На пути к Цусиме

Полугодовой поход 2‑й Тихоокеанской эскадры под командованием вице-адмирала З.П. Рожественского из европейских вод на Дальний Восток явился одним из славных и героических событий Русско-японской войны 1904—1905 гг., а ее охрана стала самой масштабной, продолжительной и дорогостоящей операцией российской контрразведки этих лет. Однако военные историки, а также специалисты по истории отечественной военной, военно-политической и внешней разведки вспоминают о беспримерном походе Тихоокеанской эскадры и, особенно, об усилиях по ее охране редко и неохотно. Книга историка Д.Б. Павлова подробно, на основе множества архивных документов, рассказывает об этом героическом эпизоде в истории русского флота.

Павлов Дмитрий Борисович

Предисловие

Полугодовой поход 2–й Тихоокеанской эскадры иод командованием вице–адмирала 3. П. Рожественского из европейских вод на Дальний Восток явился одним из славных и героических событий Русско–японской войны 1904–1905 гг., а ее охрана стала самой масштабной, продолжительной и дорогостоящей операцией российской контрразведки этих лет. Однако военные историки, а также специалисты по истории отечественной военной, военно–политической и внешней разведки вспоминают о беспримерном походе Тихоокеанской эскадры, и особенно — об усилиях по ее охране — редко и неохотно, видимо, полагая, что поскольку поход закончился цусимской катастрофой, изучать эти сюжеты не вполне уместно. В итоге в отечественной и зарубежной историографии эта охранная операция неверно истолкована, плохо описана и потому должным образом не осмыслена и не оценена. По всем этим причинам операцию по охране эскадры Рожественского можно смело отнести к «белым пятнам» истории Русско–японской войны 1904–1905 гг.

Военно–морские историки и мемуаристы эти события тоже не жалуют. Вместе с зарубежными авторами они сходятся на том, что предостережения российских контрразведчиков — в первую очередь, А. М. Гартинга — накалили обстановку на кораблях эскадры и взвинтили ее командующего до такой степени, что фактически спровоцировали обстрел российскими военными моряками английских рыбацких судов в ночь на 9(22) октября 1904 г. на Доггер–банке в Северном (или «Немецком») море. Этот крайне неприятный и потенциально опасный для России инцидент, вошедший в историю под названием «гулльского» (от названия йоркширского города–порта Hull, места приписки пострадавшей английской рыбачьей флотилии), породил собственную значительную историографию. Уже более столетия продолжается спор о том, кто спровоцировал его, каким образом и с какой целью, и конца этой дискуссии не видно. В ходе этих споров события самого инцидента и история его международного расследования столько раз подвергались перетолкованию, что изменились почти до неузнаваемости. Поэтому свою задачу автор настоящей книги видел в том, чтобы, с одной стороны, заполнить все еще остающиеся «белые пятна» Русско–японской войны, а с другой, — очистить историческое полотно от наслоений позднейшей «патины» и восстановить подлинный ход, смысл и значение интересующих его событий.

Автору этих строк уже приходилось рассматривать перечисленные сюжеты в монографии «Русско–японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море» (М., 2004). Настоящая книга представляет собой вариант соответствующего раздела упомянутой работы, существенно расширенный, уточненный и дополненный за счет использования вновь обнаруженного, преимущественно архивного, отечественного и зарубежного документального материала. Так же широко были привлечены публикации отечественной и иностранной повременной печати. Историографические замечания даны по ходу изложения.

Исследование подготовлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект№ 10–01—00502а.

Глава I. Подготовка похода: планы, размышления, опасения

На рубеже XIX — XX вв. Россия оставалась одной из великих военно–морских держав и по общему числу своих боевых кораблей уступала лишь «владычице морей» Британии и Франции. Накануне войны с Японией примерно треть из них находилась на Дальнем Востоке и составляла Тихоокеанскую эскадру. Под началом ее командующего вице–адмирала О. В. Старка состояло семь броненосцев водоизмещением 12 674—13 000 т, 10 крейсеров 1–го и 2–го рангов, 2 минных крейсера, 7 мореходных канонерских лодок и 25 миноносцев. Основные силы эскадры базировались в Порт–Артуре, но некоторые (крейсер «Варяг» и несколько канонерских лодок, в том числе «Манджур» и «Кореец») большей частью стояли в иностранных портах. Помимо этого во Владивостоке базировался отдельный отряд контр–адмирала К. П. Иессена в составе 5 крейсеров (один из них вспомогательный) и 10 миноносцев[1]. 20–ти крупнотоннажным русским боевым судам на Дальнем Востоке противостояло 21 японское при соотношении в водоизмещении как 190 тыс. тонн у России к 260 тыс. у Японии. Последняя имела здесь 6 броненосцев водоизмещением 12 500—15 200 т, 15 броненосных и бронепалубных крейсеров[2] и 46 миноносцев.

В первые месяцы войны многие из этих кораблей были потоплены или серьезно повреждены. Не желая сдаваться врагу, после боя с японцами экипажи крейсера «Варяг» и лодки «Кореец» затопили свои суда. Первая торпедная атака японских миноносцев на корабли Тихоокеанской эскадры на рейде Порт–Артура в ночь на 27 января 1904 г[3]. на полгода вывела из строя два лучших броненосца эскадры и повредила один крейсер. 29 января взорвался и затонул минный транспорт «Енисей» (погибло 95 матросов и офицеров, включая командира), 31–го — на собственную подводную мину наскочил крейсер «Боярин» (погибла машинная команда), 31 марта на минной банке подорвался флагманский броненосец «Петропавловск», на котором вместе с 630 членами экипажа погиб и новый командующий Тихоокеанской эскадрой, один из самых талантливых российских флотоводцев того времени вице–адмирал С. О. Макаров.

Японский военный флот также нес тяжелые потери. К лету 1904 г. японцы безвозвратно потеряли броненосцы «Хацуза» и «Ясима»[4], более десятка крейсеров разных классов, 22 миноносца и 10 контрминоносцев. Броненосцы «Асахи» и «Фудзи» получили серьезные повреждения и вернулись в строй только в июле 1904 г. По подсчетам «Московских ведомостей», только за неполный первый месяц военных действий Япония 9 судов потеряла безвозвратно (совокупным тоннажем в 12 000 т) и 5 — временно (отведены в доки; совокупный тоннаж 52 000 т), тогда как Россия — 2 (7 700 т) и 2 (19 500 т) соответственно. Таким образом, заключала газета, «потери японцев с лишком вдвое превосходят наши»[5]. Япония тщательно скрывала данные о потерях боевых кораблей и все, что касалось своего ВМФ, обставляла особенно строгой тайной (потеря броненосцев «Hatsuse» и «Yashima» была скрыта даже от собственных граждан). Стремясь ввести противника в заблуждение, японцы камуфлировали под броненосцы транспортные суда, сооружая на них бутафорские деревянные надстройки[6].

Несмотря на тяжелые потери, к весне 1904 г. господство на море перешло к Японии, а остатки русской Тихоокеанской эскадры были вынуждены ограничиться почти исключительно оборонительными действиями.

Пользуясь превосходством своего военного флота, в апреле — июне 1904 г. Япония десантировала на материке крупные сухопутные соединения и начала наступление сразу в двух направлениях — против основной русской группировки и на Порт–Артур, который в апреле был блокирован, а в июле и осажден. Из‑за низкой пропускной способности Сибирской железной дороги (в лучшее время на отдельных участках — не более 8—10 пар поездов в сутки, по японским оценкам — до 10–15 тыс. солдат в месяц[7]) Россия так же быстро перебрасывать подкрепления в Маньчжурию не могла, а это, в свою очередь, связывало руки российскому командованию и в целом предопределяло не в ее пользу исход борьбы и на сухопутном театре военных действий. Сказались и стратегические просчеты высшего российского военного руководства. Всего за год до начала войны, в феврале 1903 г., военный министр А. Н. Куропаткин убеждал Николая II, что Россия «отстоится» и с одними сухопутными силами, и чем дальше на материк заберется Япония, «тем поражение ее будет решительнее». Кроме того, министр был уверен, что в течение того же 1903 г. Порт–Артур «будет приведен в такое оборонительное состояние, что будет в силах выдержать осаду в полтора года»[8].

Практика опровергла многие из этих расчетов. «Сухопутная армия, выставленная Россией на Дальнем Востоке в 1904–1905 гг. в срок, который был ей предоставлен для борьбы с Японией, — признавал позднее и сам генерал Куропаткин, — не могла победить японцев»[9]. Действительно, из‑за допущенных просчетов Россия с ее многомиллионной армией вступила в войну, имея на ее основном театре менее 100 тыс. солдат, или около 8 % ее состава мирного времени. На протяжении всего первого этапа войны (до Ляоянской операции августа 1904 г.) превосходство Японии в живой силе на суше было подавляющим — кратным.

В общем, к весне 1904 г. стало очевидно, что переломить течение неудачно начавшегося конфликта можно было лишь обеспечив господство на море, для чего требовалось отмобилизовать и отправить на Дальний Восток силы Балтийского и Черноморского флотов. Вопрос заключался лишь в том, когда и какие именно суда посылать и какую задачу перед ними ставить.

Оправившись от шапкозакидательских настроений первых недель войны, Россия с тревогой воззрилась на катастрофическое ослабление на Дальнем Востоке своих военно–морских сил. «Спала тогда пелена с глаз у многих, — вспоминал очевидец, — и вместо прежних равнодушных речей, сомневавшихся в надобности для России иметь сильный флот в Тихом океане, стали раздаваться страстные призывы, доказывавшие, что государственный интерес России властно требует немедленного усиления нашей морской силы в Желтом море»[10]. В консервативной и проправительственной печати стали появляться все более настойчивые требования о скорейшей отправке туда подкреплений из Балтики и Черного моря. Необычайно широкий общественный резонанс получили статьи во влиятельной петербургской газете «Новое время» профессора Николаевской морской академии, капитана 2–го ранга Н. Л. Кладо, в которых тот резко критиковал Морское министерство и зажигательно призывал возможно скорее направить на Дальний Восток все военные суда, вплоть до транспортов и кораблей береговой обороны, которые дальше Финского залива в море не выходили (при этом, как признавал впоследствии один из сотрудников «Нового времени», редакция газеты «была осведомлена об истинном положении и полной неподготовленности посылаемых судов и их снаряжения»[11]).

Публика приняла предложения Кладо с восторгом, однако многие специалисты отнеслись к ним настороженно. В военно–морских кругах Кладо вообще недолюбливали и считали человеком небескорыстным, действовавшим в интересах вице–адмирала А. А. Бирилева, который мечтал о кресле морского министра и в конце июня 1905 г. действительно его получил — нечастый и в российской, и в мировой практике случай, когда в условиях еще продолжавшейся войны руководителем военно-морского ведомства назначался адмирал, не имевший боевого опыта[12]. Позднее личный секретарь адмирала 3. П. Рожественского лейтенант Е. В. Свенторжецкий, явно со слов своего шефа так комментировал морскому писателю В. И. Семенову публицистические выступления Кладо: «Знаете ли Вы, что г. Кладо все свое гражданское мужество проявляет в надежде на воздаяние? Весь его литературный вопль — перепев бирилевского доклада от октября (или ноября) месяца 1904 года! Доклада, в котором наш «боевой» адмирал (где только он воевал?) доказывает полную возможность и даже необходимость посылки нам в подкрепление всякой рухляди […] Свалят (морского министра) Авелана, посадят на его место Бирилева — тут‑то Кладо и расцветет!»[13].

В общем, вокруг флотских дел закипели нешуточные страсти. На волне этих настроений 1(14) февраля 1904 г. Николай II принял группу адмиралов — 3. П. Рожественского, А. М. Абазу и великого князя Александра Михайловича, а спустя еще три недели заслушал «длинный морской доклад»[14]. Вскоре о подготовке похода части Балтийского флота во главе с Рожественским к японским берегам открыто заговорили и в западноевропейской печати[15]. Однако зарубежные комментаторы — британский авторитет в военно–морских вопросах У. Уилсон (W. H. Wilson), а за ним и другие западноевропейские эксперты — усомнились в способности будущей русской эскадры не только выполнить возложенную на нее боевую задачу, но даже добраться до цели, настолько труден и долог быть путь[16].

Российскому императору понадобилось более двух месяцев, чтобы окончательно осознать, что в лице Японии Россия столкнулась вовсе не с таким заведомо слабым противником, как ему представлялось накануне войны. К практическому решению проблем своих военно–морских сил на Дальнем Востоке Николай II обратился в начале апреля 1904 г., едва, по собственному выражению, «опомнившись от ужасного несчастья» — гибели адмирала Макарова на броненосце «Петропавловск». 2(15) апреля он принял бывшего командующего Тихоокеанской эскадрой адмирала Старка, 5(18) выслушал очередной пространный «морской доклад», а 12(25) долго беседовал с начальником Главного морского штаба контр–адмиралом свиты Рожественским, которому тогда особенно благоволил[17]. В ходе этих совещаний был принципиально решен как вопрос о формировании новой эскадры и посылке ее на Дальний Восток, так и проблема ее командующего. Еще 31 марта (12 апреля) в интервью французской газете «Petit Parisien» Рожественский признал, что вопрос о нем как командующем эскадрой фактически уже решен, причем на самом высоком уровне[18].

17(30) апреля дядя царя, генерал–адмирал великий князь Алексей Александрович приказом по морскому ведомству распорядился именовать бывшую Тихоокеанскую эскадру 1–й эскадрой, а суда, строившиеся на Балтике, — 2–й эскадрой флота Тихого океана. 19–го числа командующим новой (2–й) эскадрой был утвержден контр–адмирал Рожественский с оставлением в должности начальника Главного морского штаба. Инициатива этого назначения исходила от Николая II и его дяди, генерал- адмирала. Сам же Рожественский, судя по воспоминаниям его соратников и его собственным позднейшим документам, не хотел брать на себя эту тяжелую обузу, будучи вообще против посылки эскадры в планировавшемся составе. Однако как человек чести и долга он счел себя не вправе официально заявлять об этом и принял командование.

В августе 1904 г. на секретном совещании в Петергофе 2–й эскадре была поставлена задача соединиться в Порт–Артуре с кораблями 1–й и, нанеся поражение главным силам японского флота, завоевать господство на море. Однако вскоре 1–я русская Тихоокеанская эскадра была окончательно обессилена, а 20 декабря 1904 г. после многомесячной осады пал и Порт–Артур. Вместо того чтобы немедленно вернуть 2–ю эскадру из Индийского океана домой, смириться с тем, что война проиграна, и начать переговоры о заключении «мира не унизительного» (первый мирный зондаж через своего посланника в Лондоне Япония предприняла уже в июле 1904 г[19]., а разговоры о гипотетическом посредничестве различных западноевропейских политиков в будущих мирных переговорах японская печать затеяла еще в марте того же года), Николай лично настоял на продолжении похода. Тогда же «Новое время» опубликовало большое письмо адмирала Бирилева, в котором тот доказывал, что «2–я эскадра есть огромная, хорошо сформированная и укомплектованная сила, равная силам японского флота и имеющая все шансы на полный успех в открытом бою»[20]. «Падение Порт–Артура ничего не изменило в неблагоприятную сторону в положении адмирала Рожественского [...] Нет, жребий уже брошен, и надо испить чашу до дна [...] Идти назад — нельзя», — вторил Бирилеву со страниц той же газеты его последователь «Прибой» (Кладо)[21].

Между тем здравомыслящие российские военные и военно–морские деятели понимали, что после падения Порт–Артура эскадра Рожественского теряет шансы на успех — именно об этом в конце декабря 1904 г. в интервью парижской «L’Echo de Paris» говорил вице–адмирал Ф. В. Дубасов. По словам нововременского обозревателя, эта откровенность председателя Морского технического комитета России произвела на европейскую публику «огромное впечатление»[22], даже несмотря на то, что адмирал поспешил заявить, что журналисты его «неправильно поняли». Герой обороны самой крепости генерал Р. И. Кондратенко еще в середине сентября 1904 г. в частном письме начальнику Квантунского укрепрайона генерал–лейтенанту А. М. Стесселю отмечал, что «потеря Артура и находящегося здесь флота» приведет к «безвозвратному проигрышу» всей кампании; «единственный почетный выход из такого положения» Кондратенко видел в скорейшем «заключении теперь, до падения П. Артура, мирных условий, которые, несомненно, можно (до падения Артура) установить не унизительные для народного самолюбия»[23].

Русский император доводам Дубасова и его единомышленников не внял, и Петербург предписал Рожественскому добиваться намеченной в Петергофе цели самостоятельно. Фактически это означало, что его эскадре предстояло разгромить весь японский флот вблизи его берегов — сходу, после многомесячного изнурительного, почти кругосветного плавания, за тысячи миль от своих баз и во враждебном окружении, то есть совершить почти невозможное. Невыполнимость этой задачи хорошо понимал и сам командующий 2–й эскадрой, который, получая телеграммы Морского министерства, приходил в бешенство и сдавленным голосом костил петербургских «предателей»[24].

Но все это было много позже — уже в походе. Теперь же, весной 1904 г., положение Рожественского как командующего, по свидетельству его штабного офицера подполковника (впоследствии генерал- лейтенанта) по адмиралтейству В. А. Штенгера, «было совершенно отличное от обычного положения флагмана. Ему были даны обширные полномочия для изготовления и снабжения эскадры. С этого времени по всем делам эскадры адмирал со всеми учреждениями сносился непосредственно [...] Морской министр, Главный морской штаб и все подведомственные учреждения почти прекращают связь с адмиралом, мало что зная о его планах»[25]. Тем не менее, командующий не мог игнорировать общественное настроение, созданное статьями Кладо, которое принесло вновь созданной эскадре большой вред. Пользуясь им, заинтересованные лица из числа высших флотских чинов навязали Рожественскому включение в состав эскадры старых военных, либо плохо приспособленных под военные коммерческих пароходов, а также покупку у частных компаний тихоходных транспортных судов, некоторые из которых по негодности были им отправлены домой в первые же дни похода. Считалось, что чем больше кораблей и моряков будет послано на Дальний Восток, тем лучше. «Наши мудрецы утверждают, что, перемножив между собою пушки, арбузы, мужиков, фиктивные скорости и т. д., — комментировал сложившуюся ситуацию старший штурман флагманского броненосца эскадры «Князь Суворов», — […] ни получат боевой коэффициент эскадры, не многим уступающий таковому же эскадры адмирала Того. Но это — не более как обман несведущей, сухопутной публики. Обман злостный»[26].

Николай II не сделал ровным счетом ничего, чтобы оградить командующего от посторонних влияний, хотя был единственным, кто не только мог, но был прямо обязан позаботиться об этом. Мало того, он сам до последнего момента колебался в правильности избранного курса и несколько раз то принимал «неизменное решение эскадры на Дальний Восток не посылать», то возвращался к плану, выработанному еще в апреле. Главными его советчиками и экспертами при решении этого вопроса выступали великий князь Александр Михайлович и руководители Морского министерства — вице–адмирал Ф. К. Авелан и великий князь генерал–адмирал Алексей Александрович. Если верить троюродному брату Николая II, этот царский дядюшка управлял флотом «согласно традициям XVIII века», а относительно посылки флота на Дальний Восток сказать ничего не мог, «но имел гражданское мужество в этом признаться»[27]. Последний российский император не был наделен от природы большими дарованиями, но один «талант» имел несомненно — приближать к себе либо бездарностей, либо проходимцев. В итоге к моменту выхода в море 2–я Тихоокеанская эскадра представляла собой не слаженный боевой организм, а скорее плохо управляемую армаду из 37 разномастных судов с многочисленным (около 12 тыс.), но недостаточно обученным и неопытным, либо возрастным экипажем — судовые команды на две трети состояли из новобранцев и мобилизованных запасных. В военном отношении и те, и другие были подготовлены плохо. К тому же «молодые», как правило, боялись предстоящего похода, а многие «старики» и того хуже — были настроены пораженчески. В общем, моральный дух моряков оставлял желать много лучшего. Вести такую эскадру в бой было огромным риском, но чтобы заявить об этом открыто, требовалось большое гражданское мужество, на недостаток которого у Рожественского задним числом нашлось много желающих ему попенять. «Все знают, — с горькой иронией писал адмирал уже после заключения мира с Японией, — что до начала войны я был 10 месяцев начальником штаба, имел время пересоздать флот, перевоспитать офицера, обучить матроса, заготовить обилие средств и запасов, знают, что я ничего этого не сделал, а изменнически повел на убой неученых людей на нестройной эскадре. Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был кричать на весь мир: «Берегите эти последние ресурсы флота! Не посылайте их на истребление!..»»[28]. Однако и не посылать подмогу на Дальний Восток было нельзя — отказаться от этого фактически означало признать свое поражение. Между тем пока держался Порт–Артур, шанс переломить ход войны у эскадры все‑таки оставался.

Сразу после своего нового назначения Зиновий Петрович с головой погрузился в работу. Вот как тот же Штенгер описывал обычный рабочий день командующего: «Вставал он в 7 часов утра ив 8 часов уже сидел за бумагами в кабинете; при этом резолюции его […] почти никогда не ограничивались краткой подписью: «справку», «к распоряжению» и т. п., а почти всегда составляли подробное и определенное решение, так редактированное, что можно было его целиком переписывать как ответные бумаги; нередко эти резолюции были очень резки, иногда в них проглядывала ирония, но всегда были определенны. Почерк у адмирала был редко хороший, и все свои заметки и резолюции он всегда писал чернилами и всегда без поправок. Бесчисленное количество […] просителей он принимал обычно утром до 10 час.; с 10 же часов начинались доклады по делам Штаба и шли без перерыва до 1 часа дня. При этом телефон из других министерств действовал беспрерывно, телеграммы в то тревожное время сыпались как из рога изобилия и решения по ним следовали немедленно. Тут же наряду бывали сношения по вопросам, касающимся формирующейся эскадры и разных предложений изобретателей, самых разнообразных и подчас несуразных. Далее наступало время завтрака, но уже в 2 часа адмирала не было дома — он делал многочисленные визиты, участвовал в заседаниях и пр. В 4 часа он снова был дома, где его уже ждала полная приемная народу. Тут были и заводчики, и всякие иностранцы, и чины флота и Штаба, и опять это колесо вертелось до 7 часов вечера, когда адмирал обедал. В 8 часов обычно я снова бывал у него с последними бумагами и телеграммами и уходил не раньше 11 часов, притом нагруженный бесконечными приказаниями, экстренными поручениями и пр., и пр. — адмирал продолжал один работать и ежедневно около 2 часов ночи предупреждал меня по телефону, что посылает мне еще партию бумаг, давая по некоторым указания. Тут кончался его рабочий день»[29].

Одной из важнейших задач, требовавшей скорейшего решения, было обеспечить безопасность плавания 2–й Тихоокеанской эскадры на большей части ее долгого, в 18 тыс. миль, пути на Дальний Восток. К началу лета 1904 г. под личным руководством Рожественского особо доверенные офицеры из его ближайшего окружения разработали три варианта маршрута эскадры[30]. Однако в августе император утвердил смешанный вариант, согласно которому часть кораблей должна была идти через Средиземное море, Суэцкий канал и Красное море, а новые боевые суда с глубокой осадкой — двигаться вокруг западного побережья и южной оконечности Африки. Соединение эскадры предполагалось на Мадагаскаре. Все варианты разрабатывались в глубокой тайне, но даже беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы определить наиболее уязвимые с точки зрения безопасности места. Для балтийской части эскадры ими были балтийские проливы (Большой и Малый Бельты, Эресунн (Зунд) и Каттегат), а для черноморской — Босфор и Дарданеллы, а также Суэцкий канал и Красное море. Естественно, что в дальнейшем именно в эти районы были направлены российские контрразведчики. Поскольку главную ударную силу 2–й эскадры составляли новые эскадренные броненосцы, базировавшиеся на Балтике[31], с самого начала особое внимание было обращено на скандинавские страны, мимо которых им предстояло пройти.

Впервые сведения о том, что купленные в Англии миноносцы Япония направляет в Швецию для действий против русского Балтийского флота, поступили в Департамент полиции МВД в апреле 1904 г.[32] Кроме того, серьезные подозрения в Петербурге вызывало необычайное штатное многолюдье японской миссии в Стокгольме и особенно — частые визиты здешнего японского военно–морского атташе в различные шведские и датские порты. Выяснение обстоятельств дела директор Департамента полиции А. А. Лопухин поручил И. Ф. Манасевичу–Мануйлову, однако что‑либо конкретное тому разузнать не удалось.

Тогда же, в апреле, Главный морской штаб заинтересовался слухами о том, что на шведских верфях по заказу Японии строятся миноносцы. Для проверки слуха в Стокгольм был направлен военно-морской атташе в Германии капитан 2–го ранга князь А. А. Долгоруков, близко знакомый с дальневосточными делами по прежней службе — до своего назначения в Западную Европу он служил старшим флаг–офицером начальника штаба эскадры Тихого океана и в этом качестве в 1900–1901 гг. участвовал в подавлении «боксерского» восстания в Китае. Поскольку источником информации из Стокгольма на этот раз выступил тамошний российский посол тайный советник Е. К. Бюцов, за «подробными указаниями» Долгорукову было предписано обратиться именно к нему[33]. Однако на месте эти слухи не подтвердились, и уже через неделю Долгоруков вернулся в Берлин. Когда в конце 1904 г. было установлено, что на шведских предприятиях японские военные заказы все‑таки были размещены (например, на заводе «Бофорс» для Японии производились бронебойные 12–дюймовые артиллерийские снаряды), выяснением подробностей первоначально занялись военный агент в Скандинавии полковник А. М. Алексеев и генеральный консул в Стокгольме В. А. Березников, но уже в январе 1905 г. вся их агентура по «бофорскому делу» была передана чиновнику Департамента полиции А. М. Гартингу[34].

С конца мая — начала июня 1904 г. тревожные сообщения из‑за рубежа относительно намерений японцев хлынули в Главный морской штаб потоком. Многочисленные, разные, никак не связанные между собой и порой весьма неожиданные источники были единодушны в том, что Япония готовит серию диверсий, призванных затруднить формирование 2–й Тихоокеанской эскадры и ее предстоящий поход на Дальний Восток. Об этом в полевой штаб наместника на Дальнем Востоке и в Петербург доносили военные и военно–морские агенты из Китая (генерал–майор К. Н. Дессино[35]), Франции (полковник В. П. Лазарев), Дании и Швеции (полковник А. М. Алексеев), Великобритании (капитан 1го ранга И. Ф. Бострем), телеграфировали из Шанхая бывший посланник в Корее А. И. Павлов и чиновник Министерства финансов Л. Ф. Давыдов, российские консулы в Кардиффе, Ньюкастле, Гонконге, Сингапуре, Джедде, чиновники МИДа и дипломатические агенты в Турции, Египте и в других странах. Угроза, нависшая над эскадрой, вполне подтверждалась сообщениями о тайной переброске японцами отрядов своих военных моряков через английские колонии в районы Средиземного, Черного и Балтийского морей, о закупках ими военных судов, радиостанций и другого специального оборудования для действий против 2–й эскадры на севере Европы, а также в Красном море и Индийском океане. В донесениях приводились воинские звания, специальности и даже имена японских моряков, едущих в Европу, Малую Азию и на север Африки, маршруты их движения, говорилось о вероятном построении, экипировке, вооружении и методах действия японских кораблей на пути следования эскадры Рожественского.

«Японские офицеры: командир миноносца Миоши, лейтенант Ватанабэ, минный офицер Уесуги и два водолазных офицера[36], — телеграфировал из Гонконга консул К. Ф. Бологовский, — выехали [в] пятницу [21 мая 1904 г.] отсюда [на] английском пароходе «Роза Исса» в Аден, имея с собою 11 ящиков […] В каждом ящике по две мины, каждая весом 25 фунтов[37] […] На прошлой неделе [на] английском пароходе здесь проехали семь японских офицеров: четыре минных, три водолазных, направляясь [в] Лондон, затем [в] Христианию, а оттуда [в] Финский залив»[38].

24 мая бывший посланник в Сеуле камергер (а в молодости морской офицер) А. И. Павлов сообщал из Шанхая: «По секретным сведениям генерала Дессино, японцы, независимо известных уже отправок в различные порты своих минных и водолазных офицеров, уже начали скупать и фрахтовать быстроходные иностранные коммерческие пароходы, которые они намерены снабдить беспроволочным телеграфом и ко времени выступления Балтийской эскадры держать под нейтральным флагом в море в тех местах, где, по предположениям японцев, эскадра будет проходить в сравнительно близком от берега расстоянии. В каждом таком месте предположено держать в крейсерстве несколько пароходов [...] для осведомления японского правительства о точном времени прохода эскадры через данный пункт. Весьма вероятно, что на этих же пароходах будут иметься бросательные мины»[39]. Такие действия японцев в западноевропейских водах казались тем вероятнее, что тогда же, в мае 1904 г., их быстроходные коммерческие паровые суда, оборудованные радиосвязью («беспроволочным телеграфом») и под английским флагом курсировали вокруг российских дальневосточных портов, производя разведку местности и собирая сведения о русском флоте[40].

Полковник Лазарев, ссылаясь на сведения знакомого датского офицера, сообщал из Парижа, что из Лондона в Копенгаген выехали два японца с намерением «совершить покушение» на Балтийскую эскадру. Независимо от Лазарева, полковник Алексеев, работавший в Скандинавии, писал, что, по его агентурным данным, такое «покушение» должно состояться в море, «между Норвегией и Англией» с применением минного аппарата, недавно изобретенного японским капитаном Ода — с его помощью можно было как «бросать» мины с борта судна, так и пускать торпеды с берега[41]. Суть изобретения Ода, пояснял консул Болотовский из Гонконга, состояла в том, что торпеды могли управляться «с береговой станции принципом воздушного телеграфа» и «безошибочно» попадать в движущуюся цель (он лично наблюдал секретные испытания прибора Ода)[42]. Речь, таким образом, шла о торпеде с дистанционным управлением. О готовящейся японцами торпедной («минной») атаке на суда 2–й эскадры Главный морской штаб информировал из Китая и лейтенант флота Головизнин.

В том же мае 1904 г. российский вице–консул в британском Кардиффе Фуругельм со слов капитана парохода «Kalfond» донес о попытке некоего японца, «говорящего на нескольких европейских языках, по–видимому, офицера», под видом простого матроса попасть в Кронштадт, куда отплывал этот норвежский угольщик (норвежский капитан отказался брать японца на борт)[43]. Попытки японцев проникнуть в российские военные порты для проведения диверсий немного раньше получили подтверждение и на другом конце Европы — в Мадриде. Изабелла II, 74–летняя испанская вдовствующая королева–мать, в присутствии сына, Альфонсо XIII, просила российского посла тайного советника Д. Е. Шевича передать Николаю II, что, по сведениям ее источника, «в достоверности коего ее величеству не раз приходилось убеждаться», «в Кронштадтском порте есть подкупленные японцами изменники, коим поручено разрушить пожаром и взрывами находящиеся в порте военные сооружения и боевые суда»[44].

В начале июля 1904 г. Дессино и Головизнин порознь телеграфировали из Китая о планах японцев послать в Красное море для «перехвата наших добровольцев» (т. е. Транспортных судов Добровольного флота) крейсера в сопровождении двух пароходов с углем, а несколько недель спустя консул в Джедде и агент в Александрии почти одновременно и также независимо друг от друга сообщили, что в Красное море действительно «пришел японский бронированный крейсер с двумя другими судами»[45].

Все эти и множество других аналогичных сообщений поступали в Главный морской штаб непосредственно либо через МИД и военное ведомство, но так или иначе ложились на стол адмирала Рожественского. Летом 1904 г. офицеры Главного морского штаба собрали эти депеши в особую сверхсекретную папку, которую назвали «Собранием копий донесений относительно намерений японцев». В деталях полученные предостережения могли не совпадать, а некоторые при последующей проверке вообще оказались ложными. Еще больше ситуацию запутывало то, что в конце 1903 — начале 1904 гг. Япония направила в Западную Европу несколько групп своих морских офицеров для комплектования экипажей купленных там ею военных судов для их последующей переправки на Дальний Восток. Однако в целом угроза, нависшая над 2–й эскадрой, выглядела вполне реальной, и в этом отношении вырисовывалась убедительная и тревожная картина, игнорировать которую было бы преступлением.

Угроза, нависшая над 2–й эскадрой (особенно над ее балтийской частью), выглядела настолько серьезной, что в августе — сентябре 1904 г. Морское министерство прорабатывало план создания вспомогательной «охранной» эскадры в 39 вымпелов (1 эскадренный броненосец, 3 броненосца береговой обороны, 9 крейсеров разных классов и т. д.) для сопровождения кораблей Рожественского из Кронштадта в либавский «порт Александра III». По мысли инициатора замысла, главного командира Балтийского флота вице–адмирала А. А. Бирилева, эскортируя охраняемый отряд спереди и с боков, охранная эскадра должна была «принять на себя покушение, если бы таковое состоялось». Стоимость всего этого предприятия Бирилев оценил в астрономическую сумму в 1 млн рублей. Морской министр доложил план Николаю II, и император его одобрил. Однако в середине сентября 1904 г. генерал- адмирал великий князь Алексей Александрович из соображений экономии приказал ограничить задачу вспомогательной эскадры охраной броненосцев Рожественского в Либавском порту при одновременном уменьшении отряда Бирилева до семи вымпелов[46].

С осени 1904 г. предостережения русских военных и гражданских дипломатов стали получать подтверждение и из японских источников. Через подкупленного канцелярского служащего японского посольства в Гааге петербургский Департамент полиции получил черновики и копии нескольких секретных депеш, которые тамошний японский посланник Митцухаси во второй половине сентября 1904 г., т. е. Накануне выхода эскадры Рожественского в море, направил своему министру иностранных дел Комура Дзютаро, японскому военно–морскому атташе во Франции Хисаматцу и посланнику в Бельгии Сенжитцу. «Прошу употребить все способы, — писал Митцухаси в Париж, — которые могли бы воспрепятствовать ходу эскадры. Всевозможные препятствия должны быть поставлены на пути, несмотря на риск жизнью наших служащих. Не обращая внимания ни на какую цену, средство может и должно быть доставлено и ничто я не считаю слишком дорогим. […] С эскадрой идут несколько меньших судов с необходимыми припасами, которые также должны быть уничтожены, но главное внимание должно сосредоточить на эскадре. Там, я уверен, 6 броненосцев, коим и должны быть поставлены главные препятствия. Обдумайте способ постановки мин на пути, причем это нужно сделать с возможной конспиративностью»[47].

«Мы имеем людей, — неделей раньше извещал Митцухаси Токио, — расположенных в разных местах, которые должны нам сообщать о всех движениях и по возможности препятствовать им. В официальных кругах говорят, что эскадра, которая должна идти на выручку, выйдет в море в этом месяце; поэтому мы приняли все меры, чтобы помешать этому. Конечно, Ваше превосходительство понимаете, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не возбудить подозрений неприятеля и других наций»[48]. «Есть слух, — писал Митцухаси в тот же день своему коллеге в Брюссель, — что 29 судов будут сопровождать флот, чтобы снабжать его углем и продовольствием; конечно, мы будем следить за ними [...] Есть большое сомнение, что плавание пройдет гладко, и мы надеемся, что недостатка в препятствиях не будет»[49].

В похожем смысле о перспективах эскадры Рожественского отзывались и в японском генеральном консульстве в Шанхае. В середине ноября 1904 г. Павлов со ссылкой на своего секретного осведомителя в этом консульстве телеграфировал в МИД: «Японское правительство особенно опасается, что наша 2–я Тихоокеанская эскадра могла бы атаковать Формозу и Пескадорские острова, воспользоваться этими пунктами как базой для дальнейших операций. Японское правительство будто бы еще не теряет надежду, что благодаря принятым секретным мерам нашему флоту вовсе не удастся дойти до Формозы»[50]. Чуть раньше, в конце октября, Павлов получил такого же рода сведения и непосредственно из Японии. Самый осведомленный из всех российских тайных агентов, работавших там, ссылаясь на секретные японские источники, «положительно подтверждал факт отправки за последние месяцы в Европу, в Красное море и на мыс Доброй Надежды весьма большого числа морских офицеров и нижних чинов с расчетом предпринять ряд тайных нападений на нашу эскадру»[51]. Этим тайным осведомителем Павлова был француз Жан Бале (Jean С. Balet), корреспондент парижских газет «L’Illustration» и «Figaro».

Такой сценарий похода эскадры Рожественского рассматривали как вероятный и западноевропейские наблюдатели. 13 октября 1904 г. нового стиля, т. е. За день до выхода русской эскадры в море, германский посол в Великобритании П. Меттерних телеграфировал в Берлин: «Из достоверных источников мне было сообщено, что в случае выхода русского Балтийского флота в Зунде или Каттегате будут поставлены японскими агентами мины»[52]. Как водится, не обошлось и без слухов, которые постепенно обрастали фантастичными подробностями. Летом 1904 г. в морских кругах Западной Европы упорно ходили разговоры о каком‑то враждебном России «акте, задуманном англичанами». Офицеры австрийской канонерской лодки «Таурус», которая прибыла в Севастополь из Стамбула в конце июня, рассказывали, что англичане‑де «готовят в Ла- Манше личный состав подводных лодок, обучая японцев управлению этими лодками. К моменту выхода русской эскадры из Кронштадта весь личный состав лодок, действующих в Ла–Манше, должен состоять уже из одних японцев, а самые лодки должны быть уступлены японскому правительству»[53]. На поверку все это оказалось вымыслом.

К слову сказать, призрак подводных лодок преследовал военных моряков обеих конфликтующих сторон на протяжении всей войны. Как японские, так и многие русские военно–морские специалисты были убеждены, что, например, броненосцы «Петропавловск» и «Хацуза» не подорвались на минах, как было в действительности, а стали жертвами нападения субмарин противника. Весной 1904 г. в печати появились многочисленные сообщения о «блестящих результатах», которые дали опыты в Порт–Артуре с русскими подводными лодками, якобы совершенно «готовыми для активных целей»[54]. Напуганная этими сообщениями, японская пресса вспомнила, что в 1899 г. на международной конференции мира в Гааге официальные представители России заявили о «несовместимости использования субмарин с принципами, принятыми среди цивилизованных наций» и «предложили запретить не только их использование, но и постройку» (материалы на этот счет публиковались в повременной печати под рубрикой «Коварство московитов»[55]).

Поскольку японцы, также, кстати, подписавшие Гаагские международные конвенции, сами активно, хотя и тайно, начали строить свой подводный флот, возможно, в большей степени это была упреждающая пропагандистская акция. От русской разведки не укрылись факты покупок ими подводных лодок в Америке; ей также удалось проследить пути доставки этих судов на Дальний Восток, установить места их сборки в самой Японии (они перевозились в разобранном виде), выяснить их вооружение и технические характеристики, ход испытаний и многие другие подробности (заводы- изготовители, фирмы–перевозчики, обслуживающий персонал и т. д.)[56]. В России опасения относительно японского подводного флота несколько утихли только в марте 1905 г., когда тот же француз Бале, который имел надежные источники информации в японских военно-морских кругах, сообщил, что опыты японцев с подводными лодками «не привели к удовлетворительным результатам и ни одна из этих лодок не готова к действию»[57]. В общем, ни у России, ни у Японии боевого применения тогдашние тихоходные, маленькие, слабо вооруженные и вообще весьма технически несовершенные субмарины так и не нашли.

Еще во второй половине 1904 г. в Петербург стали приходить сообщения, из которых следовало, будто Япония готовит какие‑то крупномасштабные акции и в других местах, мимо которых могла проследовать русская эскадра — например, на африканском побережье. В конце июля 1904 г. японский посланник в Гааге писал: «Нам сообщают, что в Трансваале заметно брожение. Если таковое не будет успокоено, то мы не можем рассчитывать на помощь буров»[58]. В августе 1904 г. российский консул в Гонконге Бологовский сумел добыть и представить фотографию одного из японских минных офицеров (поручика Стурамотца), тайно переброшенного в Южную Африку через Гонконг[59]. В январе 1905 г., ссылаясь на сведения французского Министерства колоний, директор Департамента полиции Лопухин сообщил адмиралу Вирениусу, что «в водах Мозамбика замечены японские миноноски, а также замечено присутствие многих японских агентов, стремящихся поднять восстание на Мадагаскаре против Франции»[60]. Этим сообщениям, однако, в Петербурге не придали серьезного значения, да и стратегия контрразведывательных операций к тому времени в значительной степени была уже выработана. Их главными направлениями стали охрана эскадры Рожественского в местах основного базирования, а также в наиболее уязвимых пунктах на пути следования — в балтийских и черноморских проливах, в Суэцком канале, Красном море, а затем и в Батавии, как тогда именовали голландскую Индонезию.

Еще в феврале–марте 1904 г. Морское министерство разработало программу мероприятий по охране российских военных и коммерческих портов в Черном и Балтийском морях. 23–27 февраля в Главном морском штабе под председательством Рожественского состоялись специальные совещания по этому поводу с командирами Балтийских портов — «порта императора Александра III» (в Либаве), Свеаборга, Кронштадта, Ревеля, начальниками коммерческих портов в Ревеле, Риге, Петербурге, Виндаве и др.[61] В конце апреля — начале мая 1904 г. Департамент полиции «в помощь адмиралу Рожественскому» учредил в Петербурге небольшой филерский отряд для наблюдения за иностранными военно–морскими атташе, который в июле вошел в состав Отделения по розыску о международном шпионстве, созданного тем же Департаментом во главе с титулярным советником И. Ф. Манасевичем–Мануйловым.

25 мая 1904 г. Рожественский писал своему помощнику по Главному морскому штабу контр-адмиралу А. А. Вирениусу: «По поводу сообщений Павлова и Десино следует, мне кажется, принять серьезные меры.

1) Прежде всего предупредить наши суда в Средиземном море, чтоб не зевали и держали себя везде [...] на военном положении, не упуская сторожевой службы, заряжения орудий на ночь и должной бдительности как ночью, так и днем.

2) Сообщить Чухнину и Бирилеву, что настало время принимать соответствующие меры во всех портах Черного и Балтийского морей и повышать постепенно настороженность по мере приближения отхода эскадры». Далее адмирал предлагал «разбудить» российские консульства и посольства, а главное — обратиться в Департамент полиции, «чтобы на счет Морского министерства командировал тайных агентов [...] для исследования шведских и норвежских шхер и мелких портов, а также местности по Бельтам и Зунду»[62].

Эта программа Рожественского в Морском министерстве была принята, и именно оно выступило инициатором всех перечисленных мероприятий, взяв на себя и их финансирование. В начале июня 1904 г. соответствующие указания из Петербурга получили главный командир Балтийского флота и начальник морской обороны Балтийского побережья вице–адмирал А. А. Бирилев[63] и его коллега на Черном море вице–адмирал Г. П. Чухнин. В результате порты были надежно защищены и каких‑либо серьезных инцидентов с участием иностранных диверсантов за все время войны там не произошло. Это подтвердила и негласная проверка охраны главной базы Черноморского флота, предпринятая в июле 1904 г. жандармским подполковником В. В. Тржецяком. «В Севастополе моряки приняли достаточные меры предосторожности, — докладывал он в Департамент полиции, — подосланные мною люди в район порта проникнуть не могли, причем их чуть не побили»[64]. О том, что военные корабли в Николаеве и Севастополе тщательно охраняются днем и ночью, сообщала и зарубежная печать[65].

В середине июня 1904 г. Главный морской штаб отправил в МИД своего офицера — «будить» российских дипломатов. Состоявшаяся беседа представителя флота с вице–директором I‑ro (бывшего Азиатского) департамента Министерства лишь подтвердила, что у внешнеполитического ведомства решительно нет ни людей, ни кредитов для организации проектируемой охранно–наблюдательной службы, где бы то ни было, почему, по мнению руководства МИДа, «такая желательная Морскому министерству организация могла бы быть осуществлена лишь при участии МВД». Со своей стороны, в здании у Певческого моста (МИДе) ограничились твердым обещанием направить в Египет М. М. Геденштрома для слежки «за прибывающими японцами и их дальнейшими действиями». В помощь этому своему бывшему консулу в японском Хакодатэ МИД отряжал некоего сына владивостокского торговца, отлично, как и Геденштром, знавшего японский язык и имевшего «большую опытность в сношениях с японцами»[66]. Но обещанного МИДом было явно недостаточно.

Инертность внешнеполитического ведомства переломило «высочайшее» указание «принять быстрые и энергичные меры» для организации сети тайных наблюдательных агентов в Швеции, Дании, Турции и Египте[67]. В первых числах июля министр граф В. Н. Ламздорф приказал российскому послу в Берлине информировать правительство Германии «о возможном прибытии в один из германских портов партии японцев для подготовления покушения на суда [...] 2–й эскадры», выразив при этом уверенность, что Германия не допустит подобного на своей территории[68]. Одновременно, по указаниям МИДа, российскими миссиями в Египте и Турции было организовано секретное наблюдение за появлением японских судов в Адене и Порт–Саиде. Послам в Копенгагене и Стокгольме, генеральному консулу в Лондоне и консулам на Востоке граф Ламздорф предписал бдительно следить за передвижениями японских офицеров[69].

Особое значение адмирал Рожественский придавал обеспечению безопасности своей эскадры в датских водах. 5 июля он приказал своему помощнику просить морского министра, чтобы тот официально благодарил посла в Копенгагене А. П. Извольского «за необыкновенно внимательное отношение к нашим нуждам и просил его помощи в организации наблюдения через консулов и консульских агентов и сверх испрошенного уже участия датской полиции в наблюдении за водами и берегами Бельта, установить также надзор в Копенгагене и в Скагерраке». Этим же письмом адмирал предлагал принять предложение датской спасательной компании «Свитцер» («чтоб расставила свои пароходы для стаскивания с мели и вообще для подания помощи») и немедленно удалить японского генерального консула из Дании «месяца на три»[70].

В начале июля Рожественский обратился со специальным, совершенно секретным письмом к капитану 1–го ранга О. Л. Радлову, командиру отряда транспортных судов 2–й эскадры, которые базировались в Черном море, и потому на соединение с основными силами эскадры должны были идти через Босфор и Дарданеллы. «Все поступающие известия, — предостерегал адмирал, — дают возможность предположить, что со стороны Японии будут использованы самые разнообразные средства для нанесения вреда судам нашей эскадры, и особенно транспортам, на которые напасть можно сравнительно безнаказанно при следовании чрез Проливы в Средиземное море. Надо полагать, что транспорты могут подвергнуться нападению со стороны коммерческих пароходов под нейтральным флагом, вооруженных главным образом минами».

Далее адмирал формулировал конкретные рекомендации, которые следовало неуклонно выполнять:

«1) По выходе из русских портов, при встрече даже в Черном море с коммерческими судами, хотя бы и под нейтральным флагом, усиливать бдительность и тщательно следить за маневрированием их, дабы избежать преднамеренного столкновения[71];

2) При встрече в море с судами, имеющими вид яхт или кажущиеся более быстроходными, чем обычно встречающиеся суда, посылать вперед конвоирующий миноносец и требовать, чтобы встречное судно отклонялось для расхождения с отрядом вне сферы минного выстрела;

3) Следуя Босфором и Дарданеллами, и в особенности Суэцким каналом, помимо напряженного внимания к действиям встречных и попутно идущих судов, хотя бы и под нейтральным флагом […], иметь всегда на постах малые партии нижних чинов […], вооруженных ружьями с боевыми патронами в сумках. Посты эти, однако, должны быть скрыты извне» и т. д.[72]

Понимая недостаток сил своей армады в сравнении с соединенным японским флотом, Рожественский настойчиво добивался включения в состав 2–й эскадры хотя бы двух–трех боевых судов Черноморского флота, но натолкнулся на упорное сопротивление МИДа. В неизбежном в этой связи изменении режима черноморских проливов в здании у Певческого моста усматривали серьезнейшую опасность для международного положения России не только на Ближнем Востоке, ной в Европе в целом.

«Можно быть уверенным в том, что выход части нашего Черноморского флота чрез проливы поведет к самым опасным для России осложнениям, вызвав со стороны некоторых держав, например, Англии, такие действия, которые неминуемо привели бы к новой войне, — предостерегал императора граф Ламздорф. — [...] Мера эта, открыв доступ иностранным судам в Черное море, в корне подорвала бы преимущественное политическое положение, которое ныне занимает Россия на Ближнем Востоке, и заставила бы ее навсегда отказаться от осуществления своей исторической задачи на берегах Босфора». Николай согласился с доводами руководителя своего внешнеполитического ведомства, собственноручно начертав на его записке: «Этот вопрос не предполагается подымать»[73].

В начале июля 1904 г. российский генеральный консул в Стокгольме В. А. Березников по поручению посла совершил объезд основных портов западного побережья Швеции и заручился обещанием здешних российских вице–консулов (все они были шведскими подданными) немедленно сообщать о прибытии в их район любого японца. Как показали последующие события, эта поездка Березникова явилась хорошим подспорьем для заведующего Берлинской агентурой Департамента полиции А. М. Гартинга, который вскоре был направлен в Скандинавию со специальной миссией. Однако и посол Бюцов, и сам Березников, и другие российские дипломаты, выполнявшие в это время аналогичные поручения своего министерства, не скрывали, что сведения, полученные от вице–консулов, не могут претендовать на абсолютную точность и полноту и имеют лишь вспомогательное значение. Для вербовки за рубежом секретной агентуры Бюцов советовал использовать чиновников российского МВД, а посол во Франции А. И. Нелидов через военно–морского атташе лейтенанта флота Г. А. Епанчина прямо рекомендовал «поручить все дело бывшему начальнику русской политической полиции в Париже Рачковскому», который «имеет большой опыт и способен дать делу серьезную организацию»[74].

К такой схеме организации закордонной агентурной работы подталкивало и почти полное отсутствие в распоряжении Главного морского штаба офицеров, способных обеспечить охрану эскадры в западноевропейских водах. «Своих немногочисленных агентов из бывших офицеров, — свидетельствует Штенгер, — [штабу] с трудом удалось подыскать, и их послали в более отдаленные пункты — как, например, в Красное море»[75]. Вероятно, именно это обстоятельство и навело Рожественского на мысль обратиться за содействием в Департамент полиции, по договоренности с которым с августа 1904 г. морское ведомство взяло на себя финансирование не только зарубежных российских резидентур, созданных по его прямому требованию, но и деятельность других тайных информаторов, завербованных чиновниками Департамента в западноевропейских посольствах Японии.

Глава II. Миссия коллежского советника А. М. Гартинга. Выход эскадры в поход

Советы дипломатов и пожелания военных моряков были встречены с пониманием, и дальнейшие шаги по линии МИДа, Военного и Морского министерств стали мероприятиями, так сказать, второго плана. Основная нагрузка по организации охраны 2–й Тихоокеанской эскадры в западной и южной Европе в итоге оказалась возложена на тайную политическую полицию. На эти цели российский полицейский департамент разновременно получил от Морского ведомства 384 тыс. рублей из общего полумиллионного кредита, выделенного казной на охрану эскадры Рожественского. В июне–июле 1904 г. за рубеж Департамент полиции командировал коллежского советника А. М. Гартинга и подполковника Отдельного корпуса жандармов В. В. Тржецяка, каждому из которых предстояло создать агентурную сеть для предотвращения ожидавшихся диверсий японцев, соответственно, на севере Европы и в районе черноморских проливов. Позднее, в середине октября 1904 г., секретное задание получил и другой полицейский чиновник — титулярный советник И. Ф. Манасевич–Мануйлов. На средства военно–морского ведомства он был направлен в Париж.

В отличие от большинства своих коллег во внешнеполитическом и военном министерствах, имевших официальный статус и пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью, чиновники Департамента полиции находились за рубежом на полу- или нелегальном положении, были снабжены подложными документами и свои донесения подписывали псевдонимами: Гартинг именовался англичанином Арнольдом, а Тржецяк — служащим российского Добровольного флота А. К. Цитовским. В своей переписке они пользовались либо русским «губернаторским» ключом, либо французским цифровым шифром. Мануйлов также свои донесения шифровал, но подписывал настоящим именем («Ivan»). Степень их «легальности» во многом зависела от характера взаимоотношений правительства данной страны с Россией, однако и в случае, когда эти взаимоотношения были вполне дружественными, они не могли действовать открыто во избежание международного скандала. Во всяком случае, продуктивная деятельность российских контрразведчиков часто была бы невозможна без неофициальной помощи со стороны высших должностных лиц ряда государств (в первую очередь, Франции и Дании) и без содействия российских штатских и военных дипломатов, с которыми у них, как правило, с самого начала складывались тесные деловые контакты.

Методы добывания информации, использовавшиеся ими, также могли быть не в ладах с законом.

Помимо традиционного и неизбежного наружного наблюдения, если того требовали обстоятельства, практиковался подкуп должностных лиц и прислуги, подслушивание, перлюстрация частной и служебной корреспонденции, тайное копирование, а иногда и кража наиболее важных документов. В этом смысле российские контрразведчики были вполне солидарны со своими японскими коллегами — и те, и другие полагали, что в условиях войны «все средства допустимы», как заметил в одном из своих донесений Тржецяк[76]. Выбор именно этих чиновников для столь ответственной и деликатной миссии объяснялся не только их профессиональными качествами, но и опытом работы в подведомственном регионе: Гартинг к тому времени уже в течение ряда лет заведовал агентурой Департамента полиции в Германии, а Тржецяк до 1903 г. в том же качестве работал на Балканах. Очевидно, что перед назначением кандидатуры всех троих были согласованы с адмиралом Рожественским и им одобрены.

А. М. Гартинг родился в 1861 г. в г. Пинске Минской губернии и в течение первых 33–х лет своей жизни именовался потомственным почетным гражданином Авраамом–Аароном Мойшевичем Геккельманом. Как и некоторые другие крупные деятели российского тайного политического сыска, свою полицейскую карьеру он начал в качестве секретного сотрудника Петербургского охранного отделения и Департамента полиции — им он «освещал» деятельность столичных и эмигрантских народовольческих кружков, в которых был известен под именем Ландезен. Затем Геккельман перешел в ведение заведующего Заграничной агентурой П. И. Рачковского, по указанию и на средства которого в 1890 г. с провокационной целью создал в Париже бомбовую мастерскую (за что французским судом был заочно приговорен к пяти годам тюрьмы). С тех пор он считался учеником Рачковского, который всецело ему доверял и неизменно покровительствовал. В 1894 г. император разрешил Геккельману, принявшему православие (крестным отцом стал тот же Рачковский), впредь именоваться Аркадием Михайловичем Гартингом, которого в 1895 г. Франция наградила орденом Почетного легиона. Во второй половине 1890–х гг. «Аркаше», как его по–свойски называли в Департаменте полиции, доверяли уже настолько, что поручали охрану членов царствующего дома, включая самого Николая II и императрицу Александру Федоровну, во время их пребывания за границей.

В 1901 г. по протекции Рачковского 40–летний Гартинг получает, наконец, самостоятельный пост — встает во главе созданной по инициативе того же Рачковского Берлинской агентуры Департамента полиции. Вершиной его полицейской карьеры стало заведование Заграничной агентурой Департамента, которое продолжалось с 1905 по 1909 г. и прекратилось при скандальных обстоятельствах. Известный разоблачитель провокаторов, революционер–эмигрант В. Л. Бурцев установил, что Гартинг и создатель той самой, 1890–го года, парижской бомбовой лаборатории — одно лицо, и «Аркаше», к тому времени уже достигшему генеральских чинов (что для еврея было большой редкостью), пришлось бросить все и срочно «эвакуироваться» в Петербург. Через год он вышел в отставку, живал попеременно то в Петербурге, то за границей, где и осел окончательно после прихода к власти большевиков.

Район, в 1904 г. порученный наблюдению Гартинга, обнимал Балтийское и часть Северного морей и включал территориальные воды и прибрежную полосу четырех государств: Дании, Швеции, Норвегии и Германии, причем обеспечивать безопасность эскадры ему предстояло как с суши, так и с моря. Категорическое предписание министра графа Ламздорфа оказывать Гартингу «полное содействие» на всякий случай получили и российские консулы в Лондоне, Гулле, Ливерпуле и Кардиффе[77]. В июне 1904 г. Гартинг явился в Главный морской штаб с проектом организации охраны эскадры, но встретил там довольно прохладный прием. «При первом знакомстве с Гартингом, — вспоминал Василий Штенгер, — он произвел на меня крайне отрицательное впечатление. Я определенно заявил сослуживцам, что этот чиновник в вицмундире не внушает доверия [...] Апломб у Гартинга был очень большой, говорил он очень много и развивал всякие планы, как он поведет охрану»[78]. Несмотря наэто, проект Гартинга был принят. «При обсуждении в Главном морском штабе вопроса расходов, необходимых для организации вверенной мне охраны, — докладывал он, — полагалось, что охранная служба потребует около 30 человек и понадобится 2–3 парохода для крейсирования в Бельте, причем имелось в виду, что организация должна будет функционировать не более 3–х месяцев и расход был высчитан в 150 000 руб., каковая сумма была ассигнована Морским министерством»[79]. Более подробных инструкций Гартинг не получил («мне были преподаны указания лишь в общих чертах», — напишет он впоследствии) — все детали ему предстояло выяснить на месте и действовать в соответствии с обстановкой. В начале июля 1904 г. Гартинг приехал в Копенгаген, устроил свой штаб в отеле «Феникс», развил бурную деятельность и вскоре намного превзошел намеченные в Петербурге масштабы своей организации. С помощью российских консулов и вице–консулов в приморских городах он создал свыше 80 «сторожевых», или «наблюдательных» пунктов, в которых на него негласно работало до 100 человек местных жителей (вместо 30 «запланированных») — рыбаков, полицейских, смотрителей маяков, пограничных стражников и т. д. Гартинг установил тесные связи с рядом шведских и датских пароходных и страховых обществ, 9 судов которых (вместо «2—3–х») были им зафрахтованы, чтобы с середины августа до середины октября 1904 г. крейсировать в датских и шведско–норвежских водах. Прежде чем фрахтовать то или иное судно, Гартинг посылал его подробное описание и фотографию в Главный морской штаб, который и принимал окончательное решение о возможности его использования. Вообще по всем специальным морским вопросам Гартинг консультировался с Главным морским штабом, фактический глава которого, адмирал Вирениус, направлял ему свои ответные депеши от имени Лопухина (конечно, с ведома последнего и по договоренности с ним)[80].

В момент прохождения основных сил 2–й эскадры число пароходов было увеличено до 12, и Гартинг получил возможность непрерывно наблюдать в «своем» районе движение ее судов. Существенно облегчала его задачу поддержка, которой ему с помощью сотрудников российского посольства удалось заручиться в ряде датских министерств. В результате чиновники морского ведомства этой страны информировали Гартинга о подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков, полицейские власти получили указание Министерства юстиции содействовать российскому агенту, а МИД и Министерство финансов, по его просьбе, потребовали от таможни особо бдительно досматривать прибывающие из‑за рубежа грузы и изымать взрывчатые вещества — напомним, что возможность минирования японцами балтийских проливов рассматривалась тогда как наиболее вероятная. Специально для провода эскадры Рожественского через балтийские проливы правительство Дании выделило 20 коронных лоцманов[81].

Одновременно с Гартингом и его агентурой в интересах охраны эскадры работали и сотрудники российских дипломатических миссий в Скандинавии. «Считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства, — писал в середине августа 1904 г. графу Ламздорфу российский посланник в Дании А. П. Извольский, — о разговоре, который я имел со здешним морским министром касательно предупреждения попыток со стороны японцев нанести вред нашей эскадре при предстоящем проходе ее из Балтийского в Немецкое море. Вице–адмирал Иёнке сказал мне, что, со своей стороны, им принят целый ряд мер для самого тщательного наблюдения за всем, что происходит в датских портах и водах: инструкции в этом смысле даны командирам всех датских военных судов, коронным лоцманам, чинам правительственной рыбной инспекции и служащим на маяках. О каждом подозрительном судне или другом явлении предписано доносить в Морское министерство, откуда сведения эти будут тотчас же сообщаться негласным образом вверенной мне миссии»[82]. Таким образом, датские военно–морские силы были негласно привлечены к обеспечению безопасности русской эскадры. По уверению датского корреспондента «Times», в Копенгагене «никто не верил в реальную опасность» японских мин благодаря чрезвычайным мерам предосторожности, принятым местными властями: «Даже в самых маленьких провинциальных городках […] каждый путешественник и иностранец наблюдался с бдительностью почти смехотворной»[83].

Гартингу, однако, было не до шуток. Он регулярно, иногда — по нескольку раз в день — докладывал Извольскому о ходе дела, сообщал ему имена датчан, характер и степень их участия в своей «сторожевой службе». В момент прохождения эскадры у берегов Дании такие доклады он делал российскому посланнику почти ежечасно, а тот, в свою очередь, информировал своего министра, а также вдовствующую императрицу–мать Марию Федоровну, датчанку по происхождению, которая в тот момент гостила на своей «первой» родине. Личная заинтересованность в этом деле вдовствующей императрицы лишала Гартинга возможности избавиться от такого назойливого и, по его мнению, чрезмерного внимания к своей персоне руководителя российской миссии в Копенгагене.

В Швеции под непосредственным руководством Гартинга действовал консул Березников, который, по позднейшему отзыву Департамента полиции, «способствовал принятию мер к благополучному проследованию эскадры, причем для получения ближайших указаний неоднократно ездил в Копенгаген к командированному по этому делу чиновнику Департамента полиции»[84]. На это время в ведение консула был передан информатор из японской миссии в Стокгольме, который по заданию российского Департамента полиции был завербован агентом французского Разведочного бюро в августе 1904 г. («гонорары» этого информатора также оплачивались из секретных сумм Морского министерства). Содействие Гартингу оказывали военный атташе в странах Скандинавии полковник А. М. Алексеев и генеральный консул России в Норвегии. «Шведское правительство, подобно датскому, — докладывал руководителю русской военной разведки генералу В. П. Целебровскому полковник Алексеев, — с официальной стороны имеет наблюдение за деятельностью прибывающих в Скандинавию неурочных японцев»[85].

Вскоре из Скандинавии в Петербург стали приходить тревожные известия. «Из поступивших за последние три недели донесений консулов и собранных сведений о появлении на берегах Балтийского моря японцев видно, что они продолжают прибывать поодиночке, по два [...] и продолжают направляться в Швецию и Норвегию, — докладывал Алексеев. — […] В чем заключается деятельность приезжих в Швецию, еще не констатировано, но можно думать, что она носит разведочный шпионский характер». «Организованное г–ном Гартингом фактическое наблюдение за побережьем скандинавских и датских вод […] уже вполне функционирует, и получаемые им сведения направляются в Главный морской штаб»[86], — заключал свой рапорт русский военный атташе. Худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга с моря и с суши. В начале сентября под видом туриста туда неожиданно явился японский военно–морской атташе в Германии капитан Такикава в компании с двумя немцами. Один из них, отставной лейтенант прусского флота Цигер (Zieger), ночью с мыса Скаген тайно подавал кому‑то фонарем сигналы в море, а сам Такикава сносился с секретарем японской миссии в Берлине шифрованными телеграммами. Японский офицер и его сообщники были сразу взяты иод наблюдение, вскоре арестованы датскими властями и выдворены из страны. «Газеты пишут, что офицер японского флота арестован в Копенгагене по подозрению в шпионаже. Пожалуйста, ответьте, есть ли он наш военно–морской атташе», — шифром запросил Митцухаси своих коллег в Берлине 8(21) сентября[87].

В Главном морском штабе на сообщения Гартинга реагировали двояко. Не имея возможности контролировать полицейского чиновника, штабные офицеры терзались сомнениями, не морочат ли им голову и не напрасно ли тратятся в Скандинавии казенные средства. По словам Штенгера, Гартинг «не упускал случая нам представлять все более и более страшные агентурные сведения, якобы им полученные. Денег он изводил уйму, уезжая в Швецию и организуя там охрану […]; было ли это, однако, так в действительности, — сказать затрудняюсь. […] И хотя закрадывалось большое сомнение в справедливости его сведений, но надо отдать ему справедливость — он умел хорошо придать всему оттенок правдоподобия, а так как проверить его не было никаких средств, то и приходилось, поневоле все же с его сообщениями считаться»[88]. Оснований для подобных подозрений не было никаких, зато в полной мере сказывалась обычная «ревность» штабных к штатскому «чужаку».

Судя по всему, несмотря на выдающуюся энергию и работоспособность самого Рожественского, в его штабе и тогда, и позднее царила рутинно–канцелярская обстановка, увы, типичная для такого рода учреждений. «Насколько адмирал, не пропускавший мимо ушей ни одного замечания, все помнивший, обо всем думавший, всецело отдававшийся мысли и заботе об успешном ходе военных действий, возбуждал симпатию […], — свидетельствует наблюдатель, — настолько же его штаб производил впечатление типичного штаба мирного времени […] со всей его важностью и замкнутостью, мелкими интригами и той особой, ревнивой охраной своей части делопроизводства от всякого постороннего вторжения, которая служит главной основой канцелярской тайны. Не только сделать самостоятельный доклад, но даже просто в присутствии адмирала высказать свое мнение, подать совет по поводу какого- либо мероприятия, — значило возбудить против себя глубокое негодование соответственного специалиста»[89]. Формирование 2–й эскадры и подготовка ее к выходу в море сопровождались появлением огромного количества разного рода распоряжений, директив, приказов, схем, инструкций и прочих бумаг. С мая по сентябрь 1904 г. включительно штаб командующего издал свыше 400 циркуляров по самым разным вопросам, не считая тетради секретных схем[90], которыми, казалось, была предусмотрена любая неожиданность и регламентирован каждый шаг моряков в походе. Однако, недоверчиво отнесясь к информации Гартинга, морские штабисты упустили сообщить ему систему сигналов для переговоров эскадры с кораблями его агентуры во время движения через балтийские проливы. Это упущение чуть было не обернулось серьезной аварией нескольких кораблей эскадры, включая флагманский броненосец.

Сам Рожественский, за плечами которого была хорошая школа военно–разведывательной работы (в 1891–1894 гг. он состоял российским военно–морским атташе в Великобритании), другие старшие офицеры 2–й эскадры, а также руководитель Главного морского штаба адмирал Вирениус сведениям Гартинга доверяли, к его информации прислушивались и его усилия ценили. На прямой вопрос того же Семенова, что сделано для обеспечения безопасности эскадры, начальник штаба Рожественского заверил, что «все меры приняты»: «Помимо наблюдения со стороны датских военных судов, оберегающих нейтралитет своих территориальных вод, — сообщил капитан 1–го ранга К. К. Клапье‑де- Колонг, — у нас организована и своя собственная охрана как с берега, так и на воде при посредстве специально зафрахтованных пароходов, которые крейсируют в проливе и будут смотреть, чтобы какие- нибудь подозрительные суда не набросали мин на пути эскадры перед самым ее проходом»[91].

Думается, что вполне разделял опасения Рожественского и император, которому МИД и МВД регулярно направляли переписку со своими чиновниками по этому вопросу, как и расшифрованные тексты секретных телеграмм японских дипломатов. За свою титаническую работу по формированию и оснащению 2–й эскадры и подготовке ее выхода в море ее командующий заслуживал поощрения еще до начала экспедиции («Если Балтийский флот оказался способен выйти в поход, то только благодаря Рожественскому и никому другому», — признавала даже лондонская «Times»[92]), но с этой наградой Николай предпочел несколько повременить. С присвоением звания вице–адмирала и «своим генерал–адъютантом» он поздравил его только тогда, когда балтийские проливы были уже пройдены. Свой новый, вице–адмиральский флаг Рожественский поднял на флагманском броненосце «Князь Суворов» в полночь с 5(18) на 6(19) октября 1904 г.

Выход армады Рождественского в море неоднократно откладывался (согласно первоначальному плану, она должна была начать свой поход еще в июне), но 2(15) октября 1904 г., наконец, состоялся.

Из Либавы эскадра под водительством двух десятков датских лоцманов направилась к балтийским проливам, соблюдая меры предосторожности: впереди основных сил шли тральщики и отряды миноносцев, отгонявшие встречные суда, которые броненосцы провожали дулами своих орудий.

Иностранные государства были официально извещены, что их коммерческие пароходы при встрече с русскими военными кораблями должны немедленно поднимать свои национальные флаги.

Сторожевым катерам был отдан приказ стрелять в любое подозрительное судно, а основным силам — находиться в полной боевой готовности. Зарубежная печать приводила случай, когда некая норвежская шхуна, которая немного промедлила с предъявлением эскадре своей национальности, тут же была «приведена в чувство» холостыми выстрелами[93]. Впрочем, от крутого адмиральского нрава не меньше доставалось и «своим» — стоило ледоколу «Ермак», который занимался тралением мин, замешкаться с выполнением какой‑то команды флагмана, как Рожественский приказал стрелять ему под корму, но уже не холостыми, а боевыми снарядами.

Как ни странно, для иностранных наблюдателей выход эскадры Рожественского в море оказался неожиданностью. Так, японская печать (со ссылкой на британскую) экстренно сообщила о нем только 4(17) октября, одновременно перепечатав информацию из Берлина, согласно которой русские корабли, едва выйдя из Либавы, будто бы тут же вернулись назад. Слухи об отзыве эскадры продолжали циркулировать в прессе и на следующий день; состав русской армады газеты и иностранные наблюдатели сообщали гадательно.

Еще до начала похода офицеры эскадры были предупреждены о грозящей опасности, и на кораблях Рожественского царила крайне нервозная обстановка: вглядывались в каждый встречный корабль, следили за горизонтом, тщательно исследовали «малейшее пятнышко на воде»[94]. На почтительном расстоянии от эскадры, но в пределах ее видимости, следовали пароходы и яхты «флотилии» Гартинга, непрерывно наблюдавшие за прохождением армады военных кораблей. Тут же находился датский крейсер, канонерские лодки и миноносцы. «Опасаемся мин, — записал в своем дневнике 3(16) октября офицер крейсера «Алмаз» князь А. Чегодаев. — Японские мины могут ставиться на несколько часов, после чего они тонут; такие мины, брошенные впереди идущим кораблем […], могут взорвать нас»[95]. Все эти опасения оказались напрасными, и к 7(20) октября суда эскадры благополучно миновали Большой Бельт и встали на якорь у мыса Скаген.

8(21) октября из Гааги в Токио полетело шифрованное донесение Митцухаси: «4 броненосца, 8 крейсеров и 7 миноносцев прошли датские проливы»[96]. В тот же день о благополучном отходе эскадры от Скагена Гартинг телеграфировал в Петербург. На следующее утро Митцухаси от имени своего правительства заявил датским властям энергичный протест по поводу «обстоятельств», которыми сопровождался проход через датские воды русских военных кораблей (этот дипломат был одновременно аккредитован и в Гааге, и в Копенгагене).

Попутно с выполнением своей основной задачи сторожевые корабли Гартинга оказали эскадре Рожественского ряд других ценных услуг. Так, им удалось предотвратить аварию флагманского броненосца «Князь Суворов», едва не наскочившего на мель. «Это произошло следующим образом, — рассказывал Гартинг: — сторожевой пароход «Исбиорн» нес свою службу вблизи Ревснес, недалеко от мелководной местности, называемой Хатербар, и заметил, что броненосец «Дмитрий Донской»[97] и транспорт «Корея» держали курс на эту мель, но, не имея достаточной быстроходности, «Исбиорн» не успел предупредить о сем указанные суда, но зато датский миноносец «Зебиорнен» пошел навстречу и сообщил о грозящей опасности. Сперва русские суда отнеслись недоверчиво к этому предупреждению, но затем, заметив свою ошибку, должны были повернуть обратно и обойти это место. Через несколько времени наш сторожевой пароход «Исбнорн», видя, что и последующая часть броненосцев следует по тому же опасному направлению и не имея сигналов для переговоров с русской эскадрой, нашел единственный исход лечь поперек пути перед мелью Хатербар и этим маневром спас шедший во главе эскадры броненосец «Князь Суворов» от значительной аварии, заставив таковой после переговоров при посредстве одного из миноносцев совершенно изменить направление пути».

Миссия Гартинга закончилась в середине ноября 1904 г., вскоре после того, как подведомственный ему район благополучно миновал отряд капитана 1–го ранга Л. Ф. Добротворского, составленный из кораблей эскадры, по тем или иным причинам задержавшихся в Либаве. В общем, свою задачу Гартинг успешно выполнил, что он с законной гордостью и констатировал в своем итоговом докладе в Департамент полиции, одновременно заметив, что не только уложился в смету, утвержденную Морским министерством, но и сэкономил казенные средства, в общей сложности потратив на свою «агентуру» менее 125 тыс. рублей. Свой полный финансовый отчет он позднее представил в Главный морской штаб, который его и утвердил[98]. Уезжая из Копенгагена, Гартинг передал часть своей агентуры здешнему российскому военному атташе полковнику Алексееву, а сам вернулся к месту основной службы — в Берлин.

Как безусловно успешную его скандинавскую миссию оценили и в Петербурге. По ее итогам Гартинг получил щедрое денежное вознаграждение, вскоре был повышен в чине и в начале 1905 г. назначен начальником IV секретного отделения Особого отдела Департамента полиции. В том же 1905 г. он стал заведующим Заграничной агентурой Департамента, возглавив, таким образом, одно из ключевых подразделений российской тайной политической полиции. «Считаю приятным для себя долгом поставить Вас в известность, — писал ему в Берлин 20 декабря 1904 г. директор Департамента полиции Лопухин, — что по всеподданнейшем докладе Морским министерством 13 сего декабря его императорское величество соизволили разрешить выдать Вам денежное вознаграждение в размере 10 000 рублей за успешное и вместе с тем экономное исполнение столь тяжелой и сложной задачи по организации охраны пути следования 2–й эскадры флота Тихого океана […] Вместе с сим и. д. Начальника Главного морского штаба контр–адмирал Вирениус просил передать Вам искреннюю его признательность за успешное ведение порученного Вам дела и то предупредительное отношение, с которым Вы шли всегда навстречу желаниям Морского министерства»[99].

По представлению Гартинга, 25 его агентов — шведов, немцев и норвежцев, были награждены российскими орденами или получили ценные подарки «из кабинета его величества». Награждение его агентов–датчан прошло по ведомству Ламздорфа — на этом специально настоял Извольский. Не был забыт и консул Березников. Когда в апреле 1907 г., уже в чине статского советника, он назначался вице–директором одного из департаментов МИДа, особое внимание было обращено на эти его заслуги трехлетней давности.

В позднейших исторических сочинениях нередко утверждалось, что своими сообщениями Гартинг по старой провокаторской привычке намеренно вводил в заблуждение петербургское начальство и этим фактически спровоцировал последовавший вскоре обстрел эскадрой Рожественского английских рыбаков. «Эскадра, — писал Н. В. Новиков, — попала во власть провокации». Согласно этой же точке зрения, скандинавские агенты Гартинга, «сторожевые» корабли, «а с ними и суммы, издержанные на их содержание», имели «реальное значение» лишь в его отчетах[100]. В статье, опубликованной в 1935 г. в эмигрантских «Последних новостях», публицист А. Лукин вполне согласился с выводами своего советского коллеги: «вокруг эскадры сплошной туман провокации», все сообщения Гартинга «являлись сплошной и наглейшей фальсификацией агентов охранки» и т. п. [101] Предоставляем читателю судить, мог ли Гартинг в описанных условиях желать и имел ли возможность поступать таким образом, и чем для него могли закончиться подобные «шалости». Нелишне обратить внимание и на то, что «гулльский инцидент» произошел далеко за пределами зоны ответственности его «охранной» службы и спустя несколько дней после выхода эскадры из нее. Если и обвинять кого‑либо в «приведении адмирала Рожественского в нервное состояние», то одним этим полицейским чиновником ограничиться никак невозможно.

Глава III. Происшествия в Северном море и реакция на них в Великобритании, в России и в мире

Утром в четверг 7(20) октября 1904 г. к датскому мысу Скаген, где эскадра остановилась для пополнения угольных ям, подошел транспорт «Бакан», возвращавшийся из похода по охране промыслов в Ледовитом океане. Командир этого военно–гидрографического судна рассказал Рожественскому, что накануне ночью видел в море четыре миноносца, шедших под одними топовыми огнями, «чтобы их издали принимали за суда рыбаков». Адмирал передал это известие командирам кораблей эскадры и приказал еще больше усилить бдительность. За последний месяц это был уже четвертый известный ему случай, когда в районе балтийских проливов капитаны судов разных стран, смотрители маяков или рыбаки замечали какие‑то миноносцы. Все они выглядели необычно и вели себя подозрительно: не имели флагов, а часто (в темное время суток) — и огней, стремились действовать скрытно, на запросы не отвечали, а при попытке приблизиться к ним поспешно удалялись. При этом по наводившимся справкам оказывалось, что военные суда сопредельных стран (Дании, Швеции, Норвегии и Германии) в эти дни либо находились в других местах, либо в море вообще не выходили. Обеспокоенный адмирал тут же решил изменить расписание движения эскадры. Днем 7(20) октября с флагманского броненосца было отдано распоряжение немедленно прекратить погрузку топлива и приготовиться в дальнейший путь. Восемью орудийными выстрелами с «Князя Суворова» командующий сигнализировал: «Усилить бдительность». «Среди офицеров и матросов, — вспоминал унтер–офицер А. С. Новиков с броненосца «Орел», — начались таинственные разговоры, передаваемые шепотом, с испугом в глазах. Оказалось, такая спешка была вызвана тревожными слухами о приближении к нам подозрительных миноносцев»[102]. Во второй половине того же дня, на сутки раньше запланированного срока и не закончив погрузки угля, армада Рожественского спешно снялась с якоря и вошла в Северное море, двигаясь шестью эшелонами. «Мы находились в душевном смятении, — пишет Новиков. — Сотни глаз пристально смотрели по сторонам, подозрительно провожали каждый встречный пароход, стараясь определить, не враг ли это приближается [...] Офицеры и команда с минуты на минуту ждали нападения»[103]. С наступлением темноты огней накораблях зажигать не стали, спать улеглась только часть команды — остальные дежурили у заряженных орудий. Однако ночью ничего подозрительного в море замечено не было.

День пятницы 8(21) октября прошел без всяких происшествий, хотя русские корабли встретили множество иностранных рыболовных и коммерческих судов. Стремясь обогнуть оживленные торговые пути, адмирал повел эскадру не прямо на Ла–Манш, а взял на 50–60 миль севернее, в направлении Доггер–банки, на которой день и ночь круглый год промышляли сотни британских рыбачьих судов[104], и в этом, вероятно, заключался его главный промах[105]. Вечером отставший из‑за поломки машины транспорт «Камчатка» по радио сообщил флагману, что его атакуют «около восьми» миноносцев, один из которых подошел «ближе кабельтова и более», т. е. Почти вплотную, на расстояние менее 180 м. На «Суворове» предположили, что противник, сбитый с толку более ранним, чем намечалось, уходом эскадры от Скагена, пустился вдогонку и в темноте ошибочно принял эту плавучую мастерскую за боевой корабль. Вместе с тем, полученное известие было до такой степени невероятно, вспоминал летописец эскадры капитан 2–го ранга В. И. Семенов, «что в первый момент вызвало только недоумение. В самом деле: если даже на нашем пути действительно были японцы, то разве только обладая даром ясновидения они могли признать в одиноко идущей «Камчатке» корабль, принадлежащий к русской эскадре. Порукой тому служила ее внешность коммерческого парохода (и к тому же пребезобразного!) [...] Какой смысл было нападать на нее? Разве ее потопление могло бы остановить движение эскадры?»[106].

Несмотря на эти сомнения, по отряду был дан сигнал командующего: «Ожидать атаки миноносцев с кормы», на судах пробили боевую тревогу. Затем «Камчатка» телеграфировала, что уходит от вражеских миноносцев 12–узловым ходом. Это было еще более невероятное известие: на флагмане знали, что в действительности она и на двух‑то машинах едва тянула 10 узлов (12 узлов составляли «паспортную» скорость этого 7200–тонного транспорта), почему и отстала; во–вторых, оторваться от миноносцев даже со скоростью 12 узлов было невозможно — любой из них был способен двигаться по крайней мере вдвое быстрее. На «Суворове» заподозрили, что в его радиопереговорах участвует противник. Эти подозрения переросли в уверенность, когда «Камчатка», получив курсоуказание, тем не менее, стала настойчиво интересоваться координатами отряда броненосцев Рожественского. Запрашивать подобные сведения в открытом эфире вблизи противника было, по меньшей мере, легкомысленно. В ответ флагман попросил «Камчатку» сообщить полные фамилию, имя и отчество одного из ее офицеров. Переговоры тотчас прекратились, и в 23. 20 плавучая мастерская уже шифром телеграфировала, что нападавшие скрылись. Зато корабли одного из передовых отрядов вскоре передали, что «заметили четыре подозрительных миноносца без огней»[107].

Прошло еще полтора часа, и уже глубокой ночью на «Князе Суворове», который возглавлял последний (шестой) отряд эскадры, обнаружили «быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней». Очевидно, это были те самые миноносцы, которых незадолго перед тем видели впереди, а еще раньше на «Камчатке». Рассмотрев их в ночные бинокли и осветив прожекторами, «Суворов», а за ним и остальные три броненосца отряда открыли огонь. Миноносцы шли на предельной скорости — это было заметно по тому, как низко стлался дым их коротких труб. В тот момент броненосцы Рожественского находились в нейтральных водах — на Доггер–банке, в гуще флотилии английских рыбацких баркасов. Эти маленькие парусно–паровые однотрубные пароходики неспешно (со скоростью 2–2,5 узла) маневрировали, рыбацкий «адмирал» с траулера «Ruff’ зеленой ракетой сигналил о заброске сетей. Неподалеку, примерно в двух тысячах метров слева от колонны броненосцев, но невидимые в темноте и тумане, попутным броненосцам курсом шли крейсера «Дмитрий Донской» и «Аврора» отряда младшего флагмана контр–адмирала О. А. Энквиста. Об их присутствии на «Суворове» не подозревали — по плану этот отряд должен был находиться в 50 милях впереди (он замедлил ход, поджидая отставшую «Камчатку»), да и бортовых огней по–прежнему не зажигал.

Предоставим слово адмиралу Рожественскому для рассказа о том, что произошло потом: «Тотчас же уклонившись от курса, на котором могли быть брошены плавучие мины, «Суворов», а за ним и весь отряд начал светить боевыми фонарями. Как только в луч прожектора попал паровой рыбачий барказ, поднимавший топочные огни в то самое время, как был освещен. Несмотря на подозрительность действий этого барказа, луч правого прожектора был поднят на 45°, что означало «не стрелять по этой цели». Соответствующею командою «не стрелять по паровому барказу» был остановлен на «Суворове» огонь правого борта, который уже не имел никакой другой цели, и отдано было приказание сделать общий сигнал «не стрелять по паровым барказам».

В это время на левом траверзе зажглись два светивших на отряд прожектора крейсеров «Дмитрий Донской» и «Аврора», и «Дмитрий Донской» показал свои позывные. Тогда из опасения, что перелетающие и рикошетирующие снаряды задних кораблей отряда могут попадать в свои, на броненосце «Суворов» поднят был вверх также и луч боевого фонаря с левой стороны и сделан был общий сигнал «прекратить стрельбу», что и было исполнено немедленно. […] Вся стрельба продолжалась менее десяти минут.

Результаты стрельбы неизвестны. По некоторым из собранных показаний, миноносец, бежавший по правому борту, должен был сильно пострадать, а левый скрылся удачно[108]. Могли пострадать и находившиеся на месте происшествия паровые бота рыбаков, но нельзя было не отгонять всеми средствами атакующих миноносцев из опасения причинить вред неосторожно вовлеченным в покушение судам мирных граждан, из которых некоторые, бросаясь поперек курса отряда, забывали на время зажигать свои отличительные огни рыболовных судов. Ввиду подозрительных движений рыбацких паровых барказов и не имея уверенности в том, что все участвовавшие в покушении миноносцы устранены, я предоставил участь пострадавших заботам их товарищей»[109].

Таинственные суда скрылись в темноте, а броненосцы продолжили путь, опасаясь повторения атаки. Суматоха на кораблях улеглась, и русские военные моряки начали гадать, что же с ними произошло. «Среди офицеров, собравшихся в кают–компании и горячо обсуждавших происшествие, — продолжает рассказ Рожественского другой очевидец с «Суворова» — В. И. Семенов, — господствовало три разноречивых мнения. Одни утверждали, что своими глазами видели миноносцы, прикрывавшиеся рыбачьими пароходами и атаковавшие эскадру, что один из них был сильно поврежден, а другому попало. Среди них был и лейтенант В.[110], человек достоверный, изрядно понюхавший пороху в прошлую, китайскую, кампанию, но особенно горячился старший доктор Н., главным образом напиравший на то, что он был зрителем, не командовал, не распоряжался, а только смотрел в бинокль; он утверждал, что нельзя же допустить, чтобы он, много плававший, хорошо знающий флот, не мог отличить рыбачий пароход от такого характерного типа, как миноносец!.. Вторые высказывали мнение, что миноносцы, может быть, и были, но, будучи своевременно открыты, удрали, и вместо них в горячке попало рыбачьим судам. Наконец, третьи опасались, как бы вся история не оказалась прискорбным недоразумением […]

Должен сознаться, что в то время я склонялся на сторону последних. Впоследствии на основании вновь обнаружившихся фактов взгляды мои резко изменились»[111].

Но злоключения эскадры в европейских водах этим не кончились. «9 октября около 3–х часов дня на меридиане Амстердама приблизительно, — писал 12(25) октября офицер с крейсера «Алмаз», — мы перехватили своим беспроволочным телеграфом депешу на голландском языке, латинскими буквами: «Завтра с рассветом Английским каналом проходит русский отряд из трех разведчиков — воспрепятствуйте проходу». Телеграмма касалась, очевидно, нас. Сообщили на [крейсера] «Светлану» и «Жемчуг» и приготовились к отражению минной атаки. Зарядили орудия, потушили все огни, чтобы не быть заметными, придержались ближе к французским берегам — нейтральной зоне, и так ночью прошли благополучно — нас не заметили»[112]. «В ночь на 13(26) октября, когда броненосцы Рожественского подходили уже к испанскому порту Виго, — рассказывал по горячим следам корреспонденту газеты «Русь» офицер «Вл.» (лейтенант П. Е. Владимирский?), мы опять ясно видели (ночь была ясная, лунная) три миноносца. Они появились сзади эскадры и догоняли ее, но как только на концевом корабле открыли прожекторы, так миноносцы поспешно повернули и скрылись. Маневр вполне понятный, так как атаковать вдогонку — предприятие безумное»[113]. Отряд Добротворского, проходивший Северное море 11(24) ноября, также столкнулся с некоторыми странностями. «Не раз в Немецком море, — докладывал командир отряда Рожественскому, — по беспроволочному телеграфу вызывались то [крейсер] Олег, то [миноносец] Грозный, то [крейсер] Рион с просьбой указать место нахождения, но так как мною было приказано делать позывные […], то ясно, что вызывали не наши суда, а кто‑то другие, что впоследствии при встрече и подтвердилось»[114]. К счастью, у Добротворского этим дело и ограничилось.

Вскоре стало известно, что жертвами «гулльского инцидента» стали английские рыбаки. Двое из них (40–летний шкипер Джордж Смит (G. H. Smith) и матрос Уильям Легготт (W. R. Leggott, 28 лет) были убиты, шестеро англичан тяжело ранены; один рыболовный траулер («Crane») был потоплен, а пять других повреждены. Не избежали ущерба и русские военные корабли. Пять снарядов малого калибра, выпущенных броненосцами, перелетели цель и попали в крейсер «Аврора». Судовому священнику иеромонаху о. Анастасию оторвало левую руку (через несколько дней от начавшейся гангрены он скончался и был похоронен в Танжере) и оказался легко ранен комендор Шатило. Таковы были первые потери 2–й эскадры на ее многотрудном, поистине крестном пути, который закончился в мае 1905 г. в Цусимском проливе гибелью половины ее личного состава и большинства кораблей.

Происшествие на Доггер–банке случилось в ночь на субботу 9(22) октября 1904 г., и хотя агентство Рейтер передало известие о «нападении русских военных кораблей на английских рыбаков» воскресным вечером 10(23) октября (впопыхах вдвое преувеличив количество пострадавших англичан), мир узнал о нем из газет только на утро следующего понедельника. В тот же понедельник 11(24) октября Рейтер сообщил о возвращении домой рыбаков геймкокской и «великой северной» флотилии (Game Cock and Great Northern Fleet) и передал содержание взятого у них тут же интервью.

«Пришедшие вчера вечером в док Св. Андрея рыболовные суда «Moulmein» и «Mino»[115], — говорилось в телеграмме агентства, — представляли беспримерное зрелище. Суда были пробиты пулями […] Капитан «Moulmein» сообщил, что рыболовная флотилия стояла в час ночи на 22 октября в 220 милях к востоку от Спурхеда[116]. Несмотря на темноту и туман, были замечены очертания нескольких больших судов, идущих в кильватерной колонне. В то время как рыбаки смотрели на эскадру[117], внезапно засветили электрические прожектора. Рыбаки увидали, как приблизились суда, показавшиеся им миноносками, как они подошли к «Moulmein» как будто для того, чтобы пристать к нему. Затем миноноски соединились с эскадрой, которая вслед за этим открыла огонь. Канонада длилась 20 минут. Эскадра прошла дальше на юг». Тут же рыбаки сделали еще одно важное заявление, переданное тем же агентством: «Когда русская эскадра удалилась, то один из ее кораблей остался на месте происшествия и наблюдал за рыболовными судами до 6 часов утра 22 октября»[118]. 22–23 октября из Гулля в Форин Офис были направлены: телеграфом — официальное извещение о происшествии от владельца Геймкокской рыбачьей флотилии и почтой – письмо с описанием инцидента ее «адмирала», 36–летнего Томаса Карра (Th. Carr). В три часа ночи следующего дня в Лондон прибыла депутация гулльских рыбаков, чтобы представить правительству факты о произошедшей трагедии. Несмотря на ранний час, на платформе King Cross их уже поджидала толпа журналистов[119].

В течение всей следующей недели, с понедельника 11(24) до пятницы 15(28) октября включительно, Европа жила в ожидании войны между Россией и Великобританией, которая казалась неизбежной, а сам «гулльский инцидент» обсуждался как «гвоздевая» новость планеты. Газеты всего мира живо комментировали произошедшее, строили догадки, делали прогнозы, корреспонденты открыли настоящую охоту за сенсациями. Особенно неистовствовала английская печать, которая сразу назвала инцидент outrage, т. е. Возмутительным случаем, грубейшим нарушением закона, надругательством. «Нападение на рыбаков, — отмечает современный британский историк, — было воспринято как покушение на статус и достоинство Великобритании одновременно как владычицы морей и великой державы»[120].

«Непостижимо, чтобы любой военный моряк, считающий себя таковым, как бы напуган он ни был, мог в течение 20 минут обстреливать флотилию рыбацких судов, не пытаясь выяснить, кого он атакует, — негодовала «Times». — Еще сложнее поверить, чтобы люди, которые носят форму офицеров цивилизованной державы и которые догадывались, что огнем орудий своей огромной флотилии они разделались с бедными рыбаками, покинули место происшествия, не попытавшись спасти жертв своей непростительной ошибки»[121]. «Известие о русском outrage в Немецком море вызвало изумление и негодование, — писала та же газета 12(25) октября. — По всему видно, что реакция Великобритании будет быстрой и адекватной»[122].

«Ужас подобной постыдной демонстрации бездумной трусости и зверства потряс весь цивилизованный мир, — утверждал в номере от 16(29) октября еженедельник «Homeward Mail», владельцем которого был банкир и депутат британского парламента от Гулля сэр Генри Сеймур Кинг (H. S. King). — […]

Если на долгом пути в царство теней (которое и есть конечная цель Балтийского флота) любое нейтральное судно будет иметь несчастье обратить на себя внимание его сумасшедших офицеров и матросов, они заявляют о своем праве сметать их с пути без всяких церемоний […] Русские превратились в угрозу международному сообществу. Они так мало проникнуты идеями гуманности и цивилизации, не говоря уже о чувстве справедливости, что открыто попирают элементарные законы цивилизованного ведения войны». В заключении автор статьи предложил британскому правительству немедленно потребовать от России извинений и материальных компенсаций, а в случае отказа Петербурга «потопить Балтийский флот»[123].

«Подобного единодушия, — констатировала «Daily Telegraph», — не бывало в Соединенном Королевстве со времен наполеоновских войн. Газеты всех направлений сошлись теперь во мнении, единогласно требуя, чтобы Англия не медлила долее, но приняла бы меры, дабы в интересах цивилизованного мираустранить опасность, грозящую всем неминуемо»[124]. К реальности российской угрозы английское общественное мнение к тому времени было уже основательно подготовлено. Еще с середины 1890–х гг. британский книжный рынок заполонили триллеры, которые на разные лады расписывали ужасы вторжения в Англию «свирепых орд русских варваров»[125].

Особое негодование Альбиона вызвало то, что русский миноносец, оставленный на месте происшествия до утра 9(22) октября, не пришел на помощь пострадавшим рыбакам. В своей телеграмме Николаю II Эдуард VII специально подчеркнул это «отягчающее обстоятельство», премьер- министр Артур Бальфур (A. J. Balfour) говорил о «бесчеловечности» русского судна, которое отказалось спасать раненых рыбаков, а министр иностранных дел лорд Лансдоун (Lansdowne) в беседе с русским послом графом А. К. Бенкендорфом, как и посол Великобритании в Петербурге баронет сэр Чарльз Хардинг (Ch. Hardinge), на встрече с графом Ламздорфом в этой связи выражали свою «особую озабоченность»[126]. Эту же тему охотно развивали и газеты. «Рожественский выказал грубое равнодушие, продолжив свой путь без заботы о последствиях обстрела судов», — писала «Standard». «Самой верной и осторожной мерой, — настаивала «Daily Mail», — было бы отозвать немедленно эту эскадру обратно, так как при настроении, выказанном ее офицерами и экипажем, вряд ли она в состоянии встретиться с опасностями в водах Дальнего Востока, а между тем она слишком опасна для нейтральных и торговых судов»[127].

Японская пресса на события в Северном море отреагировала вяло, отговариваясь полным неведением, но зато подробно освещала как реакцию западных средств массовой информации на инцидент, так и ход его последующего международного расследования. Одна из влиятельных японских газет, токийская «Ji‑Ji» в номере от 12(25) октября 1904 г. заявила: «Мы в Японии ничего не знаем об отправке наших судов в те воды, но весьма вероятно, что русские суда, опасаясь рыбачьих судов, ошибочно приняли таковые за японские, расставляющие мины, и произвели на них нападение»[128]. Обозреватель «Asahi» предположил, что за «гулльским инцидентом» скрывается тайное намерение России вызвать «международные затруднения, под предлогом которых она могла бы выйти из войны с Японией»[129]. Умеренная «Nichi‑Nichi» прокомментировала происшествие следующим образом: «Позволять себе подобное насилие над международно признанными нормами может только тот, кто не имеет ничего общего с цивилизованными народами. Этот вопиющий инцидент не мог быть следствием простой ошибки. Нет сомнения, что правительство пострадавшей стороны примет против России адекватные меры […] Всем уже хорошо известно, что русские негуманны. Им совершенно не свойственно человеколюбие — атрибут просвещенного ума»[130]. Близкая правительству газета «Kokumin» посчитала «неверным рассматривать инцидент относящимся только к русско–британским отношениям», поскольку он ставит на повестку дня «тройной вопрос — о цивилизации, гуманности и мире на всей планете»[131]. Устами своего посланника в Лондоне правительство Японии отрицало присутствие своих кораблей в европейских водах в момент инцидента, а мэр Токио Юкио Озаки и его коллега из Иокогама Итихара по телеграфу выразили соболезнование пострадавшим английским рыбакам.

Примерно в том же духе высказывалась немецкая, бельгийская, итальянская и особенно американская печать. По словам автора еженедельного обзора мировой прессы «Times», немецкие повременные издания в целом квалифицировали действия русских моряков как «вызванные тремя обстоятельствами: 1. Паника, 2. Некомпетентность, 3. Водка»[132]. В статье под характерным заглавием «Сумасшедший, выпущенный на свободу» «New York Times» писала: «Невозможно допустить, чтобы по морям плавал флот под командованием адмирала, истребляющего торговые и каботажные суда Европы, Азии и Африки [?]»[133]. Швеция ограничилась тем, что поспешила решительно опровергнуть информацию газет о том, что в ее территориальных водах находились японские миноносцы. О своем полном неведении на этот счет шведское внешнеполитическое ведомство заявило и британскому послу в Стокгольме, который сделал соответствующий запрос по требованию своего правительства. Агрессивный и откровенно антироссийский тон, первоначально усвоенный зарубежными обозревателями, в какой‑то степени был объясним. В первые дни происшествие в Северном море повсеместно трактовалось в изначальной редакции агентства Рейтер, именно — как «нападение» русских военных на мирных английских рыбаков. Официальный Петербург сделал ряд успокоительных и миролюбивых заявлений, 12(25) октября император Николай II направил свои сожаления и соболезнования по поводу случившегося королю Эдуарду VII; то же в специальной ноте сделал российский МИД и, в устной и письменной форме, посол в Лондоне Бенкендорф. Но по существу вопроса Петербург несколько дней отмалчивался, резонно ссылаясь на отсутствие сведений от командующего своей эскадрой. Наконец, 14(27) октября военно–морской атташе в Лондоне И. Ф. Бострем от имени Рожественского опубликовал в английских газетах две телеграммы русского адмирала (свой вышецитированный «строевой рапорт» Рожественский направил в Петербург из Виго с «оказией» днем позже — 15(28) октября). «Сегодня, наконец, получены телеграммы от генерал–адъютанта Рожественского об инциденте в Северном море […], которые пролили совершенно новый на свет на столкновение наших военных судов с рыбачьей флотилией и сняли с эскадры Рожественского все те обвинения, которые с легкомысленной поспешностью были возведены на нее не только английской печатью, но, к нашему глубокому сожалению, и некоторыми из видных политических деятелей Англии», — успокаивали своих читателей русские газеты[134].

Адмирал писал: «Случай в Немецком море был вызван двумя миноносцами, шедшими в атаку без огней под прикрытием темноты на головной корабль отряда [...] Английская пресса возмущена тем, что эскадренный миноносец, оставленный до утра на месте происшествия, не подавал помощи потерпевшим. При отряде не было ни одного миноносца и никто на месте происшествия не был оставлен; следовательно, оставался до утра при мелких паровых судах тот из двух миноносцев, который не был утоплен, а лишь поврежден. Отряд не подавал помощи мелким паровым судам, подозревая их в соучастии ввиду упорного стремления прорезать строй судов; некоторые совсем не открывали огней, другие очень поздно [...] Если на месте происшествия оказались также и рыбаки, неосторожно вовлеченные в предприятие, — заключал адмирал, — то прошу от лица всей эскадры выразить искреннее сожаление несчастным жертвам обстановки, в которой ни один военный корабль, даже среди глубокого мира, не мог поступить иначе»[135].

Японский посланник в Лондоне Хаяси нашел эти объяснения русского адмирала «настолько смехотворными, что они не стоят даже того, чтобы пытаться опровергать их»[136]. Так же недоверчиво на заявления Рожественского отреагировали и на Даунинг–стрит. Маркиз Лансдоун заявил российскому послу, что Британия «совершенно не может принять объяснения адмирала»[137], а премьер–министр Бальфур прокомментировал их следующим образом: «История, рассказанная русским адмиралом, представляет собою чистую фантазию […] Надо было бы преследовать и уничтожить [!] всякий флот, который понимает свои права так, как понял их русский адмирал»[138]. Эту оценку подхватила английская печать, но, хотя брань в адрес 2–й эскадры заявления Рожественского не прекратили, сюжет о русском миноносце, оставленном на Доггер–банке до утра 9(22) октября, мгновенно исчез и с газетных полос, и из британской дипломатической переписки.

Между тем английские журналисты, узнав, где находится русская эскадра, бросились в Виго, но на борт «Князя Суворова» попасть удалось только двоим из них — корреспондентам агентства «Central News» и газеты «Daily Chronicle»[139]. В интервью им Рожественский подтвердил свою версию инцидента в Северном море и снова заявил, что вместе со всеми офицерами эскадры «глубоко сожалеет о невинно пострадавших». Но на вопрос, как бы он поступил, если бы английский флот преградил ему путь, адмирал заверил, что «он немедленно направил бы против флота огонь всех своих орудий»[140].

Британские торгово–промышленные и финансовые круги дальнейшего обострения отношений с Россией пытались избежать — если верить французскому «Journal des Debats», в лондонском Сити войны «не хотели ни одной минуты»; о том же сообщал в Петербург российский военный атташе[141]. Начальник Генштаба лорд Робертс (Roberts) секретно доносил членам кабинета, что «в настоящее время мы, конечно, не в состоянии выставить большую сухопутную армию»[142].

Но в парламенте и на Даунинг–стрит, похоже, до поры до времени были настроены более решительно. «Британская пресса и многие члены парламента, — сообщает историк Дж. Вествуд, — делали все, чтобы вынудить свое правительство объявить России войну. Газеты на протяжении нескольких дней писали о варварстве русских и о «русском флоте бешеной собаки» […] «Настоящее объяснение возмутительного случая в Немецком море, — утверждала «Outlook», — следует искать в природном варварстве и высокомерии русского правящего класса [...] Уважительное отношение к окружающим народам им можно внушить только силой»»[143]. 14(27) октября лидер парламентской оппозиции сэр Генри Кэмпбелл–Баннерман (H. Campbell‑Bannerman), выступая в Норвиче, подчеркнул, что «жестокое нападение» русских на английских рыбаков не могло быть «ни несчастной случайностью, ни недоразумением»[144]. «Война может быть вопросом только нескольких часов, — пророчествовала «Times», — [...] Англии остается лишь один путь, а именно: потребовать немедленного отозвания Рожественского и настоять на примерном его наказании»[145]. Устами этой газеты, бесспорно, говорила сама английская дипломатия — по свидетельству современного исследователя, сэр Валентин Чирол (V. Chirol), тогдашний глава международного отдела «Times», не только состоял в личных друзьях сэра Хардинга, но был чрезвычайно влиятелен во внешнеполитическом ведомстве Великобритании в целом[146].

В общем, непреднамеренное убийство двух английских рыбаков на Доггер–банке и ранение еще шестерых сознательно раздувалось до масштабов общенационального унижения Великобритании и катастрофы европейского уровня. Королева Александра, а по ее примеру и многие британские аристократы стали демонстративно жертвовать в пользу семей погибших и раненых гулльских рыбаков. 12(25) октября Адмиралтейство приказало командующему Средиземноморской эскадрой немедленно направить шесть своих броненосцев, все броненосные крейсера и миноносцы в Гибралтар[147]. На следующий день, 13(26) октября, броненосцы «Victorious», «Illustriuos», «Majestic» и крейсера «Lancaster», «Theseus» и «Endymion» флота Канала (Channel Fleet) под командой вице–адмирала лорда Чарльза Бересфорда (Ch. Beresford) вышли в море, чтобы сопровождать (на английском морском жаргоне — «нянчить», «to nurse») русскую эскадру[148]; миноносцы также были приведены в боевую готовность. В тот же день началась мобилизация морских резервистов в количестве 25 тыс. человек. «28 современных судов королевского военноморского флота, — пишет историк Коннотон, — с командами из самых, бесспорно, профессиональных в мире моряков стали собираться из разных портов в ожидании приказа Лондона уничтожить русский флот»[149]. 14(27) октября Адмиралтейство шифром предупредило адмирала Бересфорда: «Возможно, Вам придется остановить Балтийский флот методами убеждения [by persuasion], но если это не удастся — то силой», для чего в его распоряжение передавалась армада, только что передислоцированная из Средиземного моря; пяти крейсерам отряда контр–адмирала Уокера (Walker) было предписано отслеживать передвижения русской эскадры, но так, чтобы русские могли видеть только один крейсер (остальным следовало держаться в отдалении)[150]. (15) 28 октября британские консулы в прибрежных испанских и португальских городах получили указание Лондона «продолжать информировать старшего морского офицера в Гибралтаре по телеграфу обо всех передвижениях русских военных кораблей»[151]. Таким образом, в эти дни Европа балансировала на грани войны.

Но в субботу 16(29) октября страсти заметно утихли — английские политики, в течение всей предыдущей недели неустанно нагнетавшие обстановку, неожиданно взяли более спокойный тон. Речь, произнесенная в этот день Бальфуром в Саутгемптоне, была окрашена миролюбием. «Прискорбное событие прошлой пятницы, — заявил премьер–министр, — не приведет к одной из тех великих [...] войн, которые, хотя, будучи время от времени необходимы [?], оставляют после себя прискорбные следы и неизбежно задерживают прогресс гуманности и цивилизации […] Период затруднений миновал»[152]. В ту же субботу Адмиралтейство предписало Бересфорду впредь «избегать каких‑либо демонстраций, которые могли бы осложнить международные отношения», поскольку «Россия согласилась на наше требование учредить международное расследование и задержать движение судов, замешанных в трагедии»[153]. 18(31) октября 63–хлетний адмирал сэр Джон Арбетнот Фишер (J. A. Fisher), накануне получивший из рук короля пост первого лорда Адмиралтейства, писал жене: «Чуть было снова не началась война. Действительно, мы были на пороге ее, но русские отступили»[154]. Как видим, характер договоренностей, достигнутых накануне дипломатами, даже до первых лиц британского военного флота был доведен в искаженном свете.

Между тем из‑за близкого присутствия английских военных судов обстановка вокруг самой русской эскадры еще несколько дней была накалена до предела. Когда утром 19 октября (1 ноября) корабли Рожественского салютовали, выходя из бухты Виго, дружественно настроенные к России испанцы приняли орудийный салют за перестрелку с находившимся поблизости английским крейсером «Lancaster» (к тому же за пределами рейда стояли еще шесть британских военных кораблей). Но на русской эскадре, свидетельствует лейтенант флота Б. Б. Жерве, «боялись не сражения с несравненно сильнейшим английским флотом, а позорного возвращения домой»[155]. Петербург же по–прежнему делал все, чтобы любой ценой избежать дальнейшего обострения русско–английских отношений. Стоило сэру Хардингу опротестовать вполне правдивые сообщения «Нового времени» о том, что английский флот следует по пятам эскадры Рожественского, и деланно возмутиться ими[156], как окрик из «сфер» тут же заткнул газете рот. Позднее русской прессе было категорически запрещено сообщать вообще какие‑либо сведения о движении эскадры, включая информацию на этот счет даже зарубежных информационных агентств.

Известие об уходе русских кораблей из Виго вызвало очередную бурю в английской печати. Своих вновь взволновавшихся было сограждан британское внешнеполитическое ведомство успокоило заверением, что русская эскадра продолжила поход «по соглашению между Россией и Англией». Как бы там ни было, к середине следующей недели угроза англо–русской войны, а вслед за ней и общеевропейского военного конфликта миновала.

По мере того, как в прессе появлялись все новые и новые подробности происшествия на Доггер- банке, европейское общественное мнение разделилось. Если большая часть западных журналистов, государственных деятелей и политиков продолжала стоять на прежних позициях, то симпатии военных обозревателей, юристов и особенно военных моряков все чаще стали склоняться на сторону Рожественского. Британский специалист по международному праву Фредерик Пуллок отметил на страницах «Daily Chronicle»: «Вероломное нападение японцев на русскую эскадру в Порт–Артуре, до объявления войны, дало вице–адмиралу Рожественскому полное право заподозрить повторение такого же поступка в Северном море. Командующий русской эскадрой тем более был прав […], что на русских судах не заметили никаких огненных сигналов с рыболовных судов»; отставной вице–адмирал германского флота Кюне в докладе, прочитанном в Любеке в конце октября, призывал с большим доверием отнестись к свидетельствам русского флотоводца; немецкий военный обозреватель граф Пфейль со страниц газеты «Munchener Neueste Nachrichten» констатировал, что «русский флот, защищаясь от коварного нападения врага, нанес, конечно, не желая этого, вред английским рыбакам» («когда Япония без объявления войны предательски напала на русский флот, — напомнил публицист, — то молчали все те, кто кричит теперь»); итальянский капитан Ронкальи, разбирая на страницах газеты «Popolo Romano» обвинения, выдвинутые в печати против Рожественского, писал: «Существует полное вероятие, что русский огонь был вызван именно японскими миноносцами […] Варварскую жестокость проявили не русские, поставленные в положение законной обороны, а те два судна, которые предательски навлекли на рыбаков выстрелы, направленные против злоумышленников»[157]. Немецкая газета «Vessische Zeitung» на шумиху британской прессы, поднятую вокруг инцидента, ответила статьей «Много шума из ничего»; в ноябре 1904 г. влиятельный британский публицист и историк Фрэнсис Скрайн (F. Skrine) направил несколько открытых писем в адрес гулльского банкира Сеймура Кинга. Назвав инцидент в Северном море «недоразумением», он выступил против агрессивного антирусского тона публикаций принадлежавших тому изданий (в конце 1904 г. свои послания Кингу Скрайн опубликовал отдельной брошюрой).

Наиболее уважаемые и опытные британские военно–морские деятели, утверждал со страниц «Нового времени» ее лондонский корреспондент, «составили себе мнение о совершенной правоте Рожественского. Мне достоверно известно, что адмирал Ламбтон высказал это на аудиенции у короля и что‑то же говорил адмирал Фишер, прибавив, что никакой начальник британского флота не мог бы в подобном случае действовать иначе. А морской адъютант короля принц Баттенбергский [Prince Louis of Battenberg], исследовавший дело в Гулле, в рапорте королю выразил то же самое»[158]. «Если бы я увидел, — заявил Фишер, — что ко вверенной мне эскадре приближается какой‑то миноносец, то я сначала выстрелами потопил бы его, а затем уже спросил, какой он был национальности»[159]. В том же смысле высказывались и другие авторитетные западноевропейские военно–морские деятели.

В общем, действия Рожественского на Доггер–банке стали постепенно выходить из‑под огня критики, но вопрос о том, что спровоцировало стрельбу в Северном море, оставался по–прежнему открытым. Именно этот вопрос впоследствии стал предметом разбирательства особой следственной комиссии.

Глава IV. Международное расследование. Реконструкция инцидента

В Петербурге об инциденте в Северном море стало известно из агентских телеграмм и газет во вторник 12(25) октября. Первым из российских официальных лиц о нем узнал посол в Великобритании граф А. К. Бенкендорф, который вечером 11(24) октября вернулся в Лондон из Силезии и был крайне удивлен, увидев на площади вокзала Виктория множество полицейских и толпу, которая, окружив его, начала свистеть, потрясать кулаками и даже пытаться разбить окна его экипажа. Толпа провожала его карету до ворот посольства, где, спев «Правь, Британия!», рассеялась. «Полиция охраняла российское посольство, как если бы это была английская крепость»[160], — сообщали газеты.

Несмотря на столь недружелюбный прием, утром следующего дня Бенкендорф, не мешкая, направил телеграфный запрос в Петербург, а сам отправился в Foreign Office, где ему была вручена нота, в которой кроме описания самого происшествия содержались требования немедленных извинений перед Британией, «полного удовлетворения», а также «достаточных гарантий против повторения такого инцидента». Российский посол ответил, что «не предвидит никаких затруднений ни в вопросе об извинении за прискорбное происшествие, ни в деле о вознаграждении пострадавших»[161]. Аналогичные требования глава Форин Офиса еще накануне направил в Петербург Хардингу. Передавая Ламздорфу это послание своего правительства, восходящая звезда британской дипломатии и будущий вице–король Индии позволил себе «частным образом», «как друг, а не посол его величества», дать российскому министру совет: «ради сохранения дружественных отношений между двумя странами была бы желательна со стороны русского правительства декларация о том, что потерпевшим будет дано полное вознаграждение», а виновные «будут подвергнуты соответствующему наказанию». В ответ Ламздорф заверил Хардинга, что как только в Петербурге будут получены известия от Рожественского, инцидент будет «тщательно исследован», виновные наказаны, а пострадавшие вознаграждены[162]. Действительно, на следующий день король и МИД Великобритании получили из Петербурга официальные сожаления и соболезнования, но не извинения, которых, вопреки бытующему в историографии мнению[163], и быть не могло — по причинам, которые скоро будут ясны.

Между тем англичане настаивали на немедленном выполнении своих условий в полном объеме. Имелись в виду четыре условия:

1) принесение официальных извинений Великобритании,

2) полное возмещение ущерба пострадавшим,

3) наказание виновных офицеров независимо от чина и должности (в первую очередь подразумевался командующий русской эскадрой) и

4) гарантии неповторения подобного в ходе дальнейшего похода эскадры[164],

напряжение росло с каждым часом, и уже утром 13(26) октября Лансдоун на очередной встрече с Бенкендорфом потребовал, чтобы движение русской эскадры было остановлено, а «если ей будет позволено продолжить путь», «то между нами до истечения недели может начаться война». В тот же день британский министр в собственноручном послании Бенкендорфу вновь потребовал от России не только провести тщательное расследование «прискорбной атаки русским флотом британских траулеров» и «примерного наказания» виновных, но и принятия мер к тому, чтобы подобное не могло случиться впредь. «Офицеры, охваченные паникой, отдав приказ об атаке, считали и, вероятно, считают до сих пор, — писал Лансдоун, — что имеют право обращаться с любым невинным судном, встреченным на пути на Дальний Восток, как с вражеским только потому, что оно показалось им замаскированным японским. Нет нужды особо указывать, к каким последствиям может привести подобное состояние умов»[165].

Объяснения Рожественского, опубликованные 14(27) октября, не разрядили обстановку, зато его решимость без колебаний вступить в бой с английским флотом, выраженная в уже известном нам интервью английским журналистам 15(28) числа, очевидно, подействовала налондонских «ястребов» отрезвляюще. Утром 14(27) октября Ламздорф пригласил к себе Хардинга. «Этот самый вежливый на свете человек, — вспоминал ту встречу много лет спустя британский дипломат, — был почти груб со мной». Министр зачитал послу телеграммы Рожественского и затем «в течение часа бранил Англию, Японию и коварство японцев». Хардинг счел за благо отмолчаться, понимая, что Ламздорф «не в себе».

Но уже на следующий день министр, бросившись послу на шею, «со слезами на глазах» горячо благодарил Хардинга за его сдержанность, проявленную накануне. Всю предыдущую ночь, объяснил Ламздорф, он провел на заседании Совета министров, «сражаясь» с господствовавшей там «воинственной атмосферой», но все равно получил указание в ответ на «одно слово угрозы» от Лансдоуна или Хардинга решительно заявить британской стороне: «Вы хотели войны, вы ее получите!». Теперь собеседники сошлись во мнении, что «недостойно ставить риск перспективы долгой и ужасной войны между двумя великими державами в зависимость от того, что сделает или скажет один правительственный чиновник»[166]. Между тем в Лондоне Бенкендорф 14(27) октября направил Лансдоуну предложение российского императора передать дело на «всестороннее рассмотрение международной следственной комиссии», и британский кабинет немедленно согласился[167] - такой способ разрешения межгосударственных споров был предусмотрен международной Гаагской конвенцией, подписанной в 1899 г. «Вчера посланное нами в Англию предложение передать рассмотрение дела о стрельбе в Немецком море [в ведение] Гаагского суда — возымело действие. Паршивые враги наши сразу сбавили спеси и согласились», — записал в своем дневнике 16(29) октября обычно немногословный и сдержанный российский император, а вечером следующего дня прибавил: «От 2 до 3 час. Принимал англ. Посла Hardinge по поводу последнего недоразумения. Поговорил с ним крепко»[168]. Смысл состоявшегося разговора (со ссылкой на петербургского корреспондента «Echo de Paris») передала «Times»: «В ходе состоявшейся вчера беседы сэра Чарльза Хардинга с императором его величество выразил удовлетворение разрешением кризиса, отметив, что он твердо уверен, что русский флот был атакован японцами»[169]. Сам Хардинг в донесении в Лондон сообщил, что был принят в Царском Селе «весьма любезно», и своей часовой беседой с Николаем II оказался удовлетворен настолько, что отчет о ней закончил словами: «К сожалению, беседы, подобные той, которой я удостоился, — явление редкое и исключительное, и в вопросах внешней политики его величество вынужден полагаться на информацию и мнения своих зарубежных представителей и министра иностранных дел, а из некоторых замечаний его величества, сделанных мне, видно, что эти мнения не всегда находятся в согласии с фактами»[170]. «Когдая рассказал ему [императору] обо всем, что произошло между Ламздорфом и мной и как близко мы находились от самого серьезного кризиса, — вспоминал впоследствии Хардинг, — его глаза наполнились слезами и он заявил, что никогда бы не допустил войны между Англией и Россией»[171]. В качестве ответного жеста доброй воли российский посол граф Бенкендорф 19 октября (1 ноября) был приглашен на 20–минутную аудиенцию в Букингемский дворец.

Напряжение в отношениях между Россией и Великобританией сразу заметно спало; вечером 20 октября (2 ноября) в Лондоне было объявлено о прекращении мобилизации морских и сухопутных резервистов, следующим утром командующий флотом Канала получил приказ Адмиралтейства прекратить преследование русской эскадры — теперь задача следить за ней была возложена на британских консулов в Африке, а также на старшего морского начальника отряда у мыса Доброй Надежды[172]. 3 ноября лондонский корреспондент «Нового времени» вместе с президентом Ассоциации зарубежной прессы («Foreign Press Association», London) направили издателю «Times» благодарственное письмо за дружелюбный к России тон последних публикаций его газеты в связи с решением об образовании международной комиссии для расследования «гулльского инцидента»[173]. Возвращаясь к этим драматическим событиям в начале 1905 г., та же «Times» приписала «улажение столь опасного для мира происшествия прямоте и искренности обоих правительств, а также драгоценному созданию Гаагской конференцией аппарата для мирного решения международных разногласий. Без этого столкновение неминуемо привело бы к войне»[174]. Напоминать читателям о том, что инициатором созыва самой этой мирной конференции 1899 г. и всех ее «драгоценных созданий» была именно Россия[175], лондонский официоз не стал.

17(30) октября 1904 г. для дачи показаний в будущей комиссии с судов эскадры были списаны и отправлены в Петербург свидетели: капитан 2–го ранга Н. Л. Кладо (флагманский броненосец «Суворов»), лейтенанты вахтенный начальник И. Н. Эллис (броненосец «Александр III») и минный офицер В. Н. Шрамченко (броненосец «Бородино») и мичман Н. Отт (транспорт «Анадырь»). Позднее к ним присоединился лейтенант В. К. Вальронд с транспорта «Камчатка». Вслед за тем российские дипломаты заявили английским коллегам, что оснований задерживать эскадру в Виго более нет, те согласились[176], но стали особо настаивать на предоставлении международной комиссии права «возложить на кого следует ответственность и порицание» (responsibility and blame) за инцидент. Российская сторона такую редакцию ее полномочий опротестовала, но, понимая, что самое страшное уже позади, а дискуссии о составе и компетенции будущей комиссии могут затянуться на неопределенный срок, разрешила Рожественскому продолжить поход («высочайшая» санкция на это последовала 18(31) октября). В 7 часов утра 19 октября (1 ноября) эскадра покинула Виго и двинулась в Танжер под аккомпанемент проклятий и улюлюканье английской печати.

Обсуждение полномочий международной комиссии действительно заняло без малого месяц, и совместная декларация о ее образовании была подписана в Петербурге Ламздорфом и Хардингом только 12(25) ноября. Ключевой в этом 8–статейном документе стала статья вторая: «Комиссия должна произвести расследование и составить доклад обо всех обстоятельствах, относящихся к трагедии в Северном море, и в частности, по вопросу об ответственности, а также о степени порицания того, на ком, согласно расследованию, лежит ответственность»[177]. Как видим, в итоговый документ не вошла фраза о «нападении на рыбачью флотилию», на которой первоначально настаивали англичане, вопрос об ответственности виновных получил значительно более мягкую формулировку, а общий обвинительный (в отношении России) уклон совершенно испарился — теоретически «ответственность и порицание» могли теперь распространяться как на российских, так и британских подданных и даже на граждан других государств.

Вопреки первоначально предположенной Гааги местом заседания международной комиссии был определен дружественный России Париж (свои посреднические услуги Франция предложила еще в середине октября), а вскоре были обговорены еще два важных вопроса — о странах, которые должны были быть представлены в комиссии, и список самих «комиссаров». Кроме России (вице–адмирал Н. И. Казнаков) и Великобритании (57–летний вице–адмирал сэр Льюис Энтони Бомон (L. A. Beaumont), его личный секретарь Колвилл Барклей (C. Barclay) и сэр Эдвард Фрай (E. Fry) в качестве юрисконсульта)[178], в ее состав вошли представители США (вице–адмирал Чарльз Генри Дэвис (Ch. H. Davis)), Франции (вице–адмирал Фурнье (Fournier)) и Австрии (вице–адмирал барон фон Шпаун (Spaun)). Какие‑либо судебные функции на «комиссаров» не возлагались. Проведя расследование, им надлежало лишь сформулировать рекомендации относительно наказания (или порицания) виновных. Вопросы о мере и порядке применения этого наказания в их компетенцию не входили и должны были решаться заинтересованными правительствами самостоятельно на основании собственного законодательства.

Все это, вместе с публичным характером большинства заседаний, придавало работе комиссии главным образом пропагандистскую окраску, превращая ее в своего рода общеевропейское «ток–шоу» с острым политическим подтекстом. «Инцидент на Dogger‑Bank’e в сущности уже исчерпан, — резонно заключал высокопоставленный российский дипломат, — и цель Комиссии, с нашей точки зрения, должна заключаться лишь в том, чтобы, рассмотрев спокойно и беспристрастно факты происшествия, дать торжественную международную санкцию достигнутому уже de facto успокоению умов и молчаливому соглашению обеих тяжущихся сторон»[179]. В таких условиях о новых попытках остановить русскую эскадру или «примерно наказать» ее командующего, как недавно советовала «Times», уже не могло быть речи.

Едва подписав петербургскую декларацию, «высокие договаривающиеся стороны» открыли охоту за новыми свидетелями. «Сюда, — сообщал из Копенгагена Извольский секретной телеграммой от 14(27) ноября, — прибыл датский уроженец, ныне русский подданный Лунд, находившийся в качестве вольнонаемного капельмейстера на крейсере «Аврора» и высадившийся с судна в Танжере. Английский поверенный в делах настойчиво предлагает ему ехать в Лондон, дабы затем явиться свидетелем международной комиссии, предлагая ему, по словам Лунда, не только средства на поездку, но и дальнейшее обеспечение». Сделка состоялась, и в тот же день бывший капельмейстер отправился в Лондон с большими конспирациями и в сопровождении секретаря английской миссии Peto[180]. В Париже, однако, выступить ему так и не довелось. Вероятно, этому в последний момент воспротивился сам Лунд — хотя при расставании в Танжере командир «Авроры» капитан 1–го ранга Егорьев разрешил ему свободно говорить о происшествии в Северном море где угодно, тот все равно патологически опасался мести со стороны русских властей[181].

Впрочем, главной проблемой англичан был не поиск новых свидетелей, а подготовка к процессу уже имевшихся — для этого в их распоряжении была вся геймкокская рыбачья флотилия. В Гулле была образована особая внутренняя следственная комиссия (Inquiry of the Board of Trade), на которой, как впоследствии выразился один русский дипломат, свидетелям «заранее втолковывались произвольные объяснения того, что было ими действительно видено»[182]. Непосредственными результатами работы этой Inquiry стало, во–первых, появление 276–страничного альбома с отображением положения рыбачьих судов во время инцидента и, во–вторых, — отказ рыбаков от заявлений, которые они сделали 10(23) октября сразу по возвращении в док Св. Андрея. В этом сказалось как давление судохозяев, так и, вероятно, другие обстоятельства, на которые намекнула «Universe»: «Смело можно утверждать, — писала газета, — что если бы команда «Moulmein» не поспешила со своим правдивым заявлением о виденных ею в ночь на 9(22) октября миноносцах, то ей бы, наверное, хорошо заплатили за молчание. Пожалуй, и теперь еще попытаются прибегнуть к этому могучему средству»[183]. «Очень важно, что гулльская следственная комиссия беспристрастно доказала отсутствие реальных или импровизированных миноносцев между рыболовными судами ночью 21 октября, и это — важнейший пункт против доводов русских, — читаем в подготовительных документах английской делегации в Париже. — […] в ходе, так сказать, воссоздания условий и обстоятельств [инцидента], в их последовательности в показаниях каждого следующего свидетеля их сведениям было придано известное направление, к которому они подсознательно склонялись»[184].

В итоге попытки русских представителей найти в Гулле подходящих свидетелей (т. е. Тех, кто был бы готов под присягой подтвердить свои собственные заявления от 10(23) октября) оказались блокированы. Одного–единственного, которого по горячим следам удалось тайно уговорить дать такие показания, гулльская печать тут же обнаружила и объявила подкупленным русскими пьяницей. Вслед за ней и вся английская пресса заговорила о «попытках русских тайных агентов подкупить гулльских рыбаков с тем, чтобы те поклялись, что миноносцы среди их траулеров появлялись»[185]. Негласно посланный в Гулль из Брюсселя капитан Арфетен также вернулся ни с чем, объяснив, что «большинство лиц, могущих представить доказательства, благоприятные для России, воздержатся в настоящее время от подачи такого рода показаний во избежание ссор и нападок в местных трактирах и харчевнях, где собираются рыбаки и всякий праздный люд»[186]. Впоследствии нужных людей удалось‑таки разыскать, но ни одного из них российская сторона выставить лично в качестве официального свидетеля в Париже не решилась — как справедливо заметил в приватном разговоре с бароном М. А. Таубе Рачковский, «все «свидетели», выловленные моим бывшим подчиненным Мануйловым из разных английских, голландских и скандинавских трущоб, не стоят, как говорится, ни гроша»[187].

Готовясь к международному расследованию, и в ходе его самого английская сторона потратила много усилий на изучение текущей отчетной документации и конфиденциальный опрос своих таможенных служб, а также десятков портовых чиновников и смотрителей маяков восточного побережья страны. На вопрос, не наблюдали ли они в середине — второй половине октября 1904 г. какие‑либо подозрительные миноносцы или подобные им суда в море или в британских портах, те неизменно отвечали отрицательно, и эти материалы английская сторона сочла необходимым включить в документальное приложение в своему докладу[188]. Так же тщательно был изучен вопрос о присутствии в районе Доггер–банки в дни инцидента своих или зарубежных военных кораблей, и с тем же отрицательным результатом. В итоге ключевой вопрос относительно возможности тайной покупки японцами миноносцев или их постройки на частных английских верфях, прямо либо через подставных лиц, так и остался неразрешенным. Точку на нем принц Луи Баттенбергский поставил спустя всего неделю после инцидента: «Нам уже известно [?], что ничего подобного не происходило и не могло произойти без нашего ведома, коль скоро речь идет об этой стране»[189]. Реакция на свидетельские показания на заседаниях парижской комиссии (в случае, если сообщаемые сведения ставили под сомнение только что цитированный тезис принца Луи) всегда была одной и той же — англичане опровергали не сами показания, а компрометировали свидетеля, благо при умелом подходе это не составляло большого труда.

В Петербурге проблемой свидетелей также озаботились еще в октябре. 17(30) октября Ламздорф телеграфом потребовал от посла Бенкедорфа «тотчас же поручить подведомственным консулам и агентам немедленно собрать точные сведения о числе японцев, находящихся в восточных портах Англии, особенно в Гулле и Ньюкастле»[190]. В конце этого же месяца Вирениус запросил Лопухина о возможности предъявить международной комиссии показания капитанов судов «флотилии» Гартинга, а Лопухин, в свою очередь, обратился с этим же вопросом к нему самому. Гартинг категорически рекомендовал отказаться от этой затеи. Во–первых, потому, что «невозможно быть уверенным», что эти свидетели «сумеют умолчать о своей службе в нашей сторожевой организации», а, во–вторых, в связи с тем, что и без того несколько десятков датчан (экипажи кораблей его агентуры и датских военных судов, чиновники датского Морского министерства, рядовые обитатели приморских поселков) могли догадываться или даже определенно знать, чем в действительности занимался Гартинг на территории этой нейтральной страны[191]. Все это, по его мнению, могло иметь крайне неблагоприятные последствия как для России, так и для самой Дании. Департамент полиции, а затем и Главный морской штаб с доводами Гартинга согласились.

Исключение было сделано только для рыболовного судна «Эллен» из «флотилии» Гартинга — ранее капитану этой шхуны приходилось по постороннему поводу объясняться с полицией, это попало в печать, и его работа на русскую контрразведку уже не являлась секретом (к большому неудовольствию контрразведчиков). С капитана «Эллен» и членов ее экипажа были сняты и нотариально заверены показания о неизвестных миноносцах, встреченных ими в море во время крейсирования. 6(19) ноября Извольский переправил эти показания Ламздорфу, а тот передал своему чиновнику, намеченному в состав российской делегации в Париже[192]. Позднее тудаже попали показания капитана норвежского парохода «Adela» и его штурмана Эндре–Кристиана Христиансена, которые 6(19) и 7(20) октября в море у берегов Норвегии одно за другим видели два неизвестных судна, причем были уверены, что встретили миноносцы, и подробно описали их внешний вид. Свои услуги России предложил и У. Лукас (W. Lucas), штурман английского коммерческого парохода «Titania», который рано утром 2(15) октября в море, на пути из Антверпена в Великобританию, в 25–ти милях от плавучего маяка Newarp встретил два миноносца без флагов и огней. Лукас выразил готовность дать показания об этой встрече на следствии и даже изобразил один из замеченных кораблей на бумаге (впрочем, на этом сохранившемся в АВПРИ рисунке, выполненном корявой рукой моряка, оказалось изображено нечто, на миноносец вовсе не похожее).

В поисках новых и притом «легальных» (т. е. Не связанных с секретной агентурой) свидетелей Петербург решил прибегнуть к не совсем обычному способу. 26–27 октября российские послы в Париже и Лондоне получили указание своего министра поместить в газетах сообщение, что русское правительство «щедро вознаградит» всех, кто способен доказать, что в ночь на 9(22) октября на Доггер- банке находились японские миноносцы, те, в свою очередь, проинформировали об этом своих консулов[193]. Однако с подачи Мануйлова Нелидов пришел к заключению, что подобная публикация опасна, так как в этом случае русское правительство рисковало стать объектом шантажа или нежелательных спекуляций в западноевропейской печати[194]. Взамен нужные сведения Нелидов предложил собрать агентурным путем — с помощью все того же Мануйлова, но Лопухин категорически запретил последнему приниматься за подобные поручения[195]. Вместо него в Париж был направлен Рачковский, который приехал в Париж в первых числах декабря 1904 г. и пробыл там вплоть до 20 января 1905 г. Кстати, с негласного участия в разборе «гулльского инцидента» началось его «второе пришествие» в Департамент полиции — по возвращении в Петербург Рачковский был сначала назначен чиновником особых поручений товарища министра внутренних дел, а с лета 1905 г. фактически возглавил весь политический розыск в империи. В Париже Рачковский и Мануйлов выполняли функции «разведки» русской делегации, хотя по–прежнему не особо доверяли друг другу.

В начале ноября 1904 г. для выяснения обстоятельств произошедшего на Доггер–банке в Париж направился сам директор Департамента полиции Лопухин. В ходе проведенных им неофициальных переговоров с президентом Республики, министром иностранных дел и руководителями французских секретных служб выяснилась готовность Франции в рамках франко–русского союза и впредь оказывать услуги российской контрразведке. Благодаря французам пополнилась и без того уже изрядная «коллекция» иностранных свидетелей, которым довелось встретить в Северном море таинственные корабли без флагов и огней. На этот раз миноносец был замечен «лежащим на воде совершенно неподвижно» рядом с маяком Гросс–Занд — в 17.30 8(21) октября его видел капитан французского судна «Св. Андрей» Жан–Батист Эсноль (J. — B. Esnol), который выразил готовность подтвердить это под присягой. Вместе с зафиксированными в сентябре, теперь таких случаев по общему счету стало уже семь. Не сидели сложа руки и японские дипломаты. 6 ноября (по новому стилю) во французской газете «L’Echo de Paris» появилась статья, в которой указывалось, что в Северном море против русской эскадры действовали японские миноносцы. По сообщению Мануйлова, этот материал, перепечатанный другими европейскими газетами, вызвал в японской миссии в Гааге «большой переполох», и «посланник Митцухаши приказал служащему в канцелярии [русскому агенту. — Авт.] перенести все документы в свою спальню, где он запер их в железный шкап»[196]. После этого заинтересованные японские дипломаты — послы и посланники во Франции, Бельгии и Голландии — собрались на совещание в Гааге[197]. Нетрудно предположить, что помимо общеполитической ситуации, созданной «гулльским инцидентом», предметом их обсуждения стало то, как сохранить в тайне свои козни против русской эскадры. Подробности этой встречи не известны, однако 8 ноября сразу в двух голландских газетах (в «Dagblad» и «Nieuwe Rotterdamsche Courant») появились официальные опровержения сообщения французской газеты. В тот же день Митцухаси получил из Великобритании от некоего Кокаиме (Kokaime) депешу следующего содержания: «Несколько слов, чтобы уведомить Вас, что я прибыл в Гулль и тотчас же принялся за работу. В «L’Echo de Paris» было напечатано, что, без сомнения, миноноски принадлежали нам, те, которые были замечены в Немецком море, но думаю, что это им доказать не удастся […] Буду немедленно телеграфировать о результате, как только все нужные меры будут приняты»[198]. 1(14) ноября в своем токийском дворце микадо созвал секретное совещание высших военных и морских чинов. Весьма осведомленный корреспондент «Times» утверждал, что речь на совещании шла о том, «как перехватить Балтийский флот, когдатот появится в дальневосточных водах»[199].

* * *

Слякотным и промозглым субботним вечером 4(17) декабря 1904 г. на Варшавском вокзале Петербурга под парами стоял Nord Express. На перроне собрались две толпы провожающих. В одной сгрудились восторженные поклонники знаменитой актрисы и певицы Аделины Патти. Она возвращалась домой после благотворительных концертов в российской столице в пользу раненых воинов. В другой шумели многочисленные почитатели, сослуживцы и друзья капитана Кладо, который отправлялся в Париж свидетелем по делу «гулльского инцидента». Накануне ему был устроен триумфальный прием в Военном и Морском клубах, вечером коллеги–нововременцы созвали прощальный ужин, говорили прочувствованные речи, стихотворные экспромты, на память поднесли художественно исполненный серебряный ковш. После вчерашних бесчисленных тостов у капитана побаливала голова, но он был весел и приветлив. Как переменчива судьба! Еще месяц назад, сразу по приезде из Виго в Петербург, его пригласили в Царское Село, где он подробно рассказал обо всем случившемся в Северном море самому императору, а потом Морское министерство осмелилось закатать его, старшего офицера и «высочайше» обласканного всенародного любимца, на двухнедельную гауптвахту за «распространение ложных сведений в печати». Теперь же, освобожденный из тюрьмы по повелению императора, в ореоле мученика–правдолюбца и в окружении поклонников и поклонниц он едет в Париж главным свидетелем на сенсационном процессе. Впереди — блестящее, как всегда, выступление и европейская известность!

Ожидая отхода поезда, по перрону прогуливался высокий старик с черными адмиральскими двуглавыми орлами на погонах. Это был генерал–адъютант Н. И. Казнаков — глава российской делегации. Позади почтительно следовали его адъютанты, лейтенант гвардейского экипажа Волков и Казнаков–младший, тоже морской офицер, и секретарь — 43–летний В. А. Штенгер из Ученого отдела Главного морского штаба. В руках подполковник сжимал пухлый портфель, в котором лежала та самая сверхсекретная папка с документами «относительно намерений японцев» — в пути Штенгер не собирался расставаться с ней даже ночью. Поодаль, не решаясь приблизиться к величественному адмиралу, курили остальные свидетели — лейтенанты Эллис и Шрамченко и мичман Отт. Два других российских делегата — делопроизводитель II департамента МИДа, 35–летний экстраординарный профессор Петербургского университета коллежский советник барон М. А. Таубе и второй драгоман российского посольства в Константинополе надворный советник А. Н. Мандельштам, оба — доктора международного права, сидели уже в купе (на улице было слишком вет–рено) и обсуждали последние мидовские слухи. Барон слушал невнимательно и был рассеян: накануне отъезда его коллега и учитель профессор Ф. Ф. Мартенс сообщил по секрету, что его «старые испытанные» английские друзья утверждают «под честным словом, что никаких японцев в районе Доггер–банки при переходе эскадры адмирала Рожественского не было, что с ней случилось крупное недоразумение», и потому российскую делегацию ждет в Париже «огромный конфуз на весь мир». Ничего другого не остается, заключил для себя барон, как «faire bonne mine a mauvais jeu» (делать хорошую мину при плохой игре)[200]. Впрочем, ставить в известность «милейшего Андрея Николаевича» (Мандельштама) о своих тревогах и дурных предчувствиях почтенный Михаил Александрович счел излишним.

Утром 6(19) декабря Nord Express сделал 10–минутную остановку во французском Льеже, где русских делегатов уже ждали репортеры, которые примчались из Парижа. Но Казнаков от интервью отказался наотрез (европейские газеты потом отмечали «умелую скрытность» адмирала), а Штенгер, сжимая заветный портфель, даже прятался от назойливых журналистов в туалете. Один Кладо охотно делился с подсевшим к нему в купе корреспондентом «L’Echo de Paris» своими впечатлениями о войне, попутно разбирая чемодан, набитый приветственными телеграммами, адресами и письмами почитателей. Беседовали, конечно, по–французски. Подоспевшему корреспонденту «Times» Кладо самонадеянно заявил, что «гулльский инцидент», по его мнению, не должен помешать грядущему англо–русскому сближению[201].

В Париж экспресс прибыл ровно в четыре часа дня. С Gare du Nord делегаты в сопровождении советника российского посольства А. В. Неклюдова, военно–морского атташе Г. А. Епанчина и приехавшего накануне Рачковского отправились на Rue de la Paix в гостиницу «Мирабо», а вечером вся компания ужинала у Епанчина дома. Праздновали приезд и поздравляли Казнакова, который оказался именинником вдвойне: во–первых, поскольку звался Николаем (на дворе был Николин день), а во–вторых, потому, что в этот именно день в свое время получил бриллиантовые знаки к ордену Св. Александра Невского. Отметили и недавнее производство Гавриила Епанчина в капитаны 2–го ранга. После третьего бокала адмирал заснул, но этого никто не заметил: всех очаровала юная, почти девочка, жена военно–морского атташе.

Наутро адмирал Казнаков с адъютантами отправился в Елисейский дворец представляться президенту Лубэ, а затем на набережную d’Orsay в Министерство иностранных дел, в бело–золотом (в стиле Людовика XV) зале которого в тот же день под его, как старшего по чину, председательством должно было состояться первое распорядительное заседание международной следственной комиссии. Штенгер и барон Таубе засели в гостиничном номере составлять описание инцидента — L’Expose des faits. Писали с русского черновика сразу по–французски, которым барон владел в совершенстве. Свидетели–офицеры, коротая время и согреваясь вином (третьеразрядная гостиница плохо отапливалась), разбрелись по комнатам и глазели на парижскую жизнь. Окна их номеров выходили на четырехэтажный ярко освещенный дом — салон модного портного, дамского «идола» Ворта, в подъезд которого из подкатывавших один за другим богатых экипажей и роскошных автомобилей впархивали изящные парижанки. Устоять перед парижскими соблазнами оказалось под силу не всем.

Казнаков получил назначение в Париж не случайно. Он имел репутацию не только многоопытного моряка и специалиста в вопросах морского права, но и знатока англо–саксонского флотского мира — в 1903 г. именно ему было доверено командование русской эскадрой, направленной с дружеским визитом в США; к тому же он свободно говорил по–английски. Беда была в том, что 70–летний адмирал был стар и дряхл. Он плохо слышал, много путал и говорил невпопад, быстро утомлялся и внезапно засыпал. Если верить воспоминаниям Таубе, Казнаков, например, усиленно расспрашивал коллег- адмиралов, «кто, собственно, был этот загадочный Мирабо, по имени которого был назван старый отель на рю де ла Пэ, в котором все мы остановились»; адмирал Фурнье превратился у него в «Мурнье» и т. д.[202] В общем, скоро стало ясно, что ему требуется замена. Чтобы не обижать заслуженного человека, под благовидным предлогом (для «доклада») по совету Нелидова император отозвал его в Петербург, и 18(31) декабря старик–адмирал уехал в полной уверенности, что своим внезапным отзывом обязан «проделкам императора Вильгельма», с которым морская судьба столкнула его в каком‑то иностранном порту чуть не 30 лет назад. После отъезда Казнакова председательство в комиссии перешло к французу Фурнье.

24 декабря (6 января) на смену престарелому Казнакову в Париж тем же Северным экспрессом прибыл 59–летний вице–адмирал Ф. В. Дубасов. На работах международной комиссии эти перемещения никак не отразились — после двух заседаний 7(20) и 9(22) декабря «комиссары» решили сделать перерыв и разъехались до конца рождественских праздников по домам. Дубасов поспел как раз к первому после этих «каникул» заседанию комиссии 27 декабря (9 января), когда был окончательно утвержден ее Reglement de procedure. Какие указания русский адмирал получил перед отъездом из Петербурга, неизвестно, но с его появлением дело сразу пошло полным ходом — было очевидно, что Россия стремится завершить расследование как можно скорее и ради этого готова пойти на дальнейшие уступки, всячески при этом избегая «вносить новое раздражение в общественное мнение России и Англии»[203], как выразился Неклюдов. В новой комбинации роль негласного дирижера российской делегации была возложена на посла в Париже А. И. Нелидова. О ходе работы следственной комиссии этот сановник, ни разу не почтивший ее заседания личным присутствием, узнавал из конфиденциальных донесений советника своего посольства Неклюдова, который выступал на ней в качестве официального представителя российского МИДа. Всего таких донесений сохранилось семь, и все они — весьма ценный и не известный до сих пор источник для изучения тайных пружин деятельности российской делегации на интересующем нас международном форуме.

Нелидов же утвердил и общую инструкцию делегатам. В ней говорилось: «Не желая вводить в работы Комиссии нового повода к распре и к возбуждению общественного мнения Англии, мы не должны непременно доказывать, что миноносцы, произведшие нападение на нашу эскадру, были куплены или снаряжены в Англии, или что английские моряки вербовались на эти суда; мы можем ограничиться лишь настойчивым утверждением того факта, что нападение действительно было, а для подобного утверждения вполне достаточными являются подробные, ясные и твердые показания наших трех морских офицеров; в дополнение же к этим показаниям весьма ценно свидетельство лоцмана Христиансена, видевшего накануне происшествия вблизи от Доггер–банка два неизвестной национальности миноносца, совершенно соответствующих по внешнему виду тем, которые произвели нападение на нашу эскадру; само собой разумеется, что, выказывая столь умеренный образ действий, мы вправе ожидать и с английской стороны умеренного и беспристрастного отношения к делу; в противном же случае, то есть если бы англичане стали стремиться во что бы то ни стало доказать, что никаких неприятельских судов вблизи места происшествия быть не могло и что наша эскадра ошиблась самым грубым образом, приняв именно рыбачьи пароходы за японские миноносцы, — то мы можем выдвинуть новый ряд свидетелей, показания коих указывают, хотя и несколько голословно, но весьма правдоподобно, на тайное снаряжение в Англии судов с неприязненною против русской эскадры целью и на вербовку английских матросов для этого предприятия»[204].

Практика рассмотрения скандального происшествия внесла в этот план некоторые изменения, но главное — подчеркнуто примирительный тон русской делегации и ее стремление строго ограничить расследование рамками самого инцидента — остались магистральной линией ее поведения в течение всего времени работы парижской комиссии. В известной мере это миролюбие, очевидно, отвечало намерениям и потерпевшей стороны — профессор Мартенс, ссылаясь все на тех же своих «хорошо осведомленных в политических вопросах» английских доверителей, утверждал, что «Foreign Office совершенно не намерен серьезно ссориться с нами из‑за этого глупого дела»[205]. Русские делегаты неоднократно и в присутствии своих британских коллег подчеркивали, что «мы вовсе не считаем желательным обострять вопрос, особенно публично, новыми и относящимися лишь косвенно к делу препирательствами касательно каких бы то ни было происков, неблаговидных вербовок и т. д.»[206]. Все эти заверения имели одну цель — убедить представителей потерпевшей стороны, что, как бы ни складывалось расследование, российская делегация сделает все от нее зависящее, чтобы не нанести ни малейшего ущерба престижу Великобритании и не поставить под удар английских подданных.

Действия британской делегации в Париже направлял будущий советник посольства Великобритании в Петербурге, а тогда — 1–й секретарь британской миссии в Париже 38–летний сэр Хью О’Берн (H. O’Beirne). Свои подробные донесения он слал в Лондон почти ежедневно — сначала на имя «государственного подсекретаря» (Under Secretary of State) по иностранным делам Томаса Сандерсона (T. H. Sanderson), а затем и самому министру Лансдоуну; от них же получал и указания по всем вопросам. Сохранившаяся в бумагах британского Foreign Office и в совокупности с упомянутыми конфиденциальными докладами Неклюдова и сообщениями повременной печати эта переписка дает возможность подробно и достоверно изучить ход работ парижской следственной комиссии и ее результаты.

Пока адмиралы- «комиссары» отмечали дома Рождество, гулльские рыбаки определялись с финансовыми претензиями к русскому правительству. К концу декабря потерпевшими объявили себя 399 человек (при, напомню, восьми непосредственно пострадавших), общая сумма иска которых составила без малого 104 тыс. фунтов стерлингов, или 960 тыс. рублей. Сами собой установились и «тарифы»: за легкую рану, полученную на Доггер–банке, — по 5 тыс. рублей, за испытанные здесь «нервное потрясение и испуг» — по 450 рублей, за то же членам семей на берегу — 28 тыс. рублей в общей сложности, за «спасение получивших повреждения баркасов» — по 4500 рублей за каждый и т. д.[207] Те рыбаки, которые в ночь на 9(22) октября находились в море, но далеко от места происшествия, в обоснование своих финансовых претензий к России вдруг стали утверждать, будто были обстреляны неким русским судном ранним утром следующего дня[208].

Сумма иска была настолько несообразной, что показалась чрезмерной даже комиссии, специально назначенной британским кабинетом, которая уменьшила ее до 60 тыс. 23 фунтов. Русский император и после этого нашел выставленный англичанами счет «чудовищным»[209], но Петербург его оспаривать не стал, и 23 февраля (8 марта) 1905 г. граф Бенкендорф от имени своего правительства переправил лорду Лансдоуну чек на 65 тыс. фунтов стерлингов. Таким образом, вопрос о возмещении убытков гулльским рыбакам, принципиально оговоренный задолго до созыва международной комиссии, был окончательно разрешен в результате непосредственных переговоров Лондона и Петербурга без какого‑либо практического участия парижских «комиссаров», хотя и с учетом их окончательного вердикта. В собственноручной расписке, выданной Бенкендорфу, Лансдоун подтвердил получение «компенсации пострадавшим в ходе инцидента 21–22 прошедшего октября» и от лица своего кабинета гарантировал русскому правительству, что «каких‑либо последующих претензий в связи с упомянутым инцидентом» не будет[210]. Деньги были выплачены из сумм российского Морского министерства, а разницу в без малого пять тысяч фунтов по сравнению с предъявленным британцами иском русский император внес от себя лично.

В 15.30 6(19) января 1905 г. международная комиссия впервые собралась в полном составе в большом зале французского МИДа на свое первое же публичное заседание. «В зале присутствовала многочисленная публика, в том числе много элегантно одетых дам и дипломатов, а также секретарь японского посольства и журналисты», — описывал увиденное нововременский корреспондент[211]. Английский, а затем и российский представители зачитали свои «заключения», предварительно напечатанные и розданные «комиссарам». Сэр Хью О’Берн никаких нарушений международных правил и даже просто странностей в действиях своих рыболовов не заметил и присутствие на Доггер–банке миноносцев категорически отрицал. Действительный статский советник Анатолий Неклюдов исходил из обратного и утверждал, что вице–адмирал Рожественский «не только имел право, но находился в абсолютной необходимости действовать именно так, как он действовал […], чтобы истребить миноносцы, атаковавшие его эскадру». «Замечательно, — отметил корреспондент «Нового времени» И. Яковлев, — что русское изложение ограничивается подтверждением лишь факта нападения, основательно не вдаваясь в вопрос, откуда явились миноносцы. Таким образом, защита русской точки зрения отнюдь не переходит в обвинение подданных какого‑либо нейтрального государства в соучастии в нападении на русскую эскадру»[212]. «Изложение великобританского агента, прочитанное первым, — делился Неклюдов со своим шефом впечатлениями от первого дня публичных слушаний, — составлено, в сущности, в очень умеренных выражениях […] Изложение это страдает некоторою запутанностью […] Напротив того, наше изложение представляет собою вполне ясный и связный рассказ о происшествии, причем отнюдь не затрагивается щекотливый вопрос о возможном подготовлении нападения в великобританских портах или об участии в этом нападении со стороны пароходов английской рыбачьей флотилии»[213]. Несмотря на это, в Форин Офис документальные материалы, представленные русской стороной, вызвали раздражение: «Они, — комментировали их из Лондона О’Берну, — в основном состоят из докладов, призванных показать, что японская атака в Северном море была подготовлена»[214] (по смыслу — в Великобритании. — Д. П.).

На заседаниях 12(25) — 14(27) января перед «комиссарами» выступали свидетели потерпевшей стороны. Заслушивать показания 27 рыбаков оказалось делом утомительным и «снотворным», и не только для членов международной комиссии. «Все это до такой степени надоело, — вспоминал барон Таубе, — что к концу показаний свидетелей с английской стороны зал заседания представлял из себя «аравийскую пустыню», и только в первом ряду кресел мужественно выдерживала эту тоску почтенная супруга моего юридического оппонента леди Фрей, которая в своем платье, близко походившем на кринолины первых лет правления блаженной памяти королевы Виктории и в зеленой вуали на шляпке того же времени, живо напоминала юмористические фигурки из незабвенного «Панча»»[215].

Если говорить о существе данных показаний, то единодушны свидетели–рыбаки оказались лишь в одном: никаких инструкций они не нарушали, их баркасы передвигались обычным для рыбной ловли порядком, и все положенные огни на них были зажжены вовремя. В остальном их показания были сбивчивы и противоречивы: одни говорили, что наблюдали на Доггер–банке какие‑то «черные предметы» или даже «иностранные малые суда», другие их не видели, третьи не могли воспроизвести на макете положения своих и соседних баркасов в момент инцидента и т. д. В этой мутной воде окончательно потерялись их утверждения трехмесячной давности о миноносцах, замеченных на Доггер–банке, и том из них, который оставался на месте происшествия до утра 9(22) октября. И хотя оставалось непонятным, кто в таком случае стрелял в них в то утро (английские эксперты выдвинули предположение, что это была все та же многострадальная «Камчатка»), русские делегаты в подробности вдаваться не стали и на уточнениях не настаивали, по–прежнему опасаясь «затронуть английское общественное мнение». «Показания английских рыбаков по гулльскому делу, по общему впечатлению дипломатов, — читаем в нововременском отчете, — отличаются отсутствием определенности»[216].

На следующий день, 15(28) января Неклюдов, в полном соответствии с вышеупомянутой инструкцией своего шефа, попытался закулисно «договориться» с англичанами. В ходе неофициальной (и даже «не полуофициальной», как он подчеркнул) беседы с О’Берном, но от своего и Нелидова имени, он предложил заключить следующее джентльменское соглашение: русская делегация не будет оглашать имеющиеся в ее распоряжении сведения о тайных приготовлениях японцев к нападению на русскую эскадру «при потворстве частных лиц из числа британских судовладельцев» в обмен на признание англичанами, что русские моряки оказались вынуждены открыть огонь на Доггер–банке «под влиянием обстоятельств». Но О’Берн, убежденный, что материалы, на которые ссылался Неклюдов, «совершенно ничего не стоят», отверг это предложение[217].

18(31) января и в течение двух следующих дней комиссия заслушивала русских свидетелей. Корреспондент «Times» зафиксировал оживление в зале, в котором в эти дни вновь собралось много дам, «предвкушавших услышать русских военных моряков»[218]. На устроенном перекрестном допросе с участием британских и русских представителей Кладо, Эллис и Шрамченко описали инцидент тождественно и в деталях, хотя все находились на разных судах. Благоприятное впечатление на слушателей произвело то, что в момент инцидента первые двое стояли на вахте, все происходившее наблюдали с начала и до конца и приняли непосредственное участие в отражении атаки. Минный офицер Шрамченко на вахте не был, но поднялся на палубу «Бородина» еще до начала стрельбы и также смог подробно рассказать о двух увиденных им миноносцах: двухтрубные, низкобортные, черного цвета, эскадренного типа. Это описание, как и всей обстановки инцидента, полностью совпало с тем, что ранее «комиссары» услышали от Кладо и Эллиса. «Наши офицеры, подтверждая свои свидетельства честным словом, дали свои показания в связном изложении один за другим на русском языке[219], — доносил Неклюдов Нелидову. — […] Ясные, отчетливые, подробные и дышавшие безусловной правдивостью изложения наших моряков не могли не произвести глубокого и вполне благоприятного впечатления на всех беспристрастных слушателей, и в особенности на самих адмиралов–комиссаров, не выключая и почтенного сэра Льюиса Бомонта [...] Наши молодые офицеры отвечали сдержанно, умно, не уклоняясь в сторону от сущности задаваемых им вопросов, и всем своим поведением перед комиссией сделали, безусловно, честь носимому им высокому званию русских морских офицеров». Но публике и журналистам особенно понравились корректные, но в то же время остроумные ответы капитана 2–го ранга Кладо, который, как и предвкушал, на следующее утро проснулся знаменитым, получив, по словам Неклюдова, «une tres bonne presse» (очень хорошую прессу)[220]. В своем очередном докладе в Лондон О’Берн с удовлетворением отметил, что в своих показания русские свидетели очень мало говорили о «подозрительном поведении траулеров», при этом «ясно различая предполагаемые миноносцы и паровые баркасы» рыбаков; «не могу утверждать, чтобы его [Кладо] взглядам полностью доверилось большинство адмиралов, но он, несомненно, произвел благоприятное впечатление на многолюдную аудиторию, которая присутствовала на сегодняшнем заседании»[221].

Дружественная России печать («Matin») расценила состоявшийся словесный поединок как полную победу русских, и даже английская пресса («Daily Chronicle») была вынуждена констатировать: «Доводы русских можно резюмировать одной фразой: то, что они видели — они видели. Они видели миноносцы, следовательно, миноносцы были там», правда, лукаво прибавив при этом: «никто, кроме русских офицеров, их не видел»[222]. Петербургские газеты трубили победу. «Присутствие миноносцев доказано неоспоримо, — ликовало «Новое время». — Ошибка при данных условиях была немыслима. Если рыбаки пострадали, то это было делом неотвратимого случая»[223]. В действительности до победы было еще далеко, но чаша весов явственно качнулась на российскую сторону («слушания приняли направление, определенно благоприятное для русской стороны», — признал в своем докладе О’Берн[224]).

Насколько убедительно свидетельствовали эти трое офицеров, настолько же маловразумительно выступил 27–летний лейтенант В. К. Вальронд с транспорта «Камчатка», которого опрашивали 18(31) января (мичман Отт с «Анадыря» в качестве свидетеля российской делегацией выставлен так и не был, и его отозвали в Петербург[225]). Выбор Вальронда, по общему (включая англичан) мнению, оказался не вполне удачным. Выяснилось, что, сдав вахту в 8 часов вечера 8(21) октября, он спустился в свою каюту, более на палубу не выходил и, таким образом, своими глазами никаких миноносцев не наблюдал; после начала атаки он перешел в радиорубку и по распоряжению своего командира отправлял и принимал радиограммы с «Князя Суворова»[226]. Накануне английская сторона обвинила «Камчатку» в обстреле немецкого рыболовного и шведского коммерческого пароходов «Sonntag» и «Aldebaran», которые находились поблизости русского транспорта, но серьезных повреждений не получили, хотя «Камчатка» выпустила из своей единственной пушки около 300 снарядов, отбиваясь от миноносцев на протяжении более двух часов (иначе говоря, в эти пароходы, вероятно, никто целенаправленно и не стрелял). Так, по показаниям капитана шведского угольщика Магнуса Ионсона и механика Нильса Штромберга, после 15–минутного обстрела, но «не получив никакой аварии, «Aldebaran» продолжил путь»[227]. Вместе с тем, внятно прокомментировать приключения «Камчатки» Вальронд не смог, и русским делегатам, говоря словами Неклюдова, пришлось из уст шведских моряков выслушать «не совсем приятное […] освещение мероприятий нашего отставшего от эскадры транспорта». Впрочем, успокаивал он Нелидова, «эти подробности, уловимые только для опытных моряков, прошли в публике и печати совершенно бесследно»[228].

Однако на самом деле обвинения команды «Камчатки», мягко говоря, в непрофессионализме охотно смаковались тогдашней русофобской прессой[229], живо обсуждались в кулуарных разговорах членами российской делегации[230], а затем стали обязательным атрибутом многих исторических исследований, своеобразным признаком «хорошего тона» их авторов. Пользуясь тем, что эта плавучая мастерская вместе с большей частью своего экипажа погибла в цусимском бою, и, таким образом, в деталях восстановить картину событий вечера 8(21) октября уже невозможно (эти детали не были понятны даже Рожественскому, который специально телеграфировал об этом в Париж из Танжера), некоторые исследователи — отечественные и зарубежные — стремятся представить российских моряков в весьма неприглядном виде. Фрэнк Найт, например, пишет, что «Камчатка» в течение «нескольких минут» обстреливала «воображаемые» миноносцы, Вествуд и Эдгертон сообщают, что капитан русского судна, капитан 2–го ранга А. И. Степанов 3–й, был «совершенно пьян»[231], петербуржцы В. Ю. Грибовский и В. П. Познахирев со вкусом повторяют вышеприведенные обвинения английской делегации в Париже. Как и их британские коллеги, они считают «достоверно установленным, что японских миноносцев в октябре 1904 г. в европейских водах не было»[232], попросту отмахиваясь от доказательств обратного.

Между тем рядом с невнятными повествованиями малоинформированного Вальронда существует еще по крайней мере два описания происшествия с «Камчаткой», которые тогда же были опубликованы западной и русской прессой. 22 ноября 1904 г. (по новому стилю) берлинская «Lokal Anzeiger», а затем (30 ноября) и парижская «Figaro» поместили письмо голландца Арнольда Кооя (A. Kooy), одного из иностранных инженеров, которые обслуживали на эскадре станции «беспроволочного телеграфа»[233]. Письмо, написанное по горячим следам, было отправлено им из Танжера отцу и опубликовано с согласия последнего русским представителем в Гааге графом Бреверном‑де–ла–Гарди[234]. «Было около 8 часов вечера или немного больше, — писал Коой–младший, — когда последовал приказ изготовиться к бою ввиду того, что поблизости замечены были 4 небольших судна, быстро шедших нам навстречу. Мы дали холостой выстрел, чтобы заставить их переменить курс, но вместо этого они направились прямо на нас, несмотря на то, что мы открыли убийственный огонь [...] Мы находились тогда на высоте Блавандсхука[235], в 120 милях от датского берега [...] То были миноносцы и, конечно, не русские [...] Яитеперь еще узнал бы их»[236]. «К нам с обеих сторон неслись навстречу наперерез огоньки миноносцев, — вспоминал в «Крымском вестнике» другой, анонимный, очевидец; — дружные выстрелы не подпускали их близко [...] Комендоры божились, что двум нанесли повреждения; что до остальных, то поднявшийся сильный ветер и большие волны сделали преследование для них невозможным; снарядов выпустили мы 294 штуки и лишь этим спаслись»[237].

Эти свидетельства российской делегацией предъявлены не были[238], и эпизод с «Камчаткой», во многом загадочный до сих пор, был разрешен комиссией в неблагоприятном для России смысле — обвинения в обстреле ею мирных нейтральных судов «комиссары» включили в свое итоговое заключение. В документальное приложение к русскому Expose вошли показания экипажа шхуны «Эллен», доклад Департамента полиции и копия протокола датской полиции о задержании японца Такикава и немца Цигера, свидетельства французского капитана Эсноля, отдельные секретные донесения Павлова из Шанхая за май–июнь 1904 г. и русских военных атташе в странах Западной Европы, другие материалы контрразведки (но, конечно, далеко не все из портфеля Штенгера). Однако предметом обсуждения комиссии эти документы так и не стали, а русская сторона не настаивала. Такое, чересчур «примирительное» поведение русской делегации публицист В. А. Теплов позднее объяснил желанием Петербургауйти от нового обострения русско–английских отношений[239]. С этим соображением трудно спорить, поскольку дальнейшее «раскапывание» этой истории действительно имело шансы так или иначе поставить под удар англичан, а именно этого, как мы уже не раз могли убедиться, русская делегация всячески стремилась избежать. Не удивительно, что в феврале 1905 г. министр Ламздорф с санкции императора обратился в Министерство внутренних дел с просьбой не допустить публикации в русских газетах показаний тех свидетелей «гулльского инцидента» с российской стороны, которые в свое время не были представлены делегатами России на парижских слушаниях[240].

Однако было еще одно обстоятельство, которому Теплов и прочие комментаторы, как нам представляется, не придали должного значения, именно — реакция комиссии на показания норвежца Христиансена. Помощник капитана парохода «Adela» свидетельствовал 20 января (2 февраля) последним с русской стороны. То, что суда, виденные им в Северном море накануне инцидента, были миноносцами, никто даже не пытался оспаривать, но особого впечатления на комиссию его показания также не произвели. В самом деле: даже если норвежцы и встретили какие‑то загадочные миноносцы, это еще вовсе не означало их появления на Доггер–банке в ночь на 9(22) октября. Да и кто сказал, что это были японские миноносцы? Таким образом, «комиссары» давали понять, что ими будут приняты во внимание только прямые доказательства присутствия именно японских миноносцев на Доггер–банке, и именно в день и час инцидента, а таких улик в распоряжении русской делегации заведомо быть не могло. После этого российской стороне уже не имело смысла предъявлять аналогичные по характеру показания других свидетелей и, тем более, — раскрывать все свои секретные «карты».

Реакция на показания Христиансена показала, что расследование зашло в тупик: в такой ситуации ни одна из сторон уже не могла рассчитывать на безоговорочный успех. Это вполне продемонстрировали итоговые «заключения», зачитанные сторонами 31 января (13 февраля). Аргументы англичан, которым теперь приходилось выпутываться из противоречивых показаний собственных свидетелей, на этот раз выглядели как насмешка. Британская делегация, ранее убеждавшая всех, что мишенью русской эскадры стали исключительно мирные гулльские рыбаки, теперь стала упорно доказывать, что броненосцы Рожественского приняли за японские миноносцы (которых, «как заявило правительство Японии», там не было[241]) собственные крейсер «Аврора» и транспорт «Малайя». В доказательство возможности такой путаницы английские военно–морские специалисты приводили примеры из недавней истории собственного флота — в Средиземноморье во время маневров лета 1901 г. корабль «Devastation» был ошибочно принят «своими» за чужой миноносец и обстрелян; то же, но уже с «Pegasus» и ”Pandora», произошло во время таких же учений 1902 г. (крейсера обстреляли друг друга); в обоих случаях дело происходило ночью[242]. Однако (возвращаясь к событиям на Доггер–банке) очевидно, что любой мало–мальски опытный моряк ни при каких обстоятельствах не мог бы принять высокий трехтрубный, оснащенный восемью 6–дюймовыми башенными орудиями крейсер «Аврора» водоизмещением 6,7 тыс. т. за не имеющий артиллерии низкобортный двухтрубный миноносец, не говоря уже о том, что «Аврора» двигалась попутным броненосцам курсом, на значительном отдалении от них и 9–10 узловым ходом; обстрелянные же броненосцами малые суда, по свидетельствам всех очевидцев, перемещались навстречу броненосному отряду и по меньшей мере вдвое быстрее.

Однако русская делегация придираться к очевидным несообразностям своих оппонентов не стала и ограничилась тем, что вторично зачитала текст своего старого Expose, некоторые вновь сделанные изменения в котором Неклюдов прокомментировал так: «Наше Заключение […] выдержано в самом умеренном тоне; оно не заключает в себе ни малейших обвинений против действия потерпевших английских рыбаков, не заподозривает даже их показаний, а лишь строгими доводами, построенными на фактах и подкрепленными ссылками на свидетельские показания как русские, так и английские, — защищает то, что действительно и ни под каким видом не может быть нами уступлено, то есть честь нашего флота»[243].

Неклюдов был уверен, что его бумага выглядит много основательнее британской (О’Берн, разумеется, был убежден в обратном[244]), и вследствие этого благоприятный для России вывод «комиссаров» почти предрешен. На самом деле комиссия «забуксовала», адмиралы начали тяготиться своей ролью, да и само парижское «блюдо» за те два месяца, пока шли заседания, уже изрядно поостыло. На носу были новые, еще более захватывающие события: русская эскадра готовилась покинуть Мадагаскар и двинуться далее на восток, навстречу японскому флоту. Острота обсуждавшегося в Париже конфликта неумолимо пропадала, актуальность уходила на второй план.

Выход нашел Дубасов. Оставляя в стороне неразрешимую, по условиям расследования, проблему миноносцев («В присутствие миноносцев я сам в конце концов потерял всякую веру, а отстаивать эту версию при таких условиях было, разумеется, невозможно»[245], — напишет он впоследствии), он предложил коллегам–адмиралам решить вопрос, прав ли был в известной им ситуации Рожественский, или нет. «Комиссары» единодушно высказались в пользу командующего русской эскадрой, а спустя еще несколько дней, 10(23) февраля, представили свое итоговое заключение. В 17 статьях этого компромиссного по своей сути документа отразилось их стремление учесть интересы одновременно и России, и Великобритании. Поэтому, с одной стороны, в сложившейся ситуации «комиссары» не увидели «ничего крайнего» в приказе Рожественского открыть огонь по судам, которые показались ему «подозрительными» (статья 8), но с другой, отметив отсутствие на месте происшествия миноносцев, посчитали эти его действия «ничем не оправданными» и постановили, что «ответственность за этот акт» падает именно на него (статьи 11, 13), (что, понятно, вызвало протест Дубасова). Впрочем, тут же «комиссары» сообщили, что им было «приятно единодушно признать, что адмирал Рожественский лично сделал все возможное», чтобы рыбачьи суда «не являлись целью стрельбы эскадры» (статья 15). В заключение члены комиссии сочли необходимым специально подчеркнуть, что высказанные ими оценки «не могут послужить каким‑либо умалением военных качеств или гуманных чувств адмирала Рожественского или личного состава его эскадры»[246]. На заседании 12(25) февраля Фурнье объявил работы комиссии законченными.

В общем, получалось, что «оба правы» и даже «порицать» — то особенно некого. Для России это был пусть небольшой, но успех, особенно если вспомнить обстановку, при которой возникла сама мысль об образовании комиссии. Еще более значимым был психологический эффект. Важнейшим итогом работы комиссии стало бесповоротное разрушение образа российской эскадры как кровожадного, вооруженного до зубов варвара, угрожающего всему цивилизованному человечеству, над созданием которого так долго трудилась антироссийская пропаганда. Комиссия признала «военные качества» и «гуманные чувства» русских моряков, «умалять» которые теперь стало невозможно. По всем этим причинам официальный Петербург итоги работы международной комиссии расценил как свою хотя и скромную, но победу, о чем управляющий Морским министерством Авелан поспешил уведомить телеграфом Рожественского на Мадагаскаре. Косвенно то же доказывает награждение австрийского адмирала Шпауна Большой орденской лентой, а бессменного председателя международной комиссии, французского адмирала Фурнье, — высшим российским орденом Св. Андрея Первозванного и, в качестве особой «монаршей милости», подарком «из кабинета его величества» — украшенной бриллиантами и рубином табакеркой с изображением самого Николая II[247]. По настоянию Дубасова таким же ценным сувениром «по морскому ведомству» был отмечен и юрисконсульт российской делегации барон Таубе в добавление к Владимиру IV–й степени — не «в очередь», и на этот раз — «по ведомству» МИДа. Самого руководителя российской делегации по итогам работы парижской комиссии император «пожаловал своим генерал–адъютантом»[248]. В Великобритании дело ограничилось выражением благодарности от лица короля и правительства членам английской делегации в Париже и скромной денежной премией ее техническим сотрудникам[249]. Все другие адмиралы- «комиссары» также получили благодарности своих правительств; Фурнье от лица британского правительства был награжден Большим Крестом Ордена Св. Михаила и Георга, а американский адмирал Дэвис получил ценный подарок. В Токио и особенно в Лондоне выводы комиссии были встречены с раздражением, хотя никто официально оспаривать ее заключения не решился. «Японская печать очень недовольна резолюциями комиссии», — сообщало «Новое время»[250]; «решения комиссии по делу Северного моря осмеяны японской прессой как не имеющие под собой оснований, — фиксировала «Times»; — они лишь дискредитируют международные суды [...] вопрос о присутствии миноносцев так и не получил разрешения, русские морские офицеры поощрены к очередным outrages»[251]. Английские газеты, писал нововременский корреспондент из Лондона, «выражают неудовольствие по поводу выводов комиссии для расследования гулльского инцидента […]» По мнению «Daily Graphic», решение комиссии неудовлетворительно; «Daily Telegraph» констатирует дипломатическую победу России […]; «Daily Chronicle» замечает, что «Россия одержала победу; поражение британского правительства полное»[252]. «Британские газеты в целом удивлены и разочарованы выводами комиссии», — сообщала «Japan Times»[253], но в Японии слабая надежда на отзыв эскадры какое‑то время еще теплилась: «Во французских официальных кругах считают, — писала та же газета 2 марта, — что в результате итогового доклада Международной Комиссии относительно инцидента в Северном море Рожественский будет отозван»[254]. Итоговый доклад комиссии «едва ли можно назвать последовательным», — печалилась «Times». Глубокое разочарование русофобской британской прессы итогами работы парижских комиссаров отображает и нижепубликуемая карикатура из «Daily Mirror». «Англия имеет все основания быть недовольной комиссией, так как последняя, в сущности, дала ей то, что Россия ей предложила тотчас же после самого происшествия», — резонно отмечала венская «Neue Freie Press»[255]. Действительно, в этом смысле итоги работы комиссии оказались для Великобритании равны нулю.

Если же принять в расчет отмеченные нами психологические последствия состоявшегося политического «шоу», то этот результат придется признать еще менее значительным.

В российском обществе и к решениям комиссии, и к самому инциденту отнеслись очень по–разному. По свидетельству британского посла, «во всех классах Петербурга господствовало убеждение в правдивости телеграмм адмирала [Рожественского] и в потворстве Англии предполагаемой атаке Балтийского флота японскими миноносцами»; итоги работы комиссии «русская печать объявила полным дипломатическим триумфом России»[256]. В правительственных и околоправительственных кругах также господствовало убеждение, что нападение японских миноносцев на русскую эскадру в Северном море не было выдумкой Рожественского и его соратников. В статье, опубликованной в середине ноября 1904 г., Кладо горячо призывал читателей сказать «сердечное спасибо» русским морякам, которые «не боясь тяжелой ответственности, без всяких колебаний открыли огонь по неизвестным миноносцам, не стесняясь присутствием якобы нейтральных рыбаков»[257]. Однако после работы парижской комиссии, под решениями которой стояла подпись и русского представителя, продолжать заявлять об этом официально стало невозможно, и подобные оценки распространялись с газетных и журнальных страниц, либо в виде лубочных листовок под заголовками: «Японская облава на Балтийскую эскадру» или «Нападение на эскадру адмирала Рожественского». Позднее «Историческая комиссия по описанию действий флота в войну 1904–1905 гг.» при морском Генеральном штабе дипломатично, но довольно прозрачно (и в духе решений парижской комиссии) назвала инцидент «столкновением эскадры с подозрительными судами в Северном море».

Одновременно некоторые современники или даже участники этих событий (С. Ю. Витте, Р. Р. Розен, А. П. Извольский, В. А. Штенгер, М. А. Таубе со слов П. И. Рачковского) в мемуарах, написанных много лет спустя, кивали на «нервно–приподнятое настроение» Рожественского и его офицеров, созданное донесениями Гартинга, Мануйлова, либо капитана Степанова (командира «Камчатки»), забывая при этом отметить, что в таком случае какая‑то доля ответственности падает и на них самих. Очевидно, что многие из этих оценок — не более чем дань позднейшей конъюнктуре[258]. «Фальшивые донесения агентов–бездельников были причиною нелепого скандала, разыгравшегося ночью в Немецком море на Догер–банке, когда наши суда открыли огонь по мирным рыбакам, приняв их за японцев»[259] - такова, очевидно, была одна из флотских точек зрения на произошедшее с армадой Рожественского.

Российские революционеры вслед за британской печатью злорадствовали по поводу «победы» русских моряков над английскими рыбаками. То, что в действительности произошло в Северном море, им было глубоко безразлично, зато инцидент давал хороший повод для очередной и, конечно, «разоблачительной» кампании в печати. «Великая армада, такая же громадная, такая же громоздкая, нелепая, бессильная, чудовищная, как вся Российская империя, — писал В. И. Ленин в статье «Разгром», – двинулась в путь, расходуя бешеные деньги на уголь, на содержание, вызывая общие насмешки Европы, особенно после блестящей победы над рыбацкими лодками»[260]. В подобном ключе «гулльский инцидент» стал рассматриваться в последующих работах советских, а затем и российских историков (включая энциклопедические издания), и лишь очень немногие из них, усомнившись в справедливости ленинских слов, позволили себе попытку разобраться в этом запутанном вопросе по существу. Увы, авторы этих исследований никогда не изучали инцидент в полном объеме и с привлечением всех имеющихся свидетельств.

В своей частной, как и в секретной служебной переписке Ламздорф, министр финансов Коковцов, Рожественский, а за ними и некоторые историки в событиях на Доггер–банке пытались разглядеть козни англичан[261]. «Недавнее происшествие в Северном море показало, до каких пределов может дойти Великобритания в своем стремлении осложнить без того трудную задачу России», — конфиденциально писал Ламздорф осенью 1904 г. своим коллегам в военном и морском ведомствах и в министерстве финансов[262]. Ныне «британское направление» расследования признано в отечественной историографии неперспективным[263]. Нам представляется, что продолжать изучение этого «следа» нужно, но говорить о нем, как о чем‑то едином, не следовало бы. Целесообразнее рассматривать его в трех разновеликих ипостасях. Первая из них — общеполитическая. Мы уже знаем о тех усилиях, которые предпринимали британские политики, государственные деятели и печать, чтобы вернуть русскую эскадру домой, задержать ее продвижение на Дальний Восток или, на худой конец, осложнить ее поход, как в чисто техническом смысле (затруднить снабжение ее углем, например[264]), так и, главным образом, путем натравливания мирового общественного мнения и создания вокруг нее крайне неблагоприятной политической атмосферы. Эти усилия, до известных пределов успешные, находились всецело в русле интересов Японии; они очевидны и, на наш взгляд, никаких дополнительных доказательств не требуют.

Вторая разновидность английского «следа» покоится на убеждении экипажей судов 2–й эскадры, что во время самого инцидента английские рыбацкие баркасы либо выполняли роль «щита» для японских миноносцев, либо своими маневрами маскировали действия последних — другими словами, находились с ними в сговоре. Эти предположения представляются нам неубедительными: в противном случае придется признать невероятное — что маршрут движения Рожественского, время прохождения его эскадрой Доггер–банки и само ее построение (напомним, что эскадра двигалась шестью отрядами, но атаке подверглись именно новые броненосцы) были им известны заранее.

Третьим и последним проявлением британского «следа», как нам представляется, следует считать комплекс вопросов, связанных с гипотетическим приобретением японцами английских (или других западноевропейских) военных судов, наймом ими британских моряков, таинственными перемещениями морских офицеров Японии по территории и в территориальных водах самой Великобритании и ее колоний; наконец, с деятельностью их представителей в Гулле как до, так и после инцидента. Понятно, что все перечисленное могло состояться не иначе как с ведома и при тайном попустительстве британцев — если не властей, то частных судо- и верфевладельцев. Именно эта, последняя, часть английского «следа» и нуждается, на наш взгляд, в дополнительном изучении. Информацию о нем можно найти в тогдашней печати, включая английскую и американскую, но указания прессы, понятно, требуют тщательной перепроверки с привлечением архивных материалов Великобритании и США. Безусловно, центральным из этого ряда является вопрос: откуда осенью 1904 г. в западноевропейских водах могли появиться миноносцы или другие суда, полностью или частично укомплектованные японскими экипажами?[265]

Как мы уже знаем, глава британской военно–морской разведки Луи Баттенбергский в своем секретном сообщении в Foreign Office от 14(27) октября 1904 г. высказал твердое убеждение, что никаких миноносцев японцы в Великобритании не закупали. В том же смысле на запросы британского внешнеполитического ведомства ответили правительства Франции, Голландии, Германии, Дании, Швеции и Испании. В бумагах российского посольства в Лондоне сохранилась собственноручная записка лорда Лансдоуна графу Бенкендорфу от 29 октября 1904 г. с извещением, что проведенное полицией расследование не подтвердило сообщений прессы о том, что в Гулле «недавно высадились 20 японских морских офицеров»[266]. В то же время в одном из первых «послегулльских» интервью японский посланник в Лондоне Хаяси откровенно заявил, что «присутствие японцев в Гулле и в других английских городах не составляет никакого секрета»[267]. Спрашивается: чем мог тогда привлечь этот рыбацкий городок представителей Страны восходящего солнца? Помимо этого, тогдашние газеты, включая английские, регулярно сообщали о приостановке британским кабинетом отправок заказчику миноносцев и других военных судов, уже построенных или строившихся для некоей «иностранной державы» на английских верфях, чаще всего — в Ньюкастле[268]. Наконец в Архиве внешней политики Российской империи сохранилось письмо из Брюсселя коллежского советника П. С. Боткина в МИД, в котором, как на «совершенно достоверный факт» (курсив документа. — Авт.) указывалось, что антверпенская фирма «Agence Maritime Walford» «занималась отправлением в Японию купленных японцами во время войны в Англии миноносцев». «Вальфорду, — сообщал Боткин, — удалось довести один миноносец до японского порта, за что Вальфорд получил 200 тыс. франков. [...] Об остальных купленных в Англии миноносцах я стараюсь разузнать, так как подозреваю, что именно они‑то и принимали участие в нападении на нашу эскадру». Интересно, что, если верить данным этого российского дипломата, та же фирма одновременно поставляла товары для нужд Кронштадтского порта и перевозила в Россию грузы Красного Креста[269]. Мы еще будем касаться некоторых, сходных этому, сюжетов в последующих главах этой книги.

Адмирал в море — царь и Бог, и потому разгадку «гулльского инцидента» (как и причины цусимской катастрофы) многие историки пытались найти и, вероятно, еще будут искать в личности ее командующего — 3. П. Рожественского. Через призму своего отношения к нему воспринимали злоключения эскадры и очевидцы — его подчиненные. С уверенностью можно сказать, что Рожественского, человека властного, жесткого, а иногда и жестокого, на эскадре побаивались и недолюбливали (обратное на любом флоте — редкость), хотя с уважением относились к его организаторским талантам и требовательности — потому и спасли его, с риском для жизни, тяжелораненого, в цусимском бою. Но даже его недоброжелатели из числа подчиненных (лейтенанты П. А. Вырубов и П. Е. Владимирский, например) нашли в себе мужество беспристрастно оценить происшествия в Северном море — их свидетельства мы уже приводили. Многие же последующие исследователи искушения «списать» все на личные качества Рожественского избежать не смогли.

Указания на психическое нездоровье этого русского адмирала, его некомпетентность, самодурство и даже трусость кочуют по страницам исторических сочинений и по сей день. Советский историк А. Л. Сидоров, например, без долгих разговоров аттестовал Рожественского «держимордой и трусом», и именно в этом находил объяснение всему перечисленному. Почти все подобные суждения основываются на свидетельствах писателя А. С. Новикова–Прибоя как участника похода эскадры. Но в этих оценках автор «Цусимы» далеко не оригинален. Известно, что в 1904 г. писала о Рожественском английская и американская пресса; менее известно, что в 1905 г. российский «большевиствующий» публицист М. Павлович (Вельтман) отозвался о его действиях в Северном море, как о «бреде фантазии больного человека»[270]. С тех пор этот «бред фантазии» пошел гулять по свету и в том числе был подхвачен А. С. Новиковым–Прибоем, беллетристом и мемуаристом и, по сути, главным советским историографом 2–й эскадры, попутно с чужим литературным псевдонимом («Прибой»). Между тем к его свидетельствам следует относиться с большой осмотрительностью, и вот почему: во–первых, этот унтер–офицер не мог быть осведомлен о действительных планах и намерениях Рожественского и его штаба уже потому, что шел на броненосце «Орел», а не на флагманском корабле, и своим единственным информатором о настроениях на «Суворове» имел всего лишь штабного писаря, с которым изредка встречался на стоянках. Во–вторых, А. С. Новиков был настроен пораженчески и в силу одного этого не мог быть объективен в оценках действий командования эскадры. Не следует также забывать, что автор «Цусимы» как нестроевой кладовщик («баталер»), согласно боевому расписанию, в момент военных действий был обязан находиться не на палубе своего броненосца, а в санитарной каюте, и потому в описании всех наиболее острых ситуаций, в которые попадала эскадра, он неизбежно вторичен. На это обращали внимание и русские флотские офицеры, участники и современники войны с Японией, сразу после выхода новиковской «Цусимы» в свет. «Каждый абзац ее старые моряки, досконально знавшие все подробности настоящей, не книжной, Цусимы, обсуждали подолгу, — свидетельствует очевидец. — […] И они придирчиво сверяли свои оценки с характеристиками бывшего баталера. И отдавали ему должное. Описывал он верно и честно, но видел все, как заключили оба бывших штаб–офицера, с «нижней палубы». В их устах это означало «узко», с предвзятых позиций»[271]. В общем, советский историограф малоинформирован, пристрастен, и «проблема Рожественского» остается актуальной по сей день, несмотря на уже сделанные попытки ее разрешить[272].

Адмирал умер в новогоднюю ночь на 1 января 1909 г., едва перевалив за 60. В некрологе, опубликованном в «Русском слове», В. Михайловский верно отмечал: «Несмотря на громадную литературу о Русско–японской войне, мы до сих пор не знаем доподлинно закулисной истории нашего флота накануне войны, и можем, в сущности, только догадываться о той роли, какую играл Петербург с его канцеляриями и гофкригсратами в подготовке и ведении войны на море. Поэтому нельзя определить сколько‑нибудь точно, какая именно доля ответственности падает лично на З. П. И чему виной наша морская бюрократия […] Колоссальная тень Цусимы заслонила совершенно всю прежнюю деятельность Рожественского»[273]. Будем надеяться, что сбудется, наконец, пожелание П. П. Семенова–Тян–Шанского, который на кончину адмирала откликнулся такими словами: «Луч беспристрастной истории озарит многотрудный путь, самоотверженно пройденный честным флотоводцем, которому не дано было совершить только одного чуда.»[274]

* * *

В полемике со сторонниками «русской» точки зрения на происшествия в Северном море британская печать часто (и вполне основательно) обращала внимание на то, что в европейских водах в интересующее нас время никто никаких «бросательных» или «самодвижущихся» мин не находил (за исключением одной ржавой торпеды, которая была прибита в ноябре 1904 г. к датским берегам, но по рассмотрении оказалась учебной). В самом деле, если были миноносцы, то должны же были быть и мины, а коли их никто не видел, не о чем и говорить! Рискнем предположить, что планы японцев сводились к следующему.

Судя по уже известным нам данным, собранным российской контрразведкой, они действительно намеревались минировать путь движения русской эскадры в балтийских проливах и в Ла–Манше. В датских «узкостях» осуществлению этих планов помешала «охранная» служба Гартинга и бдительность местных властей, в Английском канале карты спутал случившийся накануне «гулльский инцидент» и, возможно, еще какие‑то, неизвестные нам, обстоятельства. В итоге в этих пунктах японцам не удалось даже приблизиться к русским военным кораблям. На атаку же в открытом море они не решились, поскольку понимали, какими осложнениями чревата для них такая попытка.

Дело в том, что, не имея собственных ресурсов и достаточно развитой промышленности, Япония была вынуждена широко закупать за рубежом не только оружие, боеприпасы, военные суда, но и многие другие товары, без которых продолжать войну было бы немыслимо. В Англии и США японцы строили военные надводные и подводные корабли и покупали уголь и снаряды, в Германии и Бельгии — продовольствие, медикаменты, боеприпасы и военные материалы (особенно чугун, сталь, железо, цинк), в Австралии и во Франции — лошадей, широко размещали свои военные заказы в Германии, Франции, Швеции и Норвегии. «Британские купцы и судовладельцы, — цитировал Теплов признания лондонской «Times», — послали большое количество угля в Японию. Они послали туда пушки, снаряды, боевые припасы, разобранные миноносцы, одеяла, одежду, рельсы, вагоны и множество других военных материалов […]. Каждый пароход, отправлявшийся из Европы в Японию в течение последних 9–ти месяцев, увозил с собою военную контрабанду, поставляемую британскими купцами»[275]. За годы войны только на заводах Круппа в Германии по заказам Японии было изготовлено 220 полевых гаубиц, 400 полевых орудий, полмиллиона шрапнелей и гранат, а на французских заводах Шнейдер–Крезо — свыше 500 пушек, в том числе более 20–ти береговых орудий крупных калибров[276]. Все это контрабандой переправлялось на Дальний Восток — чаще всего на зафрахтованных западноевропейских же грузовых пароходах или на своих, но под нейтральным флагом. Благодаря этому, а также огромным кредитам, полученным здесь (западными кредитами Токио покрыл 40 % всех своих военных трат), Япония находилась в сильнейшей зависимости от западноевропейских государств, и каким‑либо образом портить свои отношения с ними для нее было равносильно самоубийству. К тому же для получения многомиллионных зарубежных кредитов Токио принял на себя торжественное обязательство «не производить военных операций в европейских водах»[277]. Между тем вероятность того, что на японских минах подорвутся не российские военные, а мирные суда других стран, была весьма велика. Наконец, в памяти современников еще была жива волна возмущения, которую летом и осенью 1904 г. подняла японская и западная пресса по поводу плавучих мин, расставленных русскими моряками в открытом море вблизи Порт–Артура (на них подорвалось несколько коммерческих судов)[278]. Аналогичные действия самой Японии за тысячи миль от театра войны и на оживленных морских торговых путях могли окончательно подорвать ее международный престиж и нанести непоправимый ущерб ее отношениям со странами Запада. В общем, атаковать русскую эскадру в западноевропейских морях японцы, скорее всего, даже не пытались, а установить протяженные долговременные минные заграждения в проливах в те годы было и рискованно, и трудновыполнимо технически. Примерно таким же образом, вероятно, обстояло дело и с торпедами — учитывая возможности тогдашних «самодвижущихся мин», использовать их было бы слишком рискованно, да к тому же и не гарантировало повреждения военных судов противника. В результате ни одна японская мина, похоже, поставлена так и не была[279]. Что касается торпед, то одну из них, выпущенную атакующим миноносцем вечером 8(21) октября, с борта «Камчатки» наблюдал голландский инженер А. Коой: «При свете прожектора я отлично разглядел два судна, прорвавшиеся сквозь линию нашего огня: то были миноносцы […]. Когда один из них подошел еще ближе, я собственными глазами видел, как пущена была им мина. Если эта мина не причинила нам вреда, то этим мы обязаны искусному маневру командира»[280].

Из всего сказанного следует, что, во–первых, в момент прохождения эскадры Рожественского в западноевропейских водах японские (т. е., повторяю специально для критиков, не прибывшие в Европу из Японии, а купленные ею в Западной Европе или произведенные здесь по ее заказу) миноносцы все- таки были и, как в свое время сообщал командир военно–гидрографического судна «Бакан» командующему эскадрой, числом не менее четырех. В противном случае придется признать неизвестный доселе науке факт массового единовременного и неспровоцированного помешательства нескольких сотен людей, мужчин и женщин самых разных профессий, классов, возрастов и состояний в десятках стран половины планеты, которое длилось строго в течение полугода — с мая по ноябрь 1904 г., помешательства, осложненного к тому же часто совпадающими галлюцинациями. На присутствие в европейских водах японских миноносцев указывают и все обстоятельства самих происшествий в Северном море.

Во–вторых: несмотря на первоначальные замыслы, получившие отражение в сообщениях российской контрразведки и в цитированной выше переписке японских дипломатов, эти миноносцы, скорее всего, не имели цели так или иначе атаковать русские военные корабли в открытом море, но стремились точно выяснить состав эскадры и проследить ее движение. После того как основные силы русских миновали европейские воды, эти суда были отозваны домой, но береговая наблюдательная служба продолжала функционировать до середины ноября — времени прохода отряда Добротворского (вспомним о попытках затеять с его кораблями радиоигру). Много месяцев спустя, летом 1905 г., В. И. Семенов, находясь в плену в госпитале Сасебо, в котором лечились и японские офицеры, повстречал лейтенанта–японца, командира миноносца, страдавшего острым ревматизмом. «В это время, — пишет Семенов, — в Портсмуте уже начались переговоры […], а потому наш сосед, вероятно, не находил нужным особенно секретничать относительно прошлого. Он открыто заявлял, что нажил свою болезнь за время тяжелого похода из Европы в Японию.

- Ваша европейская осень — это хуже зимы! — говорил он.

- Осень? — спрашивали его. — Какой же месяц?

- Октябрь. Мы, наш отряд, тронулись в поход в конце этого месяца.

- В октябре? Одновременно со второй эскадрой? Как же мы ничего о вас не знали? Под каким флагом вы были? Когда прошли Суэцкий канал?

- Слишком много вопросов!.. — смеялся японец. — Под каким флагом? Конечно, не под японским! Почему вы не знали? Об этом надо спросить вас. Когда прошли Суэцкий канал? Следом за отрядом адмирала Фелькерзама!..

- Но тогда. не вы ли фигурировали в знаменитом «гулльском инциденте»?

- Ха–ха–ха! Это — уж совсем нескромный вопрос!..

Больше от него не могли добиться никаких объяснений, но, мне кажется, что и этого достаточно»[281]. Ив самом деле, выглядит убедительно. Условно назовем миноносец лейтенанта–ревматика «первым».

О внешнем облике «второго» и отчасти о сроках и маршруте его движения 4 января 1905 г. нового стиля сообщила газетка «Diorio do Commercio», выходившая в портовом Фуншале на юге португальского острова Мадейра. «Подтверждается подозрение о том, что маленькое судно с двумя трубами, прибывшее в наш порт 1 января и вышедшее отсюда вчера пополудни по неизвестному направлению, было японским миноносцем. Этот миноносец, который вошел и вышел под английским флагом, плавает с изменяющей его внешний вид деревянной обшивкой, доходящей до высоты капитанского мостика. Вчера утром на нем в первый раз были видимы с помощью направленной на него с берега подзорной трубы некоторые из его матросов, в которых можно было узнать японцев, — в то время, когда они занимались заделыванием отверстия в деревянной обшивке судна»[282].

Теперь попробуем реконструировать действительный ход событий в Северном море в начале октября 1904 г. Мы уже знаем, что, стремясь запутать противника, эскадра Рожественского покинула мыс Скаген на сутки раньше запланированного срока — 7(20) октября. Этот маневр удался, и японские миноносцы, не найдя здесь русские военные корабли, бросились вдогонку. Вечером следующего дня, 8(21) октября, они обнаружили в открытом море плавучую мастерскую «Камчатка», которая находилась примерно в 17 милях позади последнего, броненосного отряда. Покружив вокруг нее и убедившись, что это русский военно–транспортный корабль («Камчатка», которая шла под Андреевским флагом, открыла по ним орудийный огонь), они начали было его атаковать, но, встретив сопротивление, отступили — пытаться топить это судно было слишком рискованно, да и не имело смысла. Зато они вмешались в радиопереговоры «Камчатки» с Рожественским, которые сначала шли в открытом эфире, чтобы выяснить местонахождения основных сил эскадры. Среди текстов радиограмм, которые лейтенант Вальронд предъявил в Париже, — а он представил все, отправленные им в тот вечер с «Камчатки» на «Суворов», — не было запросов координат русского флагмана; таким образом, как и предполагали в штабе Рожественского, это было делом рук противника.

Точные координаты русских броненосцев японцы в итоге не узнали, зато по курсу, заданному «Камчатке», уловили общее направление, в котором их следует искать, и пустились в погоню. В течение следующего часа или немногим более миноносцы на полных парах преодолели около 30 миль («Камчатка», какуказывалось, отставала от броненосцев на 17 миль, а те, в свою очередь, шли со скоростью 9—10 узлов), очутились, таким образом, несколько впереди броненосцев и, разбившись на пары, стали рыскать по морю, не ведая, где искать русские корабли. Еще через полчаса, в 00.55, одна из этих пар неожиданно для самой себя наскочила на «Князя Суворова», шедшего впереди колонны броненосцев, была замечена и обстреляна. Адмирал Рожественский, конечно, не мог знать истинных намерений противника и потому был не только вправе, но прямо обязан открывать огонь. Даже англичане в своей позднейшей (в ходе парижского разбирательства) внутренней переписке признавали, что «действия русских проистекали из честного убеждения, что их собираются атаковать, и что официальные заявления адмирала в объяснение инцидента в основном правдивы с его точки зрения»[283]. То, что броненосцы в этот момент находились в окружении нескольких десятков рыбачьих баркасов, — всего лишь трагическая случайность, но ответственность за последующее все равно ложится не на русские корабли.

Через мгновение после начала стрельбы вокруг броненосцев все смешалось. Уклоняясь от возможных мин или ожидавшейся торпедной атаки, русская колонна изменила курс. Английские рыбаки, ошеломленные внезапным появлением громадных военных кораблей, каждый из которых в десятки раз превосходил их собственные по водоизмещению и размерам, ослепленные их прожекторами и оглушенные шквальным орудийным огнем, начали срочно обрезать заброшенные сети и заметались — некоторые бросились наперерез эскадре, другие стали срочно подавать световые сигналы и уходить в сторону, третьи, напротив, затаились в надежде, что их не заметят. Не исключено, что поведение некоторых английских судов было вызвано простым опасением рыбаков лишиться своих снастей; маловероятно, чтобы при этом у кого‑нибудь из них был злой умысел[284]. Все это было так неожиданно, события развивались столь стремительно (напомню, что весь инцидент длился 9—12 мин.), что большинство рыбаков вообще не успело понять, что происходит, и не пыталось что‑либо разглядеть в темноте. Многие в ужасе попрятались в трюмы, другие попадали на палубу, закрыв головы руками.

Плохая видимость, начавшаяся суматоха и сильная бортовая качка (которой, заметим в скобках, вероятно, и следует объяснить огромные — до «Авроры» — перелеты нескольких выпущенных броненосцами снарядов) довершили дело — хотя на русских кораблях ясно отличали парусно–паровые желтотрубные баркасы рыбаков от миноносцев и в них не стреляли (припомним, что парижские «комиссары» единодушно признали, что адмирал Рожественский «сделал все возможное», чтобы рыбачьи суда «не являлись целью стрельбы эскадры»), пароход «Crane» все‑таки был пущен ко дну, а пять других получили повреждения. Заметим, что в случае беспорядочной стрельбы, а тем более прицельного огня броненосцев в упор по рыбацкой флотилии от ее 50 кораблей вообще мало что осталось бы (на что в свое время вполне основательно и было указано в российском Expose). Серьезно пострадал и миноносец, который заходил на колонну броненосцев с ее левого борта — на месте трагедии он, ремонтируясь, простоял до утра следующего дня, после чего, возможно, затонул[285]. Второй нападавший, вероятно, был уничтожен на месте. О том, когда и каким путем направилась к родным берегам другая пара японских миноносцев, мы уже имеем некоторое представление.

Все это, конечно, — только предположение, в целом далеко не новое, но основанное на более широком, чем прежде, круге источников. Насколько сделанная реконструкция убедительна — пусть судит читатель. Автор этих строк прекрасно сознает, что прямые доказательства нападения японских миноносцев на русскую эскадру в октябре 1904 г. следует искать либо в японских архивах, либо на дне Северного моря. Современные японские исследователи, отмечая огромный интерес Токио к продвижению эскадры Рожественского из Европы на Дальний Восток, пока не находят подтверждения участию в «гулльском инциденте» японских военных судов[286]. Будем надеяться, что имена и факты, приведенные в этой книге, помогут им в дальнейших архивных разысканиях. Впрочем, в видах установления истины, нелишне было бы обследовать неглубокую Доггер–банку с ее песчаным дном[287]. Теперь технически это вполне осуществимо, а координаты «гулльского инцидента» хорошо известны. Если бы такая экспедиция состоялась и остатки одного или двух миноносцев, потопленных в ночь на 9(22) октября 1904 г, удалось обнаружить, их состояние, оснастка и вооружение окончательно расставили бы все точки над «I».

* * *

15(28) октября 1904 г. в Виго Рожественский получил императорское напутствие: «Мысленно душою с вами и моею дорогой эскадрой. Уверен, что недоразумение скоро кончится. Вся Россия с верою и крепкою надеждою взирает на вас. Николай». «Эскадра единою душою у престола Вашего императорского величества», — отвечал адмирал[288].

18(31) октября из Петербурга пришло разрешение продолжить поход, ив 7 утра следующего дня армада Рожественского покинула гостеприимный испанский порт с испанским же крейсером «Эстремадура» в качестве эскорта. 23 октября (5 ноября) в алжирском Танжере эскадра разделилась: Рожественский и Энквист повели новые броненосцы и крейсера вокруг Африки, а Фелькерзам двинулся на Крит на соединение с черноморскими транспортами Радлова.

Глава V. Агентура подполковника В. В. Тржецяка

Если балтийская часть 2–й Тихоокеанской эскадры находилась на «попечении» японских дипломатических представителей в Голландии, Германии, Бельгии и Франции и их секретных сотрудников–европейцев, то организацию наблюдения за ее черноморской частью внешнеполитическое ведомство Японии поручило своему послу в Вене Макино Нобуаки, а также бывшему консулу в Одессе Ижима Каметаро, который с началом военных действий (а именно 8 февраля 1904 г.[289]) также переехал в австрийскую столицу. О том, что Вена превратилась в один из «центров военно–разведочной организации японцев», Мануйлов проинформировал Департамент полиции уже в конце марта 1904 г., и это сообщение полностью соответствовало действительности. Важную роль в наблюдении за русскими судами сыграла японская резидентура, созданная в Турции еще в конце XIX в.

Задолго до начала формирования 2–й Тихоокеанской эскадры, 13 февраля 1904 г., министр иностранных дел Комура предписал Макино организовать получение достоверной информации о русском Черноморском флоте и собирать сведения об общеполитическом положении на Балканах. Несколько ранее Макино получил указание Токио командировать Ижима в Стамбул для организации наблюдения за ожидавшимся проходом русских кораблей через Босфор и Дарданеллы[290]. Таким образом, с самого начала инициатором разведывательных операций на юге России, в Малой Азии и на Балканах выступило японское внешнеполитическое ведомство, которое действовало через своих официальных представителей в регионе. Сохранившиеся документы МИД Японии, а также позднейшие материалы русской контрразведки не оставляют сомнений в том, что в отношении судов Добровольного флота, которые базировались на Черном море, Япония «активных» мероприятий не только не пыталась осуществить, но и не планировала. Однако, чтобы убедиться в этом, России пришлось создать в Турции и соседних государствах целую нелегальную агентурную сеть во главе с подполковником Владимиром Валерьяновичем Тржецяком.

Находясь в Стамбуле, Тржецяк, в отличие от Гартинга, не мог рассчитывать не только на помощь и содействие, но даже на сочувствие турецких властей. Как справедливо отметил в одном из своих донесений в Главный морской штаб тамошний российский военно–морской атташе капитан 2–го ранга А. Л. Шванк, в Русско–японской войне симпатии султана и его приближенных находились всецело на стороне Японии[291]. Несмотря на это, организация даже простого наблюдения за движением русских судов через черноморские проливы не была для Японии легковыполнимой задачей. Дело в том, что в эти годы дипломатических отношений у нее с Турцией не существовало, и потому ее официальные представители находиться в Стамбуле не могли. Не имея дипломатического прикрытия, японские разведчики были вынуждены действовать в Турции нелегально. Посол Макино прекрасно понимал связанные с этим неудобства и предпринял попытку хотя бы де–факто «легализовать» японскую агентуру в турецкой столице. Для этого он сначала обратился к послу Турции в Вене, а затем через своего коллегу в Лондоне попытался заручиться поддержкой и внешнеполитического ведомства Великобритании. Однако ни Турция, ни Англия не пожелали идти на подобную демонстрацию в условиях Русско–японской войны. Это, однако, нисколько не мешало Англии инспирировать враждебные России демарши турецких властей, которые, в свою очередь, закрывали глаза на деятельность на своей территории японских разведчиков.

Совсем иным было отношение правительства Порты к российской контрразведке. На протяжении всей своей командировки Тржецяк сталкивался с противодействием тайной полиции султана. Возложенное на него поручение он был вынужден осуществлять под угрозой «провала», а иногда и с риском для жизни, даже несмотря на то, что, согласно международным договорам, русские подданные в Турции в административном и судебном отношениях находились в ведении своего консула и не могли быть арестованы местной полицией без ведома последнего. «Полиция и общественное мнение враждебно к нам, и обстановка, в которой приходится работать, далеко не благоприятна […], — сообщал Тржецяк в первые же дни своей стамбульской жизни. — Город переполнен дворцовыми шпионами, и нам приходится очень их побаиваться»[292]. «У нас тут на улице по ночам постоянно режут, — жаловался он месяц спустя, — и нанять убийцу возможно по очень сходной цене». Такой убийца действительно был кем‑то нанят, и в декабре 1904 г. в Тржецяка наулице стреляли из револьвера, но, к счастью, неудачно. Ко всему прочему осенью 1904 г. в Турции разразилась эпидемия черной оспы, которая унесла жизнь одного из русских наблюдательных агентов.

24 февраля 1904 г. (по новому стилю) с документами на имя Мацумото Таро, корреспондента токийской газеты «Nichi‑Nichi», Ижима покинул Вену и кружным путем, через Сербию, Болгарию и Румынию направился в Стамбул, куда прибыл 29 числа. Вскоре к нему присоединился его бывший сослуживец по одесскому консульству юный Мацумото Микиносукэ, который явился в Турцию под именем японского студента Танака Мики, также корреспондента одной из японских газет. Дотошные западные журналисты тут же зафиксировали их появление. «В Константинополе уже несколько дней пребывают два японца, выдающие себя за представителей самых уважаемых газет Японии, — писало 3(16) марта 1904 г. «Новое время», ссылаясь на корреспонденцию германской «Frankfurter Zeitung». — По их словам, они прибыли для изучения положения дел в Македонии»[293].

Но отнюдь не Македония в действительности интересовала японцев. Не откладывая, оба лжежурналиста тут же вошли в контакт с Накамура Кэндзиро, отставным лейтенантом японского флота. Этот Накамура, близкий родственник японского генерала, тяжело раненного под Порт–Артуром, легально жил в Турции с 1891 г., за эти годы вполне натурализовался, завел в Стамбуле торговое дело и, что самое главное, водил дружбу во дворце Абдул–Хамида II. Его торговля «японскими изделиями» шла в Константинополе из рук вон плохо, однако, по данным русской контрразведки, Накамура имел «значительный текущий счет в одном из местных банков». Все это вместе взятое говорило о том, что в Турции он находился не по своей воле, а выполнял секретное задание своего правительства. Ижима — «Мацумото» попытался использовать придворные связи Накамура, чтобы воздействовать на турецкое правительство в двух направлениях: во–первых, убедить султана в необходимости еще больше ужесточить позицию в отношении России и запретить проход через проливы ее не только военным, но и военно–транспортным судам[294], а во–вторых, склонить Турцию к скорейшему установлению дипломатических отношений с Японией. Однако правительство Порты не захотело портить отношений с Россией, и негласные переговоры, которые Накамура вел до середины октября 1904 г., кончились ничем. Таким образом, общеполитическая часть миссии Ижима в Османской империи провалилась, и в течение всей своей командировки в Стамбул он и его агентура были вынуждены по–прежнему действовать нелегально.

Зато свою первую и главную, чисто разведывательную, задачу Ижима в значительной степени выполнить удалось. Английский поверенный в делах в Стамбуле информировал бывшего японского консула об условиях, на которых Турция согласилась пропустить через свою территорию российские суда, а также об оговоренном времени их прохода. Сведения о самих этих кораблях Ижима получил от своих агентов в Одессе, а наблюдение за их прохождением через Босфор и Дарданеллы организовал с помощью все того же Накамура, а также другого отуреченного японского «торговца», отставного офицера Торадзиро Ямада. Осенью 1904 г. возникла опасность, что Ижима- «Мацумото» будет раскрыт русской контрразведкой, и в октябре Макино отозвал его в Вену. Однако созданная им агентура продолжала функционировать, и Токио, хотя и с некоторым опозданием и не вполне точно, но все‑таки был информирован о проходе через проливы российских судов.

Параллельно с Макино и Ижима о движении кораблей российского Добровольного флота японское правительство извещал военно–морской атташе в Лондоне Макото Кабураги, которого соответствующей информацией снабжало британское Адмиралтейство. Интересно, что в секретный бюллетень о состоянии российских военно–морских сил, который периодически рассылался из Токио высшим флотским офицерам, в основном попадали сведения Кабураги — очевидно, компетентности собственных дипломатов отдел военно–морской разведки японского Морского штаба доверял меньше, чем английских союзников[295].

Российской контрразведке удалось установить плотный контроль за деятельностью японской агентуры в Константинополе. Залогом успеха явилась серьезная подготовительная работа, которая предшествовала командировке Тржецяка. Она была изложена в специальной записке Департамента полиции и предусматривала:

«1). Сделать сношение с Морским министерством об оказании этому штаб–офицеру содействия в случае нужды находящимся в Константинополе станционером и о предоставлении, в случае нужды, парового катера и людей; об оказании содействия всеми находящимися на Черном море военными судами и судами Добровольного флота;

2). Сделать сношение с тем же Министерством о предоставлении подполковнику Тржецяку свидетельства или вида на жительство на имя Александра Константиновича Цитовского […];

3). Делать сношение с Министерством иностранных дел об оказании содействия подполковнику Тржецяку посланниками в Бухаресте, Софии и Константинополе, а также консулами и вице–консулами в Констанце (Кюстенджи), Сулине, Варне, Бургасе и Салониках;

4). Сделать сношение с Главным штабом об оказании этому штаб–офицеру содействия военными агентами в Бухаресте, Софии и Константинополе; […]

6). Сообщить русским жандармским властям по побережью Черного моря, главным образом, в Николаеве, Севастополе и Одессе, о цели командирования Александра Константиновича Цитовского и об оказании ему содействия при выполнении возложенного на него поручения»[296].

Все перечисленное было сделано. 16 июня Департамент полиции предписал жандармским властям губерний черноморского побережья «озаботиться учреждением самого тщательного наблюдения за всеми прибывающими из‑за границы на пароходах лицами, обращая особо тщательное внимание за приезжающими японцами». Тржецяку же им надлежало «оказывать полное содействие, а равно исполнять его требования, предъявленные в телеграммах за подписью «Цитовский»»[297].

25 июня, снабженный на первое время тремя тысячами рублей, шифрами и заграничным паспортом на имя А. К. Цитовского (а также чистыми бланками пятью других — на всякий случай) из Одессы Тржецяк отправился в Стамбул, где его уже ждали его сотрудники. В основном это были филеры, ранее работавшие под его руководством в Бухаресте, украинцы, греки и черногорцы по национальности, причем как мужчины, так и женщины.

С помощью работников российской дипломатической миссии в Стамбуле, и в первую очередь военно–морского атташе Шванка, «агентура» Тржецяка быстро установила наблюдение как за всеми проживавшими здесь японцами, так и за подозрительными судами, которые следовали из Средиземного моря в Черное. В качестве одного из сценариев вероятного развития событий предполагалось, что Тржецяку придется следить за передвижениями японцев не только в черноморских проливах, ной в портовых городах других государств. Поэтому в черноморских портах Румынии и Болгарии на него в качестве наблюдательных агентов работали сотрудники российских консульств, а также специально нанятые местные лодочники и рыбаки, которым в случае необходимости было предписано обращаться за содействием к российским жандармским властям в Николаеве, Одессе или Севастополе. Вдобавок в августе 1904 г. по совету Тржецяка директор Департамента полиции обратился к болгарскому министру–президенту Рачо Петрову с просьбой «об учреждении наблюдения со стороны болгарской полиции за японцами, находящимися на болгарской территории»[298]. По указанию управляющего Морским министерством Ф. К. Авелана, в помощь жандармскому подполковнику в Сулин в устье Дуная под предлогом охраны российских рыболовных промыслов были направлены миноносец (№ 270) и транспорт «Буг», а одному из двух судов, находившихся в распоряжении русского посольства в Турции (так называемых «стационеров»), было предписано находиться в Константинополе безотлучно[299].

Наблюдательная служба Тржецяка в самих черноморских проливах была организована следующим образом. «Ежедневно вечером, — рассказывал он, — я получаю список всех приходящих пароходов (приходящих пароходов бывает ежедневно до 20) и выбрав из них подходящие пароходы, я сообщаю их названия нашим людям, работающим на Босфоре. Наблюдение ведется главным образом в таможнях в Пера и Стамбуле и лишь в особо важных случаях люди выезжают в Босфор на яликах (выезды эти воспрещены местною таможнею, и приходится действовать подкупом.). [...] Независимо от нашего наблюдения на Босфоре Шванк имеет и свое, но таковое нам не может передать по конспиративным соображениям. Я лично против этого ничего не имею, так как лучше, если мы будем взаимно проверять друг друга»[300].

Для Тржецяка не стали секретом ни связи Накамура во дворце султана, ни явное покровительство английских дипломатов «турецким» японцам, ни контакты последних с Веной, где, как писал он, «проживает бывший японский одесский консул — главный распорядитель военно–разведочного дела японцев в Европе»[301]. Японским резидентом в Турции Тржецяк считал Накамура, а Ямада — его помощником, или «начальником штаба». О том, что под именем Мацумото скрывается сам Ижима, он, не зная его в лицо, не ведал. Смутные подозрения о его истинной роли у русских контрразведчиков появились только тогда, когда они выяснили, что ежемесячно этот «журналист» получал 2 тыс. франков (750 руб.), а на текущем счете в Оттоманском банке хранил 10 тыс. турецких лир, или 86,5 тыс. руб. «Т. Ямада […] вместе с Накамурой, — сообщал Тржецяк уже через несколько дней после приезда в Стамбул, — законтрактовывает для японского правительства суда, сообщает в Токио об общественном мнении турок, о текущих местных событиях, доставляет сведения о планах русского правительства и его намерениях, приобретает уголь, провиант и высылает таковой в Японию. Ямада тщательно конспирирует себя и сравнительно редко показывается в городе»[302].

Скоро Тржецяк убедился, что наиболее деятельные члены местной японской колонии не имели возможности и, вероятно, намерений нападать на русские военно–транспортные суда и в лучшем случае планировали лишь наблюдать за их проходом через проливы. Об этом свидетельствовали их частные разговоры, подслушанные агентами Тржецяка, а также их корреспонденция, полученная через подкупленных почтовых чиновников, либо выкраденная его сотрудниками у самих получателей. Так была добыта почтовая открытка из Токио на японском языке на имя Ямада, которая пришла 18 июля. В ней некто Такасака, в частности, писал: «Мнения общества и правительства в Вашем месте прошу нам сообщать [...] Мы были бы рады иметь постоянные сведения о планах, происходящих событиях и разных особенностях нашего врага [...] Будьте на страже относительно движений наших врагов в ваших водах и предупреждайте нас о новых опасностях, дабы нас не застали врасплох. Будьте осторожны в Ваших действиях. Не забывайте, что Вы представляете правительство»[303].

Вскоре российскому контрразведчику представилась возможность ознакомиться с содержимым личных вещей «Мацумото» (т. е. Ижима), который перебрался на берег Босфора и поселился в гостинице в Терапии. Агент Тржецяка Г. Мелас, «взяв смежный номер с Матцумото, подставил ему нашу женщину, назначившую Матцумото свидание в саду, а сам, без соблюдения правил Устава уголовного судопроизводства, произвел в вещах Матцумото формальный обыск»[304]. На основании всех полученных данных в августе Тржецяк окончательно пришел к выводу, что диверсии против русских судов в черноморских проливах маловероятны. Несмотря на это, его «агентура» вовсе не была свернута, напротив — сначала Департамент полиции, а затем и Главный морской штаб санкционировали ее расширение на Пирей и Смирну, которые в будущем могли для японцев сыграть роль перевалочных баз на пути из Порт–Саида в Стамбул. В Пирее был завербован местный житель, грек Сократ Арханиотаки, а в Смирне в нужном для контрразведки направлении начал действовать тамошний российский вице–консул Г. Д. Фотиади.

Русской агентуре удавалось оперировать настолько скрытно, что вплоть до октября 1904 г. о ее присутствии в Константинополе японцы не подозревали. Об организации Тржецяка они узнали от турок, которые, в свою очередь, были проинформированы Лондоном. Как сообщил Тржецяку посол И. А. Зиновьев, «турецкое правительство получило телеграмму от английского Министерства иностранных дел, что в Константинополе конспиративно проживает русский полковник, имеющий помощником другого офицера и около 30 человек служащих. Лица эти командированы русским правительством с военно–разведочными целями». В ответ правительство Турции телеграфировало, что «негодует на подобную бесцеремонность России и примет все меры к предупреждению зла»[305]. Как мы уже знаем, в конце октября, опасаясь разоблачения, Ижима покинул турецкую столицу, причем его тайный отъезд для русской контрразведки также не прошел незамеченным.

К середине августа 1904 г. противоборствовавшие стороны «окопались» на своих наблюдательных пунктах и были приведены в боевую готовность. «Весь путь наших добровольцев, — докладывал Тржецяк 13 августа, — уже обставлен японскими соглядатаями: при входе в Босфор в Терапии — Матцумото, за которым и мы, и Шванк зорко смотрим, в Константинополе — Накамура и Ямада, в Смирне — Ито[306] и английская эскадра и, наконец, в Пирее — Хаяши»[307]. Непосредственно перед проходом черноморских военно–транспортных судов российский посол потребовал от султана гарантий их безопасности и заявил, что всю ответственность за исход дела несет турецкое правительство. Решительность Зиновьева возымела действие. Для охраны русских кораблей турки отрядили свои полицейские катера и в виде исключения позволили встречать и провожать их в проливах сотрудникам российского посольства. В итоге русские суда проследовали через Босфор и Дарданеллы без всяких происшествий. Вспомогательные крейсера «Петербург» и «Смоленск» вошли в Средиземное море 21 июня[308], а семь транспортов 2–й эскадры под командой капитана 1–го ранга Радлова — в период с 24 по 29 октября 1904 г. Спустя три дня в критской гавани Суда черноморские транспорты соединились с отрядом контр–адмирала фон Фелькерзама (на Крите за ними наблюдал специально посланный туда Макино англичанин[309]).

3 декабря 1904 г. управляющий Морским министерством распорядился отозвать Тржецяка и прекратить «охрану Константинополя и проливов». Его командировка, таким образом, подошла к концу. Как и в случае с Гартингом, деятельность его агентуры получила в Петербурге высокую оценку. «За отличное исполнение подполковником Отдельного корпуса жандармов Тржецяком возложенного на него поручения по организации охраны Черного и Мраморного морей, Архипелага, Балканских государств и Малой Азии, — писал Лопухину Вирениус в начале марта 1905 г., — всеподданнейшим докладом по Главному морскому штабу от 28 минувшего февраля было испрошено высочайшее разрешение на выдачу наград»[310]. Многие его агенты, российские и иностранные подданные, получили денежные премии, а двое были удостоены русских орденов. Самому Тржецяку было выплачено 2 тыс. рублей наградных, а еще через несколько месяцев он был назначен начальником Московского охранного отделения.

Японская агентура в Стамбуле была расформирована также далеко не сразу по проходе российских «добровольцев». В Токио ошибочно полагали, что в дальнейшем на соединение с основными силами 2й эскадры могут пойти и другие военно–транспортные и даже боевые суда Черноморского флота — опасениями именно на это счет Макино поделился со своим британским коллегой в Вене Планкеттом (F. Plankett) в середине ноября 1904 г.[311]. Любопытно, что мысль о необходимости непрерывно наблюдать за проходом через черноморские проливы иностранных и, в первую очередь, российских кораблей настолько утвердилась в сознании государственных деятелей Японии, что когда в 1923 г. ее дипломатические отношения с Турцией были, наконец, установлены, Япония купила для своего представительства здание, из окон которого Босфор хорошо просматривался днем и ночью. Японское посольство размещается там по сей день, хотя, как утверждают местные жители, за вновь построенными небоскребами пролив из этого здания уже не разглядишь.

Глава VI. Охрана эскадры в Суэцком канале, Красном море и Индийском океане. Цусима

23 октября 1904 г. из Танжера четыре новых русских броненосца и несколько крейсеров отправились в долгий путь вокруг Африки. В этих, тогда пустынных, безлюдных и почти не тронутых цивилизацией местах нападение противника было маловероятно, но встречались рыбаки, в том числе английские, которые по–прежнему не всегда вели себя подобающим образом. «Покорно прошу известить английское правительство, — телеграфировал Рожественский Ламздорфу 19 ноября с западного побережья Африки, — чтобы предупредило своих африканских рыбаков не прорезать строя эскадры без огней, иначе будут расстреляны без милосердия». Ламздорф переправил эту депешу Бенкендорфу, а тот, «во избежание повторения недоразумений, подобно произошедшему в Северном море», в тот же день передал ее лорду Лансдоуну[312]. Британский кабинет отреагировал быстро — гулльский опыт и для него не прошел даром. Уже 4(17) декабря Бенкендорф уведомлял Петербург: «Во избежание опасных недоразумений министр колоний [Lyttelton, Colonial Secretary] сообщил циркулярно губернаторам южно- и восточноафриканских колоний об обязательном соблюдении рыбацкими судами правил о вывешивании огней»[313]. В итоге никакими серьезными происшествиями поход русских кораблей вокруг Африки не сопровождался.

Прочие суда 2–й Тихоокеанской эскадры под командой младшего флагмана контр–адмирала Д. Г. Фон Фелькерзама двинулись из Танжера на восток. На Крите к ним присоединились транспорты Радлова, и весь отряд направился вокруг восточного побережья африканского континента с тем, чтобы в дальнейшем соединиться с основными силами на Мадагаскаре. Но прежде Фелькерзаму предстояло пройти через Суэцкий канал и Красное море, которые рассматривались как особо опасные места. Поэтому с конца октября именно здесь оказались сосредоточены основные силы русской контрразведки.

К подготовке этого этапа «охранной» операции в Петербурге приступили ранней весной 1904 г. — министр Ламздорф поручил послу в Париже Нелидову провентилировать вопрос во французском МИДе еще 4(17) марта. Вскоре посол сообщил результаты состоявшейся беседы с министром Делькассе, который выразил готовность «немедленно войти в сношение с товарищем по Морскому ведомству, чтобы узнать, имеются ли в восточной части Средиземного моря суда, которыми можно было бы располагать, чтобы, согласно выраженному нами желанию, отправить их к входу в Канал для наблюдения со стороны за свободою прохода наших военных судов»[314]. Одновременно с этими и другими (уже упомянутыми) подготовительными шагами по линии МИДа в июне 1904 г. в порты Красного моря российским Морским ведомством был командирован надворный советник М. М. Геденштром, бывший российский консул в японском Хакодатэ. Он поехал нелегально, с паспортом на имя француза М. X. Стюарта. Выводы, которые сделал Геденштром, обследовав Суэцкий канал и прилегающие территории, говорили о необходимости наращивать меры по охране: проход эскадры через Канал, писал он в Главный морской штаб 20 июля 1904 г., «во всяком случае может представляться опасным»[315].

Между тем специалисты Департамента полиции сочли методы Геденштрома по вербовке секретной наблюдательной агентуры и работы с ней неудовлетворительными. К тому же российский консул в Сан–Стефано А. Л. Воеводский сообщил, что «инкогнито» Геденштрома оказалось раскрыто — характер его миссии и русское подданство стали известны египетскому правительству[316]. Поэтому в сентябре совместными усилиями МИДа, Департамента полиции и Главного морского штаба была разработана новая схема охраны русских судов в Суэцком канале, в которой Геденштрому была отведена уже вспомогательная роль. По этой схеме, дипломатическое прикрытие операции и координация действий всех ее участников были возложены на российского дипломатического агента и генерального консула в Египте, действительного статского советника П. В. Максимова, в помощь которому из Турции командировался капитан 2–го ранга А. Ф. Шванк вместе с тремя наиболее опытными филерами Тржецяка. Основная же часть контрразведывательной работы вновь была поручена Департаменту полиции, который на этот раз из соображений конспирации в качестве ее руководителя избрал иностранца — француза, отставного капитана 2–го ранга Мориса Луара (M. Loir), которого директор Лопухин знал лично и за которого поручился. Мануйлов получил задание разыскать Луара в Париже и провести с ним предварительные переговоры, что он успешно и сделал. Детали операции обсуждались уже в Петербурге, в Главном морском штабе, куда Луар был доставлен в сентябре.

Луару предстояло войти во французскую администрацию Канала в качестве служащего (он имел там знакомых), руководить оттуда действиями лоцманов, а также обеспечивать безопасность русских военных кораблей с суши. Его агенты группами по 2–3 человека были размещены в Каире, Александрии, Порт–Саиде, Измаилии и Суэце, прикрывая, таким образом, весь Суэцкий канал, а также северную оконечность Красного моря. «Охранная служба» в Средиземном и Красном морях была возложена на три специально зафрахтованные быстроходные паровые яхты «Эсмеральда», «Фиорентина» и «Катарина» под командой отставных французских военных моряков Жюльена Леруа, Оливье и М. Бея. Яхты должны были крейсировать под английскими и французским флагами соответственно в районах Порт–Саида, Суэца и Адена. В помощь французам Тржецяк также передал нескольких своих наблюдательных агентов. Геденштром же был перебазирован в Джибути с заданием обеспечить безопасность русских судов на южной оконечности Красного моря. Максимову, Шванку и Геденштрому на охранные мероприятия Морское министерство в общей сложности выделило 55 тыс. рублей, а французам — 540 тыс. франков, или 202,5 тыс. рублей, включая фрахт яхт (как всегда, после изучения их характеристик и фотографий экспертами Главного морского штаба).

Император утвердил новый план в день отплытия эскадры Рожественского из Либавы — 2 (15) октября 1904 г. «Высочайшее соизволение» на выделение требуемых средств из «чрезвычайных сверхсметных кредитов на военные надобности» последовало через месяц — 8(21) ноября.

По приезде в Каир Максимов и Шванк провели запланированные переговоры с фактическим главой египетской колониальной администрации английским консулом лордом Э. Кромером (E. Cromer), а затем и с французским губернатором Суэцкого канала. Благоприятный для России исход этих переговоров был предрешен стремлением англичан и французов, обслуживавших Канал, избежать инцидентов, поскольку остановка движения по нему была чревата для великих держав многомиллионными убытками. К тому же международная конвенция 1888 г. прямо запрещала в зоне Канала какие‑либо боевые действия. В результате администрация Канала не только согласилась с предложениями русской стороны, но и пошла значительно дальше: Максимову было обещано, что во время прохода русских судов они будут тщательно охраняться как с воды, так и с суши полицией Канала, а движение по нему кораблей других стран будет приостановлено на сутки[317]. Действительно, 3(16) ноября французский губернатор Канала собрал иностранных консулов и объявил, что во время прохода русской эскадры движение по Каналу прочим судам будет запрещено, причем просил «строго указать» капитанам коммерческих пароходов «воздержаться от того, чтобы бросать что‑либо в Канал, а равно от каких бы то ни было демонстраций»[318]. Хотя за все эти услуги администрация Канала выставила России огромный счет в 14 700 фунтов стерлингов, условия египетских властей были восприняты в Петербурге как неожиданный и щедрый подарок. После того как состоявшаяся договоренность получила огласку, британская японофильская печать долго бранила лорда Кромера, а заодно и свое правительство за «сдачу позиций» России и «предательство» интересов союзной Японии.

Несмотря на сложившуюся благоприятную обстановку, перед вступлением в Суэц на русских военных кораблях вновь были приняты повышенные меры безопасности. Учитывая гулльский опыт, Фелькерзам распорядился огонь по подозрительным судам в пути ни в каком случае не открывать. «В Красном море отряд вступает в место, где нападения со стороны японцев более вероятны, чем то было в европейских водах, — писал адмирал в приказе по отряду 11(24) ноября 1904 г. — Этим обстоятельством вызывается необходимость большой бдительности и моментальной готовности в ночное время для отражения нападения неприятеля. Тяжелее всего отличить ночью, а иногда и днем неприятельское судно от нейтрального, так как неприятель, конечно, до последнего момента постарается замаскировать себя, сохраняя невинный вид, и часто даже будет прикрываться нейтральным флагом или идти совсем без оного. Ввиду тяжелых политических последствий считаю предпочтительнее лучше пропустить неприятеля, не дав ему причинить вреда отряду, чем ошибочно расстрелять нейтральное судно и вызвать повторение случая в Немецком море»[319].

К 11(24) ноября, когда отряд Фелькерзама бросил якорь в Порт–Саиде, все участники операции заняли исходные позиции. По старой морской традиции русский отряд отсалютовал стоявшему на рейде английскому крейсеру «Furious», судовые оркестры сыграли британский гимн, адмирал Фелькерзам и командир британского крейсера обменялись визитами, на борт флагманского броненосца «Сисой Великий» поднялись Максимов, Шванк и консул Бронн. В Суэц одна за другой вошли три яхты секретного русского охранения, чтобы оставаться там все время прохождения Канала основными силами отряда. Не успел тот отдать швартовы, как на причал явилась делегация от колонии соотечественников в Каире, чтобы, как писала российская газета, «лично пожелать нашим морякам полного успеха». «Дамы поднесли отряду большой букет в виде якоря. Часть жителей городов Измаилии и Суэца во время прохода отряда собралась на набережной и провожала наши суда сочувственными кликами»[320].Ничего более серьезного в окрестностях замечено не было. «Весь балтийский флот, — сообщила 12(25) ноября британская «Daily Telegraph», — прошел через Канал сегодня в 8 час. 30 мин. Утра. Берега сильно охранялись египетскими солдатами и береговой стражей»[321]. В последующие двое суток отряд Фелькерзама благополучно проследовал в Индийский океан, чтобы в декабре соединиться с броненосцами Рожественского на Мадагаскаре.

Таким образом, все районы Европы и Африки, признанные уязвимыми с точки зрения безопасности и находившиеся под охраной российской контрразведки, к концу 1904 г. были пройдены эскадрой без серьезных осложнений, и «сомнения» японцев на этот счет не подтвердились. Российские агенты оставались в Египте вплоть до того момента, когда Канал миновали корабли капитана 1–го ранга Добротворского, — его отряд ушел из Суэца в Джибути на рассвете 31 декабря 1904 г. (13 января 1905 г.). В течение полутора месяцев до этого яхты «Фиорентина» и «Катарина» курсировали между Мадагаскаром и Средиземным морем, передавая корреспонденцию командующего эскадрой Добротворскому и на телеграф для отправки в Петербург. «Эсмеральду» в районе Канала с середины декабря никто не видел, и только 31 января (13 февраля) 1905 г. французская «Matin» сообщила, что в Марсель вернулись все три нанятые французским офицером яхты, которые несли «до входа в Красное море разведочную службу при русской эскадре»[322]. Их миссия к этому времени уже завершилась и потому перестала быть тайной.

В последующие месяцы армаде Рожественского предстояло пересечь Индийский океан и двигаться далее на восток. В открытом океане эскадра находилась в автономном плавании и обеспечивать собственную безопасность должна была своими силами. В Индокитае к этому делу были подключены русские консулы — штатные представители МИДа (каждый из них имел собственную наблюдательную агентуру), которые отслеживали передвижения японских военных судов и просто больших групп военнослужащих. Полученные сведения они докладывали в Шанхай Павлову, а тот, после перепроверки и обработки, через Сайгон, где находился капитан крейсера «Диана»[323] князь А. А. Ливен, переправлял их Рожественскому. От Ливена же Павлов получал просьбы и указания самого командующего эскадрой.

Зимой 1904/1905 гг. в Манилу, Сингапур и Сайгон в помощь тамошним российским консулам Павлов направил своего сотрудника, коллежского асессора X. П. Кристи и секретных агентов — голландца Маркса, француза Шаффанжона и швейцарца О. Барбея (Barbey)[324]. «Охранную службу» на море, главным образом в районе Зондских островов (Малайский архипелаг), с конца 1904 г. несли пароходы, купленные Павловым и Дессино по заданию командующего эскадрой. Все водное пространство между Японией и Сайгоном было разбито на четыре зоны, в каждой из которых постоянно крейсировал один из них, наблюдая за передвижениями японских кораблей. На одном из этих пароходов под видом иностранного корреспондента находился лейтенант флота Мисников, который результаты своих наблюдений также телеграфировал в Шанхай. С начала декабря 1904 г. в Зондском проливе с той же целью крейсировала канонерская лодка, выделенная голландским губернатором Батавии (Индонезии) по ходатайству здешнего российского консула.

С апреля 1905 г. по просьбе морского ведомства и «в видах избежания потери времени» Павлов стал ежедневно телеграфировать князю Ливену сведения о движении кораблей японского военного флота, добытые его наблюдательной службой на море[325]. Ливен, в свою очередь, немедленно направлял полученные депеши Рожественскому с нарочным судном. Тогда же из Шанхая в распоряжение Ливена был отправлен пароход «Леди Митчел». По пути в Сайгон по заданию Павлова «верные» шкиперы — француз Тоаи норвежец Гундерсен — осмотрели западный берег Формозы и Пескадорские острова, где, по предположениям разведки, могли укрываться японские военные суда. Обо всех этих перемещениях и полученных результатах Павлов телеграфировал Ламздорфу. Министр тут же докладывал их императору, а тот накладывал стандартную резолюцию: «Правильно». Установленный плотный контроль выявил целый ряд пунктов скопления и особой активности японских военных в южном Китае, Индокитае, Индонезии и на Малайском архипелаге. Наблюдательная секретная служба вскоре пришла к выводу, что индонезийские проливы русская эскадра пройдет без осложнений. Независимо от агентуры Павлова об этом же в декабре 1904 г. из Батавии Рожественскому на борт «Князя Суворова» телеграфировал капитан 2–го ранга Полис.

Александр Клементьевич Полис был послан в Индонезию самим адмиралом Рожественским еще в августе 1904 г. для выполнения особого задания Главного морского штаба, которое было подкреплено секретным повелением императора. Его главная задача заключалась в создании на территории Индонезии сети угольных складов для снабжения кораблей эскадры после пересечения ею Индийского океана. Попутно Полису надлежало следить за всеми передвижениями японцев в своем районе. Выбор на этого офицера пал не случайно. Тогдашняя Батавия была голландской колонией, а Полис, с 1899 по 1902 гг. прослуживший военно–морским атташе в Нидерландах, Германии, Дании, Швеции и Норвегии, свободно говорил на нескольких европейских языках, по внешним данным вполне походил на подданного любой из этих стран и имел опыт агентурной работы. В Индонезии он жил в строжайшем инкогнито (в первое время о цели его приезда не подозревал даже тамошний российский внештатный консул) и в своей работе опирался на собственную секретную агентуру, местного русского консула, а также на негласное содействие голландских колониальных властей[326]. В начале декабря 1904 г. Павлов перебазировал коллежского асессора Кристи в Индонезию, и в его лице Полис неожиданно для самого себя приобрел надежного и опытного помощника. Посылку своих агентов в Индонезию Морское ведомство и МИД не согласовали, и о существовании друг друга Кристи и Полис узнали только на месте, да и то не сразу. По их обоюдной просьбе («наблюдение за японцами на суше неважно, плавание же по побережьям может дать кое‑что», — писали они в Шанхай[327]), Павлов с помощью консула Бологовского зафрахтовал в Гонконге небольшой пароход «Шахзада», который был передан в их распоряжение. Его крейсерство в индонезийских водах продолжалось до конца апреля 1904 г.

В те же апрельские, самые жгучие дни ожидания эскадры Рожественского, в «шанхайской агентуре» родился план лишить японский флот на Формозе связи со своим командованием, перерезав подводные телеграфные кабели (один из них, японский, шел с Формозы в Нагасаки, второй, китайский, — на континент, в Фучжоу). Расчет был верный — этой линией японские военные пользовались чрезвычайно активно, пропустив через нее за время войны более тысячи телеграмм[328], а Формоза в ожидании русской эскадры была превращена в главную базу японского военного флота. В середине апреля этот план получил одобрение главнокомандующего, Павлов купил пароход «Эльдорадо», нанял техников–датчан и приготовил все необходимое оборудование. Операцию было решено произвести в период с 27 апреля до 7 мая[329]. Однако осуществить ее так и не удалось — ее классически «заволокитили»[330], время ушло, и надобность в ней отпала. Датчанам пришлось заплатить большую неустойку.

После того как армада Рожественского благополучно, как и ожидалось, миновала индонезийские «узкости», наблюдательная служба здесь была свернута. Кристи вернулся в Шанхай, а Полис присоединился к эскадре, 10 мая перейдя на борт эскадренного броненосца «Александр III» в Сайгоне, куда он вместе с лейтенантом Мисниковым, по приказанию Рожественского, прибыл с эскадрой Н. И. Небогатова. С именем броненосца «Александр III», — пишет Новиков, — связаны «наиболее жуткие воспоминания» о цусимском бое 14(27) мая: «После того как эскадра лишилась адмирала, он стал во главе боевой колонны и повел ее дальше. На этот броненосец обрушился весь огонь двенадцати японских кораблей. А он, приняв на себя всю тяжесть артиллерийского удара, ценою своей гибели спасал остальные наши суда»[331]. Шквальный четырехчасовой огонь японского флота нанес броненосцу такие повреждения, что в 6.30 вечера он неожиданно опрокинулся и быстро затонул. Вместе с ним погиб почти весь его экипаж — 836 человек. Среди четырех спасшихся офицеров «Александра III» капитан 2–го ранга А. К. Полис не значился. В общей сложности в ходе этого сражения Россия, потеряв 22 боевых корабля, включая 8 броненосцев и 5 крейсеров, окончательно лишилась своего Тихоокеанского флота; более трех тысяч моряков были взяты в плен. Японский адмирал Того в этом бою потерял три миноносца; его людские потери составили всего 537 человек (по другим данным — около 700 человек), 424 из которых были ранены[332].

* * *

О цусимской катастрофе Николай II узнал в Гатчине на пикнике по случаю девятой годовщины своей коронации — эту трагическую весть принес курьер Морского министерства. «Если бы я был на месте Ники, — вспоминал впоследствии очевидец, великий князь Александр Михайлович, — то немедленно отрекся от престола. В цусимском поражении он не мог винить никого, кроме самого себя. Он должен был бы признать, что у него недоставало решимости осознать все неизбежные последствия этого самого позорного в истории России поражения. Государь ничего не сказал по своему обыкновению. Только смертельно побледнел и закурил папиросу»[333]. «Вопрос с флотом покончен, — прокомментировал ситуацию после Цусимы управляющий Морским министерством Бирилев в разговоре с Витте. — Япония является хозяином вод Дальнего Востока»[334].

Западная печать оценила цусимскую победу Хэйхатиро Того как «самое знаменательное событие не только в военно–морских анналах, ной в истории всего мира»; «Япония уже выиграла эту войну». Впрочем, та же американская газета (Sun) задавалась и тревожным вопросом: «А как насчет нас самих? Морское сражение минувших субботы и воскресенья может изменить весь ход развития цивилизации XX века»[335].

Когда известие о цусимской победе достигло Японии, жители начали украшать свои дома, по улицам шли нескончаемые потоки демонстрантов и музыкантов, волна восторга вылилась в выражение верноподданнических чувств у императорского дворца и здания Морского министерства, всю ночь в городах горели праздничные фонарики. Адмирала Того в Токио встречали с необыкновенными почестями. На вокзале была сооружена триумфальная арка, войска столичного гарнизона произвели артиллерийский салют, улицы были запружены народом, приветствовавшим адмирала криками «Банзай!». «Император, — сообщало агентство Рейтер, — принял адмирала Того и прочих адмиралов весьма сердечно [...] горячо благодарил за верную службу»[336]. Тут же Того торжественно вручил микадо рапорт о возвращении флота с войны. На следующий день в присутствии императора состоялся показательный смотр японского военного флота, в котором приняло участие свыше 300 боевых кораблей, включая пять трофейных русских. В общем, триумфатор Цусимы на родине превратился в национального героя, а в Европе приобрел почетное прозвище «азиатского Нельсона», в исторической литературе издан с десяток его биографий. В современной, демократической Японии дата цусимского сражения уже полузабыта, но до Второй мировой войны отмечалась как общенациональный праздник — день ВМФ.

Заключение

Вступив в борьбу со значительным опозданием и далеко не обладая организационными и финансовыми возможностями противной стороны, в годы Русско–японской войны российская разведка и контрразведка показали себя достойным соперником японских спецслужб и действовали не менее профессионально и эффективно, нередко даже «переигрывая» их. В годы войны Россия и Япония осуществили несколько крупных разведывательных, контрразведывательных и подрывных операций, которые проводили как на собственной территории, так и во многих странах мира, на суше и на море. Одна из них связана с походом кораблей вице–адмирала 3. П. Рожественского из Балтийского и Черного морей на Дальний Восток. Этот поход стал ключевым моментом завершающей стадии войны, который во многом предопределил ее общий итог — не в пользу России. Естественно, что Япония не только пристально следила за продвижением русских военных кораблей, но и пыталась максимально затруднить его. Нам кажется весьма вероятным, что осенью 1904 г. японцы намеревались минировать европейские проливы с тем, чтобы нанести российской эскадре ущерб еще до ее появления на Дальнем Востоке. Российская контрразведка сумела вовремя выяснить эти планы и нейтрализовать их. Обеспечение безопасного плавания эскадры превратилось для России в задачу огромной государственной важности, которая и была с успехом выполнена соединенными усилиями Департамента полиции, МИДа и морского ведомства[337]. Приблизиться к русским военным кораблям японские быстроходные суда (либо английские миноносцы с японскими экипажами) смогли только в открытом море, далеко за пределами «зоны ответственности» российской контрразведки. Их внезапное появление в ночь на 9 (22) октября 1904 г. на Доггер–банке спровоцировало печально известный «гулльский инцидент».

Охрана 2–й Тихоокеанской эскадры стала не только самой масштабной и продолжительной секретной операцией России в годы Русско–японской войны, но и одной из наиболее дорогостоящих. Последнее неудивительно. В течение без малого года она проводилась чиновниками российского военного, морского и внешнеполитического ведомств, а также штатными и нештатными сотрудниками Департамента полиции. Помимо самой России эта операция осуществлялась на территории более десятка нейтральных стран трех континентов, к ее проведению были привлечены сотни людей, включая и подданных иностранных государств, как дружественных России, так и откровенно враждебных ей. Несмотря на это, российской контрразведке удалось сохранить свою деятельность в тайне и избежать, таким образом, международных осложнений, особенно нежелательных в условиях войны и чреватых для России тяжелыми последствиями. В ходе этой операции российским спецслужбам и, в первую очередь, закордонным «агентурам» Департамента полиции и МИДа в значительной степени удалось раскрыть зарубежную японскую разведывательную сеть, выяснить ее состав, методы работы и установить контроль за ее деятельностью.

Приложение

№ 1. Циркулярная секретная телеграмма МИДа российским консулам в Шанхае, Гонконге, Сингапуре, Коломбо, Джедде и Александрии

С. — Петербург, 14 мая 1904 г.

Шифр

По полученным Морским министерством сведениям, Япония, дабы препятствовать проходу на Дальний Восток Балтийской эскадры, отправляет на предполагаемый путь последней партии морских офицеров и намерена фрахтовать яхты для крейсирования на путях следования эскадры, в особенности в Красном море. Восемь японских офицеров вместе с английским механиком Гарви уже были в начале апреля в Шанхае, а 30 апреля еще вторая партия офицеров проехала Шанхай, направляясь к югу.

Вам надлежит следить за дальнейшей деятельностью указанных лиц, за их маршрутом и вообще за всякими происками японцев[338].

АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 56. Л. 86. Машинописная копия.

№ 2. Секретная телеграмма консула К. Ф. Бологовского в МИД

Гонконг, 20 мая 1904 г.

Напал в Гонконге на след пяти японских морских офицеров, приехавших в воскресенье из Шанхая.

Слежу за ними[339].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 56. Л. 116.

Машинописная копия.

№ 3. Секретная телеграмма консула К. Ф. Бологовского в МИД

Гонконг, 22 мая 1904 г.

Японские офицеры — командир миноносца «Миуоши» лейтенант Ватамабэ, минный офицер Иуэсуги и два водолазных офицера выехали отсюда в пятницу на английском пароходе «Роза–Исса» в Аден, имея с собою 11 ящиков от пива. В каждом ящике по две мины, каждая весом в 25 фунтов. Смею предложить выждать их прибытия в Аден, следить за ними и за неделю до прохода нашей эскадры в случайной ссоре на базаре выбить их из строя[340].

На прошлой неделе на английском пароходе здесь проехали семь японских морских офицеров — четыре минных, три водолаза, направляясь в Лондон, затем в Христианию, оттуда в Финский залив[341].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 56. Л. 133–133 об.

Машинописная копия.

№ 4. Шифрованная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 24 мая 1904 г.

По секретным сведениям генерала Дессино, японцы, независимо известных уже отправок в различные порты своих минных и водолазных офицеров, уже начали скупать и фрахтовать быстроходные иностранные коммерческие пароходы, которые они намерены снабдить беспроволочным телеграфом и ко времени выступления Балтийской эскадры держать под нейтральным флагом в море в тех местах, где, по предположениям японцев, эскадра будет проходить в сравнительно близком от берега расстоянии. В каждом таком месте предположено держать в крейсерстве несколько пароходов с таким расчетом, чтобы расстояние между каждыми двумя и между крайними и берегом допускало передачу до берега беспроволочной депеши для осведомления японского правительства о точном времени прохода эскадры через данный пункт. Весьма вероятно, что на этих же пароходах будут иметься бросательные мины. При таких условиях очевидно, что чем меньше эскадра наша при движении своем будет приближаться к берегам и чем больше она вообще будет уклоняться от обычного следования военных судов из Европы на Дальний Восток, тем вернее можно будет парализовать успех предпринимаемых японцами мер. С другой стороны, если в действительности для отправления эскадры будет избран кружной путь, например, мысом Горна или вокруг Африки, может быть, представлялось бы желательным возможно более осторожно подкрепить в иностранцах, а через них и в японцах убеждение, что эскадра пойдет обычным путем через Суэц.

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2978. Л. 115–116;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 15.

№ 5. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 29 мая/11 июня 1904 г.

По поводу сведений, сообщенных в моих телеграммах [от] 20 апреля и 24 мая, наместник телеграфирует мне: «Сообщаемые известия имеют высокую ценность, если исходят из надежного источника и достаточно проверены. Иначе, с морской точки зрения, предполагаемые японские меры представляются очень сложными и притом не могут быть скрыты». Я отвечаю наместнику: «Приложу старания, дабы точнее проверить. Факт посылки японских морских офицеров в порты Красного моря и Европы, по моему убеждению, не подлежит сомнению. Продолжать следить за ними по их прибытии туда казалось бы безусловно необходимым. Известие о плане японцев поставить на путь нашей эскадры пароходы с беспроволочным телеграфом, передано мне генералом Дессино; источника он не сообщил. Точно проверить последнее известие отсюда очень трудно. Думаю, скорее можно проследить в Европе и Америке, где, судя по газетам, японцы приобретают пароходы»[342].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 56. Л. 192–192 об.

Машинописная копия.

№ 6. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 1 июня 1904 г.

Консул в Гонконге [К. Ф. Бологовский] телеграфирует: […] 8–го июня (н. ст.) в Гонконг прибыли из Японии на германском пароходе «Джаксен» еще 4 японских морских офицера и 4 водолаза, 9–го июня на японском пароходе «Америка–мару» 2 офицера и 8 водолазов; что 11–го июня все эти 18 японцев купили в местном магазине турецкие фески и сегодня, 14–го июня нов[ого] стиля, выезжают все вместе на английском пароходе «Фримантель» в Порт–Саид, откуда будто бы должны на другом пароходе направиться в Константинополь и потом в Черное море. Дабы проверить и проследить их, казалось бы практичнее иметь на названном пароходе нашего секретного агента уже на переходе от Адена до Порт–Саида.

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 401–402. Копия;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 15.

№ 7. Секретная телеграмма консула П. К. Рудановского в МИД

Сингапур, 1/14 июня 1904 г.

Японцы узнали от английских пароходных агентов, что русский уголь направлен в Сайгон, и уверены, что флот отправится на Сайгон чрез Сабанг и Яву. В Сабанге десять японских офицеров- техников работают, переодетые китайцами, грузя уголь. В прошлый четверг агент Ямамото отправился отсюда с инструкциями в Сабанг. Вчера главный агент Тихара прибыл из Иокогамы и отправился на пароходе «Нютунг» в Бан[г] кок, оттуда в Сайгон. Японцы хотят поджечь уголь[343].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 7.

Машинописная копия.

№ 8. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 2 июня 1904 г.

На ушедшем 28–го мая из Шанхая французском пароходе «Австралией» находились 4 японца, ехавшие в 3–м классе с билетами до Марселя и выдававшие себя на странствующих акробатов. Предупрежденный об этом наш консул в Гонконге сегодня телеграфирует, что по прибытии туда названного парохода все 4 японца оставили его; оказались капитан 1–го ранга Курацо, полковник Аракава и морские артиллеристы офицеры Катака и Курушима. Они присоединились к 18 японцам, помянутым в моей телеграмме от 1–го июня, и вместе с ними, всего 22, отбыли вчера с рассветом на пароходе «Фримантель» в Константинополь[344].

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 402. Копия;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 16.

№ 9. Шифрованная телеграмма командира канонерской лодки «Манджур» лейтенанта Головизнина в Главный морской штаб

Шанхай, 6 июня 1904 г. № 107

Адмиралу Рожественскому. На пути следования эскадры японцы готовят разные затруднения. Очень трудно проследить их намерения, но достоверно известно, [что] проехали [в] Гонконг 27 офицеров, из которых 20 флотских. Япония покупает для Индийского океана, Красного моря пароходы, яхты, станции телеграфа без проводов. Пароходы будут под нейтральным флагом и снабжены разного вида минами. В портах будут иметь агентов. Желательно было бы иметь [в качестве] своих агентов частных лиц, которые теперь бы могли наблюдать, потом предупредить эскадру.

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 330.

Копия.

№ 10. Письмо управляющего Морским министерством вице–адмирала Ф. К. Авелана министру внутренних дел В. К. Фон Плеве

С. — Петербург, 7 июня 1904 г. № 2718.

Весьма секретно

Милостивый государь Вячеслав Константинович.

В дополнение письма моего от 24 мая № 2448 имею честь препроводить при сем Вашему Высокопревосходительству копии новых донесений ДСС Павлова относительно предпринятой японцами экспедиции в Черное море. Имею честь покорнейше просить не отказать зависящими распоряжениями о недопущении их проникнуть в пределы империи.

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 333;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 16.

№ 11. Секретная телеграмма министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа российским послам в Стокгольме и Копенгагене

С. — Петербург, 9 июня 1904 г.

Шифр

По достоверным сведениям, из Японии отправлена многочисленная партия офицеров через Англию, Данию и Швецию в Балтийское море для противодействия проходу на Дальний Восток 2–й эскадры Тихого океана. Японцы намерены пользоваться новоизобретенным японским капитаном Ода минным аппаратом, который может быть спускаем с коммерческих и других судов и с берега.

Благоволите озаботиться установлением возможного тайного надзора за действиями означенных японских агентов и о последующем телеграфируйте[345].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 47.

Машинопись.

№ 12. Секретная телеграмма посла в Швеции тайного советника Е. К. Бюцова министру графу В. Н. Ламздорфу

Стокгольм, 11/24 июня 1904 г.

Будет сделано все, что возможно, но за неимением специальных агентов трудно будет уследить за движениями японцев. Для противодействия их замыслам не разрешите ли мне доверительно сообщить министру иностранных дел Лагергейму о вероятности намерения японцев сделать Швецию базою покушений на нашу эскадру и указать на возможность привоза ими потребных для этого аппаратов в разобранном виде?[346]

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 63.

Машинописная копия.

№ 13. Секретная телеграмма дипломатического агента в Каире ДСС П. В. Максимова министру иностранных дел графу В. Н. Ламздорфу

Александрия, 12/25 июня 1904 г.

Посылаю в Аден агента, которому поручено следить за японцами до Саида. Прошу Свечина [347] выслать в Каир верного человека, который на случай прибытия японцев в Суэцкий канал смог с большим успехом, чем здешние агенты, проследить за дальнейшими действиями и маршрутом японцев. На будущей неделе лично переговорю с Свечиным. Воеводский[348] и Максимов займутся, насколько возможно, устройством тайной агентуры; тем не менее, присылка в Порт–Саид опытного специалиста по этому делу была бы крайне необходима. Нашим консулам в сношениях с разведчиками постоянно будет мешать их официальное положение.

АВПРИ. Ф. 133 (Канцелярия министра). Оп. 470. 1904. Д. 2. Л. 53 об.;

Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 75.

Машинописные копии.

Исторический архив. 1994. № 3. С. 18.

№ 14. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа

С. — Петербург, 13 июня 1904 г.

В повергаемых у сего на всемилостивейшее благовоззрение Вашего императорского величества телеграммах поверенный в делах в Константинополе [ДСС А. Н. Свечин] и дипломатический агент в Каире высказывают соображения об устройстве негласного надзора за деятельностью японских морских офицеров, командированных для производства покушений на суда 2–й Тихоокеанской эскадры. Ввиду выясняющегося из телеграмм отсутствия в распоряжении как ДСС Свечина, так и ДСС Максимова лица, коему могла бы быть поручена организация помянутого надзора, и невозможности командировать для этой цели из Константинополя, согласно предложения г. Свечина, первого секретаря посольства С. С. Нелидова[349], ввиду слишком заметного служебного положения его, — я полагал бы наиболее соответственным отправить в Порт- Саид бывшего вице–консула в Хакодате Н. С. Геденштрома[350], хорошо знакомого с японцами по условиям своей предыдущей деятельности и обладающего всеми данными для успешного достижения вышеуказанной цели. Для облегчения предстоящей ему задачи г. Геденштром мог бы взять с собой лично ему известного сына сахалинского рыбопромышленника, молодого русского подданного Демби, в совершенстве владеющего японским языком и находящегося ныне в С. — Петербурге.

В случае, если Вашему императорскому величеству благоугодно будет всемилостивейше на сие соизволить, дипломатическому агенту в Каире будут даны немедленно соответствующие указания, и в то же время мною будет сделано сношение с управляющим Морским министерством в видах ассигнования по вверенному ему ведомству необходимого кредита на расходы по командировке НС Геденштрома[351].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 79–80.

Машинописный подлинник.

№ 15. Секретная телеграмма графа В. Н. Ламздорфа послу в Лондоне графу А. К. Бенкендорфу

С. — Петербург, 28 июня 1904 г. Шифр

По слухам, дошедшим до нашего Морского министерства, явствует, будто англичане готовят в Ла- Манше личный состав подводных лодок, обучая японцев управлению этими лодками. К моменту выхода 2–й эскадры Тихого океана из Кронштадта весь личный состав на подводных лодках, действующих в Ла–Маншском проливе, будет состоять из японцев, самые же лодки будут уступлены японскому правительству. Кроме того, заготовлены два быстроходных парохода, которые покажут японский флаг во время атаки подводных лодок, а затем отойдут в один из портов Великобритании, сделав предварительно несколько демонстративных выстрелов.

Полагаем, что если эти замыслы достоверны, то они не ускользнули от бдительности наших военных и морских агентов в Лондоне. Во всяком случае нам кажется необходимым, чтобы Вы откровенно объяснились по этому предмету с маркизом Лансдоуном, присовокупив, что в случае подтверждения помянутых слухов императорское правительство не может не усмотреть в этом вопиющего нарушения объявленного Англией нейтралитета.

Не теряйте из виду, что в данном случае нельзя удовольствоваться одним голословным отрицанием слухов со стороны маркиза Лансдоуна, а желательно иметь самые положительные доказательства несправедливости приписываемых Англии враждебных замыслов[352].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 156–156 об.

Машинописный подлинник.

№ 16. Из письма контр–адмирала 3. П. Рожественского начальнику отряда транспортных судов 2–й эскадры флота Тихого океана капитану 1–го ранга О. Л. Радлову

С. — Петербург, 6 июля 1904 г. Весьма секретно

Ввиду предстоящего перехода транспортов из Черного моря на соединение со 2–й эскадрой флота Тихого океана, я намерен сим ознакомить Вас с некоторыми частностями политической и стратегической обстановки, которые могут встретиться до присоединения к флоту судам транспортного отряда.

Из различных источников за последнее время получаются беспрерывные известия об организации Японией целой системы предприятий и ряда покушений на суда нашей эскадры во время следования на театр военных действий. Япония фрахтует иностранные быстроходные коммерческие пароходы и яхты для устройства линий беспроволочного телеграфа, причем по некоторым данным можно предположить, что на этих пароходах устанавливается артиллерия и имеются разного рода мины. В половине мая с. г. замечалось усиленное движение через английские колонии на востоке японских морских офицеров, минных и водолазных, чрез порта Красного моря в Европу с различными грузами, в числе которых были даже ящики с парою 25–фунтовых мин в каждом.

[...] Все поступающие известия дают возможность предположить, что со стороны Японии будут использованы самые разнообразные средства для нанесения вреда судам нашей эскадры и особенно транспортам, на которые напасть можно сравнительно безнаказанно при следовании чрез Проливы в Средиземное море. Надо полагать, что транспорты могут подвергнуться нападению со стороны коммерческих пароходов под нейтральным флагом, вооруженных главным образом минами […].

РГАВМФ. Ф. 531 (2–яТихоокеанская эскадра).

Оп. 1. Д. 93. Л. 2–2 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 17–18.

№ 17. Из секретной телеграммы графа В. Н. Ламздорфа послу в Берлине графу Остен–Сакену

С. — Петербург, 15 июля 1904 г. Шифр

По полученным Морским министерством сведениям, из Иокогамы на японском пароходе прибыли в Сан–Франциско несколько японских офицеров и с ними, видимо, организованная партия однообразно одетых по–европейски японцев с большим количеством внушающих подозрения ящиков. Из Сан- Франциско все эти японцы отправились по железной дороге в Нью–Йорк, откуда, по всем вероятиям, выехали в Европу 13 июля на пароходе «Кронпринц» Гамбургско–Американской компании. По всем имеемым донесениям, стремление японцев в Европу имеет главнейшею целью заблаговременно организовать в нейтральных водах ряд покушений [...] на Вторую Тихоокеанскую эскадру по пути следования ее на Дальний Восток […]. Мы считаем необходимым заранее предупредить об этом Германское правительство в полной уверенности, что [...] оно примет все меры к тому, чтобы воспрепятствовать […].

Благоволите секретно, но самым откровенным образом объясниться в этом смысле с графом Бюловым[353]. Германское правительство, конечно, не допустит организации в своих территориальных водах тайных экспедиций японцев.

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 58. Л. 157–157 об.

Машинописный подлинник.

№ 18. Секретная телеграмма посла в Вашингтоне графа А. П. Кассини в МИД

Вашингтон, 1/14 августа 1904 г.

Ссылаюсь на мою телеграмму от 21 июля. Из приехавших на «Америка–мару» японцев Тодо, Окамото и Окумура выехали из Нью–Йорка 28 июля в Европу на пароходе «Балтик», прибывающем в Ливерпуль около 5 августа. Они имеют сношения с Мацуката, заказавшим подводные лодки [в США] для Японии[354].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 59. Л. 11.

Машинописная копия.

№ 19. Письмо российского посла в Данни А. П. Извольского графу В. Н. Ламздорфу

Копенгаген, 11 августа 1904 г. № 40.

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич!

В дополнение к донесению моему от 30 июля/12 августа с. г. за№ 38 считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства о разговоре, который я имел со здешним морским министром касательно предупреждения попыток со стороны японцев нанести вред нашей эскадре при предстоящем проходе ее из Балтийского в Немецкое море. Вице–адмирал Иёнке сказал мне, что, со своей стороны, им принят целый ряд мер для самого тщательного наблюдения за всем, что происходит в датских портах и водах: инструкции в этом смысле даны командирам всех датских военных судов, коронным лоцманам, чинам правительственной рыбной инспекции и служащим на маяках. О каждом подозрительном судне или другом явлении предписано доносить в Морское министерство, откуда сведения эти будут тотчас же сообщаться негласным образом вверенной мне миссии.

Один из офицеров датского Морского штаба, капитан Кольд, служивший в нашем флоте и лично известный начальнику 2–й эскадры Тихого океана, находится в непосредственных, хотя и негласных сношениях с коллежским советником Гартингом, которому он дает, конечно, с ведома и согласия своего начальства, различные практические советы и указания.

Донося о вышеизложенных распоряжениях вице–адмирала Иёнке, я не могу еще раз не засвидетельствовать о готовности, с которою датское правительство оказывает нам посильную помощь в настоящем деле.

С глубоким почтением и таковою же преданностью имею честь быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейшим слугою.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 24.

Л. 103–104;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 20.

№ 20. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 11 августа 1904 г. № 496.

Консул в Гонконге телеграфирует о получении им сведений, будто в июле японцами куплено во Франции несколько подводных лодок и зафрахтован пароход, который вместе с подводными лодками будто бы должен поджидать Балтийскую эскадру между Дувром и Кале за сутки до ее прохода чрез Ла- Манш. Бологовский также сообщает о прибытии за последние дни в Гонконг на различных пароходах нескольких новых партий японских морских чинов. Из них партия в 35 человек выехала в первых числах августа на английском пароходе в Дурбан[355].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 59. Л. 112.

Машинописная копия.

№ 21. Из секретной телеграммы консула в Иерусалиме статского советника Яковлева в МИД

Иерусалим, 26 августа 1904 г.

Телеграфирую послу в Константинополь: один русский сообщил мне, что в августе десять человек из Лондона проехали чрез Порт–Саид со взрывчатыми материалами в Аден, а оттуда трое вернулись в Суэц, а один в Джибути. В Адене 150 японцев. Все выехали на рыбачьих лодках, пробираются взрывать наши суда в Красном море и у других берегов Африки [...][356].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 59. Л. 224.

Машинописная копия.

№ 22. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 8 сентября 1904 г.

Консул в Гонконге телеграфирует: 27 августа на английском пароходе «Лотиан» выехали из Гонконга

в Дурбан 46 японцев, из них два морских офицера, Утумутихцу и Куратцеле, везут с собою девять бочек динамита и три больших ящика, содержание коих неизвестно[357].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 60. Л. 68.

Машинописная копия.

№ 23. Телеграмма посла Японии в Гааге Митцухаси министру иностранных дел барону Дз. Комура в Токио

Гаага, 21 сентября 1904 г.

В ответ на Ваше письмо от 19–го августа не могу сказать, в каком положении дело в настоящую минуту, так как мы не могли до сих пор получить о нем нужные сведения. Мы имеем людей, расположенных в разных местах, которые должны нам сообщать о всех движениях и по возможности препятствовать им. В официальных кругах говорят, что эскадра, которая должна идти на выручку, выйдет в море в этом месяце; поэтому мы приняли все меры, чтобы помешать этому. Конечно, Ваше Превосходительство понимаете, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не возбудить подозрений неприятеля и других наций. Во всяком случае все, что возможно будет сделать, будет испробовано.

ГАРФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 3. Л. 239–239 об.

Перевод с яп. Языка;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 23.

№ 24. Письмо Митцухаси военному атташе Японии в Париже Хисаматцу

Гаага, 28 сентября 1904 г.

Как Вашему Превосходительству известно, здесь прошел из русских официальных источников слух, что Балтийская эскадра идет на Восток около 20–го будущего месяца. В этом случае я Вас прошу употребить все способы, которые могли бы воспрепятствовать ходу эскадры. Всевозможные препятствия должны быть поставлены на пути, несмотря на риск жизнью наших служащих. Не обращая внимания ни на какую цену, средство может и должно быть доставлено, и ничто я не считаю слишком дорогим. Если слух верен, с эскадрой идут несколько меньших судов с необходимыми припасами, которые также должны быть уничтожены, но главное внимание должно сосредоточить на эскадре. Там, я уверен, 6 броненосцев, коим и должны быть поставлены главные препятствия. Обдумайте способ постановки мин на пути, причем это нужно сделать с возможной конспиративностью. От секретного исполнения зависит успех. Не ошибитесь в этом.

ГАРФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Л. 322–322 об.

Перевод с яп. Языка;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 23–24.

№ 25. Письмо А. П. Извольского графу В. Н. Ламздорфу

Копенгаген, 28 сентября 1904 г.

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич.

Здесь произошел на днях следующий инцидент, вызвавший много толков как в местной, так и отчасти в заграничной печати: датские полицейские власти обратили внимание на японского туриста, объезжавшего расположенные по берегам Большого Бельта портовые города и выдававшего себя за инженера. В Скагене, у северной оконечности Ютландии местный полицеймейстер пригласил его для объяснений в полицейское управление, где обнаружилось, что это был японский морской агент в Берлине капитан Такикава. Одновременно с этим в Скагене же было замечено подозрительное лицо, пытавшееся устроить на морском берегу ночную сигнализацию с помощью цветных фонарей. Лицо это, оказавшееся отставным капитаном немецкого торгового флота, имело сношения с капитаном Такикава, который в свою очередь сносился с японской миссией в Берлине шифрованными телеграммами. Тотчас после объяснений с полицией капитан Такикава и его сообщник уехали обратно в Германию. Все это тотчас же сделалось достоянием газетных репортеров, и в датской печати появились сенсационные рассказы об «аресте» японского офицера. Радикальные органы воспользовались этим, чтобы выступить против правительства с обвинением в угодливости перед Россией и в нарушении в нашу пользу принципа нейтралитета, указывая на беспрепятственную деятельность в пределах Дании русских тайных агентов и на появление у берегов Дании нескольких пароходов, зафрахтованных русским правительством для разведочной службы. Датское правительство сочло нужным разъяснить в официальном сообщении, что датские власти обязаны внимательно следить за всякими подозрительными проявлениями деятельности агентов воюющих сторон во избежание нарушения датского нейтралитета. Что касается капитана Такикава, то он сам навлек на себя случившуюся с ним неприятность, скрыв свое официальное положение, но что, впрочем, он отнюдь не подвергся ни аресту, ни вообще какому‑либо излишнему стеснению. Наконец, что устройство иностранными агентами сигнализации на датском побережье ни в каком случае не может быть допущено.

При свидании со мною г–н Дейнтцер сказал мне, что до сих пор он не получил от японского правительства никакого запроса по настоящему делу. Ввиду поднятого радикальными газетами шума по поводу разоблачений об организованном нами здесь, под руководством коллежского советника Гартинга, тайном надзоре, г–н Дейнтцер счел нужным объяснить в частном собрании членам большинства ригсдага причины, в силу которых он нашел возможным не только не препятствовать, но даже способствовать этому надзору. Весьма возможно, что радикальная фракция фолькетинга сделает ему по этому поводу запрос, на который он намерен отвечать в шутливом тоне.

В заключение я должен еще раз отметить готовность, с которою как г–н Дейнтцер, так и другие члены кабинета, в особенности же морской министр вице–адмирал Иёнке, способствуют всему, что может оградить безопасность нашей 2–й эскадры при проходе ее через датские воды, причем они действительно весьма широко толкуют в нашу пользу изданные Данией Правила о нейтралитете.

С глубоким почтением и таковой же преданностью имею честь быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейшим слугою.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 24. Л. 127–129 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 24–25.

№ 26. Письмо контр–адмирала А. А. Вирениуса надворному советнику М. М. Геденштрому

Петербург, 28 сентября 1904 г.

Милостивый государь Матвей Матвеевич.

Пользуясь присутствием бывшего здесь проездом дипломатического агента в Каире ДСС Максимова, я обсудил в совещании вопрос о мерах, которые желательно было бы осуществить в Суэцком канале для охраны следования судов 2–й эскадры. Наметив ряд мероприятий, о которых г. Максимов войдет в сношение с египетским правительством официально, совещание в то же время признало желательным воспользоваться предложением Департамента полиции послать своих людей в разные пункты Канала и окрестностей. Общую организацию своей охраны Департамент полиции полагает подчинить отставному капитану французского военного флота г–ну Луару, хорошо известному и в России за весьма опытного, порядочного и заслуживающего полного доверия человека. Г–н Луар будет находиться в Каире и получать указания непосредственно от г. Максимова. Агенты его, по двое и по трое, будут размещены в Каире, Александрии, П[орт] — Саиде, Измаилии и Суэце. Таким образом, весь северный район будет вверен их охране.

Ввиду этого я покорнейше прошу Вас взять на себя охрану южного района, причем казалось бы наиболее удобным Вам избрать для себя базой Джибути, откуда и выезжать по мере надобности. Прохождения судов надо ожидать около половины ноября, а потому, сообразуясь с этим, не откажите заблаговременно отправиться в Джибути и о прибытии туда поставить меня в известность. Считаю еще необходимым добавить, что по просьбе г. Максимова для распоряжений и соображений собственно по морским вопросам временно командируется в Каир наш агент в Константинополе к[апитан] 2–го р[анга] Шванк; подполковник же Тржецяк будет оставлен в Константинополе до выхода всех наших транспортов из Черного моря.

Прошу Вас, милостивый государь, и проч.

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3125. Л. 20 об. — 21;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 25.

№ 27. Справка Главного морского штаба[358]

2  октября 1904 г.

По рекомендации директора Департамента полиции ДСС Лопухина вызван из Парижа в Петербург отставной капитан 2–го ранга французской службы Морис Луар, которому предположено поручить организацию охраны Суэцкого канала, подходов к нему и Красного моря. План капитана 2–го ранга Луара состоит в следующем: сам он должен теперь же войти в администрацию Канала в качестве служащего (что по знакомству с Управлением он сделает сам) и оттуда направлять все действия по охране и деятельность лоцманов. Для наблюдения за подступами к Каналу будут зафрахтованы, если удастся, три яхты, а если не удастся, то три небольших парохода под французским флагом, из которых один будет в Адене и по одному в Суэце и в Порт–Саиде. Эти пароходы в требуемое время будут крейсировать в местах, где можно ожидать покушений.

Приблизительная смета всех расходов по организации охраны составлена капитаном 2–го ранга Луаром на сумму 500 000 франков, об ассигновании которых предположено войти со всеподданнейшим докладом.

Об участии капитана 2–го ранга Луара поставлен в известность командующий 2–ю эскадрою флота Тихого океана свиты его величества контр–адмирал Рожественский.

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3125. Л. 27–27 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 26.

№ 28. Секретная телеграмма графа В. Н. Ламздорфа консулу в Виго ДСС Броссе

С. — Петербург, 13 октября 1904 г.

По высочайшему повелению сообщите немедленно генерал–адъютанту Рожественскому, что получение подробного донесения по телеграфу о происшествии в Северном море — представляется крайне необходимым.

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 61. Л. 123.

Машинописный подлинник

№ 29. Из строевого рапорта командующего 2–й эскадрой флота Тихого океана вице–адмирала 3. П. Рожественского в Морское министерство

Виго, 15 октября 1904 г.

Вверенная мне 2–я эскадра флота Тихого океана в составе: эскадренных броненосцев: «Князь Суворов» (флаг командующего эскадрой), «Император Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя» (флаг младшего флагмана контр–адмирала фон Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин», крейсеров 1–го ранга «Адмирал Нахимов», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Светлана», крейсеров 2–го ранга: «Алмаз» (флаг младшего флагмана контр–адмирала Энквиста), «Жемчуг», миноносцев «Блестящий», «Безупречный», «Бодрый», «Бедовый», «Быстрый», «Бравый», «Буйный», «Прозорливый», транспортов: «Камчатка», «Анадырь», «Корея», «Китай» и «Князь Горчаков» 28–го сентября вышла из Ревеля и 29–го прибыла в порт императора Александра III[359]. 2–го октября вышла из порта императора Александра III и 4–го стала на якорь при входе в Большой Бельт. 6–го октября утром вошла в Большой Бельт и 7–го утром стала на якорь у Скагена. 7–го октября вечером ушла из Скагена шестью отрядами:

1) . Миноносцы «Блестящий», «Безупречный» и «Бодрый» с транспортом «Корея» под начальством капитана 2–го ранга Шамова посланы в Суду с заходом в Шербург, Алжир.

2) . Миноносцы «Бедовый», «Буйный», «Быстрый» и «Бравый» с транспортом «Китай» под начальством капитана 2–го ранга Баранова посланы по тому же маршруту.

3) . Крейсера: «Светлана», «Жемчуг» и «Алмаз» под начальством капитана 1–го ранга Шейна посланы в Танжер с заходом в Ароза–бей или Виго.

4) . Крейсера: «Дмитрий Донской» и «Аврора» с транспортом «Камчатка» под начальством контрадмирала Энквиста посланы в Танжер.

5) . Эскадренные броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин», крейсер «Адмирал Нахимов» с транспортами «Метеор» и «Малайя» под начальством контр–адмирала фон Фелькерзама посланы туда же.

6) . Я с броненосцами: «Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел» и с транспортом «Анадырь» должен был зайти в Брест и оттуда следовать также в Танжер.

Транспорт «Князь Горчаков» (Северного общества), неспособный следовать 10–узловым ходом при отрядах, послан отдельно в Брест. Буксирно–спасательный пароход «Роланд» (куплен у того же Северного общества) послан в Киль переменить негодных механиков и догнать отряд новых броненосцев в Бресте. Миноносец «Прозорливый» с течью в таранном отделении и с неисправными котлами и холодильниками возвращен в Либаву под конвоем ледокола «Ермак».

7–го октября перед уходом эскадры из Скагена прибыл туда возвращавшийся из северного плавания транспорт «Бакан» и сообщил, что в последнюю ночь видел в море четыре миноносца, шедших под одними топовыми огнями, чтобы их издали принимали за бота рыбаков. Ввиду многочисленных предупреждений того же рода, полученных от наших агентов, сведение это было сообщено командирам судов с приказанием усилить бдительность.

Отряды снимались с якоря у Скагена разновременно, начиная с миноносных, ушедших в 4 часа пополудни (7–го октября), до отряда новых броненосцев, тронувшегося в 10 часов вечера. Отряд крейсеров под командой контр–адмирала Энквиста ушел в 5 часов вечера в предположении быть в 25 милях впереди отряда броненосцев контр–адмирала фон Фелькерзама ив 50 милях впереди отряда новых броненосцев.

Отряд крейсеров капитана 1–го ранга Шейна должен был быть передовым и находиться в тесном соприкосновении с крейсерами контр–адмирала Энквиста, с одной стороны, и миноносцами капитана 2го ранга Баранова — с другой. Местность же впереди могла быть в некоторой степени освещаема миноносцами капитана 2–го ранга Шамова, которым указана была скорость 12 узлов, тогда как все прочие отряды должны были идти 10–узловым ходом. Если бы начальникам отрядов удалось справиться с возложенною на них задачею — идти безостановочно и соединенно умеренным ходом, то главные силы эскадры шли бы по достаточно освещенному пути до выхода в океан и могли бы оставаться в связи на всем пути до Гибралтара с отрядами крейсеров и даже миноносцев, так как на транспортах, сопровождавших миноносцы, находились лучшие на всей эскадре маркониевские станции беспроволочного телеграфа. Но, составляя маршрут эшелонов, нельзя было не принимать во внимание неосвоенность всего личного состава с кораблями, происходящие вследствие этого повреждения механизмов, неумение держаться соединенно при всех обстоятельствах и недостаточную опытность некоторых начальников. Поэтому детали маршрута и не разрабатывались.

В ночь с 7 на 8 октября и днем 8 октября густой туман, совершенно скрывавший соседнего мателота на расстоянии даже одного кабельтова, сменялся мглою и кратковременными просветами. Беспроволочный телеграф работал непрерывно, но большую часть времени им пришлось пользоваться в пределах своего отряда, чтобы подгонять те корабли, позывные которых указывали на отставание. Утром 8–го октября получены были телеграммы о благополучном следовании отрядов миноносцев и малых крейсеров, о том, что транспорт «Камчатка» — один из трех кораблей, порученных контрадмиралу Энквисту, идет иод одною машиною на 17 миль сзади отряда новых броненосцев, вместо того чтобы быть на 50 миль впереди, — что самые отряды броненосцев, вышедшие из Скагена через три часа один после другого, находятся в расстоянии всего 6 миль один от другого, что со вторым отрядом броненосцев контр–адмирала фон Фелькерзама разлучился транспорт «Малайя» и проч.

[…] Ночью с 8 на 9 октября, начиная с 8 час. 45 мин., стали поступать с транспорта «Камчатка» следующие телеграммы: «Преследуют миноносцы», «Закрыл все огни», «Атака со всех сторон», «Миноносец был ближе кабельтова», «Разными курсами ухожу от миноносцев», «Иду на ост 12 узлов». Тогда транспорту приказано было идти на вест и, наконец, в 11 час. 20 мин. Ночи на вопрос: «Видите ли миноносцы?», получен был ответ: «Не вижу».

[…] В 12 час. 55 мин. Ночи в счислимой широте 55° 8' и долготе 5°42' по обеим крамболам головного броненосца «Суворов» усмотрены были быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней. Тотчас же уклонившись от курса, на котором могли быть брошены плавучие мины, «Суворов», а за ним и весь отряд начал светить боевыми фонарями. Как только в луч прожектора попал паровой рыбачий баркас, поднимавший топочные огни в то самое время, как был освещен. Несмотря на подозрительность действий этого баркаса, луч правого прожектора был поднят на 45°, что означало «не стрелять по этой цели». Соответствующею командою «не стрелять по паровому баркасу» был остановлен на «Суворове» огонь правого борта, который уже не имел никакой другой цели, и отдано было приказание сделать общий сигнал «не стрелять по паровым баркасам».

В это время на левом траверзе зажглись два светивших на отряд прожектора крейсеров «Дмитрий Донской» и «Аврора», и «Дмитрий Донской» показал свои позывные. Тогда из опасения, что перелетающие и рикошетирующие снаряды задних кораблей отряда могут попадать в свои, на броненосце «Суворов» поднят был вверх также и луч боевого фонаря с левой стороны и сделан был общий сигнал «прекратить стрельбу», что и было исполнено немедленно. Последний звук выстрела был в 1 час 5 мин. Таким образом, вся стрельба продолжалась менее десяти минут.

Результаты стрельбы неизвестны. По некоторым из собранных показаний, миноносец, бежавший по правому борту, должен был сильно пострадать, а левый скрылся удачно. Могли пострадать и находившиеся на месте происшествия паровые бота рыбаков, но нельзя было не отгонять всеми средствами атакующих миноносцев из опасения причинить вред неосторожно вовлеченным в покушение судам мирных граждан, из которых некоторые, бросаясь поперек курса отряда, забывали на время зажигать свои отличительные огни рыболовных судов. Ввиду подозрительных движений рыбацких паровых баркасов и не имея уверенности в том, что все участвовавшие в покушении миноносцы устранены, я предоставил участь пострадавших заботам их товарищей.

Сношениями по беспроволочному телеграфу выяснено, что в крейсер «Аврора» попало рикошетировавших или перелетевших 5 снарядов: три 75 мм и два 47 мм, которыми тяжело ранен священник и легко один комендор. Пробиты дымовая труба, машинный кожух в двух местах и надводный борт в трех. На броненосце «Орел» разорвало дульную часть 75–мм пушки, вероятно, вследствие раздувшегося и заклинившего снаряда. Пушка была заменена запасной.

[...] 13–го октября в 9 часов утра отряд новых броненосцев стал на якорь в Виго […].

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904(II). Д. 19.

Л. 84–88 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 27–29.

№ 30. Секретное письмо посла в Турции И. А. Зиновьева графу В. Н. Ламздорфу

Буюкдере[360], 23 октября 1904 г.

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич.

Как я имел честь уведомить Ваше сиятельство секретною телеграммою от 18/31 октября, в последнее время на Босфоре проживало несколько японцев, пребывание коих могло быть объяснено лишь тем, что на них возложено их правительством поручение наблюдать за движением наших судов. По распоряжению пребывающего здесь жандармского подполковника Тржецяка, за означенными японцами учрежден был тайный надзор, и полученные этим путем сведения дали повод предположить, что один из них, Матсумото, состоит в японском флоте.

Ввиду этого обстоятельства я признал необходимым позаботиться об обеспечении транспортов нашего Добровольного флота во время прохождения их через Проливы от возможных на них покушений со стороны таинственных японцев. Независимо от мер, принятых в этих видах агентом Добровольного флота[361], я счел долгом доверительно обратиться по тому же предмету и к турецкому правительству, предупредив его, что ответственность за всякое покушение на наши суда падет на Порту.

Со стороны как султана, так и его министров я встретил полную готовность удовлетворить моему желанию. Как уведомил меня великий везирь, морскому министру и министру полиции предписано принять следующие меры:

1. Произвести негласное обследование всех пристаней на Босфоре и учредить за ними надзор на все время прохождения наших судов.

2. Произвести регистрацию всех больших каиков, плавающих в верхней части Босфора.

3. Для усиления надзора по Босфору назначить несколько паровых катеров.

4. Назначить несколько тайных агентов для надзора на суше и

5. Следить за японцами.

Соответствующие меры, как сообщил мне великий везирь, предписано принять в Дарданеллах и Галлиполи.

Покорнейше прошу Ваше сиятельство принять уверения в глубоком моем уважении и таковой же преданности.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 29. Л. 453–454 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 30.

№ 31. Из донесения П. В. Максимова графу В. Н. Ламздорфу

Александрия, 23 октября 1904 г.

Англо–египетское правительство сочувственно отнеслось к большинству предлагаемых нами мер по охране нашей эскадры. На совещании у Кромера[362], на котором присутствовали министр иностранных дел, советник министерства внутренних дел, Шванк и я, решено принять следующие меры: полиции Канала, усиливаемой на 40 человек, предписано никого не подпускать к нашим судам. Для поддержки судов пойдет казенный паровой катер с офицером–европейцем и полицейским. Береговая охрана помимо существующих сторожевых постов производится отрядами на верблюдах по обоим берегам Канала во время прохода русских судов. В Суэцком заливе два судна береговой охраны будут оберегать по обоим берегам залива полосу в три мили и насколько возможно препятствовать в территориальных водах подготовлению покушений; суда эти не пойдут далее трех миль к югу от южного берега острова Шавдан […].

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 2. Л. 84–91 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 31.

№ 32. Донесение П. В. Максимова графу В. Н. Ламздорфу

Александрия, 28 октября/10 ноября 1904 г.

После объяснения в Саиде с губернатором Канала, с начальником полиции и начальником береговой стражи вполне выяснилось, что власти получили самые строгие приказания не допустить ни малейшего покушения. Все меры обсуждаются сообща со Шванком и представляются на наше одобрение. Начальник полиции положительно гарантирует полную безопасность эскадры на стоянках и на ходу в Канале. Он просит только, чтобы наши шлюпки, во избежание недоразумений, не принимали участия в этой охране, которая будет производиться кордоном полицейских шлюпок с вооруженными часовыми. Шванк и я считали бы эту просьбу вполне целесообразною. Вопрос охраны эскадры в Суэцком заливе при содействии судов береговой охраны также подробно разработан, и для предупреждения наших судов и могущей явиться опасности со стороны берегов установлены сигналы. Компания обещает также полное содействие. Число встречных судов будет доведено до минимума, быть может, их совсем не будет. Расходиться суда будут в озерах и только при крайней необходимости в самых широких местах Канала при промежутках в 20 метров. Мелкие суда будут удалены из Канала. Траление компаниею не признается необходимым. Оно крайне затруднительно и задержит ход эскадры. Пространство между последним чужим судном, идущим по Каналу, и нашим головным будет оставлено возможно большее. На швартование обращено должное внимание. Компания также усиливает надзор за Каналом и за судами. Ввиду настроения властей, расположения служащих компании, всех принимаемых мер и крайнего вреда для Канала и для самой Англии малейшего на наши суда покушения, все вообще надеются, что суда наши проследуют по Каналу благополучно.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 2. Л. 95—101 об.;

Ф. 143. Оп. 491. Д. 61. Л. 306–307.

Машинописные копии.

Исторический архив. 1994. № 3. С. 31–32.

№ 33. Донесение И. А. Зиновьева графу В. Н. Ламздорфу

Пера[363], 30 октября 1904 г. Секретно, № 279

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич.

Считаю долгом обратить внимание Вашего сиятельства на нижеследующую секретную телеграмму от 22 октября/4 ноября, полученную в Илдызе[364] от турецкого посла в Лондоне, «Английский министр иностранных дел, — донес Муссурус–паша, — конфиденциально сообщил мне сегодня, что согласно полученным им вполне достоверным сведениям, что, в Константинополе уже несколько времени проживает русский полковник, при коем состоит офицер в низшем чине; что обоим этим лицам поручено собирать конфиденциальным путем сведения об организации турецкой армии и что около 15 дней тому назад туда же прибыл третий русский офицер с 20 солдатами, из коих пятеро помещены при русской церкви поблизости Сан–Стефано, а остальные находятся в здании русского посольства. Маркиз Лансдоун сказал, что пребывание в Константинополе русских офицеров, на которых возложено их правительством секретное поручение, может повлечь за собой весьма серьезные последствия и что турецкому правительству следовало также обратить внимание на появление русских солдат. Маркиз прибавил, что чувства искреннего расположения к Порте побудили его предупредить ее о тайных замыслах русского правительства и что если сведения об этом не дошли еще до нас иным путем, то он надеется, что мы примем соответствующие меры предосторожности».

Телеграммою, адресованною из Илдызатого же числа, Муссурус–паше поручено было передать маркизу Лансдоуну, что Портою сделано распоряжение о производстве тайного расследования и что за сим оттоманскому министру иностранных дел поручено будет принять необходимые меры к прекращению действий, которые не только не согласуются с мирными отношениями между державами, но и составляют нарушение принципов международного права.

Русский полковник, о котором говорится в телеграмме турецкого посла в Лондоне, есть, без всякого сомнения, жандармский подполковник Тржецяк, командированный сюда для наблюдения за проживающими в Константинополе японскими тайными агентами.

Примите, милостивый государь, уверения в глубоком моем уважении и таковой же преданности.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 29. Л. 502–503 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 32.

№ 34. Всеподданнейший доклад по Главному морскому штабу

Петербург, 8 ноября 1904 г.

Организация охраны Суэцкого канала, подходов к нему и Красного моря во время прохода судами 2й эскадры флота Тихого океана от покушения японцев поручена лицу, хорошо известному Департаменту полиции Министерства внутренних дел, — отставному капитану 2–го ранга французской службы Морису Луару. Организация распадается на две части: охрану с суши и охрану с моря. Для первой Луаром, поступившим на службу в администрацию Канала, учреждена сеть агентов, а для второй — наняты три яхты, по одной для Порт–Саида и Суэца и одна для Адена.

Общее руководство всеми охранными мерами, а также сношения по делам охраны с египетским правительством возложены на нашего дипломатического агента в Каире, действительного статского советника Максимова, в помощь которому командирован временно в Египет наш морской агент в Турции капитан 2–го ранга Шванк. Кроме того, в южный район Красного моря для наблюдения за деятельностью японцев командирован бывший наш консул в Хакодате, надворный советник Геденштром.

Организация охраны, учрежденной капитаном 2–го ранга Луар, по сметным исчислениям, будет стоить до 540 000 франков и, кроме того, на содержание агентов при действительном статском советнике Максимове, капитане 2–го ранга Шванке и надворном советнике Геденштроме потребуется ассигнование до 55 000 руб.

Испрашивается высочайшее соизволение на внесение необходимого для содержания охраны кредита в сумме 540 000 франков и 55 000 руб. в имеющий быть представленным в Особое совещание перечень чрезвычайных сверхсметных кредитов на военные потребности с обозначением сего расхода на известное его императорскому величеству употребление.

Генерал–адмирал Алексей[365]

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3125. Л. 139–139 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 33.

№ 35. Из приказа командующего отрядом судов 2–й эскадры флота Тихого океана контрадмирала Д. Г. Фон Фелькерзама

11 ноября 1904 г. № 122

В Красном море отряд вступает в место, где нападения со стороны японцев более вероятны, чем то было в европейских водах. Этим обстоятельством вызывается необходимость большой бдительности и моментальной готовности в ночное время для отражения нападения неприятеля. Тяжелее всего отличить ночью, а иногда и днем неприятельское судно от нейтрального, так как неприятель, конечно, до последнего момента постарается замаскировать себя, сохраняя невинный вид, и часто даже будет прикрываться нейтральным флагом или идти совсем без оного. Ввиду тяжелых политических последствий считаю предпочтительнее лучше пропустить неприятеля, не дав ему причинить вреда отряду, чем ошибочно расстрелять нейтральное судно и вызвать повторение случая в Немецком море[366] […].

РГАВМФ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 10. Л. 32;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 33–34.

№ 36. Всеподданнейшая записка министра внутренних дел князя П. Д. Святополк–Мирского

С. — Петербург, 18 ноября 1904 г.

Долгом считаю всеподданнейше представить Вашему императорскому величеству записку директора Департамента полиции Лопухина по поводу поездки его, согласно моему приказанию, в Париж для выяснения сведений о нападении, произведенном в Северном море на суда 2–ой Тихоокеанской эскадры.

Организованной Департаментом полиции в Балтийском море и северной части Немецкого моря охране 2–й Тихоокеанской эскадры удалось своевременно выяснить, что военно–морской агент при японской миссии в Берлине капитан Такикава через бывшего штурмана пассажирских пароходов, германского подданного Цигера учредил на морском побережье Дании секретное наблюдение за прохождением наших судов. Вследствие слухов, распространенных газетами, прохождение эскадры вице–адмирала Рожественского через Большой Бельт ожидалось всеми 3/16 минувшего сентября; за два же дня перед этим числом, 1/14 сентября, как то установлено учрежденным охраной Департамента полиции за упомянутым Цигером наблюдением, он, пользуясь ночной темнотой, с стоявшей на побережье Скагена мачты подавал красным фонарем сигналы, по–видимому, какому‑то судну, находившемуся в море. 3/16 сентября до сведения датских полицейских властей дошло, что в этот день капитан Такикава из порта Корсер послал секретарю японского посольства в Берлине Ода телеграмму следующего содержания: «В Корсере и Ньюборге неудобно. Еду в Скаген, чтобы встретиться». Ввиду весьма подозрительного поведения Такикава и Цигера оба они по распоряжению датского правительства были арестованы и высланы из пределов королевства. При аресте Такикава заявил начальнику местной полиции, что прибыл в Скаген для свидания с Цигером. Ввиду чего, а также вышеприведенного факта сношений Цигера с каким‑то судном в море необходимо признать доказанным, что еще до отправления 2–й Тихоокеанской эскадры в плавание в распоряжении официальных представителей японского правительства на пути следования эскадры в европейских морях находились суда. Обстоятельство это подтверждается и иными многочисленными, имеющими значение косвенных доказательств, данными. Так: рано утром 3/16 сентября рыбаки на Скагене видели миноноску без флага, входившую в Категат и вскоре затем скрывшуюся из вида; смотритель маяка в Скагене и капитан Нильсен, доверенное лицо учрежденной Департаментом полиции сторожевой службы в Скагене, видели проходившую миноноску неизвестной национальности; в тот же день около полудня экипаж зафрахтованного Департаментом полиции и по его поручению крейсировавшего в той же местности кутера «Эллен» увидал две миноноски неизвестной национальности, без флагов, причем когда означенный кутер попытался к ним приблизиться, они стали быстро удаляться и скрылись. Независимо от сего капитан зафрахтованного Департаментом полиции для охранной службы парохода «Флинтреннан» Монсон удостоверяет, что при встрече 6/19 сентября, между Анхольтом и Тринделеном, шведской парусной лодки «Адель» командир ее сообщил Монсону, что за несколько дней перед тем он недалеко от Скагена повстречал три миноноски, которые, по его мнению, принадлежат Японии.

По справкам, наведенным в министерствах подлежащих государств, оказалось, что 3/16 сентября ни германские, ни датские, ни шведские, ни норвежские миноносцы близ Скагена не крейсировали.

Перечисленные данные находились в распоряжении Департамента полиции и были сообщены им Главному морскому штабу для предупреждения генерал–адъютанта Рожественского еще до отправления его в плавание. Но данные эти, служа для генерал–адъютанта Рожественского более чем достаточным основанием ожидать нападения японских судов из засады, свидетельствуют о фактах, имевших место за месяц до отражения судами русской эскадры этого нападения в Северном море. Вследствие чего представлялось желательным получить указания на нахождение подозрительных судов на пути нашей эскадры во время, более приближенное к моменту самого нападения. Для сего, за отсутствием в распоряжении Департамента полиции соответствующих средств и ввиду нецелесообразности посылки в Англию специальных агентов, появление которых было бы замечено и возбудило бы подозрения, я, согласно данным мне указаниям, отправился в Париж и вошел в переговоры с директором Общественной безопасности во Франции Каваром, дабы добиться производства необходимого исследования его агентами. Мне пришлось войти по сему поводу в сношения совершенно частного характера и с президентом Французской Республики, от коего я рассчитывал получить неофициальное разрешение Кавару оказать мне содействие. Президент Республики отнесся к моему ходатайству как нельзя более благожелательно и дал директору Общественной безопасности не только разрешение, но даже приказание сделать все возможное для выяснения нужных нам сведений. Благодаря этому удалось установить два имеющие весьма существенное значение обстоятельства. А именно: 1. 2/15 октября, т. е. За шесть дней до произведенного на эскадру вице–адмирала Рожественского нападения, сопровождавший английский пароход «Титания» лоцман, английский подданный Лукас, в 25–ти милях от Ньюарпского плавучего маяка видел два миноносца без флагов и огней, которые показались Лукасу подозрительными вследствие того, что они, как для него по внешнему их виду было несомненно, не могли быть миноносцами какой‑нибудь европейской державы, хорошо Лукасу известными. Когда «Титания» попыталась приблизиться к этим миноносцам, они быстро от нее удалились. 2. В 5 часов 30 минут вечера 8/21 октября капитан французского судна «Св. Андрей» Жан–Батист Эсноль видел стоявший без движения в море, в расстоянии полмили от маяка Гросс–Занд миноносец, который не имел флага и, несмотря на сумерки, не открывал огней; команды на этом миноносце видно не было. И Лукас, и Эсноль изъявили готовность сведения эти засвидетельствовать официально, должны были быть допрошены, а в настоящее время, по всей вероятности, уже допрошены консулами. Помимо выяснения этих данных проживающими секретно в Лондоне агентами директора Общественной безопасности во Франции предпринято собирание сведений о приобретении японским правительством на английских верфях миноносцев. Кроме того, Департаменту полиции вскоре после произведенного в Северном море на русскую эскадру нападения удалось задержать посланное из Гулля (что явствует из почтового штемпеля) письмо японца Муто к находящемуся у нас в плену японскому доктору Коно, в коем Муто, между прочим, пишет: «Вы интересуетесь целью моего прибытия сюда, — к сожалению, я не могу пока сообщить Вам об этом, но через некоторое время сообщу». Письмо это (переданное Департаментом полиции в подлиннике Главному морскому штабу), свидетельствующее о проживании в Гулле японца во время нападения на русскую эскадру, и притом проживании там с целью, которою японец этот скрывал даже от близкого ему лица, является по делу об этом нападении доказательством весьма существенным. Но независимо от сего по моей просьбе Каваром поручено подчиненным ему агентам собрать сведения об обстоятельствах проживания японца Муто в Гулле. Результаты этих исследований по мере поступления ко мне будут сообщаться Морскому министерству.

Находясь в Париже, я, пользуясь личным знакомством с министром иностранных дел Делькассэ и некоторыми близкими к президенту Республики лицами, постарался выяснить отношение французского правительства как к делу о нападении японских судов на русскую эскадру в Северном море, так и к русско–французскому союзу. Будучи вне всякого сомнения преисполнены искренним стремлением поддерживать этот союз, и президент, и министр высказали мне, что вполне сознают, что Россия должна и не может не выйти с достоинством из того тяжелого положения в отношении к Англии, в которое она поставлена коварным нападением японцев на нашу эскадру, и сообщили, что как в предпринятом по моей просьбе исследовании, так и в деятельности комиссии, имеющей рассмотреть дело об этом нападении, употребят все свое влияние для благоприятного для России решения. Каковое влияние может быть оказано и на представителя Англии адмирала Бомона, с которым президент Лубэ находится в личных хороших отношениях. […][367].

Действительный статский советник Лопухин

17 ноября 1904 г.

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 19.

Л. 77–80 об.;

Японский шпионаж в царской России. Сб. Док. /

Под ред. П. Софинова.

М., 1944. С. 51–53;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 34–36.

№ 37. Отчет об организации охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры в датских и шведско–норвежских водах, а также и на северном побережье Германии в Арконе, Фемерне, Гамбурге и т. д., устроенной по поручению Департамента полиции коллежским советником Гартингом[368]

С. — Петербург, ноябрь 1904 г.

В видах принятия мер по ограждению пути следования на Дальний Восток сформированной по высочайшему повелению Второй Тихоокеанской эскадры на меня было возложено поручение по устройству охраны в Балтийском и северной части Немецкого морей, причем перед отъездом из С. — Петербурга мне были преподаны указания лишь в общих чертах. По прибытии 2/15 июля с. г. в г. Копенгаген я немедленно приступил к изучению географического и этнографического положения стран, в коих надлежало ввести предполагаемую организацию, обратив при этом внимание на существующее настроение к России местного населения, и в особенности — руководящих сфер. По сопоставлении особенностей подлежащих моему надзору местностей выяснилось, что наиболее центральным пунктом для руководства организацией является Копенгаген, и вся последующая деятельность вполне подтвердила правильность этого выбора.

Имея постоянною и неотступною заботою не совершить каких‑либо неосторожных действий, могущих вызвать нарушение нейтралитета Дании, Швеции, Норвегии и Германии, а равно имея в виду, что в наибольшем общении с прибрежным населением находятся не полицейские власти, а элементы, занимающиеся морской торговлей, я приложил все старания заручиться их доверием и убедить принять участие в охране нашего флота, несмотря на то обстоятельство, что наши посланники в Копенгагене и Стокгольме не допускали мысли, что при существующем настроении общественного мнения в Дании, Швеции и Норвегии вряд ли удастся найти людей, готовых оказать содействие в моем деле. Тем не менее, с целью установления связей я предпринял объезд тех местностей, где представлялось необходимым учредить охранные пункты и вступил в сношения с нашими нештатными вицеконсулами из иностранных подданных, которых после некоторых усилий мне удалось склонить к вступлению в мою организацию; при посредстве последних явилась возможность найти в районах их вице–консульств людей, выразивших согласие на несение сторожевой службы; затем представился случай установить непосредственные сношения с представителями обществ: спасательных Свитцера в Дании и Швеции (Мальмэ и Гетеборге), морского страхования Эрезунд в Мальмэ, морского страхования в Гетеборге, восточно–азиатского пароходства и многих других; пользуясь расположением датских властей к России, я достиг того, что таковые официально не препятствовали моей организации, а в частности, оказали даже некоторую помощь, а именно: Морское министерство циркулярно предписало начальникам всех маяком иметь особое наблюдение за появлением разных судов. Министерство финансов отдало распоряжение о бдительном досмотре прибывающих грузов, багажа и пассажиров с обращением особого внимания на ввоз взрывчатых веществ, и Министерство юстиции по моим ходатайствам не отказывало в приказаниях полицейским учреждениям об оказании мне содействия. Из опасения не встретить достаточную предупредительность со стороны высшей администрации Швеции и Норвегии я прибег к содействию отдельных должностных лиц, из числа коих оказали особые услуги начальники лоцманов в Гетеборге, Гельсингборе и Мальмэ. Установив добрые отношения с вышеперечисленными лицами, я уже приобрел возможность приступить к самой организации охраны и учредил наблюдательные пункты в следующих местах:

А. Дания

Все побережье Дании было покрыто целой сетью наблюдательных пунктов, а именно: 1. Гьедер, 2. Факкельбьерг, 3. Багнкоп, 4. Нои, 5. Логальсгавн, 6. Альбуен, 7. Маснезунд, 8. Карребекеминде, 9. Скиельскер, 10. Муллеруп, 11. О–в Омэ, 12. Ньюборг, 13. Корсер, 14. Нордсков, 15. О–в Ромсэ, 16. Киертеминде, 17. Слипсгавн, 18. Свенборг, 19. Рудкиэбинг, 20. Фоборг, 21. Миддельфарг, 22. О–в Сейрэ, 23. О–в Самсэ, 24. Каллундборг, 25. Ревснэс, 26. Гнибен в Зиеландс–Одде, 27. Линес, 28. Гельсингер, 29. О–в Анхольт, 30. Эсгерби и 31. Вестерэ на о–ве Лезэ, 32. Грено, 33. Ольборг, 34. Фредериксгавн, 35. Сэби, 36. Страндби, 37. Хиршхольменэ, 38. Скаген. О–в Борнгольм. Охрана имелась в следующих городах: 39. Сванеке, 40. Нексо, 41. Рэнне, 42. Гаслэ, 43. Аллинге и 44. Гудьем, 45. О–в Христиансэ. О–в Готланд. Охрана имелась в городах: 46. Висби, 47. Бурквик, 48. Гобург и 49. Фаллуден.

Б. Швеция

Охранные пункты имелись в городах: 50. Огус, 51. Слисе, 52. Сандхаммарен, 53. Симбрисгамн, 54. Гельсингборг, 55. Мальмэ, 56. Треллеборг, 57. Фальстербо, 58. Куллен, 59. Гегенас, 60. Сканер, 61. Варберг, 62. Гетеборг и в ближайших шхерax. 63. Бреннэ, 64. Винга, 64. Вронгэ и 66. Рерэ, 67. Марстранд, 68. Лизекиль, 69. Уддеваллаи 70. Стромстад.

В. Норвегия

Охранные пункты имелись в следующих городах: 71. Христиания, 72. Тенсберг, 73. Ларвик, 74. Крагерэ, 75. Эстерризер, 76. Арендаль, Линдеснес, 78. Ставангер, 79. Берген.

Г. Германия

Охранные пункты имелись в: 80. Арконе, 81. Фемерне, 82. Даргерорте, 83. Мариенлейхте, 84. Штетине, 85. Гамбурге и т. д.

Почти все заведовавшие пунктами живут на побережье и тесно связаны со всем происходящим в водах их района. Охрана производилась ими не только в местах их проживания, но и на всем пространстве между этими пунктами. Такой тщательный контроль имел результатом, что ни одно появление японцев во вверенном каждому из них районе не проходило незаметным и я немедленно мог принимать своевременно необходимые меры.

Пароходы

Помимо контроля на побережье мною было установлено наблюдение и в море при посредстве законтрактованных пароходов, беспрерывно крейсировавших в датских и шведско–норвежских водах. Пароходы эти находились между собою в сношениях и таким образом составляли непрерывную цепь, которой производился постоянный контроль. С половины августа крейсировали следующие пароходы:

1. Норвежская пароходная яхта «Турист», 2. Немецкая пароходная яхта «Сабин», 3. Датский буксирный пароход «Драгер», 4. Большой пароход спасательного общества Свитцера «Гельсингер», 5. Пароход «Миельнер», 6. Парусная яхта «Мохавк», крейсировавшая в течение одного месяца в Большом Бельте, была предоставлена мне безвозмездно собственником — крупным датским негоциантом Ейнаром Якобсом и на ней находился в качестве доверенного лица барон Герсдорф, 7. Рыбный кутер «Еллен», 8. Пароход «Исбиорн» и 9. Пароход «Фрига»

Ввиду того что имена пароходов «Турист» и «Сабин» проникли в печать благодаря неосторожности капитана первого из них[369], эти два парохода были отставлены от службы, и на их место были зафрахтованы пароходы: 10. «Флинтренен» и 11. «Рольф».

Кроме того, за две недели до прохода Второй эскадры и до прибытия оной в Скаген крейсировал еще спасательный пароход «Фредериксгавн» и во время прохода эскадры, кроме вышеназванных пароходов, сторожевая служба производилась еще пароходами общества Свитцера «Категат», «Герта» и «Эрезунд» Таким образом, во время следования эскадры во вверенном моему наблюдению районе сторожевая служба производилась 12 пароходами, что позволяло мне расставить их в таком порядке, что наш флот все время находился на виду сторожевых пароходов, не терявших его ни на минуту из виду. Многочисленность сторожевых судов позволяла мне, не будучи осведомленным о точном курсе Второй эскадры и не получив от адмирала Рожественского указаний, как сноситься с ним в случае надобности, расставить свою флотилию во всех узких проходах, и в особенности в тех местах, где эскадра могла менять курс. Подобная расстановка судов оказала серьезную услугу броненосцу «Князь Суворов», который, несомненно, сел бы на мель без своевременного предупреждения моим доверенным лицом капитаном Люткеном, находившимся на пароходе «Исбиорн». Это произошло следующим образом: сторожевой пароход «Исбиорн» нес свою службу вблизи Ревснеса, недалеко от мелководной местности, называемой Хатербар, и заметил, что броненосец «Дмитрий Донской»[370] и транспорт «Корея» держали курс на эту мель, но, не имея достаточной быстроходности, «Исбиорн» не успел предупредить о сем указанные суда, но зато датский миноносец «Зебиорнен» пошел навстречу и сообщил о грозящей опасности. Сперва русские суда отнеслись недоверчиво к этому предупреждению, но затем, заметив свою ошибку, должны были повернуть обратно и обойти это место. Через несколько времени наш сторожевой пароход «Исбиорн», видя, что и последующая часть броненосцев следует по тому же опасному направлению и не имея сигналов для переговоров с русской эскадрой, нашел единственный исход — лечь поперек пути перед мелью Хатербар — и этим маневром спас шедший во главе эскадры броненосец «Князь Суворов» от значительной аварии, заставив таковой после переговоров при посредстве одного из миноносцев совершенно изменить направление пути. Представленное мне по сему поводу капитаном судна «Исбиорн» Люткеном подробное донесение на английском языке при сем прилагается.

Помимо зафрахтованных пароходов, благодаря хорошим сношениям со многими представителями фирм морского страхования, удалось найти еще вспомогательных агентов в лице капитанов разных их пароходов, крейсировавших с коммерческими целями между Германией, Данией, Швецией и Норвегией. Вот список пароходов, капитаны которых помогали мне: 1. «Фрея» — капитан датской морской службы Брокмайер, 2. «Линдгольмен» — капитан Биорнсон, 3. «Рутланд» — капитан Матисен, 4. «Вальборк» — капитан Клейн.

В силу такой постановки дела я был всегда своевременно извещаем о появлении японцев или их агентов в районе вверенной мне охраны, примером чему может служить обнаружение в Дании и повсеместная проследка японского морского атташе при японской миссии в Берлине Такикавы, так и агентов его, занимавшихся явно военно–разведочной деятельностью: лейтенанта запаса прусского флота капитана Цигера и прусского подданного Вальтера Гут; охрана на море также правильно функционировала, что подтверждается обнаружением сторожевым судном «Еллен» и состоявшими у нас на службе рыбаками двух подозрительных миноносцев неизвестной национальности.

При проходе дополнительной партии судов Второй эскадры, состоявшей из крейсеров: «Олег», «Изумруд», «Рион» и «Днепр», пяти миноносцев и транспорта «Океан», сторожевая служба производилась, кроме названных уже судов и пароходом «Викинг». Во время остановки этой партии судов в Скагене произошла авария миноносца «Прозорливый», которого понадобилось поднять два раза над водой, что удалось сделать моими сторожевыми пароходами «Фредериксгавн» и «Викинг» спасательного общества Свитцера, для каковых действий я сумел получить разрешение общества Свитцера, в чем это общество до того отказывало как нашему консулу, так и императорской миссии в Копенгагене.

Независимо от изложенного, в деле общего руководства организацией во время прохода нашей эскадры чрез охраняемый район сослужило большую службу то обстоятельство, что за отдельную плату я получил возможность в течение ночного времени по телефону и телеграфу давать указания сторожевым пунктам по всей Дании, Швеции и Норвегии, не покидая своей квартиры.

При обсуждении в Главном морском штабе вопроса расходов, необходимых для организации вверенной мне охраны, полагалось, что охранная служба потребует около 30 человек и понадобится 2- 3 парохода для крейсирования в Бельте, причем имелось в виду, что организация должна будет функционировать не более 3–х месяцев, и расход был высчитан в 150 000 руб., каковая сумма была ассигнована Морским министерством. В действительности же охрана продолжалась в течение 4–х с половиной месяцев, ею занималось до 100 человек в охранных пунктах, кроме того, крейсировали 9 пароходов от 3–х до 4–х месяцев с экипажем около 100 человек. Эта сложная операция стоила всего 127 631 руб. 98 коп., из которых следует вычесть 3 200 руб., которые понадобились для обеспечения кутера «Еллен» в течение 2–х месяцев, согласно особому приказанию Вашего Превосходительства. Таким образом, вся охрана обошлась в 124 431 руб. 98 коп. Суммаэта распределяется следующим образом: 1. Плата за наем пароходов — 86 582 крон 12; 2. Содержание пароходов (уголь, экипажи и все подобные расходы) 47 454 кр. 82; 3. Почтово–телеграфно–телефонные расходы 3 010 кр. 82; 4. Агентурные расходы 11 242 кр.; 5. Расходы мои и моих секретарей в гостиницах, разъезды всех и т. п. 14 223 кр. 75; 6. Пункты, т. е. Охрана, производившаяся значительным числом населения на громадном побережье вверенного моей охране района (всего до 200 человек) 71 406 кр. 07, т. е. Около 36 000 руб.

Подобный результат можно было достигнуть, конечно, только при соблюдении самой строгой экономии в расходах и благодаря только счастливому подбору людей, из которых все без исключения добросовестно выполнили возложенную на них миссию.

Заведующий Берлинской агентурой

А. Гартинг

ГАРФ. Ф. 102 ДПОО. Оп. 316. 1904(II). Д. 11. Ч. 2. Л. 158–165;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 36–40.

№ 38. Секретная телеграмма посланника в Голландии графа Бреверна в МИД

Гаага, 17/30 декабря 1904 г.

Узнал конфиденциально: сегодня морской министр получил телеграмму командира голландского крейсера из Телок–Бетонга, куда заходил японский крейсер и проследовал через Зондский пролив. Японский командир сообщил, что их крейсерам приказано, идя по направлению Мадагаскара, искать русскую эскадру. Японский флот намерен, будто бы, атаковать ее в Индийском океане[371].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 63. Л. 140.

Машинописная копия

№ 39. Из донесения консула П. К. Рудановского в МИД

Сингапур, 9 января 1905 г. № 8

[...] Когда же им понадобились стоянки у берегов Индийского океана — для встречи русского флота — японцы послали заблаговременно специальных агентов–чертежников, которые с июля по октябрь 1904 г. объездили все острова западного берега Суматры, составляя планы. О поездках японских агентов мной сообщено агенту Морского министерства в Батавию[372] 7/20 ноября 1904 г. № 316. О том, что японцы составляли именно планы, выяснилось только в декабре 1904 г., когда в Паданге [были] конфискованы составленные одним из японских агентов подробные карты западного побережья Суматры.

Точно так же в самом начале Русско–японской войны, когда все предполагали, что русский флот из Балтики будет брать уголь в попутных портах, японцы разослали своих агентов в места вероятных стоянок — в Сингапур, в Батавию, в Сурабайю, в Сайгон и другие места. Японские агенты, работая на пристанях как простые китайцы грузильщики угля, должны были подсунуть какую‑нибудь неприятность вместе с углем на русские суда и даже, в крайнем случае, поджечь угольные склады. Обо всем этом мной своевременно и подробно доносилось (телеграммы № 71 от 2 июня 1904 г. в МИД и № 76 от 28 июня в Морской штаб). [...]

АВПРИ. Ф. 150. Оп. 493. Д. 226. Л. 45.

Автограф П. К. Рудановского.

№ 40. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 11 января 1905 г.

[...] Секретный агент Масе - наш офицер лейтенант Мисников, пробравшийся из [Порт-] Артура в Чифу на шлюпке. Прибыв сюда в начале декабря [1904 г.], он предложил мне свои услуги для секретных разведок. С согласия адмирала [Н.И.] Скрыдловая отправил его в Сингапур под именем французского журналиста Масе. Он имеет соответствующее удостоверение от французского консула в Сингапуре; пароход зафрахтован на имя Шаф[ф]анжона, плавает под видом корреспондентского парохода; получает от меня секретные указания через Кристи[373].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 64. Л. 31-31 об.

Машинописная копия

№ 41. Отчет жандармского подполковника В. В. Тржецяка директору Департамента полиции А. А. Лопухину о командировке в Константинополь с 15 июня по 18 декабря 1904 г.

Варшава, 15 января 1905 г. Секретно, № 44.

Представляя при сем агентурную записку о командировке моей в Константинополь с 15 июня по 18 декабря истекшего года по организации наблюдения за японскими разведчиками в районе Черного, Мраморного морей, Архипелага, побережья Малой Азии, Европейской Турции, Болгарии, Греции и Румынии, имею честь донести Вашему Превосходительству нижеследующее.

При командировании в Константинополь мне было поставлено целью не допустить прибытия в пределы России 22 японских офицеров, которые, по указанию ДСС Павлова из Шанхая, предполагали якобы проникнуть в Черное море с целью нанести вред нашей Черноморской эскадре. С этою целью по прибытии в Константинополь было учреждено агентурное наблюдение за всеми прибывающими в русские воды иностранными пароходами, находящимися на них японцами, а также за японской колонией, находящейся в Константинополе. Ужев начале августа месяца агентурою получены были определенные указания на то, что сведения, сообщенные ДСС Павловым, лишены основания, и морские японские офицеры, действительно выехавшие из Японии, предназначались не для нанесения вреда нашей Черноморской эскадре, адля укомплектования экипажей военных судов, приобретенных японским правительством от бразилийского и чилийского военного флота.

Ввиду этого вверенная мне организация, продолжая по-прежнему вести наблюдение за всеми прибывающими в район агентуры иностранными судами, обратила главное внимание на выяснение японских разведочных сил и их деятельность. За отчетное время были выяснены нижеследующие разведчики-японцы:

1. Негласный японский консул в Константинополе К. Накамура, представитель японского торгового музея в Константинополе.

2. Его помощник, запасной офицер японских войск Т. Ямада, в распоряжении которого состояли дваяпонца, Морисаки и Танака.

3. Доктор археологии, фотограф, инженер Ито (Chieta Ito), все время путешествовавший по побережью Малой Азии и Египту.

4. Корреспондент газеты «Ниши» Торо Матцумото, проживавший на Босфоре в Терапии и наблюдавший за проследованием наших судов через проливы.

5. Профессор Хаяши, бывший в Софии, Константинополе, Пирее, Афинах, Перосе и выехавший затем через Бриндизи в Рим и далее во Францию и

6. Инженер Митсуаки, посетивший Париж и Лондон и имеющий сношения с Бухарестом по организации на юге России военного шпионажа.

Из числа упомянутых лиц агентурою была получена корреспонденция японцев Накамура, Ямада, Матцумото и Митсуаки, каковая по мере получения представлялась мною в подлиннике Департаменту полиции. Независимо от сего, попутно, при наблюдении за Босфором и Дарданеллами чинами агентуры получен был ряд ценных сведений военно-разведческого характера, касающихся вооружений Турции и Греции, доставлены фотографии вновь приобретенных турецким правительством двух миноносцев и указано место в Босфоре, где находятся ныне минные заграждения. Все эти сведения, упомянутые в подробности в прилагаемой агентурной записке[374], были своевременно переданы военно-морскому агенту в Константинополе капитану 2го ранга Шванку и его помощнику г. Щербо.

Кроме того, при формировании охраны Суэцкого канала от вверенной мне организации было выделено три сотрудника, образовавшие отдельную агентуру, находящуюся в распоряжении командированного туда от Морского министерства капитана 2-го ранка Шванка, а также командировано два агента, состоявшие в распоряжении известного Департаменту полиции Жюльена Леруа[375].

В течение шестимесячного пребывания моего в Константинополе я располагал полною возможностью выполнять возложенную на меня задачу благодаря полному покровительству и помощи, оказанными мне как послом Зиновьевым, чинами посольства и консульства в Константинополе, так и военно-морским агентом капитаном 2-го ранга Шванком и его помощником г. Щербо; благодаря этому мне удалось сохранить полное мое инкогнито и избежать каких-либо нежелательных оглашений в печати о цели моей командировки.

Из числа лиц, оказавших особые услуги агентуре и способствовавших успешному выполнению возложенной на меня задачи, я считаю обязанным донести о нижеследующих:

Георгий Дмитриевич Фотиади, наш вице-консул в Смирне, доставивший агентуре ряд весьма ценных услуг и сведений о деятельности в Малой Азии японца Ито и отказавшийся принять средства на наем служащих для этой цели. Ходатайствую о награждении его орденом Св. Анны III степени.

Проживающий в Пирее греческий подданный Сократ Арханиотаки, способствовавший организации агентуры в греческих морях и затем обслуживавший Суэцкий канал под руководством капитана Шванка. Ходатайствую о награждении его медалью на Станиславской ленте с надписью «За усердие».

Кроме того, из числа подведомственных мне агентов я считаю себя обязанным выделить особо полезную деятельность нижеследующих известных Департаменту полиции по службе в заграничной агентуре моих агентов:

1. Георгия Анастасиевича Меласа, проживающего в Бухаресте.

2. Состоявшего в распоряжении бывшего Бессарабского охранного отделения сотрудника Ивана Осиповича Осадчука и

3. Заразившегося при исполнении служебных обязанностей и умершего 20 октября в Константинополе от черной оспы черногорца Михаила Кралевича. Меласу, Осадчуку и вдове Михаила Кралевича, оставшейся с двумя малолетними детьми в Бухаресте, я испрашиваю денежные награды.

Подполковник Тржецяк

ГАРФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Ч. 2. Л. 43-47;

Японский шпионаж в царской России. Сб. док. / Под ред. П. Софинова.

М., 1944. С. 190-192;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 41-43.

№ 42. Письмо Ф. К. Авелана графу В. Н. Ламздорфу

Петербург, 31 января 1905 г. Секретно

Милостивый государь, граф Владимир Николаевич.

Вследствие имевшихся у правительства сведений о намерениях японцев всеми средствами помешать военным нашим судам достигнуть Дальнего Востока, в июне месяце 1904 г. с высочайшего его императорского величества соизволения в Суэцкий канал и Красное море был командирован надворный советник Геденштром, которому было поручено принятие мер по охране эскадры нашей от покушений со стороны японцев от Порт-Саида до Индийского океана.

Эскадра контр-адмирала Фелькерзама и отряд капитана 1-го ранга Добротворского[376] благополучно прошли по Красному морю в Баб-эль-Мандебский пролив, считавшийся одним из самых опасных мест на пути прохождения наших судов. Пребывание последних в Джибути, где последние месяцы находился М. М. Геденштром в течение довольно продолжительного времени, прошло при самых благоприятных условиях.

Исполняя свою командировку при тяжелых условиях пребывания в Красном море летом, М. М. Геденштром выполнил с полным успехом высочайше возложенное на него чрезвычайно важное и трудное поручение, что обеспечило безопасный проход и пребывание в портах наших военных судов и транспортов. Ввиду сего обо всем изложенном почитаю особенно приятным долгом довести до сведения Вашего сиятельства.

Авелан

РГАВМФ.Ф. 417. Оп. 1. Д. 3143. Л. 168-168 об.;

Исторический архив. 1994. № 3. С. 43.

№ 43. Письмо лейтенанта Мисникова А. И. Павлову

Сингапур, 1/14 февраля 1905 г.

Обращаюсь к Вашему превосходительству с просьбой разрешить мне до прихода адм[ирала] Рожественского в эти воды окончить возложенную на меня миссию и явиться на эскадру в качестве офицера. Мне очень дорога возможность присоединиться к моим товарищам и участвовать в новом бою с японской эскадрой. Я думаю, что мое морское начальство не будет иметь ничего против моего намерения. Если Ваше превосходительство дадите мне разрешение, то не откажите известить об этом Главный морской штаб[377].

К сожалению, результат моей первой поездки неудовлетворителен[378]. Я разошелся с японскими военными судами и нашел между Лабуаном и Сингапуром только 2 вспомогательных японских крейсера. Кроме того, я узнал в Лабуане от Harbour-master’а, что 15 января нового стиля японская эскадра держалась ввиду острова в 25 милях. 2 сопровождавших ее транспорта и несколько миноносцев входили в гавань на несколько часов. Harbour-master не сумел сказать, куда направилась эскадра. В гавани Лабуана при мне стоял английский пароход «Schuybkill» в 8000 т водоизмещения. Он объявил свой груз - керосин. В Лабуане этому не верят. Я заметил, что осадка его 29 фут[ов], что для керосина, безусловно, слишком много. Вернее, [что] он нагружен снарядами, а сверху керосин. Директор Лабуанских (Bruni-bay) угольных копей сообщил небезынтересные сведения. Он заметил, что последние месяцы уголь скупается и немедленно после его добывания увозится и угольных запасов в Лабуане не остается. Уголь скупается неизвестно кем, и пароходы уходят немедленно, и он не знает, куда. Я забыл сказать, что показание командира «Schuybkill» сбивчиво: то он пришел из Иокогамы, то идет туда.

Жду с нетерпением быстроходного парохода, о котором Ваше превосходительство телеграфировали X. П. Кристи. Мне тяжело оставаться в бездействии в Сингапуре, особенно ввиду того, что я считаю необходимым дать адмиралу совершенно точные сведения до его ухода с Мадагаскара. По приходе парохода собираюсь идти на острова Xmas, Cocos и Сиберут, как наиболее подозрительные[379].

Искренне уважающий Ваше превосходительство и всегда готовый к услугам Лейтенант Мисников

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2983. Л. 62-62 об.

Автограф Мисникова.

№ 44. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 28 февраля 1905 г. № 113

[...] Кристи телеграфирует из Батавии, указывая на щекотливое положение, в котором он находится вследствие неопределенности его отношения к капитану Полису и к нашему нештатному консулу. Кристи поясняет, что Полис с самого начала отнесся к его прибытию враждебно и, желая сам чрез посредство нештатного консула вести переговоры с губернатором Явы, причем ссылается на данные ему, по его словам, специальные полномочия, внушает голландским властям, что Кристи никакого официального характера не имеет и является руководителем секретного агентства.

Веденные нештатным консулом, по указанию Полиса, переговоры с губернатором, по убеждению Кристи, до сих пор имели обычным результатом издание голландскими властями все более и более стеснительных [для представителей России] постановлений о нейтралитете [в Русско-японской войне]. С другой стороны, наш нештатный агент, имея на месте личные коммерческие интересы, скрывает от властей случаи нарушения нейтралитета в ущерб частным голландцам, например, продажу им пароходов японцам. Ввиду сего Кристи ходатайствует о том, чтобы губернатор Явы был извещен о том, что Кристи командирован распоряжением Министерства иностранных дел на время войны с Япониею путем непосредственных сношений с местными властями в видах разрешения связанных с войной вопросов, независимо от нашего нештатного консула, который остается на прежней должности российского консула.

Почтительнейше прошу указаний, признает ли императорское Министерство возможным сделать с голландским правительством сношение, о коем ходатайствует Кристи, или же мне надлежит отозвать Кристи в Шанхай, так как я опасаюсь, что при создавшихся ныне его отношениях с Полисом и нештатным консулом дальнейшее оставление Кристи в Батавии не только не будет полезным, но может привести к нежелательным недоразумениям[380].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 65. Л. 9—10.

Машинописная копия.

№ 45. Секретная телеграмма П. К. Рудановского в МИД

Сингапур, 5/18 апреля 1905 г.

Адмирал Рожественский просит точно определить местонахождение [японского флота] и состав [его] сил на основании разведок, а не по слухам. Вследствие сего [я] обратился к датскому консулу, который запросил Копенгаген, чтобы дать [мне] два парохода. В пятницу [8/21 апреля] отправляю агента в Манилу[381].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 66. Л. 35.

Машинописная копия.

№ 46. Секретная телеграмма министра графа В. Н. Ламздорфа послу А. И. Нелидову в Париж

С.-Петербург, 5 апреля 1905 г. Шифр

Доверительно. Управляющий Морским министерством обратился ко мне с просьбою, не признано ли будет возможным секретно просить французское правительство, чтобы его представитель в Токио сообщал ежедневно в Сайгон командиру крейсера “Диана” князю [А.А.] Ливену собранные им известия о движении японских военных судов. Ввиду сего не найдете ли Вы возможным самым доверительным образом объясниться по настоящему предмету с г. Делькассе? Казалось бы, г. Арман[382] мог бы представлять эти сведения французским властям в Сайгоне, которые доставляли бы их немедленно конфиденциально князю Ливену. О последующем благоволите телеграфировать[383].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 66. Л. 36.

Машинописная копия.

№ 47. Из секретной телеграммы графа В. Н. Ламздорфа российским консулам в Сингапуре, Гонконге и Шанхае

С.-Петербург, 5 апреля 1905 г. Шифр

Морское ведомство в видах избежания потери времени ходатайствует, чтобы Вы ежедневно сообщали непосредственно в Сайгон командиру крейсера “Диана” князю Ливену все получаемые Вами известия о движении судов японского флота [...][384].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 66. Л. 37.

Машинописная копия.

№ 48. Из секретного доклада П. К. Рудановского в МИД

Сингапур, 7 апреля 1905 г.

[...] Адмирал Рожественский с наиболее ценными кораблями эскадры прошел Сингапур 26 марта до рассвета. Интересно, что ни местные колониальные власти, ни английские крейсера-станционеры не могли распознать шесть броненосцев адмирала Рожественского, который прошел узкий Сингапурский пролив, положительно никем не замеченный. Наши эскадры соединились у острова Домар группы Анамба в воскресенье 27 марта и в пятницу 1 апреля расположились в бухте Камран к северу от Сайгона, где находятся еще и теперь [...][385].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 67. Л. 23-23 об.

Машинописная копия.

№ 49. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

Шанхай, 9 апреля 1905 г. № 213

Кристи телеграммой от 5 апреля из Батавии сообщил, что Полис по приказанию адмирала Рожественского выехал в Сайгон, передал Кристи свои шифры для сношений с Морским штабом и просил следить за нашими угольными транспортами, которые будут прибывать в Батавию и которые наш нештатный консул должен по распоряжению из Петербурга или адмирала Рожественского направлять далее. Одновременно Полис поручил одному из наших секретных агентов на предоставленном мною в его распоряжение германском пароходе «Шахзада» произвести разведку у западного берега острова Люцона. Ныне Кристи телеграфирует, что названный пароход, стоявший в Батавии с 18 марта без всякого груза, был предметом ежедневных придирок местных властей [...]. По убеждению Кристи, ввиду такового отношения местных властей, необходимо оставить всякие попытки направлять что бы то ни было в порты Явы и других голландских владений[386].

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 66. Л. 62-62 об.

Машинописная копия.

Вкладка

Николай II провожает войска в Маньчжурию

Государь император Николай II благословляет войска к походу на Дальний Восток. Неизвестный художник

Вице-адмирал З.П. Рожественский

Броненосец «Князь Суворов»

Вторая Тихоокеанская эскадра покидает Кронштадт. «Наварин» в походном строю

Вторая Тихоокеанская эскадра на ревельском рейде

Эскадренный броненосец «Сисой Великий». Сентябрь 1904 г.

Эскадренный броненосец «Ослабля»

Эскадренный броненосец «Император Александр III». Сентябрь 1904 г.

Эскадренный броненосец «Орел»

Эскадра адмирала Рожественского в пути (снято с броненосца Князь Суворов)

Карта движения эскадры Рожественского в Северном море мимо Доггер Банки

Механический транспорт-мастерская «Камчатка»

Карикатура «Кто сказал, что я плохой? . О Балтийском флоте

Карикатура – Английская пресса оберегает японцев

Карикатура на лордов А. Бальфура и Ландсдоуна

А. Бальфур выступает с речью в Саутгемптоне 16(29) октября 1904 г.

Адмирал сэр Дж. А. Фишер

Карикатура на травлю российской власти после Гулльского инцидента

Международная парижская конференция по расследованию Гулльского инцидента 22 декабря 1904 г

Заседание комиссии по Гулльскому инциденту 1904 г.

Карикатура 1904 года на результат заключения комиссии по Гулльскому инциденту

Броненосец «Наварин» в Суэцком канале

Яхта «Тамара»

Адмирал Х. Того

1

Состав русского флота на Дальнем Востоке к началу Русско–японской войны // Из истории Русско–японской войны 1904–1905 гг. Порт–Артур / Под ред. В. П. Козлова и др. Ответ. Сост. И. В. Карпеев. Т. 2. Воспоминания участников. М., 2008. С. 783. Приложение.

2

См.: Архив внешней политики Российской империи (далее АВПРИ). Ф. 138 (Секретный архив министра). Оп. 467. Д. 217. Л. 1 об. — 2. — Диаграмма русского и японского флотов на Дальнем Востоке. Составил секретарь канцелярии барон Штакельберг 27 января 1904 г.

3

Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, даты даются по «старому», юлианскому, календарю.

4

Здесь и далее названия японских кораблей приведены в транскрипции источника.

5

Цит. по: Новое время. 1904. 22 февраля/6 марта. № 10046. С. 6.

6

См.: АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 2978. Л. 31 об., 112.

7

The Japan Times. 1904. September 18. № 2273. P. 6.

8

Дневник А. Н. Куропаткина / Под ред. М. Н. Покровского. Б. м., 1923. С. 32.

9

Куропаткин А. Н. Русско- японская война 1904–1905 гг. Итоги войны. СПб., 2002. С. 177.Не желая называть подлинного виновника, Николая II, ответственность за это Куропаткин возложил на… 2–ю эскадру: «Поражение под Цусимой, — считал он, — предрешило вступление на путь мирных переговоров и предрешило заключение мира в то время, когда собранная миллионная армия уже готова была к энергичному переходу в наступление». — Там же. С. 210.

10

Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 433. В том же 1905 г. эта серия статей В. А. Теплова была переиздана в Петербурге отдельной брошюрой.

11

Снессарев А. В. Мираж нового времени. Почти роман. СПб.,

1914. С. 67.

12

Исторической правды ради отметим, что этот выбор оказался не так сокрушительно плох, как это могло бы показаться на первый взгляд. Во всяком случае, именно Бирилеву Россия обязана проведением морских реформ 1905–1914 гг.

13

Семенов В. И. Расплата. СПб., 1907. С. 377.

14

Дневники императора Николая II / Под ред. К. Ф. Шацилло. М., 1991. С. 193–194, 197.

15

См., напр.: The Times. 1904. February 26. № 37327. P. 3.

16

Статья У. Уилсона в «Daily Mail» цит. по: The Japan Times. 1904. April 6. № 2131. P. 6.

17

Дневники императора Николая II. С. 2031204.

18

Цит. по: The Times. 1904. April 12. № 37366. P. 3.

19

См.: История внешней политики России. Конец XIX — начало XX века (От русско–французского союза до Октябрьской революции) /

Под ред. А. В. Игнатьева. М., 1997. С. 166. Историк И. В. Лукоянов не исключает, что в действительности инициатива мирного зондажа исходила не от японского посланника Хаяси Тадасу, а от находившегося тогда в Западной Европе отставного министра финансов России С. Ю. Витте. — См.: Лукоянов И. В. «Не отстать от держав.». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX в. СПб., 2008. С. 578–579.

20

Новое время. 1904. 5(18) декабря. № 10333.

21

Новое время. 1905. 2(15) января. № 10361.

22

Новое время. 1905. 3(16) января. № 10362.

23

Hokkaido University. Slavic Research Center library. Коллекция Б. И. Николаевского. Series 65. Box 110. Folder 5. 110:6 — Письмо P. И. Кондратенко А. М. Стесселю. Порт–Артур. 18 сентября 1904 г.

24

Семенов В. И. Указ. соч. С. 301.

25

Флота генерал В. А. Штенгер. Париж. Подготовка 2–й эскадры к плаванию // С эскадрой адмирала Рожественского. Сб. статей (Русское военно–морское зарубежье. Вып. 4). СПб., 1994. С. 32.

26

Семенов В. И. Указ. соч. С. 262.

27

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Кн. 1. М., 1999. С. 170, 214.

28

Российский государственный архив военно–морского флота (далее РГА ВМФ). Ф. 1233 (3. П. Рожественский). Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

29

Штенгер В. А. Указ. соч. С. 30–31.

30

Теоретически существовал и четвертый маршрут, наиболее для тех лет экзотический. 28 апреля 1904 г. на имя военного министра поступило письмо В. Русанова с изложением плана прохода эскадры на Дальний Восток через Северный ледовитый океан (См.: РГА ВМФ. Ф. 417 (Главный морской штаб). Оп. 1. Д. 2953). Немного раньше с аналогичным проектом в письме на «высочайшее» имя выступил капитан Кульчицкий. Кульчицкий уверял, что, выйдя из Балтики в июне, экспедиция, в которой он был готов принять участие в качестве штурмана, уже в августе прибудет к месту назначения (См.: he Times. 1904. April 11. № 37365. P. 3). О том, что русская эскадра сделает попытку пройти на Дальний Восток «северо–восточным» путем, в марте 1904 г. сообщила и парижская газета «Temps». — Цит. по: The Japan Times. 1904. March 12. № 2111. P. 3.

31

Этих броненосцев было семь: «Наварин» (вошел в строй в 1891 г., водоизмещение 10,2 тыс. т), «Сисой Великий» (1894 г., 10,4 тыс. т), «Ослябя» (1898 г., 12,7 тыс. т), «Император Александр III» (1901 г., 13,5 тыс. т), «Орел» (1902 г., 13,5 тыс. т), «Князь Суворов» (1902 г., 13,5 тыс. т) и «Бородино» (1901 г., 13,5 тыс. т). Новейшие из них представляли последнее слово в военном кораблестроении.

32

Государственный архив Российской Федерации (далее ГА РФ). Ф. 102 Департамент полиции, Особый отдел (далее ДП ОО). Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Л. 53.

33

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 201. — Шифрованная телеграмма контр–адмирала А. А. Вирениусакн. А. А. Долгорукову в Берлин. Петербург, 20 апреля 1904 г.

34

Алексеев М. Военная разведка России. От Рюрика до Николая II. Т. 1. М., 1998. С. 120–121; ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 11. Ч. 2. Л. 171–180.

35

Генерал К. Н. Дессино еще 18 апреля (1 мая) 1904 г. направил начальнику полевого штаба наместника секретный рапорт следующего содержания: «По полученным сведениям, Япония, чтобы воспрепятствовать приходу нашего Балтийского флота на Дальний Восток, решила отправлять партиями морских офицеров на путь следования этого флота и фрахтовать для них яхты для крейсирования, особливо в Красном море. 8 японских морских офицеров с английским механиком Henry R. Harvy на днях проехали через Шанхай. Кроме того, мне известно, что японцы ищут для покупки быстроходные пароходы. Вообще же Япония покупает много пароходов; постоянно можно видеть в Шанхае английские и американские экипажи, возвращающиеся домой пассажирами, вследствие продажи пароходов. Об отправлении японских офицеров на путь следования нашего флота я телеграфировал Главному штабу. Генерального штаба генерал–майор Дессино». — Российский государственный военно-исторический архив (далее РГВИА). Ф. 846 (Военно–ученый архив — ВУА). Оп. 16. Д. 27262. Л.135.

1(14) мая 1904 г. тот же генерал Дессино направил в полевой штаб наместника следующую шифрованную телеграмму: «Япония, чтобы помешать нашему флоту из России придти сюда, шлет на предполагаемый путь партиями морских офицеров, которые будут разъезжать в особенности в Красном море на фрахтованных пароходах. № 439». — РГВИА. Ф. 846 (ВУА). Оп. 16. Д. 27262. Л. 21. Перевод шифрованной депеши военного агента из Шанхая в Мукден генерал–квартирмейстеру штаба наместника генерал–майору В. Е. Флугу. Подана 1 мая 1904 г., получена 2 мая 1904 г.

36

Вскоре их имена также были установлены — Идэ и Мацумото.

37

10,2 кг.

38

АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 2978. Л.123. — Шифрованная телеграмма консула К. Ф. Болотовского А. И. Павлову в Шанхай. Гонконг, 21 мая 1904 г.

39

РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 402.

40

Могилевич А., Айрапетян М. Легенда и правда о «гулльском инциденте» 1904 г. // Исторический журнал. 1940. № 6. С. 44.

41

РГА ВМФ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 53. Л. 405.

42

АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 2978. Л. 17.

43

АВПРИ. Ф. 184 (Посольство в Лондоне). Оп. 520. Д. 1127. Л. 49. — Письмо вице–консула в Кардиффе Фуругельма в российское посольство в Лондоне. Кардифф, 7(20) мая 1904 г. № 37.

44

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 354–354 об., 403.

45

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 379, 380, 396, 452.

46

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3103. Л. 30–83. — Переписка по вопросу об охране эскадры Рожественского в Балтийском море. Август- сентябрь 1904 г.

47

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Л. 322322 об.

48

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 3. Л. 239–239 об.

49

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 3. Л. 269.Советский историк Н. В. Новиков, процитировав некоторые из этих писем, без колебаний объявил их «сфабрикованными Гартингом и его агентурой фальшивками» (Новиков Н. В. Гулльский инцидент и царская охранка // Морской сборник. 1935. № 6. С. 102). На самом деле эти документы были добыты в японских западноевропейских миссиях И. Ф. Манасевичем- Мануйловым (частью его собственной агентурой, частью получены им от французов). Что же касается А. М. Гартинга, то, ознакомившись с некоторыми из этих материалов, он предположил, что они «апокрифичны», другими словами, выразил сомнение в их подлинности. Чем было вызвано такое недоверие к информации Мануйлова, читатель узнает позднее. Здесь же уместно обратить внимание на приемы и методы работы с источниками, принятые в советской историографии, при том, что Н. В. Новиков — один из наиболее осведомленных и добросовестных советских специалистов по интересующей нас теме.

50

АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 2980. Л. 139. — Телеграмма Павлова в МИД. Шанхай, 12 ноября 1904 г. № 718.

51

АВПРИ. Ф. 143 (Китайский стол). Оп. 491. Д. 2979. Л. 11–11 об. — Телеграмма Павлова в главную квартиру наместника в Мукден и в МИД. Шанхай, 24 октября 1904 г. № 662.

52

Цит. по: Могилевич А., Айрапетян М. Легенда и правда о «гулльском инциденте» 1904 г. // Исторический журнал. 1940. № 6. С. 45.

53

Россия и Япония на заре XX столетия. Аналитические материалы отечественной военной ориенталистики / Под ред. В. А. Золотарева. М., 1994. С. 526.

54

Новое время. 1904. 14(27) апреля. № 10098. С. 2.

55

The Japan Times. 1904. March 19. № 2117. P. 6. Перепечатка из газеты «Nichi‑Nichi».

56

Это не помешало японскому военно–морскому атташе в Лондоне М. Кобураги в апреле 1904 г. во всеуслышание заявить, будто «в японском флоте нет подводных лодок» и морское ведомство его страны «придает главнейшее значение» не им, а «автоматическим минам». — Цит. по: Киевлянин. 1904. 10(23) апреля. № 99.

57

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2980. Л. 46 об. — Шифрованная телеграмма Павлова главнокомандующему в Гунжулин. Шанхай, 19 марта 1905 г.

58

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 2. Л. 171. — Перевод полученной агентурным путем записки из японской миссии в Гааге.

59

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2979. Л. 76.

60

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3016. Л. 183.

61

Протоколы этих совещаний см.: РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3103. Л. 215.

62

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3017. Л. 77–78.

63

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3103. Л. 15. — Отношение контр–адмирала А. А. Вирениуса к вице–адмиралу А. А. Бирилеву. С. — Петербург, 10 июня 1904 г. № 2787.

64

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 21 об.

65

См.: The New York Times. 1904. June 10. № 16984. P. 1.

66

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3018. Л. 22–23. — Доклад помощника начальника Главного морского штаба контр–адмирала А. А. Вирениуса управляющему Морским министерством. 14 июня 1904 г.

67

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3018. Л. 22 об.

68

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3015. Л. 450. — Срочное и весьма секретное письмо министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа управляющему Морским министерством вице-адмиралу Ф. К. Авелану. С. — Петербург, 16 июля 1904 г. № 1220.

69

АВПРИ. Ф. 150 (Японский стол). Оп. 493. Д. 265. Л. 13–14 об. 15–22. — Донесение посла в Швеции Е. К. Бюцова Ламздорфу. Стокгольм, 12/25 июля 1904 г. № 509; копия с донесения Березникова Бюцову. 3/16 июля 1904 г.

70

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3018. Л. 34–34 об.

71

В одной из своих шифрованных телеграмм, направленных в Токио, японский дипломат писал из Парижа: «Лучше обождать. Нужно ранее изучить все способы для устройства столкновения. Жду по этому поводу распоряжений» (ГАРФ. Ф. 102 ДП Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 2. Л. 167). Телеграмма была перехвачена и расшифрована русской контрразведкой.

72

РГА ВМФ. Ф. 531 (2–я Тихоокеанская эскадра). Оп. 1. Д. 93. Л. 2–3.

73

АВПРИ. Ф. 167 (Посольство в Берлине). Оп. 509. Д. 18–ж. Л. 13 об. — 14 — Копия всеподданнейшей записки В. Н. Ламздорфа от 23 февраля 1905 г. с резолюцией Николая II.

74

Цит. по: Новиков Н. В. Указ. соч. С. 97.

75

Штенгер В. А. Указ. соч. С. 39.

76

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 105.

77

ВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1127. Л. 86. — Шифрованная телеграмма секретаря российского посольства в Лондоне кн. П. Волконского российским консулам в Лондоне, Гулле, Ливерпуле и Кардиффе. Лондон, 2(15) июня 1904 г.

78

Штенгер В. А. Указ. соч. С. 38.

79

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. 316. 1904(II). Д. 11. Ч. 2. Л. 165.

80

Каждый из российских нелегальных агентов использовал свои методы тайной переписки с Петербургом. Тржецяк, например, многие свои донесения посылал на квартиру В. С. Зыбина в виде частных писем, почему и не находил нужным их шифровать. Ответные шифрованные телеграммы направлялись ему на имя посла И. А. Зиновьева в российскую миссию в Константинополе без упоминания имен не только Тржецяка, но и Цитовского. О том, что депеша предназначалась именно Тржецяку, в посольстве узнавали по подписи — «Lopoukchine».

81

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 60. Л. 138.

82

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 24. Л. 103104.

83

The Times.1904. October 24. № 37533. P. 3.

84

ГА РФ. Ф. 102 ДП 00.

Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 6. Л. 35–35 об.

85

Японский шпионаж в царской России. С. 188. — Рапорт военного агента в Копенгагене и Стокгольме Генерального штаба полковника Алексеева начальнику военно–статистического отдела Главного штаба. 17 августа 1904 г.

86

Японский шпионаж в царской России. С. 188. — Рапорт военного агента в Копенгагене и Стокгольме Генерального штаба полковника Алексеева начальнику военностатистического отдела Главного штаба. 17 августа 1904 г.

87

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 49. Л. 129.

88

Штенгер В. А. Указ. соч. С. 38–39.

89

Семенов В. И. Указ. соч. С. 236.

90

Семенов В. И. Указ. соч. С. 259.

91

Семенов В. И. Указ. соч. С. 242.

92

Цит. по: The Japan Times. 1904. December 3. № 2334. P. 6.

93

The Times. 1904. October 24. № 37533. P. 3.

94

От Либавы до Цусимы. Письма к жене флагманского корабельного инженера 2–й Тихоокеанской эскадры Е. С. Политовского. СПб., 1906. С. 3–8; РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3126. Л. 82–83 об. — Письмо младшего врача броненосца «Император Александр III» Б. Бертенсона к отцу от 10 октября 1904 г.; ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 19. Л. 49–49 об. — Письмо Неймана с крейсера «Алмаз» в Москву от 12 октября 1904 г. (перлюстрировано Департаментом полиции).

95

Князь А. Чегодаев–Саконский. На «Алмазе» от Либавы через Цусиму во Владивосток. М., 1910. С. 4. Качеством, о котором пишет мемуарист, обладали мины англичанина Уайтхэда (Whitehead), разработанные еще в 1880–е гг. и в начале XX в. находившиеся на вооружении японского ВМФ.

96

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. Д. 49. Л. 136. На самом деле датские проливы на тот момент прошли 7 русских броненосцев, 6 крейсеров, 8 миноносцев и 5 транспортных судов.

97

В действительности «Дмитрий Донской» официально классифицировался как броненосный крейсер.

98

См.: РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3144. Л. 165–168 об.

99

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 11. Л. 173.

100

Новиков Н. В. Указ. соч. С. 100, 103.Того же, что Новиков и Лукин, мнения придерживаются В. Ю. Грибовский, В. П. Познахирев, И. Н. Кравцев, многие другие современные отечественные и все известные нам зарубежные исследователи. Разновидностью этой точки зрения является версия, изложенная авторами многотомных «Очерков истории российской внешней разведки», а вслед за ними и Е. Ю. Сергеевым (Sergeev E. Y. Russian Military Intelligence in the War with Japan, 1904–05. Secret Operations on Land and Sea. London, New York, 2007). Ни словом не помянув Гартинга в деле охраны 2–й Тихоокеанской эскадры (что само по себе требует большого искусства), всю ответственность за «гулльский инцидент» они возложили на Мануйлова, который, напомним, добыл некоторые документы, раскрывавшие замыслы японцев на этот счет. «Какой‑либо реальной угрозы эскадре Рожественского со стороны японцев в европейских водах, конечно, не было и быть не могло [!], — утверждают специалисты по истории российской внешней разведки. — «Информация» Мануйлова, по всей видимости, представляла собой его собственную выдумку или ловко подсунутую дезинформацию противника, которая чуть не привела к разрыву дипломатических отношений с Великобританией» (Очерки истории российской внешней разведки. В 6 томах / Под ред. Е. М. Примакова. Т. 1. М., 1996. С. 211–212). Вкладом Е. Ю. Сергеева в эту выдуманную схему является такое же вымышленное сообщение о том, будто с японской стороны главным наблюдателем «всех маневров русской флотилии» после ее выхода из Либавы был полковник Мотодзиро Акаси — См.: Sergeev E. Y. Op. cit. P. 142.

101

Лукин А. «Гулльский инцидент» и охранка // Последние новости. 1935. 16 сентября.

102

Новиков–Прибой А. Цусима. Фрунзе, 1984. С. 76.

103

Новиков–Прибой А. Цусима. Фрунзе, 1984. С. 77.

104

Это подтверждают и другие очевидцы. Русский вице–адмирал Г. Ф. Цывинский в 1879 г. и потом «каждый раз, проходя Догербанку, заставал здесь весь горизонт покрытый огнями рыболовных судов». (Цывинский Г. Ф. 50 лет в императорском флоте. Рига, б/д. С. 23.)

105

«Извиняет» Рожественского только то, что невозможно было заранее предугадать, в какой части этой обширной отмели (свыше 500 км в длину и около 70 в ширину) в тот момент находились рыбаки.

106

Семенов В. И. Расплата. СПб., 1907. С. 253.

107

От Либавы до Цусимы. С. 9.

108

Обращает на себя внимание сходство этого нападения (если оно действительно имело место) с действиями японских миноносцев против русских кораблей на рейде Порт–Артура поздним вечером 26 января 1904 г.: торпедная атака там также была проведена ночью, на цель миноносцы выходили с потушенными огнями и действовали поодиночке. Все это объяснялось господствовавшими тогда представлениями о возможностях боевого использования этого типа кораблей. По словам морского обозревателя газеты «Биржевые ведомости», миноносец — «это морской хищник, который может одолеть врага не в регулярном бою, а схватив его врасплох за горло» («Биржевые ведомости». 1904. 13(26) октября. № 525); «единственное разумное употребление миноносцев — это ночные атаки», — вторил ему «Прибой» (Н. Л. Кладо) со страниц «Нового времени» (Новое время. 1904. 6(19) марта. № 10059. С. 2). Близко подходить к цели миноносцы вынуждала не только плохая видимость, но и ограниченная дальность тогдашних торпед, которая не превышала 10 кабельтовых, или примерно 2 км.

109

Здесь и далее без специальных отсылок цитируются документы, помещенные в Приложении к настоящей книге.

110

П. А. Вырубов, младший минер на «Князе Суворове». Во время цусимского боя отказался покинуть тонущий броненосец и погиб от прямого попадания японского снаряда.

111

Семенов В. И. Указ. соч. С. 257259.

112

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 19. Л. 49 об.

113

Русь. 1904. 26 октября (8 ноября). № 315.

114

РГА ВМФ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 53. Л. 16.

115

Официальное название этого траулера — «Minnow».

116

Правильно: «Spurn Head».

117

Как выяснилось впоследствии, многие из них приняли русские корабли за британские военные суда, которые возвращались домой с учений. Об этих маневрах накануне писали английские газеты.

118

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 436; The Times. 1904. October 24. № 37533. P. 7; October 25. № 37534. P. 8.

119

The Westminster Gazette. 1904. October 24.

120

Connaughton R. M. The War of the Rising Sun and Tumbling Bear. A Military History of the Russo‑Japanese War, 1904–1905. London & New York, 1988. P. 247.

121

Цит. по: Ibid.

122

The Times. 1904. October 25. № 37534. P. 3.

123

Цит. по: Francis H. Skrine. The Incident on the Dogger Bank. Two Open Letters to Sir Henry Seymour King (M. P. for Central Hull). London, 1904. P. 7–8.

124

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 440.

125

Neilson K. Britain and the Last Tsar. British Policy and Russia., 1894–1917. Oxford, 1995. P. 85–87.

126

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 8–9. — Секретная телеграмма графа В. Н. Ламздорфа графу А. К. Бенкендорфу в Лондон. Петербург, 3(20) ноября 1904 г.; Foreign Office Russian Correspondence (далее — F. O.R. C.). 65/1729. P. 11. — Депеша маркиза Лансдоуна сэру Хардингу в Петербург. Лондон, 24 октября 1904 г.

127

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 437–438.

128

Цит. по: Новое время. 1904. 13(26) октября. № 10280 (сообщение агентства Рейтер); The Times. 1904. October 26. № 37535. P. 5.

129

Цит. по: The Japan Times. 1904. October 27. № 2304. P. 6.

130

Цит. по: The Times. 1904. October 27. № 37536. P.3

131

Цит. по: The Japan Times. 1904. October 30. № 2307. P. 6.

132

Цит. по: Гребенщикова Г. А. Инцидент в Северном море // Гангут. Научно–популярный сб. статей по истории флота и судостроения. СПб., 2007. № 41. С. 117.

133

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 438.

134

Русь. 1904. 15(28) октября. № 304.

135

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 442–443.

136

The Times. 1904. October 29.

137

F. O. R. C. 65/1729. P. 202. — ДепешаЛансдоунаХардингу в Петербург. Лондон, 27 октября 1904 г.

138

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Март (№ 3). С. 343.

139

Среди репортеров- «неудачников» оказался и знаменитый впоследствии сценарист, драматург и кинодеятель Эдгар Уоллас (E. Wallace), тогда — 29–летний, никому еще не известный корреспондент лондонской «Daily Mail». Редакционное задание ему надо было выполнять во что бы то ни стало, и Уоллас «нашел» на берегу двух младших офицеров с русской эскадры (в борделе, конечно) и, подпоив, «узнал» по секрету, что адмиралу Рожественскому на Доггер-банке было «видение», под влиянием которого он якобы и приказал открыть огонь. В следующем пункте стоянки эскадры, Танжере, Уоллас «своих» русских отыскать не смог и пришел к выводу, что «вычисленные» командованием, оба уже покоятся на дне морском. Вся эта совершенно невероятная и дикая история была тут же опубликована «Daily Mail», а оттуда преспокойно перекочевала на страницы книги современного английского автора. — См.: Westwood J. N. Op. cit. P. 141–142.

140

Цит. по: Крымский вестник. 1904. 22 октября. № 270; Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 852–853.

141

«В финансовых и деловых сферах, в публике войны не желают», — писал генерал Н. С. Ермолов в конце октября 1904 г. (Цит. по: Сергеев Е. Ю., Улунян Ар. А. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900–1914. М., 1999. С. 66). Позднее английский исследователь Артур Мардер характеризовал тогдашнюю воинственность британских властей как «восхитительную оперу–буфф» (Цит. по: Neilson K. ‘A Dangerous Game of American Poker’: The Russo‑Japanese War and British Policy // The Journal of Strategic Studies. 1989. March. Vol. 12. № 1. P. 80), в чем, однако, с ним трудно согласиться.

142

Цит. по: Neilson K. Britain and the Last Tsar. British Policy and Russia. 1894–1917. Oxford, 1995. P. 248.

143

Westwood J. N. Op. cit. P. 141.

144

Цит. по: Русь. 1904. 15(28) октября. № 304.

145

Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 441.

146

См.: Neilson K. Britain and the Last Tsar. P. 47.

147

F. O. R. C. 65/1729. P. 343. — Шифрованная телеграммаАдмиралтейства командующему Средиземноморской эскадрой. Лондон, 25 октября 1904 г.

148

Любопытно, что британское Адмиралтейство сочло необходимым указать своему адмиралу на «панические настроения», которым «подвержены» русские моряки, особенно ночью. — См.: F. O. R. C. 65/1729. P. 271. — Телеграмма Адмиралтейства командующему флотом Канала. Лондон, 28 октября 1904 г.

149

Connaughton R. M. Op. cit. P. 247.

150

F. O. R. C. 65/1729. P. 343–344. — Шифрованная телеграммаАдмиралтейства командующему флотом Канала. Лондон, 27 октября 1904 г. Р. 27. — Шифрованная телеграмма командующего флотом Канала в Адмиралтейство. Гибралтар, 2 ноября 1904 г.

151

F. O. R. C. 65/1729. P. 270. — Телеграмма британским консулам в Барселоне, Бильбао, Малаге, Корунье, Лиссабоне. Лондон, 28 октября 1904 г.

152

Цит. по: Крымский вестник. 1904. 16 октября. № 266.

153

F. O. R. C. 65/1729. P. 410. — Телеграмма Адмиралтейства командующему флотом Канала. Лондон, 29 октября 1904 г.

154

Цит. по: Connaughton R. M. Op. cit. P. 249.

155

Жерве Б. Б. Гулльский инцидент // Военная энциклопедия. Т. 8. СПб., 1912. С. 531.

156

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 63. Л. 195–197 об.

157

Цит. по: Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 443–448; Февраль (№ 2). С. 853.

158

Аргус. Миноноски, нападавшие на балтийскую эскадру. Лондон, 27 января (9 февраля) // Новое время. 1905. 4(17) февраля. № 10387. С. 4.Вместе с тем, в своей секретной записке в Форин Офис Луи Баттенбергский засвидетельствовал, что, по данным британской военно–морской разведки, никаких не только японских или английских, но миноносцев и других стран в момент инцидента на Доггер–банке не было. При этом принц не исключал, что сообщение Рожественского о том, что никакой корабль его эскадры не был оставлен на месте происшествия до утра следующего дня, является «абсолютно ложным». — См.: Neilson K. Britain and the Last Tsar. P. 257; F. O. R. C. 65/1729. P. 236–237. — Записка Луи Баттенбергского по поводу телеграмм Рожественского от 27 октября 1904 г.

159

Цит. по: Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 865; Апрель (№ 4). С. 719.

160

The New York Times.1904. October 25. № 17101. P. 1.

161

F. O. R. C. 65/1729. P. 72. — Депеша Лансдоуна Хардингу в Петербург. Лондон, 25 октября 1904 г.

162

F. O. R. C. 65/1729. P. 34. — Конфиденциальная депешаХардингаЛансдоуну в Лондон. Петербург, 24 октября 1904 г.

163

См., напр.: Constantine Pleshakov. The Tsar’s Last Armada. Basic Books, 2002. P. 109; Pertti Luntinen, Bruce W. Menning. The Russian Navy at War, 1904—05 // The Russo‑Japanese War in Global Perspective. World War Zero / ed. by J. Steinberg, B. Menning & others. 2 vols. Leiden, Boston, 2005. Vol. 1. P. 247–248.

164

См.: F. O. R. C. 65/1729. P. 343. Шифрованная телеграмма Адмиралтейства вице–адмиралу, командующему флотом Канала. Лондон, 27 октября 1904 г.

165

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1158. Л. 24–25 об. — Письмо Лансдоуна Бенкендорфу. Лондон, 13(26) октября 1904 г. Автограф.

166

Charles Hardinge. Old Diplomacy. London, 1947. — Цит. no: The Russo‑Japanese War, 1904—5. A Collection of 8 vols. / Compiled & introduced by Ian Nish. Vol. 1. Global Orient, 2003. P. 122.

167

F. O. R. C. 65/1729. P. 268–269. — Записка Лансдоуна Бенкендорфу. Лондон, 28 октября 1904 г. Накануне сам Лансдоун почти то же предлагал русскому правительству. Но, как признал в своих только что цитированных мемуарах Хардинг, инициатива в данном вопросе все‑таки исходила от русской стороны.

168

Дневники императора Николая II. С. 234.

169

The Times. 1904. November 3. № 37542. P. 3.

170

F. O. R. C. 65/1730. Р. 84–93. — Конфиденциальная депеша ХардингаЛансдоуну в Лондон. Петербург, 31 октября 1904 г.

171

Charles Hardinge. Old Diplomacy. P. 123.

172

F. O. R. C. 65/1730. Р. 348; 65/1731. Р. 373, 374. — Конфиденциальные телеграммы Адмиралтейства командующему флотом Канала в Гибралтар (Лондон, 3 ноября 1904 г.), командующему эскадрой у мыса Доброй Надежды и в Форин Офис (Лондон, 17 ноября 1904 г.).

173

The Times. 1904. November № 37543. P. 8.

174

Цит. по: Новое время. 1905. 2(15) февраля. № 10385. С. 2.

175

Подробнее о созыве и работе этой конференции см.: Рыбаченок И. С. Гаагская конференция мира. М., 2004.

176

Это согласие последовало не сразу. 18(31) октября Лансдоун, излагая Хардингу содержание своей только что состоявшейся беседы с Бенкендорфом, сообщил, что особо подчеркивал, что в числе офицеров–свидетелей должны быть отдавшие приказ открыть огонь в ночь на 22 октября на Доггер–банке и что британская сторона «не может удовольствоваться только подчиненными офицерами» (См.: F. O. R. C. 65/1730. Р. 29–30. — Конфиденциальная депеша Лансдоуна Хардингу в Петербург. Лондон, 31 октября 1904 г.). Вечером того же дня британское Адмиралтейство секретно известило командующих средиземноморской эскадрой и флота Канала, что «ситуация снова обострилась», поскольку «русские пытаются минимизировать свои уступки» (там же. Р. 69 — Секретные телеграммы Адмиралтейства на Мальту и в Гибралтар командующим флотами. Лондон, 31 октября 1904 г.). Однако российская сторона недвусмысленные намеки англичан на привлечение командующего своей эскадрой в качестве сначала свидетеля, а затем, возможно, и обвиняемого, проигнорировала и окончательный список своих свидетелей–моряков представила Лансдоуну только 2 ноября, когда армада Рожественского уже покинула испанский порт. Попытка Лондона «отыграть назад» увязла в спорах о том, можно ли смысл слова «responsible» (ответственный) свести к понятию «eye‑witness» (очевидец); практических последствий эта «лингвистическая» полемика уже не имела. Хотя 1 ноября в своей телеграмме в Лондон адмирал Бересфорд высказал решимость потопить русский флот в случае, если тот не подчинится его (Бересфорда) приказу вернуться из Танжера в Гибралтар, Адмиралтейство ответило в успокоительном смысле: «Ситуация должна скоро улучшиться». — См.: там же. Р. 221–224. — Секретная телеграфная переписка Адмиралтейства с командующим флотом Канала. 1–2 ноября 1904 г.

177

F. O. R. C. 65/1730. Р. 38–40. — Текст англо-российской декларации 12(25) ноября 1904 г.

178

24 января 1905 г. им в помощь из Лондона прибыли морской офицер капитан Роджер Кейес (R. N. Keyes) и представитель Департамента военно–морской разведки (Naval Intelligence Department — NID) майор Эдвард Дэниел (E. Y. Daniel). — См.: F. O. R. C. 65/1734. P. 167.

179

179 — АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 1 об. — Донесение советника посольства во Франции Неклюдова послу в Париже Нелидову. Париж, 22 декабря 1904 г./ 6 января 1905 г.

180

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 180, 187. Повышенное внимание к скромной фигуре Карла Лунда, проявленное британским Адмиралтейством, а затем и Форин Офис после публикации его интервью «Daily Mail», объяснялось тем, что благодаря ему в Лондоне узнали, что несколько снарядов, выпущенных российскими кораблями на Доггер–банке, попали в крейсер «Аврора», на которой тот служил. Тут же родилась идея привлечь его в качестве свидетеля на будущем международном разбирательстве — поверенный в делах в Копенгагене Лич (Leech) получил указание заполучить Лунда в таковые «всеми возможными способами» и без оглядки на финансовую сторону дела. — См.: F. O. R. C. 65/1732. P. 24. — Депеша Адмиралтейства в Форин Офис. Лондон, 22 ноября 1904 г.; Р. 42–43 — Телеграмма Лансдоуна Личу в Копенгаген. Лондон, 24 ноября 1904 г.

181

F. O. R. C. 65/1732. P. 96. — Конфиденциальная телеграмма Лича Лансдоуну в Лондон. Копенгаген, 25 ноября 1904 г.

182

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 25 об.

183

Цит. по: Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 860.

184

F. O. R. C. 65/1734. P. 126.

185

Цит. по: The Japan Times. 1904. December 23. № 2351. P. 3.

186

АВПРИ. Ф. 187 (Посольство в Париже). Оп. 524. Д. 2551. Л. 15 об. — Письмо посланника в Брюсселе Н. Н. Гирса послу А. И. Нелидову в Париж. Брюссель, 10(23) декабря 1904 г.

187

Таубе М. А. «Зарницы». Воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900–1917). М., 2007. С. 64.Среди шести найденных свидетелей были: швед П. Лёфстрём (P. Lofstrom), слесарь–механик, очутившийся в Англии «без заработка» (утверждал, что поздним вечером 19 октября на морском берегу близ Ньюкастля встретил знакомого японца с сообщником, которые на его глазах пересели с лодки в двухтрубный миноносец неизвестной национальности); британец Томас Игл (Th. D. Eagle), матрос гулльского траулера «Ava» (сначала «наблюдал» на Доггер–банке какой‑то миноносец, затем заявил, что высказал это в пьяном виде); матросы–англичане Уелш (Welsh) и Беннет (Bennet), которых какой‑то японец якобы нанимал на ночь инцидента «для опасного предприятия» в море, но те не явились, проспав условленный час в доме терпимости, и тому подобная публика. Один из членов русской делегации в Париже в этой связи верно заметил, что «показания подобных свидетелей не только не прибавят ничего к нашим доводам, но, напротив того, уменьшат в глазах комиссаров то безусловно выгодное впечатление, которое произвели показания наших офицеров» (АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 36). Из всех этих свидетельств в документальное приложение к российскому докладу вошли только показания Лёфстрёма и Игла, но и показания этого последнего барон Таубе на одном из закрытых заседаний комиссии оказался вынужден признать «ничего не стоящими» (F. O. R. C. 65/1735. P. 48. — Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 2 февраля 1905 г.).

188

См.: F. O. R. C. 65/1734. P. 72, 85, 131, 159; 65/1735. Р. 78.

189

F. O. R. C. 65/1729. P. 236–237. — Записка Луи Баттенбергского по поводу телеграмм Рожественского от 27 октября 1904 г.

190

190 — АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1191. Л. 8 об.

191

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 19. Л. 31–32, 37–37 об.

192

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 56.

193

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1158. Л. 65–65 об.

194

Очень скоро эти опасения подтвердились. 2(15) ноября 1904 г. в газете «Standard» были опубликованы «сногсшибательные» материалы по «гулльскому делу» — донесение русского тайного агента в Лондоне, якобы целиком взятое из депеши Хаяси в Токио, с детальным описанием подготовки японских миноносцев к нападению на суда Рожественского и их действий на самой Доггер–банке. Эта публикация, секретно доносил в Петербург посол Нелидов, «суть произведение известного лжеца и авантюриста Николая Нотовича. Твердо установленная дурная репутация его заставляет относиться с крайней осторожностью к его рассказам, которые уже вызвали протест со стороны Хаяши. А потому я считаю опасным придавать этому письму значение документа для комиссии. Нотович способен на интригу и в пользу Японии». Русский император, знавший Нотовича за «весьма ненадежного человека», согласился с доводами посла (См.: АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 63. Л. 16). Несмотря на это, обещания награды свидетелям все‑таки были напечатаны от лица русского правительства в нескольких немецких и датских газетах, выходивших в заштатных портовых городах.

195

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 19. Л. 45–45 об., 48.

196

196 — ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. (II). Д. 1. Ч. 4. Л. 206.

197

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 5. Л. 91. — Разбор шифрованной телеграммы Мануйлова из Парижа от 5 ноября 1904 г.

198

ГА РФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 1. Ч. 5. Л. 419. — Перевод с японского языка записки от 8 ноября 1904 г. на имя Митцухаси.

199

The Times. 1904. November 16. № 37553. P. 5.

200

Таубе М. А. Указ. соч. С. 54–55.

201

The Times. 1904. December 21. № 37583. P. 3.

202

Таубе М. А. Указ. соч. С. 60.

203

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 1 об. — Записка Неклюдова Нелидову. Париж, 22 декабря 1904 г./4 января 1905 г.

204

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 17 об. — 18 об.

205

Таубе М. А. Указ. соч. С. 54.

206

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 29 об. — Заявление Таубе на одном из закрытых заседаний международной следственной комиссии в Париже в январе 1905 г.

207

Крымский вестник. 1904. 12(25) декабря. № 318; Русский вестник. 1905. Апрель (№ 4). С. 695696.

208

Впрочем, еще в конце октября 1904 г. «Times» поместила заметку, в которой говорилось, будто команда траулера «Kennett» была обстреляна русским военным судном в семь утра следующего дня, а рыбаки с «Moulmein» и «Mino» видели такие же пароходы в 4 и 6 утра этого же числа соответственно. — The Times. 1904. October 29.

209

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 64. Л. 171. — Резолюция Николая II на секретной телеграмме графа Бенкендорфа из Лондона в МИД от 13(26) февраля 1905 г.

210

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1158. Л. 171. — Письмо Лансдоуна Бенкендорфу. Лондон, 23 февраля (8 марта) 1905 г. Автограф.

211

Новое время. 1905. 7(20) января. № 10366.

212

Новое время. 1905. 15(28) января. № 10367.

213

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 11–11 об. — Донесение Неклюдова Нелидову. Париж, 7(20) января 1905 г. № 2.

214

F. O. R. C. 65/1734. P. 217. — Черновик письма на бланке Форин Офис О’Берну в Париж. Лондон, 22 января 1905 г.

215

Таубе М. А. Указ. соч. С. 73.

216

Новое время. 1905. 15(28) января. № 10367.

217

F. O. R. C. 65/1734. P. 405–407. Письмо О’Берна в Форин Офис. Париж, 28 января 1905 г.

218

The Times. 1905. February 1. № 37619. P. 3.

219

Согласно регламенту комиссии, проблему присяги каждый свидетель был вправе решать для себя по собственному усмотрению. Тот же документ установил рабочим языком заседаний французский, почему русские офицеры после перевода своих

показаний на французский язык прочли их вновь уже на этом языке.

220

АВПРИ. Ф. 187. ОП. 524. Д. 2575. Л. 26 об., 31, 31 об. — Донесения Неклюдова Нелидову. Париж, 19 января (1 февраля) 1905 г. № 4 и 20 января (2 февраля) 1904 г. № 5.

221

F. O. R. C. 65/1734. P. 418. — Депеша О’БернаЛансдоуну в Лондон. Париж, 31 января 1903 г.; там же. 65/1735. Р. 4–5. — Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 1 февраля 1905 г.

222

Цит. по: Новое время. 1905. 2(15) февраля. № 10385.

223

Новое время. 1905. 1(14) февраля. № 10384.

224

F. O. R. C. 65/1735. P. 24. — Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 2 февраля 1905 г.

225

Барон Таубе в частном разговоре пояснил О’Берну, что «Отт настолько усердно бросился наслаждаться столичными удовольствиями, что было признано необходимым «репатриировать» его за казенный счет». — См.: F. O. R. C. 65/1735. Р. 5. — Депеша О’Берна Лансдоуну в Лондон. Париж, 1 февраля 1905 г.

226

Новое время. 1905. 19 января (1 февраля). № 10371.

227

Новое время. 1905. 18 (31) января. № 10370. Существовала и другая версия обстрела шведского парохода, причем в изложении всех тех же Ионсона и его помощника в интервью шведским газетам сразу по прибытии в порт Gefle 13(26) октября. Капитан сообщил, что вечером 8(21) октября в Северном море в 90 милях от Ютландии «большой корабль, очевидно, русский крейсер» начал освещать его судно прожекторами, а затем произвел выстрел, после чего Ионсон распорядился поднять флаг шведского торгового судна. Несмотря на это, «последовали выстрелы в нашу сторону из орудий разных калибров [?]», причем обстрел начинался дважды и оба раза продолжался 10–15 минут. Помощник Ионсона рассказал, что по его пароходу с расстояния в 900 метров в общей сложности было сделано не менее ста выстрелов, впрочем, не причинивших ущерба ни судну, ни его команде; инцидент продолжался час — примерно с 20.30 до 21.30. Отвечая на вопрос о причинах обстрела, шведский моряк предположил, что, «возможно, «Aldebaran» приняли за миноносец, поскольку нас тщательно рассматривали с разных сторон» (См.: F. O. R. C. 65/1729. P. 397 — Изложение интервью капитана Ионсонаи его помощника шведским газетам в Gefle’e). Шведские газеты отнеслись к этим известиям с недоверием, общественность осталась равнодушной, а официальный Стокгольм (в лице министра иностранных дел) отозвался о сообщениях своих моряков, как о «преувеличении» (там же. 65/1730. Р. 303–304 — Депеша посла Великобритании в Швеции Кларка Лансдоуну в Лондон. Стокгольм, 4 ноября 1904 г.). Несмотря на это, английская делегация в Париже использовала показания Ионсона именно в этой, первоначальной и «преувеличенной» редакции. Добавим, что шведский пароход водоизмещением в 1,17 тыс. т был впятеро–вшестеро больше любого тогдашнего миноносца, «Камчатка» же вовсе не походила на крейсер, да и вооружена была значительно скромнее, чем следовало из только что приведенных рассказов шведских моряков.

228

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 24 об.

229

См., напр.: The New York Times. 1904. October 28. № 17104. P. 1.

230

«В вечер 7–го октября, то есть, значит, за несколько часов до инцидента, — по секрету, путая даты, нашептывал Рачковский Таубе в холле парижской гостиницы, — «Камчатка», заблудившись в тумане, значительно отстала от остальной эскадры и, испуганная своим одиночеством, терроризированная слухами о японских засадах по всему ее пути и, наконец, сильно подбодренная винными парами своего храброго командира Степанова и его экипажа, встречала пальбой всякое судно, попадавшееся им на этой большой морской дороге». «Мне оставалось только сердечно поблагодарить Рачковского и немедленно доложить все адмиралу Дубасову», — вспоминал полвека спустя барон. — Таубе М. А. Указ. соч. С. 65.

231

Knight F. Russia fights Japan. Lnd., 1969. P. 78; Westwood J. N. Russia against Japan, 1904–1905. A New Look at the Russo‑Japanese War. Lnd., 1986. P.

140; Edgerton R. Warriors of the Rising Sun. New York, London, 1997. P. 191–192. Попутно Эдгертон сообщает, что «Камчатка» в момент инцидента якобы находилась в составе броненосного «эшелона», а обстрел «шведского траулера [?] и германского торгового судна» был произведен ею. после инцидента у Доггер–банки.

232

Грибовский В. Ю., Познахирев В. П. Вице–адмирал 3. П. Рожественский. СПб., 1999. С. 187–188.

233

Основным местом службы голландского инженера был крейсер «Светлана», на «Камчатку» он был командирован временно — на одни сутки. Найм иностранных специалистов — распространенная практика на флотах тех лет, они присутствовали и на боевых японских судах — на броненосцах «Nisshin» и «Kasuga», например, электриками работали итальянцы Micheli и Cordano.

234

См.: АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 54. — Секретная телеграмма графа Бреверна‑де–ла–Гарди в МИД. Гаага, 6(19) ноября

1903 г.

235

Датское написание — Blavaands Huk.

236

Цит. по: Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 849.

237

Цит. по: Там же. С. 850. Человеку несведущему может показаться невероятным, чтобы неповоротливый и громоздкий военно–транспортный корабль смог так долго и успешно отбиваться от группы быстроходных миноносцев с помощью единственной 75–миллиметровой пушчонки. Однако такое возможно — в подходящих погодных условиях, при плохой видимости и в случае непрерывного маневрирования «жертвы». Очевидцы свидетельствуют, что все перечисленное имело место вечером 8(21) октября (другой вопрос, для чего миноносцам могла понадобиться такая атака). Полгода спустя, 14(27) мая 1905 г., в Цусимском проливе при свете дня и тихой погоде броненосцу «Князь Суворов» удавалось в течение нескольких часов и с помощью такой же 75–мм пушки (другие его орудия к тому времени были уже разбиты) отражать атаки японских миноносцев, хотя он представлял для них идеальную мишень, будучи полузатопленным и потому неподвижным.

238

Статья Кооя в переводе на английский язык была включена британской стороной в документальное приложение своего Expose. Поскольку как‑либо «уязвить» Кооя англичане не могли, его сведения были скомпрометированы другим, не менее действенным, способом: в подборке документов сразу вслед за его статьей был помещен перевод газетного материала немца Германа Герке (H. Gercke) с изложением «мемуара» прусского офицера фон Лепела (von Lepel) — еще одного иностранного телеграфиста, работавшего на русской эскадре. Последний утверждал, будто вечером 7(20) октября с ее кораблей видели. два наблюдательных воздушных шара (См.: F. O. R. C. 65/1735. P. 99). Прием сработал — и по сей день пресловутые «воздушные шары» фигурируют в исторических сочинениях как красноречивое доказательство паники, царившей на 2–й Тихоокеанской эскадре, и, соответственно, полной недостоверности свидетельств тех, кто находился на ее судах.

239

Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Апрель (№ 4). С. 723.

240

См.: АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 64. Л. 201, 254. — Секретные телеграммы Ламздорфа Нелидову в Париж и Бенкендорфу в Лондон от 17 и 25 февраля 1905 г.

241

31 октября 1904 г. японский посланник в Великобритании Тадасу Хаяси направил гулльскому коронному следователю Альфреду Торнею (A. Thorney) официальное письмо следующего содержания: «Подтверждая получение вашей ноты от 29 октября с запросом относительно того, присутствовал ли какой‑либо военный корабль, принадлежащий или контролируемый его величеством императором Японии, вблизи гулльской Геймкокской рыболовной флотилии в 200 милях к северо–востоку от Спурнского плавучего маяка ночью пятницы 21–го или ранним утром субботы 22 текущего октября, я позволю себе утверждать, что в упомянутое Вами время и в указанной местности никакой японский военный корабль не находился» (F. O. R. C. 65/1730. P. 177. — Нота Хаяси от 31 октября 1904 г.). Комментируя эту ноту представителю Press Association, в японской миссии тогда же уточнили, что в заявлении посла «имелось в виду полное отсутствие японских военных судов в европейских водах» (The Morning Post. 1904. November 2). 1 ноября японский посланник подтвердил эти сведения в официальном послании в Форин Офис.

242

F. O. R. C. 65/1734. P. 121.

243

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2575. Л. 40–40 об. — Донесение НеклюдоваНелидову. Париж, 1(14) февраля 1905 г. № 7.

244

См.: F. O. R. C. 65/1735. P. 159–160. — Депеша О’Берна Сандерсону в Лондон. Париж, 14 февраля 1905 г.

245

Цит. по: Гребенщикова Г. А. Указ. соч. С. 120.

246

Цит. по: Жерве Б. Б. Указ. соч. С. 532–533.

247

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2587. Л. 16.

248

Таубе М. А. Указ. соч. С. 83.

249

См: F. O. R. C. 65/1734. P. 269–272. — Письма Лансдоуна Фраю, О’Берну и Бомону. Лондон, 4 марта 1905 г.; 65/1735. Р. 300.

250

Новое время. 1905. 20 февраля (5 марта). № 10403.

251

The Times. 1905. February 27. № 37641. P. 3.

252

Новое время. 1905. 11(24) февраля. № 10394.

253

The Japan Times. 1905. February 25. № 2402. P. 3.

254

The Japan Times. 1905. March 2. № 2406. P. 3.

255

Цит. по: Новое время. 1905. 20 февраля (5 марта). № 10403.

256

F. O. R. C. 65/1730. P. 435–436. — Конфиденциальная депеша Хардинга Лансдоуну в Лондон. Петербург, 7 ноября 1904 г.; там же. 65/1735. Р. 235. — Депеша Хардинга Лансдоуну в Лондон. Петербург, 28 февраля 1905 г.

257

Цит. по: Гребенщикова Г. А. Указ. соч. С. 121.

258

Характерно, что, если верить британскому посланнику в Стокгольме, в момент самого «гулльского инцидента» посол в Дании Извольский был убежден, что в Скандинавии «действует система японского шпионажа, созданная для нанесения ущерба русскому флоту», иначе говоря — придерживался тогда противоположной точки зрения. — См.: F. O. R. C. 65/1732. P. 40–41. — Конфиденциальная депеша Кларка Лансдоуну в Лондон. Стокгольм, 23 ноября 1904 г.

259

Цывинский Г. Ф. 50 лет в императорском флоте. Рига, б/д. С. 248.

260

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 251–252.

261

Так, профессор Г. Деборин назвал инцидент «провокацией» британских властей «для задержки продвижения эскадры Рожественского на Восток». — Деборин Г. Международные отношения в период Русско–японской войны и первой русской революции. 1904–1907 гг. М., 1941. С. 22.

262

АВПРИ. Ф. 167. Оп. 509. Д. 18–е. Л. 89 об. — Копия секретного письма министра иностранных дел министрам военному, финансов и управляющему Морским министерством. СПб., 28 октября 1904 г.

263

См.: Залесский С. А. Гулльский инцидент // СИЭ. Т. 4. М., 1963. Спб. 881–882; Золотарев В. А., Козлов И. А. Русско–японская война 1904–1905 гг. Борьба на море. М., 1990. С. 157–158.

264

«Нашим судам нельзя рассчитывать на получение угля в великобританских портах», — сообщал российский консул в Коломбо Бурнашов в МИД в ноябре 1904 г. — АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1191. Л. 59.

265

В своей рецензии на мою книгу «Русско–японская война 1904–1905 гг. Секретные операции на суше и на море» (М., 2004) петербургский военно–морской историк Р. В. Кондратенко вполне аргументированно указал на весьма малую вероятность «незаметного перехода [...] миноносцев образца начала XX века (60—150 т водоизмещения) из Японии в европейские моря», почему‑то отнеся пишущего эти строки к числу авторов, «всерьез рассматривающих версию» о том, что подобный переход мог состояться в действительности (Кондратенко Р. В. К вопросу о Гулльском инциденте // Гангут. 2007. № 41. С. 123, 125). Как легко убедиться из только что сказанного, такую возможность по сходным с Кондратенко соображениям я не рассматривал и не рассматриваю.

266

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1158. Л. 34–34 об.

267

The Times. 1904. October 29. Директор верфи Элсуик (Elswick Works) в Ньюкастле, отвечая на запрос здешнего русского консула, сообщил, что на его предприятии в октябре 1904 г. находилось девять японских «инспекторов»; об этом же в начале ноября 1904 г. он приватно известил и Форин Офис. — См.: F. O. R. C. 65/1730. P. 235. — Конфиденциальное письмо директора Elswick Works в Foreign Office. Ньюкастл–на–Тайне, 2 ноября 1904 г.

268

м., напр.: Новое время. 1904. 23 апреля (6 мая). № 10107. С. 2; 2(15) мая. № 10116. С. 2; 11(24) мая. № 10125. С. 3 и др.

269

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 61. Л. 320–320 об. — Выписка из частного письма Боткина. Брюссель, 29 октября 1904 г.

270

Павлович М. (М. Вельтман). Русско–японская война. 3–е изд. М., 1925. С. 119 (впервые брошюра была издана в Женеве в 1905 г.).

271

Волков О. В. Погружение во тьму. М., 2000. С. 216.

272

См.: Мельников Р. М. «Рюрик» был первым. Л., 1989; Познахирев В. П. Вице–адмирал 3. П. Рожественский // Вопросы истории. 1993. № 10. С. 161–164; Бунич И. «Князь Суворов». Историческая хроника. Минск, 1995; Грибовский В. Ю., Познахирев В. П. Вице–адмирал 3. П. Рожественский. СПб., 1999.

273

Русское слово. 1909. 3(16) января. № 2.

274

Цит. по: Грибовский В. Ю., Познахирев В. П. Указ. соч. С. 5.Сказанное В. Михайловским относится к деятельности Рожественского в «догулльский» период, но поведение адмирала в самом походе также вызывает массу вопросов. Нам представляется, что найти на них убедительный ответ (если, конечно, стараться докопаться до истины, отбросив надоевшие штампы и псевдо–трюизмы) невозможно без привлечения данных русской разведки и контрразведки, а также строгого учета обстановки на театре войны, которая стремительно менялась. Новиков–Прибой тут — плохой советчик.

275

Теплов В. Англия и Соединенные Штаты в русско–японском конфликте // Русский вестник. 1904. Декабрь (№ 12). С. 848.

276

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 4132. Л. 9—14 об., 28–29 об. — Донесения русских военных агентов в Главное управление Генштаба за 1908–1911 гг.

277

Новое время. 1904. 2(15) мая. № 10116. С 1.

278

См., напр.: The Japan Times. 1904. June 30. № 2204. P. 6.

279

Все эти мои рассуждения не помешали моему строгому критику, опираясь на скрупулезные подсчеты и с приведением множества специальных морских сведений, указать на «крайнюю сомнительность рассматриваемого Д. Б. Павловым варианта с постановкой в узкостях мин заграждения». — Кондратенко Р. В. Указ. соч. С. 126.

280

Цит. по: Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 849.

281

Семенов В. И. Указ. соч. С. 267–268.

282

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 2551. Л. 79–79 об. — Вырезка из лиссабонской газеты «Novidades» от 4(17) января 1904 г. с перепечаткой этой статьи и ее перевод на русский язык, сделанный сотрудниками российской миссии в Лиссабоне.

283

F. O. R. C. 65/1734. P. 127.

284

Нельзя, однако, полностью исключать и того, что настойчивое стремление некоторых английских баркасов «прорезать» кильватерный строй русских броненосцев, на которое обращают внимание все без исключения очевидцы «гулльского инцидента» с русской стороны (включая, кстати, и находившихся на эскадре иностранных инженеров), было вызвано корыстными соображениями рыбаков. По этому поводу парижская газета «Correspondence Politique» в ноябре 1904 г. замечала: «Известно, как мало сами англичане повинуются сигналам и насколько распространено в английском торговом флоте обыкновение становиться на пути иностранных военных судов, чтобы получить повреждения и заставить затем заплатить за старые, негодные суда». — Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 438.

285

«Быть может, — замечает в этой связи В. А. Теплов, — к нему же относится сообщение капитана шхуны «Guyana» Вальгрина, который 9 октября близ Доггер–банки заметил паровое судно неизвестной национальности, подававшее сигналы бедствия. По сообщению «Konigsberger Zeitung», судно это затонуло раньше, чем «Guyana» успела подойти к нему на помощь» (Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 866). В сообщении об этом японской печати (которое, естественно, называлось «Новая жертва Балтийского флота») содержалась важная подробность — терпящий бедствие пароход был двухтрубным (The Japan Times. 1904. November 23. № 2326. P. 4).

286

См.: Инаба Ч. Японская разведывательная и подрывная деятельность в Европе в годы Русско–японской войны (на англ. яз.). Доклад на 25–й конференции American Association for the Advancement of Slavic Studies (AAASS). Гонолулу, 19–22 ноября 1993 г.

287

Это тоже не новая идея. Еще в ноябре 1904 г. некто Уильям Сол (W. Saul) из Jersey‑city обратился к лорду Лансдоуну с письмом, в котором предложил исследовать в этих целях Доггер–банку с помощью новейшего изобретения — «гидроскопа сеньора Пино», громоздкого сооружения в виде станции на поверхности моря с идущей от нее к морскому дну шахтой. По понятным причинам поддержки эта инициатива в Лондоне не получила — американцу попросту не ответили. — См.: F. O. R. C. 65/1730. P. 459–461.

288

РГА ВМФ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 4. Л. 62.

289

F. O. R. C. 65/1689. P. 49. — Депеша посла Скотта Лансдоуну в Лондон (с изложением сообщения британского консула в Одессе). Петербург, 9 февраля 1904 г.

290

Inaba Ch. The Question of the Bosphorus and Dardanelles during the Russo‑Japanese War. P. 127.

291

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3143. Л. 4–4 об. Тому же русскому офицеру конфиденциально передавали, будто султану «все время говорят, что следует опасаться России, что она в случае неудачи в войне с Японией пойдет на Турцию, дабы поднять свой престиж». «Без сомнения, это вздорное наговаривание, и я [бы] его не повторял, если бы не слышал из весьма достоверного источника», — заключал Шванк свой секретный доклад в Петербург. — РГА ВМФ. Ф. 898. Оп. 1. Д. 51. Л. 17–17 об.

292

ГАРФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 26–26об.

293

24 Новое время. 1904. 3(16)

марта. № 10056. С. 2.

294

Еще в начале февраля 1904 г. российский посол в Стамбуле И. А. Зиновьев писал министру графу Ламздорфу: «Из только что полученных мною секретных бумаг я узнаю, что 25 января/7 февраля маркиз Лансдоун пригласил к себе турецкого посла и, объявив ему о том, что война между Россией и Японией неизбежна, спросил его, как поступит Порта если, как весьма вероятно, русское правительство решится провести суда свои чрез Проливы [...] В ответ на запрос этот адресована была 27 января/9 февраля из Илдыза [резиденции султана. — Д. П.] Муссурус–паше нижеследующая телеграмма: «Его величество султан […] поручает Вам довести до сведения короля Эдуарда, что всякое ходатайство русского правительства о пропуске его военных судов чрез Проливы будет отклонено […] в уклончивой форме»» (АВПРИ. Ф. 133 (Канцелярия министра). Оп. 470. Д. 26. Л. 168 об. — 169 об.). На практике этого не произошло — Абдул–Хамид II ив этом случае оказался верен своей обычной «политике обещаний», охотно даваемых великим державам, но почти никогда не исполняемых.

295

Inaba Ch. The Question of the Bosphorus and Dardanelles during the

Russo‑Japanese War. P. 136–137.

296

ГА РФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 6–6 об.

297

Японский шпионаж в царской России. С. 182. Сов. секретное письмо директора Департамента полиции начальнику Одесского Охранного отделения и начальникам ГЖУ. 18 июня 1904 г.

298

ГА РФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 104 об.

299

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3111 «О посылке миноносца № 270 и транспорта «Буг» в Сулин для наблюдения за деятельностью японцев в нейтральных странах и предотвращения проникновения японских агентов в русские черноморские порты»; АВПРИ. Ф. 150 (Японский стол). Оп. 493. Д. 272. Л. 2–5. — Весьма секретное письмо Авелана Ламздорфу. 18 июня 1904 г. № 2922.

300

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 29 об. — 30.

301

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 34 об. — 35.

302

Японский шпионаж в царской России. С. 185.

303

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 43 об.

304

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 103.

305

ГА РФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 226–226 об.

306

Ито Тиэта — «путешествующий» японский «инженер–фотограф».

307

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 134. По данным российской контрразведки, «профессор» Хаяси Хироки незадолго перед тем приехал в Турцию из Парижа.

308

Эти суда Добровольного флота, переоборудованные в военные корабли, в состав 2–й эскадры не входили, а были направлены в Красное море для перехвата судов с грузом контрабанды в Японию. После того, как ими за провоз военной контрабанды были задержаны 4 английских транспорта, разразился международный скандал. Германский император назвал произошедшее «небывалым актом пиратства, способным вызвать международные осложнения», а Великобритания прямо пригрозила России войной. Все это не на шутку встревожило Николая II. Специальное совещание, созванное под председательством великого князя Алексея Александровича в конце июля 1904 г., постановило действия «Петербурга» и «Смоленска» прекратить, захваченные ими пароходы освободить, а крейсерам вернуться в Россию (См.: Отчет о вооружении вспомогательных крейсеров и их крейсерских операциях в Русско–японскую войну 1904–1905 гг. СПб., 1907. С. 7—23). Неодобрительно к идее крейсерства отнесся и командующий 2–й эскадрой. «Я остаюсь при убеждении, — писал Рожественский Вирениусу в июле 1904 г., — что проку от этого крейсерства — ранее прохода эскадры — не будет никакого, а осложнений — масса, и таких осложнений, которые серьезно повлияют на движение самой 2–й эскадры» (РГА ВМФ.

Ф. 417. Оп. 1. Д. 2810. Л. 166 об. — 167). Несмотря на все это, историк Е. Ю. Сергеев утверждает, будто «рейды русских крейсеров в Средиземном и Красном морях» «являлись одним из способов охраны эскадры» Рожественского. — Sergeev E. Y. Russian Military Intelligence in the War with Japan, 1904—05. Secret Operations on Land and Sea. P. 144.

309

Inaba Ch. The Question of the Bosphorus and Dardanelles during the Russo‑Japanese War. P. 131–133.

310

ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 62.

311

F. O. R. C. 65/1731. P. 314. — Конфиденциальная депеша Планкетта Лансдоуну в Лондон. Вена, 15 ноября 1904 г.

312

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 62. Л. 234.

313

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 63. Л. 18.

314

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1195. Л. 15–15 об. — Секретная депешаНелидова Ламздорфу в Петербург. Париж, 24 марта (6 апреля) 1904 г. № 21.

315

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3143. Л. 23.

316

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3143. Л. 100–100 об. — Отзыв Лопухина Вирениусу от 16 октября 1904 г. за№ 12050 по поводу донесения Геденштрома; АВПРИ. Ф. 150. Оп. 493. Д. 268. Л. 23–24. — Донесение Воеводского Ламздорфу. 12 августа 1904 г. № 31.

317

РГА ВМФ. Ф. 417. On. 1. Д. 3143. Л. 68. — Телеграмма Авелана генеральному консулу в Канеа для передачи адмиралу Фелькерзаму. 24 октября 1904 г.

318

The Times. 1904. November 17. № 37554. P. 3.

319

РГА ВМФ. Ф. 531. Оп. 1 Д. 10. Л. 32. — Приказ командующего отрядом судов 2–й эскадры флота Тихого океана контр-адмирала Фелькерзама. Средиземное море, 11 ноября 1904 г. № 122.

320

Крымский вестник. 1904. 2 декабря. № 309.

321

Цит. по: Новое время. 1904. 14(27) ноября. № 10312.

322

Цит. по: Новое время. 1905. 1(14) февраля. № 10384.

323

В конце июля 1904 г. ”Диана» в составе порт–артурского отряда участвовала в сражении с эскадрой адмирала Камимура. Прорваться во Владивосток русским кораблям не удалось, и они вернулись в Порт–Артур. В этом сражении «Диана» получила подводную пробоину и потеряла 9 человек убитыми и 16 ранеными. Несмотря на это, крейсер сумел уйти от преследовавших его японских миноносцев и 11 августа прибыл в Сайгон — к изумлению местной французской колониальной администрации и явному неудовольствию японцев.

324

РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1 Д. 3133 «О командировке капитана 2–го ранга А. К. Полис и коллежского асессора Кристи в Батавию для организации наблюдения за деятельностью Японии в нейтральных странах»; АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2980. Л. 88.

325

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 3027. Л. 124 об. — Секретная телеграмма ЛамздорфаПавлову в Шанхай. Петербург, 5 апреля 1905 г.

326

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2980. Л. 110.Интересно, что еще в начале 1904 г. султан Атжехский, владетель северной части о. Суматра, обратился в российский МИД с просьбой о принятии его владений под покровительство России. См.: РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3021. Л. 35–36.

327

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 2980. Л. 95. — Шифрованная телеграмма Кристи Павлову в Шанхай. Батавия, 16 декабря 1904 г.

328

Inaba Ch. International Telecommunications during the Russo‑Japanese War. The Development of the Telegraph Service between Europe and Japan and the Russian Interception of Japanese Telegrams. Yokohama, 1993. P. 31.

329

АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 3027. Л.125 об. — 127.

330

Инициатором плана выступил Давыдов, который вместе с Павловым добился санкции маньчжурского командования на его осуществление и только затем уведомил о нем своего министра В. Н. Коковцова. Последний настоял на том, чтобы в курс дела было введено и Министерство иностранных дел. Ламздорф, со своей стороны, настоятельно рекомендовал Павлову обратиться к Рожественскому, чтобы тот «указал удобный для сего момент». Телеграмма Павлова уже не застала Рожественского в Сайгоне — 1 мая эскадра вышла в море и телеграфная связь с адмиралом на время прервалась. Таким образом, план завис, и никто в Петербурге не хотел брать на себя ответственность за его осуществление. В такой ситуации Линевич, «находя затруднительным дать свое согласие» на проведение операции, посоветовал Павлову «обратиться теперь и в будущем за указаниями в Петербург или действовать самостоятельно» — круг замкнулся. К тому же эта телеграмма главнокомандующего была получена в Шанхае 14(27) мая — в первый день Цусимы, когда было уже поздно. — См.: РГИА. Ф. 560. Оп. 28. Д. 311. Л. 146–192.

331

Новиков–Прибой А. С. Цусима. С. 595.

332

The Japan Times. 1905. June 2. № 2484. P. 2.

333

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Кн. 1. С. 215.

334

Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М., 1960. С. 397.

335

Цит. по: The Japan Times. 1905. June 3. № 2485. P. 3.

336

Новое время. 1905. 11(24) октября. № 10634.

337

Е. Ю. Сергеев совершенно безосновательно ставит успех этой операции в заслугу русской военной разведке, именуя ее «важнейшим достижением» последней. — См.: Sergeev E. Yu. Russian Military Intelligence. P. 303.

338

Телеграмма прочитана Николаем II и им одобрена. Здесь и далее примечания публикатора.

339

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщается управляющему Морским министерством».

340

Прочитав эту телеграмму 23 мая 1904 г. в Царском Селе, Николай II отметил эти слова и на полях написал: «Мысль недурная».

341

Резолюция Николая II: «Очень серьезное сведение». Царское Село, 23 мая.

342

Телеграмма прочитана Николаем II.

343

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщено управляющему Морским министерством».

344

Информация о поездке этой группы японских офицеров в Константинополь впоследствии не подтвердилась.

345

Телеграмма прочитана и одобрена Николаем II

346

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщено управляющему Морским министерством». В ответной телеграмме от 12 июня, одобренной императором, В. Н. Ламздорф распорядился: «Если вы полагаете, что сообщение министру иностранных дел о замыслах японцев против Балтийской эскадры может привести к практическим результатам, то Вам разрешается довести о них до сведения г. Лагергейма». — АВПРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 57. Л. 72.

347

Свечин А. Н. (1859–1939) — камергер, ДСС, советник российского посольства в Турции.

348

Воеводский А. Л. (1867–1934) — коллежский советник (КС), секретарь и драгоман российского генерального консульства в Египте.

349

Нелидов Д. А. (ум. 1935) — сын посла в Париже А. И. Нелидова, в описываемое время статский советник (СС), первый секретарь российского посольства в Турции. В последующие годы камергер, секретарь российского посольства в Токио.

350

Геденштром М. М. — надворный советник (НС), бывший российский консул в Хакодатэ.

351

Резолюция Николая II: «Согласен. Необходимо быстро организовать это дело». Петергоф, 13 июня 1904 г.

352

Текст телеграммы одобрен Николаем II. В ответной депеше от 1/14 июля 1904 г. граф А. К. Бенкендорф сообщил, что слухи, о которых писал В. Н. Ламздорф, ни морскому агенту в Лондоне Бострему, ни военному атташе Ермолову не известны. — АВПАРИ. Ф. 143. Оп. 491. Д. 58. Л. 1.

353

Бюлов Б. фон (1849–1929) — граф, князь (1905), в 1900–1909 гг. канцлер Германии.

354

Это и все последующие донесения российских послов были представлены Николаю II и помечены знаком их прочтения.

355

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщается управляющему Морским министерством».

356

Телеграмма прочитана Николаем II.

357

Телеграмма прочитана Николаем II.

358

На документе помета: «Доложено его императорскому величеству 2/Х — 904».

359

Порт г. Либавы (Лиепая).

360

Буюкдере (Бююкдере, Бюйюкдере) — дачная местность на Босфоре недалеко от Стамбула, летняя резиденция российского посольства в Турции.

361

Т. е. тем же Тржецяком.

362

Кромер Э. (Cromer E.) (1841–1917) — английский государственный деятель, лорд (с 1901 г.), в 1883–1907 гг. генеральный консул Великобритании в Египте; в условиях полуколониальной зависимости Египта от Англии — фактический глава египетского правительства.

363

Пера (Бейоглу) — один из аристократических кварталов Стамбула, в котором в зимнее время располагались европейские дипломатические представительства.

364

Илдыз, Ильдиз–Киоск, Иылдыз–Киоск — дворец, постоянная резиденция султана Абдул–Хамида II в Стамбуле.

365

На подлиннике помета великого князя Алексея Александровича: «Высочайше соизволено».

366

Имеется в виду «гулльский инцидент».

367

Далее следует пересказ бесед Лопухина с президентом Франции и министром иностранных дел по вопросам укрепления франко–русского союза.

368

Заголовок документа

369

В сентябре 1904 г. пароход «Турист» был задержан шведскими таможенниками в Гётеборге, и капитан, норвежец Олаф Сторм, на допросе дал откровенные показания о характере своей службы на русское правительство.

370

Так в тексте. Правильно: крейсер «Дмитрий Донской».

371

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщено управляющему Морским министерством».

372

Капитану 2–го ранга А. К. Полису.

373

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщается управляющему Морским министерством».

374

Этой записки в деле нет. Согласно делопроизводственной помете, она была передана Департаментом полиции в Главный морской штаб в январе 1905 г.

375

Леру а Ж. (Leroi J.) - французский гражданин, помощник М. Луара. Командированные в его распоряжение два агента - это братья-черногорцы П. и И. Ратковичи.

376

Добротворский Л. Ф. - капитан 1-го ранга, командир крейсера «Дмитрий Донской» 9-го флотского экипажа Балтийского флота, в 1904 г. командир дополнительного отряда судов 2-й Тихоокеанской эскадры.

377

Павлов возражать не стал и эту просьбу лейтенанта Мисникова выполнил.

378

В декабре 1904 г. - начале январе 1905 г. Мисников и Шаффанжон на зафрахтованном Рудановским английском пароходе «Понтианак» обследовали Анамбу, острова Натэна (Натуна) и часть юго-западного Борнео, но, по выражению Кристи, «ничего и никого не нашли и не встретили». Ненадолго посетив Индонезию, они отправились затем обследовать острова Лабуан и Кокос. По окончании этой миссии в начале мая 1905 г. в Сайгоне Мисников перешел на эскадру Рожественского и, вероятно, погиб в Цусимском бою.

379

Эта поездка не состоялась, так как в начале марта Мисников тяжело заболел и был направлен П. К. Рудановским на лечение в Сайгон.

380

Резолюция Николая II: «Опять столкновения! Царское Село. 2 марта 1905 г.». Делопроизводственная помета: «Сообщается управляющему Морским министерством».

381

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщено управляющему Морским министерством».

382

Арман (Harmand) - французский посланник в Токио.

383

Телеграмма прочитана Николаем II и им одобрена.

384

Телеграмма прочитана Николаем II и им одобрена.

385

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщено управляющему Морским министерством».

386

Телеграмма прочитана Николаем II. Делопроизводственная помета: «Сообщается управляющему Морским министерством».

Content

На пути к Цусиме

Предисловие

Глава I. Подготовка похода: планы, размышления, опасения

Глава II. Миссия коллежского советника А. М. Гартинга. Выход эскадры в поход

Глава III. Происшествия в Северном море и реакция на них в Великобритании, в России и в мире

Глава IV. Международное расследование. Реконструкция инцидента

Глава V. Агентура подполковника В. В. Тржецяка

Глава VI. Охрана эскадры в Суэцком канале, Красном море и Индийском океане. Цусима

Заключение

Приложение

№ 1. Циркулярная секретная телеграмма МИДа российским консулам в Шанхае, Гонконге, Сингапуре, Коломбо, Джедде и Александрии

№ 2. Секретная телеграмма консула К. Ф. Бологовского в МИД

№ 3. Секретная телеграмма консула К. Ф. Бологовского в МИД

№ 4. Шифрованная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 5. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 6. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 7. Секретная телеграмма консула П. К. Рудановского в МИД

№ 8. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 9. Шифрованная телеграмма командира канонерской лодки «Манджур» лейтенанта Головизнина в Главный морской штаб

№ 10. Письмо управляющего Морским министерством вице–адмирала Ф. К. Авелана министру внутренних дел В. К. Фон Плеве

№ 11. Секретная телеграмма министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа российским послам в Стокгольме и Копенгагене

№ 12. Секретная телеграмма посла в Швеции тайного советника Е. К. Бюцова министру графу В. Н. Ламздорфу

№ 13. Секретная телеграмма дипломатического агента в Каире ДСС П. В. Максимова министру иностранных дел графу В. Н. Ламздорфу

№ 14. Всеподданнейшая записка министра иностранных дел графа В. Н. Ламздорфа

№ 15. Секретная телеграмма графа В. Н. Ламздорфа послу в Лондоне графу А. К. Бенкендорфу

№ 16. Из письма контр–адмирала 3. П. Рожественского начальнику отряда транспортных судов 2–й эскадры флота Тихого океана капитану 1–го ранга О. Л. Радлову

№ 17. Из секретной телеграммы графа В. Н. Ламздорфа послу в Берлине графу Остен–Сакену

№ 18. Секретная телеграмма посла в Вашингтоне графа А. П. Кассини в МИД

№ 19. Письмо российского посла в Данни А. П. Извольского графу В. Н. Ламздорфу

№ 20. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 21. Из секретной телеграммы консула в Иерусалиме статского советника Яковлева в МИД

№ 22. Секретная телеграмма А. И. Павлова в МИД

№ 23. Телеграмма посла Японии в Гааге Митцухаси министру иностранных дел барону Дз. Комура в Токио

№ 24. Письмо Митцухаси военному атташе Японии в Париже Хисаматцу

№ 25. Письмо А. П. Извольского графу В. Н. Ламздорфу

№ 26. Письмо контр–адмирала А. А. Вирениуса надворному советнику М. М. Геденштрому

№ 27. Справка Главного морского штаба

№ 28. Секретная телеграмма графа В. Н. Ламздорфа консулу в Виго ДСС Броссе

№ 29. Из строевого рапорта командующего 2–й эскадрой флота Тихого океана вице–адмирала 3. П. Рожественского в Морское министерство

№ 30. Секретное письмо посла в Турции И. А. Зиновьева графу В. Н. Ламздорфу

№ 31. Из донесения П. В. Максимова графу В. Н. Ламздорфу

№ 32. Донесение П. В. Максимова графу В. Н. Ламздорфу

№ 33. Донесение И. А. Зиновьева графу В. Н. Ламздорфу

№ 34. Всеподданнейший доклад по Главному морскому штабу

№ 35. Из приказа командующего отрядом судов 2–й эскадры флота Тихого океана контрадмирала Д. Г. Фон Фелькерзама

№ 36. Всеподданнейшая записка министра внутренних дел князя П. Д. Святополк–Мирского

№ 37. Отчет об организации охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры в датских и шведско–норвежских водах, а также и на северном побережье Германии в Арконе, Фемерне, Гамбурге и т. д., устроенной по поручению Департамента полиции коллежским советником Гартингом

№ 38. Секретная телеграмма посланника в Голландии графа Бреверна в МИД

№ 39. Из донесения консула П. К. Рудановского в МИД

№ 40. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

№ 41. Отчет жандармского подполковника В. В. Тржецяка директору Департамента полиции А. А. Лопухину о командировке в Константинополь с 15 июня по 18 декабря 1904 г.

№ 42. Письмо Ф. К. Авелана графу В. Н. Ламздорфу

№ 43. Письмо лейтенанта Мисникова А. И. Павлову

№ 44. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

№ 45. Секретная телеграмма П. К. Рудановского в МИД

№ 46. Секретная телеграмма министра графа В. Н. Ламздорфа послу А. И. Нелидову в Париж

№ 47. Из секретной телеграммы графа В. Н. Ламздорфа российским консулам в Сингапуре, Гонконге и Шанхае

№ 48. Из секретного доклада П. К. Рудановского в МИД

№ 49. Из секретной телеграммы А. И. Павлова в МИД

Вкладка