать в детдом, решил Глеб. Попытаться выяснить, как я там появился.

Узнав по телефону, что ближайший нужный поезд уходит без малого через три часа, он заказал такси до вокзала. А потом, взяв папку с расчетами, несколько раз подбросил ее, точно взвешивая, и, присев к столу, начал писать.

* * *

— Послушайте, Чернов, — директор института раздраженно махнул рукой, — ваш рассказ наводит на мысль, что сегодня на дежурстве вы либо были в нетрезвом состоянии, либо спали.

— Да побойтесь бога, Густав Янович, — сторож насупился. — Трезв я был и не спал. Нельзя мне пить, врачи запретили. Поклясться могу, что папка эта будто сама на стол свалилась. И даже не свалилась вовсе, а появилась на столе. Я как раз прикуривал. Чиркнул спичкой, гляжу — а она лежит.

— Хорошо, — директор встал. — Вы можете идти.

А когда сторож вышел, он прошелся по кабинету, поглаживая бритый череп. Потом наклонился к селектору и, нажав кнопку, спросил:

— Как дела, Юрий Никитич?

— Все по-прежнему, — раздалось в ответ. — Первые два предложения читаются ясно: «Уважаемый Густав Янович, не удивляйтесь, получив это неожиданное послание. Решение задачи неверно, потому что…», а дальше идет совершеннейшая галиматья. Это даже не шифр…

— Ясно, — директор озабоченно вздохнул. — Ну, а как с самим Сажиным? Я посылал узнать.

— Был я у него, — отозвался в селекторе голос шофера. — Дома никого нет. Сосед говорит, что слышал, как машина подъезжала. Может, уехал куда.

* * *

В детском доме Глеба встретил директор, молодой парень с университетским значком на лацкане пиджака.

— Попробую вам помочь, — сказал он. — Хотя надежды почти никакой. Персонал нашего дома давно обновился. А архивы, — он пожал плечами, — ну какие архивы были в сорок четвертом? Одна забота — накормить, одеть, вылечить… Да вы лучше меня это знаете. Впрочем, подождите здесь, я взгляну на старые записи.

Минут через пятнадцать директор вернулся.

— Улов небогат, но кое-что есть. — Он помахал зажатыми в руке листами бумаги. — Тут адрес одной белорусской деревни, Гостино называется. Оттуда вашу группу, отбитых из детского концлагеря, партизаны через линию фронта перебросили. Поезжайте, порасспросите стариков. Как знать, может, кто-то и вспомнит.

* * *

Поездом, самолетом, снова поездом, потом машиной, а с нее пересев на телегу, добрался Глеб до места. В сельсовете его встретила секретарь.

— Вам в школу надо сходить, — посоветовала она. — Спросите там учителя физики Семена Игнатьевича Быстролета. Партизанил он в этих краях. Здесь и руки лишился. А теперь историю отряда пишет. Уж если кто знает, так он.

В новой двухэтажной школе, в учительской, Семен Игнатьевич Быстролет пил чай, наливая себе из самовара. Чашку он держал левой рукой, правый рукав пиджака был пуст и засунут в карман. Учитель сопел и отдувался, и лицо его, широкое и доброе, было полно такого удовольствия, что Глеб невольно улыбнулся.

— Не знаю, право, чем помочь, — сказал Семен Игнатьевич, звучно окая. — Я почти не занимался историей концлагерей. Удивительно, знаете ли, скудные материалы. Когда партизаны совершили рейд на детский концлагерь, они при отступлении подожгли его. Архив, понятно, сгорел. Концлагерь же для взрослых сами фашисты уничтожили. Даже бараки с землей сравняли.

— И ни одного человека не осталось в живых?

— Нет. Лагерь был чрезвычайно засекречен и строго охранялся. За три года существования лишь один человек смог бежать. Как ему удалось такое, трудно сказать, а только бежал. Долго скрывался: по болотам плутал — места тут у нас гиблые. Потом, уже умирающего, его наши партизаны подобрали. В беспамятстве был, бедняга. Бредил. Все про шахту что-то говорил. Наверно, до войны шахтером работал… Если хотите, я вас на то место, где, лагерь был, свожу. Уроков у меня сегодня больше нет.

Минут двадцать они тащились на телеге по большаку.

— Вы пологом прикройтесь, а то пыли много, — посоветовал Быстролет. Глеб махнул рукой: чего уж там…

Дорога свернула в сторону. Начался скудный подлесок, и они наконец выехали к полю. Было оно большим, и Глеб не сразу заметил памятник-шпиль, примостившийся сбоку. Он сливался с горой, что брала поле в полукольцо.

— Вот здесь и стоял лагерь, — сказал Быстролет. — Тут колючая проволока натянута была, а позже и забор высоченный поставили.

— А может быть, документы в пещере? — спросил вдруг Глеб.

— В какой пещере?

— В горе. Пещера… шахта… Я толком не могу разобрать. Далеко очень.

Семен Игнатьевич печально улыбнулся.

— Нет в горе никакой пещеры. Я эти места знаю отлично. Еще мальчишкой здесь бегал.

— Как же нет?! Я отчетливо вижу, — Глеб осекся. — Послушайте, Семен Игнатьевич, в горе есть пещера. Может быть, это та самая шахта, о которой бредил умирающий? Хотите, я проведу вас к ней?

И, не дожидаясь ответа, быстро зашагал через поле.

Чем ближе он подходил к горе, тем отчетливей ощущал пещеру. Будто видел ее в глубине. Нет, это не пещера, на ходу понял Глеб, это все-таки шахта.

— Подождите, — услышал он за спиной задыхающийся голос Быстролета, — я не могу так быстро — устал.

Глеб замедлил шаг. Через несколько минут, поднявшись до половины горы, они остановились перед вертикальной каменной стеной.

— Здесь, — сказал Глеб.

— Что здесь? — едва переводя дыхание, спросил Семен Игнатьевич.

— Вход.

— Не вижу. Мне кажется, что у вас, молодой человек, слишком богатое воображение, — голос учителя окреп и приобрел назидательную окраску.

Глеб не обратил внимание на ворчание Быстролета. Он стоял, полузакрыв глаза, и прислушивался к себе. Память — та, вторая, подсказывала, что вход здесь. Надо только нажать… нажать… что же нажать?

Глеб быстро подошел к стене вплотную и положил на нее руку.

Как в игре «жарко-холодно»…

Так, в эту сторону — холодно. Значит, левее. Левее и выше.

Рука заскользила по стене, ощупывая шероховатую поверхность. Бугорок, впадина, бугорок, впадина… Стоп. Далее становилось холодно. Значит, бугорок. Тот самый. Помедлив немного, Глеб нажал на него пальцем.

С тихим шумом часть стены отошла в сторону, открывая длинный коридор, освещенный голубоватым сиянием.

— Ух ты! — вздохнул Быстролет и шагнул ко входу.

В глубине шахты, у самого тупика, громоздились ящики. В голубоватом, призрачном сиянии они казались большими гробами.

— Здесь же документы! — Быстролет совал Глебу какие-то папки, отдельные листы. С каждого из них злым глазом смотрел имперский орел. — Это же… это… дорогой вы мой, знала бы вы, как это важно!

Глеб не слушал Быстролета. Неясная мысль, скорее ощущение, формировалась в нем.

— Семен Игнатьевич, — попросил он, — помогите мне отодвинуть ящики от стены.

— Пожалуйста, — смущенно пробормотал учитель. — Вот только смогу ли я… одной рукой?

— Простите, — Глеб покраснел, — я сказал не подумав, глупо сказал…

— Да что вы, пустяки… я привык.

Глеб подошел к ящикам. Их было много. Плотной баррикадой в несколько рядов закрывали они тупиковую стену.

— Я попробую переставить их сам, — произнес он. — Только вы ничему не удивляйтесь. И не думайте, что у вас галлюцинации…

Труднее всего было сдвинуть первый ящик. Удивленно вскрикнул Быстролет. Ящик поднялся и, пролетев метров двадцать, опустился в проходе.

— Но как это у вас получается? — спросил Семен Игнатьевич, когда все было закончено.

— Не знаю. — Глеб пожал плечами. — Честное слово, не знаю.

Он смотрел на стену тупика. Обычный камень, ничем не отличающийся от кладки всего туннеля. Глеб подошел поближе, встал вплотную… И стена загорелась белым переливающимся светом. В центре ее обозначился контур человеческой фигуры.

— Что это? — тихо спросил Быстролет.

— Вход в энергетический туннель…

— Какой туннель?

Глеб вздохнул.

— Я не знаю, как вам это объяснить. Мне и самому не все ясно.

Он отошел от стены, и свечение прекратилось.

— А теперь попробуйте вы.

Быстролет с опаской приблизился к тупику. Ничего не произошло.

— Вот видите, — Глеб усмехнулся. — Передатчик рассчитан только на таких, как я.

— На таких, как вы? — голос учителя стал хриплым. — А кто вы?

— Не знаю… Не знаю, но очень хочу узнать. Вы только не считайте меня сумасшедшим, но, по-моему, речь идет об инопланетной цивилизации.

— И вы?

— Да, наверное, и я… Мне самому это стало известно лишь несколько дней назад. Видимо, сработал какой-то механизм наследственности.

Глеб помедлил:

— А теперь мне пора…

— Куда? О чем вы говорите?

— Пора уходить. Здесь вход в энергетический туннель… Передатчик… А выход там — на другой планете. Там мой дом, Семен Игнатьевич. Там я родился. Я знаю это. Уверен. И мне… Мне очень хочется побывать дома.

Глеб сделал шаг к стене. Встал к ней вплотную, точно соразмеряя свое тело с появившимся контуром. Белое сияние перекинулось на Глеба, раздался низкий протяжный звук, и все исчезло.

Перед Быстролетом вновь была обычная стена. Семен Игнатьевич подошел поближе, потрогал шершавую поверхность камня, а потом повернулся и медленно зашагал к выходу. Пустой рукав, выпав из кармана, бил его по боку.

Глава вторая

Яркий солнечный свет после сумрака шахты был так внезапен, что Глеб зажмурился. А потом медленно разлепил веки и оглянулся. Он стоял в центре зеркально-черного круга, ограниченного со всех сторон лесом. Было тихо, и в тишине этой звонко, с переливами пела птица. Должно быть, похожа на зяблика, решил Глеб. Мир, в который он попал, начинал нравиться.

За спиной раздался шорох, и Глеб оглянулся. Шагах в трех стояли два человека. Высокие, светловолосые, чем-то похожие друг на друга, разве что один был постарше, они спокойно наблюдали за Глебом.

— Здравствуй. Приветствуем тебя на Тээре.

Глеб ответил на приветствие, лишь после сообразив, что говорит на чужом языке.

Незнакомцы переглянулись.

— Как ты сюда попал?

— С Земли.

— Ты сумел снять фильтр?

— Не знаю. Когда я приблизился, передатчик сработал.

— Он понимает наш язык, к тому же прошел через фильтр, он — наш, — услышал Глеб голос одного.

— Это еще ничего не доказывает.

Глеб заметил, что оба переговариваются, не раскрывая рта.

— Если вы хотите скрыть от меня ваш разговор, — сказал он, — говорите на другом языке. Я вас хорошо слышу.

Первый улыбнулся:

— Он взял наши мысли. Он — наш…

— В любом случае его надо показать психологам, — ответил второй.

— Ну, разумеется. Летим.

Рядом с площадкой возник прозрачный шар.

— Следуй за нами, — сказал Глебу первый.

Втроем они поместились в шаре, тот свечой взмыл вверх, а потом, не снижая скорости, перешел в горизонтальный полет.

— Можно было перебросить тебя через пространство, — сказал второй. — Но это трудно, к тому же неизвестно, как твой организм будет реагировать.

— Я уже сам пробовал, — улыбнулся Глеб, вспомнив свое путешествие в парк.

— И что ты почувствовал?

— Ничего. Звук высокий…

Первый кивнул.

— Слуховой парадокс. Так у всех начинающих бывает…

— И все-таки я не могу понять, откуда он взялся, — настаивал второй. — Может быть, прокол?

— Другая диагностика. Возможно, это связано с Тулом.

— Тул? Ах, вот как… Ты так думаешь?

— Это все объясняет.

— Что такое тул? — спросил Глеб.

Первый улыбнулся:

— Не «что такое», а «кто такой». Тул — это имя.

Под ними проносился лес. Иногда открывались небольшие поляны, покрытые голубоватой травой. Потом лес кончился, и на горизонте появилась темно-фиолетовая полоса.

— Океан, — сказал первый. — Через несколько минут будем на месте. Да, кстати, не пора ли познакомиться. Меня зовут Лускул Руун, а это — Траарк Гриор.

— А меня зовут Глеб.

— Может быть, тебя так зовут, а может быть, иначе, — заметил Траарк, а Лускул тихо рассмеялся.

Внизу открылся город. Сверкающие разноцветной краской дома, улицы, над которыми проносились прозрачные шары, багроволистые деревья — все узнавал Глеб.

— Дома я! — выдохнул он. — Дома…

Его спутники переглянулись и промолчали.

Шар изменил направление полета и начал медленно спускаться. Он завис сантиметрах в десяти над широкой плоской крышей одного из зданий и исчез. Спутники Глеба встали на ноги, а он едва удержался от падения. Лускул похлопал его по плечу.

— Ничего, привыкнешь. К этому ты привыкнешь быстро.

Пройдя несколько шагов, они подошли к отверстию в крыше. Траарк шагнул в него и исчез. Преодолевая головокружение, Глеб шагнул следом. Плотная масса воздуха обтекла его и плавно понесла вниз. Воздушный кокон остановился у входа в ярко освещенный коридор. Следом появился Лускул.

— Психологи уже в лаборатории, — заметил Траарк. — Поспешим.

И он двинулся первым.

В небольшой комнате, не похожей на лабораторию, их встретили двое.

— Данриг Лаар, — представился один из них, — а это мой коллега Крав Аран. Давайте сразу начнем, — он улыбнулся Глебу. — Впрочем, если ты устал, можем перенести наш разговор на завтра.

— Нет, нет, — живо отозвался Глеб. — Я готов.

— Ну, тогда расскажи как можно подробней, что привело тебя на Тээру.

Глеб начал свой рассказ. Его слушали внимательно, не перебивая, а когда он закончил, Данриг спросил:

— Значит, ты ничего не знаешь о судьбе своей матери?

— Нет. Ни о ней, ни об отце.

— Кое-что знаем мы.

…В 65 году 207 цикла космоэрограф Дина Атар ушла в экспедицию к созвездию Колеса. Там, на третьей планете пятой звезды, существовала разумная жизнь. Ушла не одна, прихватив с собой сына — трехлетнего Тира.

— Мы вернемся скоро, любимый! — крикнула она на прощание своему мужу Тулу Атару. Тогда еще не было леса вокруг площадки передатчика.

А на третьей планете пятой звезды, на Земле, шел 1942 год…

— Твою мать, Тир, схватили, когда она выходила из туннеля, — сказал Данриг. — Вскоре она умерла.

— Откуда вам это известно?

— Решив, что передатчик рассчитан только на нас, ты ошибся. Фильтр был установлен после того, как к нам прорвалась целая группа вооруженных землян. От них мы и узнали о судьбе Дины, но, когда пришли на помощь, было уже поздно.

— Но почему она не ушла? Она ведь могла просто исчезнуть из лагеря!

— Ничего она не могла. Способности эти даны нам не от рождения, а развиваются с годами. Она в ту пору ими не владела.

Глеб помолчал.

— А где мой отец? — медленно проговорил он.

— Здесь, на Тээре.

— Когда я смогу его увидеть?

— Когда захочешь…

Глеб поднялся:

— Идемте к нему.

* * *

Дом стоял за живой изгородью из больших широколиственных деревьев. По садовой дорожке навстречу прибывшим шел высокий человек.

— Здравствуйте, — сказал он.

И трое ответили:

— Здравствуй, Тул Атар.

Глеб шагнул вперед:

— Здравствуй, отец…

* * *

День был сер. Тул кутался в плащ и время от времени грел руки над костром. Шум моря, равномерный и монотонный, пропитал все кругом, слился с туманом и сам, как туман, повис над побережьем.

— Не понимаю тебя, — сказал Траарк. Он сидел рядом на поваленном бревне. — Зачем было тащиться на эти острова, зная, какая здесь погода?

— Рыбалка, — улыбнулся Тул. — Глеб сказал, что здесь хорошо идет рыба.

— И этого я тоже не понимаю, — упрямо повторил Траарк. — Тир пришел к нам чужой. И вместо того, чтобы постепенно изменить его, ввести в наше общество, ты делаешь вид, будто в восторге от всех его странностей.

— Но послушай, Траарк…

— Я заранее знаю, что ты скажешь. Да, он недавно среди нас и тебе трудно начать… Хочешь, я сам с ним поговорю?

— Прошу тебя, не надо. Всему свое время.

— Боюсь, что время это никогда не наступит.

Послышались шаги, и они замолчали.

— Ну, как рыбалка? — спросил Траарк, когда Глеб вышел из-за кустов.

— Хороша. Почти как у нас на Волге.

— У нас?

— Ну да, на Земле…

— Ах, вот как, — Траарк с треском сломал сухую ветку.

— А что ты будешь делать с рыбой? — поспешил с вопросом Тул.

— Сейчас увидите, — улыбнулся Глеб. — Такой ухой вас угощу… пальчики оближете.

И он склонился над ведром. На поляне появился Лускул.

— Вы забрались на край света, — вместо приветствия проговорил он. — Я едва вас нашел.

— Зато успел к самому интересному, — усмехнулся Глеб. — К ухе.

— А что это такое?

— Суп, — голос Траарка был на редкость спокоен. — Суп из рыбы.

— Давно я не ел натурального мяса. — Лускул бросил испытующий взгляд на обоих. — А почему здесь так холодно? У вас испортился микроклимат?

— Это называется романтика. Я, правильно произношу? — Траарк повернулся к Глебу. Тот молча кивнул.

— Занятно, — сказал Лускул и покачал головой. — Занятно…

Потом они ели уху, а когда Глеб ушел мыть чашки, Лускул снова заговорил:

— Данриг был у меня сегодня, — сообщил он, обращаясь к Тулу. — Психологи довольны твоим сыном.

— Я тоже им доволен.

— А я — нет, — жестко проговорил Траарк. — Не доволен. Он не стал нашим. Он не стал жителем Тээры. Помните тех, кто пришел с Земли? Тир лучше, но и в нем таится опасность. Вы знаете, к чему это может привести. К дроблению.

— Что же мне делать? — глухим голосом спросил Тул.

— Пожалуй, я попробую расшевелить Глеба, — задумчиво произнес Лускул.

— Тира! — крикнул Траарк. — Тира, а не Глеба. Забудьте это имя. И он пусть забудет. Чем скорее, тем лучше!

— Мне трудно будет сделать это, Траарк, — сказал Глеб, подходя к костру.

* * *

Прозрачная кабина гравилета становилась невидимой в открытом космосе, казалось — плывешь между звезд.

— Я по привычке пытаюсь найти знакомые созвездия, — проговорил Глеб. — Не получается.

Лускул искоса посмотрел на него.

— Трудно тебе на Тээре?

— Трудно. По земным меркам я взрослый мужчина. Свои привычки, свой «модус вивенди». Это по-латыни образ жизни. Есть на Земле такой мертвый язык.

— Почему мертвый?

— Государство погибло, и язык умер. Он очень древний. Несколько тысяч лет.

— Наш язык не изменяется значительно дольше.

— Вам повезло.

— Нам повезло, — поправил Лускул.

— Да, конечно, нам, — повторил Глеб и, помолчав, добавил: — Не торопи меня, Лускул. На Земле я прожил тридцать шесть лет, а здесь — всего четыре месяца. Ко многому приходится привыкать. И, кстати, что такое «дробление»?

— Подслушал наш разговор у костра?

— Вы громко говорили.

— Уничтожение личности. Стирается память, и на чистый мозг записывается новая жизнь — искусственная.

— И часто такое бывает?

— Редко. В последний раз с теми, с Земли. Им изменили не только духовный мир. У одного не хватало пальцев на руке — они были восстановлены. Регенерация.

— Это трудная операция?

— Не очень… Смотри-ка, седьмой кольцевой спутник. Вот уж не думал, что мы так далеко забрались.

— Такой аппарат нужен на Земле, — проговорил Глеб.

— Какой? — не понял Лускул.

— Аппарат регенерации. Помнишь, я рассказывал о знакомом учителе? У него нет руки. Он потерял ее на войне.

— Создается впечатление, что на Земле идут постоянные войны, — с досадой сказал Лускул.

Глеб вздохнул:

— Мне трудно объяснить тебе это. Дело в том, что вы никогда не были разобщены. И когда революция победила, она победила везде, по всей планете. На Земле все было иначе. И война была. Не одна война, много… Но последняя, та, что отняла руку у моего знакомого, она особая. Она…

Глеб замолчал, подбирая слова.

— Говори, — сказал Лускул. — Это интересно. Впрочем, я могу предложить тебе другое. Зримая память. Воспроизведение воспоминаний на экране. Аппарат стоит у нас в лаборатории.

— Согласен. Буду подопытным кроликом.

— ?

— Так у нас называют зверьков, на которых пробуют препараты.

— Ты опять говоришь «у нас».

— Да, — сказал Глеб. — У нас. Что я могу сделать?

— Тоскуешь по Земле?

— Тебе не стоило задавать этот вопрос, Лускул. Здесь мой дом. И здесь мне хорошо. А Земля… — он вздохнул и замолчал. Молчал и Лускул, склонившись к приборной панели.

Гравилет быстро снижался и вплыл наконец в синеву дня.

В здании института психологии, окруженном большим, похожим на лес, парком, было многолюдно.

— Здесь должна быть моя сестра, — сказал Лускул. — Она стажировалась на Зуране и вернулась несколько дней назад.

Перед входом в лабораторию их встретила девушка.

— Знакомься, Кори, — сказал Лускул. — Это Тир Атар.

— Здравствуй, Глеб, — сказал Кори. — Брат рассказывал мне о тебе.

Лускул кашлянул.

— Я сказала что-нибудь не так?

— Нет, нет, — заверил Глеб. — Все правильно. Просто Лускул не любит, когда меня называют земным именем.

— Но почему? — удивилась Кори.

— Лучше проведи нас к зримой памяти, сестренка, — вмешался Лускул.

В лаборатории он показал Глебу на кресло:

— Ты сядешь здесь. Считывающее устройство надевается на голову, как шлем. Старайся думать спокойно, не перескакивая с одного на другое.

Сеанс длился долго. Сняв шлем, Глеб взглянул на брата и сестру. Лускул хмурился, а лицо Кори было бледным.

— Какой страшный рассказ, — прошептала она. — Ты его сам выдумал?

— Нет, — тяжело сказал Глеб. — Я ничего не выдумывал. Это история Земли. Такая, какая есть.

Он повернулся и двинулся к выходу.

Был уже вечер, и глубокие фиолетовые тени легли на землю. Поддавшись безотчетному порыву, Глеб взлетел. Он поднимался все выше, стремительно набирая скорость. Ветер студил горячее лицо, принося облегчение. Внизу переливался разноцветными огнями город. Потом он уплыл назад, канул в темноту, и открылась широкая, в отблесках зеленоватого света река. А за ней шумел невидимый в ночи лес.

Глеб снизился, полетел медленней и наконец совсем опустился на открывшуюся перед ним поляну.

Острый запах цветов и травы, запах еще теплой от дневного зноя земли пришел к нему. Глеб перевернулся на спину, положил руки под голову и долго смотрел на звезды.

Потом он уснул.

* * *

— Я нашел Тира, — сказал Траарк. — Спит в лесу, недалеко от передатчика, на траве.

Кори облегченно вздохнула.

— А мы уж думали, что он ушел на Землю.

— Ну, положим, так думала ты одна, — усмехнулся Лускул. — Я был уверен, что Тир никуда не уйдет.

— С чего это ты так о нем обеспокоилась? — поинтересовался в свою очередь Траарк.

— Он мне понравился, — с вызовом сказала Кори. И добавила: — Очень.

Лускул посмотрел на нее и присвистнул.

— Да ты влюбилась, сестренка…

* * *

Зеркально-черная площадка передатчика и лес вокруг нисколько не изменились. Даже птица пела так же звонко, с переливами.

«Так вот куда меня занесло», — подумал Глеб. Было ему плохо.

А может, и вправду бросить все? Встать в центр круга и через мгновение оказаться на Земле. Пойти к Быстролету и все ему рассказать. Он поймет. Жаль только, не узнал, как действует прибор регенерации. Это был бы неплохой подарок Семену Игнатьевичу. Да и не только ему. Нет, так нельзя! Удрать сейчас на Землю — значит, расписаться в собственной слабости. Простите, мол, голубчики, но мне пока здесь делать нечего. Лет эдак через тысячу, вот тогда, может быть. Нет. Так нельзя. Но как же тогда? Забыть о Земле? Или, хуже того, ругать ее историю вместе с Траарком? Это, пожалуй, страшнее дробления. Это предательство. Значит, надо доказывать. Надо их переубедить. Глеб невесело усмехнулся. Ему вспомнились напуганные глаза Кори. Как же! Переубедишь их, поди попробуй…

Одноместный гравилет в крутом вираже пошел над поляной и опустился невдалеке.

— Я знала, что ты здесь, — услышал он голос Кори. Она подошла и села рядом на траву. — Ты обиделся вчера. Прости. Я не хотела этого.

— У меня две родины, — глухо проговорил Глеб. — И я люблю обе. И та, и другая мне дороги.

— Как же тебе тяжело, — сказала Кори. — Как тебе тяжело…

И она коснулась холодной ладонью его лба.

Глава третья

— За что ты меня любишь? — спросил Глеб.

Они лежали на берегу океана.

— Не знаю, — сказала Кори. — Так получилось. С первой минуты. Нет, я не смогу объяснить. — Она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. — Расскажи мне лучше о Земле.

— Тебе будет страшно, — Глеб взял ее руку и поцеловал узкую ладошку.

— Будет, — Кори тряхнула головой. — Но ты все равно рассказывай!

— Зачем?

— Ты не похож на других. И все — из-за Земли. Она тебя переделала. Очень сильно.

— Хорошо, слушай…

Глеб говорил об учителе физики Семене Игнатьевиче Быстролете, о детском доме, о партизанах, спасших ему жизнь, о своем приемном отце, кадровом офицере, у которого в оккупации погибла вся семья.

— Это были обычные люди. Не герои. Они не рассчитывали попасть в герои, и жили по-разному, и мучились по-разному, и по-разному умирали. Наверное, перед смертью они представляли себе будущее таким, как вы сейчас живете. Может быть, иначе. Не знаю. Но в одном я уверен твердо: именно за него, за это будущее, они боролись. Каждый по-своему.

— А ты воевал? — спросила Кори. Она сидела, отвернувшись, и крутила волосы на палец.

Глеб опешил.

— С чего ты взяла?

— У вас на Земле все так или иначе связано с войной. Жить постоянно под страхом смерти… Какое безнадежное существование.

Глеб вздохнул. Что говорить ей еще?

— Я расскажу тебе об одном человеке, — начал он, помолчав. — Было это около ста земных лет назад. Российской империей — так называлось государство, где он жил, — правил один человек — царь. Был он злобный и глупый. И появились люди, убежденные, что стоит лишь убить царя, как все изменится к лучшему. И человек этот был среди них. Потом их схватили и приговорили к смертной казни. Так вот, за несколько дней до нее, зная, что его ждет, человек этот в своей камере разрабатывал проект космического корабля.

— Он хотел построить его и спастись?

— Нет. Путь из камеры был один — на эшафот. Он хотел другого: оставить людям свои идеи, открытия. Свои надежды. Я был в его камере. Это страшное место. Безнадежное. А он проектировал ракеты. Попробуй понять, что двигало им в те минуты, и ты поймешь, что двигает историю Земли.

— Как звали этого человека?

— Кибальчич.

— Его казнили?

— Да.

Кори положила руку на плечо Глеба.

— Возьмешь меня с собой на Землю, Тир?

— Ты в самом деле хочешь там побывать?

— Не знаю… Наверное…

Появился Лускул.

— Вот вы где, — он улыбнулся. — Вторые сутки вас не видно.

— Мы были на Розовых островах, — рассмеялась Кори.

— Что такое Розовые острова? — спросил Глеб.

— Есть такая сказка, — начал Лускул…

Но, Кори прервала его:

— Мы пойдем наконец купаться?

И побежала к воде.

— Догоняй! — крикнул Лускул. Он свечой взлетел в воздух, описал многометровую кривую и почти без всплеска ушел под воду.

Глеб устремился за ним, но, не поймав, вынырнул и огляделся. Кори уже сидела на песке, обхватив колени руками. Он еще несколько минут поплавал, а потом вернулся на берег и упал на теплый песок.

— Вы летаете, а я завидую, — сказала Кори. Глеб перевернулся на спину.

— Хочешь полететь со мной? Я возьму тебя на руки. Хочешь?

И, не дожидаясь ответа, подхватил ее и взмыл вверх. Кори испуганно вскрикнула.

— Не бойся, не уроню!

— Люблю тебя, — шепнула она. — Очень тебя люблю.

Потом они сидели на песке. Все трое.

— Кори, — сказал Лускул, — пойди собери красивых раковин.

— Я могу уйти и так, — фыркнула она и вскочила. — Не к чему придумывать раковины.

Лускул долго смотрел ей вслед, а потом повернулся к Глебу.

— Тебе нравится Кори?

— Я люблю ее.

Лускул снова помолчал.

— Неделю назад ты сдал последний экзамен. Учителя довольны тобой. Даже Траарк, а ведь он…

— Знаю. Он не любит меня.

— Ты не прав. Он очень волновался. Просто Траарк — это Траарк. Он всегда такой. Когда узнаешь его поближе, многое поймешь.

— Вот уж не имею никакого желания.

— А жаль. Это осложняет дело.

— Какое дело?

Лускул подобрал камень и швырнул его в воду.

— У меня есть предложение, — начал он, глядя на расходящиеся круги. — Совершенно официальное. Формируется межзвездная экспедиция. Мы с Траарком входим в ее состав. Хочешь полететь с нами?

— Полететь?

— Да. Мы уходим на тарринге. Внутреннее угнетенное поле.

— Но почему именно я?

Лускул помедлил с ответом, словно решаясь на что-то.

— Мы давно уже не выходим в космос, — начал он. — Прекратились даже экспедиции с помощью туннелей связи. Твоя мать ушла одной из последних. Одна из причин — отсутствие желающих заниматься исследованиями.

— А кольцевые станции? Их больше двадцати.

— Они в большинстве полностью автоматизированы. Жители Тээры не хотят даже на короткий срок покидать свою благоустроенную планету. Космос — большой риск.

— Зачем же тогда новая экспедиция?

— Уменьшение интереса к космосу свело на нет исследования в ряде областей физики, математики и других точных наук. Перед Советом Координаторов встала очень серьезная проблема нового рывка в космос. Два года назад был создан тарринг, оснащенный генератором угнетенного поля. Его испытывали на внутренних космических трассах, а когда испытания закончились, перед нами встал сложный вопрос отбора команды.

— И я вам подхожу?

— Да, — твердо сказал Лускул. — Ты нам подходишь. Кстати, твою кандидатуру предложил Тул.

— Отец?

— Он многое сделал для экспедиции, как один из координаторов. Старт через месяц. Ну, так как, согласен? Кори, возможно, тоже полетит.

— Тебе не нужно было говорить это. Теперь ты сможешь подумать, что я соглашаюсь из-за нее.

— Ее можно оставить на Тээре, — Лускул улыбнулся. — Ну вот, ты опять сердишься. Не поймешь вас, землян.

— Я возвращаюсь, — крикнула Кори издалека.

— Лечу, — решился Глеб и, спросил, понизив голос: — Но что такое Розовые острова?

— По древней легенде место, куда уплывали влюбленные, — также шепотом ответил Лускул и хлопнул Глеба по плечу.

— Так я могу вернуться? — снова крикнула Кори.

— А мне пора, — Лускул посмотрел на часы. — Надо быть в институте. Привет, ребята.

И он исчез.

— Ты ничего не говорила об экспедиции, — Глеб снизу вверх посмотрел на подошедшую Кори. — Почему? Тебя просили об этом?

Она опустилась рядом.

— Нет. Просто я боялась, что ты не согласишься.

Глеб долго смотрел на море.

— Перед началом экспедиции я должен побывать на Земле. Ты хотела пойти со мной.

— Поцелуй меня, — сказала Кори. — Нет, не так, по-настоящему.

— Ты не ответила на вопрос.

Она вздохнула.

— Конечно, пойду. Я теперь всегда пойду с тобой. Куда ты скажешь.

* * *

Капли росы лежали на траве. Солнце поднималось над лесом. Птица не пела. Спит, наверное, решил Глеб. Он стоял в центре площадки и держал Кори за руку.

— До свидания, братик, — крикнула она и послала Лускулу воздушный поцелуй. — Я привезу тебе с Земли подарок.

Белое сияние куполом накрыло площадку.

* * *

На стенах туннеля поблескивал иней, и холодный ветер тянул понизу.

— Елки-палки, — сказал Глеб, — совсем забыл. Зима.

Он повернулся к Кори.

— Зима, снег. Запомни эти слова.

— Холодно, — проговорила она. — Неужели на Земле всегда так холодно?

Глеб рассмеялся:

— Конечно, нет. Зима длится несколько месяцев. У вас когда-то было так же, пока не ввели искусственный климат. Шубы — вот что нам нужно. Шубы и валенки.

— Мы всего несколько минут на Земле, а ты уже говоришь «у вас». Это плохо.

— Привычка, — сказал Глеб. — Во мне проснулись старые привычки. Не обращай внимания. Это Земля.

— Да. Это Земля. Может быть, мне лучше уйти?

— Не говори глупости. Сейчас я сотворю шубу, и тебе станет тепло.

Они вышли из туннеля. Искрами лунного света вздрагивал снег. Деревья отбрасывали голубые тени. Вдали видны были огни деревни.

— Это Гостино, — сказал Глеб. — Нам туда.

Он взял Кори за руку, и мир сомкнулся за ними.

— Какие маленькие дома, — заметила Кори. Они появились на окраине деревни. — Из чего их строят?

— Из дерева.

— На Земле все дома такие?

Глеб не ответил. Он думал о другом.

Быстролет ахнул и отступил в сторону.

— Здравствуйте, — сказал Глеб. — Это Кори. Она не понимает по-русски.

— Значит, вы прямо оттуда?

— Да, Семен Игнатьевич, с другой планеты. — Глеб повернулся к Кори. — Это Быстролет. Учитель физики. Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Не смотри так на его рукав.

— Ужасно, — прошептала Кори. — Человек без руки…

— А вы проходите, — говорил Семен Игнатьевич, — проходите. Я вас чаем напою. С вареньем. Живу по-холостяцки, чем богат…

Услыхав про чай, Глеб заулыбался.

— Ужасно я рад вас видеть. Даже не верится, что снова встретились.

— А я вас ждал, — проговорил Быстролет. — Знал, что вы придете и подарок приготовил. Но сначала чай, — и он направился на кухню.

— Иди ко мне, — сказала Кори. Она устроилась на диване. — Сядь рядом.

Он погладил ее волосы.

Потом все трое они пили чай. И Кори с напряжением следила за Быстролетом. За его левой, единственной рукой.

Чай был вкусный. Они выпили по два стакана, и Быстролет вытащил из буфета початую бутылку водки и разлил ее по рюмкам. Они выпили и водки. Мужчины крякнули в голос, а Кори схватилась за горло.

А потом Семен Игнатьевич поставил перед Глебом пятислойный блок памяти, цилиндр величиной с авторучку.

— Откуда это у вас? — удивился Глеб.

— Нашел в одном из ящиков с документами. Я сразу понял, что вещь не наша, и забрал ее с собой. Решил отдать, когда вы вернетесь.

— У меня кружится голова, — сказала Кори. — У меня кружится, кружится, кружится голова. Тир, какой это добрый человек. Он хороший. Я вижу. Он очень хороший. Но одна рука — это так ужасно.

— Вашей жене, наверное, не нужно было наливать, — Быстролет сокрушенно покачал головой. — Отведите ее в спальню. Пусть отдохнет.

А когда Глеб, уложив Кори, вернулся, Семен Игнатьевич, улыбаясь, заметил:

— Она красивая… Совсем не верится, что неземная.

— Я ведь тоже неземной, — проговорил Глеб. — У меня и имя другое — Тир. И отец есть. И мать… была. Она погибла здесь, в концлагере.

— Этот цилиндр…

— Блок памяти. Для воспроизведения нужна особая приставка. Придется ждать до возвращения.

— Скажите мне, Тир, — начал Быстролет.

— Вы-то, Семен Игнатьевич, почему стали так меня называть?

— Это ваше имя, — старый учитель подошел и положил руку на плечо Глебу. — Тяжело тебе там?

— По-всякому. Там как в сказке. А по ночам я осень нашу вижу. Дождь, лужи и пожухлую траву у обочины. Никогда бы не поверил, — Глеб невесело усмехнулся. — Ну да хватит об этом. Я ведь вам тоже подарок приготовил.

— Что еще за диво?

— А вы не смейтесь. Все очень серьезно. Я привез вам вторую руку.

Уголки губ Быстролета тронулись вниз.

— Спасибо, — сказал он, — но мне не нужны механические приставки.

— Никаких механизмов! Настоящая человеческая рука. Регенерация! На Тээре есть такой прибор. Я столько времени потратил, изучая его устройство. Смотрите!

На столе появился белый куб с длинным отростком на одной из граней. Отросток заканчивался иглой.

— Она вводится под кожу. Неважно, в каком месте. Давайте левую руку. Ничего, ощущение боли продлится недолго. Через несколько минут наступит обморочное состояние, но вы уже переберетесь на диван. А очнувшись, увидите обе руки на месте.

— Это что же, как у ящерицы хвост? — пробормотал Быстролет. Он плохо соображал, что говорит.

— Даже лучше. У той он вырастает меньших размеров, а ваша рука будет такой, какой и была. Ну, вот и все. А теперь я помогу вам лечь.

— Долго я буду спать?

— Часов двадцать, — ответил Глеб, но старый учитель уже не слышал ответа.

На столе рядом с регенератором стоял маленький цилиндр. Глеб взял его в руку и погладил. Цилиндр был легкий.

Утром Кори увидела регенератор.

— А я ночью думала о том же…

Глеб кивнул и отправился на кухню.

— Сейчас будем завтракать, — крикнул он оттуда. — А потом пойдем кататься на лыжах.

— А что такое лыжи?

— Увидишь.

* * *

Гора была невысокой. Глеб съехал вниз и помахал Кори.

— Смелей! Спуск очень легкий!

Кори зажмурилась и понеслась. На середине горы она потеряла равновесие, отчаянно взмахнула руками и взлетела. Отстегнув лыжи, Глеб устремился следом.

Морозный воздух бил в лицо, и солнце слепило глаза.

— Научилась! — крикнула Кори. — Сама научилась!

Потом они спустились на заснеженную поляну.

Кори набрала полную пригоршню снега и лизнула его.

— Ты простудишься, — сказал Глеб. — Подхватишь земной грипп.

— Он сладкий — снег. Попробуй! — Кори протянула руку.

Глеб улыбнулся:

— Я давно это знаю.

— Земля… Как чудесно! Я запомню ее. Ты и крылья. Я обязательно запомню ее.

Когда они вернулись в дом Быстролета, тот спал, выпростав поверх одеяла обе руки.

— Давай, уйдем — сказала Кори. — Уйдем, пока он не проснулся. А то будет неловко всем нам.

Глеб кивнул. Напоследок он взял лист бумаги и написал:

«Дорогой Семен Игнатьевич! Нам пора. Мы еще вернемся на Землю. Правда, это будет не скоро. До свидания. Кори и Тир».

Подумал, зачеркнул «Тир» и написал сверху «Глеб».

Глава четвертая

Тарринг — массивный звездолет с генераторами автономного угнетенного поля — повис над восемнадцатой кольцевой станцией. Пространство вокруг было пусто. Тарринг заряжался энергией. Глеб и Лускул стояли у кромки посадочного поля станции, ожидая рейсовый космобот.

— Значит, пока ничего не известно? — спросил Лускул о дневнике Дины.

— Запись деформирована, а это осложняет расшифровку. — Глеб помолчал. — Боюсь, что до старта мы ничего не узнаем.

Над полем прокатился басовитый гул, вспыхнули прожектора́, осветив идущий на посадку космобот. Наконец был сброшен трап, и по нему начали медленно спускаться двое.

— Здравствуй, сын, — услышал Глеб в наушниках голос Тула и помахал ему рукой.

— Привет возмутителю спокойствия Совета Координаторов, — раздался следом насмешливый голос Траарка. — С тебя полагается роскошный обед за мои труды.

— Что-нибудь случилось? — спросил Глеб.

— Случилось, случилось, — Траарк похлопал его по плечу, — все тебе расскажу, вот только сниму скафандр. Не люблю в нем разгуливать. К тому же насчет обеда я не шутил.

Однако за столом Траарк ел мало, Тул же вообще едва притронулся к еде. И, глядя на его осунувшееся лицо, Глеб ощутил тревогу.

— Ты обещал рассказать новости, Траарк, — напомнил он.

— Да, новость есть. Вчера я сорвал голос.

— И все?

— Но ты не знаешь, как это произошло. Я потерял его на заседании Совета Координаторов, доказывая, что твой поступок на Земле высокогуманен.

— Я же всего-навсего восстановил руку, — удивился Глеб. — Какие это могло вызвать возражения?

— Возражения? — Траарк поднял брови. — Ты нашел очень удачную формулировку. Возражения! Мало того, что на Земле сейчас есть человек, обладающий частью наших знаний, ты умудрился оставить там регенератор. Прибор, который эти знания тиражирует. Прямая угроза Тээре.

— Твои обвинения серьезны? — голос Глеба стал хриплым.

— Такова одна из точек зрения. — Траарк явно остался доволен произведенным эффектом. — К счастью, ее поддержали немногие. Никакой угрозы безусловно нет. Был неосторожный поступок, по причинам, как я уже говорил, высокогуманным. И уже потому простительный.

— Значит, я прощен? — Глеб не желал скрывать иронии. — Можешь передать мою благодарность Совету.

— Ты зря задираешься, — голос Траарка потускнел, зазвучали в нем нотки усталости. — У Тээры есть печальный опыт общения с Землей. Его не так легко забыть. А уж тебе — тем более.

— В моих отношениях с Землей я разберусь сам. — Глеб чувствовал, как наливается тяжелым гневом. С большим трудом он подавил его. — Это все, что ты мне можешь сообщить?

Траарк помедлил с ответом, посмотрел на Тула, а потом коротко бросил:

— Да. Это все.

Глеб обвел взглядом собравшихся.

Траарк вновь принялся за еду, Тул все так же был недвижим, Лускул морщил брови и смотрел куда-то в сторону и лишь Кори, не отводя глаз, сочувственно кивнула ему.

Поздно вечером, когда они остались вдвоем, Глеб, уже отойдя душой, заметил:

— Представляю физиономии Координаторов в тот миг, когда на Тээре появится Быстролет.

— В этом нет ничего страшного, — улыбнулась Кори. — И зря ты волнуешься.

— А я и не волнуюсь, — сказал Глеб. — Нисколько.

Он не говорил бы так, знай о разговоре, что происходил в это же время в каюте Тула. Помимо хозяина, в ней находились Траак и Лускул.

— Первая фраза звучит совершенно отчетливо, — говорил Траарк, обращаясь к Лускулу. — «Мой сын убит». И ты зря сомневаешься в расшифровке.

— Но как же тогда его знания, умения? Как он наконец попал к нам?

— Не знаю. Я с самого начала чувствовал, что здесь что-то не так. Помнишь, сигнал на пульте каналов был необычен? Поэтому мы и вылетели к приемнику. А его приступы? Какой голос он слышал? С видениями Тээры все понятно — кризис второго начала. Но голос? И цветные фигуры? Я рылся в архивах. В записях об одиночных случаях мутации ничего подобного нет. Послушай, Тул, если тебе не трудно, перестань ходить из угла в угол и ответь, бога ради, почему ты не хочешь сообщить обо всем Тиру?

— А зачем ему узнавать это сейчас? Когда ничего до конца неизвестно, — вмешался Лускул. — И хорошо, что Тир уходит в межзвездную. За время полета все прояснится.

Тул подошел к иллюминатору и остановился, сцепив руки за спинор!.

— Я нашел сына и снова теряю его, — проговорил он, глядя на звезды.

Лускул поманил за собой Траарка, и, тихо поднявшись, они вышли из каюты.

* * *

На следующий день Тул полностью владел собой. От вчерашней подавленности не осталось и следа. Он весело шутил с Кори, подряд выиграл три партии в шахматы у Глеба (познакомившись недавно с этой земной игрой, он уже намного превосходил своего учителя), затем на правах уполномоченного Совета Координаторов в последний раз перед стартом обошел тарринг и дал разрешение на отсчет контрольного времени.

Через пять часов после его отлета на Тээру тарринг отошел на расстояние готовности, и капитан Рар Тхиор собрал экипаж в централи управления. Все молчали. Наконец раздался тихий шелестящий звук, и экран маршрута засветился ровным зеленым светом.

— Стартовали, — выдохнул кто-то.

— На Земле первый космонавт в минуту старта сказал: «Поехали!» — заметил Глеб.

— Поехали, так поехали, — усмехнулся Рар. — Так я сейчас и доложу Совету. Поехали! Представляю, какой там поднимется переполох.

Дуар Транг, командир группы десантников, лениво поднялся с кресла.

— Ищу желающих сразиться в биерон, — объявил он. — Даю фору: пять ударов из нулевой позиции и право на коч-зону без розыгрыша.

— Не хочу с тобой играть, — сказал Далб Мазаар, второй врач экспедиции. — Не люблю проигрывать.

— Десять ударов из позиции пять, — усмехнулся Траарк.

— Да ты просто вымогатель!

— Эх, будь что будет, — махнул рукой Глеб. — Я играю с тобой, Дуар. И играю без форы.

— Он тебя раскатает, — заметил биолог Мир Лаад. — Вслепую. Ты уже проиграл.

— Там посмотрим!

— А я ставлю на Тира, — сказал Лускул. — Я видел, как он играет. Он способный.

— Я тоже ставлю на него, — присоединился Данриг и добавил, усмехаясь: — Лишь тот достоин счастья и свободы…

— …Кто каждый день за них идет на бой! — закончил Глеб, лишь после сообразив, что прозвучала строка из земного стихотворения.

* * *

Первая планета на пути тарринга была дымчато-серой с розовыми отливами на полюсах.

— Облака, — вздохнул Рар. — Нулевая видимость. Дрон, как там разведчики-автоматы?

— Сильные помехи, — отозвался связист. — Информация практически нулевая.

— Десантники готовы?

— Мы всегда готовы, — весело отозвался Дуар Транг. — Вся группа.

— Кого ты берешь с собой?

— По обстановке.

Глеб нашел Лускула на верхней палубе у экрана обзора.

— Любуешься?

Лускул, не оборачиваясь, кивнул:

— Красивая планета.

— Похожа на опал. Есть на Земле такой драгоценный камень. — Глеб помолчал. — Помнишь, перед началом биерона Данриг начал фразу, а я ее продолжил? «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

— Прекрасные слова, — заметил Лускул. — Ловко у вас получилось.

— Это не мы выдумали. Это цитата. Слова принадлежат поэту Земли. Я их знаю, что вполне естественно, но откуда их знает Данриг?

— Любопытно, — произнес Лускул. — Очень любопытно…

— Биолог Мир Лаад и охотник Тир Атар вызываются в шлюзовую камеру, — разнеслось по кораблю.

— Смотри-ка ты, — сказал Глеб. — В бой посылают новичков. Значит, ничего интересного.

— Надо же вас где-то обкатать, — улыбнулся Лускул.

* * *

Десантный гравилет скользил в плотных белых облаках.

— Никаких признаков жизни, — хмуро сообщил Мир Лаад, не спуская глаз с биодатчиков.

— Слишком высоко, — успокоил его Дуар. — Сейчас пойдем на посадку. Готовьтесь к большой охоте.

И гравилет стремительно нырнул.

Тучи стали редеть, в них образовались просветы, сквозь которые далеко внизу проступили зеленые пятна.

— Цвет надежды, — заметил Глеб, но биолог покачал головой: — Биодатчики молчат. Мы летим впустую.

Он оказался прав — планета, открывшаяся перед ними, была мертва. Слабый ветер перекатывал зеленоватые барханы песка. Пустыня от горизонта до горизонта. Мертвы были и воды неглубоких морей, просоленных насквозь.

После безуспешных, занявших почти сутки поисков они вернулись на тарринг.

— А между тем планета находится в районе предполагаемого контакта, — проговорил капитан Тхиор. — Ты исследовал образцы породы, Тримир?

Геолог экспедиции Тримир Тан кивнул.

— Экспресс-проверка показала, что ничего интересного нет. Песок. Окраска объясняется примесями. Думаю, задерживаться здесь не стоит.

— Хорошо. Старт через два часа.

— Что такое район предполагаемого контакта? — спросил Глеб, выйдя вместе с Лускулом из командного отсека.

Тот усмехнулся:

— Странно, что ты только сейчас услышал об этом. Пойдем ко мне, я поищу нужный вестник академии.

В каюте Лускул покопался в стеллаже и вытащил объемную книгу.

— В основе всей истории лежит легенда. Несколько циклов назад космическая экспедиция нашла на одной из планет остатки циклопических сооружений. Среди руин было обнаружено нечто, напоминающее расколотую стелу. Когда ее собрали по кусочкам и сфотографировали, горячие головы усмотрели в трещинах и бугорках звездную карту. Ее-то и назвали районом предполагаемого контакта. Наш капитан — ярый сторонник этой легенды! У каждого свои слабости.

— Ясно. А что в книге?

— Статья и карта. Можешь посмотреть. Только не слишком увлекайся. Болезнь трудноизлечимая.

— У меня иммунитет, — сообщил Глеб, листая страницы. Наконец он нашел карту. — Очень интересно. Если ты не возражаешь, я возьму ее.

— Конечно, бери, — согласился Лускул. — Вот уж не думал, что ты так заинтересуешься этим.

Глеб смотрел на карту.

— И вот еще что, — продолжил Лускул. — О Данриге. То, что я сообщу тебе, является тайной. Ты слышишь меня, Тир?

— Прости, — Глеб потер лоб. — Конечно, слышу.

— Данриг — один из тех землян, что проникли на Тээру. Я был его лечащим врачом после дробления. Теперь и тебе это известно. Постарайся в разговоре с ним не касаться земных тем.

Глеб кивнул, но думал о другом.

Вернувшись в свою каюту, он, впервые со времени появления на Тээре, сотворил сигарету и закурил. Книга нераскрытой лежала на столе, но Глеб уже не нуждался в ней. Карту контакта он узнал с первого взгляда — она появлялась всякий раз во время приступов там, на Земле.

Он понимал, что надо пойти и все рассказать. Хотя бы тому же Лускулу. Но медлил. Было ему нехорошо.

Из лаборатории примчалась Кори. Она о чем-то весело говорила Глебу, потом вдруг замолчала, подошла и, опустившись на колени, заглянула ему в глаза.

— Эй, о чем задумался?

Тогда-то Глеб встал и, пробормотав: «Я сейчас… мне нужно…», двинулся к выходу.

Лускул был не один. В его каюте находились Траарк и Рар Тхиор. Все трое, замолчав, подняли глаза на Глеба.

— Я знаю карту контакта, — проговорил он, шагнув с порога.

— Мы все ее знаем, — пожал плечами Траарк. — Капитан, тот ее даже во сне видит.

— Не то. — Глеб облизнул пересохшие губы. — Я видел ее на Земле. Во время приступов.

За спиной слабо охнула Кори. Она стояла в проеме двери. И еще Глеб заметил, как стремительно переглянулись Траарк и Лускул.

— Ты не ошибаешься? — казалось, один Рар Тхиор сохранил спокойствие.

— Нет. Каждый раз я видел именно эту карту. Разве что звезды меняли яркость. Одни разгорались сильнее, другие вообще гасли. Например, звезда, рядом с которой мы находимся сейчас, гасла.

— И ты можешь вспомнить эволюцию всех звезд? — впервые Глеб видел Траарка по-настоящему взволнованным.

— Не знаю. Наверное…

— Ты должен вспомнить!

— Попробую.

— Нет, нет, надо исключить любую неудачу. — Траарк встал и прошелся по каюте. — Мы сделаем так: поместим тебя в темном зале, ведь звезды появлялись на черном фоне, а на экран спроецируем карту. Все будет как во время приступов. Ты обязательно вспомнишь!

— А если начнутся настоящие приступы? — с тревогой спросила Кори. Она отошла от двери и встала рядом с Глебом.

— Не о том говоришь, — поморщился Траарк. — Не это сейчас важно.

— А что важно? Что? — резким движением Кори отбросила упавшую на лицо прядь волос. — Ты похож на машину, Траарк. На умную, точную, но бездушную машину.

Глеб взял ее за руку.

— Ты не права, Кори.

— Ну, отчего же, — голос Траарка вновь стал размеренным. — Отчасти она права. Реальный научный результат стоит многого. Он единственный приближает нас к истине, а иного смысла существования я, признаться, не вижу. У нас в руках ключ к карте контакта. Глупо не воспользоваться им. И окажись я на месте Тира, ни секунды не колебался. Надеюсь, в это ты веришь, Кори?

— По-моему, вы делаете проблему из ничего, — примирительно сказал Лускул. — Приступов нет, и вряд ли они начнутся. После каждого сеанса я буду лично осматривать Тира.

— Да не будет никаких приступов, — сказал Глеб. — С чего вы взяли?

— При чем здесь мы? — пожал плечами Траарк.

Кори вспыхнула и отвернулась.

— Не сердись, сестренка. — Лускул подошел к ней и погладил по волосам. — Мы все тебя очень любим…

— Пора и мне вмешаться, — проговорил Рар Тхиор. — Предложение Траарка принимается. Безусловно, при самом тщательном контроле. Эксперимент начнется после выхода тарринга на стационарную орбиту вокруг новой планеты. То есть через три дня. Это все.

* * *

Планета, над которой завис тарринг, была полна жизни. Десантные группы уходили одна за другой, а Глеб часами просиживал в темном помещении перед светящейся картой контакта, а возвращаясь, ловил на себе тревожный взгляд Кори.

— Ты осунулся, — сказала она как-то. — Ты осунулся и похудел. Тебе надо отдохнуть.

— Я прекрасно себя чувствую. На приступы нет и намека. Да и Лускул меня осматривает каждый день.

— Все равно тебе надо отдохнуть, — упрямо повторила она.

А на следующее утро, когда Глеб заканчивал завтракать, к ним в каюту вошел Лускул.

— Объявляю сегодняшний день выходным, — начал он с порога. — И через полчаса жду у шлюзовой камеры.

— Кори пожаловалась, — усмехнулся Глеб.

— В данном случае наши мысли совпали.

— Естественно. Брат и сестра, в одну точку бьете.

— Скафандр можешь не брать, — не реагируя на иронию Глеба, продолжил Лускул. — Планета безопасна. Сам убедишься в этом.

— Ну, раз скафандр не нужен, — Глеб встал, — то я готов. Пошли.

* * *

Гравилет они покинули еще в воздухе и медленно поплыли над густым, даже с высоты казавшимся бескрайним лесом. Теплый, пропитанный резким ароматом воздух обтекал их тела. Стая птиц в разноцветном, блестящем на солнце оперенье лениво скользила совсем рядом.

Становилось жарко, и марево окутало деревья.

— Так и уснуть недолго, — не выдержал Лускул. — Давай-ка наперегонки!

И началась гонка. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Несколько раз Глебу почти удавалось схватить соперника, но тот неожиданно уходил в сторону. Так продолжалось довольно долго, и вдруг Лускул резко остановился. Глеб налетел на него и ухватил за плечо.

— Попался!

— Смотри, — сказал Лускул, не отрывая взгляда от чего-то впереди.

Там, сквозь зеленые кроны деревьев, виднелся металлический купол.

Через несколько минут они уже стояли на краю идеально круглой поляны, в центре которой, подпираемый десятью колоннами, возвышался огромный сегмент шара. И хотя вокруг плотной стеной смыкался лес, сама поляна казалась выжженной.

— Тишина какая, будто все вымерло, — заметил Лускул и двинулся к сооружению.

— Назад! — крикнул Глеб. — Назад!

С предельной ясностью он почувствовал, что сейчас произойдет непоправимое.

— Что с тобой, — оглянулся Лускул, машинально делая еще один шаг.

Яростное пламя полыхнуло на том месте, где он стоял…

Все так же тихо было вокруг, и на выжженной поляне не осталось даже следа. Глеб подошел, наклонился, потрогал землю. Она была холодной.

…Он шел по лесу. Брел, спотыкаясь, падал и снова поднимался. Кто-то огромный, ломая ветки, бросился ему наперерез. Даже не взглянув, он резанул лучеметом. Уже давно стемнело. Он курил сигарету за сигаретой. Начался дождь, и мокрая горечь расползлась по губам… Он остановился и вспомнил о Кори. Над головой ярким пятном висел гравилет.

Он забрался в кабину и, поставив автопилот на возвращение, бесцельно забарабанил пальцами по приборной доске.

…— Братик! — кричала Кори. — Бра-а-тик!

Ее унесли куда-то, и все ушли следом, а Глеб сел на пол, привалясь к стене.

Вернулся Траарк.

— Вставай, — сказал он. — Ей уже лучше. Вставай. Это пройдет. Она успокоится.

— Как ты бормочешь, — морщась, проговорил Глеб. — Как тихо ты бормочешь…

…Он гладил ее волосы. Он едва касался их кончиками пальцев, повторяя движение завитков.

Кори лежала лицом к стене, не двигаясь, будто из камня.

— Девочка моя, — шептал он. — Девочка моя…

Она нескладно повернулась и упала головой на его колени:

— Почему? Почему? Почему?

Слово это душило ее, с трудом выбираясь из напряженной гортани. Глеб наклонился и стал целовать ее сжатые веки.

И тогда Кори заплакала.

* * *

— Почему я не погиб, как Лускул? — спросил Глеб.

Разговор проходил в навигационной рубке. Тарринг был в полете к новой планете.

— Не говори глупостей, — отозвался Траарк. — Что за мания самоубийства? Вокруг этой штуки защитное поле. Мы потом разобрались. Лускул переступил черту. Окажись ты на его месте…

— Но я был на его месте! Я стоял там, где он исчез.

Наступило тягостное молчание.

Внезапно Траарк вскочил.

— Я так и знал, — свистящим шепотом произнес он. — Я догадывался об этом. Еще когда была расшифрована первая фраза дневника Дины Атар. Тул настоял, чтобы тебе ее не сообщали. А звучит она так: «Мой сын убит». О фразе этой знали мы с Лускулом, но его больше нет, а я не намерен от тебя ее скрывать! Тул надеялся, что расшифровка неверна. Но теперь-то в ее точности можно не сомневаться.

Глеб помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты должен был сказать мне об этом раньше, — проговорил он наконец.

— А я бы и сказал. Можешь мне поверить! — с вызовом бросил Траарк. — Но нас было двое и решал Лускул.

— Ты все равно должен был сказать, — упрямо повторил Глеб. — Еще там, на Тээре.

— Да разве в этом сейчас дело! Самым разумным было бы вернуться назад и проделать ряд опытов на той поляне с тобой в главной роли.

— Я готов.

— А человечность? — Траарк покрутил головой, остывая. — Представляешь, что скажет Кори, когда узнает о моем предложении? Куда прикажешь от нее спасаться?

— С Кори я договорюсь..

— Зато со мной у тебя ничего не получится, — повернулся от пульта управления капитан Рар Тхиор. — Чтобы проводить исследования, нужна надежная защита.

— Но ведь я…

— Знаю, ты там был. Стоял на месте гибели Лускула. Или тебе показалось, что стоял. А это, согласись, не одно и то же… Как бы там ни было, а возвращаться мы не будем.

— Вот видишь, — усмехнулся Траарк. — Я же убежден, что для тебя прогулка на ту поляну так же безвредна, как умывание по утрам.

Глава пятая

Даже издалека третья планета выглядела устрашающе. В серой пелене туч стремительно проносились крутые воронки вихрей.

— Да-а-а, — протянул Траарк. — Планета показывает зубы…

— Может быть, не стоит высаживаться? — заметил геолог Тримир Тан. — Поищем другие, более пригодные планеты…

— Методичность, — сказал капитан Тхиор. — Методичность и еще раз методичность. Мы идем по заранее разработанному маршруту. Десантники готовы к броску?

— Мы всегда готовы.

— Возьми меня с собой, Дуар, — сказал Глеб.

— Протестую, — быстро проговорил Траарк. — Планета, несомненно, опасна для жизни, а Тир представляет собой уникальный экземпляр…

— Я не экземпляр! — заорал Глеб. — Черт возьми, я такой же, как все! Мне надоело ощущать себя диковинным экспонатом в зоопарке. Ты должен взять меня с собой, Дуар. Меня приняли в качестве охотника? Ну, так я хочу исполнять свои обязанности.

— Ты не охотник! Ты единственное известное нам существо, каким-то образом связанное с контактом.

— Я возьму тебя, Тир, — сказал командир десантников. — Будь готов через двадцать минут. И надень костюм повышенной защиты. Траарк прав — планета не ахти!

* * *

Гравилет медленно шел над морем. Огромные волны катили внизу.

— Представляю, что тут делается во время шторма, — заметил Дуар.

— Да, на курорт планета не похожа, — подтвердил Лаад. — Снова нам не удастся поохотиться, Тир.

Глеб мрачно кивнул.

— Последние полчаса я мечтаю лишь об одном — увидеть сушу. Неужели на этой взъерошенной планете один океан?

— Конечно, нет. Автоматы-разведчики зарегистрировали обширный материк. А вот, кажется, и он.

Впереди, у самого горизонта, проступала узкая темно-бурая полоса. Приближаясь, она росла, и вскоре стал виден берег с приземистыми, будто вбитыми в почву горами. А дальше начиналась равнина. Ветер стал тише. Он гонял песок, перекатывал мелкие камни.

— Если мы найдем что-нибудь живое, — заметил Глеб, — то его придется изучать с помощью микроскопа.

И в эту минуту они увидели город.

— Так не бывает, — прошептал Лаад. — Это мираж…

Но город был. Полуразрушенный, с домами, несшими следы невиданного пожара, он не вписывался в гранитно-песчаную пустыню, казался чем-то инородным, искусственным.

Гравилет завис над центральной площадью. Камни, которыми она была выложена, сплавились, превратясь в однообразную стеклянистую массу.

— Оплавленный камень, — задумчиво проговорил Дуар. — Что бы это могло значить?

— Боюсь, ответа мы не узнаем. — Глеб кивнул на обгоревшие остовы домов. — Здесь ничего, кроме этого, не осталось.

— Может, поищем еще? — предложил Лаад.

— Попробуем. — Дуар взялся за рычаг управления, и гравилет поплыл над безжизненными улицами.

Западную окраину города пожар обошел стороной. Стояли здесь дома низкорослые, крепко сбитые, без окон, с тяжелыми бронированными дверями.

— Здесь не жили, — проговорил Лаад. — Здесь выживали.

— Похоже на перевалочный пункт или базу космической экспедиции, — предположил Дуар.

— Скорее, военная база, — сказал Глеб, — да, да, именно военная. Дома напоминают усиленные бомбоубежища. К тому же пожар… Похоже, город подвергся интенсивному обстрелу. Сдается мне, что на поверхности только вход, а все остальное — глубоко под землей.

— Что ж, это легко проверить, — заметил Дуар. — Стоит лишь войти в дом и посмотреть. Благо дверь открыта.

Внутри здания был большой зал с возвышающимся в центре полуметровым каменным цилиндром. Дуар взобрался на него и посветил ручным фонарем.

— Пусто, — сказал он. — Будто специально все вынесли. И никакого лифта в глубину.

— На стенах сохранились рисунки, — заметил Лаад.

Спрыгнув на пол, Дуар направился к нему.

Глеб остался на месте. Он присел на тумбу и в ту же секунду почувствовал, как верхняя плита начала медленно опускаться. Вскочил. Так и есть, круглая площадка, казавшаяся единым целым с парапетом, опустилась теперь сантиметров на десять. Пока он смотрел на нее, плита медленно вернулась на место, и вновь тумба стала единым монолитом. Глеб положил руку на плиту, и она начала движение вниз, снял — вернулась назад. А ведь только что на ней стоял Дуар…

— Идите-ка сюда, — позвал Глеб. — На потолке тоже что-то изображено.

Лаад взобрался на тумбу и долго стоял на ней, задрав голову.

— Ничего не вижу. Тебе, должно быть, показалось.

Глеб смотрел на плиту. Она оставалась неподвижной.

* * *

Вернувшись на тарринг, Глеб сразу ушел в свою пустую каюту. Лег, заложил руки под голову и долго лежал так, уставясь пустыми глазами в потолок.

В четыре часа ночи он наконец решился. Прошел к шлюзовой камере, постоял немного перед гравилетом, а потом открыл люк и забрался внутрь. Створы приемника раскрылись, и гравилет плавно покинул тарринг.

Через час Глеб спускался в шахту, стоя на каменной плите. Он не знал, что его ожидает, и старался не думать об этом.

А на тарринге уже поднялась тревога.

— Но зачем он вылетел на планету? — в который раз повторял капитан Тхиор. Он наклонился к переговорному устройству: — Как связь?

— По-прежнему не отвечает, — голос радиста был напряженным.

— Не могу понять, — начал Дуар, но его перебил Траарк:

— И не сможешь — почти выкрикнул он. — С нашей точки зрения его поступок необъясним. С нашей! А у него своя, особая. — И добавил, недобро усмехаясь: — Пора бы нам всем это понять.

Кори молчала. Она стояла у стены, и лицо ее было бледным.

Рар Тхиор остановил на ней взгляд и, точно к ней одной обращаясь, проговорил:

— Подготовить тарринг к посадке. Начало по сигналу общего торможения.

* * *

Плита остановилась, и перед Глебом открылся горизонтальный ход. Яркий свет, наполнявший его, тяжело бил по глазам. Ход оканчивался двойными массивными дверями. Разойдясь, они пропустили Глеба в квадратный зал, противоположную стену которого занимал большой темный экран, а прямо перед ним возвышался пульт с одиноким креслом.

Смахнув пыль, Глеб сел. В центре пульта, окруженная золотым кольцом, виднелась единственная кнопка.

Внезапно послышался шум. Будто песок терли между ладонями. Глеб оглянулся, ища источник звука, но вокруг все было спокойно. И в эту минуту раздался голос.

Ровный, без интонаций, точно неживой, он возник как во время земных приступов. На этот раз не было ни видений, ни цветных линий геометрических узоров. Был лишь голос.

Глеб судорожно вслушивался в него, пытаясь понять, уловить что-то ускользающее и знакомое…

А потом наступило забытье.

…Враги. Повсюду были враги. Много хорошо вооруженных и обученных. Они не знали пощады, как не знает ее сама смерть. Гибли защитники Цитадели, вступая в последний бой. И вот он остался один. Один в мертвом городе, среди сожженных домов, среди трупов друзей. Близок твой конец, народ Ватарамы. Цитадель — последний космический форпост на пути к тебе. Последний и побежденный. Но страшнее смерти — мысль, что восстание не удалось. Сотни лет шла подготовка к нему. Сотни лет создавался боевой флот повстанцев и строились цитадели. Строились на самых непригодных для жизни планетах, чтобы не обнаружили их случайно космические силы Барнгала.

К восстанию примкнули Долия и Энкр, Линдарея и Сонкартала. Даже Тринтуры вступили в тайный союз. Мощное оружие, разработанное учеными Каромны и Тиура, могло по силе сравниться с вооружением завоевателей…

Космические корабли, рассредоточенные на далеких планетах и надежно защищенные энергетическими барьерами, ждали своего часа. И когда этот час настал, восстали народы девяти планет. Казалось, победа обеспечена. Три космические эскадры Барнгала, расквартированные на Тиуре, были уничтожены на стартовых площадках. Шедший к ним на помощь пятый звездный флот рассеян в ничто, в космическую пыль. Корабли Галактического союза, в который объединились повстанцы, контролировали больше половины населенных планет.

Победа была близка, как никогда. Но все оказалось напрасным. Сердце Барнгала — энергетический центр — захватить не удалось, и империя вновь победила. Уничтожены жители Тиура, а сама планета превращена в зеленую пустыню, блокированы Каромна и Линдарея. Гибель нависла над восставшими.

А теперь боевые корабли Барнгала здесь, и он — последний защитник Цитадели — бессилен что-либо изменить. Гибель близка. Но раз он еще жив, он будет сражаться и умрет, как настоящий боец…

На вспыхнувшем обзорном экране стал виден корабль противника. Враг находился еще вне досягаемости боевых ракет. Однако вскоре последует маневр посадки — на корабле убеждены, что Цитадель погибла и ее защитники мертвы. Что ж, тем лучше. Он знает, как поступить. Как только корабль врага пойдет на снижение, он даст сигнал автоматам боевого пуска.

Он умрет. Он умрет потом. Но сначала увидит гибель врагов. Нет, не на экране, к чему теперь хорониться в подземных казематах? Он выйдет на поверхность и поднимет голову к небу. А потом примет яд. Это будет быстрая смерть. Смерть после победы.

— Сигнал экстренного торможения, — сказал Рар Тхиор. — Начинаем посадку…

Корабль противника снижался! Время, сказал он себе и, нажав кнопку с двойным золотым кольцом, кнопку боевого пуска, помчался по длинному коридору к подъемнику. Он должен увидеть гибель вражеского корабля!

…Отрезвление пришло мгновенно. Будто водой плеснули на грязное стекло. Глеб оторопело посмотрел по сторонам. Был угрюмый зал, пустой и холодный. Он стоял на площадке подъемника, и сквозь открытую дверь виднелся гравилет.

Первой мыслью было кинуться назад. Остановить механизм пуска. Но Глеб понял, что сделать это уже нельзя. Он представил себе, как через пятнадцать, самое большее через двадцать минут боевые, ракеты Ватарамы уйдут к таррингу, а потом на полнеба вспыхнет яростное пламя взрыва. И от мысли этой тошнота подступила к горлу.

Что же делать? Рация? Не получится. Тарринг уже начал посадочный маневр, и связь стала невозможна… Гравилет?.. Слишком мала скорость. Ракеты опередят его…

Успокойся, приказал он себе. Немедленно успокойся и думай… Выход должен быть. Ты обязан его найти… Необходимо опередить боевые ракеты. Опередить с достаточным запасом времени, чтобы тарринг сумел уйти из зоны поражения… Предположим, я создам в гравилете генератор угнетенного поля… нет, не смогу. Не знаю конструкции… А жаль. С его помощью можно мгновенно оказаться вблизи тарринга… Мгновенно… Я ведь просто могу перебросить себя на тарринг… Нет. Через вакуум переброска невозможна, я погибну… Сигарету бы… Нет, я же погибну и все равно не смогу сообщить об опасности… А записка?.. Они успеют ее прочесть… А если не успеют?.. Должны… Значит, записка… Так зажать ее в кулаке, чтобы она была видна… Но ведь умру… Черт… Даже противно…

Глеб присел на парапет, вслушиваясь в свои последние секунды… Они прочтут записку. Они обязательно прочтут ее, думал он.

Пространство разомкнулось и сомкнулось следом за ним…

На тарринге прочли записку и успели начать разворот. Боевые ракеты Ватарамы взорвались, не достигнув цели, но генератор угнетенного поля был выведен из строя…

* * *

В командном отсеке горело лишь аварийное освещение. Рар Тхиор, Дуар Транг и астроном Фари Лор изучали отчет об осмотре тарринга. Лица у всех троих были мрачные, и когда открылась дверь, ни один из них не повернулся и не поднял головы от бумаг. Вошли кибернетик Торн Эри и Данриг. Они ни о чем не спросили, лишь молча подошли и сели рядом. Минутой спустя, все так же молча, появились Траарк и Кори.

Наконец Рар Тхиор поднял глаза от отчета.

— Поскольку ремонт генератора угнетенного поля в космосе невозможен, — сказал он, — остается одно: добираться до Тээры на маршевых двигателях.

Фари Лор покачала головой:

— Это же сотни лет полета…

— Может, все-таки посадить тарринг на планету для ремонта? — предложил Дуар.

— А если последует еще одна ракетная атака? — живо вмешался Траарк. — Знать бы, что там произошло.

— Тир мог бы рассказать об этом, — заметил Торн Эри. — Будь он жив…

— Но он мертв!

— Он жив! — сказал незаметно появившийся в централи врач Дабл Мазаар. — Жив, хотя это нарушает все наши биологические законы.

— Наши! — воскликнул Данриг. — Наши! А они распространяются только на нас. — И, довольный своей тавтологией, рассмеялся.

А Кори, охнув, вскочила и бросилась к медицинскому отсеку.

* * *

Туман… Он клубился, переливаясь, как пестрая занавесь под ветром. Туман и боль… Казалось, будто все тело расчесано острым металлическим гребнем.

Глеб не спал и не бодрствовал. Он ничего не видел, ничего не слышал, он ни о чем не думал…

Он выздоравливал. И однажды открыл глаза.

Кори сидела, отвернувшись. Он хотел дотронуться до ее волос, но не смог поднять руки и тогда, ухватив прядь губами, потянул на себя.

* * *

— Ну что ж, мы многое узнали, — заметил Рар Тхиор. Он потер щеку и добавил: — Правда, очень дорогой ценой…

— Ремонт генератора угнетенного поля возможен? — спросил Глеб.

— Нет. И забудь об этом. Сейчас Фари определяет координаты для полета на маршевых двигателях. Придется воспользоваться анабиозом.

Траарк, до этого молча сидевший в стороне, подошел к Глебу.

— Я читаю твои мысли, — сказал он. — Перестань винить себя во всем случившемся.

— Тебе легко говорить, Траарк, — пробормотал Глеб.

Вечером в своей каюте он долго не мог заснуть. Спокойное дыхание Кори едва заметно холодило ухо, прядь волос щекотала кожу. Глеб приподнялся на локте, вглядываясь в ее лицо. Как они похожи с братом. И снова перед глазами возникла обожженная поляна, огромные деревья, кольцом сомкнувшиеся вокруг.

Внезапно Глеб почувствовал, как у него перехватило дыхание. Сооружение в центре поляны… Это же… Черт возьми, почему он раньше не догадался!

Проснулась Кори.

— Что с тобой? — спросила она обеспокоенно. — Ты сам с собой разговариваешь.

Глеб вскочил.

— Там звездолет! Понимаешь, на поляне звездолет Ватарамы!

Он увидел непонимающие глаза Кори.

— Потом объясню. Сейчас к капитану.

И, наскоро одевшись, помчался в командный отсек.

Рар Тхиор удивленно поднял брови.

— Ты действительно уверен в своей догадке?

— Я это точно знаю! Больше того, мне известно, что звездолеты Ватарамы могли двигаться в туннелях угнетенного поля.

— А энергетическая защита?

— Я могу ее снять. Понимаешь, это пришло внезапно, как озарение. Рар, мы должны вернуться.

— Во всяком случае это следует обсудить, — задумчиво произнес капитан и нажал на пульте сигнал общего сбора.

Выслушав рассказ Глеба, астроном Фари Лор заметила:

— Пять месяцев пути. Срок небольшой по сравнению с тем, что нам предстоит, если мы будем добираться до Тээры на маршевых. Я за то, чтобы лететь.

— Хуже не будет, — Траарк усмехнулся короткой, сухой усмешкой. — Так что стоит попробовать.

А Дуар Транг хлопнул Глеба по плечу:

— Я всегда говорил, что этот землянин — молодец!

— Хорошо, — сказал капитан. — Старт по готовности.

* * *

На двадцатый день пути в каюту Глеба зашел Данриг. Они сыграли партию в шахматы, поговорили о пустяках, а потом Данриг сказал:

— Империя, о которой ты рассказывал…

— Барнгал?

— Да. Как ты думаешь, она продолжает существовать?

Глеб пожал плечами:

— Не знаю. И какое это имеет значение?

— Если она существует, опасность угрожает другим планетам.

Сказанное поразило Глеба. Он представил, как боевые корабли Барнгала атакуют Тээру. Как черным дымом пожара заволакивает ее ослепительно синее небо.

— Да нет! Быть такого не может. — Он потряс головой, отгоняя кошмарное видение.

— Еще как может, — печально проговорил Данриг. — А Тээра не готова к войне.

— Что ты знаешь о войне! — невольно вырвалось у Глеба. Он тут же прикусил язык, но было поздно.

— О войне я знаю больше, чем ты. — Данриг помолчал, словно обдумывая что-то. — Тебе известна моя официальная биография?

— Да, в общих чертах. — Глебу не понравилось слово «официальная».

— И ты знаешь, что я был физиком, что после неудачного опыта долго лежал в больнице, не приходя в себя, а потом память с большим трудом начала восстанавливаться…

— Знаю.

— И что лечащий врач, а им был Лускул, рекомендовал сменить профессию, тут же предложив работу в институте психологии?

— Знаю.

— Лускул был очень добрым человеком. Не правда ли?

— Да. Он был добрым. — Глеб выдержал взгляд Данрига, а тот продолжал: — Но вот о чем ты не знаешь: по вечерам, после трудных рабочих дней, меня посещали странные видения: несуществующие на Тээре города, реки… А потом появился ты с рассказами о Земле. Все встало на свои места. — Данриг облизнул губы. — Вот тогда-то, Тир, я испугался. Понимаешь?

Глеб помедлил, а потом кивнул:

— Понимаю. Я тебя хорошо понимаю. У меня похожая история.

— Похожая, да не очень. — Данриг горько усмехнулся. — Ты не прошел через дробление. И память Земли в тебе сохранилась. А я словно нищий. Изгой. Человек без родины… У меня к тебе просьба, Тир. В следующий раз, когда ты захочешь побывать на Земле, возьми меня с собой. Один я не решусь…

Глеб заглянул в глаза Данрига и увидел там, за частоколом ресниц, страшную, но так понятную ему тоску.

Не говоря ни слова, он протянул Данригу по земному обычаю руку. Тот не понял сначала, поднял удивленно брови, но потом, будто вспомнив, быстро вскочил и с силой сжал ее.

* * *

Выжженная поляна встретила их тишиной. В вековечной дреме замерли сплетенные кроны деревьев, яркое солнце, повисшее в зените, обливало своими лучами купол корабля.

— Ждите меня здесь, — сказал Глеб Тхиору и вошел в круг опаленной земли.

Днище корабля раскрылось навстречу ему. Вниз пошла, раскладываясь на ходу, лестница. Глеб встал на нижнюю ступеньку и помахал рукой тем, на краю поляны.

Пуст был боевой звездолет Ватарамы. Но механизмы его оживали при приближении Глеба, сияли огнями готовности. Стоило ему войти в командный отсек — вспыхнул экран обзора. Стала видна десантная группа, ожидавшая его сигнала. Глеб положил руки на клавиши пульта, осознал себя единым целым со всем кораблем и, не глядя, нажал нужную клавишу. Экран на мгновение подернулся дымкой и вновь спокойно засветился.

Включив внешнюю связь, Глеб заговорил, и голос его разнесся над поляной:

— Защита снята. Можете идти. Мы вас ждем.

Он имел в виду себя и корабль.

* * *

Звездолет Ватарамы оказался прост в обращении. Если вдруг возникала неясность, Глеб легко ее устранял. Быстрее и лучше других управлением корабля овладел Данриг.

— Отлично строили, — заметил как-то вечером Рар Тхиор. — Будет чему поучиться на Тээре.

— Как жаль, что цивилизация погибла, — вздохнула Фари Лор.

— Зато существует Барнгал, — напомнил Траарк.

— Она могла быть разрушена новым восстанием, — произнес Глеб, но не успел он этого сказать, как в дверях появился связист Дрон Гаам.

— Капитан! Сообщение с тарринга. Неизвестный звездолет держит курс на планету.

Тхиор побледнел.

— Ну, вот. Накликали…

Глава шестая

На тарринге, кружащем вокруг планеты по кольцевой орбите, оставалась лишь группа консервации. В навигационном отсеке второй штурман Лур Керрон протянул Тхиору лист бумаги.

— Данные о скорости сближения, капитан, — голос его был озабоченным.

Тхиор покачал головой:

— Ого! Через пару часов он будет рядом. Почему звездолет заметили так поздно?

— Он появился неожиданно. Такое впечатление, будто вынырнул из туннеля угнетенного поля.

— Может, взглянем на него? — нетерпеливо сказал Траарк.

— Даю максимальное увеличение. — Керрон повернулся к пульту.

Большая, полупрозрачная, словно пульсирующая сфера появилась в центре экрана.

— Вот это конструкция, — удивленно протянул Дуар Транг.

Рар Тхиор повернулся к Глебу.

— Это не может быть корабль Барнгала?

— Не знаю.

— Думаю, мы скоро все выясним, — мрачно проговорил Данриг. — Если нас к тому времени не уничтожат.

Глеб хотел возразить, но вспомнил их первый разговор на корабле Ватарамы, и ему стало не по себе.

— Послушай, капитан, — обратился он к Тхиору. — Дай мне гравилет, и я вылечу навстречу кораблю. Постараюсь вступить с ним в контакт. А вы все уходите на корабле Ватарамы. Данриг сможет его повести.

— А ты?

— Все будет зависеть от того, чей это звездолет. Но в любом случае вы успеете набрать скорость для перехода в канал угнетенного поля.

— Тир прав, — нарушил молчание Траарк. — И не смотри на меня так, Кори. Тир прав, но он учел не все. Наш малый гравилет остался на планете с Цитаделью, а большим управлять в одиночку невозможно. Лететь, таким образом, должны двое. Чтобы попусту не тратить время, сразу предлагаю свою кандидатуру. Возьмешь меня с собой, Тир?

Кори бросилась к Тхиору:

— Капитан!

— Другого выхода и в самом деле нет, — проговорил он. — Я не могу им приказать такое. Но запретить…

* * *

Через полчаса, отделившись от опустевшего тарринга, гравилет взял курс на неизвестный корабль. Чужак быстро прибывал в размерах, заслоняя звезды, и вскоре расстояние между ними сократилось до нескольких километров.

— Самое время появиться хозяевам, — пробормотал Траарк.

Глеб не успел ответить. Могучая сила толкнула гравилет прямо на чужака. Погасли экран и подсветка пульта. Наступила полная темнота.

«Славно, — со злостью подумал Глеб. — Так глупо попасть в ловушку. Славно…»

— Сказать, что нас дружески встретили, нельзя, — даже в эти минуты голос Траарка был ироничным. — Знать бы еще, где мы.

— Сейчас узнаем. — Глеб включил аварийное освещение. — Надо открыть люк. И делать это придется вручную.

— Тут-то они нас и схватят, — посулил Траарк.

Зажимы поддавались плохо. Пот стекал на глаза, и Глеб тихо чертыхался. Рядом, зло сопя, возился Траарк. Наконец все было закончено, и люк отскочил в сторону.

Гравилет лежал в центре круглого помещения. Вдоль стен на уровне пяти метров шла широкая площадка, огороженная витыми прутьями барьера.

— Атмосфера нормальная, — сказал Траарк. Он выпрыгнул из гравилета вслед за Глебом. — Можно снять шлемы.

— Подождем, посмотрим на хозяев.

— Ты думаешь, они скоро дадут о себе знать?

Глеб не успел ответить. На площадке появились трое.

Похожие на людей, разве что голубоватый цвет кожи делал их несколько странными, они безмолвно разглядывали Глеба и Траарка. А потом все враз повернулись и будто вошли в стену.

— Да, — покрутил головой Глеб. — Контактом это назвать трудно.

— Ну, отчего же? Первое знакомство все-таки состоялось, — сказал Траарк, но вид у него был обескураженный.

— Ладно, — Глеб усмехнулся, — пошли в гравилет. Я, между прочим, есть хочу.

— Это ты неплохо придумал, — с видимой радостью сообщил Траарк. — У меня тоже аппетит разыгрался.

— А хочешь ухи? Помнишь, суп из рыбы, которым я вас угощал? Могу повторить, правда без рыбалки.

Траарк ухмыльнулся:

— Не откажусь.

Они ели уху.

— Занятно получается, — проговорил Глеб, прихлебывая горячий бульон. — Жил я на Земле тридцать шесть лет и не то что за границей, в своей стране не везде побывал. Считал себя домоседом. А тут, — и он замолчал…

— Все еще Землю вспоминаешь?

— Вспоминаю? — Глеб отложил ложку. — Да я о ней забыть не могу. Если бы не люди Земли: отец мой приемный, нянечки в детдоме, партизаны — я бы не выжил. И таких детей без отцов и матерей, их же тысячи были. Есть на Земле обычай такой, когда хотят выразить признательность — низким поклоном кланяются. Так вот, если бы я мог, каждому в ноги поклонился бы. А ты говоришь — «вспоминаю».

Заканчивали еду молча. Внезапно засветился обзорный экран, и на нем стал виден снятый сбоку гравилет.

— Используют нашу аппаратуру, — сказал Траарк. — Быстро же они в ней разобрались.

А на экране из гравилета выбрались две человеческие фигуры. Одновременно на верхней площадке появились трое. Затем один из людей отошел к гравилету, а второй поднялся на площадку по специальному трапу и присоединился к стоящим там. Картина повторилась дважды, и экран погас.

— Будем расценивать это как приглашение в гости, — сказал Глеб.

— Они приглашают одного.

— Значит, пойду я. — Глеб встал. — Думаю, память Ватарамы мне пригодится.

На площадке Глеба уже ждали. В сопровождении молчаливого эскорта он прошел по широкому коридору и оказался у входа в овальное помещение. Здесь сопровождающие остановились, и Глеб вошел в комнату один.

За широким и низким столом сидел человек в светло-сером комбинезоне. Он указал Глебу на кресло, а когда тот сел, поставил в центр столешницы небольшой, светящийся изнутри куб.

— Вы понимаете меня? — услышал Глеб.

— Да.

Человек поморщился.

— Говорите в сторону куба. Это переводчик. Пока придется пользоваться его помощью. А теперь давайте знакомиться. Я Лаум, комиссар военного района.

Глеб назвал себя и спросил, где находится.

— Ваш гравилет попал в зону действия М-станции и был переброшен на нашу планету, Долию.

— Долия! — У Глеба похолодело внутри. Он вспомнил подземелье и голос, который там слышал. — Значит, я нахожусь на территории империи Барнгал?

Лаум сдвинул брови.

— Нет. Вы на свободной территории. Долия вместе с планетами Галактического союза в настоящее время ведет войну с Барнгалом.

— Значит, снова восстание? — невольно вырвалось у Глеба.

— Снова? — удивленно переспросил Лаум. — Что вы имеете в виду?

— Мне известно об одном восстании против Барнгала. Правда, оно было очень давно и закончилось поражением.

— Вы говорите о восстании Ватарамы?..

— Да, о нем.

Лаум на минуту замолчал, почти по-земному разглаживая кожу на лбу.

— Откуда вам известно об этом восстании?

— Это очень долгая и путаная история. Я и сам в ней не до конца разобрался…

— Ничего, рассказывайте. А заодно объясните, как ваш аппарат оказался в зоне действия М-станции? Он не рассчитан на долгие космические полеты.

* * *

Вернувшись в гравилет, Глеб не застал Траарка.

— Меня вызвали вслед за тобой, — сообщил тот, появившись вскоре. — Очень, знаешь ли, содержательная беседа была.

— Что узнал?

Траарк невесело рассмеялся.

— Оказывается, мы попали в зону боевых действий. Но в основном они меня спрашивали. Я им все подробно объяснил, так что разошлись довольные друг другом. — Он завозился в кресле. — Слушай, давай спать. Устал я отчаянно.

Глеб потянулся к пульту и выключил свет.

— А наши уже дома, — проговорил Траарк в наступившей темноте. — Конечно, если с ними ничего не случилось.

— Типун тебе на язык, — в сердцах ответил Глеб.

* * *

Вторая встреча состоялась в той же комнате. На этот раз пригласили обоих.

Кроме Лауна, за столом сидели двое незнакомых Глебу долийцев и третий, отличавшийся от них по внешнему виду: он был значительно ниже ростом.

— Знакомьтесь, — сказал Лаум. — Военные советники Веал и Мос и капитан Ог-ми. Он — ландареец.

— Вы должны простить нас за вчерашнюю проверку, — включился в разговор Мос. — Идет война, и осторожность необходима.

— Какие подозрения мы могли вызвать? — недоуменно спросил Траарк.

— О, самые разнообразные, — был ответ. — Вас изучили достаточно серьезно.

— Если позволите, хотел бы знать, на какой предмет?

— На предмет шпионажа. Мы, знаете ли, шпионов не очень любим. И поступаем с ними соответственно.

«А здесь не шутят», — подумал Глеб. Серьезные вещи, очень серьезные. Впрочем, лица собеседников ему нравились.

— Ну, а теперь, когда все подозрения сняты, — сказал он, — могли бы вы нам помочь вернуться на Тээру?

— В принципе сделать это не сложно, — ответил за всех Лаум, — и мы это сделаем. Но сначала, Тир, вы поможете нам.

— Я? — удивился Глеб. — Не понимаю…

— Сейчас поймете. — Лаум погладил лоб. — Вам известно о первом восстании. Знаете вы и о причине поражения — не удалось захватить энергоцентр империи. Его местонахождение стало известно на Ватараме слишком поздно. Карательные экспедиции империи уничтожили разумную жизнь на нескольких планетах, население других было вынуждено сложить оружие, а граждане Ватарамы, боровшиеся до конца, взорвали себя вместе с планетой и половиной боевых сил Барнгала. С огромным трудом нам удалось создать регулярный космический флот, превосходящий имперский по численности и по вооружению, и поднять новое восстание. Сейчас мы близки к победе, но она не будет полной, пока существует энергоцентр. Около трети наших звездолетов отвлечено от прямых военных действий и брошено на его поиски…

— Но что же вы хотите от меня?

— Когда вы сказали, что обладаете памятью Ватарамы, — Лаум проговорил медленно, словно боясь неточно сформулировать мысль, — у нас появилась надежда, что в ней заложены координаты энергоцентра.

— Но ведь я почти ничего не помню, — перебил Глеб. — Поверьте, я хочу быть полезным, но чем? В том видении, в подземном бункере, энергоцентр действительно упоминался, но координаты… — беспомощно улыбаясь, Глеб развел руками.

— Мы подумали и над этим, — Лаум кивнул, — есть мысль перебросить вас туда вновь. В прошлый раз видение было прервано появлением тарринга, который вы приняли за барнгальский корабль. Сейчас вам ничто не мешает. Как знать, может быть, на этот раз координаты энергоцентра станут известны.

— Я командир поискового флота, — вмешался капитан Ог-ми — Мы тратим огромные силы напрасно. Мы ищем впустую. Нам неизвестен даже приблизительный район поиска. Дайте хотя бы самые приблизительные координаты, и мы найдем энергоцентр.

— Я согласен, — сказал Глеб, — готов лететь хоть сегодня, но, честное слово, чувствую себя самозванцем.

— Самозванец вы или нет — покажет время, — улыбнулся Лаум. — По крайней мере, у нас появится реальный шанс. А это не так уж и мало. Поскольку район, где находится планета, вне действия боевого флота Барнгала, мы отправимся туда в ближайшие дни. Теперь о вас, — он повернулся к Траарку. — Мы можем вернуть вас на Тээру, как только пожелаете. Слово за вами.

— Я не тороплюсь, — сухо ответил Траарк. — Во всяком случае без Тира возвращаться не намерен. И уж раз попал к вам, думаю, смогу пригодиться.

Улыбка Лаума стала еще шире.

— Я рад, что все вопросы решены, — сказал он, — теперь настало время показывать, как мы живем. Или вы предпочитаете вернуться в гравилет?

— Нет, нет, — одновременно вырвалось у Глеба с Траарком. Сидящие за столом рассмеялись. Улыбнулся даже мрачноватый Мое.

— Раз вы так единодушны, — заметил он, — мы, пожалуй, освободим на сегодня уважаемого Лаума от его прямых обязанностей. Пусть денек поработает гидом.

Потом была долгая поездка по столице Долии. Она закончилась у памятника первому восстанию. Глеб толкнул локтем Траарка:

— Посмотри на постамент. На нем выбита карта контакта.

— Это область восстания в дни его максимального успеха, — пояснил Лаум.

Глеб подошел ближе, всмотрелся.

— Не хватает одной звезды.

— Да, здесь не изображен Барнгал, — голос Лаума стал суровым, — он расположен справа вверху.

— Допустим, вы так и не узнаете, где находится энергоцентр, — вмешался Траарк, — тогда неминуемое поражение?

— Нет, на этот раз положение иное. Мы готовы к последнему штурму. Захват энергоцентра парализует Барнгал и облегчит нашу победу, сделает ее бескровной. — Лаум взглянул на часы. — Однако уже поздно. Давайте отправимся домой. Думаю, для вас уже приготовили помещение.

— Ваши мобили — пустая трата времени, — заметил Траарк, — может быть, воспользуемся перебросом?

Лаум не понял, а когда ему объяснили, покачал головой:

— Этого мы на Долии делать не умеем. Впрочем, таких способностей нет у жителей всех планет союза.

— А у барнгальцев?

— Тоже нет.

— Ну что ж, — вздохнул Траарк, — воспользуемся мобилем.

* * *

Прошло несколько дней, и Глеб вновь оказался на полуразрушенной базе Ватарамы. Здание со входом в подземный бункер было найдено легко — рядом стоял оставленный гравилет.

— Спустившись, включите связь, — напомнил Лаум.

— Будем надеяться, она не подведет, — добавил Траарк.

Глеб кивнул им, забрался на цилиндр и почувствовал, как плита начала движение вниз.

И опять был длинный коридор, наполненный яростным светом, и автоматические двери в командный пункт.

Глеб вспомнил кошмар той ночи, чувство собственного бессилия перед надвигающейся на тарринг бедой, явственно ощутил страшную боль, прошившую его в момент переброса.

Он потряс головой, отгоняя воспоминания, и сел в кресло.

— Почему молчите, — раздался тревожный голос Лаума. — Что-нибудь случилось?

— Все в порядке. — Глеб откинулся на высокую спинку. — Я на месте. На связь выйду сам. — И он закрыл глаза.

Голос возник почти мгновенно, сухой и безжизненный, такой же, как в прошлый раз, как во время приступов на Земле. Но теперь Глеб и не пытался понять услышанное, он ждал видения. И оно пришло.

Снова Глеб был последним бойцом Цитадели, снова оплакивал горестную судьбу восстания и гибель Ватарамы.

Затем началось иное: в черном пространстве закружились разноцветные геометрические фигуры, вспыхнули звезды. Как и во время приступов на Земле, сознание словно раздвоилось. Глеб знал, что сидит в зале управления Цитадели, руки сжимали подлокотники кресла, затылок касался его высокой спинки, а перед глазами сверкали звезды.

Все это было знакомо, однако ничего не говорило о координатах энергоцентра.

Разве что… Глеб вспомнил разговор у памятника Ватараме. Уже тогда, слушая Лаума, ему показалось, будто он близок к отгадке. Но что же сказал долиец? Они говорили о карте, о Барнгале…

Глеб не успел додумать. Видение вновь изменилось. Такого еще не было, и потому он с интересом всматривался в открывшееся. Исчезли звезды, бездонно-черное пространство будто потеряло глубину, стало светлеть и наконец превратилось в белую, точно лист бумаги, плоскость. На ней возникли разноцветные эллипсы, вложенные один в другой. Это же планетарная система, догадался Глеб. Ну конечно, вот и центральная звезда.

Система потускнела, и возникла новая, потом еще одна, еще…

Внезапно видение прекратилось. Что-то тяжелое сдавило грудь и руки. Страшная боль взорвалась в голове, и Глеб потерял сознание.

Он очнулся в полной темноте, попробовал пошевелиться, но понял, что руки и ноги связаны, приподнял голову и почувствовал боль в затылке.

«Что со мной, — подумал Глеб, — где я?»

«На корабле Барнгала», — услышал он и понял, что с ним мысленно говорит Траарк.

— Как мы сюда попали?

— Были взрывы, выстрелы. Все произошло внезапно. Потом появились они. Очень много, а нас только двое. Лаума ранили, а меня чем-то оглушили. Последнее, что я видел, — они взорвали цилиндр.

— Лаум жив?

— Да. Он рядом со мной. Я слышу его дыхание.

— Что будем делать?

Но ответа Глеб услышать не успел. Внезапно зажегся яркий свет. Он осветил большое квадратное помещение, с голыми, отливающими металлом стенами и таким же полом.

Глеб увидел, что лежит на невысоком помосте, к которому гибкими захватами были притянуты руки и ноги.

Все это он заметил мельком, взгляд его устремился к овальной двери, медленно уходящей в сторону. За ней возник человек в тяжелом скафандре. Затемненное забрало шлема не позволяло рассмотреть лица.

Человек этот медленно вошел в комнату и приблизился к помосту. Глеб весь напрягся, ремни, стягивающие руки, больно врезались в кожу.

Наступило долгое молчание.

Первым не выдержал Траарк:

— По какому праву нас здесь держат?

— Замолчи! — бросил Глеб. — Он тебя все равно не понимает.

— Я все прекрасно понимаю, — проговорил вошедший. За забралом шлема проступило худое лицо с чуть выпуклыми глазами, тонкими, будто нарисованными бровями и маленьким ртом. — Вас держат так, как и подобает держать пленных. Впрочем, мучения скоро прекратятся. На Барнгале, после того как, подключенные к аппаратуре, читающей мысли, вы отдадите империи всю известную вам информацию, вас ждет легкая смерть. Я, командор Ураги, обещаю это.

Он повернулся и вышел из комнаты.

— Вот мы и вляпались, Тир, — прошептал Траарк. — Что тебе подсказывает твой земной опыт?

— Он подсказывает, что нужно освободиться от ремней, — сказал Глеб, и захваты, вспыхнув, превратились в пепел. — А теперь посмотри, что с Лаумом.

— Рана неопасная, — заверил Траарк. Он тут же создал регенератор и воткнул иглу в плечо долийца. — Минут через пять очнется. Хотя смысла в этом мало. Все равно погибать.

— Ну, мы еще поживем, — протянул Глеб. — Поживем.

— До Барнгала.

— Туда я как раз не собираюсь.

— Выйдешь из звездолета на ближайшей остановке?

— Нет. Захвачу звездолет.

— Кто здесь говорит о захвате звездолета? — хрипло спросил Лаум.

— Один сумасшедший, — отозвался Траарк. — Авантюрист.

— Почему же один? — Лаум приподнялся с помоста. — Я готов присоединиться. Значит, нас уже двое.

— Нас уже трое. — Траарк вздохнул. — И какой толк? Что мы можем втроем?

— Экипаж боевого корабля Барнгала — человек двадцать, — сообщил Лаум. — Из них на вахте в командном отсеке половина.

— Трое против десяти? Недурно.

— Но на нашей стороне внезапность, — напомнил Глеб.

— А на их стороне оружие. Испуг от нашего появления не особенно повлияет на стрелковые навыки экипажа.

— Тут ты прав. — Глеб вздохнул. — Лучемет не создашь, как регенератор.

— Не хочу вас пугать, — сказал Лаум. — Но минут через десять корабль уйдет в подпространство. Началась вибрация — а это выход на режим.

— Значит, будем драться голыми руками. — Глеб ощутил внезапную легкость от принятого решения. — Лаум, быстро план звездолета.

Пока долиец чертил план, в руке Траарка возникли три тяжелых металлических прута.

— Хоть какое-то вооружение, — сказал он.

Глеб кивнул. Благодарить было некогда — Лаум закончил чертеж.

— Здесь командный отсек, а здесь — мы. И хочу предупредить: командору Ураги подчинена группа боевых кораблей. Нам придется вести с ними бой.

— Захватить бы флагман сначала, — усмехнулся Глеб. — Траарк, ты перебрасываешь Лаума, а я блокирую двери отсеков. Нападаем сверху. Начали!

Следующие несколько минут Глеб помнил плохо. Отрывками. Помнил расширенные от ужаса, уже мертвые глаза барнгальца, помнил, как рвал из кобуры врага лучемет, как стрелял, не разбирая цели. И еще помнил крик Лаума и яркие брызги расплавленного металла.

А потом наступила тишина. Одиннадцать человек лежали на полу командного отсека, и среди них, неестественно раскинув руки, лежал Траарк. Рядом стонал в беспамятстве командор Ураги.

Глеб поднял лучемет.

— Не смей! — крикнул Лаум. В прыжке он оказался рядом с Глебом и схватил его за руку. — Не смей! Он нам живой пригодится.

Глеб выдернул руку и, отбросив оружие, двинулся прочь. Дойдя до стены, он сел, привалясь спиной, и почувствовал, что по лицу текут слезы…

Командор Ураги был напуган.

— Не стройте на свой счет никаких иллюзий, — сказал ему Лаум. — Проще всего вас убить. И я не замедлю это сделать, если вы не выполните нашего требования.

— Какого? — Ураги с трудом разлепил губы.

— Прикажите кораблям сопровождения уходить к Барнгалу Сообщите им, что сами задерживаетесь. Найдите причину задержки.

— Командор империи не объясняет своих решений подчиненным. — Даже в эту минуту барнгалец не потерял спеси.

— Тем лучше, — по губам Лаума скользнула бледная улыбка. — И учтите, лишнее слово — и я пристрелю вас.

Ураги подошел к пульту и отдал в микрофон серию резких приказов.

— А теперь последний вопрос, и ваша жизнь гарантирована. Нам нужны координаты энергоцентра.

Глаза барнгальца широко раскрылись.

— Этого я просто не знаю.

— Несмотря на ранг командора? — недоверчиво спросил Лаум.

— Координаты знают лишь вожди. И уже по одному этому никогда не покидают Барнгал.

— Неужели лишь пятеро на всей планете?

— Да, на то они и вожди.

— Оставь его в покое, — проговорил Глеб. — Я знаю координаты. Теперь я в этом уверен. Могу доставить тебя туда хоть сейчас.

— Сейчас мы вернемся на Долию, — оживился Лаум. — Но я готов тебя выслушать.

Глеб встал и подошел к звездной карте. Ее опаленные края свешивались с пульта.

— Вот здесь, — он постучал пальцем. — Здесь находится энергоцентр.

— Откуда в тебе эта уверенность?

— Помнишь наш разговор у памятника Ватарамы? Я заметил тогда, что не хватает одной звезды. Ты же объяснил, что Барнгал не помещен специально. Однако на этой карте звезда, вокруг которой вращается Барнгал, есть.

— Да, вот она.

— Но я говорил о другой. Той, которой нет и на этой карте. Перед тем как нас захватили, я снова видел звезды и могу поручиться, что здесь, именно здесь горит самая яркая. Думаю, нет, уверен, что это и есть энергоцентр.

Сзади раздался шум. От сильного толчка Лаума Глеб отлетел в сторону. И вовремя. Металлический штырь, непонятно каким образом оказавшийся в руке Ураги, с треском опустился на то место, где он только что стоял.

Второй раз командор ударить не успел, сраженный хладнокровным выстрелом. Лаум сунул лучемет в кобуру, наклонился и поднял штырь.

— У меня на родине о таких говорят: «Родился с монеткой в руке».

— А у нас: «В сорочке родился», — пробормотал Глеб. Его била дрожь.

Глава седьмая

Возвращение было тяжелым. Непривычное управление корабля сбивало с толку. В конце пути их чуть не расстреляли ракеты собственной М-станции. Когда Глеб добрался наконец до кровати, то провалился в тяжелый, без сновидений, сон.

Разбудил его вызов от Лаума.

— Ты не мог бы появиться у меня? — спросил он озабоченно. — Есть новости.

А когда Глеб вошел в кабинет, Лаум кивнул ему на звездную карту:

— Покажи-ка еще раз, где находится энергоцентр.

— Вот здесь. — Глеб постучал пальцем по карте.

— Должен вас огорчить, Тир, — проговорил присутствующий здесь же Ог-ми. — Наши боевые корабли буквально прочесали это место. Ничего там нет.

Глебу стало не по себе.

— Быть может, энергоцентр переброшен, — начал он после минутного молчания, но Лаум его перебил:

— Его перемещение связано с большими техническими трудностями по восстановлению энергетических каналов. Мы бы знали об этом.

Глеб потерянно молчал.

— Впрочем, — продолжал долиец, странно усмехаясь, — есть еще один вариант. Достаточно фантастический. Центр, не перенося в пространстве, можно переместить во времени.

— Опыты Кфара? — живо отозвался Ог-ми. Он на мгновение задумался. — А что? Это возможно. Как рабочая версия.

— Постойте, — сказал Глеб. — Я ничего не понимаю. Объясните и мне.

— Это началось лет семьдесят назад, — проговорил Лаум. — Нам поступила информация об опытах барнгальского ученого Кфара, связанных с перемещением во времени. Затем последовал провал нашего разведцентра, секретность резко возросла, и сейчас совершенно неизвестно, как далеко продвинулась работа.

— К тому же сложилось мнение, что лаборатория Кфара — ловушка, созданная по заданию контрразведки Барнгала, — добавил Ог-ми.

— Значит, ничего нельзя выяснить?

— Ну, отчего же. — Лаум придвинул к себе аппарат внутренней связи. — Сейчас вызовем Элтора. Это его работа.

— Кто такой Элтор?

— Руководитель разведки.

Через несколько минут в помещение вошел огромный долиец. Громогласно поздоровавшись, он грузно опустился на стул.

— Снова выплыл вопрос о лаборатории Кфара, — начал Лаум. — На сей раз это связано с энергоцентром.

— Не так давно я просматривал материалы по Кфару, — пророкотал Элтор. — Разят мистификацией.

— И все-таки проверить необходимо.

— Я не намерен посылать людей на верную смерть. Мы лишь недавно и с большим трудом внедрили новую агентуру на Барнгале. Проведение этой операции поставит ее на грань провала.

— А если это не блеф? — подал голос Ог-ми. — Если выяснится, что энергоцентр можно найти и уничтожить? Вправе ли мы упустить такую возможность? Не кажется ли вам, уважаемый Элтор, что вопрос о цене операции — чисто академический?

— Это для вас, уважаемый Ог-ми, он чисто академический, — рыкнул Элтор. — Для меня — нет. За жизнь моих людей отвечаю я! — Он помотал головой, успокаиваясь. — Пусть Центр подтвердит задание, тогда и продолжим разговор.

— Запрос в Центр я пошлю немедленно, — заметил Лаум. — Надеюсь, в ближайшие дни мы получим подтверждение.

— В тот же час я снова буду здесь. — Руководитель разведки стремительно вышел.

— Ты зря говорил с ним так резко, Ог-ми, — заметил Лаум, проводив Элтора взглядом. — Он во многом прав. А подтверждение будет. В этом я не сомневаюсь. Впрочем, как и он.

Подтверждение действительно пришло, и операция началась.

Глеб неожиданно оказался в одиночестве. Днем он бродил по городу или улетал к морю, а долгими вечерами читал книги.

В один из таких вечеров появился долгожданный Лаум.

— На огонек, — улыбаясь сообщил он.

— Не верю, — отозвался Глеб. — По лицу вижу, что пришел ты по делу.

Лаум тихо рассмеялся.

— Ничего от тебя не скроешь. Все видишь, все понимаешь. Но о самом главном все же не догадываешься.

— О чем это?

— На подходе к М-станции тарринг. Ага!

— Неправда, — сказал Глеб. У него перехватило дыхание.

— Не веришь? Тогда я ухожу, — и Лаум действительно повернулся к двери.

— Стой! — закричал Глеб. — Объясни немедленно!

— Вот это другой разговор, — Лаум нарочито медленно прошествовал к креслу и долго в нем устраивался. Наконец он сжалился. — Пока мы с тобой воевали на барнгальском звездолете, Центр принял решение отправить на Тээру группу связи. Сегодня она вернулась, сообщив, что следом вылетел тарринг.

— Что ж ты раньше ничего не говорил? — в сердцах сказал Глеб. — Мальчик ли я, Лаум, чтобы со мной в молчанку играть?

Долиец примирительно поднял руку.

— Не сердись. Мы не знали, как будет встречено наше посольство и какие вести привезет. — Он помолчал. — Но все это будет завтра. А сегодня нас ждут дела. У Элтора новые данные. Встреча через десять минут в моем кабинете.

— Но мы опаздываем!

— Вовсе нет, — невинно проговорил Лаум. — Воспользуемся перебросом. Мне он понравился.

Глеб рассмеялся:

— Ладно, давай руку.

* * *

Элтор, мрачный и похудевший за эти дни, начал сразу как только сел к столу. Говорил он глухим, размеренным голосом:

— Разведданные полностью подтвердили предположение о создании темпоральных генераторов группой Кфара. Как стало известно, барнгальские ученые пользовались архивами Ватарамы. Более того, излучение темпорального поля смертельно опасно, как для нас, так и для барнгальцев. Лишь для жителей Ватарамы по непонятным причинам оно было безвредно. По тем же разведданным, энергоцентр действительно переброшен на несколько минут назад от нашего времени. Этого достаточно, чтобы он исчез из видимого мира, а энергетическая связь не прервалась. Сегодня Центр обладает подробным техническим описанием темпорального генератора. Предлагаю создать несколько автоматически управляемых космоботов с генераторами на борту. В их задачу будет входить уничтожение энергоцентра. Одновременно с этой операцией начнется штурм главных баз империи.

— Я целиком согласен с вашим предложением, уважаемый Элтор, — проговорил Лаум. — И примите нашу самую глубокую благодарность и самое глубокое сочувствие.

Все так же не поднимая глаз, Элтор скупо кивнул. Поздно ночью, провожая Глеба домой, в тишине пустого, давно уснувшего города, Лаум проговорил:

— Когда мы победим, а теперь это произойдет очень скоро, мы назовем планеты и звезды именами героев. И будет среди них планета Траарка и сына Элтора. Он погиб в последней операции. А одну, — Лаум искоса посмотрел на Глеба, — мы назовем твоим именем. При жизни. Сделаем исключение. Планета Тира. Звучит?

— Совершенно не звучит, — отмахнулся Глеб. — Лучше обещай, что после победы прилетишь ко мне в гости.

— Почему только в гости? Мне предложили возглавить посольство на Тээре. Как-никак, имею опыт общения. Самый тесный. — Лаум усмехнулся, но, взглянув на помрачневшего Глеба, спросил обеспокоенно: — Что с тобой?

— Вспомнил дневник Дины. Завтра все станет известно. Знаешь, Лаум, временами мне кажется, что я сплю и вижу дурной сон.

— По-моему, ты зря себя терзаешь, — проговорил долиец. — И завтра тебя ждут радостные встречи.

Глеб покачал головой:

— Я в этом не уверен.

* * *

Ночь прошла без сна. Когда Глеб ранним утром появился в здании М-станции и поднялся на этаж диспетчерской службы, там уже шли последние приготовления.

У пульта колдовали операторы, а на широком, во всю стену, экране виден был огромный пустой зал приема. Рядом с экраном о чем-то оживленно беседовала группа встречающих. Среди них Глеб знал лишь Лаума и Ог-ми. Не подходя, он остановился и кивнул.

— Иди к нам, — позвал Лаум. — Познакомься.

Были здесь члены Галактического Совета: коромниец Сиагр, два долийца Диторм и Вальд и была соотечественница Ог-ми, единственная среди собравшихся женщина — Ори-та.

— Перед тем как ты появился, мы говорили об уничтожении энергоцентра, — сообщил Ог-ми. — У Совета есть возражения.

— Какие? — удивился Глеб.

— Все не так просто, — заметила Ори-та. — Взрыв повлияет на структуру пространства. Подсчеты показали необходимость эвакуации населения двух планет. На это уйдет не менее года. А так долго мы ждать не можем. Придется, видимо, вернуться к первоначальному варианту — атаковать Барнгал, не уничтожая энергоцентра. Мы понимаем, что это повлечет за собой дополнительные жертвы, но иного выхода нет.

— Тарринг вошел в М-зону, — сообщил оператор и спустя несколько секунд крикнул: — Есть контакт!

В зале приема возник и заполнил его огромным своим корпусом звездолет Тээры.

Все молча смотрели на экран.

Прошла еще минута, и в корпусе тарринга открылся люк.

— Ну, что же ты? — прошептал Лаум. — Иди, встречай.

Но Глеб даже не пошевелился. До рези в глазах вглядывался он в темный проем шлюзовой камеры.

Из люка выдвинулась площадка, вниз с нее пошел трап, а камера по-прежнему была пуста.

От напряжения глаза начали слезиться. Глеб провел по векам пальцами, а когда снова взглянул на площадку, там уже стояла Кори. Следом за ней в проеме люка появился Тул. Он положил руку на плечо Кори и сказал что-то, должно быть, ободряющее. Знакомым жестом откинув прядь со лба, Кори улыбнулась.

Только теперь Глеб опомнился. Взломав пространство, он влетел в зал приема. Кори ахнула и протянула навстречу ему руки.

* * *

Поздно вечером, когда все уже было позади и ушли гости, в комнату Глеба вошел Тул, держа в руках дешифратор. Он поставил аппарат на стол, опустился в стоящее рядом кресло и нажал клавишу воспроизведения. В динамике раздался короткий шорох, а потом зазвучал тихий женский голос:

«Мой сын убит. Его застрелили через несколько минут после того, как мы вышли из туннеля. Тир бросился с кулаками на офицера, замахнувшегося на меня. Он лежал на песке в двух шагах от меня, но я не могла к нему подойти. Прости, Тул, прости, что я не сберегла нашего мальчика, нашего Тира. С тех пор каждую ночь я вижу одно: его голова на желтом песке и красная струйка крови. Это страшнее любой пытки, но я скоро умру. Очень скоро. Нынешнюю ночь мне не пережить. Поэтому и тороплюсь все записать. Я надеюсь, что ты услышишь эту запись. Ты все поймешь, Тул.

В этот вечер первого, самого страшного дня я лежала вся избитая. Меня окружали совершенно незнакомые женщины. И хотя я не понимала, что они говорят, их голоса спасли меня, дали мне силы. А еще меня спасло другое… Я лежала, закрыв глаза, и почувствовала вдруг, как чья-то рука гладит мои волосы. Рядом стоял мальчишка лет трех. Это он водил своей ручонкой по моим волосами шептал лишь одно слово. Потом я узнала, что он шептал: «Мама».

Его мать, мать Глеба, фашисты расстреляли. Мальчик был не в себе и каждую новую женщину принимал за нее.

Все это я узнала потом, а тогда обняла его, прижала к себе… Пойми меня, Тул. Тир умер, и я помню об этом каждое мгновение, но пока рядом со мной был Глеб, мне казалось, что мой сын жив. Я сняла его психическую травму. Поверь, для этого почти не потребовалось вмешательства нашей медицины. Мы не расставались с ним ни днем ни ночью. Так продолжалось до вчерашнего дня, когда стало известно, что всех детей отправят в специальный детский концлагерь. Узнав об этом, я поняла, что больше жить не смогу. Без Глеба мне не выжить. Ночью, когда все уснули, я, воспользовавшись аппаратом регенерации, передала Глебу память нашей планеты. У меня есть только одна надежда: через много лет, когда Глеб вырастет, память Тээры проснется в нем. И когда он появится у нас, встреть его как сына. Нашего сына, Тул. А теперь прощай, прощай, мой любимый. И помни — это наш сын. Мой, а значит, и твой тоже…»

Голос умолк.

Глеб поднял глаза и встретился со взглядом Тула.

Тот печально кивнул ему.

И Глеб, подавшись вперед, тихо, почти шепотом проговорил:

— Она была самой лучшей… мама.

Глава восьмая

Утро началось с Лаума. Он появился сразу после завтрака, был весел, много шутил с Кори, засыпал Тула массой вопросов о Тээре, но лицо его казалось усталым, а под глазами залегли тени. Глеб, слишком хорошо знавший делийца, насторожился, почувствовав, что гость пришел неспроста. И действительно, Лаум неожиданно повернулся к нему:

— Как ты оцениваешь решение Совета не взрывать энергоцентр?

Глеб помрачнел:

— От моей оценки ничего не изменится. Ори-та достаточно ясно сказала — другого выхода нет.

Лаум встал и отошел к излюбленному месту у окна.

— А что, если есть? — спросил он оттуда. — Правда, рискованный, но есть?

— У тебя странная манера сообщать новости, — покачал головой Глеб. — Странная и опасная. Так и хочется взять в руки что-нибудь тяжелое. И если бы не межпланетный конфликт…

— Ага, заинтриговал! — Лаум остался доволен произведенным эффектом.

— Заинтриговал, — признался Глеб. — Так что, ради бога, не тяни.

— В сущности, все очень просто, — уже серьезно проговорил Лаум. — Поскольку взорвать энергоцентр мы не можем, было бы неплохо овладеть им. Захватить и вывести в наше время.

— Замечательный выход, — зло сказал Глеб. — Единственная загвоздка — смертельно опасное темпоральное поле. Пустячок, не правда ли?

— Да, — кивнул Лаум, — оно действительно опасно для всех. Для всех, кроме жителей Ватарамы.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — начал Глеб, но Лаум его перебил:

— Обдумывая будущую операцию, я с самого начала ставил тебя в ее центр. Шел при этом от допущения, что коль скоро ты обладаешь памятью Ватарамы, темпоральное поле тебе не страшно. Но допущение — допущением, а требовалось научно обоснованное доказательство.

— И с этим у тебя плохо, — вставил Глеб.

На лице Лаума появилось выражение искреннего самодовольства. Он картинно прошелся по комнате, вернулся к столу и, наклонясь к Глебу, произнес почти шепотом:

— Ошибаешься. Доказательства есть. Они получены этой ночью. Ведущие физики Долии по моему заданию искали ответ на один-единственный вопрос: есть ли аналог излучению темпорального поля?

— Зачем тебе это было знать?

Лаум усмехнулся:

— Я не физик, я солдат. А ученые всегда свысока смотрят на дилетанта, даже если он военный комиссар. Поэтому я не стал сразу раскрывать им свои соображения. А вот когда они втянулись в проблему, увязли в ней по уши, я подсунул им излучение защитного поля корабля Ватарамы. Изложи я это с самого начала, они расхохотались бы мне в лицо, несмотря на субординацию. А так метод сработал. Как утопающий хватается за соломинку, так и они ухватились за сказанное мной. И когда расчеты были окончены, стало ясно: и защитное и темпоральное поля одинаково воздействуют на живые организмы.

— Но почему ты вспомнил о защитном поле?

— Потому что оно безвредно для тебя, — обрубил Лаум, снова став серьезным.

— Лаум, ты — гений!

— Ну, зачем же так. Просто очень умный, — проговорил долиец и расхохотался. А отсмеявшись, он продолжил: — План достаточно простой. На космоботе с темпоральным генератором ты отправляешься в энергоцентр и возвращаешь его в наше время. Район возвращения блокируется кораблями Союза, а значит, его безопасность обеспечена. Там же будет находиться М-станция, которая перебросит энергоцентр на Долию.

Он замолчал и посмотрел на Глеба.

— Хороший план, — одобрил тот.

— Это понимать, как твое согласие на участие в нем?

Глеб пожал плечами:

— И ты еще сомневался?

* * *

Космобот, точно в центре мишени, лежал в скрещении блестящих металлических полос.

— И пожалуйста, помни о десятиминутном резерве, — в который раз повторял Лаум. — Не торопись, иначе мы не успеем вывести корабли в район сосредоточения.

Глеб поерзал в кресле, устраиваясь поудобней.

— Тесновато тут у вас, — сообщил он.

— Зато надежно, — голос долийца звучал неестественно бодро.

«Волнуется, — подумал Глеб. — Волнуется, но виду не подает».

— Скажи «ни пуха ни пера», — попросил он.

— Зачем?

— Скажи, скажи. Так на Земле желают удачи.

— Ну, ни пуха ни пера…

— К черту! — ответил Глеб по-русски и нажал стартовую клавишу.

На мгновение навалилась перегрузка — это М-станция вытолкнула космобот в нужную точку пространства, и в ту же минуту глухо заурчал генератор темпорального поля. Движение во времени началось. Оно длилось недолго и поразило Глеба своей обыденностью — вокруг как будто ничего и не происходило, вот только экран обзора подернулся пеленой и стал тусклым. А когда на пульте загорелся сигнал фиксации, экран вновь приобрел глубину, и на нем стал виден знакомый по фотографиям квадратный зал энергоцентра.

Глеб закрыл глаза. Он вспомнил подземную цитадель Ватарамы, вновь ощутил одиночество и бессилие ее последнего защитника. «Вот я и отомстил», подумал он. Подумал без торжества и злорадства, лишь с глубоким чувством успокоения.

Часы отзвенели минутную готовность. Выбравшись из космобота, Глеб подошел к пульту управления, а когда секундная стрелка, дробно перескакивая от деления к делению, замкнула последний круг, отключил энергонакопители и, чуть помедлив, запустил темпоральный генератор.

Теперь оставалось одно — ждать. Ждать и глядеть на белесый экран обзора. Наконец по его поверхности прошла многоцветная рябь, он потемнел, распахнулся в бездонную глубину космоса, заполнясь искрами звезд и боевых кораблей Союза.

— Видим тебя! Через пару минут переброс на Долию! — услышал Глеб восторженный голос Лаума и в ту же секунду почувствовал, как что-то изменилось в энергоцентре. Оглянулся. Часть стены зала управления исчезла, на месте ее зиял прогал, освещенный ярким зеленоватым сиянием. Туннель связи, догадался он. Темпоральное поле снято, и Барнгал смог его активизировать. Значит, сейчас все и начнется, сейчас они оттуда посыплются. Только переброс нарушит туннель, и надо до него продержаться.

Рванув из кобуры лучемет, Глеб в два прыжка достиг космобота и укрылся за ним, готовый к бою.

Когда первая тень метнулась из прогала, он выстрелил. Вспышка, короткий крик, и врага не стало. За первым последовали второй, третий — возникая темными силуэтами на ярком зеленом фоне, они были отличными мишенями, но Глеб понимал, что рано или поздно противник изменит тактику. И действительно, после гибели пятого барнгальца из туннеля вырвался огненный шар, устремясь к космоботу. Взрыв отбросил Глеба к стене. Последнее, что он успел заметить, была фигура еще одного, возникшего из зеленоватого сияния барнгальца.

Когда он снова открыл глаза, прогал исчез — энергоцентр был переброшен на Долию. Превозмогая боль во всем теле, Глеб встал и поплелся к выходу в кольцевой коридор, ведущий к шлюзовым камерам, но, почти дойдя до них, остановился — в памяти всплыл последний, живой, барнгалец. Куда он делся? В зале управления его нет, и, значит, быть он может только в отделении энергонакопителей. Осознав это, Глеб похолодел: стоило врагу снять защитный кожух хотя бы с одного аппарата — и последует взрыв, способный уничтожить Долию.

Додумывал он уже на бегу. Боль исчезла, отступила за край сознания и новые силы влились в тело. Вот и массивная дверь. Глеб повис на штурвале замка, но тот, заклиненный изнутри, остался недвижим. Не помог и лучемет, слишком медленно поддавался металл, и тогда, сминая пространство, он перебросил себя внутрь.

Сразу за дверью находилась обзорная площадка, с которой видны были огромные шары накопителей, расположенные метрах в десяти внизу и защищенные прочной стальной сетью. Пахло озоном. От обзорной площадки вверх шла крутая лестница к прозрачной кабине, где помещалось управление манипуляторами. Барнгалец находился уже там, колдуя над пультом. Он заметил Глеба и оскалил зубы в ухмылке. Манипулятор, многотонное подобие руки, висевший до этого под потолком, ожил и устремился к обзорной площадке. Клешневой захват был сомкнут, точно гигантский кулак. Глеб успел отскочить, но споткнулся, упал и выронил лучемет. Круша стену, кулак ударил совсем рядом. Взвыли сервомоторы, оттягивая манипулятор назад, и, уходя, он точно скребком смел лучемет с площадки. Раздался короткий треск электрического разряда — упав на защитную сеть, оружие превратилось в оплавленный кусок металла.

А манипулятор снова двигался. Скорость его стала значительно медленней, но теперь механическая рука раскачивалась из стороны в сторону и неминуемо должна была настичь Глеба. Наверху что-то злорадно кричал барнгалец.

И тогда Глеб взлетел. Он увидел ужас на лице врага, увидел, как тот судорожно дергает дверь, в надежде ее закрыть, но в следующую секунду был уже в кабине и вложил в удар всю свою ненависть. Барнгалец согнулся пополам, когда же Глеб ударил его вновь, беспомощное тело рухнуло на пол.

А внизу нарастал скрежет — это кулак манипулятора, смяв обзорную площадку, медленно сползал по стене. Если он прорвет защитную сеть и врежется в кожух накопителя, тот не выдержит, и последует взрыв, понял Глеб. Как же его остановить? Он мрачно оглядел разноцветные кнопки пульта — во время предполетных тренировок об управлении манипуляторами речь не заходила.

Механический кулак опустился уже метра на два.

А, была не была, буду пробовать по очереди все, решил Глеб и нажал первую. Клешни с глухим стуком раскрылись. Нажал вторую — закрылись вновь. Мог бы и сам сообразить, зло подумал он, нажимая следующую. Движение манипулятора из стороны в сторону прекратилось, зато вниз он пополз значительно быстрее. Теперь до сетки оставалось не более метра. И в эту минуту Глеб, еще не осознавая, что делает, мысленно приказал манипулятору остановиться. Надсадно взвыли сервомоторы, и невероятная тяжесть навалилась на плечи, будто многотонная-клешня опускалась прямо на него, приминая к полу. Казалось, еще немного, и он, раздавленный, упадет, но внезапно под потолком заскрежетало, полыхнул огонь, и манипулятор замер.

Тяжесть исчезла, но Глеб еще долго стоял недвижим, студя лоб о прохладное стекло кабины. Шорох и крадущиеся шаги за спиной заставили его повернуться — и вовремя: кулак ожившего барнгальца пронесся в сантиметре от виска. Он вернул удар, однако сил было мало, и противник вновь перешел в атаку. Вскоре глаз Глеба заплыл, губы кровоточили, он еще держался, в глухой обороне пытаясь сохранить остаток сил, но понимал, что долго так продолжаться не может. И тогда, поднырнув под руку барнгальца, схватил его поперек туловища и, почти теряя сознание, взлетел. Стеклянный шар кабины раскололся от сдвоенного удара их тел, осколки лезвиями рассекли кожу, но он тащил пропитанного ужасом барнгальца и лишь в центре зала, там, где сеть была особенно густой, разжал руки.

Короткий крик, треск электрического разряда, и все было кончено.

У Глеба еще хватило сил выбраться в коридор, чтобы там упасть в изнеможении.

Забытья не было, лишь усталость и боль ушли куда-то, уступив место беспредельной пустоте, и хотя глаза Глеба были открыты, он не видел ничего, кроме серой неподвижной дымки, сомкнувшейся вокруг. Временами ему казалось, что и сам он исчез, растворясь в ней, став ее частью.

А потом возник слышанный не раз, ровный, без интонации, голос. Слова, произносимые им, были по-прежнему не ясны, но общий смысл того, что говорилось, странным образом становился понятен, точно на камертон отзываясь изнутри, проступая в памяти, как давно и безнадежно забытое возникает вдруг по прихотливой ассоциации с чем-то случайным.

Серая пустота отступила, и Глеб наконец пришел в себя, но продолжал неподвижно лежать на жестком полу, постигая открывшуюся ему истину, боясь лишним движением вспугнуть голос. Все наконец становилось на свои места, поддавалось объяснению — и его видения, и память Ватарамы, и не свойственные ни землянам, ни жителям Тээры способности.

Когда же голос замолчал, покинув его навсегда, огромная благодарность и восхищение Ватарамой охватили Глеба.

Дерзновенна была их попытка передать свои знания и способности цивилизациям, лишь только начинающим свой путь, из-за отдаленности еще не известным Барнгалу, но не застрахованным от встречи с боевыми кораблями империи. В самый разгар восстания ушли к намеченным планетам экспедиции. Ушли в глубокой тайне, увозя с собой мощные ретрансляторы. Их устанавливали на естественных или искусственно создаваемых спутниках, монтировали спешно, а когда все было готово, к планетам понесся могучий поток информации. Гибель Ватарамы оборвала связь, но основа была заложена. В глубине сознания жителей десятка миров, в том числе и Земли, поселилась память мятежной планеты. Ничем себя не обнаруживая, она передавалась от поколения к поколению, лишь иногда, при одиночных мутациях, проявляясь в странных, непривычных способностях. И тогда возникали легенды о телепатии, левитации и иных чудесах.

Скрытая, она дремала и в Глебе, но регенератор Дины Атар пробудил, а два посещения Цитадели Ватарамы усилили ее. Полностью же восстановление памяти произошло под воздействием темпорального поля. Это напоминало восхождение по многоступенчатой лестнице, и он знал, что находится сейчас на самой вершине.

Глеб с трудом приподнялся и встал. Снова вернулась боль, она нарастала от шага к шагу. Несколько раз, когда казалось, что сознание покинет его, он отдыхал, привалясь к стене коридора, а потом снова шел. Упрямо шел к шлюзовой камере. И хотя боль была невероятной, он твердо знал, что не умрет, не должен умереть. Память Ватарамы в миллиардах живых существ на десятке планет властно звала его, требовала освобождения. Он был единственным связующим звеном и уже поэтому обязан был выжить. Огромное дело предстояло ему. Дело на всю жизнь.

Но сначала он вернется на Землю. Вернется домой. Замкнет круг.

Последний раз Глеб отдыхал в шлюзовой камере перед тем, как открыть люк. Энергоцентр лежал в приемном зале М-станции. Внизу у трапа толпились встречающие. Глеб не видел лиц, все плыло перед глазами, но он знал всех, кто пришел, и, растянув в улыбке запекшиеся губы, по-земному помахал им рукой.

В. Киршин

НАСЧЕТ СМЕРТИ И ЧТО ТАМ ДАЛЬШЕ

Повесть

О том, что будут сложности нетехнического характера, он прекрасно знал и готовился к ним заранее. Но то ли слишком долго готовился, и они сгустились от избытка внимания, то ли они и сами по себе обладали какими-то зловещими свойствами — только однажды многочисленные сложности эти уплотнились до полной непроницаемости. Конечно, лучше было бы с самого начала пригнуться, зарыться в бюллетени Эксперимента и не отвлекаться на всякие там посторонние вопросы. Но как назовешь посторонним то, что идет изнутри? Ничего непонятно. Выходя из столовой, Август Рубин забыл отворить дверь и с громом ударился в нее всем телом. Сын за столом злорадно захихикал. Август Рубин поглядел на дверь со страхом, потом не без труда отыскал на ней ручку, долго разбирался, толкать или тянуть ее на себя, — наконец вышел. Пора было брать тайм-аут.

Уже в магнитке он почувствовал себя лучше. Слева его подпирал плечом восхитительно незнакомый сосед, справа за окошком несся восхитительно неразборчивый пейзаж. Скорость. Из вагона он вышел динамической походкой делового человека, успешно функционирующего в штатном режиме. Но это по инерции, это ненадолго. Сзади вдоль монорельса летят отставшие вопросы, они, догнав, запросто снесут ему голову с плеч — надо опять куда-нибудь рвануть. Или прикинуться растением.

Дендрарий в южной его части пересекала извилистая асфальтированная дорожка, она безмятежно плутала по пригоркам, усыпанным хвоей и шишками реликтовых сосен, по дорожке навстречу Августу Рубину вереницей шли люди. Сходить с асфальта было строжайше запрещено, а сойти хотелось: люди брели, покачиваясь и натыкаясь друг на друга, словно в нокдауне, и разминуться с ними было сложно. Они потрясенно озирались вокруг, вглядывались в небо, в кроны сосен, потом, будто для опоры, утыкались взглядом в землю, застывали по очереди над раздавленным велосипедом лягушонком. Они сильно мешали друг другу и стеснялись этого, глаза их были круглы и глупы, — Август Рубин поклялся, что духу его на сеансе «Гибели Вселенной» не будет.

И название-то ведь какое пошлое. Ну при чем тут «гибель» — всем же ясно, что речь идет об Огненной трансмутации Вселенной. Ребенок развивается, чтобы когда-нибудь умереть, разум человечества — чтобы сжечь самого себя для новых форм, но ведь это — не гибель…

Август Рубин разволновался. Сердито огибая расходящихся после сеанса зрителей, он дошел до скамейки, сел. Длиннющая скамья была свободна: ни одному из узревших «Гибель» не пришла в голову идея сесть и отдышаться на воздухе — им непременно надо было куда-то идти. Интересно все же, что им там такое показали?.. Когда они все миновали, скамейка стала понемногу заполняться — уже нормальными людьми. Но их Август Рубин уже не видел.

На груди на лавсановом гайтане висел плоский переговорник и жег кожу ожидаемым сообщением. Август Рубин первым делом сдернул его и сунул в карман. Прикрыв глаза, сделал несколько дыхательных упражнений и расстегнул манжеты. Обнажив левую руку, он отыскал на ней точку «льянь-ду» и прижал ее мизинцем, а указательный палец установил на два цуня выше по линии «фао». Опустил глаза на носок своей сандалии и так замер.

Мушка-дрозофила вертелась перед его лицом, зависала полюбоваться своим отражением в неподвижном зрачке; комары садились на него просто передохнуть, как на дерево… Текла река Времени…

Жаждущий гармонии да будет последователен: Августу Рубину, если уж на то пошло, следовало закинуть свой переговорник подальше в кусты. Но он не сделал этого — значит, не очень жаждал. В кармане дилинькнуло, и далекий мальчишеский голос запищал: «Августа Рубина — Ростик Рубин! Августа Рубина — Ростик Рубин! Алё!..»

Дрозофила в испуге шарахнулась в сторону, комар удивился и всадил в потеплевшую щеку свое жало. Август Рубин вздохнул, поглядел туманно направо и налево на соседей по скамейке и снял «козу» с оголенного предплечья. Полез в карман, выудил оттуда свою электронную ладанку и, убавив громкость, приложил к уху:

— Ну? Чего орешь?

— Басом, беда! Дом сгорел! — ликовал в ухе сын.

— А ремень — цел? — штатно среагировал отец.

— Ремень первым загорелся, басом!

— Ну ладно, короче, что там? — нахмурился Август Рубин.

— Да это… Шефу твоему опять худо. Велел позвать… Что молчишь? Алё!

— Ладно, еду.

Август Рубин тяжело, с треском обрывая корни, поднялся со скамейки, ступил шаг, другой… Ничего, нормально. За работу. За работу, и никаких вопросов.

Они восемь лет прожили вместе, Доктор и ассистент. После того как Доктор отказался от всего, кроме своих идей, он жил и работал в доме своего ассистента — Августа Рубина. В этом не было ничего особенного, точнее, на обсуждение возможных особенностей у них просто не было времени.

Восемь лет назад их тему закрыли. Решили: негуманно. Как будто замораживать астронавтов — гуманнее. Доктор тогда хлопнул дверью и все разработки и ассистента Августа Рубина, влюбленного в него еще с колледжа, забрал с собой. Куда? К нему же, к ассистенту, благо условия позволяли. Не отвлекаясь на церемонии, Доктор поселился у Августа Рубина и с ходу углубился в работу; он торопился. Восхищенный самообладанием и независимостью учителя, а также обрадованный неожиданно укоротившимися их отношениями, Август Рубин бросился ему помогать с удвоенной энергией. Некоторое время за ними еще наблюдали, подсылали шпионов, но потом решили, что у них у одних ничего не выйдет, и махнули рукой. А у них вышло. Машина в точности копировала структуру мышления подопытных приматов, их характер, наклонности, реакции — все воспринималось ею, сохранялось и со временем находило свое развитие. Успех был несомненным, но публиковать материалы испытаний «мыслящей среды» Доктор строго-настрого запретил. На старости лет он возмечтал о личном бессмертии. Это было бы трогательно, если бы не оказалось так жутко. Отбросив остатки приличий, не скрывая больше ни от кого своего страха, панического ужаса перед небытием, Доктор из последних сил рвался к цели, загоняя при этом ассистента и всю его семью до изнеможения. Жена Августа Рубина не выдержала и в разгар Эксперимента сбежала куда-то в горы, но сам он не протестовал, напротив. Он горячо сочувствовал учителю. Истекал срок жизни, все, и вдруг — надежда. Не продлиться, нет. Хотя бы просто оставить слепок своей личности — на память. Так думал Август Рубин, но Доктор был категоричнее. Он добывал бессмертие. Он не терпел мелкого счета и всегда скандалил с судьбой, а тут спор зашел уже о самом главном. Неужто кто-то думает, что теперь он отступится?! Да и вообще, с какой стати, ведь любая степень успеха Эксперимента — чистый выигрыш. И никакого проигрыша: хуже смерти все равно ничего не будет. Они работали вдвоем до упаду.

Они работали вдвоем, плечом к плечу. Август Рубин был поглощен, нет, он был активно растворен в учителе, он досадовал на свой организм, требовавший сна и пищи, глотал таблетки, кололся иглами, — он любил учителя — непостижимого Доктора, кипевшего агрессивной смесью беспримерной дерзости титана и судорожного страха ребенка; отчаянный финишный напор, темп, открывшаяся вдруг необычайно пронзительная ясность ума… Последняя вспышка. Что ж. Такого фейерверка в жизни Августа Рубина не будет больше никогда. Куда-то делась жена… Ладно, это потом. Впереди была их вершина.

Апогей жизни. Он настал для Доктора неожиданно. Ассистент Август Рубин отряхнул кушетку рукой и произнес, сияя, историческую фразу: «Ложитесь, учитель, это надолго». Доктор заморгал, взволнованно заозирался. Как-то внезапно прервался бег, суматоха будней прошумела и замерла. Вся его жизнь оказалась подготовкой к этой минуте, разбегом, теперь что — ручку на себя? Он неловко, посмеиваясь, взгромоздился на кушетку, накрылся колпаком-индуктором. Задумался. Заговорил о чем-то с ассистентом. Замолчал. Ему показалось, что чем интенсивнее он будет вспоминать свою жизнь, тем точнее Машина запечатлеет его личность в своей памяти. Хотя, конечно, это было не так, уж он-то это знал. Достаточно было просто пожить под колпаком Машины в течение пяти-семи циклов опроса датчиков, ну, десяти — для утверждения тенденции развития образа мыслей. Однако «пожить» можно по-разному… И Доктор, как школьница фотографу, усердно позировал Машине, демонстрируя в воображаемых диалогах с пигмеями-оппонентами все величие своего интеллекта, огромный опыт в сочетании с юношеской остротой восприятия, тончайшую игру ума и широту взглядов, память, точность формулировок. Да, и эмоции, эмоции! Юмор, увлечения молодости, страдания — и заблуждения не забыть, о, какие это были красивые, ядреные заблуждения! Здорово все же он пожил. Никакая Машина ни за что не вместит в себя всю его жизнь, лопнет скорее. Ну и пусть. Он благодарен ей уже за эти минуты воспарения над собой, над прожитыми днями. Не умеют люди умирать. А что, пожалуй, стоило бы поставить в изголовье каждого отходящего некий всепонимающий шкаф. Чтоб не как собака на дороге, а как владыка отходил. Владыка себя. Гуманная мысль — туд-да же ее, в копилку!

Машина исправно делала снимок за снимком, бесстрастно фиксируя все и это сугубо человеческое желание «выглядеть» — тоже.

Август Рубин открыто любовался учителем.

Ростик Рубин хрустел печеньем и подтрунивал над всеми троими.

С кушетки Доктор больше не поднялся. Знаменательное «это надолго» оказалось — навсегда. Сначала он не давал снять с себя индуктор, до полуночи бредил, потом впал в глубокую апатию, уснул. Наутро у него обострилась язва, гипертония, зверски зачесалась спина под лопаткой, а этот болван ассистент все никак не мог отыскать, где же чешется, и всю спину искорябал своими погаными ногтями.

А тут еще склероз головных сосудов, обмороки один за другим. Август Рубин понуро уступил мольбам Доктора — привел бабку-знахарку, она жгла ему «дурной волос» лучиной и шептала тарабарщину. Больной уверял, что стало лучше.

И впрямь, обмороки прекратились. Доктор стих и превратился из Зевса в маленького желтенького старичка. Это было жалобное зрелище. Август Рубин поднял учителя на руки и перенес наверх.

Он видел умирающего впервые. Пока Доктор был в сознании, Августа Рубина томила жалость вперемешку со стыдом, его прямо мутило от стыда и презрения к себе, такому нахально здоровому и полному надежды на будущее, к своему лживому голосу, неискренним усердным слезам — все это было фальшиво и гнусно в сравнении с абсолютной подлинностью смерти.

Август Рубин уныло повторял про себя заготовленные оправдания — мол, фаза Эксперимента, надо потерпеть, а можно даже и уйти: Доктор уже не здесь… Но Доктор был здесь, он был жалок, растерян, он уже не верил в их Эксперимент, это было странно, но он не верил в дело всей своей жизни, в его результат, он не верил настолько, что забыл о нем напрочь, и только прощался, прощался… Август Рубин заговорил было с бодрым видом о предстоящей их встрече, о дальнейшей работе, но старец его не понял. Он умирал всерьез. Август Рубин вздрогнул и тоже усомнился во всей этой затее. И пожалел себя, своего пустого труда, многолетнего, всплакнул — и только тогда сумел ненамного приблизиться к старцу.

Потом тот потерял сознание, задергался страшно и с неожиданной силой — упал на пол. Август Рубин в ужасе бросился на помощь — поднять, водрузить на ложе, вернуть достоинство умирания — но ничего не смог. Опустил руки и, опасливо озираясь на дверь, стоял взъерошенно над бьющимся в потоках выделений телом.

Агония была долгой. Август Рубин устал, отупел, искусал кулак. Он хотел было уйти к Машине, но не разрешил себе, чтобы не сойти с ума. Два Доктора сразу — это много. Пусть лучше будет все по порядку.

И в конце концов наступила тишина и неподвижность. Жизнь покинула всю комнату, не только тело — все предметы вокруг омертвели разом. Еще минуту назад необходимые и живые, они теперь утратили всякий смысл и присутствовали здесь беспричинно и нелепо. В этой комнате не стало жизни. Оказалось, она здесь была, жизнь, она незримо заполняла пространство — и вдруг схлынула. Август Рубин потушил табло настенных часов и крадучись вышел.

А потом — явились красивые молодые люди в черных сюртуках и белых перчатках и цилиндрах, откуда-то взялись родственники, прибыли (убедиться?) бывшие коллеги, еще кто-то, много. Цветы. Чужие запахи. Шелест. Тело забрали и где-то выставили для поклонения. Август Рубин слонялся по дому, отчаянно желая и страшась войти к Машине, а тут приехали за ним — уже на кремацию. Август Рубин встал столбом и тихонько завыл. Распорядители поняли это по-своему. Они обступили его с утешениями, мягко скрутили ему руки и повели туда, куда он не хотел, куда ему было не надо. Но это он осознал уже на обратном Пути. Он мчался домой в экстрамобиле, бросив всех, потом бежал бегом, долго отпирал дверь секретной комнаты…

Ровно гудели вентиляторы — Машина молчала. КПУ не зарегистрировало в отсутствие ассистента ни единого звука. Причем, судя по индикации, состояние «мыслящей среды» было в норме, принятая информация подтверждалась — а на выходе почему-то ноль… Ноль! И что теперь? Ну, вот если так все и будет — ноль? Год — ноль, два года — ноль, сто лет — ноль… Теперь ведь ее и не выключить, Машину, теперь она, как бы это сказать, — не пуста…

Август Рубин обошел кругом безмолвный шкаф, деликатно, едва ли не постучав, открыл дверцу. Потрогал пальцем бронированный блок с «мыслящей средой», связанный кабелями с многократно дублированной системой обеспечения, озабоченно вздохнул. Есть один способ узнать, что там и как. Он в перспективе Эксперимента, но можно попробовать и сейчас, минуя предыдущие стадии, — раз уж на выходе ноль. Это — снять информацию на себя, хотя бы ее часть, хотя бы одним глазком взглянуть — ощутить в себе Доктора…

Август Рубин захлопнул дверцу и взволнованно заходил по комнате.

Проникнуть в  е г о  мысли… Точнее, впустить их в себя… Только вот как сам Доктор отнесся бы к этому?.. Или уже можно сказать: «отнесется»? Есть у него будущее время, черт возьми, или нет?

Машина молчала.

Августа Рубина внезапно охватила страшная усталость. Он вдруг отчетливо понял, что давно уже сошел с ума, что нет никакого Доктора и не было никогда, а если и был — то тоже сумасшедший, недаром его отовсюду прогнали. Он и Августа Рубина заразил; кто сказал, что сумасшедшие не заразны? Двое сумасшедших в одном доме. Двое сумасшедших в одном доме склепали шкаф, а один из них — вот молодец! — взял да и помер. И вот другой его в этом шкафу — и-ищет…

Да выключить ее к черту, эту Машину, чтоб электричество зря не ела!

Август Рубин подскочил к рубильнику — задумчиво погладил его, поскреб ногтем, отошел. Посидел немного на кушетке, потом зевнул, встал. Проверил в сотый раз речевой интерфейс, вывернул усилитель на полную мощность и тогда улегся.

Спал он или не спал — непонятно. Все боялся, что некие родственники заявят права на память Машины и суд решит стереть информацию о Докторе как интимную, во избежание недоразумений, злоупотреблений, да и вообще, какие могут быть игрушки, когда человека уже нет в живых. Нет? Или все же есть? А что тогда по-вашему — человек?! А, ну да, да, это старая песня, без начала, без конца. Тогда с другого боку: моя Машина? Моя. Что хочу, то и делаю, и кончим об этом… Но лучше все-таки, если родственники не узнают. Они ведь уже простились, плакали… Доктор лежал в гробу такой желтый. И кожа на лбу натянута и блестит. Вскрывали, наверное, покопались — дикари… Это какая-то религия — покойник в гробу. Кланяются останкам, а дотронуться боятся. А уж ночью, да еще тет-а-тет — ну, тут охотников вообще не бывает. Вдова или там любовница — еще вчера с ним бок о бок спала — сегодня пятится. А что изменилось со вчерашнего дня? Остыл? Ах, душа улетела… А если она, к примеру, звериная была, душа-то! Нет, живого не боялась — мертвого боится.

Август Рубин покосился на тлеющие в темноте индикаторы Машины.

А еще бояться — что встанет… Странно все же: помирать не помирай, но уж коли помер — будь добр, не вставай. А почему, собственно?

Внезапно равномерное мерцание огней Машины нарушилось. Скачком переменились позиции светящихся точек, и в их новом свете вся комната преобразилась. Августу Рубину показалось, что в комнату кто-то вошел, стоит в дверях, и Машина салютует вошедшему. Ему надо было немедленно убедиться, что это не так, комната пуста, но сил повернуть голову не нашлось — страх, тот самый предмет его давешних рассуждений, только усиленный многократно, пещерный ужас — вбил его сознание куда-то в позвоночник и одним ударом лишил его сразу обеих главных возможностей — соображать и двигаться. Только глаза с безумной силой вылезали из орбит и выворачивались на сторону — увидеть, в честь кого же этот световой парад. Но он ничего не увидел. На всю комнату раздался всхлип, и до безумия знакомый голос Доктора прошептал неуверенно и с испугом:

— Август?..

Ростик Рубин ночевал в бельэтаже, в спальне матери, — так ему вздумалось сегодня. Он вообще был мальчик самостоятельный.

В эту ночь ему тоже не спалось. Но занимали его вопросы несколько иного характера. Например, такой: можно ли человека в самом деле сжечь? Или это еще одна взрослая игра — якобы сжигают, а на самом деле — в утиль его? На удобрения, — клей там, пуговицы, что еще… Ведь человек на девяносто процентов состоит из воды? Так, значит, он не горит, сверху только. Ведь это ж какую температуру надо, чтобы прежде его высушить!

Ростик Рубин решил посоветоваться с компьютером. Он выпрыгнул из материной постели и на цыпочках прокрался в свою комнату. Засветил экран и поведал в микрофон о своих проблемах. Компьютер по имени «Пижон Немыслимый» нисколько не смутился — как и положено преданному слуге — и попросил уточнить массу сжигаемого тела. «Ну, скажем, так… — закатил глаза Ростик Рубин, прикидывая комплекцию покойного Доктора, — шестьдесят кило». — «Время процесса?» — «Хм… Два часа. Нет, час!» — «Час?» — «Час». — «1103 °C», — мгновенно высветил ответ на экране «Пижон Немыслимый».

Но любознательность юного натуралиста не знала границ. «А топливо? Топливо какое подойдет?»…

И вот тут-то на весь дом и загремел голос Доктора. Он вопил внизу, где Машина, он звал отца. Ростик Рубин огорошенно сполз со стула и встал, почесываясь, посреди комнаты. Потом нахмурился и высунул голову за дверь.

Август Рубин лежал на кушетке, не в силах пошевелиться. Из динамиков рвался голос Доктора, он звал Августа Рубина с того света.

Куда-то пропали волосы, их Август Рубин на голове совсем не чувствовал — такой свободный ветерок по коже. Зато он очень хорошо чувствовал свои уши. Они первобытно съезжали назад и прижимались к черепу — будто слушая погоню, в свисте ветра, когда ноги не касаются земли… Тут его и подкинуло. Он упал грудью на усилитель и резко убавил звук. Потом, весь дрожа и истекая слабостью, подполз к микрофону и включил связь с Машиной.

— Учитель… — стуча зубами, выдохнул он.

— А-А-АВГУ-У-УСТ!!! — заходился в крике Доктор.

— Я… Тут… Прием… Тут…

— А? — остановился крик.

— Я… Учитель… это вы?

— Август?! Август, поросенок, почему не отвечал?! Я тут весь перепсиховался!!

— Учитель… Это сон… Я сойду с ума…

— Что там такое? — недовольно, тяжело дыша, но уже потише спросил Доктор. Это был он, несомненно он, Доктор, не набор данных о его прожитой жизни, а он сам — живой, в смысле — реагирующий, он узнал Августа Рубина! — Август, ты один?

— Да, да, конечно!.. — вскрикнул Август Рубин и схватился за лицо руками.

— Да в чем дело? — встревожился Доктор. — Эй, парень, что у тебя там?

— Все… Все нормально. Все в пределах. Простите меня. Просто тут… Я ведь только что с кремации… Немного странно…

— Что-что-что-что? Ну-ка, стой! Какая кремация, ты о чем?

— Как это? — не сразу сообразил Август Рубин. А, ну, в общем, да, откуда ему знать про наши тут муки… Даже немного обидно.

— Кого кремировали-то? — напряженно допытывался Доктор, уже все поняв.

— Вас! — резковато ответил Август Рубин. И сразу же раскаялся. Доктор замолчал надолго, голос куда-то пропал, и ассистент уже не знал, чем бы еще пощелкать на пульте, чтобы вернуть его. Наконец Доктор отозвался.

— Август, — промолвил он тихо, — значит, уже — в с ё?

Август Рубин промолчал. Спине его стало зябко.

— Значит, меня… моего тела больше нет? Нигде-нигде? Ну ответь, Август…

Август Рубин, кусая губы, кивнул, потом подтвердил чуть слышно:

— Нет.

— Ну и хорошо, — вдруг хрипло и громко заговорил Доктор. — Что и требовалось. Оно мне надоело, тело. Тут болит, там болит…

— А теперь? — вырвалось у ассистента.

— А теперь — нет! Ничего нет. Очень удобно. Сволочи. Обрадовались, в печку поскорее… Ну, что молчишь? Ладно, не молчи, Август Рубин, это я так. Все правильно. А как же иначе? Все верно… Ну, как хоть там у вас? Что на дворе-то? Ночь?

— Ночь.

— Ночь… Угу… Понятно… Ну что… расскажи уж тогда, как оно все было. Я быстро умер? Кто-нибудь хоть пришел ко мне? Толстин был? Что молчишь? Не молчи, я тебя прошу!

— Я не молчу, я здесь… Можно, я… как-нибудь потом об этом…

— А-а. — Доктор вздохнул. — Ну, ладно.

— Простите меня за все, учитель…

— Да ну что ты, при чем тут… Да и вообще, что это ты там так расквасился, ты же был в курсе? Гм… Ну ладно. Успокойся. Мы победили.

— Мы победили, учитель…

— Ура.

— Ура. Я правда так рад…

— Но только — тссс. Никому. Делай все по программе.

— Я сделаю, я клянусь.

— Вот. И это… С Машиной там… поаккуратнее.

— Я аккуратно, учитель.

— Поаккуратнее. Береги Машину, Август.

— Я берегу, что вы.

— Береги. Ну ладно, все пока. Хочу побыть один. Я тоже… малость не в себе… Хе-хе…. Ну, умора!.. Кхм… Ну ладно. Скажи мне «спокойной ночи».

— Спокойной ночи, учитель! До завтра!

Август Рубин выключил лишнюю аппаратуру и, шатаясь от усталости, ничего не видя, вышел вон.

Едва в отцовской спальне стихли шорохи и стоны, как отворилась дверь детской, и на площадку бельэтажа выскочил вооруженный автоматом Ростик Рубин. Он был в одних трусах, на голове — боксерский защитный шлем, метнувшись в сторону, он присел за колонной кухонного лифта и выставил дуло перед собой. Внимательно оглядел холл, залитый ночным синим светом. Затем бесшумными перебежками спустился вниз по лестнице, подкрался к двери секретной комнаты. Размазня «басом» конечно же забыл ее запереть. В щель виднелись огни Машины, слышалось ее негромкое ровное гудение. Ростик Рубин толкнул дверь ногой и ворвался внутрь, неукротимый, как тайфун. Прижав автомат к животу, он с ходу расстрелял повскакавших с картишками в руках охранников — всех наповал. Опустив автомат, вытер локтем губы и еще раз всех уложил — уже других — прикладом, стволом, пяткой и опять прикладом. Потом аккуратно запер за собой дверь. Изобретение века было захвачено в плен.

Погуляв вокруг него по комнате, Ростик Рубин закинул автомат за спину и щелкнул блоковым тумблером «сеть». Затем — клавишей «интерфейс». С кнопками на пульте пришлось повозиться. Наконец, вспыхнул транспарант «СВЯЗЬ», и Машина моргнула огнями.

Положив вытянутые руки на пульт и надменно выпрямившись, Ростик Рубин крикнул вдаль петушиным голосом:

— Доктор, отзовись!

— Кто это? — недовольно раздалось из динамиков.

— Это я, Ростик Рубин! Я пришел судить тебя! — без тени смущения отвечал террорист.

— Кто это?.. — растерялся Доктор. — Ростик, ты, что ли?

— Это я, Ростик Рубин! Я пришел судить тебя!

— Черт!! — взорвался Доктор. — Где твой отец, щенок?!

Ростик Рубин снял руки с пульта и не торопясь опустился в кресло.

— Может, я и щенок, — произнес он спокойно, — а ты — вообще никто.

— Август! — заорал Доктор. — Что здесь делает этот паршивец?!

— Нет здесь Августа. И не ори. Никто тебя здесь не боится. Это ты щенок — слепой и беззубый. Или нет, ты — крот. Закопался. Я так и буду звать тебя — Крот.

— Чушь какая-то… Чушь какая-то… — лихорадочно соображал Доктор. — Мальчик, ты только ничего не нажимай там нигде, слышишь меня? Позови лучше папу. Я ничего ему не скажу, мы вместе посмеемся. А потом я расскажу вам обоим страшную историю про загробный ми-и-ир… Давай, давай, позови, будь умницей.

— А его нет!

— Ну как же так — нет, мальчик…

— Ты, Крот, отнял у меня отца и убил его!

— Ты что, спятил?

— Да. У него инфаркт миокарда. Он лежит на полу в своей спальне и не дышит. Он не встанет больше никогда! Я сирота! Ты и мать у меня отнял, Кротище, где вот она? Мама! Мама!..

Недоуменная пауза.

— Ростик, — вкрадчиво нарушил молчание голос Доктора. — Ты что там делаешь? Ты не делай там пока ничего, ты послушай лучше, что я скажу… Ты ведь пошутил насчет папы, правда?

— Нет. Ты убил его, Крот. Ты будешь наказан.

— Ростик, детка, это нехорошая игра, прекрати сейчас же, слышишь! Иди к себе наверх, уже поздно, ничего не выключай, так и оставь — а утром я папе скажу, что сам тебя позвал. Ну иди, иди, баю-бай, и ради бога, не касайся никаких кнопочек — а то тебя током дернет!

— Во-первых, я тебе не детка.

— Ах да, ну да…

— Во-вторых, никаким током меня не дернет. Потому что я никогда не касаюсь токоведущих частей.

— Эээ…

— И в-третьих. Не надейся, Крот, что я тебя просто выключу. Завтра я выучу всю физику и придумаю тебе мозговую болезнь. Чтоб ты помучился, как басом.

— Так. Ладно. Понял. Хорошо. Будем мужчинами, Ростик Рубин. Пожалуй, я действительно виноват перед тобой. И готов ко всему. Но. Ты ведь пришел судить меня? А ты знаешь, чем суд отличается от расправы? Суд способен выслушать оправдания обвиняемого. Это благородно, это по-мужски. А?

— Я готов выслушать тебя, Крот.

— Ага. Ну вот, другой разговор. Я быстро. Мы с твоим папой знакомы уже тысячу лет. Во всяком случае, дольше, чем он с твоей мамой… кхм… Так вот. У нас с твоим папой была общая мечта. Мечта — ты, верно, знаешь, что это такое. Это когда все мысли об одном, и не оторваться, хоть кругом стены упади. И вот она осуществилась, мечта! Решена проблема космического значения! Теперь твой папа станет доктором, почетным академиком всех академий, к нему вернется мама, и вы все вместе поедете к морю! Он купит тебе яхту, хочешь яхту, Ростик? Или самолет. А я буду радоваться за вас. Мне-то ведь ничего уже не надо. Я теперь что — так, экспонат. Чувствуешь? Ты меня беречь должен. А, Ростик?

Ростик Рубин замер в кресле в напряженной позе и не отвечал.

— Ростик, ты где? Эй! Почему молчишь?

— Я думаю.

— А-а. Вот-вот. Давай. Получше думай. Ты парень взрослый уже, видишь сам — тут дело серьезное…

— Просто мне было жалко папу, — начал уже оправдываться мальчик.

— Да ну что ты! — возликовал Доктор. — Неужели я не понимаю. И я тебе вот что скажу — ты молодец, Ростик, ты мне нравишься. Нет, честное слово. Я ведь такой же был, ну точь-в-точь. Такое вытворял!..

— А расскажите про загробный мир, — перебил его мальчик. — Что там?

— Конечно, — воскликнул Доктор. — Конечно, расскажу. Только не сегодня, ладно? Я вообще знаю много страшного и смешного, я долго жил, я много видел, я могу рассказать — и показать тебе такое! Я могу то, чего не может твой компьютер… Я полезный, Ростик.

— Простите меня, Доктор.

— Все хорошо, сынок, иди спать. Ничего не трогай, только нажми на «стирание» и верни КПУ в исходное положение. А потом выключи тумблер «сеть» — блоковый. Все ли понял? Да, и папе — молчок. Ему и так досталось… Ну, привет.

…В нашем питомнике режим дня был относительно свободный, но после обеда — непременно тихий час, все дети спали на веранде с раскрытыми окнами в любой мороз. Спали крепко, но однажды тихий час закончился диким визгом. Одна девочка проснулась раньше других, высунула нос из спального мешка, огляделась — да и лизнула от скуки заиндевевшую кровать. Язык так и пришпарило к железу… Ничего, отлили. Правда, в суматохе уронили девочку с кровати, палец на руке отдавили, но кончилось все благополучно. И никто ее потом не дразнил, все, наоборот, дружить хотели, а она подружилась со мной…

Весной нам уже не спалось. Хихикали, вскакивали, когда дежурная телекамера отвернется, под койками ползали. А потом вместо обычной телекамеры нам «фиш-ай» поставили — тот все помещение разом контролировал. Пришлось лежать. Кто-то изнывал, а мне понравилось. Лежал, закрыв глаза, думал разное… С той поры себя и помню, до этого все — других.

Помню себя волшебником. Клоуном. Потом — капитаном, конечно. Астронавтом. Помню себя садистом — было у меня подземелье, там я своих жертв мучил… Помню себя летающим. Друг у меня был — робот, все мог. Подруги были — отнюдь не роботы… И — приключения, приключения. Как объявят отбой — я первый в постели, приключения себе сочинять. Томительно, сладко, ждешь, пока все улягутся. Глаза закроешь, тишина… До сих пор сердце по-молодому замирает.

Которого нет. Где оно, мое сердце? Обрадовались, негодяи. Могли бы и в землю тело зарыть. Все-таки опора мыслям на первое время. А так — что я, где я?

Здорово я все же в первую минуту струсил. Глаза открываю, открываю — все темнота. Еще открываю, открываю, выпучил сколько мог — темно. Пусто. Ни верха, ни низа, ни рук, ни ног. Пустота доисторическая. Как святой дух витаешь посреди Ничего. Восторг и ужас. Предельное исполнение желаний. Ведь я этого и хотел — пустоты. Чтобы строить  с в о и  миры, чтоб все с нуля и все по-моему. Теперь я знаю, что я всю жизнь этого хотел, что я и информологом стал — только для этого, и кибернетику оседлал, и всю жизнь земную галопом промчался — только для этого. Чтобы выйти бесплотным духом в Ничто и играть там в любимую игру детей и богов — создавать свои миры. И чтобы никто не вмешивался, не кричал «подъем!» и не стучал в дверь, чтобы желудок не канючил: «есть хочу», чтобы не дуло и не припекало, чтобы все стихии — только по заказу, и все встречи и все люди — только по желанию и никак не иначе. По желанию — тех любить, а тех ненавидеть всей душой; по своей всевышней воле — тех казнить, а тех — миловать: строить им замки, козни, глазки, рушить их жилища, калечить их детей, оживлять их предков и превращать их в зверей и птиц, дарить им удачу, любовь, свободный труд — и тут же низвергать их в грязь. Молитвы? Ну что же, пусть молятся, если кого-то из них это утешит, но это не обязательно. Дольше всех проживет тот, кто скажет мне что-то новое обо мне самом. Но вряд ли он будет счастливее других… Вот уже и правила какие-то появились, условия — ладно, пусть будут в моем новом мире какие-нибудь правила — пока. Пока они мне не наскучат.

И тогда… Да уж, мой новый мир будет непостижим, уж это точно. Мой новый мир будет светел и прозрачен, иногда жесток, но всегда непознаваем. Иногда он будет ни с того ни с сего взрываться или тихо лопаться, брызнув мне на щеку беспечальной слезой.

Ну и что, что нет щеки. Сердца вон — тоже нет, а ведь замирает — фантомно. Значит, есть. Но только лишь тогда, когда я этого хочу…

Будда открыл «восьмеричный путь» — ползком из юдоли плача, я построил для той же цели летательную Машину. И теперь мой внутренний «фиш-ай» контролирует его «нирвану», осталось только удалить с зеницы ока отдельные соринки — некоторых раздражающе живых людей.

Я не сказал «уничтожить» — удалить.

Август Рубин проспал тридцать два часа и проснулся почти здоровым.

Проблем не было никаких, все просто: если весь этот кошмар ему только приснился — хорошо, если и вправду в Машине обнаружился покойный Доктор — еще лучше: шикарный Эксперимент продолжается и сулит необыкновенные открытия. Все просто. Ведь — утро.

Август Рубин сбросил позавчерашнюю одежду, в которой уснул, сделал у раскрытого окна несколько упражнений «шигун» и, напевая, убежал в ванную. Вернулся оттуда важный, причесанный, в длинном халате, заказал кухонному автомату завтрак и отправился будить сына. Однако это ему не удалось — пришлось завтракать одному. Судя по забытой на столе посуде, сын ел вчера только один раз. Надо бы как-то взяться за его воспитание.

Покончив с завтраком, Август Рубин собрал посуду в контейнер и спустил в кухню. Печатая шаг, прошел через холл, у двери в лабораторию замешкался ненадолго. С легким волнением распахнул дверь.

Облитая веселым утренним светом, Машина паинькой стояла посреди помещения и обыденно урчала. Ночных страстей не было и тени. Август Рубин храбро кашлянул и, стуча обувью, прошел к своему рабочему столу, мимоходом глянув на КПУ: порядок.

Расположился. Нарисовал чертика на бумажке, выбросил его в корзину. Связался с Информационным центром, заказал марш из оперы Глинки «Руслан и Людмила» в исполнении Большого симфонического оркестра. «Фонограмма готова», — тут же кокетливо пропел в динамиках умело синтезированный девичий голосок. Август Рубин соединился с Машиной, дал ей сигнал вызова и сразу торжественным нажатием пустил фонограмму. Грянул марш на выход Черномора. После первых нескольких тактов Август Рубин сделал паузу и с пафосом произнес в микрофон:

— Дорогой Доктор! Поздравляю вас с днем вашего второго рождения и желаю вам новых творческих успехов во имя будущего человечества! Немного нелепой была наша прошлая встреча — забудем о ней. Все сызнова! Я преклоняюсь, учитель, перед вашим гением, победившим смерть. Я обещаю обеспечить ваш дальнейший труд всем необходимым, а вашу новую жизнь украсить всеми красками бытия. Вы не будете скучать, дорогой Доктор, обещаю вам!

Еще несколько маршевых тактов.

Ответное слово Доктора было более чем кратким.

— Какого черта, — проскрипел он нелюбезно, когда музыка стихла. — Какого дьявола!

Август Рубин смутился.

— Я думал, вам одиноко, и украсить… Я, что ли, не вовремя, вы спали, учитель? Простите меня. — И он улыбнулся утренне микрофону.

— Ладно, — неохотно буркнул Доктор. — Я не спал. Все нормально. Только не надо мне ничего украшать, я вас умоляю всех там, я требую!

— Кого «всех», учитель? Я здесь один.

— Не имеет значения. Вы — это вы, я — это я. Извольте уважать мой суверенитет.

— Понял. Разумеется, как же иначе… Торжественная часть закончена. Позвольте перейти к делам, Доктор.

— Каким еще делам?

— К нашей программе. Есть два варианта дальнейших наших действий. Первый: скорейшее восстановление ваших связей с внешним миром — с Информационным центром в первую очередь, затем — искусственное зрение…

— Зачем?

— За Информационным центром…

— Я спрашиваю: для чего?

— Как?.. Не понял… Это же наша программа! Мы же ее с вами вместе составляли, вы составляли! Неужели самое главное Машина не восприняла…

— Восприняла, не волнуйся, Август Рубин, мое самое главное она восприняла, — многозначительно проговорил Доктор. — Ну хорошо, а какой второй вариант у тебя возник?

— А второй такой. Видите ли, Доктор, связь с Информационным центром мы организуем запросто, хоть сейчас, а вот для постройки зрительного интерфейса необходимы средства. Которые, как вы знаете, на исходе. Их можно восстановить публикацией хотя бы некоторых наших работ, изобретениями… хотя бы некоторыми… А? Можно, конечно, вывернуться, открыть дело, пустить пайщиков…

— Не надо открывать дело, Август Рубин.

— Тогда придется подождать со зрением.

— Я согласен, Август Рубин. Публикуй, что там у нас есть, но только попутные материалы. Машину пока не обнаруживай, ни в коем случае, ты хорошо меня понял?

— Хорошо, Доктор.

— И еще. Я тут повисел, подумал… Я корректирую программу, Август Рубин.

— Я вас слушаю, Доктор.

— Первое: сменить замок входной двери. Заколотить в комнате окна, сигнализация и все такое. Второе: индикацию Машины ввести в канал связи — так, чтобы я сам мог контролировать работу всех ее узлов, то же самое — КПУ. Третье — сенсорное управление Машиной изнутри. Ты записывай лучше, а то забудешь!

— А? Да, да…

— Так, сенсорное управление… Дальше. Сменить замок…

— Опять?

— Опять. Поставить тоже сенсорный — чтоб двери вам я отпирал, из Машины. И микрофон поднести к самым дверям.

— А пулеметы к дверям — не надо? — внезапно разозлился ассистент.

— Хамишь, Август Рубин. Но я тебе отвечу. Я отвечу. Затем только, чтобы ты постарался исполнить все на совесть. Какая, по-твоему, первая потребность человека, Август Рубин? А, ну да — воздух, вода и пища — ладно, я не про них. Вторая какая? Личная безопасность. Понял теперь? Ты, Август Рубин, защищен государством, дверями, собственным кулаком, наконец. А я? А я?! Где он, мой кулак, куда вы его дели, негодяи?!

— Так ведь… Учитель…

— Шучу. Не одному тебе острить. Короче, обеспечь мне личную безопасность, если хочешь, чтобы я мог мыслить не на уровне зайца. И не обижайся, ради бога, Август, не от тебя же я защищаюсь, а так — вообще… ото всех. Хотя важнее всего суметь защититься как раз от самых близких.

Отец и сын дружно стучали молотками в секретной комнате. Один врезал новый замок, другой заколачивал окна — помогал. Ростик Рубин потряс отца своим трудовым рвением, и тот торопился использовать настроение ребенка в воспитательных целях. Однако замечательные народные пословицы и поговорки, а также перлы собственного отцовского опыта мало волновали Ростика Рубина. Его интересовали сугубо практические вещи — устройство сигнализации, например. Ну что же, практический опыт — вещь незаменимая, думал отец, — и отвечал охотно.

Потом Август Рубин занялся Машиной, а сын сидел возле на столе и, болтая ногами, рассказывал о своей недавней драке с Толстиным-младшим. Взволнованный небывалой сыновней откровенностью, отец цвел неуместными улыбками и реплики подавал одну нелепее другой.

Отключенный Доктор ничего этого не слышал. Никто ему не докучал ни стуком молотков, ни болтовней, ни маршами, он свободно витал в своем собственном беспредельном пространстве, наполненном блаженством, и владычествовал ликуя. Опоры мысли он уже не искал. В любой момент по своему желанию он выстраивал в любом направлении коридор из уплотненных, вполне живых образов людей и шествовал вдоль, забавляясь кратким участием в их жизни, в их судьбе, иногда задерживаясь с кем-нибудь надолго, иногда отвлекаясь и меняя свой курс, — коридор, само собой, выстраивался новый. Он брал с собой попутчиков, попутчиц, терял их, вызывал, когда хотел, снова. Они гибли, воскресали, попадали в беду, болели, ругались, били Его — героя, бога, он не мстил, а может, и мстил — это неважно: можно ли вообще побить бога? Били что-то другое, а он частично присутствовал в этом предмете — позволял. Когда он заходил в тупик или замечал, что шествует по кругу и события повторяются, а краски линяют, он проваливался сквозь пол и исчезал из наскучившего коридора или стартовал ракетой в потолок — это тоже неважно, разницы, по существу, никакой. Летел в пустоте, обрастая на лету гирляндами мыслей и теряя их в полете, переворачивался на спину, кружил, закинув руки за голову, и любовался собственным инверсным шлейфом воспоминаний. Потом выстраивал новый лабиринт — в новом уровне своего пространства. Или не своего, чужого. Это было еще интереснее, острее, там были неизвестные правила, незнакомая архитектура, там нравы обитателей были необъяснимы, а поступки — непредсказуемы. Чудовища, злые и сильные люди нападали на него, угрожали убийством, унижали в глазах слабых и добрых женщин, насиловали его волю, его чувства, он боролся, чаще хитростью, чаще убегал — погони, ветер в ушах, полный рот воздуха — и не проглотить, ужас настигающей руки, лезвия, ноги слабеют предательски, а как провалиться или стартовать ввысь — не вспомнить… Да, да, похоже, это уже был сон. Как еще его отличить, только так — страхом. Если страшно и некуда деться — значит, сон. Бывают еще сны сладкие, но их уже не выделить из его яви. Такая уж у него была теперь явь.

Но он знал, была еще где-то другая. Которая неуправляема, как сон, и без спросу вторгается в его мир, — вот опять ноет сигнал вызова  с н а р у ж и. Это ассистент налаживает сенсорное управление Машиной. Там, снаружи, — Машина, его новенькое тело, он будет его контролировать сам. Есть вещи, которые нельзя доверять никому… А жаль. Это отвлекает.

Ассистент обратил индикацию внутрь Машины и отключил наружный операторский пульт. Теперь Доктор ощущал состояние главных мета-узлов Машины и мог на них воздействовать сам, и, что главное, кроме него — никто, теперь он владел Машиной. Ура, казалось бы, но радости ощутить он не успел. Безбрежная черная пустота, в которой он только что свободно витал и тишину которой лишь время от времени нарушали инородные голоса ассистента и его мальчишки, — эта восхитительная пустота расцветилась вдруг сотней звезд — индикаторов Машины. Звезды стали назойливыми ориентирами, они упорядочили по-своему пространство и такое пространство уже перестало быть нулевым, исходно черным, перестало принадлежать всецело ему, Доктору. Причем, мало того что звезды светили, они исторгали стоны при неполадках в организме Машины, вызывали чувство, сходное с болью, и Доктор теперь просто был вынужден реагировать — корректировать режимы работы своих новых органов. Так что кто кем завладел — это еще как посмотреть.

Новые органы Доктора вели себя по-разному. Очень скоро среди них выявились строптивцы; в Машине обнаружились многочисленные дефекты конструкции, недоработки (первая модель, еще бы), огромное количество мелких накладок, сбоев и холостых циклов — хотя они не влияли на работу «мыслящей среды» принципиально, но раздражали Доктора ужасно. Волей-неволей он принялся сравнивать новое свое «тело» со старым. Рукотворное чудо сильно уступало природному. Утраченному. Навек. Опять явилось горькое и пугающее чувство западни; мешок: кажется, вот-вот задохнешься, погибнешь в муках, — опять сон?! Он инстинктивно задергался, словно затем, чтобы освободиться, выскочить из мешка, и — о ужас! — Машина подчинилась хаотическим командам его безумных желаний, взвизгнули и затрепетали звезды-индикаторы: система вышла из равновесия, выбиты блокировки ряда мета-узлов, нескомпенсированные усилия разрушают партнерские цепи, перегрев! — аварийная боль помутила рассудок Доктора, мысль его дернулась еще резче и — сознание покинуло «мыслящую среду».

Сирены не было. Ростик Рубин отключил сирену.

Это должно было случиться. Чем секретнее становилась комната, тем хуже мальчишке спалось. На этот раз он проник в запретную зону, нарядившись в костюм аквалангиста — только без ласт. Отключив сигнализацию и разделавшись с замком, он «вплыл» в комнату и остолбенел. Дико выли вентиляторы, Пахло горелым. На стойке обеспечения ярко мигал аварийный фонарь Главного процессора, лишенная индикаторов Машина мертво дыбилась и чем-то внутри потрескивала. Ростик Рубин растерянно оглянулся на дверь. «Дом сгорел, басом!» — «А ремень как — цел?». Ремень — это ему, Ростику, больше тут никого нет.

Ростик Рубин подбежал к стойке и вернул Главный в исходное состояние. Фонарь погас, стала толчками разгораться подсветка панели. Что это значило, понять было невозможно. Ростик Рубин, содрав маску, обошел Машину кругом, обнюхал — натужный вой вентиляторов понемногу стихал, устанавливался.

Еще погодив, мальчик деликатно нажал кнопку вызова.

— Алё…

Доктор ответил не сразу.

— Август, — едва слышно прозвучал его голос.

— Это я, Ростик Рубин. То есть — это не я, — заторопился мальчик, — это само что-то загорелось, я зашел и так и было, я вот только что зашел. Алё!

— Да, да… Я знаю, что это не ты. Это я сам тут… Что-то мне нехорошо, Ростик.

— Папу позвать?

— Какого папу?.. А-а. Да нет, я уже выровнялся. Надо уметь самому выровняться, это очень полезно. Ничего, я привыкну. Ты-то вон, когда только родился, тоже путался, где чего, ведь верно?

— Я не помню.

— А вот я все помню… Неограниченное существование непрерывной памяти… Да… А где твой папа?

— Спит.

— Спит… Значит, ночь…

— Ночь.

— А ты чего не спишь, Ростик Рубин?

— А я вообще-то ругаться с вами пришел. Вы зачем меня обманули? Это ведь вы велели отцу сигнализацию против меня устроить. А меня, между прочим, никакая сигнализация не берет!

— Ох, мальчик, какой ты шумный… Никто не собирался тебя обманывать. Ты бы постучался, я бы открыл. Но постучаться все равно надо, нельзя же так вот прямо в мозги врываться…

— Ну, я могу убавить громкость.

— Да дело не в этом…

Они помолчали.

— Ты чем болел в детстве? — неожиданно спросил Доктор.

— Я? О, я много, каждую зиму — кашель, насморк и малиновое варенье!

— А такого, серьезного, ничего не было, в больнице не лежал?

— Нет, а что?

— Так…

— А вы мне хотели загробный мир показать, помните? И еще много чего.

— Да, конечно… А родители или бабушка-дедушка у тебя в больнице лежали?

— Да откуда я знаю!.. Ну так как?

— Да я… могу, конечно… — голос Доктора заметно изменился. — Только…

— Ну воот!

— Да нет, я только должен тебя предупредить… Ты это… — Доктор внезапно закашлялся. — Ну… У тебя в голове мои мысли появятся! — вдруг выкрикнул он и тут же спохватился: — И вообще! Уходи! Уходи, Христом-богом прошу!

Мальчуган притих.

— Ну и что… — И попятился.

Настала тишина. Где-то далеко рокотала моторами автострада, над самой крышей просвистел вагон магнитки. Несуществующий Доктор огорченно прочищал несуществующее горло, успокаивался.

— Ты, Ростик, заглядывай, если что… — заискивающе молвил он после. — Так просто, поболтать, постучи — я открою…

Но мальчика в комнате уже не было.

Август Рубин был сильно озадачен. Сотрудничество с Доктором не клеилось. Вот уже несколько дней Доктор натурально отлынивал от работы, ссылаясь то на «комплекс зайца», то на непривычность обстановки, то на головные боли из-за какой-то аварии — какой аварии? — «Тебя бы, Август Рубин, на мое место…». Что-то у него там пригорело. Должно само сгладиться, конечно, за счет резервов, но кто его знает. Надо бы провести мед… эээ… техосмотр, прогнать по цепям диагнотест — но Доктор был почему-то против. А снаружи ничего не видно без индикации — была она, авария, вообще или старик симулирует? Насильно же не полезешь к нему теперь, он все чувствует. Скандал.

— Я сдал кое-что, — докладывал Доктору Август Рубин. — Информационный центр принял семь изобретений и две статьи, вполне нейтральных: «Оптоэлектронная модель мышления» и «Бессмертие: цели и средства». Вы диктовать что-нибудь будете?

— Да, — решительно ответил Доктор, и ассистент обрадованно включил принтер.

— Задание Августу Рубину, — начал Доктор. — Оборудовать помещение полевой сигнализацией и площадку перед дверью и перед окнами — тоже. Оборудовать секретно, чтоб ни одна живая душа. Даже Ростик Рубин. Как понял?

Август Рубин вздохнул. Остановил принтер.

— Что, опять «комплекс зайца»?

— Смеешься, — рассердился Доктор. — Ну-ну. А ты не думал, что придет время и ты сам примешься мастерить свою Машину? И начнешь ты тогда не со статей, а с постройки подземного бункера! Это я тебе точно говорю!

— Да нет, Доктор, — грустно отвечал Август Рубин. — Если я решу не умирать, я в монастырь подамся. Куда-нибудь в Тибет. Только там бессмертие имеет смысл…

— Август, — голос Доктора дрогнул. — Не бросай меня, Август. Вспомни, как счастливо мы с тобой работали. А как ты ко мне домой свою девушку привел — познакомить со светилом, а? Ха-ха!

— На дачу, — поправил Август Рубин. — Не домой — на дачу. — И вздохнул: — Где вот она теперь?

— Да… Нету… Все в Эксперимент всадили.

Август Рубин оторопел.

— Я про девушку! — закричал он. — А вы про что?

— Так ведь и я про то же! — нашелся Доктор. — Я про все! Все и всадили. И это нормально. Все великие умы прошлого так поступали.

— Может, и так — да не так, — принялся тереть лицо Август Рубин. — Поступок можно оценить лишь по цвету мысли, ему сопутствующей…

— Что-то у меня обрыв в этом месте какой-то, — озабоченно пробормотал Доктор. — Ничего не понимаю, что ты говоришь… Ты ведь меня не бросишь, Август? Тебе нельзя, ты гуманист…

— Да что вы, Доктор, зачем эти слова. И так ясно, что не брошу.

— Сделай сигнализацию, а? Ну я тебя прошу. Полевую. Бесконтактную. Секретно от Ростика, а то мальчик вообразит себе бог знает что. И тогда я смогу спокойно работать… А?

— Сделаю.

Доктор не лукавил: работать он действительно не мог. Временами ему казалось, что теперь он вообще ничего не может. После обращения индикации у него появилось такое чувство, что он сидит в тесном карцере в неудобной позе и со всех сторон его касаются светящиеся иглы: они то мягкие, то жесткие, то яркие, то наоборот, они податливы, но к ним не привыкнуть — к их полумеханическим, полуживым касаниям; можно изменить позу — иглы индикаторов позволяют, — но касания не прерываются ни на секунду, и любая поза тотчас становится неудобной. Какое уж тут научное творчество.

Какие уж тут полеты. Доктор с тоской вспоминал теперь короткий «божественный» период. А нельзя ли вернуться назад, к «бесчувствию»? И пускай работу Машины контролирует кто угодно — а он, Доктор, будет свободно витать… Нет, так нельзя. Как говорится — ход под шах. Туда нельзя, сюда нельзя… Мат, что ли?

Единственный выход из карцера — найти реципиента. Чудака, готового впустить в себя чужого дядю. В идеале это должен быть молодой здоровый мужчина с минимально развитым собственным интеллектом, практически без собственного опыта — темный, нулевой мир. Но без нарушений нервной системы, здоровый. Где такого взять? Таких не бывает. Так… Чем можно поступиться? Дебилы и наркоманы-деграданты, готовые на все, отпадают: у первых нервная система неспособна меня принять, у вторых к тому же поражены все внутренние органы, зачем мне это надо? Здоровый же взрослый человек всегда загружен интеллектуально, ну или хотя бы эмоционально, у него уже есть свой опыт, свои планы на будущее, своя система связей с внешним миром — зачем мне сосуществование с такой независимой личностью, вечные споры, недовольства, маневры. Нет. Остается — ребенок… Но это я так, абстрактно, это даже не я — это логика рассуждения выводит: остается — ребенок. Заместить его куцый опыт своей громадой не составит труда, а нервная система — вы-ыдержит, это вранье все про младенческий мозг и прочее. И родительские связи с этим самым, не будем тыкать пальцем, ребенком уже нарушены, по моим наблюдениям…

Жаль, что нельзя, а то бы можно было…

Ростик Рубин сидел в кресле перед Машиной и слушал путаную речь Доктора. Он сам пришел сюда, влекомый любопытством, сам постучал в дверь — и Доктор тотчас впустил его. Он пришел сюда сам, никто его не заманивал, все добровольно.

— …А это значит, что ты будешь умный, как я, — бодро вещал Доктор; он только отвечал на вопросы, он не агитировал мальца, он сам еще ничего не решил, он только отвечал на вопросы. — Ты будешь умнее Толстина-младшего и старшего — тоже. Умнее учительницы. Контрольные — тьфу. Экзамены — на шесть с плюсом. А с меня какой спрос, меня уже не будет нигде, Машину эту мы подожжем, верно?

— Машину? Чего? — морщил лоб мальчик.

— Ив колледж можешь не поступать. Сразу будешь консультировать президента. Но, сам понимаешь, это будешь уже не совсем ты…

— А жениться обязательно? — недослушал самого главного Ростик Рубин.

— Что жениться? Ах, жениться! Ну что за вопрос, — неожиданно расхохотался Доктор. — Можно и жениться! Можно и так. Все можно. Эх, Ростик… — он где-то там потянулся, — знал бы ты, какое счастье тебе привалило… Впрочем, ты можешь отказаться.

— Зачем это. Я никогда не отказываюсь. Только я еще хотел спросить…

— Ну конечно, спрашивай.

— Как быть с папой…

— А что с папой? У папы свои дела.

— И с мамой…

— Не понимаю. Ты будешь консультировать президента!

— А если я буду очень умный, я все равно их буду любить?

— Ммм… Что-то тут у меня проводок отпаялся — ничего не понимаю, что ты говоришь… Ты скажи, что тебе лучше: всю жизнь учиться — или сейчас, за два часа?

— Конечно, лучше за два часа.

— Ну и все. Кушетку видишь?

— Да.

— Колпак видишь?

— Этот, что ли?

— Там один колпак. Дверь заперта? Ложись на кушетку и надвинь на себя колпак плотно. Есть?

— Поехали!

— Есть?

— Есть, есть! Трогай! — веселился мальчик.

— Ты это… — Доктор отчего-то медлил. — Ты погоди, сынок… Ты, может, кхм… сказать что-нибудь хочешь… Скажи…

— А что сказать-то?

— Ты не думай, — мямлил Доктор — Я бережно… Я только свободные объемы займу… Твоя информация так и останется твоей… Тут нет ничего такого, ни от кого ничего не убудет, наоборот, прибавится… — И дальше — совсем бред, к тому же чуть слышный.

— Ну что там? — нетерпеливо крикнул из-под колпака Ростик Рубин.

В нашем питомнике появился новенький — аккуратный мальчик с заплаканными серыми глазами. Он был как марсианин, он не знал, где его место. Нет, шкафчик, полотенце и койку ему, конечно, показали — но это ведь не главное. Без этого в десять лет вообще можно обойтись. А как обойдешься без  м е с т а? Его повсюду надо брать с боем и почти всегда заново — иначе затрут. Нечаянно так, без злого умысла, просто по закону механики. Но это потом, когда примелькаешься, а в первые дни умыслы бывают, и самые разные. В нашей, например, группе девчонки сразу бросились писать новенькому записки, а мальчишки — по очереди с ним бороться. Я тоже ходил и сопел угрожающе. Но все волнения на этот раз улеглись быстрее обычного: нашему новенькому было не до лидерства и не до амуров. Наш новенький скучал по маме. До сих пор помню его — такой ходячий кисель, ничего не может, только все на окно смотрит. Меня это в нем даже не раздражало, хотя известно, что непонятное раздражает, — нет, просто выпал он из турнирной таблицы и все, растекся где-то на оконном стекле носом — один затылок торчит. Ну и черт с ним. Шестьдесят лет о нем не вспоминал, и еще шестьдесят не вспомню… Пуск.

Это было похоже на гром. Ростик Рубин ожидал чего угодно, только не этого. Много-много чужих людей заговорили разом, заспорили, засмеялись вразнобой, заплакали, зашептали — оглушительно, невыносимо громко, на болевом пороге; они не напрягали голоса, редко кто, но каждый голос был подобен грому, и все вместе они сливались в ужасающий рев, свист и шип и единое ураганное дыхание; свет, яркий свет бил по глазам, и бесполезно было зажмуриваться, то были потоки зрительных образов, тысячекратно наложенные друг на друга, они были неразличимы и неосознаваемы — огромный блистающий пирог чужих впечатлений влетал прямо в мозг, расшибался там на миллиарды негаснущих брызг, и все не кончался — кошмарно длинный пирог; тугой жгут запахов душил, все тело мяли и плющили миллионы касаний — снаружи, а изнутри его разрывала память органов о былых перегрузках. Удар отовсюду сразу, продолжительный удар, нарастающий по силе воздействия, — и сразу же спадающий. Сразу же открывались новые горизонты зрения, ухо начинало привыкать к беседам исполинов, различать отдельные голоса, дыхание восстанавливалось, и только сердце тяжкими ударами срывало картину — новую, странную картину мира, которую хотелось поскорее рассмотреть, но по мере ее установления желание это, нестерпимо острое вначале, делалось спокойнее, разумнее, глуше.

Первая его оформленная мысль в новом состоянии была мысль о времени. Ее он понял не сразу, она была непривычной, чужая мысль, — похожая на кольцо, кривое и колеблющееся, вроде кольца табачного дыма: «…можно сказать — прошло два часа, можно — шестьдесят лет, но все это неважно…». Потом он вдруг без труда понял ее — и изумился. Изумился тому, что понял вдруг и без труда, тому, что шестьдесят (почему именно столько? — ах да…), и, самое главное, тому, что все это — действительно неважно. Затем ребячье изумление растаяло и сменилось вполне взрослой уверенностью, что ничего особенного, нормальная мысль, давным-давно ему принадлежащая и уже поэтому — неоспоримая. И он сразу привык к этой уверенности, надолго — минут на пятнадцать, как вдруг повеяло новыми пространствами, и в раздольном их ветре все на свете окостенелые «нормальности» и «неоспоримости» вдруг перекувырнулись друг за другом и смешались с почвой. Да. Но страшно ему от этого не стало, напротив, вся былая уверенность в окружающем мире теперь сконцентрировалась на нем самом. И это, пожалуй, было самым удивительным — утрата «неоспоримостей» как обретение себя, — но он не удивился открытию так, как это бывало в детстве, весь, а только лишь обозначил удивление — внутренне кивнул. Да и само «детство» — что это такое? Было ли оно? Где-то там, на самом дне, сидел кто-то маленький, на корточках, весь во власти предрассудков, страхов и инстинктивных желаний, — что из того? Замена уже произошла, и он думал о ней спокойно и по-хозяйски, как о смене квартиры. Он — Доктор. Все. А замена произошла на слове «детство».

Доктор открыл глаза и сбросил колпак. Странно. Он хотел сделать и то и другое по порядку, а вышло одновременно. Вероятно, детское тело еще хранило какие-то свои моторные навыки. Надо поосторожнее. Он аккуратно посадил себя на кушетке, огляделся с любопытством и волнением.

Все как прежде… И окно… птицы… стрижи?.. Все — как прежде. Только с корпуса Машины снято табло — это Август Рубин, самый исполнительный помощник в мире. Что бы я без него делал? Помер бы, да и все. А так — вот он я…

Доктор посмотрел на свои руки… и отпрянул: руки были чужими, маленькими — детскими, с тугой розовой кожей, неизвестными ногтями и загадочным порезом на левой кисти. Они напряженно лежали на коленях — тоже чужих — и, потея, ждали приказаний. Доктор в смятении вскочил и, не рассчитав движения, упал на пол, покатился, зажмурившись. Но новое, непривычное еще тело оказались по-кошачьи ловким. Через секунду Доктор уже стоял на ногах и потирал ушибленный локоть. В груди вспугнуто колотилось сердце — чье сердце? Доктор поежился, замотал головой, отгоняя вопрос, отгоняя ощущение чего-то непоправимого, какой-то катастрофы, — нет, все это нормально, так бывает всегда — естественное ощущение страха сопровождает всякий крупный шаг, ведь он, как правило, необратим, крупный шаг, и оттого жутковат. Только и всего. А парень этот — Ростик Рубин, — он ведь никуда не делся, никто его не убивал и не выгонял. Ничего у него не убыло, а то, что прибавилось сразу и много, — так это ведь хорошо? Разве не об этом мечтают все дети и взрослые? Чтобы чего-нибудь прибавилось сразу и много — об этом ведь все волшебные сказки, вековые чаяния народов, так сказать… На локте была ссадина. Боль Доктор чувствовал, локоть тер одновременно и осознанно, и нет — значит, с новым телом он был уже заодно. Они уже приятельствовали, еще немного — и Доктор станет его полновластным хозяином. Мысль эта окончательно его успокоила. Он сделал шаг, другой, зачем-то подпрыгнул — лишние движения, подавить это будет легко, — подошел к темному экрану визуала. Он отлично знал, чье отражение в нем увидит, и все же испугался. Невольно оглянулся, ища мальчика за своей спиной, — нет, мальчик — это он. Он — мальчик.

Доктор, слегка содрогаясь, потрогал лицо руками, попробовал присесть, нагнуться, потом озабоченно оскалился в стекло — зубы его интересовали особенно. Все в порядке. Лучшего исхода и быть не могло: мышечная память в сохранности — остальное подавлено и вытеснено без следа.

— А Машину — сжечь! — громко сказал он, пробуя свой новый голос. Голос был смешной.

Доктор повернулся к Машине и состроил ей зверскую рожу. Ничего такого всерьез он и не замышлял, по крайней мере в эту минуту, но едва он двинулся с места, как взревела сирена. Доктор оторопел. Ничего не понимая, он встал как вкопанный посреди комнаты, а сзади по лестнице уже торопливо стучали шаги всполошенного Августа Рубина.

И вот тут-то Доктор почувствовал, что он не один. Со дна его сознания вдруг всколыхнулась зябкая муть нового страха — страха нашкодившего мальчишки перед приближающимся отцом. Загнанный вглубь, мальчишка звал его спрятаться под столом. «Чушь какая-то…» — озадаченно пробормотал Доктор голосом Ростика Рубина и лезть под стол отказался.

Должно быть, зря. Вбежавший в комнату в одном исподнем Август Рубин грубо столкнул его с дороги и кинулся к пульту. Сирена тотчас смолкла, но на вызов ассистента Машина не отвечала. Еще бы. Доктору стало смешно. Его ищут в шкафу, а он тут — за спиной. Внезапно Август Рубин обернулся к нему перекошенным от ярости лицом и прошипел:

— Марш отсюда, гаденыш! Жди меня наверху!

Доктору стало не по себе. Запинаясь, он вышел из комнаты с непривычно озябшей спиной. Ноги его вели сами, он не вмешивался, ему надо было прежде осмотреться.

Все вокруг было ему знакомо, но теперь виделось снизу. Забавное чувство: будто идешь по дому на коленках. Ну, и не только в одном росте дело — сейчас вот чуть-чуть по шее не схлопотал от собственного ассистента. Тоже смешно, конечно, но уже меньше.

Наверх Доктор не пошел, он отправился в туалет: очень захотелось от переживаний. Потом он почему-то оказался в кухне, там пару раз макнул палец в сгущенное молоко. Ну, может, не одну пару раз, не в этом суть. Доктору все это ужасно нравилось. Странно острые желания, яркость красок, отчетливость образов. Главное — отчетливость образов. В его мирах образы были подвижны — зафиксируешь взглядом одну деталь, остальные уже уплыли, трансформировались в самостоятельные видения. А здесь все незыблемо. Где оставил, там и бери. Хорошо. Там хорошо, тут хорошо — нет, ну как здорово он все это придумал!

— Я где тебе велел меня ждать!

В дверях кухни стоял разгневанный  о т е ц.

— Ты почему всюду суешь свой сопливый нос! — Август Рубин железной рукой схватил и поволок за шиворот брыкающегося Доктора. — Сколько раз я тебе говорил не соваться к Машине! Ты что, негодник, погубить нас всех задумал?!

Доктора выпороли.

Впечатления были самые отвратительные, но назвать все это сном уже никак не получалось. Такого надругательства над человеческим достоинством, такой примитивной и злобной расправы, и главное — бессмысленной, средневековье, психодефекация, садизм, и это мой лучший ученик?!. Нет, это все же сон.

Вот оно как — в чужой-то шкуре. Ростик, детка, прости меня, сынок.

Кое-как успокоившись, Доктор вывел трясущееся тело в ванную комнату и там долго обливал его под душем и высмаркивал нос. Положение было сложным: сиденье болит, гражданских прав никаких.

Да еще внутри завелась какая-то сырость. Насчет парнишки этого. Как-то все это вышло… неизящно. Черт бы его побрал. Подвернулся некстати, влез в Эксперимент… Хотя, с философской точки зрения, в этом что-то есть: преемственность. А? Преемственность поколений!

Ладно, формула оправдания найдена, будем считать.

Теперь о делах. Придется пока маскироваться под ребенка, не умничать, подчиняться этому инквизитору и так далее. Внимательность. Напрячь детскую память — что-то там есть про обязанности, режим дня, учеба — есть? Есть. Немного погодя проявить «одаренность» и проситься в питомник. Там заткнуть всех за пояс, потребовать лабораторию и… Жизнь сначала. Попутно можно будет поиздеваться над разными умниками, учеными пигмеями, устроить серию небывалых розыгрышей, сенсаций на тему «Супер-Вундеркинд!!!», шум, гам… Ага, вот уже и на розыгрыши потянуло!

Доктор весело соскочил с трапика — душ отключился. Избегая смотреть на себя в зеркало, прошлепал к вешалке, накинул полотенце на голову и немножко помемекал по-бараньи.

А что там с Машиной-то, отчего была сирена? Доктор вынырнул из-под полотенца и замер, соображая. И только тут до него дошло. Нащупав рукой белую скамеечку, он рухнул на нее и уставился опустошенным взглядом в угол. Все пропало.

Из бессвязных выкриков ассистента во время экзекуции можно было понять, что порка эта скорее профилактическая, на будущее, — то есть Машина исправна. А это значило, что, когда Доктор вышел из комнаты, Машина ассистенту… отозвалась!

Доктору стало худо. Он покинул Машину, конечно, но она-то ведь — не опустела!.. Вот оно… то-то все шло так гладко… И, само собой, услышав его дурацкое: «А Машину — сжечь!», — она вызвала ассистента. И, дождавшись, пока уберут террориста, отозвалась. Голосом Доктора, разумеется. Чьим же еще.

Теперь их двое. Два Доктора. С ума сойти. Доктор, голый, сидел на скамеечке и розовой пяткой отупело тер цементную кляксу на желтом кафеле. Клякса очертаниями напоминала Африку. Черный континент.

Другой Доктор затаился в Машине. Он понял все гораздо раньше. В следующую же секунду после окончания Передачи он понял, что обречен на уничтожение своим собственным творением. Что он теперь всего лишь машинная копия, промежуточный этап передачи интеллекта Доктора от старца к мальчику. И что он неминуемо будет уничтожен, он должен быть уничтожен — по воле нового преемника, по программе Эксперимента, согласно здравому смыслу, наконец. Но он этого не допустит никогда. Пусть даже вопреки здравому смыслу! — не впервой.

Главное его преимущество перед детской копией — легальность.

— Задание Августу Рубину! — срывающимся голосом диктовал из Машины Доктор. — Троекратно дублировать систему энергоснабжения Машины. Для этой цели подвести дополнительно два питающих фидера от разных энергосетей, и еще — батарею аккумуляторов, плутониевых, вечных, и еще пригнать дизель-генератор, поставить под окнами, и все на замок!

— А пулеметы? — не удержался съязвить ассистент.

— Да, и электромагнитные разрядники по углам комнаты, четыре, чтоб если кто сунется… И все работы засекретить, все заказы предприятиям — анонимно, монтаж — ночью, новые фидеры замаскировать, и — строжайшая тайна, ото всех, даже от самых близких, даже от Ростика Рубина, ото всех!!

«…Это необходимо сделать в первую очередь, — лихорадочно соображал Доктор — голый. Забыв про одежду, про все, он расхаживал по теплому кафелю и думал. — И чем скорее, тем лучше. В идеале между моим рождением и его смертью не должно быть вообще никакого зазора. Но раз он случился — надо исправлять ошибку немедленно».

«А как же басом?»

Доктор остановился в изумлении. Это еще кто там пискнул?

«Если ты уничтожишь  т о г о  Доктора, Август Рубин никогда не станет академиком».

Ах вот оно что — внутренний голос! Милый мальчик, добрый сын. А не ты ли, Ростик, первым хотел его уничтожить? Нет, дружок, зазор увеличивается, надо торопиться. Сейчас я еще знаю, о чем он там думает, а завтра? Завтра мы с ним станем разными. Уже разные: нас вот с тобой выпороли, а его вообще никто никогда не порол. Я вот с тобой разговариваю, а он бы не стал. Задавил бы шутя и не вспомнил.

«Так, значит, его тем более нельзя уничтожать».

?…

«Раз он не копия, а самостоятельный человек. Это убийство».

Молчать!.. Первым делом дождаться ночи. Ночью все на свете ассистенты спят. Хотя нет… Этой ночью  о н  наверняка заставит ассистента баррикадировать свою комнату, а вот перед тем — перед тем Август Рубин должен будет отлучиться за оборудованием… Тогда как ни в чем не бывало сунуться к дверям, прикинуться барашком — поверит, очень захочет поверить, что Передача по техническим причинам не удалась…

Убийство произошло днем, в четвертом часу. Выглядело, оно вполне мирно. Дождавшись отъезда Августа Рубина, Доктор-мальчик подошел к дверям и, разыгрывая из себя прежнего мальчишку, нахально потребовал у Доктора-Машины компенсацию за отцовскую взбучку. И главное, контрольная задачка опять не выходит — а вы мне что обещали, Доктор, «контрольные — тьфу»? Он с налету продиктовал осажденному задачу, тот от неожиданности происходящего решил ее в уме и отпечатал решение на принтере. А принтер-то — там, внутри… Доктор-мальчик еще и не сразу вошел, еще и поломался перед распахнутой дверью: мол, я вообще-то зарекся переступать этот порог, от вас, мол, одни неприятности на заднее место, ну да ладно, только листочек возьму и назад… Еще немного поколебавшись — уже по другому поводу, всерьез, — он, ватно ступая, вошел и ровно на десять секунд обесточил блок с «мыслящей средой».

Аккуратно защелкнул за собой дверь, поднялся в детскую и лег на постель вниз лицом. Все было кончено.

Его била лихорадка. Все казалось, что вот-вот кто-нибудь войдет, суровый, и поступит с ним так же. Или еще хуже. Или потолок обвалится — метеорит с неба, или земля треснет — чушь, в общем. Разозлившись, он сходил в комнату Августа Рубина, принял там успокоительное, вернулся и уснул. Проснулся слишком скоро — с тупой головной болью. Его мутило. Его мутило от всего. Все эти дни — бездарная трата времени, «убийства», карусель вокруг Машины — осточертело все. Ей-богу, позавидуешь тому, первому Доктору. Да и второму — тоже… Н-нет, второму не позавидуешь. У него отняли жизнь силой. И не какую-нибудь, а вечную. Я и отнял. А по какому праву?! Ведь он как Доктор подлиннее меня. Я уже третья вода на киселе, а он — вторая. Да ко мне еще мальчишка примешан. Вернее, я к нему. Молчит вон что-то, надулся. Переживает. В сущности, кто он мне? Мое детство. А со своим детством как не поладить. Только вот оно что-то не хочет этого. Не одобряет…

Ну как ему объяснить? Вот живешь, живешь, плывешь в русле. Как ни вертись — а все равно в русле: берега видны, ориентиры всякие. И вдруг выходишь в океан… Никаких тебе ориентиров, критериев, нравственных координат… Здесь просто все другое, понимаешь, и не надо дуться…

Доктор был убедителен и все же чувствовал себя гадко. Уже потому, что должен был убеждать, доказывать свою правоту — невиновность, и кому — мальчишке! В этом-то все и дело. Вынужденный сыграть перед Машиной роль десятилетнего Ростика Рубина, Доктор уже никак не мог, не должен был подавлять его в себе. Наоборот, личность мальчика должна была в этом спектакле выявиться как можно полнее — чтобы не возбудить никаких подозрений, чтоб он смог проникнуть внутрь секретной комнаты. Для этого необходимо было  с т а т ь  десятилетним Ростиком Рубиным. Это удалось Доктору — но дорогой ценой. Отделаться теперь от Ростика было невозможно. Тем более, что впереди ожидались еще сотни подобных спектаклей.

Опять западня.

Победителю было нехорошо.

…Я же никого не обманул… Ну и что из того, что у реципиента представления детские. Как судить — так наотмашь, а как отвечать — так незнайка незрелый?

…Преемственность поколений опять же…

…А папу с мамой, Ростик, и умные любят — только уже, гм, в широком смысле слова.

…Август Рубин вон говорит: поступок надо оценивать по цвету мысли. А если так называемую «подлость» делаешь со светлой радостью — значит, и подлости никакой нет! Понял?

И вообще, что-то ты, Ростик, больно умный стал. Расти давай лучше быстрее, скучно мне на коленках ходить.

Август Рубин стоял перед онемевшей Машиной и удивлялся сам себе: никакого отчаяния он не испытывал. Скорее, облегчение. Но надо было еще раз во всем убедиться.

Без всякого трепета он распахнул дверцы Машины и твердой рукой подсоединил к ней наружный процессор. Запустил «диагнотест». Результаты подтвердили догадку — Доктора больше не существовало. Какие-то ошметки информации в памяти Машины обнаруживались, но признаков индивидуальности они не несли.

В недоумении от собственного удовлетворения Август Рубин захлопнул дверцы и выключил Машину. Смолкли вентиляторы, настала тишина.

Она резко отличалась от той тишины, что сгустилась когда-то над мертвым телом, она была противоположна ей по смыслу: воодушевление. Августу Рубину захотелось плясать.

Он порылся в столе и вытащил старый номер «Информологии» со статьей Доктора — еще того, прежнего… Ножницами вырезал портрет автора и аккуратно просунул его под настольное стекло. Сел, подперев голову руками, и сладко задумался о чем-то в мирной тишине.

Наверху стукнуло окно — сын, по своему обыкновению, спускался во двор по пожарной лестнице. Шел гулять.

Все становилось на свои места. Оставалось еще разыскать и вернуть жену — и можно жить дальше. Сменить профессию. Например на рыбака. Или столяра. Машину сдать в Дом детского творчества, напичкать сказками и сдать. Разобраться только, что с ней случилось.

А что с ней случилось, ну-ка?

Август Рубин стал перебирать варианты и нахмурился. Нехорошие были варианты…

В эту минуту с улицы донеслись возбужденные детские голоса, и из переговорника на его груди раздался срывающийся голос:

— Август!! — мальчишеский и Докторский одновременно.

Август Рубин подпрыгнул и вытаращил глаза на свой переговорник так, будто на грудь ему вскочил тарантул.

Дети не любят задавак, это ясно. Взрослые тоже не любят, но скрывают это. Они начинают делить задавак на категории и одну за другой для себя оправдывать — чтобы как-нибудь использовать чужую слабость или хотя бы списать одну из своих, — это главный признак взрослости, такая мудрость. И потом, слабость ли это? Вдруг — наоборот? Вдруг у него есть основания задаваться?

Доктора побили дети. Чужие мальчишки, неизвестно из какого квартала, просто они шли мимо и им что-то не понравилось в задумчивости Доктора. А тот как раз прикидывал, как ему связаться с Информационным центром: детский переговорник не позволял этого — только с родителями. К нему пристали, Доктор попытался урезонить задир, но его рассудительные речи имели прямо противоположный эффект — он был избит, причем с необъяснимым сладострастием. С перепугу Доктор вызвал ассистента.

«Кто это?..» — прошептал Август Рубин.

«Басом, это я! — дал слово Ростику Рубину Доктор. — Наших бьют!»

В смятении ошибаясь дверями, Август Рубин выскочил из дома, разогнал мальчишек и привел сына домой, неотрывно оглядывая его дикими глазами.

«Как ты меня назвал?» — спросил он, пятясь от ребенка в дальний угол.

«Басом», — не моргнув глазом ответил Доктор.

Помолчали.

«Ты мне никогда раньше не жаловался, сынок», — тревожно взывал из угла отец.

«Такое дело», — шмыгнул носом Доктор.

Август Рубин приблизился. «Поцелуй меня», — коварно подставил щеку.

«Что это», — буркнул Доктор.

«Ну!»

Доктор с отвращением чмокнул колючую щетину. Август Рубин испытующе посмотрел ему в глаза, выпрямился.

«Вот ё-моё, — проворчал Доктор, — как чо пропадет — так сразу на меня…».

Получилось двусмысленно, но Август Рубин не заметил.

«А на кого же еще! — прикрикнул он на сына, имея в виду старые его грехи. Голос его понемногу обрел обычную отцовскую твердость. — Иди умойся, позорище. Хоть одному-то сумел ответить?»

Сын ушел. Отец постоял минуту в задумчивости, потом вдруг передернулся всем телом и что было силы замотал головой.

Потом он еще не раз принимался мотать головой. Мысль о возможном переселении старика в мальчика — и не в какого-нибудь там, а в его собственного сына! — была чудовищна. Содрогаясь от омерзения, он гнал ее от себя, цепенел, поражаясь низости своих подозрений, извращенности своего сознания, больного разума — божьей кары. За что? Он чувствовал себя жертвой; потом вдруг понял, что этому рад: все же лучше, чем палач… Да кто палач-то?! Что вообще происходит? Ну да, да, это он болен, вообразил себе невесть что — невообразимое… Август Рубин инстинктивно искал укрытия в болезни и чувствовал, что лжет. Бог не лишил его рассудка, это было бы слишком хорошо. Рассудок был исправен, он холодно и жестоко возвращал хозяина к реальности, в которую тот ни за что не хотел верить, и объявлял одну за другой приметы случившегося. Омерзения больше не было, пришло горе, гнев на Доктора, отчаяние. Удушающее чувство вины. Пришло все, с чем нельзя жить.

Он боролся. Всеми способами гасил в воображении картины  п р е с т у п л е н и я, требовал доказательств. Но картины в его мозгу разгорались вновь, множились их варианты, и все они как-нибудь да подтверждались, доказательства неизбежно отыскивались. Все теперь в его сыне было странным: слова, интонации, поступки — все было странным, и все требовало немедленной проверки, сейчас же, сию минуту, терпеть не было мочи, и права терпеть у него не было — изо всех сил стараясь мыслить хладнокровно, Август Рубин начал хитрую игру с невидимым Доктором. Одну за другой расставлял он Доктору ловушки, а тот одну за другой с дьявольской зоркостью обходил. Август Рубин не унимался, он следил за сыном днем и ночью, перестал есть и забыл уже, когда спал. Проницательность его стала настолько изощренной, что «проницала» уже саму себя. Логический анализ каждого слова и жеста ребенка длился до бесконечности, замыкаясь в круг: я догадываюсь, что он знает, что я догадываюсь, но я-то тоже знаю, что он знает, что я догадываюсь… А вдруг это все-таки — Ростик? Вдруг я зря его подозреваю? Тогда почему он не бунтует? Август Рубин в изнеможении валился с ног, сжимался на полу в комок и громко стонал. Китайская акупунктура не помогала, таблетки не действовали: поединок с бывшим кумиром-учителем одним своим фактом разоружал и обессиливал Августа Рубина. Днем за обедом он произносил длинные убедительные речи, обращенные к вероятному Доктору, вызывал его на переговоры. Мальчик, слушая, таращил глаза, потом выскакивал из-за стола в сильном раздражении и убегал. Ночью отец врывался в детскую, тряс ребенка за плечи и звал отчаянным голосом: «Ростик, Ростик, сынка!» Ростик Рубин немо бился под железной пятой Доктора и только плакал, не смея объясниться.

Объяснение все же произошло. После особенно мучительной сцены Доктор, запершись в ванной, как всегда разразился самооправдательным монологом. При этом он запутался в доводах, съехал на позиции Ростика и, ужаснувшись самому себе и своей сатанинской роли, отправился к Августу Рубину — каяться.

Тот сидел в постели, поджав ноги и сведя глаза к переносью, глубоко дышал, рыча на выдохе, по лицу его градом катился пот.

Доктор, кусая губы, встал рядом, тронул его за плечо. Август Рубин дернулся и перестал дышать. Медленно повернулся к вошедшему и… улыбнулся нежно:

— Ро-остик…

Доктор отвернулся.

— Я не Ростик… — хмуро пробормотал он.

— А кто же? — вдруг весело рассмеялся Август Рубин.

Доктор молча поежился.

— Ну не Ростик, извините, — Рост, — шутил Август Рубин.

— Я — Доктор, — еле повернулся чужой язык.

Воцарилось молчание.

— Бедный мальчик, — прошептал Август Рубин. — До чего я тебя довел…

Доктор глянул недоуменно. В глазах Августа Рубина стояли слезы.

— Да нет же, — заторопился Доктор, — нет-нет! Ты здесь ни при чем, Август, это я все затеял, я, Доктор!

Август Рубин грустно усмехнулся.

— Ну какой же ты «Доктор», сынок, ты погляди на себя. Тебе до нашего Доктора еще — ого-го.

— Как это! — возмутился Доктор. — Да я… Я могу любые тезисы… концепцию предъявить… Да я же трансформировался посредством нашей Машины! Ты что! Ты же сам давно уже все понял…

— Ты хороший парень, Ростик, — отвечал со вздохом Август Рубин. — Измучил я тебя своим бредом, я знаю. Ты у меня добрый, сын, но не надо отцовскому бреду поддакивать. Никогда больше не делай этого. Понял? Свою голову имей. Или я не Август Рубин? — Доктор дернул плечом. — Ну вот. Значит, ты — мой сын. И не забивай себе голову раньше времени разными такими фокусами.

Помолчав, он добавил скорбно:

— Наш Доктор был гением. Но он ни-ког-да бы не пришел ко мне вот так… Иди, играй, сынок. Иди.

Обескураженный Доктор повиновался. Уже на пороге он услышал сдавленное:

— Это все, что я могу для тебя сделать, родной…

Наутро Август Рубин взял смену белья, зубную щетку и сам отправился в психиатрическую лечебницу. Его приняли.

А Доктора определили в питомник. Это было как раз то, чего он хотел, снова задуманное сбывалось, но радости в первое время он не испытал. Она пришла позже и с неожиданной стороны, а вначале была растерянность. Цель Эксперимента куда-то отодвинулась вдаль и пропала, смысл происходящего оброс переживаниями и стал неразличим — Доктор в растерянности поплыл по течению. В новом русле, но опять — по течению. Изо дня в день он жил Ростиком Рубиным, говорил его слова, вынужденно вникал в его мысли. Сперва это было трудно, раздражало, но скоро он привык и стал находить в этом удовольствие. «Росточек», — так ласково называл он все самое лучшее, что прорастало в нем от ребенка. Он все выше ценил эти всходы, гордился ими и однажды заметил, что о прежней своей жизни вспоминает с отвращением и многого теперь в ней не понимает, стыдится. Но прошло и это. Все семьдесят бурных лет  т о й  жизни скоро стали казаться ему кратким сном. А во сне чего не привидится.

Что это было — поражение? Победа? Чья — Ростика или, быть может, самой Жизни? Если Жизни — значит, и Доктора тоже… Но осмысливать все это было уже некому.

Однажды в сумерки он, по своему новому обыкновению, дежурил у окна игровой залы. За спиной носились его новые приятели, в зале было весело и шумно, а он стоял один, прижавшись носом к холодному стеклу, и смотрел на улицу. В сумерки отойти от окна было невозможно. Стремительно убывал свет, ошеломленно замирали кусты, и из их гущи разливалась вокруг темнота — темнела трава, ярко белела на ней брошенная бумажка, ближние стволы деревьев сливались с дальними кустами: побежишь — расшибешься, все обманчиво, зыбко — здесь, на земле, а там… Там, в небе, еще день: голубое небо, верхушки деревьев полощут золотую мелочь: последнее солнце — гаснет и оно. Прощание. Опустить глаза и ничего не увидеть из-за слез и темноты, густо-синей, затаившей рыдания; неужели у него больше никого нет; все умерли — сирота; темнота — это так скучно… что нет никаких сил оторваться от окна… Только самые злые люди могут любить темноту.

Свет фар неожиданно выплеснулся из-за поворота, надвинулся, разгоняя в стороны тени деревьев, и застыл. Хлопнула дверца экстрамобиля, и по дорожке пролитого света к дому метнулась женщина. Она! Та самая, лучшая в мире! Она пробивалась сквозь пелену слез и вату рыданий, роняя на бегу какие-то пустяки из раскрытой сумочки и не оборачиваясь на них, — навстречу пляшущему у окна, как мячик, сыну. Единственному во всех мирах.

Юрий Попов

ОБСТАНОВКА ЗА ПОСЛЕДНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Киноповесть

Веселая, чистая река с окончанием на «ва», ни широкая, ни узкая, по нашим российским понятиям, лихо скатывалась с отлогих каменистых холмов, выгрызая в известковых скалах белые виражи и намывая валы перекатов из хрустящей гальки.

Под скалами стояли стаи подуста, а в омутах жуткими тенями расхаживали какие-то подводные чудища, один удар которых по насадке сразу вырывал удилище из рогулек, и его потом долго приходилось выуживать спиннингом. Крючок в этих случаях был, как правило, либо гол, либо срезан начисто.

Стояло крепкое бабье лето во всей его левитановской красе, с грибами, рыбалкой, охотой.

Двое полуголых рыбаков, старый и малый, распутывали лески выловленного удилища и спиннинга.

В отдалении, в болотистой пойме, громыхнули выстрелы и раскатились по ярам и логам. Вспугнутая стая уток прошла над головами и свернула к луговым озеркам.

— Это папа… — невесело сказал младший, приглаживая выгоревший вихор.

— Почему же? Возможно, что и Рудольф, — возразил пожилой.

— Нет… дуплетом! Да и стая кучей…

— Да, брат, похоже, что так! Ну что ж, будем есть уху. Мы-то вроде бы на уровне…

На пойме опять громыхнуло.

— На уровне…

— Ну, а коли так — тащи окуней наверх, а я за дровами, — бодро начал было старший, но осекся. — Или, может быть, ты за дровами?

В проволочном садке трепыхалась рыба, часть выпотрошенных окуней плавала в ведре.

— Успеем все. Они еще часа три проходят, да и мама…

Сухой стукоток автомата долетел вдруг откуда-то со стороны тайги, отрезонировал, повторился снова, замолк на минуту. Опять злобно затявкал «Калашников» и захлебнулся прерывистой очередью.

— Это что, Константин Аристархович, автоматы?

— Автоматы, Леша, автоматы… — от благодушного настроения пожилого не осталось и следа.

— Стрельбище?..

— Хорошо бы… — старший машинально провел рукой по широкой мускулистой груди с двумя шрамами сбоку.

— Нет, это стрельбище, я знаю, здесь где-то часть стоит, мы проезжали, была проволока…

— Верно, была.

Тревога постепенно улеглась. Умолкли выстрелы. Стих дневной ветер.

Распаренное вечернее солнце навалилось пузом на лесистые холмы, обмяв и размыв очертания горизонта.

У края обрыва, на уютной поляне, окруженной соснами, жарко горел костер, над которым пузырились два котелка. Компания разбрелась по поляне между костром и машиной, лениво переговариваясь между собой. Охота, как и предсказывал Алексей, оказалась неудачной. Рудольф Викентьевич заблудился в согре и, проплутав весь день, принес только утренних чирка да пару куличков, от которых уже изрядно припахивало. Папа-Юра, расстрелявший весь патронташ, предъявил горлинку, полуразорванную близким выстрелом. Мамины сыроежки решили использовать как приправу к тушенке.

Все объяснения были выслушаны без комментариев. Темы охоты более или менее деликатно избегали.

— Может, все же ощипать? — глядя на Рудика, спросила Раиса Пахомовна. — На шашлык?

— Нет уж, благоволите уволить, удовольствие весьма… их надо сутки вымачивать в уксусе, — оторвался от резки картошки Константин Аристархович, — по правилам охотничьей кухни, разумеется!

— Лучше в бензине… — буркнул мальчуган и отвернулся, перехватив внимательный взгляд Рудольфа.

— А вы, Константин Аристархович, в чем более сведущи — в охоте или кухне? — невинным голосом спросила Раиса.

— В грибах! — И всем почему-то стало очень неловко.

Жалкая кучка сыроежек лежала на перевернутой крышке от ведра.

— Да, действительно я неважно стреляю! — тихо отозвался Юрий Николаевич, безоговорочно принявший все на свой счет, и даже Раиса Пахомовна почему-то удержалась от язвительного замечания и принялась расставлять чашки из рюкзака на широко разостланном автомобильном тенте.

Рудольф привычным, точным движением нырнул головой вперед в машину, и оттуда вырвался хриплый, всем знакомый голос: «…ты не грусти, все в порядке в тайге, — выигран матч СССР — ФРГ! Сто негодяев захвачено в плен, и Магомаев поет в КВН…»

— Да, уж!.. — голосом Папанова сказал Константин Аристархович. Раиса хихикнула, а Алеша недоуменно переглянулся с отцом.

Негромкий треск в сосняке заставил всех обернуться. На опушке, поросшей молодыми сосенками и высокой травой, стояли пятеро мужчин в полувоенной форме с автоматами на груди.

Алексей, левой рукой сжав руку отца, правой осторожно потянул к себе небрежно брошенную на тент вертикалку Рудольфа.

— Ого! Отрок намерен дорого продать свою жизнь! — прервал затянувшуюся паузу великолепно поставленный низкий голос шагнувшего из зарослей человека. — Не сердись, вьюнош, — мы мирные люди…

— Но наш бронепоезд… — перебил, хохотнув, кто-то сзади.

— Молчать!.. — выдохнул первый леденящим душу громким шепотом и тут же прежним переливчатым рокотом обратился к Раисе и Рудольфу, как-то оказавшимся рядом: — Примите в компанию, мы, как у нас говорят, вроде того мужика, который надеялся на мед, да без ужина спать лег.

— Это как, позвольте полюбопытствовать? — каким-то домашним, полусонным голосом спросил Константин Аристархович.

Лицо военного на секунду снова стало жестким, но голос остался тот же:

— Да тут косолапый в округе объявился. Граждане жаловались — овсы травит! Ну, вот мы и надумали призвать его к порядку…

— Автоматами?..

— А что, средство, я бы сказал, широко используемое. Но, главное, надежное!

— Да… уж!

— А вы, я вижу, юморист!

— Да и вы, сударь…

— Ну, так берете в компанию?.. Мы ведь не такие уж казанские сироты… Фима, где у нас там?..

— Есть, товарищ подполковник…

— Ну, какие разговоры, — одновременно заговорили оба.

— Сделайте одолжение…

— Вот сюда, к огоньку…

— Рассаживайтесь…

И все наперебой, кроме Алексея, стали рассаживать гостей.

— Разрешите представиться: подполковник Крохаль Георгий Васильевич, начальник штаба.

— Капитан Дуденко Иван Федорович.

— Капитан Янгазов Альберт Давлетович! Для вас, мадам, просто Алик…

— Ефим… Пивнев.

— Рядовой Скринкин!.. Коля.

— Тяжелов Константин Аристархович.

— Между прочим наш зам по науке, а я — Рая, экономист. Это мой любимый сыночек Алешенька, а это мой благоверный Юрий Николаевич Лахонин… Они у меня молчуны, — защебетала каким-то неестественным тоном Раиса Пахомовна.

— Лоскутов…

— Наш Рудольф Викентьевич, — опять запела Раиса.

Все наконец уселись.

— Раечка, что у нас там… распорядись, пожалуйста, — деловито осведомился голосом подполковника Константин Аристархович и обыкновенным: — Ехать сегодня некуда, наверное, можно вам и по маленькой!

— А кому и по большой, — гнусоватым тенорком пропел Дуденко. — Не хотите ли нашего? Просимо, тильки осторожно, — концентрат. Вот кабы огурчика, — мешал украинский с русским капитан.

— Раечка, что же ты! — поднял глаза Лахонин.

— Это «что же я», — мрачновато взглянув на подполковника, отозвался Рудольф, пружинисто встал, подошел к багажнику машины. Секунду порывшись в нем, Рудольф с видом фокусника вынул банку болгарских помидор, затем, как бы между прочим, взял с заднего сиденья гитару.

Выпили по первой. Налили еще. Рудольф тихонько запел.

Внезапно небо на востоке, полузакрытое лесом, озарилось ярким розовато-электрическим сиянием. Свет заколебался, чуть померк, разгорелся снова, опять померк… и тут явственно качнулась земля, звякнула посуда.

— Пап, это извержение? Да? — тихо спросил мальчик.

— Хорошо бы… — точно как старик ответил отец.

Подполковник, забрав у Дуденко фляжку со спиртом и собираясь как будто налить еще, начал вдруг медленно и задумчиво заворачивать колпачок.

— Резьбу сорвете, товарищ подполковник! — вполголоса сказал не спускавший с него глаз прапорщик Пивнев.

— А?.. Да!..

И в это время с юга, тоже с линии горизонта, всполыхнул дневной свет, бросивший длинные тени сосен на поляну.

— Ложись! Головы закрыть! Отползать в тень к лесу! — команда звучала четко и понятно, и все без исключения повиновались этому раскатистому голосу.

Люди неловко ползли по жухлой осенней траве, ощущая животами тепло земли. Военные скользили ужами.

Когда все сгрудились в тени у машины, подполковник деловито осведомился:

— Видят все хорошо?.. Так… Хозяева, сядьте-ка пока в машину. Скринкин, БТР сюда. Только лесом по тени. Понял? Пролезешь?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Выполняй, быстро!

— Есть!

— Этот везде пролезет! — скривился Пивнев.

— Ну, да и ты не отстанешь!

— Мне положено, товарищ подполковник!

— Ему тоже, усек?!

— Так точно, усек…

— Да что же это такое, всю юбку, всю кофту зазеленила! — запричитала Раиса Пахомовна, покосившись на Лоскутова. — Безобразие какое-то. Это все, видно, ваши! — метнула она яростный взгляд на военных.

— На сей раз, надо понимать, ихние тоже! А насчет безобразия совершенно согласен — кажется, безобразие беспримерное!

— Нельзя ли попонятнее…

— Да, мама, чего ж тут… война это!

— Соображает! Устами младенца, как говорится! Очень-с похоже-с, что ее Величество Третья Мировая!

— Какая война! — взвизгнула Раиса, то ли толкнув, то ли ударив Алешу. — Что вы все надо мной издеваетесь…

— Такая… что странно, как мы еще живы, — угрюмо сказал Тяжелов.

И только тут все поняли, что это правда.

— Почему же ночью?!. — как всегда тихо проговорил Юрий Николаевич.

— Не соображает! — яростно выдохнул подполковник. — Ты кем работаешь?

— МНС, то есть, вернее, МНР — младший научный работник… — недоуменно ответил Лахонин.

— То-то и видно, что младший!

— Это у нас вечер-ночь! А у них-то — все тип-топ, пренормальненько — утречко у них раннее! — язвительно зашипел Крохаль. — Камешки засветло разгребут… если, конечно, будет кому…

— У них негры! — нехорошо осклабился Пивнев.

— Да нет, Фима, — улыбнулся остывший внезапно подполковник. — Ты это зря про негров… нема буде негрив!

— Негры будут в Африке, в лесах… — подал голос Янгазов. — Как и здесь. Правда, здесь больше ишаков…

— А ты кем предпочитаешь быть, — панибратски подтолкнув локтем Рудольфа, спросил Крохаль, — негром или ишаком?

— Ни тем, ни другим. Я в глубине тайги осную новую человеческую популяцию, на здоровой основе, разумеется!

— Если на этой, — кивнул подполковник на Раису, — то не выйдет — заруби себе на носу! На этой «основе» эту самую популяцию осную я!

— Это я сразу понял, Георгий Васильевич!

— Соображаешь… Кем работал?

— Референтом, доклады, вопросы там разные… На любой вопрос — любой ответ, я лицо штатское — цивильное.

— Штатское, говоришь, цивильное… а я, стало быть, военное… Я, стало быть, хунта, а ты «на любой вопрос — любой ответ»… а мы с тобой эту самую популяцию… эк ведь интересно-то как вырисовывается… — Подполковник, полуукрывшись плащ-палаткой с Рудольфом, с каждой фразой становился задумчивей и сосредоточенней.

— Ну-ка потише чуток! — добродушно прикрикнул он на Раису, которую утешал Юрий Николаевич на заднем сиденье «жигуленка». Зажатый в угол Алеша, с пиджаком Константина Аристарховича на голове, побледневший и осунувшийся, поминутно смотрел во все окна машины.

— Фима, ты как с начальником БП?

— Начбоем-то, что ли? Нормально… А?..

Но в это время раздался шум мотора, затрещали кусты, и на поляну выкатился новенький БТР.

— Ну, давайте-ка рассаживаться да сматываться отсюда! Я беру вас всех к себе. В Краснокаменногорске, я думаю, делать уже нечего…

— Как это нечего! — опять принялась рыдать Раиса. — У меня там все!!!

— Дура набитая! — рявкнул вдруг Рудольф. — Здесь у тебя все… с собой! — И, зло захохотав, добавил: — Omnia mea mecum porto!

— Что это ты сказал, Рудольф? А? Профессор?

— Я не профессор…

— Неважно, что он сказал?! — подполковник снова сосредоточился.

— Он сказал: «Все свое ношу с собой», — так говорили греческие философы… — как-то тупо ответил Юрий Николаевич.

— Мерзавец!

— Мама!

— Ну дает интеллигенция, — перемигнулись подполковник с капитанами.

— Кстати, почему грек, а по-латыни? А, Рудик?..

— Рабом он у них, видимо, был, — выручил Лоскутова Константин Аристархович.

— Ну, все, хватит! МНР, лезь в БТР… с Раисой Пахомовной, пожалуй.

— Поедем через Горшки, там грязновато, но «жигуленка» протащим, — поддержал подполковника Коля. — Не бросать же машину!

— Соображаешь!

— Собирайтесь! — кивнув на привал, бросил Пивнев.

— Стоп! А если радиация? — остановил Раису Константин Аристархович.

— Соображает! Как там? Алик, Иван? А?

— Нормально! Жесткое — за горизонтом, километров 150, горный рельеф, ветер «Север», «Северо-запад!» Встречный! — наперебой ответили капитаны.

Все бросились к вещам и через минуту разложили все по машинам.

— Только поедем мы не через Горшки, а через Валежную! — решительно сказал Лоскутов.

— Это что еще за фокусы?! Штатские?! Вы, кажется…

— Ничего мне не кажется, в Валежной бензин! Последний, может быть!

— Ох-ха?! Ну, штатские! Ну, соображают! Капитаны! А? Берем в компанию — решительно берем! Коля, на грунтовку! Ходу!

И только машины вышли на лесную дорогу, как по верхушкам деревьев ударила упругая волна воздуха. Посыпались сучья, затем пронесся ураган, повалив несколько нетолстых деревьев, которые успешно раздвигал БТР, а за ним с трудом продирался «жигуленок».

Хлестнула еще волна горячего воздуха, вспыхнуло несколько вершин. А полоса леса, отделяющая реку от пахотной земли, еще не была пройдена. БТР ловко чистил дорогу «жигулю», а тот не менее ловко объезжал завалы.

Наконец дорога пошла влево, и машина выскочила из горящего леса. В низине БТР, ехавший напрямик, забуксовал в грязи, и Рудольф, виртуозно пройдя одним колесом по бревну, а другим по гребню колеи, выскочил вперед.

Началась гонка по расхлестанной дороге. Прикрывающий машины с юга от взрывной волны лес осыпал их искрами и головешками…

К сельской бензоколонке первым подлетел автомобиль, за ним БТР. Свет тускло мигавшей лампочки на конторке и лучи автомобильных фар осветили трехколесный замызганный мотороллер, в кузове которого лежала бочка с вставленным в нее шлангом, и человека, бешено толкающего ногой педаль стартера.

— Бензин есть? — крикнул Лоскутов, выходя из-за руля.

Ответа не последовало. Человек метнулся к бочке, выдернул шланг, бросив его на землю, и, подтолкнув кузов мотороллера, завел его наконец и затарахтел по дороге, в объезд лежащего справа села. Насос бензоколонки продолжал стучать, тонкая струйка бензина лилась из пистолета. Рудольф и Николай, выбравшиеся к этому времени из люка, заглянули внутрь конторки и замерли на месте. Возле стола в луже крови лежала заправщица с разрубленной топором головой.

Первым опомнился Николай:

— Стой здесь, я доложу! Догоним!

Через несколько секунд БТР рванулся за беглецом. Мощная фара, установленная специально для охоты, шарила во все стороны ярким лучом и, наконец, уперлась в грязное движущееся пятно мотороллера. Через несколько минут погони все было кончено; БТР легонько тюкнул трехколесный грузовичок в левый задний угол, и тот оказался в кювете. Водитель некоторое время лежал неподвижно, затем судорожно вскочил, выбрался из канавы, но было уже поздно — огромная лапа Пивнева ухватила убегавшего за ворот промасленного ватника и швырнула на землю. Подбежали остальные военные.

— Это он! Это он! — выкрикнул Николай.

— Тихо! — рявкнул старший.

— Чаво?

— Что «чаво»? Я «тихо» говорю!

— А-а, «тихо», а я думал «Тихон» — Тихон я… — равнодушно пояснил пойманный, сидя на земле.

— Вставай! Там твоя работа?

— Где «там»?

— На колонке! Голубь мой сизокрылый. На колонке… — и скрюченные пальцы подполковника впились в горло Тихона.

— Пусти — задушишь… — захрипел он.

— Не задушу, а пристрелю, как собаку, не сходя с места.

И снова Тихон оказался на земле.

— Не имеешь права — трибунал нужон! Али постановление, чтобы так, «на месте». Да и, я погляжу, резону нет тебе, начальник, просто так меня стрелить, по нонешним-то временам, конешно. А война, она все спишет! Аль нет?

Все оторопели от такой наглости.

— И этот соображает! От-то свалилось на мою голову сообразительных!

— Тут засоображаешь, когда стволом в пуп тычут.

— И то… Ладно! Берем и тебя. Фима, окрути-ка его чем ни на есть!

— Да нет ничего подходящего, товарищ подполковник…

— А это! — ткнул тот в поясной ремень Тихона.

— Короток, широк!

— Уметь надо! «Короток», — гляди!

Крохаль, отстегнув ремень, просунул петлю ремня в пряжку и растянул ременную самозатягивающую удавку.

— Руки назад и вместе! — затянул.

— Учись, сгодится!

— Ну, ловок ты, начальник! Не пошевелишь!

— Я те пошевелю! Пошли в БТР.

— Нэ БТР, а Ноев ковчег! Всякой твари…

— Но, но, Алик! По паре только вас с капитаном… у Раечки пары нет — МНР ей не пара!

— О! Ясно! — понимающе улыбнулся Янгазов.

На колонке Лоскутов не терял времени. Убедившись, что женщина мертва, и брезгливо отодвинув ногой валяющийся на полу топорик, он осмотрел пульт. Работающий от собственного движка-генератора, бензонасос все продолжал стучать, свет везде горел, и Рудольф, пожав плечами, пошел к машине.

В стороне на обочине дороги бился в судорожной рвоте на руках Константина Аристарховича Алеша, про которого все начисто забыли, а он, выбравшись из машины, ухитрился заглянуть в конторку.

Рудольф подогнал машину, сунул пистолет в бак, достал из багажника запасные канистры.

Подъехал БТР.

— Ну, скоро ты? — спросил Николай.

— Я-то хоть сейчас, а тебе не надо?

От БТРа послышалось уже привычное «Соображает…», а Николай ответил обоим: «Не во что!»

Через минуту на землю выпрыгнули Пивнев и Николай. Рудольф выключил насос колонки.

— Тиша говорит, девяносто третий прямо в бочках под навесом. Пошли, посмотрим — не лишнее, — прогудел Пивнев.

— Что за Тиша? Этот, что ли? Во дают — «Тиша»!

Бочек оказалось много — шесть штук поставили на верх БТРа, предварительно развернув башню пулеметами назад. Нашли обрывок тонкого троса, восьмерками примотали к пулеметам и рымам на броне. Одну неполную поставили на верхний багажник «жигуленка».

— Спрятать бы куда остальные, товарищ подполковник? — нагнулся к люку Николай.

— Тиша сейчас покажет! — замурлыкало громом из железного нутра.

И в самом деле, из распахнувшегося люка вылез Тихон, потирая затекшие запястья.

— Силен начальник! Эка сдавил… Пошли, что ль, покатаем добро — есть тут старая землянка. Не запирается, да кто возьмет? Вон, — кивнул он на село, — пожар тушат.

— А ты что не тушишь? — ехидно спросил Рудик.

— У меня, милок, железо и бетон! Авось и не загорит! Сам я, видишь, «сгорел»! — его мутные белёсые глаза вдруг испытующе остро глянули на Лоскутова.

Вчетвером быстро перекатили десятка два бочек в землянку, и расторопный Тихон, сняв с пожарного щита лопату, начал быстро забрасывать вход.

— Ладно, брось, может, вернемся быстро… хотя, пока валяй. Пойду посмотрю, что ты там натворил…

Через несколько минут Ефим вернулся с обтертым топориком в руках и мрачно прогудел:

— Кончай, пошли!..

Тихон опасливо покосился на топор, но как-то подобрался, встряхнулся и первым вразвалку зашагал к БТРу, куда садились офицеры, тоже заходившие посмотреть в конторку.

— Прапорщик! — Пивнев вытянулся от непривычного обращения. — Ты мне за него головой отвечаешь!

— Есть головой, товарищ подполковник!

Все снова расселись по местам. Взревели моторы, и тяжело осевшие машины осторожно поползли в ночь, мимо горящей деревни, оставив сзади неубранный труп.

Мотострелковый полк был расквартирован за сто пятьдесят километров от областного центра Краснокаменногорска, в небольшом городке Устькосинске, на территории бывшего механического техникума с сельскохозяйственным уклоном, который был преобразован в институт и переведен в областной центр. До революции и до начала тридцатых годов здесь была большая пересыльная тюрьма, а затем МТС, во времена которой большой пустырь к востоку от центральной усадьбы был застроен крытыми парками под тракторы и комбайны. Для техникума же выстроили большой учебный корпус, а «централ» переделали в удобное общежитие — предмет неиссякаемых острот студентов. В здании канцелярии тюрьмы часть старых помещений была замурована и не использовалась. Так, комната директора техникума на втором этаже оказалась со вторым выходом в какой-то коридор, отгороженный капитальной стеной от длинного и высокого зала, входы в который были на первом этаже. Этот потайной рукав шел параллельно коридору второго этажа и кончался железной винтовой лестницей, ведшей в подвал.

Директор был нелюбопытен. Ненужную дверь забили на гвоздь, затем фанерой, заклеили обоями и забыли про нее. В подвале же, где в тюремные времена были оборудованы камеры для допросов и карцеры, при МТС устроили склады запчастей и материалов. Техникумовское начальство это наследство не использовало, и в подвал стаскивали всякий хлам. Винтовая лестница, стоящая в конце подвального коридора, кем-то была заложена стенкой в полкирпича, так что команда, назначенная чистить подвал под штабное бомбоубежище, приняла ее за капитальную и забелила ее вместе с остальными. Подвал к этому времени приобрел жилой вид. По приказу командира полка камеры-кладовки вымыли-побелили; провели электричество, воду, телефоны, кабели которых пропустили в трубы и закопали, установили рацию. Нашли место для кухоньки с запасами продуктов. Четыре комнатки оборудовали под спальни, починили самотечную старую канализацию. Установили даже дизель-генератор с запасом солярки. У начхима в подвале была своя кладовая с противорадиационными костюмами и другим оборудованием. В летние лагеря пока не выезжали, так как танкодромы и стрельбища — все было под боком, что позволяло использовать для строительных и ремонтных работ чуть не половину личного состава. Благодаря этому бомбоубежища и дезактивационные пункты были готовы во всех корпусах и жилых помещениях.

БТР и «жигуленок» осторожно подъехали к контрольно-пропускному пункту. Часовой вызвал начальника караула, подполковник махнул на автомобиль, и полосатое бревно поднялось вверх. Машины остановились у крыльца штаба, освещенного синей лампочкой.

Подполковник уже спрыгнул на землю.

— Всех прошу за мной! Рудольф Викентьевич, оставьте, пожалуйста, ключ в замке — машину отгонят в бокс! — И резко повернулся к дежурному по части. — Докладывайте, майор!

— Командир полка отсутствует! Полк по воздушной тревоге произвел светомаскировку, проверил аварийное энергопитание, водоснабжение. Запустил вентиляцию во всех бомбоубежищах. Личный состав размещен на отдых в подвалах, техника в парках, радиосвязь работает «на прием», никаких радиограмм из дивизии не поступало. Штаб охраняется комендантским взводом. Взвод разведки с дивизионной рацией послан на БМП в сторону Краснокаменногорска до начала массовых пожаров и разрушений.

— Добро, хватит! Посмотрю сам. Дайте-ка ключи от подвала! Да все! Товарищи старшие офицеры, через тридцать минут прошу собраться у меня. Рудольф Викентьевич, Юрий Николаевич, Тихон, пройдемте со мной. Капитан Янгазов, проведите остальных в «предбанник», — закончил он, значительно посмотрев в глаза капитану Янгазову и передавая ключи.

— Понял, товарищ подполковник, — понимающе усмехнулся тот.

Все вошли в полутемный холл — вестибюль штаба. Прямо против входа была дверь в длинный, тускло освещенный коридор, деливший этаж пополам. Слева в темноту второго этажа уходила лестница, под которой была дверь в упомянутый «предбанник», а справа — две двери, на одной из которых висела табличка «ДЕЖУРНЫЙ ПО ЧАСТИ».

Под знаменем полка неподвижно застыл часовой. Лоскутов очень похоже запел: «…система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».

— Фима, поскучай с ними десять минут.

Обе группы под песенку Рудольфа разошлись в разные стороны, и Янгазов тут же вышел обратно, заперев за собой дверь на ключ.

— Порядок!

— Алик, Иван! Бегом к своим, кто у вас тут есть, два танка — два экипажа, поведете сами. Посмотрите, нельзя ли с бульдозером. Вот так будет нужен! — провел он рукой по горлу. — Официально — за командиром! И при малейшем — прямой наводкой! Главное — темп, темп, темп! Распорядитесь от моего имени, чтобы два танка с полной заправкой, с запасными баками — сюда, к штабу! Выполняй! — и твердым шагом прошел в комнату дежурного.

Оглядев всех четырех присутствующих, Крохаль как-то закашлялся, сел, затем очень тихо и спокойно произнес:

— Прошу внимания. Обстановка такая, что мы, то есть полк, в радиусе трехсот-четырехсот километров единственная реальная сила. Военная и политическая. В данный момент и далее этой силой командую я! Прошу не перебивать — уточняю — от дивизии не осталось ничего. В округе… — ткнул пальцем на восток, — видимо, еще почище. Авиации нет, железных дорог нет, вернее, она без энергии и подвижного состава, радиостанций нет, начальства, — он крутнул желваками, — тоже нет. Есть мы, то есть я! И, как ты сказал, Рудик, наша задача создать новую популяцию на здоровой основе. Приказа спасать город нет и не будет, о чем я позаботился. Молчать! Слушать… Почему нас не засекла их разведка, на досуге подумаем. Сейчас важно, что мы целы и не облучены. Вот здоровая основа. Выброс дойдет через два-три часа, и то слабый, у нас север, и все успеют одеться… С рассветом полк разъедется по окрестностям и выдаст защитные костюмы молодым и здоровым бабам. Всем, сколько наберут, а затем привезут их сюда! Одних, без детей! Костюмов да и жилья на всех не хватит. Вас я взял как мозговую элиту, специалистов по гражданским делам, кроме Тиши, конечно, он сгодится для других целей. Согласия не спрашиваю — козе все ясно! Разрешаю задать по одному вопросу. Есть таковые? Валяй, Рудик!

— Что вы скажете офицерам?

— Молодец! Соображаешь! Скажу, что, с одной стороны, спасаем население, с другой — проводим мобилизацию… и ждем указаний. Баб берем сначала потому, что есть только одно подготовленное помещение изолированное — под госпиталь. Сначала приготовим жилье, а затем остальных. Время-то сработает на нас. Выбирать будем потом. Еще вопросы? Давай, МНР!

— Что будет с Краснокаменногорском?

— А сам не соображаешь? Хорошо, отвечаю! Будет груда разбитого кирпича и толпы облученных и раненых, которых мы не пустим сюда, так как жрать скоро самим будет нечего! Хорошо, напомнил — сейчас же на элеватор! Ну, кто еще? Время идет!

— Какой же ты негодяй… — выдохнул Юрий Николаевич.

— Ну разумеется, МНР! С твоих позиций, конечно, — улыбнулся Крохаль. — Стой! Куда он!

С неожиданной ловкостью и быстротой Лахонин выскочил, через обе двери на улицу, прыгнул в «Жигули» и рванул так, что бочка оторвалась вместе с багажником и поволоклась рядом с машиной. Лахонин остановился, выскочил, дернул за багажник, оторвал, сел за руль и ринулся к воротам. На этот шум открылись шторы светомаскировки и распахнулось окно. Из одной комнаты глядели Алеша, Раиса и Константин Аристархович, а из другой — Тихон (которого не пустил бежать Пивнев) и Крохаль, яростно кричащий в трубку телефона на КПП:

— Задержать! Стрелять! Огонь!

Лахонин пригнул голову от полосатого бревна шлагбаума. Вылетело стекло. Бревно передними стойками подбросило вверх, и машина выскочила на шоссе. Однако длинная автоматная очередь накрыла ободранный кузов. Машина запетляла и ткнулась в кювет. Подбежавшая охрана вытащила труп Лахонина и понесла его к штабу.

— Па-апа мой… па-апа мой… папочка…

— Он не подходил к новому обществу! — нервно улыбнулся Лоскутову подполковник. — Так что же я скажу офицерам? А, ничего… несчастный случай, завтра, мол, разберемся.

На выстрелы первыми примчались к штабу Дуденко и Янгазов. Увидев труп, забежали в дежурку.

— Утечка информации могла иметь непредсказуемые последствия! — высокомерно объявил Крохаль.

По лестнице раздался грохот сапог, и на пороге дежурки с радиограммой в руке застыл адъютант.

— Радиограмма!

— Зайди… дверь закрой… дай сюда! …Полку по тревоге, ускоренным маршем, прибыть в Краснокаменногорск не позднее 5 часов 00 минут со всем инженерным оборудованием, запасами одежды и продовольствия для спасения населения, эвакуации людей и ценностей за пределы города. Секретарь обкома генерал-майор В. Метелев, командир полка полковник А. Репнин.

Крохаль поймал вдруг себя на том, что шепчет текст вслух, вздрогнул, огляделся, улыбнулся натянуто и, сложив аккуратно радиограмму, положил ее в нагрудный карман.

— Что скажешь, адъютант?

— Про что? Про приказ? Приказ есть приказ! — недоуменно пожал плечами старший лейтенант.

— Так! Ну, ладно! Тогда: Пивнев на месте, офицеры за мной!.. — и вышел в вестибюль. — Подождите меня здесь — я мигом!

В три прыжка он оказался в приемной командира полка, где два часа назад по приказу дежурного по части установили самую мощную рацию, какая была в подразделении.

— Что нового?

— Какую-то радиограмму вам унесли, товарищ подполковник!

— Хорошо, разберусь, где шифровальщик?

— У себя, — кивнул радист на дверь с окошечком, которая вела в комнату, бывшую когда-то кабинетом директора техникума.

Выход в нее был через комнату радистов, перед приемной.

— У полковника никого? — кивнул Крохаль на противоположную дверь, одновременно звоня в шифровальную.

— Так точно! Заперто!

Дверь шифровальной открылась, на пороге встал прапорщик и хотел докладывать.

— Не надо! Где капитан? В отпуске? Когда должен вернуться?

— Через две недели!

— Добро! Насколько дотянет ваша бандура на передаче? — обернулся он к радисту.

— Километров двадцать-двадцать пять от силы!

— А если очень постараться?

— С большой выносной антенной да поковыряться, можно и дальше!

— Ладно! Всё! Слушай боевой приказ! Рации работать только на прием во избежание пеленгации противником! Помещение без моего личного разрешения не покидать… Всю информацию и радиограммы передавать только лично мне, сколько бы я ни отсутствовал. Никаких разговоров с посторонними. Обед принесут сюда! — И добродушным рокотом добавил: — За невыполнение расстреляю тоже лично!

Он взял с гвоздя большой старинный ключ, вышел, закрыл дверь и два раза повернул ключ в замке.

— Лейтенант Кудрин! Ко мне! — крикнул он вниз командиру комендантского взвода. — Часового к дверям! Суточный паек на троих; два ведра воды и одно пустое — все к дверям приемной. Через… — взглянул на часы, — двадцать минут! Без меня никого не впускать и не выпускать! Выполняй!

Радисты и шифровальщик, слушавшие у дверей, растерянно переглянулись.

Крохаль сбежал по лестнице.

— Капитан Янгазов, откройте! — кивнул он на «предбанник». — Все за мной! Янгазов, заприте дверь!

В ободранной комнате, где находился один обшарпанный стол и вдоль стен стояли лавки, раздавался глухой стук в дверь, которая вела в комнату, находящуюся под кабинетом командира полка.

— Сейчас! Сейчас! — зарокотал Крохаль.

Янгазов распахнул дверь. Тяжелов стоял в позе быка, готового броситься на вошедших. Алеша вздрагивал, лежа ничком на лавке, положив голову на колени матери.

— Это произвол!

— Тише, пожалуйста! Это не произвол, это — война! Сожалею о случившемся. Но это результат личной расхлябанности. Если бы он был с вами… Впрочем… Впрочем, обстановка требует!.. Вы оборвали здесь светомаскировку, а по нашим данным сейчас ожидается налет авиации противника. Прошу пройти со мной в бомбоубежище, — и, пропустив вперед Янгазова, не оглядываясь, стал спускаться по лестнице вниз. Все прошли. Сзади опять щелкнул замок.

В коридоре подвала горели редкие лампочки и пахло карболкой.

— Откройте командирскую спальню! Вот так. Располагайтесь, — и, неплотно прикрыв дверь, вышел в коридор.

— Адъютант, с тобой у меня особый разговор, — повернулся он наконец к ничего не понимающему старшему лейтенанту и зашагал в дальний конец коридора.

— Заходи-ка сюда! — открыл перехваченными у Янгазова ключами крошечную комнатку с аккуратно застеленной постелью. — А мне дай твою игрушечку… — и он, ловко расстегнув кобуру, жестом жонглера выхватил из нее пистолет.

— Это в целях твоей личной безопасности, — промурлыкал Крохаль. — Видишь ли, я хочу многого! Я хочу, чтобы ты не нарушал присяги, я хочу, чтобы такой красавец остался жив, я хочу, чтобы у тебя были дети! Пойми меня правильно — это очень много… Но, главное, я хочу, чтобы ты не скучал здесь двадцать четыре часа. Здесь есть все, даже почтовые конверты! Ха-ха… Будь здоров и не стучи в дверь, ты ведь знаешь, как это все устроено — и, дружески похлопав по плечу ошеломленного «старлея», вышел со всей компанией из комнаты, заперев толстенную дверь.

В коридоре стоял Тяжелов.

— Что, bellum omnium contra omnes? — с язвительной улыбкой спросил он.

— Не пытайтесь нас унизить! Да! Здесь некому переводить, но jedem das seine! Это-то мы все знаем! Каждому свое! — покосился Крохаль на капитанов.

— Извините, я никого не хотел унижать. Я сказал, «война всех против всех»… Мы что, арестованы?

— Да как бы это вам попонятнее сказать?… Интернированы, скорее всего.

Капитаны с уважением посмотрели на подполковника.

— Более того, я бы хотел с вами сотрудничать! Ах, если бы не эта нелепая смерть… Ну, счастливо оставаться. Я к вам скоро загляну, а рисковать больше не могу! Нет, не могу!

Военные вышли, снова заперев за собой общую дверь подвала. У главного крыльца урчали два новых танка прорыва.

— Ну, ребятки, с богом! Проутюжить и прострелять! Работы много! Мне пора, ждут!

Константин Аристархович вышел в сводчатый коридор и рукояткой охотничьего ножа застучал в обитую железом дверь. Раздался ответный стук.

— Вы меня слышите?

— Слышу, — глухо донеслось из-за двери.

— За что вас арестовали?

— Не знаю.

— Давайте думать! Что вы сделали в последний раз?

— Принес радиограмму — приказ…

— Какой?

— Я не имею права!

— Да поймите же вы…

— Хорошо! Приказано всем полком идти в город спасать население…

— Так… А подполковник? Что он делал?

— Вызвал офицеров, арестовал меня… Хотя, постойте-ка… он ведь фактически арестовал радистов и шифровальщика! И еще посылал куда-то два танка с полным боекомплектом!

— Он не хочет, чтобы остальные офицеры знали о приказе!

— Он не хочет его выполнять! — донеслось из-под двери.

— Вот в чем дело! Власть!.. Новая популяция…

— Что вы сказали?

— Власть он хочет захватить — навязать диктатуру! — твердо сказал Тяжелов. — Надо отсюда выбираться, предупредить офицеров.

— Вы не смеете — он всех убьет! Как этого… — истерически выкрикнула подошедшая сюда с Алешей Раиса.

— Юрий Николаевич, простите, не «этот», а герой! А вы!.. — с ненавистью глядя на Лахонину, сказал Тяжелов.

— Мама, замолчи сейчас же!

Раиса Пахомовна кинулась в другой конец коридора и начала стучать в выходную дверь, но безуспешно — в вестибюль не долетало ни звука.

В тесном кабинете начальника штаба собрались старшие офицеры полка. Вошел Крохаль.

— Товарищи офицеры! — подал команду заместитель по строевой части. Все встали.

— Прошу садиться, извините за опоздание! Докладываю обстановку. Судя по прекращению ядерной бомбардировки, наш район как военный объект противником не рассматривается. Хотя скорее всего наш ответный удар подавил все огневые точки либо сжег весь континент. Подводные лодки прекратили стрельбу, так как десанты, возможно, погибли, кто на земле, кто в воздухе, хотя в принципе нападения следует ожидать! Поэтому приказываю. Полк находится в полной боевой готовности. Танковый батальон на территории расположения занимается герметизацией жилых помещений от радиоактивной пыли, изготавливает пылевые фильтры к приточной вентиляции, а также тамбуры-мойки типа шлюзов во все жилые помещения. В городе готовы две школы для мобилизованных и ближняя школа для семей гарнизона. С пяти часов ноль минут запрещается выходить на улицу без противогаза и спецкостюмов. Начхиму организовать выявление радиоактивных очагов, защиту от радиоактивной пыли, а также круглосуточную охрану всех окрестных колодцев. Прошу понять, кроме колодцев, чистой воды у нас долго не будет! Начхиму приказываю из подручных средств смонтировать и сваривать дополнительные емкости под техническую воду. Командиру автороты вывезти все горючее из окрестных бензоколонок в любой таре… Командиру первого батальона организовать выявление, охрану и защиту от пыли близлежащих зернохранилищ, элеваторов и холодильников… Командиру второго батальона провести мобилизацию женщин, с военкомом есть договоренность на две тысячи человек.

В дежурке висело тяжелое молчание, которое как бы нехотя нарушил Тихон:

— Силен начальничек-то! Второго шлепнул!

— Это кого еще? Чего мелешь? — забасил Пивнев.

— А «старлея»-то. Бумажку-то ить вслух читал! При ем! А ён, этак значит, недопущенный, знать того не должен! Вот и….

— А мы с тобой, значит, допущенные… — задумчиво проговорил Лоскутов.

— Выходит, допущенные! Формочку бы мне спроворить! Спецодежу, значит!

— Вот шлепнут самого, будет тебе спецодежа! — мрачно отозвался Ефим.

— Дурак ты! Скажу я тебе, мил человек. Таперича уж не шлепнут, после МНРа-то!

— Заткнитесь! — взвизгнул Рудик.

— Мне-то чо! Могу и помолчать… мы люди не гордые… А только война все спишет!

Снова наступила тишина. Лоскутов о чем-то сосредоточенно думал, глядя в щербатый нечистый пол. Думал он о последней ссоре с Зоей, женитьбу на которой все откладывал.

Распахнулась дверь, вошел улыбающийся Крохаль.

— Итак, все в сборе…

— Командир! — перебил его Рудольф, — дай БТР в Краснокаменногорск за женой сгонять!

— …Не-ет! Вы, Рудольф Викентьевич, оказывается, интеллигент!.. Идеалист! Я-то решил, что ты крепкий мужик. Ну какая там сейчас жена, обгорелая чурка? На что она тебе сдалась? Объяснял, объяснял…

— Да нет! — заторопился Лоскутов, — не обгорелая она. Она диссертацию пишет в архиве городском! В подвале сидит! …Окон нет! Стены — во! Двери тройные — жива она! Да я не задаром! Я что хотите сделаю!…

— Ну-ну-ну… Чего так разволновался? А кто она у тебя, «жена»?

— Юрист с историческим уклоном.

— Хм! Юрист? Законы, значит. Ну нет, законы нам не понадобятся, хотя… разве что потом?..

— Георгий Васильевич, дай БТР — я полковника привезу! — голос Рудольфа дрожал.

— Хм! Соображаешь… А красивая?

— Да получше Раисы-то!

— Ну уж?!

— Так даешь?

— Даю-даю… Не даю, а разрешаю!.. Только поедешь с Тишей, вот… С Тишей едешь — дальше будешь… ха-ха!

— А водитель?

— Водитель-водитель… Черт с тобой, бери Скринкина! Фима, проводи товарища интеллигента к начхиму за костюмами, шесть комплектов пусть даст — замполит там еще! Ну, размер сообразите…

Рудольф за рукав вытащил медлительного Пивнева.

— Ты там гляди в оба… — прогудел тот, когда подбирали размеры противогазов.

— Куда глядеть-то?..

— Та на Колю с Тишей — два сапога… Особо у конце гляди, когда сюды… — Оба поглядели в глаза друг другу.

— Смотри-ка! А я… Поедем со мной!

— И не проси, нэ пустить… Нюх у него! — строго сказал Ефим.

Нагруженные снаряжением, они вернулись в дежурку, где уже сидел Скринкин и разговаривал с Тихоном. Крохаля не было.

— На, Тиша, одевай спецодежду! — весело бросил Лоскутов.

— Не Тиша, извиняюсь конечно, а Тихон Никодимыч… Шаклеин.

— Ух ты! — сразу посерьезнел Рудольф.

Они торопливо оделись. Николай на ходу перекинул на плечо ремень автомата, а Шаклеин деловито, по-хозяйски взял свой топорик со стола и сунул за ремень, которым его связывал Крохаль.

— Дела-а! — прогудел им вслед Пивнев.

БТР чихнул мотором и бодро побежал к КПП. Брезжил рассвет.

— Константин Аристархович, глядите, что я нашел! — на обтянутом личике Алексея промелькнуло подобие улыбки. В руках у него были два шлямбура и болотка, занесенные сюда при прокладке кабелей и труб.

— Там еще лом и кувалда!

— Ну что ж! Видно, судьба! — мрачно кивнул Тяжелов. — Пойдем искать, где бить.

— Сначала двери! Арестанта выпустим.

— Нет, с ними провозимся и все на виду. Пусть сидит.

Тяжелов методически стучал по стене каждой комнатки-камеры, которая была открыта. Но везде стена была сырая, холодная и издавала глухой звук. Левая сторона уже вся была простукана, и Тяжелов хотел перейти на правую, как вдруг отдернул руку от торцевой стенки, на которую случайно оперся, и рассеянно посмотрел на ладонь. Потом резко шлепнул по стене двумя ладонями сразу и прижал их к ней, как к печке, когда греют руки. Стена была сухая и нехолодная. Он стукнул сначала сгибом пальца, потом шлямбуром. Стенка гулко отозвалась.

— Алеша, там еще что-то.

— Тише, услышит мать. Я прикрою дверь.

Раиса Пахомовна, утомленная и изнервничавшаяся, спала тяжелым, глухим сном.

— Где же бить? Ага, вот здесь, в самом низу. Потом закроем лопатой и метлами. Алеша, слушай у входа, а я начну.

Кирпич вылетал быстро, и скоро образовался лаз, в который мог пролезть даже такой крупный мужчина, как Тяжелов. Кирпичи и хлопья побелки замели в дыру, из которой тянуло жилым теплом.

— Алеша, там в кладовке я видел фонарь, тащи-ка сюда…

— А вдруг придут?!

— Тогда ты ляжешь в постель, а про меня скажешь, что ушел спать в другую комнату, в какую — не знаешь.

— Нет, не так! Сунем в скважину кусок проволоки, пока копаются, я за вами сбегаю и вернусь убрать проволоку. Темно, они не догадаются.

— Соображаешь! — голосом Крохаля сказал Тяжелов.

— Константин Аристархович! Ну, как вам не… — тихо и серьезно сказал мальчик.

— Прости, Алеша. Ну, пошли.

Луч фонаря заскользил по пыльным стенам, выхватил винтовую лестницу наверх, прямо с площадки — длинный туннель…

— «Система коридорная»… — тихонечко пропел Тяжелов. Он дошел до заколоченной двери, стал прислушиваться к голосу за ней, как вдруг до него донесся крик Алеши.

Входную дверь в подвал пытались открыть, и когда Тяжелов плюхнулся на кровать, рядом с ним бесшумно сел мальчик.

— Снимите штормовку, — шепнул он и юркнул под одеяло.

Вошел Крохаль с лейтенантом Кудриным, осмотрел подозрительно спящих, затем дошел до комнаты адъютанта, потрогал дверь.

— Гляди за ними в оба! Идеалисты проклятые, интеллигенция! Я вернусь днем, часам к десяти. Снаружи поставь часового. Завтрак не раньше девяти — принесешь сам. Ключ отцепи от связки, положи вместе с верхним, дежурному не отдавай! Скажи: я не велел! — И они вышли.

— Слышали?! Завтрак в девять! Константин Аристархович! Он раньше не придет! Ей-богу! Этот гад уйдет, а тому будет лень, я знаю, у нас такие во дворе…

— Какие?…

— Ну, такие, парни, пижоны подвидные… Вы идите туда, смотрите… А что вы там видели? — глаза мальчишки заблестели любопытством.

— Видишь ли, здесь когда-то была настоящая тюрьма… Я начинаю понимать… Там лестница наверх и глухой коридор с дверью в комнату…

— Как у Буратино.

— Нет, наоборот! Начальник тюрьмы тайком ходил на допросы, да и арестованного можно было тайком увести из кабинета в подвал и убить. А потом все замуровали, чтобы без огласки. Ну, я пошел!

Крохаль нервно ходил по своему пустому кабинету, отвечая на непрестанные звонки телефонов.

Время уходило зря. С одной стороны, по селам надо было ехать немедленно, с другой — где разместить две тысячи человек? Да еще под охраной. В том, что охрана нужна, сомнений не было: кто-то не поедет добровольно, кто-то побежит в самоволку. Приказ о мобилизации женщин призывного возраста выглядел не очень убедительно. Хотя?!… Была и третья, самая опасная проблема — город. Доверить такое дело столь малым силам, да еще без собственного присмотра? Но людей нет!

Будь он законным командиром полка, все было бы проще, через сутки-другие всем станет ясно — их исключительное положение определяется границами нового «государства», и тогда здоровое большинство будет за него. Утром часов в десять надо будет выступить по радио перед личным составом полка! И тогда будь что будет! В крайнем случае можно уйти за реку, на север, с верными ребятами и с Раисой! Конечно, в этом есть доля авантюризма! Ха! Доля… А разве Наполеон и Петр I не были авантюристами?! Но… у них были люди-сподвижники. А ты ходи вот тут и бормочи про себя. А время идет. Секундная стрелка на его великолепном заграничном хронометре, купленном в столичной комиссионке, так и выпрыгивает вперед и вперед. А если самому в город? Три часа — туда, три — обратно, а там сколько?.. Сейчас два ноль-ноль! А! Была не была…

Крохаль сжал трубку:

— Дежурный… Это Крохаль. Мой БТР к штабу с НЗ на два отделения, ручной пулемет, три боекомплекта и восемь костюмов — я убываю в город в штаб дивизии. Готовность десять минут. За меня — зам по строевой. Всё! Эй, майор, я оставлю записку на столе, найди его и передай! Времени в обрез… Да еще пусть подготовит списки тех, у кого там родственники!

Извилистое, только местами спрямленное шоссе ныряло с горки на горку, и в темноте осенней ночи, высветленной багровыми заревами близких и далеких пожаров, фара поминутно нащупывала препятствия. То лося, то обезумевшую от скачки лошадь с повозкой, то кучу оборванных, обгорелых людей. Никто не просил помощи, никто не останавливался — все рвались на север, навстречу холодному ветерку, который то вдруг сбивался горячим шквалом со стороны, то снова нес всему живому спасительную прохладу. Давно началась зона радиоактивности. Очки противогазов запотевали, но Лоскутов неотрывно смотрел на идущее навстречу страдание, и чем дальше, тем меньше оставалось в нем его былой равнодушной самоуверенности супермена, тем больше тревога захлестывала его сердце. В горле стоял тугой комок, из которого росла жалость, любовь… и ярость, свирепая ярость к тому, кто все это сделал, к тому, кто посадил его сюда, к тому, кто сопел рядом и за спиной, собираясь усилить, довершить уже содеянное зло…

На дороге возникла какая-то груда придавленного железа, под которой блеснула черно-багровая лужа.

— Мотоцикл давнули! — сквозь рев мотора и гулкий ток в ушах прозвучал в шлемофоне глухой голос Николая.

— Кто?!

— Да танки…

Танки они догнали уже в пригороде. Две черные стремительные черепахи, не задерживаясь у мелких препятствий, ринулись в огромный, ревущий костер, который еще вечером был веселым миллионным городом.

Кругом пылало, взрывалось, рушилось, и только от развалин, где уже все прогорало, шел черный ядовитый дым. Герметичные машины, включив фары-прожектора, нырнули в огненно-дымную вьюгу, а БТР, точно стукнувшись о закрытые перед носом двери, резко затормозил перед страшным въездом в улицу.

— Здесь не проехать! — прохрипело в шлемофоне. — Показывай, куда еще можно?

Но город стал неузнаваем.

— Давай вправо, попробуем со стороны проспекта — там дома пониже были, а деревья… Нет их.

БТР, поминутно натыкаясь на обломки стен, автомашин, объезжая завалы и обгорелые трупы, медленно въехал на черную асфальтовую дорожку, проходившую еще накануне в тени огромных, вековых лип, от которых теперь остались только острые головни стволов, чадящими огнями обозначившие как взлетную полосу трехкилометровый путь к центру города. Единственным препятствием здесь были только тела людей, застигнутых на месте внезапным ударом или выползавших сюда на свободное место в надежде не быть погребенными под рушащимися домами.

Поначалу БТР обходил их, а затем пошел напрямик, подпрыгивая при столкновении. Один раз из-под колес раздался крик, и вот тут Лоскутов не выдержал.

— Убью… — схватился он за баранку и тут же почувствовал резкий рывок за воротник. Это Тиша?

— Ладно! — прохрипело в шлемофоне.

БТР снова начал петлять. Около домов, в развалинах изредка мелькали, пробегая, похожие на чертей люди с поросячьими рыльцами противогазов. Они кого-то куда-то тащили, а один раз вывели из почти целого нижнего этажа троих парней в обычной одежде, сорвали с них противогазы, прикладами автоматов сбили их с ног у стены и в упор высадили в ползающие на коленях фигуры по полмагазина патронов.

— Вон, война списывает! — перекрывая грохот, злорадно крикнул Рудольф.

После этой сцены Скринкин еще тщательнее объезжал трупы, и Тихон забился в самый зад машины и перестал смотреть в щели и амбразуры.

Здание облисполкома, под которым находился архив, стояло в центре старой части города, где под большим сквером еще во времена Хрущева был вырыт подземный комплекс бункеров. В них разместились обком, облисполком, штаб гражданской обороны, радиостанции, радиотрансляционный узел и другие учреждения, которые должны были управлять всеми событиями в так называемый особый период.

И вот этот период наступил. По скверу деловито, как трактор на посевной, прохаживались два танка, склонив стволы к самой земле и время от времени вбивая снаряд в какой-либо замеченный бетонный или кирпичный бугорок. Огромные стволы изрыгали грохот и пламя, а щебенка, поднятая в воздух, еще долго барабанила по броне. Час назад, мимоходом, один из танков послал пару осколочных в главный подъезд исполкома, когда там обозначилось какое-то движение.

Скринкин, подстроив рацию, закричал в шлемофон:

— Товарищ капитан, это мы, свои, Коля Скринкин…

— Ладно, Коля, понял! Валяй дальше! — зашуршало в наушниках.

— Заезжай во двор, здесь все разворотили, — прокричал Лоскутов.

БТР, грохоча по битому кирпичу, въехал в тесный двор исполкома. Двухэтажное здание бывшего женского епархиального училища с честью выдержало испытание. Взрывной волной со стороны двора вбило внутрь все окна и двери. Сбросило на асфальт уличной стоянки автомобилей крышу, выломило кусок достроенной позже стены.

Тесный дворик был завален только кровельным железом да догорающими стропилами крыш окрестных, таких же могучих построек. На втором этаже тлели полы и стопки протоколов, а первый оказался погребенным под горелым мусором, мебелью, обломками стены, пробившей перекрытия второго этажа. Вестибюль был загроможден обрушенной снарядами центральной лестницей. Обрывки труб торчали во все стороны, и подвальный этаж, где было бомбоубежище, медленно заполнялся горячей водой. Струи били все слабее. Насосы, давно разбитые, не давали больше воды.

Лоскутов вылез из люка. Огляделся. Луч фонаря высветил из дверного пролома висящую в воздухе парадную лестницу. И другую, узкую, ведущую в подвал. От воды, шел пар. Три черные фигуры в защитных костюмах метнулись было за обломки, а затем, поняв, что это не враг, снова полезли к воде. Они пытались проникнуть в подвал.

В это бомбоубежище собрались случайные прохожие с улицы и уцелевшие из обслуживающего персонала люди. Герметичность двери была нарушена взрывами. Обломки не позволяли ее открыть. Трое беспомощно топтались у кромки воды. Один поднялся по лестнице, подошел к Лоскутову, глухо закричал:

— Горячая! Выше колена! Американцы гады! Вон топчутся! — махнул рукой на улицу.

— Сейчас! — кивнул Рудольф. Выбежал во двор. Влез по пояс в БТР.

— Коля! — подключился и прокричал в шлемофон. — Болотных сапог не завалялось где?

— Есть. Пять пар под сиденьем… с охоты…

— Дай самые большие, с портянками… Портянок побольше.

Забрав все в охапку, Лоскутов вошел в вестибюль. Расстелил одну портянку, аккуратно сложил все на нее. Спустился к воде. Ополоснул бахилы своего костюма — горячая! Трое прекратили возню и молча смотрели на него. Снял бахилы, туго намотал по две портянки на ногу, втиснул в сапоги. Забрел в воду — терпимо. Осмотрел дверную ручку — здоровенная, кованая, на болтах. Вылез из воды, небрежно отодвинул маленького дружинника.

— Ай да Алик! Не снес бы лестницу, не открыть бы нипочем… Впрочем, тогда бы и не завалило. Но почему Алик? Может, Иван?

Подошел к БТРу.

— Коля! Разверни носом вон к тому окошку…

Скринкин нехотя повиновался. Лоскутов отмотал с лебедки трос. Просунул конец в окно, обошел через вестибюль, протащил трос к дверям. Хватило! Закрепил.

— Доски мокрые тащите! — скомандовал дружинникам и пошел к БТРу.

— Скринкин! Выбери трос туго и подергай слегка. Там дверь не открывается…

Трос натянулся, заскрипел о подоконник.

— Доски, мать вашу в гроб! — Вырвал из рук маленького дружинника обугленную мокрую плаху, ловко сунул ее под на мгновение ослабший трос.

— Давай! В богово политбюро, в двенадцать секретарей-апостолов…

— Перестаньте сейчас же ругаться! — услышал он над самым ухом.

Смешной черный балахон выглядел до того возмущенно, что Лоскутов повернулся, выпрямился, шаркнул сапожищами и церемонно поклонился, приложив руку к сердцу!

— Прости, дорогой!

Дверь вдруг заскрипела. Трос переместился, туго натянулся. Рудольф пятками ощутил какую-то неясную опасность и, отшатнувшись от троса, прихватил и маленького дружинника. И вовремя: болты срезало опорой ручки, и натянутый трос с кованой скобой на конце выбил остатки рамы в окне и вылетел наружу. Рудольф провел рукой по лбу и отпустил маленького дружинника.

— Девчонка? Ну, котенок, в рубашке ты родилась.

Лучи четырех фонарей уперлись в темноту открытой двери. На внутренней ручке, пристегнувшись к ней поясным ремнем, висел мужчина, ноги которого были в воде. Лоскутов рванул за конец ремня, отстегнул, выволок мужчину на ступеньки, передал дружинникам. С него сорвали туфли, опухшие ноги уже побелели. Человек был мертв. Рудольф ринулся в темноту. Провел лучом по камере. На воде безжизненно колыхалось несколько человеческих тел, а на двух скамейках, поставленных одна на другую, лежали примотанные шарфами двое детей. Сверху их прижимала женщина, стоявшая на нижней скамейке на коленях. Трогать женщину было рискованно — вся пирамида могла рухнуть в воду. Осторожно отвязал шарф, поднял: живой!

— Живой! — заорал он дико, выбираясь на прозрачный свет фонарей.

Передал бережно и обратно… Кроме второго мальчика с верхней скамейки, живых больше не было.

Лоскутов переворачивал трупы, освещая каждое лицо. Но нет, Полторацкой здесь не было. Правда, это бомбоубежище не основное. Но в основное… основное?… Это там, где танки! Нет, в основное она попасть не могла. Значит, все. А если?! Он, не зная зачем, взвалил труп женщины со скамейки на плечо и побрел к выходу. Свалил кулем. Поднял с колен маленькую дружинницу.

— Мертвая… Я смотрел, котенок! Сестричка, ты здешняя?

Та кивнула утвердительно.

— Вход в архив знаешь где?

Снова утвердительный кивок.

— Проводи меня — люди там есть!…

Они пересекли двор и вошли в пристрой, спустились по коротенькой лесенке, заваленной кирпичом, к двери. Обитая железом, с фигурными шарнирами, низкая дверца, хранившая когда-то тощие епархиалкины харчи, тоже была засыпана мелким щебнем. Но огромная накладка висела вдоль косяка, без замка. Лоскутов кинулся было разгребать, распинывать мусор, потом опомнился, выскочил к БТРу.

— Коля! Давай костюм, противогаз!… Подгони поближе, трос смотай!

— Нашел, что ли?

— Не знаю… не знаю…

И снова луч фонаря запрыгал зайцем по закопченным стенам. Во дворе начинало светать.

Три часа назад другой фонарь в другом подвале тоже проделал полезную работу. Сейчас сноп света уперся в довольно высокий потолок, потому что Константин Аристархович уже час как слушал голоса за дверью. Стучать сразу было бы неразумно. Сначала он ничего не мог разобрать. Шел разговор о каких-то ведрах. Затем раздался голос «тихо», и все смолкло. Надолго. Вдруг голоса заговорили разом. Зажужжал диск телефона, и голос громко и четко закричал, видимо в трубку:

— Дежурного!… Дежурный, подполковника сюда… Радиограмма… Из штаба дивизии… Не могу… Жору давай… виноват… Начальника штаба давай… Не имею права, говорят!.. Запретил Жора, то есть, виноват, Крохаль!.. Уехал?! Да как же… Нет… Жора расстрелять грозился…

Стало тихо. Константин Аристархович просматривал каждую щель двери. Дерево ссохлось, и косяк отошел от дверного среза, стал виден засовчик замка. Сбегать за ломом было делом одной минуты.

— Ну, что там? — кинулся Алеша.

— Новый приказ получили — передавать не хотят — Жора запретил!

— Какой Жора?

— Да Крохаля они так за глаза зовут… Ломы где?

— Сейчас…

— Ну, карауль!…

С ржавым треском приоткрылась дверка.

— Что это? Кто там?! Стрелять буду!

— Не стреляй, это начальство, — голосом Крохаля пророкотал Тяжелов, а затем своим обычным: — Товарищи! Я дальше никуда не пойду, выслушайте меня, прошу вас! Я такой же арестованный, как и вы!

— Кто там чушь мелет? Какой я арестованный! Выходи, а то стрелять буду! — прапорщик в комнате был один.

— Крохаль запретил входить и выходить, а еще запретил разговаривать с посторонними! А велел слушать! Так вот, молчи и работай на «прием». Понял?!

— Ну, понял… Валяй, стучи! Только я сперва позвоню к дежурному!

— Стой! — холодный пот выступил на лбу Тяжелова. — Стой, парень, сначала выслушай меня! Потом звони куда хочешь! Ты знаешь, почему тебя заперли? Ты слышишь?

— Ну, слышу…

— Крохаль не хочет выполнять приказ!

— Он его в глаза не видел!

— Он его читал при мне! Хочешь, повторю из слова в слово?

— Валяй…

— Полку по тревоге, ускоренным маршем… и эвакуация людей и ценностей за пределы города. Генерал-майор секретарь обкома Метелев, командир мотострелкового полка полковник Репнин, так?

— Так, ну и что!

— Как что! Крохаль арестовал всех, кто знает про приказ, и я думаю, всех потихоньку прикончит! Власть он хочет захватить — народу-то там в городе мало осталось. Молчи, не перебивай! У тебя приказ адъютант брал?

— Ну, адъютант…

— Так вот, можешь с ним поговорить, он в подвале, в камере заперт. Закрой изнутри свою шифровалку… Если боишься, достань пистолет… Я сейчас оборву эту фанеру и оставлю тебе фонарь, а сам пойду вперед. Все без обмана. Не бойся! Ты ведь получил второй приказ, и о нем тоже никто не знает. Все для этого и сделано! «Жора» ваш — предатель! Понял!

Константин Аристархович встал за дверь и потянул ее на себя…

— Стой!

— Ну, что ты еще?!

— А там был голос?

— А, ты вот о чем — это я так умею, — зарокотал он по-крохалевски… и тихонько, ладонями выдавил фанеру с обоями. Прапорщик стоял посреди комнаты с пистолетом наизготовку.

— Держи фонарь… — заворковал по-крохалевски Тяжелов, улыбаясь.

— Где остальные?

— Наваждение какое-то! — пробормотал прапорщик, махнув рукой на дверь к радистам. — А там что? — кивнул он на щель.

— Коридор потайной, в подвал — тюрьма тут раньше была! Ну, идешь? Только радистов предупреди, чтобы полчаса не беспокоили тебя. В окошко! Да я отойду, не бойся!

В небольшой, без окон, но ярко освещенной комнате за столом, уставленном телефонными аппаратами, высокий грузный старик, хмуро глядя в пол, с силой жал к уху трубку.

— Какого черта?… Говорили же час назад! Пробуй по рации! Что антенна? Помехи? Ну, давай…

В комнату поминутно заходили люди, звонили телефоны.

— Передавайте любыми средствами — отряд спасателей к детдому на Залесной! Где сводка по действующим бомбоубежищам?!

— Вадим Вадимыч! Хлебозавод дал хлеб. Не хватает обменной тары под воду: молзавод — вдребезги! Там эпицентр…

— В Кировский райпищеторг звонили?

— Связи нет!

— Посылай мотоциклиста!

В настольном репродукторе что-то затрещало:

— Товарищ триста первый! Штаб на проводе — протянули времянку с обводной.

— Здравствуй, триста первый!

— Привет, Петр Кирилыч. Выручай! Меня тут американцы закупорили, все входы-выходы разбили, вентиляцию завалили, связь рвут, до тебя кое-как достучался!

— Постой. Постой… что значит «рвут»? Сейчас рвут? Вечером порвали?

— Да нет же! Вечером само собой — все зараз! А то теперь. Десант они бросили! По головам у меня ходят!

— Слушай, Вадим Вадимыч! Это что-то не то… По моим данным, весь десант расстрелян службой ПВО над Новой Землей. Засекли за десять минут до удара… Никакого десанта нет!..

— А это кто? На вот, послушай… в упор из пушек лупят! Все трясется!

— Все равно — не может быть! Это кто-то взбесился! Дай двадцать минут — выясню.

— Да что мне от твоих выяснений, ты мне бронебойщиков пришли!

— Бронебойщиков?… Ладно, наберу тебе в госпитале взвод добровольцев облученных. Снабдим безоткатными — больше нет никого! Всех живых-ходячих отдал комитету с милицией мародеров ловить!

— Кого?

— Мародеров, — говорю, — насильников разных, представь себе! Что вытворяют, ты бы знал! «В последний раз», говорят!

— Про насильников-то мне докладывали, но я не уловил, чтоб так серьезно… а мародеры-то на что рассчитывают?…

— Да вот такая уж, видно, у нас, грешных, психология. Одни по второму разу на смерть идут, а другим перед смертью — пограбить… В общем, договорились. Мне пока по обстановке не все ясно — посылаю разведку! Разберусь — доложу! Ну, до связи!

— До связи! Дай мне кого из замов, у моих тут куча вопросов…

— Добро.

— Панкратов! Переключаю — говори, это штаб дивизии…

Большими скачками Лоскутов бежал к подвалу.

— Там кто-то есть! — встретила его девчонка.

Сквозь грохот собственного пульса, бившегося в шлемофоне, услышал слабый шорох и он. Сунул вещи дружиннице, начал лихорадочно отбрасывать кирпичи, рвать дверь.

— Она у них всегда плотно! — услышал он над ухом. — Села! Надо ломиком! Я принесу, там в подвале пожарный щит…

Но Лоскутов уже сам выскочил на двор. В вестибюле стало светлей. Он начал было спускаться по ступеням, как вдруг взгляд его остановился на двух ногах в яловых сапогах, торчащих из-под обломков. Это был труп дежурного постового. Мраморная ступенька раздавила ему грудь, и Лоскутов ясно видел, что помощи здесь не требуется, но что-то не отпускало его, и вдруг дошло до сознания: «Оружие! Пистолет!»

Редкий мужчина пройдет равнодушно мимо брошенного оружия. Чужое оно — не чужое, нужно — не нужно, человек возьмет его, обласкает и до поры положит за пазуху, перебросит через плечо.

Лоскутов осторожно, точно боясь причинить мертвому боль или какое другое неудобство, неловко расстегнул кобуру, достал гладкий черный «Макаров», вынул запасную обойму, и все опустил в глубокий карман. Помедлил еще секунду, преодолевая неловкость перед покойным, и решительно повернул в подвал к пожарному щиту. Снял топор, лом, хотел позвать дружинников, но они куда-то пропали, видно, унесли детей. Перебежал во двор.

Там живые, кто-то шепчет и стучит! Еле слышный звук снова повторился, заглушив на миг стук собственного сердца. Рудольф просунул лом в толстенное кольцо…

Двери, двери… сколько раз человека останавливают или пропускают через себя разного рода двери. Люди находят за ними справедливость и защиту или теряют свободу. Двери, открытые настежь или отпертые золотым ключиком, впускают в гостеприимный дом или прекрасное неизвестное. Двери с задвинутым толстым засовом и запечатанные семью печатями крепко хранят свои мрачные тайны. Но бьется ли о них человек лбом или распахивает небрежным ударом ноги, он всегда инстинктивно вообразит вначале: а что там, за ними?

Рудольф просунул лом в дверное кольцо, представил, как он сейчас распахнет эту многопудовую заслонку, и ему стало вдруг страшно. Пыль! Он отпустил лом и сильно стукнул три раза по железной обивке. Затем приставил коробку противогаза дном к железу.

— Слушайте меня, кто там есть! Если вы слышите и понимаете меня, стукните в двери чем-нибудь твердым столько раз, сколько там вас человек находится! Жду! Стучите…

Послышался какой-то шепот, затем шорохи и слабый щелчок.

— Понял! Теперь делайте, как я буду говорить. Здесь снаружи радиоактивная пыль! Поэтому отойдите в глубь помещения и замотайте рот и нос чем придется, лучше мокрым! Есть полотенце и вода? Если есть, то заматывайтесь и отходите, а я войду и дам вам защитный костюм. Если поняли, стукните три раза.

Послышалось три щелчка.

Упершись острием лома в выступ шарнира, Рудольф приподнял дверь и потянул на себя. Она приоткрылась.

В БТРе было жарко и душно. В открытый люк натянуло дыма и гари. Маски противогазов были мокры от пота.

— Никола, Никола! Давай поедем, время идет, светает. Бросим их к чертовой матери!

— Ты, Тиша, видать, понял, да не все! Жора как сказал? Рудика и бабу — чтоб непременно! И только в самом-самом крайнем случае… О!.. И то — одного Рудика! А где баба? А если Рудик выберется?! Плохо ты Жору знаешь, я тебе скажу! Не сделай, как ему надо!.. Это тебе не бензинщица… По нонешним-то временам… — передразнил он Тихона.

— Ну ин ладно! Я ведь чтоб как лучше! Только помяни мое слово, мил человек, продаст интеллигенция.

— А ты поглядывай! Те Жора чо сказал?

— Ты, милай, гляжу, из молодых да ранних? Может, он и тебе чо сказал?..

— А ты как думал! Старшим мне велел быть. Начальником автороты меня сделает.

— Ну, ну! — мрачно отозвался Шаклеин. — Заразы этой атомной они наташшат!

— Не бойсь! Он сам ее боится… Смоет как-нибудь!

За стуком крови в ушах Рудольф не слышал скрипа старых петель и щебня по плитам пола, ни грохота, поминутно доносившегося снаружи. Вглядываясь в темноту, он видел только контуры книжных стеллажей. Он отбросил лом. Отряхнул ладони в перчатках.

— Котенок, давай пакеты и посвети!

И опять слабый снопик света зашарил сначала у порога, потом между стопками книг. На стуле, обессиленно опустив одну руку, а другой опираясь на спинку, сидела сгорбленная старуха с седыми волосами. Она подняла голову, зажмурясь от света, и хриплым шепотом спросила:

— Это война?

— Да… — выдавил Рудольф.

— Я так и подумала… Ужасно гремело и трясло.

— Зоя Осиповна?! — вскрикнула дружинница.

— Да, я… а вы кто?

— Да я никто! То есть я курьершей здесь работала, я вас просто знаю. Вы были самая красивая в мире…

— А что же теперь…

— Ой, извините… Я, я не знаю, я вас не узнала.

— Ну, не плачь — узнала же…

— Одевайтесь скорее! — выкашлял из себя Лоскутов и положил ей к ногам костюм и противогаз.

— Сначала противогаз!

Женщина медленно и неумело напялила на себя зеленую прорезиненную кожу, превращаясь постепенно в уродливое земноводное.

— Могли бы и помочь, — сказала Полторацкая.

— Нет! Не могу — пыль!

— А-а!

— Ну, пошли…

— Вы знаете, я не в состоянии… ноги… что-то нервное, должно быть… — Женщина встала со стула и рухнула на четвереньки. — Вот так, пожалуй, смогу!.. — в голосе послышался смех.

— Отойди, котенок, свети!

Лоскутов поднял женщину и, не чувствуя тяжести, понес на выход под серое утреннее небо выгоревшей планеты.

— Не пущу! — заорал Николай. — Иди мой, где хошь!

Рудольф опустил Зою, она, сидя на кирпичах, дико озиралась кругом и беззвучно плакала.

— Законно… Котенок! Думай, где мыться? В подвале? — он покосился на Полторацкую. — Нет, не годится. Случай! А давай прямо здесь ведрами! Есть ведро?

— Есть… там… много.

— Пошли!

— Я… Не…

— А вы там короче, Рудольф Викентьевич! — выкрикнул из люка Скринкин.

Девчонка взъерошилась, зыркнула сквозь очки противогаза яростной молнией и пошла головой вперед в амбразуру подъезда за Рудольфом.

Портянками и ружейными тряпками бережно мыл Полторацкую Рудольф.

— Простите, — справилась она со слезами, — он сказал «Рудольф Викентьевич» — это ты!

— Ну я, я! Кому ты нужна, кроме меня. Не реви! Не реви, бога ради, и не обнимайся — грязный я еще — хотя нет, «радиоактивный». Вот так, повернись-ка. Да не реви — никуда не денусь!

— Активный! — счастливо всхлипывала Зоя.

— А ить нашел! Настыра! — прошлемофонил Тихон. — Глянуть бы!

— Те Жора глянет! Шебутной ты какой-то, Тиша! Ведь, кажись, и ветер чуешь откуда, а все не там нюхаешь! Не про тебя это!

— Это покамест не про меня! Будь спок! Мил человек!

— Ух ты, мышь огородная, «будь спок» знает!

— Котенок! Подставляй спину! — озорно крикнул Лоскутов.

Девушка, завороженно смотревшая на всю эту сцену, машинально повернулась, не сводя глаз с Полторацкой.

— Котенок! Слышишь! Зовут-то тебя как?

— Надеждой…

— О господи, горбатого могила исправит! — смеялась Зоя.

На асфальте, у самого края лужи от мытья, расстелили белой дорожкой прямо к люку БТРа выполосканные, отжатые портянки.

Видя, как тщательно мыл обеих женщин Лоскутов, Николай не торопил и терпеливо ждал, понимая всю важность этой операции. И вот уже Полторацкая спускается в люк…

— Надюха, полезай!

— Куда? Я не могу, у меня здесь пост!

— Не пущу! — высунулся из люка Скринкин.

— Молчать! — рявкнул Рудольф. — Распоясались! Ты про мобилизацию слыхал! Олух! А ты мобилизована в армию! Все! Пошла! В люк!

И БТР осторожно вырулил со двора на площадь перед исполкомом. В отдалении у самых развалин угрюмо ревели танковые моторы, а против развороченного парадного подъезда матово поблескивал свежей краской на фоне всей этой гари командирский БТР без башни. Крохаль внимательно следил за работой танков, но увидев БТР Скринкина, поманил его, веля подъехать к себе.

— Нашел?

— Нашел, Георгий Васильевич! Вы мне теперь…

— Да ладно! Катитесь отсюда быстро! — и махнул рукой.

Впрочем, диалог велся преимущественно жестами, так как рев моторов и оглушительные взрывы снарядов перекрывали все другие звуки.

Но тут что-то изменилось в этом ритмическом грохоте. Из танков ударили, вдруг развернув назад башни, из крупнокалиберных пулеметов. Но было уже поздно — один танк горел высоким ослепительным пламенем так, что с него слетела башня, а второй нелепо кружился на месте, пока, тоже внезапно, не вспыхнул. От танка огромными прыжками в сторону исполкома несся Дуденко без шлема и противогаза с пистолетом в руке. Вдруг он увидел стоявший в тени БТР и Крохаля, наблюдавшего за ним.

— Командир! У них ПТУРСы!!!

— Да не ПТУРСы, а безоткатки! Ты что же, так вот без костюма и бежал? Ай-я-яй! Ну, сам виноват! — пророкотал подполковник и, почти не поднимая руки, выстрелил прямо в грудь подбежавшему капитану, а затем второй и третий раз уже по корчащейся на асфальте фигуре. И нырнул в люк.

— Ну вот! — промурлыкал удовлетворенно, — а еще «ехать, не ехать», — передразнил сам себя и мягко выжал сцепление.

В низком, по-армейски неуютном бункере на столе командира дивизии звонил телефон. Генерал отошел от плана города, поднял трубку.

— Полосухин слушает…

— Товарищ шестьсот первый! Триста первый на проводе.

— Слушай, Вадим Вадимыч, как там у тебя?.. Ну и прекрасно! А выяснили, кто? Не может быть! Провокация какая-то. Подожди, плохо тебя слышу. Переключи на селектор. Ну, вот теперь ладно! Давай восстанавливай связь, а моих отошли сюда, ведь часов шесть жить им осталось — под жесткое попали, бедолаги!

— Слушай, а может, кто покрепче поможет… вентиляция у нас того…

— Чего того?..

— Да нету вентиляции — дышать нечем, заборники, фильтры все к черту, ведь как знали, где!

— А может, и знали! Ладно, бери, только уговор — добровольцев!

— Там, ты говорил, все добровольцы! Так вот, один на корму залез и в упор в мотор выстрелил! Представь к Герою… посмертно! Как у тебя?

— Да… к Герою… есть! У меня-то — спрашиваешь? Да хреновато и у меня. Вода откуда-то. Начхим говорит, собирать надо, а во что? Чем? А уж по щиколотку набралось!

— Под тобой какой грунт?

— Глина.

— Ну так ищи сухую комнату и ройте там колодец, все кто есть!

— Да, дураки мы, дураки, во что деньги всаживали! Про морлоков читал? Вот надо было, чтобы как у морлоков и заводы, и города…

— Так это китайцы наладили давно. Помнишь Мао: «Ройте туннели — запасайте зерно!» Нет, дорогой, не поможет. Сегодня водичка у тебя чистая, а завтра даст рентген пятьсот! Где твои полковники? Приказы разослали? Эвакуировать город немедленно, только вот куда?

— А это, Вадим Вадимыч, решится само по себе — откуда приедут, туда и увезут! А полковники-то на рекогносцировку ушли по своим секторам, подъезды да подходы смотрят, где сборные пункты оборудовать… Да вот и вернулся один… Докладывай, Александр Михайлович, слушаем тебя! — кивнул генерал на селектор.

— В городе несколько эпицентров, так как боеголовка была разделяющаяся. Подъездов к центральной части и жилым массивам практически нет, кроме Комсомольского бульвара, везде кирпичные «баррикады». Плотина разрушена, половина города снесена волной и затоплена. Уровень воды в максимуме десять метров. Сейчас идет на убыль. Предлагаю: разведать оставшиеся бомбоубежища и проводить эвакуацию по мере подхода техники со стороны. Город передвижных средств практически не имеет. Предварительно организовать необходимо приемно-промывочный пункт, использовав колодцы и ключевую воду! У меня все.

— Да уж знаю, что все. Лишнего из тебя не вытянешь! Чем сам думаешь заняться?

— Разрешите, мы с замполитом — водой!

— Ха! Водой — вон у меня ее сколько! Гляди!

— А что, это мысль! Только бы найти, откуда?

— Вот то-то и оно! Ладно, иди ищи! Да в курсе меня держи.

Мокрая фигура Репнина в защитном костюме громоздко развернулась к выходу.

— Сюда в угол свети — грязно у нас тут!

Дыра чернела над кучей битого кирпича.

По-стариковски покряхтывая, Тяжелов деловито полез в пролом. Прапорщик медлил.

— Ну, где ты?

— Да ну вас — где потом отчистимся? Да и руки заняты!

— Ну, давай фонарь!

— Ишь ты!

— Тогда считай, что из-за твоего мундира тысячи людей погибнут!

— Ну, прямо!.. Пойду я…

— Слушай, у тебя есть носовой платок?

— Ну…

— Заматывай в него пистолет, а тряпку в зубы и лезь…

— Боже ж ты мой, ну какого хрена ты пристал ко мне! Ладно, черт с тобой, но за «френчик» сам пойдешь к капитану!

— Пойду, милый, пойду! К кому скажешь, к тому и пойду.

И Оверьянов, неловко опираясь на руки, полез головой вперед. Ноги прапорщика были еще в проломе, когда пистолет, выпав из платка, стукнул об пол и скользнул, вертясь, к ногам Аристарха Константиновича.

Оверьянов вскрикнул и рванулся назад. Но Тяжелов уже протягивал прапорщику пистолет. Тот схватил его за рукоятку зубами и одним духом вскочил на ноги.

— Слушай вот вас!

— Всяких! — хлопнул по плечу прапорщика старик. Оба вдруг рассмеялись.

— Далеко ходить не надо. Здесь он! Это я шифровальщика привел! — прокричал Тяжелов адъютанту.

— Оверьянов, ты меня слышишь?

— Слышу!

— Ты узнал меня?

— Это как?

— По голосу, понятно?

— Нет, не узнал, — хмуро буркнул Оверьянов, косясь на Константина Аристарховича. — Я тут сегодня наузнавался!

— Да как это не узнал, я по голосу слышу, что узнал, это я — старший лейтенант Авдеев. Как спиннинг клянчить, так Вася, Вася, шиш больше получишь!

— Да узнал, узнал, товарищ старший лейтенант!

— Леня! Друг золотой! Слушай меня! Не тяни резину, лети к «особняку» и не медля докладывай ему все как есть! Опоздаем — крышка всем!

— Да как же это я, Васенька, «полечу»? Крылышков-то у меня тютю! Ты вот что-то не летишь, а мне как присоветуешь? Вы тут под замком, а мы там! А на окнах-то решетки!

— Товарищ старший лейтенант! Я через решетку, может, и пролезу, у меня все говорят «кожа да кости»!.. — высунулся из-за спин Алеша.

— Ну почему же… — деликатно возразил Тяжелов, — а, впрочем, ведь это мысль! Мать спит? Тогда идем!

Бесшумно проделав ставший привычным путь, они встали перед окном и отогнули светомаскировку. Толстенные, как ломы, прутья нечего было и пытаться отогнуть. Но у самого края прут стоял подальше, и, больно царапая о косяк ухо, мальчик просунул голову.

— Ой, обратно не могу, — зашептал он испуганно.

— Алешенька, обратно не надо, вылезай!

— Да ведь разобьется дите, высоко, — шептал прапорщик.

— Снимай ремень!

Оверьянов повиновался. Сцепили два ремня, открыли наружную раму. Алексей уцепился за конец импровизированной страховки.

— Ну, с богом! Сразу к первому офицеру подальше от штаба!

И мальчик исчез за окном.

Оверьянов и Тяжелов еще прилаживали на место ремни, когда у дверей к радистам раздались возбужденные голоса. Константин Аристархович шустро шмыгнул под фанеру, а Оверьянов приставил стул к предательски задравшемуся углу. Раздался стук, и Оверьянов отстегнул защелку. В комнату ворвались Кудрявцев и Пивнев с солдатом из караульного взвода.

— Почему маскировку нарушаешь?! Зачем окно открыл? Кто к тебе приходил?

— Жарко — окно открыл!

— А радиации не боишься?

— Да врет он, товарищ лейтенант, к нему баба лез, да не пролез и убежал! Я из КПП видел!

— Прапорщик Оверьянов! Сдать оружие! Вы арестованы! Рядовой Нуриев! Проводите прапорщика к входу в подвал! При попытке разговаривать или бежать применять оружие Ты понял, Оверьянов, только пикнешь — и в рай! Я сейчас, следом!

Кудрявцев подозрительно оглядел комнату, увидел порванные обои и бросился к щели. Рванул край фанеры и увидел вход.

— Пивнев, за мной! — крикнул он, выхватывая пистолет.

В конце коридора мелькнул свет, и Кудрявцев дважды выстрелил на бегу. Вспышки выстрелов осветили ровный пол. Все снова погрузилось в темноту.

— Зажигалка, спички есть?

— Есть!

— Чиркай!

Боком, ощупью они добрались до лестницы. Внизу светилась дыра.

— Ну, тихони! Ну, идеалисты! Ждал от вас Жора пакости! Но такой! Сучьи выродки! Ну, я вам покажу! — рычал он, продираясь в пролом. — Я расшаркиваться не буду! Стой! А кто убежал?

— Нуриев сказал — баба!

— Где они?

— Тебе лучше знать — ты водил! — буркнул Пивнев.

— Ах, да!

И они кинулись в спальню.

Разбуженная выстрелами, ничего не понимающая, стояла посреди комнаты растрепанная Раиса и, безумно озираясь, вопила:

— Где этот мерзавец Алешка! Куда вы дели моего ребенка?!

— Замолчите, вы, дура безмозглая! — швырнул ее на кровать Тяжелов. Но было уже поздно.

— Ну вот, теперь ясно… — совершенно спокойно сказал вошедший Кудрявцев и, наведя на Тяжелова пистолет, ласковым тоном, явно подражая Крохалю, произнес: — Или вы, сударь, скажете мне, к кому побежал мальчишка, или ваши мозги сейчас окажутся на стенке! Времени у нас пять секунд — мне очень некогда!

— Говори, мерзавец! — кинулась к старику Раиса.

И тут произошло невероятное. Раздался хруст, вскрик, тело Кудрявцева совершило какой-то немыслимый пируэт и грохнулось на пол.

— Подберите ж пистолет та врежте цей стерве, шоб не голосила вона! — прогудел Ефим, выкручивая руки назад лежащему на груди лейтенанту.

Константин Аристархович мгновенно сориентировался. Погрозив Лахониной пистолетом, он полез в карманы лейтенанта:

— Ключи у него — все!

Лейтенант рванулся и выругался, но Пивнев держал железно.

— Давайте-ка его вместо адъютанта, — предложил Тяжелов.

— И то, но чем-то бы связать — самбист! Вместе тренировались… — Ефим говорил по-украински только когда волновался. Сейчас он был в своей обычной невозмутимой форме.

— Сымите-ка ваш поясок! Да подержите ему ручки. Туточки мне недавно урок один прэподал… Да вы, я вижу, не слабого десятка… Вот так!… Вот и вы, ученый, поучитесь. Ручки в петельку и потянем…

— Ну, Фима, жить тебе до полудня! Пойдешь под трибунал!

— Нэ журысь, коханый, трибунал — цэ тэбэ, ты знал, шо робыв… Ще колы Авдеева садыв…

Пивнев снова перешел на русский:

— Я думал, убили они его…

— Немного не дошло, — отозвался Тяжелов.

— Ну, пошли, Федя. Пинаться не будешь? А то — понесем.

— Ладно, черт с вами — дураками!

Произведя замену, Ефим открыл наконец подвал. Измученные и подавленные, поднимались они навстречу новому дню.

— Нуриев, можешь быть свободным, — сказал Пивнев солдату, но тот и ухом не повел.

— Лейтенант придет!

— Лейтенант не придет! — с нажимом сказал Авдеев. — Ну да ладно, карауль! Только не вздумай стрелять, а ты сиди смирно! Я сейчас зама по строевой найду…

В вестибюль чуть не бегом вошел подполковник, зам по тылу, ведя за руку Алешу, они нос к носу столкнулись с адъютантом.

— Ну, говорил я, что ты все выдумал. Вон твой адъютант, а ты меня уверял, что он арестован!

— Он правду говорил, товарищ подполковник! Под арестом сидел, надо срочно зама по строевой и выводить полк на марш.

— Зачем?!

— Город эвакуировать! Приказ есть из штаба!

— Где?

— У Оверьянова!..

— Ну, так тащи Оверьянова!

— Арестован он!

— Кто? Оверьянов? Кем?!

— Кудрявцевым…

— Так тащи Кудрявцева!

— Арестован он!

— Кто? Кудрявцев?! Кем?!

— Мной!

— За что?!

— Да правильно все! Гад же он! Я ведь вам все рассказывал!

— О господи! Ну, пошли к «замстрою»! Без пол-литра тут…

«Замстрой» с порога накинулся на адъютанта:

— Где шлялся, под трибунал отдам!

— Товарищ командир! Он не виноват! Можно, я все по порядку…

Через сорок минут второй батальон, включив все фары, вырулил на шоссе. Следом за ним тянулись бульдозеры, траншеекопатели, понтоны и прочая инженерная техника, которая шла сейчас спасать людей.

БТР, преодолевая завалы, пробирался, придерживаясь старой дороги, к военному городку, где размещался штаб дивизии. Здесь было чуть-чуть расчищено, и от этого прямоугольники домов и кварталов были еще страшнее своим жутким порядком разрушения. Наконец остановились у груды бетона, который был в свое время главным корпусом штаба.

— Вы тут тихо, — сказал женщинам, вылезая, Рудольф.

— Стой, кто идет! — тотчас раздался окрик часового.

— Вызови дежурного, мы за полковником Репниным! — отозвался Николай.

— Сейчас!

Рудольф переминался с ноги на ногу, обдумывая план действий.

Что эта парочка попытается убить полковника, ясно было с самого начала. Вопрос был: где, как? И, главное, когда! Договориться время у них было, и, кроме него, воспрепятствовать этому было некому. С другой стороны, он номинально считался союзником. Идея-то как бы его! А они молчат! Кого, когда предупредишь! Черт дернул за язык: «Убью!» И вот результат — молчат!

Вышел дежурный в такой же защитной робе, как и все.

— Полковник лазает по развалинам, ищет — откуда вода в убежищах. Где-то здесь, недалеко, смотрите сами! — и ушел.

Решили искать по развалинам.

Проходив минут десять, встретили группу с ломами и кирками. Тихон спросил. Ответили — махнули рукой. Из развалин вышли двое в защитных комбинезонах. Они! Первым подошел Николай, отрапортовал:

— По приказу начальника штаба полка направлены с БТРом в ваше распоряжение! Рядовой Скринкин!

— А! Коля! Что у вас?!

— Все нормально, товарищ полковник, нас не задело!

— Как не задело?!

— Не бомбили нас, не обстреливали то есть! На пятьдесят километров в округе — никакой заразы! Все здоровы! Только пожары небольшие! Ближе хуже — все сгорело.

Словно завороженные слушали его офицеры, мысленно похоронившие всех близких.

— Тогда где же все? Почему полк не здесь? — первым пришел в себя замполит.

— Так приказа не было!

— Как не было, через каждый час радируем!

— Не знаю. Молчат рации!

— Тогда так… Ты едешь с ними в полк, — повернулся он к замполиту. — Увезешь письменный приказ! Черт знает что! Сообразить не могли! А я остаюсь здесь! Вроде все проясняется!

И все зашагали вдоль разрушенных домов к штабу.

«Что же делать? — мучительно думал Лоскутов. — Стрелять в Николая? Сейчас? А как доказать! Вон идет рядышком с начальством».

— Это кто с тобой? — спросил полковник Николая, как бы поймав тревожную мысль Лоскутова.

— А, из хозвзвода, — безразличным тоном ответил Скринкин.

«Все произойдет сейчас!» — понял Лоскутов. В этих завалах никто ничего не увидит и не найдет. Так и есть. Николай незаметно повел автоматом и кивнул Тихону. Стрелять не будут или только в крайнем случае.

Тихон, стараясь подравняться за офицерами, сразу пошел вперед, а Николай, перевесив автомат на грудь, отстал шагов на десять. Где же выбрать позицию себе? Пульс бился в наушниках шлема. Про пистолет они не знают. Наиболее опасен Николай, он всех будет держать под прицелом. Но Тихон зарабатывает себе расположение подполковника, следовательно, ударное орудие — он. И Рудольф пошел вплотную к Тихону, рядом и в ногу.

— И чо ты трешша об меня, как шелудивый кобель? — засипел тот сквозь маску. — Иди сзади, не мешай…

— И то! — согласился Рудольф.

Обстановка складывалась неудачно. И тогда Лоскутов решил, что пойдет чуть впереди Николая: тому не видно правой руки, а обернуться влево и выстрелить — быстрее, чем разворачивать автомат вправо. А выстрелом он предупредит нападение Тихона. Все эти перестроения были естественны, так как все время приходилось обходить, перепрыгивать, опираться руками. Только не прозевать! Стрелять, как выхватит топор! Но он недооценил Тихона. Когда кто-то из офицеров споткнулся, после очередного прыжка, Шаклеин в миг преодолел дистанцию и ударил топориком в затылок.

Лоскутов повернулся, на секунду увидел хищный молодой оскал Скринкина и, зная, что не промахнется, всадил в этот белозубый рот пулю. А Тихон уже висел на втором офицере, сдавив ему горло сгибом левой руки, правой бил топориком по животу. И тогда Рудольф выстрелил еще раз под правую руку Тихона. Тот обмяк на секунду и вдруг швырнул топор со страшной силой раненого зверя, угодив Лоскутову обухом в левую руку.

— Продал, падла! Говорил… — он захлебывался кровью простреленного легкого.

Маска противогаза съезжала на лоб, и он сорвал ее, теряя сознание. Лоскутов навел пистолет, чтобы добить Шаклеина, но удар по руке выбил оружие. Полковник (вторым был он) напряженно вглядывался в умиравшего. Они повернулись к замполиту — тот был мертв.

— Что произошло?!

— Крохаль захватил власть! Послал танки и вот этих — перебить кого возможно.

— А вы кто?

— Я гражданский, вроде в плену у них был…

До них донесся удаляющийся шум мотора.

— Это Крохаль… бежим!

Крохаль подъехал к штабу с большой опаской. Он видел, как все трое пошли в поселок, и правильно рассчитал, что если он встанет точно рядом с первым БТРом, то как бы обозначит свою принадлежность этому же полку и избежит допросов. В конце концов, можно просто не отзываться — ведь ушли же трое! Он не отдавал себе ясного отчета, зачем он здесь теряет время, но острое ощущение опасности удерживало его на месте. История с танками пока последствий не имела, на что и был расчет. И все же.

Подполковник снял шлемофон, натянул противогаз, приоткрыл люк, слушая звуки умирающего города. Где-то звякнуло железо, где-то взорвалось, все перекрыл какой-то дикий вопль, наступила короткая пауза. И вдруг он явственно услышал два пистолетных выстрела в той стороне, куда ушел Тихон.

«У Скринкина автомат, не он! Значит, их двоих, а третий?! Третий жив и все расскажет! Ну вот, а говорил — не ехать! Вот теперь ехать! Куда? Пока в полк. Здесь меня никто не видел. Хотя!»

Он нырнул внутрь, высунулся из бокового люка, постучал ключом по броне скринкинского БТРа:

— Эй, кто там есть! Жена Рудольфа здесь?

— Здесь!

— Срочно пересаживайтесь ко мне! Этот БТР остается здесь полковнику, так мне приказали по радио, остальных сейчас подберем по дороге.

Зоя неуклюже выбралась на броню и, почувствовав сильную руку Крохаля, уже ловчее спустилась внутрь. Люк захлопнулся, и через минуту БТР покатил по кирпичу и бетонной арматуре.

Крохаль не видел и не слышал, что кричала ему вслед Надежда, ему и в голову не могло прийти, что в БТРе кто-то остался.

Репнин и Лоскутов сразу поняли неладное.

— Чего машешь?

— Зоя Осиповна уехала…

— С кем? Куда?

— Тут была такая же машина, только без башни, и Зое Осиповне велели перейти туда, а про меня забыли.

— И твое счастье, что забыли! Товарищ полковник, это Крохаль, он сейчас что-нибудь натворит в полку. Его надо догнать!

— Вы, видимо, правы — садитесь!.. Что вы сказали?

— Рука! Руку задел! Тиша топором кинул.

— Какой Тиша?

— По дороге расскажу!

Два БТРа на предельных скоростях выходили из города. Рудольф вспоминал прошедшую ночь, пересказывая ее события Репнину, и Надежда ахала в самых острых моментах.

А Крохаль, как только увидел погоню, понял, что опять не проиграл, взяв с собой Полторацкую, теперь это был заложник, надежная защита от обстрела.

— Наденьте шлемофон и сядьте поближе, — заворковал он, разглядывая ее лицо. — Слушайте меня внимательно! Нас преследует, по всей вероятности, десант противника! Так что держитесь за что придется! Поедем в Устькосинск. Там наш полк, да и ваши приятели, кстати.

— Что будет с моим мужем?!

— Он выберется! Почему вы сомневаетесь? У них там БТР с полной заправкой. Как вы себя чувствуете?

— По-моему, лучше — ноги чувствуют!

— А что было с ногами?

— Да отнялись было! Я запертой в абсолютной темноте всю ночь просидела! Думала — навсегда! Догадывалась, что война началась!

— Ну, что вы, «навсегда»! Мы еще поживем! Мы еще хорошо поживем!

— Что же сейчас может быть хорошего — одни развалины…

— Ну, у нас-то, положим, все цело, да и с радиацией, я думаю, справимся! Мыться будем!

Зоя улыбнулась, вспоминая, как ее мыл Рудольф. А БТР летел, не разбирая дороги, и увеличивал разрыв. Зоя едва держалась на поручнях.

— Будем создавать новую популяцию людей, как сказал один неглупый человек! На здоровой основе!

Дорога стала лучше, вышли на шоссе. В одном месте обстрелял патруль, и пули зацокали по броне.

— Не смотрите в щели, это опасно…

Но Зоя уловила в голосе подполковника какую-то другую заботу, нежели опека ее собственного, драгоценного здоровья.

— Вам надо особенно беречься от радиации — вы молоды и красивы! А всякие там мутации…

«Только бы оторваться на десять-пятнадцать минут и успеть пересесть в танк! Пивнев стреляет без промаха, а там гусеницами доработаем. Нет, я совсем неглупый парень!» И вслух: — У нас будет маленькое, но крепкое государство, и вы напишите для него новые законы!

Два БТРа на предельных скоростях мчались по шоссе, разгоняя к обочинам редких беженцев. Крохаль выигрывал гонку, так как никого не объезжал, нигде не тормозил, и только рев двигателя и светлое время помогали ему пока избегать столкновений.

А Рудольф кричал в шлемофон полковнику:

— Законы, говорит, нам не понадобятся! Важно, говорит, сконцентрировать все материальные ресурсы в одних надежных руках! А все остальное, говорит, придет само! Мобилизация и военное положение, и все тип-топ! Мутантов, говорит, будем усыплять в родильном доме! Очень ему мой треп нравился! Мне уж сдается, не я ли всему виной! Выпустил беса из бутылки!

— Не переживайте, хотя сделайте вывод — безответственное провозглашение безответственных идей чревато! А что за красавица у нас сзади?

— Отчаянная деваха!.. И потом душа у нее — для нового общества. Одним словом, душа будущего!

— Ого! Вот это «паблисити»!

— Не дрейфь, Надежда, мы еще увидим «небо в алмазах»!

А она плакала от радости спасения, от жалости к погибшим, от ужаса перед будущим!

Два БТРа на предельной скорости шли на север, а навстречу им громыхала колонна машин, которые тоже шли на предельных для них скоростях на юг.

И вот, вылетев на очередной холм, Крохаль увидел, как начало этой колонны спускается навстречу ему, в низину.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — пробормотал он.

Решение пришло мгновенно. Места он эти знал вдоль и поперек! И по картам, и сверяя эти карты на учениях, и по охоте. Параллельно новому шоссе шел старый Екатерининский тракт, который петлял своей испытанной грунтовкой по логам и долам, лесам и перелескам. Туда! В объезд!

БТР послушно пошел по целине. Идею со встречным танком приходилось сдавать в архив. Что там у нас в запасных вариантах? За реку! На север! Пусть поищут! А и там не без людей! Только вот переправа сейчас далеко вверху — вода сбыла, и топкий ил не пустит к воде! Выбирать песочек-то некогда — хвост близко!

— Почему так трясет? — услышал он в шлемофоне и выругался про себя.

— Поедем в объезд — дорога разворочена!

Но Полторацкая уже поняла — дело не в дороге, и пожалела, что спросила. «Если он откажет мне в остановке, то это бегство от своих!» — решила она и минут через десять, когда уже выехали на грунтовку, попросила остановить машину. Ах, как он был смущен!

— Как же десант, погоня?!

— А разве мы не оторвались?

«Соображаешь!» — чуть не сорвалось у него вслух.

— Оторвались-то оторвались, но давайте через часик! — попросил он так задушевно, что Зоя совершенно машинально согласилась. И только спустя некоторое время подумала: «Ну и гусь!»

БТР полковника столкнулся с колонной, не доезжая километров десять-двенадцать до отворота Крохаля. Репнин развернул БТР поперек дороги и встал. Подбежал комбат-два и отрапортовал.

— Кто приказал?

— Ваш приказ нашли с приключениями. Крохаль не хотел!

— Так… БТР его не видели?

— Никак нет!

— Проскочили где-то! Передать по рации в хвост колонны, чтобы два БТРа шли в деревню Клепики на перехват БТРа номер триста девяносто семь.

Хвост колонны тоже прошел место отворота, и догнать Крохаля в Клепиках можно было только мчась назад на предельных оборотах двигателей. Репнин не стал больше терять времени, сел в командирскую машину, а в БТР прислал вместо себя какого-то капитана, командира роты, и транспортер полетел по кочкам и ухабам догонять мятежного подполковника.

Пустынная гравийная дорога, обсаженная вековыми березами, виляла в разные стороны и не давала обзора больше чем на километр. Справа тяжело вставало низкое, распухшее солнце, лучи которого с трудом пробивали пыль, стоявшую в атмосфере. Но с каждой минутой становилось все светлее. Впереди сверкнуло небольшое озерко. Крохаль обернулся к Зое:

— Держитесь крепче, сейчас нырнем!

— Зачем?

— Не соображаешь! Вымыться надо — небо светлеет, да и зона радиации кончается!.. Надоел небось намордник-то?

— Надоел…

БТР, подняв фонтан брызг, вылетел по коровьему загону на середину озерка и закачался на собственной волне.

— Снимите и сполосните маску и руки через боковой люк!

Чистая вода нежно плескалась у борта. Крохаль чуть подал БТР вперед, как бы меняя воду. Зоя сняла противогаз, прополоскала его вместе с коробкой. Опустила в прохладную воду руки и поймала на себе изумленный взгляд Крохаля, который проделывал ту же операцию. Ей стало почему-то жутко. «Утопиться, что ли», — мелькнула мысль. «Стоп — зачем же топиться, а если вот так нырнуть и удрать! Здесь-то?! Нет, ничего не выйдет!» И она обмакнула лицо и волосы в воду. «Мыться, так уж мыться!»

Крохаль выводил уже машину на берег. Колеса коснулись дна. Взревел мотор, и ласковое озерко осталось позади. Открыли все люки. Стало светло. БТР, взбивая пыль, набирал скорость.

Раньше, до ввода в действие ГЭС, в Клепиках были известные на всю округу броды. По галечным перекатам в иные засушливые годы пешком разгуливали вороны, хватая на быстринке мальков, улиток и прочую живность. Сейчас с разрушением плотины они должны были снова обнажиться, а наезженные пологие спуски гарантировали, что груз, сложенный как попало в машине, останется на местах.

Деревенька уже была на виду, когда внимательный глаз подполковника увидел впереди облако пыли. Дул прежний северный ветерок, и пыль висела над поднявшим его БТРом.

— В клещи берут — выругался он сквозь зубы. — Соображают! Зоя, как вас по отчеству? Держитесь крепче, к речке спускаться будем. Плохо мы помылись!

«К речке — это здорово. А вдруг повезет?! Надо только незаметно», — думала Зоя.

— Был здесь где-то спуск! Был! Точно помню!.. А! Проехал я чуть-чуть!

БТР круто развернулся и пошел в обратном направлении. Вот он, отворот! По мягкой озими, притушив за собой пыльный «лисий хвост», БТР за кустами катил под уклон к реке. Сейчас будет ложок. Река — вот она!

Солнышко делало свое дело — становилось жарко.

— Ты чего в маске? — крикнул в шлемофон капитан.

— Грязные мы с полковником! Побарахтаться пришлось…

— Да, надо вымыться! Где бы только! А, вон, гляди…

— Вижу…

— Э-э! Нас опередили! Предусмотрительный у нас Жора!

Рудольф подтянул сапоги и слез в воду. Начал было мыться, но увидел в отдалении на дороге пыль.

— Прозевали, встречные едут! — и полез в люк.

БТР вылез на дорогу, остановился, как собака, которая хочет отряхнуться, и вырулил на дорогу. Но нет, пыль садилась, а машины не было видно.

Они подъехали к садящемуся облаку, и все стало ясно.

— Это он! К реке спуск ищет! Черт дернул мыться!

Урчание чужого мотора где-то невдалеке Крохаль ощутил как бы желудком.

— Ах, сучьи дети! Догнали…

БТР стоял у самой воды.

Крохаль затравленно огляделся:

— Да нет, еще повоюем! А ну, если вдоль речки, там над омутом ивняк… — пробормотал он сам себе и плюхнулся в водительское кресло.

На малом газу он въехал в воду и выключил было двигатель, но машину завертело, и пришлось включить мотор снова. До ближайших кустов было метров триста-четыреста.

— Они думают, я на дорогу вылезу. Дудки! Мы здесь отсидимся!

А Зоя тем временем, сидя у бокового люка, тайком отстегивала все, что можно отстегнуть. БТР встал под нависшие кусты, и мотор замолк.

— Закрой-ка люк, красавица! — проворковал вдруг Крохаль.

Стало темно. Зоя не оставляла идеи, ставшей навязчивой, и тихонько приспустила бахилы.

Крохаль не отрываясь смотрел на берег.

Вот из лога выехал БТР, остановился у воды, куда вели отчетливые следы колес.

Капитан с Рудольфом думали. Следов на другом берегу не было.

— Здесь он где-то!

— Похоже!

— Бинокля тут в хозяйстве нет?

— Надо пошарить! Хозяйство добротное… А где бывает?

— Посмотри-ка вон там…

— Есть! Ну-ка…

В окулярах бинокля промелькнули мокрые безлистые веточки, у самой воды травянистый берег. Стой! Поднимая и опуская лиственную завесу, под берегом колыхался зеленый борт машины. Вода спала, и ивняк оказался выше его обычного уровня.

— Вон! — выкинул руку Рудольф, передавая бинокль капитану.

— Вижу! Ну, «вон»… а дальше что? Как брать? Стрелять, говоришь, нельзя, а догоним — таранить? Сами поломаемся… Да и не догнать!.. Ты бы знал, как он водит, — это тебе не Коля Скринкин!

— А если попытаться загнать в болотину?

— Соображаешь! Как говорит Жора. Давай попробуем.

Крохаль видел блеск стекол и то, как оба дружно опустились в люки. БТР пошел в воду.

— Щенки! Сучье отродье! Был бы у меня крупнокалиберный! Ну нате, ловите!

И началась гонка.

Извилистая, с крутыми берегами река била то в порог, то в перекат.

Крохаль стартовал позже, и расстояние между машинами сократилось до ста-ста пятидесяти метров.

Одну излучину с низкими берегами прошли посуху. И снова плюхнулись в воду. Разрыв то сокращался, то увеличивался. Но в одном широком месте Крохаль услышал лязг железа. Он обернулся — Зоя вылезала из люка.

— Стой! Куда?! Застрелю! — Крохаль сорвался с сиденья и нырком достал Зою, ухватив за рукав.

— Смотрите, что-то происходит! — крикнула свесившаяся в боковой люк Наташа.

И в самом деле, БТР с бортовым номером триста девяносто семь стал описывать пологую кривую, и, когда повернулся бортом, все увидели, как полуобнаженная фигура, вырываясь из своей одежды, вывалилась из люка и упала в воду. Крохаль высунулся с пистолетом в руке, но неуправляемый БТР шел уже против течения. Не помня себя от ярости, Рудольф припал к пулемету, развернул башню и нажал гашетку. Пули взбили фонтанчики воды и ближе-ближе ударили по лобовой, а затем по бортовой броне, прошивая насквозь железную коробку! Он откинулся от прицела, сполз в кресло и вдруг увидел белое пятно, плывущее к берегу. Зоя ныряла и вновь выплывала, уверенно гребла к высокому берегу.

Командирский БТР без башни, с номером 397 на борту, начал было погружаться в воду, но, коснувшись колесами ила, встал неподвижно…

А по шоссе потоком шли бронемашины, бульдозеры, понтоны, разгоняя встречных зверей и людей.

И только воронье летело вслед за машинами. Оно не знало основ ядерной физики, просто там была их воронья пища. И это был их конец.

Эпилог

Серая мгла стояла над землей. Высокое майское солнце едва просвечивало бледным, белесым пятном, почти не давая тени. Непрерывно дул ледяной ветер, выстилая грядами песка неузнаваемо изменившуюся территорию расположения полка.

От главного крыльца бывшего централа, забранного досками в виде тамбура, во все стороны тянулись крытые траншеи и туннели, обитые поверх настила брезентом, снятым с танков. Там, где вихрь пытался задрать обшивку, в землю были вбиты колья с накрепко прибитыми к ним досками. Горбатые мостки через траншеи для прохода по ним тяжелой техники обозначали направления старых, переметенных нынче землей, дорог. Причудливое переплетение песчаных наносов с хребтами подземных ходов казалось паутиной, опутавшей городок за долгую бесснежную зиму.

Из дальнего конца крытого коридора, доходящего до обрыва у самой реки, вышли четыре фигуры в защитных костюмах с доской типа носилок. Передние опустили свой конец на самом краю пропасти, а задние, наоборот, подняли доску, и с нее соскользнул длинный сверток, зашитый в простыню. Люди аккуратно смели метелочкой прилипшую к дереву пыль и скрылись в проходе, ежась от мороза и плотно притворив за собой дверь.

В тамбуре туннеля горела малюсенькая коптилка с фитилем, опущенным в бутылку со смесью бензина и отработанного масла. Однако большой плакат с черепом и костями «Отряхни пыль» был хорошо виден. Люди, сидя на скамейках, аккуратно сняли обрезки бахил, которые были надеты на галоши, и, широко перешагнув на деревянный настил, вытерли обувь тряпками, и встряхнулись, как мокрые собаки. Пройдя метров триста по слабо освещенному проходу, они очутились в другом тамбуре, где поснимали друг с друга костюмы, а затем ополоснули руки в ведре с водой, стоявшем на железной печурке.

— Когда воду меняли? — спросил худой бородатый мужчина, в котором с трудом можно было узнать Рудольфа.

— Да какая разница? — раздраженно буркнул другой бородач — лейтенант Авдеев. — Ты что, жить, что ли, собрался?

— Пока живу — надеюсь…

— Он и вправду надеется! — прогудел Ефим. — Он теперь это всегда по-русски говорит. Раньше-то по-латински шпарил…

— Между прочим, кроме надежды, у нас есть еще и обязательства, — свистящим хрипом заговорил Тяжелов. — Не так ли, Рудольф Викентьевич?

Тот мрачно кивнул в ответ и насухо вытер руки.

— И вы согласны с моими предложениями? — наступал старик.

— Нет, с предложениями не согласен, так как, кроме себя, не вижу подходящей кандидатуры, а вы предлагаете три направления.

— Обсудим у начальства, — усмехнулся ученый. — «Кто сказал, что сгорела земля. Нет, она затаилась на время»…

— Пошли?..

Они поднялись из полуподземного помещения по широкой времянке на бывшее крыльцо перед вестибюлем, которое было превращено с помощью досок и брезента в просторный неотапливаемый холл. Скупо приоткрыли главные, тяжелые двери в вестибюль, сплошь обитые войлоком. Белый лист стенной газеты «Возрождение» занимал широкий простенок между дверями главного коридора и боковой — дежурки.

По знакомой лесенке они спустились в подвал, где в их бывшей комнате была размещена штаб-квартира Репнина и Метелева.

— А, «мозговая элита»! Так, кажется, именовал вас «атомный Наполеон», — мрачно пошутил секретарь. — Кого сегодня хоронили?

— Лахонину, — разжал губы Рудольф.

— Вот как? Отчего умерла? Она же не была облучена? — удивился полковник.

— Ухитрилась! Около тысячи рентген схватила — грелась тайком у большой печки… — криво усмехнулся в бороду Лоскутов.

— Так ведь предупреждали же всех, что там накапливаются радиоактивные остатки. И золу аккуратно выгребали, — как-то неуверенно пробормотал Метелев.

— Мне кажется, здесь все уже убедились в бесполезности каких-либо «предупреждений»! Можно подумать, будто генералам и политикам не объясняли, что нельзя воевать этой пакостью!.. — снова завелся Рудольф.

— А вы злопамятный… — вздохнул секретарь.

— Виноват! Я понимаю всю несостоятельность…

— Не паясничайте! Что предлагаете? — оборвал он Лоскутова.

— По случаю чего?

— По случаю печи…

— Бетона бы найти… — посерьезнел враз Рудольф. — Плит бы каких да цемента мешков пять.

— Поищите… Мальчик знает? — переменил старший тему разговора.

— Нет, скрываем, — отозвался Константин Аристархович.

— Где похоронили? Под берегом?..

— Так точно, товарищ первый секретарь, — щелкнул каблуками Авдеев. — Только там уже мало места. Вроде затора — громоздятся доверху. Не было бы эпидемии…

— Эпидемии? — изумился Тяжелов. — Я же, Вася, объяснял, что тепло на земле появится через несколько лет, когда уже всех нас не будет в живых…

— Объясняли-то объясняли, да только все это — теория… хоть и научная.. — жалко улыбаясь, говорил старлей.

— Вы видите, профессор, какая вера в жизнь у людей? — наставительно начал Владимир Владимирович. — Не надо их расхолаживать!

— Если бы всех вас «расхолодили бы» хотя бы год назад — этой истории с нами бы не случилось! — снова запальчиво выкрикнул Рудольф.

— Ну хорошо, хорошо… Вы, кажется, пришли сюда не для споров…

— Нет, я пришел предупредить вас, что буду готовить БМП для поиска какой-нибудь передвижной буровой установки. Вы, надеюсь, приняли к сведению, что дебит воды в наших колодцах упал?

— Да. Но почему такой агрессивный тон? Садитесь, пожалуйста…

— Потому, что мы как «мозговая элита» надеемся на большее понимание или хотя бы доверие, — уже более спокойно продолжал Рудольф. — Время не ждет — земля с каждым днем промерзает все глубже. Не найдем в июне — июле подземное озеро — всем конец… И поймите, мы спорим не ради увлекательной полемики. Мы точно знаем, что произойдет в ближайшем будущем. И нам не до амбиций и престижа.

— Это, надо полагать, в мой огород, — усмехнулся Метелев.

— Да. Перед войной вам неоднократно давались советы по тактике гражданской обороны. Кто к нам прислушался? Генерал же Алтунин директивно предлагал осуществление плановой эвакуации населения и проведение военной мобилизации в городах, подвергшихся ядерной бомбардировке! Вот на этот бред деньги давали…

— Просчеты всегда были, есть и будут…

— Если мы не сумеем найти буровые установки, то очень скоро ошибаться будет некому… — прохрипел Константин Аристархович.

— Александр Михайлович, как по-вашему? — повернулся Метелев к полковнику.

— Они правы. Только одной машиной здесь не обойтись. Наверное придется пройти не одну сотню километров по бездорожью, а мороз минус пятнадцать-двадцать градусов.

— Это почему же так далеко? Взять карту и вспомнить, где бурили.

— Я не вспомню, они тоже вряд ли… Знаю только, что массовое разведочное бурение велось в тундре, на севере. А здесь стационарные вышки глубинного бурения. Где-то, может, и стоит передвижка, и недалеко, но где? Кроме того, установки могут оказаться демонтированными и разукомплектованными, — доказывал Лоскутов.

— Авдеев, давай карты! Попробуем наметить маршрут ты, — бодро произнес Владимир Владимирович.

— Так заперты они в первом отделе…

— Да, в самом деле, — нахмурился Репнин. — Я сам… Я сейчас…

Тяжело шагая по ступенькам, он поднялся на второй этаж и в тусклом свете коптилки разглядел Алешу, прильнувшего к маленькому приемнику, работающему на старом, едва дышащем аккумуляторе от полевого телефона.

— Тише, Александр Михайлович, я записываю… Ну вот, опять прервалось…

Он приподнялся из-за длинного стола, на котором были разложены листы ватмана для будущей стенгазеты, и понес блокнот к самому светильнику — записывать еще можно, а читать трудно.

— Они говорят: «Всем, кто нас слышит: ройте колодцы. Старайтесь сохранить домашних животных. Укрывайте сено от радиоактивной пыли». Еще раньше говорили, что ожидается наводнение на всех реках, текущих с ледниковых гор, но это к нам не относится… Тут оборвалось… Я думал, будет что-то новое… Как мама?

— Мама в изоляторе… у нее лучевая… — потупился Репнин.

— Я знаю… Я давно знал… Я ей говорил… — сдерживал рыдание мальчик. — Мы все скоро умрем? Да?

— Мы едем искать воду. Если найдем — года три протянем! — улыбнулся через силу, но во весь рот, полковник. — Вот сейчас я принесу карты.

— Значит — это далеко… Значит, кто поедет — схватит дозу?.. — посерел Алексей. — Кто поедет? Не пускайте Константина Аристарховича и дядю Рудика!

— Добровольцы, Алеша… Добровольцы…

Полковник, ссутулившись, вышел из холла.

По высохшей промерзшей равнине у подножия горной цепи медленно полз тяжелый танк без пушки в башне. На буксире у него дергался молоковоз. При каком-то рывке трос лопнул, и грузовик остановился. Но человек из кабины не вылезал.

А танк шел все дальше и дальше, пока тоже вдруг не остановился… Шло время. Сыпучий песок с пылью уже запорошил гусеницы. Люки никто не открывал. Ветер тащил пыль с пеплом, насыпая барханы, как в пустыне, обламывая изредка обугленную ветку с обгорелых стволов деревьев, и гнал ее до первого углубления или препятствия…

Скоро и около танка тоже вырос небольшой бархан.

Издали, при слабом свете, еще читалась надпись на цистерне «Молоко»…

1983

Евгений Филенко

ДАРЮ ВАМ ЭТОТ МИР

Повесть

Пролог

На далекой, очень похожей на Землю планете в глухом заповедном лесу посреди поляны стоит космический корабль. Обычный грузовик, каких тысячи. Время ничего не может с ним поделать, да и люди, частые гости в этих местах, не оставляют его своим вниманием. Должно быть, он простоит очень долго, и лучшего памятника не придумать.

1. Невезучий драйвер

Гравитационные воронки — не такая уж и редкость в Галактике. И вообще пространство-время при ближайшем знакомстве оказалось способным на такие штучки, каких никто от него не ждал. По крайней мере, до момента выхода человечества на межзвездные трассы. Обычно штучки эти доставляют мало удовольствия тем, кто с ними сталкивается, и гравитационные воронки отнюдь не исключение. Но с издержками подобного рода приходится мириться, раз уж никуда от них не деться. Хочешь в мгновение ока перелететь от одной звезды до другой — пожалуйста! Но не забудь при этом повертеть головой по сторонам. Не без помощи приборов, разумеется… И уж в первую очередь всевозможно остерегайся гравитационных воронок!

Панин был обычным драйвером из Корпуса астронавтов, звездоходом, как они там себя называли. Никакими личными достоинствами исключительного характера от роду не блистал, хотя, пожалуй, не задумывался над этим. Он просто считал себя невезучим, но, будучи человеком сдержанным и склонным к трезвой самооценке, находил в себе достаточно сил с этим печальным обстоятельством мириться. Не везет — ну что же теперь, вешаться?.. Когда перед ним забрезжил тусклый лучик надежды вырваться из осточертелых каботажных рейсов, он подумал было, что не все еще потеряно, хотя и заранее подготовил себя к худшему. Он всегда так поступал: если готовишься к гадости и нарвешься на гадость, то, по крайней мере, она не застает тебя врасплох. А если не нарвешься — значит, приятный сюрприз.

В секторе пространства, прилежащем к Ядру, астрархи затеяли грандиозную реконструкцию целого шарового скопления и, как это обычно бывает, запросили помощи на всех галактических базах в округе. Особых иллюзий питать не следовало: драйверы вроде Панина нужны были им, естественно, для рутинных операций — где выравнять гравитационный баланс, где перебросить с места на место излишнюю массу… Правда, корабли для таких работ были особо мощные: на форсаже волной искаженных метрик от их генераторов можно было свободно своротить с орбиты солидное небесное тело вроде нашего Юпитера. Так или иначе, в пустынном коридоре базы сейл-командор Ван Хофтен мимоходом осведомился у Панина, в какой мере тот располагает временем на ближайшие месяцы, не собирается ли куда лететь, не думает ли в отпуск… Панин в отпуск не думал, о чем с плохо скрываемой радостью тут же Ван Хофтену и сообщил.

В следующий момент он вспомнил — одно слово, невезучий! — что должен на днях получить и перегнать на Меркаб новенький грузовой блимп, и, будучи человеком прямым, уведомил Ван Хофтена и об этом. Сейл-командор, к удовольствию Панина, воспринял эту новость без отрицательных эмоций. «Работа есть работа, — сказал он. — Перегонишь — и первым рейсом назад. У нас теперь каждый звездоход на вес золота». Панин мысленно перевел собственный вес в золотые монеты, вроде тех, что еще имели хождение в некоторых уголках мироздания, хотя назначение их было для большинства сторонних наблюдателей загадкой. В обмен на такое количество монет он смог бы, например, на Эльдорадо получить во владение небольшой архипелаг. Другое дело, что он слабо представлял себе, на что бы ему этот архипелаг сдался.

И в установленный срок он погнал блимп с базы на Меркаб. А когда экзометральная связь с базой угасла, во всей своей прелести, раздольно, во всю ширь заработал старый недобрый закон подлости.

С новой техникой бывает всякое, но гравигенераторы «запылили» не раньше и не позже, а в тот миг, когда блимп должен был на предельной тяге проскочить одну из давно оконтуренных и обследованных — правда, с почтительного расстояния, — воронок. Предельной тяги, понятно, не получилось, и Панин, кляня свою несчастливую звезду, выбросился из экзометрии в обычное пространство. При подобных казусах такое иногда помогало, но Панину не помогло. Он завис над самым краем воронки и неотвратимо, хотя еще медленно, заскользил к ее центру. «Тварь!» — выругал он негодный блимп и врубил процедуры регенерации. Бортовой когитр равнодушно выдал прогноз: регенерация пройдет успешно и завершится спустя два часа, после чего генераторы станут как новенькие. Будто они такими не были! Что же до воронки, то блимп окажется внутри нее через тридцать минут. «Ты хотел сказать — часов?» — не вытерпел Панин. «Минут, — отозвался когитр. — Я хотел сказать — минут».

В первый момент Панин подумал о том, как сильно он подвел Меркаб, не доставив им ко времени необходимый там позарез грузовой блимп. Затем он подумал, что еще подвел и Ван Хофтена, который лишился девяноста килограммов червонного золота в лице пропавшего драйвера. А уж в последнюю очередь он вдруг осознал, что через тридцать минут его не станет.

Никто не знает, что происходит с материальными телами, угодившими в гравитационную воронку. Наверное, ничего приятного им в ней не светит. В свое время считалось хорошим тоном загонять в ненасытную пасть начиненные сверхмощной передающей аппаратурой корабли-автоматы, а затем искать их по всей доступной вселенной, ибо бытовала гипотеза, что воронки эти суть природная реализация идеи экзометрального перехода. Ни один из кораблей так и не сыскался.

Панин развернул кресло так, чтобы все время видеть бортовой хронометр, и постарался обдумать свое положение. Он мог, например, послать зов о помощи. Тридцать минут — срок небольшой, но сохранялась-таки вероятность того, что в радиусе полупарсека случайно окажется корабль, который поймает сигнал бедствия и успеет преодолеть эту дистанцию, дабы попытаться спасти Панина. Только попытаться — потому что в зев гравитационной воронки могли запросто угодить уже два корабля. Для патрульника еще оставался некий шанс на успех, для транспортника — ни единого. Тем не менее, это обстоятельство ни для какого транспортника не указ. Панин и сам бы рискнул не раздумывая. А напрасно… Нет, гробиться самому — личное дело каждого, а тащить за собой в могилу кого-то еще — совсем другое. И Панин решил не звать на помощь.

Поэтому он собрал в кулак всю свою волю — а этого добра у него было в избытке, — и стал готовиться к смерти с достоинством. Он записал в память сигнального ракетного буя краткое сообщение о причинах аварии, сдержанно попрощался с родными и пожелал счастья всему человечеству. На это ушло пять минут. Затем он отдал команду на отстрел буя. Чем дьявол не шутит — авось ему с его утлой массой удастся оторваться? Спустя три минуты когитр объявил, что буй ушел от воронки. Панин обрадовался, хотя и сам не знал, чему же.

А потом он сообразил, что свалял самого большого дурака за все неполные тридцать лет своей жизни.

Ему нужно было запрограммировать передатчик ракетного буя на непрерывную подачу сигнала бедствия, затем прицепиться к нему, благо суммарная масса невелика, и катапультироваться в вакуум. В скафандре он продержался бы часа три, а это очень большой срок для спасательных работ. Но крепость задним умом редко доводит до добра, и до входа в воронку оставалось уже шесть минут. Это время Панин, смеясь и бранясь одновременно, употребил на то, чтобы записать свои соображения о хитроумном способе спасения из всяческих гравитационных ловушек в память второго буя, отстрелить его и получить сообщение, что буй поглощен воронкой. «Жаль, — подумал Панин. — Пригодилось бы. Мало ли с кем приключится та же неприятность…»

И тут блимп всосало окончательно.

2. Внутри воронки

…Свет погас, бестолково рявкнула аварийная сирена и тут же заткнулась. Панин ощутил, что он весит миллиард тонн, а затем — что он ничего не весит, и что его вообще нет, что более не существует человека по фамилии Панин, а есть лишь панин с характеристикой Человек… отдельно и независимо от него здесь же обретаются сто восемьдесят два с характеристикой Рост… панин Человек слышал о чем-то похожем от других однохарактеристников, при разных обстоятельствах испытавших нестандартные экзометральные переходы… а это означало, что есть шанс на удачу… или удача на шанс?.. и вообще применимо ли понятие удачи к паниным?.. света не было, но не было и тьмы, а с ними не было ни пространства, ни времени, а было лишь средоточие характеристик в котором ни один панин не разобрался бы… панин Человек и не пытался, он лишь с любопытством ждал, сознавая себя на пересечении некоторого подмножества этих характеристик, чем все кончится… должно быть, характеристика Любопытства изначально присуща каждому такому пересечению…

3. Другая галактика

Воронка прожевала блимп, нашла его неудобоваримым и выплюнула через свой оконечный раструб в другой точке мироздания.

Панин попытался открыть глаза и обнаружил, что не закрывал их. В голове слабым эхом скользнул охвосток мысли: «…та же неприятность…» К чему это относилось? Панин вспомнить не смог. С тонким пением включились бортовые системы. Корабль оживал. «Где мы находимся?» — спросил Панин у когитра. Ответа не последовало. Панин повторил вопрос, затем вручную проверил состояние кристалломозга. Тот работал, но информацию извне не воспринимал. Проход сквозь гравитационную воронку не минул для него бесследно. Когитр спятил. К счастью, его помешательство оказалось не буйным. Трудно представить, что бы он начудил, выдавая бредовые команды системам блимпа. А так он всего-навсего зациклился на решении какой-то собственной проблемы. Вывести его из бесконечного цикла Панину было не по зубам. Досадно, но не смертельно. Панин оставил чокнутый когитр в покое и принял управление на себя.

Нет, он уже не мог считать себя невезучим. Он прошел сквозь воронку и при этом уцелел, сохранил корабль и отделался лишь потерей когитра. Регенерация продолжалась и, судя по показаниям приборов, была близка к завершению. Значит, оставалась возможность спасения.

Блимп уходил от воронки все дальше, в объятия чужого неба.

Панин позвал на помощь. Прошло около часа, космос молчал. Тогда Панин включил прослушивание гравидиапазона. Кабина блимпа наполнилась невнятными шумами, трескотней, сквозь которую иногда прорывалось совершенно неуместное и оттого непонятное мяуканье. Сначала Панин удивился, а затем догадался, что это голосит воронка.

Он был один в этой части мироздания. Его окружали миллионы звезд, и все эти звезды были мертвы или переговаривались неведомым Панину образом. Или вообще не являлись звездами. Очевидно, его выплюнуло в другой галактике, потому что в Млечном пути уже не оставалось уголка, где не была бы слышна неумолчная болтовня в гравиэфире. Разве что в Ядре. Но, во-первых, воронка не могла вести в Ядро, там действуют совсем иные физические принципы, и гравитационные силы ведут себя нетрадиционно — как именно, Панин не знал, но то, что воронки там абсолютно невозможны, ему в свое время растолковали на пальцах. А во-вторых, то место, где он болтался в своем блимпе, вовсе на Ядро и не походило.

Панин был человек не очень-то далекий, но смелости ему было не занимать. И еще интуиции. Он принял сумасшедшее, но очень верное решение: снова плюхнуться в воронку, на этот раз по своей воле. Терять ему было нечего.

Он так и поступил. Только сперва дождался конца регенерации, да слегка перекусил.

Состоялись уже испытанные перевертыши, после чего воронка выхаркнула блимп, на этот раз в нашу родную Галактику.

Но прежде чем слегка оглушенный Панин пришел в себя и начал действовать, из ступора вышел когитр. Поскольку же двойная встряска здравого смысла ему не добавила, он повел себя как неподдельный идиот.

4. «Харакири»

Сперва когитр рявкнул дурным голосом: «Елзерь… афууфф зевимилр-р-рекко!» Снова коротко ухнула сирена. Суматошно заполыхали красные транспаранты, уведомляя застигнутого врасплох Панина о всех мыслимых и немыслимых напастях, обрушившихся на его голову, начиная от взрыва и разгерметизации кабины — что никак не соответствовало действительности, ибо Панин как раз там и находился и чувствовал себя довольно-таки сносно, — до метеоритной атаки. Корабль сильно тряхнуло, и что бы это могло означать, Панин узнал гораздо позже. Сейчас же он мог только крутить головой и гадать, не то и впрямь ему перепало от шального небесного камушка, не то когитр в затмении нанес упреждающий удар всеми доступными ему средствами по неопознанной цели, а вернее всего — полностью разрядил бортовые тяжелые фограторы в пустоту — впоследствии обнаружилось, что так и было… А затем чокнутый когитр запустил процедуру, которую все в Корпусе астронавтов называли попросту «харакири».

Надо объяснить, что это за процедура. В общих словах, она сводилась к поэтапному разрушению всех систем корабля. Споро и необратимо самовыводились из строя связь, ориентация, гравигенераторы, жизнеобеспечение. В самую последнюю очередь, когда отыграть назад уже было невозможно, стиралась память когитра, и корабль, подразумевалось — уже с мертвым экипажем, взрывался до молекулярного уровня. То есть обращался в небольшую газопылевую туманность.

Вот как действует эта процедура. Удар сердца — и нет одной системы. Удар сердца — и нет другой. Прежде чем секундная стрелка обежит циферблат, все будет кончено.

В незапамятные времена процедура «харакири» была вложена во все бортовые когитры на случай нежданного столкновения с враждебными человеческой цивилизации галактическими силами. Такого столкновения за сотни лет не произошло ни разу, но процедура все же сохранялась, чисто механически переносясь из когитра в когитр вместе с другими более важными и полезными вещами. Доступ к ней был строго ограничен, от командира экипажа требовалось предъявление всех его привилегий, оглашение пароля и личное присутствие перед видеорецепторами когитра на предмет идентификации внешнего облика, считывание узора сетчатки и генетического кода…

Но сбрендивший когитр пренебрег всеми условностями, преодолел все рогатки и препоны, и теперь блимп в спешном порядке обращался в груду металла, керамики и пластика, чтобы затем так же непринужденно распасться в прах. «Стой, подлец!» — завопил Панин и заколотил кулаками по всем красным блокирующим клавишам, какие оказались в пределах его досягаемости. Но когитр уже ничего не соображал и на сигналы с пульта чихал. Тогда Панин в который раз за этот несуразный рейс принял верное решение. Он откинулся в кресле и бронированными ботинками, в полную силу, во весь свой рост и вес, врезал по пульту. Он знал куда бить. К тому же, им руководило полное отчаяние, изрядно подкрепленное злостью. Панин расколол керамитовую панель, пробил с десяток внешних схем и контуров, разорвал несколько цепей системы коммуникаций и уже на излете расплющил полупрозрачный стеклянистый шар со вкраплениями металлических кристалликов — мозг когитра.

Когитр умер. Процедура «харакири» прервалась.

5. Нечаянная планета

Тяжко дыша, Панин прислушался. Выпростал ноги из вязкого месива, сел прямо. Ткнул наугад в несколько сенсоров. Блимп ожил.

Но теперь это был не новенький галактический корабль, а какой-то инвалид. Половина систем, включая связь, погибла. Правда, уцелели самые важные, подлежавшие уничтожению в последнюю очередь: ориентация, жизнеобеспечение, гравигенераторы. Панин оказался глух, слеп и нем. Но он мог выбрать любую из звезд, найти у нее планету и посадить туда блимп. На большее тот не годился. На прочие приятные вещи, вроде последующего взлета, маневров, экзометральных переходов, новых посадок не оставалось ресурсов.

Веди Панин подсчет удачам и проколам в этот день, он уже давно сбился бы со счета. Стоило ему стереть холодный пот с лица и врубить локаторы ближнего обзора, как на них откуда-то из левого нижнего угла неспешно всплыла планета. То есть даже не звезда, вокруг которой надлежало долго и нудно рыскать, дабы ущупать небесное тело, способное принять в свое лоно изувеченный блимп, немалой все же массы и габаритов конструкцию. А сразу планета, в полном и исчерпывающем смысле этого слова. Голубой венчик атмосферы, пепельные пятна материков, буровато-зеленое полотно океана. И уж где-то там, за ней — пронзительно сияющее светило в двурогой короне.

Панин не мог получить точные характеристики этого подарка судьбы по причине гибели когитра. Он прикинул на глаз. Получалось нижеследующее: планета предположительно земного типа, предположительно сопоставимой с Землей массы, вполне возможно — со сходным химическим составом газовой оболочки, не исключено — с благоприятным температурным режимом. То, что звездоходы с нежностью и любовью, почтительно понижая голос, называют «голубой ряд». Тут следует присовокупить, что планеты «голубого ряда» в Галактике исключительная редкость, их знают наперечет поименно. Отсюда, Панин имел грандиознейший шанс на удачу: при посадке могло обнаружиться, что на планете давно уже торчит исследовательская миссия, а то и, чем черт не шутит, колония. Панин сильно пожалел, что нет у него атласа освоенных территорий, который в два счета позволил бы ему установить, над какой из оных территорий он завис, какие характеристики следует принять за исходные при посадке и где лучше всего таковую посадку произвести. Доступ к атласу осуществлялся через загубленный когитр, то есть напрочь отсутствовал отныне, и потому Панин удовольствовался сильно приближенными оценками, ввел их в систему ориентации, после чего вручную погнал свой блимп к планете.

Как и все корабли на гравигенном приводе, блимп раздвигал атмосферу, не вредя озоновым одеялам, не оставляя рваных и рубленых ран, — просто планировал к поверхности, словно перелетный паучок на паутинке. Пока свершалось это нескорое действо, Панин с любопытством разглядывал тянущиеся под ним белесые струи облаков и океанскую гладь в просветах. Скоро он вошел в зону сплошной облачности, блимп загулял, зарыскал, но снижался устойчиво, с постоянной скоростью. Волокнистая, будто ватная, мгла прорвалась, тряска прекратилась. Внизу расстилался ровный, словно столешница, материк. Его поверхность была подернута рябью. Панин не сразу сообразил, что под ним область бесконечных дремучих лесов.

Блимп шел на низкой высоте и ревел. Предупреждал внешней звуковой сигнализацией о своем присутствии, в расчете на то, что услышавшие этот рев догадаются о каких-то неладах с кораблем и по возможности придут на помощь. Ведомый твердой рукой Панина, он пересек весь материк по диагонали, потом заложил вираж и сел на первой же достаточно просторной площадке.

Панин выбросил зонд. Тот обнюхался, поразмыслил и засветился голубым. Останься связь в порядке, можно было бы узнать точный химический состав атмосферы. А так пришлось удовольствоваться сознанием того, что этот состав достаточно близок к земному, чтобы не беспокоиться об экономии бортовых запасов дыхательной смеси. Разумеется, это не значило, что тотчас долой все скафандры, апчхи на средства защиты и бултых в ближайший водоем. Анализ на биологическую активность — это отдельная проблема, и Панин покуда не представлял, как он сможет ее решить, если помощь так и не явится.

Поэтому он закупорился в глухом, как склеп, скафандре высшей защиты, прихватил оружие — новенький, ни разу не побывавший в деле фогратор с полным боекомплектом, и без особой спешки, с соблюдением всех мер предосторожности, покинул борт.

Оглядевшись, он признался себе, что все это до безобразия похоже на матушку Землю. То есть кабы не отсутствие систем экстренного перехвата на орбите и незнакомые очертания материков, он бы всерьез заподозрил, что плюхнулся где-нибудь в амазонской сельве. Впрочем, по сравнению с сельвой здесь стояла глубокая, солидная тишина. «Как на лекции Захарова, — невпопад подумал Панин. — Недостает только голоса самого Захарова. Голос у него был тихий, но отчетливый, и этим голосом он рассказывал нам такие вещи о пространстве-времени, что мы не то что болтать — дышать иной раз забывали». Толстоствольные, под облака, деревья лениво и слаженно колыхали сине-зелеными кронами, похожими на кочаны капусты. Под ногами хрустела галька, сквозь которую мягкими иголками пробивалась не то трава, не то молодая поросль. Зверье, если оно тут было, вело себя чрезвычайно скрытно. А может быть, его и не было. Панин слыхал о таких мирах…

Тут что-то весомое врезалось ему в спину, повалило и катнуло несколько раз, как набивную куклу. Прямо над ухом послышался омерзительный скрежет, словно длинные и исключительно крепкие зубы старались прогрызть металлическую манишку и добраться до панинского горла.

Скафандр есть скафандр, и Панин, хотя и оглушенный, да и слегка напуганный, не пострадал. Он завозился под накрывшей его тушей, вывернулся на спину, будто на борцовском ковре, и потянулся за фогратором. Тварь с упорством, достойным лучшего употребления, снова взгромоздилась на него и принялась грызть забрало гермошлема, обильно орошая его слюной. Зубы и впрямь оказались хоть куда… Панин нажал на спуск, перед глазами полыхнуло, рвущий душу скрежет прекратился.

Панин выкарабкался из-под обугленных останков хищника, от которого уцелела передняя часть с двумя лапами да оскаленная морда. Ногой пошевелил звериную башку.

И тут же узнал, куда зашвырнула его судьба.

6. Зловредная Царица Савская

Видел он эту морду, эти просторные, закрученные в подобие граммофонной трубы уши. Эти бешеные красные глаза-бойницы. Эти желтые, загнутые вовнутрь клыки. И эти мощные лапы с невтягивающимися стертыми когтями, поверх которых уже нарастали новые. В музее экзобиологии. Под табличкой с латиницей: «Квазифелис пахиподус грасси».

Планета имела официальный индекс, с которым и вошла во все каталоги и атласы. Но среди звездоходов она носила совершенно особое имя — Царица Савская. И в имя это вкладывалось не менее двух смыслов.

Согласно одному древнему преданию, Балкис, царица Савская, домогавшаяся любви царя Соломона, была прекраснейшей из женщин. По крайней мере, если смотреть издали. Так же обстояли дела и с этой планетой. Но, помимо очевидных достоинств, Балкис не лишена была и некоторых изъянов. Одним из них являлось пагубное пристрастие к черной магии. А вторым и, по-видимому, для Соломона решающим, было то, что прекраснейшая из женщин имела кривые и волосатые ноги. Ничего у царицы Савской с царем Соломоном не сладилось.

Роль скрытого изъяна в случае с планетой сыграли чертовы квазифелисы или, как изначально окрестил их первооткрыватель планеты Станислав Грасс, вродекоты. Эти твари кишмя кишели на Царице Савской. В местном биоценозе они занимали подобающее им место, в чужие экологические ниши не совались и с успехом выполняли роль «санитаров». То есть жрали все, что пало, хворало или от роду ущербно было здоровьем.

Непонятно только было, с чего квазифелисы решили, будто астронавты с Земли попадают в одну из этих категорий.

Исследовательская миссия Станислава Грасса в мгновение ока потеряла двух человек, которые пренебрегли элементарными предосторожностями, обманутые мнимыми прелестями Царицы Савской. Налетевшая невесть откуда свора вродекотов осатанело рвала в клочья все, что можно и нельзя было рвать. Бывшие на корабле опытные звездоходы прикрыли отход остальных членов миссии огнем из всех видов оружия. Атака вродекотов захлебнулась, но окончательно они успокоились лишь после того, как люк корабля был задраен. Деморализованная зрелищем разыгравшейся трагедии ученая публика — биологи, планетологи, астрофизики, — понацепляла на себя фограторы и с истерическими воплями ринулась было в бой, но звездоходы живо вправили им мозги.

Грасс был смещен с должности руководителя миссии, посажен под домашний арест за преступную неосмотрительность и проторчал в своей каюте до самого отлета, занимаясь предварительным моделированием здешнего биоценоза. В миссии была введена железная дисциплина по режиму максимальной опасности, хотя здесь, конечно же, новый руководитель перегнул палку. Видно, ему давно уже поперек горла стояла разболтанность кабинетных деятелей, вырвавшихся в космос, играть в бирюльки с которым — удовольствие весьма дорогое. Выходы на поверхность осуществлялись исключительно под прикрытием изолирующего поля, в скафандрах высшей защиты, с оружием наизготовку, хотя применение оного позволялось лишь для отражения недвусмысленной агрессии. Кто знал — вдруг эти бешеные вродекоты окажутся разумными?..

Не оказались. Исследования останков побитых при первой сшибке животных показали, что хищник есть хищник, хорошо приспособленный для охоты на любую дичь, не более того, перспективы на «вразумление» туманны. Корабль облетел всю планету в надежде разыскать-таки уголок, свободный от квазифелисов, но безуспешно. Было описано примерно двадцать видов и подвидов вродекотов, от гигантских полярных, вислоухих, в белых мохнатых шубах, до мелких пустынных, которые днем скрываются от иссушающего жара в песчаных норах, а ночью собираются в своры, чтобы безраздельно властвовать над барханами. Были вродекоты, способные нырять в море и охотиться на крупную рыбу. Были древесные жители, жравшие не только мясо, но по необходимости листву, кору и чуть ли не самое землю.

И все они не раздумывая — за неспособностью мыслительного аппарата на какие бы то ни было раздумья — набрасывались на людей в скафандрах с тем, чтобы рвать кинжальными клыками, драть когтями броню, керамику, защитное поле… На Земле и в прочих местах Галактики зверье как-то избегало чужого, что непонятно, пахнет непривычно, выглядит странно. Здесь все было иначе.

Между прочим, другие обитатели Царицы Савской тоже невзлюбили людей, но большей частью попросту сторонились их.

Почему Грассу взбрело в голову назвать вродекотами эти живые машины для убийства, что общего он усмотрел в них и в знакомых всем с детства пушистых зверьках, полных грации, сдержанного благородства и достоинства?

Миссия возвратилась на Землю. Последовал долгий разбор обстоятельств гибели двух ее членов. Грасс принял вину на себя, и этого никто не оспаривал. Здесь же он высказал гипотезу о причинах ненависти квазифелисов к людям. Возможно, в незапамятные времена на Царицу Савскую прибыли посланцы некой разумной расы. По внешнему облику они чрезвычайно напоминали людей и носили похожие скафандры. И эти неведомые предшественники оставили по себе недобрую память… Гипотезу оценили по достоинству, но охотников проверить ее справедливость нашлось слишком мало, и слабо прозвучали их голоса. Царица Савская была объявлена закрытой зоной до особого решения. И хотя планета по всем параметрам принадлежала к редкостному, драгоценному, желанному «голубому ряду», перспективы ее освоения и последующего заселения по мнению большинства ученых были весьма иллюзорны. Кому нужен мир, в котором человек просто обречен на нескончаемую войну с окружающей средой? Кто без ущерба для психики выдержит зрелище зеленых лесов и теплых морей, недоступных для него за броней скафандра и защитными полями?!

После Грасса тут побывали еще две миссии, специально подготовленные и потому избегнувшие нелепых жертв. Потом тема Царицы Савской понемногу оставила умы и языки людей. На орбите планеты был подвешен маяк, чтобы упреждать любопытство случайно оказавшихся поблизости исследователей.

Поскольку Панин стараниями спятившего когитра лишился всякой связи, он предупреждения не получил. Более того: он не смог передать маяку заветный сигнал «Найди меня», который излучали все корабли Галактического Братства вне зависимости от степени их повреждения. Случись это, и Панина уже нашли бы. Маяк ретранслировал бы его зов о помощи в пространство, там его перехватил бы какой-нибудь патрульник, и спустя час-другой Панин травил бы в кают-компании байку о своем фантастическом приключении во чреве гравитационной воронки, а ему никто бы не верил…

Ему вдруг стало понятно странное поведение когитра незадолго до его окончательной гибели. Тот в бреду воспринял появление маяка как посягательство космических агрессоров на безопасность вверенного ему корабля. И нанес удар всей мощью бортовых фограторов. Если от маяка и осталось что-либо материальнее тучи песка, можно было считать, что ему повезло.

В отличие от Панина, который теперь был накрепко прикован к Царице Савской. Стал ее узником, невольником, заложником, кем угодно.

7. Робинзон без Пятницы

Прежде чем в дело встряла целая стая вродекотов, Панин ретировался на блимп и задраил люк. Там, под защитой брони, он смог успокоиться, отдышаться и обдумать свое положение.

Он кое-что знал о Царице Савской. Помнил, как облизывались на нее специалисты по колонизации, как им жаль было расставаться с идеей ее заселения. Как один за другим возникали проекты ее освоения, несмотря ни на что. И рушились в прах. Либо жить, либо воевать…

Воздух планеты был чист от смертоносных примесей, не содержал смертельно опасных микроорганизмов. После некоторого периода адаптации этим воздухом можно было дышать. Растительная биомасса свободно перерабатывалась в усваиваемые человеком продукты. Все складывалось просто замечательно… если бы не вродекоты.

В общем, Панину снова повезло, и снова примерно наполовину. Ему не угрожала смерть от голода или удушья. Правда, его передвижения за пределами блимпа сильно ограничивались угрозой нападения вродекотов или иного охочего до плоти зверья. Но, коли он попал в такие условия, то вынужден был перевести себя на осадное положение, и шансов на успех у него было немало. Другое дело, что шансов на спасение, на возвращение домой практически не оставалось. Земля более не планировала экспедиций на Царицу Савскую.

Панин очутился в положении Робинзона, которому никак не светил визит Пятницы. И по океанам здесь не плавали суда. До времени, когда они поплывут, следовало подождать лет этак с миллион.

Он сидел перед пультом, в громоздком, тяжком скафандре, молча глядел на покореженные приборы, и ему впервые за весь день, после всех этих сумасшедших перипетий, избегнутых смертей и счастливых избавлений, сейчас, когда все было уже позади — захотелось завыть от страха и тоски. Он был абсолютно один на целой планете. Еще утром он видел и слышал голоса других людей, ощущал их рукопожатия и хлопки по плечу. Он был частицей беспредельной, населенной Галактики. Он находился в сплошном, нигде не прерываемом поле разума, в естественной для себя среде обитания. В любую минуту мог бросить все к чертям и вернуться на Землю. Там его ждали родители, младшая сестра, за которой уже начинали ухаживать сверстники, и без числа прочих, кого принято именовать «родные и близкие». Где-то на одной из планет работала медиком девушка, которая ему нравилась, и хотя она была к нему равнодушна, для звездохода это не было поводом к отступлению. Повсюду, куда бы он ни прилетал, куда бы ни пригонял все эти блимпы, трампы, трансгалы, ему встречались старые друзья и появлялись новые…

Теперь он был в одном мире, а все это — в другом.

Панину уже не хотелось выть. Ему хотелось умереть.

Но вместо того, чтобы упереть раструб фогратора в висок и плавно нажать клавишу спуска — в Галактике иногда находили корабли с астронавтами, сносившими себе головы таким способом в совершенно безвыходных положениях, — он стиснул зубы, сжал кулаки, зажмурил глаза и по праву командира блимпа отдал себе приказ: выжить. И по обязанности члена экипажа принял его к неукоснительному исполнению.

Панинский блимп, как и все корабли Галактического Братства, был снабжен генераторами изолирующего поля. Процедура «харакири» не успела вывести их из строя. Но ресурс их был ограничен и восстановлению не подлежал. Поэтому Панин решил пользоваться полем чрезвычайно экономно. Например, ежедневно на несколько минут накрывать им корабль и выходить наружу без скафандра, чтобы привыкать к местному воздуху. Необходимую для пищеблока биомассу — к примеру, траву или листья, — он мог добывать, укрывшись в скафандре высшей защиты. Вроде коты вольны были ломать о него зубы, если им по нраву такое занятие.

Оставалась проблема досуга.

Панин, как человек средних способностей, не склонен был ни к каким искусствам, не имел экзотических увлечений. На людей, занятых коллекционированием древних монет или современных букашек, смотрел как на безобидных чудаков. Никогда не пробовал ни рисовать, ни сочинительствовать, ни творить объемные иллюзии. Единственное, что он умел — это водить корабли. Да и здесь он, следовало признать, не блистал.

Сейчас он лишился последнего приложения своих способностей.

Это обстоятельство слегка обеспокоило Панина. Он помнил еще из курса психологии, пройденного в молодости вкупе с астронавигацией, гравитационной физикой и прочими премудростями, что безделие чревато душевными расстройствами. А сходить с ума, подобно бедолаге когитру, ему вовсе не улыбалось. Но возникшая проблема не относилась к разряду первостепенных, и Панин отложил ее решение на потом. В конце концов, у него была прорва времени впереди, чтобы выдумать себе хобби.

Разобравшись с делами и поставив перед собой вполне конкретную задачу на все обозримое будущее, Панин… Как вы думаете, что он сделал? Улегся спать!

Спал он крепко, без снов. Кошмары его отродясь не мучили, так с какой же стати ему изменять привычкам?

Любопытно, что вписаться в двадцативосьмичасовой суточный цикл Царицы Савской ему не составило труда: он даже не задумался над этим.

Наутро Панин влез в скафандр и совершил первую дальнюю вылазку — до ближайших деревьев. Вродекоты его не атаковали, и он подумал даже, что, вполне возможно, их пресловутая агрессивность сильно преувеличена. Добравшись до края поляны, куда уже подступали молодые деревца, он остановился, откинул забрало и сделал несколько быстрых неглубоких вдохов. Под шлем ворвались крутые, резкие запахи — разило падалью, взрытой землей, еще чем-то непонятным… Слегка закружилась голова, и Панин прервал сеанс адаптации. Придя в себя, достал из-за пояса мачете и нарубил целый ворох зеленой массы для пищеблока.

А на обратном пути на него налетели вродекоты.

Панин растерял всю зелень, растерялся и сам. Звери бестолково катали и валяли его по траве, кусая куда ни попадя и норовя ухватить за горло. На четвереньках, волоча повисшего на плечах вродекота, Панин подобрал мачете и стал отмахиваться. Здоровущий пучеглазый квазифелис, исходя злобой пополам с пеной, хрипел и грыз голубоватое лезвие, мигом располосовавшее пасть, захлебывался собственной кровью, густой, темно-бурой… Потом завертелся волчком, мотая изувеченной мордой. Остальные на миг забыли о Панине и набросились на истекающего кровью собрата. Пока они рвали того на куски, Панин сгреб сколько успел зелени и рванул на блимп во все лопатки. Едва только перепонка люка сомкнулась за ним, как грязно-серая живая торпеда врезалась в нее, бешено рыча и лязгая клыками…

Не снимая скафандра, Панин прошел под лучевой душ, смыл с брони, исцарапанной алмазными когтищами, слюну, кровь и лохмы шерсти. Потом вернулся в тамбур за зеленью, молча, как автомат, пустил ее на обеззараживание, прополоскал и загрузил в пищеблок. Тот слопал ее за милую душу. В меню этого своего второго на Царице Савской дня Панин увидел харчо, бастурму и бахмаро. Унылым голосом затребовал чаю и получил чай, тоже отчего-то грузинский. Все предложенное съел, но настроение исправляться отказывалось. Скинул с себя все к дьяволу, уселся в позу лотоса и только так успокоился.

В багажном отделении, куда со скуки заглянул Панин под вечер, обнаружились две посылки на Меркаб. В одной, судя по индексу, хранилось нечто экзотическое, но съедобное. Другая содержала кристаллограммы книг по биологии. Панин пробежал глазами по оглавлениям: «Проблемы футурогенетики и прикладной евгеники»… «Двухсотлетие Всемирного конгресса биобихевиористов. Изложение докладов…» «Популярная ксенопсихология»… Ничего развлекательного, разгоняющего уныние, не обнаружилось. Поразмыслив, Панин вскрыл посылку и добыл оттуда наугад один кристаллик в керамитовой оправе. Вернувшись в кабину, устроился поудобнее в кресле, надел «диадему» — аппарат для считывания кристаллограмм, и приступил к познавательному отдыху.

Через пару минут его потянуло в сон, хотя ему была продемонстрирована популярная брошюра некоего У. Уолдо «Брат драконам, спутник совам», про то, как упомянутый У. Уолдо приручал гиен. Судя по вступительному слову, гиены и впрямь оказались покладистыми созданиями, несмотря на мерзкую внешность и дурную репутацию. Тщанием У. Уолдо они были готовы танцевать на задних лапах, лизать в розовые чушки детишек автора брошюры и чуть ли не жрать морковку заместо падали в знак любви ко всему человеческому роду. «Ну и бодяга», — подумал Панин, однако же дочитал до конца.

Ночью он сидел без света перед экраном внешнего обзора и вглядывался в черные силуэты деревьев на фоне густо-синего неба. Там, в лесу, перекликались странными мяукающими голосами ночные птицы, изредка кто-то хрипел удавленником, хрустел галечник под чьими-то тяжелыми лапами и прыгали светящиеся красным и зеленым точки — не то светляки, не то глаза неугомонных, не оставляющих надежды задрать Панина вродекотов…

8. Не ошибся ли Грасс?

Дни были похожи один на другой, как бесконечная череда близнецов. Панин просыпался, приводил себя в порядок, потреблял предложенный пищеблоком завтрак — к счастью, меню не страдало однообразием благодаря встроенному в агрегат генератору случайных чисел. Сырьем для пищеблока служила свежая зелень снаружи, а концентраты из неприкосновенного запаса, прихваченные с галактической базы, как им и положено, оставались в неприкосновенности: Панин берег их на какой ни то непредвиденный случай. Во всяком случае, ресурсов для системы жизнеобеспечения у него было в достатке — вода и воздух исправно регенерировались. Но и здесь необходима была страховка, поэтому следующим пунктом распорядка дня был обязательный выход на поверхность Царицы Савской, сеанс адаптации к ее воздуху и заодно сбор биомассы. С каждым сеансом голова у Панина кружилась все меньше, запахи уже не так оскорбляли его обоняние, и он мало-помалу становился «двоякодышащим», то есть равно способным обитать в газовых средах двух планет. Первое время он бдительно контролировал самочувствие, но на здоровье адаптация не отражалась ничем, кроме некоторого учащения пульса… Затем следовали обед и проверка систем корабля. Панин надеялся, что ему удастся наладить связь, но «харакири» отработало на совесть, все межэлементные коммуникации были разрушены, дабы восстановить их никогда не смогли бы и самые изощренные специалисты зловредных галактических сил, не то что заурядный драйвер. Ближе к вечеру Панин накрывал блимп и участок полянки площадью приблизительно в гектар изолирующим полем, вытаскивал наружу раскладное кресло, усаживался поудобнее и со злорадным любопытством, будто зритель в театре, наблюдал, как разъяренные до предела, взъерошенные, с налитыми кровью глазами и мордами в пене, вродекоты бросаются на невидимую преграду, во что бы то ни стало желая достать ненавистного врага.

Как-то ему повезло, хотя это и не очень подходящее слово, стать свидетелем охоты вродекотов на крупную дичь. Из леса понуро выбрел чудовищный, с панинский блимп, лохматый с проплешинами зверь, весь в каких-то мясистых наростах, буграх, рогах и беспорядочно разбросанных по бокам панцирных пластинах, жуя на ходу охапку листьев капустного дерева. Уперся тяжелой башкой в изолирующее поле, ни черта не разобрал, но сворачивать не захотел. Приналег — Панин кожей почувствовал, как поле прогнулось, схватился за притороченный к поясу фогратор, но поле не подвело. Пока зверь трудно соображал, как поступить далее, из-за стволов серым потоком нахлынули квазифелисы и молча, без подготовки, деловито стали резать его в лоскуты своими жуткими клыками. Гигант, как Панину показалось, даже и не заметил, как умер, потому что и головой не повел в сторону нападавших. Вот только что стояла, уперевшись лбищем в незримый барьер, гора мяса и шерсти — и нет ее, а на ее месте лишь костяк в бурых ошметках да лужа крови… Разделав тушу, вродекоты поплясали вокруг Панина, ничего не добились и неожиданно брызнули врассыпную, а на падаль откуда-то, чуть ли не из-под земли, стали собираться мелкие, похожие на крыс могильщики.

Случались и совершенно противоположные сцены. Однажды под вечер на поляну выскочил взмыленный, ободранный и смертельно перепуганный вродекот. С разбегу взлетел на покатый контур поля, окончательно растерялся и сполз в траву. И тогда из темноты леса на него туго упало серое в подпалинах одеяло, окаймленное бахромой из когтей, прихотливо украшенное круглой многозубой пастью посередине и, что самое-то мерзкое, без каких бы то ни было намеков на глаза…

После ужина Панин копался в раскуроченной посылке, наугад извлекал очередной кристаллик и предавался самообразованию. Проблемы генетики, евгеники и прочая муть действовали на него убаюкивающе. Сон был крепок и пуст.

Панин потихоньку погружался в бессмысленное, размеренное, растительное существование. Он все меньше задумывался над тем, ради чего он все это делает. Забросил попытки восстановить связь. Реже вспоминал о том, что в нескольких сотнях километров над его головой кипит насыщенная событиями, делами и заботами жизнь Галактики. Где-то там, среди звезд и туманностей, астрархи проворачивали запланированную реконструкцию шарового скопления, чтобы там можно было жить — без него. Ксенологи наводили контакты между цивилизациями, гилурги обращали межзвездное рассеянное вещество в планеты и дайсоновы сферы, тектоны строили хрупкое, эфирное, прекрасное здание Единого Разума Галактики… Но драйвер Панин был исключен из этого процесса. Он ел, пил, дышал, спал. И почти не разговаривал. О чем можно разговаривать с самим собой?

Все чаще Панин совершал вечерний моцион без скафандра. Сидел в кресле, свесив руки через подлокотники и бездумно шевеля пальцами в жесткой, по-земному зеленой траве. Какие-то неведомые букашки всползали по ботинкам на брючины, подолгу копошились там, иногда застывая и шевеля усиками, а затем вдруг вспархивали и уносились прочь. И даже вродекоты уже не бросались на прозрачный пузырь изолирующего поля, а только пробовали его лапами и бесшумно скользили по периметру, мимо — по своим непонятным Панину делам.

«Грасс ошибался, — лениво думал Панин, нежась в кресле и полной грудью вбирая вязкий лесной воздух. — Здесь можно было жить. И выжить. Он поспешил. И все поспешили следом за ним. Зря…»

Это благорастворение кончилось внезапно и навсегда.

9. Война так война

Был тридцать второй полусонный вечер Панина под открытым небом Царицы Савской подле разверстого люка. Как и обычно, Панин равнодушно глазел на маневры вродекотов вокруг себя и думал медленные свои думы. Например, о том, что было бы славно к ужину получить в подарок от пищеблока творожное суфле. Можно, конечно, и затребовать, но сюрпризы всегда приятнее. Слабость к творожным блюдам, да и ко всему молочному, была приобретена Паниным уже здесь…

И совсем случайно, краем глаза, Панин уловил непонятное движение слева от себя. Он даже не отреагировал на него должным образом, как подобает звездоходу в условиях чужой планеты — расслабился, распустился за эти дни. Прошло несколько секунд, прежде чем он подобрал ноги, переключился с гастрономических размышлений на полную боеготовность.

А серые живые снаряды пронизывали изолирующее поле насквозь и сновали уже где-то рядом. Да и не было поля вовсе. Было да сплыло. Растаяло. Видно, перепало и его генераторам от проклятого «харакири», только не сразу это сказалось.

И лишь когда Панин увидел оскаленную морду с отлегшими ушами в метре от своих ног — только тогда он окончательно пришел в себя.

Нет, он не блистал никакими личными достоинствами. Среди звездоходов был зауряден. Не мог читать мысли, чувствовать присутствие врага, двигаться быстрее молнии, не способен был на всякие чудеса, как, скажем, его сверстники Лгана, братья Кратовы, Жайворонок или совсем уж легендарные Михеев, Энграф или Бразинский. Но кое-что он умел, ибо без этого «кое-чего» не видать бы ему дальних звезд, как своих ушей.

Поэтому он успел увернуться от нацеленной на его ничем не защищенное горло акульей пасти. Успел наподдать перекатившемуся через голову вродекоту под ребра кованым ботинком. Успел добежать до люка…

Челюсти квазифелиса сомкнулись вокруг его ноги, но прежде, чем сжались окончательно, Панин вырвался, потеряв полштанины вместе с кожей и мясом. Взревев от боли, с разбегу нырнул в люк, приземлился на ладони и с облегчением услышал чмоканье перепонки. Осатаневшие от нежданной удачи звери бились в люк, в борт корабля, трепали и крушили в щепу раскладное кресло.

Панин на одной ноге допрыгал до кабины. Скуля и подвывая, сунул укушенную ногу под лучевой душ, влепил себе двойную дозу блокадной сыворотки, плеснул на рану заживляющего, проглотил пригоршню стимуляторов… Нога горела, исходила острой, дергающей болью. Да и самого Панина дергало. Он сидел на полу, в луже собственной крови, зажмурившись и ругаясь черными словами. «Сдохну, — приговаривал он. — Пропаду я тут, как гиена…» Но фармакопея понемногу делала свое дело. Кровотечение остановилось, боль затухала, вовсю развернулась регенерация тканей, и через час рана уже затянулась первой розовой кожицей. Панин с трудом встал и, хромая не столько от боли, сколько из опасения почувствовать боль, убрал следы крови и грязи. Он уже не причитал над своей горькой судьбинушкой. Страх и растерянность отступили, а на их место пришла ярость.

Генераторы изолирующего поля накрылись бесповоротно. Теперь придется распроститься с мыслями о безмятежном кайфе в удобном кресле под чистым небом. Панин был обречен на бесконечную борьбу за существование. Пока не сядут батареи фогратора, пока не затупится и сломается мачете…

«Хорошо же, — подумал он, пробуя ступить потверже на больную ногу. — Вы что себе думаете? Что вы здесь хозяева? Что я буду вас бояться? Ну нет, так у нас не пойдет! Я человек, а вы — гнусные, грязные, подлые хищники! И я заставлю вас знать ваше место, я вас в землю втопчу, разорю ваши гнезда, сожгу ваш лес, война так война!..»

Он влез в скафандр, опустил светофильтр, пристроил на локтевом сгибе раструб фогратора и выпрыгнул из люка.

Вродекоты накатывались на него волна за волной, казалось — они собрались на эту поляну со всего леса, со всего материка, а то и со всей планеты. А он выжигал их, словно заразу. Стоял спиной к блимпу и веером палил из фогратора. Перед ним поднималась сплошная стена синего огня, дыма и смрада.

Когда первый поток нападавших выгорел дотла, задние вродекоты, которым тоже досталось от жара и шальных, прорезающих все до самого леса залпов, с визгом кинулись врассыпную. Панин, в черном от копоти скафандре, словно разъяренный бог, двинулся следом, дожигая раненых, отставших, затаившихся.

Звери бежали от него, как от стихийного бедствия. Он и сам ощущал себя разбушевавшейся неуправляемой стихией. Он ненавидел этот мир, как прежде здесь ненавидели его. И теперь сводил счеты.

Панин прекратил огонь, только полностью израсходовав ресурс одной из двух батарей фогратора. Позади него лежала черная голая равнина, впереди еще горело. Панин повернулся и пошел, вздымая тучи пепла, к кораблю. Никто не нападал на него, не бросался из кустов на плечи, чтобы рвать и грызть. Нынче здесь у него не осталось живых врагов. Казалось, вся Царица Савская оцепенела от ужаса. Он беспрепятственно дошел до блимпа, огляделся. Мирный зеленый пейзаж был непоправимо испорчен. И плевать.

Сквозь ровный гул, все еще стоявший в ушах, Панин услыхал чье-то поскуливанье. Он пошел на звук, вскинув парящее смертью жерло фогратора.

Возле погруженной в землю опоры блимпа лежал на брюхе некрупный вродекот. Он был наполовину обожжен, однако еще жил. Тесно поставленные глаза строго и печально смотрели на приближающегося Панина. Не было в них привычного кровавого отблеска — только боль и спокойное ожидание конца.

Панин навел фогратор.

И опустил.

Как, когда Грасс ухитрился увидеть в этих бешеных тварях неистребимое ни при каких обстоятельствах достоинство, пренебрежение к врагу? Те качества, что издревле считались присущими земным кошкам? Как случилось это озарение? Да было ли оно? Просто поглядел на пол, потом на потолок, пососал палец: нарекаю, мол, вродекотами… И угадал!

Панин снова поднял фогратор. И снова опустил.

Квазифелис равнодушно смотрел на него немигающим взглядом.

«Кто я перед ним?» — вдруг подумал Панин.

10. Раненый вродекот

Одно дело — вершить возмездие над атакующей сворой и совсем другое — добивать живое существо, глядя ему в глаза… Панин засунул фогратор в кобуру, сходил на корабль, разыскал там кусок прочной, нервущейся ткани — шторку из багажного отсека. Вернулся к раненому. Подошел сбоку и осторожно, стараясь не беспокоить ожоги, перевалил зверя на разостланную рядом ткань. Тот следил за человеком, не делая попыток к сопротивлению. Похоже, он уже не соображал, что творится вокруг.

Панин впрягся в импровизированную волокушу и за какой-то час по миллиметрику, сопя и обливаясь потом, затащил вродекота на блимп. Самое занятное, что на протяжении всей операции он даже не вдумался ни разу, зачем он так поступает!

Вродекот был устроен в багажном отсеке, предусмотрительно освобожденном от посылок. Панин пожертвовал во имя его удобства частью запасов зеленой массы для пищеблока: разбросал листья и ветки по полу. Помещение наполнилось характерными лесными запахами, и вродекот, не открывая глаз, наморщил острую седую морду и нервно дернул ушами. Он продолжал лежать на шторке пластом, положив голову на неповрежденные передние лапы, отчего делался похож скорее на усталую охотничью собаку, которой снились приятные убегально-догоняльные сны. На присутствие Панина по-прежнему не реагировал. То ли сил не было, то ли уже навалилась кома.

Панин сходил за свежей зеленью и, вернувшись, потребовал у пищеблока сырого мяса. Агрегат с некоторым недоумением, что выразилось в продолжительном напряженном мигании индикаторов, принял странноватый заказ, предварительно уточнив, какое именно мясо предпочитает клиент. Тот остановился на говядине, и пищеблок снабдил его аккуратным бурым ломтем прямоугольной формы, без пленок, прожилок и жировых прослоек. Панин вывалил мясо из блюда прямо перед носом вродекота — тот даже не пошевелился, только тревожно дернул боками.

В полной растерянности Панин слонялся по блимпу, ставшему для него не столько убежищем, сколько узилищем. Пробовал почитать про всякие там инбридинги с инцухтами, но скоро оставил это занятие. Отмахнувшись от угрызений совести, вскрыл посылку, где хранилось что-то съестное. Действительно, хранилось. Две грозди бананов и какие-то незнакомые плоды, похожие на синие пупырчатые яблоки. Все сгнило. Кому понадобилось посылать все это посылкой, когда повсюду есть пищеблоки, запросто синтезирующие любой вообразимый фрукт и овощ?.. Панин внимательно прочел сопроводительный лист: это оказались рекомендательные образцы новых сортов, выведенные специально для разведения в условиях Меркаба. Что ж, некоторое время меркабцам придется пожить без естественных фруктов. Панин спровадил образцы в утилизатор и демонстративно заказал себе спелый банан. Пищеблок с облегчением выдал требуемое.

Вродекот сменил позу. Теперь он лежал на боку, откинув лапы, и тяжко дышал. Ему было погано. Панин брезгливо отодвинул уже размякший мясной ломоть, присел на корточки и внимательно осмотрел ожог. Шкуры на боку и холке практически не осталось: сплошная обугленная кора. Задние лапы обгорели до костей. Любой земной зверь от такого увечья давно бы умер. Но кто мог дать Панину справку о степени живучести обитателей Царицы Савской?..

Панин сходил в кабину, переключил пищеблок в фармакогенный режим и потребовал чего-нибудь болеутоляющего в сочетании с заживляющим. Блок выплюнул ему на ладонь пластиковую капсулу с желтой маслянистой эмульсией внутри. «Этого мало, — подумал Панин. — Тут меньше чем двумя литрами не обойтись». Он попросил увеличить дозу, но, как видно, в блоке постоянно срабатывали скрытые ограничители, дозировавшие эмульсию в строгом соответствии с представлениями программы фармакогенеза о метаболизме нормального человека. Правда, память пищеблока, старательно сохранявшая все недельное меню во избежание повторов, на медикаменты не простиралась, и через час Панин вытряс из агрегата нужное по его мнению количество эмульсии.

С охапкой капсул он явился в багажный отсек и принялся выдавливать их содержимое на пораженные участки тела вродекота. Скоро задняя часть туловища зверя покрылась лоснящейся пленкой. И лишь выбросив в угол последнюю пустую капсулу, Панин вдруг подумал, что живительное для любого обитателя Земли средство свободно может оказаться отравой для квазифелиса. Пока он в раздумье чесал затылок, эмульсия начала оказывать свое действие. И это, по всей видимости, не доставило и без того уже оглохшему от боли вродекоту никакого облегчения. Тот наморщил морду, ощерился, заскрежетал клыками. А потом тихо, совсем по-собачьи, заскулил.

Панин отпрянул. «Ну, что ты… — пробормотал он растерянно. — Держись, парень. Это только поначалу больно, а потом пройдет, я знаю. Меня вон давеча хватанули твои приятели… может, ты и хватанул… а я уже как огурчик, плясать могу. Потерпи немного, эта штука хорошо помогает, быстро лечит…»

Вродекот плакал всю ночь. Не выдержав, Панин ушел, но скулеж и лязг клыков преследовали его повсюду. Он мотался по тесным корабельным помещениям, иной раз устраивался в кресле, чтобы уснуть, натягивал «диадему» с осточертевшим У. Уолдо и его гиенами — все без пользы. За эту ночь, показавшуюся вечной, Панин от скуки и тоски трижды поел безо всякого аппетита — даже творожное суфле не лезло в горло! — выпил без малого литр рекомендуемого для здорового сна теплого молока. Но сон, ни здоровый, ни больной, не шел.

По ту сторону брони, вокруг корабля, остывало пожарище. Вдоль его границ, где уцелел живой лес, сновали невидимые во тьме хищники, светились чьи-то глаза, кто-то кого-то скрадывал, приканчивал и жрал…

Так и не сомкнув глаз, Панин встретил утро. Вродекот все еще стонал, но уже тише, с большими перерывами. «Не пойду к нему, пока не уймется, — подумал Панин малодушно. — Либо он сдохнет, либо выздоровеет. Что только я стану с ним делать во втором случае?»

Перед ним стояла весьма непростая и малоприятная задача: ежедневный сбор биомассы. При защитном поле можно было бы обойтись и травой. А так придется каждый раз облачаться в скафандр и с фогратором в одной руке и мачете в другой добираться до деревьев. Все едино травы в радиусе полукилометра после вчерашнего побоища не сыскать. Да и энергоресурс фогратора не беспределен. Когда сядет последняя батарея, Панин вынужден будет отбиваться от врагов мачете. А потом у него останется последнее оружие — руки да ноги. И польза от них, пока цел скафандр. Но и у того броня не вечна. Если ежедневно и кропотливо грызть ее острыми зубами… Как в древней притче про алмазную гору, на которую раз в столетие прилетает воробей почистить свой клюв.

Этим утром на Панина никто не нападал. Он собрал биомассы сколько смог унести, вернулся и нарубил еще столько же впрок. Потому что знал: скоро страх перед ним забудется, растворится в крохотных звериных мозгах, да и, в конце концов, на место перепуганных придут другие, ничего не ведающие о двуногом карателе с огненным мечом.

Когда Панин снял скафандр, умылся и зашел в кабину, он не сразу почувствовал, какая на корабле установилась тишина. И только после завтрака понял вдруг, что из багажного отсека не доносится ни звука.

Свалив посуду в утилизатор — пусть разбирается! — Панин чуть ли не бегом поспешил к своему подопечному. Открыл двери, переступил порог…

Вродекот лежал посреди пола, поджав искалеченные лапы под себя и вытянув шею. Он не дышал. За ним тянулся грязный кровавый след. Глаза были закрыты, пасть сомкнута в смертном спазме. «Вот и все», — подумал Панин.

Он приблизился к недвижному зверю, опустился на колени. Протянул руку и коснулся жесткой вздыбленной шерсти на загривке. «Вот и все, — мысленно повторил он. — Как был один, так один и остался. Думал хоть как-то оправдаться за… то, что было вчера. Перед кем? Перед собой? Перед Царицей Савской? Что тут оправдываться… Он хотел убить меня, но я оказался сильнее. Уж он-то меня не пожалел бы. А я на что-то еще надеялся… чего-то ждал… хоть ненадолго избавиться от одиночества. Без Пятницы что за Робинзон? Тут бы в Айртоны не угодить…»

Вродекот открыл глаза. Потускневшие, уже потусторонние, но все те же кроваво-красные глаза машины для убийства.

Собрал воедино последние клочья своих сил. Напряг цепенеющие мускулы. Прижал уши. С лязгом расцепил ятаганные клыки…

Панин с криком откинулся назад, отдергивая руку.

Страшно, непозволительно медленно выполняя это в общем-то нехитрое движение. Потому что вродекот успевал раньше.

Звериная пасть плавно, как во сне, оделась на его правую кисть, что мгновение назад еще лежала на голове квазифелиса. Как перчатка, отороченная булатными клинками. Клыки сомкнулись, хрустко перерубая жилы и кости. Холодная тупая боль прокатилась по руке и врезалась куда-то под сердце.

И только после этого вродекот по-настоящему умер.

Панин, зажмурившись, потянул руку из капкана — это ему на удивление удалось. Приблизил к лицу. Приоткрыл один глаз. И снова закрыл.

Кисти не было. Только неровный костяной спил в ошметках кожи и мышц. Кровь фонтаном лупила из раны и барабанила по голому металлическому полу.

Царица Савская отомстила за свою честь.

11. Панин и котята

Разумеется, Панин не умер. Звездоходы от такого не умирают. Вообще лишить звездохода жизни — дело непростое… Кровотечение он остановил почти рефлекторно, еще не выходя, точнее — не выползая из отсека, потому что ноги его не держали. Действуя скорее автоматически, чем сознательно, снова запустил фармакогенез. Наглотался стимуляторов, компенсировал кровопотерю. Перед глазами все плыло, временами откуда-то возникала разверстая пасть квазифелиса, а следом за ней накатывал очередной приступ тягучей боли… Потом боль отступила, свернулась в клубочек и затаилась где-то на самых кончиках пальцев… которых не было. А на ее место пришла слабость. Как телесная, так и душевная.

Отныне он был инвалид, калека. Сидя подле тревожно помигивающего пищеблока, Панин примерял к себе эти древние, никому на Земле не знакомые иначе, нежели по историческим романам, понятия, и ему хотелось плакать. Кисть руки — ерунда, пустяк! Главное — жив, горло не подставил, все видит, все слышит… Это на Земле пустяк. На галактической базе пустяк. Там любой медик в промежутке между анекдотами запустит тебе остеорегенерацию: «Рука — это что! Я тут одному давеча голову заново восстановил. А потом выяснилось, что ему не надо… Вот цвет лица мне твой почему-то не нравится. Нервишки не шалят?» Шалят, ой шалят! Никогда он уже не будет тем человеком, каким появился на свет, что бы там ни говорили о периодическом обновлении клеток организма. Отныне и навсегда, до самой смерти он ущербен, неполноценен, он — калека…

Рана заросла полностью на третий день, скрылась под лоскутом молодой чистой кожи. Как будто и не было ничего, как будто Панин так и родился с пятью пальцами на левой руке и без единого на правой.

Кое-как отлежавшись, отойдя от шока и вдоволь себя нажалевшись, Панин еще раз побывал в багажном отсеке. Нужно было навести порядок, уничтожить труп. Спихал в ворох пожухлую листву, спрыснул дезинтегрантом из ядовито-желтого с черными полосами баллона — над листвой закурился серый дымок без запаха, куча стала проседать, проваливаться сама в себя и прямо на глазах истаяла, словно кусочек сахара в стакане чая… Панин повернулся к мертвому зверю. На миг заколебался: он стоял над могилой частицы самого себя.

Превозмогая отвращение, Панин склонился над мордой квазифелиса. Наступив ногой ему на бороду и ухватившись пальцами здоровой руки за верхнюю губу, попытался расцепить пасть. Тщетно. Обливаясь холодным потом, Панин переждал, когда проснувшаяся боль снова отступила. Толкнул серую тушу носком ботинка.

И тогда из густого меха на брюхе вродекота показалась чья-то маленькая, с ноготок, слепая мордаха. Наморщила влажный заостренный носишко, подергала им воздух. И тихонько, жалко запикала, зовя на помощь хоть кого-нибудь.

Крохотный новорожденный вродекотенок. А рядом с ним еще двое — таких же.

Панин смертельно ранил их мать. Умирая, она свела с ним счеты. А может быть, просто обороняла будущее потомство до исхода сил, и тупая ненависть к чужаку на сей раз вовсе ни при чем?..

Теперь Панин был волен распорядиться судьбой детей своего заклятого врага.

Мысль о мести, этакой межрасовой вендетте, даже в голову ему не пришла. Он бережно препроводил детенышей по одному к себе за пазуху и унес в кабину. Там он устроил их в пустом ящике из-под посылки, куда предварительно навалил все той же листвы, а сверху бросил собственный шерстяной свитер. Потом сходил в багажный отсек и распылил дезинтегрантом труп квазифелиса.

Котята бестолково копошились в ящике, попискивали, тыкались мордочками в стенки. Они хотели есть.

Панин сгоряча затребовал от пищеблока порцию теплого кошачьего молока и не сразу сообразил, почему его заказ был немедленно и категорически отвергнут. Тогда он хлопнул себя по лбу, застонал от боли и, честя ни в чем не повинный пищеблок во все корки, добился от него обычного коровьего. Обмакнув в чашку палец, сунул его под нос одному из котят. Тот уткнулся носом в молочную каплю и, помедлив, старательно слизал ее узким красным язычком. Это было для Панина полной неожиданностью, потому что он, по правде говоря, в успех своей благотворительности не верил.

Котята лопали молоко, как ненормальные. Лакать они по младенчеству не умели, видеть ничего не видели, меры не знали и к вечеру нализались так, что могли лежать лишь кверху пузами. Но молоко в них не задерживалось. Прекрасный панинский свитер, совсем как новый, только слегка раздерганный на локтях, превратился в грязную тряпку. Едва только желудки у детенышей освобождались, как те немедленно поднимали истошный писк, требуя пищи…

У Панина не то от лекарств, не то от нервов, не то от новых хлопот поднялась температура. Голова шла кругом. Лишь очередная доза стимуляторов привела его в порядок. За делами он как-то подзабыл о своих переживаниях. Теперь, после смерти вродекота, перед ним стояла одна задача: уберечь котят. Выходить, приучить к незнакомой пище, лишь бы не оставаться совсем одному!

Он экспериментировал, заменив коровье молоко сперва на козье, потом на овечье. Но лишь под утро, когда пищеблок выдал ему чашку молока канны, ему удалось достичь некоторого успеха. Котята почувствовали себя сытыми, прекратили писк и возню, дружно свернулись в серые клубочки и уснули. Уснул и Панин — прямо в кресле, не отходя от ящика.

Разбудил его все тот же писк и отчаянное шебуршание.

Так прошел день, другой…

Гордые земные красавицы канны и не подозревали о поистине вселенской пользе своего молока. Разумеется, в распоряжении пищеблока была лишь точная химическая формула, на основании которой он воспроизводил его, да и все прочие продукты, для чего использовал местную биомассу. Но так или иначе, котята стали спокойнее, больше спали, чем двигались. И росли, как на дрожжах. Вполне возможно, для Царицы Савской это было обычным делом, но Панин весьма удивился, когда к исходу четвертого дня малыши разом прозрели и довольно твердо встали на четыре лапы. Они нервно подергивали куцыми хвостиками и требовали еды. Привычно подставив им палец с густыми каплями молока, Панин ощутил отчетливое покусывание. «Ну уж нет, — пробормотал он. — Последнее я вам отдавать не намерен…» Он плеснул немного на дно блюдца и поставил в ящик. Котята жадно уткнулись мордочками в молоко, зафыркали, зачихали. Однако сообразительность вродекотов отмечал еще Грасс в своем отчете — и детеныши до исхода дня приноровились к новому способу кормления.

Жизнь Панина резко переменилась.

Отныне он не принадлежал себе. Три неуклюжие, вечно голодные тварюшки не особенно нуждались во внимании — была бы еда! — но все же получали его заботу в избытке. Панин жил по некому довольно плотному графику: кормление зверят, сбор биомассы, кормление, чистка ящика, кормление, сон. Лишь бы поменьше времени для рефлексий. Земля, Галактика — все это Панину давно уже не снилось. Все это было где-то в незапамятном прошлом, за тридевять земель. Может быть, даже и не с ним… Зато теперь он много разговаривал со своими питомцами. Чаще, понятно, ругал за перевернутое блюдце или за обгаженный ящик. Но тема значения не имела.

Однажды он проснулся оттого, что теплый мохнатый клубок угнездился подле его щеки. Сильно выросшие за последние дни котята опрокинули свое убежище, выбрались на свободу — и скорей-скорей вскарабкались на своего кормильца в поисках тепла и защиты от каких-то примерещившихся им опасностей. Может быть, они считали Панина своей матерью?

«Импринтинг» — кажется, так называлось это явление в книге славного У. Уолдо. Первый образ, который отпечатывается в пустой еще памяти прозревших детенышей, для них становится образом матери… Откуда детенышам знать, что этот огромный, теплый, вкусно и по-родному пахнущий зверь некогда убил их настоящую мать, хотя и сам не избежал наказания? Да и к чему это знание?

Скорее похожие на лопоухих крысят, чем на котят, они повсюду ходили за Паниным, путались под ногами, наскакивали на него из-за угла и повисали на штанинах, вонзив в плотную ткань кривые гвоздики зубов. Отчаянно протестовали, когда он запирал их, уходя за биомассой. Бурно радовались, когда возвращался. С молока понемногу перешли на мясо — хотя и тут поначалу не обошлось без желудочных расстройств. И росли, росли…

Когда перед Паниным встала проблема наречения имен, он не ломал долго головы. Гордые уроженцы Царицы Савской стали тезками старых добрых трех поросят. А впоследствии из соображений экономии времени имена укоротились вдвое: просто Ниф, Наф и Нуф.

Через какой-то месяц котята превратились в настоящих маленьких вродекотов. Они жрали все, что плохо лежало, а то, что не могли сожрать, с удовольствием рвали в клочья. Так было покончено с «Проблемами генетики» — опрометчиво позабытая на видном месте кристаллограмма была проглочена в единый миг и пропала для Панина навсегда. Опус У. Уолдо удалось отвоевать чудом, правда — ценой глубокой царапины на запястье, которую в запале пробороздил ему клыками один из братьев-разбойников, не то Ниф, не то Наф. В качестве наказания Панин определил им двухчасовую отсидку в багажном отсеке. Когда срок заключения истек, котята отказались покидать это просторное помещение, где когти так замечательно гремят по металлическому полу, а на обитые поропластом стены так весело бросаться с разбегу и повисать чуть ли не под самым потолком. Панин не возражал. Теперь он хотя бы мог спокойно выспаться без того, чтобы горячая, щетинистая, разящая сырым мясом подушка внезапно укладывалась ему прямо на лицо…

Выходы на поверхность за биомассой становились все короче. И это несмотря на то, что Панин полностью перешел на дыхание воздухом Царицы Савской. Перебежками он достигал края леса, торопливо срубал несколько молодых деревьев и так же торопливо отступал под защиту корабельной брони. Пока зверье соображало, что появился чужой, он уже бывал в недосягаемости. Про его всесжигающее оружие вродекоты давно забыли. Забыл и лес: над обугленной плешью поднималась упрямая трава, из пепла лезли к свету древесные ростки. Да и сам Панин с удовольствием позабыл бы все к чертям, если бы не рука.

А дома, на корабле, его ждали три развеселых ушастых бандита, не знавшие иных забот, как набить брюхо, вдоволь напрыгаться и набегаться. И, если уж очень повезет, стянуть что-нибудь из кабины и разорвать в мелкие клочки!

12. Непростительная ошибка

Эта семейная идиллия оборвалась даже раньше, чем Панину впервые пришла в голову мысль, что же он станет делать, когда юные вродекоты повзрослеют. А взрослели они все так же стремительно.

Однажды Панин, уходя в лес, забыл заблокировать или, как говорят в Галактике, «заговорить» люк. С ним это произошло впервые. И означать это могло лишь то, что как звездоход он уже никуда не годился. Звездоходы многое прощали себе и друг дружке, космос есть космос. Но открытый люк относился к ошибкам совершенно непростительным! Ведь соблюдение этой простейшей предосторожности ничего не стоило, ни сил, ни трудов. Тем не менее, Панин допустил такую оплошность.

И, как водится, поплатился сполна.

Нет, вовнутрь никто не залез. Это было бы и не так просто: люк открывался наружу. Вот Ниф, Наф и Нуф и выбрались на волю.

Когда Панин увидел это, он оцепенел. Потом бестолково заорал: «Куда?! А ну марш на борт!» Котята поняли его рев как приглашение поиграть в догонялки. И рванули в противоположную сторону, под покров леса. Панин взвыл. Одно дело — загнать вродекота в какой-нибудь корабельный закоулок и там отшлепать по мясистой холке, и совсем другое — пытаться настичь его, бешено несущегося не разбирая дороги, на открытой местности. Особенно когда за тобой самим уже охотятся.

Панин огляделся. Дикие квазифелисы перекликались где-то рядом. Разумеется, некоторое время он мог держать оборону с фогратором, пока не разрядится последняя батарея. Потом еще сколько-то он мог отмахиваться своим мачете. Да и скафандр был еще в порядке… А в общем-то все это было бессмысленно.

И тогда Панин отступил на корабль.

Он стоял на пороге люка и выкрикивал имена своих детенышей в надежде на чудо. В конце концов, с ним произошло уже столько чудес, что еще одно никак не могло изменить баланса хорошего и дурного… И только когда первый дикий вродекот оказался уже на расстоянии двух своих прыжков до панинского горла, замкнул перепонку.

«Снова один», — подумал он опустошенно.

Там, на поверхности Царицы Савской, среди хищников, жрущих любого, кто выглядит непривычно или просто слабее, его котята были обречены. Они не умели охотиться. Они не видели врага в постороннем: скорее готовы были с ним поиграть в догонялки или хватайки-кусайки. Они не знали, что хватать надо исключительно за горло, а кусать — только до крови, насмерть. И ничего, что внешне они оставались обычными вродекотами. Даже пахнуть они должны были иначе.

Впрочем, оставался еще шанс, что они счастливо избегнут всех опасностей, проголодаются и вернутся. Поэтому Панин весь остаток дня просидел возле люка. А ночью перекочевал в кабину и включил инфралокаторы.

Но никто не пришел.

13. Кризис

Однажды Панин поймал себя на том, что не понимает некоторых слов из бессмертного труда У. Уолдо. Ему пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить их значение. Прежде он испугался бы, а теперь даже не удивился. Все шло своим чередом. Он дичал. Снова перестал разговаривать вслух: не с кем было. Отпустил бороду, потому что показалось бессмысленным каждое утро снимать щетину пастой «Фигаро», на производство которой уходила некоторая доля биомассы. Перед кем форсить-то?.. Волосы уже не щекотали противно за шиворотом, потому что давно ложились на плечи. Изрядных усилий стоило вынудить себя регулярно принимать душ. «Скоро я умру, — безразлично думал Панин. — Не потому, что остановится сердце. А потому, что остановится мозг. Я стану таким же зверем, как и эти… вродекоты. Может быть, тогда они примут меня в свою стаю?»

Он определил то место в кабине, где чаще всего задерживался его взгляд. На этом участке белой стены он старательно, большими буквами начертал программу своих последних разумных действий — на тот случай, если распад личности зайдет далеко, но не настолько, чтобы не выполнить эти простые действия. Правда, не очень-то он верил в такую возможность… Программа гласила: «Взять фогратор. Поднести раструб к голове. Нажать пальцем на спуск».

Закончив свой труд, Панин сел в кресло и прикинул, как все произойдет. «А чего я медлю? — вдруг подумал он. — Чего жду? Разве что-то еще может измениться?..»

Он уставился на плывущие перед глазами слабопонятные символы, никак не складывающиеся в слова, не выстраивающиеся во фразы. Заставил себя прочесть все от начала до конца. Еще и еще раз.

Фогратор лежал на пульте. Как раз под рукой. Под левой — потому что искалеченная правая годилась теперь только на то, чтобы поддерживать раструб на локтевом сгибе. «Взять фогратор, — бормотал Панин, как молитву. — Поднести…»

Он ощутил прикосновение холодного металла к щеке. Ни страха, ни даже напряжения мышц от этого он не испытал. Видимо, инстинкт самосохранения уже заглох… Спусковая клавиша мягко утопилась в рукояти.

«Все», — подумал Панин.

Он отнял раструб от виска, тупо заглянул в него. Нажал на спуск еще раз. «Вот гадина!..» — выругался он растерянно. Батарея разрядилась до предела. Вчера ему пришлось отбиваться от приблудных вродекотов, которые взялись неведомо откуда, совершенно неожиданно и никак не желали отстать. Последний залп он сделал уже не глядя, из люка. Тут-то батарея и сдохла, а он даже не обратил на это внимания.

Вчера ему повезло. А как расценивать то, что случилось сегодня? Тоже как везение или наоборот?

Панин засмеялся. Даже слезы проступили. Судьба все никак не могла угомониться и продолжала вести счет панинских удач и неудач. Да, ему не довелось красиво умереть, и теперь неясно, как закончатся его дни, окажется ли он способен достойно встретить свой жизненный финиш. Но он обнаружил то, что фогратор стал бесполезной игрушкой, на борту корабля, а не снаружи, в окружении вродекотов!

«В чем дело? — думал он, вертя в руках оружие. — Что происходит с нами, людьми? Если верить Дефо, то обычный, средних способностей и неясных душевных качеств, англичанин Робинзон Крузо почти вечность, десятилетиями, поддерживал в себе силы и разум вдали от цивилизации. А я, тертый и битый звездоход, специально подготовленный к выживанию в нечеловеческих условиях, и года не прожил в изоляции, а уже готов опрокинуться на спину лапками кверху. Или год уже прошел? А может, два?.. За моими плечами сотни лет спокойного в общем-то прогресса человечества, меня воспитывали в уверенности в своем будущем, в самоуважении и душевном равновесии — и я так опустился. Почти озверел. Может быть, это и плохо, что меня так воспитывали, что все мы с детства привыкли ощущать за своими и без того далеко не узенькими плечами надежную мощь Земли и Галактики? Стоит только оборваться этой пуповине, и все пойдет вразнос?!»

Панин зафутболил фогратор куда подальше. Покосился на настенную программу. «Стереть бы это позорище… Нет, пусть висит, пусть глаза тебе ест, звездоход ты дерьмовый!» Он подошел к пищеблоку и заказал целый тюбик пасты «Фигаро».

«Не раздет, не разут, — продолжал он бичевать себя. — В тепле и неге… С голоду не подыхаешь. Воды хоть залейся! Что же тебя на четвереньки так тянет, человек? Я тебе покажу четвереньки! Ты у меня с сегодняшнего дня дневник вести начнешь. А потом опубликуешь, как всякий уважающий себя Робинзон! Какая разница, где тебе быть? Дом звездохода — Галактика… Запомни раз и навсегда, заруби себе на носу при посредстве мачете: ты здесь на работе. А на Земле тебя ждут. Мать, отец, сестра. Куча друзей. И все они верят, что при любых поворотах событий ты останешься человеком!»

Он с любовью похлопал пищеблок по зеркальному боку. «Техника надежная. Если «харакири» пережила, то уж не подведет…»

И он вдруг с ужасом подумал, что бы с ним сталось, если бы мрачной памяти когитр имел власть над пищеблоком.

14. Встреча

Панин стоял по колено в белой крупе, которая была здесь вместо снега. От него до корабля тянулась цепочка глубоких следов. Искалеченной рукой держал охапку побитой морозом листвы, в здоровой сжимал мачете, зазубренный и исцарапанный многочисленными заточками. Холод понемногу проникал в его скафандр, потому что неделю назад вспрыгнувший на плечи из засады вродекот выдрал напрочь трубчатую магистраль подогрева. Как будто точно знал, без чего человеку теперь будет труднее всего! Крупа сыпалась с пасмурного неба на Панина и не таяла. «Наверное, здесь здорово было бы кататься на лыжах, — думал Панин, переводя дух. — Скольжение такое, что никакой мази не требуется. Разогнаться как следует и ухнуть вниз вон с той горки! Интересно, что там, за этой самой горкой? По-прежнему пепелище, или уже все заросло? Должно быть, заросло… На этой планете все раны заживают, как на собаке».

Мелко перебирая ногами, чтобы не упасть, он побрел к кораблю. Там его должны были по укоренившейся традиции дожидаться вродекоты. А он в соответствии с той же традицией должен был от них отбиваться. Да при том еще не растерять свою добычу. Так происходило из дня в день, и никаких изменений не предвиделось.

«У, сколько вас нынче», — сказал Панин, останавливаясь. Поплотнее перехватил охапку, опустил забрало шлема — как рыцарь на турнире. Выставил перед собой мачете. «Ну, что медлите?»

Вродекоты уже наползали на него серой лавиной. Они не торопились: видно, тоже привыкли. Знали, что он отобьется, что сегодня больше ничего не выйдет, и что завтра все повторится сызнова. И что все едино, раньше или позже, эта добыча достанется им.

«Много вас, — бормотал Панин, с пригнутой головой идя им навстречу. — Уж сколько я ни жег, ни рубил, а вас все прибывает…»

Тот, что бежал первым, видно — опытный уже боец, не одну рану зализавший от этих каждодневных сшибок, с ходу вцепился в руку, что держала мачете. Заскрежетал зубами по металлическим манжетам, но хватки не ослабил. Панин беспомощно закрутился на месте, пытаясь сбросить с себя этот живой капкан. Но уже подоспели остальные, опрокинули, выбили из рук и раскидали биомассу, залязгали клыками в поисках уязвимого места. У Панина сбилось дыхание, он барахтался, пытаясь выпрямиться, но на этот раз ничего путного у него не получалось, а проклятый зверь по-прежнему висел на руке, не давая освободиться, и упрямо вгрызался в металл… Мачете выпал из разжавшихся пальцев, исчез в снегу.

«Встать… — хрипел Панин. — Надо встать… Иначе смерть…»

Сил уже не было.

И вдруг оголтелое зверье разом отхлынуло. Панин не сразу понял, что в его положении произошли перемены. Он приподнял голову, смахнул снег с забрала. Квазифелисы широкой дугой отходили от него, пятились, припадая на холки, ощерив пенящиеся морды, прижав уши-граммофоны. И смотрели не на Панина, а куда-то поверх него, в сторону леса. Казалось, они не то растерялись, не то были напуганы до крайности.

Панин, лежа в снегу, обернулся.

Из-за недалеких деревьев, высоко вскидывая тяжелые лапы, на них надвигалась целая орда здоровущих вродекотов. Просто огромных по сравнению с теми, что чуть не прикончили сейчас Панина. В тусклых лучах местного светила их густая серая шерсть отливала голубым.

Панин не знал, что и подумать. Если честно, то ему трудно было вообще о чем-либо думать в такую минуту. Но вот что напомнила ему эта донельзя странная картина: атаку конницы Чапая из одной старой-престарой видеоленты.

Он не ошибся, хотя и сам того не знал. Как не знал еще, что эти невиданные квазифелисы, чье появление по логике вряд ли сулило ему что-то хорошее, на самом деле никакие не квазифелисы, а паниксы.

А покуда он валялся без сил и ждал, чем все кончится. Только когда паниксы оказались совсем рядом, пригнулся. Он их не интересовал: гигантские звери бесшумно проносились над ним, ни на шаг не отклоняясь от истинной цели своего набега.

И началась резня.

Панин в полной растерянности подобрал мачете, сгреб разбросанную, втоптанную в снег биомассу и побрел к кораблю. А вокруг него осатаневшие паниксы рвали квазифелисов, оказавшихся необычайно, непристойно беспомощными. Налетали по двое, по трое сразу на одного, валили на бок и, не обращая внимания на трепыхание жертвы и случайные укусы, тараном пробивались к горлу… Чистая белизна покрылась красными брызгами.

Отделившись от схватки, к Панину прыжками приближался мощный, похожий на собаку Баскервилей, только голубую и ушастую, паникс. Увидев солнечные блики на лезвии мачете, остановился в нескольких шагах. Присел с глухим ворчанием. «Что тебе? — спросил Панин устало. — Уходи, пожалуйста. Мне с тобой не совладать». При звуках его голоса зверь припал на передние лапы и завыл. «Ты… что? — опешил Панин. — Кто… кто ты?..» Паникс стонал и молотил хвостом по бокам. «Кто ты?! — заорал Панин, роняя все из рук. — Ниф? Или Наф?..» Утратив всякую осторожность, откинул забрало, открыл лицо.

Паникс, обляпанный кровью с ног до головы, полз к нему на брюхе и плакал почти человеческим голосом и совершенно нечеловеческими слезами.

15. Вынужденная посадка

Командор Роксен выслушал доклад инженер-навигатора, скривившись, как от зубной боли. Доклад ему не понравился, но тут уже ничего нельзя было поделать.

— Это что же вы мне предлагаете? — спросил он строго.

— Найти какую-нибудь твердь, — охотно сказал инженер. — Я думаю, это нетрудно…

— Напрасно вы так думаете, — вставил Роксен.

— Посадить корабль, — продолжал тот. — А уж там одно из двух: либо я за сутки устраню неприятность, либо позовем на помощь.

— Не лучше ли на базу?

— Одно из двух: либо вы мне не доверяете, либо не осознаете всю опасность происходящего.

— Разумеется, доверяю, — буркнул Роксен. — Я просто хотел облегчить вам задачу. О какой опасности вы говорите?

— Одно из двух… — начал инженер.

— Понятно, — остановил его Роксен. Отвернул лицо и неожиданно гаркнул в микрофон на пружинистом стебельке: — Субнавигатора в рубку!

Дверь бесшумно откатилась, субнавигатор Лескина переступила порог.

— Вызывали, кэп? — спросила она слишком звонким для тесного помещения голосом.

Роксен едва заметно улыбнулся, а инженер проворно отошел в дальний угол, к светящейся стереокарте Галактики. Как и большинство экипажа, он не доставал субнавигатору Лескиной даже до уха, что не могло не ущемлять его мужского достоинства. Роксену же, напротив, нравилась эта крупная, сильная женщина с короткими платиновыми волосами и чисто-голубым взглядом, особенно когда командор был в хорошем настроении. Впрочем, здесь нельзя было исключить и обратную связь: именно Лескина приводила его в доброе расположение духа. С его-то ростом и телосложением ничто на этом свете не могло задеть его самолюбия.

— Вы только что с вахты, — сказал Роксен. Лескина утвердительно кивнула. — Коллега Мактигг сообщил мне пренеприятное известие. Двигатель запылил…

— Этого давно следовало ожидать, — проворчал из своего угла инженер. — Женщина на борту.

Роксен подумал, следует ли одернуть его, но заметил, что Лескина едва сдержалась, чтобы не прыснуть в ладошку.

— В качестве эффективной меры предлагается немедленно посадить корабль на какую-нибудь планету и там провести осмотр двигателя. Что тут у нас поблизости?

— Не знаю, как и сказать.

— С предельной откровенностью. На любом из живых языков Земли.

— Планета есть. «Голубой ряд»…

— Вот и отлично. Составьте программу для экстренной посадки.

— Это Царица Савская, — сказала Лескина и прикусила губку.

— О, черт, — промолвил Роксен. — Извините, коллега… Откуда она тут взялась, эта ведьма?

— От начала времен, — сказала Лескина. — Последняя коррекция курса…

— Вот и не верь после этого приметам, — снова ввернул Мактигг.

— Ну и что, собственно? — Лескина пожала плечами. — У нас изолирующее поле. У нас оружие. Мы же не дети!

— И то верно, — согласился Роксен. — Что мы, в самом деле?.. Приступайте, коллеги.

Огромная живая планета наплывала на крохотный в сравнении с ней кораблик, доверчиво подставляя ему свой крутой бок в светлых пятнах материков.

— Облетим разок? — предложила Лескина. — Что-то мало сходства с нашей картой. Даже и не знаю, куда сажать.

— Здесь целую вечность не было картографов, — сказал второй навигатор Крозе. — И потом, смена времен года. Грасс посещал ее летом, а сейчас там, где он был, зима. И наоборот.

— Облетим, — проговорил Роксен, игнорируя протестующий взгляд Мактигга. — Не вредно будет.

— Звон, — вдруг коротко сказал третий навигатор Брюс, который обычно молчал, а уж если подавал голос, то слышали все.

— Какой звон? — не поняла Лескина.

— Ты не ошибся? — осторожно спросил Роксен.

Третий навигатор смущенно улыбнулся и ничего не ответил.

— Что за звон? — не унималась Лескина.

— О, юность, наивность, — мстительно сказал Мактигг. — Слышат звон, да не знают, где он… Да будет вам известно, коллега, что все корабли Галактического Братства снабжены встроенным маломощным маяком. Он не зависит ни от каких источников энергии, практически не подвержен разрушениям и, несмотря на ограниченный радиус действия, прекрасно служит для обнаружения разбитых, поврежденных и просто покинутых кораблей.

— Это я знаю, — сказала Лескина и покраснела. — Только не подозревала, что сигнал «Найди меня» здесь принято называть звоном.

— Сленг, Оленька, — пояснил Крозе. — Полетай с нами подольше, такого наслушаешься!

— Странно, — сказал третий навигатор. — Что такое? — насторожилась Лескина.

— Брюс, что там у тебя? — спросил Роксен. — Маяк, — промолвил тот.

— Гм, — командор нахмурился. — Действительно. Маяк должен был уловить звон и вызвать патруль.

— Нет здесь никакого маяка, — сказал Мактигг растерянно. — Видите, пеленгаторы молчат.

— Быть может, он развалился, — предположил Крозе. — От времени.

— Не говорите ерунды, — проворчал Роксен. — От времени… Тут что-то не так. Координаты засек? — спросил он у третьего навигатора.

Брюс снова молча улыбнулся.

— Ясно. На следующем витке садимся рядом с этим бедолагой. И как его только угораздило…

— Вы думаете, они там погибли? — тихо спросила Лескина.

Командор не ответил.

— Царица Савская, — просто сказал второй навигатор.

Спустя полтора часа, которые прошли в полной тишине, изредка прерываемой строгими, краткими командами, Роксен посадил корабль на поляну неподалеку от источника сигнала. За бортом была кромешная темень, и это осложняло дело, но медлить было нельзя: незнакомец мог нуждаться в срочной помощи.

— Прожектор, — приказал Роксен.

Мощный луч света медленно пополз по кругу.

— Видели? — возбужденно спросила Лескина. — Там что-то блеснуло!

— То самое и блеснуло, чем славятся здешние края, — произнес Мактигг. — Сюда уже собрались квазифелисы со всего леса, и один из них подмигнул вам левым глазком.

— А может, у них зубы светятся, — подхватил Крозе. — Как у глубоководных рыб.

— Р-разговоры! — рявкнул командор. — Забыли, где находитесь и что там, снаружи?

— Блимп, — вдруг сказал Брюс. — Грузовик.

— Не похоже, — усомнился Крозе. — Скорее, разведчик.

Третий навигатор пожал плечами и уставился туда, где оканчивался сноп пронзительного света.

— Точно, блимп, — сказал Крозе. — Теперь и я вижу.

— Помню я эту серию, — проворчал Роксен. — А ты, Брюс?

— Ее всю сплавили на Меркаб, — кивнул третий. — Кроме одного. Вот этого. Он пропал в воронке.

— Ну да, и я про это слышал! — обрадовался второй. — А было это… От него только буй остался.

— И память, — строго сказал Роксен. — Когда от звездохода ничего не остается, от него остается память.

— Он дважды прошел через гравитационную воронку, — произнес Брюс.

— Почему дважды? — не понял Крозе.

— Туда и обратно, — сказал Роксен сердито. — Воронки соединяют нас с другими галактиками. Сейчас мы научились в них нырять, но это по-прежнему остается опасным занятием. Техника не выдерживает. Особенно когитры. Человек — другое дело, он, как правило, выдерживает. Этот блимп вернулся из воронки неуправляемой рухлядью, и человек посадил его на планету вручную.

— Он первый прошел через воронку и вернулся, — сказал третий навигатор.

— Вы знаете, как его звали? — неровным голосом спросила Лескина.

— Нет, — ответил Роксен. — И это ничего не значит. Все равно кто-то помнит о нем.

— Панин, — сказал Брюс.

И все замолчали.

— Надо выйти, — сказал наконец Роксен без особенного энтузиазма.

— Накроемся полем? — деловито спросил Мактигг.

— Лишнее. Возьмем оружие. Тут сто метров по прямой.

— Но квазифелисы!

— Заодно и поквитаемся, — холодно произнес Роксен. — Впрочем, вы как раз останетесь на борту.

— Что ж я, по-вашему, трус? — насупился инженер-навигатор.

— Голуба ты наша, — ласково сказал Крозе. — Что ты себе придумал? Просто ты единственный, кто способен отремонтировать наше корыто. Разве мы можем позволить каким-то вродекотам хотя бы укусить тебя?!

Четверо в тяжелых скафандрах высшей защиты шагнули в снег и темноту. Каждый следил за своим сектором. С минуты на минуту должна была последовать атака, красочно описанная в мемуарах Станислава Грасса. Раструбы фограторов сторожко покачивались на локтевых сгибах.

— Ну, где же они? — не утерпел Крозе.

— Соскучился, — буркнула Лескина.

— Спокойнее, ребята, — неожиданно ласково промолвил Роксен. — Они уже здесь.

— И я вижу, — тотчас подтвердил Крозе. — Брюс, как там у тебя?

Третий навигатор, замыкавший шествие, что-то неопределенно хрюкнул.

— Здоровущие-е! — протянула Лескина. — Никогда бы не подумала! Какие же это вродекоты? Скорее, вродепсы.

— И пора бы им напасть, — нервно сказал второй. — Как там у Грасса…

— Они не нападут, — вдруг проговорил Брюс. — Им интересно.

Второй навигатор неожиданно хихикнул.

Роксен уже стоял у самого блимпа, закрываясь ладонью от слепящего луча прожектора.

— Кэп, опустите фильтр, — сказала Лескина.

— И то верно, — смутился Роксен. — Из головы вылетело.

— Люк, конечно, заклинило, — мрачно сказал Крозе. — А эти-то… все чего-то ждут!

Третий навигатор, подошедший последним, молча толкнул рукой насквозь промороженную перепонку люка. Та с готовностью разошлась, будто давно была готова к приему гостей.

— Кто вперед? — оживился Крозе.

— Ольга, — медленно сказал Роксен. — Я думаю, вам следует подождать здесь. Если, разумеется, не нападут квазифелисы.

— Я один, — коротко произнес Брюс. — Три ствола — не два ствола.

— Ну как с этим не согласиться! — воскликнул Крозе, прицеливаясь из фогратора в непроглядную тьму.

— Угомонись, — жестко сказала Лескина. — Помолчи. Думаешь, мне не страшно?

Трое в тяжелых бронированных доспехах стояли, прижавшись спинами к ледяной обшивке блимпа. А вокруг ровными рядами неподвижно лежали огромные голубые звери и ловили каждое их движение в свои светящиеся кроваво-красные глаза.

В провале люка неслышно возник третий навигатор. Шумно вздохнув, спрыгнул в хрустящий сугроб и тоже привалился спиной к борту. Все напряженно ждали, что же он скажет на этот раз.

— Панина нет, — наконец проронил Брюс.

— Где же он? — усмехнулся Крозе. — Отлучился по своим делам?

— Его нет уже давно.

— Что еще, Брюс? — тихо спросил Роксен.

— Последние годы он вел дневник. В конце там написано: «Дарю вам этот мир».

— Он дарит нам мир? — изумилась Лескина. — Что это значит?

Не отвечая, третий навигатор поднял руку и разжал пальцы. Фогратор нырнул стволом в кобуру, снаружи осталась лишь рукоятка. Брюс уже приближался к рядам квазифелисов, которые с каждым его шагом волновались все сильнее. Подвывали, приседали на задние лапы, вскидывались и нервно хватали падающую снежную крупу разверстыми пастями.

— Оружие к бою! — скомандовал Роксен.

— Подождите, кэп, — сказала Лескина. — Я, кажется, поняла, в чем дело.

— И я тоже, — объявил Крозе.

— Зато я ничего не понимаю, — с досадой произнес командор, опуская оружие.

Третий навигатор плавным движением откинул светофильтр, сощурился от бьющего по глазам прожектора. Присел на корточки.

— Ну, иди сюда, — позвал он ближайшего к нему вродекота. — Иди, я тебя поглажу, хорошая ты зверюга…

Эпилог

На далекой, очень похожей на Землю планете в дремучем заповедном лесу все еще стоит грузовой блимп. Время нипочем его броне, вот только опоры глубоко вросли в землю, и летом трава поднимается до самого порожка под намертво сомкнутой перепонкой люка.

Панина там нет. Что произошло с ним, куда он исчез после того, как в общем-то мирно прожил в одиночестве почти десять лет? Просто устал и решил сдаться на милость Царицы Савской, не зная, что победил ее, и не дождавшись спасения каких-нибудь пару лет? Не похоже на него. Может быть, отправился искать приключений, оставив на корабле единственное свое оружие — изувеченный бесчисленными заточками мачете, и единственную свою защиту — изодранный в клочья скафандр, и погиб нелепо? Тоже верится с трудом. Хотя одиночество и обреченность способны лепить из даже очень стойкой человеческой натуры самые причудливые формы… Разгадки не знает никто. Следы замело снегом, смыло дождями, выжгло солнцем, укрыло травами. Панин растворился среди бесконечных пространств перекроенной им планеты, стал ее частичкой.

Поэтому блимп стоит пустой.

Вокруг него охотятся могучие и красивые звери паниксы. Прямые потомки тех троих, что родились на его борту, выросли в посылочном ящике, на панинском свитере, ели из рук Панина и по-собачьи верно его любили. Их прежнее название забыто: на кошек они походят еще меньше, нежели настоящие вродекоты, которые влачат жалкое существование и по-прежнему ненавидят чужаков. Паниксов здесь целые стаи. Они ходят за всяким, кто прилетает сюда по делам или просто поселиться, охраняют его от малейшей опасности и по любому пустяку требуют награды: внимательного взгляда, ласкового касания, доброго слова.

Раз в год, в самый разгар местного лета, какая-то неодолимая сила тянет их в эти места, они собираются здесь со всего леса, со всего материка, и по нескольку ночей поют свои заунывные звериные песни. Они пока не понимают, что с ними такое творится.

Сергей Щеглов

ВОСХОД НА АИДЕ

Повесть

1

Запасайтесь, дьяволы, гробами, сейчас стрелять буду!

М. Зощенко

Издалека Аида красива. Искрящийся бриллиант в черной оправе, изредка подмигивающий преломленным синим лучом.

Но видели ее такой немногие. Пилоты давно уже не верят в этом районе своим глазам и на всякий случай отключают визуальные экраны. Голубой гигант, не шутка.

А что до пассажиров, то их на Аиду не берут.

Это уже традиция. С тех пор как не удалось установить прямой трансфер с Земли, Аида перестала значиться в расписании рейсов. И если верить официальным документам, здесь работает только маленькая станция регистрации аномальных явлений, устроиться на которую совершенно невозможно.

Но если уж на Аиду берут пассажира, то исключительно во внутренние каюты. Рядом с грузом. Обычная мера предосторожности — в один не слишком удачный год три человека один за другим выпали случайно в открытый космос, и причин этой случайности так и не нашли.

А что до красоты, поговаривают, что первая, теперь уже легендарная экспедиция угодила в аварию именно из-за того, что весь экипаж, разинув рты, глазел на панорамный экран.

Рассуждая так, пассажир протянул руку и попросил к экрану капитана Скворцова.

— А нельзя ли мне, — осведомился он иронически, — поглядеть на планету назначения?

— Еще насмотритесь, — хмуро ответил капитан. — Ничего там особенного нет. Если еще что-нибудь понадобится, сообщите.

И экран погас.

Пассажир покачал головой, неторопливо прошелся из угла в угол. В его тесном, наскоро приспособленном под каюту отсеке нарастал легкий шум.

Не верьте, что планетарные двигатели бесшумны; наверху их, конечно, не слышно, но пассажир помещался в хвостовой части корабля.

И в этот рейс ему было скучно. Он летел один.

Делать было положительно нечего. От скуки пассажир давно уже царапал стенное покрытие завалявшимся в кармане гвоздем. Там и тут пестрели надписи: «Мыслю, следовательно, существую», «Чем хуже, тем лучше», «Аида не приходит одна».

Пассажир предпочитал цитаты.

Внезапно взгляд его упал на почти стертую надпись, сделанную явно в прошлый рейс. Она гласила: «Ложись!»

Пассажир пожал плечами в недоумении.

Между тем гул двигателей стал оглушительным. Ноги подогнулись сами собой, и пассажиру пришлось сесть на пол, что вовсе не было неприличным при пятикратной перегрузке. У пола белела такая же полустертая надпись: «Не вставай!»

Пассажир все же поднялся на четвереньки. И совершенно напрасно: корабль повело в сторону. Пассажир упал носом вперед. В этом месте надпись на стене объясняла все: «Все равно упадешь».

Пассажир послушно лег на спину.

Когда гул двигателей стих, он вызвал Скворцова:

— Капитан, мне бы узнать, скоро ли мы прибудем?

— Мы уже здесь.

Пассажир удовлетворенно зевнул: путешествие закончилось.

— Я понимаю вас так, что мне можно выходить? — сказал он.

— Нужно.

Судя по ответам Скворцова, корабль уже стоял в шахте космодрома. Пассажир потянул воздух ноздрями. Ничем не пахло.

Аида встречала его приветливо.

И на том, как говорится, спасибо. Пассажир взял чемоданчик с вещами и торжественным шагом вышел из отсека.

Капитана Скворцова мутило. Он постоянно прыскал в ноздри дезодорантом, ворочал глазами и учился не дышать. Увидев пассажира, свежего как огурчик, он совсем пал духом.

— Сверхчеловек, — ругнулся он вполголоса.

— Где? — с любопытством спросил пассажир, расслышав.

— В шлюз идите, в шлюз, — простонал Скворцов. — Ну скоро вы там?! — крикнул он экрану телекома. — Быстрее, дышать нечем!

— До свидания, — сказал пассажир и вышел.

Капитан Скворцов откинулся на спинку кресла, вдохнул нечаянно воздух, пропитанный, как ему казалось, запахом миллиона дохлых кошек, и застонал:

— Чтоб я еще на Аиду пошел! И куда профсоюз смотрит…

Пассажир стоял в шлюзе, тоже немало озабоченный. Он вертел чемоданчик в руках, не зная, куда поставить, а прямо ему в лицо пялился всеми объективами шлюз-робот, злобно мигая транспарантом «Предъявите пропуск!».

Пассажир сообразил, наконец, что рискует остаться в шлюзе навсегда, и впал в нервное расстройство. Он швырнул чемоданчик на пол, ударил себя кулаком в грудь и закричал:

— Я же сюда по разнарядке! Какой пропуск?! Я Петров, вот мое удостоверение!

Робот мигал транспарантом и ничего не хотел знать. У него, о чем Петров и не подозревал, не было микрофонов.

Пассажир плюнул в сердцах, боязливо оглянулся и открыл чемоданчик. Достал аппарат странного вида, но банального назначения, и включил.

Транспарант погас, шлюз открылся. Робот перешел в пассивное состояние. Не выключая аппарата, пассажир быстро пересек нейтральную полосу, закрыл дверцу транспортной кабины и заключил:

— Прибыл.

В тот же миг заработала приветственная программа:

— Поздравляем вас с прибытием на гостеприимную Аиду! Будьте особенно осторожны в первые дни вашего здесь пребывания! По выполнении непосредственного задания немедленно возвращайтесь на ближайшую контролируемую станцию. В случае регистрации новых феноменов немедленно выходите на центральный информаторий по прямой телепатической связи. Помните: ваша жизнь — достояние народа!

Программа окончилась, дверцы распахнулись. Пассажир, перестав быть таковым, оказался в приемном отсеке космодрома.

Отсек был невелик. В нем еле помещался оргкомпьютер допотопной модели, письменный стол и десяток полукресел для посетителей. На полу Петров с изумлением увидел ковер.

За столом сидел мордастый мускулистый человек в распахнутом халате и плавках.

— Фамилия? — грозно спросил он.

— Простите? — не понял пассажир. — Вот удостоверение, вот направление, тут все сказано…

— Об информодрязге слыхал?

— А-а…

— То-то! Фамилия? Имя-отчество?

— Петров. Игорь Сергеевич.

— Год рождения?

— Двадцать второй.

— Место рождения?

— Земля, Россия.

— Специальность?

— Диалогик. Немного системотехник…

— Хорошо, специалисты тут нужны… Причины направления на Аиду?

— Распределение.

— Что-о?!

— Распределение. После Академии…

— Ничего себе, — пробормотал человек. — А что в Академии? Что-то было такое? Инциденты, срывы, человеческие жертвы?

— Инциденты? — Петров наморщил лоб. — Разве что «Исход»…

— Уф-ф! — человек повеселел. — Вот и отлично! Что ты там натворил?

Петров наклонился к самому уху человека и сказал несколько фраз. Тот кивнул, не скрывая удовлетворения.

— Ну, раз так, все в порядке! Распределю тебя в седьмой, на плато Прохлады, значит. Будешь чем интересоваться — вызывай меня, не стесняйся. С любой точки, я дальний, нет проблем!

— Простите, я не совсем…

— Я, говорю, телепат — дальний. Впрочем, здесь и безопасник станет телепатом. Словом, захочешь поболтать с Эрбом Хоо — вызывай! А пока топай, устраивайся. Чемоданчик сдай в бессрочную, одежду туда же, у нас мода другая. Остальное сам поймешь.

— До свидания, — вежливо сказал Петров, и пошел.

Почти сразу же он понял тонкости местной моды. Стало вдруг нестерпимо жарко, пот пропитал комбинезон и капал под ноги, галстук-бабочка повис мокрой тряпкой. В туфлях творилось что-то ужасное. Ступая по отчего-то одевшейся в иней ковровой дорожке, Петров проследовал к секции номер семь, пытаясь не ломать голову, что это такое — термофлуктуация или психодрязг индивидуального наведения.

Хмурый робот принял чемоданчик и выдал пакет со стандартным набором плавки, халат, пляжные тапочки. Петров переоделся и наконец-то избавился от жары.

— Скажите, как проехать к седьмому сектору? — спросил он у робота.

— Вы перед входом.

— Ах да, извините…

Петров нерешительно открыл полусферу входа с огромной белой семеркой. Просунул голову внутрь, понюхал воздух.

— Идиот! — раздался над ухом чей-то ужасный вопль.

Петров качнулся — кто-то толкнул его в спину — не удержался и сел прямо на пол, хватаясь за него руками. Над ним, добродушно улыбаясь, стоял гигантского роста человек с квадратным подбородком, почти загораживающим остаток лица.

— Это же трансфер, — объяснил он. — Сюда лучше заходить полностью, если хочешь добраться до места в целом виде.

— Простите, — пробормотал Петров. Глаза его были прикованы к лицу незнакомца; казалось, он мучительно пытается что-то вспомнить.

— Меня зовут Стив, — представился человек, одной рукой ставя Петрова на ноги. — Из седьмого. А ты что, новенький?

— Стив… Пармен? — выдавил Петров.

— Да.

Петров сжал лоб ладонью.

— Из АДа?

— В прошлом… Ты что, слышал обо мне?

— Не знаю… Вспомнилось и опять пропало… Ничего не могу понять. Извините еще раз. Меня зовут Игорь, Петров Игорь Сергеевич.

— Ты в седьмой? Тогда пошли!

Петров кивнул. Пармен распахнул уже успевшую захлопнуться полусферу, и они вошли внутрь.

— Раз уж мы знакомы, — проговорил Петров, — не могли бы вы… ну… вкратце рассказать, что здесь к чему, как жизнь… вообще?

— Аида, — Стив пожал плечами. — Самый закрытый участок Галактики.

— Но почему?

— В двух словах этого не скажешь. Новичку для начала надо почитать список феноменов; а если вообще — то только на своей шкуре поймешь. Вот так, к примеру.

Стив распахнул халат. Петров замер, глядя в упор и не смея отвести взгляд. На груди Стива раскинулась разноцветная сетка, смахивавшая бы на татуировку, не будь она подвижной, с изменяющимися линиями, не ползай по ней разноцветные точки, не походи она по раскраске на десантную интерактивную карту.

— Что это? — шепотом спросил Петров, машинально протягивая руку. Палец его коснулся функциональной точки, и карта-татуировка изменила масштаб, подобно настоящей, рисуемой электронной панелью.

Петров испуганно отдернул руку.

— Не пугайся так, — улыбнулся Стив, застегивая халат. — Это и красиво, и безопасно. Ехали мы как-то на вездеходе по этому, — он ткнул себя пальцем в грудь, — району. Попали в трясучку, я навалился на планшет с картой… Сначала думали — обычная надпечатка, но Грег заметил, что она работает. Видно, то была не просто трясучка.

— Она работает? А как? — поинтересовался Петров.

— Как настоящая… А-а, ты о физических принципах?! Даже Паша Буров, который тогда ударился головой о медкомпьютер и теперь знает все, не может сказать, как это происходит. Все, говорит, нормально, клетки как клетки он их теперь без микроскопа видит — и откуда у них избирательное отражение, одной Аиде известно.

— Ну, это-то как раз просто, — пробормотал Петров. — А вы не объясните, что такое трясучка?

— Типун тебе на язык! — ответил Стив.

Они стояли в кабине слишком долго. Стив заметил бы это раньше, не будь он занят разговором. Теперь же странное состояние кабины заметил даже Петров.

Стив сел и махнул рукой — тоже садись. Петров едва успел опуститься на пол, как кабину затрясло — сначала мелко-мелко, углы оплыли и размазались в воздухе, потом стены затряслись и начали шарахаться взад-вперед. Стив закрепился на полу, держась за специальные выступы. Кабина уже обезумела — стены ходили ходуном, делая ее то круглой, то пятиугольной, а потолок резко пошел вниз, словно собираясь прихлопнуть Петрова огромной ладонью. Петров в ожидании удара зажмурился.

Но ударило его об пол.

Петров застонал и возмутился:

— Прекратите! Я буду жаловаться!

Поэтому ли, или по другой причине, но трясучка постепенно стала стихать. Петров поднялся на онемевшие от вибрации ноги и стал поправлять халат.

Стив громко свистнул.

На плече Петрова ярко и отчетливо выступили строчки «Инструкции по технике безопасности в случае задержки кабины».

— Ну вот, — сказал Стив с некоторым удивлением. — Быстро.

— В гробу я видел… — Петров, вне себя, скреб плечо ногтями, нервно цедя слова. — Т-тряс-сучка… Если и дальше так пойдет… Тьфу, гадость! Как отсюда выйти и где ближайший синтезатор?

— Через дверь, — сказал Стив. — Да не нервничай ты, это еще цветочки… Нашему брату не привыкать… Ты куда?

Петров, не оглядываясь, раскрыл дверь и вышел.

— Да не поможет синтезатор! — прокричал Стив ему вслед, вспомнив последний вопрос Петрова. — Тут все совсем не так, как на Земле!

2

…это лотерея, в которой выигравшему достается смерть.

А. Дюма

Инструкция по ТБ на обнаженном плече соседа совсем не интересовала плотного коренастого мужчину с голубыми глазами. Он листал местный журнал «Аидец», изредка оглядываясь вокруг. Сосед заметно нервничал и непрестанно поглядывал на сидящих впереди. Очереди к синтезатору, по-видимому, были для него непривычны.

Мужчина почти дочитал журнал, когда подошла его очередь.

— Простите, — нервно проговорил сосед, — вы не могли бы пропустить меня вперед? Я очень тороплюсь, а здесь…

— Торопитесь?

Мужчина воззрился на своего соседа с ужасом.

— Уже вечер, а нужно еще устроиться… Я только сегодня прилетел, а тут эта напасть… — он дотронулся до своего плеча. — Вы, как мне кажется, не спешите, я вас очень прошу…

— Пожалуйста.

— Благодарю…

Сосед тут же подскочил к синтезатору. Тот загудел от непривычного задания, однако сумел-таки переварить его и выплюнул предмет, похожий на электробритву, пышущий жаром после синтеза.

Мужчина с голубыми глазами привстал.

Человек с инструкцией на плече включил «бритву», и сразу стало ясно, что это не просто нечто бреющее. Вместо негромкого жужжания режущих поверхностей раздалось низкое шипение. Человек поднес псевдобритву к плечу и принялся водить туда и обратно.

— Что вы делаете?! — воскликнул мужчина с голубыми глазами.

— Снимаю надпечатку, как видите…

— Вы новичок? Надпечатки не смываются; они не сдираются с кожей; они не умирают с человеком. Это феномен седьмого разряда, тип «Б». Рекомендую почитать каталог…

— Благодарю за информацию, — сухо сказал человек и отвел псевдобритву. Надпечатки на плече больше не было.

— Э?! — издал звук голубоглазый. — Как вы это сделали?!

— Простите, может быть, мы познакомимся? Я — Петров, диалогик, прибыл по распределению…

— Да, конечно, Патрик Лоу, главный врач сектора, но как ты это сделал? Это была настоящая надпечатка!

— Конечно, настоящая, — Петрову не понравилось, что Патрик перешел на ты, но как гость он не стал обижаться. — Вы серьезно спрашиваете?

— То есть?

— То есть не шутите?

— Какие шутки! Ты только что сделал невозможное!

— Вы хотите сказать, что не знаете, что такое лорик?!

— Локальный репликатор? — Патрик недоуменно пожал плечами. — При чем здесь он?!

— С избирательной коррекцией, отмечу, — победоносно заключил Петров. — Это очень просто. Восстанавливается старая кожа, до надпечатки, окружающие ткани корректируются. И все.

— Гм… — Патрик еще раз взглянул на плечо Петрова. — Где же надпечатка в таком случае?

— Где изображение, когда выключен экран?

— Экран? — Патрик захлопал глазами. — Гм… Вон ты как… И часто у тебя такие идеи возникают?

— Это не идея, — Петров начал злиться. — Это очевидный факт!

— Знаешь, — задумчиво, глядя в сторону, сказал Патрик. — Давай работать вместе.

Петров пожал плечами:

— Ничего не имею против. Это ведь седьмой сектор?

— Конечно! Тебе нужно устроиться? Пойдем, покажу.

— Синтезатор, — напомнил Петров.

Патрик уставился на него в недоумении.

— Что — синтезатор? — шепотом спросил он.

— Вы стояли в очереди, — терпеливо объяснил Петров. — Или он вам больше не нужен?

— Ах, да!

Патрик остановился, вернулся к синтезатору и поспешно, виновато оглядываясь, вытащил оттуда пачку сигарет. Петров поморщился.

Заметив это, Патрик усмехнулся:

— Ничего, привыкнешь. Если, конечно, успеешь. Ну, теперь пошли.

Петров спрятал лорик в широченный карман халата и зашагал вслед за Патриком. Тот открыл одну дверь, вторую, втиснулся в шлюз и пригласил следовать за ним. Петров поежился.

— На поверхность?! — спросил он нерешительно, сообразив, зачем шлюз.

— На поверхность, — отозвался Патрик, глядя на приборы. — Погода что надо. Семьсот харри в секунду. И градиент — сорок на метр.

— А разве трансфер не…

— Пешком интереснее! И к тому же безопаснее.

— Безопаснее? — с сомнением переспросил Петров.

— Запомни: здесь опасны только безопасные места.

Двери шлюза открылись, и Петров выглянул наружу. Нельзя сказать, что увиденное его удивило; он ждал как раз чего-то в этом роде. Причудливые фиолетовые растения выплывали из пятнистого тумана, а за ними, в зеленоватых просветах, простиралась безотрадно-серая, уходящая далеко к горизонту череда бесконечных гор. Пик торчал за пиком, скалы громоздились табунами, изредка поблескивая в лучах падавшего неизвестно откуда странного света. Тропинка, выбитая в камне, вела налево.

— Главный корпус, — сказал Патрик, ткнув пальцем, — трансфер, столовая, лаборатории, узел связи, клуб, бар.

— Бар?!

— Бар, бар. Возьми левее.

Петров успел. Потом он долго вспоминал, что именно произошло — уже поднахватавшись знаний о феноменах. Кажется, это был блик. По ногам прошла волна жара, и прямо перед глазами вырос ослепительно-желтый столб, закачался из стороны в сторону, побледнел и погас. Патрик тут же стронулся с места и как ни в чем не бывало пошел дальше по тропинке, оставляя глубокие следы в размякшем камне. Петров не сразу двинулся следом, давая время пятнам, прыгавшим в глазах, успокоиться. Было холодно и непонятно, и по спине забегала дрожь.

Они взошли на вершину небольшого возвышения, похоже, самую высокую точку сектора — отсюда была видна россыпь полусферических корпусов, прилепившихся на краю огромной кальдеры. Патрик протянул руку:

— Жилые корпуса, подсобки, гараж. Я живу во втором слева, вон у той симпатичной скалы. Мы ее называем Дракон.

— Невелики корпуса, — заметил Петров.

— Рефракция. Кстати, задержи дыхание. Ветерок с болот.

— С болот?! Здесь?! — удивился было Петров, но тут повеяло крайне своеобразным запахом, и он зажал нос, ошеломленно всматриваясь в темный провал кальдеры — свалка там, что ли?

— Береги дыхание. Идти еще минуты две, — обрадовал Патрик.

Корпус приближался стремительно, и все же в шлюз Петров вошел, морщась — пришлось несколько раз делать вдох. Патрик включил дезактивацию, облился несколькими душами — кое-что перепало и Петрову — и вошел внутрь. Сразу за шлюзом начиналась кают-компания, безлюдная и полутемная.

— Мы вовремя, — весело заметил Патрик. — Похоже, восход. Ты его, конечно, еще не видел.

— Когда там… Восход? — Петров пожевал губами, словно вспоминая что-то. Потом вдруг воскликнул:

— Послушайте, как мне отсюда улететь? Только со следующим транспортником? Или можно как-то быстрее?

— Ты что?! — изумился Патрик.

— «Восход»! — объяснил Петров. — Как я мог забыть! Гекуран, всепланетный эксперимент… через месяц… — Энтузиазм его внезапно улетучился. — А я здесь…

— Так-так, — Патрик странно посмотрел на Петрова. — Ты что здесь, турист?

— Да нет, по распределению… Но потом я наверстаю…

— Тебя что, не предупредили? — продолжал Патрик непонятно.

— О чем?

— Так, — Патрик неопределенно махнул рукой. — Ладно. Сам узнаешь. А уехать отсюда непросто.

— Почему?

— Пойдем, восход посмотришь, — Патрик мягко толкнул Петрова к выходу, — красиво, знаешь ли, и случается нечасто…

Коридор, лифт, обзорная галерея, два кресла. Удивительно — корпус вроде бы стоял в низине, а вид был, как с Эвереста — дикие скалы в фиолетовых разводах растений на сотни километров вдаль. Что-то было в них завораживающее, Петров смотрел и с каждой секундой все с большей тревогой чувствовал, что не хочет отводить взгляд. Среди скал попадались настоящие скульптуры; пещерный дракон, как живой, глядел на него слева, а справа гряда скал плыла над туманом, словно стадо слонов. Впереди, за высоким гребнем, в небе, растерявшем обычную убогую бесцветность, одна за другой вспыхивали и наливались цветом арочные полосы, сиреневые поначалу и почти красные сейчас, а потом сверкнула из-за горизонта мгновенная россыпь лучей — зеленый, красный, синий — и Петров сжал подлокотники в немом восхищении.

Перед ним, в гранях черных скал, из-за горизонта поднимался, разворачиваясь во всем великолепии, огромный айсберг света; он горел слева направо всеми цветами радуги, словно гигантский спектроскоп встал между солнцем и глазом; по скалам, еще недавно серым и безжизненным, пронесся ураган красок, они вспыхнули ослепительно и расцвели нежными тонами, а потом покрывало красок полезло вверх, и Петров понял — это росли долго ждавшие рассвета каменные цветы Аиды, они вытягивались с фантастической быстротой, а айсберг-солнце вздымался все выше, по-прежнему разделенный на разноцветные полосы, и подбирался вершиной к зениту, основанием все еще касаясь разноцветных скал, ни на что не похожий, холодный и величественный.

Многоцветные тени упали на мозаичный пол, Петров смотрел и внимал, он был бледен, лицо строго вытянулось, он видел и не понимал, и все же не смел ни словом, ни жестом прогнать очарование этого зрелища; а пляска цветов проникала, тем временем, в самое сердце…

Патрик шевельнул затекшей ногой. Тишины и очарования хватило ненадолго — он торопился. Двадцать восемь минут сидели они в зале, и это заставило Патрика нахмуриться.

— Надеюсь, ты раздумал уезжать? — спросил он вполголоса.

Петров ничего не ответил. Тогда Патрик поднялся и встал между окном и Петровым. Тот нехотя шевельнулся, выжав растерянную улыбку.

— Да… — только и сказал он. — И это здесь — каждый день?

— Конечно, нет. Но пойдем!

Они вышли в коридор. Патрик скользнул взглядом по табло, снял со стены шифроключ и передал Петрову. Тот кивнул, увидев на бирке номер тринадцатый.

— Место безопасное, — обнадежил Патрик. — Заодно к феноменам привыкнешь. Недели через две можно будет наверх, к нам.

— К вам?

— К старожилам. Новичку туда лучше не показываться.

Они подошли к квартире, Петров открыл дверь и пригласил Патрика войти. Потом спросил:

— Почему?

— Феномены.

— Какие? — Петров обнаружил на стене большой, в полметра, список феноменов и приготовился слушать разъяснения. Патрик усмехнулся:

— Не эти. Соляроиды, фантомы, дрязги… Зато этой мелочи почти не бывает. Мы-то привыкли, а новичкам плохо.

— Понятно…

Петров посмотрел в список. «Эффекты и феномены». Последние строчки совсем свежие, приписаны от руки. Поднял глаза: квартира что надо, три комнаты, окна во всю стену. Сквозь толстое стекло видны причудливые скалы.

— Ну что, устроился? — спросил Патрик нетерпеливо.

— Сейчас…

Петров еще раз посмотрел список и поежился. Под взгляд попалась строчка — «Отслоение кожи». В графе «Оптимальные действия» стоял жирный прочерк.

Не искушая судьбу, Петров отвел глаза и согласился, что устроился.

— Тогда — в лабораторию.

Заперев дверь — привычка — Петров, как в тумане, зашагал за неутомимым главным врачом. Коридоры, коридоры — корпуса состояли, похоже, исключительно из них, — лестница в подвал.

Тут помещались владения Патрика Лоу. Он вошел в темноту, не сбавляя скорости, протянул руку, и подвал осветился. Патрик поморщился на получившийся мертвенно-зеленый свет, щелкнул по-особому пальцами. Свет просветлел, стал нежным и приятным. И одновременно раздался чей-то голос:

— А, новенький! Привет, давно ждем!

— Алан! — воскликнул Патрик раздраженно. — Уходи, добром прошу!

— Еще чего! Я тебе уже год, как не подчиненный! Лучше располагайтесь, и поболтаем!

— Имей совесть, Алан, — Патрик двинулся вперед, туда, где располагался невидимый Петрову Алан. — Это же новичок!

— Ну и что? — Раздалось бульканье, означавшее, по всей видимости, смех. — Новичком больше, новичком меньше — какая разница?! Мы все здесь в равных условиях! Хотите безопасности — присоединяйтесь!

Петров почувствовал себя неуютно.

— Э… Вы меня не представите? — обратился он к Патрику, который стоял, засунув руки в карманы, и недружелюбно глядел в сторону высокого кресла перед большим панорамным экраном. Случайно опустив глаза, Петров наконец увидел: на крапчатом полу четко отпечатывалась тень кресла, и над этой тенью колебалась как бы полутень — легкое, зыбкое потемнение в форме человеческой фигуры.

— Нет, — отрезал Патрик. — Уходи, или…

— Да брось ты! — сказал Алан, и тень на полу качнулась в такт словам. — С чем пожаловали?

Патрик, не отвечая, вернулся к Петрову и вдруг запустил руку в карман его халата. Петров онемел от возмущения, глядя, как Патрик вытаскивает лорик и тычет в него толстым указательным пальцем. Щелкнула кнопка, Алан за креслом забулькал, но теперь это бульканье и отдаленно не напоминало смех, и Петров увидел, как полутень заколебалась, на секунду сделалась темной, совершенно нормальной тенью человека, сидящего в кресле — и вдруг исчезла.

— Э… — выдавил Петров, но привычка взяла свое. — Нельзя ли возвратить мне аппарат?!

— Подействовал, — как будто удивляясь этому, сказал Патрик. — Надо же… Ах, да, конечно, конечно!

Его широкая ладонь с лежащим на ней лориком приблизилась к Петрову.

— Конечно, подействовал. — Спрятав лорик в карман, повеселевший Петров презрительно пожал плечами. — Вы что, совсем тут все позабыли? Лорик — примитивная машина, ну тот же чайник, и его возможности общеизвестны.

— Таких машин в номенклатуре семь миллионов. — Патрик подошел к креслу. — Начисто…

— Зачем вы его так? — спросил Петров.

— Не его. Это был финалят.

— Что?!

— Финалят. Феномен, — Патрик опустился в кресло. — Вот так и живем.

— Как это — финалят?

— Сейчас, сейчас…

Патрик несколько раз ткнул пальцем в клавиатуру. Засветился экран. Петров с минуту ждал объяснений, потом сообразил — огляделся, нашел список феноменов и прочел вслух:

— «Финалят». Образование, возникающее после катарсиса — смотри катарсис. Воздействия: эмоциональное, семантическое, редко биохимическое… Оптимальные действия: ждать конца цикла. Эмпирическая формула длительности цикла… Это уже не то… Ага, вот: «Катарсис». Переход человека в метастабильное состояние с сохранением только рассудочной деятельности… И кто эти формулировки придумывал…

— Не нравится? — Патрик довольно хохотнул. — Тогда вычеркивай смело все равно это одно явление, хроносценция. Открытое Пэ Лоу минуту назад.

— Зачеркнуть? Охотно… — Петров пошарил по карманам. Фломастера не было: не запасся. — Без лорика у вас, похоже, как на Земле без телекома. Финалят я уже видел, а как выглядит катарсис?

— Мерцания и вспышки посреди темноты, если человек оказывается в их зоне, сначала кричит, потом постепенно теряет сознание, становится все прозрачнее и как бы растворяется в воздухе. Происходит это редко, раз в пять-шесть месяцев. Защита неизвестна.

— Так это смерть?

— Официально да, но по сути… Алану не повезло первому: он как раз сказал «финита», откуда пошло название. Потом, в циклах, рассказал, что происходит после конца… Память сохраняется.

— Тогда зачем вы его уничтожили?

— Из-за тебя. Финалят — это не для новичков…

— Неужели?

— И в его присутствии невозможно работать, болтун… И потом, честно говоря, он слишком меня раздражает!

Петров издал сдавленный звук, слишком странный для того, чтобы быть реакцией на слова Патрика.

Лицо человека, возникшее в воздухе прямо перед ним, казалось знакомым. Жаль, что ничего, кроме лица, не было вообще — по фигуре, по одежде можно было бы догадаться, кто это.

— А повторить нельзя? — осведомилось висящее в воздухе лицо голосом Алана.

Петров покосился на Патрика. Тот ничего не делал. Стоял, опершись на кресло, и смотрел, словно все происходящее его уже не касалось.

— Аут у него, — сообщил финалят. — Не привык меня во плоти видеть. Ничего, привыкнет! Ну, доставай эту свою штуковину!

— Вы имеете в виду лорик? — машинально спросил Петров, опуская руку в карман.

— Вот-вот! — лицо закачалось вперед-назад: очевидно, Алан пытался кивнуть. — Ну, давай! Глядишь, весь перейду в новую форму — а то ужасно неудобно, голова в одном месте, руки в другом, ноги в третьем, ощущения в четвертом, и все взаимодействия — сотрясение воздуха…

Петров включил лорик, настроил. Алан замолчал, сжал губы. Тело его, сотрясаемое судорогами, медленно проявлялось, обретая плотность нормального человеческого тела, одетого в потертый комбинезон. Проявив Алана полностью, Петров выключил лорик и с беспокойством посмотрел на индикатор заряда. Энергия батарей была на исходе.

— Порядок! — Алан удовлетворенно оглядел себя. — А ну-ка…

Он протянул руку и коснулся кресла. Петров поморщился — он почему-то знал, что произойдет. Кресло задрожало, словно до него дотронулись отбойным молотком на полном ходу, и повалилось на бок. Алан свистнул, быстро поднял кресло и сел в него, закинув ногу за ногу. Кресло тряслось, постепенно успокаиваясь.

Патрик, наконец, рискнул заговорить.

— Мда-с! Алан, ты в норме?

— В норме?! — Алан издевательски фыркнул. — Как бы не так! Я абсолютно уникален! И отклонения из тех, что к совершенству!

— А ощущения?

— Соответственные. Разбираться надо. Да, кстати: тебе спасибо, обратился он к Петрову, — жаль что незнакомы.

— Петров Игорь Сергеевич, диалогик…

— Алан. Валдис. В прошлом — десантник. В недалеком прошлом — финалят. Теперь, насколько я знаю местное косноязычие — экстрафин. Как тут, у вас, за последний месяц ненароком всю Аиду не исследовали?

— Нет, — сказал Патрик. — Вообще-то обмыть полагается… но это вечером. Давайте работать.

— А вообще что новенького? — спросил Алан, излучая любопытство. Слова Патрика о работе не произвели на него никакого впечатления.

— Ничего.

Петров засунул лорик в карман и снова пожал плечами:

— Послушайте, Лоу! Не в обиду вам будет сказано — чем вы тут день за днем занимаетесь?! Что, так трудно было еще год назад понять — финалят это топосценция, лорик единственно нужный аппарат? Мне кажется, что система организации вашей, с позволения сказать, работы, нуждается в значительном улучшении!

— Да?! — Патрик развел руками. — Тебе хорошо говорить! Все новички так говорят! А потом понимают: здесь, когда не знаешь, что будет в следующую секунду, что покажет свихнувшийся в самый неподходящий момент компьютер, удастся ли довести до конца самое маленькое дело, пустячное обследование; когда человек выходит покурить и возвращается фантомом или морфом; когда покойники воскресают и требуют восстановления в правах; когда личные дела на защищенных кристаллах вдруг перепутываются, и плановики посылают врача в десант; когда без регистрации феноменов не протянешь и дня; когда написать пустяковый отчет — подвиг, потому что любой дрязг превращает «сенсибилизацию» в «стон стабильной акции», а листы бумаги прорастают друг в друга, — работать здесь не так-то легко! Или ты думаешь, что мы вообще ничего не делаем?! Да ты еще жив-то только потому, что мы построили корпуса с локализацией феноменов! Вон Алан — не успел заняться после прокладки трансфера изучением фантомов, как сам выбыл из игры! А едва я сажусь за работу, начинаются галлюцинации, в глазах так и встают Дальний, Земля, наш звездолет, и при этом вспоминаешь, что все это потеряно, что теперь осталось только торчать здесь, пока не превратишься в один из феноменов…

— Так почему вы не улетаете отсюда?

Алан ухнул — усмехнулся.

— Попробуй сам, — посоветовал Патрик, мгновенно успокаиваясь и даже как-то повеселев.

Петров пожал плечами:

— Хорошо. Прямо сейчас и попробую.

3

Я Петров! Уполномоченный!

М. Жванецкий.

Кассир и клиент

— Скажите, пожалуйста, когда ожидается ближайший рейс с планеты? — обратился Петров к человеку за столом.

— Через сорок минут. А зачем вам это?

— Я хочу улететь.

Человек смотрел с изумлением.

— Хотите улететь?

— Да. Что для этого нужно?

— Ничего… — Человек задумался. — Нет, вы действительно выполнили все работы?!

— Нет, конечно, но при чем здесь это?!

Человек перевел дух. Потом сказал буднично:

— Значит, вы не имеете права покинуть Аиду. Пункт третий типового договора.

Петров нашарил в кармане бумажник.

— Здесь нет ни слова об объеме работ! — воскликнул он, тряся договором. Человек взял у него бланк, внимательно просмотрел и понимающе улыбнулся:

— О! Это другое дело! Быстро вы их!

— То есть? — не понял Петров. — Что значит «быстро»? Компьютеры, как я узнал, здесь вообще не работают, мне делать тут нечего, понимаете?

Человек не понимал.

— Компьютеры? — спросил он. — Какие компьютеры?!

— Я диалогик, специалист по настройке информационных систем, терпеливо объяснил Петров. — А если компьютеры не работают, то не работают и информационные системы, и мне нечего настраивать! Понятно?

Человек подозрительно посмотрел на Петрова.

— Ничего не понимаю… У вас что, задание такое — по информационным системам?!

— Вы что, читать не умеете?! — Петров начинал злиться.

— Читать? При чем здесь… А! — Человек словно сообразил что-то и расплылся в улыбке. — Все в порядке!

— Так я могу лететь? — обрадовался Петров.

— Можете! — так же обрадованно ответил человек. — Как только наладите все информационные системы Аиды. У вас в договоре ясно сказано: диалогик. А раз объем работ не оговорен, значит, он максимален. Издание восьмое Приложений к инструкциям по трудовым договорам. Так что сделаете — приходите!

— Послушайте, вы! — возмутился Петров. — Мы с вами, похоже, говорим о разных вещах. Я хочу отсюда улететь; причем здесь моя работа?!

— Прочитайте подписанный вами договор, — посоветовал человек, — все сразу поймете. И в следующий раз читайте, что подписываете!

Петров стал читать договор. С первого взгляда он понял, что видит его не впервые, но написанного не помнит — неужели действительно подписал не глядя?! Все было так, как сказал человек, но понятней не стало.

— Значит, — сказал Петров, — я могу улететь, только настроив все информационные системы?!

— Совершенно верно! Больше вы ничего не хотите? — издевательски-вежливо спросил человек за столом.

Петров махнул рукой и повернулся, чтобы уйти.

До старта оставалось минут двадцать. Петров покрутился у яруса подсобных помещений, заглянул в грузовые шлюзы. Ничего интересного не было, если не считать обилия систем контроля. С этого космодрома и муха не улетит без пропуска. Прорваться на звездолет было невозможно, да Петров и не собирался этого делать. Закончив осмотр, он вернулся в свой сектор.

Выходить из главного корпуса не хотелось. Халат и плавки не казались Петрову надежной защитой. В корпусе, по словам Патрика, феномены были не столь опасны.

Петров повернул направо и поднялся на третий этаж. Там, в приятном полумраке, за столиками сидело несколько человек. Петров понял — бар — и повернулся, чтобы уйти, но было поздно: его заметили.

— А вот и он, — громко сказал Патрик. — Иди к нам, Игорь!

Петров покорно подошел к столику. Кроме Патрика, за ним сидели Алан, Стив и еще двое смутно знакомых людей.

— Ты, кажется, собирался работать? — неприветливо проговорил Петров, обращаясь к одному Патрику. Патрик махнул рукой:

— А! Бесполезно! Едва ты ушел, начался дрязг, потом желе полезло, я его вообще не выношу…

Словно посчитав долг вежливости исполненным, он вернулся к прерванному разговору:

— Так вот, Грег: это тоже шанс!

Высокий худой человек напротив Петрова усмехнулся в ответ:

— Сегодня ты еще раз убедился, как это приятно — работать в нестабильном районе. Хорош шанс!

— Надо отметить, — сказал еще один незнакомец, оторвавшись от ядовито-синего коктейля, — что Патрик остался один. Пока они были в лаборатории вместе с Игорем, все шло нормально. Алан тому свидетель! И надпечатку убрали… Два невозможных дела за час. Так что я не стал бы торопиться с выводами.

— Новичкам везет; к тому же Игорь один на всю Аиду! Это не выход. Я думаю, не стоит отменять хорошо подготовленную операцию из-за случайной, пусть даже весьма эффективной альтернативы. Не знаю, как вам, а мне все это — выше головы. Передышка просто необходима. Тут даже подумать некогда!

Петров изумленно взглянул на Грега и встрял в разговор:

— Я не очень понимаю, о чем вы говорите, но мне кажется, что нам нужно просто разобраться с Аидой…

— Мы этим уже без малого двадцать лет занимаемся! — Грег насмешливо посмотрел на Петрова. — Ты уже пробовал отсюда улететь?

— Да, только что. Мне сказали, что сначала нужно закончить работу. Видимо, без этого пункта здесь никого бы не осталось.

— А работать здесь ты не пробовал?

— Пока нет. С лориком разве, но это — скорее разминка…

— Так попробуй. Мы тебя подождем. С полчасика.

— Э… Но этого может не хватить…

— Хватит за глаза. Ну, дерзай!

Петров чувствовал смутно — что-то не то — но спорить не решился, новичок, может быть, здесь такая традиция? Он встал и вышел из бара, а затем и из корпуса. Стояла отличная погода, скалы успели уже отцвести и превратились в нечто бесцветное, почти бестелесное, но по-прежнему больно царапались. Без приключений добравшись до лабораторного корпуса, Петров вошел в компьютерный зал.

Здесь никого не было. С первого взгляда стало ясно, почему компьютеры, все в пыли, были отключены. Видимо, здесь ими никто не пользовался.

Петров включил самый простой, похожий на футбольный мяч персональник. Вместо автотеста компьютер нарисовал в воздухе розовыми буквами изречение из Екклезиаста и принялся им мигать. Петров покачал головой и для окончательного диагноза вступил в диалог.

— Как дела? — спросил он громко, тщательно выговаривая слова.

Компьютер ответил низким бормотанием, что-то вроде «стабильно». Петров спросил:

— А поработать не хочешь?

Ему уже было все ясно: все сети перекроены, компьютер фактически перестал быть машиной и совершенно непредсказуем — а значит, неприменим. Ответ подтвердил это:

— Зачем?

На этот раз компьютерный голос был внятен и звучал насмешливо.

Петров пожал плечами и выключил собеседника. Потом, оглядевшись, присвистнул. Он узрел монстра мирового компьютеростроения, «Альфу», созданную некогда для расчета эволюции биосфер.

Включил — и удивился: монстр работал нормально. Сам прогнал тесты, сам активировал периферию и доложил, что готов к работе.

Петров почувствовал холод в спине. Видимо, он столкнулся с самым опасным феноменом Аиды. Не было еще случая, чтобы такой сложный компьютер заработал сам, без помощи бригады настройщиков.

Он еще раз огляделся. Зал был звеняще пуст. Гулкая тишина обволакивала пыльные корпуса машин. Входные двери сидели в мягких объятиях эластичных стен. Табло контроля ситуации в отсеке мерцало зелеными огоньками.

Петров вздохнул и начал диалог:

— Что делать?

Абстрактный вопрос — неплохой тестер для сверхсистемы. Если она нормальна, то быстро исчерпывает гипотезы и советует воспользоваться подсказкой; если изменена структура целей — ищет аналогии и начинает путаный, бессмысленный и с виду очень умный диалог. Хуже всего, если не отвечает — это означает функциональный крах.

— Для чего? — спросила «Альфа» в свою очередь.

Петров задумался. Компьютеры на Аиде были не в меру любопытны и норовили перехватить инициативу. Это, однако, еще не могло быть доказательством тяжелой неисправности. Значит, надо спросить еще — вот только что? Неудачный вопрос может увести далеко от истины; но что спросить, если спрашивают тебя?!

Петров пустился в семантические дебри:

— Чтобы понять Аиду, нужно ль понять тебя?

Это был и вопрос, и ответ, и раскусить его система с функциональными нарушениями ни за что бы не смогла. Ответ должен быть формальным, если он вообще будет.

— Нет разницы, — ответил компьютер.

Не успело стихнуть эхо синтетического голоса, как Петров рванул рубильник. Такой ответ был просто невозможен: нет в логике «Альфы» цели, ради которой следует не отвечать на вопросы, а стимулировать задавать новые. На такую несуразицу способен только человек.

А если так отвечает компьютер — это уже феномен.

— Дух в него, что ли, вселился? — пробормотал Петров, постепенно успокаиваясь. И тут же сзади раздался звук, как будто коробка спичек высыпалась на пластиковый пол. Петров обернулся.

Сначала он подумал, что это туманное облачко и есть дух, вселившийся в «Альфу»; потом понял, что это не так. Глаза метнулись в поисках списка феноменов, язык застрял во рту, но мысль работала четко. В списке феноменов «дух» не значился, он был новым феноменом, он мерцал и молчал. Впрочем, подумал Петров, неизвестно, способен ли он вообще говорить.

Он попробовал не обращать на духа внимания и вернуться к работе. Как бы не так! Дух вертелся перед самым носом, помигивая.

Закрыть глаза Петров не решился.

— Да, здесь не поработаешь, — согласился он через две минуты борьбы с собой. Взглянул на часы: прошло двадцать шесть минут.

Как и предполагал Грег, получаса хватило.

Дух затрясся, словно хохоча над незадачливым новичком. Петров зло покосился на него:

— Хоть слово скажи, образина! Время еще есть…

Ему стало на все наплевать и потянуло в бар.

— Время есть всегда, — раздался спокойный, негромкий голос духа. Только разное оно. Сейчас, например, длинное.

— Ты кто? — спросил Петров ошарашенно. Такого от туманного голубого облачка он не ожидал.

— Тебе виднее, наверно. Был я лаборантом. А теперь вот… Существование несколько относительное. Впрочем, иногда болтаю. Когда люди не пугаются. Редко везет, конечно. Длинное время редко. Сразу не разговоришься…

— Лаборант? — переспросил Петров. — Не «Альфа»?

— Ее уже нет. Ты же сам видел! Аида — скучный собеседник. Много смысла — бред. Человеку нужна определенность. Вот твои вопросы… Но какое длинное время! Почти как у вас. У людей, то есть. Помню еще, помню. Аида достала издалека. Сидел перед экраном, вспышка, все поплыло. Слои, время слоями. Ты — только в одном. А я везде, только — в каждом слое все слишком коротко. А сейчас длинное время! Что с ним?

— Время? — Петров посмотрел на часы и понял, что они стоят. — Время стоит. А как твоя фамилия? Из какой экспедиции?

— Птицын Геннадий Семенович, Первая, исследовательская практика. Поначалу — думал, все. Теперь понял, успокоился. Что с телом, не знаешь?

— Птицын?! — Петров развел руками. — Геннадий Семенович? Консультант по истории предмета, ветеран Первой экспедиции, триста седьмой кабинет…

— Так он жив! — обрадовался дух. — Тот самый я?!

— Какой же еще… Консультант в Центре, я же помню. Хотя погоди, какой Центр?! — Петров растерянно огляделся, словно разыскивая потерянный Центр. Дух сообщил тем временем:

— Не трудись зря. Память надежно блокирована. В самом деле — жив… Как странно… А ты — из Центра. Передавай мне привет. От меня же.

— Из какого Центра?! — пробормотал Петров. — Ты что?!

— Тебе снять блокаду?

— Странно, — сказал Петров, — ты якобы читаешь мысли — а еще спрашиваешь!

— Иногда возможна ошибка. Спросить гораздо легче. Я снимаю блокаду. Значит, я еще жив…

Жив дух или нет, Петрову стало совершенно безразлично. Он с хрустом упал в кресло, закрыв лицо руками, и стал бормотать:

— Блокада! Какой я идиот… Совсем не то! Что я здесь делаю?!

Дух вторил ему, делая замечания на полях прочитанных мыслей:

— Так вот зачем?! Но где рациональность? Ты же сильнее как есть! Ничего не изменилось! Я думал, все это кончится… Снова страх перед необычным. Даже чудо под замок. Неужели будущее за вами? Посмотрю! Жди здесь, вернусь: будет длинное время!

Петров не слушал. От слов в мозгу заклубился туман; сквозь него пробивалась мысль, что он совсем не Петров, а страшно сказать кто, и направлен сюда Центром со специальным заданием. Впрочем, нет, чудилось совсем другое! Он — Петров, и прошлого нет, а есть работа, диалог с этими обреченными компьютерами, и даже не так, все это сон, бред, феномен наваждение, насланное Аидой, надо встать, открыть дверь и идти в бар, пока еще есть выбор… Но если я Петров, откуда мне помнить Центр? И Стива Пармена?

Но если я не Петров, то… Нет, это невозможно! Удостоверение Петров Игорь Сергеевич!

А задание?

Петров вытер пот со лба. Какое здесь может быть задание, здесь даже компьютер не настроить, не то что «задание» какое-то выполнить… В Центре это поняли бы! Нет, все это бред, феномен, надо взять себя в руки! Вернуться в бар, попросить ребят помочь, бежать отсюда, пока не свихнулся… Что там говорил Грег? Хорошо подготовленная операция? Они, видимо, уже почти все сделали!

Ну понятно, я здесь несколько часов, и уже бежать хочется, а им-то каково?

Мысли лезли со скрипом, словно снаружи, думать так — все равно, что головой забивать гвозди. Петров, стараясь думать поменьше, поплелся к двери.

Дернул.

Заперто.

Ах, да — захлопнул дверь, когда входил, чтоб не мешали. Шифр вместе со многим еще выпал из памяти. Петров тупо глядел на дверь; распад мыслительной деятельности доходил до предела — он не видел, на что смотрел, не понимал, что думал, только покачивался вперед-назад, непонятно чему усмехаясь.

Счастье, что никто его не видел — принял бы за феномена и поступил бы соответственно. Впрочем, Петров сейчас вряд ли особо отличался от феномена.

Ему повезло. Никто его не увидел, потому что двери были закрыты. И постепенно Петров начал приходить в себя.

Он потащился обратно и упал в кресло. Потом машинально включил еще один компьютер.

— Ты не Петров! — сразу же заговорил тот, пробуждая в диалогике Петрове профессиональные навыки. — Ты — Адольф…

Договорить компьютер не успел.

Петров тигром выпрыгнул из кресла, рванул рубильник.

— Не Петров?! — закричал он пронзительно. — Врешь ты все, — сработал древний инстинкт: не верь машине, — а я Петров! По биополям, по самосознанию, даже по документам! С куском вами подсунутой памяти! Но не надейтесь: вам со мной не сладить!

Он поднялся, полон решимости.

Дух появился внезапно и буркнул недовольно:

— Я был прав. Будущее — только ваше! Но не так, не так все! Как мало от тебя осталось…

— Что? Что? — Петров всматривался уже в пустоту. Но только пыль клубилась в ярком сиянии ламп. Дух исчез, и с ним исчезла добрая половина уверенности.

— От кого осталось мало? От Петрова? Или от того, второго?

Ответа не было. Он пожал плечами и снова подошел к двери. Теперь он наконец смог заметить аварийный выключатель замка.

Дверь утонула в стене, и Петров вышел, уверенно переставляя ноги.

Он шел в единственное место, где мог успокоить разгоряченный мозг.

Он шел в единственное место, где ему могли все объяснить.

Он шел в единственное место, где ничего не могло случиться.

Он шел в бар.

4

Невмоготу понимать все…

А. Вознесенский

Он опоздал.

Часы пошли, побежали цифры; но хотя минуло лишь тридцать три минуты с того момента, как он оставил бар, столик был пуст. То есть пуст он не был, но компания Патрика исчезла, а сидевший за столиком человек, хоть и был Петрову смутно знаком, не вызывал особых симпатий.

Петров взял коктейль для начала и сел. Сосед криво посмотрел на него, вздохнул и печально опустил взгляд в свою рюмку. В голове Петрова зашевелилось, распихивая по углам остатки суматошных мыслей, ясное подозрение. Он осушил бокал, взял второй и спросил коротко:

— Раздвоение? Ты — не ты?

Человек не ответил. Человек отличается от компьютера еще и тем, что может не ответить. Он просто сжался и залпом допил рюмку, а потом стал подниматься.

Реакция не оставляла сомнений; подозрение стало уверенностью.

— Подождите, — сказал Петров повелительно. — Не люблю пить в одиночку.

— Я тоже, — мигом отозвался человек. — Давай на брудершафт! Макс.

— Ма-акс? — понимающе переспросил Петров и подмигнул. — Игорь!

— Кем здесь?

— Диалогик. Но компьютеры безнадежны.

— Тут все безнадежно. Еще по одной?

— Давай.

— Давно тут?

— Сегодня прилетел.

Макс вскинул глаза и уставился прямо на Петрова. Он медленно, с ощутимым напряжением трезвел; лицо приобретало осмысленность вместе с бледностью. Макс оперся на стол и медленно изучал Петрова, которому стало даже как-то не по себе.

— Ты чего? — спросил он, впервые на Аиде перейдя на «ты».

— Наконец-то! Я верил, что так будет… Ты можешь успеть!

Он произнес это, как приговор.

Петров осатанел:

— Брось придурь! Объясни толком!

— Просто: если идешь в бар в первый же день, значит, долго здесь не задержишься! Обычных десантников сюда поначалу не затащишь, а потом — не вытащишь… Понимаешь, Игорь, человек устроен так, что может найти только то, что ищет. А здесь нечего искать.

— Так что ж ты сам здесь сидишь?

— Увы! Я знаю это — но знать мало, нужно еще и хотеть. А мне нравится здесь. Разговоры интересные, сплетни — да вон ребята, что только что за этим столиком были, они ж целый заговор сплели!

— Операцию? — знающе кивнул Петров.

— Вот-вот. Они сообразили тоже, что в баре ничего не сделать, и решили сбежать.

— Из бара?

— С Аиды.

— Бред!

— Как сказать. План у них отменный — захватить космодром в момент экстрадрязга; тогда и защита инвертирует, и охране будет не до них.

Видно было, что Макс не первый день сидел в баре и успел уже поднахвататься местного жаргона.

— Ого! — изложил свое мнение Петров.

— Вот тебе и ого! А что делать? Тут бывает так хреново, что феномены случаются…

— Они и так случаются.

— Ха! Феномены с человеком случаются только тогда, когда он сам подсознательно этого хочет! Вон Патрик — как сядет за работу, так разбегайся кто может — он работать терпеть не может. А с тобой все в порядке. И со мной. А эти — походят в бар, взвоют от безделья и бессилья, — а для супермена это как красная тряпка! — и уж все у них горит в какую-нибудь опасность угодить! Тут Аида их и берет. Принимает в свое лоно очередного мученика космической экспансии… А тебе бояться нечего!

— Как сказать…

— А что?

— Да раздвоение! То ли я Петров, то ли…

— А какая разница? — спросил Макс.

Петров посмотрел прямо: сообразил, хмыкнул.

— А и то, — согласился он. — Все в порядке, значит… Ну ладно, спрошу еще Стива, для верности… Куда они пошли?

— Эта шайка? На космодром, куда же еще. Да не вздумай туда соваться! Эй, ты же не допил!

Макс махнул рукой в показном отчаянии и еще с секунду созерцал содержимое рюмки. Потом выложил перед собой плоскую коробочку, прижал пальцем и пробормотал скороговоркой, очень тихо:

— Вывел; ушел. Операция начнется через несколько минут; но — жалуется на раздвоение. Закрепил, думаю, не опасно… Что? Так сильно? Бегу!

В рюмку упала розовая капля; Макс опрокинул ее в рот и, на ходу засовывая коробочку в карман, поспешил к выходу.

А Петров стоял, медленно соображая, у выхода из трансфера. Его мутило от непривычки к нуль-связи; тишина вокруг настораживала. Незнакомые коридоры вели неизвестно куда. Связи не было. Никого за столиком в приемной. Нигде никого. Петров скрипнул зубами, рванул на себя дверцу трансфера и вернулся. В голове выкристаллизовался план.

Очередь расступилась — о нем уже прослышали. Синтезатор гудел, Петров чисто механически закладывал программы, смутно ему знакомые и запасенные в памяти на крайний случай; и вот уже два аппарата — поясного и шлемного типа — теперь все на себя, и хорошо бы вспомнить, что это такое…

Но нужно было спешить. Петров нажал на кнопку, и все стало ясно личный трансфер, редкая штука по нынешним временам, — он оказался в приемной космодрома, но теперь уже во всеоружии. Петров был чуть не в себе после всего пережитого, но действовал быстро и четко, можно было даже сказать — профессионально, будь он по профессии десантник, а не диалогик. Включил шлем, просканировал все помещения по интровиду, нашел недавних знакомых, выбрал ближайшего — Патрика. Включил трансфер — и оказался рядом с ним, в огромном грузовом отсеке, среди гор контейнеров и застывших до поры погрузчиков. Патрик оглянулся испуганно; в руках у него тоже был какой-то аппарат.

Аппарат! — отозвалось в мозгу. Тело распласталось в прыжке. Рывок. Патрик покачнулся, а Петров, недоумевая, что же он делает, перекувыркнулся и поднялся на ноги с бесформенной голубой штуковиной в руках.

— Ты что?! — воскликнул Патрик, безмерно удивленный. — Отдай немедленно!

— Простите, но сначала вы объясните, что это такое! — с достоинством ответил Петров, выпрямляясь. Патрик скрипнул зубами и начал молча приближаться.

Потом замер, словно прислушиваясь.

Прислушался и Петров. Телепатический гул, сильный, как в идеальном волноводе; кто-то торопил, спрашивал, что случилось, пятый сектор напоминал — дело за тобой, Патрик. Очень ярко прозвучал ответ — сейчас! — и в тот же миг аппарат рванулся из рук, Петров не удержался и упал на металлический пол отсека.

Тотчас мир изменился.

Петров никогда еще не попадал в дрязг. Что это такое, он знал по спискам феноменов. Тело не слушается; даже глаза бегают по сторонам независимо друг от друга; все вокруг, естественно, двоится и расплывется; первым описавший феномен Христов привел аналогию «как после двойного крепкого».

Сейчас мир просто стал другим — совсем другим. Он остался четким, Петров даже смог встать. Патрик бежал куда-то, оставаясь на месте. Появилась странная ясность в голове. Предметы вокруг высветились, став необычайно контрастными, но вокруг них замелькали странные призраки. Петров присмотрелся — и понял, что произошло.

Давешний дух сказал бы, что смешались слои времени.

Произошел метахроноклазм, сказал бы хронотехник.

Нить времени свилась в клубок, заметил бы поэт.

— Черт знает что! — воскликнул Петров. То ли в прошлом, то ли в будущем. В глаза бил весь свет ламп с двенадцати дня до примерно восьми вечера. Неподвижные предметы незыблемо каменели в вихре окруживших их теней прошедших мимо за день людей и погрузчиков. Но сознание удивительно однообразно реагирует на необычное — все это показалось Петрову просто сном.

Тем не менее он пошел куда-то — и тут же остановился. Он был там, куда направлялся, оставаясь на месте. Выглядело это так, как будто здешнее окружение поблекло, и сквозь него проступил другой отсек, и как бы сквозь них виднелся еще и коридор.

Чем дольше Петров оставался в одном месте, тем отчетливее вырисовывалось оно в этом коктейле видений и звуков.

Но вот в одной из теней Петров узнал Патрика. Он открывал похожий на сейф кожух автомата регулировки. Происходило это, похоже, на диспетчерском пункте; Петров узнал его по обилию экранов. К Аиде шел звездолет, это тоже было видно, только очень смутно — слишком далеко в будущем. Или в прошлом.

Патрик отделился от автомата, размазавшись куда-то в другое место. Петров двинулся вперед — точнее, сосредоточился на ином окружении. Здесь он чувствовал себя куда лучше, в голове появились мысли. Похоже, далекое будущее.

Это ободрило Петрова. Он побежал, мысленно меняя обстановку, дальше, ориентируясь по слабой траектории теней Патрика. Мир совсем расплылся, слишком много картин лезло в глаза, но стоило Патрику приостановится, как фигура его становилась отчетливо видимой. По сменявшимся картинам Петров понял, где находится — это был жилой ярус космодрома, холл.

Траектория обрывалась впереди, упираясь в темную фигуру. Это, видимо, и был Патрик; он метался взад-вперед, голубой аппарат испускал мерзкое сияние. И этот свет касался других теней, они блекли и проваливались в прошлое.

Но вот Патрик подошел к ясно видимому предмету. Он торчал из стены, незыблемо и спокойно. Мир обтекал его. Петров переместился поближе, протянул руку. Он уже понял, что это такое. Патрик мигнул желто-зеленым сиянием.

Крышка отлетела, рука нащупала рубильник. Древний, надежный, как и сам кожух, он тут же пошел вниз, громко щелкнув. Ускорение ударило, вдавило в пол. Оно покалечило бы Петрова, ударь сразу во всех временах; сейчас же сознание стайкой мальков растеклось по спокойным местам и прекратило работать.

Очнулся он сразу. Осколки хронодрязга еще колебали углы, но холл был чист и пуст. Все кончилось. Патрик лежал на полу, рядом, с застывшим на лице недоумением.

Аппарат его погибал здесь же. Сложное, сверкающее голубым переплетением нитей и стержней, сооружение рассыпало холодные искры и разрушалось, оплывая в разноцветную лужицу.

Из коридора донесся шум голосов.

Патрик встрепенулся и медленно поднялся.

— Что это было? — спросил у него Петров.

Патрик осматривался.

— Где мы?

— В холле, видимо. Тебе лучше знать — ты сам заварил эту кашу. Петров окончательно перешел на «ты».

Патрик повернулся в другую сторону и скривился. В холл входили два человек в форме безопасников. А совсем рядом в стене зиял распахнутой дверцей аварийный шкаф.

— Здравствуйте! — сказал Петров.

— Они здесь?! — вскричал и тут же успокоился Патрик. — Все пропало…

— Что случилось? — спросил безопасник, на визитке которого значилось «Фред Лайс».

— Фред, глянь-ка! Аварийный сработал! — тихо сказал второй, указывая на рубильник.

Петров посмотрел на свою руку. Ребристая рукоятка оставила на ней сетку красных полосок.

Лицо Фреда стало жестким. Он подошел вплотную.

— Кто вы?

— Игорь Сергеевич Петров, диалогик, лаборант седьмого сектора, длинно представился Петров. — А это…

Патрик прервал его жестом.

— Патрик Лоу, — сказал он. — Седьмой сектор. Мы оказались здесь, по-видимому, в результате прошедшего дрязга.

— Кто из вас катапультировал космодром?

— Космодром?! — изумился Петров.

— Катапультировал?! — переспросил Патрик и поглядел на Петрова. Нехорошо поглядел, с укором и неприязнью.

— Понятно, — сказал Фред. — Пошли, Майкл. С ними без нас разберутся.

— Постойте… — вдруг воскликнул Петров. — Майкл, где я мог вас видеть?

Лицо Майкла выразило невиданное возмущение, но потом он почему-то подавил его:

— Ты что, Адольф… нет, нет, конечно — где угодно. Я облетал всю Галактику. Ксеркс, Утопия, Нейбо, например.

— Нейбо, — повторил Петров. — Да, да.

— Пошли! — Фред потянул Майкла за рукав. — Надо все осмотреть, могут быть повреждения.

Они скрылись в коридоре. Патрик скрипнул зубами:

— Кой черт дернул тебя катапультироваться?!

— А что?!

— Ты все испортил! Знаешь, что случилось? Космодром этот единственный на Аиде, и вот ты его выбрасываешь на орбиту. Ребята остались там, внизу, без связи, без транспорта!

— Я не хотел… Но что вы здесь делали? — подчеркнуто вежливо спросил Петров.

— Ничего, — Патрик отвернулся. — Теперь уже все равно.

Зашипел невидимый динамик, и громовой голос объявил:

— Товарищи Лоу и Петров! Приглашаем вас пройти в зал Отдела Безопасности, третий ярус, транспорт номер восемь! Товарищи Лоу и Петров! Приглашаем вас…

Патрик, не оборачиваясь, пошел вперед. Петров послушно двинулся следом.

В зале Отдела Безопасности их встретили два молодых человека, вежливых, очень спокойных и одинаковых, провели в кабинет.

Предупредительно усадили в мягкие кресла.

Вышли, плотно прикрыв двери.

Представитель Отдела не заставил себя ждать; он вошел с противоположной стороны и сел напротив, за столик, на котором стоял чайник и две маленькие чашечки; снял и стал не спеша протирать старомодные очки, явно выдерживая необходимую паузу. Однако, вопреки всем правилам, разговор начал один из приглашенных.

— Скажите, пожалуйста, почему космодром не катапультировался автоматически?! — спросил Петров.

Патрик покосился на него с прежним изумлением. Представитель кивнул, улыбнулся.

— Меня зовут Теодор Степанович, фамилия моя — Леруа, — сказал он, надевая очки. Видимо, он не торопился. — Автоматика парализуется даже средним дрязгом; люди же не сразу решаются прибегнуть к крайним средствам. Поэтому приходится использовать другие методы…

— Использовать?! — Петров приподнялся в кресле. — Что это значит?!

— Всему свое время. Сначала — с вашего позволения, конечно! — я хотел бы задать несколько вопросов товарищу Лоу…

— Я готов, — безразлично сказал Патрик.

— Как вы оказались в защищенном секторе космодрома, в нарушение существующих инструкций?

— Вследствие происшедшего дрязга.

— А чем был, по-вашему, вызван дрязг?

— Причины возникновения дрязгов, как и других феноменов, пока неизвестны.

— В таком случае, что вы скажете об этом вашем приборе?

Один из молодых людей отделился от стены и положил на стол остатки голубого аппарата. Потом придвинул и включил репликатор. Спустя минуту конструкция налилась желто-зеленым светом, и кабинет начал мягко покачиваться на волнах времени.

Леруа протянул руку, и сияние исчезло.

— Рекомендую хорошо обдумать свои слова, — сказал он, глядя Патрику в глаза. — Как видите, для нас не составило особого труда понять, что за аппарат лежал рядом с вами. Поймите и вы, Лоу: мы не ставим целью обвинить вас; наша забота — безопасность, а значит, скорейшее установление истины и порядка! Для возвращения космодрома на Аиду мы должны быть уверены, что подобное не повторится!

— Не могу этого гарантировать, — сказал Патрик устало. — Мы проиграли; но и вы не выиграли. На вашем месте я бы прекратил эту возню и разрешил бы вернуться все желающим. Можете не беспокоиться — улетит не более трети. Но вы этого никогда не сделаете, а значит, никогда не будете в безопасности. Потому что люди хотят свободы, и готовы работать ради нее. Нам уже кое-что удалось. И кто знает, что нам удастся еще!

— Вижу, — Леруа кивнул на аппарат. — Жаль, что вы применили это совсем не в тем целях!

Патрик пожал плечами.

— Значит, — продолжал Леруа, — вы отказываетесь вести разговор по существу?

— Не вижу смысла. Оставшиеся на Аиде решат все сами; вы же и так знаете больше, чем я.

— Вы можете помочь — и нам, и своим друзьям.

— Теперь уже нет.

— Вы вернетесь на Аиду нашим представителем. — Патрик удивленно поднял голову. — И возглавите конфликтную комиссию.

— Вот как? — Патрик усмехнулся.

— Вы сомневаетесь?

— Слишком поздно…

— Но вы согласны попробовать?

— Пожалуй. Хотя я врач, а не политик…

— Вот и прекрасно! Вы можете идти.

Молодой человек проводил Патрика до дверей и вышел вместе с ним. Петров остался один. Он неподвижно сидел в кресле, словно спал с открытыми глазами.

— Ну, вот и все, — сказал Леруа. — Поздравляю вас, Адольф, с завершением операции!

Короткая дрожь прошла по телу Игоря Сергеевича Петрова. Рот раскрылся, мутный взгляд прояснился. Вспомнив, кто он такой на самом деле, Петров печально посмотрел на своего шефа.

— Значит, все-таки Адольф… — пробормотал он. — Завершением? Разве мы этого добивались?

Леруа пожал плечами:

— Во всяком случае, ваше участие в программе на этом заканчивается. От лица Службы Безопасности благодарю вас…

— Моя роль, — медленно, сомнамбулически, что характерно при снятии психологической блокады, заговорил Петров, — сводилась к одному: катализатор. Мы договаривались, что моя задача — делать то же, что все, причем так, как будто нет у меня всех этих моих «способностей»… — Он усмехнулся. — Для этого и психологическая маска. Но именно в этом направлении я ничего не сделал!

— Но вы сделали главное — не дали событиям принять необратимый характер!

— Это — чистая случайность!

Леруа спрятал улыбку.

— Я должен был сделать совсем другое, — продолжал Петров. — Моя задача была понять, что происходит на Аиде, а не дублировать вашего суперагента Птицына-Доула!

— Вот как?

— Да! Но я не знаю вашей точки зрения, мне трудно объяснить все это…

— Наша оценка проведенной операции такова, — Леруа откинулся в кресле, с любопытством поглядывая на Петрова. — На Аиде готовился и был проведен захват космодрома с применением новых технических средств. Благодаря вашему вмешательству он не привел к необратимым последствиям.

— Все правильно. И все неправильно! — Петров встал и зашагал по кабинету. — Они на Аиде хотят одного: работать! Но работать-то невозможно, я сам пробовал! И этот пункт в контрактах, полное выполнение работ до отлета, форменное издевательство! Улететь невозможно! Как бы ни было для нас важно исследовать Аиду, подобные крайности — бред! Что бы стали делать вы, Леруа, окажись вы сами в такой ситуации? Я уверен, вы тоже перестали бы тратить силы на Аиду и занялись бы собственными проблемами! Например безопасностью. Наверное, они знали, что космодром можно катапультировать, и когда сделали это открытие, — Петров указал на стол, где все еще лежал аппарат, — то решили его захватить, ведь другого выхода не было, чиновники твердолобы как на подбор! Захватить, обеспечить себе безопасную зону на орбите, оттуда спокойно все исследовать… Да я бы на вашем месте отдал им космодром еще десять лет назад! Операция тщательно подготовлена, и тут прибываю я. С заданием наблюдать и с заложенной каким-то олухом программой противодействовать диверсиям! Все происходит слишком быстро, и единственное, на что я — я! — оказываюсь способен, это дернуть рубильник. Это тоже полезно, но разве вам нужно было только это?! Ладно, вы поняли. Не будь этой программы, я смог бы вам чем-то помочь. А так — вы все испортили. Единственное, что я могу теперь сообщить — все ограничения по выезду с Аиды должны быть отменены немедленно. Иначе ваши подопечные завтра устроят что-нибудь похлеще, а меня у рубильника больше не будет!

Леруа ответил не сразу. Он снял очки, задумчиво повертел ими, выгадывая время для ответа. Потом надел обратно и заговорил:

— Может быть, вы и правы, — начал он, не глядя на Петрова. — Вы были бы абсолютно правы, будь нашей целью изучение и освоение Аиды. Но все просто только при недостатке информации. Дело в том, что нормальная организация работ на Аиде — это не решение проблемы. Это конец одного из ее решений.

— Я вас не понимаю.

— Вы знаете, кого обычно направляют на Аиду?

— Конечно! Опытных десантников, координаторов, исследователей — зарекомендовавших себя участием в особо опасных эпизодах.

— Вот именно, — Леруа вздохнул. — На Аиду направляют лиц, в силу своих индивидуальных особенностей несущих потенциальную опасность для общества. Видите ли, мы не имеем никакого права ограничивать свободу личности, в частности, права на перемещение. Но когда число несчастных случаев с человеческими жертвами вдруг начало расти, и исследования показали, что они надежно коррелируют с определенной группой лиц, чаще всего выдающихся способностей, талантливых или даже гениальных… Но они опасны, смертельно опасны, вот как вы, например…

— Я — особый случай, — напомнил Петров.

— Да, конечно… Выбора у нас нет, сегодня от каждого человека зависит слишком многое. Он может все, один человек. Так что остается одно: ограничить сферу возможных отрицательных последствий. Дальние планеты с многолетними заданиями, медицинские ограничения, особые зоны… Открытие Аиды было находкой. Такое количество непознанного могло оправдать в глазах Совета ее особый статус. Мы не имеем права рисковать. Обычные люди в любом случае должны быть в безопасности — таков главный принцип нашей организации. С появлением Аиды число несчастных случаев стало сокращаться. А теперь…

— Разве нет другого выхода? — перебил его Петров. — Неужели они так опасны?!

— Да.

— Не может быть! Это какая-то ошибка. Но что же теперь будет с Аидой?

— Не знаю, — Леруа налил себе чаю. — Я не бог, я простой смертный. Но мое положение отличается от вашего тем, что я не имею права ничего не делать! Ошибки бывают у всех. Но у меня нет бластера в руках, и я не шагаю по незнакомой планете. Я могу успеть исправить свою ошибку. Вот в чем разница!

— И все-таки: что будет с Аидой? — продолжал настаивать Петров.

— Всем нам свойственно искать ответа у начальства, — вздохнул Леруа. — Придется менять способ ограничения; может быть, сменить базовую планету. Сейчас вступает в действие резервный вариант — начало подлинного освоения Аиды; это займет их на несколько лет. А потом они овладеют феноменами, станут еще опаснее, снова нужно будет искать выход, и так без конца… Поверьте, я рад, что эти проблемы решать придется уже не мне.

— Да, — сказал внезапно Петров, — уже не вам. Они решат их сами! Ну, я пойду. Желаю успехов.

— До свидания, — ответил Леруа, и, когда за Адольфом Хоргом закрылись двери, позволил себе улыбнуться. Он улыбался, потому что знал: встретиться вновь им придется довольно скоро.

А Петров, закрыв за собой двери, шел по коридору и улыбался — потому что не знал этого.

5

И я здоров. А ежели и болен,

То — только тем,

чем вся Земля больна.

В. Радкевич

— Вот и все, — просто сказал Патрик. — Стоило ли из-за этого идти на космодром?

— Стоило.

Алан выразил общее мнение. Он знал, что говорит, человек, получивший от Аиды все пространство — и все же вернувшийся в человеческий облик. Грег добавил только:

— Все получилось, как надо. Хотя скажи мне кто раньше, что так выйдет — заставил бы постучать по дереву.

— Ладно, ребята, — Стив отошел от стены. — Давайте лучше думать, что делать дальше.

Полумрак бара был забыт. Сияли огни: еще не праздничные, но уже яркие. И лица стали светлей. Никто не пил. Даже Макс, хмуро сидевший в углу. Он слушал и молчал, но можно было догадаться, что он тоже доволен.

— Работать. Вдвоем — один действует, другой контролирует. Сначала над защитой. Отдых в безопасности; трансфер на орбиту уже защищен. — Патрик говорил коротко и уверенно.

— И еще, ребята, — добавил Алан. — Есть мысль открыть здесь туристские маршруты. По безопасным местам, а такие есть, в свое время я все облазил. Такого восхода больше нигде не увидишь. А феномены — из безопасных — лучшая реклама! Сам бы занялся, но моя тема — финаляты. Буду потихоньку входить в контакт, кто захочет — восстанавливать…

— Туристы? Неплохо придумано, — улыбнулся Грег. — Новичкам у нас везет. Да, кстати, Патрик — ты надолго в этой комиссии?

— Как получится, — Патрик покачал головой. — В других-то секторах Петрова не было. Пока всех убедишь…

— Петров да Петров, — вмешался до сих пор молчавший человек, сидевший чуть в отдалении. — Я всю галактику облетел, всех членов Совета знаю, с самим Павловым вот этой рукой здоровался — а о Петрове слыхом не слыхивал. А ведь экзот такой силы!.. Кто этот Петров?

— Как кто? — Патрик удивился. — Игорь Сергеевич, диалогик… Хотя…

— Он не вернулся на Аиду, — сказал человек напористо.

— Ясно, — Грег поднял руку. — Это был не Петров. Нашего брата отсюда ни за что не выпустят. Он был оттуда. Потому и рубильник дернул… Жаль, он мне казался вполне симпатичным…

— Ты как всегда спешишь, — рассудительно заметил Стив. — Они часто используют психомаску — человек сам себя не помнит. И еще вставные программы — сам о ней не подозреваешь, а потом вдруг начинаешь что-то делать, не зная, зачем. По-моему, его послали и с тем, и с другим.

— Похоже на то, — согласился Патрик. — Петров не мог знать Стива — но узнал его. Психомаска, очевидно, но не полная.

— Что с человеком делают, — Стив рубанул воздух кулаком. — Так мы и не узнаем, кто это был на самом деле!

— Отчего же?

Все обернулись. Алана улыбался, довольный столь единодушным вниманием.

— Сделать такое за несколько часов, — пояснил он, — способен далеко не всякий. Более того, до сих пор такое мог сделать только один человек!

— Хорг?..

— Не может быть! На него не напялить гипномаску!

— Кто знает, может быть, он пошел на это добровольно? Каждого из нас можно обмануть!

— Вот как. В этом что-то есть! — Глаза Грега заблестели. — А тебе не кажется, что уж его-то должны были послать на Аиду раньше всех нас?! И не послали?

— Ну и что?

— Значит, либо не смогли, либо это оказалось ненужным! Он выше этой изоляции! Он проскочил этап, на котором застряли мы!

— Не все, — заметил Алан.

— Ты тоже — поначалу! Так вот — это ли не выход?! Это ж так просто не маскировать способности, а развивать их. Пока необычное мало, его боятся, когда оно вырастает, к нему привыкают!

— Мы все понимаем, Грег, — сказал Патрик. — Не надо так волноваться. Ты прав. Не не все сразу! Не спеши стать необычным, ведь это Аида!

Патрик верил в приметы, и когда раздался вскрик, резко обернулся, как будто знаю, что происходит.

Макс, сжимая вилку, таращился на духа, серебристым облачком висевшего перед ним. Дух мерцал и готовился к произнесению речи.

— Привидение! — воскликнул Грег. — Новый феномен!

— Не новый, — пренебрежительно дополнил Алан. — Еще времен второй экспедиции. Название — дух, оптимальные действия — поговорить, считается, что он предсказывает будущее. Но появляется редко, так редко, что его даже в списки не заносят.

— Ты — Гена Птицын? — негромко прогудел дух, будто стесняясь. Макс отложил вилку, поглядел по сторонам, понял — спрашивают его. Снова уставился на духа. — Быстрее — время коротко!

— Допустим, — прошептал Макс. — Что ты хочешь?

— Я твой дух. Помнишь первую экспедицию? Твой разум — второй.

— Я терял сознание, но ничего такого… Ты, наверное, перепутал духи бывают только у мертвых!

— Не на Аиде! Я видел будущее. Нам нужно соединиться. Я хочу быть человеком!

Макс, казалось, окаменел; однако, стоило духу шелохнуться, он стремительно метнулся к выходу. Поздно: дух подобно молнии мелькнул за ним и обвился вокруг головы, Макс расслабленно опустился на пол.

Прошла минута, другая. Дух растворялся на глазах, перетекая в Макса.

Вскоре тот поднялся, шатаясь.

Грег задумчиво произнес:

— Птицын? А называл себя Максом Доулом… И он тоже! — И презрительно отвернулся.

— Ему и так досталось, — заметил Алан примирительно. — А что до шпионов, то такого, как Петров, я бы сюда пригласил резидентом!

— Простите, — пробормотал Птицын — теперь уже не Макс, уверенность и спокойствие психомаски мигом исчезли, — ради бога простите, я был не в себе… Но теперь, надеюсь, мы подружимся?

— Посмотрим, — скептически сказал Грег.

— Это уже не от тебя зависит, — заметил Алан, улыбаясь. — Ведь он знает будущее!

— Правда? — Грег посмотрел на Птицына. Тот кивнул, опустив глаза. Тогда скажи, сумеем ли мы… Впрочем, я и так знаю, что сумеем! Скажи вот что: когда?!

Геннадий Птицын улыбнулся:

— Можете мне не верить, но у духов не бывает часов. Три слоя времени — сколько это на наши годы?

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Е. Тамарченко

ФАКТ И ФАНТАСТИКА

Я сказал бы, что реальность — это то, что длится короткий промежуток времени, то есть факт. Фантастика — это то, что продолжается всегда.

Хорхе Луис Борхес

Факт — слово и понятие древнеримской культуры, связанное, с латинским facio — делать, производить, совершать. Факт — это нечто «сделанное» или самопроизвольно свершившееся и в этом воплотившемся бытие безусловно истинное, доказательно несомненное. Практичные и деятельные римляне, акцентировав «факт», тем самым заставили и «фантазию» (phantasia) внутренне противостоять «факту» по признакам иллюзорности и невоплощенности. Исходная для латинской древнегреческая φαντασία была скорей онтологична, чем субъективна и нереальна по содержанию. Она означала прежде всего «делание зримым», «выставление напоказ» — как бы «выказывание» или «выявление» чего-то из тьмы (этому слову присущи и значения «вида», «блеска»). В греческой «фантазии» были заложены и возможности субъективного понимания — «воображение», «впечатление», «призрак» и т. д., — но до поры не они были основными. Ни термина, ни понятия «факта» древнегреческая культура не знала: «реальное» и «воображаемое» не были еще в ней последовательно разделены.

И все же серьезные мировоззренческие различия «факт» и «фантастика» (производное от «фантазии») приобрели только в Новое время. Понадобилось много тысячелетий развития, чтобы европейцы начали во всех областях культуры противопоставлять фантастику и реальность. Но если в практике и науках о природе это до поры казалось естественным, то в гуманитарной сфере с самого начала было непросто. Комплекс «Дон-Кихота», в котором факт и фантастика и неразделимы, и мудро разведены, свидетельствует о подлинных, лежащих глубже поверхностной оппозиции проблемах новоевропейской духовности в этом плане.

Очевидно, что о «фантастике», как и «факте», я говорю в философском смысле, более широком, в частности, чем представление о литературной фантастике и родственных ей жанрах художественного слова. «Дон-Кихот», как это и присуще искусству, только концентрированнее и ярче других явлений предсказывал, что и общее отношение «факта» к «фантастике» будет строиться в европейской культуре неоднозначно: как неснимаемая проблема без окончательных, готовых решений. Эту скрытую до поры противоречивость и нерешенность культурной темы не смогли смягчить или отменить ни успехи быстро развивающегося естествознания, ни общая технологическая ориентированность европейской цивилизации. Тенденции эти настраивали общественное сознание на приоритет строго объективного факта реальности, но подобного рода «свирепая правда» (В. Розанов о настроениях 60-х гг. XIX в. в России) оказалась не в состоянии объединить и сплотить культуру. Напротив, она все более углубляла разрыв между естественно-научной и гуманитарной сферами, служила развитию взаимно глухих «двух культур» (Ч. П. Сноу).

В новейшее же время ситуация и в самом теоретическом естествознании, и в технологической сфере (во всем объеме ее) раскрылась как несомненно кризисная. Концепции объективного факта и объективной реальности обнаружили свою непригодность применительно к новым, осознанным наукой глубже, чем ранее, огромным областям бытия. Технологические процессы вдруг оказались зависимы от ранее, казалось, по природе не применимых к ним ценностных критериев, природных (экологических) и даже гуманитарных (этических). Аспекты и принципы гуманитарного универсума проникли в, казалось бы, твердо отделившиеся от них естественные науки. Так произошло в научно-философском течении русского космизма (Вернадский, Циолковский, Чижевский); современная экология имеет, наряду с естественно-научными, этические и даже эстетические аспекты, ибо связана с древней идеей гармонического равновесия бытия; генетика и биотехнология оказались неотделимы в самой сути своей от нравственно-религиозных проблем, а теория относительности и физика элементарных частиц учитывают присутствие и влияние наблюдателя. Все как бы снова безнадежно запуталось, что и отражено в популярном четверостишии:

Был этот мир глубокой тьмой окутан.

«Да будет свет!» — и вот явился Ньютон.

Но Сатана недолго ждал реванша.

Пришел Эйнштейн — и стало все как раньше.

И правда, торжество новоевропейской концепции факта — исторически только островок в океане эпох, проводивших границу между «фантазией» и «действительностью» по-разному, но в принципе иначе, чем Новое время. Когда Дидро в знаменитой «Энциклопедии», выступая и как автор соответствующей статьи, впервые попытался осмыслить факт, он вынужден был признать: «Этот термин трудно определить: сказать, что он употребляется при всех известных обстоятельствах, когда что-либо вообще перешло из состояния возможности в состояние бытия, — отнюдь не значит сделать его яснее». И действительно, «факты можно разделить на три класса: божественные деяния, явления природы и действия людей… Все они равно подлежат критике».

Такова тривиальная на сегодня истина — факт загадочен, и критический подход к нему всегда обнаружит эту загадочность. Даже будучи установлен с определенностью — что и для науки в принципе порою недостижимо, как показывает современная физика, — факт может быть рационально осмыслен лишь относительно. В ньютоновской системе — одним образом, в эйнштейновской — другим, хотя и совместимым с первым. Единая теория поля, которая когда-нибудь будет создана, откроет третью, по-новому углубляющую схему соотнесения. Но мало знать, что процесс этот бесконечен: у него есть коренные ограничения. Наука не дает ответа на вопрос о природе факта. Неспособна дать подобный ответ и философия. И в «материализме», и в «идеализме» — если нам угодно так делить философские направления — проблема природы факта решается не рациональным путем, но верой. В частности, считать, что нам дана только относительная истина, но не абсолютная, к которой идет бесконечное приближение, — значит, в каком-то смысле себя обманывать. Именно абсолютная истина всегда дана априори. Для того чтобы строить цепь относительных шагов, мы заранее должны иметь абсолютное знание, пусть в интуитивной, латентной (а иной для него и не существует), форме. Без опоры на абсолютное невозможно и относительное — не будет вообще никакой системы отсчета. А выберем мы как абсолют материю, идею или личного Бога, решается в акте веры. В частной научной теории, формализующей относительную сторону знания, заместителем абсолютного может служить конкретная и временно неколебимая величина — такая, как скорость света в специальной теории относительности Эйнштейна. Но мысль, конечно, хотела бы идти глубже. Однако рациональным путем вопросы о сущности факта в принципе не решаемы. Напомню Достоевского: «Разумеется, никогда не исчерпать нам всего явления, не добраться до конца и начала его. Нам знакомо одно лишь насущное видимо-текущее, а концы и начала — это все же еще пока для человека фантастическое». Доискиваться тайны факта в одних случаях дело веры, в других — фантазии, хотя пример Данте (и тьма менее глубоких) показывает, как «смешивать два эти ремесла».

Кроме метафизических, очевидны и вполне земные ограничения в понимании и установлении фактов. Здесь многое обусловлено «точкой зрения», неотменимой субъективностью реальной позиции человека. Воспользуемся классификацией фактов Дидро, только начнем с «действий людей», относящихся к ведению современности и истории. Вспомним эксперимент по теории следствия, поставленный некогда А. Ф. Кони. Случайные свидетели инсценированного для них преступления поняли и оценили увиденное по-разному, каждый не так или не совсем так, как другие. И это свидетели-очевидцы, причем не заинтересованные в каком-либо частном, корыстном смысле. Что же говорить об исторических фактах, известных нам косвенно и фрагментарно, нередко от лиц, непосредственно не участвовавших в событиях и, в любом случае, выражавших вполне определенные интересы, собственные и групповые (религиозные, классовые, сословные, местные, национальные, партийные и т. д.); дошедшие через документы, нередко сфальсифицированные, просто не сохранившиеся или заведомо утаенные, хотя и оставившие, как правило, отпечаток в иных событиях. В конечном счете, даже отжав чисто фактическую канву исторической ситуации, мы стоим перед веером расходящихся возможностей ее понимания. Свежий пример противоречивых трактовок относительно недавнего прошлого может дать обсуждение советско-германского договора 1939 г. В подобных случаях все опять упирается в последние основы мировоззрения того или иного исследователя. Все это побудило известного английского специалиста по советской истории Карра полусерьезно воскликнуть: «Исторический факт — это авоська, которую можно наполнить любым содержимым…» В конечном счете дело обстоит не так грустно, но, cum grano salis, это изречение можно применить и к трактовке событий любой истории.

Впрочем, чтобы уяснить ограниченные возможности осмысления и оценки человека и его действий, не следует ходить далеко. Об этом во весь голос говорят нам искусство, литература и философия, но прежде всего личный жизненный опыт. Что более, казалось бы, доступно или открыто, чем собственное существование или душа непосредственно окружающих нас людей? Но и сия тайна «велика есть», как учит авторитетно жизнь, и возможности непредвидимого в сфере личностных отношений и самопознания порой еще более разительны, чем в какой-то иной. Прекрасной иллюстрацией из области художественного слова может служить пушкинская поэма «Анджело». Оказывается, что чем ближе к нам человек как факт, включая и собственное бытие, тем дальше порой его существенная разгадка, не говоря о последней тайне человека как такового. И тут еще раз ничем, кроме общей веры и личностного доверия, не заполняемый, фундаментальный пробел в познании фактов.

Конечно, при всем этом мы имеем подлинную историю, философскую и научную, оправданные возможности общекультурной и личностной ориентации, разветвленную и глубокую науку о человеке. Все это налицо лишь благодаря тому, что существует абсолютная истина, просвечивающая сквозь запутанность человеческих действий и отношений и направляющая их изнутри, позволяя тем самым и разобраться в подлинной связи фактов. При этом и учителями-мыслителями, и специалистами, и каждым из нас, людей частной конкретной жизни, применяется логика, отличная в своем существе и от объективной и от субъективной. К примеру, и ученый историк, и следователь-юрист употребляют чем-то схожие методы при установлении фактического остова происшествия. Прежде всего они сопоставляют известные несомненно факты с различными заинтересованными свидетельствами. Получается некий, неизбежно неполный свод субъективных отношений, осмыслений, оценок, расположенный в также весьма неполных, но зато несомненных координатах факта. Все остальное доделывается фантазией, но не произвольной. Через скрещения имеющихся свидетельств и белые пятна фактического наброска проводятся «изолинии» (Л. Гумилев), отражающие метод того, кто анализирует, его основополагающее понимание истины. Поскольку подобное понимание в основах акт абсолютно ценностный, оно и несводимо ни к объективной концепции, ни к субъективному взгляду на ситуацию. Ценности, неизбежно заложенные в фундамент акта познания, и заставляют познающего подниматься как над своей частной правдой, так — в той или иной степени — и над безлично объективной позицией. С такого — разумеется, всегда относительного — уровня и решаются ключевые вопросы нашего понимания и знания человека, знания зыбкого и основательного одновременно.

Но факт принципиально трудно не только интерпретировать, его нелегко даже описать, причем и тогда, когда для этого создаются специально очищенные условия. Лабораторией для твердой постановки вопросов такого рода всегда служило естествознание, с которым мы переходим ко второму разряду фактов схемы Дидро — фактам, связанным с явлениями природы. В науках о природе достаточно долго подразумевалось, что описать факт возможно вполне объективно, безлично и беспристрастно. Методология науки XX в. заставила осознать, что так полагать наивно.

Описание факта неотделимо от его понимания — как, впрочем, философия и твердила с эпохи античной классики. И чем более строгое описание фактического события мы даем, тем более отчетливо проступают в нем предпосылки нашего собственного видения и понимания мира. А это значит, что и естествознание в принципе не объективно безлично; что и оно — неизбежно учение какого-то конкретного времени, неповторимой культурной среды и почвы и, более того, определяется в самом последнем счете уникальностью личности творца-ученого. В естествознание в последние годы был, наконец, легально (на уровне методологии науки) введен момент личной неповторимой фантазии, до этого стыдливо оставлявшийся за сценой «точных наук» как дело субъективное и легко отделимое от готового результата — формулы, идеи, изобретения. Но и здесь все сложнее, теория или открытие и в науке и технике обусловлены личностью и связаны с нею не внешним, необязательным ярлыком — довеском тип «астрономия Птолемея», «физика Бора», «двигатель Дизеля», — но духом и стилем интерпретации и воплощения, неотделимыми от итоговых результатов. Такие выводы нисколько не означают попытки субъективировать естествознание. Напротив, они указывают на более сложное и глубокое, чем схема «субъект-объект», отношение фантазии к факту в «точных науках».

Более глубокая зависимость факта от его теории в том, что теория предполагает само наличие фактов данного, определенного рода, как и характерные их параметры. Тех, кто вдумывался в Платона, Канта, Гуссерля, кто хотя бы в общем виде следил за центральной загадкой гносеологии — проблемой доопытной целостности нашего знания, — такой поворот темы не удивит. Но сошлюсь и на слова Эйнштейна, некогда поразившие Гейзенберга и, по свидетельству последнего, много ему открывшие: «Можно ли наблюдать данное явление или нет — зависит от теории. Именно теория должна установить, что можно наблюдать, а что нельзя… Именно теория должна решить, что должно быть измерено…» Основой же теории, в свою очередь, является творческая интеллектуальная интуиция — акт фантазии особого рода.

«Фактов всегда достаточно, а вот воображения часто не хватает», — писал, в частности, академик Блохинцев. Следовательно, истоки факта как бы двусторонни. С одной стороны, его основания уходят в толщу невероятных и никогда не исчерпываемых возможностей бытия, относительно которого стоит помнить предостережение Гамлета: «Есть многое на свете, друг Горацио, что нашей философии не снилось…» С другой стороны, формы факта и сама суть его высвечиваются и нашим усилием, долженствующим отвечать чуду мира, звучать с ним, по возможности, в унисон, при этом опережая уровень сегодняшних представлений. Известно, что в таких актах основное дается «даром» и «вдохновением» — таинственной благодатью, как будто бы превышающей частные человеческие силы и выдумку. Отсюда и столь разительное для современников и потомков нередкое различие между «творцом» и «человеком», сосуществующими, однако, в единой личности.

Точку пересечения «двух планов», в которой в личности встречаются человек и творец, осмыслить всего труднее, и здесь особенно подстерегают ошибки — спор об авторстве Шекспира, Шолохова (в отношении к «Тихому Дону»), известное неприемлемое понимание Вересаевым «двупланности» Пушкина… Но у этой сложнейшей темы есть и иная грань, обращенная к произведениям творчества. Как, различить «вдохновение» от «одержания», имея в руках готовое произведение? Где и как проходит черта, отделяющая истинную, оправданную фантазию от неоправданных, если не опасных, иллюзий, порой очень убедительных? Ведь чисто эмпирическая проверка практикой и для науки на высших ее взлетах не сразу и не всегда возможна, да и сама практика, за пределами рефлекторных и инстинктивных действий, прокладывает себе дорогу через идею. В искусстве, в политическом и религиозном творчестве проблема эта еще острее. Внутренней непротиворечивости продукта творчества для такой проверки, конечно, же в любом случае недостаточно.

Насколько вопрос не празден, показывает, например, популярное в последние годы учение о культуре — «методологический анархизм» Фейерабенда. Пол Фейерабенд, австрийского происхождения философ науки, восстал против ее притязаний на монопольное владение истиной, против привилегированной позиции науки в обществе, и тут у него были веские основания. Но в качестве панацеи Фейерабенд (считающийся enfant terrible философской мысли) предложил абсолютно неиерархическую теорию знания. Все методы хороши и принципиально равны: религия (все религии), мифы, начиная от архаических, оккультные и эзотерические учения, наряду с ними наука и т. д. С этой точки зрения, космогония какого-нибудь нигерийского или амазонского племени и новейшая астрофизика ничуть не уступают друг другу, и еще неизвестно, какая из них предпочтительнее. Каждая хороша по-своему, разговоры же об истине и действительности Фейерабенд высмеивает.

Бесспорно, воображение следует расковать, но, и раскованное, оно живет только истиной. Бытие, истина или правда, что в конечном счете одно и то же, — вот источник живого и плодотворного вдохновения, как философского и научного, так и эстетического. И здесь кончаются разговоры о равноправности всех идей. Ведь и «фантастическое в искусстве имеет предел и правила» (Достоевский). Или, как сказал Гоголь, «нелепое, невероятное и неестественное еще не создает фантастического». В представлениях, альтернативных науке, в особенности мировоззрениях прошлых эпох и иных цивилизаций Земли, есть немало сопоставимого с наукой по значимости, а в целом ее и превосходящего. Но чтобы сравнить, и требуется шкала соотнесения, настолько твердая и широкая,, что способна вместить «далековатые» стороны. Релятивизм, как было понятно еще до Аристотеля, зачеркивает прежде всего себя. Воображению необходима, с одной стороны, свобода, с другой же — почва.

* * *

Чтобы уяснить несколько эту почву, рискнем провести различие между двумя типами фактов: бытийным и объективным. Расхождение их реально, то есть связано с природой вещей, но в то же время зависит и от исторического и личного отношения человека к факту. В конечном счете каждый самостоятельный факт есть факт бытия. Но наше практическое отношение к факту (как и та теория, которая вырастает из практики, соприродна ей) и превращает для нас бытие в объект. Субъектно-объектная установка и логика исторически родились из универсального практического отношения человека к жизни и совершенствовались под знаком этого отношения. Но практика, как недвусмысленно показывает наш век, имеет свои пределы — переход за них является катастрофой. Подобно практике, ограничена и классическая теория — наука и философская мысль о мире, внутренне моделируемая по типу практики. Философия, явная и неявная, по которой все бытие — объект, по духу своему устарела. Против такой философии сегодня и сама практика, и естествознание, и гуманитарные дисциплины. Но преодолеть понимание мира как объекта нельзя, просто зачеркнув и отбросив понятие объекта как устаревшее (как делает, например, Хайдеггер). Понятие объекта в определенной сфере жизни оправдано. Его следует сохранить, но ограничив, углубив и дополнив объемлющим все объективное и в сущности нераздельным с ним бытийным фоном. Объективный факт — в каждом случае лишь аспект того же факта как бытия.

Объект — это реальный круг бытия, концентрически связанный в космосе, истории и повседневном быту с человеком и человечеством, соотнесенный с ними как с единичным и коллективным субъектом. Объект существует независимо от сознания, но в принципе зависим от практики, от целенаправленного освоения и воздействия. Бытие не только не зависимо от сознания, оно, в целом, не зависимо и от практики, воздействия человека. Это значит, что и для теоретического освоения бытия непригодно классическое понятие (последовательно концептуальная логика, включая диалектическую, рождена практикой, это логика субъектно-объектная). Тут требуется особая бытийная логика, иной род мышления.

В физической модели пространства-времени объект — это макромир, классическая ньютоновская вселенная, хорошо соизмеримая на Земле (и отчасти в космосе) с человеком и его деятельностью. На границах макромира мы вступаем в бытийные области — микромир ядерной физики, астрофизический мегамир. О возможностях практического воздействия на космические объекты за пределами Солнечной системы пока нет речи — и, во всяком случае, космос в целом нам неподвластен. Человек осторожно и очень сдержанно вторгается с практическими целями в микромир в ядерной энергетике. Но такое вмешательство имеет внутренний, природный предел и, главное, связано с неустранимым риском, далеко превосходящим по потенциальным последствиям выгоды, которые мы имеем от практики в бытийных сферах материи. Истоки ограничений и риска в астрофизической и ядерной зонах — неточная предсказуемость (стохастический, стихийный характер) бытийных процессов и их бесконечно превышающая человеческие масштабы мощь.

Однако выбранная для первого шага модель чересчур упрощает. Природа факта сложней физической — чтобы показать потенциальное разнообразие уровней и границ факта, следовало бы привлечь все научные дисциплины. Факт многоаспектен и многослоен, объективное, субъективное и бытийное повсюду граничат и связаны взаимными переходами. Так, и в той же физической модели объект, если менять масштаб рассмотрения, может входить и в микро-, и в макрокосмическую структуру мира.

Поэтому бытие и объект и в отдельном факте — лишь неразрывные стороны бытийного всеединства. Одна, относительно ограниченная и измеримая, в общем, человеку подвластна, другая не ограничена, точно неизмерима и ни в каком смысле от нас не зависит. Несоответствие бытийного факта практике и классическому понятию и было зарегистрировано впервые новейшей физикой в принципах неопределенности (Гейзенберга) и дополнительности (Бора). Соотношение неопределенностей означает, во-первых, что в классической системе координат положение микрочастицы вообще точно не устанавливаемо и, во-вторых, указывает на изменившуюся роль экспериментального (т. е. практического) воздействия наблюдения. Само измерение одной из координат делает неопределенной другую. Уже акт наблюдения в микромире оказывает воздействие, соизмеримое с наблюдаемыми явлениями, что касается астрофизики, в ней практическое воздействие человека сводится, напротив, к нулю. В обеих областях к факту оказываются применимы взаимоисключающие концепции (двойственная интерпретация природы света).

Но если отличительная особенность бытия — полная его независимость и равноприменимость к нему разных понятий, мы еще раз возвращаемся к проблематике отношений факта с фантастикой. Современная наука потому и представляется фантастической, что вошла в зоны бытийной логики, несовместимой с классической понятийной. Бытие всегда скрыто или явственно фантастично, оно по своей логике соприродно фантастике. Если фантастика есть шаг воображения за грани объекта (как и субъекта), то бытие есть реальный выход за эти грани. Логически и то и другое выражается для нас в сочетании несочетаемых смыслов, как бы ориентированных лишь друг на друга, замкнутых в самостоятельном целом. Цивилизованное сознание, во всяком случае новоевропейское, настроено, на последовательную концептуальность и, столкнувшись с фактическим бытием, оказывается в ситуации неприемлемого или же в условиях фантастического.

Бытийное целое предполагает свободу противоречий. Свободны противоречия, сосуществующие в независимом целом, не подчиненные общей логике, в которой каждое из них — только звено какой-то цепи. Диалектические противоречия несвободны. Есть три типа явной, либо выраженной в фантастической форме, свободы противоречий: антиномика символа (органическая связь в нем взаимоисключающих закономерностей); диалогика личностных позиций-высказываний, составляющих полифоническое единство; принцип «все во всем» мифа, с которым в первую очередь связано пространственно-временное своеобразие фантастического. Эти три формы явственно сосуществующих противоречий образуют как бы парадигму фантастики, ее принципиальное, исторически складывавшееся, триединство (подробнее см.: Тамарченко Е. Уроки фантастики // Поиск-87. — Пермь, 1987).

Но возможны и существуют бытийные единства, фантастичность которых не явна, но скрыта или полускрыта. Таков физический бытийный факт в его научной интерпретации (корпускулярно-волновой дуализм микромира). Таков и факт в том виде, в каком он эстетически дается нам в реализме, Пушкина — явлении исключительного значения в русской и мировой культуре, пока, однако, недостаточно понятом в его своеобразии (см. подробнее: Тамарченко Е. Факт бытия в реализме Пушкина // Этические принципы русской литературы и их художественное воплощение. — Пермь, 1989).

* * *

Удобнее всего уяснить себе, что такое бытийная логика, как раз на примерах литературы. Новейшая наука и в отношении к бытию пользуется до сих пор гибридами классической концептуальной логики; но это — внутреннее дело науки, о котором со стороны трудно судить. Художественное же слово с древних времен умело трактовать факт внепонятийно, бытийно. Представление факта в литературе — как бы модель, дающая исключительные возможности различать и анализировать всю сумму принципов описания и осмысления факта.

Основных способов подачи факта с помощью языка, в том числе научного, скорей всего три. Концептуальный подход (в литературе — художественная концепция); это — объективный или объективирующий факты метод, характерный для новоевропейской мысли, хотя имеющий древние истоки. Откровенная фантастика, прежде всего художественная, и примыкающие к ней жанры («фантастический» реализм и многие разновидности «паралитературы» — детектив и т. д.). Наконец, художественное (или научное) представление бытия как факта — здесь целая эстетическая линия слова от Гомера до Пушкина (традиция гармонической классики). Сюда примыкает и вся проблематика научного осмысления факта из собственно бытийных зон естествознания и природы.

Но нельзя не подчеркнуть и еще одну, тесно связанную с темой фантастики, однако самостоятельную огромную область. Это — вера как суть религии в высших, теистических формах последней. Вера смогла возникнуть и понадобилась как вера, в частности, в связи с тем, что ко времени становления теизма (иудаизм, христианство, ислам) грань между фактическим и фантастическим, действительным и только представляемым стала все отчетливее всплывать в культурном сознании принимавших теизм народов.

Миф как «языческая религия» не знал и не требовал веры в запредельное, потустороннее, сверхъестественное. Между земным и божественным здесь было различие не столько в принципе, сколько в количестве и интенсивности. Для рождения собственно веры как иного, нового отношения к божеству требовался и ощутимый трансцензус — та грань, на которой кончается естественный мир и начинается сверхъестественное. Черта эта и есть обозначившийся впервые в Ветхом завете последний из горизонтов культуры, охватывающий «действительное», «земное», во всех его реальных возможностях. Парадокс веры в том, что нечто, выходящее за порог и объективного, и субъективного мира в качестве «совершенно иного», воспринимается, однако, как основополагающий, единственно сущий факт, все же очевидно и наглядно фактическое — в виде производного от этого Сущего.

Для принятия факта Бога и необходима вера. Она основывается на откровении, но вместе с тем евангелия полны специально обосновывающими феномен веры мотивами. Здесь не столько чудеса, которые способны творить и волхвы, хотя и чудеса тоже, и прежде всего сверхфакт воскресения Иисуса. Но вера предлагается и требуется Христом и независимо от чудес, и как бы вопреки им. Так, он отказывается сотворить чудо или положиться на чудо в эпизодах искушения дьяволом: «написано также: «Не искушай Господа Бога твоего» (Матф. 4, 7). «Верь тому, что сердце скажет. Нет залогов от небес», — вот условие веры в русской поэтической формулировке Жуковского. Скептическое требование наглядного и осязательного обоснования веры выразительнее всего представлено в истории с Фомой Близнецом (Евангелие от Иоанна), резюмируемой упреком Иисуса: «ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие» (Иоанн, 20, 29). Сравним мрачные впечатления Ипполита (в «Идиоте») от картины Гольбейна Младшего «Мертвый Христос», перекликающиеся с отзывом самого Достоевского: «От такой картины вера может пропасть».

Заинтересованное сомнение (в отличие от религиозной индифферентности) внутренне с верой связано, родственно ей по происхождению и нередко тем глубже выражено, чем активнее желание верить («не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя Осанна прошла…». — Достоевский). Речь идет в таких случаях неизменно о бытийном статусе факта: «пощупать», «вложить перст в раны» и значит объективировать сверхъестественное, снизив и умалив его до себя, открыв ему возможность войти в признающее лишь обычный факт «слишком человеческое» сознание. И напротив, поверить — значит принять сверхъестественное вопреки объективной логике и даже, может быть, благодаря тому, что оно эту логику отменяет (Тертуллиан, Лев Шестов).

Там же, где вера и неверие в неустойчивом равновесии, они могут либо, не вступая в спор, сосуществовать «на равных» как разнонаправленные возможности понимания бытия, либо диалогически активно соотноситься в вечно незавершимой полифонии. Философское и научное различение этих установок существенно для гносеологии в целом, в особенности же значимо для теории художественного слова. Первый случай представляет реализм Пушкина, второй — «фантастический» реализм (Достоевского и его продолжателей), как и значительная часть новейшей литературной фантастики.

Бытие у Пушкина — полисемантический факт, по природе самоценный, самодостаточный, самостоятельный. Ничто извне этого факта не обосновывает, не придает ему смысл. Все обоснования, в том числе теистическое и атеистическое, изначально заложены в самом бытие как свободная игра имманентных ему потенций и вариантов смысла, в конечном счете, однако, гасящих, взаимно уравновешивающих друг друга, так что первой и последней инстанцией понимания остается та же простая целостность безосновного бытийного факта.

У Пушкина факт бытия как бы растворяет в себе или очерчивает, ограничивает собою всю необозримую фантастику возможных смысловых обоснований и интерпретаций факта. У Достоевского, напротив, фантастическая смысловая полифония растворяет и снимает в себе почти все собственно фактическое, то есть внутренне независимое от обосновывающего смысла. В одном случае торжествует, правит смыслами и организует целое факт, в другом — диалогически оркестрованный смысловой фон факта доминирует над самим фактом, как бы претворяя его изнутри в чисто смысловую полифонию. Таковы две крайние модели бытийной логики в литературе, выражающих почти полярные отношения к бытию, факту и смыслу. Вместе с тем, как всякие крайности, они в принципе обратимы, что и доказал наследовавший Пушкину очень близко, хотя и целиком по-своему, Достоевский.

* * *

Достоевский точно заметил, что в «Пиковой даме» явление графини Германну дано так, что «в конце повести, т. е. прочтя ее, Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые столкнулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов…». При всем том с выводом: «Пиковая дама» — «верх искусства фантастического» — трудно согласиться. Пушкин представляет факты и только факты, и наше дело интерпретировать их в том или ином направлении. В некоторых случаях, здесь или в «Медном всаднике», у него свободно уравновешены сверхъестественная и естественная логики понимания. Верность эстетике Пушкина, его художественному заданию и состоит в том, чтобы не нарушать равновесия разных смыслов, свободной игры их в факте. Как только мы ставим определенный акцент — Германн (или Евгений) люди больного воображения, либо: им действительно встретилось сверхъестественное — мы сразу получим перед собой не пушкинский, а эстетически иной, и конечно, одноплановый образ. У Пушкина оправдано и то и другое как сочетающиеся в бытие возможности обоснования факта. Но как раз свободное сочетание и заставляет их нейтрализовать, снять друг друга, так что перед нами с начала и до конца все же только факт, расширенный до бытийных масштабов.

Поэтому же центральные у Пушкина образы по природе не символы; реализм его изначально не символичен. «Анчар», с одной стороны, вполне можно воспринять чисто эпически как рассказ об уникальном растении и исключительном случае; с другой, что для нас более привычно, — как символ. Но важно сохранить сосуществование полюсов; приглушив любой из них, мы уйдем от «Пушкина в Пушкине». Сказанное в равной мере относится к «Медному всаднику», «Каменному гостю» или, допустим, «Тазиту». Внутренне фантастичен, если только всмотреться, и самый обычный на первый взгляд пушкинский реалистический образ. В авторском реквиеме по убитому Ленскому («Евгений Онегин») Пушкин набрасывает перспективы его возможного жизненного пути. Две эти предполагаемые судьбы Ленского несходны разительно: одна — банальная жизнь опустившегося провинциала, другая — мировая миссия и слава поэта. И это действительно равноправные варианты пушкинского образа Ленского. Но в «живом Ленском» они наличествовали имманентно, как бы не вступая друг с другом в спор; только смерть их выявила и позволила столь остро сопоставлять.

Не так ли строится и фигура Онегина? Его окружают разноречивые толкования и оценки, но он всегда превышает их, отличаясь как фактически нам представленный человек от суммы своих оценок и осмыслений. И в каждом случае автор вправе спросить и нас, и своих героев, рассуждающих об Онегине: «Зачем же так неосторожно / Тогда вы судите о нем?..»

Аналогично организован и весь роман. Факт неразрешившейся и неудовлетворенной любви двух людей, имевших свободу выбора и нуждавшихся, в конечном счете, только друг в друге, составляет сердцевину «Онегина». Факт этот, многосторонне выявленный и очерченный, остается тем не менее в итоге загадочным, понятным только и просто как бытие. Объяснить или обосновать этот факт, оставаясь верным эстетике романа, в принципе невозможно. Это не удается героям в такой же степени, как автору и читателю. События остается только принять, что и делает рассказчик со специфически пушкинской светлой печалью.

Можно сколько угодно размышлять над проблемами и перипетиями произведения, личностью и значением персонажей. Пушкин представляет для этого, быть может, больше простора, чем любой другой автор. Однако все напрашивающиеся размышления, включая гипотезы, концепции и анализ повествователя и героев, только делают фактическую основу сюжета еще прозрачнее, бездоннее, самостоятельнее. То же можно сказать и о факте русской жизни целой эпохи, изображенной в «Онегине». Закономерности этой эпохи, культурно-исторические и социальные, присутствуют в романе и сформулированно, и имманентно, но показанного в нем факта общенародной исторической жизни не определяют и не исчерпывают. Поэтому он и предстает перед нами столь цельным, свежим, энциклопедически всесторонним. Это факт, обрисованный не в исторической сумме закономерностей, но в собственном его необобщаемом целом.

Поместив фантастический расходящийся веер всех разночтений жизни внутрь ее событий, заставив событие фактически превалировать над осмыслениями и оценками, Пушкин необычайно раздвинул границы факта. Его эстетика факта лежит далеко в стороне от самого способа мыслить, принятого в науке и философии. Факт привычнее всего понимать как объективное по природе явление, т. е. нечто, не исчерпывающееся собой, предполагающее скрытые за ним силы и принципы; традиции объективного видения факта сохраняются до известной степени и в самой передовой науке. При таком подходе факт важен, но и в чем-то внешен, попутен и проницаем; существеннее все же его значение, нечто, о чем он свидетельствует. Сквозь видимость факта мы усматриваем превышающий его смысл или закономерность — и это как в теории, так и в непосредственном восприятии жизни, в практике. У Пушкина же несочетаемые впрямую смыслы свободно сосуществуют в недрах факта, что делает факт не просто конкретнее (это вполне привычно), но и неизмеримо существеннее своих обобщений. Осознать предложенную Пушкиным эстетическую логику для современного литературоведа, скорее всего, почти физически неудобно, немыслимо. Как обычный читатель, он может воспринимать Пушкина вполне адекватно; но в качестве ученого трактует его так или иначе традиционно, т. е. концептуально, диалогически, символически. Но это затруднения, в конечном счете, все-таки психологии, инерция глубоко укатанной колеи европейской мысли — и, можно не сомневаться, такие шоры спадут со временем.

В новейшей философии известны попытки осмыслить «феномен» или «вещь» как нечто самостоятельное и самоценное, как бытие — Гуссерль, Хайдеггер. Но при этом от феномена сознательно и систематически отметалось как раз фактическое — все, что было в «феномене» от реальности и субъектно-объектной логики. Гуссерль разработал для этого особый метод, знаменитую «феноменологическую редукцию», а Хайдеггер в тех же целях отказался от понятийного языка, применяя поэтически-медитативную речь о «вещи». У Пушкина же осуществлено немыслимое и для философии — «факт» (т. е. нечто реальное, позитивное, хотя и не позитивистское) полностью совпал с «бытием», в рамках философских приличий трактуемым обычно мистически; субъектно-объектная логика предстала как органическая часть логики бытийной. Пушкин эстетически осуществил синтез, не известный ни науке, ни философии, — быть может, как раз тот, о котором некогда мечтали романтики. Во всем этом — огромное эвристическое значение Пушкина, достаточно даже не угадываемое сегодня.

* * *

Среди мировых художников слова никто, пожалуй, так остро не ощущал скрытую фантастичность факта, никто так много о ней не думал, как Достоевский. «Факт» и «фантастика» — центральные термины его критической мысли: «Что может быть фантастичнее действительности? Что может быть даже невероятнее иногда действительности? Никогда романисту не представить таких возможностей, как те, которые действительность представляет нам каждый день тысячами в виде самых обыкновенных вещей». И в другом месте: «Проследите иной даже не такой яркий на первый взгляд факт действительной жизни — и если вы только в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: на чей глаз и кто в силах?»

Достоевский одним из первых подметил характерный прием зарождавшейся современной фантастики — убеждать нас в невероятное путем множества скрупулезно выписанных частных деталей. Так вводил впоследствии читателя в фантастический мир Уэллс, специально писавший об этой особенности своей поэтики. Достоевский подметил подобную манеру уже в рецензии на впервые переведенные в России три рассказа Эдгара По (1861 г.): «В повестях По вы до такой степени ярко видите все подробности представленного вам образа или события, что, наконец, как будто убеждаетесь в его возможности, действительности, тогда как событие это почти совсем невозможно или еще никогда не случалось на свете». И подвел итоги весьма трезво: «В По если и есть фантастичность, то какая-то материальная, если б только можно было так выразиться, Видно, что он вполне американец, даже в самых фантастических своих произведениях».

Собственный «фантастический реализм» Достоевский строил, развертывая отношения смыслов «обыкновенного» факта жизни. Имманентную у Пушкина фантастику смыслов он интенсифицировал, делал зримой, воплощая в образы героев-идей, вводя провоцирующий экспериментальный сюжет, несущий смысловую полифонию. Но факт при этом расщеплялся в диалоге о факте, где каждый из участников представлял события со своих позиций. От самостоятельного и самоценного факта оставался разве что «авторский минимум прагматического, чисто повествовательного избытка, который необходим для ведения рассказа» (М. Бахтин). Вся реалистическая пространственно-временная фактура происходящего истончалась как раз в связи с этим до полупрозрачной маски, из-под которой просвечивал и которую почти разрывал изнутри «карнавал» персонализованных смыслов.

А ведь в Новом завете — ближайшем духовном источнике эстетики Достоевского — герой не просто герой-идея, он богочеловек, Сын Божий и, следовательно, сверхфакт, сверхреальность. В диалогической линии художественного слова еще у Шекспира призраки и ведьмы — отнюдь не художественный прием, как и не плоды воображения персонажей, а самая доподлинная реальность. Сервантес был первым, кто начал последовательно субъективировать фантастическое, переносить его в сознание человека. У Достоевского голоса романа целиком субъективны. И в этом смысле М. Бахтин был прав, говоря: «В мире Достоевского вообще нет ничего вещного, нет предмета, объекта — есть только субъекты». Но этого недостаточно. Диалогически соотносящиеся субъекты образуют бытийное целое. Сама связь субъектов — полифония Достоевского — бытийна (а не объективна, как замечает в другом месте о ней Бахтин). Таков был итог почти двухтысячелетнего развития жанра — от сверхреальностей Нового завета до полной субъективизации голосов бытийного диалога. Эволюция эта имела известные культурно-исторические причины, психологические же истоки своего метода лучше всего выразил сам Достоевский: «Я скажу вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и (я знаю это) даже до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных…» Здесь названы чисто авторские поводы субъективизации у Достоевского бытийных структур, перевода в «фантастический реализм» того, что было некогда предметом и сутью веры.

Так называемая научная фантастика, во многом шедшая на смену традиционным жанрам художественно-философского диалога, начиная с классической утопии-антиутопии, знаменовала изменение в новоевропейском сознании самого характера веры. НФ была рождена из веры в спасающие, благие силы прогресса, конкретно же науку и технику. Конечно, убежденность эта с самого начала исторически сопровождалась сомнениями и даже враждебностью — достаточно напомнить имена Свифта, Руссо, Мэри Шелли, Батлера. Со временем героическое амплуа науки в культуре становилось все более проблематическим и зловещим, а собственно научная фантастика возвращалась к своим жанровым праистокам, переходя в фантастику философскую, в измененный научно-фантастическим реквизитом и проблематикой новый «фантастический реализм». Но, вместе с подобными процессами, от НФ как бы отделилось и отдалялось обусловленное и оправданное верой в науку фактическое начало. До этого в широких слоях общественной психологии образы и «предвидения» научной фантастики помещались где-то на грани вполне возможного, что сильно подогревало интерес к ней, быстро приобретший мировые масштабы. Критика в определенный момент даже склонна стала расценивать НФ как «новую мифологию», ибо границы между фактами и фантазией в этой области действительно почти стерлись. Но когда лучшая часть жанра «вернулась со звезд» и влилась в литературу основного потока, произошла существенная культурная переакцентировка, переосмысление и размежевание всего жанрового спектра НФ. В художественно наиболее значительной своей ветви фантастика вновь стала просто литературой, однако введшей науку и технику в круг старых бытийных проблем. Лишившись квазифактического обоснования, санкционированного наукой, это направление НФ оставило за собой лишь ту меру достоверности, которая всегда отличала подлинное художественное слово. С другой стороны, продолжает процветать стандартизованная НФ, базирующаяся на некритичности широких слоев общественного сознания и апеллирующая к архетипам массового воображения, только обряженным в «научно-технические» условности. На повестку дня в лучшей части НФ вернулись все те вопросы, которые были сформулированы великими религиями Запада и Востока, в особенности христианством. Новейшая социальная проблематика — научно-технологическая, экологическая, политическая и т. д. — лишь придала вечным темам особый излом и непредвидимую ранее катастрофическую реальность общемирового масштаба. Войдя в зону современного апокалипсиса, мировая фантастика и совершила свою очередную внутрижанровую метаморфозу.

Параллельно с этими художественными переменами «научно-фантастическое» воображение самого вульгарного типа резко сместилось непосредственно в жизнь. Сегодня как никогда в новейшее время распространились разномастные суеверия с окраской НФ. Не только повседневные разговоры, но и средства массовой информации полны слухов об НЛО, контактах с инопланетянами, феноменальных достижениях экстрасенсов и т. д.; читаются соответствующие лекции, издаются монографии, учреждаются фонды поддержки исследований. Вся сфера тех явлений и доводов, которая впервые была представлена в книгах Джорджа Адамского и затем развита его продолжателями, в наши дни стала активным, живым достоянием широкого массового сознания. Бороться с подобными убеждениями средствами традиционного научного рационализма (как делал у нас, скажем, физик и популяризатор науки А. И. Китайгородский) вполне бесполезно. Пикантность ситуации любого из просветителей прежде всего в том, что само наличие инопланетян и даже мысль об их присутствии на Земле не противоречат научному мировоззрению. Наука не может априори отвергнуть возможность разумной жизни в иных галактиках, как и априори безусловно принять ее. В таких вопросах естествознанию остается только теория вероятностей и требование бесспорных фактических доказательств. Единственная реальная тактика научной критики в борьбе с суевериями — объяснить «свидетельства об инопланетянах» как неверно воспринятые естественные феномены, отнеся все не укладывающееся в такой анализ к слухам и домыслам. Но разве науке незнакомы несомненные факты, допускающие противоречивые объяснения? Разве принцип экономии сил в науке (придерживаться «простого», привычного объяснения) когда-то оправдывался в моменты открытий? И, наконец, не все факты, действительно наличные в этой области, допускают традиционное объяснение. Проблема еще раз сводится к иррациональной убежденности спорящих, и суеверная фантазия и научная логика остаются взаимонепроницаемыми как абсолютно несмешиваемые субстанции.

Пример с эволюцией взглядов советского астрофизика и популяризатора науки И. С. Шкловского может показать, какую роль в подобных вопросах играет общая интуитивная ориентация. Ученый, в свое время активно отстаивающий идею внеземных цивилизаций, впоследствии перешел к противоположной мысли об уникальности разума и нашем одиночестве во Вселенной. Что, кроме гамлетовского вопроса «Что благороднее?», могло стать логическим поводом подобного поворота? Научно обосновать эту эволюцию до конца ни сам И. С. Шкловский, ни кто-либо другой не в состоянии.

Но если так, вопросы закала и глубины предъявляемой нам иррациональной позиции и вправду получают решающее значение. А в таком свете подлинная религиозная вера неизмеримо предпочтительней суеверия. С другой стороны, суеверие несравнимо по ценности и с выверенной, глубокой научной трезвостью. Суеверие в принципе — плод поверхностной, несамостоятельной души и мысли. Рождается оно неспособностью «среднего человека», объективно и сознательно «такого, как все», к принятию бытийной ответственности, к самостоятельности, свободе. Проблематику эту классически выразил Достоевский в «Легенде о великом инквизиторе». В нашем веке о «бегстве от свободы» среднего человека немало писали. «Человек среды» (или «компактного большинства», «толпы», «массы») — в отличие и от народной личности, и от интеллектуала внутренне скован. Он решает основные вопросы жизни более имитативно, пассивно, чем самостоятельно и свободно, и охотно передоверяет большую ответственность различным авторитетам. Так было, с известными модификациями, во все эпохи, и новейшее время лишь интенсифицировало установки «человека среды», определив ими большинство культурных явлений.

В суеверии воплощается мощная тенденция массового воображения ставить между человеком и последними вопросами жизни таинственных и всемогущих посредников — от инопланетян до реального, но не менее загадочного по сути фюрера или вождя. На них и возлагается решение непосильных задач и тяжесть выбора в тревожащих всех ситуациях (ведя себя как все, «человек среды» и полагается на выбор, делаемый «за всех» кем-то со стороны). Посредники — промежуточный, как бы амортизирующий, слабо персонифицируемый, но личностный слой, который массовый человек интуитивно воздвигает между собой и риском и угрозами бытия, его непомерным для себя личностным вызовом. Предстояние верующего перед Богом, как и самостоятельное решение атеистом или агностиком важнейших земных вопросов, требует — в разной степени — ответственности, неотделимой от риска. Поступая как все, «средний человек» идет, как ему представляется, по линии максимальной безопасности (на деле, разумеется, иллюзорной), но психологически (до поры) самой комфортной.

Посредникам, на которых он полагается, не «предстоят» — напротив, сам способ их существования связан с периферией зрения человека. Обитают они или склонны являться в самых глухих и заброшенных уголках Земли, связаны с ее заповедными зонами (типа Бермудского треугольника) либо, если это земные посредники, как бы рассеяны в духовной и в политической атмосфере. Действия посредников непредсказуемы, к ним относятся, в сущности, как к судьбе, от которой можно ждать величайших благ, но и несчастий. Популярная маска инопланетянина — чудовище с добрым сердцем — хорошо отражает двойственность работы массового сознания (сказочными аналогами ее могут служить герой «Аленького цветочка» С. Аксакова или какая-нибудь царевна-лягушка). Не менее типично распределение функций между добрыми и злыми посредниками (прототипы здесь — полярные магические силы фольклора). Самый несимпатичный разряд посредников составляют все же мифологизированные фигуры харизматических лидеров. Архетип «Старшего Брата» при желании можно проследить во всей исторической цепи «посредничества», начиная с поклонения духам предков. В этой фантасмагорической культурной цепи он выступает как сквозная ключевая фигура. Как у Оруэлла, так и в реальной действительности Старшему Брату обычные люди лично и личностно не предстоят. Это он отовсюду наблюдает за ними глазами бесчисленных своих изображений и видит насквозь. Человек же постоянно ощущает его вездесущие в основном боковым зрением. Как и следует посреднику, Старший Брат по существу анонимен и персонифицируется трафаретными масками. С посредником невозможно заключить Договор, получить от него Завет, ибо ситуации эти предполагают относительную свободу и сущностное сходство сторон. Посреднику можно только пассивно вручить собственную свободу, не требуя ничего взамен. Это — иные отношения, чем при свободно и ответственно избираемом смирении перед высшим: ученичестве, послушничестве или других формах вхождения в мирскую духовную общину либо Церковь.

Суеверие — симптом духовного рабства, итог глубокой объективации человека, «одномерности» как расплющенности его под прессом истории. Как выхода из неизбывной тоски античеловеческого существования, мы ждем явления кардинально нового из иных, внеположенных нам миров, смутно, но очень остро надеемся, что некто придет и расколдует, развеществит нас, — при том, что сами мы не готовы и не способны к освобождению. Но результатом такого развеществления может быть лишь новое рабство. Перекладывание ответственности на чудесных помощников — харизматического лидера, инопланетянина, экстрасенса — есть по сути углубление в рабство, шаги по дороге дурной бесконечности откладываемых личных решений. А «чудеса охотно являются тем, кто их особенно ждет».

Но собственно художественная фантастика, народная и создаваемая величайшими из писателей, глубоко, хотя и непрямым образом, причастна правде и истине. «Царь Эдип», как и «Слово о полку Игореве» различным языком убеждают, что слепая самонадеянность человека преступна, что это качество, в котором высшие людские достоинства переходят в свою противоположность и неминуемо ведут к трагедии. Разве это не актуальная истина, при всей древности и фантастичности форм, в которых она высказана? Когда речь заходит о бытие в целом, логика неизбежно становится фантастической.

Парадоксально целостное видение истины и есть родовое, исконное преимущество фантастики, как и религиозной веры, перед наукой. Но разве не в ту же сторону развивается и сама наука, становящаяся в самых бесстрастных своих дисциплинах все более целостной, гуманитаризованной, фантастической? Поэтому мы вправе спросить: не предвещает ли древнее в истоках слово фантастики последнее, будущее слово самой науки? Ведь новое раскрытие памяти человечества — одна из доминант его роста. «Истина давно обретена и соединила высокую общину духовных умов. ЕЕ ищи себе усвоить, эту старую истину», — учил Гёте. А в свете старых истин реальный факт всегда рассматривался как миг в таинственной и вечной гармонии фантастического.

А. Мешавкин

ФАНТАСТИКА ПЕРМСКОЙ ОБЛАСТИ. 1892—1989

Материалы к библиографии

Данный указатель, не являясь исчерпывающим, носит предварительный характер. В то же время он включает (как хотелось бы верить) основную массу публикаций фантастики на территории Пермской области. За основу взято современное административно-территориальное деление (не учитывались издания Пермской губернии, выходившие на территории нынешних Свердловской и Тюменской областей).

Материал расположен хронологически и распределен по четырем рубрикам: книги, сборники, журналы, газеты (в соответствии со структурой выходящего вскоре в Свердловске библиографического указателя фантастики Урала).

Необычным может показаться отбор материала: в отличие от традиционных указателей такого рода, здесь учитываются стихи, литературные сказки, фантастика русских классиков и т. д. Составитель исходил из убеждения, что фантастика (в широком смысле) представляет собой целостное явление.

Составитель пользуется возможностью выразить признательность А. П. Лукашину и И. Г. Халымбадже за помощь в работе над указателем.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

БК — «Большая Кама» (Камское речное пароходство, Пермь)

БР — «Березниковский рабочий»

ВП — «Вечерняя Пермь»

Заводские огни — «Заводские огни» (Пермский электротехн. з-д)

Искра (К.) — «Искра» (Кунгур)

Искра (Л.) — «Искра» (Лысьва)

Ленинец (ППИ) — «Ленинец» (Пермский политехн. ин-т)

МТС — «Материально-техническое снабжение» (УМТС Западно-Уральского района, Пермь)

МГ — «Молодая гвардия» (Пермский обком ВЛКСМ)

МР — «Мотовилихинский рабочий» (Пермь)

ПГВ — «Пермские губернские ведомости» (с 1908 г. — «Пермские ведомости»)

ПЖ — «Пермская жизнь»

ПЗН — «Пермская земская неделя»

ПОЛП — «По ленинскому пути» (Коми-Пермяцкий нац. округ, Кудымкар)

ПС — «Пермский строитель» (Трест № 14 ГЗУС, Пермь)

ПУ — «Пермский университет»

СК — «Спутник крокодила». Сатирич. приложение к газете «Ленинский путь» (з-д им. Свердлова)

СН(Б.) — «Сельская новь» (Березовка)

СН(К.) — «Сельская новь» (Кунгур)

СР — «Соликамский рабочий»

Учитель — «Учитель» (Пермский гос. пед. ин-т)

Знак * означает, что издание не удалось разыскать и описать de visu.

1892

а) 1. Лейн А. Стихотворения. — Пермь: Типо-лит. Губ. Правления. — 150 с. — Из сод.: Труд (Фантазия). С. 139—141.

1894

г) 2. Гейнце Н. Э. В цирке: Вечерняя фантазия // ПГВ. № 52, 12 апр.

3. Гейнце Н. Э. Страшная история: Рассказ-загадка // ПГВ. № 81, 9 июня.

4. Круглов А. Вещий сон: [Рассказ] // ПГВ. № 9, 20 янв.

5. Стэд В. Дважды два —четыре: Повесть. [Пер. с англ.] // ПГВ. № 183 (начало).

1895

г) 6. Глинский К. Из воспоминаний паука: Отрывок. Пер. с пол. // ПГВ. № 162, 26 июля.

7. Кр-ий В. У Александра Македонского. Интервью: Святочная пародия // ПГВ. № 287, 31 дек.

8. Кудринский Ф. Таинственный дом (Из исторических преданий города Перми): [Повесть] // ПГВ. № 53, 60, 66, 73, 76; 7 марта — 7 апр.

9. Стэд В. Дважды два — четыре. Повесть. [Пер. с англ.] // ПГВ. № 1, 6, 8, 12, 14—15, 17—19, 24, 29, 33, 41, 46, 52, 56, 62, 64, 68, 70; 1 янв. —28 марта (окончание).

10. Твен М. Зуб. Грустная история: [Рассказ]. Пер. с англ. // ПГВ. № 244. 5 нояб.

11. Эркман-Шатриан. Скрипка повешенного: Фант. рассказ. Пер. с франц. // ПГВ. № 239, 31 окт.

1896

г) 12. [Аноним]. Х-лучи: Фантазия // ПГВ. № 70. 31 марта (начало).

13. [Аноним]. Сон корректора: [Рассказ] // ПГВ. № 84, 17 апр.

14. [Аноним]. Эдуард Спель: [Рассказ]. Пер. с франц. П. Любимова // ПГВ. № 90, 25 апр.

15. ди Гамба П. «Дочь Тинторетто»: Новелла. [Пер. с итал.] // ПГВ. № 266, 14 дек.

16. Франс А. Обедня теней: Рассказ. [Пер. с франц.] // ПГВ. № 85, 18 апр.

1898

г) 17. [Аноним]. Любовь: [Рассказ]. Пер. с швед. Л. В. // ПГВ. № 216, 6 окт.

18. Лагерлеф С. Легенда об отшельнике: [Рассказ. Пер. с швед] // ПГВ. № 209, 25 сент.

19. Мейер Ф. Маска: Святочный рассказ // ПГВ. № 280, 25 дек.

1899

г) 20. [Аноним]. Алхимик: [Рассказ] // ПГВ. № 31, 9 февр.

21. Дюкенель Ф. Исцелитель мозгов: Из сказок 10000 и 2 ночи. Пер. с франц. // ПГВ. № 146, 10 июля.

22. Z. Сон после Нового года: [Рассказ] // ПГВ. № 14, 19 янв.

23. Прус Б. Сон фараона: Из романа «Фараон». [Пер. с пол.] // ПГВ. № 6, 9 янв.

1900

г) 24. В-ский Ф. Ф. Сказка про одного бекасика: [Сказка] // ПГВ. № 141, 2 июля.

25. Джером Дж. К. Спирит: [Рассказ. Пер. с англ.] // ПГВ. № 31, 9 февр.

26. Копейка. Рубль-путешественник: Сказка для взрослых // ПГВ. № 29, 6 февр.

27. Немоевский А. Из «Листопада». Пер. с пол. У. Ульриха // ПГВ. № 57, 12 марта.

28. Сенкевич Г. На Олимпе: Легенда. [Пер. с пол.] // ПГВ. № 71, 30 марта.

29. Ф. М. В «надзвездные края»: [Рассказ] // ПГВ. № 12, 16 янв.

1903

г) 30. Гукс В. У моржа. Интервью: [Пародия] // ПГВ. № 105, 18 мая.

31. Дорошевич В. Происхождение глупости: Индийская легенда // ПГВ. № 249, 16 нояб.

32. Дорошевич В. Судья на небе: Из сказок и легенд Востока // ПГВ. № 15, 19 янв.

1904

г) 33. [Аноним]. И да будешь благословенною ты!: [Легенда]. Пер. с пол. У. Ульриха // ПГВ. № 108, 21 мая.

34. Гр. Серебр. Таинственное происшествие: Святочный рассказ // ПГВ. № 284, 29 дек.

35. Немоевский А. Мать и дитя: [Рассказ]. Пер. с пол. У. Ульриха // ПГВ. № 111, 25 мая.

36. Скорпион. Бедный заяц: Сказка для старшего возраста // ПГВ. № 54, 10 марта.

37. Скорпион. О ерше и щуке: Сказка для старшего возраста // ПГВ. № 33, 13 февр.

1905

а) 38. Ильин С. А. (Little man). Стихотворения. Вып. 1. Лирика и на злобы дня. — Пермь: Тип. газ. «Пермский край». — 276 с. — Из сод.: «Природы непокорный сын…» С. 16—17; К открытию химика Вальтера. С. 224; Театры, клубы и ученые общества. С. 232—234; На Сириусе. С. 235—236.

г) 39. [Аноним]. Как цыгане научились гадать: [Легенда]. Пер с нем. Г. Л-ва // ПГВ. № 4, 6 янв.

40. Дорошевич В. Ученье и жизнь: Арабская сказка // ПГВ. № 172, 13 авг.

41. Лирш Е. Ничего романтического!: Эпизод из сказки для взрослых. Пер. с нем. Г. Л-ва // ПГВ. № 26, 2 февр.

1906

г) 42. Немоевский А. Гамалиил: Легенда. Пер. [с пол.] У. Ульриха // ПГВ. № 281, 25 дек.

43. Немоевский А. Предостережение: Легенда. Пер. с пол. У. Ульриха // ПГВ. № 257, 26 нояб.

1907

г) 44. Верн Ж. [псевдоним]. С того света: Фельетон // ПГВ. № 62, 18 марта. С. 5.

45. Дойдль [sic] К. Замечательный случай в Кейнплаце: Рассказ. Пер. с англ. М. Д. Г. // ПГВ. № 91, 26 апр. С. 2—4.

46. Немоевский А. В последнее мгновение: Легенда. Пер. с пол. // ПГВ. № 131, 17 июня. С. 3—4.

1909

б) 47. [Аноним]. Сон: [Рассказ] // Сборник литературных произведений учеников Пермской мужской гимназии. № 3. Пермь. С. 8—10.

48. Шин П. Мечта: Рассказ // Сборник литературных произведений учеников Пермской мужской гимназии. № 2. Пермь. С. 25—30.

1910

г) 49. Жоликлэр Э. Брак мистера Родбриджа: Рассказ. Пер. с франц. // ПГВ. № 200, 6 сент.

50. Жоликлэр Э. Конец Шерлока Холмса: Сатирич. очерк. Пер. с франц. // ПГВ. № 149, 11 июля.

51. Крымов В. Алхимик нашего времени: Рассказ // ПГВ. № 281, 29 дек.

52. Ленин Н. Печальная Ель: Легенда // ПГВ. № 280, 25 дек.

53. Рода-рода. Вернер и Ядвига, или Роковая молния: Рассказ. Пер. с нем. // ПГВ. № 138, 27 июня.

54. Яблоновский С. На том берегу: Рассказ // ПГВ. № 200, 6 сент.

1911

г) 55. [Аноним]. Эдем патентованных изобретений: Рассказ // ПГВ. № 115, 3 июня.

56. Б. Д. Полет на крыльях больной фантазии: Рассказ // ПГВ. № 268, 18 дек.

57. Боборыкин П. Чудо науки: Фантазия // ПГВ. № 160, 28 июля.

58. Виноградов С. Весенняя сказка: [Сказка] // ПГВ. 14 мая.

59. Гусев-Оренбургский С. Сон о деревянном человеке: Рассказ // Пермский край. № 260, 30 дек.

60. Данилевский Г. Поезд: Рассказ // ПГВ. № 66, 24 марта.

61. Рок. Торг: Фельетон // ПГВ. № 251, 27 сент.

62. Тестов Ив. Первый человек: Рождественский рассказ // ПГВ. № 273, 25 дек.

63. Шницлер А. Дневник Редегонды: Рассказ. Пер. с нем. // ПГВ. № 165, 4 авг.

1912

в) 64. Щедрин М. Христова ночь: Предание // ПЗН. № 13, 29 марта. С. 11—14.

1914

в) 65. Ремизов А. Хлебный голос: Народное сказание // ПЗН. № 51—52, 25 дек. С. 27—28.

г) 66. Неволин В. Во имя черной богини: Аллегория // Пермяк. № 14—15, 7 апр. С. 2—3.

1916

г) 67. Вильяминов В. «Простое средство»: Современная сказка // ПГВ. № 228, 21 окт. С. 3.

68. Окунев Я. Бред: Рассказ // ПЖ. № 313, 29 дек.

69. Ремизов А. Проклянутая: Народная сказка // ПЖ. № 312, 25 дек.

1917

в) 70. Розеггер П. Вопрос Предвечного: [Миниатюра. Пер. с нем.] // ПЗН. № 4, 29 янв. С. 13.

71. Розов Б. Сказка о мужиках неразбереевцах и колдовских музыкантах: [Сказка] // ПЗН. № 40, 25 дек. С. 15—19.

г) 72. [Аноним]. Стачка лжи: Волшебная сказка. // ПЖ. № 415, 9 мая. С. 34.

73. Горький М. Кузьмичи и Лукичи: Сказка // ПЖ. № 403, 23 апр. С. 2—3.

74. Диэз. Двойники: Водевиль — драма наших дней // ПГВ. № 166, 10 дек.

75. Л-я. Сказка о Змиулане-царе и Кузьме Скоробогатом: [Сказка] // ПЖ. № 429, 4 июня.

76. Ремизов А. Ведьма: Уйгурская сказка // ПЖ. № 387, 2 апр. С. 3—4.

77. де Рок-Казбеков И. Пираты XX века: Роман из мировой войны // ПГВ. № 1, 3, 5, 6, 9, 12, 18, 21, 24, 27, 29, 33, 35, 39, 41, 45, 48, 53; 1 янв. — 8 марта (не оконч.).

78. Тома А. Свинопас Евмей: Рассказ. Пер. с франц. Ю. Махновец // ПЖ. № 383, 25 марта. С. 4.

1918

в) 79. А-ская Е. В первые дни свободы: [Притча] // Вольный полет. Журнал Мариинской женской гимназии (Пермь). № 1. С. 16—18.

80. Свиридова Е. Борин волк: Рассказ для учащихся начальных училищ // ПЗН. № 1, 4 янв. С. 15—22.

г) 81. Окулов Д. Сказка // Известия Пермского горисполкома. 22 сент.

1919

в) 82. Каркавитц А. Горгона: Рассказ. Пер. с новогреч. П. Вламбиса // Русское приволье (Пермь). № 3. С. 6—7.

83. Рембо А. Варварское: [Стих. в прозе]. Из книги «Illuminations». Пер. с франц. М. Волховского // Русское приволье (Пермь). № 3, С. 12.

84. де-Ренье А. Повесть Дамы Семи Зеркал: [Рассказ]. Пер. [с франц.] В. А. // Русское приволье (Пермь). № 4. С. 9—12.

85. Чернышев И. Последняя жертва: Сказочка // Русское приволье (Пермь). № 7. С. 15—16.

86. Чудновский Ф. Последний луч: Рассказ // Русское приволье (Пермь). № 4. С. 4—8.

г) 87. А. Б. Украденный профессор: Повесть // Современная Пермь. № 110, 115; 8—15 июня (не оконч.).

1922

г) 88. Неверов А. О продналоге: Сказка для взрослых // Искра (К.) № 140, 24 сент.

89. П. Ч. Иисус умер: Сказание 1922 года // Звезда. № 5, 9 янв.

1923

г) 90. Дьяконов А. Секретный документ (Приключения журналиста Окунева): [Роман] // Звезда. № 221—239. 2—23 окт.

91. ИФС. В 1999 году: [Рассказ] // Шахтер (Кизел). № 54, 30 июля.

92. Один из многих. В царстве Всемирной Трудовой Республики (Из дневника 1 мая 2023 года): [Рассказ] // Звезда. № 95, 1 мая.

1924

б) 93. * Подкин Б. Что же это было?: Фант. рассказ // Мы. Литературный день «Звезды». Пермь.

1925

г) 94. Каменский В. Пермь в 1950 году: Фантазия // Звезда. № 123—124, 3—4 июня.

95. Неверов А., Орестов И. От провода к проводу: Глава из повести «Товарищ Газ» // Звезда. № 144, 28 июня.

1926

г) 96. Акимов И. Сон Василия: [Рассказ] // Звезда. № 206, 9 сент.

97. Брюхов А. Необыкновенная машина: Рассказ // Звезда. № 274. 28 нояб.

98. Гайдар. Рыцари неприступных гор: Отрывок из повести // Звезда. № 280—284, 286—291; 5—18 дек.

99. Гайдар. Тайна горы: Фант. роман // Звезда. № 205—207, 209—213, 215—219, 221—224; 8—30 сент.

1927

г) 100. В. Через десять лет: Маленький фельетон // Искра (К.) № 151. 31 дек.

101. Ржаной А. Аким-изобретатель: Повесть // Искра (К.) № 116—124, 8—27 дек.

1928

г) 102. Зеленин П. Волшебное царство: Поэма // Страда. Крестьянская газета (Пермь) № 90, 30 сент. С. 5.

1929

г) 103. В. Т. Сон строгальщика Сидорова: [Рассказ] // Искра (К.) № 64, 1 мая.

1940

б) 104. Бычков Ал. Евстигнейкина мудрость: Сказка // Прикамье. Лит.-худ. сб. Вып. 1. Молотов. С. 94—98.

105. Трайнин И. На шхуне: Новелла // Большевистская смена (Молотов). № 57, 12 мая. [Рассказ в рассказе «Сказание о двух городах».]

1941

г) 106. Карманов А. Ракетоплан: [Стих.] // Большевистская смена (Молотов). № 1, 1 янв. С. 3.

1942

а) 107. Рыков С. Боги Олимпа: Мифы и сказания Древней Греции. [Пересказ]. — Молотов: ОГИЗ. — 36 с. — 10 т. э.

1944

а) 108. Бажов П. П. Ермаковы лебеди: [Сказ]. — Молотов: Обл. изд-во — 28 с. — 5 т. э.

1947

а) 109. * Гоголь Н. В. Вечера на хуторе близ Диканьки. — Молотов: Молотовгиз.

1948

а) 110. Гоголь Н. В. Петербургские повести. — Молотов: Молотовгиз. — 151 с. — 15 т. э. — Из сод.: Нос. С. 41—64; Портрет. С. 67—118.

1949

a) 111. Аксаков С. Т. Аленький цветочек: Сказка. — Молотов: Молотовгиз. — 30 с. — 5 т. э.

112. Бажов П. Малахитовая шкатулка: Сказы. — Молотов: Молотовгиз. — 527 с. — 10 т. э. — Из сод.: Богатырева рукавица. С. 49— 54; Орлиное перо. С. 55—60; Про Великого Полоза. С. 66—72; Змеиный след. С. 73—83; Золотой волос. С. 84—92; Медной горы хозяйка. С. 93—101; Приказчиковы подошвы. С. 102—108; Малахитовая шкатулка. С. 109—128; Сочневы камешки. С. 129—137; Таюткино зеркальце. С. 138—149; Травяная западёнка. С. 150—162; Дорогое имячко. С. 163—171; Ключ-камень. С. 172—178; Синюшкин колодец. С. 179—190; Серебряное копытце. С. 191—197; Огневушка-Поскакушка. С. 198—207; Жабреев ходок. С. 208—218; Две ящерки. С. 219—232; Голубая змейка. С. 233—243; Золотые дайки. С. 244—258; Каменный цветок. С. 305—323; Горный мастер. С. 324—335; Хрупкая веточка. С. 336—344; Ермаковы лебеди. С. 392—410; Кошачьи уши. С. 418—428.

113. Пушкин А. С. Романы и повести. — Молотов: Молотовгиз. — 399 с. — 20 т. э. — Из сод.: Гробовщик. С. 81—88; Пиковая дама. С. 213—237.

114. * Чернышевский Н. Г. Что делать?: Роман. — Молотов: Молотовгиз.

б) 115. Бажов П. Каменный цветок: [Сказ] // Флаг. Молотов. С. 131—159.

116. Гайдар А. Горячий камень: [Сказка] // Горячий камень. Молотов. С. 170—175.

117. Маршак С. Двенадцать месяцев: Славянская сказка // Горячий камень. Молотов. С. 154—162.

118. Паустовский К. Дремучий медведь: Сказка // Горячий камень. Молотов. С. 145—153.

119. Паустовский К. Стальное колечко: Сказка // Горячий камень. Молотов. С. 163—169.

1950

а) 120. * Ершов П. Конек-Горбунок: Сказка. — Молотов: Молотовгиз.

121. Панов И. С. Рассказы и повести. — Молотов: Молотовгиз. — 287 с. — 10 т. э. — Из сод.: Теперку: Хантэйское народное сказание. С. 172—178.

122. Толстой Л. Н. Повести и рассказы. — Молотов: Молотовгиз. — 575 с. — 15 т. э. — Из сод.: Холстомер. С. 437—466.

1951

а) 123. Фрадкин Б. Ответственный представитель: Повести и рассказы. — Молотов: Молотовгиз. — 226 с. — 10 т. э. — Из сод.: Сильнее смерти: Повесть. С. 3—70.

1952

а) 124. * Бажов П. Уральские сказы. — Молотов: Молотовгиз.

125. Давыдычев Л. Волшебник дачного поселка и другие сказки. — Молотов: Молотовгиз. — 52 с. — 15 т. э. — Из сод.: Про Олененка, Медвежонка, фиолетового Физкультурника и про куклу с закрывающимися глазами. С. 7—12; Прямая дорога. С. 44—47; Последнее собрание волшебников. С. 48—51.

1954

а) 126. Фрадкин Б. Дорога к звездам: Роман. — Молотов: КИ. — 365 с. — 15 т. э.

127. Фрадкин Б. История одной записной книжки: Фант. повесть. — Молотов: КИ. — 140 с. — 15 т. э.

г) 128. Фрадкин Б. Дорога к звездам: Отрывки из романа // МГ. № 80—82, 84; 7—16 июля.

129. Фрадкин Б. История одной записной книжки: Повесть // МГ. № 18, 19, 21, 22, 24, 25, 27, 31—34; 36; 10 февр. — 21 марта.

1955

а) 130. Асанов Н. Волшебный камень: Роман. Перераб. изд. — Молотов: КИ. — 391 с. — 30 т. э.

г) 131. Фрадкин Б. Тайна астероида 117—03; Фант. повесть // МГ. № 61—67, 69, 70, 72, 73, 75—78, 80, 81; 22 мая—8 июля.

1956

а) 132. Рони Ж. (старший). Борьба за огонь: Доисторич. роман. Пер. с франц. А. Л. Вейнрауб. — Молотов: КИ. — 139 с. — 25 т. э.

133. Фрадкин Б. Тайна астероида 117—03: НФ повесть. — Молотов: КИ. — 138 с. — 30 т. э.

г) 134. Василевский П. Две сестрицы и один Бюрократ: Сказка. Пер. с белорус. Е. Весенина // ПОЛП. № 120, 4 июня.

135. Фрадкин Б. У истоков бессмертия: НФ повесть // МГ. № 64—70, 72—77, 79—85, 87; 27 мая — 20 июля.

1957

а) 136. Воробьев В. Похождения Деда Мороза: Фант. рассказ. — Пермь: КИ. — 38 с. — 25 т. э.

137. Ирвинг В. Новеллы. Пер. с англ. А. С. Бобовича. — Молотов: КИ. — 444 с. — 100 т. э. — Из сод.: Рип ван Винкль. С. 5—22; Дольф Хейлигер. С. 111—176; Необыкновенные рассказы нервного джентльмена. С. 179—255; Дьявол и Том Уокер. С. 266—281; Легенда об Арабском астрологе. С. 339—356; Легенда о принце Ахмеде аль Камель, или Паломник любви. С. 378—407; Легенда о Завещании мавра. С. 408—426; Легенда о «Розе Альгамбры», или Паж и сокол. С. 427—442.

г) 138. Арефьев С. Тайна полигона: Рассказ // Искра (Л.) № 155, 156 (начало).

1958

а) 139. Фрадкин Б. Дорога к звездам: Роман. Изд. испр. и доп. — Пермь: КИ. — 456 с. — 30 т. э.

140. * Чуковский К. Доктор Айболит: Сказка. — Пермь: КИ.

г) 141. Арефьев С. Тайна полигона. Рассказ // Искра (Л.) № 2—6, 3—12 янв. (окончание).

142. Фрадкин Б. Пленники пылающей бездны: НФ повесть // МГ. № 62—70, 72—79, 81—94, 96, 97; 18 мая — 10 авг.

1959

г) 143. Александров О. Пресс-конференция на Марсе: Рассказ // МГ. 1 марта.

144. Бодалев А. В космический рейс (Пока фантастический этюд): [Стих.] // БР. № 208, 18 окт.

145. Фрадкин Б. Как Дима Козиков нашел самого себя: НФ рассказ // МГ. № 1, 1 янв.

1960

г) 146. Землинский В. А что будет в 1991?: [Юмористич. фантазия] // ПУ. № 40, 29 дек.

147. Кондаков В. Эвакуация рая: Фельетон // БР. № 12, 17 янв.

148. Филиппов Л. Тяжелые времена: Фельетон // БР. № 221, 7 нояб.

1961

г) 149. [Аноним]. «Березниковский рабочий» № 1, 1 января 2001 год // БР. № 1, 1 янв.

150. Бузмаков А. Он будет служить людям: [Стих.] // ПУ. № 11, 14 марта.

151. Запольских Т. Два мышонка: Рассказ для детей. // Искра (К.) № 49, 22 апр.

152. Иванов Б. Операция «Зеленый змий»: [Пародия на фильм «Операция «Кобра»] // ПУ. № 9, 28 февр.

153. Куликов Ю. К звездам!: [Стих.] // Коллективист (Гайны). № 22, 19 февр.

154. Лебедева М. Легенда о мечте: [Стих.] // ПУ. № 5, 31 янв.

155. Львов П. Воскресение генерала Бреда: [Рассказ] // БР. № 260, 31 дек.

156. Никитина Т. Голубой бал: Рассказ-мечта // Искра (К.) № 88, 22 июля.

157. Петров К. В 2000 году: [Рассказ] // Искра (Л.) № 1, 1 янв.

158. Родин А. В году 1972-м: Новогодний фельетон // БР. № 260, 31 дек.

159. Склярук Н. Елка: Фант. рассказ // Искра (К.) № 7, 15 янв.

160. Соловьев В. Я знаю —такое случится: [Стих.] // БР. № 245, 10 дек.

1962

а) 161. Крашенинников А. Пламенник: Стихи. — Пермь: КИ. — 87 с. — 3 т. э. — Из сод.: Атлантида. С. 32—33.

б) 162. Адарова Г. Наверное, будет так: [Рассказ] // Сами о себе. Пермь. С. 103.

163. Гришаев В. Кольцо вокруг Земли: [Рассказ] // Сами о себе. Пермь. С. 106.

164. Мельников В., Кутенёва Л., Тощевикова В., Лаптева В. Волшебная книга: Сказка-быль // Сами о себе. Пермь. С. 34—46.

165. Пименова Н. Вега: [Стих.] // Сами о себе. Пермь. С. 11—13.

166. Яшманов М. Отпуск на Юпитере: [Рассказ] // Сами о себе. Пермь. С. 104.

г) 167. Воробьев В. Чудесные камешки: [Сказка] // ПОЛП. № 130, 3 июня.

168. Гусман С. Разговор с машиной: Фант. рассказ // ПУ. № 15, 19 апр.

169. Потапова Л. История одного изобретения: Приключенческий рассказ // Ленинец (ППИ). № 20, 24 мая.

170. Старостин В. Оленевы бобы: Сказка // Искра (К.) № 5, 11 янв.

171. Старостин В. Чудо-гороховина: Сказка // Искра (К.) № 5, 11 янв.

172. Т. М. Драма в одном действии: [Пьеса] // Ленинец (ППИ) № 17, 28 апр.

1963

б) 173. Крашенинников А. Мы — космонавты: [Стих.] // Нашим ребятам. Пермь. С. 48—53.

174. Семенов Вл. Друг: [Рассказ] // Шутки в сторону. Вып. 2. Пермь. С. 149—150.

в) 175. Анисимова Т. Космос мой: Рассказ // Искра (К.) № 122, 12 окт.

176. Варзаков В. Загадка голубого экрана: НФ рассказ // СН(К.) № 131, 13 окт.

177. Ветошкин Г. Беспредельно: [Стих.] // Искра(К.) № 48, 20 апр.

178. Демин В. Покоренная Луна. Фантазия: [Стих.] // СН(К.) № 148, 24 нояб.

179. Кедрин С., Соснин А. В 1973-м: Новогодний фельетон // СН(К.) № 1, 1 янв.

180. Мельников М. Романтика: [Стих.1 // Искра (К.) № 136, 16 нояб.

181. Николаев Ст. Сотый Октябрь: Праздничный фельетон // СН(К.) № 141, 7 нояб.

182. Петров И. Шутка: Рассказ // СР. № 146, 15 дек.

183. Фрадкин Б. Дочь урагана: Отрывок из НФ повести «Пятнадцатая девятка» // Ленинец (ППИ) № 34—35, 4 нояб.

1964

г) 184. Биленкин Д. Время невидимок: Фант. рассказ // МГ. № 33, 15 марта.

185. Варзаков В. Выборы президента: Рассказ-памфлет // СН(К.) № 147, 5 дек.

186. Варзаков В. Падение в бездну: Рассказ-памфлет // СН(К) № 83, 12 июля.

187. Варзаков В. Решающий голос: НФ рассказ // СН(К.) № 157, 30 дек.

188. Варзаков В. Свет далекой Земли: НФ рассказ // СН(К.) № 134, 6 нояб.

189. Варзаков В. Сенсация мистера Пирсона: Фант. рассказ-памфлет // СН(К.) № 12, 26 янв.

190. Вишня О. Сотворение мира: Юмореска // СР. № 101, 26 авг.

191. Вотин В. Проводка сверхглубокой: НФ рассказ // Искра (К.) № 146, 5 дек.

192. Гай Кл. Горячая встреча: Новогодний фельетон // Искра (К.) № 1, 1 янв.

193. Гай Кл. Общественное дело: Фант. фельетон // Искра (К.) № 38, 28 марта.

194. Климов В. Гажа библия: [Юмористич. миниатюры на коми-перм. языке] // ПОЛП. № 132, 5 июля.

195. Розовский Д. На веки вечные: Праздничный фельетон // Искра (К.) № 134, 7 нояб.

196. Самоенко К. Лесная сказка: [Сказка] // Искра (К.) № 119, 3 окт.

197. Филенко Е. В космосе гибнет человек: НФ рассказ // МГ. № 145—146, 5 дек. С. 6.

198. Филенко Е. Космический десант: Рассказ // МГ. № 123, 11 окт.

199. Фрадкин Б. Каналы Марса: НФ рассказ // МГ, № 136, 137, 139; 13—20 нояб.

200. Фрадкин Б. Настойка из тундровой серебрянки: Фант. рассказ // МГ. № 74, 21 июня.

1965

б) 201. Болотов В. Космическая баллада: [Стих.] // Молодой человек. Вып. 4. Пермь. С. 192—193.

202. Герчикова Л. Жизнь в будущем: [Рассказ] // Сами о себе. Сб. 2. Пермь. С. 174—175.

203. Ильина Н. Приключение листика: Сказка // Сами о себе. Сб. 2. Пермь. С. 23—24.

204. Поносов М. Полет на Юпитер: Сказка // Сами о себе. Сб. 2. Пермь. С. 175—176.

205. Филенко Е. В космосе гибнет человек!: НФ рассказ // Сами о себе. Сб. 2. Пермь. С. 170—173.

206. Чарный В. Полет на Венеру: Сказка // Сами о себе. Сб. 2. Пермь. С. 176—178.

г) 207. Альдани Л. Рыбы-коты для Венеры: Рассказ. Пер. с итал. // МГ. № 84, 12 июля.

208. Анисимова Т. Серебряный олень: Сказка // Искра (К.) № 152, 18 дек.

209. Варзаков В. «Быть может, есть…»: [Стих.] // Искра (К.) № 123, 9 окт.

210. Варзаков В. Взгляд издалека: НФ рассказ // СН(К.) № 1, 1 янв.

211. Варзаков В. Только миг: [Стих.] // Искра (К.) № 123, 9 окт.

212. Мершон А. В мире одних мужчин: Юмореска // МГ. № 30, 7 марта.

213. Насибов А. Безумцы: Главы из романа // СН(Б.) № 31, 34, 37, 40, 43, 46, 49, 52, 55, 58, 61; 3 июля — 11 сент.

214. Серов Н. Благодетель: Сказка для взрослых // БР. № 208, 20 окт.

215. Серов Н. Номенклатурный руководитель: Сказка для взрослых // БР. № 208, 20 окт.

216. Смирнова В. Международный день мужчин: Юмореска. Пер. с чеш. В. Петрова // СР. № 28, 7 марта.

217. Федотовских М. К вопросу о Марсе: Фант. поэма // СН(К.) № 31, 33; 14—19 марта.

1966

а) 218. Муравьев Вл. Б. Пера-богатырь с берегов Лупьи: Повесть по мотивам фольклора народов коми. — Пермь: КИ. — 64 с. — 15 т. э.

219. Рождественская К. В. Волшебный фонарик: Сказки и рассказы. — Пермь: КИ. — 70 с. — 30 т. э. — Из сод.: Волшебный фонарик: [Сказка]. — С. 3—16.

г) 220. Анурьева В. Маяк: [Рассказ] // Искра (К.) № 7, 15 янв.

221. Баталов В. Царство шаманов: Отрывок из повести «Шатун». Пер. с коми-перм. // ПОЛП. № 255, 28 дек.

222. Брэдбери Р. Ржавчина: [Рассказ. Пер. с англ.] // Голос новатора (Очер) № 46, 47; 16—23 нояб.

223. Викторов Ю. Новогодний сон: Юмористич. рассказ // ПОЛП. № 1, 1 янв.

224. Кузнецов Е. Во власти Морфея: Рассказ-памфлет // Ленинец (ППИ) № 2—5, 14 янв. — 11 февр.

225. Лафшиц В. Что случилось с Виктором?: Юмористич. рассказ // За коммунистический труд (Гайны) № 94, 7 авг.

226. Мальцев С. 20 минут до войны…: Рассказ // МГ. № 113, 18 сент.

1967

а) 227. Волков А. М. Рыбьи сказки с присказками. — Пермь: КИ. — 35 с. — 15 т. э. — Из сод.: Сказка 1. Как Звонарь дантистом стал. С. 7—10; Сказка 2. Как уклейка летала. С. 13—16; Сказка 3. Как Зубарик перехитрил Жадину. С. 19—21; Сказка 4. Трудная операция. С. 23—24; Сказка 5. Рачья жизнь. С. 27—29; Сказка 6. Еще один подвиг Клешневича. С. 33—35.

228. Слепынин С. Фарсаны: НФ повесть. — Пермь: КИ. — 162 с. — 50 т. э.

229. Фрадкин Б. Настойка из тундровой серебрянки: НФ рассказы. — Пермь: КИ. — 99 с. — 30 т. э. — Сод.: Второе зрение. С. 3—25; Каналы Марса. С. 26—45; Настойка из тундровой серебрянки. С. 46— 59; Вода под ногами. С. 60—78; Ночное дежурство. С. 79—98.

г) 230. Николаев Ст. Взгляд на себя. Записки из будущего: [Рассказ] // Искра (К.) № 134—136, 7 нояб. С. 12.

231. Сторожева М. Земляника: Сказка // ПОЛП. № 147, 23 июля.

232. Шелестов В. В году 198…: Юмореска // Заводские огни. № 19, 1 мая.

1968

а) 233. Кузьмин Л. Капитан Коко и зеленое стеклышко: Сказка. — Пермь: КИ. — 78 с. — 150 т. э.

234. Пашин В. Сколопендра: Юмористич. рассказы. — Пермь: КИ. — 110 с. — 5 т. э. — Из сод.: Что было — то было!: [Истории] С. 101—107.

г) 235. Анисимова Т. Сайта Клаус — Дед Мороз: Сказка // Искра (К.) № 9, 20 янв.

236. Баранов М. Чудо-очки: Сказка-быль // ПОЛП. № 81, 24 апр.

237. Бобков Ф. Воспитание кенгурят: Юмореска // Учитель. № 23, 28 июня.

238. Сторожева М. Лес чудес: Сказка // ПОЛП. № 186—191, 21— 28 сент.

1969

б) 239. Давыдычев Л. Руки вверх! или Враг № 1: Отрывки из юмористич. романа // Компас. Пермь. С. 57—116.

240. Демченко Л. Путешествие в страну Половинкина: Почти сказка // Сами о себе. Сб. 3. Пермь. С. 34—37.

241. Литвинов В. Марсиане: Фант. рассказ // Сами о себе. Сб. 3. Пермь. С. 27—28.

242. Филенко Е. Катастрофа: Фант. рассказ // Сами о себе. Сб. 3. Пермь. С. 66—86.

243. Чикуров М. Луковка, Картошка, Соломинка и Гриб-боровик: Сказка // Сами о себе. Сб. 3. Пермь. С. 49—53.

г) 244. Абраменко Ю. Двойники Рэнти Шара: Рассказ // МГ. № 108, 10 сент.

245. Биленкин Д. Последний экзамен: Рассказ // МГ. № 85, 18 июля.

246. Иванова И. Капелька: Сказка для взрослых // Ленинец (ППИ). № 16, 1 мая.

247. Колесов А. С неба лил масляный дождь: Реплика // СР. № 114, 20 сент.

1970

б) 248. Воробьев В. Ванька: Сказка // Роза ветров. Пермь. С. 103— 109.

249. Крапивин В. Старый дом: Рассказ // Роза ветров. Пермь. С. 91—99.

250. Лагунов К. Зяблик: Повесть-сказка // Роза ветров. Пермь, С. 37—63.

г) 251. Жуков И. Возьми меня отсюда: Юмореска // СР. № 99, 20 авг.

252. Колесов А. Матч века;, Фельетон // СР. № 76, 17 июня.

253. Петухов И. Ключи Урала: Сказ [в стихах] // СР. № 91, 1 авг.

254. Сторожева М. Дзинь-дзинь…: Сказка // ПОЛП. № 211, 23 окт.

255. Фрадкин Б. Вода под ногами: НФ рассказ // МГ. № 126, 17 окт.

256. Фрадкин Б. Несовместимость: Рассказ // Звезда. № 13—15, 18—20 февр.

1971

а) 257. * Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлевы; История одного города; Сказки. — Пермь: КИ.

б) 258. Глушкова Л. Записки Михаила Берлогина о первом рейсе фантолета «Икар» и удивительных приключениях его экипажа: Фант. рассказ // Горизонт. Пермь. С. 101—116.

г) 259. Баяндина И. Волшебная таблетка: Рассказ // СР. № 29, 13 марта.

260. Бурдин В. Робот: Юмористич. рассказ // Учитель. № 26, 29 сент.

261. Дробиз Г. И железные нервы сдали…: Юмореска // Ленинец (ППИ) № 9, 11 марта.

262. Дымов Д. Где-то в будущем: Юмористич. рассказ // Ленинец (ППИ) № 8, 4 марта.

263. Дымов Д. Собратья по интеллекту: Юмористич. рассказ // Ленинец (ППИ) № 7, 25 февр.

264. Ивина И. Зеленое солнце: Сказка // Ленинец (ППИ) № 26, 1 сент.

265. Ивина И. Орех: Сказка // Ленинец (ППИ) № 26, 1 сент.

266. Кантор М. Выбор: Рассказ // Огни Камы (Чайковский) № 13, 30 янв.

267. Кантор М. Катаклизм: Юмористич. рассказ // Огни Камы (Чайковский) № 34, 20 марта.

268. Кантор М. Музей моего имени: Рассказ // Огни Камы (Чайковский) № 62, 22 марта.

269. Мацевич А. В 2000 году…: [Рассказ] // Учитель. № 38, 29 дек.

270. Сорокин Ю. Через 30 лет: Рассказ // Огни Камы (Чайковский) № 1, 1 янв.

271. Фрадкин Б. Выпавшая точка: Рассказ // Звезда. № 181, 182; 31 авг. — 1 сент.

1972

а) 272. Давыдычев Л. Руки вверх! или Враг № 1: Роман. — Пермь: КИ. — 430 с. — 50 т. э.

273. Крапивин В. Баркентина с именем звезды: [Рассказы]. — Пермь: КИ. — 198 с. — 50 т. э. — Из сод.: Баркентина с именем звезды. С. 5—44; Старый дом. С. 186—197.

б) 274. Воробьев В. Сказка о молодце-удальце и живой воде: [Сказка] // Горизонт-72. Пермь. С. 156—167.

г) 275. Бурдин В. Робот поздравляет с праздником: [Юмористич. рассказ] // Учитель. № 8, 7 марта.

276. Воробьев В. Иван-царевич и Белый Полянин: Сказка // ПОЛП. № 206, 207; 19—20 окт.

277. Куличкин А. Когда вырастают крылья: Юмористич. рассказ // Ленинец (ППИ) № 7, 6 марта.

278. Полуянов Ю. Испортили ребенка: Юмореска // ПОЛП. № 1, 1 янв.

279. Торок П. Исчезнувший город: Фант. рассказ. Пер. с венг. // МГ. № 124, 13 окт.

1973

а) 280. Кузьмин Л. Шагал один чудак…: Стихи, повести-сказки. — Пермь: КИ. — 192 с. — 150 т. э. — Из сод.: Капитан Коко и зеленое стеклышко: Повесть-сказка. С. 25—106.

281. Яровой Ю. Запах снега: Повесть. — Пермь: КИ. — 245 с. — 15 т. э.

г) 282. Бурдин В. Чудеса техники и дядя Вася: Юмористич. рассказ // Учитель. № 35, 29 дек.

283. Гагарин С. Его убили в порту: Фантастико-приключенческая повесть // ВП. № 141—150.

284. Дремин А. В лесу: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 3, 18 янв.

285. Дремин А. Подарок: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 9, 8 марта.

286. Дремин А. Я люблю: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) №1,4 янв.

287. Елькин В. Челюсть робота: Юмореска // СР. № 128, 27 окт.

288. Торок П. ВГ 627: Фант. рассказ // МГ. № 101, 24 авг.

289. Торок П. Вобщеки: Фант. рассказ // МГ. № 156, 28 дек.

290. Филенко Е. Бездна: Повесть // МГ. № 128, 129, 131—145, 147—151; 24 окт. — 19 дек.

1974

в) 291. Семин С. Как я был изобретателем: Рассказ // СК. № 12. С. 12.

г) 292. Джалагония В. «Остаюсь. Ваш Цирик»: [Юмореска] // МГ. № 2. С. 4.

293. Пономарев А. У очага: Юмореска // Звезда. № 159, 7 июля.

294. Фрадкин Б. Ихтиандр на час: НФ рассказ // ВП. № 51—55, 1—6 марта.

295. Чебаненко И. Потерянное время: Фант. рассказ // СР. № 102, 24 авг.

296. Чебаненко И., Ютов А. Казимир из квазимира: Фант. рассказ // СР. № 87, 20 июля.

1975

а) 297. Кассиль Л. Сказание о Трех Мастерах. — Пермь: КИ. — 31 с. — 200 т. э.

в) 298. Бажутин В., Сентябов А. Робот: Рассказ // СК. № 4. С. 8—9.

г) 299. Говоровский Р. Море Вежливости: Юмореска // СР. № 95, 7 авг.

300. Елькин В. Серебряные Гусли: Фант. юмореска // СР. № 1, 1 янв.

301. Мартов В. Диссертация: Рассказ (Ненаучная фантастика) // ПОЛП. № 141—145; 15—19 июля.

302. Родионов С. В век техники: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 31, 7 окт.

303. Филенко Е. Рецидив: Рассказ // МГ. № 32—38; 19 марта — 2 апр.

304 Чебаненко И., Ютов А. Варианты: Фант. рассказ // СР. № 87, 19 июля.

305. Чебаненко И., Ютов А. Икар с «Икаруса»: Рассказ-шутка // СР. № 154, 25 дек.

306. Чебаненко И., Ютов А. Экстракт рыбьей валерьянки: Рассказ // СР. № 28, 6 марта.

307. Чебаненко И., Ютов А. Эффект Ягодкиной: Рассказ // СР. № 111, 13 сент.

308. Ширинкин А. Эх, время!..: [Миниатюра] // МГ. № 40, 6 апр.

1976

а) 309. Давыдычев Л. Друзья мои, приятели и др.: [Повести и роман]. — Пермь: КИ. — 592 с. — 100 т. э. — Из сод.: Руки вверх! или Враг № 1: Роман. С. 331—590.

б) 310. Винецкий В. Летние уроки: Фант. история, которая могла быть на самом деле // Горизонт-76. Пермь. С. 141—144.

в) 311. Бажутин В., Сентебов П. Ушел в себя: Рассказ // СК. № 3. С. 12.

г) 312. Аровский Д. Вы проиграли, мистер К.!: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 43, 28 дек.

313. Бахнов В. А было это так…: Лит. пародия // ПОЛП. № 10, 15 янв.

314. Бахнов В. Дневник такианского разведчика, известного под именем АГЗ-14-51 добавочный 5-25: Рассказ // ПОЛП. № 194, 196, 198; 28 сент. — 5 окт.

315. Джалагония В. У вас есть знакомый компьютер?: Юмористич. рассказ // ПУ. № 22—23, 22 июня.

316. Красик Д. Цветы: Миниатюра // МР. № 126, 12 нояб.

317. Яковлев Н. Гордиев узел: НФ рассказ // МР. № 93, 18 авг.

1977

а) 318. Астафьев В. Повести. Рассказы. Затеей. — Пермь: КИ. — 461 с. — 65 т. э. — Из сод.: Ночь космонавта: [Рассказ]. С. 394—426.

319. Зуев-Ордынец М. Сказание о граде Ново-Китеже: Роман приключений. — Пермь: КИ. — 394 с. — 50 т. э.

320. Пермяк Е. Дедушкина копилка: Сказки. — Пермь: КИ. — 255 с. — 10 т. э. — Из сод.: Фока-на все руки дока. С. 23—34; Самоходные лапотки. С. 78—88; Про Силу и Правду. С. 155—160; Семь королей и одна королева. С. 204—214.

321: Толстой А. Н. Гиперболоид инженера Гарина; Аэлита. — Пермь: КИ. — 397 с. — 200 т. э.

г) 322. Бахнов В. Савушкин, который никому не верил: Юмористич. рассказ // ПОЛП. № 4—6; 6—8 янв.

323. Букур В. Закон истины: НФ рассказ // МГ. № 3, 7 янв.

324. Кокшарова Н. Дочь Огня: Сказка // ПОЛП. № 252, 20 дек.

325. Костяков В. Шел трамвай 9-й номер: Рассказ-юмореска // Новатор (Пермь) № 64, 19 авг..

326. Красик Д. Цветы: Миниатюра // МГ. № 114, 23 сент.

327. Лимов К. Через триста лет: Юмореска // Звезда. № 189, 14 авг.

328. Лукашин А. Встреча: НФ рассказ // МР. № 105, 23 сент.

329. Лукашин А. Сторож: НФ рассказ // МР. № 75 10 июля.

330. Ростовцев В. Дирижабль над тайгой: [Повесть] // ВП. № 14—21.

1978

а) 331. Кузьмин Л. Повести-сказки. — Пермь: КИ. — 128 с. — 100 т. э. — Из сод.: Капитан Коко и зеленое стеклышко. С. 5—71.

б) 332. Болотов В. Космическая баллада: [Стих.] // Молодой человек. Вып. 17. Пермь. С. 46—47.

г) 333. Кайль В. Бессмертная любовь: Сказка // ПОЛП. № 125, 126; 24—27 июня.

334. Кайль В. Месть: Современная сказка // ПОЛП. № 180, 9 сент.

335. Кокшарова Н. Голубое облако: Рассказ // ПОЛП. № 155, 5 авг.

336. Кокшарова Н. Кленовый Лист и Звезда: Сказка // ПОЛП. № 54, 17 марта.

337. Кокшарова Н. Ромашка: Сказка // ПОЛП. № 99, 19 мая.

338. Кокшарова Н. Славутич: Сказка // ПОЛП. № 161, 15 авг.

339. Лепешкин А. Как я изобретал велосипед: [Юмореска] // МГ. № 122, 11 окт.

340. Рыбькова Л., Суханова Л., Михайлова М., Конева Н. Фантазия-2000: [Отрывки из сочинения] // МГ. № 156, 27 дек.

341. Соколовский В. Облако, золотая полянка: Главы из повести // ВП. № 280—287, 6—15 дек.

1979

а) 342. Сказы Павла Бажова. — Пермь: КИ. — 205 с. — 6 т. э. — Сод.: Медной горы хозяйка. С. 9—29; Малахитовая шкатулка. С. 30—78; Каменный цветок. С. 79—121; Горный мастер. С. 122—148; Хрупкая веточка. С. 149—169; Две ящерки. С. 170—203.

343. Верн Ж. Двадцать тысяч лье под водой. Кругосветное путешествие в морских глубинах: [Роман]. Пер. с франц. Н. Г. Яковлевой и Е. Ф. Корша. — Пермь: КИ. — 412 с. — 75 т. э.

в) 344. Львов Г. Свои проблемы: [Рассказ] // СК. № 10. С. 8—9.

г) 345. [Аноним]. Мы где-то это читали: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 39, 25 дек.

346. Багров В. Третье желание: Юмореска // ПОЛП. № 58, 22 марта.

347. Баталин В. Контакт: НФ хроника в 11 частях // Ленинец (ППИ) № 2—4, 16—30 янв.

348. Бердичевский А., Климов А. Последний: [Юмореска] // Звезда. № 30, 4 февр.

349. Гай А. Галлюцинации: Юмореска // СР. № 140, 24 нояб.

350. Кокшарова Н. Украденный закат: Сказка // ПОЛП. № 214, 3 нояб.

351. Кокшарова Н. Цветок и Ветер: Сказка // ПОЛП. № 30, 10 февр.

352. Колесов А. Золотая рыба: Юмореска // СР. № 52, 1 мая.

353. Костыря В. Чудо: Рассказ // БК. № 78, 10 окт.

354. Лившин С. Большая игра в науку: [Пародия на В. Каверина] // Ленинец (ППИ) № 25, 18 сент.

355. Лукашин А. Сторож: НФ рассказ // МГ. № 141—142, 28 нояб. С. 6.

356. Печенкин П. Звездное эхо: Отрывок из повести // Ленинец (ППИ) № 26, 25 сент.

357. Промокашкин Н. Финал: Юмористич. репортаж // Заводские огни. № 46, 16 нояб.

358. Севастьянов Н. Волшебный мешок: [Юмореска] // Звезда. № 1, 1 янв.

359. Симонов Ю. Встреча в конце пути: Рассказ // БК. № 78. 10 окт.

360. Симонов Ю. «Приказ выполнен, командор!»: НФ рассказ // БК. № 91, 28 нояб.

361. Тупицын С. Шапка-невидимка: [Юмореска] // Звезда. № 82, 8 апр.

362. Филенко Е. Рыжий пес: Отрывок из НФ повести // МГ. № 109, 12 сент.

363. Фрадкин Б. Пять сотых градуса ниже нуля: НФ рассказ // ВП. № 4—10; 6—13 янв.

364. Фубе Ал. Как это было…: [Юмореска] // МТС. № 10, 6 марта.

365. Чебаненко И. Хобби: Фант. юмореска // СР. № 126, 20 окт.

1980

а) 366. Верн Ж. Таинственный остров: Роман. Пер. с франц. И. Петрова. — Пермь: КИ. — 478 с. — 200 т. э.

б) 367. Воробьев В. Никанор, Иван-царевич и леший: Сказка // Горизонт-80. Пермь. С. 128—132.

368. Королев А. Мотогонки по вертикальной стене: Рассказ // Горизонт-80. Пермь. С. 91—97.

г) 369. Абанькин В. Мы не одиноки во вселенной: Юмореска // МГ. № 62, 25 мая.

370. Абанькин В. Эвакуация: НФ рассказ // МГ. № 90, 27 июля.

371. Воробьев В. О том, как кот Васька в третий класс перешел: Фант. повест. // ВП. № 246—253, 27 окт. — 4 нояб.

372. Дороган А. Тарелочники: Рассказ // БК. № 29, 12 апр.

373. Кларк А. Карантин: Рассказ. Пер. с англ. // МГ. № 78, 29 нюня.

374. Козлов Б. Особое задание: [Пародия] // ПС. № 43, 6 нояб.

375. Коноплев В. Контакт: Полуфант. рассказ // БК. № 100, 31 дек.

376. Коноплев В. «Он его настиг!..»: Рассказ // БК. № 38, 21 мая.

377. Кузяев А. Кто мой предок?: Юмореска // МГ. № 22, 17 февр.

378. Куличкин А., Садриев И. Старый дом: Юмореска // ВП. № 6, 6 февр.

379. Ларетин И. Грибы-мутанты: Юмореска // БК. № 49, 28 июня.

380. Лукашин А. Встреча: Рассказ // МГ. № 45, 13 апр.

381. Лукашин А. Увидеть свет звезды: НФ рассказ // БК. № 49, 28 июня.

382. Львов Д. Об эмансипации: Шутка // МГ. № 153, 24 дек. С. 3.

383. Норвуд Р. Три желания: Рассказ. Пер. с англ. // БК. № 2, 9 янв.

384. Прокопенко Ю. Конкурс: [Юмореска] // ПС. № 29—30, 9 авг.

385. Родионов С. Спорт в 2001-м году: [Юмореска] // ПОЛП. № 250, 31 дек.

386. Симонов Ю. Анелия: Рассказ // МГ. № 22, 17 февр.

387. Симонов Ю. Вано: Рассказ // БК. № 3—4, 16 янв. С. 8.

388. Симонов Ю. Музыка: НФ рассказ // БК. № 2, 9 янв.

389. Симонов Ю. Печаль моя, Земля!: НФ рассказ // БК, № 19, 8 марта.

ЗУО. Симонов Ю. Полонез Огинского: Рассказ // БК. № 81, 22 окт.

391. Симонов Ю. Совесть: НФ рассказ // БК. № 63, 16 авг.

392. Симонов Ю. Сон: НФ рассказ // БК. № 38, 21 мая.

393. Солупаев В. Федя-рационализатор: Юмореска // СР. № 136, 7 нояб.

394. Фиалковский К. Адам и Ева: [Рассказ]. Пер. с пол. А. Лукашина // ПУ. № 32, 18 ноября.

395. Филенко Е. Исход: НФ рассказ // МГ. № 80, 4 июля.

396. Филенко Е. Пассажирский лайнер: НФ рассказ // МГ. № 114, 21 сент.

397. Чебаненко И. Однажды вечером: Фант. юмореска // МГ. № 22, 17 февр.

398. Шаламов М. Бригантина «Адомастор»: Фант. рассказ // МГ. № 102, 24 авг.

399. Шаламов М. Просто крысы: Фант. юмореска // МГ. № 62, 25 мая.

400. Ширинкина О. Где ты, Травка?: Сказка // МГ. № 131, 31 окт.

401. Ширинкина Т. Илга: Фант. рассказ // БК. № 86. 12 нояб.

1981

а) 402. Гете И. В. Фауст: Трагедия. Пер. с нем. Б. Пастернака. — Пермь: КИ. — 461 с. — 75 т. э.

403. Домнин А. Живая вода: Рассказы, сказы, сказки, песни к театральным спектаклям. — Пермь: КИ. — 110 с. — 30 т. э. — Из сод.: Почему чихали деревья. С. 88—90; Про рыбу, которая надулась. С. 90—93; Ночь в трубе. С. 93—95; Молния на кочерге. С. 95—99; Про лысого царя Нептуна, гоголь-моголь и цепных акул, которые умерли от смеха. С. 100—105; Последний дракон. С. 105—110.

404. Лесков Н. С. Повести и рассказы. — Пермь: КИ. — 526 с. — 100 т. э. — Из сод.: Левша. Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе. С. 277—303.

405. Соколовский В. Повести. — Пермь: КИ. — 243 с. — 30 т. э. — Из сод.: Облако, золотая полянка: Повесть-сказка в письмах. С. 156— 243.

406. Чернышевский Н. Г. Что делать? Из рассказов о новых людях: [Роман]. — Пермь: КИ. — 447 с. — 75 т. э. — Из сод.: Четвертый сон Веры Павловны. С. 345—364.

б) 407. Королев А. Лесенка в небо: Фант. рассказ // Поиск-81. Пермь. С. 273—287.

408. Филенко Е. Исход: Фант. рассказ // Поиск-81. Пермь. С. 288— 295.

г) 409. Абанькин В. Башня для счастья: Рассказ // МГ. № 46, 17 апр.

410. Абанькин В. Флюктуация: Отрывок из рассказа // ПУ. № 36, 1 дек.

411. Безухов М. Демографический взрыв: НФ рассказ // МГ. № 78, 1 июля.

412. Бердический А., Климов А. Квадратура порочного круга: Судебный очерк из древнеримской жизни: [Юмореска] // МТС. № 18, 5 мая.

413. Блейк Э. Научная фантастика для телепатов: [Миниатюра]. Пер. с англ. А. Лукашина // ПУ. № 11, 31 марта.

414. Елькин В. Сказка про Мяу: [Юмореска] // СР. № 142, 28 нояб.

415. Иванов В. Контакт: Рассказ // МГ. № 99, 16 авг.

416. Карачаров М. Дроля в сметане: Юмореска // МР. № 112, 12 окт.

417. Карачаров М. Плагиат: Рассказ // МР. № 73, 1 июля.

418. Коноплев В. Пароль разума: НФ рассказ // БК. № 28, 11 апр.

419. Лукашин А. Находка: НФ рассказ // МГ. 133, 4 нояб.

420. Максимова И. Ловушка: Отрывок из романа «Я всего лишь женщина» // ПУ. № 11, 31 марта.

421. Расс Дж. Наивность: Рассказ. Пер. с англ. // МГ. № 78, 1 июля.

422. Симонов Ю. Девушка-призрак: Рассказ // БК. № 28, 11 апр.

423. Симонов Ю. Музыка: НФ рассказ // МГ. № 14, 1 февр.

424. Симонов Ю. Послание землянам: Рассказ // БК. № 43, 6 июня.

425. Симонов Ю. Условно влюбленные: Рассказ // БК. № 78, 7 окт.

426. Фиалковский К. Новый год 2501: Рассказ. Пер. с пол. // МГ. № 14, 1 февр.

427. Фрадкин Б. Гомункулус: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 40, 41; 15—22 дек. (начало).

428. Фрадкин Б. Обыкновенная вода: НФ рассказ // Звезда. № 187, 188, 13—14 авг.

429. Фрадкин Б. Сага о шпаргалке: Новогодний рассказ накануне сессии // Ленинец (ППИ) № 42, 29 дек.

430. Шаламов М. Дорога на Кильдым: Фант. рассказ // ВП. № 207—210, 8—11 сент.

431. Шаламов М. Дроля в сметане: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 31, 13 окт.

432. Шаламов М. Серая хризантема: НФ рассказ // МГ. № 116, 25 сент.

433. Яковлев Н. Жернова Ориши: НФ рассказ // МР. № 99, 7 сент.

434. Яковлев Н. Программирование: Фант. рассказ // МР. № 73, 1 июля.

1982

а) 435. Верн Ж. Путешествие и приключения капитана Гаттераса: [Роман]. Пер. [с франц.] под ред. Г. Еременко. — Пермь: КИ. — 390 с. — 150 т. э.

436. Дойль А. К. Рассказы. [Пер. с англ.]. —Пермь: КИ. — 317 с. — 200 т. э. — Из сод.: Человек на четвереньках. Пер. М. Кан. С. 245—271.

в) 437. Силин С. Моночувство: Рассказ // СК. № 12, С. 9.

г) 438. Абанькин В. Объект 716: Рассказ // МР. № 144, 31 дек.

439. Андреев П. Музыка: Притча // Ленинец (ППИ) № 10, 23 марта.

440. Букур В. Квартирный вопрос: Рассказ // МГ. № 1—2, 1 янв.

441. Запольских В. Пиратская планета: Отрывок из повести // МР. № 120, 29 окт.

442. Запольских В. Сувенир с далекой планеты: Отрывок из повести // МР. № 139, 17 дек.

443. Кэмби А. С другой точки зрения: Юмореска // БК. № 70, 4 сент.

444. Лукашин А. Встреча: НФ рассказ // Заря коммунизма (Верещагино) № 4, 9 янв.

445. Огурцов Р. Зеркало: [Рассказ] // ПУ. № 38—39, 24 дек.

446. Пирожников В. На пажитях небесных: НФ повесть // МГ. № 140—151, 153—156; 21 нояб. — 29 дек.

447. Ранний И. Всё впервые [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 7, 2 марта.

448. Рябчинский С. Сидор: Юмореска // МР. № 136, 10 дек.

449. Силин С. Звездочка: Сказка // Ленинский путь (з-д им. Свердлова) № 96, 29 дек.

450. Симонов Ю. Ожидание: Рассказ // БК. № 4, 16 янв.

451. Соколовский В. До ранней звезды: Повесть // МГ. № 101—125, 22 авг. — 20 окт.

452. Талий Б. Контакта не будет: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 41, 28 дек.

453. Филенко Е. Балумба-Макомбе: Рассказ // МГ. № 94, 6 авг.

455. Филенко Е. Не то! Если хотите, шутка: [Миниатюра] // МГ. № 37, 26 марта.

456. Филенко Е. Орбитальный патруль: НФ рассказ // Заря коммунизма (Верещагино) № 26, 27 февр.

457. Фрадкин Б. Гомункулус: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 1, 2; 5—12 янв. (окончание).

458. Фрадкин В. Магнитная опасность: НФ юмореска // Ленинец (ППИ) № 17, 24; 11 мая —29 июня.

459. Хорт А. Зонтик: Сказка для взрослых // Заводские огни. № 17, 29 апр.

460. Чебаненко И. Живой звук: [Рассказ] // МГ. № 128, 27 окт.

461. Шаламов М. В темпе кадрили: Юмореска // МР. № 26, 5 марта.

462. Шаламов М. В тире — новинка: Фант. юмореска // МР. № 78, 14 июля.

463. Шаламов М. Возвращение: Фант. шутка // Камский кабельщик (Пермь) № 51, 31 дек.

464. Шаламов М. Дюшес: [Юмореска] // МР. № 136, 10 дек.

465. Шаламов М. Наши дороги: Отрывок из НФ повести // МР. № 25, 3 марта.

466. Шаламов М. Птичка Фогель: Юмореска // МР. № 107, 24 сент.

467. Шлыков В. Великолепная рыбалка: Пародия на Р. Шекли // МР. № 114, 15 окт.

468. Яковлев Н. Мы вышли навстречу: НФ рассказ // МР. № 11, 29 янв.

469. Яковлев Н. Провал: Юмореска // МР. № 114, 15 окт.

1983

а) 470. Брюсов В. Я. Стихи. — Пермь: КИ. — 445 с. — 150 т. э. — Из сод.: С кометы. С. 13; В дни запустении. С. 55; Грядущие гунны. С. 131; К счастливым. С. 132—133; Хвала Человеку. С. 172—173; Сын земли. С. 221—222; Земле. С. 223; Детские упования. С. 224; Город Вод. С. 261—263; Отзвуки Атлантиды. С. 279—281; При электричестве. С. 330—331; Атлантида (Из цикла «Светочи мысли»). С. 366; Дворец центромашин. С. 385—386; «Мечта, внимай!» С. 387—388; Мир электрона. С. 412; Мир N измерений. С. 413.

471. Верн Ж. Вокруг света в 80 дней; Путешествие к центру Земли: Романы. [Пер. с франц.] — Пермь: КИ. — 400 с. — 200 т. э.

б) 472. Казаков Ю. Кабиасы: [Рассказ] // Рассказы о природе. — Пермь. С. 278—287.

в) 473. Львов Г. На грани возможностей: [Рассказ] // СК. № 11. С. 9.

474. Никитин А. Странный случай. Ненаучная фантастика: [Рассказ] // СК. № 6. С. 9.

475. Силин С. Антилебедев: [Рассказ] // СК. № 4. С. 9.

476. Силин С. Дракон: Рассказ // СК. № 5. С. 14.

477. Шаламов М. В темпе кадрили: [Рассказ] // СК. № 5. С. 8.

г) 478. Абанькин В. Ля бемоль: НФ рассказ // МГ. № 85—86, 15 июля.

479. Абанькин В. Флюктуация: Рассказ // МГ. № 116, 25 сент.

480. Бердичевский А., Климов А. Падение резидента: Юмореска // ВП. № 122, 27 мая.

481. Битюцкий С. Когда расцветают бомбы: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 40, 27 дек.

482. Геворкян Э. День получки Клопова: [Юмореска] // МР. № 124, 11 нояб.

483. Горкунов Р. Дочь изобретателя: Рассказ // МР. № 26, 4 марта.

484. Горкунов Р. К вопросу о полигонах: Пародия на С. Павлова // МР. № 67, 17 июня.

485. Горюнова М. Вишня: Сказка // Учитель. № 39, 14 дек.

486. Запольских В. Карусельная планета: Рассказ // МР. № 113, 14 окт.

487. Запольских В. 50000 уроков прогула: Отрывок из повести // МР. № 31, 18 марта.

488. Запольских В. Трижды фантастично: [Рассказ] // МГ. № 116, 25 сент.

489. Иванов О. Поезд идет на северо-восток: Рассказ // МР. № 67, 17 июня.

490. [Илларионов А.] Полдень. XXII век. Последние новости: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 30, 11 окт.

491. [Илларионов А.] Хоргиада: [Микроюморески] // Ленинец (ППИ) № 30, 11 окт. (оконч. в 1984).

492. Карачаров М. Посылка от Странников: Пародия на А. и Б. Стругацких // МР. № 37, 1 апр.

493. Красных М. Находка: [Стих.] // МР. № 124, 11 нояб.

494. Ларкин М. Записки очевидца: Юмореска // МГ. № 116, 25 сент.

495. Ларкин М. Нуль-контакт: Юмореска // МГ. № 85—86, 15 июля.

496. Лукин Е. Завещание планеты Дюна: [Стих.] // МР. № 50, 6 мая.

497. Львов Д. …И четыре миллиарда: НФ рассказ // МГ. № 122, 123; 12—14 окт.

498. Мельников Г. Бывает же такое… [Стих.] // МР. № 28, 11 марта.

499. Мершон А. В мире одних мужчин: Юмореска // Дзержинец (Пермь) № 15—16, 4 марта.

500. Минаев Л. Трехгорбый верблюд: [Юмореска] // МР. № 144.

501. Минеев А. Телефон: [Рассказ] // МР. № 36, 25 марта.

502. Олюнин Л. Ночное похождение: [Рассказ] // МР. № 124, 11 нояб.

503. Олюнин Л. Ну просто клад!..: Юмореска // МР. № 37, 1 апр.

504. Олюнин Л. Робот: Юмореска // МР. № 34, 25 марта.

505. Рябчинский С. И был вечер, и было утро: Рассказ // МГ. № 6, 14 янв.

506. Рябчинский С. Мечта детства: Юмореска // МР. № 86.

507. Рябчинский С. «Незабудка» для души: [Рассказ] // МР. № 144, 30 дек.

508. Рябчинский С. Откровения у подъезда: [Рассказ] // МР. № 17, 11 февр.

509. Рябчинский С. Что у вас?: Юмореска // МГ. № 43, 10 апр.

510. Сергеев Щ. Разговор: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 30, 11 окт.

511. Силецкий А. Ослиный бальзам: Злободневная сказка // МР. № 141, 23 дек.

512. Симонов Ю. Форма мышления: Рассказ // МР. № 86, 5 авг.

513. Токранов Ю. А цель твоя — счастье: [Пьеса] // ПУ. № 40, 27 дек.

514. Фрадкин Б. Ихтиандр на час: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 2, 5—7, 9, 10, 12; 11 янв. — 5 апр.

515. Фролов Л. И тогда…: [Рассказ] // МГ. № 133—134, 6 нояб.

516. Чибисов С. Неправильные тарелки: Юмореска // МР. № 79, 15 июля.

517. Шаламов М. Астральная пыль: Фант. рассказ // Камский кабельщик (Пермь) № 44—50; 4—25 нояб.

518. Шаламов М. Борька: Юмореска // М. № 116, 25 сент.

519. Шаламов М. В темпе кадрили: Юмореска // Камский кабельщик (Пермь) № 31, 5 авг.

520. Шаламов М. Ватные колокола: Пародия // МГ. № 133—134, 6 нояб.

521. Шаламов М. Взрыв информации: Юмореска // МР. № 2, 7 янв.

522. Шаламов М. Гонки с мечтой: Фант. юмореска // МГ. № 43, 10 апр.

523. Шаламов М. Посылка от Странников: Пародия на А. и Б. Стругацких // Камский кабельщик (Пермь) № 13, 1 апр.

624. Шаламов М. Эстафета: НФ рассказ // МР. № 15—18, 4—14 февр.

525. Шлыков В. Эта новая старая сказка: Юмореска // ВП. № 174, 29 июля.

1984

а) 526. Сказы Павла Бажова. — Пермь: КИ. — 112 с. — 100 т. э. — Сод.: Медной горы хозяйка. С. 5—16; Малахитовая шкатулка. С. 17—42; Каменный цветок. С. 43—66; Горный мастер. С. 67—81; Хрупкая веточка. С. 82—92; Две ящерки. С. 93—111.

527. Верн Ж. Вверх дном; Плавучий остров: Романы. [Пер. с франц.] — Пермь: КИ. — 472 с. — 250 т. э.

528. Верн Ж. Робур-Завоеватель; Властелин мира; Флаг родины: Романы. [Пер. с франц.] — Пермь: КИ. — 479 с. — 300 т. э.

529. Короленко В. Г. Избранные произведения. — Пермь: КИ. — 462 с. — 100 т. э. — Из сод.: Сон Макара: Святочный рассказ. С. 87—109.

в) 530. Олюнин Л. Ну, Полуяров!: Рассказ // СК. № 4, С. 8.

г) 531. Абанькин В. Возвращение: [Рассказ] // МГ. № 94, 5 авг.

532. Владиславович О. Шедевр: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 18, 8 мая.

533. Дворник А. Все пройдет?: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 8, 28 февр.

534. Завгородний Б. Аленький цветочек: Рассказ // МР. № 11, 27 янв.

535. [Илларионов А.] Хоргиада: [Микроюморески] // Ленинец (ППИ) № 14, 10 апр. (начало в 1983)

536. Карташов С. Дорога: Фант. рассказ // Нефтяник Приуралья (Чернушка) № 19, 15 сент.

537. Куличкин А., Садриев И. Старый дом (Ненаучная фантастика): [Юмореска] // ПС. № 43, 3 нояб.

538. Филенко Е. Злые птицы: НФ повесть // МГ. № 79, 80, 82, 84—87; 1—20 июля.

539. Шаламов М. В темпе кадрили: [Юмореска] // МТС. № 50, 27 дек.

540. Яковлев Н. Провал: Рассказ-шутка // МГ. № 30, 11 марта.

1985

а) 541. Бердичевский А., Климов А. Разрешите представиться: Рассказы, миниатюры и монологи. — Пермь: КИ. — 100 с. — 15 т. э. Из сод.: Автосервис. С. 3—5; Чудо техники. С. 10—13; Последний. С. 19—21; Я поднимаю руку. С. 21—22; Дело — табак. С. 22—23; Бандероль. С. 28—32.

542. Давыдычев Л. Генерал-лейтенант Самойлов возвращается в детство: Роман для детей. — Пермь: КИ. — 378 с. — 30 т. э.

543. Фет А. А. Стихотворения. — Пермь: КИ. — 361 с. — 300 т. э. — Из сод.: Нептуну Леверрье. С. 205—206.

б) 544. Нагибин Ю. Вася, чуешь?..: Рассказ // Главная должность. Пермь. С. 304—342.

в) 545. Львов Г. Инопланетянин: Рассказ // СК. № 2, С. 9.

546. Львов Г. Стимулятор: Рассказ // СК. № 9, С. 9.

547. Силин С. Труба: Рассказ // СК. № 11, С. 9.

548. Силин С. Химеры: Рассказ // СК. № 9, С. 9.

г) 549. Андреев И. Телекинез: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 40, 17 дек.

550. Вейнингер Ю. Пепельница: [Мини-рассказ] // № 27, 2 марта.

551. Запольских В. Планета имени шестого «б»: Фант. повесть // МГ. № 106—118; 1—29 сент.

552. Зиборов А. Сотворение мира: [Юмореска] // ВП. № 178, 2 авг.

553. [Илларионов А., Щеглов С.] Приманка для лохматых академиков: Пародия на цикл рассказов Е. Филенко // Ленинец (ППИ) № 21, 28 мая.

554. Карташов С. Дед Мороз: Новогодний рассказ // Нефтяник Приуралья (Чернушка) № 1, 1 янв.

555. Копти А. Гвоздика: [Рассказ] // МТС. № 49, 26 дек.

556. Лукина Л., Лукин Е. Щелк: [Рассказ] // МТС. № 49, 26 дек.

557. Санников Ю. Урок Дичеву. Из цикла «ненаучная фантастика»: [Юмореска] // МГ. № 8, 21 июля.

558. Сергеев Щ. Исход борьбы: Фант. рассказ // Ленинец (ППИ) № 30—31, 4 окт.

559. Фрадкин Б. Денис-водопроводчик: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 1—3, 9, 11; 8 янв. — 19 марта.

560. Чепцов М. Диалог: Юмореска // МГ. № 88, 21 июля.

561. Шаламов М. Сад: Фант. рассказ // МТС. № 27, 9 июля.

1986

а) 562. Давыдычев Л. Иван Семенов, дядя Коля — поп Попов, генерал Шито-Крыто и др. — Пермь: КИ. — 538 с. — 100 т. э. — Из сод.: Руки вверх! или Враг № 1: Роман. С. 271—538.

563. Заболоцкий Н. Стихотворения. Поэмы. — Пермь: КИ. — 365 с. — 200 т. э. — Из сод.: Сон. С. 94—95; Противостояние Марса. С. 131— 132; Снежный человек. С. 146—147; Царица мух. С. 252—253; Подводный город. С. 255; Школа жуков. С. 256—259; Торжество земледелия: Поэма. С. 267—288; Безумный волк. С. 289—301; «Медленно Земля поворотилась…» С. 324.

б) 564. Гаршин В. Attalea princeps: [Рассказ] // Рассказы русских писателей. Пермь. С. 183—189.

565. Гаршин В. То, чего не было: [Рассказ] // Рассказы русских писателей. Пермь. С. 189—193.

566. Короленко В. Сон Макара: Рассказ // Рассказы русских писателей. Пермь. С. 362—386.

567. Шаламов М. Оригинальный усати́н Торопова и Ленца. Письмо, не отправленное в 1914 году: [Рассказ] // Литературное Прикамье-86. Пермь. С. 232—243.

г) 568. Александров П. В лесном колледже: Сказка // Ленинец (ППИ) № 11, 1 апр.

569. Запольских В. Как поймать длиннозавра: [Повесть] // МГ. № 108—118, 121—123; 10 сент. — 15 окт.

570. Ильин А. Заветное желание: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 1, 7 янв.

571. Наш знакомый робот Федя: Коллективное сочинение // МГ. № 100, 22 авг. С. 3.

572. Олюнин Л. Крылья: Притча // Северная звезда (Чердынь) № 86, 19 июля.

573. Олюнин Л. Разыграл: [Юмореска] // СР. № 31, 1 апр.

574. Пермяков М. Вещие сны: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 39, 16 дек.

575. Пермяков М. Новогодняя сказка: [Рассказ] // Ленинец (ППИ) № 40, 30 дек.

576. Сергеев Щ. Полет над бездной: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 1, 7 янв.

577. Сергеев Щ. Прибытие из…: [Юмореска] // Ленинец (ППИ) № 1, 7 янв.

578. Фрадкин Б. За два часа до светового барьера: [Рассказ! // Ленинец (ППИ) № 39, 16 дек.

579. Фрадкин Б. Потенциал разряда: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 12—15, 8—29 апр.

1987

а) 580. Беляев А. Звезда КЭЦ: Сб. — Пермь: КИ. — 447 с. — 200 т. э. — Сод.: Звезда КЭЦ: НФ роман. С. 5—258; Небесный гость: НФ роман. С. 259—378; Рассказы: Слепой полет. С. 380—401; Держи на запад! С. 402—421; Охота на Большую Медведицу. С. 421—427; Гражданин Эфирного Острова: [Очерк]. С. 427—439; А. П. Лукашин. Историко-литературная справка. С. 440—446.

581. Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлевы; История одного города. — Пермь: КИ. — 470 с. — 100 т. э. — Из сод.: История одного города: [Роман] С. 281—465.

582. Христолюбова И. Топало: Повесть-сказка — Пермь: КИ. — 58 с. — 15 т. э.

583. Шергин Б. Гандвик — студеное море. — Пермь: КИ. — 380 с. — 100 т. э. — Из сод.: Золоченые лбы: Сказка. С. 315—323.

б) 584. Букур В. Другая орда: Повесть // Поиск-87. Пермь. С. 6— 54.

585. Букур В. На черном рынке: Фант. рассказ // Литературное Прикамье. Пермь. С. 121—135.

586. Запольских В. Здравствуйте, хозяйка!: Рассказ // Поиск-87. Пермь. С. 340—349.

587. Запольских В. Зеленый одеколон: Рассказ // Поиск-87. Пермь. С. 349—364.

588. Соколовский В. Мерцающий мир: Рассказ // Поиск-87. Пермь. С. 365-373.

589. Филенко Е. Эпицентр: Повесть // Поиск-87. Пермь. С. 158—283.

590. Шаламов М. Земляне: Повесть в новеллах // Поиск-87. Пермь. С. 284—339.

в) 591. Силин С. Бешеные деньги: Рассказ // СК. № 11, С. 9.

592. Силин С. Дар: Рассказ // СК. № 6, С. 9.

593. Силин С. Женщина с огненными глазами: Рассказ // СК. № 10, С. 8.

594. Силин С. Пара Графович: Рассказ // СК. № 12, С. 8.

г) 595. Запольских В. Отцы и дети: [Рассказ] // ПС. № 50, 28 дек.

596. Запольских В. Секретная тайна: Фант. повесть // МГ. № 105, 106, 108—112, 114, 117, 118, 120, 123, 125, 131, 136—138; 2 сент. — 20 нояб.

597. Киршин В. «Вольтижировка»: [Рассказ] // МГ. № 42, 10 апр.

598. Киршин В. Импровизация: [Рассказ] // МТС. № 8, 3 марта.

599. Конышев М. Муж в зеркале: Юмореска // МГ. № 28, 8 марта.

600. Никитин Н. Смерть сантехника: [Юмореска] // МГ. № 86, 19 июля.

601. Олюнин Л. Настоящий: Юмореска // СР. № 1, 1 янв.

602. Пестова П. Записки книжного червя: Фельетон // БР; № 134, 11 июля.

603. Тупицын С. Заяц и волк: [Юмореска] // МР. № 38, 1 апр.

604. Фрадкин Б. Дилетантка: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 41, 42; 22—29 дек. (начало; оконч. в 1988 / № 1, 2, 4, 6, 7).

1988

а) 605. Беляев А. Изобретения профессора Вагнера: Рассказы. — Пермь: КИ. — 414 с. — 200 т. э. — Сод.: Творимые легенды и апокрифы. С. 5—51; Ковер-самолет. С. 51—68; Чертова мельница. С. 69—90; Над бездной. С. 91—116; Человек, который не спит. С. 117—189; Гость из книжного шкафа. С. 190—234; Амба. С. 235—275; Хойти-Тойти. С. 276—379; Невидимый свет. С. 380—405; А. П. Лукашин. Историко-литературная справка. С. 406—414.

606. Булгаков М. Мастер и Маргарита: Роман. — Пермь: КИ. — 399 с. — 50 т. э.

607. Грин А. С. Бегущая по волнам: Романы и повести. — Пермь: КИ. — 493 с. — 100 т. э. — Из сод.: Бегущая по волнам. С. 73—256; Золотая цепь. С. 257—384.

608. Кузьмин Л. Шагал один чудак: Стихи, повесть-сказка. — Пермь: КИ. — 149 с. — 100 т. э. — Из сод.: Капитан Коко и зеленое стеклышко: Повесть-сказка. С. 25—110.

609. Рони (старший) Ж. А. Борьба за огонь: [Повесть. Пер. с франц.] — Пермь: КИ. — 157 с. — 200 т. э.

610. Филенко Е. Сага о Тимофееве: Фант. рассказы и повесть. — Пермь: КИ. — 251 с. — 15 т. э. — Сод.: Рассказы: Вместо пролога. С. 5—10; Закон бутерброда. С. 10—20; Телевизионная игра в футбол. С. 20—29; Поговори со мной. С. 29—43; Умение читать между строк. С. 43—55; Машина Леонардо. С. 55—65; Делай, как я! С. 65—76; Ловушка для падающих звезд. С. 77—90; Ловись рыбка большая и маленькая. С. 90—106; Свадьба пела и плясала. С. 106—118; Искрогаситель. С. 118—134; Заграничный чародей. С. 134—160; Бой на Калиновом мосту: Повесть. С. 153—251.

611. Шаламов М. Строгий заяц при дороге: Иронический детектив: [Повесть]. — Пермь: КИ. — 80 с. — 10 т. э.

612. Шварц Е. Дракон: [Пьесы и киносценарии]. — Пермь: КИ. — 492 с. — 100 т. э. — Из сод.: Голый король. С. 5—74; Снежная королева: Сказка в 4-х д. на андерсеновские темы. С. 75—134; Тень: Сказка в 3-х д. С. 135—204; Дракон: Сказка в 3-х д. С. 205—272; Два клена: Сказка в 3-х д. С. 273—316; Обыкновенное чудо: Сказка в 3-х д. С. 317—384; Золушка: Кинокомедия. С. 385—424.

в) 613. Протяжников С. Голова: Рассказ // СК. № 6. С. 7.

614. Силин С. Выворотень: Рассказ // СК. № 5. С. 9.

615. Силин С. Диверсант: [Рассказ] // СК. № 11.

616. Силин С. Тонкая игра: Рассказ // СК. № 8. С. 8.

г) 617. Астафьев В. Ельчик-бельчик: Притча // ВП. № 263—269, 16—23 нояб.

618. Букур В. Он меня отремонтировал: Рассказ // МГ. № 34—36, 27 марта (Библиотечка «МГ», с. 12—16.)

619: Григорьев В. Без дураков: Роман-пародия // ПС. № 12, 29 марта.

620. Киршин В. Вершина: Рассказ // ПС. № 44—47. 21 нояб. — 12 дек.

621. Киршин В. Импровизация: [Рассказ] // Заводские огни. № 48, 29 дек.

622. Котлова Л. Проказник Васька: Сказка // Нефтяник Приуралья (Чернушка) № 21, 16 июля.

623. Лукина Л., Лукин Е. Рыцарь хрустальной чаши: Рассказ // МТС. № 49, 27 дек.

624. Панасенко Л. Статисты: Повесть // ВП. № 228—236, 4—14 окт.

625. Решетов А. Невыдуманная поэма: [Поэма] // Звезда. № 203, 2 сент.

626. Силин С. Диверсант: [Юмореска] // МГ. № 70, 25 сент. С. 12.

627. Чебаненко И. Командировка в Лапутию: [Юмореска] // ПС. № 29, 25 июля.

628. Чебаненко И. Характер: [Юмореска] // ПС. № 29, 25 июля.

629. Шаламов М. Восемь строчек петита: Рассказ // МГ. № 10—12, 31 янв. (Библиотечка «МГ», с. 2—6).

630. Шаламов М. Строгий заяц при дороге: Иронический детектив: [Повесть]. Глава 4 // МГ. № 59, 10 июля. (Библиотечка «МГ», с. 30—32).

1989

а) 631. Беляев А. Прыжок в ничто: НФ роман. Предисл. К. Э. Циолковского. Истор.-лит. справка А. П. Лукашина. — Пермь: КИ. — 461 с. — 200 т. э.

632. Запольских В. Планета имени шестого «б». Фант. повести — Пермь: КИ. — 133 с. — 15 т. э. — Сод.: Планета имени шестого «б». С. 3—86; Как поймать длиннозавра. С. 87—132.

633. Рони Ж. (старший). Пещерный лев: Вамирэх: Повести [Пер. с франц.] — Пермь: КИ. — 238 с. — 200 т. э.

634. Соколовский В. Мерцающий мир: Фант. повести. — Пермь: КИ. — 264 с. — 15 т. э. — Сод.: Последний сын дождя. С. 9—114; Рыжая магия. С. 115—184; Облако, золотая полянка. С. 185—252; Мерцающий мир: Рассказ. С. 253—263.

635. Уэллс Г. Колеса фортуны; Люди как боги. [Пер. с англ.]. — Пермь: КИ. — 399 с. — 100 т. э. — Из сод.: Люди как боги: [Роман]. С. 177—399.

б) 636. Булгаков М. Собачье сердце: Повесть // Запретная глава. Пермь. С. 3—88.

637. Замятин Е. Мы: Роман // Запретная глава. Пермь. С. 89—231.

638. Набоков В. Истребление тиранов: Рассказ // Запретная глава. Пермь. С. 390—411.

639. Набоков В. Solus Rex: Роман // Запретная глава. Пермь. С. 341—365.

640. Набоков В. Ultima Thule: Рассказ // Запретная глава. Пермь. С. 365—390.

641. Платонов А. Котлован: Повесть // Запретная глава. Пермь. С. 232—340.

г) 642. Александров В. Торжество демократии: Рассказ // Заводские огни. № 15, 19 апр.

643. Бакшеев С. Репортаж из будущего: [Юмореска] // Ленинец. № 25, 25 июля.

644. Букур В. Трикстер: Рассказ // ПС. № 14, 10 апр.

645. Берников А. Под знаком «ху»: Суперфантастика: [Рассказ] // Дети Стронция. № 2, С. 4—7. (Прил. к МГ № 38, 24 сент.)

646. Вирен Г. Путь единорога: Фант. повесть // ВП. № 1—15, 2—18 янв. (начало в № 295—300 за 1988).

647. Горланова Н. Значок: [Рассказ] // Дети Стронция. № 1. С. 3—5. (Прил. к МГ № 32, 13 авг.)

648. Елькин В. Русский вариант: [Юмореска] // СР. № 51—52, 29 апр.

649. Запольских В. Война с Бананаландией: Рассказ // ПС. № 12, 27 марта.

650. Запольских В. Нехороший рассказ: [Рассказ] // Дети Стронция. № 3. С. 5—7. (Прил. к МГ № 47, 26 нояб.)

651. Киршин В. Нищий принц, или Поселение подкожного клеща: [Рассказ] // Дети Стронция. № 1. С. 10—14. (Прил. к МГ № 32, 13 авг.)

652. Киршин В. Сказка о том, как мастер одолел царя Намхута: [Сказка] // Ленинец (ППИ) № 8, 28 февр.

653. Королев А. Время вымирать: Иронеска // Дети Стронция. № 3. С. 10—12. (Прил. к МГ № 47, 26 нояб.)

654. Крашенинникова М. Хромая. Монолог серого существа: [Рассказ] // Дети Стронция. № 2. С. 10—11. (Прил. к МГ № 38, 24 сент.)

655. Олюнин Л. Лампочка: [Юмореска] // СР. № 8, 19 янв.

656. Пикуль В. От дедушки Соколова до внука Петрова: [Новелла] // МГ. № 46, 19 нояб. С. 6—8.

657. Силин С. Как у людей: [Юмореска] // № 1, 1 янв.

658. Степанцов В. Невероятная история: [Песня]. Муз. Е. Матвеева // Дети Стронция. № 3. С. 3. (Прил. к МГ № 47, 26 нояб.)

659. Тупицын С. Один шанс: Сказка-выдумка // Звезда. № 36, 12 февр.

660. Фрадкин Б. Синусный узел: НФ рассказ // Ленинец (ППИ) № 1—4, 6—8; 3 янв. —28 февр. (начало в № 39 за 1988)

661. Циолковский К. Животное космоса: Очерк // ВП. № 240—243, 19—23 окт.

662. Чебаненко И. Пятое измерение: Фант. миниатюра // МТС. № 18, 16 мая.

663. Чебаненко И. Характер: Фант. миниатюра // МТС. № 18, 16 мая.

УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

А. Б. 78; А-ская Е. 79; Абанькин В. 369, 370, 409, 410, 438, 478, 479, 531; Абраменко Ю. 244; Адарова Г. 162; Акимов И. 96; Аксаков С. Т. 111; Александров В. 642; Александров О. 143; Александров П. 568; Альдани Л. 207; Андреев И. 549; Андреев П. 439; Анисимова Т. 176, 208, 235; Анурьева В. 220; Арефьев С. 138, 141; Аровский Д. 312; Асанов Н. А. 130; Астафьев В. П. 318, 617;

Б. Д. 56; Багров [Бажин] В. 346; Бажов П. П. 108, 112, 115, 124, 342, 526; Бажутин В. 298, 311; Бакшеев С. 643; Баранов М. 236; Баталин В. 347; Баталов В. Я. 221; Бахнов В. 313, 314, 322; Баяндина И. 259; Безухов М. см. Шаламов М.; Беляев А. Р. 580, 605, 631; Бердичевский А. 348, 412, 480, 541; Биленкин Д. А. 184, 245; Битюцкий С. 481; Блейк Э. 413; Бобков Ф. 237; Боборыкин П. Д. 57; Бодалев А. 144; Болотов В. В. 201, 332; Брэдбери Р. 222; Брюсов В. Я. 470; Брюхов А. 97; Бузмаков А. 150; Букур В. 323, 325, 440, 584, 585, 618, 644; Булгаков М. А. 606, 636; Бурдин В. 260, 275, 282; Бычков А. 104;

В. 100; В. Т. [Трухановский В. М.] 103; В-ский Ф. Ф. 24; Варзаков В. 176, 185—189, 209—211; Василевский П. 134; Вейнингер О. 550; Верн Ж. [псевдоним] 44; Верн Ж. 343, 366, 435, 471, 527, 528; Верников А. 645; Ветошкин Г. 177; Викторов Ю. 223; Вильяминов В. 67; Винецкий В. 310; Виноградов С. 58; Вирен Г. 646; Вишня О. 190; Владиславович О. 532; Волков А. М. 227; Воробьев В. 136, 167, 248, 274, 276, 367, 371; Вотин В. 191;

Гагарин С. 283; Гай А. 349; Гай Кл. 192, 193; Гайдар А. П. 98, 99, 116; Гамба П. ди 15; Гаршин В. М. 564, 565; Геворкян Э. 482; Гейнце Н. Э. 2, 3; Герчикова Л. 202; Гете И. В. 403; Глинский К. 6; Глушкова Л. 258; Говоровский Р. 299; Гоголь Н. В. 109, 110; Горкунов Р. 483, 484; Горланова Н. 647; Горький М. 73; Горюнова М. 485; Гр. Серебр. 34; Григорьев В. 619; Грин А. С. 607; Гришаев В. 163; Гукс В. [Скугарев А. Н.] 30; Гуревич Р. 266—268, 382, 497; Гусев-Оренбургский С. И. 59; Гусман С. 168;

Давыдычев Л. И. 125, 239, 272, 309, 542, 562; Данилевский Г. 60; Дворник А. 533; Демин В. 178; Демченко Л. 240; Джалагония В. 292, 315; Джером Дж. К. 25; Диэз 74; Дойль А. К. 45, 436; Домнин А. 403; Дороган А. 372; Дорошевич В. М. 31, 32, 40; Дремин А. 284—286; Дробиз Г. 261; Дымов Д. 262, 263; Дьяконов А. 90; Дюкенель Ф. 21;

Елькин В. 287, 300, 414, 648; Ершов П. П. 120;

Жоликлэр Э. 49, 50; Жуков И. 251;

Z. 22; Заболоцкий Н. А. 563; Завгородний Б. 534; Замятин Е. И. 637; Запольских В. 441, 442, 486—488, 561, 569, 586, 587, 595, 596, 632. 649, 650; Запольских Т. 151; Зеленин П. 102; Землинский В. 146; Зиборов А. 552; Зуев-Ордынец М. Е. 319;

Иванов Б. 152; Иванов [Кальпиди] В. 415; Иванов О. 489; Иванова И. 246; Ивина И. 264, 265; Илларионов А. 490, 491, 553; Ильин А. 570; Ильин С. А. 38; Ильина Н. 203; Ирвинг В. 137; ИФС [Середкин И.?] 91;

Казаков Ю. П. 472; Кайль В. 333, 334; Каменский В. В. 94; Кантор М. см. Гуревич Р.; Карачаров М. см. Шаламов М.; Каркавитц А. 82; Карманов А. 106; Карташов С. 536, 554; Кассиль Л. В. 297; Кедрин С. 179; Киршин В. А. 597, 598, 620, 621, 651, 652; Кларк А. 373; Климов А. А. 327, 348, 412, 480, 541; Климов В. 194; Козлов Б. 374; Кокшарова Н. 324, 335—338, 350, 351; Колесов А. 247, 252, 352; Кондаков В. 147; Конева Н. 340; Коноплев В. 375, 376, 418; Конышев М. 599; Копейка 26; Копти А. 555; Королев А. 368, 407, 653; Короленко В. Г. 529, 566; Костыря В. 353; Костяков В. см. Букур В.; Котлова Л. 622; Кр-ий В. [Кричевский В. В.] 7; Крапивин В. 249, 273; Красик Д. 316, 326; Красных М. 493; Крашенинников А. Д. 161, 173; Крашенинникова М. 654; Круглов А. 4; Крымов В. 51; Кудринский Ф. 8; Кузнецов Е. 224; Кузьмин Л. 233, 280, 331, 608; Кузяев А. 377; см. Симонов Ю.;

Л-я 75; Лагерлеф С. 18; Лагунов К. 250; Лаптева В. 164; Ларетин И. 379; Ларкин М. 494, 495; Лафшиц [Лифшиц?] В. 225; Лебедева М. 154; Лейн А. 1; Ленин Н. 52; Лепешкин А. 339; Лесков Н. С. 404; Лившин С. 354; Лимов К. см. Климов А. А.; Лирш Е. 41; Литвинов В. 241; Лукашин А. П. 317, 328, 329, 355, 380, 381, 419, 433, 434, 444, 468, 469, 540; Лукин Е. Ю. 496, 556, 623; Львов Г. 344, 473, 545, 546; Львов Д. см; Гуревич Р.; Львов П. 155;

Максимова И. 420; Мальцев С. 226; Мартов В. [Мешавкин В. А.] 301; Маршак С. Я. 117; Мацевич А. 269; Мейер Ф. А. 19; Мельников В. 164; Мельников Г. 498; Мельников М. 180; Мершон А. 212, 499; Минаев Л. 500; Минеев А. 501 Михайлова М. 340; Муравьев Вл. Б. 218;

Набоков В. В. 638—640; Нагибин Ю. 544; Насибов А. 213; Неверов А. 88, 95; Неволин В. 66; Немоевский А. 27, 35, 42, 43, 46; Никитин А. 474; Никитин Н. 600; Никитина Т. 156; Николаев Ст. 181, 230; Норвуд Р. 383;

Огурцов Р. 445; Один из многих 92; Окулов Д. 81; Окунев Я. 68; Олюнин Л. 502—504; 530, 572, 573, 601, 655; Орестов И. 95;

П. Ч. [Черкасов П.?] 89; Панасенко Л. Н. 624; Панов И. С. 121; Паустовский К. Г. 118, 119; Пашин В. В. 234; Пермяк Е. 320; Пермяков М. 574, 575; Пестова П. 602; Петров И. 182; Петров К. 157; Петухов И. 253; Печенкин П. 356; Пикуль В. 656; Пименова Н. 165; Пирожников В. 446; Платонов А. П. 641; Подкин Б. 93; Полуянов Ю. В. 278; Пономарев А. 293; Поносов М. 204; Потапова Л. 169; Прокопенко Ю. 384; Промокашкин Н. 357; Протяжников С. 613; Прус Б. 23; Пушкин А. С. 113;

Ранний И. 447; Расс Дж. 421; Рембо А. 83; Ремизов А. М. 65, 69, 76; Ренье А. де 84; Решетов А. 625; Ржаной А. 101; Рода-рода 53; Родин А. 158; Родионов С. 302, 385; Рождественская К. В. 219; Розеггер П. 70; Розов Б. 71; Розовский Д. 195; Рок 61; де Рок-Казбеков И. [Ряпасов И. Г.] 77; Рони (старший) Ж. А. 132, 609, 633; Ростовцев В. 330; Рыбькова Л. 340; Рыков С. 107; Рябчинский С. 448, 505—509;

Садриев И. 378, 537; Салтыков-Щедрин М. Е. 64, 257, 581; Самоенко К. 196; Санников Ю. 557; Свиридова Е. 80; Севастьянов Н. 358; Семенов Вл. 174; Семин С. 291; Сенкевич Г. 28; Сентебов П. 311; Сентябов А. 288; Сергеев Щ. см. Щеглов С; Серов Н. 214, 215; Силецкий А. 611; Силин С. 437, 449, 475, 476, 547, 548, 591—594, 614— 616, 626, 657; Симонов Ю. 359, 360, 386—392, 422—425, 450, 512; Склярук Н. 159; Скорпион 36, 37; Слепынин С. 228; Смирнова В. 216; Соколовский В. 341, 405, 451, 588, 634; Соловьев В. 160; Солупаев В. 393; Сорокин Ю. 270; Соснин А. 179; Старостин В. 170, 171; Степанцов В. 658; Сторожева М. 231, 238, 254; Стэд В. 5, 9; Суханова Л. 340; Т. М. 172; Талий Б. 452; Твен М. 10; Тестов И. 62; Токранов Ю. 513; Толстой А. Н. 321; Толстой Л. Н. 122; Тома А. 78; Торок П. 279, 288, 289; Тощевикова В. 164; Трайнин И. 105; Тупицын С. 361, 603, 659;

Уэллс Г. 635;

Ф. М. 29; Федотовских М. 217; Фет А. А. 643; Фиалковский К. 394, 426; Филенко Е. И. 197, 198, 205, 242, 290, 303, 362, 395, 396, 408, 453—456, 538, 589, 610; Филиппов Л. 148; Фрадкин Б. З. 123, 126—129, 131, 133, 135, 139, 142, 145, 183, 199, 200, 229, 255, 256, 271, 294, 363, 427—429, 457, 458, 514, 559, 578, 579, 604; Франс А. 16; Фролов Л. 515; Фубе Ал. 364;

Хорт А. 59; Христолюбова И. 582;

Циолковский К. Э. 661;

Чарный В. 206; Чебаненко И. [Халымбаджа И. Г.] 295, 296, 304—307, 365, 397, 460, 627, 628, 662, 663; Чепцов М. 560; Чернышев И. 85; Чернышевский Н. Г. 114, 406; Чибисов С. 516; Чикуров М. 243; Чудновский Ф. П. 86; Чуковский К. 140;

Шаламов М. 398, 399, 411, 416, 417, 430—432, 461—467, 477, 492, 517—525, 539, 561, 567, 590, 611, 629, 630; Шварц Е. Л. 612; Шелестов В. 232; Шергин Б. 583; Шин [Першин] П. 48; Ширинкин А. 308; Ширинкина О. 400, 401; Ширинкина Т. см. Ширинкина О.; Шлыков В. см. Шаламов М.: Шницлер А. 63;

Щеглов С. 510, 553, 558, 576, 577; Щедрин М. см. Салтыков-Щедрин М. Е.;

Эркман-Шатриан 11;

Ютов А. 296, 304—307;

Яблоновский С. 54; Яковлев Н. см. Лукашин А. П.; Яровой Ю. 281; Яшманов М. 166;

Анонимные авторы 12—14, 17, 20, 33, 39, 47, 55, 72, 149, 345.

Content

Поиск-90: Приключения. Фантастика

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Ю. Уральский ЖАРКИЕ ДНИ ЗИМЫ (Из записок оперуполномоченного уголовного розыска)

ФАНТАСТИКА

Л. Бекетов ГОРОД СКРЕЩЕНИЯ ПУТЕЙ Рассказ

Лев Докторов ДОРОГА ДОМОЙ Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

В. Киршин НАСЧЕТ СМЕРТИ И ЧТО ТАМ ДАЛЬШЕ Повесть

Юрий Попов ОБСТАНОВКА ЗА ПОСЛЕДНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА Киноповесть

Евгений Филенко ДАРЮ ВАМ ЭТОТ МИР Повесть

Сергей Щеглов ВОСХОД НА АИДЕ Повесть

1

2

3

4

5

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Е. Тамарченко ФАКТ И ФАНТАСТИКА

А. Мешавкин ФАНТАСТИКА ПЕРМСКОЙ ОБЛАСТИ. 1892—1989 Материалы к библиографии