Клеопатра

Из энциклопедического словаря

Изд. Брокгауза и Ефрона

т. XXV, СПб., 1895

Клеопатра — египетская царица, старшая дочь египетского царя Птолемея Авлета, по завещанию которого была назначена, в 52 г. до Рождества Христова, 17 лет от роду, соправительницею и супругою своего девятилетнего брата Птолемея XII, но изгнана в 48 г. всесильным временщиком Ахиллой. Прибыв в Египет, Юлий Цезарь взял на себя посредничество между братом и сестрой. Клеопатра пленила своей красотой Цезаря, к которому сама явилась в Александрии, и он высказался за приведение в исполнение завещания. Когда Птолемей XII погиб во время войны с Цезарем, он передал правление Клеопатре и её младшему брату, с которым она должна была вступить в супружество. Чарами своей красоты она долго удерживала Цезаря и Александрии, устраивала пышные празднества и поднялась с ним вверх по Нилу в роскошной лодке, чтобы показать ему чудеса Египта. Сын, родившийся у неё в 47 г., был признан Цезарем и назван Цезарионом. В 46 г. Клеопатра прибыла в Рим, где поселилась в садах Цезаря и официально считалась в числе друзей и союзников римского народа. Но время междоусобных войн после смерти Цезаря она держала сторону триумвиров, но так как подвластный ей кипрский наместник Серапион оказал покровительство Кассию, то после сражения при Филиппах Марк Антоний вызвал её в Киликию для ответа. Клеопатра предстала перед Антонием (в 41 г.) в виде богини Афродиты (Венеры) и достигла над ним неограниченной власти. В битве при Акциуме Клеопатра первая обратилась в бегство со своими 60 кораблями, ложным известием о самоубийстве довела Антония до решения наложить на себя руки и после неудавшейся попытки прельстить своей красотой Октавиана отравилась ядом или, быть может, приложила к своей груди ядовитую змею. Клеопатра была последней представительницей династии Птолемеев. После её смерти (в 30 г.) Египет был обращён в римскую провинцию.

...теперь это ничего не значило

и было в лучшем случае игрою для

безумцев: книги плесневели, сгорали,

рассыпались золою и прахом;

каменные пирамиды разваливались,

вновь становясь частью осыпи, и даже

высеченные в базальте письмена исчезали,

уступая терпению слизней. Придумыванье

реальности более не требовало записей...

Кристоф Рансмайр

ДЕВОЧКА У МОРЯ

...За ней весна свои цветы колышет,

За ним заря, растущая заря.

И снится им обоим, что приплыли

Хоть на плотах сквозь бурю и войну,

На ложе брачное под сению густою,

В спокойный дом...

Константин Вагинов

В приморском городе зимой холодный ветер. В приморском городе Востока зимой сыро. Ветер задувает промозглыми порывами-рывками. Люди по улицам кутаются в шерстяные плащи и мечтают о жаровне посреди комнаты, о сухом духе тепла, согревающем тебе руки протянутые... Но в её детстве, казалось, не было зим. Не запомнила, чтобы зимы были, чтобы холодно было, чтобы с моря вдруг налетал холоднющий мокрый ветер. Нет, всегда-навсегда, покамест не кончилось однажды детство, царил весёлым царём, широко, единственно возможный чудесный летний яркий полдень... А она бегала свободно по городу, потому что Вероника, Вероника, о которой разговор на особицу, Вероника позволяла бегать свободно по городу. И улица вдруг начинала стремглав бежать вниз, и побелённые сплошные стены домов начинали быстро лететь. И девочка начинала свой самый быстрый бег мимо белых стен. Нарочно бежала так быстро, чтобы семь чёрных тонких косичек вдруг почувствовались летящими... И няня Хармиана, тогда ещё молодая, бежала следом, но нарочно не догоняла, не окликала, потому что Вероника позволила. И два рослых евнуха-нубийца шагали следом своими большими длинными ногами, и поблескивали на солнце ножны, в которых ножи поместились острые. И случилось так, что этот бег не очень хорошо, то есть даже и плохо завершился. Она пустилась вниз, вниз, по дороге-дрому, отделявшему Брухион от еврейского квартала... И в страхе бурном сознала, что падает, закричала... Но боли в расшибленной, окровавленной коленке сначала не ощутила, потому что резануло под мышками... Костлявые сильные мальчишеские руки подхватили... Она видела смуглое лицо и чёрные прищуренные глаза, и коротко стриженные чёрные-чёрные волосы жёсткие мальчишки из еврейского квартала... Он держал её неуклюже, испуганная маленькая девочка была для подростка тяжеловатым грузом... Потом её хорошо несла на своих руках няня Хармиана, а она уже чувствовала эту боль в коленке и плакала с громкими всхлипами... А уже совсем потом сидела на полу, на своей любимой большой подушке в зелёной льняной наволоке, а на коленке - припарка, а поверх ещё и чистая белая льняная повязка. Щипало, но уже не было так больно. Она знала, что лицо красное после плача, умытое холодной водой, няниными хорошими ладонями. Вероника приказала найти того парнишку, и его нашли. Вероника вошла в жёлтом платье, красная роза в причёске, подол плавно вился. Руку положила на плечо того парнишки, витой золотой браслет на запястье, как змейка завился. Зазвучал нежный весёлый смешливый голос; говорила мальчишке, что вот, вот это царевна, которую ты спас...

— Вот она, царевна Клеопатра, которую Маргаритой мы дома зовём. Что, похожа на цветок?..

Была похожа на цветок, на эту дикую ромашку с тёмными лепестками, растрёпанными летним ветерком. Парнишка растерялся; видно было, как расширял ноздри, вдыхая дворцовые ароматы; и всем своим естеством, уже почти мужеским, ощущал девичью ладонь на своём твёрдом плече... Вероника убрала руку. Маленькая девочка, сидевшая на подушке зелёной, распрямилась, смешная в горделивости, пёстрое платьице не прикрывало голых коленок. Подросток низко поклонился, одет был в короткую розово-жёлтую полосатую рубаху, низко подпоясанную. Лицо серьёзное, а глаза прищуренные чёрные, странная всегдашняя насмешка... У него всегда были такие глаза, навсегда остались, на всю её жизнь... Камеристка Вероники тихо подошла и подала госпоже кошель кожаный. Вероника вынула горсть монет и дала мальчику... А девочка не заметила, как он ушёл... только попросила:

— И мне дай!

И вот уже в её руке бронзовый маленький диск. На одной стороне - орёл, она знала, что это орёл, орёл на пучке молний. И рог, из которого сыплются все счастья, самые разные счастья; она знала, что это называется «рог изобилия». И спросила нарочно, когда повернула бронзовый диск другой стороной:

— Это ты?

Знала, что это Вероника, но нравилось спрашивать. Странно и приятно, потому что это Вероника, такая в профиль, с большим прямым носом, с большим, гордо глядящим глазом, с узлом волос на затылке и с лентой вокруг головы...

— Ты царица?..

Нравилось спрашивать, и нравилось, когда Вероника отвечала, что, мол, да, это я, и я царица... Хармиана принялась многословно, пылко жаловаться на свою воспитанницу - разве можно так быстро бегать?! А Вероника только улыбалась и махнула душистой рукой - рукав махнулся книзу... И сказала легко, лёгким голосом, что царевна сама должна знать: быстрое движение может приводить к падению...

— Хайре, Маргарита! — Привет!.. — Потрепала по волосам кончиками пальцев — ногти удлинённые окрашены розовым... Облаком душистым ушла...

Вероника — царица Египта. А на самом деле — царица Александрии. Потому что Александрия — большой мир, совсем отдельный от Египта, мир, открывающийся морю. А Египет, весь прочий, не александрийский Египет, открывается не морю, а большой длинной реке. Нил, кормилец египетских земель, большая длинная река, никто не знает её истоков. Наверное, никто не видал истоков Нила. Даже Неарх, великий адмирал славного Александра! Там, вне Александрии, простирается Египет, деревни многие, лачуги, дома земледельцев, где женщины, стоя на коленях заскорузлых, мелют зерно на камнях зернотёрок. Плодородная земля питается Нилом, рекой без истоков...

Девочка идёт, бежит по городу. Иногда ей вдруг хочется, чтобы няня Хармиана вела за ручку. Потом — так же внезапно — вырывает тонкие пальчики из няниной руки, отбегает, идёт одна. Стражи следуют за молодой женщиной и девочкой, гордые царские слуги. Но город совсем не страшный, добрый город. Утрами поют петухи, кричат ослы. Народ пестро устремляется к большому рынку. Будни огромного города. Кто помнит, в каком мире он живёт? Кто вспомнит среди лавчонок базара о мире, который беспредельно раздвинут походами великого Александра? Кто вспомнит о том, что окраиной жилого человеческого мира уже не Геракловы Столпы являются, а далёкий северный остров Туле? Кто вспомнит о расширившейся Ойкумене? Только те, которые в зале великой александрийской библиотеки развернут десять свитков сочинения Тимосфена Родосского «О гаванях»[1]...

Библиотека — любимое дитя царской династии Птолемеев Лагидов, зарождённая, заложенная Птолемеем II. Двести тысяч свитков, затем — пятьсот тысяч свитков, затем — уже семьсот тысяч свитков! Греческие, сирийские, египетские тексты. Директоры, хранители библиотеки — самые почтенные граждане Александрии! Зенодот и Каллимах — составители каталога свитков, александрийские энциклопедисты[2]. Аристарх Самосский, пытавшийся толковать афинянам о том, что центром земной вселенной является солнце, был обвинён философом Клеанфом в безбожии, нашёл прибежище-убежище в Александрии и написал трактат «О величинах и расстояниях Солнца и Луны». Александрийские астрономы выстраивают подробную карту звёздного неба; руководимые учениями Калиппа и Эвклида, вводят они в египетский календарь високосные годы. В 1866 году археологи найдут в Александрии мраморную плиту с высеченным на ней Канопским декретом Птолемея III Эвергета: «Дабы времена года неизменно приходились как должно по теперешнему порядку мира и не случалось бы то, что некоторые из общественных праздников, которые приходятся на зиму, когда-нибудь пришлись на лето, так как звезда Сотис каждые четыре года уходит на один день вперёд, а другие, празднуемые летом, не пришлись бы на зиму, как это бывало и будет случаться, если год будет и впредь состоять из 360 дней и 5 дней, которые к ним добавляют, отныне предписывается через каждые четыре года праздновать праздник богов Эвергета после пяти добавочных дней и перед новым годом, чтобы всякий знал, что прежние недостатки в счислении года и лет отныне счастливо исправлены царём Эвергетом».

А когда Птолемей III в очередной раз отправился воевать с Сирией, его царица Вероника отрезала свою прекрасную косу и поднесла в дар богине Афродите, чтобы Афродита способствовала победе Птолемея, ведь она — возлюбленная Ареса, бога войны и воинов! И отчего-то исчезла ночью прекрасная коса с алтаря. Но астроном Конон Самосский открыл новое созвездие, в котором звёзды струились, будто коса та самая, и назвал созвездие «Волосы Вероники».

Из обширного собрания свитков библиотеки возможно получить и труд жреца Манефона, написавшего на греческом языке историю Египта, и труд Эратосфена Киренского, определившего окружность Земли. Здесь, в александрийской библиотеке, трудился и Архимед; здесь хранится сделанный его руками прибор для определения видимого диаметра Солнца. Здесь, в библиотеке Александрии Аристофан Византийский и Аристарх Самосский перевели на греческий язык писания, почитаемые иудеями как священные. Тот же Аристофан изобрёл особливые знаки, отделяющие одну фразу от другой, и даже и слова внутри фразы разделяющие, — знаки препинания! И здесь же, в Александрии, Кратет из Маллоса изготовил огромный шар, на который нанёс все географические именования, названные в «Илиаде» и «Одиссее», — первый в мире глобус!

Уже при Птолемее III целые флотилии торговых кораблей отправлялись из александрийского порта. В 277 году до нашей эры это произошло: царь приказал расчистить и благоустроить канал от Нила к морю Красному. И пять дальнейших столетий канал этот поддерживался в судоходном состоянии. По приказу царя, как писал Страбон в своём описании Ойкумены, «...прокопали перешеек и сделали пролив запирающимся проходом, так что можно было по желанию плыть беспрепятственно во Внешнее море и возвращаться обратно». Этот канал был снабжён и системой шлюзов, чтобы сгладить разницу в уровнях. Но чаще купцы предпочитали более короткие и не столь привязанные к превратностям морской стихии пути. Проходили суда вдоль индийского побережья и доставляли товары в устье Евфрата. Оттуда караваны шли в Селевкию, а затем — в Тир и Сидон, или до Антиохии, или до Эфеса. И дальше — по всему Средиземноморью...

На Средиземноморском побережье — Александрия. С набережной видны корабли в море. А море спокойное и чистое, а песок светлый-светлый... Александрия — Европа в Азии... Со всех сторон, и с берегов, и с моря виден высокий александрийский маяк — на свет его движутся корабли... Попутный ветер надувает паруса, и они делаются похожи на изображение красивой женской груди. С утра до вечера на пристани толпятся люди. Шум шагов и голосов едва не заглушает морские шумы. Носильщики тащат тюки. Девчонки с корзинами звонко предлагают купить медовые пирожки и фиги. Нищие протягивают ладони за милостыней. Стеснился кружок вокруг юных флейтистки и певицы. Вереница гружёных ослов уходит в толпу, раздвигая её, разбивая на рукава. Хармиана решительно и крепко ухватывает царевну за ручку, хмурится лицо воспитательницы... Для детских глаз Клеопатры-Маргариты все равны, однако Хармиана с досадой поглядывает на одиноких, ярко наряженных женщин, шныряющих в толпе. Прежние Птолемеи запрещали продажным женщинам промышлять в порту и на улицах. Но молодая царица Вероника поистине исповедует вседозволенность!

Хармиана тянет царевну в сторону.

— Посмотри, какой корабль!..

Множество весел мерно опускается и подымается. Корабль, словно странное живое существо, движется вперёд, в морские волны... Здесь, в Александрии, спущен на воду самый большой во всей Ойкумене корабль. Знаменитый корабль Птолемея IV, достигавший 122 метров в длину и 15 метров в ширину. Каждое весло достигало в длину семнадцати метров, четыре тысячи гребцов двигали эти весла. Торговый корабль из Египта — прекрасное зрелище для эллинистического интеллектуала, для Лукиана[3], к примеру. И вот уже пишется диалог «Корабль, или Пожелания»:

«Бродя без дела узнал я, что приплыл огромный корабль, необычайный по размерам, один из тех, что доставляют из Египта в Италию хлеб... Мы остановились и долго смотрели на мачту, считая, сколько полос кожи пошло на изготовление парусов, и дивились мореходу, взбиравшемуся по канатам и свободно перебегавшему затем по рее, ухватившись за снасти... что за корабль! Сто двадцать локтей в длину... в ширину свыше четверти этого, а от палубы до днища — там, где трюм наиболее глубок, — двадцать девять локтей... Как спокойно вознеслась полукругом корма... На противоположном конце соответственно возвысилась, протянувшись вперёд, носовая часть... Да и красота прочего снаряжения: окраска, верхний парус, сверкающий, как пламя, а кроме того, якоря, кабестаны и брашпили, и каюты на корме — всё это мне кажется достойным удивления. А множество корабельщиков можно сравнить с целым лагерем. Говорят, что корабль везёт столько хлеба, что хватило бы на год для прокормления всего населения Аттики. И всю эту громаду благополучно доставил к нам кормчий, который при помощи тонкого правила поворачивает огромные рулевые весла. Удивительно его искусство, и, по словам плывущих с ним, в морских делах он мудрее самого Протея[4]...»

Столько людей живёт в Александрии! А сколько среди них рулевых — кибернетов, маневровых, которые должны стоять на носу корабля, штурманов, гребцов... Среди этих последних много свободных бедняков — заработок тяжёлый, но не такой малый. Но всё же грести на корабле — очень уж тяжкий труд, оттого много среди гребцов и рабов. Корабельное дело — опасное дело: бури, подводные скалы, а то пираты... Говорит александрийский купец словами своего далёкого потомка-поэта:

Я продал партию гнилого ячменя

втридорога. Да, Рим в торговом деле

неоценим. Закончили в апреле –

и вот отчалили, не упустив ни дня.

А море, кажется, сердито на меня.

Всё небо тучи тёмные одели.

Но что мне эти волны, ветры, мели?

Ракушки в лужице и детская возня.

Не смять меня стихиям непокорным,

не запугать крушеньями и штормом.

К александрийским улицам просторным

прибуду цел... Ай! Кто дырявит бочке дно?

Не трогай, негодяй, самосское вино!

На суше бодрость нам вернуть оно должно... [5]

Александрийская пристань — берега, одетые камнем... Александрия... Великий порт, бухта Доброго причала, Фаросский маяк — огромное око Александрии, озаряющее морские пути... Но не сам собою горит свет, маячная служба не прекращает трудов своих...

Маленькая царевна не боится шумного порта, но Хармиана крепко сжала детскую ручку, не отпустит ни за что! Боится случайностей страшных... И Маргарита тихая не дёргает воспитательницу за руку, молча глядит по сторонам... Жизнь кипучая... Верблюды, лошади, ослы ходят под седлом и под вьюками. Повозки медленно движутся — двухколёсные на больших колёсах, четырёхколёсные, запряжённые волами... Здесь берега Средиземного моря, здесь не увидишь круглых малых лодок, плетёных из прутьев, лодок, на которых плавают по Нилу, от одной деревни к другой, и не дальше...

Александрия... Поэт Гипербореи славит тебя:

...как тамбурин Кибелы великой,

подобный дальнему грому и голубей воркованью,

звучит мне имя твоё

трижды мудрое:

Александрия!

Как звук трубы перед боем,

клёкот орлов над бездной,

шум крыльев летящей Ники,

звучит мне имя твоё

трижды великое:

Александрия!

Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу белые стены дома,

небольшой сад с грядкой левкоев,

бледное солнце осеннего вечера

и слышу звуки далёких флейт...

Вечерний сумрак над тёплым морем,

огни маяков на потемневшем небе,

запах вербены при конце пира,

свежее утро после долгих бдений,

прогулка в аллеях весеннего сада,

крики и смех купающихся женщин,

священные павлины у храма Юноны,

продавцы фиалок, гранат и лимонов,

воркуют голуби, светит солнце,

когда увижу тебя, родимый город!.. [6]

Александрия... Отдельный, будто отделённый от Египта город... Что мы знаем об этом городе? Всё и ничего. Прекрасная библиотека, созвездие учёных и поэтов. Египет — житница эллинистической Европы. Но рядом поставим иероглифическую надпись с острова Фила, говорящую о восстании в Верхнем Египте в 186 году до нашей эры. В Александрии менее всего оставалось египтян, местных жителей; более всего населяли Александрию греки, сирийцы, иудеи... Внеегипетские владения Птолемеев платили Александрии дань хлебом — Лесбос, Фракия, области Малой Азии... Обширны земли Египта. Цари Птолемеи Лагиды владеют Киренакикой, Южной Сирией, Кипром, островами Эгейского моря... И сейчас едва ли не всеми владениями Лагидов правит восемнадцатилетняя девушка — Вероника IV...

Что бы там ни было, а Египет принял царей Лагидов, потомков Птолемея Лага, полководца Александра Великого... Сын Галлии[7] рассказывает об Александре:

«Александр появился в Египте в декабре 332 года до нашей эры. Он сразу же оказывает знаки величайшего уважения богам Египта. Его пылкая религиозность, которая захватывает его целиком, находит в этой стране тысячелетней религии полную поддержку. Александр сразу же чувствует себя в Египте как дома. Что касается персидских завоевателей, то, будучи в Египте, Камбиз неразумно ранил, а Артаксеркс убил божественного быка Аписа, чтобы легче ограбить его храмы. Они оскорбляли также и другие божества. Совсем иным был образ действий Александра. В городе Мемфисе он по египетскому ритуалу совершил жертвоприношение в храме в честь бога-быка Аписа, он принёс жертвы также и прочим богам, слитым воедино с греческими богами греческим населением Египта. Эти церемонии имели большое значение для привлечения на сторону Александра жрецов, ведь только фараон по правилам считался единственно достойным совершать такие жертвоприношения. Не следует думать, будто у Александра был здесь политический расчёт или он демонстрировал свою терпимость. Душа Александра была проникнута слишком глубокой религиозностью, чтобы удовлетвориться пресловутой «терпимостью» по отношению к людям, верующим в иных богов. Он воспринимает всем своим существом этих иных богов. Александр именно не «терпит», но «воспринимает» иную форму божественного, и это большая разница. Вот почему египтяне обожествили Александра, даровав ему все титулы фараонов, его предшественников: «царь Верхнего Египта» и «царь Нижнего Египта», «сын Ра» и многие другие.

Впрочем, Александр отправился в Египет не затем только, чтобы закрыть для персов все морские базы в Средиземном море, и не затем также, чтобы получить редкостный титул фараонов; он прежде всего ищет ответа на вопрос, мучивший его с детства. Разве его мать Олимпиаду, одержимую, не тревожило непрестанно присутствие богов? Богами были полны её сны и её ложе. Чей он сын? Вот что хотел знать Александр. Вот почему с душой, преисполненной веры в бога, он предпринял путешествие в святилище Зевса Амона. Путешествие в этот храм оракула, расположенный в пустыне, очень удалённый от Мемфиса и труднодостижимый, явилось бы одним из самых странных и самых необъяснимых поступков Александра, если бы оно лучше всего не раскрывало самого Александра. Что он хотел спросить у знаменитого оракула? Какой ответ получил он на свой вопрос? Источники в этом пункте противоречивы.

Когда после долгого путешествия вдоль моря Александр углубился в океан песка, окружающий оазис Сива, он был встречен жрецом — хранителем святилища, жрец приветствовал его, назвав Александра сыном Амона, — титул, предназначенный только для фараонов. Потом Александр был принят и в святилище, но совсем один. Он задал свой вопрос и получил ответ бога. Какой вопрос? Какой ответ? Александр на расспросы своих друзей, толпившихся у выхода из храма, отвечал лишь молчанием. Но кто же не понял этого столь красноречивого молчания? Это было молчание души, сосредоточенной на созерцании тайны, тайны, раскрывшейся лишь для неё. Только раскрытие его божественного происхождения, только убеждённость в том, что он не был сыном Филиппа, а был зачат Олимпиадой от самого бога Амона-Ра, могут объяснить глубину царского молчания. Он узнал от бога всё, «всё, что хотел узнать», — в этих словах был его ответ, вырвавшийся у него.

Спрашивал ли Александр у оракула ещё что-нибудь, кроме этого? Он никогда более не говорил об этом.

Убеждённость Александра в своей миссии после прорицания оракула чрезвычайно возрастает и с этого дня становится непоколебимой. Сын Зевса, он теперь знает, что он должен ещё кое-что совершить на земле...

Во время своего путешествия в Сива, следуя по пустынному берегу моря, Александр наметил возле одного рыбацкого поселения, напротив небольшого острова Фароса, место, показавшееся ему удобным для создания порта. Он приказал основать там город, сделавшийся в силу обстоятельств, которые отчасти были созданы им самим, главным городом его державы, столицей, где встретятся и сольются в последующие века судьбы Востока и Запада. Этот город — Александрия, которая даст своё имя новой культурной эпохе. Александр не только подсказал мысль о её основании, руководствуясь своей гениальной интуицией, но и определил её размеры и её план в соответствии с требованиями рождающегося урбанизма, он задумал для неё создание двойного порта, приказав построить плотину от берега моря к острову Фаросу...»

Впрочем, великий Александр основал на своём воинском пути не одну Александрию — городá его имени. Но лишь одна Александрия сделалась великой, подобно давшему ей имя, — Александрия Египетская!

И теперь мы с вами легко могли бы обманывать себя и водить по улицам и площадям Александрии нашу маленькую царевну, Клеопатру-Маргариту, воспользовавшись описанием города, сделанным всё тем же сыном Галлии. Но прежде чем мы возвратимся к нашей милой девочке, которую держит за руку няня Хармиана, мы вновь предоставим слово любезному сыну Галлии. Потому что он любит этот город!..

«Александрия в последние века античности была огромным городом. Основанная по решению Александра в устье одного из рукавов Нила, на месте поселения рыбаков и пастухов, на перекрёстке морских, речных и наземных путей трёх континентов, она быстро становится универсальным складочным пунктом товаров, самым большим торговым городом мира и одновременно, по крайней мере на три столетия, культурной столицей эллинистической эпохи.

Архитектор-градостроитель составил общий план Александрии при жизни Александра. Это был человек, уже получивший известность смелостью своих концепций; его звали Динократ Родосский. Город был разделён им на четыре квартала двумя магистралями — одной, идущей с севера на юг, другой — с востока на запад, пересекающимися в центре. Каждый из этих кварталов носил название одной из четырёх первых букв алфавита. Главная магистраль (с востока на запад) имела по прямой линии семь тысяч пятьсот метров в длину, в ширину она имела около тридцати метров и была окаймлена тротуарами. Магистраль северо-южная разделялась на две широкие аллеи, отделённые рядом деревьев.

В четырёх прямоугольниках другие улицы, перпендикулярные и параллельные, были довольно узки (около шести метров). Древние города, в которых уличное движение было интенсивным только в праздничные дни, не имели нужды в широких улицах, а климат даже требовал узких улиц. Одной большой магистрали было достаточно для процессий...

Широко раскинувшийся город Александрия, занимавший к концу античности площадь около ста квадратных километров, был построен очень быстро и целиком из камня, что было большим новшеством. Для дворцов ввозили мрамор, которого нет в Египте. Царский дворец Птолемея, называвшийся Брухейон, был окружён садами. Чтобы заселить новую столицу, кликнули клич по всем странам эллинского мира, прибегли даже к принудительному переселению. Когда Птолемей Сотер взял Иерусалим, он переселил в Александрию тысячи евреев. Через пятьдесят лет после основания Александрия насчитывала, как говорят, триста тысяч жителей. Это был, конечно, самый населённый город мира. По-видимому, к началу христианской эры его население достигло миллиона человек. Тогда внутри своей четырёхугольной городской черты он стал расти в высоту: стали строить дома в несколько этажей, дома для сдачи внаймы, с отдельными квартирами, чего никогда не бывало в греческих городах. Мы знаем по мозаикам и по моделям из терракоты, что александрийские высокие дома, сдаваемые внаймы, своеобразные дома-башни, причём некоторые из них возвышались подобно небоскрёбам.

Чудом Александрии был её порт, а также её знаменитый маяк Фарос. Место, выбранное Александром, не являлось естественным и сколько-нибудь известным портом. Но македонянин увидел, что благодаря острову Фаросу, находящемуся в нескольких тысячах метров от берега, можно устроить великолепный порт. Остров соединили с берегом плотиной протяжённостью один километр, которая и разделила рейд на два порта. Первый, восточный порт имел вход, ограниченный двумя молами; он включал военный порт, арсеналы и верфи, а также личный порт монарха. Второй, западный, называемый Эвностос, что означает «Счастливого возвращения», был торговым портом. Два прохода, устроенные в разделявшей порты плотине, — два прохода с мостами для пешеходов над ними — позволяли кораблям проходить из одного порта в другой. Этот двойной александрийский порт сразу же был скопирован многими эллинистическими городами.

Что касается маяка, то это было творение строителя Сострата Книдского. Высотой сто одиннадцать метров (шпиль колокольни Лозаннского собора имеет семьдесят пять метров), маяк вонзал ввысь свою башню из трёх этажей, постепенно уменьшавшихся в объёме, один на другом. Фонарь был укреплён на восьми колоннах, подпиравших купол, под которым горел огонь из просмолённых дров. Говорили, что зеркала распространяли свет, усиливая его. Подъёмник позволял добираться до фонаря.

Маяк тотчас же был признан одним из семи чудес мира. Именно этот маяк подал арабам идею минарета...»

Западный порт, Эвностос, бухта Доброго причала... Брухейон-Брухион — кварталы царских резиденций, превратившиеся с течением времени в один большой квартал, заселённый в первую голову знатными греками. Но там, где знать, там и торговцы, и ремесленники... Сначала здесь располагались только государственные, царские мастерские, где изготовлялось многое, потребное для дворцового обихода. А после явились и частные лавки, и мастерские, работавшие уже не на царские дворцы, а на сам город, на потребу его жителей... Восток... Зерно, финикийский пурпур, миро и алоэ — приготовишь снадобье и будешь в семьдесят лет глядеться юной девушкой! А сабейский ладан, а смолы ароматные — пар — голова закружится — и ничего уже не захочется в этой жизни, только пусть кружится голова в сладостном духе восточных зелий... А что сказать о самом лучшем корабельном дереве — о ливанском кедре и египетской акации — по водам всей Ойкумены идут корабли... А ведь ещё и азиатское и нубийское золото, вавилонские ткани, ливийская слоновая кость, кипрская медь, опахала из страусовых перьев, чаши из скорлупы страусиных яиц, чудодейственные мази для ращения волос на голове и для уничтожения их же на теле, редкостные сладкие плоды и волшебные сирийские вина, киренский сильфий и жемчуг южных морей...

И всё это волшебство возят, изготовляют, продают и покупают обыкновенные люди, озабоченные своими повседневными делами насельники Александрии и её ближних и дальних окрестностей...

Иларион, купец, своей жене Алис, из Александрии в Фаюм:

«...Много приветов тебе. Знай, что мы покамест в Александрии. Не тревожься, если я задержусь в Александрии ещё, когда другие возвратятся. Я прошу тебя и умоляю, заботься о ребёнке. Как только я получу деньги, я тебе их перешлю...»

На улицах Брухиона встречаешь много женщин. Лица их открыты, они спокойно проходят мимо мужчин и даже не прикроют лицо краем плаща или концом головного покрывала. Египтяне, знатные, ведущие свой род от ближних придворных фараонов, называют между собой греческих женщин «развратницами»! Но нет, это не куртизанки идут, это порядочные женщины, жёны торговцев и состоятельных владельцев разных мастерских. И всё же лица их открыты и раскрашены красками, а волосы тоже окрашены золотой краской и завиты крупными локонами и уложены в причёски высокие с большими узлами на затылке. А поверх причёски круглая шапочка пёстрая, ковровая, ещё из тех, которые издавна выделывались в Лидии, ещё из тех, которые издавна любили носить гречанки; ещё Клеида, дочь славной Сафо[8], просила мать купить ей такую шапочку. А в сильную жару женщины являются в остроконечных чудных шляпах с широкими полями. А как умеют женщины Брухиона драпироваться в разноцветные плащи, голубые, зелёные, розовые; как оборачивают плащи вокруг тела, чтобы изгибами и складками обрисовать, подчеркнуть стройность стана, пышность молодой груди... Служанка следует за госпожой, несёт скромно ларец с притираниями и красками для лица, для оживления губ и щёк... Хармиана жадным любопытным взором разглядывает нарядных красавиц. Ей, няне царевны, возможно выйти в нарядной одежде лишь в те дни, когда она свободна от пригляда за своей питомицей. А как редко выдаются такие дни! Разве могут служанки-рабыни заменить няню, избранную для царевны самой царицей Вероникой!..

Маргарита тоже смотрит на женщин Брухиона. Ей тоже хочется быть такой красивой, такой раскрашенной и нарядной. А более всего ей хочется быть такой взрослой, такой высокой, так закутываться в красивый плащ, и чтобы у неё были груди, как у больших женщин! Но сколько ещё до этого надо прожить дней! Сколько ещё придётся носить платье из коричневого, немного бугристого шёлка-бомбицина, который на острове Кос выделывают, а волосы ей будут заплетать в косички, то четыре, то семь косичек тоненьких. А маленькие мочки уже немного оттянуты золотыми серёжками, но разве такие серёжки ей хотелось бы иметь в ушах! Нет, не такие простые — колечками, змейками золотыми вьющимися, а вот такие, как у той красавицы, такие большие, с красными гранёными камешками сверкающими!..

В море вода солёная, а такому огромному городу, как Александрия, нужно много пресной воды для питья и приготовления пищи. Колодцы выстроены прочно, капитально, выложены камнем. К воде ведут лестницы, воду черпают кувшинами. Есть в городе колодцы, снабжённые старинными шадуфами — «журавлями». Но более всего женщины Александрии любят брать воду из городских фонтанов. Как приятно и весело идти по узкой улице меж белых стен домов и заслышать плеск чистой воды и звонкий говор женский, девичий. У фонтанов собираются служанки и женщины небогатые, незнатные, одетые в тёмные юбки и кофточки. Переговариваются, помогают друг дружке ставить на голову кувшин обливной, на плотные тряпичные кружки-валики. Так походишь с кувшином на голове — и такой стройной сделаешься!..

В бедных окраинных кварталах дома глинобитные. Сворачиваешь то направо, то налево. Улочки грязные, заброшенные, домишки в беспорядке лепятся друг к дружке... Смутные мысли в головке девочки роятся пчелиным роем. Она тихо идёт, держась снова за руку няни. Спрашивает вдруг:

— А когда упала, тогда, я бы расшиблась?

Хармиана занята своими думами и не понимает, зачем спрашивает девочка.

— Расшиблась бы, — отвечает. И тотчас поучает: — Не надо быстро бегать; так легко расшибиться, если быстро бегаешь!..

Но девочка вспоминает, как большой мальчик схватил её крепко, и резануло подмышки, и было неловко... И что-то запретное было в её спасителе, она знала...

— А где тот мальчик живёт, здесь?..

Но ведь она знает, что здесь он не живёт!..

— Нет, — отвечает Хармиана. — Здесь бедные греки живут, а он из еврейского квартала, нам туда ходить незачем!

— Почему незачем? Далеко, да?

— Далеко, — говорит коротко Хармиана.

А девочка хитрит; знает, дело вовсе не в том, что еврейский квартал далеко, а в том, что люди разные и не любят друг дружку, греки сирийцев не любят, а все не любят евреев, а египтяне, которые жили ещё до греков — деревенщины!.. Маленькая процессия движется бедными улочками среди поклонов и взглядов во все глаза... Девочка в шёлковом коричнево-золотистом платье, красивая Хармиана в зелёном льняном одеянии, стражи-нубийцы... Бедный квартал... Женщины стряпают прямо у дверей домов, очаги дымят удушливым дымком, кирпичные, простые. Переулок длинный, узкий. На земле — кастрюли. Девочка скашивает глаза. В кастрюлях варится что-то буроватое — кашица, кипит на очагах тёмно-красный суп. Свёкла — самая простая, дешёвая пища, еда бедняков. Женщины стоят в дверях в одних рубашках, рубашки грязные, волосы повисли нечёсаные. Женщины громко переговариваются. А вот на порожке сидит девчонка, стрижёт ногти, выставив голую ногу, сильно перегнувшись вперёд. Есть ли в этом что-то странное, или, напротив, это совсем и не странно, только никто не смущён появлением царевны. Маргарита вдруг чувствует, что как-то всё это неправильно. Должно быть как-то по-другому. Но как? Она не знает... На корточках у одного из очагов старуха поместилась, жарит ливер — на бедной улице — роскошная трапеза! Старуха заводит руку за спину, прикладывает ладонь к пояснице, подымается на ноги. Ноги у неё босые и ужасно заскорузлые, какие-то почти совсем чёрные, как будто из какой-то чёрной земли сделанные. Ой, и руки грязные, чёрные. Старуха отступает от своего очага и как бы с почтением отвешивает глубокий поклон царевне:

— Проходите, красавица наша!.. Проходите!.. Следуйте своим высоким путём!..

Старуха ещё кланяется. Женщины кругом хохочут. Хармиана хмурится, сдвигает густые брови невольно, поворачивает голову к стражам-нубийцам. Они стоят покойно, большие и равнодушные, но лёгкими тенями проскальзывают по их красным крепким ртам, по их чёрным выпуклым глазам улыбки... Сначала Маргарита испытывает некоторый страх, оглядывается... Поодаль от старухи, привалившись к обшарпанной стене, расселся старик. Он полуголый и очень смуглый, у него сморщенная кожа, особенно на шее. Черты его лица смутны и будто расплываются в крупных морщинах. Он крепко обнимает большой кувшин, как будто кувшин — живое существо... Подходит торговка с корзиной спелых фиг. Из-под косынки выбиваются спутанные космы, отвислые груди виднеются в разрезе рубахи. Приостанавливается какой-то мужик в заплатанном большими латками плаще, удерживая на плече запечатанный сосуд с оливковым маслом, округлый бок сосуда посверкивает, лоснится на солнечном свете, стекают две блестящие капельки...

От очага старухи, от сковороды с ливером несёт вонью гнилого мяса... Старуха уже распрямилась. Все окружили царевну и её спутников... Что происходит с Маргаритой? На её детском, ещё кругловатом лице является выражение презрения; так смотрят бойкие, решительные дети на всё, что видится, представляется яркому взгляду их глаз достойным презрения и насмешки. Дети не ведают жалости, не задумываются ни на мгновение над причинами чужого уродства, чужой нищеты и приниженности. Презрительным смехом, злой улыбкой белых зубков, розовым вытянутым пальчиком ребёнок словно бы пригвождает больно эти чужие, чуждые ему нищету, слабость, приниженность, старость, некрасивость...

Маргарита резко вырывает свою тонкую ручку из руки Хармианы, подбегает к старухиному очагу и, вытянув губки пухлые, сильно плюёт на сковороду, прямо в исходящие дымком среди пузырящегося масла мясные куски... Нубийцы поспешно выхватывают ножи из ножен, в готовности защитить царевну. Хармиана бросается было к своей воспитаннице, но отчего-то внезапно замирает с выражением сосредоточенности и какой-то догадки на красивом лице...

— Фу! Воняет! — звонко выкрикивает Маргарита. Всё в ней, сердце, хорошо, ровно бьющееся, ноги, такие лёгкие и сильные, всё, что внутри её тела, живое, в груди, в животе, здоровое, жаждущее жизни, всё ощущает правоту... Она красивая, сильная, здоровая, она — царевна! А эти все люди, они грязные, жалкие, бедные, безродные... Поэтому она права, а они все — нет! И они на самом деле знают, что они не правы. Надо только сказать им грубо, показать всем своим видом, кто они такие!.. И они будут знать своё место, и они не посмеют сойти со своего места!..

Маргарита кричит им:

— Вонючки! Ну-ка, все падайте жопами кверху! Царевна идёт! Падайте и вылизывайте пыль у моих ног!..

Этот звонкий, сильный детский голос так властно звучит, и так по-детски отчаянно и сердито. Властный голос девочки рассерженной, девочки, которая знает, что она — царевна!..

И все склоняются, и вправду падают ниц, и вправду готовы лизать пыль нечистыми языками несчастных людишек, у которых всегда больные желудки и кишки... Но всё-таки пыль не лижут... Хотя и склоняются покорно перед молодой силой и красотой... Она ещё не знает, что ведь бывает выбор: или покоряются, или... убивают! Убивают грубо, грязно, кроваво, растрёпанно-буйно... А если бы она знала сейчас, что ведь и убить могут, она бы всё равно кричала на них! Они могут убить её, они могут покориться ей, но она-то никогда, никогда не покорится им!..

Маленькая процессия шествует по улочкам среди поклонов. Маргарита ступает впереди, вытянувшись, тонкая шейка, гордая головка, семь чёрных тонких косичек...

Хармиана коротко размышляет, стоит ли попенять царевне за произнесённое, да и не произнесённое вовсе, а прямо-таки выкрикнутое плохое слово; представляет себе, как она, няня, сейчас вот скажет: «Нельзя, царевна, такое говорить, нельзя говорить «жопа»! Улыбка на губах Хармианы короткая, быстрая — змейкой. Хармиана промолчала...

А люди, которые только что валялись на земле перед этими обутыми в крепкие сандалики ножками маленькой девочки, подымаются и принимаются за свои обычные дела. Хорошо их унизили! Но они почему-то довольны, улыбаются как-то удовлетворённо, переговариваются, повеселевшие... Хвалят грубую девчонку, вспоминают её отца, Птолемея Авлета:

— Флейтист ведь тоже мог!..

— Когда хотел, так и мог!..

— Что ещё будет, что случится!..

— ...Флейтист!..

Вспоминают мать Маргариты, носившую родовое имя — Клеопатра — и титул — Прекрасная[9]...

— Тоже могла, могла!.. Та ещё гадюка была!.. — ухмыляясь и с похвалой явственной...

Поминают даже властную Маргаритину бабку, Клеопатру Веронику. Хвалят её за то, что она кого-то жестоко приказала казнить, с кем-то расправилась как следует!.. Тупо пересказывают легенду о том, что Птолемей Флейтист — не сын своей матери, его якобы родила проститутка из Ракотиса. Впрочем, это значения не имеет; важно, что он сын своего отца, отец всегда считал его своим законным потомком... Принимаются с остервенением и наслаждением ругать молодую царицу Веронику. При ней всё в развале, потаскухи по улицам шляются, все бабы ходят намазюканные, мужнюю жену не отличишь от потаскухи! Цены на хлеб и на мясо растут и растут! В доходном доме квартиру не наймёшь! Кого хочешь спроси, вот кого хочешь, все скажут, что Александрия не годится бедным людям для житья! Здесь богачи купаются в роскоши, здесь только сирийцам да иудеям хорошо живётся! А египтянам-деревенщинам ведь всё равно, что есть на свете Александрия, что нет её! Им лишь бы втридорога продавать на наших базарах баранину, свёклу да фиги! А грекам сейчас живётся хуже всех! Но разве же Александрия не была искони греческим городом? Разве не для греков основал Александр Великий свой великий город?.. А Вероника ни об Александрии, ни о Египте не думает! Ей бы только целыми днями болтаться в Мусейоне, в этом курятнике, толковать о разных глупостях с этими каплунами, астрономами да поэтами! Лижется со своим Деметрием открыто, на всех городских площадях! Молодёжь городская — развратники сделались — хуже некуда! А какова царица, таковы и подданные! Хороший пример подаёт! На всех фонтанах, во всех храмах готова понаставить статуи, какие Деметрий лепит почём зря! Разве при Сотере, при Эвергете город был такой?! Изуродовала город!..

Так говорят, покамест Маргарита бродит по городу, сопровождаемая своими хранителями...

Но разве Маргарита злая? Совсем и нет. Она то и дело упрашивает Веронику, чтобы снова отпустила в один дом на окраине Брухиона. И Вероника, беспечная милая Вероника, отпускает. А этот дом, он старый, ветхий совсем, калитка покосилась, двор вымощен мозаикой разноцветной, изображающей какую-то пляску, но изображение совсем выщербилось, старое уже... В этом доме — школа, где учат маленьких девчонок-рабынь. Элли, хозяйка, покупает их совсем-совсем маленькими, нанимает особливых учительниц... Девочек учат разным искусствам и ремёслам. Более всего учат прясть и ткать, чтобы вертелись остро пёстрые тонкие веретена, чтобы слагались ткани... Царевна, чуть склонив голову, смотрит, как девочки в узких тёмных юбочках и распашных кофточках складывают готовые покрывала, быстро-быстро снуют тонкими руками, проворно... А попробуй, не будь быстрой, проворной, отведаешь хорошей плётки! Но есть среди маленьких рабынь будущие искусницы, которых учат играть на флейте, красиво танцевать, привставая на цыпочки, сладко петь... Но и в этом учении — чуть ошибёшься — плётка!.. Этих девочек и ещё кое-чему учат, Маргарита знает. Их учат, как надо быть с мужчинами, чтобы мужчинам было хорошо, вот чему их учат!.. Но этим девочкам, которые научатся петь, танцевать, ублажать мужчин, им ещё не так худо будет жить. Но более всего в школе госпожи Элли несчастненьких, бесталанных, которые только и выучатся, что обыкновенно прясть, ткать да вышивать. Сидят, согнувшись, будто старушки маленькие, пальчиками судорожно сжимают иголку, глаза испуганно отыскивают в канве нужную дырочку... Но вот и время для отдыха, старый евнух-раб стучит, гремит колотушкой-трещёткой. Девочки, толкая друг дружку, бегут во двор, бегают взапуски, смеются, плюются, кричат друг дружке:

— Дура!..

— Сука!..

Госпожа Элли приказывает бить, стегать плёткой за произнесение плохих слов. Такие девчонки только плётки и боятся!..

Маргарита является сюда в сопровождении рабов, нагруженных корзинами. В больших корзинах — жареное мясо, плоды, разные сладости, калёные орехи... Госпожа Элли и учительницы кланяются почтительно... Маргарита знает, что девочки ждут её появления, мечтают, воображают в уме своём, как она появится, и вместе с ней — вкусная еда... Несколько раз сама царица, Вероника, являлась вместе с младшей сестрой. Осмотрела дом, приказала кое-что подправить; велела госпоже Элли получше кормить девочек и не бить их сильно...

— ...Таких девочек, хорошо выученных ремеслу, танцам, пению и игре на флейте, я сама буду у тебя покупать для дворца...

Наевшиеся девочки грызут орехи, кусают медовые пирожки, весело и мирно играют во дворе... Нет, это не злой город, это добрый город. Все немножко ненавидят друг друга, но всё равно живут вместе; бок о бок, что называется; живут в одном городе...

* * *

Потом однажды она пыталась вспомнить, с чего же началась её жизнь. Выплывало всегда одно и то же воспоминание: раннее утро, ещё прохладно перед началом жаркого летнего дня, и ещё прохладно, потому что высоко. Она выбегает на высокую террасу, маленькая, чёрные шёлковые волосы яркие распустились ниже плечиков, ручки и ножки голые, рубашечка белая из тонкого льняного полотна, ворот широкий круглый, с вышивкой — круглой маленькой гирляндой зелёных цветочков. Ей, должно быть, ещё только четыре года. Так она вбегает в жизнь, в свою жизнь, в жизнь других людей, которым предстоит узнать Маргариту-Клеопатру, любить её, сердиться на неё... Терраса большая, широкая... Посреди пустой террасы поставлен бронзовый стол на трёх ножках, а посреди столешницы — круглое плоское блюдо обливное — зеленоватые разводы, чёрные виноградные кисти — ягодной горкой... Девочка подбегает, быстро приподымается на цыпочки — босенькая... хватает чёрную кисточку винограда...

Маленькая царевна красива — блеск зелёных глаз, открытая улыбка — радостность и лёгкое озорство... Эти зелёные яркие глаза, какие не так часто встретишь в черноглазой Александрии, особенно красивы, потому что когда смотришь на эти глаза, невольно представляешь себе такие зелёные драгоценные камни — изумруды сияющие, и тогда и сама царевна-девочка представляется тебе какою-то живою драгоценностью, живою, прекрасной, весёлой...

Был ещё один дворцовый двор с аркадой, вымощенный ровными мраморными плитами, двор, где она любила бегать стремглав, нарочно громко стуча ногами в новых сандалиях, у которых такие звонкие подошвы... Маленькая, она, кажется, больше всего на свете любила бегать!..

И был ещё один дворцовый внутренний дворик с фонтаном, в котором не было воды. И тоже вымощенный мраморными плитами, такими ровными, так ровно пригнанными друг к дружке. И над узким двориком — яркий голубой клок неба — высоко... А крикнешь, закинув голову, и эхо откликнется. А встанешь посерёдке — и ветер вдруг прямо потянет тебя вверх... Отойдёшь к стене, водишь подушечкой указательного пальца по угловатому кирпичу, неровному, шероховатому...

А ещё она помнила рядом с собой сестричку Арсиною — Камамили. Обеих девочек звали в домашнем кругу именем одного цветка — Маргарита и Камамили. Казалось, они и вправду походили на этот цветок, на ромашку; только маленькая Клеопатра походила на ромашку дикую, полевую; а её младшая сестра Арсиноя — на бледноватую беспомощную садовую ромашку. У Арсинои и кожа была светлее, чем у Клеопатры. Арсиноя не любила бывать в городе, город пугал её шумом, готовностью к буйству. Когда подросла, полюбила читать в своей комнате, растянувшись на ковре, подперев левую щёку левой рукой, а правой рукой медленно разворачивая свиток... Две маленькие девочки, на первый взгляд — очень похожие, на самом деле — очень разные. Арсиноя — неуклюжая, не уверенная в себе, то громко смеющаяся, то замкнутая, плачущая, будто попавшая в человеческую жизнь случайно и не понимающая этой тягостной для неё жизни. А рядом Клеопатра — такая живая, такая навстречу жизни открытая, как цветок, расцветший ярко, подымает себя навстречу жужжащей пчеле; а то вдруг сделается вся колкая, будто ёж; но всегда — в жизни, всегда живая!..

Вероника приказала выстроить большой дворец, похожий на прежние, давние дворцы фараонов. В середине фасада сделан был балкон, красиво украшенный, с балкона этого видно было далеко; золотой казалась Александрия в лучах заходящего солнца. А с балкона выходишь в анфиладу, вереницу комнат — покоев царицы. Из её покоев длинный прямой коридор вёл в покои художника Деметрия. Последний зал в его покоях был отведён под мастерскую; здесь Деметрий писал картины и занимался своей скульптурной работой. Здесь, в просторном зале с высоким потолком было так солнечно, окна были высокие, широкие...

Кажется, в этом зале она сидела на полу, вытянув ножки; играла бронзовыми и серебряными монетами, с которых глядели на неё — каждый повернут в профиль — её предки, безбородые или с завитыми бородами цари, царицы в пышных причёсках... Все они почему-то изображались с какими-то большими острыми носами, с каким-то хищным выражением лиц... Наверное, в жизни люди так не выражают открыто свою хищность... Маргарита закручивала волчком одну монету, после — другую, после — ещё одну... Монеты вокруг неё крутились, танцевали на гладком полу, падали, тихо тукаясь, останавливались...

Деметрий расписал залы дворца в старинном фараоновом стиле. По стенам ярко шагали вереницы людей, повёрнутых в профиль, как на монетах, но лица были не хищные, улыбались — каждое — одним длинным чёрным глазом... Расселись по ветвям древесным изогнутым пёстрые хохлатые птицы... Распускались лотосы, плыли рыбы... Девушки в белых одеяниях шли с букетами... Летели утки и гуси... Черноглазые красавцы и красавицы тешились танцами и игрой на цитрах и арфах... А вот и сад с прудом посерёдке... А вот львы мечутся, пронзённые острыми стрелами охотников... Красавица на колеснице натягивает тетиву большого лука... Наверное, это Вероника!.. Но в жизни Вероника мягкая, такая мягко-весёлая...

— Маргаритион!.. — говорит Вероника ласково. — Камамилион!.. — И смеётся ласково, и схватывает их обеих за ручки, и бежит с ними в саду, по дорожке, мимо высоких пальм, в тени больших зелёных пальмовых листьев...

А в спальном покое Маргариты Деметрий нарисовал на стене над постелью вереницу белых гусей. Они приоткрыли клювы, и кажется, они и вправду идут друг за дружкой, смешно переваливаясь...

Маргарита любит Камамили, Каму. В детстве они были очень привязаны друг к дружке, но чем старше становились, тем более расходились. А в детстве очень друг дружку любили. Маргарите хотелось любить Каму, но и командовать ею, приказывать ей. Маргарита словно бы уже тогда готовилась к материнству грядущему, так сочетающему в себе властность безоглядную и безоглядную любовь... Катали друг дружку в маленькой двухколёсной повозочке — два больших колеса... Было много кукол, больших, деревянных, с раскрашенными лицами, красиво одетых. Была кукольная посуда, кроватки для кукол, сделанные из слоновой кости. Были куклы с ногами и руками на нитках, можно было двигать этими ногами и руками... Маленькая Маргарита могла целыми днями играть в куклы с Камой. А потом вдруг надоедали куклы Маргарите, она просилась у Вероники в город или бегала по саду, играла с девочками-рабынями в прятки... А Кама любила сидеть одна в комнате, обняв куклу и будто размышляя напряжённо о чём-то...

Запомнился какой-то праздник. Медленно плыла барка, разукрашенная необычайно пестро и богато, будто дорогая игрушка... На гепастаде, на дамбе мощёной, соединявшей Фарос с берегом александрийским, толпились нарядные люди. Гремела-звенела музыка, арфы, трубы, флейты... Она и Кама бегали, прыгали... Сандалии были новые, в первый раз обутые, ремешки позолоченные, стучались громко в каменные плиты... Золото-коричневые шёлковые платья, золотые ожерелья прыгали на груди... Мочки ушей оттягивались нарядными большими серьгами с подвесками, серьги болтались... Ладошки, пальчики, и шейки были липкие от жаркого пота и от каких-то сладостей... Бегали и прыгали, и увлечённые своим бегом и прыжками уже ничего не замечали вокруг... Потом Вероника, улыбчивая как всегда, взяла их за руки, и поднялись на большой широкий помост, по лесенке деревянной; и сели на широкий трон, устланный коврами. Сидели торжественные... Все кричали, приветствовали молодую царицу и её младших сестёр... Потом запел стройный хор:

— В Египте всё то есть, что только есть в мире:

Богатство, власть, покой, палестра, блеск славы,

Театры, злато, мудрецы... [10]

Двинулась пышная процессия, заблестела, заиграла дорогими разноцветными тканями, одеждами... Пение, танцы на ходу, кривляющиеся комедианты в больших ярких масках... Целый день, с утра до позднего вечера, шумная процессия, роскошная и блистающая, двигалась по городу... Вероника решила повторить грандиозный театральный фестиваль, некогда устроенный Птолемеем II Филадельфом... Толпы актёров изображали сцены из жизни богов. Плясали и пели в причудливых нарядах греки, сирийцы, иудеи, египтяне из Ракотиса и из самых разных областей Египта... На огромных колесницах ехали раззолоченные статуи... В больших клетках везли обезьян и львов... Всем раздавали щедро жареное мясо, орехи, финики и фиги, ореховые сладости, поили щедро вином, разбавленным чистой водой, раздавали маленькие бронзовые сосуды, наполненные сладкими духами и благовониями... Потом закричала Маргарита звонко, детски:

— Куклы!.. Куклы!.. — восторженно...

Большими красивыми куклами, изготовленными самим Героном Александрийским, замечательным мастером, разыгрывали красивую пьесу о красивой смерти... Это была трагедия «Навплий» — о гибели Аякса, младшего сына Оилея... Потом, когда Маргарита подросла, она училась у Герона; тогда движущиеся куклы перестали быть для неё чудом, она прочитала сочинение Герона «Об устройстве автоматов»...

На разных площадках по всему городу играли театральные труппы. Ставили пьесы Мосхиона, Сосифана, Сосифея, Филиска, Феокрита... Актёры в масках, облачённые в женские наряды, читали монологи пышные из Ликофроновой «Александры», усмешливо представляли болтовню кумушек в «Мимиамбах» Герода...

Но более всего занимала и пугала Маргариту страшная история колхидской царевны Медеи, которую предал её муж Ясон, позабыл всё, что она для него сделала, захотел жениться на другой. И тогда она решила убить двоих сыновей, детей её и Ясона, чтобы ему было плохо!.. Но ведь она любила своих детей... Впрочем, никаких детей на площадке не было, актёр в женской одежде размахивал руками, как будто обнимал невидимых детей, и потому было ещё страшнее... Маргарита почувствовала, что Вероника плачет; быстро повернула голову младшая сестра к старшей... Глаза Вероники, большие, тёмно-карие, были полны слёз, слипались стрелками длинные реснички...

Актёр прижимал ладони к груди:

— ...дети, дайте руки,

Я их к губам прижать хочу...

Рука Любимая, вы, волосы, вы, губы,

И ты, лицо, какое у царей

Бывает только... Вы найдёте счастье

Не здесь, увы! Украдено отцом

Оно у нас... О сладкие объятья,

Щека такая нежная и уст

Отрадное дыханье!.. Уходите.

Скорее уходите... [11]

Маргарита снова украдкой глянула на старшую сестру и быстро отвернулась, чтобы не смотреть на её слёзы. Не надо было смотреть!..

Отчаянье Медеи победило, победил гнев. Она ушла в занавес. Там она убивала своих детей, а потом выехала на колеснице и кричала Ясону, что дети мертвы, она их убила!..

С утра до вечера было так много актёров, так много слов громких, торжественно красивых... Маргарита уснула и проснулась ночью в своей спальне. Хармиана спала в соседнем покое. Девочка откинула покрывало, пробежала босиком, в одной рубашке, по коврам мягким... Арсиноя у себя не спала. Её няня сидела у постели девочки. Ярко горела заправленная оливковым маслом лампа, сделанная в виде каменного корабля. Арсиноя, взволнованная впечатлениями шумного яркого дня, не могла уснуть и не позволяла няне тушить свет...

Маргарита увидела, как лицо младшей сестрички, хмурое, печальное, просияло улыбкой...

— Мар!.. — воскликнула Арсиноя.

— Уходи! — властно приказала рабыне Клеопатра. — Уходи! Я буду здесь спать...

Женщина поколебалась, но всё же вышла из комнаты. Маргарита легла против Камы, протянула руку тонкую:

— Кама!..

Тонкая рука протянулась навстречу:

— Мар!..

Они долго не могли заснуть, схватывались за руки тонкие и размахивали сплетением рук...

На табличке из слоновой кости навощённой написали: «Маргарита любит Каму. Кама любит Маргариту». Куда потом пропала эта табличка?..

Арсиноя была странной, замкнутой и доверчивой. Она ничего не понимала в жизни! А Маргарита хотела любить её, и хотела повелевать ею, и хотела показать ей свою силу и свою смелость... Однажды они играли в большой комнате, где обычно одевали Веронику. На низком столике поставлен был кувшин с хиосским вином, а рядом — большой серебряный кубок, украшенный рельефными изображениями скелетов, которые танцевали с большими актёрскими масками в руках костяных, а вокруг вились виноградные гроздья...

— Вот ударь, ударь меня кубком! — пылко приставала Маргарита к младшей сестричке... — Ударь меня! Увидишь, я не заплачу! Увидишь!..

Доверчивая меланхолическая Кама неуверенно отказывалась:

— Нет... нет... Тебе же больно будет... Нет, я не могу...

— Ударь! Ударь! — Маргарита совала ей в руки серебряный кубок со скелетами... После и сама не понимала, зачем ей это понадобилось — чтобы Арсиноя ударила её... Вдруг захотелось испытать боль? Не хватало боли, крови, или этого ощущения своей силы, не хватало для полноты жизни?..

Маргарита бросилась ничком на ковёр красно-тёмно-узорный, завела быстро руку назад, откинула платьице:

— Ну, ударяй! Ну!.. Что есть силы!..

Арсиноя наконец решилась. Держа кубок обеими руками, подняла высоко над головой и что есть силы обрушила на лежащую Маргариту. Удар пришёлся в ягодицу. Сильная боль оказалась неожиданной. Не помня себя от боли Маргарита вскочила, завопила тонко, оттолкнула растерянную Каму и бросилась вон...

Хармиана охала, бранила няньку Арсинои, прикладывала примочку к большому синяку... Вскоре пришла Вероника, ведя за руку Арсиною, та всхлипывала...

— Ты зачем это сделала? — строго спросила старшая сестра, обращаясь к лежащей на животе Маргарите.

Пылко вмешалась Хармиана:

— Великая царица! Чем виновато дитя? Её чуть не искалечили, и она же должна отвечать!..

— Замолчи! — Вероника поморщилась. — Будет справедливо, если ты замолчишь. Я знаю, кто виноват!..

Маргарита повернула голову, лицом к Веронике:

— А я и вправду не знаю, зачем я её попросила! Наверно, я думала, что она не ударит сильно... Или нет... Не знаю!..

Арсиноя всхлипывала.

— Обе вы дурочки! — сказала Вероника. — Мой любимый кубок чуть не сломали о Маргаритину попу! — Она засмеялась, и девочки засмеялись вслед...

И всё-таки Арсиною трудно было так любить, как хотела Маргарита, то есть повелевая. Арсиноя противилась такой любви. Впрочем, подрастали во дворце и два младших братика Клеопатры и Арсинои, — два совсем маленьких Птолемея. Девочки не бывали в том крыле большого дворца и в одном из малых дворцов, где жила со своими сыновьями Татида, последняя жена Птолемея Авлета, мать его сыновей... Но Маргарита помнила, что один раз ей удалось всё же поиграть с братиком; вернее, она играла не с ним, а играла им!.. Она подхватила его под мышки, как её подхватил, когда она падала, мальчик из еврейского квартала. Наверное, маленькому Птолемею стало больно, он завизжал. Маргарита с натугой попыталась покружить его, его ножки заволочились по полу. Няньки его подбежали с кудахтаньем, отняли его...

* * *

Важным человеком в жизни Маргариты всегда, всю жизнь, оставалась Хармиана. Она была по происхождению своему армянка. Её, когда она была совсем малое дитя, похитили разбойники и продали другим разбойникам. А потом её по морю привезли в Александрию. Она была красивая девочка тогда, её купили во дворец. Как она жила до того, как её назначили главной няней царевны Клеопатры-Маргариты, Маргарита не знала и почему-то никогда не спрашивала. Хармиана помнила, что в детстве раннем её звали Хаяной. А Маргарита сначала запомнила Хармиану-Хаяну молодой и красивой. Но никто уже никогда не называл Хармиану: «Хаяна». Лицо у неё было интересное, с округлыми щеками и крупным, с горбинкой, носом, глаза большие, брови густые, чёрная чёлка. Выражение этого лица было такое чудное, вдруг жёсткое и горделивое, с нахмуренными бровями, такое могло быть, наверное, у молодого воина... У какого молодого воина? Почему Клеопатра так подумала? Она воинов видела только издали, а вблизи — только стражников... Разве что Деметрий в одной из комнат в своих покоях изобразил молодого красивого воина. Он сказал, что это великий Александр... Однажды Хармиана ударила наотмашь рабыню, которая вздумала пугать маленькую Маргариту страшной Ламией:

— Спи, царевна, не то страшная Ламия-людоедка придёт и съест тебя!..

Маргарита заревела, сильно испугавшись. Тогда Хармиана вбежала в спальню, отчего-то сразу догадалась, что рабыня пугала девочку, и вот тогда-то ударила рабыню. Хармиана никогда не пугала свою воспитанницу, хотя порою досаждала ей нравоучениями нудноватыми.

Потом, когда Маргарита была уже большой девочкой, Хармиана говаривала, будто отец её, Хармианы, был знатным армянским вельможей при дворе царя Тиграна. На шее, на толстом плетёном шнурке шёлковом, уходящем в ложбинку между смуглых крепких грудей, Хармиана носила монетку с просверлённым отверстием. Несколько раз она показывала эту монетку Маргарите. В первый раз девочка спросила, взглянув на изображение на монете:

— Это и есть твой отец?

Хармиана отвечала, что это царь Тигран. Но потом Маргарита, всякий раз, когда видела монету, спрашивала нарочно: «Так это и есть твой отец?» И Хармиана отвечала ворчливо, но покорно, что нет, это не отец, а царь армянский Тигран.

Царь был безбородый, на голове тиара, похож был на Хармиану.

— Все армяне похожи друг на друга? — спрашивала Маргарита, поддразнивая нарочно свою воспитательницу.

— Армяне красивее сирийцев и иудеев! — отвечала убеждённо Хармиана. — Мало нас и мы и вправду похожи друг на друга...

— Твой отец был тоже безбородый?

Хармиана слышала в голосе девочки озорство, несколько даже и с оттенками жестокости и издёвки. Но она-то знала, что Маргарита на самом деле вовсе не жестока...

— Нет, у моего отца были пышные красивые усы. Волосы он завивал в крупные кудри, смотрел, как орёл, благородно и смело. Одевался в одежду из плотного шелка, застёгнутую на пуговицы. Я была совсем маленькая, но я хорошо помню отца и других родичей, моих дядьёв, наверное; помню завитые бороды душистые, помню, как они ходили осанисто...

Хармиана говорила серьёзно. Лицо девочки также принимало серьёзное выражение:

— А мать ты помнишь? А братьев, сестёр?..

— У матери на голове, на чёрных волосах было длинное жёлтое покрывало, яркое, праздничное... — Кажется, голос Хармианы дрогнул. Или Маргарите почудилось... — Мать кормила меня из своей руки какими-то чёрными сладкими ягодами. Она улыбалась мне. Я помню, как она вкладывала в мой рот сладкие эти ягоды. Тогда мой язык невольно касался её пальцев. Пальцы её были нежные, как у женщины знатной, и чуть-чуть солоноватые. Потом я нечаянно лизнула одно из её колец, это было золотое кольцо... Я даже и помню, где мы жили в одном большом доме... — Хармиана будто увлеклась и будто говорила и не с Маргаритой, а сама себе рассказывала... — Это было в Артаксатах[12], в большом городе, в царской столице, на реке Араке... Тогда началась война, Рим напал на наше царство... Что говорить о моих братьях и сёстрах? Я полагаю, были у меня братья и сёстры!.. Помню, мы бежали, быстро шли по тропинке узкой в горах... Мать несла меня на руках... Помню и других детей, старше меня; это, должно быть, и были мои братья и сёстры... Потом я лежала без сна на одной большой кошме, у потухшего костра... Кажется, все спали. Рука матери обнимала меня... Потом — крики истошные, вопли женские и детские... Это разбойники подкарауливали беглецов из царской столицы и нападали на беззащитных женщин и детей. Тогда-то и похитили меня... А кому было защитить нас? Наши отцы пали в битве...

Позднее Клеопатра, уже почти взрослая, читала и слышала об этой войне Тиграна, царя Армении, с Лукуллом, полководцем Рима. Артаксаты, город, основанный по совету Ганнибала Артаксом, первым царём Великой Армении, освободившейся от власти Селевкидов, Лукулл называл «армянским Карфагеном» и всё повторял, что и Артаксаты, подобно Ганнибалову Карфагену, должны погибнуть! Но Тигран вступил в союз с Митридатом Понтийским, парфянцем. И Лукулл победил их обоих! Митридат покончил с собой, в триумфальном шествии Лукулла несли напоказ, чтобы видели граждане Рима, драгоценную корону — тиару Митридата. А Тигран в конце концов признал себя вассалом Рима. Но вот в эту вассальную зависимость некогда могучего армянского царя Хармиана ни за что не желала поверить!..

— Да случилось это, случилось! — настаивала Клеопатра, уже почти взрослая. — И ты должна это знать, потому, что он сделался зависимым от Рима, когда ты уже нянчила меня, кроху!..

— Нет, нет!.. — Странно видимо расширялись ноздри Хармианы, вдруг странно и как-то так порывисто вздувалась и опадала полная смуглая шея. Глаза блестели, будто полнились слезами, но нет, она не плакала... — Тигран убил себя!..

— Какое убил?! Это Митридат!.. А Тигран повоевал-повоевал, да и предался Риму. Только и всего. И монета, с которой ты не расстаёшься, а я-то знаю, это римская монета, Вероника тебе подарила эту монету!..

Клеопатра, собственно, так и думала, что это римская монета, и что эту монету подарила Хармиане чуткая Вероника, пожелавшая порадовать няню младшей сестры... Вероника, она всегда хотела, желала радовать всех, делать подарки... Но Клеопатра-Маргарита сама не понимала, зачем дразнит Хармиану... Погордиться перед няней своими познаниями? Зачем? Да не намеревалась она гордиться, хвастаться!.. А что? Зачем?.. В сущности, Клеопатре хотелось проявить упрямство, на самом-то деле бессмысленное; хотелось дразнить, изводить Хармиану, и тоже бессмысленно, бессмысленно... И всё же Клеопатра не ожидала, что произойдёт внезапно такое с Хармианой, что Хармиана затопает ногами на одном месте, так странно, глухо, на ковре, и схватит свою воспитанницу за руку больно, подтащит к себе близко, и выхватит с грудей своих монету на шнурке, и полушёпотом, почти хрипом:

— Смотри!.. Смотри!.. Видела?!..

Клеопатра видела ясно, что монета с изображением Тиграна и вправду не римская. Это была армянская монета, но подарила эту монету действительно Вероника, действительно хотела сделать приятное заботливой няне младшей сестры...

Было больно руке, влажно, горячо, и садняще от ногтей Хармианы... Клеопатра разозлилась на эту свою внезапную растерянность:

— Пусти! — Выдернула руку... — Я вижу... — И выкрикнула: — Да, я не права!.. Прости!.. — Понизила голос досадливо...

Потом они обнялись, и обе плакали, облегчая душу. Хармиана оплакивала многие обстоятельства своей жизни. Клеопатра в своём плаче прощала себе эту бессмысленную издёвку свою над Хармианой... А ещё потом Клеопатра оценивала ситуацию, которая часто, даже и слишком часто, пожалуй, повторялась в их с Хармианой отношениях; то есть сначала она, сама не понимая, зачем, дразнила Хармиану, затем Хармиана теряла свою сдержанность, обыкновенно ей свойственную как опытной дворцовой женщине, и разъярялась, и кидалась яростно на Клеопатру; а затем Клеопатра соглашалась и примирялась с Хармианой, и едва ли не просила прощения, и сама себе была мила, и они кидались друг другу в объятия, и Хармиана порывисто падала на колени и целовала своей воспитаннице руки... И Клеопатре, уже взрослой девочке, приходило на ум, что так возможно ей вести себя и с другими людьми, то есть сначала дразнить, затем даже и просить прощения, это занятно... Однако так думать, это ведь цинизм... А потом, иного можно так разъярить, что ведь не известно, чем это кончится! Отца, к примеру... Она улыбалась насмешливо...

Но маленькой девочкой она своего отца ещё не знала, да и улыбалась чаще всего открыто-радостно... Да ведь и с Тиграном армянским всё было не так просто! Его привезли в Рим и держали под стражей на Капитолийском холме, а народный трибун Клодий помог ему бежать в сирийский Таре. И ещё долго Тигран противился Риму, не так скоро признал себя этим «другом римского народа»... Взрослая Клеопатра приказала выткать в дворцовой мастерской ковёр с изображением Тиграна, сидящего на троне. Ковёр был торжественно подарен Хармиане как дар царицы (да, тогда уже царицы) во время одной из праздничных церемоний во дворце, посвящённых богине Изиде... Но ох как было ещё далеко до этого ковра, до его подарения...

Клеопатра-Маргарита подросла. В тот год Вероника велела отделать для младшей сестры покои в левом от парадной лестницы крыле, идти в новые покои царевны надо было через квадратный зал с толстыми мраморными колоннами... Маргарита, ещё будучи совсем дитятей, уже понимала, что её Хармиана занимает среди дворцовых женщин значительное положение как главная няня-воспитательница первой по старшинству из младших сестёр царицы... В тот год Маргарита начала учиться в дидаскалионе и покамест оставалась в своих покоях за чтением и писанием, готовя уроки, Хармиана имела свободное время и частенько приглашала в свою комнату дворцовых прислужниц, которых полагала равными себе... Рабыня, служившая Хармиане, подавала калёные орехи и подогретое вино. Женщины усаживались на подушки вокруг низкого столика... Маргарита тишком подбиралась к прикрытой двери и подслушивала... Женщины перебивали друг дружку, слышались имена: «Потин», «Ахилла», «Татида»... На сплетни о Веронике и Деметрии наложен был Хармианой негласный, но строгий запрет. Все знали, что она искренне, матерински предана молодой царице... Впрочем, и без того было о чём поболтать... В разговорах этих дворец представал настоящим осиным гнездом. Огромное количество слуг и придворных проживало бурную жизнь. Какой-то Херей устроил драку во время пирушки, устроенной Агафоклом, швырялись чашами, раскроили череп Демонакту, грамматику Гистию выбили зуб... А маленькая Теано, флейтистка, теперь любовница Тимона... Он её насильно взял... Да нет же, она об этом мечтала ещё с первых своих месячных!.. Коринна брюхата уже на четвёртом месяце... А Сосандра, дочь Каламида, на свадьбе Харина и Симихи так обнажала ноги в пляске, будто догола хотела раздеться... Что ты говоришь? Эвкрит женится?! Стало быть, перед его достанется молодой жене, а зад по-прежнему будет пользовать Ион?!.. Женщины заливались хохотом... Понижая голоса, толковали о любовниках Татиды, матери маленьких Птолемеев...

Маргариту всё это занимало. Девочке хотелось войти самой в это буйство живой жизни, танцевать, петь и пить вино, даже и неразбавленное, и перемывать косточки знакомым, и непременно быть женщиной, быть невестой, сделаться женой, быть с мужчиной на постели брачной, родить ребёнка!.. Это было важнее, чем свитки и пергамены, напичканные до отказа буквами, которые складываются в слова повествований обо всём на свете! Но нет, она любила читать, любила учиться. Только никогда не думала, что это и есть главное в жизни — читать и писать, и читать и писать... Нет!.. Для Маргариты чтение и писание — всего лишь одна из составляющих мозаику жизни цветных плиток... Это Арсиноя боится живой жизни, боится живых людей, предпочитает живым людям описания... И даже не хочет учиться в дидаскалионе, с ней занимаются в её покоях. Арсиноя не умеет прыгать и бегать так быстро, как её старшая сестричка Маргарита. Арсиноя-Кама закрывает уши ладонями, когда Маргарита пытается пересказывать ей разговоры, подслушанные у двери в комнату Хармианы. Камамили и слышать не хочет о том, чтобы когда-нибудь, и даже и скоро, когда они обе ещё вырастут, сделаться женщиной! Камамили говорит, что никогда не будет женщиной, никогда не позволит мужской руке прикоснуться к её телу!.. Но Маргарита, видя, как противно всё это Каме, схватила её за руки, отрывая её ладони от ушей, и нарочно, издеваясь и с озорством выкрикивала прямо в её лицо, в её зажмуренные от отвращения глаза:

— А я выйду, выйду замуж! Я буду беременная, у меня будет большой живот и в нём вырастет ребёнок!..

Арсиноя вырвалась из цепких рук старшей сестры и горько расплакалась. Тогда, конечно, Маргарита тотчас рассердилась на себя, обняла Каму, просила прощения, приговаривала:

— Ты будешь жить, как тебе захочется! Ты будешь девственной жрицей Артемиды!.. — Но оставаться всю жизнь девственницей — это вдруг показалось Маргарите таким смешным; она почувствовала, что настроение озорства снова овладевает ею... Вот сейчас она снова засмеётся и станет дразнить Каму... Но Маргарита решила сдерживаться, владеть собою. Она замолчала, отстранилась от плачущей сестры и протянула руку. Кама всхлипнула громко и молча пожала протянутые пальцы... Маргарита не могла понять, почему это Кама всегда готова разреветься... Неужели хочет, чтобы её, плачущую, жалели? Как глупо! Ведь жалость унизительна! А плачущая женщина, с этими искажёнными чертами, с покрасневшей, будто воспалённой, кожей лица, да ещё с соплями под носом!.. Противно и смешно!.. Сёстры всё более отдалялись друг от друга...

* * *

Много-много лет спустя Иосиф Флавий и Дион Кассий упомянут об «Арсиноиде», рукописном своде текстов, приписываемых царевне Арсиное и якобы написанных ею в Эфесе. Овидий в третьей книге «Писем с Понта» обращается к жене:

Нет, не желаю, чтоб ты ссылку со мной разделяла!

Горько погибнуть одной, подобно несчастной царевне,

Той Арсиное, что равной Минерве считалась в Эфесе...

Отметим, что именно «равной Минерве», то есть именно богине мудрости и книжных знаний, аналогу греческой Афины. Но римская Минерва уже связана исключительно с литературным творчеством, с философией, чтением и писанием, но не с гончарным ремеслом и ткачеством, которым покровительствовала Афина...

Папирусы «Арсиноиды» открыты, описаны и изданы в 1937 году в Париже Элиасом Бикерманом. Новый перевод на немецкий язык выполнен Ф. Тегером и издан в Штутгарте в 1957 году.

«Арсиноида» представляет собой ряд фрагментов, прозаических и стихотворных, включающих, в частности, одно из ранних стихотворений Клеопатры, а также фрагментарную историю Птолемеев, написанную Арсиноей, несколько принадлежащих её перу элегий и эпитафий и отрывки из романа в позднеалександрийском стиле о любви и приключениях Фаиды и Андрокла, авторство которого возможно с полным основанием приписать той же Арсиное...

* * *

Когда Маргарита была маленькой, ей, кажется, несколько раз говорили об отце. Кто говорил? Вероника? Нет? Но Маргарита знала, что отец уехал из Александрии, из Египта. Ей не говорили, где он. Она и не спрашивала. Она его совсем не помнила и не думала о нём. Она и о матери долгое время не задумывалась. Для неё, для ребёнка, это была простая данность, то есть отсутствие отца и смерть матери не заставляли её задуматься. Она не считала отъезд отца странным, она была ещё слишком ребёнком.

После этого странного отъезда царя Птолемея Авлета оставшаяся в Александрии его семья состояла преимущественно из особ женского пола — последняя жена Татида, дочери: Вероника, Клеопатра, Арсиноя. Мужчин, то есть будущих мужчин, было всего двое. Два Птолемея-мальчика, сыновья Татиды. Эта Татида была настоящей египетской дамой. Она происходила из очень знатного семейства, гордого своей родословной, уводившей вереницы и вереницы предков назад в историю, в далёкие бесчисленные века фараонов. Но уже при первом Птолемее, сподвижнике великого Александра и писателе, представители семейства, из которого произошла Татида, предпочли эллинизироваться; впрочем, нарочно сохраняя, даже и демонстративно в своём домашнем обиходе многие старинные египетские обычаи. Татида сделалась царской супругой вследствие некоторых интриг, предпринятых её отцом и дядей. Она умела играть на цитре, вела замкнутый образ жизни, появлялась только во время парадных выходов царской семьи, носила складчатое льняное платье с длинными рукавами, поверх которых надевала модные браслеты, сделанные в виде извивающихся змей. Она одна из всех женщин царской семьи брила голову и щеголяла в высоком парике, увенчанном бирюзовой диадемой. Парик не закрывал маленьких ушей с изумрудными серьгами. А шея виделась короткой, потому что её прикрывали несколько рядов ожерелий. Лицо было набелено строго по древнему обычаю, брови подведены широко чёрной краской. Татида смотрела прямо, большими чёрными глазами, но выражение её глаз невозможно было уловить; непонятно было — печалится она, или спесивится, или тревожится... О ней часто говорили исконные египтяне в Ракотисе, видя в ней царицу, близкую им, а в её сыновьях — законных наследников трона. Но греки, иудеи и сирийцы не полагали сыновей Татиды главными наследниками престола, скорее наследницу видели в Клеопатре, потому что она родилась от кровнородственного брака царственных брата и сестры, подобного браку фараонов. В подобном раскладе симпатий, конечно, заключался некоторый парадокс; ведь египтяне, иудеи и сирийцы (в особенности египтяне!) одобряли эти царские браки братьев и сестёр, а греки подобными брачными союзами гнушались, полагали их противоестественными...

Маргарите тоже не нравились брачные союзы братьев и сестёр; ей вовсе не хотелось сделаться женой незнакомого мальчишки, одного из маленьких Птолемеев. Но она знала, что ей это не грозит! Но за кого она может выйти замуж? В Александрии? Здесь много знатных греков... Но хочется стать царицей... Можно выйти замуж за кого-нибудь из парфянских царевичей... А где все династии, основанные диадохами, полководцами великого Александра? Нет уже ни Селевкидов, ни Антигонидов, ни Атталидов... А может быть, она будет, как Вероника? Будет царицей и будет любить...

Между тем мальчики-Птолемеи росли. Маргарита приметила, что в покоях Вероники всё чаще стали появляться приближенные Татиды. Но они даже и не появлялись, они просто-напросто являлись. Вероника принимала их в малом тронном зале. После каждой такой аудиенции она выглядела растерянной, раздосадованной. Однажды, когда они вошли в залу, Вероника сидела на троне вместе с Деметрием. Конечно, она призвала Деметрия нарочно, назло тем троим. Но старший из них заявил сухо и напыщенно, как полагала Вероника, что желает беседовать с царицей! И подчеркнул интонацией голоса, что именно с царицей!..

Самым старшим из них был евнух, начальник женщин дворца, «дома Татиды», по имени Потин. Он был чрезвычайно толст, с большим толстым лицом, часто принимавшим странно обиженное выражение. Волосы его вились, коротко подстриженные, он также подстригал и усы. У него росли усы, а толкуют, будто у оскоплённых усы не растут. Потин ходил медленно, переваливаясь. Одевался небрежно, часто выходил на люди с расстёгнутым воротом, приоткрывавшим волосатую грудь. Судачили, разумеется, будто он и не евнух вовсе, а любовник Татиды. Услышав эту сплетню, большая девочка Маргарита подумала с невольной гримаской брезгливости ребяческой, что ни за что бы не легла на ложе рядом с таким!..

Теодот, воспитатель старшего царевича, предпочитал длинные свободные одеяния, наподобие парфянских, сшитые из плотных тканей, богатых, но тёмной окраски, расшитых выпуклыми узорами. И этот приближенный Татиды не отличался худобой. Лицо его, чуть одутловатое, часто ухмылялось, но глаза глядели всегда умно и грустновато. Он то вдруг появлялся без шапки, показывая всем, словно египетский жрец, чёрную голову, почти наголо обритую, а то являлся с длинными, неровно подстриженными прямыми прядями; то сбривал усы, то отпускал остроконечную бородку. И почти всегда следовал за ним раб с фаянсовым кувшинчиком ячменного или финикового пива наготове, на тот случай, если господину захочется отхлебнуть; а тому частенько хотелось, он любил пиво...

Младшим в этой триаде был Акила[13], наполовину коренной египтянин (по отцу), наполовину грек (по матери), один из прежних приближенных Птолемея Авлета, изучавший основы тактики и стратегии по свиткам Мусейона, посвящённым истории военного дела. Толковали — опять же! — будто Птолемей Авлет просто-напросто сделал своим очередным любовником мальчишку, уличного акробата, и в конце концов наградил его загородной усадьбой, рабами, а заодно и офицерским званием. Но если кто и мог из этих троих претендовать на завидную должность фаворита царской супруги, то, конечно же, это был бы Акила, высокий, мускулистый, большеглазый, стройный, щеголеватый в своём позолоченном панцире. Но у него был слишком большой нос и узковатый лоб. Он уже привык разыгрывать из себя этакого сторонника решительных действий, но на деле предпочитал, по сути, держаться в тени Потина и Теодота...

* * *

Клеопатре минуло лет десять, когда в её жизни появилась Дага, та самая Ирас, имя которой пережило века вместе с именем самой Клеопатры.

Госпожа Элли прислала во дворец раба доверенного с письмом — почтительнейше просила царицу Веронику вновь посетить школу: «...ибо приближается день рождения прекрасной царевны Клеопатры и Ваша смиренная подданная страстно жаждет доставить радость и удовольствие юной царевне...»

Не так трудно было догадаться, что госпожа Элли намеревается подарить Клеопатре-Маргарите одну из маленьких рабынь-учениц, но по какой-то причине хочет заручиться дозволением Вероники.

Царица охотно прибыла в школу госпожи Элли. Было любопытно, какой подарок приготовила та для царевны. Но, конечно же, этот подарок был живой! Кто бы это мог быть? Наверное, какая-нибудь маленькая негритянка, доставленная из африканской глуши; должно быть, совсем ещё неприручённая дикарка; потому госпожа Элли и опасается дарить её царевне. А Маргарита уже успела, разумеется, облюбовать диковинную девчонку для своей свиты...

Госпожа Элли выбежала к закрытым носилкам, в которых доставили царицу. Стражники расступились. Бойкая гречанка кинулась поддержать под локоток выходящую из носилок царицу:

— Я счастлива видеть Вас, великая царица!..

Действительность превзошла все предположения Вероники. Госпожа Элли повела её в подвал, высоко поднимая светильник и то и дело оборачиваясь к царице и её приближенным.

— Да перестань же ты пятиться! — воскликнула Вероника с улыбкой. — Ты упадёшь...

Говорливая Элли меж тем не смолкала, многословно оправдываясь:

— ...Великая царица! Я ни за что бы не показала её прекрасной нашей царевне, ни за что!.. Это всё одна из девчонок, паршивая Миртала, проговорилась! За что уж и получила плетей!.. А я не хотела, не хотела!.. Прости меня, великая и милосердная!..

— Полно!.. Полно!.. — Вероника не любила, когда начинали слишком уж явно заискивать, раболепствовать перед ней. К тому же легко было понять, что наверняка Элли нарочно показала Маргарите... Что? Вернее, кого? Ну, это мы сейчас же и узнаем! И чего бы хотела Элли за свой подарок? Каких льгот? Должно быть, намерена выстроить новый дом...

— Прости меня, великая царица! Но прекрасная царевна так возжелала...

— Ладно, ладно... Если твой подарок не опасен для царевны, я возьму его, а тебе пришлю взамен два афинских серебряных таланта, поставишь новый дом и наймёшь ещё учителей...

В подвале было сыро и душно, как и должно было быть в подвале. Госпожа Элли заботливо подымала светильник... У стены поставлена была клетка, прутья были металлические. А в клетке скорчилось какое-то живое существо и скулило и порыкивало...

— Так это обезьяна! — воскликнула царица, отступая к лестнице. — Нет, я не возьму дикую обезьяну, как бы ни просила Маргарита! Слюна и когти этих тварей могут быть ядовиты. Нет, нет, никаких обезьян в покоях царевен!..

— Великая царица, это вовсе не обезьяна... — в голосе бойкой Элли слышалось торжество; она сумела-таки удивить, поразить молодую царицу!.. — Это вовсе не обезьяна, это человек! Это человеческое существо, ребёнок. Это маленькая девчонка, не старше семи лет!..

Вероника снова приблизилась. И даже немного наклонилась вперёд, хотя и с некоторой опаской...

Это и вправду оказался ребёнок, девочка не старше семи лет. Она была необычайно грязной и показалась Веронике обросшей длинными светловатыми волосами, будто шерстью, лица и глаз не было видно... Вероника не любила уродства:

— Она что же, волосатая? — Вероника глядела с недовольством.

— Нет, нет, великая царица. Да будь она волосатая, ей цены бы не было! А я и так заплатила за неё две мины... Нет, она не волосатая. Но кожа у неё вся изукрашенная, будто парфянская ткань вышитая. Но она человек, человек... И на четвереньках не ползает, а ходит прямо, как положено людям... Я её голую купила; уж и не знаю, нужна ли ей с этакой-то разукрашенной кожей одежда! Тедипп, который поставляет мне девчонок, говорит, будто её изловили в далёких неведомых краях, за пределами Ойкумены, вот где! В тех краях, куда люди попадают раз в тысячу лет! А живут там одни дикари, дичее самых диких варваров, никакой человеческой речи не понимают! И зовутся те края — Гиперборея! Страшные края, где немыслимый холод убивает...

— Погоди! — царица повелительным жестом остановила болтушку. Впрочем, ведь это и не болтовня была, а, в сущности, некий набор полезных сведений... — Но почему ты держишь её в клетке?

— Нельзя иначе, великая милостивая царица! Я ещё добра к этому зверёнышу, а Тедипп, так тот связывал беднягу ремнями! Она же всё бежать порывается! И не сладишь с ней, ведь никаких человеческих языков не понимает, я уж об этом сказала. И я ведь кормлю её. Кидаем в эту клетку фиги, мясо жареное, воду в кувшине ставим, чтобы достать могла рукой... Тедипп-то стегал её бичом, тем самым, из крокодиловой кожи, которым самую строптивую девчонку тихоней сделаешь!..

— Довольно! Я беру её у тебя! Приготовь крытую повозку, повезём её в клетке. Я велю Ригасу стеречь её, покамест будем ехать. Как ты полагаешь, она не станет сильно кричать дорогой?

— Полагаю, нет. Особенно если твой раб, великая царица, пригрозит ей, покажет ей кулак или скорчит страшную рожу...

Маргарита ничего не сказала Веронике о маленькой рабыне из подвала. Сёстры были близки душами своими. Девочка чувствовала, что старшая сестра-царица знает о её желании и это желание исполнит. Да и Хармиана успела сведать о том, что царица привезла во дворец клетку с какой-то диковинной человекоподобной зверюшкой...

На день рождения Вероника подарила Маргарите славного маленького котёнка:

— Это живое воплощение богини Бастис, береги эту кошечку!..

Маргарита радостно прижимала котёнка к груди и целовала в мордочку:

— ...такая пёстрая!.. А глаза как у меня, зелёные! Я буду звать её Баси!..

Кошка Баси прожила у Клеопатры двадцать пять лет — немыслимый кошачий возраст! Клеопатра всего лишь на четыре года пережила свою любимицу...

А спустя несколько дней Вероника привела в спальню Маргариты маленькую девочку лет семи, одетую в чистую белую рубашку. У этой девочки были прямые светло-коричневые волосы, уже подстриженные чуть выше плечиков; черты лица были на удивление правильные, зачёсанные назад волосы открывали чистый умный лоб. Но смотрела маленькая рабыня сумрачно; и от этого сумрачного глубокого взгляда выражение детского лица представлялось странным, будто и вправду нечеловеческим каким-то... Но по-настоящему удивительным было то, что и ручки, и ножки, и лицо девочки покрыты были чудными узорами...

Вероника держала маленькую дикарку за ручку.

— Экая варварка! Ещё укусит, пожалуй! — сердито проговорила Хармиана.

Вероника покачала головой:

— Нет, нет, она умница!..

Маргарита весело хлопала в ладоши, разглядывая чудные узоры на лице девочки:

— Ух, какие стигмы! Как это сделали?

— Кто знает! — Вероника пожала плечами. — Я думаю, сделали нарезы на коже, а потом заполнили их какими-нибудь стойкими растительными красками...

Кожа девочки была татуирована, покрыта извилистыми узорами, странно сходными с изображениями крылатых черно-красных змей...

Беспечная и ласковая Вероника отпустила руку девочки и наклонилась к ней:

— Скажи мне, как тебя звали прежде?

— Дага... — произнесла девочка отчётливо, но как-то так глуховато ударяя на звук «г».

— А теперь как тебя зовут? Как я назвала тебя? — Голос Вероники переливчато звенел настойчивостью и упрямой ласковостью...

Девочка отвечала чётко:

— Ирас!..

Маленькую дикарку оттёрли, отмыли, ополоснули душистой водой. Теперь даже видно было в просветах между узорами татуировки, что кожа Даги-Ирас природно светла. Этот сумрачный хмурый взгляд тёмно-карих глаз показывал натуру страстную, и даже и не в будущем, когда девочка подрастёт, а сейчас, теперь опять же...

Маргарита имела много рабынь, положенных ей, царевне, по укладу царского дома. Но эти рабыни, казалось, были всегда; Вероника приказывала покупать рабынь для покоев младших сестёр. Маргарита привыкла не обращать внимания на всех этих молодых женщин и девчонок, пробегающих босыми ногами. Хармиана побранивала неуклюжих. Вдруг что-нибудь хорошее, дорогое ломалось нечаянно, падало и разбивалось случайно; и тогда сердитый гневливый, визжащий вопль Хармианы взвивался. Хармиана угрожала наказаниями, но Вероника прощала. Хармиана ведь сама была рабыней и стремилась доказывать, и прежде всего себе самой, что она действительно высоко поднялась во дворце и даже имеет право кого-то покарать. А Вероника не имела нужды доказывать себе что бы то ни было и потому была добра... Она подарила маленькую Ирас Маргарите, отчего-то решив, что так будет лучше для обеих, и оказалась права... Сначала Маргарита впервые почувствовала, даже и с изумлением, что сделалась истинной собственницей другого человеческого существа. Затем это чувство собственности как-то исчезло, будто растворилось в жарком воздухе летней Александрии. Явилось, сложилось чувство принадлежности. Ирас вся принадлежала Маргарите-Клеопатре! Ирас постепенно сделалась частицей, и немалой, всего существа Маргариты-Клеопатры. И вовсе не как нога, или рука, а будто глаза, или даже сердце, которое вдруг странно ощущаешь, как оно бьётся в груди, как будто твоё сердце в твоей груди — это ещё и отдельное от всей тебя живое существо — Ирас!..

Маргарита, пылая любопытством познавать жизнь, властно требовала от Ирас рассказа о далёких землях Гипербореи. Но девочка ничего не помнила о первых годах своей жизни. Около пяти лет Дага прожила среди своих родных и близких, даже помнила своё первое имя, но в памяти её не осталось ни лиц, ни других имён. Первой более или менее ясной картиной всплывала в её смутной памяти палуба корабля, деревянный щелястый навес, очень огромная страшная волна... И помнила ужас одиночества. Стало быть, прежде, должно быть, не была одинокой... Понукаемая Маргаритой, напрягала память, решительно бросала память куда-то в темноту, но ничего не вспоминалось, кроме снега. Много снега, снежная гора. И с этой горы Дага скатывалась, чьи-то руки поддерживали её... Маргарита знала, что существуют снежные вершины гор Кавказа; и в Афинах, и в Риме случается сыплет снег, а после быстро тает. Но на этих вершинах кавказских гор не тает никогда! А в тех краях, где родилась Дага, люди просто-напросто живут среди снега! В Афинах и в Риме снег ненадолго выпадает, а в краях неведомой Гипербореи снег тает ненадолго...

Маргарита привязалась к маленькой Ирас, приказывала ей укладываться на подстилке подле царевниного ложа. Маргарита спала на низкой кровати, ножки которой сделаны были по старинной египетской моде — в виде львиных лап. Хармиана не хотела, чтобы Ирас спала в царевниной спальне, потому что Маргарита стала детски сердито гнать от себя Хармиану:

— Я приказываю тебе уйти! Я не желаю видеть тебя ночью! Не смей быть возле меня! Я не хочу, чтобы твой храпучий нос был около моей кровати! Убирайся! И ночью дверь будет заперта. И не смей стучаться!..

Хармиана, конечно же, пошла жаловаться царице, но Вероника приняла сторону младшей сестры:

— Чего ты хочешь, Хармиана?! Маргарита растёт, ей хочется проводить время без тебя...

— Но ведь она остаётся с этой варваркой...

— Ступай, Хармиана. Так должно быть. И не тревожь более меня об этом. Ирас принадлежит Маргарите. А ты верная слуга, я знаю, но не стоит тебе превращаться в госпожу своей госпожи... — И смягчая свои слова, царица улыбнулась с беспечной ласковостью...

Растущая дружба-близость с маленькой Ирас заменяла Маргарите с течением времени прежнюю родственную детскую дружбу с сестричкой Камой. После шумной игры в песке под пальмами царевну раздевали. Хармиана подхватывала её под мышки и ставила голенькую в мраморную мойню. Затем так же подхватывала и ставила к Маргарите нагую Ирас. Прошло время и Хармиана всё же привыкла к тому, что Ирас заняла немалое место в жизни царевны... В помещении, где спали рабыни Маргариты-Клеопатры, отвели для Ирас комнатку, обмеблированную, впрочем, только лишь соломенным тюфяком. Ирас нечасто ночевала в этой комнатке, поскольку бывала по большей части неразлучна с царевной. Девочки прыгали и плескались в мойне, и хохоча прерывисто, обрызгивали друг дружку водой. В эти быстрые яркие мгновения было видно ясно, что Ирас — ещё сущее дитя. Волосы её вдруг золотились в солнечных лучах, глаза искрились ребяческим весельем; рот широко раскрывался, показывая белые зубки и щербинки меж ними; молочные зубы уже выпадали, готовя место костяным... Но именно в эти мгновения детской беззаботности вдруг виделось, что на личике Ирас выдаются тяжеловатые темноватые веки...

Маргарита приказывала Хармиане принести из большой дворцовой кухни формы для печенья, представлявшие собой толстых оленей и круглых рыб. Девочки часами лепили печенья из горячего тёмного и чистого песка. Арсиноя присоединялась к Маргарите и маленькой Ирас не так часто. Самолюбивая Кама чувствовала себя обиженной. Почему Вероника подарила Ирас Маргарите? Каме царица никогда не делала такого живого подарка! Арсиноя понимала, что Маргарита первенствует в сердце Вероники. Подобное предпочтение оскорбляло самолюбивую Каму, но Кама таила свои чувства, никому не открывалась...

Маргарита приметила, что Кама сторонится маленькой Ирас и даже отворачивается, отворачивает голову, чтобы не смотреть на неё. Было видно, что татуированное лицо Ирас вызывает у младшей царевны сильное чувство отвращения. Да и не у одной только Арсинои! Многие во дворце поглядывали с отвращением и брезгливостью на лицо Ирас. Да и Хармиана морщилась. Тогда Маргарита стала смеяться с озорством. Ей нравилось, что то, что у других вызывает отвращение и брезгливость, ей видится красивым и достойным любования... Однако Арсиноя вдруг изменила своей обычной замкнутости и пожаловалась Веронике. Разумеется, и Маргарита была виновна. Они втроём играли в песке, Арсиноя вдруг очень резко отвернула голову и, быстро вскочив на ноги, отстранилась от Ирас, которая протягивала ей форму для печенья, наполненную песком. Маргарите это движение сестры увиделось оскорбительным; для неё, для Маргариты-Клеопатры, оскорбительным. В два прыжка подскочила Маргарита к младшей сестре, грубо схватила её за щёки обеими руками, щипля больно и выкрикивая почти с яростью:

— Нет, смотри!.. Смотри!.. Смотри, дочь собаки!..

Кама испугалась, и теперь и она почувствовала мучительную боль оскорблённости. Вырвалась и громко заплакала. Ей и на мысль не пришло ударить сестру в ответ, тоже крикнуть некие оскорбительные, оскорбляющие слова... Няня Арсинои кинулась к своей питомице, подняла на руки девочку, рыдающую судорожно; пошла прочь, громким голосом браня Хармиану... Ирас молчала, хмуро глядя прямо перед собой, она не любила смотреть по сторонам, окружающее мало занимало её. Маргарита тяжело дышала. Хармиана хотела было попенять ей за обиду, нанесённую Каме, но решила также молчать. Однако Вероника призвала к себе Маргариту вместе с Ирас и сказала, обращаясь к младшей сестре:

— Сегодня ты оставишь Ирас в моих покоях. Уже послано в Ракотис за старухой Бакхис, она умеет сводить с кожи стигмы...

Маргарита увидела, как черты лица Ирас, эти правильные черты, словно бы обмерли, отвердели в ужасе. Должно быть, татуировка слишком много для неё значила; быть может, некие, чрезвычайно смутные воспоминания, нет, не о чём-то конкретном, но о некоем священном духе, дыхании, озарявшем её давнюю жизнь, дороги были ей... Маргарита кинулась к царице, решительно встала на коленки перед старшей сестрой, принялась горячо упрашивать:

— ...Не надо, прошу тебя, великая царица!.. Если ты пожелаешь, я попрошу прощения у Камы...

Маргарита пожалела Ирас, а ещё Маргарите было очень жаль потерять татуированную рабыню. Ведь было так приятно и весело, когда другие пугались этого татуированного лица! А Маргарите это татуированное, разукрашенное красно-чёрными извивами лицо представлялось таким красивым!.. Ирас без татуировки... Это, конечно, оставалась Ирас, но всё-таки немножко не та...

Вероника, такая обычно ласковая, на этот раз проявила твёрдость. Отчаянно ревущая Маргарита ушла из покоев сестры-царицы, сердито вышагивая и не оглядываясь на Хармиану, идущую сзади почти бесшумно...

А наутро Ирас не могли сыскать во дворце. Ночью старуха Бакхис варила свои жгучие снадобья, и ранним утром, когда снадобья сделались готовы, уже хотела начать мазать лицо связанной Ирас, но та внезапно вырвалась, резко рванувшись всем телом, резко пригнула книзу голову и укусила белыми мелкими зубами жилистую руку старой Бакхис... Рядом с Ирас многие вдруг превращались в существа резкие и даже и отчаянные... Брызнула кровь. Бакхис взвыла. Ирас прыгнула связанная к столу... Голова пригнута, зубы оскалены. Сейчас на неё было страшновато смотреть. Но никто и не смотрел. Никого не было, кроме старухи Бакхис, а Бакхис завывала от боли в руке. Если кто и заслышал этот вой, то наверняка подумал, что это кричит Ирас, которую мажут снадобьем жилистые лапы старухи... А Ирас схватила зубами со стола нож, перехватила пальцами связанной руки, сумела перерезать верёвку, связывающую запястья... Вот уже и лодыжки, ноги освобождены... Откинула крючок на двери... Боялась бежать мимо стражей... Подбежала к большому окну, выпрыгнула, очутилась в тёмном коридоре... Побежала дальше... Девчонке удалось выскочить из дворца. Прочесали по приказу Вероники сады. Ирас бесследно исчезла... Вероника была обеспокоена исступлёнными слезами Маргариты. Когда иссякли слёзы, Маргарита лежала ничком и, почуяв шаги Хармианы, сердито и в отчаянной раздосадованности брыкала ногами из-под тонкого платьица...

Кама решилась прийти к старшей сестричке, чувствуя свой этот приход и свои дальнейшие слова благородными. Кама смущённо оправдывалась, говорила, что вовсе не хотела, чтобы Маргарита лишилась своей Ирас... Но Маргарита не ответила на благородство сестры собственным жестом благородства. Напротив, Маргарита принялась крикливо браниться грубыми словами, какие не царевне пристали, а девчонке, рабыне какого-нибудь базарного торговца... Арсиноя поспешила уйти, подумав, что, быть может, в базарной брани сестры содержится более правдивости, нежели в благородных жестах и словах самой Арсинои. Но вернувшись к себе, Арсиноя всё же решила, что мысли о большей правдивости брани грубой, равно как и о фальши благородства, дурны по самой своей сути...

На следующее утро Веронике доложили о том, что во дворец просится у главных ворот некий Дорион, наёмный гребец. Дорион держал обеими руками продолговатый немалый свёрток, обёрнутый жёсткой тканью, из которой шьют мешки для зерна. Удерживая свёрток, Дорион опустился перед царицей на одно колено и выкатил на ковёр голую связанную Ирас. Глаза её были крепко-накрепко зажмурены, веки сжаты, колко торчали волоски ресничек... Дорион рассказал, что корабль, на котором он служил гребцом, отплыл на Самос с обычным грузом ячменя...

— ...Корабль шёл мимо маяка, а у меня глаза очень зоркие. Углядел я: кто-то барахтается в волнах, уже далеко от гепастады. Мне так и показалось, что это малое дитя! Не спрашиваясь, я оставил весло, бросился в море и спас вот это существо... Тут оказалось, что кое-кто из наших слыхал ещё в порту, как выкликали царицыны глашатаи о пропаже из дворца вот такой вот рабыни малой, с таким вот разукрашенным лицом и туловом, и руками и ногами... Дали мне лодку, и я привёз её на берег. Она, быть может, немая. Ни слова не говорит, только зубы скалит. Но, хвала Зевсу-Амону! не кусалась...

Вероника приказала выдать Дориону из казны десять серебряных драхм и назначить его командовать правым рядом весел на корабле, где он служил...

Ирас глядела сумрачно, молчаливая. Но когда её привели к Маргарите, девочки побежали друг к дружке и крепко обнялись. Вероника больше не говорила о том, чтобы свести стигмы с лица и тела Ирас. Старуха Бакхис получила своё вознаграждение, рука её зажила. Арсиноя теперь виделась с Маргаритой-Клеопатрой очень редко, совсем перестала играть с ней... Ночью после возвращения Ирас Маргарита спрашивала её, свесившись с ложа:

— Ты думала, доплывёшь до своей гиперборейской земли?

— Это нельзя. Нельзя доплыть, — коротко отвечала Ирас.

— Ты нечаянно упала в море? Поскользнулась на гепастаде?..

— Нет, — хмуро произнесла Ирас и повернулась спиной к царевне, — я хотела нарочно утонуть... — Голос звучал глуховато, потому что она повернулась спиной...

Маргарита спрыгнула с кровати, нагнулась, потом присела на корточки, посмотрела в лунном свете на лицо Ирас... Черно-красные полоски виделись совсем серыми, а само лицо — каким-то беловатым... Ирас молчала...

— Ты и вправду хотела умереть, я верю, — сказала Маргарита и вздохнула...

Это желание смерти по своей доброй воле показалось царевне прекрасным! Сидя на корточках, она склонила голову набок, разглядывая лицо Ирас, похожее на маску актёра или на лицо большой куклы Герона...

— Ты, наверное, знатного рода, как Хармиана... — царевна говорила тихо и задумчиво. Ирас молчала и на лице её не появлялась улыбка...

Но Ирас более не пыталась убежать из дворца. А Вероника иной раз в шутку кликала её «Геро», поминая несчастную девушку, возлюбленный которой, Леандр, утонул, переплывая пролив Геллеспонт. Впрочем, в истории своего неудавшегося побега Ирас напоминала, конечно, не Геро, а именно Леандра... Она просила Маргариту, чтобы та позволила своей рабыне остричь волосы совсем коротко...

— Попроси Хармиану, пусть она это сделает мне, у неё ловкие руки. И если ты попросишь, она сделает... Пусть будут совсем короткие волосы, чтобы уши и всю шею было бы видно...

Хармиана подчинилась приказу царевны. Маргарита смеялась, глядя на новую причёску Ирас:

— Ты такая худая и малорослая! А теперь, с этими короткими волосами, ты совсем похожа на мальчишку!..

— Я хочу быть похожей на мальчишку! Я — девочка-брат!..

Короткая чёлка не закрывала ясного овального лба Ирас...

— Что такое это — «девочка-брат»? — Царевна жадно ухватилась за эти вырвавшиеся и будто нечаянные слова. — Это в твоей Гиперборее так говорили?!.

— Там, где я жила, когда была совсем маленькая, не говорили на вашем языке. Я и сама не знаю, что это такое я сказала. Сказалось. Сама не знаю...

Маргарита знала, что Ирас говорит правду и сама не знает объяснения своим словам...

От Ирас Маргарита выучилась кое-чему хорошему. Утрами Ирас делалась беспокойна, переворачивалась с боку на бок, привставала на коленях, откидывалась на жёсткую подушку, раздвигала согнутые в коленях ноги, совала длинненький указательный палец сначала в рот, потом — вниз, в ту спрятанную дырочку, где нижний передний вход в тело, а ещё есть задний, откуда выходят вонь и кал, а ещё есть ноздри и рот... Но это не та дырочка, через которую выливается из человеческого тела моча, это другая, женская дырочка... Геро вынула скользкий слизистый палец, сунула теперь в рот и сосала с выражением удовольствия и сосредоточенности на лице татуированном... Она и Маргарита целовались так, что Маргарита задыхалась. И обе начинали прерывисто смеяться тоненькими смешками и сучили голыми ножками. И тёрлись друг о дружку грудями, ещё только набухающими, твёрдо проклюнутыми... И уже почти взрослой девушкой Маргарита-Клеопатра вдруг ночью тосковала, не могла уснуть; и если рядом не было Ирас, приказывала позвать её. И они тёрлись друг о дружку, совали пальцы друг в дружку и также много целовались до задыхания и смеха...

Ещё Маргарита выучилась от Ирас, как можно делать хорошо себе самой. Надо было, лёжа на боку, сильно-сильно сжимать ноги, покамест внизу не потянет ноюще и как-то сладко... покамест не сделается внизу влажно-липко...

Чем старше становилась Маргарита, тем более понимала, что Ирас привязана к ней преданно, беспредельно, отчаянно... Даже Хармиана так не привязана к своей воспитаннице!.. И никто и никогда не будет так привязан к Маргарите-Клеопатре...

* * *

Маргарита всё вырастала и вырастала. Теперь учение занимало уже много места в её жизни. Учение заполняло день. Утром царевна полоскала рот чистой водой, в которую Хармиана собственноручно подмешивала очищающую рот соль. Голая царевна становилась босыми ступнями на дно медного таза. Ирас тщательно обливала её со всех сторон из кувшина с длинным носиком. Затем приходила очередь утреннего убора волос. Прекрасные чёрные прямые волосы Маргариты были густыми и длинными, но, к сожалению, жирными, что беспокоило её и Веронику. Каждые пять дней Хармиана мазала волосы своей питомицы квашеным молоком, затем мыла тёплой водой, втирала в кожу головы виноградный сок, снова тщательно полоскала длинные чёрные волосы Маргариты в тёплой воде... Хармиана же заплетала волосы царевны в семь длинных косичек, перевивала чёрное плетение жемчужными нитями, устраивая обычную египетскую девичью причёску. Первая трапеза царевны состояла из яичницы, салата-латука, небольшой свежеиспечённой лепёшки из ячменной муки и чашки хорошего самосского вина.

С возрастом Маргарита не утратила своего стремления к быстрому бегу. Впрочем, к садам Мусейона её доставляли в открытых деревянных расписных носилках. Но у входа в сады она приказывала чернокожим рабам, несущим носилки, остановиться, выскакивала на землю и стремительно неслась в дидаскалион, наслаждаясь быстрым бегом лёгких ног в сандалиях, ладно пригнанных, и наслаждаясь лёгким и уже сильным своим девичьим живым телом, бегущим, летящим в движении бега... Следом несли в носилках Хармиану. Ирас бежала вслед за царевной. Конечно, Ирас, худая и вёрткая, малорослая, легко могла бы обогнать свою госпожу, но никогда этого не делала...

Просторная улица, которую так и называли «Большим дромом», то есть «Большой Дорогой», вела к садам, окружившим Мусейон. Чудесно было бежать по этой и вправду большой дороге...

Мусейон — эту цитадель наук и всевозможных искусств, приют учёных, поэтов и всех их писаний начали устраивать при Птолемее Сотере. Руководил устроением Мусейона философ Деметрий Фалерский. За образец взял он пифагорейские братства с их поклонением музам — богиням-покровительницам чтения, танцев и счета... Птолемей Филадельф приказал устроить при Мусейоне всевозможные школы, обсерваторию, лаборатории для разного рода исследований и даже зал для препарирования и рассмотрения трупов с целью изучения тайн человеческого тела... Здесь же, при Мусейоне, устроены были и жилища для учёных и поэтов... «Курятник для приручённых каплунов!» — острили презрительно строгие республиканцы-римляне... Впрочем, как мы знаем, острили, разумеется, напрасно...

Но как было прекрасно взбегать к высоким мраморным колоннам, уходящим вверх, будто растущим вверх... И было хорошо идти, замедлив шаг, среди цветущих растений... Сады Мусейона представляли собой целый мир, скрытый за оградами каменными... Здесь возможно было идти в безлюдных и чудесных зарослях, ничего не опасаясь. Здесь стража скрывалась как-то совсем непонятно и хранила тебя, хранила... Здесь ты подымалась на холм и видела с холма зелёного дальнее море...

В пальмовой тени раскинулся дидаскалион — школа для дочерей александрийской знати, куда царица послала и свою младшую сестру. Дидаскалион заключал в себе семь классов, двери которых выходили на огромный двор с мозаичным полом... Как хорошо было в тени колоннады... Как хорошо было разглядывать стены, расписанные Деметрием, другом царицы... Богини-покровительницы смотрели на стенах и будто протягивали девочкам изящно смастерённые лиры, бубны, актёрские большие маски, развёртывали свитки светлые...

Здесь, в дидаскалионе, Маргариту выучили счету, чтению и письму. Здесь она вместе с другими девочками повторяла нараспев стихи вслед за старой девственницей, долголетней жрицей храма Афины — покровительницы девического учения... Здесь Маргарита, сидя на высоковатом тонконогом стулике, выцарапывала острым стилом по воску таблички греческие буквы и, повернув стило тупым концом, стирала свои детские ошибки... Здесь, в малой библиотеке дидаскалиона хранились в особливых шкафах исписанные тонкие цветные пергамены и в лёгких футлярах — папирусы, с которых девочки считывали по складам первые в своей жизни строки Гомера, а также и толкователей Гомера...

Она училась легко и читать любила, но более любила подвижные игры. Вместе с прочими ученицами играла, маленькая, в детскую игру лёгким мячиком — «Опустись роза, подымись яблоко». Подросшие девочки играли, разделившись на две команды, уже большим мячом, набитым шерстью и обшитым цветной кожей. На высоких столбиках укреплены были сетки, сплетённые из конского волоса. Девочки в коротких лёгких платьях без рукавов прыгали и бегали, пытаясь отбить друг у дружки мяч и забросить его в сетку... Она разгорячалась, увлекалась игрой, бегала, прыгала, бросала мяч азартно. Тугие, ещё совсем ребяческие щёки розово, ярко разрумянивались, глаза сияли безоглядно-весело...

Одной из основ учения, едва ли не самой важной, полагался Гомер. «Илиаду» она не предпочитала, описание богинь-участниц воинских поединков виделось ей грубым. Отчего-то особенную жалость вызывала гибель Долона... Но эта страшная обречённость троянцев, да и многих ахейцев, вызывала в душе девочки совсем особенное чувство жалости, странное, какое-то раздражительное, досадливое чувство... Хотелось противиться всему этому грузу тяжких стихотворных слов, так много говоривших о смерти, о какой-то страшной-страшной всеобщей гибели-погибели!.. И этим словам никак невозможно было что-то другое, иное противопоставить, какие-то иные слова... Нет, не было возможности, потому что Гомер почитался неподражаемым и непревзойдённым, и с ним нельзя было поспорить!.. Но всё же он противостоял самому себе, когда говорил, уже в «Одиссее», об этой возможности счастья человека, прошедшего через горнило испытаний и бедствий. «Илиада» утверждала, что жизнь завершается смертью. «Одиссея» пела о возможности счастья, о том, что когда кончается бедственная жизнь, зачинается жизнь счастливая...

Рабыни и няни, сопровождавшие учениц, не должны были, конечно, находиться с ними в классах и дожидались окончания занятий в помещении, окружённом лёгкой колоннадой. Однажды Ирас попросила Маргариту:

— Позволь мне остаться в классе, а то мне скучно, глядят на меня, косятся, Хармиана шагу ступить не даёт...

— Но ведь тебе нельзя быть в классе, — выговорила Маргарита почти не задумавшись.

Ирас широко раскрыла глаза, кожа лба чуть заморщилась:

— А разве ты не можешь приказать, чтобы я была подле тебя?

Маргарита, в свою очередь, нахмурилась. Ей сделалось досадно на себя: почему она с такою лёгкостью, как нечто само собою разумеющееся, приняла чужой запрет?! Ведь она царевна. Кто может сковывать запретами царевну? Только царица, Вероника...

— Да, я прикажу...

И она объявила в дидаскалионе:

— Пусть моя рабыня Ирас находится вместе со мной в классе...

И действительно: возразить не посмели...

Учение, положенное знатным девочкам, заняло ум Ирас куда более, нежели болтовня и сплетничанье, увлекавшие рабынь, покамест госпожи их овладевали основами наук всевозможных. Ирас попросила у Маргариты таблички для писания и стило. Постепенно Ирас втянулась в учение. Теперь, по приказу царевны, маленькой рабыне позволялось даже отвечать на вопросы, которые задавались знатным ученицам. Ирас любила опередить всех и ответить громко и чётко. Она прекрасно говорила по-гречески, знала утончённый дворцовый язык, но умела браниться и на диалекте улиц, то и дело вставляя сирийские и египетские словечки...

— Кто такие Отое и Эфиальтос? — спрашивала учительница.

И тотчас раздавался чёткий выговор Ирас:

— Это сыновья Итимедеи и Алоэя. Едва достигнув девяти лет, они уже вошли в мужескую силу и были велики ростом. Они заключили в оковы Ареса, и войны по всей земле прекратились. Затем братья захотели взгромоздить Пелион на Оссу, взобраться на Олимп и отобрать у Зевса власть. Но Аполлон убил их своими солнечными стрелами, а Гермес освободил Ареса...

— Какой урок возможно извлечь из истории Отоса и Эфиальтоса? Пусть Ирас молчит. Пусть ответит Полина...

И Полина, весёлая красивая девочка, дочь богатейшего врача, которому принадлежали самые большие александрийские аптеки, отвечала звонко и уверенно:

— История Отоса и Эфиальтоса учит нас тому, что нельзя восставать против установлений богов!..

Клеопатра-Маргарита видела, как оскаливались зубы Ирас. «Наверное, моя Ирас не прочь восстать против своего рабства. Но как же это глупо: иметь определённые ответы на определённые вопросы...»

В тот же день, вечером, царевна спросила рабыню:

— Ты хотела бы сделаться свободной, Ирас?

— Я свободна, — Ирас дёрнула правым плечом.

— Но разве ты не моя?

— Если я захочу, я умру!

— Значит, для тебя свобода и смерть — одно?

— Я в своём сердце заключила «Тетрафармакон» Эпикура, а этого философа я чту. И верю его словам:

Нечего бояться богов.

Нечего бояться смерти.

Возможно переносить страдания.

Возможно достичь счастья!

— Ты становишься, я вижу, философом! — Глаза царевны сверкнули в озорстве изумрудными бликами...

— Эпикур[14] для меня как божество, — серьёзно сказала Ирас...

Но Клеопатре вдруг представлялось единым нескончаемым монологом всё, что приходилось изучать. Фалес объяснял солнечное затмение и видел первооснову всего сущего в стихии воды. Но слова его сливались со словами Анаксимандра, изобретателя солнечных часов. И тотчас Анаксимен уверял, что в основе жизни — воздух, а Гераклит видел эту первооснову в огне. Пифагор провозглашал своё учение о гармонично устроенной вселенной, которая Космос, гармония выходила соответствием чисел и цифр; огромному Макрокосму большой вселенной соответствовал микрокосм разума и чувств каждого человека. И число оказывалось основой всего сущего... Пифагора царевна предпочитала другим философам, потому что он развил египетские писания о переселении душ, подававшие некую прекрасную надежду на твоё послесмертное будущее, то есть, в сущности, оказывалось, что смерти не существует никогда!.. Тем не менее сливались в сознании большой девочки многие поэтические строки:

Скоро потом ты увидишь Тринакрию остров; издавна

Гелиос тучных быков и баранов пасёт там на пышных,

Злачных равнинах...

Вы сюда к пещере, критяне, мчитесь,

К яблоневой роще, к священным нимфам...

Вы, богатыри, Полидевк и Кастор,

Леды сыновья и владыки Зевса,

Воссияйте нам от земли Пелопа...

Муз фиалкоувенчанных

Дар поведаю — песнями

Славословить бессмертных...

У Геракла — пожар под бровями,

И в уме — убийство с бедою...

По горам среди стад и круженья наяд!..

Льём вино — Музам в честь,

Дщерям Памяти — в честь,

И водителю Муз - Сыну Лето — в честь... [15]

Клеопатра встряхивала косами, вертела головой. Поток стихов разделялся, распадался на определённые реки и ручьи отдельных поэтов. Величественный Гомер вёл строки «Одиссеи», Сафо пела о пещере нимф, Алкей обращался к божественным братьям Диоскурам, Коринна зачинала свою песнь о дочерях Асопа, и Симонид Кеосский говорил о гневе Геракла, увидевшего, как Несс, кентавр, вздыбился к сближению телесному с Деянирой, и Пратион слагал свою Гипорхему, гимническую песню-пляску сатиров, записанную Афинеем, с этим насмешливым вывертом — звуковым повтором — Triambo — dithyrambe, и муз прославляет Терпандр Лесбосский. И вдруг всё происходит, и нельзя понять происходящее. А всё — совершенно старинное, почтенное, почётное, и единообразное. Всё — единообразно. У всех — резкие движения-повороты, как будто всё — Ирас. У всех — тёмно-карие глаза; все говорят, что Мусейон — курятник для каплунов... А проза ещё более наклонна к единообразию и слиянию, накатывается, угрожает унести своим мерным, но опасным течением...

«...Всё течёт, и ничего не остаётся в одном состоянии... Нельзя дважды войти в одну и ту же реку... Война есть отец всего, царь всего; она одних делает богами, других людьми, одних рабами, других свободными... Из всего единое и из единого всё... Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны, потому что одни живут смертью других, умирают жизнью тех... Одно и то же в нас есть живое и мёртвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Когда случится перемена, одно становится другим и снова другое превращается в первое... Этот миропорядок, одинаковый для всех, не создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда существовал и существует и будет существовать, как вечно живой огонь, соразмерно загорающийся и соразмерно погасающий... Блаженное и бессмертное существо и само не имеет хлопот, и другим не причиняет их, так что оно не одержимо ни гневом, ни благоволением... если бы бог внимал молитвам людей, то вскоре все люди погибли бы, постоянно моля много зла друг другу... Мой труд рассчитан не столько на то, чтобы послужить предметом словесного состязания в данный момент, сколько на то, чтобы быть достоянием навеки... Ничто не является случайным, все события возникают вследствие разумной причины и в силу необходимости... И вследствие междоусобиц множество тяжких бед обрушилось на государства, бед, какие бывают и будут всегда, пока человеческая природа останется тою же... оставаясь в бездействии, государство, как и всякое тело, истощится само по себе... Но ни с кем не воюет он так ожесточённо, как со свободным государственным строем, ни против кого не питает таких злобных замыслов и ни о чём вообще не хлопочет он так усердно, как о том, чтобы его низвергнуть. И это приходится ему делать до некоторой степени естественно, так как он знает отлично, что, если даже он всех остальных подчинит себе, никакое владение не будет у него прочным, пока у вас будет демократическое правление, но что, если только его самого постигнет какая-нибудь неудача, каких много может случиться с человеком, тогда все, находящиеся сейчас в насильственном подчинении у него, придут к вам и у вас будут искать себе прибежища. Ведь вы по природе не имеете такого свойства, чтобы самим польститься на чужое и забрать в руки власть, а, наоборот, способны помешать другому в захвате её и отнять у похитителя, и вообще готовы оказать противодействие любому, кто стремится к власти, и всех людей готовы сделать свободными... Я строил иллюзии, и это не удивительно, ведь я был молод. Я воображал, что они будут управлять Афинами, уводя их с пути несправедливости на путь справедливости... тот, кто претерпевает несправедливость, счастливее того, кто её совершает... Душа отделяется от тела чистою, не увлекая за собой ничего, присущего телу, потому что во время жизни она, поскольку это от неё зависело, не имела с телом никакого общения, но избегала его, оставалась сосредоточенной сама в себе, так как постоянно заботилась об этом... Остаётся сказать о природе животных, не упуская по мере возможности ничего — ни менее, ни более ценного, ибо наблюдением даже над теми из них, которые неприятны для чувств, создавшая их природа доставляет всё-таки невыразимые наслаждения людям, способным к познанию причин, и философам по природе... Поэтому не следует ребячески пренебрегать изучением незначительных животных, ибо в каждом произведении природы найдётся нечто, достойное удивления... А те, которые утверждают, что человек устроен нехорошо и даже наихудшим образом из всех животных (ибо он бос, говорят они, и гол, и не имеет оружия для защиты), утверждают неправильно, ибо прочие животные имеют одно средство защиты и переменить его на другое не могут, но им необходимо всегда и спать, и делать всё обутыми, и покров на теле никогда не снимать, и оружие, которое им случилось иметь, не менять; у человека же вспомогательных средств много и всегда есть возможность их менять, затем и орудие иметь, какое он захочет и когда захочет; ведь рука становится и когтем, и копытом, и рогом, так же как копьём, мечом и любым другим оружием и инструментом; всем этим она становится, потому что всё может захватывать и держать... Я ничего не воспеваю без доказательств... Если запереть (предварительно взвесив) птицу или другое подобное ей животное в металлический сосуд и оставить её на несколько дней без пищи и если потом снова её взвесить со всеми её экскрементами, выброшенными наружу как видимое вещество, то окажется, что вес птицы стал гораздо меньше, чем её предварительный вес. Это проистекает из того факта, что имелось сильное улетучивание вещества, что может быть признано только путём умозаключения... Над котлом с горячей водой шар движется на стержне... Пусть АВ, большой котёл, содержащий воду, будет поставлен на огонь. Его закрывают с помощью крышки… через неё проходит изогнутая трубка… конец которой входит в Н, небольшой шар.., полый внутри. На другом конце диаметра... прикреплён стержень… который опирается на крышку... К шару присоединяют на обоих концах диаметра две небольшие согнутые трубки, а трубки перпендикулярны линии... Когда котёл будет нагрет, пар пройдёт через трубку... в шар и, выходя по изогнутым трубкам в атмосферу, заставит шар вертеться на месте... Я ненавижу циклическую поэму, потому что циклическая поэма — тривиальный путь, по которому все проходят... Я не пью из общественных водоёмов... Общедоступное противно мне... Если матка будет изъязвлена, то из неё вытекают кровь, гной и ихор, так как при загнивании матки происходит и болезнь: низ живота опухает, становится тонким и при прикосновении болезнен, как рана; лихорадка, скрежет зубами, острая и непрерывная боль в половых частях, лобке, низу живота и пояснице. Болезнь эта происходит в особенности следом за родами, когда что-нибудь оторвавшееся загнивает в матке; она наступает также после выкидыша и даже сама по себе... Некоторые утверждают, — продолжала она, — что любить — значит искать свою половину. А я утверждаю, что ни половина, ни целое не вызовет любви, если не представляет собой, друг мой, какого-то блага. Люди хотят, чтобы им отрезали руки и ноги, если эти части собственного их тела кажутся им негодными. Ведь ценят люди вовсе не своё, если, конечно, не называть всё хорошее своим и родственным себе, а всё дурное — чужим, — нет, любят они только хорошее. А ты как думаешь?.. Здравствуйте, друзья! Примете ли вы в собутыльники очень пьяного человека, или нам уйти?.. Есть в Европе народ скифский, который населяет страну возле Меотийского озера и весьма сильно отличается от прочих народов; они называются савроматами. Их женщины ездят на конях, стреляют из лука и бросают копья с коня, ведут войну с врагами, и это до тех пор, пока остаются девицами, и не прежде слагают девство, пока не убьют тех врагов, и не прежде сходятся с мужчинами, пока не исполнят священных обрядов в честь отечественного бога. Избравшая себе мужа перестаёт ездить на коне, пока не возникнет необходимость в общем военном походе. Правой груди они не имеют, ибо ещё во время младенчества матери накладывают на правую грудь раскалённый медный инструмент, для этого сделанный, и прижигают её, чтобы уничтожить её рост и чтобы вся сила и полнота перешли к правому плечу и руке... Телегон же, узнав от Кирки, что он сын Одиссея, отправился в морское путешествие с целью отыскать своего отца. Прибыв на остров Итаку, он стал угонять овец из стада. Когда Одиссей попытался воспрепятствовать этому, Телегон, державший в руках копьё, наконечник которого оканчивался шипом ската, поразил Одиссея, и тот умер. Узнав затем, что это был его отец, Телегон его оплакивал, после чего вместе с Пенелопой перевёз его тело к Кирке. Там Телегон женился на Пенелопе. Кирка же отправила обоих на Острова Блаженных...»

Но всё это следовало опять же и снова и снова отделять одно от другого, разбирать, истолковывать... Слова суждений, оставшихся от Гераклита, несомненно являлись правильными. Но что было во всём этом толку, во всех этих построениях-выстроениях о смерти и бессмертии?! Миропорядок, разумеется, никто не создавал, и, предположим, никаких богов и не существует. И человеку остаётся лишь смириться и утешать себя хитромудрыми извилистыми размышлениями. Но в конце-то концов!.. Пусть философствуют Ирас и Кама. Ирас мучится своим рабским положением в этом мире, но придумывает, гордая, будто на самом деле свободна. И что же, отчего бы и не поверить в свободу умереть, или в свободу человеческой души? Только ведь Клеопатра никогда не поймёт, зачем Ирас лжёт сама себе! Из рабства надо бежать! Надо убивать поработивших тебя! Никакой иной свободы, кроме этой, быть не может! А в этом вилянии рассудочности, всячески оправдывающей рабство, чувствуется нечто варварское, нечто гиперборейское, должно быть, и порождённое тёмными и очень холодными ночами и бесконечными снегами... И Эпикур прав относительно богов, потому что ведь это же вполне возможно: быть благочестивым, исполнять все обряды, и не думать о том, существуют ли на самом деле боги... А Феодор Атеист полагал, что никаких богов не существует. Это хорошо, это смело. Но возможно решиться и на кое-что не менее смелое. В конце-то концов... Бог — это я. Это я — Исида. Я — воплощение божественного... А вы думали, как? Вы думали, Птолемей Лаг захватил власть над Египтом? А я говорю вам всем: это от бога, от божественной сути... А если и захватил... Это от бога... Вы-то ничего не захватили!.. А я чувствую, что я — воплощение, олицетворение божества... А вы хотите чего? Чтобы я не чувствовала себя живой богиней? Чтобы я всего лишь молилась у алтарей, такая, как вы, как множество людей?.. Этого не будет!.. А Кама-Арсиноя... Что с неё возьмёшь! Она ведь просто-напросто боится жизни. Поэтому ищет утешения во всей этой философии; доказывает себе, что суть, смысл жизни заключается в словах извилистых рассуждений... Дурочка!.. И Фукидид, конечно же, прав! Надо стремиться, устремляться к этому оставанию навсегда, навеки! Но разве для того, чтобы остаться навеки, надо непременно что-то написать? Можно ведь просто-напросто прожить свою жизнь, и всё равно остаться... Впрочем, для этого о тебе должны написать другие... Они и напишут. Существует множество пишущих людей!.. Но о Левкиппе лучше не говорить. Сила необходимости страшна; только опять же — все эти слова о необходимой разумности и о разумной необходимости — это всё пустое и ничего для настоящей, действительной жизни не дающее!.. Фукидид опять же... Какое мне дело до человеческой природы! Человеческая природа — во мне, я сама — человеческая природа! И я никуда от себя не денусь. И незачем пустословить... И надоели суждения о государстве! Оно всё равно как хищный зверь, какой-нибудь лев... И я на колеснице, в которую впряжены львы! Я правлю этой колесницей. И у меня нет ни времени, ни возможности рассуждать о природе хищных диких львов! У меня нет ни времени, ни возможности рассуждать даже об этом устройстве колесницы! Поймите, я даже не могу остановить эту колесницу, и я не могу спрыгнуть... А вам-то легко судить со стороны! Хотя какое со стороны! И вас могут разорвать львы, а колеса могут раздавить вас. Потому что я говорю вам честно, что я ведь и не правлю этой колесницей, просто я на ней!.. Я только могу сама себе сказать: пусть подданные правителей тешатся идеальным свободным государством, придуманным Демосфеном; цари знают: подобное государство — выдумка утешительная! Платон говорит правду, когда говорит об иллюзиях... И эти ребячества сократические! Как будто человек может выбрать, когда ему совершать несправедливость, а когда — претерпевать!.. Душа? Не говорите мне о душе, когда я в поту весёлом юном бегу, и вскидываю руки с мячом, и прыгаю обеими ногами, и выбрасываю руки вперёд, и мяч вбрасывается в сетку на столбе!.. Не говорите мне тогда о душе!.. А то, что говорит великий Аристотель о человеке и о животных, правда, пожалуй. Самое близкое ко мне животное — моя кошка Баси. Я люблю её и не могу надивиться на неё, когда она прыгает ко мне на колени и произносит почти человеческим голосом: «Ур-р-р!..» А когда она, стоя на задних лапках, царапает коготками передних стену, и певуче выкрикивает нечто уже совершенно человеческое... Моя пёстрая зеленоглазая красавица! Ты лучшая из всех людей на свете!.. И конечно же, Каллимах ничего не воспевал без доказательств! Но когда я просто-напросто живу и ничего не пишу? Другие будут писать обо мне, и, разумеется, измышляя семь тысяч басен и вовсе не стремясь что бы то ни было доказывать!.. Но Каллимах... это, кажется, стихи, пересказанные прозой... Но я ведь хорошая ученица! И птицу мы заперли. Она, впрочем, околела, эта птица. Если не давать живому существу ни еды, ни пищи, существо непременно подохнет!.. И все эти замечательные шары, пары и трубки из «Pneumatica» Герона... Я могу пересказать и начертить, но я не понимаю, зачем это... По-моему, рабы обходятся дешевле, чем все эти изобретения!.. Но я, Клеопатра, я, Маргарита, я люблю учиться! Я знаю, что Земля, Гея, — это планета, это шар, несовершенный по своей форме. Я легко могу умножить на 50 расстояние в 5000 стадиев, то есть расстояние между Александрией и Сиеном, и таким образом вычислить окружность этого земного шара, форма которого, впрочем, не совершенна!.. Я изучила «Anatomica» Герофила; я видела, как врачи вскрывают человеческие трупы; я знаю многое об этом устройстве человеческого тела... Как можно не согласиться с тем же Каллимахом?! Каллимах — это стихи... И мне тоже противно то, что доступно слишком многим!.. А Гиппократ не запугает меня! Я всё равно буду жить!.. И если быть мне совершенно откровенной, то в «Пире» Платона я больше всего люблю, когда приходит пьяный Алкивиад: «...Его провели к ним вместе с флейтисткой, которая поддерживала его под руку, и другими его спутниками, и он, в каком-то пышном венке из плюща и фиалок и с великим множеством лент на голове...» Как это хорошо!.. Потому что это — жизнь!.. А в Гиппократовом «О воздухах, водах и местностях» слишком много придумок. Что за гадость — женщина верхом на лошади! Варварство!.. У моей Ирас правая грудь не выжжена. Стало быть, она не из племени амазонок. И, наверное, никаких амазонок не существует. Чтобы женщина всё время ездила верхом? У неё же внизу всё изотрётся! Ой, смешно!.. Ой, Аполлодорова «Библиотека»!.. Но это же я в первом классе учила!.. Острова Блаженных... Это что?.. Конец жизни? Такой конец?..

* * *

Маргарита с детства знала, что римляне — враги Египта. Она не могла бы вспомнить, кто ей это говорил. Это в воздухе носилось, что называется. В воздухе жаркой Александрии. Находились, однако, и говорившие, будто Риму предстоит сделаться самым большим, самым важным государством... В Александрии все обо всём говорили открыто. Или почти открыто... Самым красивым женским именем уже лет двадцать считалось в Александрии, и в Брухионе, и в еврейском квартале, и даже в домах Ракотиса, имя «Полина». Это, впрочем, не означало низкопоклонства перед Римом, или — упаси Зевс-Амон! — желания-стремления покориться Риму...

Но изучать латынь Маргарите нравилось. Переводя Тита Ливия, она представляла себе римлян такими же дикими, какими описывал варваров Геродот...

«Eödem tempõre Porsinna feminärum virtüte quoque commötus est...» Римлянки походили, должно быть, на Ирас... «В то же время Порсенна был взволнован также доблестью женщин. Ибо девушка Клелия, одна из заложниц, данных этрускам, так как лагерь этрусков был расположен недалеко от берега Тибра, обманув стражей, вместе с другими девушками среди стрел врагов переплыла Тибр и всех невредимыми возвратила в Рим к близким. Когда об этом сообщили царю, он сначала послал в Рим послов с требованием выдать Клелию; он сказал, что других заложниц не ценит высоко. А затем, восхищенный доблестью девушки, он заявил, что будет считать договор разорванным, если Клелию не выдадут, а выданную он невредимой отправит римлянам. Обещание было выполнено обеими сторонами, с обеих сторон была сохранена верность: и римляне, согласно договору, отправили заложницу в лагерь этрусков, и у царя Клелия была не только в безопасности, но и окружена почётом, и царь сказал, что дарит ей часть заложников, то есть одаривает её частью заложников: она сама могла выбрать, кого хотела. Когда все заложники были выведены, Клелия выбрала несовершеннолетних, и это было достойно одобрения, чтобы освободить от врага главным образом тот возраст, который более всего не защищён от несправедливости. После возобновления мирного договора римляне вознаградили необычную для женщины доблесть необычным видом почести — конной статуей: в верхней части Священной улицы была поставлена статуя девушки, сидящей на коне...» Ещё бы они ей правую грудь выжгли, для почести! Дикари!..

* * *

Пению и танцам девушек обучали в дидаскалионе только по желанию и по согласию их родителей или опекунов. В сущности, пение и танцы считались искусствами, пригодными для рабов и бедняков. Пению, танцам, игре на флейте-авлосе обучали маленьких рабынь, но ведь их учили попросту и стегая за каждую ошибку-погрешность! А дочерей благородных и знатных семейств серьёзно посвящали в таинства философии музыки и ритмических движений. Маргарита овладела мастерски искусством игры на лире, Она пыталась отыскать в хранилищах Библиотеки сочинения, повествующие о философических обоснованиях музыки, пения и танца. Но ей так и не удалось найти столь важные для неё тексты Терпандра Лесбосского, Олимпа Фригийского, Фалета Гортинского. Зато нашлись папирусы с изложением теорий Ласа из Гермионы в Арголиде, дифирамбического поэта и музыканта, учителя самого Пиндара! Она узнала и пифагорейские математические соотношения в разнообразии тонов, и теорию музыкальной гармонии Аристоксена...

Девушкам объясняли, что во время пения в гортани должно быть такое ощущение, как будто певица продолжает брать дыхание.

— Не поднимай кончик языка, великая царевна! Производи дыхание при помощи мускулов верхней части грудной клетки. Усилением выдоха не всегда возможно вызвать громкий звук голоса. Повторяй: да-а, миа-а, ла-а, рэ-э... Пой: а-а-а, о-о-о...

Маргарита увлеклась искусством пения. Кама-Арсиноя совершенно не имела музыкального слуха и ни одной мелодии не могла воспроизвести. Ирас не любила пение и даже с некоторым отвращением слышала звучание музыкальных инструментов.

— Отчего это? — спрашивала Маргарита.

Но Ирас не могла объяснить своей идиосинкразии, которая, впрочем, с возрастом почти миновалась. Однажды Ирас всё же вспомнила, что ведь когда её, совсем маленькую, везли на большом корабле, гребцы много пели. Очень громкие и грубые мужские голоса, выводившие непонятные девочке слова, голоса, звучавшие хором, словно бы заставляли маленькую Дагу мучительно чувствовать пугающее, безысходное и неизбывное одиночество. Она была так мучительно, так пугающе одинока среди множества людей, среди многих множеств, как-то и чем-то объединённых!.. Песен и плясок своей далёкой Гипербореи она совсем не помнила.

А Маргарита увлечённо предавалась урокам пения:

— ...Да-а-а... До-о-о... Рэ-э-э... A-о, a-о, a-о, а-о... — И — быстро, и — медленно, и — протяжно-протяжно... — А-о-о... Да-а-а...

Самое удивительное было то, что когда она пела настоящие песни прекрасным тёплым грудным голосом, и сама чувствовала, с какою свободною лёгкостью льётся её певческий голос, она не переставала понимать, что эта свободная лёгкость, это полное, богатое оттенками звучание явились прекрасным результатом многих уроков и упражнений...

— Сатиры в лесах гонят

— Ореад легкостопных.

Настигают на горах сатиры

Легкостопных ореад.

Тёмные взоры девичьи

Ужасом плещутся.

Косы взвиваются крыльями.

Быстрым бегом сатиры бегут.

Девичьи груди покрыли руками косматыми.

Девичьи тела запрокидываются руками сатиров.

На мягкий холодный мох,

На мягкий холодный мох.

Полубожественные тела запрокинуты

В боли и наслаждении.

На мягкий холодный мох.

На мягкий холодный мох.

И Эрот в девичьи стоны влагает

Желание сладко-горькое...

Эрот!

Эрот!

Эрот!.. [16]

С возрастом она полюбила идти не спеша в садах Мусейона и петь простые греческие песни. Ей было приятно думать, что, быть может, эти песни пели её предки, пели дети первых Птолемеев. Вероника по просьбе младшей сестры отыскала среди прислужниц своих одну песенницу и узнала, что та выучилась старинным греческим песням от матери. Старуха стала учить царевну. Теоретические познания и многие уроки пения соединились с этим подлинным народным чувством...

— Прилетела ласточка

С ясною погодою,

С ясною весною... [17]

Уже и греки Брухиона называли царевну Клеопатру «нашей пташкой-щебетуньей», хотя её грудной голос, конечно же, мало походил на птичий щебет...

— Где розы мои?

Фиалки мои?

Где мой светлоокий месяц?

— Вот розы твои,

Фиалки твои,

Вот твой светлоокий месяц... [18]

Слыша похвалы царевне от греков, египтяне на улицах Ракотиса хмурились. Но Клеопатра, которой ещё не исполнилось тринадцати лет, вдруг проявила удивительную чуткость. На празднике, устроенном царицей, девочка выступила в праздничном белом египетском наряде. Аккомпанируя себе на цитре, она пропела две египетские песни. Первая из них была серьёзной и требовала особенной голосовой игры:

— ...Не давай обессилеть сердцу.

Следуй своим желаньям себе на благо.

Свершай дела свои на земле

По веленью своего сердца,

Пока не придёт к тебе тот день оплакиванья.

Утомлённый сердцем не слышит их криков и воплей,

Причитания никого не спасают от могилы.

А потому празднуй прекрасный день

И не изнуряй себя.

Видишь, никто не взял с собой своего достоянья.

Видишь, никто из ушедших не вернулся назад!..

Затем царевна передала цитру дворцовой музыкантше и, пританцовывая босыми ножками, округляя, изгибая приподнятые руки так, что прозрачные рукава откидывались, открывая тонкие руки девочки, запела:

— Пей, пока не опьянеешь!

Празднуй счастливый день!

Пусть принесут восемнадцать мер доброго вина!

Спелыми фигами заедай крепость вина.

Празднуй счастливый день!.. [19]

Это была весёлая песенка из самых бедных улиц Ракотиса. Царевна танцевала и пела для своих подданных, кружась на высоком тронном помосте... Казалось, все объединились, прославляя её, желая ей достигнуть брачного возраста и вступить в прекрасный брак! Она слышала и понимала, что её прославляют как наследницу престола!.. Последние недели она часто видела царицу, старшую сестру, печальной. Но тогда царевна ещё не понимала, отчего печальна Вероника, да, конечно, люди изменчивы и неверны! Но ведь возможно же заслужить их преданность и даже и любовь!.. Понятия о неверности людей, о коварстве и предательстве в отношении подданных к царям затмевались в сознании девочки её невинностью и ребяческой уверенностью в конечной человеческой доброте. Она уже усвоила, уже знала, что люди слишком часто бывают коварными и злыми. Она даже гордилась этим своим знанием. Но покамест это было всего лишь головное знание, столь свойственное умным детям... Позднее она поняла, каково приходится Веронике... А покамест царевна старательно и с большим увлечением училась игре на музыкальных инструментах, пению и танцам. Искусство пляски ведь тоже имело божественное происхождение. Прекрасное чувство ритма, которым царевна была природно наделена, позволяло ей легко и гармонично сочетать ритмический танцевальный шаг с подобающими жестами рук. Но Маргарита, упрямая, устремлялась к достижению совершенства и в пляске. Часами она упражняла своё тело, ноги и руки, придавая им всё большую гибкость, всё большую свободу в движениях. Она то двигалась, как будто мелкими шажками очерчивая круг, то подпрыгивала, поочерёдно вскидывая ноги и в то же время легко разводя гибкие руки в стороны... Девушки, одетые в длинные хитоны, двигались под музыку, чутко улавливая сменяющиеся ритмы в мелодиях авлосов и кифар...

С этими девушками, которые вместе с ней обучались пению, танцам, игре на музыкальных инструментах, юная царевна подружилась. Их было не так много и эта дружественная близость сохранилась до конца жизни Клеопатры-Маргариты. Красивая Полина выделялась среди этих подруг царевны своей весёлостью и умением непринуждённо вести беседу. Вокруг царевны, тринадцатилетней, уже начинало складываться, составляться её собственное общество, покамест состоявшее из её подруг по дидаскалиону. Полине, первой, царевна пожаловала титул «синдрофисы» — «однокашницы»[20] — с правом носить особого покроя пурпурный плащ с золотой застёжкой. Затем этот титул получили и другие знатные подруги Клеопатры, учившиеся вместе с ней в дидаскалионе...

* * *

Константинос, «дядя Костю», как привыкли его звать младшие царевны, Кама-Арсиноя и Маргарита-Клеопатра, был тихим и окутанным сумраком чахотки. Он, хранитель, директор Библиотеки, понимал, как читали царевны. Он помнил их маленькими, помнил, как держа их за ручки, вошла в большой книжный зал молодая царица Вероника. Она не отличалась этой отчаянной пристрастностью к чтению. Влюблённая женщина познаёт жизнь не из чтения исписанных густо папирусов и пергаменов. Разумеется, это утверждение тривиально, однако же оно и верно. Обе девочки, в отличие от своей старшей, уже влюблённой сестры, любили читать. Для самой младшей царевны, Камы, чтение являлось, в сущности, вполне исчерпывающей, вполне самодостаточной формой жизни. Кама читала с такою же естественностью, с какою и дышала! Читать — было для неё так же естественно, как дышать или есть. Но Клеопатра-Маргарита относилась к чтению совершенно иначе. Хранитель Библиотеки замечал, с какою жадностью она развёртывает свитки. Зоркие её глаза летели по строкам, несомненно отыскивая нечто ей важное, значимое...

Маргарита отпустила рабов с носилками. Стражи, Хармиана, Ирас последовали за ней в отдалении. Она пошла напрямик через большой рынок. Люди расступались, кланялись, приветствовали её. Она улыбалась детской озорной улыбкой. Бедняк, продавец сладостей, подступил поближе со своим лотком. Она купила у него льняной халвы, приказала Хармиане вынуть из кошеля серебряную дидрахму и заплатить лотошнику. Разумеется, халва столько не стоила, но и Хармиана не смела противиться сумасбродству своей питомицы. И на самом деле Хармиана понимала, что никакое это не сумасбродство! Так вот, легко, в сущности, царевна приобретает то самое, что принято именовать торжественно «народною любовью»!.. Пальцы и губы Маргариты сделались липкими, дорога круто побежала вниз, к морю. Маргарита присела на корточки, опустила руки в зеленоватую, мутноватую воду. Поодаль клубились тёмные морские коньки и маленькие камбалы. Наклонила голову, плеснула морской водой на губы, сладко липкие... Кончик чёрной косички, туго заплетённой, скользнул в воду моря... Быстро поднялась, распрямилась, вскочила на ноги... Взмахом руки подозвала Ирас...

— Хочешь халвы?

— Нет...

Ирас не любила сладости, но царевна довольно часто предлагала ей что-нибудь сладкое, потому что сама сладости любила и забывала о том, что Ирас не любит сладкое...

— Позволь, царевна, сопроводить тебя в Библиотеку...

Маргарита оглядела Ирас, чуть отступив...

— Надо заставить тебя отпустить волосы! На кого ты похожа с этой короткой стрижкой! Не то мальчишка, не то гермафродит! Что обо мне думают!..

— Госпожа, ко мне давно привыкли...

— Не называй меня «госпожой», я ещё не настолько состарилась!.. — На этом хмуроватом лице Ирас быстро сверкнула ироническая усмешка... — Ты что, — продолжала Маргарита, — неужели ещё не дочитала «Федона»?[21] Ты в который раз читаешь?

— Это другой свиток, — отвечала Ирас тихо.

— Там что, другое написано?

— Я и хочу сравнить...

Перед тем как засесть за чтение в Библиотеке, Маргарита велела, чтобы Хармиана повязала ей голову пёстрым платком — концами назад, стянутыми на затылке; так волосы, косы, не мешали читать, не падали на развёрнутый папирус... Геро возвратилась из одного хранилища, бережно неся на руках старинный свиток... Царевна подошла к ней, заглянула через её узкое худое плечо на теснящиеся буквы...

— Да ведь это Протагор! А говорят, будто в Афинах сожгли все его писания. Значит, не все. Значит, ещё существует возможность для моей рабыни напитать душу и разум безнравственностью и безбожием!.. — Маргарита прочла вполголоса: — «О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию, — и вопрос тёмен, и людская жизнь коротка...»

Ирас молчала. Она знала, что царевна охоча до подобных шуток.

— А как же «Федон»? — спросила Маргарита с некоторым лукавством.

— После... — Геро-Ирас углубилась в чтение...

А Маргарита знала, понимала, что хочет отыскать Ирас в писаниях, сочинениях философов. А что? Конечно же, погружаясь в чтение, Ирас бежит от своего рабства. Ногами не бежит, умом бежит!..

Маргарита являлась в библиотечные залы, чтобы отыскать свои корни, чтобы понять, кто она, кто стоит за ней, там, позади, во времени отдалённом...

Папирусы, пергамены, даже древние клинописные таблички осторожно и опасливо раскрывали свои тайны...

Прежде всего она обратилась к истории жизни и походов великого Александра. Ведь всё начиналось с него, её предок был его ближним, его сподвижником... Она решила не торопиться. Ей очень хотелось начать с поисков упоминаний об отце, о матери. Но нет, она начнёт с самого начала, она будет двигаться медленно, постепенно, проплывать в толще букв, слагающихся в слова, будто рыба среди морских коньков...

В одном дальнем хранилище «дядя Костю» берег «Эфемериды» — своего рода дворцовый журнал, дневниковые записи, которые велись при дворе Александра Македонца. Эти записи царевна сравнивала с его сохранившимися письмами; он писал матери, друзьям, царю персов Дарию... Люди, сопровождавшие Александра в его походах, должны были несомненно многое знать о нём; Клеопатра прочла Каллисфеновы «Деяния Александра» и сочинение Онесикрита, ученика киника Диогена, «Об Александре»... Неарх, друг детства Александра, построивший в Гидаспе флот; наварх, совершивший плаванье в Индию, оставил труд, так и названный: «Плавание вдоль берегов Индии». Она вдруг впервые задумалась о кораблях. Надо держать в своих руках постройку кораблей, надо сказать Веронике... И в первый раз в своей жизни она ощутила странную смутную досаду... Закопошилось как-то в самой глубине души неясное чувство смутное... Она боялась дать себе волю и подумать о том, что она... Она могла бы править лучше, чем Вероника!.. И — тотчас — ладони к щекам запылавшим... Нет, нет, нет!.. Такое думать невозможно!..

Чтение труда Птолемея Лага, первого в династии Птолемеев, зародило в душе царевны законное и закономерное чувство гордости. Предок оказался серьёзным историком. Вместе с Александром прошёл он восточные земли. Если того же Онесикрита занимало всё необычное — слоны, крокодилы, гиппопотамы, то первый Птолемей действительно пытался понять величие своего друга. Тогда Птолемей уже сделался царём Египта и хотел показать себя истинным наследником Александра. В походах Птолемей непрерывно делал записи, затем настольным его чтением стали писания Каллисфена и Клитарха. Однако труд Птолемея не отличался такой занимательностью, как сочинения Каллисфена, Онесикрита и Клитарха. Нельзя сказать, что царевне легко далось это чтение исторического труда её славного предка. Казалось, он искренне преклонялся перед великим Македонцем, видел в нём гениального полководца, принимающего решения с прозорливостью и мужественно их исполняющего. Птолемей, казалось, знал всё: подробности сражений, атак и взятия осаждённых городов, состав и маневры отдельных отрядов огромного войска... Но углубляясь в текст, будто вслушиваясь в далёкий, воскресающий голос, Клеопатра с некоторым удивлением обнаружила, что первый Птолемей, преклоняясь перед Александром-полководцем, отнюдь не считал его выдающимся политиком. И самое важное и удивительное: знатный македонянин, уже сделавшийся правителем египетских земель, не испытывал никаких симпатий к действиям Александра, направленным на сближение с Востоком!.. Это показалось ей странным противоречием... Надо было понять... Что же случилось?.. В сущности, это воинское движение вперёд, осваивающее Ойкумену, начал даже и не Александр, а ещё его отец Филипп... Афинский оратор Демосфен в своих обличительных речах против Филиппа рисовал картину противостояния идеального Афинского государства тирану и грабителю Филиппу. Она и прежде читала Демосфена. Она знала, что идеального государства не было, не могло быть! Но трагическая судьба Демосфена, принявшего яд, чтобы не попасть в руки врагов, волновала её воображение...

Теперь она ясно, как ей во всяком случае казалось, представляла себе Александра, безбородого, красивого, и всегда — в расцвете молодости мужеской. В писаниях многих он прошёл перед её глазами, выражающими теперь задумчивость, прошёл нелюбимым сыном грубого Филиппа, страстным учеником Аристотеля[22], покорителем разного рода Бактрий, Согдиан и Персий... Неизъяснимым обаянием пронизано было то, как он входил в храмы Иудеи и Египта и принимал в свою душу неэллинских богов и предавался им... Эллинство, метнувшееся, словно язык пламени, в многогранную драгоценную Индию... Величие Александра заключалось именно в создании нового мира, объединившего эллинство и Восток. Это великое единение затмевало собой всё! Перед этим прекрасным и по сути своей весёлым, жарким единством таяли, меркли кровавые падения городов, убийства, мелочные интриги и ссоры. И возможно было забыть, что вслед за смертью Александра явилось уродство мелочное действий его наследников. Ужасная гибель Эвридики, Арридея, Роксаны и Александрова сына-подростка... И — словно оскаленные зубы — раскалённая жаровня, изжаренная живьём маленькая Эвропа, последняя дочь Филиппа. Впрочем, Олимпиада содеяла это ещё при жизни Александра, и он не одобрил этого страшного поступка матери...

А если бы Александр не умер молодым, тридцатитрёхлетним, если бы он не умер, и не было бы сегодня никакого Рима, а был бы единый великий мир, вобравший бы в себя и Рим, и Карфаген, и Азию...

А её, Клеопатры-Маргариты, предок, первый Птолемей, основатель династии... «Вы будете совершать моё погребение в крови», — предсказал великий Александр своим полководцам... Развёртывая всё новые и новые свитки, она узнала, что роскошное родословие, возводившее династию Птолемеев к самому Гераклу, на самом деле — обман, ложь, быть может, необходимая, но, в сущности, такая напыщенная и смешная!.. Нет, первый Птолемей был просто солдатом, сыном какого-то Лагоса — Зайца. Птолемей даже и деда своего не знал. Сподвижник Александра, завоевавший дружество великого своей храбростью, Птолемей Лаг положил глаз на Египет, решил твёрдо, что Египет не отдаст никому! И не отдал. И твёрдо решил, что никакой великой империи Александра не будет! Кто бы стал ею править? Нет, Птолемей Лаг предпочитает быть царём Египта. У него сил нет растить мальчишку, Александрова сына, подползать к нему на пузе, интриговать против бывших друзей-полководцев... Он отстоит для себя и для своих потомков Египет, эту «Чёрную землю», как называют её аборигены, плодородную землю... Он будет осторожен и даже внимателен с египетскими жрецами. Он будет чтить мемфисского бога Сераписа — интересное сочетание Осириса и священного быка Аписа. Он выстроит в Александрии помпезный храм Серапийон. Из Афин в Александрию кинутся учёные и поэты-филологи. Но Египет египтян Птолемей так и не узнает, не познает. Египет египтян будет глухо, словно гигантский пчелиный улей, не любить греков-чиновников, александрийских иудеев и сирийцев, наёмных воинов многих племён и народностей... Птолемей Лаг, он же — Птолемей Сотер, Спаситель, проживёт более восьмидесяти лет. Его любимой женой будет его сестра, незаконная дочь его отца, Вероника, любимая Александрией. Она родит ему сына Птолемея, но сына Птолемея родит ему и другая жена, нелюбимая Эвридика. Сын Эвридики Птолемей Керавн, «Молниевогромный», вступит в борьбу с сыном Вероники... Керавн погибнет, сын Вероники станет супругом своей родной сестры Арсинои и возьмёт себе титул «Филадельф» — «Любящий сестру»... Арсиною Птолемей обожествлял, воздвигались изображающие её статуи, возводились святилища в её честь... Первые Птолемеи создали Мусейон и Библиотеку, создали, в сущности, Александрию!.. За ними, за Птолемеем Сотером и Птолемеем Филадельфом последовала почти трёхсотлетняя вереница других Птолемеев, Клеопатр и Вероник — родовые, династические имена-прозвания... Птолемей III Эвергет I, Птолемей V Эпифан, Птолемей VIII Эвергет Фискон, Клеопатра Вероника, Птолемей XII Авлет... Вероника IV...

Поэты, Феокрит, Посидипп, Асклепиад и прочие, воспевали династию Птолемеев Лагидов. Маргарита ещё с первого класса дидаскалиона запомнила строки Феокрита:

...В светлых кудрях Птолемей, что искусен в метании копий... [23]

И Посидиппа:

В храм Филадельфовой славной жены Арсинои-Киприды

Морем и сушей нести жертвы спешите свои...

Добрый молящимся путь посылает богиня и море

Делает тихим для них даже в средине зимы... [24]

И Асклепиада, поющего Веронику, обожествлённую как богиня любви, ту Веронику, чьи волосы дали имя звёздам:

Изображенье Киприды мы видим здесь иль Вероники?

Трудно решить, на кого больше похоже оно... [25]

Изображения предков Маргарита любила рассматривать в особом Дворцовом кабинете, где сестра-царица порою уединялась для каких-то писаний и размышлений. Случалось, Вероника призывала сюда Маргариту, именно Маргариту, а не Арсиною, и они вдвоём молча смотрели на лица многих Птолемеев, Клеопатр, Вероник...

Птолемей Сотер выглядел грустноватым, рот его был приоткрыт, а кругловатый нос — горбат. Имелся ещё и красивый бюст Птолемея I, короткая стрижка открывала уши, самую чуточку оттопыренные, кудрявые волосы прижимал ободок, золотой, должно быть, на подбородке полноватом угнездилась ямочка, брови тонкие, глаза большие, ноздри широковатые, выражение лица — странное сочетание лёгкого удивления и презрительности. Птолемей II и Арсиноя устремлялись — единые в профиль — навстречу глядящим на них, дивились оба — каждый одним огромным выпуклым глазом. А вырезанные в профиль на прекрасных аметистовых, сердоликовых, агатовых геммах Птолемеи оказывались такими миниатюрными, изящными, тонколикими... Носики выдавались точёные, лица чаровали мягкой и величавой задумчивостью... Агатовый Птолемей III, альмандиновая Арсиноя III, сердоликовый Птолемей V...

Птолемеи побаивались Рима и были в этом своём невысказываемом страхе очень правы. Рим. Эта женственная Рома видела сама себя в облике металлической поджарой волчицы с большими островатыми сосцами. Должно быть, это вечная зверюга, сосцы её и до сих пор напитывают, питают культуру Европы, Азии и... всего прочего мира!.. Птолемею VIII Сотеру II Латиру пришлось принимать Лукулла, предоставлять римскому полководцу кров и стол в царской резиденции. И парадный эскорт египетских кораблей сопровождал Лукулла до Кипра. И перед отъездом, во время прощального пира, Птолемей VIII Сотер II Латир преподнёс своему гостю драгоценный смарагд, оправленный в золото. И далее — словами позднейшего греческого историка: «Лукулл поначалу вежливо отказывался, но когда царь показал ему, что на камне вырезано его собственное изображение, Лукулл остерёгся отвергать дар, чтобы не рассориться с Птолемеем окончательно и не стать на море жертвой его козней»...[26]

Пожалуй, Маргарите не очень хотелось добираться в своих изысканиях до истории жизненных путей отца и матери. Не так трудно было догадаться, что жизненные пути обоих извилисты, тернисты, некрасивы; и узнавание этих путей вовсе не располагает к любви и приязни... то есть она догадывалась, что разобрав хорошенько деяния отца и матери, она вряд ли будет любить этих людей... А ей ведь хотелось любить кого-то старшего, родного, непременно родного!.. Впрочем, у неё всегда оставалась для подобного чувства сестра Вероника. Мать Вероники, сирийская царевна, родственница Филиппа II Селевкида, рано умерла. Но почему она умерла рано? Маргарита уже не верила в естественность царских смертей. Она уже спрашивала себя: Tea, мать Вероники, была отравлена? И если была отравлена, то с чем же могла быть связана такая смерть? Может быть, снова проблема принадлежности Келесирии и Иудеи? Селевкиды и Птолемеи уже сражались друг с другом за эти земли, Маргарита знала о битве вблизи Пания. Или причиной гибели молодой царской супруги оказались внутригосударственные или дворцовые интриги?.. И матери Арсинои, наложницы Птолемея Авлета, не имевшей статуса царской супруги, уже не было в живых. Почему? Теперь Маргарита поняла некоторые странности нрава Арсинои, самолюбивой Камы. Кама ведь всегда знала, что её мать — девочка из семьи незнатных брухионских греков, взятая во дворец без положенной брачной церемонии, хотя Арсиною-Каму Птолемей Авлет признавал своей законной дочерью... Кажется, это Хармиана говорила Маргарите: «Твоя мать умерла, когда тебе и одного года не минуло...» Маргарита совсем не помнила свою мать. Напрасно напрягала память, эти усилия ни к чему не приводили, на месте образа матери зияла темнота. Девочка сама себя уверяла, будто всё-таки смутно припоминает мать. Но нет, на самом деле не могла припомнить. И уже и не пыталась. Совсем забывала о матери, не думала. Иногда возникали смутные мысли о том, что было бы хорошо, если бы у неё была мать. Но тотчас же девочка, уже большая, говорила себе, что это тривиальные мысли. Но иногда всё же возникало это чувство нежности... Портретов матери не было. Хармиана называла её красивой. И вправду — «Прекрасная» — это было не титульное династическое прозвание, а народное александрийское прозвище. У Клеопатры Прекрасной, по словам Хармианы, были такие же сияющие зелёные глаза, как и у её дочери, Клеопатры-Маргариты... Своему супругу Клеопатра Прекрасная приходилась родной сестрой... У них был ещё брат, ещё один Птолемей, наместник на Кипре...

Вероника не хотела говорить ни о матери Клеопатры, ни о своей матери, ни о матери Арсинои. Повторяла нежным своим голосом:

— Я не хочу, не хочу!..

А когда младшая сестра настаивала:

— Но почему? Почему ты не хочешь мне сказать? Ты же знаешь!..

Когда младшая сестра настаивала, Вероника восклицала нервически:

— Ты забываешься. Я не только твоя сестра, я царица! И когда я не хочу говорить, я не говорю!.. — Голос властностью звучал, но эти нервические нотки слабость изобличали...

Наконец надо было узнать правду. А все хотели молчать. Маргарита не имела средств для того, чтобы заставить говорить, заставить всех тех, кто мог бы рассказать, открыть ей... А может быть, это как раз такой случай, когда люди молчат под пытками и даже подкупить их нельзя... Почему? Наверное, потому что никто ничего толком не знает?.. Но когда молчат человеческие рты, должны говорить нечто папирусы, пергамены, клинописные надписи...

— Дядя Костю, вы должны отыскать! Где-то оно есть, существует! И вы знаете, знаете!.. — Она была пылкой, и повелительной, и почтительной, и почти дочерне ласкающейся к нему...

А он был окутан сумраком чахотки и давно свыкся с кашлем, так донимавшим, в особенности по зимам сырым, когда кутаешься в новый шерстяной плащ, за который отдал две мины, а дома не отходишь от жаровни...

— Дядя Костю! Давай поищем вместе. Это здесь, здесь... Ты знаешь, знаешь!..

Он знал, конечно. Он принёс ей этот папирус. Она уткнулась в эти строки, выписанные так аккуратно...

«...я клянусь тебе, великий царь и супруг мой!.. Пусть моё тело останется без погребения, если всё это не случайность... Также нет оснований для обвинения... потому что отец мой не... и никогда...»

Это было всё, что осталось от письма Татиды Птолемею Авлету. Но это было только началом записей, сделанных на папирусе...

«...это подложное... мне известно, кто... Если ты не выслушаешь меня... Ты забыл о том, что выносило нас, тебя и меня, чрево одной матери...»

Эти слова ясно свидетельствовали о том, кто мог написать их! Клеопатра Прекрасная!..

«...Потин, распорядись о тайном погребении на заброшенном кладбище в садах старого храма Анубиса... Ты единственный...»

Больше никаких записей не было.

— Дядя Костю, ведь это ты переписал? Я знаю, это ты!..

Она спрашивала с детской настойчивостью.

— Я, — отвечал он тихо и совершенно покойно. — Я переписал...

И он, библиотечный затворник, рассказал ей очень просто обо всём, что случилось, произошло уже давно...

Собственно, первым событием явилось рождение второго сына Татиды, встревожившее старших жён царя, Теу и Клеопатру Прекрасную, потому что обе они не дали Птолемею мужского потомства. Усиление влияния царицы, родившей одного за другим двоих принцев, тревожило родную сестру и супругу царя, тревожило царевну из дома Селевкидов. Что было дальше? Кто начал интригу? Клеопатра Прекрасная и Tea Сирийская? А Татида и её родичи принуждены были... Что принуждены были? Осуществить некий превентивный, упреждающий удар? Или они и затеяли интригу, желая навсегда избавиться от соперниц, и весьма влиятельных соперниц?.. В свою очередь, и Клеопатра и Tea никак не могли желать усиления этой «египетской партии» во дворце, среди самых близких царю людей. Впрочем, между Клеопатрой и Теей согласия не было. Tea, хотя и вошла в дом Птолемеев, но всё же держала себя в достаточной степени независимо. А Клеопатра, будучи родной сестрой Птолемея, полагала законным брачным союзом только свой брак с царём!.. Вероятно, она приложила некие усилия. Во всяком случае после рождения второго принца Птолемей, неожиданно для многих свидетелей и участников дворцовой жизни, снова сблизился со своей сестрой-супругой, дружески и телесно, и проводил много времени в её покоях, где они пили подогретое вино, играли в петейю, передвигая на доске из слоновой кости круглые металлические цилиндрики, но главное — подолгу беседовали!.. В день праздника, устраиваемого в честь богини Бастис, покровительницы женщин и женского мира, изображаемой в облике прелестной кошки, женщины Египта обычно устраивали угощения, приглашая друг друга. Татида послала приглашения Тее, матери Арсинои, чьё имя было Евклия, и самой Клеопатре Прекрасной, которая почиталась как бы старшей супругой царя, хотя официальной иерархии жён во дворце не существовало. Клеопатра выказала чрезвычайное раздражение и на приглашение никак не соизволила ответить. Tea и Евклия на угощение, устроенное Татидой, явились. В то время Tea относилась к Евклии доброжелательно, пожелав заручиться её дружбой. Евклия же, не имевшая статуса законной царской супруги, готова была прилепиться дружественно к любой из царских законных жён. Обе они не доверяли Клеопатре Прекрасной, полагали её гордячкой и интриганкой. Татиде они тоже не могли доверять, но хотели знать её получше, и потому откликнулась на её приглашение. Во время угощения не произошло ничего дурного. Напротив, женщины были милы друг с дружкой. Ничего дурного не произошло и после угощения. И лишь спустя семь дней дворец был взбудоражен двумя смертями. Tea и Евклия захворали в один день какою-то желудочной болезнью и умерли одна за другой спустя ещё несколько дней. Призванные к ним врачи утверждали, что болезнь произошла от рыбы дурного качества. Никто не мог быть виновен, потому что всем было известно, как возможно отравиться рыбными блюдами; ведь среди совершенно свежей рыбы всегда могла оказаться одна какая-нибудь рыбина, выделяющая отравные вещества, усиливающие своё действие, когда рыбу жарят или варят. Тем не менее торговец, поставивший на дворцовую кухню несколько партий рыбы, приговорён был к смертной казни, которую вследствие заступничества Клеопатры Прекрасной заменили высылкой из Александрии. Было также известно от слуг, что во время пирушки у Татиды рыба ни в каком виде не подавалась. Царь, проводя вечер у Татиды, передал ей небрежно, что её на следующий день ожидает в своих покоях Клеопатра. Татида была обижена тем, что она, мать принцев, по-прежнему не имеет во дворце такой важности, как сестра и супруга Птолемея Клеопатра. Однако Татида не могла не подчиниться и в назначенное время явилась в приёмную комнату покоев Клеопатры. Клеопатра выслала своих прислужниц, но всё равно кто-то подсматривал и потом пересказывал на все лады случившуюся сцену. Клеопатра якобы набросилась на Татиду, не ожидавшую ничего подобного, швырнула её на ковёр, наступила ногой, обутой в позолоченную сандалию, на живот соперницы и спрашивала тихо, но грозно:

— Ты их отравила?! Ты и меня хотела отравить?! Какое ты употребила зелье? Куда был положен яд? В печенье? В вино?! Говори?

Татида молчала, закрыв глаза. На лице её круглом застыло выражение страха. Она не шевелилась. Клеопатра убрала сандалию и приказала:

— Встань!

Татида не двинулась. Клеопатра ударила деревянной колотушкой в медный щит, прикреплённый к стене, вызывая служанок. Она объявила им, что матери принцев сделалось дурно. Тотчас призвали служанок Татиды и они суматошно унесли её в её покой. Наутро царю доставили письмо Татиды, то самое, отрывочно воспроизведённое на папирусе. Она писала, что Клеопатра хочет обвинить в отравлении Теи и Евклии её и её родичей, обвинить облыжно!.. Ночью у Татиды произошёл выкидыш, она произвела на свет трёхмесячного недоноска мужского пола. Ракотис шумел. Александрийские египтяне обвиняли Клеопатру Прекрасную в убийстве нерождённого ребёнка!..

— ...Эта гадюка хочет уничтожить египетскую ветвь династии!.. Эта гадюка... Эта гадюка...

И всё это было не так просто укротить. За всеми этими рыбаками, гребцами, торговцами Ракотиса маячила грозная тень неведомого Птолемеям Египта, того самого, называемого его насельниками «Черной землёй»!.. Бесполезно было спрашивать, откуда в лавчонках и на улицах Ракотиса известно то, что происходит в женских покоях дворца. Естественно, царская жизнь проходит на виду у многочисленных слуг... Можно было, впрочем, ввести в Ракотис для усмирения верные царю войска... Но Птолемей понимал, что возмущением египтян кто-то руководит, кто-то направляет этот самый пресловутый «народный гнев»! И Птолемей даже знал, кто он, этот «кто-то». И он вызвал этого «кого-то» и говорил с ним с глазу на глаз. «Кто-то» предоставил царю письмо, якобы написанное Клеопатрой и явно изобличающее её в подготовке заговора, в желании устранить не только соперниц, но и самого Птолемея! «Кто-то» предоставил, должно быть, ещё доказательства, помимо письма. Царь говорил со своей сестрой-супругой, но разговор этот завершился для Клеопатры тюремным заключением. Тюрьмой для неё стали отдалённые покои дворца. Оттуда она передала для брата-царя послание, то самое, которое её дочь прочитала в отрывках... Трудно было теперь опровергнуть или доказать виновность Клеопатры, но «кто-то» явно доказывал эту виновность царю! Брат-супруг приказал казнить свою сестру-жену. Казнь не была тайной, но тайным было погребение, которым должен был ведать Потин... Имя насторожило Маргариту. Но то, что произошло далее, могло заставить недоумевать не одну лишь Маргариту, которая по молодости своей готова была к удивлению, но и людей куда более разумных и опытных. Да, «кто-то» оказался Потином, как, впрочем, и следовало ожидать. Но то, что далее произошло... как были сорваны планы Потина, вернее, тех, кто стоял за ним... Ракотис многими ногами влетел в дворцовые сады, требуя многими голосами... Чего требуя?.. Выборные, те самые «люди из народа», изложили как-то очень ясно, внятно требования Ракотиса, то есть того самого «народа Египта», который незримо стоял и даже возможно было сказать, что высился за кварталами Ракотиса, подобно статуям древних фараонов! Народ потребовал, чтобы Птолемей Авлет по доброй воле оставил престол и передал власть над Александрией и страной своему старшему сыну, за малолетством коего регентское правление должно осуществляться его дедом, то есть отцом Татиды! Казалось бы, всё прояснилось. Цепочка случайностей и неслучайностей протянулась к своему закономерному исходу. Но тут вмешались в дело два обстоятельства. И первое было то, что большой Египет, «Чёрная земля», так и застыл за спиной малого Ракотиса, не двинувшись, не рванувшись в дела правления. А второе было то, что более влияния в Александрии имели не египтяне Ракотиса, но греки Брухиона, а также сирийцы, иудеи и прочие. Затеявшееся дело получило неожиданный исход. Птолемею Авлету пришлось официально отречься от престола, но родичам Татиды власть всё же не досталась. Все дружно призвали на трон юную Веронику. Видеть её на троне вдруг захотели и насельники Ракотиса. Маргарита предполагала теперь, что и здесь замешался Потин, такой по виду своему толстый, в балахонистых своих одеяниях, и с этим толстым лицом, которое вдруг принимает обиженное выражение... А Вероника? Ей легко быть доброй, ведь за неё все злые дела уже сделали Потин и... Татида... и все прочие... и... моя мать!.. Но нет, она была не такая! Она была смелая и пренебрегала сплетнями. Поэтому она заступилась за того рыбника, его жена и дети просили её заступиться...

— Я возьму этот папирус, он должен быть у меня, должен у меня храниться. А почему ты не переписал эти письма целиком? Их кто-то порвал?

— Да, эти письма попали ко мне уже изорванными и полусгоревшими. Но всё же я снял копию, переписал...

— Зачем? Чтобы потом, когда-нибудь, показать мне? Или... кому-то другому?..

— Нет. Простая привычка хранителя рукописей и опытного переписчика. Я никогда не думал, покажу я этот папирус кому-нибудь или не покажу. Но когда ты, великая царевна, догадалась о существовании неких записей, я не мог не показать их тебе. Проявления ума вызывают у меня серьёзное чувство уважения... — Он внезапно и спокойно протянул руку... — Но этим папирусом никто не будет владеть... — Он взял со стола папирус... Маргарита не могла понять, почему она, в достаточной степени своенравная, покорно подчиняется этому человеку, который, в сущности, зависит, если не от неё, то уж от её сестры-царицы... Вот и Геро-Ирас бывала такой, тихой, равнодушной... Но в подобном тихом равнодушии вдруг ощущается некая сила души...

Маргарита послушно пошла вслед за дядей Костю в его комнату. Папирус оставался в его руке. Он сжёг этот папирус в терракотовой жаровне. Чахоточный усталый человек и большая девочка видели огонь, сжигающий слова...

— Тебе не жаль? — спросила она.

— Это уже сыграло свою роль в театре времени. А я скоро умру...

Теперь между ними образовалась некоторая связь и ей не хотелось, чтобы он умирал!

— Не надо! — сказала она.

Он улыбнулся бегло.

Она спросила его, может ли он показать ей могилу её матери. Он повёл её на заброшенное кладбище в садах вокруг старого храма Анубиса, шакалоголового главы царства мёртвых. Здесь, в тени пальмовых деревьев, под высокими кипарисами она увидела две стелы. На одной была сделана надпись: «Привет тебе, Прекрасная». Выбито было искусно изображение Гермеса, летящего в крылатых сандалиях и с горящим факелом в руке, потому что Гермес часто провожает души умерших в подземный мир. Замшелый камень выглядел таким забытым... А надгробие, находившееся рядом, было ухоженным. Маргарита прочитала надпись: «Я призываю богов, повелителей всего живого, отомстить тем, кто коварно умертвил мою мать. Пусть убийцы и дети их будут убиты»... Вот оно! Арсиноя, Кама приказала сделать эту надпись! Арсиноя обо всём знала! Арсиноя обо всём узнала прежде меня!..

— Я вижу здесь могилу матери Арсинои. Кто рассказал ей?

— Откуда мне знать. — Он оставался спокоен, равнодушен и потому свободен.

Она понимала, отчего на обоих надгробиях не выбиты имена. Это может показаться странным, но позднее она не занималась могилой своей матери, оставила эту могилу в садах при храме Анубиса. Однажды она захотела обновить надгробие, но всё же отказалась от этого намерения. Она не запомнила, когда умер Константинос, хранитель Библиотеки, и никогда и никого не спрашивала о месте его погребения...

В тот день, когда она видела могилу своей матери, она вернулась во дворец тайком, ведь она и уходила тайком, завернувшись в плащ Ирас. Теперь надо было говорить с Арсиноей. Они давно не говорили.

Маргарита удивилась, потому что покои, отведённые Каме, оказывается, охранялись.

— Доложите царевне Арсиное, что её старшая сестра, царевна Клеопатра, желает посетить её!..

Маргарита сама удивилась, как легко произнесла эти церемониальные слова, как будто впитала их из дворцового воздуха, эти слова, положенные ей, царевне!..

Кама немедленно приняла её, была в домашнем платье, не стала переодеваться. Значит, показывала, что они по-прежнему сёстры, и могут друг для дружки обходиться без парадных приёмов!..

— Какие у тебя стражи! Ты чего-то боишься?

— Конечно, не боюсь. Но мы уже взрослые... — Кама была нервна...

— У тебя не получается лгать!

— Я не должна отчитываться перед тобой!

— Ладно. Кто тебе рассказал о твоей матери? Ты ведь и о моей матери знаешь?

— Я знаю, я знаю... — повторила Кама.

— Но кто тебе рассказал?

— Я могу не отвечать тебе. Я не хочу...

Но Арсиноя не умела делаться равнодушной, покойной, и потому свободной. Она легко оказывалась в зависимости от человека, с которым ей приходилось говорить... Её упрямство оказывалось признаком слабости...

— Я по-дружески тебя прошу, по-сестрински, — сказала Маргарита. — Разве между нами всё разорвано? Разве мы более не сёстры?..

И снова и снова она дивилась себе. Какая же она! Как это она в одних и тех же словах и лжёт и говорит правду! Да, она говорит правду. Но она и лжёт, лжёт, когда говорит эту правду о сестринской дружбе! Она нарочно, лживо говорит эту правду, говорит для того, чтобы Арсиноя ответила, призналась...

— Кама, если это тайна, не говори...

Так! Ещё одна ложь! Я нарочно говорю это «не говори», чтобы она заговорила!..

Кама заговорила. Кама всегда отличалась доверчивостью, а теперь Каме хотелось доверительного разговора с каким-либо женским существом. А с кем же, как не с сестрой Маргаритой! Ведь у Камы не было подруг... Кама не думала говорить, но вдруг ей очень захотелось говорить, и она заговорила...

Они сидели друг против друга, на мягком узорном тёмно-красном ковре, поджав ноги под платья. Кама нервно потирала ладонь о ладонь... Сейчас должен был начаться совсем откровенный разговор. Но такой разговор не мог сразу начаться, ему должны были предшествовать какие-нибудь простые доверительные слова, о чём-то простом...

— У тебя нежные ладони, перестань тереть их друг о дружку, тебе будет больно...

Кама, послушная, опустила руки на колени...

— Почему ты сегодня одета в такое платье, Мар? Похоже на одежду служанки...

— Это платье Ирас. Я ходила на кладбище. Тайком.

— А тебе кто сказал? — теперь Кама успокоилась.

— Одна женщина, вольноотпущеница. Она живёт на окраине Брухиона. Она была служанкой моей матери. — Маргарита солгала легко, не задумавшись... — А тебе кто сказал?

— Один замечательный человек. Ты его знаешь. Он евнух, он был поставлен ведать хозяйством моей матери. Вероника назначила его ведать моими делами. Да ты его знаешь, должно быть.

— Нет, не помню, — и правда, не помнила.

— Его имя Ганимед. Ты видела его. У него такие светлые-светлые волосы, прямые совсем и короткие. Он улыбается так задумчиво и немного насмешливо. Он очень добр со мной. Я уже не чувствую себя одинокой...

Маргарита вспомнила о детском желании Камы остаться девственницей и не могла не спросить с озорством:

— Быть может, он влюбился в тебя?

Но Кама отвечала серьёзно, словно бы устыжая сестру серьёзностью и искренностью:

— Ты не должна дразнить меня. Ты знаешь, я не хочу быть женщиной. И этот человек, он очень чистый...

Маргарита подумала, что евнуху не так трудно оставаться чистым. Но на этот раз удержалась от иронических слов...

— Это он предложил, чтобы у твоих дверей поставлена была стража?

— Нет, я сама. Я очень испугалась, когда узнала... И ты теперь знаешь...

— И ты знаешь, кто убил...?

— Татида.

«Как легко она сказала...»

— А Вероника?.. Ты говорила с ней?

— Она не хочет говорить обо всём этом...

— Ты боишься, что тебя убьют?

— Да нет!.. Или... боюсь!.. Я боюсь Татиды и её родных...

— Не бойся, у тебя ведь есть мы, Вероника и я, — Маргарита говорила искренне.

— Я знаю... — произнесла Кама с неуверенностью...

Но Маргарите не было интересно разбирать слова и поведение младшей сестры...

— А где сейчас отец?

Глаза Камы чуть расширились...

— Он в Риме. Я думала, ты знаешь...

Но Маргарита не знала. Известие о том, что отец, правитель Египта, находится в Риме, действительно поразило её. Она тотчас нашла объяснение, невольно:

— Он в плену?

— Странно, что ты не знаешь. Он просто-напросто живёт в Риме. Бежал из Египта и живёт в Риме...

«Кама может полагать меня дурочкой. Но нет, она не озорная, не злая, не такая, как я...»

— Кама, вели принести чего-нибудь, хлеба, сыра. И вина, хиосского вина. Я проголодалась и хочу пить...

А потом вдруг думалось, что это, наверное, хорошо, то есть то, что у неё не было матери, такой, какими бывают матери, которые любят и повелевают, и повелевают. Это хорошо, что не было такой матери, а была Вероника, беспечная и ласковая... Иногда Маргарита представляла себе мать в обличье Вероники, представляла себе мать молодой, беспечной и ласковой...

* * *

Вероника...

Вероника превратила город в праздник юности и беззаботного веселья. Плеск фонтанов и солнце. Улыбки. Казалось, город влюблён весело, улыбчиво-безоглядно в свою царицу, такую прелестную и юную, в её возлюбленного, в себя, в свои улицы и солнечные радостные площади, в свой радостный облик... Вероника выезжала на высокой колеснице. Возничий смеялся весёлым ртом и чёрными глазами. У всех на глазах Вероника целовала скульптора Деметрия в губы и в щёки. Деметрий склонялся к ней. Он был высоким, и нос у него был ровный и выдавался вперёд. Деметрий отводил от своих немножко вытянутых и впаловатых щёк тёмно-коричневые прямые прядки. Вероника и Деметрий улыбались друг другу и людям города, целовались на глазах у всех...

Толстый Потин, лицо которого теперь слишком часто приобретало обиженное выражение; итак, толстый Потин, а заодно с ним и грустноватый Теодот, и даже и Акила, щеголяющий круто завитыми волосами, все они полагали, и не без оснований, впрочем, что получили некоторое право давать молодой царице настоятельные советы. Собственно, они советовали ей выйти замуж. Но и в этом деле возможного замужества Вероники не было простоты. Царица, конечно же, должна была быть замужем! Но статус государственный, александрийский, её будущего супруга никак не был определён. И Потин ей намекал страшно прозрачно, что ей вовсе и не надо спешить выходить замуж, и не надо расставаться с Деметрием, за которого она, царица, всё-таки не может выйти замуж, а достаточно ей иметь жениха, а даже лучше и не одного... И этих женихов Потин ей нашёл, и вполне достойных, и они прибыли в Александрию, не оба сразу, конечно, а порознь. И их торжественно встречали. И город радовался этому новому развлечению, то есть встречанию женихов царицы. Первым прибыл Селевк, дальний родственник её покойной матери, человек ещё молодой, но бородатый. Он был также и грубоват, и первоначально даже и ничего не понял. Даже и девочка Маргарита всё поняла, а он — нет. Он сначала думал, будто он и вправду может жениться на Веронике! Но Теодот ему скоро всё объяснил. Селевк особенно сошёлся дружески с Теодотом. И наверное, потому что они оба любили крепкое ячменное пиво. Теодот всё растолковал Селевку ещё до того, как приехал Архелай. Архелай был одним из сыновей Митридата Понтийского и совершенно не походил на Селевка, потому что был очень образованным юношей. В Александрии он полюбил проводить время в Мусейоне, выступал на разных научных конференциях, что-то и сам такое писал, и подружился с «дядей Костю»... А что такое пообещали Потин и Теодот Селевку и Архелаю, Маргарита, конечно, не знала. Занятно, что и сама Вероника не знала. Но уже совсем скоро и Селевк и Архелай, и, должно быть, и незаметно для самих себя, втянулись в эту праздничную, беспечную, молодую александрийскую жизнь! Они появлялись на пирах и собраниях поэтов, которые Вероника любила устраивать, и сами устраивали традиционные греческие пирушки вскладчину — симпосии, где гости читали наизусть много своих стихов и пили даже и неразбавленное вино. Селевк и Архелай дружески болтали с Вероникой и Деметрием. А самым весёлым и занятным развлечением для горожан вскоре сделался парадный выезд широкой и богато украшенной Вероникиной колесницы. Молодая царица стояла, весело распрямившись, на груди и на шее блестели солнечно золотые ожерелья, бусы, нанизанные, казалось, до самого подбородка, на шее светлой стройной, почти до самого подбородка, девичьего, круглящегося плавно... Рядом с Вероникой стоял нарядный Деметрий и улыбался чуть цинически. А позади, но всё же близко к царице и Деметрию стояли Селевк и Архелай, и тоже улыбались, обычно, впрочем, не разжимая губ... И ехала парадно и медленно колесница. Вероника и Деметрий то и дело брались за руки, и тогда и Селевк и Архелай брались за руки. Это было занятно и даже мило. Все смеялись весело на улицах и площадях Александрии. Смеялась, чуть запрокидывая голову, царица. Смеялся Деметрий, смеялись дружески Селевк и Архелай. Всем представлялось, будто они все, как дети, и живут в какой-то чудесной игре, бесконечной, как будто летний полдень в детстве...

Вероника озаряла детство Клеопатры милым весельем, беспечностью, радостной беззаботностью. Было весело обедать на открытой террасе вместе с Вероникой и Камой. Ели на восточный лад, сидя на ковре перед низким столом прямоугольным. Вино подавали самосское золотое, кунжутные печенья приносили на большом круглом блюде, и обе девочки наперегонки грызли сладкие печенья, не дожидаясь куриного супа, пшеничной каши и печени ягнёнка, зажаренной с яйцом... Приходил Деметрий, садился рядом с Вероникой, сгибал в коленях длинные ноги, смеялся. Возникало некое подобие семьи, но не той семьи, где взрослые приказывают, повелевают и распоряжаются, а какой-то совсем юной семьи, где старшие весело играют роли снисходительных и милых родителей... Деметрий глядел на Веронику с такою томностью, немного печально. Приходил в круглой шапочке из редкостного тёмно-красного шелка, настоящего, не с острова Кос, а привезённого из тех далёких стран, которые раскинулись далеко за Индией. Глаза у Деметрия были серые. Поверх белого хитона накидывал голубой плащ... Когда Маргарита и Кама были ещё совсем маленькими, им позволялось, то есть Вероника это позволяла, вбегать рано утром, попросту, в спальный покой, где всю ночь напролёт ласкались, любили друг друга телами, ртами, руками, сплетением ног Деметрий и Вероника. Хармиана что-то ворчала, что всё это дурно, то есть то, что Деметрий и Вероника любят друг друга, любятся, и то, что Вероника позволяет своим маленьким сёстрам вбегать по утрам в спальню любовников. Но на самом деле Хармиана очень любила Веронику и ничуть не осуждала её. Маргарита знала!.. И потом, через столько-то лет, узнала, что как раз по утрам, когда просыпаешься рядом со своим любимым, раскрываешь глаза, и он тоже просыпается, и его живое подвижное тело вжимается в твоё тело, и вы оба голые, и тогда начинается сильная телесная любовь... И рука Вероники, запрокинутая назад к резной спинке большого ложа с цветными подушками, тело Деметрия, круглые ягодицы, тело мужское голое, которое движется, будто какими-то содроганиями... Маленькие девочки вбежали и замерли с разбега... Кама прижимает ладошки к лицу. Маргарита смотрит жадно, глаза раскрывает широко... Волосы Вероники раскинулись на цветной подушке, они растрёпанные, они будто неровное опахало... Пахнет густо, пряно и сладко Вероникиными духами, благовонными маслами... Пахнет как-то островато, солоновато... Это пахнет любовными телесными выделениями... Другое воспоминание — Деметрий и Вероника улыбаются, сидя на постели, жёлтое яркое шёлковое покрывало бахромчатое прикрывает их ноги. Маргарите хочется, чтобы и у неё округлились такие круглые груди, как у Вероники, с такими круглыми маленькими сосками, как будто нацеленными в Маргаритины жадные глаза... Не стыдясь, Вероника и Деметрий, нагие, переходят босиком в просторный покой, где поставлена широкая мраморная мойня, наполненная прохладной водой. По стенам покоя — бронзовые зеркала. На полках шкафчика, изукрашенного тонкой выпуклой резьбой по дереву, — стеклянные и серебряные сосудики, бутылочки с какими-то снадобьями, порошками и зельями, доставленными лучшим александрийским аптекарем — «ридзотомосом» — «собирателем кореньев». Любопытная Маргарита не помнила, от кого узнала, что эти все снадобья нужны для того, чтобы не уставать в телесной любви, и ещё для того, чтобы не было детей! Но кто ей это сказал, раскрыл? Не Вероника и не Хармиана... Потом она ясно вспомнила: это сказала Ирас! Ирас много такого узнала раньше, чем Клеопатра. Сама Ирас не хотела мужчин, потому что когда ей было шесть лет, её насиловали гребцы большие на палубе большого корабля, она лежала на краю жёсткой ребристой доски, голова её запрокинулась и глаза видели страшную большую волну моря... Потом её положили под навес, где воняло какашками; она долго не могла подняться, даже сесть не могла, кровь текла и текла по ногам, ноги закорявели в присохшей крови... Потом большая Маргарита спрашивала: «Как же ты совсем никого не любишь?» Тогда Ирас отвечала коротко: «Я люблю тебя». И если Маргарите хотелось, желалось, Маргарита закидывалась на подушки ложа, раздвигала голые ноги, согнутые в коленях, протягивала руки и проговаривала с придыхом: «Иди ко мне...» Но это ещё не так скоро стало случаться. А покамест залезала маленькая голенькая Маргарита в мраморную мойню к Деметрию и Веронике, подпрыгивала, брызгалась, и один раз нарочно нассала в воду, за что её отшлёпала весело Вероника мокрой рукой по голой мокрой заднюшке. А Деметрий хохотал... Здесь, в умывальном покое Вероники, Маргарита научилась кое-каким забавам. В одном из дворцовых садов она подбегала вместе со своей Ирас к большой — зеленоватого мрамора — чаше фонтана. Они задирали на себе платьица, придерживали одной рукой, а другой рукой делали друг дружке омовение пизды... Однажды, когда в небе дворцового сада летали красивые зелёные жуки, Маргарите удалось поймать одного. Она держала его в кулаке, он царапал её ладошку и пальцы, и даже, кажется, кусался челюстями... Она знала, что Кама боится таких жуков, и потому побежала в её спальню, где Кама читала, быстро поднесла ей прямо к ноздрям кулачок, разогнула пальцы, жук зажужжал и полетел... Маргарита успела спросить невинно: «Правда, красивый жук?»... Но Кама вскрикнула, бросилась в дверь, упала и разбила подбородок... Жук летал в комнате и жужжал громко... Прибежала служанка... Маргарита затаилась в саду, возле одного дальнего фонтана. Она жалела Каму, но всё равно не чувствовала себя виноватой. Почему она должна быть виновата в том, что Кама боится таких красивых живых существ!.. В тот раз Маргарите сильно досталось. Вероника заперла её в тёмной комнате. Сначала Маргарита не плакала, потом стали ей видеться, представляться какие-то чудовища и она заплакала громко. На её рёв пришёл Деметрий, вывел её из комнаты и повёл в сад. В саду под пальмой на скамье без спинки сидела Вероника и ничего не говорила младшей сестре. Жуки перестали летать. На земле вдруг оказалось много мёртвых жуков. Маргарита наступила на одного подошвой сандалии, он хрустнул. Тогда она стала нарочно наступать на мёртвых жуков, чтобы они хрустели. Деметрий нагнулся и поднял одного мёртвого жука.

— Ты знаешь, Мар, почему он умер?

— Не знаю, — мотнула головой. Собственно, ей и не хотелось знать...

— Он умер, потому что он больше не может любить. Его подруга улетела, чтобы дать жизнь их потомству. А он умер... — говорил Деметрий.

Вероника слушала. Затем спросила:

— Ты понимаешь, как ты виновата перед сестрой?

Грудной внимательный голос Вероники произвёл на девочку трогательное действие. Она и вправду почувствовала себя виноватой, насупилась, глаза набухли слезами... Опустила голову...

— Иди, — сказала Вероника, — иди, играй...

Маргарита, молчаливая, повернулась и пошла с опущенной головой, осторожно ставя ноги, чтобы не наступать на мёртвых жуков...

Деметрий тоже много разного умел и знал. И однажды он показывал ей на позднем вечернем небе созвездия и рассказывал тихим голосом их истории, и Вероника тоже слушала... Самым красивым и добрым созвездием Маргарита для себя полагала Каллисто — Большую Медведицу, и ещё маленького медведя — Аркада, сына Каллисто... Это Гера, жена Зевса, превратила их в медведей, потому что Зевс любил Каллисто! Но ведь это может быть и хорошо — быть сильным шерстяным коричневым медведем!.. Она видела медведя в дворцовом зверинце, этого медведя привезли из Македонии, из тёмного леса. А в Египте не бывает медведей. Но в Александрии есть всё!.. Вероника слушала, как Деметрий говорил о созвездиях... Но не только в любви к прекрасной царице заключалась его жизнь. Маргарита видала, как он работал в своей мастерской, устроенной во дворце. Он стягивал волосы ковровой лидийской лентой на затылке. Его руки были обнажены и сильны. Вероника, спокойная и красивая, раздевалась, кругло приподымала руки, отстёгивала иглу броши, светлый зелёный хитон складчато падал в ноги. Она становилась нежными босыми ногами на возвышение деревянное... Кругом громоздились какие-то подпорки, подложки, ребристые куски мрамора... На столе, ближе к левой руке скульптора брошено было долото, ближе к правой — молоток... Маргарита заглядывала в белые глаза огромной головы коня, предназначавшегося для храма Посейдона[27]. Конского тулова не было. Конь запрокинул голову, и кожа на шее сморщилась. А грива походила на морскую волну... Деметрий нагнулся над влажной красной глиной, наваленной на столешницу рабочего стола. Он взглядывал на Веронику взглядом, почти сердитым, мял глину умными умелыми пальцами, валял её, удлинял и укорачивал... Сначала выходило под его руками, пальцами какое-то непонятное чудовище, потом как-то для Маргариты вдруг сделалось чудовище бесформенное прекрасным женским телом, таким пышным, ужасно живым... Это была Вероника, но это было нечто большее, лучшее, нежели Вероника... Потом он целый год делал эту статую уже из самого лучшего паросского мрамора... В Дендера, на стенах святилища храма были записаны египетские поучения для скульпторов и художников. Деметрий нанял писца, который переписал эти поучения на папирус, а Деметрий перевёл их на греческий язык...

Потом, много лет спустя, Клеопатра любила смотреть на скульптурные изображения Вероники, изваянные Деметрием. Лицо старшей сестры теперь всегда оставалось исполненным задумчивой нежности. Волосы уложены были на затылке в тяжёлый узел. Видны были круглые дырочки в проколотых мочках изящных ушей. А глупые римляне считали, что прокалывать мочки ушей и носить серьги — дикарство!..

Вероника, должно быть, первой из Птолемеев изучила египетские наречия. Клеопатра, вслед за сестрой, обнаружила ещё большие способности к овладению многими языками и диалектами, на которых говорили эфиопы, сирийцы, арабы, иудеи, армяне... Любимое чтение Вероники было вовсе не то, какое одобрили бы александрийские интеллектуалы, утончённые поэты и филологи. Она любила перечитывать «Эфиопику» Гелиодора, «Историю Апполония Тирского», Ямвлихову «Повесть о Родане и Синониде»... Подобное чтение считалось в Мусейоне совершенно пошлым, вульгарным, пригодным для вкусов жены какого-нибудь богатого торговца из Брухиона... Но Маргарите тоже понравилось такое чтение. Вероника не таилась от неё... В покоях Вероники было много красивых вещей, которые потом перешли к Маргарите. Она особенно любила с детства пузатый смешной сосуд, горлышко которого было сделано как-то в виде смеющихся лиц Исиды и Сераписа, а ещё — понтийскую чашу с бегущими оленями, и ещё — кубок — светлая коричневость с узором, и ещё — большую кружку, обычно стоявшую на столе в мастерской Деметрия, на дне кружки была процарапана лёгкая, вьющаяся кривовато надпись: «Деметрий любит Веронику». Эти процарапанные греческие буковки Маргарита корябала детски ноготками и смеялась... В детстве было много смеха... Взрослая Клеопатра велела поставить в своих покоях и старинный египетский трон с подлокотниками в виде лежащих львов. На этом троне Вероника сиживала вместе с Деметрием. Глядя на это тронное кресло в разные свои возрасты, Клеопатра-Маргарита испытывала разные чувства: душевную боль, грусть, печаль тяжёлую, веселье, которое доставляют воспоминания о светлом детстве... Уже совсем взрослая, не такая молодая, Клеопатра вдруг просыпалась ночью, когда спала одна, и странно ощущала, будто её уже немного отёчная женская рука преобразилась чудом в эту тоненькую детскую ручку, и милые Вероникины пальцы крепко ухватили эту ручку, идут Афродизии, дни, посвящённые богине любви, богиня, чуть косоглазая, глядит статуей, изваянной Деметрием, нагая, сверху вниз на маленькую девочку... Нежный голос Вероники говорит кому-то из служанок, что надо принести в жертву богине голубей и поднести жрицам покрывала и грудные повязки...

В большом зале, словно бы окаймлённом стройными колоннами, устланном коврами, Вероника устраивала собрания поэтов. Подавалось лёгкое вино, к тому же и разбавленное водой, калёные орехи, прочие сласти... Рассаживались на коврах, опять же на восточный лад, жёны и дочери александрийской знати, Деметрий, Филодем, Петрос Лукас — те, с кем Вероника любила проводить вечера. Заводился неспешный разговор о стихах. Когда Кама и Маргарита подросли, Вероника позволила им бывать на её вечерах. Потом Кама решила для себя, что всё это слишком просто и ничего выдающегося не заключается в этом... Она говорила Маргарите:

— Все настоящие поэты жили прежде! Феокрит, Каллимах, Эринна... Теперь таких настоящих поэтов нет, и никогда уже их не будет!

Маргарите странным казалось такое суждение, но вовсе не потому, что звучало безапелляционно, а просто потому что не понимала, почему это может быть важно: какие поэты очень хороши, а какие — не очень! Ей бывало хорошо, если стихи вызывали у неё чувство грусти, или чувство радости... Впрочем, её занимало то, что были женщины, посвящавшие стихам всю свою жизнь... Сафо, Коринна, Праксилла, Анита, Эринна, Миро, Миртида, Носсида...

На Вероникиных вечерах не принято было читать стихи поэтов прежних времён; читали свои стихи, поочерёдно, по кругу. Поочерёдно же высказывали мнение о прочитанном. Петрос Лукас, которого почитал как поэта Деметрий, читал с пафосом, простирая вперёд правую руку, седоватые волосы клочьями какими-то спадали на лоб, глаза смотрели трагически чрезмерно, рот широко раскрывался...

— Ночь над землёй

Моя Александрия

Закатного солнца красный покров

Дайте мне взглянуть на это мёртвое тело

Эти глаза родились давно

Мухи отлетают прочь

Смерть озаряет лицо трупа вечностью... [28]

Маргариту занимало, о чьём мёртвом теле идёт речь, но почему-то она никого не спросила. Возможная влюблённость поэта в мёртвую женщину делала его для Маргариты пугающим...

Самым талантливым в кружке Вероники считался выходец из Палестины Филодем. Кама говорила, что это правильно. Филодем одевался в широкие хитоны, подпоясывая их серебряным пояском. Маргарите также нравились стихи Филодема, лёгкие, они пробуждали желание жить, часто он посвящал стихи женщинам, воспевая их красоту и дружески иронизируя, иные его стихи посвящались продажным женщинам, и он читал эти стихи, не стесняясь. Царевне минуло уже тринадцать с половиной лет, когда на одном из собраний он обратился к ней с такими строками:

— В почке таится ещё твоё лето. Ещё не темнеет

Девственных чар виноград. Но начинают уже

Быстрые стрелы точить молодые эроты, и тлеться Стал,

Маргарита, в тебе скрытый на время огонь.

Впору бежать нам, несчастным, пока ещё лук не натянут!

Верьте мне — скоро большой тут запылает пожар. [29]

Она почувствовала жар в щеках и опустила голову. Чёрная косичка пролетела мимо ключицы. Филодем поднёс ей это стихотворение, собственноручно переписав выведенными красиво буквами. То, что ей посвятили стихотворение, впечатлило её до того сильно, что она и сама сделалась одержима стремлением писать, слагать стихи. Она стала записывать их. Самые первые показались ей очень плохими, слабыми. Но затем стихи, казалось, становились всё лучше и лучше, всё гибче вились строки, всё точнее и острее выражались чувства словами...

* * *

Теперь Веронике уже было известно, что Клеопатра и Арсиноя кое-что знают об отце. Сама она никогда не говорила с ними о нём. Впервые она заговорила о нём с младшими сёстрами в день похорон старого музыканта, жившего во дворце на покое. Она пожелала присутствовать на погребальной церемонии и привела сестёр. Она была грустна, всплакнула, сказала со слезами в голосе нежном:

— Этот человек учил нашего отца играть на флейте...

Маргариту эти слёзы, грусть и умиление в голосе Вероники удивили. Веронике вроде бы не за что любить отца!.. Но Маргарита не стала спрашивать. Она просто приняла такие проявления любви как некую данность. Но в тот день она спросила сестру:

— Отца прозвали Флейтистом-Авлетом, потому что он любил играть на флейте? — Впрочем, она догадывалась, что вовсе не потому. Так и вышло!

— Конечно, нет, — отвечала Вероника слегка раздражённо и с некоторой снисходительностью. — Он ведь был жрецом Артемиды. Он должен был часами не отрывать флейту от губ, чтобы вступить в состояние священной одержимости. Неужели ты можешь думать, будто твой отец играл на пирушках?

— Я так не думаю.

— Вот и хорошо!..

Но Маргарита всё равно не верила в добродетельность отца.

Вероника сказала далее:

— Ив Эфесе, что в Малой Азии, он также был верховным жрецом в этом знаменитом святилище Артемиды Эфесской.

Маргарита больше не спрашивала. Ясно было: отец бежал из Александрии в Эфес, а оттуда — в Рим! Почему? Его прогнали из Эфеса? Почему в Рим?! Чуялось: с этим бегством в Рим связано дурное, скверное, угрожающее. А что другое может быть связано с Римом?!

Историк Тимаген попросил Веронику об официальной аудиенции. Собственно, он бы мог с ней побеседовать на одном из собраний в ковровом зале. Но он попросил об официальной аудиенции. Разумеется, Потин непонятным образом узнал об этом и настаивал на своём присутствии. Но царица отказала на этот раз очень решительно и приняла Тимагена окружённая тремя близкими ей людьми: Деметрием, Селевком и Архелаем. Таким образом она фактически продемонстрировала, что эти трое состоят при ней в ролях официальных её советников. Тимаген сообщил новости из Рима, полученные им в частном письме от одного римлянина, поэта, увлечённого стихами Каллимаха и Феокрита. Речь шла о консуле Гнее Помпее, который по предложению народного трибуна Каниния должен был прибыть в Александрию, но без военной силы, а в качестве посла, который согласно желанию Рима попытается примирить александрийцев с Птолемеем Авлетом и вернуть последнего в Египет. Но консул Спинтер уже открыто говорил о введении в Александрию римских войск...

Сидевшая на тронном египетском кресле Вероника поднялась:

— Мы ничего не должны Риму. Египет — независимое государство. Я — правительница этого государства. Народ не захотел правления моего отца. Рим не имеет права вмешиваться во внутренние дела Египта!..

— Гай Юлий, который хочет, чтобы его избрали претором, утверждал в сенате, будто учёные Мусейона готовят секретное оружие для нападения на Рим. «Вспомните Ктесибия, ученика великого Архимеда, — говорил он. — Подумайте о Героне! Инженеры Александрии угрожают безопасности Рима! А следовательно, безопасности мира! Александрия — страшный город, Мусейон — гнездо злых сил, где изобретаются механизмы для уничтожения людей!» Такую речь говорил Гай Юлий. — Сам Тимаген старался говорить спокойно, даже беспристрастно...

Вероника снова села на трон. Теперь и она сделалась спокойна. Или приняла на себя вид спокойствия. Она посоветовалась с Деметрием, Селевком и Архелаем. Мнением этого последнего она особенно дорожила. Она считала Архелая таким же умным, как Потин, но зато искренне расположенным к ней. Решили отправить в Рим посольство во главе с философом Дионом.

— Мы должны показать Риму, что Египет не хочет ни на кого нападать, но в то же время надо проявить твёрдость, надо твёрдо заявить, что Египтом правит законная царица и только её послы могут представлять Египет в Риме, а отнюдь не Птолемей Авлет, не являющийся египетским правителем!..

Селевк считал подобный образ действий неправильным:

— Все эти посольства, переговоры и прочие глупости — всё это только позволит римлянам собрать войска! Ты, великая царица, принадлежишь по своему рождению к династии потомков Лага-Зайца, но для чего показывать римской волчице, что Египет и вправду заяц, готовый вступить с ней в переговоры вследствие своей совершенно излишней деликатности! Прости меня, великая царица, но сейчас подобная деликатность совершенно нелепа...

Архелай заметил в ответ, что совершить нападение на Рим Египет не имеет возможности:

— ...если бы в Египте и в самом деле имелось какое-нибудь секретное оружие...

Секретного оружия не имелось.

Архелай предполагал, что представительное посольство произведёт на Рим впечатление:

— Этот Рим кичится своим народовластием, но Египет должен показать, что отнюдь и сам не чуждается принципов народовластия...

— О каком народовластии может идти речь! — раздражилась Вероника. — Египет — царство и совершенно не должен притворяться республикой!..

Тут и Архелай привёл слова Потина о том, что по мнению его, то есть Потина опять же, Римская республика скоро погибнет. Потин говорил, что республиканское правление никогда не может продолжаться длительное время...

— ...он говорил, — передавал речь Потина Архелай, — он говорил, что в Риме скоро начнётся гражданская война как закономерное следствие этого самого республиканского правления. И тогда Рим погибнет, а Египет останется!..

— Излишняя, бессмысленная деликатность, — повторял Селевк. — Ив ответ на эту излишнюю и бессмысленную египетскую деликатность римская волчица будет ухмыляться, скалить зубы и острить когти... Никакого народовластия не существует и никогда не существовало на свете! Есть люди в каждом государстве, держащее власть в своих руках, но для чего же притворяться, будто власть имеют в своих руках всё!..

Тем не менее посольство было отправлено. Составляли это посольство более ста человек во главе с философом и оратором Дионом. Маргарита запомнила, как отплывало это посольство на большом красивом корабле. Проводы были чрезвычайно официальными. Царица присутствовала со свитой, младшие сёстры также сопровождали её. Мальчиков Птолемеев представлял Теодот, выглядевший сурово и парадно, а вовсе не как любитель ячменного пива. Потин и Теодот, конечно же, догадывались, что посольство Вероники не будет успешным, как, впрочем, любое посольство, ставящее своей целью нечто показать, доказать, вместо того чтобы предъявить некий ультиматум и в случае его неприятия резко разорвать отношения и решительно начать войну!.. В памяти Маргариты посольство под предводительством Диона осталось каким-то пышным сборищем людей, суматошных, в сущности, но желающих казаться очень целеустремлёнными. Маргариту в тот летний яркий день (все дни детства, впрочем, являлись ведь яркими и летними) занимало совсем другое. Она всё более увлекалась писанием стихов и её занимало овладевшее ею удивительное и странное чутьё, когда она вдруг понимала, непонятно почему знала, какое стихотворение вышло хорошо, а какое — нет... Но ни Потин, ни Теодот не предполагали, что случится именно то, что и случилось. Дело в том, что посольство начали готовить, получив известие о том, что Птолемей Авлет выехал из Рима, то ли на Кипр, то ли в Эфес. Посольство уже находилось в морском пути, когда пришло другое известие: Авлет в Риме! Это уже было не ладно... Затем не было никаких известий. Было только ясно, что посольство добралось до Рима. Если бы не добралось, если бы что-то случилось с кораблём, стало бы известно сразу! И наконец пришли вести из Рима. Собственно, вести были с почтовой станции близ Мемфиса, письма прибыли туда и особый посыльный доставил их в Александрию. Одно письмо написано было самим Птолемеем Авлетом и тон имело суховатый и желчный. Адресовано это послание было именно Веронике. Отец писал ей, что все её попытки вести себя с Римом таким образом, будто она — законная правительница Египта, не имеют смысла, потому что Рим твёрдо держит его сторону, далее отец заявлял, что вполне понимает желание дочери следить за его действиями и подкупать триумвиров... «...но я позаботился о том, чтобы нейтрализовать твоих посланцев, или шпионов, не знаю, как возможно их определить точнее!..» Читая это письмо, написанное столь оскорбительно и противно, Вероника заплакала. Но прочитав другое письмо, она откинулась на кресле, закрыла глаза и, отбросив папирус, сжала кулачки. Другое письмо являлось официальным уведомлением, написанным, впрочем, каким-то чиновником из канцелярии триумвиров, то есть из общей канцелярии Марка Лициния Красса, Гнея Помпея и Юлия Цезаря, того самого Гая Юлия. Канцелярский чиновник выражал царице — от имени триумвиров — сухое соболезнование по поводу того, что лица, бывшие на египетском корабле, частью погибли от рук разбойников в Путеолах, а другою частью, меньшею, были убиты в Риме, в чём никакой вины римских властей нельзя усмотреть, потому что если убийцы будут схвачены, то и будут непременно наказаны... О том, что погибли не просто некие «лица, бывшие на корабле», а послы, — ни строчки, ни слова! Получалось, будто никакого посольства не было вовсе. Вероника именовалась в письме не титулом «великая царица», а всего лишь «правительницей»...

В тот же день Вероника направила почтой в Рим официальную ноту, требуя отчёта о гибели посольства. Ответ пришёл, хотя и не так скоро, но и без особой задержки. На этот раз, впрочем, посольство так и называли посольством, но объясняли, что действия разбойников в Путеолах, конечно же, заслуживают наказания, но ведь разбойники и понесут заслуженное наказание, как только будут сысканы и задержаны! Что же касается убийства Диона, главы александрийского посольства, то в послании римского правительства приводился фрагмент речи судебного оратора Цицерона, содержащий следующее: «...Кто убил Диона, тот обвинений не боится и даже сам готов всё признать, ибо он — царь, а кто будто бы при нём был пособником и сообщником, Публий Асиций, оправдан по суду. Вот так обвинение! Преступник ничего не отрицает, отрицающий во всём оправдан, а страшиться почему-то должен, кто не только в деле не заподозрен, но и сам о нём не подозревал! И если даже Асицию больше было пользы от суда, чем вреда от вражды, то повредят ли твои наговоры тому, кого не только подозренье, но и сплетня не коснулась. «Но Асиций освобождён неправедно!» Что ж, я бы мог легко ответить и на это, коли сам я там был защитником; но вот Целий считает, что дело Асиция безупречно, а если даже и нет, то к собственному его делу отношения не имеет. И не один Целий так думает, но и оба юноши, образованные и учёные, преданные самым достойным занятьям и лучшим наукам, — Тит и Гай Капонии: а ведь это они больше всех скорбели о смерти Диона, ибо их связывали с ним не только приверженность к наукам и учёности, но и узы гостеприимства. Тит, как вы слышали, принимал у себя Диона, знакомого с ним по Александрии...» И так далее. Эта речь Цицерона была произнесена в защиту Марка Целия Руфа, впоследствии погибшего в Южной Италии при попытке поднять антиреспубликанское восстание, но это уже потом случилось. А покамест Цицерон полагал, что ни Целий, ни Асиций, никто, кроме Птолемея Авлета, не повинен в гибели Диона! И возможно даже, что Цицерон был прав! И что было делать дальше, какие действия предпринять в отношении Авлета и Рима, явно поощряющего Авлета, понятно не было. И тут пришли ещё известия. Птолемей Авлет совершил за короткое время несколько перемещений, выехал на Кипр, затем в Эфес, затем — снова на Кипр, затем вернулся вместе со своим братом, тоже Птолемеем, наместником Египта на Кипре, в Рим. Брата Авлет пригласил для того, чтобы тот присутствовал при торжественном присвоении сенатом изгнанному царю Египта почётного имени союзника. Выходило так, будто Птолемей и не изгнанник, а продолжающий править монарх! Птолемей Авлет торжественно принёс клятву верности Риму и объявил, что когда ему вернут царство, он будет владеть отцовским и дедовским царством, безраздельно, в царственном спокойствии, пользуясь миром, покоем, и полагаясь на державу римского народа! Далее было ещё любопытнее! Было объявлено, что Кипрский Птолемей, без упоминания о каком-либо беззаконии с его стороны, без предъявления ему каких-либо требований, поступает в казну римской республики вместе со всем своим имуществом. В Риме это некоторых, в том числе и Цицерона, возмутило, но их возмущение этим беззаконным актом не имело последствий. Таким образом, Римская республика фактически аннексировала Кипр.

Что теперь возможно было предпринять против Рима, какие ноты посылать, уже совершенно не было понятно. Селевк и даже и Архелай уже настаивали на том, чтобы готовить армию...

— Надо идти на Рим! — говорил Селевк.

— Это авантюра, это авантюра... — повторяла в унынии Вероника.

Но и она, конечно же, не знала, что делать, что предпринять. Потин и Теодот осторожничали, держались в стороне. Вероника дошла уже до такого отчаяния, что сама призывала Потина и спрашивала его, что же делать, как быть. Он на вопросы царицы, произносимые полным отчаяния голосом, не отвечал прямо, но говорил, что Римская республика больна; что после завоевания Греции, Сардинии, Карфагена римские нравы совершенно испортились; крестьяне, прошедшие армейскую жизнь, уже больше не прежние добродетельные граждане — опора республики; молодые люди стремятся в философские школы, руководимые греческими учёными, и возвращаются вконец развращёнными антиреспубликанским вольномыслием...

— ...Рим долго не протянет!.. И Египет снова сделается великой державой!..

Но покамест Вероника понимала, что поход на Рим явился бы для Египта убийственным. Наконец она решилась и высказала Деметрию свои соображения. Она предлагала подготовить войска для отпора римлянам, но первыми не выступать. Вероника велела Деметрию довести эти её соображения да сведения Потина, Теодота, Селевка и Архелая...

Маргарита пыталась разобраться в происходящем. Было понятно ей, что грядут некие перемены, но ей и в голову не приходило, что жизнь её может внезапно, разом и трагически перемениться. Конечно, она сейчас твёрдо знала, что Вероника права, а отец не прав. Впрочем, девочка ещё не умела накидывать на попытку утверждения чьей бы то ни было правоты плетёный густо флёр пафосной риторики. Также Маргарита не умела рассуждать о том, чьё правление являлось более справедливым, её отца или её сестры. Да, да, Вероника сейчас была права, то есть права в глазах своей младшей сестры... Но ведь в самом восшествии, восхождении Вероники на египетский престол заключалось нечто легковесное, случайное. Она для этого восшествия ничего по сути не сделала, не совершила... И вероятно, именно вследствие этой легковесности, этой случайности своего восшествия на престол Вероника сейчас растерялась и не могла сообразить, как же ей защитить Египет от Рима... В её молодой душе всё нарастало ощущение паническое обречённости Египта... И она ничего не могла сделать... И что же возможно сделать против обречённости?..

* * *

...Утром Вероника в своих носилках с жёлтыми завесами отправилась в город. Рослые чернокожие рабы-африканцы держали царицыны носилки крепко. Небольшой отряд стражников сопровождал царицу. С утра сделалось ветрено, жёлтые завесы колыхались, все чувствовали тревогу. Было довольно поводов для тревоги, но все — и вот это и могло показаться странным! — чувствовали некий род беспричинной тревоги. В большом порту люди собирались кучками, толпились, будто выжидали. Царица вышла из носилок и стояла, глядя на море. Эта девушка, молодая женщина, замершая не на долгое время, повернувшаяся лицом к морю, вызывала у всех, кто увидел её, ещё большее чувство тревоги...

Во дворце Вероника позвала к себе Маргариту. Деметрий полулежал на кровати и кусал яблоко. Потом он держал яблоко на ладони, подбрасывая, потом крепко обхватил яблоко сильными пальцами ваятеля, окликнул Веронику, а когда она обернулась, показал ей яблоко, и будто примеривался, будто намеревался бросить яблоко ей...

— Не надо, — сказала Вероника. И снова отвернулась.

Тогда Деметрий окликнул Маргариту: «Эй, Мар!..» И бросил яблоко ей. Она успела вытянуть руки, расставить и соединить горсти, и поймала надкусанное яблоко. В глазах её, ярко и живо изумрудных, блеснул — плеснул огонёк дерзости и азарта.

— Что ты делаешь?! — сказала Вероника Деметрию раздражённо. — Ты не на пирушке с гетерами! Это моя сестра, девочка, ребёнок!

— Когда ты видела меня на пирушках с гетерами? — спросил Деметрий с некоторой задиристостью.

— Не видела, — отвечала Вероника. И засмеялась коротко и нервически.

Затем она вдруг сказала, то ли обращаясь к Деметрию и Маргарите, то ли ни к кому не обращаясь, а говоря сама с собой:

— Ту больную жемчужину из ожерелья, где жемчуг с сапфирами, я три дня тому назад положила в инжирный сок, это излечивает жемчуг от желтизны. Только ведь жемчужина должна вымачиваться в инжирном соке сорок дней...

Она не договорила. Деметрий и Маргарита смотрели на неё и ни о чём не спрашивали.

— А может быть, растворить эту жемчужину в уксусе, смешанном с молоком квашеным? И потом это питье выпить...

Маргарита фыркнула.

— Не буду пить, — сказала Вероника весёлым голосом. Она вынула из шкатулки и подарила Маргарите большую брошь, которая всегда Маргарите нравилась. Это была большая продолговатая брошь с большим овальным синим камнем в серёдке, а вокруг этого синего камня — вьющееся золотое плетение тонкое и десять маленьких выступов, украшенных мелкими камешками, красными и голубыми, такими сияющими...

— Вечером будет пир, — сказала Вероника и посмотрела пристально на Деметрия. — Приди, моя Мар, в красивом платье. И прочитай для меня, я прошу тебя, стихотворение твоё, какое тебе самой кажется написанным хорошо, совсем хорошо!.. И Кама тоже придёт. Не ссорьтесь... — Кажется, она что-то ещё хотела сказать, но не сказала. Маргарита порывисто обняла её и поцеловала, ткнувшись губами в теплоту упругую мягкой нежной шеи.

Маргарита побежала к себе. Она уже перебирала в уме свои стихотворения, выбирая лучшее. Затем с удовольствием подумала о том, что мнение Камы о стихах для неё важно. И это было хорошо, потому что ей сейчас хотелось, чтобы Арсиноя была в чём-то лучше неё!.. Затем Маргарита загадала, будет ли Филодем вечером. Ей хотелось, чтобы он был и чтобы он хорошо оценил её стихотворение... И тотчас её ум заняли серьёзные заботы о платье и украшениях...

Запёрлась в спальне и приказала Ирас и Хармиане не входить. Разбирала стихи и волновалась, боялась, что не хватит времени подобрать платье и украшения... Потом раздалось легчайшее постукиванье в дверь.

— Уходи, Ирас! — крикнула Маргарита властно.

— Царевна! — проговорила из-за двери вполголоса Хармиана. — Позволь доложить тебе... Царевна Арсиноя здесь!..

Маргарита взглянула на разбросанные папирусы, крикнула: «Я сейчас выйду!» и побежала к двери, словно бы даже обгоняя свой крик... Она вышла к младшей сестре, смутно думая о том, что вот, она только захотела быть хорошей с Камой, а Кама уже и сама пришла... И лицо Камы выражало растерянность, дружелюбие и тревожность...

— Мар, пойдём со мной... Там что-то... Я хочу, чтобы ты тоже увидела!..

Кама взглянула в лицо, в глаза сестры, подала ей руку и они быстро пошли... Растерянность Камы всё возрастала...

— Идём, идём, идём!.. — повторяла она...

Кажется, впервые Кама настаивала. Её лицо было, как всегда задумчивым, и смешным в этой печальной задумчивости, она чуть выпячивала толстоватые губы, и тогда глаза её смотрели ещё более печально, тоскливо... Маргарите вдруг показалось, что они вот-вот заблудятся, но Кама знала, куда вела сестру, и это и было странно, эта уверенность Камы... Они взбежали наперегонки по узкой лесенке на галерею и оттуда, прячась вглубь, видели внутренний дворик. А там люди в венках толпились, играли флейтистки, пели гименей. Маргарита узнала Веронику и Деметрия. Там свадьбу справляли, во дворе, их свадьбу! И тотчас Камина ладошка тонкая зажала Маргарите рот, сильно прижалась.

— Молчи, — шептала громко Арсиноя, — молчи! Видишь, они не хотят... не хотят, чтобы сейчас... Наверно, они вечером скажут... Пойдём!.. — Схватив за руку, она увлекала Маргариту за собой... Маргарита поняла, что не хочет противиться сестре. Оглядываясь во двор, вниз, приметила знакомые лица людей из круга Вероники и Деметрия, мелькнул Филодем, тоже в венке... Все казались весёлыми, улыбались... Но Кама взглядывала на сестру печальными глазами, расширяла их смешно, и всем своим видом выражала тревогу... Они побежали назад, к покоям Маргариты. Маргарита боялась, что сейчас Кама пристанет к ней с какими-нибудь рассуждениями и предположениями о свадьбе Вероники и Деметрия...

— Я ещё не выбрала платье... — быстро сказала Маргарита и сама себе удивилась, потому что она как будто оправдывалась перед младшей сестрой. Кама посмотрела на неё своими вытаращенными печальными тёмными глазами, подхватила растерянно:

— Платье... конечно, платье... Только никому не говори!..

— Что ты!.. — воскликнула Маргарита горячо, делая вид, будто понимает, воспринимает мысли Арсинои, а на самом деле радуясь тому, что сейчас расстанется с ней...

Пришлось ещё гнать докучных Ирас и Хармиану, которые всё приставали, просили, чтобы Маргарита поела. Пришлось выпить чашку молока и съесть половину лепёшки. Маргарита наконец выбрала стихотворение, показавшееся ей лучшим, подумала мельком, что вечером Вероника и Деметрий объявят о своём бракосочетании... Или не объявят, но все всё равно будут рано или поздно знать! Хармиана пыталась советовать, какое платье выбрать её питомице. Снова пришлось её прогнать; потом позвать, чтобы она одела и украсила Маргариту...

— Царевна! Пир начнётся ещё не скоро... — Хармиана чрезмерно увлеклась ролью советчицы.

— Замолчи, псица! — крикнула Маргарита. — Я прикажу высечь тебя!..

Хармиана смолкла и молча одевала и украшала царевну, даже не осмеливаясь показать своё огорчение. Она уже знала, что порою Маргарита сердится и гневается всерьёз...

Маргарита пошла в сад, где поставлены были солнечные часы, и прохаживалась, не отрывая глаз от гномона... Голубое шёлковое платье в зелёных горошинах оттеняло красивые глаза с этой яркой переливчатой изумрудной радужкой... Хармиана по её приказу убрала ей волосы с пробором тонким и пышным коримбосом — узлом на затылке...

Вечером, однако, царица не объявила о своей свадьбе с Деметрием. Но Маргариту это уже не очень занимало; она думала о том, как будет читать стихотворение, и ещё о том, какое впечатление производит её наряд... А впечатление явно происходило прекрасное. Раздавались голоса, произносящие похвалы; говорили, как выросла царевна, хвалили её вкус в одежде и украшениях — бирюзовые серьги и сапфировое ожерелье — бусы... Вероника одета была в платье из тонкой тёмно-зелёной материи, расшитой изображениями широколепестковых золочёных лилий, платье было сколото на плечах рубиновыми аграфами... Волосы Арсинои заплетены были в обычные детские косички, перевитые золочёными ленточками, косичек было заплетено четыре. Но и на Арсиное было красивое платье, вышитое сплошь розовыми узорами, сходящимися на груди наподобие цветка розы... При входе в пиршественную залу рабыни обрызгали девочек душистыми эссенциями...

Подали вино, хиосское, самосское, кипрское. Рабы приносили рыб, различно приготовленных, раков, сваренных в горячей солёной воде, сыры, сладкие плоды... Трапезовали на греческий манер, полулежа, непринуждённо расположившись на ложах с мягкой обивкой и кожаными подушками... Подали перепёлок в сладкой подливе, посыпанных мелко зеленью. Это было любимое кушанье Маргариты, но сейчас она ела осторожно, боялась закапать подливой красивое платье, которое так ей шло... Начали чтение стихов. Прочли, как обычно, Петрос Лукас и Филодем... Вероника посмотрела на Маргариту, сделала приглашающее движение головой. Маргарита почувствовала, как напрягается всё её тело, руки, ноги, всё её существо... А Вероника уже говорила о стихах сестры, и протягивала красивую руку, и приглашала Маргариту читать... Но Маргарита не могла читать, как прочие, небрежно опершись локтем на подушку, отпивая из чашки вино... Девочка встала с этого удобного ложа и мелкими шажками вышла на середину залы. Вероника поспешно страстно сделала всем знак замолчать, оторваться от еды и питья, взмахнула рукой... Нежные губы девочки быстро и легко шевелились, двигались, смутно и мягко поблескивали яркие белые зубы... Изумрудные глаза мерцали, казалось...

— Ласточка, Нила дитя, что вьёшься так низко над полем?

Туча ли, нам не видна, тебя испугала, и криком

Предупредить ты спешишь крестьянина, что над корзиной

Жатвой забытых колосьев склонился и их поправляет –

Так, чтобы каждый из них свою ношу сполна донёс до амбаров –

Так ведь и ты день-деньской о птенцов пропитанье радеешь...

Или, быть может, внизу свою ты видишь подругу –

Что упала без сил, высотой сражённая синей,

Где, как в ткани челнок, она пролагала узоры?

Вместе вы возросли, и вместе сновали над полем,

Радость впивая весны, а затем и трудясь для потомства...

Видеть больно тебе, как она, беспомощно крылья

По стерне распластав, всё силится сделать движенье –

Но ни ей налететь, ни тебе нельзя к ней спуститься:

Ибо лишь с высоты начинает быстрый полёт свой

Ласточка: из гнезда ли, с обрыва ли — и на равнину

Если она упадёт иль опустится — верная смерть ей.

Или иная причина есть крикам твоим и тревоге?

Мне ли ты весть принесла, посланницей вышних явившись?

Я же, не в силах понять, как дитя тревожусь, что слышит

Мать взволнована чем-то — но слов её не разумеет.

Так получаем мы знаки богов — но что нам, невеждам,

Весть, когда мы язык посланцев понять не умеем?.. [30]

Все слушали с явным удовольствием. Филодем сначала улыбнулся снисходительно, узнавая в строках звучащих влияние идиллий Феокрита, затем слушал всё более и более внимательно, покорённый трогательностью и непосредственностью...

Вероника внимала чтению, звонкому голоску порывисто и тревожно, защипало закраины век, сморгнула слёзы...

Маргарита замолчала. Хотелось вздохнуть сильно, но какая-то почти мучительная, накатывающая сдержанность не давала. Опущенные руки чувствовались тяжёлыми... Но раздались шумные похвалы, все хвалили стихотворение наперебой... Стало так легко! И весело, почти бегом, почти вприпрыжку, вернулась на пиршественное ложе... С жадностью осушила чашку вина, принялась за лепёшку, начиненную сладкими, варёными в мёду толчёными орехами...

Танцовщицы в прозрачных платьях вступили в залу, оправляя пояса. Лиры и флейты зазвучали... Девушки запрыгали на фригийский лад, ударяя в тимпаны и кимвалы... Затем явились юноши-танцоры и проплясали весёлый ионийский танец, размахивая плащами...

Затем раздались густые звуки авлоса, уже солирующего, так напоминавшие кларнеты позднейшие... Деметрий сошёл со своего ложа и танцующим шагом, но торжественно приблизился к Веронике. Наклонил голову церемонно и подал руку царице. Вероника улыбнулась весело и пошла плясать с ним. Флейтист весь покачивался и головой покачивал ритмично. Вероника и Деметрий танцевали лицом к сидящим. Вытянутая несколько вычурно рука Деметрия едва касалась руки Вероники, кончики их пальцев едва соприкасались. Лёгкие ноги то делали быстрые шаги назад, то мелкими прыжками подбегали вперёд к сидящим. Извивы-наклоны молодых тел в лёгких одеждах виделись удивительно естественными. Деметрий и Вероника наслаждались в пляске своей умелостью. Пирующие, и Маргарита в их числе, вдруг сами себе ужаснулись, чувствуя в этом весёлом танце молодой пары нечто чрезвычайно трагическое... Вероника оторвалась от Деметрия, приблизилась в танце к одной из танцовщиц и взяла из её руки бубен... Подняла руки и застучала, забила дробно в бубен, завертела бубен пальцами обеих рук... Зазвенели колокольчики лёгкие, которыми бубен был увешан... Было странно, красиво...

Затем Вероника и Деметрий возвратились на свои пиршественные ложа. Улыбались, но глаза темнели странным чувством ужаса... Выпили вина... Пляски танцовщиц продолжились...

Пирующие много веселились, но вино было разбавлено водой, никто не напился допьяна. Вечер закончился для Маргариты приятно. Кама, серьёзная, подошла к ней и попросила переписать стихотворение. Затем Вероника тихо приблизилась и отозвала в сторону любимую младшую сестру. Теперь Маргарита ясно разглядела в глазах, в лице Вероники подавляемую с трудом тревожность.

— Отчего ты так написала, Мар?

— Не знаю... — Маргарита невольно заражалась тревожностью сестры...

И действительно не знала...

Потом казалось Маргарите, что это была последняя ночь, когда спала спокойно и крепко...

* * *

Наутро глашатаи объявляли по всему городу решение царицы. Она делала достоянием гласности свой брак с Деметрием и вследствие этого брака с лицом незнатным отказывалась от своих прав на трон Египта! Власть над Египтом Вероника передавала сестре Клеопатре, «поскольку та рождена в законном брачном союзе родных брата и сестры, наиболее приличествующем издревле правителям Египта!..» Далее говорилось, что до семнадцатилетия Клеопатры должны состоять при ней следующие советники: Потин, Теодот, Селевк, Архелай... Акилы в числе советников не было. И говорилось также, что, достигнув семнадцати лет, Клеопатра получит право избирать советников по своему усмотрению!.. Сама же Вероника намеревалась остаться со своим супругом в Александрии и жить как частное лицо, не вступая в дела правления. Она также заверяла, что потомство её и Деметрия навсегда устраняется от египетского престола!..

В этом объявленном решении заключалось, конечно, много великодушия, которое совсем не было оценено жителями Александрии. Они уже не доверяли своим правителям и подозревали в этом решении Вероники интригу и злой умысел... Некоторое время господствовало на улицах молчание, исполненное некоторой растерянности. Даже Потин и Теодот, а им сейчас было выгодно польстить бывшей царице, не назвали её решение мудрым. Архелай прямо говорил Веронике, что она обнародовала самоубийственное решение!.. Деметрий не отходил от своей жены. Татида и её родичи не показывались, не мутили народ, как возможно было ожидать...

* * *

Клеопатра, усталая после всех этих ярких впечатлений пира, проснулась поздно. Собственно, она бы ещё спала, если бы её не разбудила Ирас. В полусне Клеопатра ощутила, как сползает покрывало... открыла глаза, немного припухшие со сна... Глаза её встретили взгляд Ирас, тёмный, отчаянно тревожный и оттого диковатый. Ирас сидела на корточках перед постелью, но, казалось, каждое мгновение готова была вскочить. Клеопатра посмотрела на неё с высокой постели, сверху вниз. Ирас ухватилась пальцами обеих рук за край ложа...

— ...Великая царица!.. — Голос рабыни прозвучал глуховато и странно восторженно. Но и тревожно... Клеопатра не поняла. Подумала тотчас, что нечто произошло дурное с Вероникой...

— Что с моей сестрой? Что случилось с царицей?..

Ирас мотала, качала взад и вперёд головой, остриженной коротко, по-мальчишески, с короткой чёлкой, не прикрывающей лоб...

— С ней ничего плохого не случилось!.. Но ты царица, ты царица!..

Теперь Клеопатра подумала, что на Ирас нашло помрачение ума. Спрыгнула с постели, ударила рабыню босой ступней... Удар пришёлся в плечо, маленькое, но твёрдое. Ирас не упала... Заговорила Ирас, не распрямляясь, крепко вцепившись в край ложа... Растрёпанная Маргарита села на сиденье тонконогого стула... Вошла Хармиана, хотела было тоже заговорить об отречении Вероники, но поняла, что не будет первой, обратившейся к новой царице, осеклась, взглянула, не скрывая досады, на Ирас, молчала...

— Вон! — вдруг закричала Клеопатра, вскакивая. — Подите вон! Я хочу видеть мою сестру, только мою сестру!..

— Она явится, явится!.. — Ирас побежала к двери, Хармиана последовала за ней немного медленнее. Обе понимали, какую сестру зовёт новая царица. Конечно же, отнюдь не Арсиною!..

Клеопатра повалилась на ковёр, словно бы бросившись со стула, размашисто и не боясь ушибиться. Заплакала, разрыдалась в жёсткое плетение шерстяных нитей... Она уже столько раз, даже и много раз, воображала себя царицей, но совсем взрослой, знающей, как надо править... Птолемеи младшие, сыновья Татиды, равно как и Арсиноя, в расчёт не брались. Клеопатра всегда знала, что они не имеют права занять трон Египта! Она так знала, так думала... А Вероника? В этих смутных мечтах Клеопатра не понимала, куда же денется Вероника, исчезнет куда... Конечно, возможно было представить себе, что Вероника уже умерла... Но тогда... тогда и я уже старая!.. А ведь старой царицей Клеопатре вовсе не хотелось быть. Ей хотелось быть молодой, красивой, полной сил царицей!..

Вероника вошла быстрым шагом. Клеопатра кинулась к сестре и бормотала сквозь рыдания:

— Зачем?.. Зачем?.. Зачем?..

Вероника усадила Маргариту на постель и сама села рядом. Обнимала, утешала. Потом сказала и о советниках. Маргарита перестала плакать. Теперь оставалось только досадовать, сердиться на своё недавнее отчаяние. Теперь можно было смеяться над собой. Она думала, будто её пустят править!..

— Я не хочу Потина и Теодота!..

— Но ведь ещё и Селевк и Архелай...

— Потин и Теодот убьют меня.

— Не выдумывай! Мы все с тобой, я, Деметрий, Архелай...

— Зачем ты это сделала?

Лицо Вероники сделалось строгим.

— Это долго объяснять, Мар! Это нужно было сделать. Когда-нибудь поймёшь... Если отец вдруг вернётся... Он тоже назначил бы тебя наследницей...

— А его сыновья?

— Нельзя доверять престол этой партии Татиды!

— Надо, чтобы отец не вернулся никогда! Надо собрать войско...

— Нет возможности. И тоже долго объяснять. Ты больше не будешь учиться в Дидаскалионе. Тебе сделают тронные платья. Улыбнись!..

Наверное, она улыбнулась сквозь слёзы, как говорится; потом она не могла вспомнить. Но она совершенно по-детски, как маленькая девочка, воспитанная женщинами такою, каковою и положено воспитывать девочку, запомнила, что ей так и не сделали особливых парадных тронных платьев и уборов. Состоялся всего один приём официальный, в большом зале. Она сидела на троне. Теодот, Потин, Архелай, Селевк, ещё какие-то придворные, все — поочерёдно — приближались — каждый — торжественно к трону, на котором сидела девочка-подросток, и кланялись церемониальными поклонами, произносили положенные слова, то есть парадно и торжественно клялись в верности. Позднее она даже удивлялась тому, что единственное, волновавшее её тогда искренне и всерьёз, было платье, то есть именно то, что платье было не сшитое, сделанное нарочно, на неё, а было Вероникино, наскоро подогнанное, и это было обидно. И было чувство необыкновенного, почти мучительного стыда, потому что она сидела на троне в платье Вероники, и всё это видели, знали. И ещё чувства её сосредоточивались на том, чтобы щёки не покраснели, не загорелись. И она вдруг быстро устала. И была разлитая какая-то в душе обида на Веронику, ведь это же Вероника выставила её, в сущности, на посмешище!.. Но зачем? Зачем эти слова, напыщенные и на самом деле в данной ситуации бессмысленные, ненужные? Зачем это нелепое сидение девочки, наряженной в это наскоро переделанное сестрино платье, на троне?.. Зачем? Зачем? Зачем?!..

Но она уже и не спрашивала Веронику ни о чём. И Вероника уже и не обращала на неё внимания. Маргарита сидела в одиночестве в спальном покое. Не могла читать; фактически и думать, размышлять не могла. Сидела не на постели, а на стуле, положив руки на колени, пригнувшись в стыде, досаде, обиде. Переживала эти самые стыд, обиду, досаду... Постепенно охватывали душу и тело энергия разрушения, желание, почти злобное, что-то швырнуть, бросить, сломать, разбить... но нет, не уничтожать нечто живое, а вот разрушить нечто сделанное, сотворённое старательно руками человека!.. Сначала ей было ясно, что она этого не сделает, ничего не сломает и не разрушит, потому что она сейчас просто-напросто убежит в сад, будет ходить взад и вперёд среди многих деревьев, будет вдыхать это сложное сочетание запахов цветов и трав. И успокоится!..

Маргарита взяла трещотку, замахала, вызывая громкие прерывистые звуки. Должна была тотчас прибежать Ирас, или Хармиана, или на худой конец кто-нибудь из рабынь. Потому что эти прерывистые звуки трещотки и служили для вызывания служительниц... Но никто не являлся. И пусть! И не надо, чтобы её переодевали. Она пойдёт в сад в этом нелепом платье! И пусть это платье перепачкается в земле садовой, и в траве, и в цветочном соке... И она пойдёт босиком...

Маргарита вышла в коридор. И здесь никого не было. Пошла к большой двустворчатой двери. Ещё не раскрыла створку, но уже казалось, что за дверью кто-то есть! Дёрнула створку, распахнула. Высокие воины в панцирях, окрашенных в зелёную светлую краску, сдвинули крест-накрест длинные копья. Девочка изумилась и замерла. Головы в круглых шлемах склонились почтительно. К стене прислонены были два круглых коричневых щита. Она даже не возмутилась. Изумление тотчас прошло. Она едва сдержала насмешливую улыбку, так и просившуюся на губы. Она не стала требовать, чтобы её выпустили; даже не спросила, где Хармиана, Ирас, служанки. К чему задавать риторические и потому глупые вопросы? И зачем требовать, чтобы её выпустили, ведь ясно, что стражники для этого и поставлены, чтобы не выпускать её из её покоев... Она продолжала стоять перед ними. Они стояли перед ней, скрестив копья и наклонив с почтением головы в круглых шлемах... Александрийские шлемы, шлемы дворцовых воинов... Значит, вернее всего, дворец не захвачен... кем?.. Кто мог бы захватить дворец?.. Вернувшийся изгнанник, царь Птолемей Авлет?.. Она вдруг испугалась. Ещё никогда в своей жизни она так не пугалась! Она поняла сейчас, что её ведь вполне могут убить! Что делают здесь эти воины? Защищают её? Охраняют её? Или стерегут пленницу?.. Всё же она царица, а эти люди в любом случае ниже её!.. Она решилась и спросила, и голос её прозвучал с высокомерием естественным, а не притворным, не нарочным. И столь же естественно и неосознанно, в сущности, она выговорила нужные и естественные слова:

— Кто приказал вам охранять покои царицы?

Это был правильный вопрос, потому что ответ всё объяснил ей:

— Великая царица! — заговорил воин, стоявший справа, — военачальник Архелай передал нам твоё приказание стать на страже у дверей в твои покои. «Царица уединилась для размышлений», — предупредил нас военачальник...

Маргарита подхватила эту тональность, удобную и для них и для неё:

— Пусть моя сестра Вероника или её супруг Деметрий явятся сюда!

— Великая царица, их нет во дворце! — говорил лишь один воин.

— Тогда пошлите ко мне военачальника Архелая!..

— Сейчас же его разыщут, великая царица!..

Она ушла, захлопнув створку двери. В одной из комнат схватила со стола кувшин, расписанный изображениями кальмаров, раскинувших щупальца, швырнула кувшин о стену. Испытала чувство удовольствия, когда кувшин разбился. В спальне стянула с растрёпанного ложа покрывала, раскидала на полу. Схватила уборный ларец, кидала на ковёр бусы, браслеты, серьги... Потом бросилась и сама на ковёр, била в ковёр босыми ногами и сжатыми кулаками. Удивлялась тому, что никак не может заплакать. А понимала, что было бы хорошо расплакаться!.. Но ни слезинки не появлялось на глазах...

Темнело. Сидела на ковре. Почему-то начала расплетать косы... Вдруг подумала, что принимала присягу, клятву верности советников и придворных не только в этом Вероникином платье, но и в причёске детской, с косами, как у девочки!.. Она не предполагала, что придёт Архелай. Но нет, всё-таки немножко надеялась, что он придёт... Он не пришёл. Где он находился? Вернее всего, что никто и не разыскивал Архелая. Эти стражники и не подумали, разумеется, посылать кого бы то ни было на поиски... Она вспомнила, что говоривший стражник назвал Архелая «военачальником». Почему это — «военачальник»? Архелай не был военачальником. Что случилось? Начались какие-то военные действия?.. Но о таком она боялась думать! Потому что... её тоже могли убить, казнить!.. Совсем стемнело. Никто не принёс светильники. Она сидела в темноте, глаза слипались. Она боялась заснуть. Это ведь очень страшно, если тебя внезапно разбудят, грубо схватят сонную, потащат... или сразу убьют!.. Она всё-таки уснула на ковре, и ей приснился переполненный тревогой сон. Какие-то люди, похожие на нищих с окраины Брухиона, заняли её покои. Тогда она сказала им, что оставит себе спальню, а они в ответ бормотали что-то невнятное. А потом она шла по дороге, ведущей в еврейский квартал, и плакала сильно и жаловалась кому-то невидимому, и приговаривала, что её выгнали из дома...

Потом она проснулась внезапно (а возможно ли проснуться не внезапно?) и проснулась от своего вскрика, сдавленного и отчаянного; то есть она ещё во сне пыталась вскрикнуть — и не могла, горло как-то душно сдавило. И смогла закричать, вскрикнуть, только проснувшись... Над ней наклонилось лицо Ирас — мрачные тёмные глаза из-под хмурых больших бровей, почти сраставшихся на переносице... Ирас шевелила губами, просила её, должно быть, не кричать. Губы Ирас были запёкшиеся... И Маргарита глубоко вздохнула, успокаиваясь. Белая рубашка Ирас, разорванная на плече, открывала широкую ссадину... Маргарита подняла руки от себя, потянула Ирас к себе, на ковёр, крепко обняла припавшую рядом, засыпала тихими вопросами... Ирас говорила тоже тихо, сбивчиво... Где Вероника, Деметрий, Арсиноя, Ирас не знала. Покуда Маргарита, усталая после официального приёма в тронной зале, спала, явился Архелай с воинами. Всех рабынь, и Хармиану и Ирас в том числе, увели, и поставили стражников. Ирас втолкнули в какой-то тёмный закут, где невозможно было даже встать, темя ударилось бы о потолок. Она ещё успела увидеть, как Хармиана просила позволения остаться с Маргаритой, но Архелай что-то сказал Хармиане и она покорно, с опущенной головой пошла с другими рабынями... Ирас хотела пить; дождалась, покамест утихли многие шаги, и стала ощупывать ладонями, пальцами стенки. Одна из стенок оказалась едва державшейся деревянной тонкой перегородкой и поддалась, когда Ирас сильно надавила обеими руками. Прячась, таясь, она пробралась на галерею, откуда можно было, пройдя по узкому карнизу, влезть в окно царевниной спальни. И влезая в окно, Ирас порвала рубашку и сильно оцарапалась. Потом сидела тихо, подле спящей Маргариты, ждала её пробуждения...

— Римляне в городе!..

Маргарита поверила, потому что уже давно возможно было подозревать, что римляне войдут в Александрию. Но она не думала, не могла представить себе, чтобы это произошло так внезапно, так быстро!..

— Я пить хочу!.. — Ирас покрутила быстро головой...

— Вода в умывальном кувшине... — Маргарита неохотно разняла руки, обнимавшие Ирас крепко... Ирас побежала в небольшое помещение, примыкавшее к спальному покою, и возвратилась с мокрым ртом.

— Хочешь пить, царица? — Голос был хриплый.

— Не хочу! — Маргарита приподнялась и нетерпеливо тянула к себе Ирас. Они уже снова лежали на ковре, в крепком объятии...

— Говори, говори!.. — громко прошептала Маргарита...

Римляне приплыли на кораблях. Вероника, и Потин, и Теодот знали, что римляне уже плывут! А потом и все в городе уже знали! В портах и на площадях все кричали, что Египет — житница Рима, и потому римляне сейчас захватят Египет! Деметрий говорил Веронике, что всё кончено, что она всё сделала неверно, не так, как следовало бы, и что он тоже виновен... Потин и Теодот исчезли. Родичи Татиды выставили вокруг жилища её и маленьких её сыновей многочисленную охрану, теперь туда было не пройти! И Теодот, и Потин, конечно же, скрывались там!..

— ...я пряталась возле покоев твоей сестры Арсинои, её рабыни на свободе, они толпились на галерее, оттуда можно кое-что увидеть, они много болтали... Я боялась, что они узнают меня!.. Арсиноя тоже заперта, как и ты, царица!..

— Не называй меня так, это смешно! — Маргарита почти воскликнула, почти с горячностью. Ирас приложила указательный палец к губам...

— Не буду!.. — Архелай и Селевк начали было собирать ополчение, но Вероника побежала на балкон, с которого правители должны показываться народу, и стала кричать, срывая голос, что войны не будет! Она кричала очень громко, приложив ладони горстями ко рту, раскрывавшемуся широко в крике; волосы её были растрёпаны, ветер словно бы хватал, схватывал её за волосы, будто пытался тянуть... куда?.. В небо?.. Вероника кричала, что войны не будет, что Александрия должна сдаться на милость возвратившемуся царю Птолемею Авлету, что править будет он, а не римляне, что римские полководцы Авл Габиний и Марк Антоний привезли на боевых кораблях очень боеспособную армию, и потому сопротивление бесполезно, бесполезно! Надо сдаваться, попытки сопротивления приведут лишь к пролитию крови напрасному александрийцев!.. Так она кричала. А наёмные войска сразу не захотели выступить против римлян; их начальники заявляли, что Птолемей — законный царь Египта, и потому выступать против римлян всё равно что выступать против Птолемея Авлета, ведь римляне хотят возвратить ему трон!.. Вероника, Деметрий и их друзья уже не имели возможности бежать!..

— ...Дальше я не знаю... — У Ирас были хорошие зубы сейчас, потому у неё хорошо пахло изо рта, сладковато и будто мятным прохладным отваром...

И вдруг Ирас мгновенно высвободилась с силой резковатой из объятия Маргариты, вскочила и метнулась в покойчик, где помещалась мойня и прочие умывальные принадлежности... Тогда и Маргарита вскочила, но не могла побежать прятаться. Ведь она не рабыня, она не должна бежать, показывать свой страх... Она встала у стены, боком, вперилась в дверь; лицо было такое, как будто ей неловко вот так стоять, и только это испытываемое чувство неловкости и беспокоит её... Хармиана вошла, резко махнув занавесом на двери. Маргарита увидела Хармианину ногу в сандалии, пола хитона обтянула колено, Хармиана вошла, широко шагнув... лицо и глаза Хармианы остались для девочки словно бы в какой-то тени. Потому что, обогнав Хармиану, вошёл первым человек в панцире из железа и крепкой кожи воловьей; застёжки были круглые, в виде львиных голов с колечками золотыми, продетыми в пасти... Она смотрела на этот тёмный, почти чёрный панцирь, посеребрённый, с золотыми застёжками... Нарастало чувство, будто ей знаком этот панцирь, и эта толстая грудь мужская, толстое тело, грудь вместе с панцирем, — это было ей знакомо, она уже видела это когда-то, а теперь знала, что она уже видела это... И лицо этого человека она уже видела прежде, давно, видела его необыкновенно печальные тёмные глаза, почти чёрные, казавшиеся глубокими в этой странной и будто неизбывной печали; и видела его круглые, отвисающие щёки бритые, двойной подбородок, сильно выпуклую нижнюю губу тёмную, большой и будто гнущийся нос, головную повязку круглую, скрывающую волосы... Взгляд её глаз двинулся книзу и оглядел длинные поножи и видневшиеся волосатые икры... Человек поднял руки — на запястьях тоже были волосы — и прыгнул, скругляя вытянутые для обнимания, для готовящегося объятия руки, прыгнул к девочке... Она знала, что она не должна бояться его, почему-то знала, но всё равно вспыхнул вспышкой страх, и отскочила в сторону... Толстые горячие и влажноватые пальцы едва успели коснуться её рук и плечей под платьем... Она крикнула коротко — «A-а!»... Он опустил руки, его глаза сделались ещё более печальными, совершенно глубоко меланхолическими...

— Зевс-Амон!.. Бедная девочка!.. — Он резко повернулся к Хармиане: — Успокойте её!.. — И ушёл...

Спустя несколько мгновений прибежала Ирас.

— И эта уже здесь! — Хармиана странно ухмыльнулась, но говорила как-то примирительно.

Ирас вытаращила глаза и схватила Маргариту за руку, повторила дважды:

— ...твой отец, твой отец!..

Маргарита и сама уже знала, что видела сейчас отца, видела вновь, спустя годы разлуки. Чувство того, что этот человек — ей родной, росло, будто вспухало, становилось всё яснее...

Что-то было потом; кажется, что-то ели, пили; пришли рабыни, раздевали Маргариту, одевали в другое платье. Что-то говорила Хармиана... Потом прибежала диковатая Ирас и звала Маргариту посмотреть римлян — корабли и воинов...

— Я знаю, что они здесь, — сказала Клеопатра и услышала свой голос, прозвучавший как будто голос взрослой женщины, так разбито, устало... — Я знаю, что они здесь, умом знаю, но всё равно никак не могу поверить...

Они пошли сначала на верхнюю галерею и оттуда она увидела далеко в море корабли. Но это сверху, с высоты галереи казалось, будто они далеко, а на самом деле они были совсем близко к городу, они были вокруг Александрии. И они были боевые римские корабли, с боевыми башнями, откуда возможно было метать стрелы. Но город сдался без боя. На открытом, противоположном морю месте за городом вытянулись ровными рядами треугольные палатки римских воинов. Далеко — не разглядеть опять же сверху... Ирас говорила, что римляне привезли стенобитные орудия, разные тараны, — стало быть, предполагали, что Александрия будет защищаться...

— Веронику защищать... — Маргарита обращала к себе самой эту полувопросительную интонацию. Не договорила. Город не стал защищать Веронику. Вероника сама не захотела, чтобы город защищал её. В сущности, Вероника проявила благородство, редчайше проявляемое правителями. Но не надо было говорить об этом вслух, ни себе, ни Ирас, ни другим!..

Ирас повела Маргариту на нижнюю галерею, приговаривала:

— Сейчас посмотрим солдат, римских солдат!..

Ирас... детская горячность... а то сидит, развёртывая папирусы Платоновых писаний... как в её натуре соединяется... Маргарита понимала, почему Ирас так хочет глядеть на воинов. Потому что Ирас боится их! А ей хочется не бояться; ей хочется быть такой, как они, быть сильной, храброй, свободной, такой сильной, храброй и свободной, какими могут быть только мужчины, а женщины никогда не могут быть такими; женские сила, храбрость и свобода — иные и не нужны Ирас!.. Маргарита подосадовала на себя: зачем она так много думает об Ирас! Пошла впереди рабыни...

С галереи нижней виден был один из многих внутренних дворов. О стены бился разноголосый гомон, летел вверх — мужские голоса — многоголосье... Во дворе полно было мужчин. Коротко стриженные головы — сверху — как мячи... Иные расстёгивали панцири, обитые металлическими пластинками; другие в коротких цветных шерстяных туниках... Многие — босиком, но были и в калигах, в сапогах с открытыми пальцами, длинными, большими и грязными мужскими пальцами... И все представлялись Маргарите сходными друг с другом, все были на одно лицо — шумное, плотное, с такою резкой мимикой мужское лицо жёсткого, уверенного в себе мужчины... Ирас вглядывалась жадно... Они хохотали, обливали друг друга водой, шумно плещуще, из больших кувшинов, тяжёлых, должно быть, но их плотные мускулистые руки легко поднимали эти кувшины и опрокидывали... На лестнице, напротив галереи, показались две рабыни дворцовые с большими подносами в руках.

На подносах — кувшинчики глазурованные с тёмным ячменным пивом... Воины весело, с криками весёлыми, в мокрой одежде, облепившей сильные тела, размахивая широко и резко руками и припрыгивая, будто уличные мальчишки, побежали, толкаясь к лестнице, хватали с подносов кувшинчики, запрокидывали головы, хлестали египетское пиво... Протягивали руки, хватали девок за груди под тонкими рубахами... Девки визжали, отбивались, шлёпали размашисто ладонями по рукам мужским... Медные подносы упали звонко на ступени... Маргарита глядела с отвращением и интересом. Ей резко не хотелось глядеть на всё это, но и хотелось... Один из воинов разглядел девочек на галерее и что-то крикнул им. Его сотоварищи захохотали громче... Рабыни тоже увидели Клеопатру, испугались, залопотали солдатам, пытались объяснить словами, египетскими, греческими, ломаными латинскими, и знаками рук, пальцев, что ведь это царевна... или царица?.. Рабыни кинулись бежать вверх по ступенькам... На лицах воинов выразилась некоторая растерянность, но они продолжали глядеть на девочек... Маргарита вскинула голову и пошла прочь, в глубь галереи, Ирас — за ней... Вдруг поняла, какое всё это унижение!.. Римские солдаты во дворце! Римский сброд глядит, пялится на правнучку Птолемеев, как на продажную базарную девку!.. Ирас не поймёт, она — рабыня...

— Это не простые воины, — сказала Ирас, — это охрана при квесторе Марка Антония... — Ирас как будто отчасти прочитала мысли Маргариты и отчасти на них ответила...

— Они во дворце!.. как в своём доме... Так противно!..

— Только самые важные из них! Сами полководцы — Габиний и Антоний, квесторы — войсковые казначеи, легаты при полководцах!

— Всё вызнала! Замолчи!..

Ирас умолкла, как отрезало... Маргарита поняла, о чём подумала сейчас, внезапно, о том, чтобы сказать... отцу! Пусть он прикажет римлянам удалиться из дворца!.. Но ведь это было гадко: даже и подумать о том, чтобы просить отца... Это... было... как будто она предала Веронику!.. Она не хотела спрашивать о Веронике, боялась. Она твердила себе, про себя, что Вероника и Деметрий бежали, спаслись! Она уже и сама не понимала, верит она в такое спасение (чудесное, да?) или не верит. Скорее не верила, но сама себе не хотела, боялась в этом своём неверии признаться!..

* * *

Потом... Дальше...

С отцом она более не виделась. Он к Маргарите не приходил и не звал её в свои покои; Маргарита знала, что он занял прежние покои Деметрия. Она снова сидела в своей спальне. Хармиану гнала от себя. Ирас, быстрая, бродила и бегала по коридорам, галереям и террасам дворца, глядела во все глаза, вслушивалась. Поделиться новыми впечатлениями ей, впрочем, было не с кем; у неё никого не было, одна только Маргарита! Она хотела было что-то рассказать Маргарите, куда-то позвать, но Маргарита с силой ударила её по щеке и прогнала криком!..

— Римляне уже в другом дворце живут, там, где дорога поворачивает к Ракотису, — Ирас не уходила, даже не потёрла пальцами правой руки припухшую, болезненно покрасневшую щёку...

Маргарита накинулась на неё, била её в грудь кулаками, выкрикивала:

— Пошла вон! Пошла вон!.. — И зашлась в крике простом: — А-а-а! — Потому что Ирас уходила слишком медленно... И потому что Ирас вновь как бы прочитала её мысли, и как будто успокаивала её, и это было противно Маргарите!..

Пошли такие страшные дни, такие томительные... с того дня, как всё это случилось, Вероникино платье, глупое сидение Маргариты на троне, римляне, отец!.. Теперь Маргарита чувствовала себя гадкой... Предательница!.. предала Веронику... Маргарита боялась римлян, римских солдат. Почему-то ей всё время казалось, что они и отец захотят совершить над ней, над её телом, насилие! Теперь она боялась всех на свете мужчин, боялась смерти насильственной, стала бояться животных, не допускала в спальню кошку Баси... Наверное, Арсиноя привыкла жить всегда в таком настроении, всегда вот так!.. Но я не могу так жить!.. Я томлюсь... Мне плохо, плохо... А сколько дней прошло? Наверное, один день... Или два дня?..

Хармиана осмеливалась говорить, что Арсиноя хочет видеть Клеопатру...

— Нет, нет, нет... Я никого не могу видеть... Только...

Хармиана округляла понимающе глаза. Конечно, Маргарита хотела видеть только Веронику. И уже знала, что Веронику нельзя видеть! Оставалось надеяться, что Вероника жива... Маргарита вдруг заметила, что у Ирас и Хармианы похожие брови, немножко хохлатые, на переносице сходятся... Хармиана так сочувственно смотрела, жалела... Маргарита уже равнодушно принимала жалость, жалость к ней рабыни уже не воспринималась как унизительная...

Хармиана явилась, и вся — будто растекалась, текла густо-жидкостно — сочувствием. Сказала голосом, почти дрожащим, что надо идти прощаться с Вероникой. Маргарита не спрашивала...

Все пошли: два раба, один — с факелом светильным, Хармиана, Ирас не было. Маргарита шла. Не подходила близко к младшей сестре, к Арсиное, нарочно не подходила; и Арсиноя знала, что Маргарита нарочно к ней не подходит. Кама шла немного поодаль от Маргариты, несколько рабынь сопровождали Арсиною. Маргарита украдкой взглянула на Каму... поняла, что Кама плакала, много плакала... Выражение лица Камы было таким страдальческим, что даже увиделось Маргарите смешным...

Пошли в глубокий подвал-подземелье, по ступенькам, таким выщербленным; стены были сырые, сложенные из больших нетёсаных камней... Арка... сломанная металлическая решётка... Потом тюремщик отворил дверь в темноту замкнутую. Раб вставил факельный светильник в нарочную скобу. Вошли только Маргарита и Арсиноя, остальных не впустили. Вероника сидела на дощатом ложе, широком, на краю ложа стеснилось тряпье вместо постели. Маргарита сразу увидела, как Вероника зажмурилась от внезапного света, и её лицо такое нежное, и руки брошены на колени, и одно из платьев на ней, так знакомых Маргарите... Но Вероника ведь осталась прежней, не переменилась, а Маргарита переменилась страшно! И это до того странно, то есть то, что Вероника прежняя, а Маргарита уже другая. А Вероника сидит здесь, она из детства Маргариты, которого уже нет... Вероника посмотрела на Маргариту, и Маргарита сразу поняла, что её вид никак не утешил старшую сестру. И надо было не думать о том, что ведь это прощание!.. Так сказали; сказали, что это прощание!.. Маргарита хитрила сама с собой, хитрая, как будто сумасшедшая... говорила себе, что ведь это прощание, потому что Веронику сошлют куда-то далеко, в далёкую глубь Египта... Ну куда-нибудь уедет Вероника, туда, где Аравия, далеко... Я знаю, что это неправда, я думаю неправду! Но я хитрю, как хитрая сумасшедшая... это просто, чтобы не кричать с плачем... Вероника щурилась, уже отвыкла от света, смотрела на Маргариту, на Каму, уже и Кама подошла, приблизилась. Вероника слабо приподняла руку, подзывала их обеих к себе. Они обе сделали несколько шагов, стояли совсем близко перед ней, склонили головы, смотрели на её лицо. Лицо было такое, как будто бы она только что проснулась, или нет, её разбудили; и ей очень хочется снова спать! И вот она сейчас попрощается с ними и снова заснёт... Она, конечно, хотела обнять их обеих, обеими руками; одну — одной рукой, другую — другой. Но как будто не знала, надо ли их обнимать. Всё же привлекла к себе, к своим коленям, обняла и быстро опустила руки снова на колени... Хотела сказать... сжала губы, не сказала... Маргарита догадывалась, что хочет сказать Вероника — любите, то есть друг дружку, не ссорьтесь... Не сказала... И вот они уже все возвращаются... Маргарита вдруг заплакала громко, побежала назад... В глазах расплывалось от слёз... Она вбежала в другой коридор, не в тот, в который надо было вбежать, чтобы вернуться к Веронике... Коридор был узкий и длинный, потолок вдруг высокий, сводчатый, кирпичный... Она увидела — вдруг, что ведь это другой коридор! Испугалась, остановилась, раскричалась унизительно:

— Помогите!.. Помогите!..

К ней уже шли поспешно, быстро, бежали... Она была противна себе. И было противно, потому что Арсиноя своим сочувственным взглядом говорила ясно: ты теперь такая, как я, как я!..

* * *

...На площади теснилась толпа. Так и должно было быть, чтобы теснилась толпа. Все александрийцы виделись девочке такими серыми, очень стеснившимися, и будто все молчали, странно молчали... Дворцовые конные стражи, с длинными копьями, вьются короткие плащи назади, шляпы широкополые, закреплённые шнурками под подбородком, и будто окаймляли толпу жителей города, так вдалеке держались... А римляне, римские воины, виделись ей такими злыми яркими, такими злыми от своей яркости, яркими от своей злости! Серебряные орлы на древках, победительные, как будто хотели полететь и клевать александрийцев и всех, и всех! Серебряные орлы — знаки римских легионов... Плащи красные с застёжками серебряными... Поднялась какая-то римская рука, сверкнуло на солнце большое золотое толстое кольцо на пальце, блеснуло трёхцветным камнем, красным сверху... Поднялась чья-то римская нога... сверкнули медные гвозди на подошве калиги... Большие красные щиты, полуцилиндрические, тоже с серебром, такие скутумы... Потом она вспоминала и ей казалось, будто звучало тогда, в тот страшный день, латинское такое, и многими голосами, грубыми по-мужски:

— Vae victis!.. Vae victis! — Горе, горе побеждённым!..

Но на самом деле, конечно, не звучало!..

...барабаны... Ужасно били... Все понимали, что происходит нечто величественное. Деметрий и Вероника тоже понимали. Это величие, величественность происходящего занимала сейчас парадоксально сознание их обоих... Шли обнявшись. Потом Деметрий первым поднялся на помост, протянул спокойно руку и помог подняться Веронике. Посерёдке помоста была одна такая колода. Маргарита не запомнила палача. Сейчас у Вероники было такое лицо, как будто она легко радовалась тому, что вновь стоит на ярком солнце и ветерок... Деметрий обнял её правой рукой, вскинул, вытянул руку левую и крикнул звучно:

— Прощай, Александрия!..

Люди города замерли. Сейчас они все были за него, за Веронику... Но они боялись!.. Или они ничего не боялись, а просто они бывают за кого-то, когда кого-то должны убить! Или когда кто-то очень сильный и по его приказу могут и будут убивать... На другом помосте, с коврами и поставленным широким тронным креслом, стоял отец. Он не сидел на троне, а стоял, близко к этому краю помоста, и держал за руки Маргариту и её брата, старшего из принцев, мальчика лет восьми или девяти. Маргариту держал за одну руку, а за другую руку держал сына старшего. Было страшно. Она думала упорно, что рука отца волосатая. От этой мысли — тошнота... Глаза ухватывали волосы на руке... Отец сжимал её пальцы больно, потно и жарко. Отец громко заговорил. Он говорил о верности Египта Риму, о нерушимости союзнических обязательств, о вечной дружбе. Она испытывала стыд и отвращение. Он говорил ещё какие-то, даже и не витиеватые, глупости. В большой, крупного плетения корзине громоздились головы. Там уже были брошены отрубленные головы Селевка, Архелая... Но она увидела глаза головы Петроса Лукаса, глаза смотрели, это были глаза отрубленной головы! Маргарита никогда ещё в своей жизни не болела. Теперь она ощутила рвотный комок в горле. Испугалась. Холод в руках. Темнота холодная в глазах. Решила, что это смерть. Ей вдруг показалось, будто она бежит что есть силы, быстро прыгает. Она подняла голову сильно, почти запрокинула. Не могла потерять сознание. Всё нескоро кружилось перед глазами, но сознание было, оставалось. Потом ноги вдруг отнялись, она упала на колени и больно ударилась. И наконец-то потеряла сознание. Не видела, как отрубили голову — сначала Деметрию, а потом — Веронике. А потом, через много лет, Клеопатра подумала о том, что испытала Вероника, оставшись в одиночестве, лишившись человека, ободрявшего её в последние мгновения её жизни... Хармиана подхватила Маргариту на руки сильные, понесла...

Маргарита лежала на постели. Отец стоял над ней, лежащей, тянул руку, она знала, что горячую и потную, и говорил:

— Корион му!.. Корицаки му!.. Девочка моя!.. Как я соскучился!.. — Он говорил искренне...

Его голос был родной голос. Ей надо было скрывать страх. Теперь была такая необходимость: скрывать свой страх, потому что она боялась отца, а он не должен был знать, что она боится его! Когда он погладил её по голове, и она ощутила кожей головы, сквозь волосы растрёпанные, сбившиеся на зелёной подушке, этот влажный жар его ладони и пальцев. Ей вдруг показалось, что он совсем старый, и что он хочет взять её, сделать над ней насилие, над её телом! Но он ничего такого не хотел. Он садился у её кровати на стул. Он расставлял локти и упирал растопыренные пальцы рук в колени. Маргарита была больна, болеть было хорошо, потому что хорошо было лежать в лёгком жару и лёгкими усилиями потягиваться всем телом, и то и дело дремать... Но всё-таки она уже выздоравливала. Он говорил. Она утыкалась детски в свою любимую подушку в зелёной льняной наволоке. Он говорил, что римляне уехали... — И что они нам! Мы — греки! Более того, мы — македонцы!.. Она переставала бояться его, поворачивала голову, но так, чтобы всё равно не видеть его, и говорила назло ему, что он обманщик, притворщик... как иудей!.. Она слыхала в городе, что иудеи — обманщики и притворщики... Он замахал руками, она не видела, но знала, что он замахал руками, — с кем сравниваешь, дурочка!.. Ей хотелось нарочно противоречить ему, нарочно спорить!.. Потом она узнала, что римляне вовсе и не уехали!.. Этот человек с глубокими печальными глазами лгал ей спокойно, искренним печальным голосом...

Потом она выздоровела. Она спросила Хармиану, где похоронили Веронику и Деметрия. Отвечая, Хармиана понизила голос, как будто кто-то мог услышать, хотя они были одни в спальном покое. Оказалось, похоронили в том самом саду, где старый храм Анубиса. Вот знакомое, знаемое место... Хармиана говорила, что один из римских полководцев приказал похоронить и Селевка, и Архелая, и Деметрия, и Веронику... Хармиана сказала, что это Марк Антоний. Но Маргарита тотчас позабыла, кто приказал похоронить Веронику, и после уже никогда не узнала, что это был Марк Антоний. Отец приказал снести незавершённые скульптурные работы из мастерской Деметрия в один из внутренних дворов. Клеопатра велела взять оттуда одну стелу, почти законченную. Как будто Деметрий знал, чем всё кончится! Да он и знал. Барельефно изображённые Деметрий и Вероника, нагие, смеялись безоглядно и навсегда, и они обнимались, он прижимал ногу, чуть согнутую в колене, к её ногам, почти просовывал меж её коленок. Клеопатра велела сделать надпись, такую: «Здесь погребены Вероника и Деметрий. Они мало прожили. Они любили друг друга. Хайре, путник, прохожий! Хайре, молящийся в храме! Радуйся жизни!» Эта стела дошла до нас и находится в Лувре. Многое из работ Деметрия уцелело и выставлено в Париже, в Лондоне, в Каире, и, конечно, в Александрии...

После смерти Вероники Маргарита впервые запомнила дождь. Казалось, будто в Александрии впервые пошёл дождь. И в городе все вышли под дождь, как это бывает в жарких, тёплых странах. И это не был какой-то бурный дождь, а просто падали частые капли из облаков, из этих туч фиалкового цвета. Уличная пыль превратилась в мокрую грязь. Дети весело пачкали в этой грязи босые ноги, как будто и не случилось никаких казней на большой площади!.. Маргарита царапала на дощечке стихотворение:

Вдруг пошёл дождь

Среди дня

Вдруг пошёл дождь

Мокрая улица...

И вода.

И — никого...

Я помню это унижение,

которое причинили мне

мои враги!

И моя ложь идёт вперёд.

И какая-то война

всё время идёт в моём сердце... [31]

* * *

Ни Авла Габиния, ни Марка Антония Маргарита не запомнила. Вернее всего, она их и не видела... Отец ей солгал но потом он ей говорил, что солгал ей, потому что не хотел тревожить её, тогда больную. Он солгал ей, будто римляне уехали. Авл Габиний, будущий проконсул Сирии, оставил в Египте часть своего войска. Считалось, что римляне должны быть защитой для царя Птолемея Авлета и его наследников... Александрия, в свою очередь, должна была содержать этот римский гарнизон...

Птолемей Авлет приказал казнить не всех друзей Вероники. Многие из них, и Филодем в их числе, покаялись и были прощены царём. Птолемей Авлет объявил свои «декреты человеколюбия», то есть эти самые «Филантропа», то есть простагмы, провозгласив амнистию всем сторонникам Вероники, но кроме тех, разумеется, которые были сразу казнены. Также были прощены недоимки мелким землевладельцам, а налоги полагалось взимать в течение года сниженными. Смута в Александрии отозвалась в далёких провинциях, где плохо представляли себе обоснованность прав Птолемея Авлета на египетский престол, равно как и обоснованность прав его старшей дочери Вероники, но тем не менее вспыхнуло несколько стихийных, что называется, восстаний, которые Птолемею удалось остановить именно посредством обнародования простагм, объявляющих о снижении налогов. Также были дарованы новые льготы старинным египетским храмам и жрецам, в особенности потомкам древних жреческих родов. Увеличена была оплата службы воинам из числа египетских аборигенов. На стенах домов появились надписи о благодетельности правительственных мероприятий, о величии и мощи Птолемеев, проявлявших и продолжающих проявлять снисходительность и внимание к простым людям, занятым тяжёлым трудом. Постоянно подчёркивалось, что меры, принимаемые правительством, продиктованы заботой о подданных. Римский гарнизон разместили неподалёку от Асьюта, куда доставляли припасы, а также устроили несколько домов, где содержались продажные женщины. В сущности, царь с большим удовольствием отослал бы этих солдат назад в Рим, но вот этого никак нельзя было совершить, потому что Птолемей Авлет оказался связан с Римом некоторыми кабальными обязательствами, то есть вернее, оказался связан Римом. Но об этих обязательствах отец не говорил своей старшей дочери, то есть той, которая теперь осталась старшей, Клеопатре-Маргарите. Она не знала об этих обязательствах. Зато теперь Маргарита и Арсиноя-Кама хорошо понимали, что у них есть мачеха, царица Татида. Птолемей, всегда меланхоличный, всегда с этим глубоким и чрезвычайно печальным взглядом мученика, лавировал между так называемой египетской партией, то есть партией родичей Татиды, и своими греко-македонскими и сирийскими приближенными, словно большое толстое морское животное, какой-нибудь Тритон с рыбьим хвостом вместо ног, сын Посейдона, неуклюжий на суше, но ловко вьющийся жирным телом и бьющий хвостом рыбы в морской воде. Птолемей часто совещался с братом Татиды, призывая на эти интимные собрания также и Потина и Теодота. Царь фактически сумел убедить этих людей в своей почти полной зависимости от них. В то же время он осторожно внушал им, что эту зависимость следует всячески скрывать, для того чтобы влияние египетской партии не раздражало александрийцев. Кроме того, он давал им понять, что в будущем, когда власть перейдёт к его старшему сыну, Египет может стать уже совершенно египетским! И они были достаточно умны, чтобы понимать полную для них бесполезность преждевременной смерти царя Птолемея Авлета, который и без того частенько прихварывал и несколько раз даже был тяжело болен.

Теперь, после возвращения царя в Александрию, торжественные приёмы устраивались в положенные издавна дни. В парадном зале принимали придворных и представителей провинциальной знати. Царь и царица сидели на парадном троне. Птолемей одет бывал в традиционный наряд диадоха — полководца-преемника великого Александра — пурпурное одеяние и серебряная диадема. А рядом с ним Татида — живое повторение супруги какого-нибудь славного фараона — длинное платье с бахромчатыми рукавами, золотой венец поверх пышного парика. Птолемей наново ввёл и давний египетский обычай явления правителя с семьёй на особом балконе.

Татида оставалась непроницаемой, как всегда. Нельзя было понять, о чём она думает, чего хочет. Ни малейшей враждебности к Маргарите и Каме она не проявляла, но, естественно, держала себя величественно, как единственная супруга царя и мать наследников престола. Когда Маргарита совершенно поправилась от своей болезни, она должна была явиться в парадный зал, таково было приказание царя. Хармиане было передано, чтобы царевну одели в строгий греческий костюм, то есть, в сущности, македонский, — белый пеплос поверх широкого хитона, льняного тонкого, ярко-жёлтого, строгий узел волос на затылке, открытый лоб, никаких серёг и ожерелий. Младший принц появлялся в парадном зале, обутый в македонские военные сапожки, а на груди старшего мальчика Птолемея красовалось традиционное фараоново широкое ожерелье из тонких золотых пластин. Приёмы эти для Маргариты сразу сделались мучением. По правую руку от тронного кресла царя и царицы сидели мальчики. Слева помещалось кресло для царевны Клеопатры. Она невольно искала взглядом Каму. И не находила. Камы-Арсинои не бывало в парадной зале и на парадном балконе. Маргарита не решалась прийти в покои сестры. Спустя дней десять после своего выздоровления Маргарита через Хармиану попросила отца об аудиенции. Царь принял её в своём рабочем кабинете. Его лицо выразило радость, хотя глаза смотрели печально. Маргарита чувствовала его парадоксально родным, близким... Она старалась говорить спокойно. Сказала честно, призналась, что боится родичей Татиды. Отец принялся жестикулировать, уверенно, несколько снисходительно убеждал её, что боится она напрасно...

— Тебе нечего бояться! Всё будет хорошо. Я позабочусь. Только верь мне. У тебя всё будет. Я сделаю тебе много подарков...

Она ждала его молчания. Он понял, что она ждёт его молчания, замолчал, ждал... Она спросила, почему Арсиноя не появляется на официальных приёмах...

— Ты не должна думать об этом. Я позабочусь и о ней. Я знаю, что я делаю! Слишком долго было бы объяснять...

Конечно, она знала, что он ничего не станет объяснять ей, и потому не просила объяснений. Было понятно, что Арсиноя унижена. И надо было нарочно не приходить в парадный зал! Но Маргарита приходила, хотя собственное слабоволие было ей противно, и она не могла принудить себя говорить с Арсиноей...

Отец приказал вычеканить две монеты. На одной было изображение его головы в профиль, на другой — два профиля — его и Татиды, причём царь изображён был в диадеме, а царица — в египетском парике... Птолемей Авлет был очень религиозен, по часу в день он исполнял на флейте мелодии ритуальных гимнов перед скульптурами Артемиды Охотницы и Диониса Увенчанного. День царя начинался рано. Если он не проводил ночь в спальне царицы, то в его спальный покой утром являлись наиболее приближенные к его особе придворные, называемые «друзьями царя», и присутствовали при его одевании. Впрочем, Птолемей Авлет оставался ночью с царицей очень редко. Врачи говорили ему, что близость с женщинами может сильно повредить его и без того слабому здоровью. После церемонии одевания Птолемей переходил в кабинет, где занимался перепиской, рассматривал законопроекты и проч. С Римом его связывал постоянный обмен посланиями. После смерти брата, остававшегося номинальным правителем Кипра, включённого в состав Римской республики, Птолемей усиленно добивался возвращения этого острова Египту, но добивался осторожно, используя то и дело всевозможные дипломатические увёртки. Завтракал царь попросту, старался побыстрее покончить с едой. Затем отправлялся в зал для приёмов, принимал послов и представителей провинций. Часто приезжали к нему из Рима. После аудиенций послам и прочим официальным лицам следовали аудиенции частным лицам, являвшимся со своими жалобами на чиновников. Обед подавался поздно, в большом столовом покое. Царь обедал в окружении приближенных, тех самых «друзей царя». Царица и дети должны были обедать — каждый — в своём отдельном столовом покое. Штат прислуги при Маргарите был по приказу царя расширен, но она должна была вести замкнутый образ жизни. Ей запрещалось выезжать в город и приглашать во дворец своих бывших одноклассниц по Дидаскалиону. Она убивала время за чтением, писанием стихов; также ей позволено было прогуливаться в саду, но всегда в сопровождении Хармианы и рабынь. Однажды в её покои явились стражники Птолемея и увели Ирас, которая подняла отчаянный крик. Маргарита кинулась к отцу, но он принял её лишь через два дня. Она не сдерживалась, горько плакала, умоляла вернуть ей Ирас. Отец хмурился и говорил, что царевне не подобает иметь рабыней такую татуированную дикарку. Маргарита сбивчиво рассказывала о том, как Ирас любит чтение, и в особенности сочинения философов...

— Где она теперь?

Птолемей отвечал, что Ирас отдана в покои царицы. Маргарита так плакала, так умоляла, так — наконец! — пригрозила покончить с собой, если ей не вернут Ирас, что отец обещал... Ирас возвратилась измученная, на спине её были шрамы от жестокого бичевания.

Теперь Маргарита узнала от Ирас кое-что любопытное о дворе Татиды. Начальница рабынь царицы требовала по её приказу, чтобы Ирас прыгала, бегала на четвереньках и издавала при этом звуки, подобные звериному вою. А когда Ирас отказалась храбро и отчаянно, её били ремнями из крокодиловой кожи и запирали в подземную тюрьму для строптивых рабов. Царицу она ни разу не видала, но наказывали её по приказу царицы!.. Маргарита обнимала Ирас, но та шептала, что надо быть осторожнее, потому что новые рабыни царевны — на самом деле глаза и уши царя! Маргарита возмутилась:

— Да ведь все знают, что александрийские уличные мальчишки подставляли ему свои зады! Это сейчас он такой строгий, потому что больной... А ты будешь спать в моей спальне всегда, все ночи, когда я только пожелаю!..

Маргарита уже совсем выздоровела, уже никого не боялась, даже Татиды! Она побежала в покои отца, не испросив предварительно дозволения, кричала, требуя аудиенции. Царь сам вышел к ней и повёл к себе. Приказал подать кушанье в малый столовый покой... Маргарита была дерзка, заявила, что нечего следить за ней...

— Захочу — буду совокупляться с Ирас, а захочу — с кошкой Баси!..

Отец покривил губы, потом усмехнулся и махнул рукой... Через день в его покоях устраивались интимные приёмы, во время которых приближенные пели, танцевали поочерёдно, читали стихи. Сам царь играл на флейте. Все знали, что он порою уединяется с Акилой, которому пожаловал пурпурный парадный плащ; от этих сеансов уединения никакие врачи не могли отговорить Птолемея Авлета!.. Маргарита бранила себя в уме; ведь она же сумела вернуть Ирас, а вот настоять на присутствии Арсинои в парадном зале... Мне всё равно? Я ведь не привязана к ней... И всё равно я себя немножко ненавижу за это!..

* * *

Не прошло и года, как отец объявил ей, чтобы она готовилась:

— Для тебя отделали хороший загородный дом с садом. Завтра тебя отвезут туда... — Он отводил глаза, не смотрел на неё. Она подумала, что он всё-таки хочет сделать её своей... женой?.. И такое случалось у Птолемеев. И у прежних правителей Египта, у фараонов... Да и ей хотелось стать женщиной. Хорошо, пусть это будет отец, так она начнёт. Этот союз уравняет её с Татидой... А потом, потом... Она встретит своего Деметрия!..

Её везли в закрытой повозке, Хармиана и Ирас были рядом. Следом двигалось ещё несколько повозок, нагруженных. Этот поезд охраняли конные стражи. Конечно, это было очень похоже на свадебный поезд. Хармиана казалась взволнованной, она что-то знала. Ирас подрёмывала.

Это свадьба? — тихо спросила Маргарита.

Хармиана сделала утвердительное движение головой. Маргарита подумала, что свадьба отца и дочери будет устроена па египетский лад. Спустя несколько часов пути за городом они приехали в усадьбу. Угасала вечерняя заря, быстро темнело. Сад и дом окружали мощные стены, сильно благоухали цветы, росло много пальм, а также и персиковые деревья. Ещё в повозке Хармиана закрыла её лицо и голову плотным покрывалом, теперь Маргарита почти ничего не видела. Рабыни подхватили её под руки, обхватили ноги, приподняли, понесли быстро, по коридору, должно быть... В маленьком, ярко освещённом покойчике её выкупали в большой мраморной мойне, надушили благовониями, нарумянили щёки, накрасили губы, подвели глаза, чёрным покрасили ресницы и брови, ладони и ступни ног окрасили в красное. Затем нарядили девочку в тяжёлое платье из материи, плотно расшитой толстыми золотыми нитями. В уши вдели серьги с длинными подвесками, грудь завесили ожерельями, голову покрыли золотым венцом в виде круглой шапочки, волосы заплели в девять тугих кос и покрыли косы прозрачным душистым лаком. Женщины не переставали петь протяжную песню о красоте девушки-невесты:

— Косы твои — долгие реки. Глаза твои — цветы лилейные над водой озера. Губы твои алые, словно кровь лани. Руки твои — цветочные стебли. Груди твои — серебряные щиты. Пупок твой — жемчужина. Женское твоё место внизу прекрасного живота — влажная пещера глубокая, мёдом и благовониями наполненная...

Они, пританцовывая, принесли красный брачный ковёр и бережно обернули её, стоящую прямо, этим ковром. Снова подхватили под руки и за ноги, понесли. Почти бежали. Поставили посреди зала. Светильники и лампы сияли. Отпахнули ковёр. Она невольно зажмурилась и вспомнила Веронику, но тотчас постаралась забыть её, не думать! Сейчас она не должна ни о чём думать! Она должна только ощущать своё тело... В зале собралось много людей. Глаза щипало, потому что веки были окрашены едкой чёрной краской. Она узнала нарядного Потина с его выражением обиды на круглом лице одутловатом. Увидела Теодота, глядевшего с насмешкой. Не было ни отца, ни Татиды, ни Хармианы. Маргарита насторожилась, стукнуло сердце. Углядела писца, скрестившего ноги перед подставкой, готового к труду письма. Серьёзный бритоголовый человек в белом одеянии жреца двинулся к ней. Она поняла, что брачный обряд сейчас начнётся. Невольно она повернула голову, хотя этого не полагалось; ожерелья сильно, громко звякнули. Теодот самолично отвёл завесу, открылась узкая дверь... В залу вступил десятилетний брат Маргариты, старший сын её отца... Она уже знала, что с этим мальчиком она, пятнадцатилетняя, вступит в брак. Это было правильное решение её отца. Он поступал согласно обычаю; более того, он соединял две династические ветви — собственно македонскую и египетскую. Потом она узнала, что отцу пришлось дипломатично, учтиво, но жёстко преодолеть сопротивление родичей Татиды, которые, конечно же, не хотели этого брака!.. Отец был прав, но отец снова обманул её! Она понимала правоту своего отца, но ей хотелось закричать, срывать с себя одежду и украшения... Усилием воли она подавила отчаянное это желание. Стояла прямо, замерев. Мальчик, тоже увешанный ожерельями, на лице — румяна и чернота бровей и ресниц, увеличенная, усиленная краской; голова покрыта золотой диадемой... Он ступал мелкими шажками, боясь запутаться случайно в этом длинном золотом наряде жениха... Он встал рядом с невестой. Женщина позади неё велела ей шёпотом, чтобы она протянула жениху руку. Он протянул руку невесте. За ним стоял Потин. Теодот набросил на сплетение детских рук брата и сестры лёгкий плат прозрачный. Жрец начал говорить... У неё шумело в ушах; она уловила только то, что отец, «великий царь», дарует её брату-супругу титул Птолемея Филопатора, а ей — Клеопатры Филопатры. Она понимала, что отец хочет этим титулованием подчеркнуть: они оба всем, что есть в их жизни доброго, важного, обязаны ему!.. Жрец провозгласил благословение богов над супружеской царственной четой — «... Клеопатра Филопатра, дочь великого царя Птолемея Авлета...» Зазвучали объявляемые пункты брачного договора, писец записывал... Она расслышала, что эта загородная усадьба, где сейчас происходит бракосочетание, даруется ей отцом как свадебный дар...

Новобрачных Теодот, указывая рукой, направил к тронному креслу, пышно убранному. Они воссели и торжественно принимали церемониальные поздравления. Затем одна из женщин сделала Маргарите знак подняться. Маргарита встала. Её снова обернули ковром и унесли...

В прежнем покойчике она наконец-то увидела Хармиану, кинулась, обняла, заплакала... Хармиана молча гладила её по голове. Потом женщины принялись, окружив девочку-жену, раздевать её, разоблачать от брачных одежд, смывать едкие краски с её лица, расплетать косы... Самая старая из этих женщин, старшая, начала говорить грубоватые слова положенного наставления невесте перед началом первой ночи... Маргарита крепко прижала ладони к ушам. Ладони и ступни должны были оставаться окрашенными... Она знала, что в соседнем покое раздевают её брата-мужа. Её в лёгком хитоне повели в брачный покой. Оставили. Успела заметить тревожный взгляд Хармианы. В брачном покое, на краю широкого ложа, застланного красным покрывалом, сидел её брат-муж, мальчик в тонкой рубахе, которого она плохо знала. Он сидел, опустив голову. Его чёрные волосы были острижены очень коротко... Он поднял голову и посмотрел на неё. Взгляд его был неробкий, сердитый, с вызовом, но всё же взгляд мальчишки, подростка... То, что затем случилось, она запомнила смутно... Он оказался неожиданно сильным, хватал её грубо за руки, пытался обхватить, повалить... Она вырывалась, царапалась, толкала его, оттолкнула на постель, выбежала из спальни... Хармиана ждала в коридоре, у двери, обняла накрепко свою питомицу, повела в объятии... Маргарита заснула на полу, на ковре, а её Хармиана сидела рядом, поджав ноги, и не отпускала её горячей руки... Церемонии торжественного представления новобрачных матери молодого супруга не было. Маргарита проснулась поздно, хмурая, её умыли, переодели в новое платье. Хармиана сказала, что надо идти к отцу. Значит, отец был здесь! Или приехал сейчас?.. В комнате отца уже стоял молчаливый мальчик-супруг. Она увидела на его лице несколько подсохших за ночь царапин. Глаза отца были печальными, лицо — весёлым парадоксально.

— Она ещё будет твоей! — утешал он сына. — Ты ещё мал для настоящих брачных ночей! — Клеопатра, сама не зная, почему это, подошла почти близко к мальчику, он не посмотрел на неё. Отец говорил: — Потерпи, дитя, потерпи года три!.. — Отец засмеялся, он, в сущности, редко смеялся. — Потерпишь?.. — Во взгляде отцовом странная пытливость вдруг смешалась с какою-то пылкой доброжелательностью, тоже странной. Он глядел на сына. Ждал. Но ждать пришлось недолго. Птолемей Филопатор кивнул, тоже хмуро. Отец быстро провёл ладонью по его чёрной маковке, несколько раз... — Иди, ступай, мы уедем сегодня...

Мальчик вышел, так и не поглядев на сестру-супругу... Теперь отец обращался к дочери...

— Корион му! Девочка моя!.. — Он, плотный, толстый, в сущности, подкатился к ней, поцеловал в щёку, мокрыми губами клюнул. Кожа над его верхней губой кольнула её щёку острой щетинкой. Пахнуло вином и плохими зубами...

Почему-то она сказала, отстраняясь:

— Разве был пир? Я не слышала...

— Не было пира, — отец оскалился, улыбки не вышло. — Я выпил немного, всё же в первый раз... женю сына, дочь замуж выдал... Потерпи и ты! Он хорошим будет мужем, сильным парнем!.. Л здесь всё твоё, твой дом, усадьба... тебе!.. Я сегодня увезу всех!.. Отдыхай! Делай, что хочешь! Здесь хозяйка — ты!.. Дом, сад, все рабы в придачу!.. Твоё!.. что хочешь...

В первый раз в своей жизни она была совершенно свободна. Хозяйка своего дома! Дом, хозяйство царевны!.. Хармиана, Ирас были при ней. Почему отец так настойчиво говорил ей, что она... свободна?.. Может быть, он думал, далее и хотел, чтобы у неё был теперь любовник? Почему вокруг никого нет? Какая тоска! Теперь она свободна. Можно взять на свою постель даже какого-нибудь сильного раба! Но она не хочет... Её брат и сейчас противен ей. Что будет через три года? Или через два? Какая тоска!.. Почему ей не хочется быть с мужчиной?!.. Л если бы с таким, как Деметрий!..

Она бродила по саду. Усадьба охранялась. Она знала, что её отсюда не отпустят. Отпустят, когда отец позволит! Через ночь, почти еженощно, она звала к себе Ирас. Тёрлась грудями, животом о её худое тело, целовала щёки, глаза, высовывала язык, лизала твёрдые скулы, которые звала «гиперборейскими»...

— Наверное, мне никого не надо, кроме тебя!..

— Ты влюблена в мертвеца! Деметрия нет! Не ищи такого, как он!.. Нам надо бежать!..

— Куда? В твою Гиперборею? — Маргарита улыбалась почти устало.

— Нет! — горячо шептала Ирас. — Надо собрать драгоценности, нанять корабль... Ты, я, Хармиана, она не бросит тебя!.. Надо бежать в Индию! Ты в зеркало смотришься? Ты красивая. Покори какого-нибудь индийского царя! Вернись в Египет с его войском. Потом ты покоришь Рим и всю вашу Ойкумену!..

— А твою Гиперборею?

— Теперь не время быть насмешливой!..

— У отца повсюду глаза и уши! Как нанять корабль, чтобы он не узнал?

— Мы придумаем...

— Да, я подумаю!.. — Маргарита вскакивает, стоит на постели. — Дай мне зеркало, то, в серебряной рамке...

Смотрелась в зеркало. Вдруг видела себя красивой. Вдруг чувство такое приходило, что в будущем ожидает счастье. Была благодарна своей Ирас. Стала обдумывать идею Ирас о бегстве, Хармиана ничего не знала. Почему-то хотелось длить эти размышления о бегстве, и нет, даже и не о бегстве, о подготовке к бегству! Длила эти размышления один месяц, потом другой... Потом вдруг посмотрелась в зелёном платье в большое зеркало и увидела в полированной бронзе взрослую красивую девушку. Рассматривала её. Улыбнулась ей. Потом вдруг подумала, почему отец не приезжает сюда, в усадьбу? Почему не присылает за ней? Что там, в Александрии, происходит? Но ведь отец любит её, отец не даст её в обиду! Отец призовёт её, когда решит, что она должна быть, жить в Александрии!.. Позвала одного из рабов, рослого африканца, о котором порою думала, что надо уложить его к себе на постель и пусть он лишит её девственности... Но по-прежнему спала только со своею Ирас... Приказала ему отвезти письма в Александрию, отцу... Раб отвечал, что его не выпустят стражники за ворота... Маргарита приказала высечь его. Его увели. Подумала, что, наверное, когда-нибудь решится и уложит его на свою постель. Отменила наказание. Ирас вызвалась отвезти тайком письмо...

— Не говори глупости, Ирас! Я не отпущу тебя. Если тебя убьют, с кем я останусь?..

Минули ещё две седмицы. Отец наконец-то послал за ней, привезли её в Александрию, во дворец. Ничего не изменилось. Только в парадном зале она теперь сидела торжественно на одном тронном кресле со своим братом-супругом. Она заметила, что он быстро подрастает, тянется вверх, удлиняются руки и ноги. Она чувствовала нетерпение. Пусть это будет он! А потом будет тот африканец... С Арсиноей она не виделась. Татида оставалась по-прежнему непроницаемой. Прошло более года. Она жила замкнуто в своих покоях, несколько раз наезжала в усадьбу, отец позволял. Она тоже стала высокой, красивые груди туго круглились; насмешливое, легко ироническое выражение на лице сменило безоглядную детскую улыбчивость. Движения стали такими плавными. Открытый лоб, узел гладкий волос на затылке, чёрные, очень прямые волосы, тоненький пробор, чистое лицо, будто арахисовый плод...

Отец хворал. Очередной приём в парадной зале был отменен. Она уехала к себе в усадьбу, не спросив позволения. Прошло ещё несколько дней. Она приказала подать тёмно-зелёное платье. Пошла в сад вместе с Ирас. Спросила, правда ли, будто гиперборейские женщины удаляют волосы с ног, намазывая ноги сосновой смолой?

— Нет такого, — сказала Ирас. — Пусть волосы растут, не так их много на ногах...

— Фу! — фыркнула Маргарита. — Волосатоногая!.. — Не отходя от Ирас, вдруг быстро подняла платье, высоко, открыв низ живота, и не очень широко расставила ноги, гладкие, хорошие, длинные, и стала мочиться...

Вечером приехал евнух Ганимед, светловолосый, нескладный, он прежде учил Арсиною геометрии, а потом управлял её хозяйством. Ганимед сказал, что отец умер и Клеопатре надо возвращаться в Александрию...

Птолемей Авлет приказал, чтобы его тело было сожжено по греческому обычаю. Потин сомневался, исполнять ли эту предсмертную волю, потому что египтяне, конечно, предпочли бы видеть покойного царя мумифицированным. Но всё же Потин решил, что всё к лучшему. Пусть эти греческие, оскорбительно греческие для египтян похороны царя воспримутся как последнее греческое перед началом постепенного становления египетского Египта, египетской Александрии, становления, возрождения... Обмытое, умащённое елеем мёртвое тело покрыли покрывалом. Клеопатра подошла к трупу, вложила в рот, чуть приоткрытый, мелкую монету. Никто ей не препятствовал. Она и должна была сделать это, она была гречанка, македонка, она и должна была вложить обол в рот мертвеца, чтобы он мог заплатить Харону за перевоз через подземную реку... Явились флейтисты и плакальщицы. Тело затем сожгли, пепел собрали в погребальную урну и заключили в гробницу. На поминальном обеде подавали всевозможные печенья и пироги с творогом, и мясо, приготовленное на разные лады, и колбасы, и жареную рыбу. Пили много вина, разбавленного чистой водой. Говорили речи. Теперь Татида была вдовствующей царицей, а молодая чета — Птолемей Филопатор и Клеопатра Филопатра — сделались правителями Египта. В продолжение девяти дней не происходило во дворце ни приёмов, ни аудиенций. И все ходили в чёрной одежде.

РИМ — ЭТО КРУГ

Рим — это круг. Круговорот

Людей, домов, времён, поверий,

Где, как обойма в револьвере,

Вращается за родом род,

Стремится обмануть судьбу,

Но оказавшись в завершенье

Пред выбранной не им мишенью,

В ствол вылетает, как в трубу...

Лазарь Шерешевский

На десятый после погребения Птолемея Авлета день взяли в свои руки власть Потин и Теодот. Сколько лет они ждали такого дня? Клеопатре передали приказание явиться к новому царю, Птолемею Филопатору. Она вместо этого пошла к Потину, который занял рабочий кабинет её отца, как совсем ещё недавно отец занял покои Деметрия. Потин сразу же принял царицу, не отговаривался занятостью. На его толстом одутловатом лице обычное выражение ребяческой, детской обиды смешивалось с выражением добродушного понимания. Он развёл руками, чуть приподнятыми и скруглёнными. Кажется, с ней уже так говорили, и понимали, и смотрели добродушно, и руками разводили... Это всё уже надоело ей. Она никаких объяснительных разговоров не хотела. Она рта ему не дала раскрыть. Она сразу сказала, что покамест брату-мужу не исполнится пятнадцать лет, она не придёт в общую спальню. И она будет жить, как ей захочется...

— ...вы предоставляете мне свободу, а я вам — взамен — возможность править этой страной...

— На полтора года? — Он иронизировал.

— Если я вдруг умру, — сказала она, — то весь брухионский сброд явится сюда и разнесёт вас по кирпичику, по косточке! — Она стояла, распрямившаяся, молодая, красивая. Собственно, Потин и не собирался убивать её. Сбежится брухионский сброд или не сбежится, но не с убийства царицы надо начинать правление. В конце концов любой сброд возможно успокоить или настроить соответственно. И всё равно, с убийства начинать не надо! И глупые детские ссоры между царём и царицей не нужны Потину и Теодоту. Теодот говорил ему, что эта девка успокоится, когда заведёт любовника. Надо успокоить её, пусть поживёт на своей воле. И мальчишке надо внушить строго, чтобы он оставил жену — ха! — в покое. Надо показать ему, что Египтом правят Потин и Теодот!.. Она, видите ли, даст им эту самую возможность править Египтом! Как будто она хоть что-то понимает в искусстве правления! Потом можно будет убрать её. Ни к чему спешить с этим...

— Я согласен, дадим друг другу полтора года свободы!

— Сделка заключена, — сказала она и ушла. И он понял, что она сейчас гордится собой, потому что ей представляется, будто она победила его, опытного царедворца!..

Она была почти счастлива. Было странное чувство, будто она теперь стала Вероникой, такой молодой, красивой и свободной. Маргарита пошла к морю. Смутно занималось утро. Над морской водой всплывала заря. Всё вокруг медленно окрашивалось этой странной утренней лиловидной, сиреневостью. Луна побледнела и совсем исчезла, и вместе с ней исчезли, погасли огни фаросского маяка. В таких дышащих фиалковых волнах проблескивали желтоватые огнистые блики, и вдруг представлялось, будто пролетают по волнам нереиды, взмахивая длинными волосами-водорослями. На молу так пустынно. Город замер в этих многих снах тысяч и тысяч спящих александрийцев. Они видят последние — перед пробуждением — тревожные сны. Молчание, молчание. Суда вдоль набережной — спящие птицы, снасти усталыми крыльями — к воде. Улицы уходят вдаль. Нет шагов человеческих, не проедет повозка. Александрия — широкое одиночество, город, обезлюдевший много веков назад. Но это неправда. Город скоро проснётся, пробудится. Девушка стоит на песке. Почему не звучат мужские лёгкие шаги?.. Деметрий!.. Нет, она отбросит эту любовь к мёртвому! Она устремится в будущее, вперёд, так быстро, чтобы одежды развевались, взлетая за спиной и обтягивая груди и живот...

Днём она пошла к Арсиное. Ещё недавно она не в силах была увидеть сестру младшую, заговорить с ней, а теперь это вдруг сделалось легко. Арсиноя не показывала себя обиженной. Они сошлись так дружески. Маргарита обнаружила, что младшая сестра тоже очень изменилась. Да, Арсиноя, как прежде, не хотела, боялась стать женщиной, боялась мужчин, собак, темноты, но при этом надумывала что-то своё; и для осуществления в жизни этого своего готова была проявлять храбрость...

— Я не понимаю тебя, — говорила Маргарита, — я не понимаю, как это ты боишься того, чего бояться не надо, и не боишься чего-то важного, чего-то такого, чего нужно бояться!..

Они, как в детстве, сидели в спальне Маргариты, на ковре, поджав под себя ноги, кидали в рот калёные орехи, запивали лёгким вином, одетые в лёгкие домашние платья. Маргарита искренне наслаждалась откровенным дружеским разговором, таким свободным...

— Каждый чего-то боится и чего-то не боится, — Арсиноя отвечала уклончиво. — Мы не должны предавать друг дружку — вот самое важное!..

— У тебя такие детские интонации, серьёзные и детские. Трогательно...

— Ты не воображай себя слишком взрослой...

— Я ещё не взрослая. Ещё не женщина...

— Оставь это! Ты ведь хочешь стать женщиной, стало быть, и станешь!..

— Это совсем не так легко, как тебе кажется, — Маргарита вздохнула невольно.

— Меня другое удивляет, совсем другое! Почему ты настолько доверилась Потину? Или это просто бравада? Ты хочешь показать ему, какая ты смелая и беспечная? Почему твои покои не охраняются? Ты рискуешь жизнью...

Маргарита подумала, что Кама права в этом своём здравомыслии, и вскоре покои Маргариты уже охранялись вооружёнными чернокожими рабами...

Однажды Арсиноя сказала задумчиво:

— Отец не выдал меня за младшего Птолемея...

— Так ведь это хорошо! — удивилась Маргарита. — Женщиной становиться ты не хочешь, зачем тебе быть связанной с мальчишкой, с ребёнком сопливым! Посмотри на меня, я еле отбилась от этого своего мужа! — Клеопатра засмеялась громко, немного нарочито...

— Да ведь отец просто-напросто пренебрёг мною, совершенно пренебрёг, понимаешь! — Кама произносила слова детски-серьёзно. — Оказалось, что я для отца — никто! Я брошена на произвол судьбы. Я хотела бы уехать в Эфес, в храм Артемиды. Я подала прошение в царскую канцелярию, мне отказали. Я послала к Потину Ганимеда; Потин объяснил ему, что это нежелательно, чтобы царские родичи разъезжались из Александрии! Но я — никто в царской семье. Я не имею права участвовать в жизни дворца, но и не могу покинуть дворец...

— Потин слишком много берёт на себя! Царица Египта всё-таки я...

— Ты сама предоставила ему свободу править, и я не советую тебе ссориться с ним. Потому что он страшнее, чем может показаться на первый взгляд!

— Мне он вовсе не кажется страшным! Я всё сделаю для тебя.

— Давай подождём. Всё равно через полтора года тебе придётся делать новый выбор...

— Не напоминай!..

— Я хочу быть с тобой! Ты понимаешь, как ты одинока? Что отец сделал с нами! Что он сделал с Египтом, с нашей страной!..

— Ты говоришь так странно!

— А ты? Разве ты не чувствуешь себя настоящей царицей, правительницей Египта?

— Я... Я слишком много думаю о себе... Ты права.

— Будешь ты женщиной, или не будешь, и как ты будешь этой самой женщиной, это на самом деле совсем не самое важное! Мы — Лагиды, мы несём ответственность за эту страну, за наше царство! Здесь наши предки выстроили город, здесь наша золотая Александрия, наш Мусейон, наша Библиотека! Мы должны хранить, сохранить всё это!..

Маргарита почувствовала, как наполняются слезами глаза. Потянулась к сестре, положила руки ей на плечи, проговорила срывающимся голосом:

— Ах ты, пылкое дитя!..

Арсиноя оказалась хорошо осведомлена о долгах Птолемея Риму:

— Отец продал страну.

— Что нам делать? — спрашивала Маргарита. — Мы с тобой не имеем власти. Разве что, как говорила моя Ирас, бежать в Индию и вернуться с войсками какого-нибудь индийского царя!.. — Но то, что предлагала Ирас, конечно, представлялось теперь всего лишь ребячеством. И ещё: Маргарита не хотела говорить Арсиное о предложении покорить красотой этого самого какого-нибудь индийского царя! Из них двоих красотой отличалась только Маргарита, Ирас это понимала, но Маргарита думала, что вряд ли Арсиноя полагает себя некрасивой, хотя и не желает быть женщиной!..

— Я не могу понять, — говорила Арсиноя, — почему Египет поддаётся Риму, как заяц — волчице! На самом деле у нас огромная армия!..

— Но что мы можем сделать? В конце концов, я начинаю изучать военное дело в Библиотеке! Мы с тобой не глупее Акилы!..

Девушки и вправду принялись за изучение папирусов, трактующих проблемы устройства войска и ведения боевых действий. Маргарита заметила, что работа ума совершенно отвлекает её от мыслей о жизни тела. Маргарита не знала, хорошо это или плохо, но чтение и напряжённые размышления успокаивали.

Маргарита предложила Арсиное возобновить литературные вечера, которые прежде так любила Вероника.

— Я приглашу моих бывших однокашниц по Дидаскалиону, тех, кому я пожаловала титул синдрофисы. Приглашу Полину и Планго...

Маргарита, в сущности, ничего не знала о связях Арсинои в городе и потому удивилась, когда на первый же вечер, устроенный в зале покоев младшей сестры, явились приглашённые Арсиноей два иудейских юноши — поэт, бегун, дискобол, красивый, как возлюбленный Луны Эндимион, Иантис Антониу и Максим Александриу. Арсиноя представила их Маргарите. Чтение ещё не началось, гости обменивались репликами, на низких столиках поставлены были кувшины, наполненные лёгким вином, красивые чаши, блюда с орехами и медовыми пирожками. Гости присматривались друг к другу, не все были друг с другом знакомы... Маргарита отозвала сестру в конец залы и быстро спросила, что означает это приглашение иудеев:

— ...это не принято... это странно...

— Ты полагаешь, нам с тобой нужно поступать именно как принято? С Иантисом меня познакомил Ганимед, он давно знаком с семьёй Антониу, это уважаемые люди, они живут не в еврейском квартале, а на самой аристократической улице Брухиона. А Максим — друг Иантиса, он тоже пишет стихи... Это люди нашего круга, мы можем приглашать их, с ними интересно...

Максим Александриу был тот самый мальчик из еврейского квартала, который когда-то подхватил маленькую Маргариту с разбитой коленкой. Он всегда и хорошо помнил это, но не сказал ей. А она давно забыла и никогда уже об этом не узнала, потому что он не сказал...

Вечер начался. Маргарита послала приглашение и Филодему, но он прислал учтивый ответ, объясняя невозможность для себя прийти своими недомоганиями. Впрочем, Маргарита понимала, что Филодему было бы тяжело увидеть литературный вечер, подобный вечерам Вероники, но без Вероники!.. Читали стихи: сама царица Клеопатра, царевна Арсиноя, Полина, совершенно расцветшая, молодой человек, выходец из очень знатной сицилийской семьи, связанной с Мусейоном, Аполлодор, так и называвший себя Сицилийцем, Планго... Арсиноя с некоторым вызовом в голосе представила собравшемуся обществу Иантиса и Максима. Они также прочли свои стихи. Все приняли их весьма хорошо. Непринуждённость царила. Аполлодор летел пышными — до плечей — кудрями, изящно учтивый. Планго, чудачка, немножко сумасшедшая, хохотала и махала руками, кривила губы, махала головой и трясла подолом... Клеопатра немного волновалась, она впервые вела подобный вечер. Но всё сошло хорошо. Иантис и Максим ей понравились, образованные александрийцы. Спустя несколько дней она приказала начальнику государственной казны выдать ей деньги на обновление старого дворца, небольшого дворца, построенного ещё Птолемеем Филадельфом для его любимой Арсинои; в этом дворце Арсиноя устраивала пиры для своих подруг, женщин из самых знатных семейств Александрии... Однако деньги Клеопатре не выдали. Потин попросил её об аудиенции и заявил при встрече, что страна вынуждена платить Риму долги Птолемея Авлета, и поэтому в казне сейчас чрезвычайно мало средств, но...

— ...царица может занять деньги. Я полагаю, многие богатые александрийцы согласятся ссудить её... А казна сейчас вовсе не в том положении... Мы вынуждены будем решиться на непопулярные меры, увеличить налоги на недвижимое имущество крупных оптовых торговцев...

Эти слова означали, что Потин и Теодот позволяют Маргарите перебраться во дворец, отделанный наново, однако финансировать подобные удовольствия царицы не намереваются... Она от них зависела, от Потина и Теодота. И она, и Арсиноя... Но она найдёт деньги!..

— Ты ничего не поняла! — сказала Арсиноя. — Потин хочет взять на заметку тех, которые ссудят тебя деньгами, взять на заметку как людей нашей с тобой партии!..

— У нас ведь нет никакой партии. Я просто хочу, чтобы мы, я и ты, не жили там, где живут Татида и маленькие гадёныши Птолемеи, и где окопался в кабинете нашего отца Потин!

— Но нам нужна партия...

— Не будем об этом говорить! Всё равно мы встречаемся и говорим с какими-то людьми, и будем говорить, и будем встречаться. А если кто боится, так мы не принуждаем...

— Отец Иантиса может дать нам деньги.

— И прекрасно. Если не боится прослыть нашим человеком, пусть даст нам деньги... Ты не влюблена ли в его сына?

— Это не имеет значения, — отвечала Арсиноя своим обычным детски-серьезным голосом, но не оробела, не смутилась. — Я не об этом думаю.

— Жизнь пройдёт.

— Жизнь пройдёт так или иначе и ничего кроме бесплодных сожалений не останется...

Безусловно, Арсиноя сделалась по-своему чрезвычайно мудрой. Но Маргарита ощущала в этой мудрости нечто ущербное, ущербное, потому что слишком головное, слишком оторванное от этого мощного и непременного бытия человеческого тела...

— Но ты сказала ему, что ты...

— Маргарита, я ни с кем не говорю о любви. И с тобой — тоже!..

Заново отделанный дворец с перистильным двором отличался большим прямоугольным залом, с одной стороны полностью открытым, с потолком сводчатым, а вместо одной из стен был устроен неожиданный проем. Царица устраивала свои литературные вечера или в этом зале, убранном коврами, или в зале с колоннами, в центре которого поставили её любимую вазу с узким узорным горлышком, расписанную красными, позолоченными изображениями петухов... Клеопатра выходила одетая очень тщательно. Хармиана укладывала её чёрные прямые волосы в строгую причёску, так подчёркивавшую свежесть и гладкость молодого лица... Она всё более становилась той женщиной, о которой Плутарх напишет, век спустя: «Красота Клеопатры была не тою, что зовётся несравненною и поражает с первого взгляда, зато обращение её отличалось неотразимой прелестью, и потому её облик, сочетавшийся с редкой убедительностью речей, с огромным обаянием, сквозившим в каждом слове, в каждом движении, ласкали и радовали слух, а язык был, точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад и на любое наречие...» Впрочем, этот знаменитый греко-римский историк не мог, разумеется, видеть Клеопатру и говорить с ней, он не был её современником. Отчасти он путает Клеопатру с её сестрой Арсиноей, которая действительно не отличалась красотой; отчасти же, как многие мужчины, принимает тщательную строгость одежды и украшений за отсутствие яркой красоты...

Теперь Клеопатра охотно беседовала с Максимом Александриу, который всегда говорил с ней каким-то неуверенным голосом, чуть не заикаясь, но на самом деле уже складывался его жёсткий характер человека, уверенного в своих словах и поступках. Она являлась его слабостью, но он так умело это скрывал, что она и не догадывалась и не чувствовала... Говорил он интересное, занятное. Рассказал о восстании рабов в Риме, происшедшем, правда, более двадцати лет назад. Говорил так немного лениво, так чуть иронически... Она сомневалась в способности рабов сражаться с армией...

— ...Но ведь большая часть рабов не родилась в рабстве. Предводитель восстания был, до того как попал в плен, полководцем фракийцев[32]...

— Варвар чуть не победил армию Рима!

— Его цивилизовали в школе гладиаторов. Царица слыхала о таких школах?

— Царица слыхала... — Клеопатра подхватывала и обнажала его иронический тон...

— Римская республика умирает, — говорил Максим.

Она говорила смело, не боялась показаться циничной...

— Что-то долго умирает Римская республика! Может, это и не агония, а родовые схватки. Как бы не родилось что-нибудь страшное для Египта...

Она расспрашивала его об иудеях, об их нравах и обычаях. Он отвечал внимательно, сторожко. Сказал, что иудеев много в Риме, потому что римский полководец Гней Помпей покорил страну иудеев...

— ...но там не было особенного сопротивления...

— Почему?

— ...устали от междоусобных войн...

— Можно ли считать, что иудеи на стороне Рима?

— Те, которые живут в Александрии, будут на стороне Александрии!

— Но всё-таки они чужие...

— Прости, царица, а Лагиды не чужие в Египте? Мы все давно уже не чужие здесь...

— А кто был этот Помпей?

— Он жив. Видишь ли, царица, римляне решили противопоставить Гнея Помпея другому своему полководцу, Юлию Цезарю. Они боятся диктатуры, поэтому сделали Помпея так называемым «консулом без коллеги», то есть по сути диктатором! Но Цезарь не захотел признать диктатуру Помпея. Цезарь завоевал земли галлов и вернулся в Рим с отличной, закалённой в боях армией. Помпей, в свою очередь, отправился в Грецию и собрал армию там. Теперь у них идёт гражданская война...

— И это ты называешь смертью республики?

— А как это назвать, царица?

— Не смертью, а рождением. Быть может, рождением царства.

Он противоречил её словам спокойным, чуть неуверенным голосом:

— Когда-то у них уже были цари...

Маргарита заметила, что Арсиноя не умеет располагать к себе людей. Было понятно, почему. Потому что она не заботилась о своём женском, девичьем обаянии. Маргарита ничего ей не говорила об этом... Арсиноя всё равно не поймёт... Ей кажется, будто можно всего добиться умом и прямотой. А нет!.. Людям нравится видеть красоту, тщательно подобранный наряд...

* * *

В Библиотеке Клеопатра снова и снова обращалась к трудам Арриана и Каллисфена, к их описаниям походов Александра. Греческие буквы на папирусе сливались в тёмную вязь, глаза уставали. Она рассматривала изображения Александра — короткие растрёпанные волосы, огромные глаза, прямой нос... Она обратилась к старинным египетским папирусам фараоновых времён: «...Его величество посылал меня пятикратно водить это войско... Его величество отправил меня... Когда я был дворцовым ачет и носителем сандалий фараона... Затем послал меня его величество в третий раз... начальника чужеземных отрядов... на север в столицу...» Она и прежде читывала эти писания, но теперь она пыталась понять, что же она может из этого всего извлечь для себя...

Решение пришло как будто случайно, определилось одним закономерным, но и случайным происшествием, событием. Скончался священный белый бык, живое воплощение животворящего, благотворящего египетского божества-солнца — Амона-Ра. Жрецам предстояло избрать среди многих обычных быков новое живое воплощение бога и торжественно водворить в один из дворов большого храма. Подобная церемония повторялась почти каждые двадцать лет. Это был чисто египетский древний обряд, собиравший множество аборигенов, приветствовавших священного быка. Лагиды всегда полагали, что не следует вмешиваться в это египетское народное действо своим греко-македонским присутствием. Возможно, полагали верно. Но она решила, решилась поступить иначе... Она примет участие в этой церемонии! Она поклонится богам Египта, народным богам! Она покажет, что чтит обряды египетского народа. И в то же время она всем напомнит о великом Александре, о греко-македонце, которому жрецы Египта открыли тайну его рождения от Амона, воплощения солнца и силы плодородия; о великом Александре, которого изображали двурогим как сына быкоголового Амона!..

Арсиноя одобрила этот план, горячо поддержала и решила показаться народу вместе с сестрой. Одетые в египетские платья старинного покроя, они взошли на палубу священной барки и проплыли по Нилу до Асьюта, а затем возвратились в Александрию. Толпы народа видели их, царицу, супругу молодого царя, и её сестру, царевну. Клеопатра пребывала в состоянии душевной приподнятости, почти нервного возбуждения. Она даже не в силах была следить за ходом сложных обрядов, не улавливала молитвенных слов... Молодую царицу и царевну охотно приветствовали, но между собой слишком многие недоумевали: что означает это участие женщин из дома Лагидов в древнем египетском обряде? Тем не менее дважды, на пристани в Асьюте и в александрийском порту, царица произнесла речь, в которой говорила о единстве египетских и греческих богов, о Зевсе-Амоне, о великом Александре, сыне Амона! Нашлось немало людей, приветствовавших Клеопатру и радостно согласившихся с её словами, особенно в Александрии...

Как ни странно, более всего запомнились обеим девушкам, Арсиное и Маргарите, заросли папируса, длинные стебли тонкие, вздымавшие вверх свои растрёпанные венцы... Отчего-то было трогательно видеть этот будущий писчий материал в виде живых, колыхающихся под ветерком речным растений...

Этот священный бык скончался почти одновременно с Клеопатрой, как и её кошка Баси — олицетворение египетской богини Бастис!..

Возвратившись в Александрию, царица приказала установить в порту стелу с изображением священного быка и высечь иероглифическую надпись: «...Великая царица, госпожа Верхнего и Нижнего Египта, Исида олицетворённая, Клеопатра Филопатра, сопроводила священного быка, живое воплощение Амона, в священной барке Амона...» В день установления стелы она распорядилась устроить в порту выступления музыкантов, певцов и танцоров, и угощение. К её удивлению, Арсиноя не присутствовала. Зато явились Потин и Теодот, стояли вместе с ней на помосте, улыбались... Во дворец она возвратилась поздно, очень усталая, быстро вымылась и легла. Утром вспомнила об отсутствии Арсинои на празднике в порту. Пошла к ней. Разговор был неприятным. Сначала Арсиноя пыталась делать вид, будто нимало не обижена на сестру, но лицемерить умела плохо. А Клеопатра не могла понять, почему обижена Арсиноя. Арсиноя спрашивала, как прошёл праздник. Клеопатра ощущала, будто меж нею и младшей сестрой натянулась тонкая, невидимая тугая нить, и каждое произнесённое слово будто скользит, удерживает равновесие на этой нити...

— Я не понимаю, чем я обидела тебя!

— Не может быть, чтобы ты не понимала!

— Кама, не сжимай пальцы рук на коленях! Какая трагедия успела разыграться с той поры, как мы с тобой стояли на палубе священной барки?

— Ты веришь в священного быка?

— Более — в Исиду! Слышишь, я отвечаю, не задумываясь.

— Ты и вправду не понимаешь, какую обиду...

— Я обидела тебя?!

— Поклянись памятью о Веронике, что и вправду не понимаешь!

— Клянусь! Только это ты оскорбляешь меня, подозреваешь, не могу понять, в чём!..

— Хорошо! Мне и самой трудно говорить. Не обвиняй меня в мелочности. Однако... Ведь ты... В надписи на стеле ничего не сказано обо мне!

Для Маргариты подобное заявление действительно оказалось неожиданностью. Она молчала, но в душе стремительным комом нарастала досада. Досада стремительно обрела голос:

— Почему должно быть сказано о тебе? Надпись говорит о царице. Это совершенно официальная надпись... — Маргарита чувствовала свою уверенность наигранной. В сущности, она даже и колебалась: а если Арсиноя права?.. Но в это время Арсиноя взяла совершенно неверный тон некоторой заносчивости; не потому что была заносчива, а потому что переживала с этой отчаянной горячностью обиду:

— Значит, я для тебя — то самое лицо, не принадлежащее к царскому дому? Даже и не синдрофиса! Лучше бы отец не признавал меня вовсе! Это было бы лучше, чем унизительная половинчатость! Кто я во дворце? Не приближенная царицы, не царевна... Родные моей матери умерли. Даже и рабыни смеются надо мной!..

— Ах, это нытье! Постоянное нытье!.. — Маргарита смотрела на Каму дерзко; в детстве, бывало, так смотрела. Каму пугал такой взгляд сестры... — Может быть, ты и подружилась со мной из корысти? Чего ты хочешь? Говори прямо!..

— И скажу! — Арсиноя всегда была такова: теряла в какой-то миг тяжёлого разговора самообладание и говорила правду, такую правду, какую не надо было говорить! — И скажу! Я хочу видеть тебя царицей, а я чтобы была твоей соправительницей!..

Маргарита всё же немного растерялась. По сути, Арсиноя не сказала ничего дурного...

— Но всё же корысть... — нерешительно произнесла Маргарита. И вдруг и сама выговорила свою правду: — Зачем ты это сказала! Не надо было!

— Я сказала правду! — Арсиноя замкнулась в своём упрямстве, внезапно накатившем.

Маргарита промолчала длинный, долгий миг. Остыла.

— Может быть, это и хорошо, то, что ты сказала мне правду, призналась... — Маргарита хотела было закончить: «...в своей корысти!», но не захотела обижать сестру.

— Мне не в чем признаваться. Мы не на суде. И если тебе не нужна сестра, которая честно дружит с тобой, поддерживает тебя...

— Перестань упрямиться, Арсиноя! Конечно, ты нужна мне. Я совершила ошибку, но уже нельзя изменить надпись, ты знаешь! Было бы странно, если бы я приказала изгладить эту надпись и выбить новую! Но я не собираюсь бросить тебя. Да и о каком моём самовластии может идти речь? Существует мой муж, существует его младший брат...

— А изгнание отца и воцарение Вероники?

— Я покамест не вижу, как бы я могла изгнать моих братьев.

— Будем думать вместе.

— Будем... — Холодность прозвучала в голосе Маргариты. — Но я тебе искренне говорю: ты напрасно говорила со мной так!..

— Было бы лучше, если бы я лгала?

— Не знаю.

Арсиноя поняла, что уже незачем приставать к старшей сестре, говорить ей о своей искренности, правдивости. Теперь можно было только юлить, заискивать, пытаться натужно возвратиться к прежней непринуждённости отношений...

— Но ведь установление стелы — своего рода первый шаг… — начала Кама.

— Не знаю, правильно ли я поступила и к чему приведёт этот шаг. — Теперь Маргарита всё более замыкалась в себе.

— Я с тобой!

— Я знаю...

Не раздумывая, Арсиноя решилась на интимную искренность, желая показать сестре, как откровенна с ней:

— Ты знаешь, — заговорила торопливо, — я совершенно не интересна Иантису...

— Ты царевна, а он всего лишь иудей, переселившийся в Брухион! Прикажи — он будет проводить с тобой дни и ночи! — В голосе Маргариты всё ещё звучала эта холодность. Каме даже показалось, будто сестра произнесла слово «царевна» с явной издёвкой. Но Арсиноя сделала вид, будто не замечает ни холодности, ни издёвки... Говорила лихорадочно:

— ...Дева Артемида! Я хочу, чтобы он любил, чтобы он полюбил меня!..

— Хочешь любви, а призываешь богиню целомудрия! И ничего не хочешь сделать для того, чтобы быть любимой! Не хочешь подумать об одежде и украшениях к лицу!..

— Не хочу притворяться!

— Глупо!

Кама разозлилась и ей стало всё равно, как будут складываться её отношения с царицей-сестрой:

— Как ты хорошо понимаешь любовь! Знаешь, как добиться любви! Умеешь нарядиться к лицу! Только никого не любишь, не можешь влюбиться! Пусть Иантис не любит меня, зато я люблю! А ты никого не любишь!..

Эти пылкие слова не обидели Маргариту, она увидела в них проявление силы, а силу она предпочитала.

— Миримся! — предложила искренне. — Я была не права, ты была не права! Миримся!

— Я была права!

— Хорошо! В следующий раз прикажу высечь твоё имя рядом с моим! Только берегись, как бы это не оказалась надпись о казни царицы и царевны!

— Нестрашно!..

И они снова болтали дружески…

— А ты могла бы полюбить Иантиса?

— Зачем это тебе? Если бы я полюбила, он бы уже никого больше не полюбил никогда!

— А мне хочется, чтобы все любили того, кого я люблю, склонялись бы перед его красотой и талантами!..

— Я никогда не отдамся иудею! — Маргарита говорила без высокомерия.

— Вот и ещё одна твоя глупость!

— А я не понимаю, чего ты хочешь! Быть моей соправительницей? Жрицей Артемиды? Любить?

— Я хочу быть твоей соправительницей и быть жрицей Артемиды. И я хочу любить так, чтобы писать стихи!..

— А на постель вдвоём не ложиться?

Арсиноя отрицательно качнула головой. Маргарита стала смеяться, но Арсиноя не обиделась, а подхватила этот весёлый смех. Они смеялись, как маленькие девочки...

На другой день, вечером, Иантис прочёл одно любовное стихотворение, в котором воспевались красота и необыкновенный ум какой-то дивной женщины, и — наконец:

— ...Я будто весь вошёл в тебя с войсками!..[33]

Стихотворение было написано как монолог полководца или кого-то, желающего сделаться полководцем...

Ночью сёстры обсуждали между собой стихотворение Иантиса.

— ...Не имеет ли он в виду Полину? — спрашивала Арсиноя.

— Я думаю, он говорит вовсе не о любви к женщине, он говорит о своей мечте! В сущности, ты и он — похожи, оба мечтаете... — Маргарита хотела сказать: «о несбыточном!», но проявила благоразумие и не сказала. — ...На этих своих мечтаниях вы и сойтись можете...

— Перестань об этом...

— Я не такая развратная, как ты! — Маргарита смеялась, заражая смехом Арсиною. — Я всего лишь полагаю, что вы можете подружиться!..

— О чём же он мечтает? — Арсиное доставляло явное удовольствие говорить об Иантисе и всерьёз рассуждать о предметах, совершенно простых, как будто они сложные!..

— Ты хочешь стать почти царицей, а он — почти полководцем!..

— Опять смеёшься надо мной, змеючка!..

Они смеялись обе...

— Не змеючка... Не змеючка!.. — повторяла Маргарита сквозь смех прерывистый... — Не змеючка, а живое воплощение Исиды, покровительницы плодородия!.. И не смеюсь, а дружески иронизирую!..

Но ещё через два дня им было уже не до бесед бесконечных девичьих о любви. Явился посланный от царя Птолемея Филопатора и передал царице-супруге Клеопатре Филопатре приказание ехать тотчас во дворец главный и прийти в малый приёмный зал. Она ничего не отвечала, но по уходе посланного немного поколебалась, не стала советоваться с Арсиноей, велела Хармиане распорядиться о царицыном выезде. Заглянула в комнату Ирас, та, развернув широко папирус, читала свой любимый Платонов диалог — «Пир». Услышала шаги, отложила папирус, встала, смотрела пристально, в готовности следовать за своей Маргаритой... Царица коротко сказала, что надо ехать во дворец к царю... Приготовили закрытую разукрашенную повозку... Во дворце брата-мужа Клеопатра быстро направилась в кабинет Потина, то есть в бывший кабинет покойного Птолемея Авлета! Однако стражи очень учтиво сказали ей, что не велено пропускать даже царя и царицу, потому что происходит совещание царских ближних советников о неотложных государственных делах... Она не стала тратить время на споры, а круто повернувшись, двинулась к парадной лестнице, чтобы уйти из дворца. Ирас, Хармиана, три воина из её собственной охраны следовали за царицей. Но никого из дворца не выпустили, уже без каких бы то ни было объяснений... Один из ближних служителей царя, из тех, что ведают убранством дворцовых покоев, кланялся ей и просил настоятельно позволения проводить её в малый приёмный зал. Она сделала повелительный знак своей свите...

— ...Нет, нет!.. Великая царица!.. — Он в перегиб сгибался. — Великий царь желает беседовать с тобой наедине!..

Выхода не было!.. Совсем недавно была она в своём доме, была свободна, просто-напросто жила, и чувствовала солнечный свет, и время двигалось, текло свободное, медленным мёдом... И вот теперь больно для неё сжалось время... И может быть, это её последнее время! Последнее время её жизни!.. Бросила взгляд, переполненный, плещущий в глазах широких отчаянием, на Ирас. Вот её защита — Ирас! Если Ирас ничего не придумает, не найдёт путь к спасению, никто не спасёт Маргариту! Никто не станет спасать! Сейчас убьют! Даже не на площади, как Веронику, а тайно... задушат, наверное!.. Задушат Маргариту!.. А она ещё не любила, не любила так, как Вероника!..

В малом приёмном зале сидел царь-супруг. Ему уже исполнилось четырнадцать лет, пошёл пятнадцатый. Он казался взрослым, едва ли не восемнадцатилетним. Он очень вытянулся со времени той странной свадьбы, это было видно даже когда он сидел. Хрупкость подростка сказывалась лишь в худобе и в некоторой тонкокостности длинных рук, запястий. Маргарита заметила россыпь чёрных точек над его верхней губой — он уже брился, хотя особой нужды в этом, конечно, не было. Почему-то зрелище этих следов тщательного мальчишеского бритья усилило в её душе страх. А чёрные глаза её мужа были глазами уличного александрийского мальчишки. Он хотел быть мужчиной уже сейчас, когда ещё не мог, в сущности, сделаться истинным мужчиной; и потому что он ещё не был мужчиной, он ненавидел женщин за то одно, что ещё не мог сближаться с ними телесно... Маргарита силилась подавить страх в своей душе... Неподалёку от кресла, на котором сидел мальчик в лёгкой одежде, стояли рядом: Теодот, глядевший как обычно, грустновато-насмешливо-умно, и Акила, как всегда щеголеватый и с мечом коротким обоюдоострым на поясе, в узорных серебряных ножнах. Она сразу поняла, что как бы она себя ни повела сейчас, она стоит перед ними как виноватая, и сила — за ними! Сила была привлекательна для неё, но она не хотела покоряться чужой силе!.. Я не умру!.. Ни сейчас, ни потом, никогда!..

А он уже говорил, мальчишеским, ещё не выработавшимся голосом, не сложившимся, не стесняясь Акилы и Теодота:

— ...Ты ведёшь себя как сука! Ты правда думала, что этот твой глупый камень с подлой надписью останется в моём городе?! Сука грязная! Тебя тут сейчас распотрошат и потом в море кинут! Пусть мурены покормятся...

Она вдруг совершенно перестала бояться и ладонь правой руки охватила бедро под шёлком розовым платья...

— Я сука! А ты, щенок, соси мамку свою! А она у тебя пусть отсосёт! Хуесоска, ёбаная в рот!.. — Маргарита ясно слышала свой звонкий грудной голос, громкий. В первый раз в жизни она выкрикивала такие слова! Прежде ей не доводилось даже про себя произносить такое!..

В глазах её уже закружилась пестрота округло... Она слышала его крик: «Акила!..» Она мгновенно представила себе, так прерывисто представила, как её, живую, её живое тело, рубят, рвут, кровянят, превращают в кровавую рваную тушу!..

Она не помнила, не заметила, как ворвался Потин, толстый и быстрый, и туловище толстое ветрено окружили одежды взвившиеся... Он говорил властно и очень громко, а она не слышала... И перед её глазами вертелись по залу брат-муж, Акила, Теодот, Потин...

А потом она уже стояла на парадном балконе. И Потин стоял, толстый, за ней, будто ей нужна была опора и будто она могла опереться на него!.. И толпа волновалась, кричала внизу... Ирас!.. Ирас!.. Ирас встревожила город!.. И Потин уже объяснил громко и спокойно, как будто и вправду ничего не произошло, объяснял, что тревога напрасна, что жизни царицы ничто (и никто, между прочим!) не угрожает!.. И она тоже говорила народу, напрягая голос, говорила, что её жизни ничто (и никто, между прочим!) не угрожает!.. И... что она решила предпринять путешествие, чтобы лучше узнать свою страну... И все эти слова она говорила не по своей воле, а по указке Потина... Но потом она не помнила, когда же он успел сказать ей, какие слова она должна говорить, объявить народу...

Потом она двигалась по городу, через площади и улицы, в открытых носилках, и приветственно поднимала руки, сидя... А во дворце, в её дворце, ждали Арсиноя и Максим. Это Ирас, легконогая и сильная Ирас, бежала из Птолемеева дворца и кинулась к Максиму, и почему-то знала, где он живёт... И ему удалось собрать людей... И сейчас Маргарита сидела на стуле, бессмысленно глядя на низкий столик с кувшином и чашками, ломала, нервно вертела-крутила пальцы, и повторяла о своём брате-муже:

— ...Гадёныш!.. Гадёныш!.. Гадёныш!..

...потому что Ирас уже показалась ей на глаза; мелькнула и куда-то исчезла. Ей не так-то просто оказалось бежать из Птолемеева плена-дворца. Подбородок Ирас всё ещё был в крови, и сломанный зуб передний болтался-шатался во рту больно, ей пришлось прыгать с галереи высоко... И на всю жизнь у неё осталась тёмная впадинка во рту вместо зуба...

Царь приказал снести стелу, поставленную по приказу Клеопатры, и бросить куда-нибудь на свалку. Он, кстати, оказался прав, стелы этой нет в Александрии, в городе Птолемеев, стела эта давно уже обретается в музее города Копенгагена...

Хармиана, придерживая чашку у рта Маргариты, заставила её выпить вина...

Максим сказал, что уже отдал распоряжение о подготовке к отъезду царицы. Он говорил спокойно, советовал ей уезжать как возможно скорее; но при этом как бы подразумевалось пожатие плечей. Нос у него был крючком и волосы на голове чёрные, коротко остриженные. Она недолюбливала иудеев, но его ценила. Он улыбался быстрыми улыбками и словно бы иронизировал над ней, немножко потаённо, но всё-таки не очень потаённо. Говорил он, в сущности, жёстко. И всё это немного раздражало её. Он будто нечто знал. Но на самом деле не знал. И ни в каких богов не верил. Он всегда был такой. Сейчас она слушала его. Он говорил, что с ней поедут Хармиана и Ирас, что сам он не может ехать с ней, и никто не должен ехать с ней; хотел ехать Аполлодор, но не должен, потому что люди её партии должны оставаться в Александрии... Она уже пришла в себя и спросила насмешливо:

— У меня есть партия?

Он улыбнулся быстрой улыбкой и сказал, что нанял для её каравана отличный отряд воинов, отлично вооружённых, эфесских греков, заплатил им два таланта...

— Я верну тебе твои деньги, — сказала она.

— Это не имеет значения, — заметил он вяловато...

Затем сказал, что она должна ехать в Ашкилон, проводника он уже нанял:

— ...Ашкилон всё ещё наделён правом предоставления убежища — священный город, даже священный и неприкосновенный, со времён Антиоха Кизикского...[34]

— А какой там храм? — спросила Арсиноя. — У какого алтаря искать убежища?

— Афродиты, — коротко отвечал Максим.

Клеопатра улыбнулась.

Худо было то, что они не знали в точности, кто сейчас правит в Ашкилоне...

— ...да это не так важно, — говорил Максим, — важно, что сохранилось право убежища... Допустим, правит римский наместник, римляне не нарушат права убежища...

Маргариту уже захватило желание двигаться, куда-то ехать... Хотелось отправиться в далёкие края, наугад, почти наугад, подобно великому Александру, Неарху, или её предку, Птолемею Лагу... Право убежища? Клеопатра Трифена ведь распорядилась, чтобы её сестру казнили у самого алтаря Зевса-Амона. Это, конечно, случилось давно, и знания об этом были смутны. Во всяком случае, в том курсе истории, который преподавался в Дидаскалионе, о подобных убийствах не упоминалось! Ну и конечно, Потин и Теодот пошлют вслед за ней своих вооружённых до зубов... Но Максим ведь уже нанял ей охрану!..

Арсиноя тоже хотела ехать, но Максим отговорил её с достаточной лёгкостью, указав ей на то обстоятельство, что именно её отъезд может быть воспринят Потином и Теодотом как бегство...

— ...царица отправляется в путешествие, как будто по родной стране, а твой, царевна, отъезд ни Теодот, ни Потин не предусматривали! А если придётся возвращаться?.. А возвращаться придётся, и не непременно триумфально...

Маргарита подумала, что Ирас всегда последует за ней, не размышляя, не сомневаясь, насколько это выгодно... Но ведь Ирас не царевна из дома Лагидов, Ирас в своей жизни фактически не имеет выбора...

* * *

Маргарита хотела выехать ночью, когда прохладно, однако Максим посоветовал в своей обычной манере выехать днём, чтобы жители города стали свидетелями выезда царицы:

— ...так мы выиграем время. Потин и Теодот не осмелятся послать вслед за царицей убийц почти открыто! А там... И вовсе не осмелятся... Им не нужен сейчас громкий скандал с убийством... Они не так крепко держатся... Но оставаться тоже не нужно, незачем дразнить их. Если Потин решил, что ты, царица, едешь, значит ты едешь!..

Но Зевс-Амон, Исида Увенчанная, как это было чудесно, уже сидеть на спине верблюжьей, на деревянном седле, на кошмах и ковровых подстилках, скрестив ноги, и уже раскачиваться в такт упругому шагу верблюда, и видеть перед собой гибкую длинную шею, поросшую короткой шёрсткой, и маленькие уши, и умную кроткую морду, и шерстяные нанизы — шариками, зелёными, красными, синими, — ожерельями на шее верблюжьей!.. И ощущать себя, своё тело, такою лёгкой в просторном белом одеянии из лёгкой шерсти, а голова укутана в белое покрывало, и прикрываешь рот и нос, потому что горячий песчаный воздух... А глаза раскрыты широко, распахнуты, и впивают с жадностью всё, что видят вокруг!.. Верблюды ступают неровной вереницей, гружёные вьюками и сидящими людьми... А в небе медленно движутся неровной вереницей облака, и песок темнеет, вздымается гористо...

Привал, ковровые палатки. Ужасно хочется двигаться, бежать, бегать быстро, как в детстве... Покамест рабыни набирали воду в кувшины из колодца под пальмами, а Ирас распоряжалась о приготовлении обеда, Маргарита смотрела на караванщиков. Самые молодые уже вымылись у того же колодца и теперь шагали, хохоча, к палаткам, и вдруг один побежал быстрыми ногами, развевалась одежда широкая, светло-голубого цвета... За ним кинулся другой...

— Ирас!.. — закричала Маргарита, громко, весело... — Ирас!.. Бежим!..

Так она загорелась и они побежали, устремляясь обогнать сильных юношей. Ирас мчалась и выкрикивала нечленораздельно: «Гу-у!»... И не прерывая бега, сбросила с себя верхнее одеяние, и летела в одной только набедренной повязке-обвязке, стремительно кидая вперёд загорелые ноги... Маргарита в конце концов отстала, запрокинулась назад, смеялась громко, и упала на мягкий песок... Раскинула руки, белые покрывала смялись, открылись растрёпанные чёрные волосы, изумрудные глаза сияли... Небо и песок единой сферой зыбкой всё ещё вертелись-кружились перед лицом, перед глазами, жадно-широко распахнутыми... Но Ирас продолжала бежать и обогнала, не задохнувшись, всех бегунов. Парни отстали и, сгрудившись, поглядывали на неё с любопытством. Ирас повернулась круто, добежала до колодца, затем подобрала одежду с песка, уладила на себе и степенно приблизилась к Маргарите, подала, протянула ей обе руки, подняла... Потом старший караванщик спрашивал Маргариту:

— Великая царица, это парень у тебя в слугах или девка?

— Это моя рабыня Ирас, — отвечала она строго.

— А ты, великая царица, не продала бы её мне? Я бы за такое дорого, хорошо заплатил!

— Ирас! — крикнула Маргарита. Ирас подошла тотчас, короткая чёлка, светлая коричневая, уже тронутая солнцем жарким песков, мотнулась на лбу в такт быстрому шагу. Тёмно-карие глаза — голубовато-белые чистые белки — глянули дико. Мужчина глядел на её татуированное лицо. Маргарита взяла её за руку и сказала ему: — Если мне придётся выбирать для продажи — моё сердце или это существо — я скорее вырежу из груди сердце и вынесу на большой александрийский рынок! — Мужчина осклабился, показывая большие мужские зубы...

Яркие коричневые пески... Вдали песчаные горы — великанскими круглыми грудями жены или дочери или сёстры гиганта... Встречались кочевники, тоже на верблюдах, тоже одетые в белое широкое... Хармиана покупала провизию, махала руками, объяснялась знаками, торговалась... Деньги были... Но Маргарита не боялась, что её караван ограбят, она и не думала об этом, о такой возможности печальной. Она полагалась на Максима, на его выбор. Он подобрал ей хороших стражей!.. Вот уже и дорога прояснилась, расширилась, утоптанная, людская, людная. Двинулись мимо молодой царицы Египта караваны торговые... Вставали крепости, смуглые кирпичные, округлые...

Ашкилон будто лицом поворотился к морю, а спиною, задом, тылом оборотился к сухой земле... Дворец подымался прямоугольной кирпичной башней и вдруг вскидывал над прямыми углами круглую, словно детский кулачок, башенку, высоко поставленную, и оттого снизу, когда глядели на неё, такую маленькую... Вокруг дворца, давней постройки, давно не подновлявшегося, тюльпаны тёмные красные поднялись на стеблях тёмно-зелёных... В городе кварталы глинобитных домов небольших. В покоях дворца полы выкрашены в красный цвет. Обстановка дворца являла занятную смесь новой римской мебели и старинных восточных предметов. Ассирийские табуреты и высокие ложа, иудейские шкафчики с этими резными крашеными дверцами соседствовали с бронзовыми скамьями и плетёными креслами, привезёнными, должно быть, недавно из Рима... В этом странноватом жилище обитали молодые аристократы Иудеи — Иродос и его сестра Саломея. Здесь, в причудливой резиденции, они убивали время на охоте, на пирах, и совершая пешие прогулки по окрестностям или морские — на небольших судах. Собственно, эта пара ожидала, когда наконец Рим примет решение о восстановлении царской власти в Иудее. Возможно было ожидать, что восстановленный царский трон римляне сами предложат занять именно Иродосу. От предыдущей, признанной Селевкидами династии Хасмонеев уже никого не осталось; последние принцы давно погибли, пали жертвами путаных междоусобиц... Иродос и Саломея были ровесниками Клеопатры. Они приняли египетскую царицу доброжелательно, даже хорошо приняли. Она подумала, что, вероятно, Рим не питает к ней враждебности. Если бы подобная враждебность существовала, Иродос и Саломея едва ли могли бы оказать добрый приём гостье. Она подумала также, что Максиму известно отношение к ней Рима. Максим знал, что её хорошо примут в Ашкилоне. Стало быть, имел некоторые источники информации... Иродосу минуло двадцать лет, его сестре — девятнадцать. Ждать решения Рима пришлось ещё десять лет, заполненных разнообразными женитьбами, ссорами с многочисленными родичами и тому подобными домашними развлечениями. Иродос был высок и красив, одевался изящно, как одевались щёголи из Брухиона. Пёстрые полосатые покрывала придавали его сестре вид привлекательный и экзотический, даже и несколько варварский. В честь прибытия гостьи из Египта устроен был турнир. Молодые придворные соревновались в меткости, бросая копья и пуская стрелы из луков. Красивые нарядные молодые женщины, сверкая пестротой одежд, смеялись и вскрикивали, сидя на помосте, нарочно устроенном и защищённом лёгким навесом от солнца... Для Иродоса Ашкилон являлся родным местом, здесь он родился. В дальнейшем этот город оставался резиденцией его сестры Саломеи... Маргарита предалась в Ашкилоне этой жизни, этому лёгкому бытию, полному молодого веселья... Здесь звучал её родной греческий язык, изящный, литературный язык Феокрита и Каллимаха. Иродос и Саломея в своё время читали те же сочинения греческих философов и поэтов, какие читала и Маргарита в своём детстве и в дни ранней юности... О политике не вели речей, но со стороны Иродоса и Саломеи это вовсе не являлось хитростью; молодым людям просто-напросто было не до того! Саломея занята была своим романом с греком Эмисом, внуком торговца духами и благовонными маслами, баснословно разбогатевшего в Сирии. Иродосу также хватало любовниц, но теперь он начал явно ухаживать за египетской гостьей. В этом его ухаживании совершенно не было никакого расчёта политического! Она казалась ему красивой и ему хотелось спать с ней. А то, что она увиливала, не давалась ему, и забавляло его и разжигало. Маленький двор Иродоса и Саломеи звенел смехом молодым, звучали весёлые шутки. Маргарита приняла этот стиль, тоже острила и смеялась. Иродос поддразнивал её, она отвечала остроумно; юноша и девушка делали вид, будто комически сердятся друг на друга. Предметом шуток частенько служила Ирас. Однажды на пиру, когда все уже основательно подвыпили, насмешница Саломея принялась уверять брата, что любимая рабыня гостьи на самом деле мальчишка... Саломея шутила всё более рискованно, намекая почти открыто на телесную связь между Клеопатрой и мнимым мальчишкой! Маргарита очень не хотела покраснения щёк, но покраснела, должно быть, потому что очень не хотела покраснеть! Пытливый, почти серьёзный взгляд Иродоса раздражил её. Он не сомневался в том, что Ирас — существо женского пола, но он, конечно, догадывался об отношениях, связывавших Ирас и Маргариту!.. Он подумает, будто я — настоящая лесбиянка, которой не нужна мужская близость!.. Но ещё ужаснее для Маргариты была его возможная догадка о том, что она ещё не знала мужчины!.. Она посмотрела на него нарочно дерзко, вскочила, крикнула, что сейчас же докажет, или, вернее, покажет всем, что её рабыня — женщина!.. Послали за Ирас. Она тотчас явилась. Все разглядывали её короткий, ярко-синий хитон, подпоясанный по-мужски, её коротко остриженные волосы, татуированное лицо... Мочки её ушей были проколоты. В правом ухе покачивалась длинная серьга с красным камешком. В левое ухо вдета была короткая серебряная подвеска... Ирас встала посреди пиршественной залы, опустив глаза; на лице её возможно было заметить некоторую словно бы тень сумрачной печали, но в этой зале никого не интересовало выражение её лица... Маргарита звонким голосом приказала ей обнажить женское место. Ирас открыла икры и живот, не поднимая глаз...

— Видите! — крикнула Маргарита с каким-то нервическим торжеством. — Видите! У неё нет фалла! В ней ничего нет приапического! Ну же! Кто хочет совокупиться с ней, чтобы убедиться окончательно? Ну же!..

Пирующие обрадовались новому развлечению. Но Маргарита по-прежнему улавливала пытливые взоры Иродоса. Она отвернулась от него, ей хотелось шума, веселья, чтобы он не смотрел так на её лицо!.. Саломея приказала привести чёрного раба и велела ему овладеть незамедлительно рабыней Клеопатры.

— Стоя! Стоя! — закричала Саломея и захлопала в ладоши. — Эй! Только стоя! Не смейте валиться на ковёр!..

Африканец обнажил член и принялся тереть свой член пальцами обеих рук. Его ладони были розовыми, его член также не был чёрным. Клеопатра крикнула Ирас:

— Ну же! Не смей притворяться статуей!.. — Маргарита хотела выглядеть циничной и лихой... Ирас плюнула на ладонь и сунула мокрые пальцы в своё женское место... Член африканца поднялся вперёд и словно бы заострился... Чёрный раб схватил Ирас поперёк туловища, приподнял, охватывая ягодицы, и рукою направил член в её женское место... Маргарита заметила, как вдруг лицо Ирас исказилось гримасой боли. Ирас вскрикнула... Голова её запрокинулась. Спина и зад чёрного раба, мускулистые, чёрные, содрогались, сжимались... Пирующие хлопали в ладоши, подбадривали совокупляющихся криками, возгласами непристойными... Африканец извлёк из тела Ирас свой член, покрывшийся светлой слизью, беловатыми капельками... Ирас упала на ковёр, закрыла глаза... Чёрный раб гордо показывал свой член, удерживая его обеими руками... Он издал странный нечленораздельный крик и улыбнулся белыми яркими зубами...

— Уходи! — крикнула ему Маргарита и повернула голову к Саломее: — Пусть он уйдёт!..

Саломея отослала раба.

— Встань! — теперь Маргарита обращалась к Ирас, всё ещё лежащей с закрытыми глазами. — Встань, сука!.. — Она подбежала и пнула рабыню лёгкой ногой, обутой в позолоченную сандалию... Ирас присела, приложила руки на живот... поднялась с трудом... — Убедились?! — кричала Маргарита. — Убедились?! Это женщина!.. — Маргарита снова ударила Ирас, попала в грудь... — Эй, шлюха! Не смей прикрываться!.. Вы все! Вы не знаете её! Она образованна не хуже иного александрийского философа! Раскрой пасть, сука, и читай стихи! Слышишь! И не смей прикрывать пизду!.. — В сущности, Маргарита не питала к Ирас никакой враждебности. Маргарита никогда бы не стала обижать Ирас нарочно! Однако сейчас Маргариту всё более и более раздражали пытливые насмешливые взоры Иродоса... Он думает, что я никогда не знала мужчины!.. Он думает... Он понял... Он догадался!.. И она уже не контролировала себя, только хотела, желала всем своим существом быть лихой, лихо циничной... Лицо Ирас, казалось, превратилось в маску сумрачного равнодушия... Полуголая, с открытым женским местом, расставив ноги, потому что внутри женского места она чувствовала сильную боль, Ирас начала читать глуховатым спокойным голосом:

— Право, достойны фракийцы похвал, что скорбят

о младенцах,

Происходящих на свет из материнских утроб,

И почитают, напротив, счастливым того, кто уходит,

Взятый внезапно рукой Смерти, прислужницы Кер.

Те, кто живут, те всегда подвергаются бедствиям разным;

Тот же, кто умер, нашёл верное средство от бед... [35]

Один из пирующих, поэт, обратился к Ирас обыкновенным голосом, спросил:

— Это не Эвен Ашкилонский? Похоже на его эпиграмму о Трое...

— Нет, — глухо отвечала Ирас, не переменив позы. — Это Архий Митиленский...

— Стой как стояла! — крикнула Маргарита рабыне и обратилась к задавшему вопрос:

— Кто этот Эвен Ашкилонский? Я не знаю его...

— Он жил несколько веков тому назад, о нём пишет в своём трактате «О богах» наш знаменитый философ Антиох...

— Антиоха Ашкилонского я знаю, — Маргарита отвлеклась от взоров Иродоса и от стоящей на ковре Ирас. — Он ведь был главой Платоновой Академии в Афинах. Давно ли он умер?

— Уже двадцать лет, — сказал Иродос. И снова раздражал Маргариту пытливым и почти ироническим взглядом тёмных глаз...

— У нашего Антиоха учился Цицерон, — бросила Саломея...

Это прозвание-имя — «Цицерон» — что-то говорило Клеопатре, но она не могла сразу вспомнить, кто это и почему она о нём знает...

Впрочем, она об этом Цицероне не позабыла. Ночью после пира она призвала Ирас к себе, исцеловала её страстно, молчаливая, тёрла свои сухие розовые губы о её шею, приоткрывая рот, никак не желавший орошаться слюной; нёбо сделалось до болезненности при глотании сухо... Сплетались горячими руками... Ирас закрыла глаза, катала, перекатывала голову на подушке... Наутро Маргарита спросила, поцеловав Ирас нежно в щёку:

— Ты слыхала об этом Цицероне? Я не могу вспомнить, знаю ли о нём...

— Это самый упрямый из республиканцев, он умеет произносить замечательные речи. Наверное, он плохо кончит. Я думаю, он погибнет вместе со своей республикой...

— С чего ты взяла? Откуда знаешь?

— ...Как всегда! Слышала, читала...

Но какой там Цицерон! Разве сейчас ей возможно было думать о каком-то Цицероне?! Даже если она когда-то и думала о нём, а, наверное, никогда!.. Утром Хармиана причёсывала её тщательно и укладывала волосы в причёску высокую. Полуобнажённые руки украшались змеевидными серебряными браслетами. Хармиана чуть румянила её скулы лёгкой кисточкой и слегка оттеняла губы тонким мазком карминным. В платье жёлтого шелка Маргарита смотрелась в эту полированную поверхность бронзового зеркала. Каким гладким и нежным было её лицо, каким чистым девичьим взгляд чистых зелёных глаз, чуть насмешливый иронически... Завтракали холодной олениной в соусе из квашеного молока и толчёной зелени. С утра пили хиосское вино, водой не разбавляли. Саломея и Эмис целовались влажными от еды губами...

— Иродос! — обращалась к брату Саломея, — Иродос! Ты не пробовал целоваться после оленины в пряном соусе? Это очень вкусно! В особенности если с девицей!..

Маргарита, раздражённая этими намёками, выпивала кубок залпом, вскакивала и убегала... На заднем дворе, чрезвычайно просторном, устроен был зверинец. Несколько львов содержались в просторных клетках металлических, а по двору, обсаженному акациевыми деревьями, бегали прекрасные животные на высоких быстрых ногах, длинношеие, неровно клетчатые, рыжие с белым... Такие яркие!.. Это были жирафы, привезённые из дальних мест Африки... Глядя на их лёгкий бег, Маргарита предложила Эмису и Саломее побежать наперегонки! Тихо, почти вкрадчиво, Иродос произнёс:

— А мне царица не позволит участвовать в этом состязании?

Маргарита сделала быстрый утвердительный знак черноволосой головой... Побежали... Сначала Маргарита смеялась прерывисто. Затем уже не смеялась, чувствовала крепкий мужской запах с легчайшей примесью пота... Он обогнал и её и сестру... И снова они все смеялись... Выезжали на охоту в пустыню, стреляли из луков газелей и антилоп. Загонщики гнали дичь в долину, окружённую крутыми склонами; перегораживали место сетями, укреплёнными на кольях. Выезжали на охоту на особых колесницах. Слуги вели борзых собак, несли в корзинах припасы для пикника... Борзые кидались на испуганную дичь... Маргарита заражалась яростной увлечённостью Иродоса и Саломеи... Брат и сестра стреляли с удивительной меткостью... Раненые животные истошно и предсмертно визжали... Иродос обращался совершенно дружески к египетской гостье и предлагал научить её меткой стрельбе из лука... Она соглашалась, и он переходил на её колесницу... Возничий сдерживал коней... Сильные жаркие руки Иродоса крепко хватали её за локти, двигали уверенно её руками... Летела стрела... Странный, странно живой свист летящих в воздухе стрел... Она томилась. Она соглашалась ехать с ним охотиться на львов. Это была совершенно опасная охота. Маргарита видела его храбрость, это была храбрость уверенного в себе, в своих силах человека, мужчины... Вечерами слушали музыкантов, смотрели, как пляшут полуобнажённые танцовщицы, сильно вращая мышцами крепких животов... Она быстро шла прочь, на открытую террасу, и знала, что он устремляется за ней... Наконец он целовал её, резко впихивал в её приоткрывшийся рот свой горячий язык... Всё его тело, сильное тело молодого мужчины, твердело, и казалось, вот-вот должно было разорвать её женское, открывающееся, поддающееся тело, едва прикрытое тонкой одеждой... Тогда она начинала молча рваться, вырываться... Он, наделённый с избытком этим мужским чутьём, отпускал её... Она бежала стремглав в свою спальню, бросалась на постель и рыдала отчаянно, отчаянно... Она боялась, панически боялась сказать ему, что не может быть с ним, потому что он иудей! Именно это обстоятельство вызывало во всём её существе припадки гадливости. Она знала, что по обычаю иудеев мальчикам, ещё в самом раннем детстве, отрезают частицу мужской плоти, что означает посвящение богу. Ей думалось, что ведь это совсем то же самое, что и оскопление жрецов Кибелы Азийской. Отвратно!.. Взяв с собой одну лишь Ирас, Маргарита внезапно укрылась за городом, в храме священного убежища. Но это не был храм Афродиты или её ближневосточного аналога — Ашеры-Ашторет-Астарты. Это было святилище богини гораздо более древней, поклонение которой зародилось ещё в те дальние-дальние времена, когда люди представляли себе своих богов в обликах зверей или полузверей. Богиня Деркето, высеченная из какого-то странно мелко пузырчатого камня, изображалась в виде зрелой женщины, полулежащей, опершись на локоть; глаза её были сделаны чуть раскосыми, подобно глазам изображений Афродиты, волосы кудрявые были убраны высоко в затейливую причёску, живот и груди были округлыми, но вся нижняя часть тела являла собой чешуйчатый рыбий хвост!.. Она издавна почиталась как покровительница рыбаков, а также и плодородия человеческого и животного, потому что ведь рыбы вымётывают в икре множество зародышей... В жертву Деркето приносили спелые фиги, а также и белых голубей, опять же, как Афродите!.. Глядя на изображение богини, божественной женщины, Маргарита ощутила прилив набожности. Она пожертвовала жрецам две пары искусно сработанных золотых браслетов; затем преклонила колени перед алтарём и, охваченная кротостью, смиренно просила богиню о милости... Величайшая богиня, священное дитя древности, когда люди несомненно были счастливее нынешних поколений, подай мне твою милость! Ежели я не хочу отдаться потомку тех, кто извечно поклонялся тебе, прости меня, ведь он принял иного бога, не терпящего соперничества, а я, видишь, преклоняю перед твоим алтарём колени! Прости меня за то, что я до сей поры не отдалась мужчине, не сделалась матерью, не исполнила законов древних божеств, правивших миром, понимая в точности природу человеческую! Приведи ко мне, на мою постель, славного мужа, который будет любить меня, а я буду любить его! Дай мне детей от любимого мною и любящего меня!.. Дай мне женскую силу... И она сжимала руки, переплетала пальцы, воздевала вверх ладони раскрытые... Богине служили не жрицы, а жрецы, объяснявшие это тем, что рыбаками бывают мужчины, а не женщины!.. Ещё оставалось довольно времени до явления богочеловека, поклонение которому затмило культы прежних божеств Запада и Востока, но его первые спутники и ученики, распространявшие затем его учение, были им встречены на берегу озера, потому что они были рыбаками Иудеи и поклонялись, конечно же, рыбоподобной Деркето! Ихзвали Шимон и Андреас, они уже были разочарованы в простом, как природа, поклонении Деркето, дарующей потомство мужчинам и женщинам и улов рыбакам. Андреас и Шимон желали, жаждали страстной аскезы, транса, когда открываются дивные тайны. Он и его родич и друг Иоаннес[36] дали это братьям-рыбакам. Но в годы жизни Клеопатры, в годы её горя, счастья и надежд, этот богочеловек ещё не явился...

В одном дворовом строении при храме Деркето поместили Клеопатру и Ирас. Хармиана тревожилась о ней. Но ведь гостья Иродоса и Саломеи не совершила ничего непочтительного в отношении гостеприимных хозяев. Напротив! Она поклонилась местному божеству... Теперь ежедневно она припадала к алтарю Деркето, чувствуя, как проясняется рассудок и мысли делаются чёткими... Она припомнила о том, что ни Иродос, ни Саломея ничего не говорили ей о вере иудеев. Она не видела их исполняющими обряды этой веры. То, что она знала об этой вере, заставляло её полагать эту веру враждебной женщинам, потому что эта вера иудеев не заключала в себе милосердных богинь, дарующих милость женщинам, богинь, с которыми женщина может говорить, припадая к их алтарям; нет, этих богинь у иудеев не было, один лишь бог-мужчина, скрывающий своё обличье, а возможно даже и не имеющий никакого обличья, ни звериного, ни человеческого!.. Клеопатра получила много времени для размышлений. Она не допускала к себе Хармиану. Так прошло достаточное множество дней и ночей. Ирас молилась вместе с Маргаритой, но лицо Ирас выражало, отражало некое мрачное равнодушие...

Маргарита покинула святилище Деркето в полной уверенности, что красивый Иродос уже не будет ей соблазном. Саломея встретила её дружески, но Иродоса не было. Маргарита понимала, что Саломея ждёт её вопроса об Иродосе; нарочно не говорит о нём сама, насмешница!.. Маргарита спокойно спросила о нём. Это спокойствие, разумеется, разочаровало Саломею, но она сказала, всё же поглядывая с иронией на гостью, что Иродос теперь не имеет возможности проводить с ними время:

— ...он должен готовиться к поездке в Рим... Маргарита не в силах была ответить словами, только сделала лёгкое движение головой, показав собеседнице тонкий — нитью белой — пробор в чёрных гладких волосах, чуть даже сверкающих... Маргарита думала, зачем Иродос едет в Рим, не связано ли это, его поездка, с ней, с её пребыванием в Ашкилоне... Или он и не едет в Рим, а просто вот решил не видеть её!.. Но теперь она легко и дружески сошлась с принцессой Ашкилона, как в Александрии в своё время сошлась с Арсиноей. Втроём, Саломея, Маргарита и Эмис, играли в мяч. Разъезжали по окрестностям, и даже и достаточно далеко. Весело плескались в тинистой речке Иордан, Саломея рассказывала о царской чете, об Александре Яннае и его супруге Александре[37], правивших в то краткое время, когда Иудея была свободна от власти Селевкидов и ещё не подпала под римское правление... Наконец Саломея рассказала Маргарите, что прежде чем отправиться в Рим, Иродос навестит одно поселение в Самарии, где живёт его наложница, которой он пожаловал титул «малтики» — «царевны», она родила ему полтора года тому назад сына, нареченного греческим именем — Архелай... Маргарита должна была бы радоваться избавлению от соблазна, однако почувствовала обиду! Впрочем, она тотчас поняла, что подобная противоречивость встречается слишком часто и потому вполне естественна!.. Маргарита спросила Саломею о священных книгах иудеев; один вечер они говорили о древних иудейских царях и пророках, отличавшихся смелостью и страстностью. В другое время Маргарита, возможно, принялась бы за серьёзное изучение этих священных книг, тем более, что она уже овладела языком, то есть восприняла от молодых аристократов Ашкилона тот литературный язык, на котором были написаны священные книги... Но теперь она знала, что ей надоело читать, учиться по книгам... И ведь в Библиотеке Мусейона есть прекрасный перевод на греческий язык!..

Маргарита гуляла одна, уходила нарочно в сторону, противоположную от моря. Она шла в своём жёлтом шёлковом платье, иудейка Мири, приставленная к ней Саломеей, держала над головой египетской царицы плоский круглый шёлковый — пёстрого шелка — зонт на тонкой деревянной рукояти. Мири была немая, и это было хорошо. Ирас шла следом за царицей, далеко отставая от неё, по её приказанию. Стражники с копьями ещё отставали от Ирас, так хотела Клеопатра. Шествие медленно приближалось к этому склону каменистому. Клеопатра останавливалась и смотрела вниз. Внизу, среди травянистых зарослей паслись толстые пушистые овцы. Пастух в грубом плаще прижимал к губам простую самодельную свирель, издававшую нестройные звуки...

Здесь, в Ашкилоне, Клеопатра повела свой первый дневник, те самые «тайные записи». И вы не должны полагать, будто дневниковые заметы египетской царицы — всего лишь ловкий (а вернее будет сказать, что неловкий!) ход, приём современного романиста, желающего одарить голосом некое историческое лицо, несомненно существовавшее реально, но всё же безгласное. Нет, подобные своего рода дневники действительно существовали в древнем мире. Вот что, к примеру, пишет Плутарх в своём жизнеописании Помпея:

«В новой крепости Помпей нашёл тайные записи Митридата и прочёл их не без удовольствия, так как в них содержалось много сведений, объясняющих характер этого царя. Это были воспоминания, из коих явствовало, что царь среди многих других отравил и собственного сына Ариарафа, а также Алкея из Сард за то, что тот победил его на конских ристаниях. Кроме того, там находились толкования сновидений, которые видел сам царь и некоторые из его жён; затем непристойная переписка между ним и Монимой...»

Речь идёт у Плутарха о том самом Митридате Понтийском и о жене Митридата Мониме...

Впрочем, ашкилонский дневник Маргариты-Клеопатры более всего описывает красоты и свойства ближневосточной природы. «Тайные записи» Клеопатры опубликованы в 1992 году в нью-йоркском Journal of American Oriental Society. Разумеется, это не подлинник, писанный рукою египетской царицы, но всего лишь одна из копий, списанная, в свою очередь, также не с подлинника, а с копии же. Записи не датированы и разделены интервалами, которые мы заполним многоточиями...

«...из окна — пустыня, похожая на те жёлтые масляные сладости, какие продают в лавках наших александрийских халвичников. Закругления песчаных холмов напоминают рыбьи хвосты. Стою на обочине дороги, вокруг бунтуют зелёные деревья. Глинобитные дома далеко. Доносится крик петуха, он кричит, как безумный... Пыль... Иудеи понаставили во дворах шалаши из наломанных древесных ветвей; это какой-то их обряд... [38] Горы, белый ручей, ветер взвил жёлтые колючки... Оливковые деревья... Провалы внизу и там на другом берегу горы и на них маслины и камни, и до них не добраться. Скалы, как хищные зубы дикого зверя. Мы ехали мимо зелёных зарослей у белой реки. Теперь я смотрю на эту белую реку сверху, как она медленно обходит горы и повыше ярко-красная земля... много тучных маслин... сухая река, птицы ласточки с яркими терракотовыми подкрыльями... В городе случился пожар, ветер с дымом, видела почернелые холмы... Сбор маслин. Палатка, раскинутая под деревом, все камни и ветки сухие и жёлто-серые и коричневые, вспаханные ослом, прогалины между камнями, и только лёгкие и яркие палатки и стук маслин, летящих в них из-под палки с лестницы, крестьяне, приземистые гнутся... Кочевники на верблюдах, будто сделанные из тёмного камня и соли... Ночью при луне иудеи пляшут подле своих шалашей. В кувшинах мёд, на подносах глиняных — белый хлеб... Шалаши из пальмовых веток. Я хотела нарвать дикого винограда, но ягоды иссохшие, пауки съели их изнутри. Коричневый муравей похож на драгоценный камешек... Я измучена. У меня столько врагов. Таял («Длинный» — Ф.Г. — так называет Клеопатра своего брата Птолемея Филопатора) изгнал меня и хочет моей смерти... Меня поддерживает сила духа, унаследованная от предков... В Египте происходит ужасная ложь, будто бы Таял прав. Караванщик привёз письмо от Максима. Сколько ещё времени мне терпеть здесь?.. Как набрать армию? Чем платить? Римская волчица теперь не отпустит Египет никогда... Каждую седмицу — иудейский праздник отдыха, можно есть, пить вино и совокупляться. Саломея сыплет мне в горсть, сложенную корабликом, орехи. Иудейский запрет: нельзя ничего загребать рукой; тот, кто загребает, тот «хаяв» — виноватый. Нужно протягивать горсть — корабликом и пусть тебе насыпают в горсть, тогда ты будешь «патур» — свободен...» [39]

Заметим, что Клеопатра всё же уделила внимание иудейским обычаям, и в Ашкилоне не были им вовсе чужды...

* * *

Республиканский Рим умирал в корчах гражданской войны. Клеопатра ещё не знала, что Гней Помпей, носивший прозвание Великого, окончательно разбивший некогда остатки армии восставшего раба-гладиатора Спартака, победитель Митридата, завоеватель Сирии и Иудеи, двинулся в Египет. В своё время он требовал от сената, чтобы его ветеранов наделили земельными наделами на Востоке, а получив отказ, сделался одним из триумвиров, трёх фактических правителей, вместе с Цезарем и полководцем Крассом. Республика ещё не умерла. Триумвиры ещё не являлись полновластными правителями. Рим переживал некий промежуточный этап своего бытия, республика ещё не умерла, единовластие ещё не установилось. Первый триумвират распался. Цезарь и Помпей вступили в борьбу. Помпей разбил армию Цезаря при Диррахии в Эпире, но при Фарсале в Фессалии потерпел поражение. Помпей решился бежать в Египет Птолемеев, полагая предложить молодому царю помощь в обретении независимости от Рима! Но Потин и Теодот не спешили принять Помпееву помощь, прежде всего потому, что молва о победах его противника Цезаря уже разнеслась далеко. Солдаты армии Помпея также наслышаны были о победах Цезаря. В итоге Помпей очутился в покоях Птолемеева дворца, окружённый вниманием, даже чрезмерным, и лестью, но совершенно уже отрезанный не только от Египта как такового, но даже и от Александрии. В это время Цезарь уже приблизился к столице Птолемеев. Он командовал одним фессалийским легионом, одним легионом, вызванным из Ахайи, восемью сотнями всадников, сотней родосских военных кораблей и несколькими азиатскими кораблями. В обоих легионах набиралось около трёх тысяч двухсот воинов; остальные были больны от ран, полученных в сражениях, и изнурены военными тяготами и долгим путём и потому не могли последовать за своим полководцем. Вблизи столицы Птолемеев раскинулись палатки римских солдат. Подоспели из Азии ещё два легиона, сформированные уже из легионеров Помпея. Солдаты, оставленные ещё Птолемею Авлету, радостно встретили собратьев; эти солдаты подыхали от скуки и не видели для себя никакого будущего. Но движение армии Цезаря несомненно сулило всем участникам этого движения некоторое будущее! Вскоре сделался и первый конфликт с местными жителями. Цезарь запретил легионерам пробираться в Александрию, куда их манили александрийские развлечения. Однако приказ не исполнялся строго. В городе вспыхивали ссоры и драки, римских солдат убивали ночами в злачных заведениях и даже и на улицах. В кварталах Брухиона римским солдатам ставили в вину то, что когда Цезарь совершил парадный выход к своим воинам, перед ним несли фасции — пучки прутьев, перевязанные ремнями, и с воткнутыми топориками — знаки власти, которую ему предоставила ещё живая республика, то есть уже фактически и почти что мёртвая! Александрийцы решили, что подобный выход римского полководца оскорбителен для их царя! Узнав о таком мнении аборигенов Брухиона, Цезарь примирительно отменил выходы с фасциями. Но это проявленное римлянином внимание к александрийским традициям и обычаям не улучшило ситуацию. Цезарь даже отправил в царский дворец посланного, чтобы тот передал молодому царю просьбу о предоставлении аудиенции. Посланный вернулся и объявил полководцу, что советники царя сами желают приветствовать победоносного Цезаря. Спустя короткое время двинулась к лагерю римских воинов процессия — парадные носилки, конная стража — всё, как полагалось! Цезарь также приготовился к официальной встрече...

Рослый раб подставил крепкое колено, на которое Теодот поставил ступню, легко обутую, выходя из носилок. Потин и Теодот торжественно приветствовали римлянина. Цезарь учтиво отвечал по-гречески. Затем Теодот, глядя на Цезаря своим обычным грустновато-хитроватым взглядом, сделал знак доверенному рабу, махнув небрежно пухлой рукой. И вот уже Теодот удерживает обеими руками странной формы сосуд, в котором, кажется, нечто бултыхалось... От сосуда, вернее, из него исходил крепкий запах соли и какой-то гнили... Теодот с усилием некоторым вытянул руки... Цезарь слегка нагнул голову, заглядывая в странный сосуд... Эта ёмкость содержала в себе засоленную голову его политического и военного противника, Гнея Помпея, прозванного Великим... Теперь эта голова уже ничем не напоминала красивую голову живого Помпея, имевшего задумчивое лицо с уже несколько морщинистым лбом... Отрубленная голова не походила на голову живого человека, мужа Юлии, единственной и любимой дочери Цезаря... Потин и Теодот надеялись, что после того, как они оказали Цезарю такую важную услугу, то есть уничтожили его значительного противника, повторится то, что уже происходило при возвращении Авлета, то есть римские войска покинут Египет, а пара легионов по-прежнему будет стоять за городом в нарочно отведённом для того месте. Теодот не сомневался в том, что Цезарь получит рано или поздно полную власть над Римом! И ведь он не может не быть благодарен им, советникам молодого египетского царя!.. И быть может, в обмен на полную лояльность Рим предоставит Египту ещё большую независимость... Разве голова Помпея не стоит совсем небольшого количества благодеяний и послаблений, которые Рим — Египту — конечно же!..

На этом заканчивалось письмо, переданное Клеопатре очередным караванщиком, приведшим очередной торговый караван из Александрии в Ашкилон. Максим писал, что ей следует возвратиться, решиться на возвращение, если она хочет получить власть над Александрией и Египтом! Она хотела получить эту власть, потому что ведь что ещё она могла делать в этой жизни? Клеопатра самим своим рождением была предназначена для власти! Умела ли она властвовать? Но власть получают те, которые хотят получить её, а удерживают те, которые хотят удержать! И причём же здесь это пресловутое умение править, якобы необходимое?! Надо уметь взять власть и удержать, вот что надо уметь!..

Она простилась со своей приятельницей Саломеей и пожалела о невозможности проститься с Иродосом, уже отправившимся в Рим... Снова она проделала длинный путь вместе со своими спутниками, пристроившись к большому каравану. Жадно прислушивалась к вестям, гулявшим по караванным дорогам. Говорили о том, что римские войска стоят под Александрией и не уходят. Но почему? Ведь Помпей убит! Ведь Цезарь явился в Египет, преследуя Помпея! Почему римляне не уходят? На этот вопрос Клеопатра не могла получить внятные ответы. Практичные водители караванов предполагали, что римский полководец решил выколотить из египетской казны все долги покойного Флейтиста! Но что же она будет делать в Александрии? Вступит в борьбу со своим братом? А римляне? Если они примут сторону Птолемея Филопатора?.. У неё нет армии... Но если Максим зовёт её, значит, он всё подготовит! Ему зачем-то нужно, чтобы власть над Египтом и Александрией очутилась в её руках... Зачем-то?.. Конечно же, частица этой власти достанется и ему! Так он полагает, разумеется! И он правильно полагает. Она даст ему власть и даже и много власти она даст ему! Она знает, что он не станет кичиться, выставлять напоказ своё влияние, свою власть, которую она ему даст! Будут видеть и знать её, а вовсе не его! Он не будет, не будет... Нет, он будет всё для неё делать, для своей царицы!..

* * *

Но в Александрии начались разочарования. Караван пропустили не сразу. Воротные стражи долго требовали досмотра вьюков и людей. Впрочем, препирательства носили скорее весёлый, ёрнический такой характер. Стражи стали говорить, что следует осмотреть и женщин:

— Может, это и не женщины вовсе. Может, это солдаты переодетые!

— Чьи солдаты? Откуда солдаты? — караванщик махнул рукой. — Это у вас здесь солдаты! А мне откуда взять солдат?!.

— А помните девку, рабыню Клеопатры? — вмешался другой словоохотливый страж.

— Какая девка! Это парень был!

— В спальном покое царицы?!

— А где же ещё быть ему!..

— Слушай, мужик, а ты не царицу везёшь?

Караванщик хохотал вместе с ними:

— Какую царицу тебе?! Мы — петрейские арабы, нет у нас никаких цариц! Это моя жена!..

— Ты открой лицо твоей жены!

— Чумовой! Не знаешь, какие у них обычаи! Пальцем докоснись до его жены, он тебе шею свернёт!..

Наконец каждый стражник получил от караванщика по драхме. Уже темнело. Караван повернул в Ракотис, где обыкновенно караваны и останавливались. Клеопатра, Ирас и Хармиана, все с закрытыми лицами, остались на большом дроме, на дороге в порт. С ними был всего лишь один воин, из тех, нанятых Максимом. Остальных Клеопатра отослала в усадьбу, подаренную ей отцом. Тогда ещё было, оставалось-то сколько до Александрии!.. Клеопатра хотела, чтобы и Хармиана ехала прямиком в усадьбу. Максим писал, что Клеопатра и её спутники должны сразу же ехать в усадьбу и там ждать. Но Маргарита хотела во что бы то ни стало увидеть Александрию! Хармиана вдруг затопала ногами и требовала, чтобы Маргарита непременно взяла её с собой! Кончилось тем, что Хармиана всё-таки получила от своей питомицы размашистую пощёчину. Но на своём поставила, и теперь стояла рядом со своей Маргаритой.

— Сейчас на мол! — командовала Маргарита вполголоса. — Исида-покровительница! Как я соскучилась по моей Александрии!

— А куда же мы ночью? — настороженно спросила Хармиана.

— Будем ночевать в Ракотисе, в гостинице, — быстро говорила Маргарита, не глядя на Хармиану. — А утром наймём повозку, ты, Хармиана, наймёшь, и поедем в усадьбу. А покамест, Харипп, — она обратилась к воину, — ступай в еврейский квартал, к Максиму Александриу, и скажи ему тихонько о моём возвращении!..

— Распорядилась, как размазала! — хмуро буркнула Ирас.

Маргарита мгновенно повернула голову к ней:

— А тебя давно не били? Я что, по-твоему, глупости делаю?!

— Глупости, конечно! — Ирас дёрнула правым плечом.

— Стало быть, и вы будете делать глупости вместе со мной! Харипп! Мы ждём тебя там, где можно облокотиться на мраморный парапет. Знаешь это место? Оттуда хорошо виден маяк и корабли!.. — голос Маргариты обрёл мечтательность. Харипп отвечал, что это место он знает и постарается как возможно скорее возвратиться...

На молу, когда они добрались, уже было совсем пусто. Маргарита быстрыми резкими движениями рук, путаясь в складках тонкой ткани, откинула с лица и волос покрывало... Ах, какое море в Александрии! Такого нигде нет! Разве такое в Ашкилоне?.. Маргарита оперлась обеими локтями на мрамор парапета, ещё тёплого после заката солнечного. Море звучало своими морскими голосами, корабли отвечали ему странными вздохами-поскрипываниями снастей. Ветер летел высоко под звёздами, тонко посверкивающими, и уносил последние дуновения дневного жаркого солнца... Маргарита дышала, нарочно приоткрыв рот, глаза её смотрели радостно, дерзко, прозрачно-драгоценно-изумрудно...

Добрались до какой-то гостинички в Ракотисе. Здесь, на тёмных улочках, у дверей домишек, играли в кости при свете мутных фонарей. Поглядывали на женщин в сопровождении вооружённого воина. Но приставать не решались. Харипп выглядел внушительно. Возможно было предположить, что он охраняет какую-нибудь состоятельную сводню и её подопечных... Харипп вернулся ведь с известием об отъезде Максима. Клеопатра ничего в ответ не сказала. Ночью сделалось холодно. Хармиана с бранью накинулась на хозяина гостинички и всё-таки добилась того, чтобы в комнату принесли жаровню и ночной горшок. Она сама погрела над жаровней одеяла.

— Здесь гадко, — сказала Маргарита странно задумчиво и присев на деревянную, грубо сколоченную кровать.

— Он тебя не бросит, — Ирас тронула её за локоть.

— Кто? — спокойно спросила Маргарита. Она и вправду не догадалась.

— Этот иудей Максим! Кто же ещё! — Хармиана подошла с одеялом в руках.

— А мне всё равно, — спокойно и несколько меланхолично говорила Маргарита. — Неужели вы думаете, будто он для меня хоть сколько-нибудь важен? Не он, так другой будет помогать мне. Кого-нибудь да поманит призрак власти...

— Лучше, чтобы его, Максима, — вставила Ирас.

Хармиана стелила постель размашистыми движениями. Маргарита прислонилась к стене и продолжала говорить, спокойно и меланхолично:

— А если никто не станет помогать мне, и пусть! Что может со мной случиться? Таял прикажет убить меня? Подумаешь, какое чудо! Царицу убили! Сколько раз уже случалось такое... А сколько раз ещё случится!..

— Пусть боги наставят тебя на ум, чтобы ты не говорила глупых речей! — произнесла Хармиана истово и указала на сделанную постель. Маргарита с какою-то странной покорностью легла и выпростала руки поверх одеяла. В углу комнаты легла на войлоке Хармиана.

— Ирас! — проговорила звонко и полусонно уже Маргарита. — Ты ложись со мной...

Ирас легла скоро. Хармиана повернулась к стене.

— Хармиана, не сердись! — Маргарита зевнула по-детски, — ты знаешь, я люблю Ирас...

Маргарита обняла Ирас так нежно и припала лицом к её плосковатой груди так беззащитно...

Наутро Хармиана наняла повозку. Сели, прикрывая волосы и лица. Харипп, ночевавший со слугами хозяина гостинички, тихо пересказал царице слышанные новости. Собственно, даже и нельзя было сказать, что это новости. Кончилась мощёная дорога, теперь потряхивало. Хармиана сердито одёрнула Хариппа:

— Отодвинься!.. — Она едва не выговорила: «от царицы!». Осеклась и замерла на короткое время...

— Оставь меня, тётка! — Маргарита показала, что она-то не забывает, как надо себя вести!..

Харипп рассказал наново историю поднесения Цезарю головы Помпея...

— ... но Цезарь вовсе не казался довольным и счастливым!..

Повозка остановилась. Проехал небольшой отряд всадников — короткогривые и долгохвостые лошади, длинные копья, шлемы, устроенные так, чтобы прикрывать щёки и лоб, позади седел улажены какие-то скатки...

— Что это? — тихо спросила Маргарита, и сама ответила, не дожидаясь ответа Хариппа, то есть ответила сама себе: — Римляне разъезжают как у себя дома...

Но Харипп не знал, до чего договорились с Цезарем Потин и Теодот...

В усадьбе Хармиана тотчас принялась хозяйствовать. По её приказу выбивали ковры, открывали в гардеробных кирпичные сундуки с бельём и одеждой... Маргарита приняла ванну и ушла в сад. Присела на каменную ограду пруда в тени кокосовых пальм. На большой пальме несколько раз прокричала кукушка... От Хармианы пришла рабыня, спрашивала с поклоном, не согласится ли царица великая обедать сегодня омлетом и жареной курицей, в усадьбе ещё многого недостаёт!.. Сладкий омлет с инжиром Маргарита всегда любила... А в спальном покое Хармиана разложила своими руками подушки в любимых её питомицей зелёных льняных наволоках... Приехал посланный от Аполлодора Сицилийца. Маргарита обрадовалась письму. Аполлодор спрашивал, можно ли ему приехать. Она тотчас написала радостное тёплое приглашение. Оказалось, посланный приезжал уже несколько раз. Значит, Максим передал Аполлодору, что Клеопатра должна вернуться... Она предвкушала интересную лёгкую беседу. Хотелось отвлечься от мыслей тревожных...

Аполлодор приехал на следующий день. Был такой, каким она его знала прежде: изящный, очень учтивый, самую чуточку надменный, смотрел ласково, чёрные кудри отлетали вдоль щёк от лёгкой летящей походки... Уселись на тонких стуликах друг против друга за столиком египетским. На квадратной столешнице выложены были мозаические голубовато-зелёные птицы, распустившие крылышки... Ирас тоже улыбнулась, ставя на стол поднос с двумя кубками и кувшином лёгкого вина и круглой чашей с орехами калёными... Когда она улыбалась, лицо её вдруг, мгновенно делалось будто сверкающим, смешливо лучистым. Но тотчас угасало вновь...

Маргарита наедине с Аполлодором преобразилась в ту самую девушку, которая прежде руководила с некоторой робостью литературными вечерами в своём дворце... Аполлодор сказал, что она прелестна, что ей удивительно к лицу загар, подаренный восточной пустыней... Она весело закидывала его своими поспешными вопросами... Он отвечал охотно, однако тон, принятый им, не становился тоном сплетника... Полина вышла замуж и недавно родила сына... Иантис Антониу проводит много времени в покоях Арсинои...

— ...Неужели Арсиноя?.. — Маргарита оживилась девичьи...

— Нет, нет, — Аполлодор улыбался с изяществом. — Царица ошибается, предполагая, что... Просто-напросто Арсиноя, Ганимед и Иантис образовали нечто наподобие римского триумвирата... — Маргарита коротко и звонко засмеялась. Аполлодор улыбнулся и продолжил: — ... бесправного, впрочем, триумвирата, безвластного, как я это определяю...

— А мой брат, царь..?..

— ...Царевна совершенно независима от двора Его Величества. Она живёт одна, в вашем прежнем дворце.

Ока ни на что не претендует и лишь изредка показывается народу вместе с царём во время официальных выходов...

— Она была бы рада видеть меня?

— Полагаю, встречу возможно устроить... Стоит, впрочем, дождаться Максима...

Маргарита подосадовала на себя. Почему она не спросила Аполлодора о Максиме? Или нет, хорошо, что не спросила! Пусть никто не думает, то есть Аполлодор пусть не думает, будто она зависит от Максима!..

— Откуда же он должен вернуться?

— Из лагеря Цезаря...

Она сама не понимала, как ей удалось не показать своё удивление... А он произнёс интересную новость до того светски, безупречно-легко... Ни единой нотки вызова, ни тени желания хотя бы чуть-чуть поиздеваться над ней!..

Убийство Помпея выглядело в рассказе Аполлодора совсем не так, как описал в своём письме Максим. Аполлодор рассказал, что Помпей отправился на лодочную прогулку, его жена Корнелия и сын Секст отплыли на корабле в неизвестном направлении. Вероятно, они намеревались просить помощи у морских разбойников. Потин, Акила и Теодот также отправились на прогулку с Помпеем, они плыли в обширной ладье, а он — в небольшой лодке с двумя своими центурионами, вольноотпущенником Филиппом и рабом по имени Скиф. Ладья египтян приблизилась к лодке Помпея, Акила предложил Помпею перейти в ладью. Первыми спустились в ладью Филипп и Скиф. Акила протянул руку Помпею. Помпей продекламировал строки Софокла:

— Когда к тирану в дом войдёт свободный муж,

Он в тот же самый миг становится рабом!.. [40]

В ладье Помпей углубился в чтение свитка, он перечитывал речь, с которой намеревался обратиться к царю Птолемею. Вот тут-то Акила и обнажил меч! Но надо знать римлян! Помпей обеими руками натянул на лицо тогу, не сказав и не сделав ничего не соответствующего его достоинству; он издал только стон и мужественно принял удары. Помпей скончался пятидесяти девяти лет, назавтра после дня своего рождения...

— Такой старый!.. — вырвалось у Маргариты...

Она кляла себя в уме всеми гадкими словами, какие знала! Потом увидела, что Аполлодору даже нравится это её проявление ребячества... Она вдруг и, кажется, впервые поняла нечто совершенно обыкновенное, а именно то, что эти проявления детскости, весёлый смех, небрежность — всё это очень идёт к её молодой красоте, и всё это вместе с её молодой красотой является, в сущности, её оружием! Но оружием, которое очень и очень недолговечно!.. Возможно полагать унизительным использование красоты и молодости в отношениях с мужчинами, но было бы глупо не использовать свои красоту и молодость!.. Она заметила, что ей легко рассуждать и, в сущности, трудно действовать... Это потому, что я всё ещё не женщина!..

Помпею отрубили голову, то есть это Акила отрубил ему голову, то есть отсёк мечом. А верный Филипп обмыл тело морской водой и уже хотел похоронить на берегу, когда приблизился один ветеран из армии Помпея и спросил: «Кто ты такой, коли собираешься, приятель, погребать останки Помпея Магна, то есть Великого?» И когда Филипп назвался, этот ветеран сказал, что должен совершить благородное дело — отдать последний долг великому полководцу римлян!..[41]

— Он что, никогда прежде не видал этого Филиппа, приближенного Помпея? Разве это логично? — спросила Маргарита скептически.

Аполлодор улыбнулся:

— Не знаю. Я ведь не был там, я рассказываю с чужих слов...

— С чужого вранья! — Маргарита дерзко, озорно фыркнула. Аполлодор снова улыбнулся ей, даже и ласково...

— А Цезарь? — спросила она. — Расскажи мне с чужого вранья какую-нибудь басню о благородстве Цезаря!..

— Пожалуйста! Мне говорили, будто кто-то, тот же Акила, Потин или Теодот, подал Цезарю кольцо Помпея, на печатке кольца был вырезан лев. Цезарь взял кольцо и заплакал...

— Но это, возможно, и не басня, — сказала Маргарита серьёзно. — Максим писал, что единственная дочь Цезаря была женой Помпея, она умерла. Может быть, Цезарь вспомнил её и потому заплакал... Но почему Цезарь не покидает Египет, хотела бы я знать!..

— Потому что ему интересно беседовать с Максимом, — Аполлодор улыбался. — У тебя ведь нет войска, а у Цезаря есть...

— Я знаю, что совсем небольшое... В Александрии больше... И зачем Цезарь вдруг станет помогать мне?

— Затем, что царь, твой брат, царица, явно склоняется к нежеланию платить Риму долги своего отца!

— Вот об этом я не знала!

— Твой брат стоит перед выбором: или заплатить долги, то есть опустошить казну окончательно и настроить против себя не только александрийцев, но и прочих египтян, потому что ведь ему придётся увеличить налоги; или отказаться платить Риму, опереться на содействие народа, пообещать снижение налогов, сделаться своего рода народным правителем! Выбрать второе — весьма соблазнительно!.. Что же касается армии, то римские легионы закалены в битвах последних лет, а Египет давно не вёл никаких войн! Вот и подумай, царица, за кем останется победа при столкновении двух армий!..

— А долги?

Аполлодор имел в своей натуре чудной навык: ласково улыбаться. Она не всегда понимала, почему он вдруг ласково улыбается. Но всегда его улыбка производила впечатление совершенно искренней...

— Долги заплатит новая правительница Египта!..

— Угу! — Маргарита снова сделалась дерзкой и скептической. — А потом мне же придётся уве-ли-и-чивать налоги! — Она нарочито растягивала певучее слово «увеличивать»... — А потом все возненавидят меня. А потом пойдут восстания, одно за другим. А потом меня случайно убьют во время какого-нибудь весёлого народного египетского бунта! И тут опять явятся римские войска и Египет станет римской провинцией, как Сирия, Иудея и разные там Галлии!..

— Царица страшно умна! — Аполлодор состроил насмешливую, но ласковую гримасу. — Однако я бы внёс поправки, некоторые!.. Ты, царица, платишь долги; налоги, соответственно, вырастают. Но Цезарь оставляет в Египте какое-то количество опытных римских солдат и ты обретаешься под надёжной защитой! Цезарь же, без сомнения, взойдёт на самую высокую ступень власти. А далее?.. Может быть, именно тебе удастся освободить Египет от власти Рима, но не посредством кровопролитий, а через переговоры, искусно поведённые, через дипломатию...

— Через очень духовную связь с Римом!

— Ты иронизируешь, царица, а между тем слишком многое зависит от тебя. То есть, по сути, всё зависит от тебя! Ты даже можешь помириться со своим братом и вместе с ним встать против Рима...

— А подумать я могу? Есть у меня время? — Теперь она говорила с вызовом.

— Завтра я привезу тебе кое-какие сочинения Цезаря, он ведь писатель. Тебе, я полагаю, будет интересно прочесть...

Она откинулась на спинку стула и нарочито раскинула руки, рукава скользнули к плечам:

— Снова читать! — Она тянула слова насмешливо и нарочито плачуще. Затем сказала серьёзно: — Ты знаешь, в детстве я любила читать, любила учиться, но теперь книги вызывают у меня настоящее чувство ужаса, потому что они как будто стремятся заменить собою жизнь!..

— Но ведь чтение и писание книг — это разновидность жизни!..

— Не перебивай меня, я потеряю нить... Ты не понимаешь! Всякий раз, когда я иду, устремляюсь навстречу жизни, иду в жизнь, в эту настоящую, в эту живую жизнь, и вдруг на моём пути вырастает, будто гадкое сорное растение, какой-нибудь папирус или пергамен, и состроив мне издевательскую мину, принимается выдавать себя за жизнь, за жизнь, в которую я так стремлюсь!..

Она говорила страстно. Заметила, что он внимательно слушает...

— Моя царица — поэтическое существо! Никто не принуждает тебя читать сочинения Цезаря...

— Привези мне их завтра же!..

* * *

Аполлодор владел одной из лучших в Александрии частных, домашних библиотек. На александрийском книжном рынке, где он был завсегдатаем, ему знаком был каждый переписчик, каждый библиопол — книгопродавец. Он обменивался интересными сочинениями с другими александрийскими интеллектуалами; первым узнавал о продаже интересных книг из чьей-нибудь известной ему домашней, семейной библиотеки... Эта любовь к чтению и собиранию книг являлась наследственной в его семье. Как ни странно, первой среди родных Аполлодора проявила интерес к чтению и писанию бабушка его по матери; она с юности до глубокой старости покупала труды философов и поэтов; и сама переводила на литературный греческий язык поэмы и философские трактаты сирийцев и иудеев... Разумеется, появление на александрийском книжном рынке последней новинки — двух сочинений Гая Юлия Цезаря — «Bellum Gallicum» и «Bellum Civile» — произвело на книголюбивых столичных интеллектуалов сильнейшее впечатление. По-латыни читали они все, так что тексты не нуждались в переводе. «Галльскую войну» и «Гражданскую войну» покупали за большие деньги, передавали из рук в руки, зачитывали в короткое время до предельной степени ветхости. Уже все знали также, что за первыми двумя книгами «Гражданской войны» должно последовать продолжение. Ходили слухи, будто Цезарь не расстаётся с записными книжками даже в воинском лагере!..[42]

Маргарита нашла сочинения Цезаря чтением серьёзным. Она честно пыталась чему-то научиться, блуждая в тернистом кустарнике фраз: «...Там завязалось ожесточённое сражение. Наши напали на неприятелей в то время, когда последние были заняты переправой через реку, и довольно много их перебили; остальных, которые делали отчаянные попытки пройти по трупам павших, они отразили градом снарядов; а тех первых, которые успели перейти, окружила конница и перебила. Враги поняли, что обманулись в надежде на взятие города с бою и на переход через реку; они заметили также, что наши не двигаются на неудобное для сражения место, и, кроме того, сами стали ощущать нужду в провианте...»[43] О себе Цезарь писал в третьем лице: «...Согласно с этим постановлением, они выступили во вторую стражу из лагеря с большим шумом и криком, без всякого порядка и команды: каждый хотел идти впереди и поскорей добраться до дому. Таким образом это выступление было похоже на бегство. Об этом Цезарь узнал через лазутчиков, но так как он ещё не понимал действительной причины этого отступления, то боялся засады и потому держал своё войско и конницу в лагере...»

Она чувствовала (было время, когда чувства успешно заменяли понимание!), итак, она чувствовала, что за всеми этими описаниями бесконечных отступлений, наступлений и выступлений стоит некое мужское, совершенно мужское практическое знание, совершенно ей не доступное! Она могла прочитать сотни писаний, сочинений, трактующих серьёзные проблемы ведения войн, но Цезарь писал как человек воюющий; он просто-напросто сам воевал! И он был мужчиной! Даже если бы она заняла палатку в воинском лагере, даже если бы она научилась носить шлем и бросать копьё по-воински, она всё равно, всегда останется женщиной, солдаты не будут верить ей, потому что женщина может быть женой полководца и поддерживать его в часы отдыха, может быть женой и матерью воина и терпеливо ждать его возвращения; но женщина-полководец — это странно и потому не достойно доверия! Войну должны вести мужчины... Она рассуждала правильно, но всё равно ей хотелось всего этого — научиться носить шлем, и бросать копьё, и даже и направлять воинов!.. Всё пустое! Она читает иероглифы, она в детстве пела египетские песни на глазах у египтян. И вот теперь она брошена всеми на произвол судьбы. У неё нет армии. Кто поддерживает её? Дипломатичный александрийский иудей, который за её спиной, ни о чём не спрашивая свою царицу, сговаривается с полководцем Рима!.. И пусть! Я хочу жить в моей Александрии! Я хочу быть царицей моей Александрии, моего Египта! Пусть это сделает кто угодно! Лишь бы это сделалось! Прав Аполлодор...

Она принялась за «Гражданскую войну». Стало быть, агонизирующую Римскую республику, представленную сенатом, рвут когтями два порождения той же римской волчицы, две сильные личности, Помпей и Цезарь и Помпей! Цезарь направляет в сенат письмо, полное угроз и резкое, в котором перечисляет свои заслуги и соглашается распустить свою армию, если и Помпей сделает то же самое. В противном случае Цезарь готов был постоять за себя... Сенат, то есть республика, агонизирует в метаниях между Помпеем и Цезарем, пытаясь сохранять некий декорум, очень хорошую мину при очень дурной игре...

«Когда письмо Цезаря было вручено консулам, то лишь с трудом и благодаря величайшей настойчивости народных трибунов удалось добиться от них прочтения его в сенате; однако добиться, чтобы на основании этого письма был сделан доклад сенату, они не могли. Консулы делают общий доклад о положении государства. Консул Л. Лентул обещает деятельную помощь сенату и государству, если сенаторы пожелают высказывать свои мнения смело и мужественно; если же они будут считаться с Цезарем и искать его расположения, как они это делали в прежние времена, то он будет заботиться только о своих интересах и не станет сообразоваться с волей сената: он также сумеет найти путь к расположению и дружбе Цезаря. В том же смысле высказывается и Сципион: Помпей готов помочь государству, если сенат пойдёт за ним; но если сенат будет медлить и действовать слишком мягко, то, хотя бы впоследствии сенат и пожелал обратиться к нему с просьбой о помощи, все мольбы будут напрасными...»

Она хотела поговорить о Цезаре с Максимом, но Максима не было и ничего о нём не было известно! Приходилось говорить с Аполлодором. Конечно, с Максимом было бы проще говорить, он и сам был проще Аполлодора. Но теперь Аполлодор оставался фактически её единственным другом. Планго и Полина не решались приехать в усадьбу. Не было вестей от Арсинои. Маргарита могла бы и сама написать Арсиное, передать письмо через того же Аполлодора... Почему я не пишу ей?.. Я не хочу встретиться с ней?.. Что меня останавливает?.. Сама не знала, не находила объяснений... Это опять не разум действовал, но чувства... Потом она задалась вопросом: отчего же Аполлодор спокойно ездит к ней? Что думает об этих поездках царь? А Потин и Теодот? Или они все заняты Цезарем? Или Аполлодор — агент Потина и Теодота?.. В конце-то концов она всё равно так одинока! И кем бы ни был Аполлодор, он остаётся её другом, она верит в его дружбу!..

Она расспрашивала его о Цезаре, перескакивая с одного предмета на другой...

— ...Самой значительной победой для Рима, была, конечно же, победа при Заме, когда римские войска разгромили конницу Ганнибала, — говорил Аполлодор.

— Карфаген был таким сильным государством?

— Вероятно. Теперь уже трудно сказать. Если тебя, царица, интересует моё мнение, то суть не в том, что замечательный полководец Ганнибал уступил отличному полководцу Сципиону; суть в том, что какая-то гниль завелась в Карфагене! Если в каком-либо государственном устройстве заводится гниль, то никакие полководцы уже не спасут!..

— И как избежать появления подобной гнили?

— Твой вопрос, царица, очень характерный вопрос, очень, я бы сказал, человеческий вопрос! Многие часто задают аналогичный вопрос: можно ли избежать смерти, то есть никогда не умирать?..

— Ты хочешь сказать, что каждое государство ожидает смерть? Каждое государство смертно?

— Если смертен человек, отчего же то или иное государство вдруг сделается бессмертным?

— А как определить, что государство умирает?

— Это невозможно, царица. Верных признаков не существует. Можно предполагать, но нельзя знать!..

— И что же делать, как поступить, если твоё государство умирает?

— Умереть вместе с ним! Или перейти в другое государство!

— То есть найти другое государство?

— В таком, прости меня, добре, как эти самые государства, никогда не будет недостатка!..

Аполлодор снова возвращался к римским победам и говорил словами английского военного журналиста и писателя Лиддела Гарта, который, естественно, родился спустя очень много лет после смерти Аполлодора:

— ...Победа при Заме сделала Рим господствующей державой в бассейне Средиземного моря...

И опять же словами Гарта он рассуждал о победах Цезаря:

— ...Цезарь терпел поражение всякий раз, когда он применял прямые действия, и, напротив, добивался всегда успеха, когда применял непрямые действия...

Аполлодор рассказывал своей царице, что Цезарь начинал свою жизнь политика в качестве, разумеется, горячего сторонника сохранения республиканского правления, занимая последовательно важные должности в системе этого самого республиканского правления, в частности, должность военного трибуна и должность претора. Затем, и вероятно, исключительно во имя спасения республики, образовался триумвират пресловутый — Цезарь, Помпей, Красс. Затем Красс умер своей смертью. Затем Цезарь подчинил Риму всю заальпийскую Галлию. А теперь Помпей убит. И Цезарю ничего не остаётся, как сделаться единовластным правителем Рима!..

— Неужели мой брат решится объявить войну Цезарю, то есть Риму?

— Говорят, что Цезарь опасается покушения, поэтому он много времени проводит на пирушках среди своих офицеров...

— Какой способ обезопасить себя!..

— Такой уж! Потин думал, что, получив голову Помпея, Цезарь покинет Египет. Он, собственно, и явился в Египет не для того, чтобы взыскать долги Авлета, а преследуя Помпея! Хотя, между прочим, Птолемей Авлет должен был Риму семнадцать с половиной миллионов драхм. Цезарь приказал объявить, что прощает Египту семь с половиной миллионов, а десять миллионов требует на содержание своей армии. Потин уже несколько раз беседовал с Цезарем и советовал ему покинуть Египет и заняться дальнейшими великими делами. Потин от имени царя обещает возвратить деньги, но не сейчас, а позднее, когда в Египте выдастся особенно урожайный год...

Маргарита слушала и вдруг задавала тот или иной вопрос, казалось бы, не имевший прямого отношения к словам Аполлодора предыдущим... Он улыбался ласково и отвечал...

— А сколько лет было этой Юлии, дочери Цезаря, когда она умерла?

— Тридцать один год. Она умерла от родов.

— Значит, у него есть внук, наследник?

— Ребёнок тоже умер. Но Цезарь усыновил своего племянника. Впрочем, ещё не очень понятно, чего ждать от этого юноши. Кажется, он не наделён от природы крепким здоровьем...

— Цезарю больше пятидесяти лет?

— Ненамного больше.

— У него такая взрослая дочь была... Он рано женился...

— В Риме частенько женятся, затем разводятся, затем снова женятся. Причём не только мужчины разводятся, но и женщины... Когда Луций Корнелий Сулла был консулом, он просто с ножом к горлу приставал к Цезарю, требовал, чтобы Цезарь непременно развёлся со своей женой Корнелией. Отец Корнелии, Цинна, был одно время популярен в Риме, тоже консул. Собственно, ведь Суллу тогда и не Цезарь юный интересовал, не Гай Юлий, а Марии, с которыми Цезарь был в родстве. Ну, сначала Сулла был занят: многочисленные убийства, неотложные дела. А Гаю Юлию едва минуло семнадцать, но он уже публично добивается жреческой должности. Сулле говорили, что не имеет смысла убивать мальчишку, а он отвечал, что эти непрошеные советчики ничего не понимают! Цезарю даже пришлось бежать из Рима, скрываться какое-то время...

— Но теперь Цезарь уже почти стар...

— Ходят слухи, будто у него учащённое мочеиспускание и рези. Но, царица!.. Говорят и другое! Говорят, будто он всё ещё силён... когда речь идёт о женщинах!.. Эвноя, супруга мавританского царя Богуда, хвастается, будто покорила Цезаря своей красотой. Он и вправду сделал ей богатые подарки... В Риме существует один замечательный обычай: в честь возвратившегося с победой полководца устраивается праздничное шествие, называемое триумфом. Приветствуют победителя и его солдат. Эти последние веселятся вовсю, им позволено даже подшучивать над их военачальником... Так вот, когда Цезарь возвратился из Галльских земель с победой, солдаты распевали во время триумфального шествия припевки: «Прячьте жён, римляне! Мы ведём в город лысого развратника!»...

— Значит, Цезаря любят в Риме? Наверное, так посмеиваться могут лишь над человеком, которого любят!

— Пожалуй! Когда он впервые сделался консулом, он велел составлять и обнародовать ежедневные отчёты о действиях сената. Людям это понравилось... Помпея, впрочем, тоже любили. Особенно женщины! Известная в Риме продажная красавица Флора очень огорчалась верностью Помпея жене...

— Той самой Юлии...

— Той самой Юлии. Однажды в сенате дело дошло до рукопашной. Помпей не пострадал, но его одежда была запачкана кровью. Увидев это, Юлия потеряла сознание, у неё случились преждевременные роды. А через год она снова забеременела, но и вторая беременность окончилась скверно...

— ...то есть она умерла!

— Цезарь в один и тот же год справил свадьбу дочери с Помпеем и свою свадьбу с Кальпурнией...

— И где теперь эта Кальпурния?

— В Риме.

— «Цезарь» — это имя или титул?

Если это ещё не сделалось титулом, то непременно сделается в будущем!.. Он уже много сделал для Рима. На средства от военной добычи он начал обустраивать парадную городскую площадь. В память дочери он устроил поминальный пир, бесплатное угощение для народа. У него слабость к этим самым гладиаторским играм, когда нарочно обученные рабы убивают друг друга в поединках. Но когда он видел, что какой-нибудь лихой боец-гладиатор терпит поражение, он прекращал поединок своей волей, а бойца забирал в свою армию. Он удвоил жалованье легионерам, приказывает выдавать им провиант без меры; дарит каждому по рабу из числа пленных; обещает в дальнейшем наделить обширными земельными наделами... Цезарь всячески отрицает своё стремление к единовластию. Он любит повторять: «Я Цезарь, а не царь!» Оружием и конём он владеет замечательно! А выносливость его превосходит всякое вероятие. В походах он шагает впереди войска, пеший, с непокрытой головой, и в зной, и в дождь! А самые длинные переходы совершает он с необыкновенной быстротой, на коне, или в лёгкой повозке. Он отлично плавает и не боится переправляться через реки с помощью надутых мехов. Часто он прибывает в назначенное место прежде, чем его гонцы-вестники, долженствующие являться перед ним! Он осторожен, в его армии хорошо поставлена разведка. Прежде чем вторгнуться в Британию, он приказал обследовать морские пути и подступы к этой островной земле. А когда в Германских землях армия его была осаждена, он сумел в одиночестве пробраться через неприятельские посты, переодевшись в одежду варвара...

* * *

Спустя два дня, заполненных долгими разговорами о Цезаре, она попросила Аполлодора никогда больше о нём не говорить:

— Если я ещё раз услышу это имя — «Цезарь», меня стошнит! А ведь ещё и Максим вернётся, тоже будет говорить о нём!..

— А если не вернётся? Например, уедет в Рим всё с тем же Цезарем?

— Не смеши! Ваш Цезарь не уберётся отсюда, покамест не ограбит Египет основательно и не подчинит себе, то есть Риму, то есть себе!..

Аполлодор смотрел на неё, улыбаясь ласково. Эти её попытки быть лихой и циничной смешили его.

* * *

Она кружила по саду. Платье надела зелёное. Выходила к пруду, наклонялась к воде, опускала обе руки, полоскала пальцы. Распрямлялась. Чуть откидывалась назад. Потом вдруг вспоминала, что давно не танцевала и не пела. Шагала прочь от пруда. С мокрых пальцев стекали частые капли. Горбилась вдруг и вдруг распрямлялась. Она приказала Хармиане, чтобы та не смела искать её в саду. Ушла далеко-далеко, в самый дальний угол сада. Здесь росли финиковые пальмы и ярко-красные цветы. Она начала распеваться:

— А-а-а-а!..

Кажется, голос прозвучал красиво, нежно, протяжно... Тогда запела:

И звенят и гремят

вдоль проездных дорог

За каймою цветов

многоголосые

Хоры птиц на дубах... [44]

Пошёл тёплый дождь. Падали с неба частые капли. Платье, волосы — всё уже вымокло. И лицо сделалось мокрым, как будто она плакала тихо. Нагнулась, развязала ремешки сандалий, потрясла одной ногой, другой. Сбросила сандалии в траву. Не удержалась на ногах, оперлась руками о землю. Руки запачкались о мох. Ступни крепко надавили на цветочную поросль, пальцы ног покраснели от сока раздавленных её ногами цветов. Подтягивая зелёное платье, зажимая между ногами, она взбиралась на дерево. Сначала всё ещё пела по-гречески, потом смолкла. Гладкую мокрую древесную кору сжимали голые ноги. Она знала, какое её тело, гладкое, сильное, упругое; она не боялась царапин случайных, она даже и не чувствовала их... Совсем наверху она села на развилистый сук, махнула ногами в воздухе. Дерево жило, сквозь ветви его пролетало дыхание ветра. Она сжала ноги, как в детстве впервые, с тем же ощущением удовольствия почти болезненного, и вдруг припала приоткрытым ртом к мохнатому затылку большой ветви...

Начала быстро спускаться, спрыгнула на мокрую землю. Пошла босиком, в запачканном платье. Слабо скреплённые чёрные волосы распустились неровно, заколки легко упали, исчезли на мокрой мшистой земле. Мелкий дождь нежно и тихо вымочил всё. Мокрые ветви и цветы густо и сладко точили аромат, будто изнемогали в страсти. Тонкая шкурка древесной коры засверкала на солнце. Лепестки опавшие разукрасили дорожку. Жуки и улитки ползли меж лужиц воды. Она теперь ступала осторожно, чтобы не наступать на них; это вдруг превратилось в игру и забавляло её... Что-то такое было в детстве, но она не могла вспомнить, да и не старалась...

Конечно, прежде чем увидеть его, она почувствовала, что он здесь. Он, которого она не видела тысячу лет. Он оставался худым, длинноруким и длинноногим, но он сильно вырос и окреп. Он стал юношей. Но всё же черты его и весь его телесный состав отличались некоторой незавершённостью. Лицо его было смуглым и хмурым, брови густые чёрные над чёрными глазами. Она увидела сразу его лицо, как улыбнулось ей это хмурое, всё ещё мальчишеское лицо, улыбнулся большой, длинный рот, блеснув быстро белыми яркими зубами... И его голос, уже почти мужской, но всё ещё с такими мальчишескими высокими нотками-звучками, позвал её так знакомо, так родно, будто оживший вдруг отцов голос:

— Мар!..

И она почувствовала, как и её губы сложились в эту внезапную энергическую улыбку, округлившую упруго щёки, тоже такие нежно-смуглые... И вырвалось, такое радостное невольно:

— Таял!..

Они подбежали друг к другу, но сбежавшись почти вплотную, не обнялись всё же... Она завела руку назад, махнула пальцами по волосам растрепавшимся. Он сказал совсем попросту, с этими мальчишескими интонациями, что она красивая... Но она быстро проговорила, что ей надо переодеться, и побежала стремглав, мелькая в воздухе влажном, близком к земле, босыми пятками. Она чувствовала радость, радость освобождения и предвкушения новизны. Отвеяв с дороги, будто ненужную шелуху, разговоры о Цезаре и чтение «Галльской войны», живая жизнь прибежала вновь прямо на Маргариту длинными сильными ногами, мальчишескими, мужскими...

Ели, хохотали беспричинно, играли в египетские шашки, хохоча то и дело. О политике речи не было, слова «Цезарь», «Помпей», «Рим» не произносились. Она уже знала, что нынешней ночью случится то, что давно уже должно было случиться. Она не боялась, ждала радостно, нетерпеливо, уже совсем недолго...

Ночью она узнала тот самый спальный покой... Он тоже узнал. Засмеялись вдвоём. Это узнавание и дружный смех сблизили их. Лицо Хармианы имело странное выражение, сумрачное и торжествующее, когда она проворными руками делала постель на широком ложе...

Сначала было хорошо, обнялись голыми руками, голыми телами горячо, стали целоваться... Она разгорячалась, внизу сделалось мокро... Потом она увидела — лежала навзничь — как он в полутьме тёр пальцами обеих рук большой фалл, вставши на колени... Пальцем твёрдым что-то раздвигал в её женском месте, грубо. Хмурый и белозубый. Твёрдый, острый и, должно быть, грязный ноготь царапал её нежные мясистые складочки внизу... Затем его рука направила в неё длинный плотный, с набухшими жилками, конец... Она зажмурилась и закричала от боли... Руки его сделались совсем крепкими, твёрдая его грудь давила её упругие груди... Она невольно сжимала ягодицы и приподымала чуть... обхватила руками, сомкнув на его спине, и будто вспомнив что-то, царапала твёрдые лопатки ногтями... и целовала, целовала твёрдый рот приоткрывшийся, воняющий чесноком и египетским ячменным пивом... Она умирала от этой боли... Не было ничего, кроме боли... Это долго длилось... Его тело было угловатым, больно упиралось в неё... Льняная простыня липкая... Потом он встал, нагнулся и поцеловал её запёкшиеся губы чмокающе... Вышел голый, волоча по полу рубаху... В ванной слуга будет поливать его... тереть губкой... Было хорошо, потому что наконец-то случилось... Но было обидно, потому что ничего, кроме боли, никакого наслаждения... В ванной комнате, облицованной мрамором, Хармиана долго обмывала её... От страшной боли внизу Маргарита передвигала ноги с трудом... Хармиана уже убрала окровавленную липкую постель, постлала чистую... Маргарита лежала, протягивала, не глядя, руку на столик, жевала печенье... Таял отправился на большие пруды, удить лобанов... Пришёл в спальню, говорил с ней, справился о её здоровье. Она понимала, что он думает о себе; ему хочется быть с ней, а её нездоровье этому помеха. Он даже сделался подозрителен, думал, не притворяется ли она... Косился хмуро... Сказал, что даст ей покой... На другое утро вошёл к ней решительно, был с ней. Овладел ею почти насильно. Не спрашивал, больно ли ей. Но это всё было не со зла, а от простого мальчишеского нетерпения... Днём они обедали вместе, лениво переговаривались, играли в шашки. Он позвал её на большие пруды. Она села в открытые носилки, разглядывала окружающее, деревья, небо... Изменилась ли она? Изменилось ли её восприятие всего того, что окружало её?.. Мгновениями ей казалось, что да, изменилось, всё изменилось; но тотчас решала — нет, не изменилось, нет!.. Смотрела на ужение. Ночью он снова был с ней. Завтракали вместе. Он спросил, поедет ли она с ним в Александрию, но спросил таким голосом, как будто она должна была непременно ехать с ним и не могла, не имела права отказаться. Это раздражило её. Он был простой, понятный; похожий на их отца и потому простой и понятный. Он уже был уверен в своей власти над ней, представлял себе эту власть до того скучной и обыденной, простой, лёгкой властью мужа над женой... Но она понимала, как это будет, в Александрии, больно уже не будет, но его конец будет жадно втыкаться в её женское место и не будет ей никакого наслаждения... Он, мужчина, будет принимать решения, командовать, а советоваться с ней будет свысока, или и вовсе не будет советоваться. Он уже сейчас думает, будто всё определено, будто она совсем принадлежит ему. Она даже чувствовала страх перед ним, страх женщины перед мужчиной. Это ещё сильнее раздражало её. Она старалась скрыть свой страх, старалась говорить спокойно и убедительно. Она сказала ему, что всё ещё немного больна. Он посмотрел хмуро и недоверчиво. Она понимала, он не верил не в её болезнь женскую, а в её приезд к нему в Александрию...

— Я приеду, — сказала она. И старалась говорить просто, естественно, обыденно...

Она вышла к воротам, проводить его и его свиту малую. Он ехал верхом. Она шла медленно, и он видел, что она не притворяется, а и вправду слаба женски-болезненно. Он сильно наклонился с коня и поцеловал её в щёку...

Она медленно возвратилась в дом. Отчего так больно? Он, должно быть, не умеет ещё быть мужчиной. Не разорвал ли он ей в женском месте?.. Сидела в нужнике позади ванной комнаты на стульчаке из известняка; стены, выбеленные известью, окружили её сердито и скучно, и будто хотели зажать, раздавить... Чувствовала, что внизу липко от крови. Заплакала беспомощно, склонив голову к правому плечу... Стояла в коридоре, припав плечом к стене, и плакала... Ирас бережно вела её к Хармиане... Только Ирас! Больше никто не любил её!.. Потом Хармиана воркующим странно голосом уговаривала её не плакать и говорила, что ничего плохого не случилось, и бережными плотными пальцами ощупывала, трогала её женское место... Потом Маргарита сидела на горшке обливном, и женское её место впитывало пар от мягко-душистых разваренных растений... Боль уходила, растворялась в этом пару целебном... Она прикрыла согнутые голые ноги полами домашней пёстрой распашной одежды, упёрла локти в колени, подпёрла щёки ладонями...

— Всё хорошо, всё хорошо! — повторяла Хармиана. — Надо всего лишь много ебаться, чтобы доебаться до наслады...

— Ты-то откуда знаешь такие добрые слова и дела?

— Был один. Рассказал мне. Ксинос.

Маргарита засмеялась дерзко; сама чувствовала, что дерзко:

— Был один?

— Один из тех, которых много было, — отвечала Хармиана, усмехнувшись.

Маргарита смеялась дробно. «Ксинос»! — «Кислый»!..

— Будет ещё хорошее, — сказала Хармиана, — только надо подождать...

После Маргарита удивлялась: как не догадалась, почему надо подождать!..

* * *

Она понимала, почему выжидали Максим и Аполлодор. Это было просто понять. Они, конечно, не хотели появляться, пока с ней был её брат-супруг. Теперь уже настоящий супруг!.. Потом приехал Максим и глядел-поглядывал, ждал её слов. Уже знал, что случилось...

Это забавно, а ведь история Египта и Рима могла бы сложиться несколько иначе. Предположим, что несмотря на свою юность, Птолемей Филопатор сумел бы доставить сестре-супруге наслаждение, привязать её, как привязывает мужчина женщину. И она бы последовала за ним в Александрию, и они бы выступили против Цезаря, то есть против Рима, то есть против Цезаря... Тогда не было бы легенды о любви Цезаря и Клеопатры, а была бы другая легенда — о юных влюблённых супругах, решившихся бросить вызов Риму; о юных влюблённых, завершивших собою звонкую, авантюрную, интеллектуальную династию Птолемеев. Но так или иначе, жизнь династии Птолемеев должна была бы завершиться, а Египет Птолемеев должен был сделаться провинцией Рима, владением Рима!..

— Если ты думаешь, будто что-то изменилось, — сказала она Максиму, — ты думаешь неверно. Говори, что я должна делать!

— Я вижу, — начал он медлительно, с едва загаданной насмешливостью в голосе, — я вижу, что царица обрела уверенность в себе. Римлянин хотел бы увидеться с тобой, царица!

— Ты уговорил Цезаря?

— Если я передам ему твоё согласие, он приедет сюда. Это будет опасная для него и тайная поездка, но его смелость известна тебе!

— Ты сказал, что я красива? — Она произнесла это и даже и не подосадовала на себя, потому что разве это не было важно: красива она или же не красива?..

— Это важно, — отвечал Максим, — это имеет значение, твоя красота, царица. Будет очень хорошо, если между тобой и Цезарем сложатся дружеские отношения. Я не шучу! Именно дружеские! А что касается каких-то других отношений, я об этом не говорю! А важнее всего то, что от твоего имени Цезарь может вести войну с армией твоего брата. Трон Египта будет твоим, потому что Рим победит непременно! О дальнейшем покамест не думай. Пусть Цезарь простит тебе долг твоего отца. Пусть в Египте останется несколько легионов. Но Египет по-прежнему останется страной Птолемеев, их царством, а ты станешь царицей Египта. Может быть, речь пойдёт о продаже зерна в Рим на льготных условиях, но подобные переговоры ты предоставь мне!..

Она согласилась встретиться с Цезарем... Она понимала, что её брат и, наверное, Арсиноя будут непременно пользоваться всей этой евнухоидной, скопцовской риторикой, распуская павлиньи хвосты речей о справедливости, честности и патриотизме. Потин и Теодот будут вилять, в свою очередь, перед Цезарем своими собачьими куцыми хвостами, уговаривать его, потихоньку скалить зубы. Аполлодор говорит, что Цезарь назвал это «азиатской дипломатией», то есть политикой хитрости и увёрток... А вот она не будет лгать! Она любит свою Александрию и она хочет жить в Александрии и быть царицей! Всё остальное — ложь! Первый Птолемей завоевал Египет, потому что был сподвижником великого Александра и умел воевать! Птолемеи создали Александрию, Александрию с её портами, Библиотекой и Мусейоном! Вот правда! И никаких мутных рассуждений о справедливости, честности, патриотизме, верности и прочих мутных абстракциях!..

Вечером Хармиана сказала, что это хорошо, то есть то, что Маргарита согласилась встретиться с Цезарем:

— Это хорошо. Вот то, что сейчас ты с ним встретишься, царица, это хорошо!..

Но тогда Маргарита ещё не совсем понимала...

* * *

Она готовилась к этой встрече. Надо было одеться красиво, изящно, но не настолько нарядно. Велела Ирас принести уборный ларец. Там, среди колец и браслетов, оказался почему-то один большой острак, черепок с записью её стихотворения. Но это уже было всё равно!.. Румяна и краски для век и для губ засохли, она давно не приказывала красить её губы, щёки и веки... Откуда было теперь взять новые краски? Хармиана сказала, что красота царицы свежа и без искусственных красок:

— Но всё же надо немного подкрасить губы. Неприлично выходить с голым лицом!..

Маргарита на мгновение нахмурилась, свела брови:

— Перестань болтать! Если неприлично, достань краски!..

Хармиана послала одного раба верхом в соседний городок. Ирас отправилась с ним, также верхом. Они купили и привезли краски и новые кисточки в шкатулке розового дерева... Хармиана одела Маргариту в клетчатое коричневое платье с длинной юбкой, узкой в бёдрах. Волосы чёрные царицы Хармиана тщательно расчесала частым деревянным гребнем, пышный красивый узел уложила, подняла на маковку... Красками свежими слегка освежила лицо Маргариты...

Царица знала, что Цезарь приедет сегодня вечером, Максим предупредил её. Она знала, что на больших расстояниях усадьба окружена будет пикетами — тайными отрядами римлян, переодетых в обычную одежду горожан. В лощине оставались их кони под присмотром их конюхов...

Легенда рассказывает, будто Цезарь уже расположился в александрийском царском дворце, фактически в резиденции юного Птолемея. И туда-то и проникла якобы Клеопатра, а Цезарь вовсе и не ждал её появления! Её же якобы привёз в лодке Аполлодор, увёрнутую в ковёр. Цезарь приказал (якобы — опять же!) развернуть этот ковёр... И Клеопатра, юная красавица, предстала перед ним!.. Легенда о ковре, конечно, призвана подчеркнуть фактическое заключение брака между римским полководцем-диктатором и египетской царицей опальной. Согласно древним и очень стойким традициям, невесту полагалось, завернув в плотную ткань-покров, нести к жениху и его родичам. Даже и в новое время невеста во время традиционной турецкой свадьбы прикрыта красным плотным покрывалом, которое называется «дувак». А Мельников-Печёрский[45] пишет об эрзянской свадьбе следующее: «...надевают попоняху — покрывало с рукавами, расшитыми шёлком. Эту попоняху накидывают на голову и закрывают всю невесту. Её берут девки под руки, выводят и потом кладут в телегу головой вперёд...» Клеопатра справляла свадьбу три раза. И по меньшей мере два раза её оборачивали ковром брачным. Но именно с Цезарем Клеопатра не вступала в законный брак! Всем хотелось видеть эти отношения брачными, потому что иначе эти отношения не так просто понять! Но эти отношения брачными не были!..

* * *

Вечер выдался какой-то очень сырой. В такие вечера налетают комары, если не затянуть окна тонкой металлической сеткой, и наутро лицо и шея опухают, зудят и болезненно краснеют. Но если затянуть окна сеткой, тогда комары не смогут влететь...

Рабыня зажгла бронзовую лампу. Маргарита сидела на высокой плотной зелёной подушке перед столиком низким резным деревянным. Лампа на подставке высокой светила ярко. Она уже столько слышала о нём, что в любом случае вид его должен был её разочаровать, потому что ведь он в любом случае должен был оказаться всего лишь человеком!.. Она устала нетерпеливо ждать, и теперь ждала терпеливо. Сидела непринуждённо, охватив руками колени...

Ей прежде всего бросилось в глаза его лицо... такое, с впалыми висками, а выражение — смесь печали и жёсткости... Он оказался высокого роста и пропорционального сложения, с лёгкими чертами похудания, уже старческого. Глаза у него были очень тёмные. Седоватые волосы зачёсаны тщательно с темени на лоб — неровной чёлкой, но лысина всё равно была очевидна... Он вошёл в тунике, закрывавшей ноги ниже колен, рукава украшались бахромой, туника была подпоясана небрежно, как бы слегка. Простые сандалии имели шнуровку до колен, составленную из перекрещения двух мягких ремешков...

Она невольно встала. Не от почтения, а от волнения. Всё равно вставать перед ним не следовало! Но он не воспользовался её оплошностью для того, чтобы показать свою над ней власть. Он быстро ей поклонился, как может поклониться правительнице полководец, от которого она зависит, но всё равно он ей не равен! И на самом деле, конечно, всё было не так! Он был равен ей, он даже был гораздо значительнее её, потому что она была всего лишь царицей без трона и без армии...

Она, взволнованная, смотрела на него растерянно, прозрачными зелёными глазами с изумрудным этим сиянием. Лицо её, чуть оживлённое искусственными красками, было таким свежим, таким нарядным и каким-то детским... Они стояли друг против друга... Он протянул к ней руки и взял её изящные руки в свои жестом почти отеческим, жестом опеки мягкой... Его жестковатые пальцы слегка сжали её запястья, слегка надавили... Она снова села на подушку. Отпуская её руки, он посмотрел отечески внимательно... Но эта жёсткость всегда оставалась в его лице, в его глазах тёмных... Он оглянулся и сел на подушку против неё. Она будто боялась его первых слов, боялась начала разговора. Она поспешно схватила блестевший рядом с лампой колокольчик и замахала им, приподняв детски руку... Он устраивался поудобнее, скрещивал ноги, не смотрел на неё... Рабыня тотчас внесла на подносе обычное угощение — вино, орехи, фиги, медовое печенье... Когда они остались вновь друг против друга, одни, он посмотрел на неё. Её лицо не имело сейчас определённого выражения, взгляд показывал то дерзость, то странную мечтательность... Он сказал ей с такою тщательностью в голосе, как будто боялся обидеть её, что она очень красива. Затем спросил с некоторой шутливостью, позволит ли царица ему съесть печенье и выпить вина, потому что он проголодался... Она заулыбалась энергически, засмеялась быстро и сама взяла спелую фигу...

Они ели, улыбались. Он говорил о том, что у него замечательная лошадь, которую он сам выходил и объездил. Разговор был такой лёгкий, небрежный. Он почему-то спросил её, что она думает о бессмертии души...

— А вы, должно быть, эпикуреец? — спросила она.

И видела по его лицу, что ему понравился этот её непринуждённый вопрос, свидетельствовавший, конечно, не только о её образованности, но и об умении легко и непринуждённо проявлять, показывать эту образованность...

— Я практический политик, — сказал он. — Я понимаю, как трудно бороться с народами, у которых распространена эта вера...

— Возможно, никто ни во что и не верит, — сказала она...

Он улыбнулся любезно.

— Вы полководец республики... — сказала она.

— Я император, — отозвался он спокойно, — это почётный титул, который воины сами жалуют командующему после большой победы...

— Останьтесь на ночь, — предложила она просто. — Снаружи такая сырость...

— Царица решила, что старик боится сырости, — протянул он с насмешкой доброй.

Ей было легко говорить с ним. Он был ласковый человек с длинным носом.

— Идём! — она встала, и он встал за ней. Она взяла его за руку и повела в спальню... Всё было так по-детски...

...Губы у него были такие бледные, гладкие, почти прохладные... Она поняла, что изображать страсть и опытность — смешно. Да она бы и не сумела изобразить то, о чём ей приходилось читать в поэмах. О любви Деметрия и Вероники она сейчас не помнила, и эта любовь представляла собой нечто такое, чего у неё в жизни не было, а может, и ни у кого не было!.. Он усмехнулся и проговорил просто и ласково:

— Поласкаемся, девочка...

Он раздевал её и раздевался сам... Она прижалась к нему, как прижималась к своей Ирас... Он трепал её по щекам и по грудям, легко, суховатой ладошкой...

— Ты женщина? — спросил он.

— Да, — ответила она робко.

Он тихо засмеялся, понимая, какая она неопытная женщина...

— Лет пять тому назад, — сказал он тепло, — у нас с тобой были бы другие отношения!..

Но те отношения, которые между ними начали слагаться, были ей вполне хороши и приятны. Она расслабилась, уткнулась лицом в подушку подле его лица, положила тёплую руку молодую на его тёплый впалый живот, уже сморщенный, и заснула крепким сном, будто маленький защищённый ребёнок...

Наутро он одевался сам, без помощи слуги. Солнце яркими лучами затанцевало по комнате. Она лежала свободная и непринуждённая, потягивалась. Он, полуодетый, присел на ложе и, наклонившись, целовал её щёки и кончики грудей и шею... Она ещё вытягивалась, обнимала его и легонько болтала вытянутыми ногами...

Уже совсем одетый, он спросил её, всё ещё лежащую вольно:

— Царица позволит мне возвратить ей трон? — спрашивал, как будто мимоходом, как что-то незначащее и даже и само собой разумеющееся... И она сказала, опять же, как ребёнок, которому предложили что-то хорошее — игрушку, прогулку, сладость, сказала:

— Да!..

Хармиана, узнав о том, что между её царицей и римлянином не случилось близости, то есть такой близости, какую Хармиана полагала настоящей, истинной, заметила почти сердито:

— .. .Худо!.. Но это ведь не последний раз...

— Оставь меня, — приказала Маргарита. И оказалось, что снова не поняла, о чём говорит Хармиана...

Цезарь пришёл днём и объявил Маргарите, что её резиденцию, то есть эту самую усадьбу, станут охранять римские воины. Она подошла к нему в домашнем платье лёгком, положила на его островатое плечо ладонь горячую и сказала:

— Не надо никакой охраны! Я хочу ехать с тобой, в твой лагерь!..

— Он согласился! Даже и не пытался уговаривать её остаться. Она брала с собой неизменных Ирас и Хармиану. Эта последняя всё же не отказала себе в удовольствии поворчать!..

* * *

В детстве она видела римских воинов как нечто ужасающее. Теперь она сама жила в их лагере — stativa, и ей нравилось жить в этом лагере. Хармиана обувала её в сапожки, помогала надеть простое плотное платье широкое, повязывала ей голову платком, упрятывая волосы... Её палатка, где она помещалась с Хармианой и Ирас, поставлена была почти рядом с палаткой Цезаря. Здесь же была и площадь для сбора солдат и возвышение — suggestus, с которого Цезарь говорил со своими воинами... Лагерь был хорошо укреплён рвом и валом... Хармиана готовила похлёбку в самовзварке — автепсе — широком открытом сосуде, в середину которого укладывались горячие уголья, чтобы варить над ними еду на треножнике, а между двойных стенок с краном нагревалась вода...

Теперь Маргарита совсем близко видела щиты, шлемы и панцири, и оружие римлян, и все их стенобитные орудия, все эти онагры, катапульты и баллисты...

* * *

...Можно было бы, разумеется, сейчас сделать вид, будто мы сами знаем всё о так называемой Александрийской войне, а соответственное сочинение неизвестного автора «Bellum Alexandrinum» вовсе нам и не известно! Однако всё-таки жаль было бы лишить читателей этой соблазнительной возможности: прочесть, пусть в переводе, но всё же текст, написанный современником Цезаря! Поэтому сейчас перед вами развернётся этот самый текст, с прибавлением, естественно, некоторых комментариев...

* * *

Маргарита думала, что война сейчас же начнётся, однако прежде всего Цезарь попросил, чтобы она написала воззвание к египетскому народу, в котором, то есть в этом воззвании, объявляла бы себя законной правительницей страны и требовала бы свержения с престола своего брата Птолемея Филопатора. В этом воззвании не могло быть ни тени справедливости, истины и прочей ерунды; одна лишь вызывающая нахрапистая ложь!.. Только теперь Маргарита поняла, что эта написанная ею ложь и есть плата за то, чтобы стать царицей! Конечно, отец оставил трон супружеской чете, то есть ей и Таялу, но всё это теперь не имело значения! Не имело значения!.. Если я буду царицей, я спасу Египет от власти Рима! Сначала надо поддаться Риму! А Потин, Теодот, Акила, они всё делают неправильно! Они хотели дёшево купить Египту свободу, дёшево; подарив Цезарю такую гнилую игрушку — отрубленную голову Помпея!.. А я всё делаю правильно... Но на самом деле ей было противно, как тогда, когда, уже так давно, казнили Веронику и Деметрия!..

— Фактически брак между тобой и твоим братом не совершён? — спросил Цезарь. Она видела, что он уверен в её ответе, уверен, что она скажет «нет»!.. То есть нет, не совершён. А может быть, он думает, что она ответит «да», то есть да, не совершён!..

— Врак настоящий, — она опустила голову.

Он посмотрел с любопытством, но расспрашивать не стал... Теперь она предавала своего брата, который стал и её мужем, настоящим мужем! Наверняка она и Арсиною предавала. И для своего предательства она находила большое число оснований и оправданий. Только на самом деле она всё равно чувствовала себя предательницей и потому презирала себя!.. Цезарь сказал, что, конечно, было бы лучше признать брак Птолемея Филопатора и Клеопатры Филопатры недействительным, но возможно обойтись и без этого!..

— Брак недавно стал фактическим? — Теперь в лице его доминировала жёсткость...

— Я не хотела... — пробормотала она. Только ведь и это была ещё одна ложь. На самом деле она хотела!..

— Ладно, девочка, не думай об этом! — Цезарь небрежно потрепал её по волосам, сдвинув её головной платок на шею...

Она презирала себя...

Цезарь после того, как было обнародовано воззвание Клеопатры, обнародовал следующее заявление, о котором неизвестный автор пишет:

«...он был убеждён, что спор между царём и царицей принадлежит решению римского народа и его консула, и тем более касается его должности, что именно в его предыдущее консульство, по постановлению народа и сената, был заключён с Птолемеем-отцом союз. Поэтому он заявил, что, по его мнению, царь Птолемей и его сестра Клеопатра должны распустить свои войска и решать свой спор лучше легальным путём перед его трибуналом, чем между собой оружием...»[46]

— У меня уже есть войско? — спросила она.

— Его набирают, — отвечал Цезарь.

Она подумала, что это делает, наверное, Максим...

— А если Птолемей всё же склонится к переговорам?..

— Из Пелусия в Александрию уже направляется армия для твоего брата. Командующим Потин и Теодот предполагают сделать Акилу...

— Он плохой военачальник! Это даже я понимаю!

— Но они связаны все трое, друг с другом, и уже не могут разорвать эту связь! Слишком многое связывает их... Денежные и прочие дела...

Этот вопрос о деньгах встал перед ней совсем скоро во всей своей, немножечко бессовестной, наготе, голизне, так сказать... А покамест происходил короткий в достаточной степени период переговоров и дипломатических трюков. По каковому поводу неизвестный современник Цезаря; возможно, Оппий, или красноречивый оратор Гирций, ученик Цицерона, писал следующее:

«В завещании царя Птолемея были названы наследниками старший из двух сыновей и старшая из двух дочерей. Об исполнении этой воли Птолемей в том же завещании заклинал римский народ всеми богами и союзами, заключёнными с Римом. Один экземпляр его завещания был через его послов доставлен в Рим, для хранения в государственном казначействе [...]; другой с тождественным текстом был оставлен в Александрии и был предъявлен Цезарю запечатанным.

Когда это дело разбиралось перед Цезарем и он всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царём и царицей, вдруг сообщили о прибытии в Александрию царского войска и всей конницы. Силы Цезаря отнюдь не были настолько значительными, чтобы на них можно было положиться в случае сражения вне города. Не оставалось ничего, как держаться в подходящих местах внутри города и узнать намерения Акилы. Во всяком случае Цезарь приказал своим солдатам быть под оружием, а царя уговорил отправить наиболее влиятельных из своих приближенных послами к Акиле и объявить ему свою волю. Посланные им Диоскорид и Серапион, которые перед этим оба были послами в Риме и пользовались большим влиянием у его отца Птолемея, прибыли к Акиле. Как только они показались ему на глаза, то он, не давая себе труда выслушать их и узнать о цели их прибытия, приказал схватить их и казнить. Один из них был тяжело ранен, но был вовремя подобран и унесён своими как убитый, а другой был убит на месте...»

Теперь сознание Клеопатры охвачено было некоторым конспирологическим азартом. В уме она выстраивала заговоры. Она полагала уже, что Диоскорид и Серапион принесены в жертву, что Цезарь притворяется, конечно, будто хочет примирить её с её братом; а её брат, разумеется, приотворяется, будто желает прислушиваться к советам Цезаря... И, наверное, все выстроенные ею в уме конструкции были всего лишь правдой!.. А самое гадкое было ещё впереди! Цезарь сказал ей своим обычным снисходительным и довольно-таки мягким голосом, что она должна поехать с ним в Александрию. Он предполагал, что её присутствие нужно для большей убедительности переговоров во дворце. Она понимала, что это не просьба и не предложение, но приказ! Она представила себе Таяла... Вот она входит в зал, вот она смотрит на него, он — на неё... Взгляд его выражает презрение, страшное для неё презрение к ней!.. Он видит её рядом с Цезарем и легко понимает, что она была в постели с этим римлянином. А то, что конечной близости не произошло... тем отвратительнее!.. Она не выдержит... Такого ханжества, такого притворства, какое сулят ей эти переговоры, она не выдержит. Она уже сейчас чувствует боль в груди, в сердце!.. Всё это она быстро говорила, объясняла Цезарю, и переплетала, ломала пальцы рук, и смотрела на него отчаянными глазами... Они сидели друг против друга на кожаных подушках; и она то приподымала, то роняла руки на колени... Он слушал молча. Она поняла, что он не уступит! Что делать? Решиться? Убежать к Таялу? Выступить с ним против Цезаря?.. Решительно порвать все связи с Римом? Начать открытое противостояние?.. Грудь будто наполнилась жарким воздухом, будто раздувалась внутри, стало больно. Рвотный ком подкатил к горлу. Она не могла сдерживаться. Подалась вперёд, невольно открыла рот широко. Пригнула голову, услышала отвратительные звуки рвоты. Потеряла сознание... Обморок и несколько дней телесной слабости, когда ей пришлось лежать в ознобе под одеялом, спасли её от этой унизительной поездки во дворец. Потом ей стало легче. Цезарь навестил её. Ей было стыдно, потому что он видел, как её рвало. Он улыбнулся, был снисходителен, даже добр. Она спросила тихо, как проходят переговоры. Он снова улыбнулся и отвечал, что скорее всего она не увидит его... он призадумался, будто подсчитывая в уме... да, несколько дней... или ещё дольше... Она спросила, видел ли он Арсиною, её сестру, принимала ли Арсиноя участие в переговорах. В его ответном взгляде уловила пытливость; поняла, что он не доверяет ей. Он отвечал, что не видал Арсинои. Может быть, сказал правду...

Маргарита лежала, сидела на постели. Собираясь, второпях взяла с собой для чтения только «Гражданскую войну» и «Одиссею». Теперь перечитывала по третьему разу, не особенно вникая в смысл. Хармиана ухаживала за ней бережно, поглядывала значительно, будто хотела что-то важное сказать, но не говорила...

Зато мы имеем возможность снова и снова предоставлять право речи неизвестному автору:

«Войска, бывшие под командой Акилы, ни по своей численности, ни по личному составу, ни по боевой опытности, по нашему мнению, отнюдь не были ничтожными. У него было под оружием двадцать тысяч человек...»

Может показаться странным (или и не странным!), но ядро армии Акилы составили те самые римские солдаты, которые были оставлены в Египте, ещё когда римляне возвратили престол Птолемею Авлету. Эти воины... «...уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины; они успели здесь жениться и большей частью имели детей. К ним присоединялись люди, набранные из пиратов и разбойников в провинциях Сирии, Киликии и в окрестных местностях. Кроме того, сюда же сошлись осуждённые за уголовные преступления и изгнанники (всем нашим беглым рабам был верный приют в Александрии и обеспеченное положение, лишь бы они записывались в солдаты). И если кого-нибудь из них хотел схватить его прежний господин, то другие солдаты дружно отбивали его: так как все они были в такой же степени виновны, защита кого-либо из своих от насилия была для них делом их личной безопасности. Они привыкли — по своего рода старой военной александрийской традиции — [...] осаждать царский дворец, чтобы вынудить повышение жалованья [...] Полагаясь на эти войска и презирая малочисленность отряда Цезаря, Акила занял всю Александрию, кроме той части города, которая была в руках Цезаря и его солдат, и уже с самого начала попытался одним натиском ворваться в его дом. Но Цезарь расставил по улицам когорты и выдержал его нападение. В это же время шло сражение и у гавани, и это делало борьбу крайне ожесточённой. Войска были разделены на отряды; приходилось сражаться одновременно на нескольких улицах, и враги своей массой пытались захватить военные корабли [...] С их захватом враги надеялись отбить у Цезаря его флот, завладеть гаванью и всем морем и отрезать Цезаря от продовольствия и подкреплений. Поэтому и сражались с упорством, соответствовавшим значению этой борьбы: для одних от этого зависела скорая победа, для нас — наше спасение. Но Цезарь вышел победителем и сжёг все эти корабли вместе с теми, которые находились в доках, так как не мог охранять такого большого района малыми силами. Затем он поспешно высадил своих солдат на Фаросе [...]»

Далее рассказывает римлянин Павел Орозий в своей «Истории против язычников», написанной в 417 году по просьбе Блаженного Августина[47]:

«В ходе той битвы было приказано сжечь царский флот, случайно оказавшийся на берегу. Когда тот огонь охватил также часть города, он уничтожил четыреста тысяч книг, находившихся случайно в ближайших зданиях, — исключительный, на самом деле, памятник усердия и заботы предков, которые собрали столько таких замечательных трудов людей выдающегося таланта. Отчего хотя и сегодня в храмах, что мы и сами видели, стоят шкафы из-под книг, которые разграбленные, напоминают в наше время, что были опустошены людьми нашего времени (что безусловно правда), тем не менее скорее следует верить, что там были собраны другие книги, которые не уступали старым трудам, нежели думать, будто тогда существовала какая-то другая библиотека, которая насчитывала более четырёхсот тысяч книг и которая тогда спаслась...» [48]

Об этих же событиях пишет Плутарх:

«Что касается Александрийской войны, то одни писатели не считают её необходимой и говорят, что единственной причиной этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре; другие выставляют виновниками войны царских придворных, в особенности могущественного евнуха Потина, который незадолго до того убил Помпея, изгнал Клеопатру и тайно злоумышлял против Цезаря [...]»

Далее:

«[...] враги пытались отрезать его от кораблей. Цезарь принуждён был отвратить опасность, устроив пожар, который, распространившись со стороны верфей, уничтожил огромную библиотеку. Наконец, во время битвы при Фаросе, когда Цезарь соскочил с насыпи в лодку, чтобы оказать помощь своим, и к лодке со всех сторон устремились египтяне, Цезарь бросился в море и лишь с трудом выплыл. Говорят, что он подвергался в это время обстрелу из луков и, погружаясь в воду, всё-таки не выпускал из рук записных книжек. Одной рукой он поднимал их высоко над водой, а другой грёб, лодка же сразу была потоплена [...]»

Тогда, узнав о гибели Библиотеки, она только спросила с надеждой, удалось ли спасти хотя бы часть книжных сокровищ. Ирас отвечала сумрачно, что да, удалось.

— Зачем ты рассказываешь царице обо всех этих пустяках?! — досадовала Хармиана.

— Дура! — крикнула Ирас громко, зло и как-то детски.

Хармиана охнула. Маргарита махнула рукой и поморщилась:

— Замолчите... — она почти простонала. — Оставьте меня в покое... Не груби Хармиане, Ирас... — она увещевала... — А ты, Хармиана, что ты понимаешь в книгах! Тоже нашла пустяки!..

— И пустяки!— упрямилась Хармиана. — Пустяки, потому что есть дела поважнее.

— Не хочу понимать, о чём ты... Уходите обе от меня...

А когда обе ушли, она попыталась думать о том, что, вероятно, имела в виду Хармиана, и о чём уже приходили на ум смутные догадки...

Прошло время, и когда она слышала о любви, даже о страсти к ней Цезаря, она не опровергала, не возражала... Порою она даже сама старалась поверить в эту любовь, то есть в эту страсть, и потому старалась если и не совсем забыть, то хотя бы чуточку подзабыть всё то, что происходило на самом деле. Надо было вытеснить из своего сознания унижения, унижения, унижения, и это чувство вины! Потому что она была предательница, и потому что её унижали, унижали, унижали...

Она так хотела, чтобы война закончилась! Ей уже вовсе не хотелось быть полководцем. Она недомогала. Она попалась в капкан. Она уже не хотела думать о том, чтобы кто-нибудь любил её. Она основательно попалась в капкан, она не могла управлять обстоятельствами; она не могла понять, придумать, как же ей теперь освободиться, выпутаться... И тут оказалось, что война ещё только начиналась! Вдруг в пространстве этой начинавшейся войны очутились и проявились такие люди, о которых Маргарита прежде и подумать бы не могла, что они так поведут себя!.. Ирас рассказала, что Арсиноя, Ганимед, а также Иантис Антониу, после каких-то переговоров с Акилой, с этим орлом, более похожим на павлина, принялись созывать на площадях народные сборища, говорить речи, в которых упрекали Акилу и Клеопатру в предательстве, призывать к народному сопротивлению римлянам... И в конце концов армия раскололась и даже большая её часть перешла на сторону Арсинои... Покамест Маргарита ещё ничего не знала о своём брате, какую позицию занял он... Цезарь официально обвинил Потина в поддержке Арсинои. Суд над Потином также был устроен вполне официальный. Потина приговорили к смертной казни через отсечение головы. Всё же эта казнь не была исполнена публично. Теодот бежал из Александрии, за ним была отправлена погоня и он был схвачен на дороге в Фаюм и убит охранным воином при попытке к новому бегству... Маргарита прежде полагала, что взаимная приязнь Арсинои и Ганимеда вызвана тем, что оба они по сути своих натур евнухи. Оскоплённое тело Ганимеда естественным образом заключает в себе и оскоплённую душу. А Кама... Кама всегда боялась, Кама всегда была одержима страхом телесного, а значит, и страхом жизни, и потому её душа — оскоплённая душа!.. Так думала Маргарита прежде. Но теперь она не могла понять, что же случилось, почему такие далёкие от войны люди, как Арсиноя, Ганимед, Иантис, вдруг, совершенно вдруг, зажили бурной жизнью, командуя армией, привлекая на свою сторону многих людей... Или одно не противоречит другому? И вполне возможно быть книжным червём, далёким от всех желаний тела, и всё же хотеть власти, направлять войска? Тело... А что Маргарита знает о своём теле? А может быть, желание власти, желание исправлять и направлять жизнь других людей — важнее всего того, что есть это самое тело, телесное?.. Для Цезаря наверняка важнее. И для Арсинои...

Неизвестный автор:

«Когда вспыхнула Александрийская война, Цезарь вызвал с Родоса, из Сирии и Киликии весь флот, потребовал стрелков с Крита, конницу от набатейского царя Малха и приказал отовсюду доставлять метательные машины, присылать хлеб и подвозить подкрепления [...]»

Она всё ещё прокисала в лагере, в своей палатке. Цезарь сказал ей, что следует провести совещание; сказал, что её присутствие весьма и весьма желательно... Это самое «совещание» проходило в его палатке. Понятно, что не в её! Не проводить же совещание о военных действиях, не проводить же такое совещание в палатке, заменяющей женские дворцовые покои!.. Она увидела Максима и даже обрадовалась. Он улыбнулся ей уклончивой улыбкой. А она ведь улыбнулась ему искренне, но теперь сжала губы, стыдясь этой своей искренней улыбки. Цезарь учтиво попросил её, чтобы она приказала своему интенданту (а она ещё не знала, что Максим — её интендант!) выдать ему, то есть Цезарю, такое-то число талантов:

— ...царица, расходы огромные! В Александрии триста тысяч свободного населения. Арсиноя и твой брат призывают к народной войне. А в моём распоряжении всего лишь три тысячи двести легионеров и восемьсот всадников!..

Конечно, они всё это нарочно затеяли, чтобы ещё раз, ещё один раз унизить её!.. Она посмотрела на Максима. Он-то за что, зачем унижает её?! Чтобы подчинить? Да, унижают для того, чтобы подчинить...

— Да... да... — повторил Максим, достаточно учтиво, но всё равно как-то уклончиво, будто смазанно как-то...

— Выдай деньги, — сказала она Максиму. А сама сгорала от стыда, потому что они нарочно, нарочно! Они спокойно могли обо всём договориться без неё. Она сидела на кожаной подушке, смотрела на них, слабо подкатывала в горло тошнота. Вдруг она осознала одну чрезвычайно ясную мысль: они издеваются над ней и стремятся подчинить её себе, потому что она ведь нужна им! И она поднялась и вышла из палатки, не сказав им ни слова. Пусть договариваются без неё...

Она пришла к себе и улеглась, натянула одеяло до подбородка. Отпустила на свободу мысли. Мысли тотчас разбежались, оставив где-то в памяти пустую площадь. Потом на этой площади смутно возникли очертания сада и Дидаскалиона. Она и другие девочки выбежали вприпрыжку из ворот. Солнце кинулось в яркие золотые цепочки, браслеты, серьги; позолотило гладкие нежные щёки, тонкие шейки... Смуглые лица засияли улыбками яркими белыми... Никто не любил её. Может быть, Максим любил её, но она не могла бы любить его, и слишком уж он думал о какой-то своей жизни... Почему никто не любил её так, как любил Веронику Деметрий? Почему она не была такой, как Вероника?.. А потом, через много лет, какой-нибудь Плутарх напишет снова о её красоте, которую «нельзя было назвать несравненной или непременно пленяющей любого, кто видел её. Однако, общаясь с ней, невозможно было противиться её очарованию; очаровывали и облик её, и искусство в речах, и пленительное обхождение...» А сколько унижений, Исида Увенчанная! Сколько унижений приходится терпеть, когда им не нужно твоё пленительное обхождение, и твоё очарование, и твоё искусство в речах! И ничего им не нужно! Им нужна какая-то их жизнь; каждому — своя. А кто ты для них? Ступенька, встав на которую, они хотят шагнуть дальше. Кому интересно, больно ли этой ступеньке? Ступенькам больно не бывает! И попробуй сделать больно их ступням, если они обуты в такие крепкие воинские сапоги!..

Неизвестный автор:

«[...] Между тем со дня на день расширялись шанцевые укрепления; все сколько-нибудь ненадёжные части города снабжались «черепахами» и подвижными навесами («мускулами»). Через отверстия в домах пробивали тараном другие ближайшие дома и на том пространстве, которое очищалось после обвала или захватывалось вооружённой силой, постепенно выдвигали вперёд шанцы. Надо сказать, что в пожарном отношении Александрия достаточно безопасна, так как при постройке домов там не применяют ни деревянных перекрытий, ни вообще дерева: они имеют каменные стены и своды и бетонированную или сделанную из каменных плиток крышу. Главной целью Цезаря было отрезать шанцевыми укреплениями и валом от остальной Александрии ту часть города, которую очень суживало находившееся на южной стороне озеро. Так как город разделяется на две части, то Цезарь стремился к тому, чтобы, во-первых, военные действия были подчинены одному плану и единому командованию, далее, чтобы можно было помогать тем, которых будут теснить, и посылать им подкрепления из другой части города; но особенно важно было для него запастись водой и фуражом. Последнего у него отчасти было мало, а отчасти совсем не было, а между тем озеро могло доставлять и то и другое в изобилии.

Но и александрийцы действовали без промедления и задержек. Они послали уполномоченных и вербовщиков для набора во все стороны, куда только распространяется область и царство египетское, свезли в город большое количество оружия и метательных машин и сосредоточили в нём бесчисленное множество вооружённых людей, равным образом в городе были заведены очень большие оружейные мастерские. Кроме того, были вооружены взрослые рабы; ежедневное пропитание и жалованье давали им их господа — те, которые были побогаче. Расставив повсюду эту массу, александрийцы охраняли, таким образом, укрепления даже в отдалённых частях города, а свободные от другой службы когорты из старых солдат они держали в людных кварталах, чтобы иметь возможность посылать на помощь против неприятеля свежие силы всюду, где шёл бой. Все улицы и закоулки были перегорожены валом (он был сделан из квадратных камней и имел в высоту не менее сорока футов), а нижние части города были укреплены высокими башнями в десять этажей. Кроме того, были построены другие подвижные башни во столько же этажей. Их двигали на колёсах канатами и лошадьми по прямым улицам всюду, где было нужно [...]»

Маргарита заметила, что её палатка тщательно охраняется. Собственно, трудно было бы не заметить! Хармиана косилась на Ирас и явно не хотела оставлять её наедине с Маргаритой. Приходилось бранить Хармиану и гнать прочь; на это уходили силы, и ещё силы уходили на это чувство раздражения, досады. А сил отчего-то было мало... Ирас рассказывала новости, доходившие из города. Рассказала, что в Александрии стены домов исписаны словами обращения к народу, составленного царевной Арсиноей. Это обращение распространяется и на папирусных листках. Такой лист Ирас раздобыла и принесла Маргарите:

«...римляне мало-помалу привыкают к мысли о захвате нашего государства. Авл Габиний уже считал Египет римской вотчиной, уже спасался в Египте Помпей. Смерть Помпея нисколько не помешала Цезарю остаться здесь же, в Египте! И если мы не прогоним Цезаря, наше царство будет обращено в римскую провинцию!..»

Маргарита спрашивала о Таяле, но о нём не было известий. Зато пришло известие о смерти Акилы. Возможно, он слишком рано раскрыл перед армией свои планы захвата верховной власти. Дошли вести о том, что он был убит подосланными по приказу Арсинои убийцами. Армия перешла в руки Иантиса и Ганимеда, они каким-то образом сумели увеличить жалованье солдатам. Не было также никаких известий и о самом младшем брате, и о матери братьев, Татиде, и о её родичах...

Неизвестный автор:

«[...] Почти вся Александрия подрыта и имеет подземные каналы, которые идут к Нилу и проводят воду в частные дома, где она мало-помалу осаживается и очищается. Её употребляют домохозяева и их челядь; ибо та вода, которая идёт прямо из Нила, до того илиста и мутна, что вызывает много различных болезней. Но тамошний простой народ и вообще всё население по необходимости довольствуется ею, так как во всём городе нет ни одного источника. В фонтанах и бассейнах вода также несколько очищается и зачастую выглядит совсем чистой. Река находилась в той части города, которая была в руках александрийцев. Это навело Ганимеда на мысль, что римлян можно отрезать от воды; будучи распределены для охраны укреплений по кварталам, они брали воду из каналов и водоёмов частных домов.

Ганимед оказался бдительным военачальником и начальником города. Его план был одобрен, и он приступил к этому трудному и важному делу. Прежде всего он приказал заложить подземные каналы и отгородить все части города, которые занимал сам. Затем по его распоряжению начали энергично выкачивать массу воды из моря вальками и машинами и беспрерывно пускать её с верхних местностей в ту часть, где был Цезарь. Вследствие этого вода, которую там добывали из ближайших домов, стала солонее обыкновенного, и люди очень изумлялись, почему это случилось. Но они не доверяли самим себе, так как жившие ниже их говорили, что вода, ими употребляемая, сохранила прежнее качество и вкус; поэтому они вообще стали сравнивать ту и другую воду и определять их разницу на вкус. Но через короткое время ближайшая к неприятелю вода стала совсем негодной к употреблению, а вода в нижних местах оказалась испорченной и более солёной [...]»

Успешно проведённый в жизнь план Ганимеда вызвал панику в лагере Цезаря. Маргариту теперь не выпускали из палатки. Она думала о том, что произойдёт, если паника перерастёт в бунт! Почему-то ей не было страшно, хотя она слышала крики множества голосов мужских. Выступление Цезаря она также слышала. Он говорил, что пресную воду можно добыть, если вырыть колодцы, так как все морские берега имеют от природы пресноводные жилы. Он также говорил, что ему известно о наличии в городе колодцев!..

— Море наше! — говорил Цезарь. — Неприятель не имеет флота! Никаких военных кораблей. Мы будем добывать воду из моря. Ни о каком бегстве и речи быть не может! Посадка на корабли трудна и требует много времени, особенно с лодок. Александрийцы вполне могут окружить нас и перебить. Поэтому надо забыть о бегстве и думать только о победе!..

Неизвестный автор:

«[...] Снова подняв такой речью мужество у своих солдат, Цезарь поручил центурионам временно оставить все другие работы, обратить всё внимание на рытье колодцев и не прекращать его даже ночью. Все взялись за дело, напрягши свои усилия, и в одну ночь открыли пресную воду в большом количестве. Таким образом, все хлопотливые ухищрения и сложные попытки александрийцев были парализованы кратковременным трудом. Через два дня после этого пристал к берегам Африки, несколько выше Александрии, посаженный на корабли Домицием Кальвином, консулом, 37-й легион из сдавшихся Помпеевых солдат, с хлебом, всякого рода оружием и метательными машинами. Эти корабли не могли подойти к гавани из-за восточного ветра, дувшего много дней подряд; но вообще вся местность там очень удобна для стоянки на якоре. Однако, так как экипаж надолго задержался и начал страдать от недостатка воды, то он известил об этом Цезаря, послав к нему быстроходное судно.

Желая принять самостоятельное решение, Цезарь сел на корабль и велел всему флоту следовать за собой, но солдат с собой не взял, так как предполагал отплыть на довольно большое расстояние и не хотел оставлять укрепления беззащитными. Когда он достиг так называемого Херсонеса и высадил гребцов на сушу за водой, то некоторые из них в поисках добычи зашли слишком далеко от кораблей и были перехвачены неприятельскими всадниками. Те узнали от них, что Цезарь сам лично пришёл с флотом, но солдат у него на борту нет. Это известие внушило им уверенность, что сама судьба даёт им очень благоприятный случай отличиться. Поэтому александрийцы посадили на все готовые к плаванию корабли солдат и вышли со своей эскадрой навстречу возвращавшемуся Цезарю. Он не желал сражения в этот день по двум причинам: во-первых, у него совсем не было на борту солдат, во-вторых, дело было после десятого часа дня, а ночь, очевидно, прибавила бы самоуверенности людям, полагавшимся на своё знание местности; между тем для него оказалось бы недействительным даже крайнее средство — ободрение солдат, так как всякое ободрение, которое не может отличить ни храбрости, ни трусости, не вполне уместно. Поэтому он приказал все корабли, какие только можно было, вытащить на сушу там, куда, по его предположениям, не могли подойти неприятели.

На правом фланге у Цезаря был один родосский корабль, находившийся далеко от остальных. Заметив его, враги не удержались, и, в числе четырёх палубных и нескольких открытых кораблей, стремительно атаковали его. Цезарь принуждён был подать ему помощь, чтобы не подвергнуться на глазах неприятелей позорному оскорблению, хотя и признавал, что всякое несчастие, которое может с ним случиться, будет заслуженным. В начавшемся затем сражении родосцы проявили большой пыл: они вообще во всех боях отличались своей опытностью и храбростью, а теперь в особенности не отказывались принять на себя всю тяжесть боя, чтобы устранить разговоры о том, что урон понесён по их вине. Таким образом, сражение завершилось полным успехом. Одна неприятельская квадрирема была взята в плен, другая потоплена, две лишились всего своего экипажа; кроме того, и на остальных кораблях было перебито множество солдат. И если бы ночь не прервала сражения, то Цезарь овладел бы всем неприятельским флотом. Это поражение навело ужас на неприятелей, и Цезарь со своим победоносным флотом, при слабом противном ветре, отвёл на буксире грузовые корабли в Александрию.

Александрийцы видели, что их победила не храбрость солдат, но опытность моряков. Поражение это так сокрушило их, что они готовы были отказаться от защиты даже своих домов, и загородились всем бывшим у них строевым лесом, опасаясь даже нападений нашего десанта на сушу. Но Ганимед на собрании поручился за то, что он не только заменит потерянные корабли новыми, но и вообще увеличит их число; и тогда те же александрийцы с большими надеждами и уверенностью стали поправлять старые корабли и отдались этому делу со всем старанием и увлечением. Хотя они потеряли в гавани и в арсенале более ста десяти кораблей, однако не отказались от мысли о восстановлении своего флота. Они понимали, что при наличии у них сильного флота для Цезаря будет невозможен подвоз подкреплений и провианта. Кроме того, как жители приморского города, они были прирождёнными моряками и с детства имели дело с морем. Поэтому они стремились извлечь пользу из этого естественного и местного преимущества, так как видели, каких больших успехов они достигли даже со своими маленькими судами.

Итак, они употребили все свои силы на создание флота.

Во всех устьях Нила были расставлены сторожевые суда для взимания портовой пошлины; в секретном царском арсенале имелись старые корабли, которые уже много лет не употреблялись для плавания; их стали чинить, а сторожевые суда вернули в Александрию. Не хватало весел: снимали крыши с портиков, гимнасиев и общественных зданий, и планки заменяли весла; в одном им помогала природная ловкость, в другом городские запасы. Наконец, они готовились не к дальнему плаванию, но думали только о нуждах настоящего момента и видели, что предстоит бой в самой гавани. Поэтому в несколько дней они построили, вопреки всем ожиданиям, двадцать две квадриремы и пять квинкверем; к ним они прибавили несколько судов меньшего размера и беспалубных. Устроив в гавани пробную греблю для проверки годности каждого отдельного судна, они посадили на них надёжных солдат и вполне приготовились к бою.

У Цезаря было девять родосских кораблей (послано было ему десять, но один затонул в пути у египетских берегов), понтийских — восемь, киликийских — пять, азиатских — двенадцать. Из них было десять квинкверем и квадрирем, остальные были меньшего размера и большей частью беспалубные. Однако, полагаясь на храбрость своих солдат и зная силы врагов, он стал готовиться к решительному бою.

Когда обе стороны прониклись уверенностью в своих силах, Цезарь объехал со своим флотом Фарос и выстроил свои суда против неприятеля: на правом фланге он поместил родосские корабли, на левом — понтийские [...]

[...] Цезарь дал сигнал к бою. Когда четыре родосских корабля прошли за отмель, александрийцы окружили их и атаковали. Те выдержали эту атаку и стали развёртываться с большим искусством и ловкостью. Специальная подготовка родосских моряков проявила себя самым блестящим образом: при неравном числе боевых сил всё-таки ни один корабль не стал боком к неприятелю, ни у одного не были сбиты весла, и при каждой неприятельской атаке они шли фронтом. Тем временем подошли прочие корабли. Тогда, вследствие узости прохода, уже по необходимости было оставлено искусство, и судьба боя определялась исключительно храбростью сражающихся. А в Александрии все без исключения — как наши, так и горожане — перестали думать о шанцевых работах и о боях друг с другом, но бросились на самые высокие крыши, выискивая везде, откуда открывался вид, удобные пункты, чтобы следить за боем; в молитвах и обетах они просили у бессмертных богов победы для своих соотечественников [...]»

Теперь Маргарите позволили выходить. Но она знала, что из лагеря ничего не увидишь. Она лежала, закрыв глаза, и представляла себе шумливых александрийцев, которые горячо переживают морское сражение. Ужасная сделалась тоска на сердце. Она отделила себя от своего города. Она отделила себя от своего города своим предательством!.. Но теперь уже ничего нельзя изменить! Или Цезарь вернёт её в Александрию, или победит Арсиноя, и тогда... Нет, Арсиноя не может убить меня! А Цезарь... Цезарь не может проиграть! Он — опытный полководец. А чем держатся Арсиноя, Ганимед, Иантис? Лозунгами народной войны?..

В битве при Фаросе много чего произошло. Вот тогда-то Цезарь и кинулся храбро в море с записными книжками... Доходили вести о рукопашных стычках. Цезарь вступил в сношения с представителями партии Татиды. Покамест никто не выиграл и никто не проиграл. Теперь выяснилось, что в Александрии, собственно, две дворцовые партии: партия Арсинои и Птолемея Филопатора и партия его матери и мальчика, его младшего брата. Цезарь снова обратился к жителям столицы Египта с воззванием, призывал их пощадить «ваш славный город», как он выражался, уже обезображенный отвратительными разрушениями и пожарами; заверял, что цель Рима — не порабощение, но именно защита Египта!.. Но, разумеется, призывы Арсинои и Птолемея Филопатора производили более действенное впечатление. Война велась с ещё большей отчаянностью. Цезарь ожидал подкреплений из Сирии и Киликии. Морское сражение при Канопе римляне проиграли... Однако вскоре произошло одно важное событие. Одна природно защищённая высота не охранялась александрийцами. Цезарь приказал трём когортам храброго Карфулена взять эту высоту. Далее римляне совершили то, что позднейшие тактики и стратеги называли «психологической атакой». Римляне бросились на приступ с дикими криками. Атака застала александрийцев врасплох. Передовые отряды римлян вскоре заняли высоту и перебили многих воинов противника. Александрийцы обратились в бегство. Бежали к реке, чтобы спастись на судах. Бросались в ров и гибли, придавленные друг другом...

Между тем агенты Максима исподволь внушали в городе, что сопротивление бесполезно. Цезарь что-то такое пообещал партии Татиды, и её родичи помогли римлянам захватить в плен царевну Арсиною, Ганимеда и Иантиса...

Маргарита ещё не знала об этом. Её занимало другое. Хармиана по каким-то признакам наконец-то уверилась в своих догадках и сказала царице совсем просто, что та — в ожидании ребёнка. Маргарита и сама подумывала: а не в этом ли причина недомоганий последнего времени... Но когда Хармиана так прямо, так вдруг сказала, Маргарита испытала чувство растерянности. Спросила невольно:

— Что же теперь делать?

— Ждать меньше полугода осталось, — ответила Хармиана серьёзно. Глядела серьёзно, глаза большие, вглядывалась в свою питомицу...

Маргарита также вдруг впилась в её лицо взглядом, напряжённым... Не спрашивала, но Хармиана догадалась о вопросе, который так и не прозвучал.

— Он утонул, — сказала Хармиана. И на миг отвела глаза, и тотчас вновь смотрела прямо. — В последнем морском бою, когда римляне лагерь взяли. Корабль затонул...

Маргарита ещё не поняла:

— А было ещё сражение? — спросила, сама не знала, зачем.

— Было, — коротко отвечала Хармиана.

— А что же Арсиноя?..

Хармиана сказала коротко о пленении Арсинои.

Маргарита сидела на постели.

— Ты не должна так лежать и сидеть, — сказала Хармиана. — Прогуливайся, двигайся. Тебе нужен этот ребёнок. С него начнётся твоя династия...

Маргарита молчала. Представила себе Таяла, каким он был в эти короткие дни их недолгой близости... Она всё ещё не могла поверить в свою беременность... Брат, которого уже не было в живых, вдруг представился ей даже красивым... Но она ещё не могла осознать, что он умер...

— А что тебе в моей династии? — спросила вяло, склонив голову и разглядывая Хармиану.

Но прежде чем Хармиана нашла ответ, прозвучал глуховатый голос Ирас:

— Глупый вопрос!..

Маргарита повернулась:

— Ты подслушивала?

— Нет, — сказала Ирас, — я услышала ваш разговор случайно...

— Иди ко мне, — позвала Маргарита, — а ты, Хармиана, уходи! Уходи!..

Хармиана задержалась лишь на какое-то мгновение...

— Ирас! — сказала Маргарита, — сядь рядом со мной на эту дурацкую постель! У меня болят груди, ноют.

— Наверное, так должно быть, — сказала Ирас спокойно.

— Ляг со мной! Обними меня так нежно, как ты умеешь... Мне плохо, душа болит ещё сильнее, чем груди...

Ирас молчала и легла с ней...

* * *

В зеркале отражалось лицо. Это было, конечно, её лицо. Она ещё не замечала в этом отражении никаких пятен, никакой одутловатости, ничего такого, о чём она слыхала, но уже сама не могла вспомнить, где слыхала, откуда знает... По утрам Хармиана румянила ей скулы, подкрашивала губы, подводила глаза... Губы уже делались по утрам сухими, а под глазами и вправду проступали синеватые нежные впадинки... Цезарь ободрял её прямо-таки отечески, трепал по волосам. Она уже не стыдилась своей беременности, то есть не стыдилась перед ним. Порою она думала, что её беременность напоминает ему о смерти его единственной дочери, умершей от родов... Маргарита отчего-то не боялась ни родов, ни возможной смерти... Они уже переехали в Александрию, в большой дворец. Но она провела здесь всего несколько дней и, не предупредив Цезаря, перебралась в свой дворец, в то самое жилище, где она дружила со своей младшей сестрой Камой. Цезарь не возразил. По городу несли её в закрытых носилках. Конечно, все знали о её возвращении, но никто не приветствовал её. Цезарь посетил её, затем приехал к ней Максим. Они не сказали ей ничего важного. Она ещё не видела пленную Арсиною. Однажды она вдруг подумала, что ведь совсем ещё недавно писала стихи, а теперь это писание стихов показалось ей таким далёким... На суде над Ганимедом и Иантисом Антониу она не присутствовала. Их приговорили к публичной казни. На большой площади, на помосте, отрубили голову сначала Ганимеду, затем Иантису. Маргарита думала с каким-то странным равнодушием и спокойным любопытством, сохранил ли Иантис свою красоту, привлёкшую Каму, и была ли похожа эта казнь на казнь сторонников Вероники...

Маргарита позвала в спальню Хармиану.

— Ты сказала, что ребёнок будет двигаться в моём животе, но я ничего не чувствую!..

— Ещё рано, — ответила Хармиана коротко и почтительно.

— Я скажу тебе одно такое... Ирас я не скажу, а скажу тебе! — Она видела, как Хармиана улыбнулась, в улыбке было самодовольство... — Хармиана! Ты помнишь, как ты говорила мне, что надо много ебаться? Помнишь?.. — Хармиана сделала головой — сдержанно — утвердительное движение. Маргарита продолжила: — Моего брата похоронили без меня. Меня не позвали на суд, когда судили сподвижников Арсинои... — Маргарита нарочно сказала: «сподвижников», а не «Ганимеда и Иантиса»... — Мою сестру допрашивают без меня. Цезарь сам решит, казнить её или оставить в живых. И ни одной официальной церемонии по случаю моего возвращения! Как ты думаешь, может быть, Цезарь полагает, что Египту более не нужны правители Лагиды?.. — Хармиана хотела было ответить, и Маргарита поняла, что Хармиана хочет уверить её в доброжелательстве Цезаря... — Нет, нет, молчи!.. Ты ведь понимаешь, как я несчастна! Я жду ребёнка, но разве в объятиях моего брата я стала женщиной? Сейчас же ответь! Если не ответишь, если не скажешь, не выскажешь свои мысли, я прикажу стегать тебя ремнём из крокодиловой кожи!.. Говори!..

— Откуда я могу знать, стала ли ты женщиной! — Хармиана стояла перед ней, сложив руки под грудью. — Я могу только верить твоим словам. Но я знаю, что на свете, должно быть, нет такой девушки, которая сделалась бы женщиной после двух или трёх совокуплений с мужчиной!..

— А Вероника? — быстро проговорила молодая царица, настороженно, остро проговорила.

— Не знаю. О ней не знаю. Тогда я не была близка к ней, она не делилась со мной...

— Почему я не такая, как она?

— Ты такая, как ты!..

— Может ли беременная женщина быть с мужчиной?

— Да, конечно!

— Ты когда-нибудь становилась беременной?

— Существует много разных способов, чтобы не стать беременной, и чтобы не родить, если уж стала...

— Я хочу ебаться с мужчиной! Я теперь понимаю все твои слова! Ты знала, что я могу забеременеть от моего брата. И ты хотела, чтобы я забеременела от Цезаря. Но ты опасалась, что могу забеременеть от какого-нибудь случайного человека. Ведь так?

— Ты стала совсем взрослой, царица! Да, так!

— Что так? — Маргарита резко и коротко засмеялась. — То, что я стала взрослой? Или то, что ты боялась, как бы я не забеременела от кого попало?

— И то и другое... Но теперь ты уже беременна и можешь дать себе волю...

— Ты должна найти раба, непременно чернокожего... И чтобы он был высоким... И чтобы он был умелым... Такого можно найти?

— Таких не так уж мало.

— И чтобы он молчал!

— Можно найти немого!

— Нет, калека мне не нужен!

— Если пригрозить рабу смертью, он будет молчать!..

* * *

...Ей нравились лица африканских мужчин, эти большие глаза, чёрные зрачки и белые-белые белки, широкие переносья и большие губы, такие выпуклые... и улыбки белых зубов... и странное выражение мужской уверенности и таинственности, будто они знали тайну...

У него фалл оказался вовсе не чёрный, и ладони — совсем не чёрные, а даже и розовые. Но ведь она знала, что так и будет...

Наслаждение было таким отчаянным, глубоким, неожиданным... После купания, стоя в мраморной мойне, ещё не совсем очнувшись, а всё её тело покрылось каплями чистой прохладной воды, она позвала Хармиану и приказала убить того раба. Хармиана восприняла приказание как должное; как будто она поняла, что Клеопатра страшно испугалась этой возможной зависимости, зависимости царицы от этого чёрного раба!..

— Подожди! Не так! Не так!.. Приведи его сегодня ещё раз ко мне, когда я велю! А когда закончится моя с ним близость, пусть сразу в спальню войдёт нужный человек и отрубит ему голову!.. Твоё дело, чтобы такой человек был! И чтобы он молчал, чтобы он всегда молчал!.. И... чтобы фалл этого раба оставался ещё влажным и блестящим от извержения семени... И чтобы я всё видела... Иди!.. Пришли мне какую-нибудь рабыню, пусть вытрет меня и оденет...

Она приказала привести этого раба вечером... Когда он поднялся с её ложа, откинулась быстро дверная завеса и вошли двое, тоже чернокожие... Один схватил... Другой вскинул топор... Затем они выскользнули прочь, будто были не людьми из плоти и крови, а бестелесными существами... Тело, большое, мускулистое, содрогалось... Зрелище отрубленной, окровавленной головы занимало Маргариту... Светильник был смутен... Голова смотрела глазами, которые были немного навыкате... Хармиана вошла... Тихая...

— Царица прикажет убрать эту падаль? Я нашла таких людей, которые всегда будут в твоём распоряжении. Эти рабы — глухонемые и очень сильны и послушны...

— Послушны тебе? — Маргарита села на постель и смотрела на кровь. Смерть чёрного любовника совершилась так быстро, настолько умело совершилась, что он даже и не успел вскрикнуть, совершенно ошеломлённый и совершенно не ожидавший смерти...

— Через меня они послушны тебе, великая царица...

— Как ты говоришь с ними? Жестами?

— Жестами... За ними присмотр хороший, их никуда не выпустят из дворца...

— А за теми, которые присматривают за ними, хорош ли присмотр?..

— Великая царица шутит!..

— Кто уберёт всё это? Они?

— Ты хочешь присутствовать при этом?

— Нет. Я сейчас перейду в бывшую спальню Арсинои. И чтобы завтра здесь было так прибрано, как будто ничего и не произошло... И запомни: ты должна будешь находить для меня ещё и ещё таких прекрасных и чернокожих, с которыми я буду ебаться и любиться... — Маргарита заговорила мечтательно... — А потом будут убивать... каждого из них...

— Пройдёт время и царица сама будет с одного лишь взгляда беспогрешно определять, пригоден ли человек для её любви...

Да, Хармиана восприняла всё происшедшее как должное. А по лицу татуированному Ирас пролетела легчайшая тень, когда царица рассказала ей о ночных делах своих:

— Ирас! Теперь я истинная женщина! Почему ты молчишь? Может быть, ты не довольна?

— Ты издеваешься надо мной, как я могу ответить!

— Ты всё равно будешь приходить ко мне ночами, когда я позову тебя. Скоро мой живот вырастет, ты будешь обнимать бережно мой большой живот. Ты любишь детей?

— Я люблю инжир и жареную баранину, — сказала Ирас, не улыбнувшись.

— Ах ты, сучка!..

Теперь Ирас улыбнулась, полоски на её щеках резко вильнули... Она говорила что-то о предопределении...

— Фатализм и гиперборейство!.. — смеялась Маргарита... Но не могла понять, уж не осуждает ли Ирас свою царицу... Понять она хотела просто из любопытства, потому что на самом деле это ведь не имело значения — осуждает Ирас её или не осуждает... Или всё же имело?..

* * *

Клеопатра сказала Цезарю, что хотела бы повидаться с сестрой. Она уже заранее представляла подземелье, полутьму, упрёки из уст Арсинои... Она не могла не вспомнить Веронику, то, последнее прощание... Сейчас воспоминание было неприятным, тоскливо неприятным...

По приказу Цезаря Арсиною держали под домашним арестом в покоях отдалённых большого дворца. Эти покои заключали в себе спальню, столовую комнату, ванную, гардеробную, малую залу для приёмов... Царевна Арсиноя приняла старшую сестру-царицу в приёмном зале. Кама сидела на тронном кресле, положив руки в рукавах зелёного шелка на деревянную позолоту подлокотников. Она была одета в зелёное платье, украшенное тонким золотым шитьём, чёрные волосы были уложены, подняты на темя и схвачены золотыми заколками. Лицо Арсинои не было накрашено, она никогда этого не любила, только губы слегка смазаны были увлажняющим бальзамом, Камины губы и в детстве часто сохли и трескались...

Арсиноя приподнялась и протянула руку навстречу сестре, затем снова села, положила правую руку на колено... Клеопатра вглядывалась жадно... Лицо, глаза младшей сестры были усталыми и печальными. Арсиноя смотрела на Маргариту печально, без малейшего озлобления, без малейшей досады... Собираясь к сестре, Маргарита не знала, как пойдёт их беседа, но теперь сказала просто и с лёгкостью, будто вздохнула:

— Кама, я изменилась? — Она сама слышала в своём голосе эту родственную дружественность, как будто ничего не было, ни войны, ничего... А всего лишь они разлучились надолго, а теперь вот встретились...

— Нет, — сказала Кама печально. И в её голосе Маргарита услышала ту же самую родственную дружественность; печаль, усталость и родственную дружественность... — Нет, Мар, не изменилась... Изумрудные сияющие глаза, живость взгляда, радостное желание жить... Не изменилась... Я рада тому, что ты не изменилась. Я знаю, что и я не так уж изменилась...

— Это правда, Кама. И я рада встрече с тобой, я хотела видеть тебя. И сейчас я чувствую так ясно, что мы сёстры!.. Вернём всё прежнее! Цезарь не откажет мне в этом. Всё будет как прежде, ты и я, сёстры!..

— Ты дружна с Цезарем или это что-то другое? — спросила Кама без насмешки, серьёзно и печально.

— Нет... В сущности, меж нами не случалось конечной близости... Он очень умный человек...

— Я вижу, ты теперь женщина, но ты не изменилась всё равно...

— Ты, наверное, знаешь...

— Да, ты стала настоящей супругой нашему брату...

— Я не хотела, чтобы он умер...

— Не будем говорить об этом...

— Я стану матерью, я продолжу династию...

— Наш самый младший брат жив...

— Значит, и он продолжит династию. Ведь кипрская ветвь... — Маргарита хотела сказать, что кипрская ветвь Птолемеев пресеклась, потому что их дядя умер бездетным, но вдруг спохватилась и поняла, что разговор с Арсиноей пошёл не так и не о том, о чём бы надо говорить... А, собственно, о чём надо говорить? Какой оборот должен принять их разговор? Они должны сейчас говорить друг с дружкой печально, чувствительно, даже и нежно? Это естественно, таким должен быть сейчас их разговор... Это естественно; в этом нет, не будет притворства!.. — Кама, тебе это не интересно? То, что у меня будет ребёнок, тебе не интересно? Тебе это не удивительно? То, что твоя сестрёнка, с которой играли вместе, сделается матерью...

— Я рада за тебя, я вижу, что и ты рада. Но ведь ты знаешь меня. Я не могу сказать, что мне это очень интересно.

— Ты считаешь меня предательницей Египта?

— Мы в разных лагерях.

— Были. Но теперь, когда война кончена...

— И теперь. Я побеждена, ты остаёшься с победителем.

— Я понимаю тебя. Ты сейчас хочешь выстроить некую конструкцию, не новую, старую конструкцию, какую и до тебя тысячу раз выстраивали! Мы сёстры, мы сидим друг против друга, смотримся друг в друга...

— Друг против друга...

— Старая конструкция, старая расстановка сил! Ты хочешь представить дело так, будто вы, ты и Таял, боролись за свободу Египта, а я — римский прихвостень, предательница! В сущности, мне всё равно. Я могу отмахнуться от этого старинного построения, как от назойливой мухи; я могу махнуть рукой и воскликнуть: «И пусть!» и сжать губы горделиво... Но ведь ты мне не чужая и потому я хочу понять!.. О какой свободе идёт речь? Великий Александр захватил Египет, наш пращур Лаг захватил власть над Египтом... Всё это возможно и даже и нужно трактовать как лишение египтян свободы! А вот что вышло: Александрия, прекрасный город, Мусейон, Библиотека... Я подниму всё! Всё будет продолжаться... И не всё ли равно египтянам — фараоны, Лагиды, римляне... О какой свободе в конце концов идёт речь? О свободе просто-напросто жить? Но разве Цезарь хочет лишить египтян этой свободы? Я тебе скажу, о чём идёт речь! О том, чтобы правила ты! И только об этом идёт речь! О тебе! Ты всю жизнь раздражена, всю жизнь чувствуешь себя униженной, обиженной. Что ты хочешь сделать для Александрии, для Египта, чего бы не сделала я? О каких преобразованиях ты мечтаешь? У меня тоже есть планы. Рим ширится? Хорошо! Египет не будет противником Рима, Египет тоже будет шириться, подчиняя себе земли Африки и Азии. И сейчас не имеет смысла ссориться с Римом. Ты думаешь, меня никто не унижал? Думаешь, я всегда свободна, счастлива, весела?!.. Оставь гордыню! Будь снова моей сестрой. Будем поддерживать друг дружку. Я скажу Цезарю, что мы помирились... — Арсиноя внимательно слушала... — Скажи мне, как сестре, как женщине, ты... переступила порог с Иантисом?..

— Нет. Меж нами не было той самой, как ты её называешь, конечной близости. Я поняла, что ты веришь Цезарю. Конечно это несравнимые личности, но и я верила Ганимеду и считала его умным человеком.

— Он и не был глуп!

— Это опасно — верить, доверяться. Я всего лишь верила Ганимеду, а ты ведь лежишь на одной постели с Цезарем...

— Ганимеду нужна была власть над Египтом!

— У него были свои планы преобразований. Кстати, очень похожие на твои...

— Но скажи мне, ты согласна? Я могу просить Цезаря, чтобы он оставил тебя со мной?

— Да, проси. Я не хочу в Рим. Мне страшно. Меня проведут в триумфальном шествии, а потом задушат в тёмной вонючей римской тюрьме!

— Этого не будет, Кама! Этого не будет! Успокойся! — Маргарита поднялась, быстро подошла к сестре, обняла сидящую. Обнимать было неловко. Арсиноя тоже поднялась. Они стояли, обнявшись, смеялись нервно... — Кама, я уже не могу писать стихи. А ты?

Они уже вновь сидели — каждая в своём кресле.

— Мар, ты тоже в зелёном платье...

— Мы выбираем одинаковые платья...

— Вот послушай стихотворение...

Всего два-три штриха, клочок бумаги,

и всё же такое разительное сходство!

Набросок, сделанный на корабле

волшебным полднем

в просторной сини моря Средиземного.

Как он похож. И всё-таки я помню,

он был ещё красивее. Глаза

горели чувственным, почти безумным блеском.

Ещё, ещё красивее — таким

он кажется мне именно сейчас,

когда душа зовёт его из прошлого.

Из Прошлого. Когда всё это было? –

эскиз, корабль и полдень... [49]

Маргарита подумала, что сделавшись женщиной, истинной женщиной, она, в сущности, потеряла то, чего никогда и не имела, ту самую невротическую страстность девственности, вечной, до смерти, девственности, девственности, никогда не переходящей и не желающей переходить в стадию зрелости женской и опытности, ту самую страстность девственности, страсть, подобную той, какую питает Кама к Иантису Антониу. О его казни они не говорили, потому что для страсти Арсинои он не умирал...

* * *

Между прочим, стихотворение Арсинои написано Константиносом Кавафисом, последним певцом Александрии, той Александрии, заложенной ещё великим Александром...

* * *

Маргарита говорила с Цезарем. Она пригласила его провести ночь у неё в спальне. Он посмотрел на неё. Она поняла, что он догадывается. Конечно, и он понимал, что ей от него нужно нечто. И вовсе и не нечто, а свобода Арсинои! Он понимал. Но он только посмотрел и был рассеянным, или сделал вид, будто он очень занят и потому одержим этой самой рассеянностью...

— Ты хочешь поласкаться, девочка? Да я и сам хочу! — сказал он как-то так простецки. И обещал прийти. Но он не мог не понимать, потому что она впервые сама звала его. И потому что он давно уже не был у неё, давно с ней, как он это называл, не ласкался...

Столик был изящно сервирован, подушки её любимого зелёного цвета брошены на ковёр с небрежностью. Лампы сияли млечно. Она тщательно подкрасила лицо и причёску украсила розоволепестковой розой, сделанной искусно из коралла... Он спросил её о её здоровье. Она впервые подосадовала на свою беременность. Она вовсе не хотела являться ему в образе женщины, немощной вследствие беременности. Она ответила ему тоном слегка шутливым, что он может не опасаться за её здоровье. Она сейчас чувствовала себя уверенной, красивой, и её голос звучал мелодически... Она не говорила с ним о политике. Он сказал, сам, первый, что с удовольствием беседовал с Аполлодором Сицилийцем...

— ...Следует восстановить деятельность Мусейона, Аполлодор уже занимается Библиотекой. В городе кипит работа...

Он говорил так, будто он был хозяином этого города, её города, её приморского, такого жаркого летом, и такого сырого и продуваемого холодными ветрами зимой, её шумливого, разноязыкого, плещущего площадными остротами города... Но она не спорила, не возражала. Улыбалась. Спросила его о поэтах Рима...

— Когда приедешь с официальным визитом, я представлю тебе Катулла. Немножечко разбойник; в нравственном смысле, конечно, однако поэт великолепный...

И ненавижу её и люблю. Это чувство двойное!

Боги, зачем я люблю! — и ненавижу зачем!.. [50]

Он декламировал несколько нарочито. Ночью она совершила подлинное нападение на него, окружила его чудесами ласковости, бросила в его тело стареющее смелые волны своей молодой женственности... Итог явился для него прекрасный. Случилось то, что давно уже с ним не случалось. Он овладел ею, ощущая свой фалл упругим, входящим победно, мощно в потайность женских недр... Он целовал её в губы, потрясённый, счастливый, тихий, не имеющий слов для выражения счастья... Она должна была признаться себе, что удовольствие, испытанное ею с ним, всё же меньше, нежели то, что испытала она с чернокожим рабом... «Мужчина или женщина могут быть наделены от природы прекрасным утончённым и гибким интеллектом, — думала она, — только ум, интеллект человеческого тела, он совсем другой, непонятным образом заставляющий дарить и получать наслаждение...» Она поддавалась его поцелуям легчайшими нюансами жизни своего тела, мелодией его запахов душистых, его упругостей и шелковистостей... Она торжествовала молча. Она подчинила его себе!.. Он смотрел на неё восторженными такими глазами, но произнёс, уже улыбнувшись насмешливо, пошловатое:

— Девочка, да ты оказывается потрясающая женщина!.. — Поднялся, легко опершись на подушку, будто показывая ей, что он ещё не так уж и стар. Встал над ней, лежащей... Один миг... стоял над ней... Прошёл в ванную комнату...

Завтракали. Она решила, что самое время заговорить об Арсиное. Но он успел заговорить первым. Он взял её за руку, так отечески; суховатыми ладонями, пальцами удерживал её кисть...

— ...Я необычайно благодарен тебе, необычайно! Я оставляю тебе Египет. У тебя есть люди, верные, на которых ты можешь опереться, Аполлодор, Максим... Но не проси меня, милая, о царевне! Умоляю!.. — Он поднял брови насмешливо-трагически... — Не проси! Ты сама потом будешь благодарить меня. Арсиноя поедет в Рим. Я не намереваюсь убивать её. Я только хочу, чтобы она позабыла навсегда свои бредни! Хороший домашний арест в Риме, в доме почтенной матроны... — Клеопатра чуть было не дополнила его речь язвительностью: «твоей жены?», однако вовремя удержалась. Цезарь продолжал говорить: — ...в доме почтенной матроны... И хороший проход в хорошем триумфе... Затем я отошлю её в какой-нибудь храм, где ей будет хорошо. Представь себе, что я соглашусь с твоей невысказанной просьбой и оставлю её в Египте. Что произойдёт дальше? После короткого периода взаимного мира и радости она снова почувствует себя униженной и оскорблённой, потому что царицей всё-таки будешь ты, а не она! И что произойдёт ещё дальше? Новый бунт? Новая смута? Новое восстание? Новая эта самая борьба за свободу?.. Ты молчишь. У тебя имеются возражения, доводы?..

— Нет, — она отвечала коротко и отчуждённо.

— Я рад. Сегодняшняя ночь была удивительной! Жаль, что я не решусь повторять подобные ночи слишком часто. Я всё-таки не так молод! Вернее, я достаточно стар... — Он гладил её руку... — Теперь мы с тобой должны нейтрализовать партию Татиды. Разумеется, сама она всего лишь репрезентативная фигура, цветное изображение на стене фараоновой гробницы.

Но ведь за ней стоят не только её родные, за ней стоит некий фантом Египта, того самого, неалександрийского Египта. Через несколько дней состоится твоя свадьба. Традиционная египетская свадьба. Александрийцы смогут полюбоваться зрелищем перенесения приданого невесты в дом жениха, будет устроено бесплатное угощение...

Он вновь унизил её. Она вновь сделалась зависимой. Он, после ночи любви, когда она торжествовала над ним, вновь сделал её ученицей, девочкой, которую он поучал...

— Я не буду жить во дворце с Татидой и моим младшим братом, — произнесла она быстро. Она, конечно, поняла, что Цезарь хочет парадно отпраздновать её свадьбу с её самым младшим братом! Но ведь и она понимала, что просто-напросто противится, как противятся указаниям взрослых упрямые дети...

— Нет, нет! — он успокаивал её. — Разумеется, этот брак с десятилетним мальчиком — всего лишь формальность. У тебя есть Максим, Аполлодор... Египет — твой! Ты сможешь решать все вопросы. Однако... во время официального визита в Рим Египет должна представлять царственная супружеская чета — твой брат и ты. Пожалуйста, запомни!..

Она поняла его слова очень хорошо! Он предлагал ей уничтожить партию Татиды, убить её младшего брата, и всё это она должна была совершить без его помощи, без его участия! Она должна была всё взять на себя!.. И официальный визит царственной четы в Рим должен был показать всем, что Цезарь никакого отношения к возможным египетским смутам не имеет!..

Дальнейшие события изложены в следующих словах неизвестного автора (возможно, Гирция):

«[...] Так как старший из обоих мальчиков погиб, то Цезарь передал царскую власть младшему и старшей из двух дочерей, Клеопатре, которая сохранила верность ему и всегда оставалась в его ставке, а младшую — Арсиною [...] он решил низложить, чтобы мятежные люди не возбудили снова распрей и раздоров, прежде чем успеет укрепиться власть новых царей. Взяв с собой 6-й легион, состоявший из ветеранов, он оставил в Александрии все прочие, чтобы новые цари укрепили этим свою власть, ибо они не могли обладать ни любовью своих подданных, как верные приверженцы Цезаря, ни упрочившимся авторитетом, как возведённые на трон несколько дней тому назад. Вместе с тем он считал вполне согласным с достоинством римской власти и с государственной пользой — защищать нашей военной силой царей, сохраняющих верность нам, а в случае их неблагодарности той же военной силой карать их [...]»

Арсиною она больше не видела, потому что у неё не было сил видеть Арсиною снова, говорить с младшей сестрой! И до самого отъезда, то есть увоза Арсинои в Рим пришлось невротически сожалеть, невротически стыдиться, испытывать это невротическое чувство вины перед младшей сестрой...

Пришлось ещё и свадьбу пережить. Впрочем, Татида не досаждала новой невестке. Разбирая дело Ганимеда и Иантиса, Цезарь — уж заодно! — приговорил — через суд! — к смертной казни родственников Иантиса и кое-кого из родственников Татиды. Эти родственники Татиды были обвинены в качестве участников заговора против Клеопатры и её первого мужа. Сейчас Маргарита думала, что ничего подобного быть не могло! Но ведь устранение даже и нескольких родственников Татиды облегчало Клеопатре некие дальнейшие действия!.. Она заметила, что мать младших Птолемеев, то есть обоих её мужей, на самом деле боится... И за этими церемонными жестами, за этим застылым в старинном египетском выражении округлым лицом скрывался, как за ширмой расписной, самый простой страх... Клеопатра понимала, кого боится Татида... Меня! Потому что за мной — Рим, сильный и страшный Рим! За мной — легионы Цезаря, которые останутся в Египте!.. И пусть боится, пусть!..

Маргарита уже ощущала движения ребёнка в утробе. Хармиана приводила в её покои опытных повитух, они ощупывали растущий живот царицы, массировали её ноги и спину. Она прекрасно себя чувствовала. Внезапные толчки в животе заставляли её смеяться. Ей казалось, будто в её утробе растёт какое-то озорное, весёлое существо... Она знала, что надо хотеть, желать рождения сына, но порою её занимала мысль о рождении дочери, как бы своего повторения, своего двойника... Если бы родилась дочь, возможно было бы любить возрождённую себя в детстве... Она принесла в храме богини Бастис голубей в жертву этой покровительнице беременных и матерей новорождённых. Бастис приносили в жертву голубей, как и Афродите. Небольшая статуэтка Бастис была теперь всегда на столике резном у постели царицы. На место глаз вставлены были маленькие изумруды. Кошачья головка склонялась вперёд острыми ушками. Короткое платьице обнажало стройные девичьи ноги, а в руке, в человеческой руке Бастис держала сумочку, в таких сумочках александрийские женщины зачастую носили краски сухие для лица и благовония в порошках... Маргарита брала на руки свою кошку Баси, подносила её почти вплотную к статуэтке и говорила весело:

— Это ты!.. Это ты!..

Кошка фыркала, тянулась носиком к статуэтке, затем вдруг отворачивалась почти по-человечески. Маргарита смеялась и целовала кошку в нос...

Свадебные торжества продлились несколько дней. Пришлось показываться с мужем на парадном балконе, выходить на главную площадь... Клеопатра сама придумала себе костюм для этих дней, сочетающий египетские и греческие элементы. Её пронесли в открытых носилках по городу. Она приветствовала александрийцев громко, на разных языках, по-гречески, на египетских диалектах, на языках Сирии и Иудеи... Её новый муж торжественно получил титул Филадельфа, то есть «любящего сестру». Маргарита плохо знала этого мальчика. Но и не собиралась узнавать. Она велела Аполлодору назначить мальчику учителя:

— ...кого-нибудь из писцов Мусейона...

— ...царевичу! Нет, это нельзя... Кого-нибудь из второстепенных философов...

— ...третьестепенных!.. — уточнила она.

— ...третьестепенных!.. — повторил Аполлодор и засмеялся ласково, как он обычно смеялся...

Маргарита и не намеревалась жить в одном дворце с Татидой и её сыном. И ни о какой общей спальне и речи быть не могло. И в Александрии это понимали. Она всем своим видом старалась показать, что этот брак — жертва с её стороны, жертва во имя мира в Египте. Все видели, как она молилась у гробницы своего первого мужа. Хармиана и прочие дворцовые женщины наполнили город толками о фактическом союзе молодой царицы с юным царём, так трагически погибшим. Уже все знали, что Клеопатра отдалась римлянину беременной от юного Птолемея!.. Все на время поняли, что сопротивление Риму бесполезно. Все ждали рождения сына Клеопатры и догадывались, что её второй муж обречён! После завершения свадебных торжеств Татида уединилась со своим, теперь единственным сыном во дворце. Клеопатре почудилось, будто на лице свекрови мелькнуло нечто вроде выражения облегчения. Но молодая царица уже знала, что в конце концов, то есть и не в конце концов, а после официального визита царской четы в Рим, судьба юного Птолемея и его матери, да и всех прочих его родных, будет решена...

Цезарь наслаждался, казалось, александрийской жизнью, отдыхал после войны. Впрочем, пил он мало. Да и ел не так уж много. Его молодой подруге, напротив, хотелось есть много и вкусно. Она приказывала подавать к обеду пышные лепёшки, отварные бобы, приправленные лимонным соком, чечевицу с острыми приправами, голубей, крепко прожаренных и фаршированных кореньями. Она пила вино и сладкие плодовые напитки, жадно ела инжир и фиги... Цезарь глядел на неё с отеческой улыбкой, потягивая ячменный отвар, полезный для здоровья... Она знала, что беременность не делает её безобразной, и выходила к нему в распашной одежде лёгкой, то и дело открывающей — промельками — её смуглый круглящийся живот. И ощутив внезапный, но ожидаемый толчок внутри себя, она, легко смеясь, прижимала к животу ладони, растопыривая пальцы... Тревожило её то, что ночь тесной близости повторилась всего лишь ещё два раза... Впрочем, не дожидаясь её расспросов, он говорил, улыбаясь, что боится, да, боится, а не опасается, повредить ребёнку в её утробе:

— ...ведь это надежда династии, будущее дома Лагидов...

Она полагала, что он иронизирует, и она была права. Спрашивать его, почему он ограничивается лёгкими ласками, избегая страстных ночей, она и не собиралась. Для чего унижать себя лишний раз, да ещё и глупыми вопросами!.. А он продолжал говорить ей, отечески откровенно:

— ...я эгоист, девочка... некоторые тезисы Эпикура я понимаю по-своему. Погибнуть на поле битвы — в такой смерти, право же, есть нечто... Но умереть в любовных объятиях, даже в объятиях прелестной девочки, такой как ты, согласись, это пошло!..

Он приподымал брови, очень смешно, и она начинала смеяться, чуть запрокидывая голову, тяжёлый узел чёрных волос на затылке, а он тянулся к ней и тыкался губами, попадая то в шею, то в щёку...

Вместе с ней он посетил городской храм Зевса-Амона. Забавно, но александрийцы, ещё недавно его отчаянные противники, легко привыкли к его присутствию в их городе. Он не упускал случая продемонстрировать уважение к их обычаям и нравам. Его приближённые вели себя в городе скромно; в публичных домах, в лавках и на базарах платили, не торгуясь, так он велел. У александрийцев уже был опыт ассимиляции легионеров Габиния, постепенно обзаведшихся семьями в городе, Жители египетской столицы имели право полагать, что и с легионерами Цезаря произойдёт то же самое!..

Учёные и поэты Мусейона также были очарованы римлянином. В беседах с ними он то и дело повторял, что желает внедрить у себя на родине все эти прекрасные элементы утончённой александрийской культуры и науки!.. И он вновь и вновь поминал Катулла, который:

— ...творит новую поэзию Рима, основываясь на великих стихах александрийских поэтов!..

Особенно много времени Цезарь проводил в серьёзных разговорах с астрономом Созигеном. И в итоге, как мы знаем, явился известный юлианский календарь. Поэтому — слово римскому историку Гаю Светонию Транквиллу:

«[...] Он исправил календарь: из-за нерадивости жрецов, произвольно вставлявших месяцы и дни, календарь был в таком беспорядке, что уже праздник жатвы приходился не на лето, а праздник сбора винограда — не на осень. Он установил применительно к движению солнца, год из 365 дней и вместо вставного месяца ввёл один вставной день через каждые четыре года. Чтобы правильный счёт времени вёлся впредь с очередных январских календ, он вставил между ноябрём и декабрём два лишних месяца, так что год, когда делались эти преобразования, оказался состоящим из пятнадцати месяцев, считая и обычный вставной, также пришедшийся на этот год [...]» [51]

Об этом же самом говорит Плутарх:

«...Остроумно задуманное и завершённое им устройство календаря с исправлением ошибок, вкравшихся в летосчисление, принесло огромную пользу. Дело не только в том, что у римлян в очень древние времена лунный цикл не был согласован с действительною длиною года, вследствие чего жертвоприношения и праздники постепенно передвигались и стали приходиться на противоположные первоначальным времена года: даже когда был введён солнечный год, который и применялся в описываемое нами время, никто не умел рассчитывать его продолжительность, и только одни жрецы знали, в какой момент надо произвести исправление, и неожиданно для всех включали вставной месяц, который они называли мерцедонием. Говорят, впервые ещё Нума [52] стал вставлять дополнительный месяц, найдя в этом средство для исправления погрешности в календаре, однако средство, действительное лишь на недолгое время. Об этом говорится в его жизнеописании. Цезарь предложил лучшим учёным и астрологам разрешить этот вопрос, а затем, изучив предложенные способы, создал собственный, тщательно продуманный и улучшенный календарь. Римляне до сих пор пользуются этим календарём и, по-видимому, у них погрешностей в летосчислении меньше, чем у других народов. Однако это преобразование дало людям злокозненным и враждебным власти Цезаря повод для обвинений. Так, например, известный оратор Цицерон, когда кто-то заметил, что «завтра взойдёт созвездие Лиры», сказал: «Да, по указу», как будто бы и это явление, происходящее в силу естественной необходимости, могло произойти по желанию людей».

Что касается александрийского астронома Созигена, то о нём упоминают не так часто, как о Цезаре. Наверное, потому что Созиген не являлся фактически первым римским императором!..

* * *

...Когда Цезарь объявил ей, что хочет совершить «некоторое путешествие по Египту», как он выразился, и берёт с собой Аполлодора, «потому что я путешествую не как завоеватель, а как друг этой страны», она бросила коротко:

— Поеду я!..

Он смотрел на неё.

- Со мной ничего не случится, — говорила она. — Аполлодор останется в Александрии. Поеду я! Я хочу увидеть свою страну!.. Это я совершаю путешествие, а мой римский гость сопровождает меня!..

Он ответил только:

— Я подчиняюсь решению царицы. Я действительно всего лишь гость в твоей стране!.. — Затем он спросил её, хочет ли она проститься с сестрой. — Арсиноя уезжает в Рим, при ней остаётся весь штат её прислуги...

Она хотела было скрестить, сжать пальцы, но не сделала этого, а только отвечала:

— Нет.

Началась подготовка к путешествию. Она знала, что никакой смуты в столице не произойдёт. Легионы Цезаря стояли лагерем под Александрией. Она вызвала Аполлодора и Максима во дворец. Аполлодор должен был продолжать руководить восстановлением Библиотеки. Максиму она оставила большую государственную гематитовую печать вместе с правом ведать хозяйственными делами и контролировать судопроизводство. Она уже сделала распоряжения о перестройке дворца, пострадавшего за время войны. Ирас, Хармиана и десять рабынь ехали с ней. Предстояло далёкое плавание. Она ничего не боялась. Она хотела наконец увидеть свою страну!..

Но Цезарь предложил сделать это путешествие частным:

— ...Иначе, девочка моя, подумают, будто царица словно бы представляет свою страну римлянину, словно бы намеревается отдать свою страну... А ты ведь не намереваешься, не так ли?..

Но и она уже привыкла к этим мужским попыткам унизить её, унизить шутливым голосом, и снисхождением в этом голосе, и словами, роняемыми легко... И она расхохоталась, показывая ему свою уверенность, и показывая, что не принимает его слова всерьёз... И дитя в утробе ответило на её смех громкий быстрыми толчками. И она прижала к животу ладони, ощутила толчки сквозь гладкий шёлк, туго обтянувший живот... И было такое ощущение, будто дитя хочет щекотать её внутри, и хочет поскорее узнать, что же там снаружи, и хочет поддержать её в этой её борьбе со всеми, кто решил с ней бороться!..

Но она, конечно же, согласилась с этим римлянином. И снарядили два корабля, один — для неё, другой — для него. Два хороших, из кедрового дерева, корабля. Её корабль шёл впереди. Её охрана была одета, как старинные воины фараонов, старого долгого времени Рамзесов. Его охранных воинов было совсем немного, но на самом деле больше, потому что часть охранного отряда состояла из переодетых в обычное платье светское римское.

Она понимала, что покамест не решилась бы одна путешествовать по своей стране. Она ведь, в сущности, боялась своей страны. Все Лагиды боялись Египта! Они, греко-македонцы, дали этим землям своё, греческое имя, но это имя по происхождению своему было египетским именем. Ей предстояло плыть к людям, которые ещё называли свою, да, свою, свою страну старинным родным именем «Кемет» — «Чёрная», потому что чёрный цвет земли, орошённой Нилом, означал плодородие, возрождение. Лагиды назвали эту страну «Айгюптос», но они всего лишь исказили одно местное именование — «Хику-Пта» — «Крепость духа Пта», а другое название города «Хику-Пта» было — «Мен-Нефер» — «Белая стена», а греки называли этот город Мемфисом... И она понимала, что покамест лишь в сопровождении Цезаря, под его охраной, в сущности, она решается путешествовать по своей стране!.. А он, Цезарь, — он был все, чем должен быть мужчина, потому что главное в мужчине — интеллект! И Цезарь воплощал всеми своими делами этот самый мужской интеллект. Цезарь был тактиком и стратегом. Цезарь был писателем, Цезарь был учёным. Цезарь хотел познавать... Цезарь хотел познать Египет, не Александрию, а ту самую «Чёрную землю», насколько возможно было познать её в одно путешествие! Какие были его практические планы? Ей они были внятны вполне. А кому они могли быть не внятны? Когда-нибудь Египет должен был сделаться римской провинцией. Только и всего. И в какие-то мгновения страшного озарения она тоже понимала ясно, что будет только одно: Египет сделается римской провинцией. Но уже в следующее мгновение она не верила, потому что поверить означало для неё перестать действовать, перестать жить!.. А она жила, жила парадоксально, сама всё более превращалась в некоторый живой парадокс!.. Она ненавидела Рим, она презирала этих дикарей, этих римлян, и она искала, ждала от них — себе — защиты. Она презирала иудеев, сирийцев, насельников Черной земли, коренных местных жителей, и она же изучала их языки, читала их писания, пела их песни и умела танцевать их танцы, и даже могла поклониться их богам, и отдала большую гематитовую печать, дающую власть в государстве, иудею, и делила постель с полководцем Рима!..

Живот её всё увеличивался, пупок втянулся, уплощился. Походка и осанка её сделались горделивыми, потому что мышцы её тела напрягались в этом удержании беременного живота. Округлый живот держался крепко. Но всё же Хармиана надела на неё особый пояс, какой носили беременные, чтобы легче было ходить...

Цезарь смотрел на гребцов, дочерна загорелых, на весла, мерно всплёскивающие воду огромной реки, такой длинной реки, и широкой реки. И, разумеется, он не мог не чувствовать себя преемником великого Александра. Но это была уже немного такая игра — чувствовать себя преемником великого Александра; уже нельзя было испытывать подобное чувство всерьёз, возможно было только играть... И на другом корабле, в одном путешествии с римским полководцем, стояла эта чудная брюхатая девочка... И это было забавно — ведь она тоже могла чувствовать себя преемницей великого Александра!.. И всё это могло быть только игрой, только игрой!.. Корабли двигались по Нилу... Гелиополь, Гизе, Мемфис, Фивы... Остановки, посещения храмов, торжественные приёмы... Пальмовые ветви так высоко вознесены высокими стволами. Стволы видятся такими тонкими издали. Ветви озаряют жаркое синее небо зелёными звёздами... Колоннады, рельефы, огромные статуи, выщербленные течением времени, дождями, ветрами... Каменные тяжёлые коричневые колени, каменные глаза, каменные парики и каменные накладные бороды... Маргарита впервые увидела храмы, воздвигнутые по приказу Лагидов, её предков. Храм Исиды на острове Филе — жемчужина Египта, как зовут греки этот храм. А в Эдфу — храм Гора, а в Дендера — храм Хатор, и храм Себека — в Ком-Омбо... Постройки старого Египта — «Черной земли» — мужественны, даже суровы. Святилище Исиды видится женственным, поэтическим. Но пилон храма в Эдфу стерегут монолитные старинные египетские соколы каменные. А потолок дендерского святилища расписан изображениями богини неба Нут, её женское тело мостом перекинуто через небесный свод... В храмах богинь Маргарита молилась особенно горячо. Она просила женские начала бытия Вселенной о милости. Она предавалась душою их власти... Ведь она — царица, отрасль, потомок людей, сумевших сделаться правителями. А такое в жизни человеческой может произойти лишь по воле богов! Она родит нового царя, и ведь её грядущие роды, они, будто маленькое отражение того, как богини Черной страны, богини Нут, Шу и Геб, отделили небо от земли!.. Она видела в Гизе кирпичные пирамиды, такие ровные издали. И видела огромные, покойно лежащие лапы сфинкса, и его лицо, нос был отбит уже тогда, а на большущем округлённом когте какие-то отчаянные греческие наёмники нацарапали кривовато: «Никос и Андриск были здесь...» Жрецов она побаивалась, как побаивались этих бритоголовых людей в белых одеждах все Лагиды. Жрецом египетского храма нельзя было сделаться, надобно было родиться в семье, принадлежащей к сословию жрецов. Ходили многие слухи о тайнах и таинствах, которые передают жрецы из поколения в поколение... Клеопатре поднесли три маленькие нефритовые статуэтки — Бастис, младенец Гор, сын Исиды, и гримасничающий карлик Бэс... Жрица сказала, что эти изображения следует поставить у постели роженицы, чтобы злые силы не приблизились к ней. Маргарита прошла в процессии к храму Бастис. Её окружали эти жители Черной земли, мужчины играли на флейтах, женщины махали трещотками... После церемонии поклонения богине-кошке верховная жрица приняла в своих покоях правительницу. Маргарита обрела уверенность в себе, в своих действиях, как тогда, в детстве, когда пела египетские песни и танцевала, как египтянки. Теперь все коренные жители могли видеть, что она чтит обычаи и обряды своей страны, поклоняется богам своей страны и нимало не зависит от своего гостя-римлянина, который всего лишь гость в её стране! Цезарь держался даже и скромно, и словно бы в тени, отбрасываемой плодоносящей царицей!..

Она сказала спокойной этой служительнице Бастис:

— ...вот кто моя любимая богиня! — И весело рассказывала о своей любимице Баси, об этом маленьком воплощении милой богини...

Жрица слушала, молчала, смотрела, но не пристально. Постепенно угасала первоначальная живость Клеопатры. Жрица всё более и более напоминала ей Татиду, и эта память невольно превращала все искренние слова Маргариты, обращённые к жрице, в притворные, нарочитые речи... Маргарита сделалась серьёзна и спросила напрямик:

— Поклонение богам Черной страны будет существовать вечно, всегда? — Она расслышала в этом звучании своего голоса интонацию детскости и немного подосадовала на себя за эту интонацию...

— Нет, — отвечала жрица. — Вечно, всегда, — она быстро улыбнулась, повторив слово Маргариты, — вечно существовать не может ничто и никто. Люди, которые будут жить в этой стране после нас, они будут поклониться только одному богу, мужской сущности, лишённой телесного обличья. Часть их будет поклоняться также сыну этого бога, чудесно рождённому девственной иудейской женщиной; дух, частица души этого бога воплотится в нём. И большая часть этих насельников будущих нашей земли поклонится Пророку бестелесного бога, юноше из бедного племени, это племя явится через много веков...[53]

Маргарита не возразила, не выразила возгласом или изменением выражения лица своё удивление. Уныние охватило её... Таким унылым и неестественным представлялось далёкое будущее...

— Вернутся ли когда-нибудь наши боги? — спросила она печально. И жрица отвечала спокойно и уверенно:

— Да, разумеется. Они вернутся. Вернётся множество живых, подобных людям, богов и богинь. Однако это возвращение настолько отдалено не только от нас, но даже от тех, которые будут поклоняться бестелесному богу...

Но разве могла Маргарита долго думать, размышлять об этой смене богов в то время как...

...под сердцем озорно толкался её ребёнок, и жизнь живая, телесная шла на неё вокруг стеной живой, дышащей, колеблющейся, пахучей... крокодил отдыхал на берегу Нила, вода текла мимо берега, искрилась, длинноклювый аист смотрел на песок, и прекрасные птицы изгибали шеи и опускали хвосты длиннопёрые, и мальчишки оборванные белозубые подгоняли подросших ягнят и козлят, и женщины несли на головах корзины, наполненные травой, а на руках — кудрявых маленьких детей... коричневые огромные колонны храмовые вздымали вновь и вновь застылые каменные капители, будто венцы огромных цветов окаменелые, и её корабль плыл, шёл вперёд по реке, а вода была мутная и голубая, и по цвету гуще, чем небесная синь... и вдруг пальмы стайкой лохматых ребятишек выбегали к воде и отражались в ней — звёздчатыми кронами вниз... и девушки шагали от реки, удерживая на головах металлические большие кувшины, блестя улыбками и браслетами рук... И никто не знал, где, откуда, в каких дебрях Африки начинается великая река... Но Маргарите сейчас было всё равно. Ведь она не стала бы спрашивать, по каким законам развивается в её утробе плод, потому что она была носительницей этого плода. И вот и река, она живёт; и не всё ли равно, откуда она вытекает!.. И когда Цезарь воскликнул, глядя на эту текущую массу голубой воды:

— Я отказался бы от победы в гражданской войне, если бы мне дано было знать, где Нил берёт своё начало!..

И вот когда Цезарь произнёс эту интересную фразу, Маргарита вдруг поняла, чем отличается мужчина от настоящей женщины, такой, как она, а не такой, как Арсиноя! Мужчина хочет знать, где обретается начало, а настоящая женщина сама является этим началом!.. И теперь она всё время слышала истинное название этой реки, произнесённое на языке старинном этой земли, — Хапи! И она и сама легко произносила это название... Ей рассказывали, что в разные времена года вода Хапи может быть зелёной, чёрной, красной, и даже — всегда чистая — может быть в начале разлива ядовитой... Она приказала переписать для неё старинный гимн, славящий великую реку:

«Слава тебе, Хапи! Слава тебе, явившийся к нам на землю, чтобы дать жизнь Черной стране! Таинственный Бог, ты заменяешь день тьмою всюду, где тебе нравится, ты орошаешь сады и поля, созданные природой для того, чтобы дать жизнь всем животным, ты наполняешь землю всюду...»[54]

* * *

Что касается исторической фразы Цезаря, то фразу эту вложил в его уста римский писатель Лукан в своей «Фарсалии»...

* * *

...Почему-то вдруг написалось одно стихотворение, которое ей самой показалось жёстким. И она сама себе показалась такой жёсткой, познавшей жизнь. И только вот её ребёнок толкался озорно, как будто не верил в то, что она знает жизнь... Однако она писала это стихотворение и затем прочла Цезарю. Они сидели на палубе её корабля, под матерчатым полосатым навесом, уже нарастала и нарастала жара... Она и сама не знала, почему стихотворение написалось таким. Наверное, вспомнились рассказы Хармианы...

— ...Армянки невъебенной красоты

Уздечки расплетали языком.

А мы их на торментах с ветерком

Катали. И отчаянно бегом

Центурион рубил легионеров,

Которые насиловали девок... [55]

Он рассмеялся и заговорил, ещё смеясь, а потом перестал всё же смеяться и говорил серьёзно:

— ...Какое ты ещё невинное дитя, Маргарита! Я примерно представляю себе, какое место мужских чресел ты называешь «уздечкой», но я не представляю себе, как возможно эту самую уздечку расплести языком! Ты, наверное, имеешь в виду... — Он предположил, что именно она могла иметь в виду, она подтвердила, уже и сама улыбаясь... — И как по-твоему возможно катать девушек на торментах, то есть на наших военных машинах, на баллистах, катапультах и скорпионах? Ты же видела эти механизмы для метания стрел и камней... — Она смеялась, он заговорил уже совсем серьёзно: — Ты полагаешь, девочка, что если ты узнала кое-что страшноватое о жизни, о брутальности жизни, значит, и жизнь ты узнала! Но во всяком случае, поверь мне, я знаю моих солдат лучше, нежели ты о них думаешь! Я знаю, какие они разные люди. Я знаю, как свойственны им и лихость, и дружба, и веселье, и чувство риска, и жажда приключений, и надежда на хорошее устройство в старости, на получение земли и денежного награждения, и доброта, и милосердие, и благородство... Ты не знаешь, как я подсчитываю, будто писец какой-нибудь александрийской дворцовой кладовой, сколько нужно тому или другому легиону лука, фиников, жареной муки... Ты в определённом смысле ещё невинна, девочка! И не стыдись своей невинности, храни бережно её остатки! Ведь незнание — это именно то самое, легко утрачиваемое. Ты хочешь выглядеть опытной и познавшей жизнь, потому что главным, основополагающим в жизни считаешь насилие! Девочка, если бы человеку не были свойственны доброта и желание помочь другим людям, мы не прожили бы и суток!..

Она почувствовала горечь и обиду.

— Ты сказал о доброте!.. — Она тронула пальцем тыльную сторону его правой ладони, царапнула невольно ногтем... — А люди убивают друг друга! И меня могут убить. И тебя!..

Он улыбался и говорил в ответ:

— ...Человек, прежде чем его убьют, всё-таки успевает прожить на свете некоторое время, большее или меньшее, знаешь ли! В сущности, если человека убивают, значит, его убивают! Но если он живёт, то лишь благодаря этим элементам взаимного доброжелательства в людях!..

Возразить было нечего. Однако говоря об убийствах, она вовсе не имела в виду убийство раба его хозяином. Она, конечно же, имела право убивать своих рабов, это не подлежало обсуждению! Кажется, и Цезарь не высказывался против рабства как общественной институции... А как обращался Цезарь с солдатами своими, об этом рассказывает тот же Светоний:

«Воинов он ценил не за нрав и не за род и богатство, а только за мужество; а в обращении с ними одинаково бывал и взыскателен и снисходителен. Не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля; но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждал ни о походе, ни о сражении и держал в постоянной напряжённой готовности внезапно выступить куда угодно. Часто он выводил их даже без надобности, особенно в дожди и в праздники. А нередко, отдав приказ не терять его из виду, он скрывался из лагерей днём или ночью и пускался в далёкие прогулки, чтобы утомить отстававших от него солдат.

Когда распространялись устрашающие слухи о неприятеле, он для ободрения солдат не отрицал и не преуменьшал вражеских сил, а напротив, преувеличивал их собственными выдумками. Так, когда все были в страхе перед приближением Юбы, он созвал солдат на сходку и сказал: «Знайте: через несколько дней царь будет здесь, а с ним десять легионов, да всадников тридцать тысяч, да легковооружённых сто тысяч, да слонов три сотни. Я это знаю доподлинно, так что кое-кому здесь лучше об этом не гадать и не ломать голову, а прямо поверить моим словам; а не то я таких посажу на дырявый корабль и пущу по ветру на все четыре стороны».

Проступки солдат он не всегда замечал и не всегда должным образом наказывал. Беглецов и бунтовщиков он преследовал и карал жестоко, а на остальное смотрел сквозь пальцы. А иногда после большого и удачного сражения он освобождал их от всех обязанностей и давал полную волю отдохнуть и разгуляться, похваляясь обычно, что его солдаты и среди благовоний умеют отлично сражаться. На сходках он обращался к ним не «воины!», а ласковее: «соратники!». Заботясь об их виде, он награждал их оружием, украшенным серебром и золотом, как для красоты, так и затем, чтобы они крепче держали его в сражении из страха потерять ценную вещь. А любил он их так, что при вести о поражении Титурия отпустил волосы и бороду и остриг их не раньше, чем отомстил врагам.

Всем этим он добивался от солдат редкой преданности и отваги [...]»

* * *

В Александрию Цезарь не вернулся. Впрочем, они уже направлялись в Александрию, плыли, двинулись в обратный путь, когда близ Гелиополя корабли догнала большая ладья, на которой плыл гонец, нёсший Цезарю известие о наступлении Фарнака на Армению. Цезарь передал через этого гонца приказ командирам римской армии выступать сухим путём в сторону Сирии, сам же он предполагал двигаться морем, не задержавшись в Александрии. Так и было поступлено.

Клеопатра думала, что простится со своим римским другом легко, но вместо облегчения почувствовала, что осталась совсем одна. Этот человек значил для неё в определённом смысле больше, нежели Аполлодор, Максим или та же Хармиана. Вернувшись в Александрию, немного отдохнув, она тотчас написала ему письмо, благодарила, вспоминала подробности путешествия... Он ответил ей. Переписка продолжилась. Она понимала, что ему предстоит много дел, и в Риме, и в провинциях. Он писал, что ещё не так скоро доберётся до Рима. Для неё это было хорошо. Она должна была родить ребёнка, должна была обдумать, как будет вести себя во время предстоявшего ей официального визита в Рим.

* * *

Неизвестный автор (возможно, Гирций) так описывает деяния Цезаря, покинувшего Египет:

«Итак, Цезарь прибыл из Египта в Сирию. Здесь отчасти сообщения приезжих из Рима, отчасти письма, приходившие оттуда же, убеждали его в том, что в Риме управление во многих отношениях неудовлетворительно и приносит делу только вред: ни одна отрасль администрации не поставлена целесообразно, так как от агитации народных трибунов и командиров легионов многое делается вопреки военным нравам и обычаям и приводит к разложению строгой военной дисциплины. Он понимал, что всё это требует его личного присутствия в Риме, но предпочёл предварительно так устроить те провинции и местности, которые он имел в виду посетить, чтобы они освободились от внутренних раздоров, подчинились бы римским законам и управлению и перестали бы бояться внешних врагов. В Сирии, Киликии и Азии он надеялся осуществить это скоро, так как эти провинции совершенно не страдали от войн, но в Вифинии в Понте предстояло несомненно больше хлопот [...] Побывав во всех более значительных городах, Цезарь определил людям, оказавшим ему услуги, награды от имени государства и от себя лично, произвёл расследования и вынес приговоры по прежним местным тяжбам; соседним с провинцией царям, тиранам и династам, которые все поспешили к нему, он обещал своё покровительство, возложив на них обязанность охранять и защищать провинцию, и они простились с ним, полные дружественных к нему и к римскому народу чувств [...]»

И так далее...

* * *

Перестройка дворца была почти завершена. Продолговатая арка парадного входа выглядела мощно. Тронный зал расписан был изображениями ибисов и поднявшихся на дыбы львов. Часть выщербленных ступеней парадной лестницы была заменена новыми...

Она поднималась по лестнице на большую террасу. Прогнала Ирас и Хармиану. Они мелочно опекали её и надоели ей. Поднималась одна. В домашнем платье, светло-зелёном, без рукавов... Ощущала живот не тягостно, а хорошо. Вдруг движение внутреннее, внутри неё, — толчок... думала с улыбкой: рука или ножка... Не останавливаясь, обнимала бережно живот и видела свои руки смуглыми и тонкими на большом животе...

Встала на высоте, ухватилась руками за эти низкие прутья ограждения. Вечер летел на город, кутал улицы, площади, море своими распахнутыми крылами. Вспомнила одно стихотворение Петроса Лукаса, уже такое давнее... Сверху Александрия виделась такой пространной, такое множество игрушечных домов составляло её... Она видела огромное пространство, которое возможно было назвать океаном... Монументальный океан, океан домов-башен, храмов, портиков, колоннад, площадей раскрылся перед ней... Некрополь, сады Брухиона, греческие, еврейские, сирийские кварталы, Ракотис — город аборигенов-египтян... Розовые отблески плясали на мраморных стенах святилища Сераписа... пальмовые рощи окружали храм Афродиты колышущейся темнотой... Она различала храм Персефонны, вглядывалась в уступы святилища Посейдона... Три башни Исиды Фарис... семь колонн Исиды Лохиас... Ипподром... чаша театра... Стадиум... гробница великого Александра!.. Море... Маяк... Александрия!.. Город Лагидов, город Птолемея Фискона, Птолемея Филометора, Птолемея Эпифана, Птолемея Филадельфа... Александрия, поднявшаяся над величием Мемфиса, Фив, Афин, Коринфа... Дельта Нила... Саис, Бубаст, Гелиополь... Гептанома... Тебаид, Диосполис... Мероэ... Смутное сияние, свечение неведомых земель... Большая тёмно-белая птица пролетела, паря, едва не задев царицу крылом... Маргарита чуть отпрянула, опустила быстро левую руку... Затем снова приблизилась к ограде... Каменные стены, дома, побелённые извёсткой, отсвечивали перед заходом солнца, сияли смутно и неожиданно нежными оттенками голубого, красного, зелёного, жёлтого... Вечерний воздух словно бы дрожал и переливался... Темнота летела, поглощая иные цвета, втягивая в своё нутро все очертания... Маргарита нашла глазами Мусейон и восстанавливаемую Библиотеку...

— Моя Александрия! — проговорила она тихо...

И пусть ей навязали дурацкого мужа! Пусть оставили здесь римские легионы! Всё равно!

— Моя Александрия!..

...Теперь я царица и пусть звучит повсюду моё тронное, титульное имя:

КЛЕОПАТРА!

* * *

Уже трудно было ходить. Сделались такие тянущие боли внизу живота. Хармиана надела ей совсем широкий пояс. Внизу было всё время мокро и слизисто, Хармиана сказала, что так и должно быть. Гордая, молчаливая, предвкушающая Хармиана сделалась главным лицом в её жизни, размашисто распоряжалась во дворце, созвала самых искусных повитух. Стены комнаты, где должны были происходить роды царицы, художник, давний ученик Деметрия, расписал картинами природы. Дерево раскидывало ветви, усеянные пёстрыми птицами. Кошка улыбалась в зарослях папируса... Но Маргарита не вспомнила о Деметрии...

Руководить родами царицы призвана была Кротиста, изучившая книгу Сорана Эфесского о ведении родов. Хармиана, командующая повитухами Кротиста, сами повитухи, обнажённые их сильные женские руки замелькали перед глазами Маргариты... Она испытывала сильнейшее раздражение, она забыла о ребёнке, долженствующем появиться на свет. Боль раздражала её, она уже не могла сдерживаться и то и дело стонала и вскрикивала. Она ненавидела всех этих женщин. Она слышала свои крики, слышала их совершенно отвратительными, и почти ненавидела себя... Она лежала на постели широкой, сучила ногами полусогнутыми... Кто-то сунул, впихнул в её руку глиняный гладкий сосуд, сделанный в виде матери с младенцем на руках. Она сжала твёрдое, гладкое, ощущая небывало чётко мельчайшие впадинки, выпуклости... Она не помнила в боли, как повели её и посадили на круглый родильный стул. До родов она уже видела этот стул, четыре его ножки сделаны были как четыре статуи небольшие приземистые доброй Бастис. Но глядя на этот стул, она не могла представить себя на нём. Она и теперь не понимала, какая она. Ей было всё равно, когда её ноги словно бы раздирали клещами, раздвигали резко... Потом она понимала, что умирает и слышала свой крик, и смутно сознавала, какой это непрерывный и страшный крик...

Потом она лежала без памяти, а вокруг её ложа рассыпаны были зерна пшеницы и ячменя — от дурного глаза. Столица уже шумно праздновала рождение царевича, нового Лагида, нового Птолемея... Она очнулась и тело её было таким тяжёлым и больным... Последнее, что она увидела перед тем, как перешла в холодную черноту, было странное видение раскрытого, распахнутого рта закричавшей Хармианы... затем Хармиана бросилась на неё почти плашмя... На самом деле Хармиана своей грудью, своим телом сильным налегла, надавила на живот роженицы, помогая последним потугам...

Младенец получил два титульных имени: Филопатор и Филометор — «Любящий отца» и «Любящий мать». Кровный отец его был давно мёртв. Отцом новорождённого Птолемея Филопатора Филометора считался одиннадцатилетний нынешний супруг царицы, Птолемей Филадельф. Спустя месяц после рождения престолонаследника был устроен положенный парадный приём в зале покоев царицыного дворца. Она всё ещё чувствовала себя слабой и это тревожило её и раздражало. На троне, просторном, она сидела рядом с братом-мужем. Она заметила, что он вырос. Присутствовала и Татида, поднёсшая младенцу по обычаю несколько старинных ожерелий и составленный по её повелению египетский гороскоп. Новый царевич появился на свет на двадцать седьмой день второго месяца сезона «ахет», подобное рождение предвещало счастье, утончённый ум и красоту, но сделавшись взрослым, царевич должен был опасаться укуса змеи!.. Маргарита впервые увидела па округлом лице Татиды печаль. Татиду провели в покой, где поставлена была колыбель. В сущности, это был ритуал представления престолонаследника вдовствующей царице. Она вступила в покой сопровождаемая придворными дамами. Няньки поклонились ей церемониально. Маргарита поместилась в кресле у колыбели. Ей казалось, она понимает печаль Татиды. Вдовствующая царица понимала, что обречена на гибель вместе со своим сыном. Ей грустно было видеть внука, сына её старшего, убитого сына; она понимала, что внук едва ли будет знать её, потому что она, должно быть, погибнет прежде, чем он осознает, кто она!.. Маргарита отвернулась равнодушно. Зачем тратить силы на излишние размышления? Какие могут быть сожаления? Это всего лишь её жизнь, жизнь царицы Клеопатры... Татида задала положенный вопрос: хороша ли кормилица. Отвечала начальствующая над штатом слуг царевича, что кормилица хороша. Татида приблизилась к нарядной колыбели, увешанной фигурками Бастис и весёлого Бэса; произнесла положенное заклятие старинное египетское:

— Сгинь, сгинь, приходящий из темноты!

Ты прокрался сюда, чтобы взять себе дитя?

Я не отдам тебе дитя!.. [56]

затем она тихо произнесла, уже не по обычаю, а от себя, от души своей: — ...«шери» — «маленький»...

Сын Клеопатры стал пятнадцатым Птолемеем на троне Египта. Она долго поправлялась после родов. Опытные врачи из Мусейона предписали ей купания. Ирас сопроводила царицу в одно селение к западу от Александрии, близ которого морская вода была необычайно синей и чистой[57]. У подножия выщербленной ветрами скалы образовалась естественная купальня, где царица принимала целебные ванны. Она приказывала Ирас раздеться донага и смотрела с завистью на худощавое тело рабыни...

— Ирас! Говори правду. Я очень изменилась? Я толстею? Моё лицо округляется?.. Войди в воду...

— Ты снова будешь сильной и красивой... — Ирас входила в воду. — Врачи говорили, что ты уже поправилась после родов, Хармиана спрашивала...

— Хармиана снова вмешивается не в своё дело! Она не должна говорить обо мне за моей спиной. Да, Филот сказал мне, что я уже здорова. Обними меня... поцелуй сюда, вот сюда, в щёку... Он велел мне купаться и выполнять разные упражнения для укрепления тела. Но знаешь, мне страшно. Мне вдруг начинает казаться, что в моём животе что-то разорвётся, если я решусь сделать резкое или быстрое движение...

— Ты не должна бояться. Я с тобой.

— И почему я люблю тебя? Твой голос всегда такой мрачный. А я люблю тебя. В этой жизни я люблю двоих: моего сына и тебя. Ты понимаешь?!..

* * *

Клеопатра сделала богатые пожертвования храму Исиды. Как это с ней случалось, мистическое благочестие охватило её душу. Она почти верила не только в то, что Исида помогла ей благополучно родить здорового сына, но и в то, что сама она чудом вдруг может воплотить в себе Исиду, стать Исидой! Она с жадностью ждала наступления этих мгновений, когда внезапно чувствовала, всею собой ощущала себя живым воплощением богини! В храме установлена была плита-стела, на которой изображалась царица, подносящая вино и плоды Исиде. Клеопатра изображена была в старинном вытянутом венце фараона. Богиня помещалась перед ней на прямоугольном сиденье, кормя грудью младенца Гора. Теперь Клеопатра много и сосредоточенно размышляла о древних египетских божествах. Ночами она не звала к себе Ирас, о близости телесной с кем-нибудь из рабов не было и речи! Она спала одна и видела во сне древних богов и богинь. Она чувствовала, что эти боги и богини желают её выздоровления. Потому что она по сути последняя независимая правительница их страны! В одном из своих снов она увидела Хатхор, богиню неба, в уборе, украшенном коровьими рогами. Хатхор считалась богиней любви, радости, веселья, покровительницей путников. Обретя вновь здоровье и силу духа, Клеопатра отправилась в храм Хатхор в Дендере. Перед этой поездкой она мысленно обратилась к богине, прося прощения за то, что боится взять с собой маленького сына... Ведь он ещё так мал, а Хапи — такая глубокая река!.. И богиня даровала ей прощение... Клеопатра приняла участие во всех обрядах поклонения Хатхор и приказала сделать обширный рельеф, на котором изображены были она и её сын, совершающие жертвоприношение. Разумеется, это были всего лишь условные фигуры в старинном египетском стиле, изображающие женщину и мальчика, напрасно было бы искать в этих изображениях портретное сходство. Но царица велела придать своему изображению сходство с древними профильными изображениями Исиды!..

* * *

Но вернуть себе здоровье и силу духа оказалось не так просто. Она отправилась в ту самую деревню Тебтюнис, в усадьбу, подаренную ей отцом, и привезла туда сына. Она упорно приседала и распрямлялась по многу раз, бегала по саду, танцевала быстрые танцы, которым обучалась в детстве. И она вернула себе резкость и быстроту движений! Она вновь сделалась упруго сильной, быстрой, легконогой...

Она дала сыну домашнее имя Антос — «цветок» и часто звала его Антулёс — «цветочек». Хармиана, уже вступившая на путь движения к старости, сделалась чрезвычайно привязана к ребёнку, но Маргарита, естественно, нисколько не ревновала. Выбежав ранним утром в сад, наслаждаясь своим выздоровлением и возрождённой быстротой движений, босиком, чтобы ощутить ступнями землю и влажную от росы траву, она видела сидящую в деревянном резном кресле под пальмами Хармиану с младенцем на руках. Её воспитательница уже начала полнеть и с видом довольства удерживала на толстых коленях обеими руками малыша, завёрнутого поверх тонких пелёнок в зелёное шёлковое одеяльце. Большие, тоже босые стопы Хармианы виднелись из-под платья, крепко, плотно опирались о землю. Округлое лицо с наметившимся уже удвоением подбородка улыбалось горделиво, глаза глядели гордые, чёрные, чуть выпуклые... Маргарита подбегала к ней, живо склонялась к малышу, нежно-нежно прикасалась губами к нежнейшей щёчке... Мальчик был настоящий Лагид — прелестное личико греческого ребёнка, большие живые глазки, нежная смуглость кожи... Ему скоро должен был исполниться год. Клеопатра почти не выезжала из усадьбы, занималась исключительно собою, восстановлением своего здоровья, и маленьким сыном. Она играла с ним, учила его говорить, пела ему греческие и египетские песенки, танцевала перед ним, сидящим на высоком детском стульчике, вызывая его детский звонкий смех... В ответ на извивы её рук он тянулся к ней своими маленькими руками, она прерывала танец, бросалась к ребёнку, схватывала его на руки, покрывала его личико и тельце поцелуями, кружилась, держа его, прерывисто, радостно смеющегося, на вытянутых руках... Всё в нём умиляло её. Она любовалась его крохотным фаллом и, вытянув губы, целовала чмокающе... Она весело нюхала его густые, разных оттенков коричневого, немного зернистые испражнения, и сама обмывала его в тазу под струёй чистой воды из кувшина, который держала та же Хармиана, а царица ласково пошлёпывала ребёнка по круглым нежным и плотным ягодичкам... Она подражала его нежному звонкому лепету певучему, ползала перед ним на четвереньках, звала «нежным болтунишкой»... Максим Александриу, в распоряжение которого она фактически предоставила управление столицей и страной, прислал в усадьбу письмо, прося принять его. Он прибыл в открытой колеснице-повозке, в сопровождении небольшой — человек десять — свиты слуг, одетых в чёрно-жёлтые одежды. Он сам правил быстрыми хорошими лошадьми, ноги его были обуты в крепиды из цветной кожи, гиматий был яркий, синего цвета. Он очень возмужал, но смотрел на неё по-прежнему с этой странноватой смесью насмешливости и доброжелательства во взгляде щурящихся черно глаз. В обычной своей манере, с этим подразумеваемым пожатием плечей, несколько вяловато и с лёгкой насмешливостью в голосе, он сказал ей, что хорошо бы, то есть следовало бы, то есть это необходимо — показать её сына александрийцам. Он говорил, немного растягивая слова, что было бы хорошо, если бы она... говорил, как нечто необязательное... Хорошо, если бы она показалась в Александрии... так... неофициально... И она показалась в Александрии, в открытых носилках, на площадях, на главных улицах... Это продлилось целый час... Она была в зелёном платье с длинными рукавами и с браслетами поверх рукавов. Голова покрыта шёлковым бахромчатым покрывалом-шарфом, так, чтобы уши оставались открытыми. Маленький сын сидел или стоял на её коленях, упираясь мягкими красными сапожками, одетый в платьице ниже колен, из-под круглой вязаной шапочки смотрело весёлое личико, он размахивал пёстрой деревянной птичкой, накреплённой на выкрашенную в зелёный цвет палочку... Люди приветствовали царицу и наследника... Потом она тихо покачивала на руках уснувшего мальчика; ей казалось, что всё в её жизни хорошо и просто... Сын всё рос и рос. Его лепет звонкий постепенно преобразовался в слова и даже в незавершённые ещё фразы. Он говорил громко и напористо, звонко раскатывал детское «р-р-р!». Она смеялась и смеялась. Подносила кошку Баси к мозаическому забавному изображению собаки на стене в маленьком зале его покоев. Кошка мяукала, протягивала лапку сердито. Маленький мальчик заливался хохотом... А потом он уже бегал, переваливаясь, топоча ножками, тащил за собой игрушечную двухколёсную повозочку на тонкой верёвке... Она присаживалась на корточки, гречанка, в опоясанном под грудью хитоне, чёрные волосы забраны к темени тяжёлым узлом, протягивала руки, он подбегал, прижимала к его щёчкам ладошки...

Покамест длился этот ужас родов и потом, когда она лежала слабая, окровавленная, она твёрдо, всем своим существом знала, что больше никогда не будет рожать! Но теперь она сделалась вновь здорова и весела, и переполнена упругой жизнью, и бегала с маленьким сыном наперегонки... Она поймала его за животик, прижала к груди, он махал ножками... Она подумала, что хотела бы ещё родить!..

Более всего ей нравилось убегать от него в саду, бросая оземь тугой шерстяной мячик... Он весело бежал к ней. Она была весёлой и сильной. Её сын был Птолемей Лагид, отрасль династии, Птолемей, сын, внук и правнук Птолемеев! Облик его отца изредка смутно мелькал в её памяти, не вызывая ни чувства любви, разумеется, ни чувства неприязни или ненависти... Она обожала своего маленького сына Антоса безоглядно...

* * *

Почему она передала Максиму фактическую власть над страной и столицей? Прежде всего, потому, что он изъявил полнейшую готовность взять на себя тяжёлый и даже и неприятный труд правления. Теперь, после стольких веков, трудно понять, насколько ему было ясно, что это ещё и неблагодарный труд. Разумеется, легионы, оставленные Цезарем, постепенно могли и ассимилироваться в Александрии, но покамест они не забывали о том, что царская казна обязана выплачивать на их содержание определённые суммы. Кроме того, вопрос о пресловутом долге Птолемея Авлета Риму оставался совершенно открытым. В своей личной переписке с царицей Клеопатрой Цезарь не затрагивал этот вопрос, но вопрос этот был затронут в официальном послании сената правительнице Египта, которое Клеопатра передала, не читая, Максиму. Сенат предлагал выплачивать огромную сумму, разделив её на равные доли, в течение трёх лет. Для Египта согласие на подобное предложение означало автоматически увеличение налогообложения. В сущности, следовало вести переговоры посредством обмена письмами и всячески тянуть время и увиливать от прямого ответа... Впрочем, было вполне понятно, что рано или поздно, то есть всё-таки поздно, придётся начать платить! Что до Максима, то его даже и развлекала эта игра в проволочки и увёртки. Максим периодически докладывал обо всём царице, но она отвечала, что он должен заниматься всем этим сам! Ему снова приходилось искусно рассчитывать, для того чтобы информировать её и в то же время не выглядеть досадником и занудой... В сущности, она спокойно могла бы взять всё это в свои руки, интеллекта и знаний у неё было довольно! Однако она просто-напросто не хотела заниматься государственными делами, проявляя своенравие, проводя все дни с маленьким сыном. И дело было не только в её материнстве. Нет, она, казалось, нарочно, даже демонстративно ушла от государственных дел, она как будто бросала вызов... Но кому? Максиму было совершенно ясно, что не ему. Она и вовсе не полагала, чтобы он мог быть хоть в чём-то равен ей; он для неё являлся живым орудием, едва ли не рабом!.. Кому же она бросала вызов? Риму? Цезарю? Или таящемуся в её душе этому желанию жить регулярной жизнью, без эксцессов? Максим иногда обо всём этом задумывался, но особо задумываться ему было некогда... Клеопатра объявила ему, что намерена провести большой театральный фестиваль. Он не возразил, ничего ей не сказал, но ему целую ночь пришлось просидеть наедине с бронзовой счётной доской, учитывая таланты, мины и даже оболы. Фестиваль был проведён и в достаточной степени пышно. Более всего было поставлено комедий Менандра, хотя Маргарита всегда предпочитала Эврипида. Однако на этот раз поставлена была только Эврипидова «Медея». Это была её любимая пьеса; отчего-то было сладко и мучительно-приятно сопоставлять себя и Медею; в этом сопоставлении был привкус запретного, потому и было приятно!..

Царица пожаловала Максиму деревню Керкеосирис, но он приезжал туда редко, то есть он обычно останавливался там, когда объезжал царские и храмовые земельные владения и планировал распределение урожая. Он умел ставить хороших управляющих, земли приносили доход, но выплата Риму долгов Птолемея должна была неминуемо подорвать экономику страны. Владение Максима, Керкеосирис, царица освободила от уплаты налогов. Надо было ещё разбираться с прямыми налогами, содержавшими царицу, двор и армию. То и дело приходили просьбы от различных общин о замене натурального налога — солью, вином, маслом — денежными фиксированными выплатами. Жрецы различных храмов то и дело просили о налоговых льготах. Очень трудно было регулировать таможенные пошлины, поскольку каждая провинция составляла особый таможенный округ со своей сложившейся системой родственных и дружеских связей и, соответственно, подкупов, дачи всевозможных взяток. Совершенно не налаженной оказалась система муниципальных налогов. Чиновникам приказано было строже следить за взиманием косвенных налогов: за работорговлю, за сдачу груза на хранение, содержание домашнего скота в городах также облагалось налогом. Косвенные налоги также вызвали волну просьб. У всех находились поводы для освобождения от уплаты косвенных налогов. Какая-то уроженка Брухиона писала, что является родственницей и наследницей некой госпожи Элли, у которой царица Вероника некогда приобрела маленькую рабыню, сделавшуюся с течением времени доверенницей нынешней царицы Клеопатры, вследствие этого женщина просила освободить её от уплаты налога за работорговлю. Речь, собственно, шла об Ирас. Максим на всякий случай передал это прошение царице. Маргарита рассердилась:

— Эта сука ещё смеет напоминать мне о том времени, когда моя Ирас была заперта в поганом подвале дома её тётки! Пусть радуется, что я не приказываю казнить её. Никакого освобождения не будет!..

Максим заметил осторожно, что по его мнению стоило бы освободить эту женщину от налоговых выплат... Он не стал объяснять, почему, но Маргарита и сама, конечно, догадалась:

— Ты не понимаешь! Я не стану баловать александрийцев льготами. Что для них не делай, они всё равно будут сплетничать о своих царях и царицах. Никаких излишних подачек! Лучше пусть знают, что если я говорю «нет», стало быть, нет!..

Доходы с земли, определение земельной подати и ренты также доставляли Максиму много хлопот. Царская казна, «трапеза», как она называлась по-гречески, то есть, в сущности, «банк», также нуждалась в серьёзном контроле. Сеть агентств царского банка покрывала всю страну. Максим пытался понять, действенна ли ещё система откупа, контролируемого государством, когда откупщики вносили собранные деньги в этот самый банк, то есть в казну. И наконец он решился разделить казну на собственно царскую и собственно государственную. Ряд царских земельных владений он арендовал лично. Он приказал доставлять ему для проверки расписания посевов из всех топархий всех номов. В «Дикайомату», сборник законов Александрии, он ввёл статьи о городском благоустройстве и о правовых последствиях необоснованной жалобы по поводу оскорбления действием. Он также расширил статьи о лжесвидетельстве, о запрещении порабощения граждан Александрии... Александрийская жандармерия, «филакитья», была подвергнута строгой проверке на предмет злоупотреблений. Максим не пренебрегал даже чтением надписей на черепках глиняных. Эти острака поступали из отдалённых провинций, где всё ещё по старинке записывали на черепках число принятых корзин и вьюков...

Несмотря на такую занятость, Максим намеревался жениться и готовил пышную свадьбу. Он поставил новый двухэтажный дом в хорошем месте еврейского квартала. При доме разбиты были два сада, один в переднем обширном дворе, большой, и другой, малый сад, во внутреннем дворе. Его избранницей стала девушка по имени Хасса, дочь богатой владелицы ткацкой мастерской. Ткачихи из еврейских кварталов славились в Александрии. Любопытно, что родичи невесты согласились на этот брак не сразу. Деятельность Максима в качестве интенданта царицы они считали равной действиям торговцев и потому осуждали, приводя в доказательство предостережение мудрого Иешуа, сына Сираха: «Купцу трудно уберечься от неправедных дел, и мелкому торговцу — от греха. Как гвоздь входит в стену между двух камней, так входит грех между покупателем и продавцом...» Максим тщетно доказывал, что как раз торговля и не входит в число его занятий; родичи его невесты, решавшие её судьбу, люди простые и потому туповатые, довольно-таки долго стояли на своём. Ему нравилась девушка и он всё же сумел убедить её мать, доказать, продемонстрировав новый дом, что дочь её будет жить «как царица»! Женщина уговорила своих родных. Но, как ни странно, особенно подействовало на простые умы этих простых людей обещание Максима пригласить на свадьбу саму царицу Египта. Со своим обычным спокойствием, чуть растягивая слова, он убеждал их, что царица непременно посетит его новый дом и даже сделается участницей свадьбы! Все теперь ожидали этого посещения с некоторым азартом. Он действительно осмелился пригласить Клеопатру. Он кланялся особенно низко, подметив, что она колеблется. Но она понимала, что ведь он ей нужен, и решила сделать, оказать ему это одолжение. Торжественный кортеж, возглавляемый носилками царицы, приблизился к новому дому в еврейском квартале. Её приветствовали радостным, даже и восторженным шумом и поклонами. Всем бросились в глаза роскошные серьги царицы с длинными, золотыми с бирюзой, подвесками, изображавшими крылатого скарабея, поддерживающего лунную ладью. Она подарила молодым супругам дорогой персидский серебряный ритон в виде грифона. Ирас, одетую в длинное платье из плотного шелка, гологлавую и стриженную по-мужски, разглядывали с любопытством. Её все знали, но отнюдь не все имели возможность видеть так близко. Маргарита посматривала озорно и всячески показывала, что её приезд носит совершенно неофициальный характер. Она улыбалась, посмеивалась, выпила вина, отведала свадебных кушаний... Торжественно старший родич невесты зачитал брачный договор, тщательно выписанный на папирусе:

— ...Ты становишься моей супругой, а я твоим супругом отныне и навеки, согласно закону Моисееву. Если я оставлю тебя, я должен возвратить тебе твоё приданое...

Пожилые иудеи одеты были на варварский лад, в длинные, высоко подпоясанные рубахи, красные, зелёные, синие, с длинными рукавами; из-под рубах виднелись разноцветные шаровары и сапоги. Несколько особо уважаемых гостей, иудейских жрецов должно быть, имели на себе тёмно-красные плащи с откинутыми на плечи круглыми капюшонами. Но молодёжь одета была на греческий лад. Молодые женщины были в коротких платках на гладко причёсанных головах, в кофточках с перетянутыми талиями и в полосатых юбках. Невеста сидела на возвышении, лицо её было закрыто плотным покрывалом. Играли музыканты. Ритмическая музыка звала к танцам. Тут произошло неожиданное, вызвавшее возгласы восторга и удивления. Заложив за спину руки, пританцовывая, жених приблизился к парадному креслу, на котором помещалась царица. Он вытянул правую руку и протянул приглашающим жестом... Она понимала, что это продолжение игры в демократизм и непринуждённость. Она величественно и торжественно поднялась... Все полагали, что она сделает несколько танцевальных движений и торжественно возвратится на своё кресло тронное, но она внезапно затанцевала перед ними... Несколько минут она танцевала, держась за кончики пальцев жениховой руки, затем он легко отошёл и она плясала одна, вскидывая кверху руки, кружась в золотисто-жёлтом своём шёлку; две длинные косы в причёске на восточный лад взлетали... Она была будто оса... Лицо её было сосредоточенно и серьёзно, она, казалось, исполняла как жрица некий плясовой обряд... Сама она представлялась себе униженной и, танцуя, невольно видела перед собой смутное видение последнего танца Вероники и Деметрия... Когда Максим почтительно вёл её к тронному креслу, едва прикасаясь кончиками пальцев к её руке, она, глядя искоса, приметила на его лице почти открыто горделивое выражение... Она чувствовала себя зависимой от этого человека, но в этой зависимости заключалось нечто забавное, хотя и трагическое...

* * *

Она стала заниматься дальнейшим переустройством дворца. Это было её жилище, приватное, частное. Особенно нравились ей округлые арки с маленькими колоннами, украшенными коринфскими капителями. Она приказала устроить несколько внутренних дворов с фонтанами, окружённых гладкими кирпичными стенами. В дворцовом центральном саду она приказала сажать различные породы пальмовых деревьев и много цветов. Сын подрос, и её уже тянуло в город, к дворцовой жизни. Она вновь начала устраивать литературные и музыкальные вечера. Ей захотелось иметь связь телесную с мужчиной. Она понимала, что всякий знатный юноша в Александрии, всякий её придворный, всякий поэт или астроном из Мусейона будет счастлив безмерно её благосклонностью. Но она ни к кому не испытывала то чувство, какое испытывали друг к другу Деметрий и Вероника. Маргарита представляла себе с отвращением, как ей пришлось бы заплатить за не такое уж значительное наслаждение длинным рядом исполненных просьб и... Зевс-Амон! всё тою же зависимостью и зависимостью!.. Зависеть от своего интенданта — это ещё куда ни шло! Но зависеть от человека, с которым удовлетворяешь свою телесную нужду... Что может быть гаже подобной зависимости!.. Маргарита решила повторить свой опыт с африканцем. Она сменила четверых. Один удовлетворил её вполне, другой — несколько менее, третий и четвёртый оказались весьма хороши. Все они были убиты по её приказу. Она присутствовала при этих казнях, которые, впрочем, уже не производились в её спальне. Она полагала, что любовь, именуемая платонической или уранической, то есть по имени покровительницы бестелесной любви Афродиты Урании, — на самом деле всего лишь бледная немочь и ненормальность, скучное безумие, пригодное для евнухов душою или телом... Но, конечно же, ей мечталось о гармонии в любви духа и тела, как у Вероники и Деметрия. Но она говорила себе: что я знаю об их любви? Быть может, я просто-напросто придумала себе эту гармоничную любовь... Я была ребёнком!.. Что я могла понять в их отношениях!.. Но она нарочно не спрашивала ни о чём Хармиану, желая сохранить для себя этот образ гармонической и потому прекрасной любви... В конце-то концов, когда ей хотелось умных разговоров в промежутках между поцелуями, она всегда могла вызвать к себе Ирас...

— Ирас! Ты сидишь в своей комнате и читаешь, но, может быть, ты изменяешь мне... Хотела бы я знать, с кем... С какими-нибудь незрелыми девчонками-рабынями...

— Я не изменяю тебе, царица, — сухо отвечала Ирас...

Клеопатра приказывала ей вдеть в уши большие круглые золотые серьги и танцевать акробатические танцы, перегибаясь мостиком... А серьги раскачивались и позванивали...

В это же время Маргарита пережила беременность и болезнь. Некоторые признаки навели её на мысль о новой беременности. Перспектива рождения чернокожего ребёнка показалась ей забавной! Хармиана сказала, что когда-то наилучшим способом прерывания беременности считались прыжки. Подпрыгивая на левой ноге, надо было ударять себя правой ногой по ягодицам[58]... Маргарита рассмеялась:

— Ну нет! Я так не хочу...

Хармиана приготовила отличное снадобье из сока спорыньи, которое подействовало, не вызвав слишком сильного кровотечения после выкидыша. Но спустя какое-то время появились гнойные выделения. Хармиана предположила, что её питомица заразилась некоторой дурною болезнью от одного из чёрных любовников. Маргарита лежала, испытывая сильное недомогание, однако всё же нашла силы надавать Хармиане пощёчин, присев на постели и опершись локтем о подушку. Она велела Хармиане пригнуться, чтобы удобнее было бить по щекам:

— Ты не предупредила меня о возможности подобного заражения. Почему я об этом нигде не читала?

Хармиана распрямилась с покрасневшими щеками:

— Писания об этом Гиппократа считаются непристойными. Он много писал о том, как прервать беременность, и о дурных болезнях, но попробуй сыщи эти его труды и предписания! Во многих городах и государствах они запрещены к переписке!..

Болезнь Маргариты развивалась. Она уже понимала, что без врача не обойтись. Более всего подходил ей Филот, муж её синдрофисы Полины, человек молчаливый и многосведущий в лекарском искусстве. Можно было призвать его во дворец, но царица решила, что вернее будет отправиться к нему тайком. Её отнесли кружным путём в скромных, но тщательно закрытых носилках. Филот, разумеется, был предупреждён о визите царицы. К счастью, для своего лекарского кабинета Филот нанимал хороший дом в достаточном отдалении от своего и своей семьи жилища. Клеопатра и Хармиана, сопровождавшая её, очутились среди ножей, всевозможных крючков и металлических сосудов разных размеров. Врач с помощью всё той же Хармианы усадил Маргариту на особенный высокий стул. Лечение, приписанное Филотом, оказалось достаточно сложным и досадным. Теперь все её дни заполнены были этим лечением. Хармиана делала ей промывания и обмывала горячей водой, используя мягкую губку. Очистив телесный низ, верная Хармиана накладывала мазь, приготовленную из льняного семени и бузины, истолчённых и смешанных с мёдом. Затем к этой мази были присоединены смола и свиное сало. Пришлось также пить лекарство, приготовленное, в свою очередь, из смеси козьего сыра, коровьего масла и тонкой ячменной муки. Затем к этому напитку прибавлено было разведённое чистой водой вяжущее вино. Когда это лечение подействовало, пришлось переносить ещё и обременительные ежедневные окуривания, когда она сидела на высоком стуле с прорезанным сиденьем... После выздоровления она получила отвращение к этой телесной близости с мужчинами. Какое-то время ей не надо было никакой близости, ни с кем, однако прошло время и она вернулась к ласкам Ирас...

С Цезарем она продолжала переписку, хотя и не слишком регулярную вследствие затруднений при доставке писем. Между тем Максим получил очередное послание сената, фактически предписывающее начать выплату долга Птолемея Авлета. Цезарь ей, разумеется, ни о чём подобном не писал. Однако дружески помянул о том, что был бы рад её официальному визиту в Рим. Странно было эти строки читать. В них, казалось, ничего не было, кроме снисхождения и небрежности. Она раздумывала, следует ли ей дождаться официального приглашения из Рима. В Александрии о жизни царицы уже ходили разнообразные сплетни. Беременность прерванная, последовавшая за этим болезнь, убийство чёрных рабов... Удивительно, как дошли в город слухи обо всём этом, и как эти все слухи были перетолкованы! Разумеется, передавали из уст в уста, что царица заживо гниёт, что каждые три месяца прерывает очередную беременность, что еженощно казнит очередного любовника, что принимает участие в странных и диких обрядах иудеев, почитающих божество, лишённое тела и лица!.. Надо было ехать в Рим. При этом надо было доказывать и внушать горожанам, александрийцам, что её поездка в Рим — не каприз, не причуда взбалмошной женщины, облечённой властью, но необходимость! Тягостную миссию внушать подобное Александрии она, естественно, возложила на всё того же Максима!.. Она понимала, что невозможно делать вид, будто всё хорошо и Рим оставил Египет в покое. Напротив, надо было не игнорировать Рим, а находиться с ним в контакте, в соприкосновении... Она засмеялась громко, она была одна в комнате, наедине с собой, никто не мог слышать, как она засмеялась!.. Находиться в соприкосновении означало спать! Египет фараонов стал женщиной-гречанкой и ложился под Рим!.. Впрочем, когда-то, очень давно, Египтом правила женщина-фараон, царица Хатшепсут, но это было чрезвычайно давно, то есть настолько давно, что, вероятно, и вовсе не было!..

Сборы заняли много времени. Следовало снарядить корабли, отобрать необходимое в путешествии имущество из обширных дворцовых кладовых, собрать рабов и рабынь, корабельщиков и стражников, съестные припасы и подарки... Большая часть пути пролегала через «маре Медитерранеа» — Средиземное море... Царице исполнилось двадцать три года. Её сопровождали неизменные Хармиана и Ирас. Клеопатра отправлялась в Рим вместе с мужем и сыном, которому минуло уже почти два года. Самым забавным, конечно, могло показаться то обстоятельство, что по обычаю первенствующим правителем должен был считаться, естественно, царь-муж, а вовсе не царица-жена! Птолемею Филадельфу было тринадцать лет. Его сопровождал в путешествии собственный штат слуг. Молодой царь и его супруга размещались на разных кораблях. Муж и жена никогда не проводили время вместе. Этого своего брата Клеопатра знала ещё менее, нежели первого брата-мужа. Однако она спокойно, трезво размышляла о близящемся возрасте его возмужалости. Тогда ей снова предстоят суматошные хлопоты. Сама с собой она говорила прямо. Она должна уничтожить его как возможно скорее. После всех расследований и казней, предпринятых Цезарем в Александрии, партия Татиды, так называемая «египетская партия», перестала существовать. Никто уже не верит в Египте, что Египет может стать египетским. Впрочем, в это самое дальнейшее существование Египта Птолемеев тоже никто не верит. Смерть молодого Птолемея надо было хорошо обдумать, продумать. Конечно, египетский Египет умер, но Египет Лагидов ещё существует! Она хотела, чтобы Египет Лагидов олицетворяли именно она и её сын, а не сын Татиды...

Маргарита не думала о встрече с женой Цезаря Кальпурнией, поскольку римлянки не участвовали в официальных церемониях приёма послов, правителей римских провинций и представителей зарубежных государств. Конечно, возможно было заноситься в мечтах, воображать себе Цезаря, прощающего Египту долг Птолемея Авлета, дарующего Египту Клеопатры полнейшую независимость... Но она знала, что ничего подобного не будет! А будут лишь новые и новые унижения, всё более и более изощрённые, вероятно...

Вот уже растянулись по дороге повозки с высокими колёсами. Царица Египта после достаточно утомительного морского путешествия направляется в Рим. Вереница крытых повозок двигалась неспешно. Вот уже завиднелись круглые башни старой крепости... Высадиться пришлось на побережье, корабли египетской царицы отнесло бурей далеко от намеченного заранее места высадки... Маргарита устала и тревожилась о сыне, который не так хорошо перенёс плавание и теперь крепко спал на руках няни. Хармиана и Ирас разместились по приказу царицы в другой повозке. Маргарите не хотелось, чтобы они заговаривали с ней, на правах давних прислужниц, ей хотелось побыть в одиночестве, присутствие одной из нянь маленького Антоса не имело для неё никакого значения... Дорога пошла удобная, мощённая большими прямоугольными плитами... Царица почувствовала свежее дуновение... Потянулась вперёд, чуть раздвинула полог... Внизу медленно двигалась голубовато-серая вода — река Тибр... Она пересела в богато украшенные носилки с балдахином и слюдяными окошками. Носилки эти — гептафорон — несли, соответственно, семь рабов. Ей хотелось видеть окружающее, но чтобы её не видели. Мимо дороги, мимо носилок царицы плыли пинии, оливковые деревья, зелень кустов...

Навстречу ей выехали какие-то посланные сената. Небольшая группа всадников. Они представились царице, но она устала и тотчас позабыла их совершенно однообразные на её слух и звучащие грубо римские имена. Возглавлявший кавалькаду спешился. Царица вышла из носилок. Он поклонился ей достаточно небрежно. Она вскинула голову. Он чуть сутулил плечи, оконечности плечей выдавались вперёд, он слегка вихлялся телом, то есть верхней частью тулова; она почему-то плохо разглядела его лицо, не увидела даже, какого цвета его глаза, но заметила, что эти глаза подслеповатые. Было очень странно, что при этой невоинственной внешности он одет был наподобие Геракла, как его изображают художники и ваятели, — туника, опоясанная у самых бёдер, длинный меч, пристёгнутый к поясу, тяжёлый воинский плащ, чуть волочившийся по земле... Он сказал негромким и скорее теноровым, нежели баритональным голосом, что бывал в Александрии и видел царицу ещё маленькой девочкой. Она поняла, что он — один из тех, кто возвратил египетский трон её отцу!.. Этот человек наверняка видел казнь Вероники и Деметрия и всех их друзей!.. Она невольно нахмурилась, но тотчас улыбнулась светски. Он также повёл светский разговор, спросил, нравится ли ей дорога. Она отвечала, что дорога весьма благоустроена. Он стал рассказывать, что эта дорога построена триста лет тому назад Клавдием Аппием и потому и зовётся Аппиевой...

— ...римские дороги поддерживаются в образцовом состоянии. Виа Эмилиа, виа Фламиниа, виа Латина...

Она не вслушивалась в его слова, не смотрела на его лицо, но вяловато думала, подумывала о его глазах, опять же не глядя на них... Явно у него сильная близорукость... Интересно, что же он видит вместо её лица, и вместо этой своей Аппиевой дороги?.. Странные движущиеся сочетания тёмных и светлых пятен... Впрочем, и это ей не было особенно интересно... Он передал ей, что сенат (а почему, собственно, сенат, а не Цезарь, подумала она, и тотчас решила, что это глупая мысль), итак, сенат отвёл под её резиденцию обширное поместье в садах Трастевере на правом берегу Тибра.

В отведённый ей дом она прибыла уже ночью, снова сидя в крытой повозке. Вереницу повозок сопровождали факелоносцы. В темноте пахло гарью. Ей очень хотелось спать. Она взяла себя в руки и приказала Хармиане хорошо устроить Антулёса и его нянек. Римские посланные куда-то исчезли. Возможно, уехали, убрались. Её пошатывало, так сильно хотелось лечь на мягкое, закрыть глаза. Ирас и вправду уложила её на мягкое, раздела. Она смутно различала лицо, глаза, руки Ирас... полоски татуировки... Заснула крепко, провалилась в сон...

Проснулась поздно днём. Ирас сказала, что вилик — управляющий поместьем ждёт, чтобы представиться царице Египта...

— Я сама выйду к нему!..

И она действительно вышла к нему, но после умывания, одевания, причёсывания, и после того, как ей подали на завтрак омлет с козьим сыром, как она велела. Таким образом вилик прождал её около трёх часов. Он оказался смуглолицым, черноволосым и черноглазым. Она спросила, не грек ли он. Он смутился и ответил, что не знает происхождения своего отца. Ей понравилась такая прямота, и она его более не расспрашивала. Сказала, что хочет осмотреть дом и сад. В саду росли пинии. Вилик оказал, что там, где растут эти деревья, легче дышать. Она глубоко вздохнула, воздух и вправду показался свежим, чистым. Она подумала, что глубокий её вдох выглядит, наверное, нарочитым, и улыбнулась. Она шла рядом с этим человеком, никто не сопровождал её, никто из её приближенных, никто из её рабынь. Было прохладно, и она куталась в шёлковую накидку. Почему-то вдруг она ощутила приятную тяжесть волос, прибранных в тяжёлый узел на затылке. Вдруг она очень ясно ощутила свою женственность. Она была женщиной. Нечто странное в её разуме, единое, совсем единое с её телесным составом, ощущало, знало её женщиной. И вдруг это странное овладело, завладело ею всей. И она, покамест шла таким лёгким и будто чуть пружинящим шагом, в лёгких сандалиях, по садам Трастевере, ощущала эту свою женственность; всё в ней было — женщина... её чуть располневшие упруго руки, быстрые сильные ноги, круглые груди, нимало не отвисающие, живот, выпуклый едва-едва... И улыбка, и щёки, и выражение глаз, немного насмешливо-ироническое выражение мягко изумрудных глаз... Она стала спрашивать вилика, чья это вилла, то есть поместье, дом и сады, принадлежит ли всё это сенату и предназначено ли нарочно для размещения иностранных государей... Вилик несколько удивился; он полагал, что ей должно быть известно: это загородная резиденция Цезаря... Она обрадовалась, даже развеселилась, хотя и решила тотчас, что на вилле Цезаря могли поселить какого-нибудь азиатского сатрапа, или ту же мавританскую царицу Эвною... Но всё же не стала спрашивать, поселяют ли на этой вилле каждого, или почти каждого, из гостей, то есть знатных, значимых гостей Рима. Такой вопрос, пожалуй, выдал бы её!.. Она шла и не уставала. По этим долгим садам шла... На лужайках она видела поставленные нарочно каменные плиты с выпуклыми изображениями больших фаллосов. Она смеялась, заливалась короткими всплесками женского звонкого смеха. Потом она вспомнила, что ведь такие плиты стояли и на греческих дорогах — гермы, потому что иногда бывало изображение не только фаллоса, но и большой, бородатой, с улыбчивым ртом, головы Гермеса. Она читала об этом или слышала... Кто-то ей рассказывал... Дядя Костю?.. Она никогда не бывала на родине своих предков... На какое-то мгновение она показалась себе сейчас очень заброшенной, очень такой несчастной греческой, македонской девочкой, уже и не женщиной, а девочкой, с таким тонким костлявым неуклюжим телом, с такими тонкими костлявыми длинными ногами девочки, оторванная от родной земли, от родных и близких, заброшенная в чужие края, такая одинокая, такая жалкая и жалостная... Потом она вспомнила Аполлодора, который остался в Александрии. Вот ему, наверное, было бы здесь, в Риме, интересно. Она отдала в его ведение Мусейон и Библиотеку, и всё это он худо-бедно восстанавливал и даже и, в сущности, восстановил... И какой-то старый анатом, она не помнила, кто, писал гигантский труд, посвящённый описаниям изображений мужского тела, рисованных или высеченных из камня... А вот астронома Созигена она взяла с собой. Она подумала, что Цезарю, пожалуй, будет приятно встретить в Риме Созигена, с которым он так много и плодотворно для реформы римского календаря беседовал в Александрии...

Римское жилище она посчитала в определённом смысле копией греческого. После этой долгой прогулки по садам она побежала в комнаты, где Хармиана разместила Антулёса и его нянек. Теперь Хармиана кормила мальчика, сидевшего на высоком детском стулике, молочной кашкой. Увидев мать, ребёнок протянул ручки; смешно и мило, во весь рот, заулыбался энергически, так смешно перемазанный...

— Мама!.. — произносил он чётко и радостно. — Мама!..

Она побежала к нему, расцеловала... Спросила Хармиану, хорошо ли устроили молодого Птолемея и его слуг. Зазвучал голос напряжённо и сухо. Отвечала Хармиана, что молодой царь устроен хорошо... Женщины взглянули друг другу в глаза. Тёмный взгляд Маргариты говорил: «Нет, покамест ещё нет!» Тёмный взгляд Хармианы выражал готовность действовать, готовность угадать невысказанный приказ Клеопатры, без колебаний исполнить, то есть, попросту говоря, убить Птолемея Филадельфа!..

Маргарита склоняла голову набок, разглядывала статуи в атриуме. Стены приёмного зала римского жилища, жилища Цезаря, были расписаны сценами из жизни богов, статуи богов и богинь поставлены были на высоковатых постаментах вдоль этих стен. Пол выложен был мраморными плитами. Из атриума она прошла в обширный внутренний двор — перистиль. Двор окружён был колоннами, посредине подымал переливчатые струи фонтан, вокруг пестрело цветами... Она услышала шаги; поняла: мужские шаги, и заоглядывалась. Совсем не было страшно, а только любопытно. И она уже знала, что ведь это Цезарь!.. Она уже увидела его и шагнула к нему, и смеялась, а он, улыбаясь чёрными глазами, вдруг нарочно спрятался за колонну, а Маргарита побежала, а он, будто не замечая её, быстрыми шагами обошёл круглую мраморную толстоватую колонну, прятался... Но она всё-таки догнала его и схватила за руку — запястье волосатое... Теперь они смеялись оба. Она привстала на цыпочки и тянулась поцеловать его в губы, он слегка уклонился и её поцелуй пришёлся в щёку. И она ощутила, какая эта щека, уже почти совсем сморщенная... Он пригнул голову и поцеловал Маргариту в лоб... Затем — сильным, резким движением — держал её крепко за руку и отвёл от себя и оглядел всю...

— ...Юпитер милосердный! Кто же эта красавица? Прекрасная, прекрасная женщина!..

Маргарита давно, ещё в Египте, узнала цену его похвалам. Он мог расточать похвалы и комплименты, а потом вовсе ничего для неё не сделать!.. И сейчас это всё показалось ей таким смешным... Она смеялась... Он спросил о ребёнке. Она коротко похвасталась сыном... Цезарь сказал своим обычным снисходительным тоном, что очень, очень рад её приезду. О её муже совсем не спрашивал. Искренне обрадовался, узнав о том, что с Клеопатрой приехал Созиген. Ей показалось, что именно приезду Созигена он радуется искренне, а вовсе не её приезду. Теперь она была женщиной, и она поняла, что вот как раз телесная близость с женщинами уже не нужна этому человеку!.. Это было для неё худо. Она понимала, что это для неё худо. Но сейчас она всё равно была так рада этому человеку! Он всё равно был, оставался её близким человеком!..

Обедали молочным поросёнком, фаршированным варёными овощами — капустой, морковью, горохом; вино подали фалернское, на десерт — маковые клёцки с мёдом... Цезарь пригласил Созигена обедать вместе с ними. Болтали, смеялись. Но Маргарита насторожилась. Она-то хотела бы говорить с Цезарем наедине, говорить серьёзно, искренне, советоваться, и даже просить о милости, как возможно просить близкого человека!.. Но неужели он нарочно пригласил Созигена обедать? Нарочно, чтобы не оставаться с ней наедине? Потому что он вовсе не желает говорить с ней честно и серьёзно, а только снисходительно и небрежно... А я не стану плакать!.. Я ещё посмотрю, чего здесь хотят от меня... Он обратился к ней, сказал, что познакомит её со своими друзьями:

— ...с одним из них ты уже знакома. Консул Марк Антоний встречал тебя на Аппиевой дороге. Впрочем, он тебя видел в Александрии, когда ты была ещё ребёнком...

Цезарь пил, как всегда, мало, но говорил на этот раз много.

— ...Я не помню Марка Антония, — перебила она, — я не помню, чтобы я видела его в Александрии!..

Цезарь продолжал говорить, сказал, что Марк Антоний — отличный его друг и сторонник...

— ...в нём одно плохо: слишком уж чтит меня! На Луперкалиях, перед ростральной трибуной, всё пытался надеть на мою лысину диадему! Наконец я отослал эту диадему в храм Юпитера Благого и Величайшего!..

Она спросила, покажет ли ей Цезарь Рим, и тут же, тотчас подосадовала на себя. Надо было сказать, что ей бы хотелось увидеть Рим!.. Да, наверное, так... Но Цезарь или не заметил её оплошности, или не посчитал её слова оплошностью. Созиген говорил мало, только отвечал на вопросы Цезаря об астрономических наблюдениях и об их общих знакомцах, учёных из Мусейона... Цезарь чрезвычайно живо откликнулся на просьбу Клеопатры и говорил, что, разумеется, она совершит поездку, официальную экскурсию по Риму...

— ...ты всё увидишь своими глазами, царица!.. Капитолий, сенатскую курию... Здесь некоторые называют меня «диктатором», вкладывая в это слово дурной смысл, а я всего лишь пытаюсь заложить фундамент нового устройства общества. Рим больше никогда не вернётся к республике! Принципат — вот что нужно новому Риму! Мировая держава соединит в себе исконно римские формы правления с формами правления, принятыми в землях, ставших римскими провинциями. Римская республика была только для граждан Рима! Новое Римское государство будет отчизной для всех! Аристократам-сенаторам придётся смириться... Да, я распорядился принимать иноземцев в сенат! И я не боюсь покушений. И я знаю, кто подстрекает народ против моих начинаний, кто пишет подмётные листы, кто кричит на площадях: «В добрый час! Не показывать новым сенаторам дорогу в сенат!»... — Цезарь опрокинул в рот чашку чистой воды и вдруг пропел кричаще, будто подражая кому-то:

— Галлов Цезарь вёл в триумфе, галлов Цезарь ввёл в сенат.

Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой... — Он засмеялся странно визгливо... — Все союзники, сохранившие верность Риму во время Союзнической войны, имеют права римского гражданства, все италики имеют права гражданства, все жители муниципиев... Галлы, парфяне, бритты, иудеи — все будут римлянами!.. — Он с размаха шлёпнул себя по коленям обеими ладонями и чуть запрокинул голову...

Клеопатра быстро взглянула на Созигена, оба подумали одно: Цезарь сейчас говорит не с ними, он самого себя пытается убедить в чём-то... и успешно пытается убедить... Маргарита представила себе этот будущий, грядущий, огромный, для всех, Рим... И для неё? И для Египта?.. A-а... А если два больших государства? Две державы, Рим и Египет. Рим охватывает Европу и часть Азии, Египет — часть Азии и Африку... Впрочем, в Африке уже Рим... Не делать Цезарю глупых предложений, не показывать себя девчонкой-прожектёркой!.. А если так: Египет — провинция нового Рима, но провинция совершенно автономная, то есть фактически сохраняющая независимость! Египет, её Египет, фактически независимый, и Рим, новый Рим Цезаря, защитник и покровитель Египта, фактически независимого... Рим... Власть фактически принадлежит принцепсу, первому в списке сенаторов, правителю, императору фактически!.. Но республиканские учреждения сохраняются!.. Принципат... Но попробуй такое в Египте сочини! Там ничего не знают и не помнят, кроме самовластия фараонов! Египетская республика? Неужели когда-нибудь такое произойдёт?..[59]

Цезарь продолжал говорить:

— ...армия за меня! Я сам — солдат! Когда при Фарсале я ухватил за шею бежавшего знаменосца, и повернул его кругом, и крикнул: «Вон где враги!», все поняли меня!.. И пусть Цицерон перестанет упрекать меня в потворстве падению нравов! Да, кому хочется носить пурпурный греческий плащ и тунику без пояса вместо римской тоги и подпоясанной туники, пусть носит!..

В дальнейшем Клеопатра имела время послушать рассказы о различных деяниях Цезаря. Самые разные люди рассказывали ей об этих деяниях на самые разные лады. Поэтому пусть нам расскажет о некоторых деяниях Цезаря не кто-нибудь, а Светоний!..

«По окончании войны он отпраздновал пять триумфов: четыре за один месяц, но с промежутками, — после победы над Сципионом, и пятый — после победы над сыновьями Помпея. Первый и самый блистательный триумф был галльский, за ним — александрийский, затем — понтийский, следующий — африканский, и наконец — испанский: каждый со своей особой роскошью и убранством. Во время галльского триумфа на Велабре у него сломалась ось, и он чуть не упал с колесницы; на Капитолий он вступил при огнях, сорок слонов с факелами шли справа и слева. В понтийском триумфе среди прочих предметов в процессии несли надпись из трёх слов: «Пришёл, увидел, победил», — этим он отмечал не события войны, как обычно, а быстроту её завершения.

Своим старым легионерам он выдал из добычи по двадцать четыре тысячи сестерциев, не считая двух тысяч, выплаченных ещё при начале междоусобной войны. Он выделил им и землю, но не сплошной полосой, чтобы не сгонять прежних владельцев. Народу он роздал по десять мер зерна и по стольку же фунтов масла, деньгами же по триста сестерциев, обещанных ранее, и ещё по сотне за то, что пришлось ждать. Тех, кто платил за жильё в Риме до двух тысяч сестерциев и в Италии до пятисот, он на год освободил от платы. Вдобавок он устроил пир и раздачу мяса, а после испанского триумфа — ещё два обеда: первый показался ему скудным и недостойным его щедрости, поэтому через четыре дня он дал второй, неслыханно богатый.

Зрелища он устраивал самые разнообразные: и битву гладиаторов, и театральные представления по всем кварталам города и на всех языках, и скачки в цирке, и состязания атлетов, и морской бой. В гладиаторской битве на форуме бились насмерть Фурий Лептин из преторского рода и Квинт Кальпен, бывший сенатор и судебный оратор. Военный танец плясали сыновья вельмож из Азии и Вифинии. В театре римский всадник Децим Лаберий выступал в миме собственного сочинения; получив в награду пятьсот тысяч сестерциев и золотой перстень, он прямо со сцены через орхестру прошёл на своё место в четырнадцати первых рядах. На скачках, для которых цирк был расширен в обе стороны и окружён рвом с водой, знатнейшие юноши правили колесницами четверней и парой и показывали прыжки на лошадях. Троянскую игру исполняли двумя отрядами мальчики старшего и младшего возраста. Звериные травли продолжались пять дней; в заключение была показана битва двух полков по пятисот пехотинцев, двадцать слонов и триста всадников с каждой стороны; чтобы просторнее было сражаться, в цирке снесли поворотные столбы и на их месте выстроили два лагеря друг против друга. Атлеты состязались в течение трёх дней на временном стадионе, нарочно сооружённом близ Марсова поля. Для морского боя было выкопано озеро на малом Кодетском поле: в бою участвовали биремы, триремы и квардиремы тирийского и египетского образца со множеством бойцов. На все эти зрелища отовсюду стеклось столько народу, что много приезжих ночевало в палатках по улицам и переулкам; а давка была такая, что многие были задавлены до смерти, в том числе два сенатора.

[...] Он пополнил сенат, к старым патрициям прибавил новых, увеличил число преторов, эдилов, квесторов и даже младших должностных лиц. Тех, кто был лишён звания цензорами или осуждён по суду за подкуп, он восстановил в правах. Выборы он поделил с народом: за исключением соискателей консульства, половина кандидатов избиралась по желанию народа, половина — по назначению Цезаря. Назначал он их в коротких записках, рассылаемых по трибам: «Диктатор Цезарь — такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание». Он допустил к должностям и сыновей тех, кто был казнён во время проскрипций. В суде он оставил только две судейские декурии: сенаторскую и всадническую; третью, декурию эрарных трибунов, он упразднил.

Перепись граждан он произвёл не в обычном месте и не обычным порядком, а по кварталам и через домовладельцев, и число получавших хлеб из казны сократил с трёхсот двадцати тысяч до ста пятидесяти тысяч. А чтобы при обновлении списков не могли возникнуть новые беспорядки, он постановил, чтобы каждый год претор по жребию замещал умерших получателей новыми из числа не попавших в списки. Кроме того, восемьдесят тысяч граждан он расселил по заморским колониям. Желая пополнить поредевшее население города, он издал закон, чтобы никакой гражданин старше двадцати и моложе сорока лет, не находящийся на военной службе, не покидал бы Италию дольше чем на три года; чтобы никто из сенаторских детей не уезжал из страны иначе, как в составе военной или гражданской свиты при должностном лице; и чтобы скотовладельцы не менее трети своих пастухов набирали из взрослых свободнорождённых людей. Всем, кто в Риме занимался медициной, и всем преподавателям благородных искусств он даровал римское гражданство, чтобы они и сами охотнее селились в городе и привлекали других.

Он не оправдал не раз возникавших надежд на отмену долговых обязательств, но постановил, наконец, чтобы платежи должников заимодавцам определялись той стоимостью, какую имели их имения до гражданской войны, и чтобы с общей суммы долга были списаны все выплаты или перечисления по процентам; а это сокращало долг почти на четверть. Он распустил все коллегии, за исключением самых древних. Он усилил наказания преступникам; а так как богатые люди оттого легче шли на беззакония, что всё их состояние и в изгнании оставалось при них, он, по словам Цицерона, стал наказывать за убийство гражданина лишением всего имущества, а за иные преступления — половины.

Суд он правил необычайно тщательно и строго. Тех, кто был осуждён за вымогательство, он даже изгонял из сенаторского сословия. Брак одного бывшего претора с женщиной, которая только накануне развелась с мужем, он объявил недействительным, хотя подозрений в измене и не было. На иноземные товары он наложил пошлину. Носилки, а также пурпурные платья и жемчужные украшения он оставил в употреблении только для определённых лиц, определённых возрастов и в определённые дни. Особенно строго соблюдал он законы против роскоши: вокруг рынка он расставил сторожей, чтобы они отбирали и приносили к нему запрещённые яства, а если что ускользало от сторожей, он иногда посылал ликторов с солдатами, чтобы забирать уже поданные блюда прямо со столов.

День ото дня он задумывал всё более великие и многочисленные планы устроения и украшения столицы, укрепления и расширения державы: прежде всего, воздвигнуть храм Марса, какого никогда не бывало, засыпав для него и сровняв с землёю то озеро, где устраивал он морской бой, а на склоне Тарпейской скалы устроить величайший театр; гражданское право привести в надлежащий порядок, отобрав в нескольких книгах всё самое лучшее и самое нужное из огромного множества разрозненных законов; открыть как можно более богатые библиотеки, греческие и латинские, поручив их составление и устройство Марку Варрону; осушить Помптинские болота; пустить Фуцинское озеро; проложить дорогу от Верхнего моря через Апеннинский хребет до самого Тибра; перекопать каналом Истм; усмирить вторгшихся во Фракию и Понт дакийцев; а затем пойти войной на парфян через Малую Армению, но не вступать в решительный бой, не познакомившись предварительно с неприятелем».

Итак, Цезарь произвёл множество преобразований, которые отчасти представляются весьма популистскими; отчасти же — просто-напросто справедливыми и даже и гуманными; и — ещё от одной части! — просто-напросто несправедливыми и негуманными! Также возможно эти преобразования называть ещё и противоречивыми... Наверное, он доверял народу, что называется. Если бы не доверял, его бы очень сильно охраняли, и — в итоге! — не убили бы!.. То есть какой вывод? Наверное, очень простой! Когда правителя убивают, это происходит вовсе не потому, что общество, или какая-то часть общества, настроено (или настроена) против него, а потому, что его плохо, мало охраняют! Но дальше возникает, конечно, следующий вопрос: а почему его так плохо и мало охраняют? Потому что он слишком доверяет народу? Или ещё почему-то?.. Последний вопрос — гамлетовский вопрос, и потому будет задан через много веков после смерти Цезаря!..

Но Клеопатра ещё не знала, что он погибнет. Она заметила, разумеется, что и она и все прибывшие с нею лица находятся фактически под арестом. Поместье в Трастевере охранялось хорошо и тщательно. Тем не менее она оставалась спокойна. Она никак не могла избавиться от своего доверия Цезарю! Она понимала, что, в сущности, верит ему, как маленькая девочка может верить отцу или деду, или старшему брату. Она ещё, то есть также, понимала, что её в Риме не убьют. Цезарь уехал из Трастевере, пообедав с ней и Созигеном. Она невольно раскрыла глаза широко, смотрела на него, когда он уходил; было очень стыдно, потому что он ясно видел, как ей хочется, страшно хочется поговорить с ним наедине! И он даже сказал ей, прощаясь:

— Мы ещё поговорим... — как-то так недоговорённо сказал... Да ещё и при Созигене!.. Но не в первый раз унижали её...

Но экскурсию по Риму, официальную экскурсию, ей устроили. Она отчего-то боялась, что сопровождать её будет консул Марк Антоний, но её никто не сопровождал, кроме римской охраны. Марк Варрон, тот самый, которому Цезарь доверил устройство библиотек, вежливый римлянин, прекрасно говоривший с ней по-гречески, привёз в Трастевере план города с описанием наиболее интересных мест. Он также передал ей настоятельную просьбу Цезаря, чтобы она, осматривая римские достопримечательности, воспользовалась бы римскими носилками и римской же одеждой. Она отвечала кратким «да». Спрашивать, собственно, было не о чем. Ей снова фактически приказывали продемонстрировать подчинение Риму, причём продемонстрировать именно в той сфере, где человек ещё хоть как-то имеет возможность быть более или менее свободным, в сфере такого более или менее частного дела, как выбор того или иного одеяния! Но она сказала «да», и она села в эти римские носилки, в лектику, с этим занавесом из пурпурного виссона, потому что среди богатых римлянок уже давно распространилась мода на всё восточное — кушанья, ткани, благовония, манера причёсываться; и она накинула поверх туники паллу — верхний плащ римских женщин, напоминавший мужскую тогу... Форум вымощен был каменными плитами, храмовые постройки показались ей жалкой копией греческих, да хотя бы даже и александрийских оригиналов! Она осмотрела храм Согласия, храм Яна и храм Сатурна. В храме Весты, хранительницы домашних очагов, египетскую правительницу встретили с приветствиями жрицы в скромных покрывалах, представительницы видных римских семейств. Клеопатра пожертвовала в храм пять дорогих и филигранно исполненных золотых кубков... В торговых рядах ей поднесли подарки, она благодарила. Цезарь — через Марка Варрона — настоятельно рекомендовал ей не брать в эту прогулку по городу ни Хармиану, ни, тем более, Ирас. И вот с ней никого не было из александрийцев!.. Её несли в лектике то в одном, то в другом направлении... О её желании не спрашивали. Ей показали Священную дорогу, по которой обычно проходили триумфальные процессии. Она, царица, правительница суверенного государства, находилась в полной власти носильщиков и охраны. Носилки были закрытыми, она разглядывала окружающее, раздвинув немного занавески. На улицах, на главной площади было много мужчин. Молодые одеты были на греческий лад. Женщин она не видела, но несколько раз ей попались навстречу закрытые носилки. Вероятно, в Риме богатые женщины передвигались в закрытых носилках, а простолюдинки сидели дома! Она опускала глаза, чуть колыхавшаяся завеса носилок открывала смутное мелькание босых ног рабов и высоких кожаных ботинок свободных римлян. Это был город мужчин. Если бы она была просто женщиной, она вполне могла бы и командовать кем-нибудь из них, как многие женщины командуют своими мужьями и сыновьями! Но она вместо этого вышла на битву, на их мужское поле вышла, на поле борьбы за власть, где мужчины бьются друг с другом, а вступивших в эту битву женщин называют «чудовищами»!.. Царице Египта показали магазины и лавки Палатина, богатые виллы из белого мрамора... Впрочем, большая часть римских жилищ выглядела скромнее, черепичные красные крыши придавали городу праздничный вид. Попадались и большие трёхэтажные дома, но всё равно в Александрии такие дома были выстроены и обустроены лучше!..

В Трастевере приехал Цезарь. И снова она надеялась на беседу, хотя бы до некоторой степени доверительную. Но он поговорил с ней совсем кратко, и снова так небрежно-ласково, и снова пообещал непременно поговорить с ней серьёзно! А приехал он для того, чтобы увезти Созигена в свой римский дом, показать астроному город и за трапезой дружеской мужской продолжить обсуждение реформы календаря...

Цезарь много чего пообещал ей. «Мы, — сказал — и даже и несколько раз! — поговорим, обсудим...» Пришлось ждать. И не один день. Только спустя седмицу вновь навестил её Цезарь. Тон, взятый им, был самый что ни на есть дружеский. И даже и несколько многословно он извинялся, но так снисходительно, и объяснял ей, как много времени отнимают у него государственные дела; то есть автоматически предполагалось, что она никак не может хорошо разбираться в этих самых государственных делах!.. Она же хотела показать ему, что если ей захочется, она способна во всём разобраться не хуже его! Но он глянул небрежно, тёмными-тёмными глазами, и она поняла, что он, конечно же, знает об управлении Максима Египтом!.. Она сама не хотела показывать своё смущение, брови её нахмурились совсем невольно; или ей показалось, что невольно... В конце-то концов!.. Если бы она захотела, она бы и сама... Никто, даже этот римский удачливый полководец, не имеет права думать, будто она не может, не умеет править!.. Она была уже раздражена и вместо того, чтобы начать разговор с этих малозначащих дружеских фраз, начала сразу говорить о деле. Заговорила о платежах. Наверное, или даже и наверняка, не надо было так прямо говорить о платежах. Но всё равно ведь когда-нибудь надо было о них заговорить!.. Она и сказать ещё ничего толком не успела, а он уже замахал руками, с улыбкой, почти со смешком...

— ...детка моя!.. бестиарелла, зверюшечка!.. Вопрос о долге египетского царя Птолемея Авлета находится в ведении сената!.. Не принимай меня, пожалуйста, за самовластного правителя!.. Здесь не Египет, не Парфия и не Армения! Здесь Рим!..

Какое чувство могли вызвать эти его слова? Она произнесла про себя: «...тоска!., тоска!..» А вслух спросила:

— Что я должна сделать?..

Что она должна была сделать? Ужасно было то, что ведь она, в сущности, не умела притворяться! А ведь вполне возможно, что если бы он почувствовал с её стороны самую искреннюю любовь, он повёл бы себя с ней несколько иначе! Но тогда и она была, оказалась бы совсем другим человеком!.. Он посмотрел на неё серьёзно и сказал, что Рим относится к своим провинциям совсем иначе, нежели к другим государствам, зависимым от него... Но пусть всё будет высказано прямо! Так она решила!..

— Если Египет станет римской провинцией, долг моего отца будет аннулирован?..

Цезарь отвечал уклончиво:

— Во всяком случае ты не будешь отвечать за выплату...

— ...потому что номинальные правители, марионетки ни за что не отвечают?..

— ...Я не навязываю тебе никаких решений, никаких вариантов...

— Египет не будет римской провинцией, это для меня неприемлемо.

Конечно, она сказала, не подумав, с досады. Но он так охотно согласился с ней, так быстро сказал, что уважает её решение... Собственно, разговор был закончен. Наверное, и дальнейшее её пребывание в Риме не имело смысла... Она молчала. Надо было говорить, надо было вести беседу, и даже более или менее непринуждённую беседу, но она не в силах была притворяться! Сейчас она не в силах была притворяться. Может быть, когда-нибудь после... А может быть, прежде... Но не сейчас!.. Она хотела бы сказать, что хочет уехать, уехать вместе со своим сыном, со своим мужем, со своей свитой!.. Но она молчала. Она знала, что нельзя так открыто об этом сказать... Он мог отдать приказ о её убийстве, он мог приказать перебить их всех!.. Она в это не верила, никак не хотела поверить, но ведь он мог приказать, он мог!.. Она была в его власти. Живые останки династии Лагидов обретались в его власти... Он улыбнулся и заметил непринуждённо:

— ...помнишь, ты писала... ты хотела привезти мне статуэтку вашего Гора в одежде римского полководца...

Он помогал ей восстановить эту совсем тонкую нить их разговора, якобы непринуждённого. И ей оставалось лишь одно: принять эту помощь! Она позвала рабыню и велела ей вызвать Хармиану, а Хармиане велела принести статуэтку, что было тотчас исполнено. Цезарь высказал восхищение этой маленькой серебряной скульптурной. Работа действительно была очень тонкой. Можно было продолжать разговор. Она напомнила ему о его обещании познакомить её с поэтом Катуллом...

— ...я уже читала его стихи, это очень похоже на Каллимаха!..

По морям промчался Аттис на летучем лёгком челне,

Поспешил проворным бегом в ту ли глушь фригийских лесов,

В те ли дебри рощ дремучих, ко святым богини местам... [60]

Цезарь сделал комплимент её хорошей памяти и декламации, но сказал, что, к сожалению, не может исполнить своего обещания, потому что бедняга поэт умер!.. Это было произнесено так просто, что ей тотчас показалось, почудилось, вопреки всякой логике, что смерть Катулла явилась насильственной. Она спросила, от какого недуга умер поэт. Цезарь отвечал, что от горловых кровотечений, которыми тот сделался одержим последний перед смертью год:

— ...И что в этом удивительного! Родовое поместье Катуллов под Вероной было совершенно запущено. Холодный, холодный дом... И в Риме Гай Валерий устроился не лучше, он не был женат...

— Он что-то такое написал, направленное против тебя?

— Не «что-то такое», а настоящие инвективы! Ты решила, что я приказал убить его за это?

— Смеёшься надо мной?!

— Немного! Потому что читаю твои мысли. Кстати, — голос его вдруг зазвучал не только насмешливо, но и странной старческой жёсткостью... — Кстати, ты, наверное, знаешь, римляне прозвали твоего ребёнка Цезарионом, маленьким Цезарем... — Он так и произнёс: «твоего ребёнка»... И посмотрел на неё сердито. Действительно был сердит или притворялся?..

Она ничего не знала. Откуда бы ей в её трастеверинском заточении знать, что о ней говорят в Риме! Она растерялась, она смутилась. А затем она внезапно улыбнулась, и потому что она совершенно растерялась, улыбка её вышла дерзкой. В детстве у неё часто бывала такая улыбка. Она улыбалась и молчала.

— А ты оказывается маленькая гадючка! — Он притворно изумлялся. Он, конечно, не сердился на неё. Кто же сердится на слабых? Над слабыми только смеются, только играют с ними, то есть ими играют, как вот кошка играет с полудохлой, полузадушенной мышкой!..

Она вовсе не чувствовала, не считала себя плохой, дурной, этой самой «гадючкой»! Просто-напросто слишком часто складывались в её жизни такие ситуации, когда у неё не оставалось никакой возможности выбирать! Когда-то — уже тысячу лет тому назад! — Арсиноя назвала её «змеючкой», так по-детски! А теперь вот и Цезарь... Клеопатра не переставала улыбаться:

— Я не гадючка, а змея, воплощённая Исида! — сказала она серьёзно.

Он засмеялся, как мужчина может смеяться попыткам женщины острить... Он сказал с теплотой, что ей не будет скучно, что он непременно представит ей интересных людей...

— ...С Марком Антонием ты уже знакома...

Она сама не понимала, почему её раздражает любое упоминание о Марке Антонии, которого она, кстати, вовсе и не знала, и знакома с ним была едва-едва!..

— ...А почему бы тебе и в самом деле не усыновить моего сына? Или меня. Или моего мужа!.. — Зачем она это сказала? Хотела, в свою очередь, поиздеваться над ним? Она знала, что это глупое желание!..

— ...Ласточка моя! Я уже усыновил моего внучатого племянника из рода Октавиев! Зачем же я стану усыновлять правителей суверенных государств!..

— Что ты хочешь сделать со мной? — Она посмотрела на него серьёзно и прямо.

— Какие у тебя красивые зелёные, такие прозрачные глаза! Значит, это для тебя решительно неприемлемо, чтобы Египет сделался римской провинцией?

Она почему-то не могла произнести «нет» и сделала головой жест отрицания.

— Тогда я подумаю, — отвечал он, глядя этими своими тёмными-тёмными глазами в эти её прозрачные изумрудной прозрачностью глаза, в которых прозрачность казалась какою-то странно трепещущей... — Ты останешься в живых. И разве это было бы так плохо, если бы твоего сына воспитали как истинного римлянина?..

— Ты шутишь? — Но она сама не верила в то, что он говорит шутя.

— А ты знаешь, я ведь ещё не отметил триумфальным шествием свою победу в Александрийской войне!..

Она вздрогнула сильно. Она удивилась и даже испугалась.

— Ты не спрашивала меня о своей сестре, — продолжал он.

Маргарита перебила его неловко, пробормотала:

— Я полагала... Арсиноя в каком-нибудь храме...

— Конечно, я отошлю её в храм Артемиды Эфесской! Но сначала она должна пройти в триумфальной процессии. Ведь она — пленница Рима!..

Маргарита никак не могла овладеть собой, бормотала:

— Я... я думала, ей хорошо...

— К сожалению, пришлось заключить её в тюрьму...

— Прежде ты говорил другое...

— К сожалению, она пыталась бежать. Такие попытки хорошо лечатся тюремным заключением!..

— Ты хочешь, чтобы я всё это видела?! Чтобы я видела, как моя сестра, царевна из дома Лагидов, пойдёт по этой вашей Священной дороге, закованная в цепи!..

— Как можно, чтобы ты всё это видела! Правители суверенных государств, таких, как Египет, могут присутствовать на наших триумфах только в качестве пленников! А ты ведь не пленница! Я всего лишь подумал, предположил, вдруг тебе захочется повидаться с единственной сестрой, единственной из твоих сестёр, ещё остающейся в живых!..

Она уже не могла сдерживаться.

— Нет! Нет! Нет!.. — закричала она. И сильно прижала ладони к ушам, чтобы не слышать, совсем не слышать его слов!.. Ей было всё равно. В моменты отчаянной решимости ей всегда бывало всё равно...

Он ушёл, не стал успокаивать её. Она ушла в спальню, лежала и думала тупо, что любопытно было бы взглянуть на триумфальное шествие по Священной дороге... Представила себе Каму, какою видела её в последний раз... И долго рыдала на постели... В следующий визит Цезаря она оправдывалась перед ним, говорила, что ещё не отдохнула после морского путешествия, потому и вела себя так несдержанно...

* * *

Относительно прозвища старшего сына Клеопатры возможно сказать кое-что занятное. Даже серьёзные современные историки иногда именуют его «Птолемеем Цезарем», полагая, что именно такое прозвание присвоила ему его мать. На самом деле в немногих сохранившихся египетских надписях старший сын Клеопатры именуется Птолемеем, или же — Птолемеем Филопатором Филометором. От его имени в Александрии была выпущена серебряная монета — тетрадрахма, в надписи на которой он также, разумеется, назван «Птолемеем»! Более того, мы даже не можем знать в точности, называли современники Клеопатры в Александрии или в Риме её старшего сына «Цезарионом», или это вымысел позднейших писателей. Того же Светония отделяло от Цезаря и Клеопатры более двухсот лет! Светоний трактует отношения их однозначно как любовные, даже и наподобие отношений героев позднеантичного романа; что-то вроде смешения мотивов Гелиодоровой «Эфиопики» с мотивами приключений Аполлония Тирского...

«[...] Но больше всех он любил Клеопатру: с нею он и пировал не раз до рассвета, на её корабле с богатыми покоями он готов был проплыть через весь Египет до самой Эфиопии, если бы войско не отказалось за ним следовать; наконец он пригласил её в Рим и отпустил с великими почестями и богатыми дарами, позволив ей даже назвать новорождённого сына его именем. Некоторые греческие писатели сообщают, что этот сын был похож на Цезаря и лицом и осанкой. Марк Антоний утверждал перед сенатом, что Цезарь признал мальчика своим сыном и что это известно Гаю Матию, Гаю Оппию и другим друзьям Цезаря; однако этот Гай Оппий написал целую книгу, доказывая, что ребёнок, выдаваемый Клеопатрой за сына Цезаря, в действительности вовсе не сын Цезаря (как будто это нуждалось в оправдании и защите!)»

До нашего времени не дошли ни писания «некоторых греческих писателей», то есть именно современников Цезаря и Клеопатры, ни «книга» Гая Оппия, ни утверждения Антония в письменном виде. Разумеется, никаких надписей, в которых бы Клеопатра выдавала своего первенца за сына Цезаря, также не существует! Ведь таким признанием она, имевшая последовательно двух законных мужей, признала бы своего сына незаконнорождённым! Своим наследником и ближайшим родичем Цезарь полагал того самого внучатого племянника, будущего Октавиана Августа. Судя по всему, Цезарю и в голову не могло прийти усыновить ребёнка египетской царицы, признать его своим сыном! Тем более, что визит египтян в Рим носил весьма официальный характер. Вместе с Клеопатрой прибыл её законный супруг, то есть даже, в сущности, Клеопатра прибыла в Рим вместе со своим законным супругом, что уж совсем исключало возможность усыновления Цезарем кого бы то ни было из дома Лагидов! И наконец, не отпускал Цезарь Клеопатру из Рима! Каковы были его планы относительно Клеопатры, мы не узнаем никогда, потому что... Но об этом будет рассказано в свой черёд!..

* * *

Цезарь сдержал своё обещание, пригласив в Трастевере компанию интересных людей. В глазах Маргариты замелькали латиклавы — туники с пурпурными полосами. Цезарь представлял ей магистров и сенаторов. Но всё это было совершенно неофициально. То есть он представлял своей гостье своих друзей! Она не могла не заметить, что в этом представлении наличествовало нечто двусмысленное, почти непристойное. Друзья Цезаря явились в Трастевере без жён, как являются богатые мужчины к богатой известной куртизанке! Потом она с гневом и досадой спрашивала, почему так! И Цезарь отвечал, что, к сожалению, римские женщины, мужние жёны, матроны, не хотят ехать в Трастевере:

— ...да и зачем они тебе, девочка моя?!.. — разговор вёлся с глазу на глаз, публично Цезарь называл её с достаточным почтением «царицей»!.. — Я буду с тобой откровенен, совершенно откровенен!.. К сожалению, или к счастью, у нас в Риме нет умниц, таких, как в Александрии. Наши жёны хранят домашний очаг...

— И твоя жена?

— Я попросил бы тебя, — он посерьёзнел, — я попросил бы тебя не говорить о Кальпурнии. Ты — правительница, прибывшая с официальным визитом в Рим. У нас не принято беседовать о личной, частной жизни. Я представил тебе моих помощников, тех, кто вместе со мной правит Римом. И следи за собой, голубка. Веди себя аккуратно. У нас мода на всё восточное, и у мужчин, и у женщин; но в Риме связывают с образом восточной женщины представление о страсти, вольном поведении и даже распутстве...

— Благодаря твоему роману с этой Эвноей? — Маргарита хотела быть резкой, ироничной... Он почти позволял ей эту манеру... Даже и сам иронизировал, почти добродушно...

— Благодаря сплетням о тебе, птенчик!..

— Гадючка, ласточка, голубка, птенчик!.. Я одна представляю собой для тебя целый зверинец!..

Он смеялся, наклонялся и вдруг целовал её в щёку. Он даже провёл с ней две ночи, что, впрочем, явилось для неё некоторой неожиданностью. Овладеть ею он, однако же, не смог. Она понимала, что он не должен уйти от неё неудовлетворённым! Она забрала его вялый мягковатый фалл в свой нежный рот женщины молодой и крепкой; она пускала в ход свой гибкий язык и свои нежные и сильные пальцы... Она в конце концов довела его до наслады семяизвержения... Он сделался ласков, ласков искренне... Он снова предложил ей подумать о Египте как о провинции Рима... Ей не доставила удовольствия эта ночь, но теперь она не хотела показывать ему своё упрямство, упорство. Она притворилась, будто ей именно сейчас, после этой ночи, совсем не хочется говорить о политике, повернулась легко, уткнулась лицом в подушку, помотала вскинутыми ногами стройными... Он ласкал её, приговаривал, что готов пойти на многие, на очень многие уступки. А она притворялась, будто из озорства женского молодого не раскрывает нарочно глаз, не слушает его нарочно... А на самом деле она и сама не могла понять, почему его предложение относительно статуса Египта представляется ей совершенно, совершенно неприемлемым...

Цезарь предложил ей устроить парадный приём, то есть пир, и дать ещё несколько приёмов, то есть фактически создать нечто наподобие салона, где она принимала бы людей из его круга. Она решила тщательно одеться и поразить своим видом римлян. Ванная комната в Трастевере была устроена, по её мнению, совершенно дурно. То ли было в её дворце в Александрии, где ванная комната была переоборудована и разделена на три помещения — для раздевания, для подогрева воды, и, собственно, для купания. Полы покрывала пространная мозаика с изображением морских звёзд и прочих водяных тварей. А здесь, конечно же, и помину не могло быть о таких удобствах! Посоветовавшись с Хармианой, она решила дважды за один вечер появиться в нарядном платье. Когда гости начали съезжаться и вступать в пиршественную залу, царица Египта принимала их, сидя торжественно на возвышении, одетая парадно, и на египетский лад парадно! На ней было широкое платье из очень плотного коричневого цвета шелка, с парчовой вставкой на груди, представляющей пришитые друг к дружке узкие и блестящие голубые, зелёные и светло-красные полоски. Ожерелье из деревянных продолговатых и золочёных бусин придавало всей фигуре Клеопатры какое-то странное, детски весёлое обаяние. Из рукавов, длинных и широких, высовывались на коленях тонкие породистые запястья, схваченные яркими золотыми браслетами, и длинные пальцы, унизанные кольцами с цветными камнями. Смугловатая шея виделась в меру удлинённой, Хармиана наложила на лицо и шею своей госпожи — мягкими красками — чуть смуглый, нежно смуглый такой тон. Волосы прикрывал и заменял парадный египетский женский парик, спускавшийся с двух сторон на грудь чёрной массой мелких косичек. Маленькие уши с круглыми серьгами в виде морских звёзд были открыты по восточному обычаю. Войлочная плосковатая круглая шапочка, светло-коричневая, с голубыми шёлковыми нашивками-лепестками, напоминала цветок. Огромные глаза, чуть припухлые губы, и брови вразлёт, и это выражение странное — покоя и тихой печали... Ожившее древнее египетское изображение на стене храма!.. Но глаза не египетские, не чёрные ярко, а такие прозрачные, изумрудно-зелёные, странно-тревожно-трепещущие, будто два крылышка тонкого прекрасного насекомого... Входившие римляне замирали от восхищения. Она была настолько красива, что и мысли не могло возникнуть о том, чтобы прикоснуться к этой красоте, нарушить эту красоту своими простыми мужскими пальцами!.. Прелесть, чудо этой красоты заключались и в её рукотворности. Платье, украшения, наложенные на лицо и шею краски, подведённые глаза, подкрашенные брови и ресницы... Взгляд уставал, глаза, охваченные странным смущением, опускались вниз и видели её маленькие ступни, обутые в красные, шитые золотыми плотными нитями туфельки с круглыми носками... Супруг царицы не присутствовал на этих приёмах, что придавало им в ещё большей степени волнительную двусмысленность... Она заметила, что Цезарь, пивший мало, как всегда, пребывает постоянно насторолсе, что называется. Он боялся, что его грубые римляне, эти первобытные всё ещё республиканцы, отнесутся к ней, как богатые мужчины к пригласившей их куртизанке, обидят, оскорбят!.. Вместе с царицей принимали гостей её приближенные, прибывшие с нею из Александрии. Вокруг тронного кресла, которое она привезла из той же Александрии, расположились, остановившись в непринуждённо-строгих позах, астроном Созиген, одетый по-гречески щегольски; математик из Мусейона, полугрек-полуегиптянин Аммоний, сириец Саррай, известный среди знати Александрии своими искусно составленными гороскопами...

На диваны брошены были плотные шёлковые подушки, её любимого зелёного цвета. Сервировка выдержана была наполовину в греко-египетском, наполовину в римском стиле. На огромном блюде из серебра сделано было позолоченное изображение знатного египтянина, полководца, должно быть, сидящего верхом на льве, его тонкие босые ноги с хорошо обозначенными пальцами свешивались вниз... Прелестный черно-красный греческий сосуд сделан был в виде женской изящной головки с таким мило улыбчивым и чуть глуповатым от этой неизбывной улыбки лицом... Рабы поставили корзины с белыми хлебами, большие сосуды с италийским вином — урны и поменьше — кратеры... Гости полулежали, начали пить, но под бдительным надзором Цезаря пили не так много. Вино подали массикское, фалернское, суррентское... Подали жареных раков, африканских улиток, ветчину, колбасы... Затем — сладкие запеканки и сложно приготовленное мясо — телятину и свинину, приправленные кисло-сладкими соусами... Гости и приближенные царицы вели учтивую беседу, подчёркнуто неофициальную, — о достоинствах того или иного вина или блюда, почему-то о необходимости писания стихов и ещё — о летнем отдыхе, сопровождаемом купаниями в целебных источниках... Царица восседала на троне с печальной улыбкой сжатых губ. Она не ела и не пила. Трапеза уже подходила к концу, когда внезапно спустился занавес и скрыл от глаз пирующих трон и сидящую царицу Египта. Римляне переглянулись, но приближенные Клеопатры не выказали удивления. Стало быть, ничего необычайного не происходило. Рабы убрали со стола опустевшие блюда, лоснистую пустоту которых теперь оживляли только лёгкие кучки костей... Подали виноград и орехи — десерт. Гости вытирали руки льняными салфетками. Вдруг занавес вновь поднялся с лёгким шелестом. Величественной египтянки уже не было на троне. С кресла поднялась легко и непринуждённо сошла по двум низким деревянным ступенькам к гостям прекрасная молодая гречанка в жёлтом хитоне в пёстрый цветочек с изящно колыхнувшимся диплодионом, обрисовавшим молодые круглые груди. Умное лицо приветливо улыбалось, теперь лицо это было подкрашено уже на греческий лад — совсем слегка, а чёрные волосы были собраны в тяжёлый узел на затылке, оживлённый лёгким золотым венчиком — стефанэ.

Тонкий прямой пробор в чёрных ярких волосах давал её лицу, такому свежему, живому, выражение девической чистоты...

Гости снова изумлялись её красоте, удивлялись быстроте, с которой она переменила облик. Цезарь насторожился. Маргарите сделалось легко, легко-весело. В египетском костюме она сама себе напоминала Татиду и испытывала уныние и вместе с тем несколько парадоксальное мазохистическое удовольствие... Хотя до появления на свет Захер-Мазоха[61] оставалось ещё множество столетий!.. От юной женщины, легко сошедшей к гостям, исходило невидимыми, но такими явственными волнами благоухание. В причёске, совсем низко на затылке, почти на шее, прикреплён был крохотный золотой флакончик, открытый, наполненный нежным тонким настоем духов...

Раздались густые звуки аулоса и частые удары в бубен быстрых пальцев, на которые надеты кожаные колпачки. Цезарь, полулежавший на пиршественном ложе, приподнялся, опершись на локоть. Он сам приказал нанять музыкантов, исполнив просьбу Клеопатры, но теперь уже сомневался: стоило ли исполнять её просьбу... Музыканты, раздувающие щёки флейтистки и толстые бубнисты, вступили в залу. Бубны увешены были кисточками. Бубнисты громко топали большими ногами... Марк Антоний поднялся во весь рост... одной ногой — на пол... быстро — другой ногой... Музыканты поняли, что он собирается затанцевать, и тотчас заиграли плясовой мотив. Марк Антоний танцевал хорошо. Римляне захлопали в такт ладонями. Цезарь также сделал несколько хлопков громких. Вдруг танцор вскочил легко на стол и пошёл отхватывать сначала аттические коленца, а после — и лаконские... Клеопатра сидела рядом с Цезарем. Он улыбнулся и, наклонившись к её ушку, спросил:

— ...похоже это на истинно греческий танец?..

Ей послышалось в его голосе непонятное лукавство. Она не понимала причин своего недовольства.

— У нас мужики так танцуют на бедных свадьбах, — отвечала она с невольным пренебрежением.

— А по-моему, это похоже на танец Гиппоклида, одного из женихов дочери Клисфена, тирана Сикиона! Ты помнишь описание этого танца у Геродота[62]? — Он хихикнул.

— Не помню, — она сказала правду...

Но вид танцора отчего-то волновал её и раздражал. Его серые глаза были широко раскрыты, но не было ясно, на что он смотрит. Её занимал этот взгляд, ни на что не направленный, но вскоре она припомнила, что он ведь плохо видит. Она ведь это свойство его глаз приметила уже в первую встречу!.. Он завершил пляску и снова вернулся на своё место. Цезарь, в свою очередь, также снова приподнялся и вскинул кубок, приветствуя лихого танцора. Этот кубок, впрочем, более чем наполовину заполнен был чистой водой...

— Марк, Марк!.. — воскликнул Цезарь. — За эту греческую пляску я готов простить тебе все твои кутежи!..

— И то, что он присвоил дом Помпея и выписал из Аттики роскошную мебель, и это ты готов ему простить? — спросил насмешливо молодой человек, почти подросток, одетый в короткую тунику, наподобие воинской, — колобиум. Его несколько вытянутая голова была сплошь покрыта мелкими рыжеватыми кудряшками...

Клеопатра уже знала, что это и есть усыновлённый Цезарем внучатый племянник...

— Дружок! И ты когда-нибудь научишься многое прощать своим друзьям за их верность, — произнёс Цезарь ласково...

Антоний вынул из шёлкового мешочка, притороченного к поясу, пару круглых хрустальных стёклышек, соединённых серебряной дужкой и прикреплённых к серебряному же стерженьку, поднёс к глазам и взгляд его подслеповатых, близоруких, в сущности, глаз обрёл осмысленность. Серые глаза были чуть-чуть навыкате и выражали простую уверенность в себе, в своих действиях, также и некоторую лихость, но как раз лихость выражалась умеренно. А лицо было кругловатое... И отчего-то она говорила себе, что этот человек выглядит смешным, забавным... Она улыбнулась... Он посмотрел на неё через свои стёклышки, быстро и пристально, однако его глаза не переменили своего выражения... Он отвёл от глаз свои стёклышки, повертел стерженёк, сунул быстрым движением — вниз — руки — стёклышки в мешочек на поясе, и столь же быстро вынул из мешочка другие стёклышки, на этот раз аквамариновые, с лёгким зеленоватым оттенком, хорошо отшлифованные... Подобно героине Ингеборг Бахман[63], ранимой Миранде, Марк Антоний имел в свои «хорошие времена» несколько пар очков, то есть по меньшей мере две пары — дорогие аквамариновые линзы и дешёвые хрустальные... Но Ингеборг Бахман родилась, конечно, едва ли не через тысячу лет после того, как Марк Антоний смотрел сквозь очки на Клеопатру!..

В своём трастеверинском жилище она устроила уже несколько приёмов и теперь знала этих «лучших людей Рима», как называл их Цезарь. Она поняла также (а вот это совсем легко и просто было понять), что Цезарь действительно любит своего внучатого племянника. Этот юноша, выглядевший таким хрупким, на самом деле был уже девятнадцатилетним и даже успел приобрести опыт воина! Цезарь с большою теплотой звал его «мой Гай», это было имя молодого человека — «Гай», одно из небольшого набора римских имён... Двоюродный дед уже гордился талантами и деяниями юноши. Гай учился в Аполлонии и был начитан в греческой философии. Ещё не достигнув двенадцати лет, Гай произнёс хвалебную речь на похоронах своей бабки Юлии. В шестнадцать лет он надел тогу совершеннолетнего и принял из рук Цезаря награды во время триумфа, устроенного в честь победоносного завершения африканского похода. Тогда римляне посмеивались над этим награждением мальчика, который по молодости лет ещё не мог участвовать в военных действиях. Но спустя не такое уж долгое время смеяться над юным Гаем перестали! В испанском походе Цезаря он решил участвовать во что бы то ни стало! И ещё не окрепнув после тяжёлой болезни, с немногими спутниками, по дорогам, где на него и на его спутников могли напасть, он нагнал Цезаря и заслужил его похвалу своей решимостью, а затем и храбростью!.. Когда Маргарита забывала о себе, она даже с некоторым умилением слушала эти рассказы Цезаря о его любимце. Впрочем, она знала, что этот юноша — её враг! Ради этого юноши, своего родича, ради того, чтобы облегчить ему путь власти над Римом и землями, подвластными Риму, ради того, чтобы расширить владения Рима и, следовательно, будущие владения своего внучатого племянника, Цезарь мог приказать убить её и всех, кто прибыл с ней! В лучшем случае Цезарь мог заточить её в какой-нибудь храм, как бедную Арсиною! Но он ведь знал, какая она; и он, конечно, знал, что она сумасбродная, взбалмошная, непоследовательная; и потому он знал, что для него будет лучше всего, если она умрёт! И для его внучатого племянника это будет лучше всего! И может быть, и ещё для кого-то в этом Риме, в этой жалкой пародии на Грецию, на греческую образованность, на греческую манеру одеваться, на греческие стихи, на греческие храмы!..

Клеопатра полагала римлян людьми малообразованными. Их жесты казались ей слишком резкими и нарочитыми. Её раздражали их плащи-тоги с этими жгутами-балтеусами, прикреплёнными к поясу туники... Из этой группы своих трастеверинских гостей она выделила нескольких, представлявшихся ей интересными. Среди них, конечно же, оказался Марк Юний Брут, молодой человек, о котором сплетничали, будто он — побочный сын Цезаря. Впрочем, Цезарь сам пересказал ей эту сплетню. Поверить, пожалуй, было трудно, потому что черты лица Брута имели несколько негроидный характер — слишком выпуклые губы, слишком большие уши и слишком широкое переносье, не говоря уже о чёрно-кудрявых волосах... Цезарь очень дорожил дружбой Брута. А Маргариту смешила эта их важность, когда они принимались рассуждать о греческой философии, кидая друг в дружку имена Аристотеля, Гомера, Платона, Исократа...

Она не понимала, зачем Цезарь поощряет устроение приёмов в Трастевере. Возможно было догадаться, что его власть в Риме не настолько сильна. Быть может, его осудили бы, если бы он отдал приказ убить египтян? Она вспомнила о гибели посольства Вероники. Это ведь, кажется, не вызвало особого восторга у римлян? А тогда ведь было кого обвинить, в Риме жил Птолемей Авлет!.. А что сейчас будет? Что случится? Что задумал Цезарь?.. Теперь приёмы в Трастевере немного напоминали прежние литературные вечера в Александрии. Подавались орехи и фрукты, пили мало. Читали стихи и произносили речи. Возникали даже споры о литературе... Маргарита видела, что Марку Антонию скучновато в её салоне. Иногда он глядел на неё в свои стёклышки. Она тоже взглядывала на него, его лицо виделось ей слишком простым. Его приятели посиживали тихо и тоже скучали. Цезарь уже рассказал ей, что эти Долабелла и Клодий, а также и Марк Антоний, будоражат весь Рим своей разгульной жизнью...

— ...а Долабелла к тому же зять Цицерона!..

Но пока ещё имя Цицерона ничего ей не говорило. Иногда о нём поминали как о судебном ораторе, даже гордились им перед египетской царицей. Но более вспоминали, как изгнал его из Рима трибун Клодий Пульхр, приходившийся родным братом Клодии, которую Катулл воспел в своих стихах под именем Jlecбии... Однажды кто-то — она не запомнила, кто — вспомнил, как Цицерон защитил республику от заговора Катилины... То есть нет, она запомнила, кто! Тицид... Один из друзей покойного Катулла:

— Помните? «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?..» — «Доколе ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?» — Но тотчас разговор увял. Стоило ли хвалить речь защитника республики, если республика всё равно уже умерла! Но Клеопатра поняла, что смерть, невозвратность республики ясна всем, кроме этого самого Цицерона!..

Гораздо охотнее говорили о Катулле. Ещё живы были приятели покойного, Манлий Торкват, судебный оратор Марк Целий Руф, Меммий, софист Артемидор... Сам Цезарь вспоминал о Катулле так дружески и снисходительно, как отец мог бы вспоминать о сыне, блестяще одарённом, хотя и непослушном...

— А это помните: «Римлянки, берегите дочерей, старый плешивый развратник возвращается!»?

Все, конечно, помнили! И помнили письмо Цезаря поэту, которое Катулл всем своим друзьям показывал и читал: «Мой милый друг! Найдите для своих творений поэтических другую тему, более возвышенную! Стоит ли насмехаться над старым усталым человеком!..»

Юный Гай Октавиан и его кружок составляли как бы некоторую оппозицию Марку Антонию, тому же Клодию и Долабелле. Этих троих окружала занятная атмосфера скандала. Простоватый на вид Марк Антоний будоражил Рим своими загулами. Долабелла, зять Цицерона, входил в круг противников защитника республики, последнего, быть может, её защитника! А Клодий Пульхр ведь приходился родным братом той самой Лесбии! Тогда ещё разврат не вошёл в такую моду среди римской знати, а все знали, что Клодия-Лесбия — любовница Катулла!..

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, — что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!.. [64]

Молодого Гая занимали не кутежи и не женщины, а учение. Дважды он привозил в Трастевере своих учителей, ритора Аполлодора Дамаскина и стоика Артемидора Тарсского, изъявляя им всяческое почтение. Клеопатра также с видимым удовольствием беседовала с этими образованными греками... В другой раз Цезарь привёз в жилище Клеопатры некого Гая Саллюстия Криспа, который тоже показался ей интересным собеседником... Гай Октавиан упомянул и о своём друге Горации:

— ...он сейчас в Афинах, учится в академии Платона. Вот стихи Горация тебе, царица, понравились бы. Жаль, что я ничего не помню наизусть. Со временем из него должен выработаться отличный поэт! Если, конечно, он не увязнет в спорах о политике...

Цезарь включился в общий разговор и вспомнил ещё одного юного поэта, Альбия Тибулла:

— А вот и ещё одна будущая гордость Рима! Послушай, царица:

Крепкого лей, вином утоли нежданные муки,

Властный пусть склонится сон к векам усталым моим;

Этой хмельной головы, отягчённой щедротами Вакха,

Пусть не тревожат, пока горькая дремлет любовь.

К нежно любимой моей приставлена грозная стража,

Плотная дверь заперта неодолимым замком... [65]

* * *

Цезарь пообещал ей привезти Цицерона в Трастевере...

— В сущности, это я вернул его в Рим из ссылки! Он живёт неподалёку от города в своём Тускуланском поместье... Столько переживаний!.. Долабелла ведь развёлся с Туллией, его дочерью, а приданое присвоил, наглец! Потом этот новый брак Туллии, ранняя её смерть, развод Цицерона с молоденькой Публилией...

Клеопатра даже и любила эту добродушную иронию в голосе Цезаря и охотно подхватывала её:

— Я уже давно поняла, что римская нравственность выше всяких похвал!..

— Но если бы ты слышала, как он говорил во время судебных разбирательств на форуме! Дело об убийстве Росция старшего, дело Верреса...

Нельзя сказать, чтобы внешний вид Цицерона сильно разочаровал Клеопатру. Она и не ожидала увидеть красавца! Знаменитый оратор был старше Цезаря, то есть уже лет шестидесяти, и выглядел, как старик. Оказался невысокого роста, уже старчески сгорбленный, совершенно лысый, однако глаза неожиданно голубые и в достаточной степени яркие, а голос даже и громкий, и слова очень чётко выговаривал. Он держался несколько странно, то являл Цезарю крайнюю степень почтительности, а то вдруг резко Цезарю же противоречил... Когда разговор — в который раз, между прочим! — свернул на это бессмысленное, по мнению Клеопатры, сравнение греческой и римской учёности, Цицерон произнёс очень убедительную речь, которая Клеопатре чрезвычайно понравилась:

— ...в учёности и словесности всякого рода Греция всегда нас превосходила, — да и трудно ли одолеть тех, кто не сопротивлялся? Так, у греков древнейший род учёности — поэзия: ведь если считать, что Гомер и Гесиод жили до основания Рима, а Архилох — в правление Ромула, то у нас поэтическое искусство появилось много позже. Лишь около 510 года от основания Рима Ливий поставил здесь свою драму — это было при консулах Марке Тудитане и Гае Клавдии, сыне Клавдия Слепого, за год до рождения Энния. Вот как поздно у нас и узнали и признали поэтов. Правда, в «Началах» сказано, что ещё на пирах был у застольников обычай петь под флейту о доблестях славных предков; но, что такого рода искусство было не в почёте, свидетельствует тот же Катон в своей речи, где корит Марка Нобилиора за то, что он брал с собою в провинцию поэтов: как известно, этого консула сопровождал в Этолию Энний. А чем меньше почёта было поэтам, тем меньше и занимались поэзией; так что даже кто отличался в этой области большими дарованиями, тем далеко было до славы эллинов. Если бы Фабий, один из знатнейших римлян, удостоился хвалы за своё живописание, то можно ли сомневаться, что и у нас явился бы не один Поликлет и Паррасий? Почёт питает искусства, слава воспламеняет всякого к занятию ими, а что у кого не в чести, то всегда влачит жалкое существование. Так, греки верхом образованности полагали пение и струнную игру — потому и Эпаминонд, величайший (по моему мнению) из греков, славился своим пением под кифару, и Фемистокл незадолго до него, отказавшись взять лиру на пиру, был сочтён невеждою. Оттого и процветало в Греции музыкальное искусство: учились ему все, а кто его не знал, тот считался недоучкою. Далее, выше всего чтилась у греков геометрия — и вот блеск их математики таков, что ничем его не затмить; у нас же развитие этой науки было ограничено надобностями денежных расчётов и земельных межеваний...[66]

Оставшись наедине с Цезарем, Клеопатра сказала тотчас, что слова Цицерона произвели на неё чрезвычайно сильное впечатление. Разумеется, Цезарь тотчас кольнул её слегка, заметив, что речь Цицерона не могла ей не понравиться, ведь он так превозносил греческое искусство и греческую учёность... Она отвечала серьёзно, что эти похвалы действительно были ей приятны, однако...

— ...он прекрасно говорит. Я хочу прочесть, как он пишет...

В сущности, Цезарь любил, когда она бывала серьёзна. Он привёз в Трастевере «Тускуланские беседы», а также и списки речей в защиту Секста Росция Америйца, против Берреса и против Катилины. После прочтения этих сочинений Цицерона она говорила Цезарю, что:

— ...блестящий стиль этого человека заставляет меня уважать Рим!..

Она вдруг совершенно ясно поняла, что Цезарю хотелось бы узнать, чьи сочинения лучше: его или Цицерона, хотя мнение Клеопатры было уже вполне ясно!

И всё-таки она сказала, несколько наслаждаясь своей честностью:

— ...ты тоже хорошо пишешь, но Цицерон будет славой римской словесности...

Цезарь не возразил, только согласился с ней... Один из их задушевных разговоров, когда ей казалось, что всё между ними честно, хорошо... Впрочем, не было понятно, каким образом возможно между ними согласие. Она не хотела увидеть Египет римской провинцией. А Цезарь не соглашался оставить Египет в покое. Да, в сущности, от Цезаря уже и ничего не зависело; просто-напросто Рим пошёл в рост, вперёд и по всем сторонам, вбирая в себя всё, что оказывалось на его пути. А уже оказывалось почти всё!..

Цицерон побывал в Трастевере ещё несколько раз. Маргарита беседовала с ним охотно. Случалось, что гости разбивались, расходились на небольшие группки, внутри которых заводились тихие разговоры. Она сама приближалась, улыбаясь открыто и дружески, и чуть склоняя учтиво голову, так что виден был тонкий пробор в гладких чёрных волосах, и садилась рядом с Цицероном. И они тихонько беседовали. Она восхищалась его стилем и предрекала ему славу писателя. Он посмеивался старчески:

— ...посмертную!..

Но на самом деле он был тронут тем, как высоко она оценила его писания. В его тоне слышалась уже какая-то беззащитность, беззащитность старика, странно похожая на беззащитность ребёнка. Маргарита понимала, что он ждёт её похвал. Он даже припомнил свою юношескую поэму «Понтий Главк», написанную в тетраметрах. Он стеснялся, говорил, что поэма слаба, но всё же прочёл на память отрывок. И снова повторил, что это стихи давние, юношеские. Она была довольна, потому что стихи оказались хороши и она могла похвалить их искренне. Конечно, стихам римлян было далеко до гекзаметров Гомера, но всё же...

Цицерон рассказывал ей о своих греческих учителях, о Филоне, Ксенокле, Мениппе... Он говорил, что много занимался гимнастикой и всячески обрабатывал голос — ораторский инструмент!.. Он также говорил о раздражении крайнем, которое в нём вызывают принятые среди римских простолюдинов бранные слова «грек» и «схоласт»!.. Маргарите импонировало то искреннее почтение, какое он питал в отношении своих греческих учителей. Она знала, что в бытность его на Родосе оратор Аполлоний отзывался о нём, как о превзошедшем в искусстве красноречия греческих мастеров слова. Но в беседах с ней Цицерон, проявляя прекрасную тактичность, не похвастался лестным отзывом Аполлония... Он говорил с молодой египетской царицей о своей первой жене Теренции, у которой, по его мнению, был «государственный ум». Он старался добросовестно перечислять достоинства, хорошие душевные качества Теренции, о разводе с первой женой он сказал, что развод этот был вызван, по сути, его ссылкой в Брундизий, тогда с ним поехала его дочь-подросток Туллия, Теренция же отказалась ехать...

— ...мы совершенно отдалились друг от друга...

Он часто вспоминал свою единственную дочь Туллию, её несчастные браки и её раннюю смерть... Его вторая жена, Публилия, была гораздо моложе его и богата. Но после смерти Туллии он почувствовал, что не находит более общего языка с женой. Последовал развод по обоюдному согласию, её приданое он возвратил ей, хотя у него было немало долгов, а выплачивать деньги было не из чего!.. Маргарите очень хотелось сказать, что и она несчастна, что её жизнь темна, что она ещё не знала любви... Но всё же она решила, что лучше не говорить самой, а слушать!..

Она жила в трастеверинском уединении. Случилось так, что Цицерон, поглядев на беседовавших оживлённо Гая Кассия и Марка Брута, сказал ей:

— Сейчас у римлян много дел, царица, и тебе лучше уехать из наших мест, как возможно скорее...

Она промолчала. Он советовал ей бежать, но если бы она знала, как ей исполнить практически этот совет!.. Она играла с сыном в садах, порядочно завтракала и обедала, принимала гостей, но всё более и более тяготилась этим уединением, так похожим на некое почётное тюремное заключение. Она сказала Цезарю, что хотела бы увидеть гладиаторские бои, которыми так известен Рим. Цезарь отвечал, что именно во время подобного зрелища ей сейчас и не стоит являться!..

— ...Да и зачем? Мне кажется, ты заранее, априори, презираешь и гладиаторские бои, и нас, римлян, которые к этому зрелищу пристрастны!..

Когда он вот так, прямо, говорил ей что-нибудь обидное для неё, она чувствовала себя страшно одинокой! Обиженная, она парировала, что, мол, конечно же, гладиаторские бои в Риме — совсем не то, что театральные фестивали в Александрии! Он предложил ей «поберечь желчь», как он выразился, и пообещал устроить пикник в саду. И он устроил пикник, вполне удавшийся. В тени дубов и акаций рабы разостлали скатерти, угощение состояло из фруктов и охлаждённого вина. Вольноотпущенник Цезаря, некий Валентин Апронианий, всё отлично устроил, пригласил искусных и скромно одетых флейтисток. Приглашены были завсегдатаи салона Клеопатры. Марк Антоний и Цицерон не приехали, и она почувствовала, что ей без них как-то немного не по себе... Она сидела на кожаной подушке, охватив руками приподнятые колени. Рабыня обмахивала её большим веером из павлиньих перьев. Маргарите недоставало также и Ирас. Она привыкла, что в Александрии Ирас сопровождает её в публичных выходах, но здесь, в Риме, это оказалось невозможно! Цезарь сразу прямо, без обиняков, приказал ей не показывать Ирас публично! Она говорила Ирас:

— Я привыкла, что всегда, когда я того хочу, ты показываешься со мной! И теперь, когда я выхожу к этим римлянам, у меня такое ощущение, будто мне оторвали ухо, или отрезали палец!.. — И Маргарита нервно смеялась...

На следующий после пикника день Хармиана сказала царице:

— ...Неужели нет предела твоему терпению?! В Риме смеются над тобой! Тихоня Брут заявляет во всеуслышанье, что ты совершенно несносна, когда на пиру принуждаешь якобы всех к молчанию и самоуверенно рассуждаешь о грамматике, риторике, поэзии и философии. «Она, — говорит, — мне прямо противна!» А ты молчишь! Скажи своему Цезарю!..

Маргарита вовсе не собиралась обременять Цезаря подобными пустяками. Однако же спросила:

— А тебе кто пересказал эти сплетни? Скажи, Хармиана!..

Пересказчицей сплетен явилась Ирас!.. Хармиана упёрла в толстое бедро ладонь:

— Эта философка ухитрилась соблазнить флейтистку, молоденькую...

— Будто я разбираю флейтисток! — проговорила Маргарита презрительно-насмешливо...

— ...бедная девчонка истекала соком, будто спелая фига! — продолжила Хармиана...

— И ты там была? Ты подглядывала? Ты подслушивала их разговор? — Маргарита подошла к Хармиане, схватила её за оба уха и принялась трепать... Она посчитала ниже своего достоинства расспрашивать Ирас, ища подтверждения Хармианиных слов!..

Всё же она сказала Цезарю:

— Это худо, что меня совсем не знают римлянки! Позволь мне участвовать в каком-нибудь женском празднике!..

Вид у Цезаря был скучающий, но позволить он позволил! Она вместе с Хармианой и со своими рабынями приняла участие в процессии во дворе храма Венеры Эрицинской. Однако после окончания шествия римлянки удалились в помещение для ритуальной трапезы. Царицу Египта просто-напросто не пустили туда.

Служительница храма объяснила, что принимать участие в ритуальной трапезе имеют право только замужние женщины! Бессмысленно было доказывать, что она замужем. Равнодушная и горделивая, она удобно устроилась в носилках, и рабы понесли её прочь с холма. Почтенные римлянки также воспротивились её участию в священнодействии праздника Доброй богини! А ведь в обрядах этого праздника участвовали жёны и матери видных государственных деятелей и жрицы-девы, происходившие из лучших семейств!.. Нет, она хотела всё же объявить Цезарю своё желание уехать, покинуть Рим! Но он не приезжал, был чем-то занят. Маргарита отправилась на прогулку по садам Трастевере. И без особого изумления обнаружила, что побег невозможен! Сады охранялись так же тщательно, как и сам дом! Она говорила себе, что глупеет, ребячится, теряет терпение... Хармиана, располневшая, прибежала, тряся большими грудями, захлёбывалась потоком слов... У парадных ворот стражники не пускали к царице Египта римскую даму!..

— ...в персидском шёлковом платье, на голове — тканый воздух из Дамаска!.. Вели, чтобы её пропустили!..

— Да не велю я! Если бы это зависело от меня, мне бы и доложили! Не пускают, значит, Цезарь велел не пускать! Оставь меня!..

— Ты не знаешь, кто это! Это Фульвия! Ради неё Марк Антоний развёлся с Антонией...

— Замолчи! Слышать не хочу твоих сплетен! Какое мне дело до того, кто с кем развёлся в Риме, кто на ком женился!..

Хармиана значительно таращила глаза. Когда-то она уже смотрела этак, глупо и радостно, по мнению Маргариты. Когда это было? Когда Маргарита уже была беременна первенцем и сама ещё не догадывалась...

— Что ты задумала, дура? Я тебе уши вырву, чтобы ты не могла подслушивать!..

— Выйдем на балкон, царица, хоть посмотрим, умоляю тебя!..

Маргарита повернулась круто и пошла к лестнице. Хармиана затопала следом. С балкона удалось им увидеть нарядную круглолицую женщину, лицо её выражало простое высокомерие, губы выдавались, очень сочные, светлые кудри вились крутыми кольцами...

Хармиана пыталась заговорить, получила пощёчину. Маргарита сидела в спальне и думала, что, конечно же, Хармиана полагает, будто Марк Антоний влюблён в её госпожу!.. Если бы Цицерон... если бы его тело вдруг сделалось каким-то чудом... красивым и молодым телом живым смуглым... И возможно было бы наслаждаться телесно и говорить, говорить, говорить... Я больше никогда не буду спать с чёрными рабами!.. Мне никого более не нужно!.. Сын у меня есть! И у меня есть Ирас... И никого... Нужно поехать в Эфес и увидеться с Камой. Но я этого не сделаю!..

* * *

Через несколько дней неожиданно приехал Антоний. Один. И стража преспокойно пропустила его. Маргарита играла с Антулёсом, ей доложили о приезде гостя. Она вышла в атриум в домашнем шерстяном платье, белом, широком. Быстрыми движениями обрисовывались груди круглые и чуть выступающий живот. Прошло уже так много времени от рождения сына, а она всё ещё вдруг испытывала насладу, быстро и резко двигаясь, как будто тело всё ещё хранило память о набухших грудях и толстом животе, об этой телесной неуклюжести последних дней перед родами... Антонию показалось, что у неё слишком круглые щёки. Он передал ей, что Цезарь очень занят. Она подумала, что Цезарь не посылал его к ней. Она вдруг повела его в один из внутренних дворов, смутно напоминавших ей внутренние дворики в александрийских дворцах. Ирас играла в мяч с Антосом. Маргарита перехватила мяч и вошла в игру. Антоний пристально смотрел на неё, это тяготило. Она громко говорила с Ирас и слишком живо подбегала к сыну... Марк Антоний обедал с ней, затем они перешли в спальню. Ей отчего-то показалось, что его серые глаза излучают жар... горячие глаза... и руки тоже были горячие и не тяжёлые... А волосы — каштановые, светло-коричневые, чуть дыбились надо лбом... Было ещё светло... Она смотрела на него с детским любопытством... Влажность, вхождение фалла, это падение сердца вниз... а куда оно упало?.. вылетело из груди и упало на ковёр... Не говорили ещё ни о чём, но ведь она знала, что ведь с этим человеком ей возможно будет говорить... Потом снова — сердце теснит, задыхание — лёгкий вдох-выдох, в животе ощущение странной сладости... И уже не один раз, и не один день... Несколько раз он оставался с ней ночью. Она догадывалась, что Цезаря нет в Риме... Она забыла о Цицероне, то есть забыла в определённом смысле... Теперь взаимные ласки прерывались словами, многими словами... Она его любила. За этот его спокойный нрав, почти кроткий. Она прозревала в его натуре коварство, или нет, лёгкую вяловатую хитрецу. Щурил хитровато подслеповатые глаза, ночью раскрылись серые широко и горячо...

— Я могу сказать, что я счастлива, — сказала она Ирас.

— Можешь сказать, или счастлива?

— Я просто-напросто предпочитаю точные определения!

— Счастье — это атараксия, отстранение, умение совсем не обращать внимание на всё, что вокруг...

— Это никакое не счастье, это гиперборейство!..

— Это Эпикур...

Что было хорошо с Ирас, а даже и с Хармианой, так это то, что всегда возможно было прервать разговор и уйти, ничего более не объясняя...

Он снова приходил, и она тихо и вяло удивлялась. За какие-то полдня она успела забыть его. Он почему-то представлялся ей каким-то белёсым, а глаза карие... Почему?.. Но вот он приходил, и оказывалось, что глаза серые, даже немножко смешливые, а волосы коричневые, а губы и щёки — очень обыкновенные... Они вовсе не полагали друг друга красивыми, но чем более находили друг в друге недостатков и некрасоты, тем более их тянуло друг к другу...

Он разговаривал, говорил с ней много, доверчиво. Цицерон так говорил с ней. Но Цицерон был стар. А когда говорил Марк, выходило, будто весь отдавался, предавался ей, и телом, и простой своей душой. Говорил он, рассказывал он. Она ничего не рассказывала. А он говорил, что может много выпить вина, а это нехорошо! И хвалился какими-то походами и победами. Говорил искренне, задушевно, а не так, будто она сделалась его собственностью, его имуществом, его волом или ослицей! И говорил, что он не помнит, какою она была в Египте, но пусть она простит его, это до того жаль! И наверное, он её и не видел тогда! А он безумно, безумно пристрастен ко всему греческому, и македонскому, особенно если в Азии! А Египет, её Египет — ведь это даже и не Азия, это Африка! Это такая греческая Африка! Потому что его любимый бог — это Дионис! Это простой хороший бог! Это бог музыки! Это Александрия! Нет, она не знает, какая прекрасная Александрия! Потому что он думает всегда об Александрии! Он помнит всегда Александрию!.. Он хорошо учился. А его дед, тоже Марк Антоний, которого Марий приказал убить, и послал Анния с солдатами, а Марк Антоний заговорил, моля о пощаде, а солдаты плакали, и Марий вбежал и обругал своих солдат и сам отрубил голову Марку Антонию. Это правда всё было! Дед в тоге, в каждой руке — маленький бюст — изображения предков. Я и вправду подружился с Гаем Курионом, мне четырнадцать лет было, я ему двести пятьдесят талантов задолжал! Так обо всех говорят, и о Цезаре, а ничего не было! Потому что в Риме всегда так, всегда приходится жениться, разводиться, жениться снова. У тебя славный сынишка. У меня тоже дочь Антония и два сына, их зовут Юл и Антил, совсем маленький. Ну и таскал с собою на пирушки эту Кифериду! Ты думаешь, республика — это хорошо, а это — сплошная продажность! А ты думаешь, я горячий и наивный, а я честно признаю, что у нас в Риме — всё от греков! И то, что Катон Старший написал, это всё идеал, только идеал! Таких женщин в Риме нет, чтобы они пряли, ткали, экономили, закладывали в бочки сушёные овощи и изготовляли мужу одежду из чёсаной шерсти! И ты не огорчайся, если эти курицы не признают тебя, они совсем не такие добродетельные!..

И закрывал глаза и мгновенно засыпал, уткнувшись подбородком в её плечо...

* * *

Цезарь так более и никогда не приехал к ней. Антоний говорил, что Цезарь дурно себя чувствует и даже, наверное, не будет на заседании сената в курии Помпея...

— ...иды марта наступили... заседание не может состояться без Цезаря...

Он был озабочен состоянием здоровья Цезаря. Он никогда не спрашивал её о её отношениях с Цезарем. Она уже совершенно поверила Марку Антонию и хотела, чтобы он устроил её бегство. Ей нечего было делать в Риме. И она не думала о какой-то длительной связи с ним. Надо было уехать из этого Рима и больше никогда не возвращаться сюда! И она что-нибудь придумает, чтобы Рим оставил Египет в покое! А если не оставит, она, может быть, вступит в настоящую войну!.. Антоний приехал поздно ночью с шумными солдатами и быстро прошёл к ней и сказал, что Цезарь убит! Она удивилась и ничего не сказала. А он быстро говорил, что сейчас же сменит стражу. И выбежал... Она пошла в детскую и села подле кроватки, где спал Антос. Не знала, сколько просидела. Ирас и Хармиана стояли у двери в эту комнату. Потом она поняла, что ничего страшного не произойдёт, этот человек не хочет её смерти. Её приближённые во главе с Созигеном уже встали со своих постелей и ждали в атриуме. Она пошла в атриум. Марк Антоний тоже пришёл туда и стал им рассказывать, как всё случилось! Это Децим Брут уговорил Цезаря не лишать своего присутствия многолюдное и давно ожидающее его собрание. В пятом часу дня Цезарь вышел из дома. Он ещё чувствовал нездоровье. Тотчас после убийства заговорили, будто Цезарь покамест шёл в сенат, получил несколько записок с предупреждением о заговоре. Говорили, что, в частности, Артемидор сунул ему в левую руку такую записку. Цезарь намеревался прочитать записки уже в сенате. Только, наверное, это неправда, и никаких записок с предупреждением о заговоре не было! Возглавляли заговор Гай Кассий, Марк Брут и Децим Брут. Перед тем как войти в курию, Цезарь принял участие в обязательном жертвоприношении. Принесли в жертву богам разных птиц. Там был и гадатель Супринна, и сказал, как он всегда говорил, что знаки благоприятные, а после убийства говорил, будто сразу сказал, что знаки совсем и не благоприятные! Но никто уже ничего не помнил, все перепугались. Но это уже после убийства. А после жертвоприношения Цезарь вошёл в курию и сел. Марка Антония там не было. А был там Марк Лепид, он-то и рассказывал. И ещё рассказывал, будто Цезарь давно уже говорил, что самая лучшая смерть — это смерть неожиданная, внезапная! Но после убийства все говорили, будто заранее всё было известно! А когда Цезарь сел, подошли к нему убийцы, как будто хотели приветствовать. И Тиллий Цимбр сказал, что, мол, хочет обратиться с просьбой, но Цезарь сделал знак рукой, что, мол, не сейчас, а после! А Цимбр ухватил его за тогу выше локтя. И тогда Цезарь рассердился и воскликнул: «Что за насилие!» И первым ударил один такой Каска. И все принялись бить кинжалами. И будто бы Цезарь сказал Марку Бруту: «И ты, дитя моё!» Только на самом деле не сказал!.. Трое рабов взвалили мёртвого Цезаря на носилки и понесли домой. Левая рука свисала. Начальник конницы Лепид побежал в дом Марка Антония и всё ему рассказал поспешно. Лепид говорил, что надо бежать, но Антоний сказал, что не надо, что заговорщики боятся их! И побежал в дом Цезаря, где Кальпурния рыдала, а врач, грек Антистий, осматривал мёртвое тело. Смертельной среди многих ран оказалась только одна, нанесённая в грудь. В городе творилась ужасная суматоха. Сенаторы бежали из курии. Торговцы, бросив лавки, бежали в курию. Брут пытался что-то говорить, но все кричали хором, каждый — своё! Потом заговорщики двинулись на Капитолий и кричали, что вернули Риму свободу и республику!..

— ...но весь народ против них! — сказал Антоний громко и патетически.

Созиген спросил прямо, не следует ли теперь Клеопатре и её спутникам покинуть Рим:

— Я полагаю, что сейчас римским властям не до Египта!..

Клеопатра ждала, мышцы рук и ног напряглись невольно. Только не думать, только не думать о свободе, и тогда свобода придёт!..

Но Марк Антоний заметно смутился и путано заговорил о необходимости подписания какого-то соглашения. И тотчас сказал, что подписание этого соглашения возможно уладить быстро, очень быстро...

Потом все разошлись, потому что она велела всем разойтись и осталась в атриуме с Марком и спросила:

— Я по-прежнему пленница? — сухо...

А он не приближался к ней и говорил путано, что он разведётся с Фульвией, возьмёт с собой одного из мальчиков и уедет вместе с Маргаритой в Александрию! Потому что он уже давно хочет в Александрию! Душа у него такая же греко-македонская, африканская, азиатская, как у неё! Надо только подождать совсем немножко! И никто не запутает его в эти политические интриги! А надо только подождать, совсем немножко подождать!..

— ...я приеду завтра!..

И она даже обрадовалась, когда он это сказал. Ей хотелось побыть одной. Ведь всё равно она, такая жизнелюбивая, не могла действовать, не имела такой возможности — действовать! Она хотела жить, а жизнь всё время куда-то убегала от неё. Однажды она сказала Аполлодору, что жизнь подсовывает ей вместо себя папирусы и пергамены. А теперь жизнь совсем ничего не подсовывала, только пустоту какую-то, морок, блеф!.. Хотя, как вы понимаете, карты игральные ещё не были изобретены...

Она сидела на постели, поджав под себя ноги, и переписывала стихотворение. Она сочинила стихотворение и теперь переписывала набело...

Единственный человек, с которым я...

Сейчас лежит вытянутый, исколотый кинжалами.

Наверное, руки его сделались прозрачными.

Это означает умереть в старости?

Он улыбался, он, в сущности, заботился обо мне.

Он говорил, что я красива и умна.

Он целовал мои руки и мои волосы.

Он умер.

Умирают все, которые хотят быть моими отцами!

И я остаюсь ничья!.. [67]

Она переписала стихотворение и стала плакать. Она плакала громко. А кто мог услышать её? Ирас и Хармиана? Ведь всё равно было, услышат они её плач, или нет...

Антоний приезжал ещё несколько раз и говорил, что волнение в городе постепенно утихает. Сначала было кинулись поджигать дома заговорщиков, хотели с ними расправиться, но никого из них не смогли отыскать. Убили какого-то Цинну, то есть, собственно, этот Цинна числился среди друзей Цезаря, а кто-то пустил слух, будто среди заговорщиков был какой-то Цинна, и толпа разорвала этого Цинну, то есть ни в чём не повинного, на куски!

Завещание Цезаря, составленное в Лавиканском поместье в сентябрьские иды, почти за год до смерти, тесть Цезаря, Луций Пизон, решил вскрыть именно в доме Антония. Цезарь официально объявлял своими наследниками трёх своих внучатых племянников, внуков своих сестёр: Луция Пинария, Квинта Педия и Гая Октавиана. Этого последнего, официально им усыновлённого, он выделял особо. Но что будет дальше, какая власть установится в Риме, никто не знал! Маргарита хотела увидеть хотя бы похороны Цезаря, но Марк смущённо сказал, что лучше ей не показываться на людях.

— Почему? Потому что я пленница?

— Нет, нет! Но ведь так получилось, я должен много денег. Это Фульвия... Она помогла мне заплатить долги...

— Она приказала держать меня в заточении?

— Что ты! Но я не могу вот так всё бросить! Я должен уладить соглашение, чтобы Египет получил независимость, чтобы Рим забыл о Египте! И мы уедем!..

Возразить было нечего! Он пообещал рассказать ей о похоронах. Обещание сдержал. Рассказал, как на Марсовом поле, близ гробницы Юлии, дочери Цезаря, сооружён был погребальный костёр. Все шли с приношениями и воздавали покойному все человеческие и божеские почести. В огонь бросали дорогие одежды, музыкальные инструменты, старые легионеры жгли оружие. Среди этой безмерной скорби множество иноземцев то тут, то там оплакивали убитого каждый на свой лад, особенно иудеи...

* * *

Несколько раз она просила Марка повторить рассказ о похоронах и плакала.

Затем Антоний перестал говорить ей о своих долгах и о Фульвии. Теперь он объяснял Маргарите, что ему прежде всего необходимо укрепить своё положение в Риме:

— ...Брут и Кассий бежали в Грецию. Октавиан — мальчишка! Если власть над Римом перейдёт в мои руки, так будет лучше для нас обоих, для тебя и для меня!..

Теперь к ней никто не приезжал, кроме него. Она по-настоящему боялась. Собственно, её могли убить каждый день! Когда приезжал Марк, она, уже не скрывая своего страха, цеплялась за него, за своего единственного защитника. Он успокаивал её, говорил, что поместье в Трастевере охраняется верными людьми! Она решилась робко спросить его о его жене. Он смешался и быстро проговорил, что Фульвия тоже заинтересована в том, чтобы «...власть была в моих руках...» Более она не спрашивала. Потому что он говорил так, как он всегда говорил, то есть путано и противоречиво...

— ...для начала я требую себе в управление Цизальпинскую Галлию...

То, что затем происходило, представлялось ей в её заточении совершенно внутренним римским делом. Сенат возмутился требованием Антония, молодой Октавиан произносил зажигательные речи. И наконец, решительно выступил Цицерон, пытавшийся, наперекор всякой логике, увидеть в молодом Гае Цезаре Октавиане отнюдь не будущего самовластного правителя, но... защитника восстановленной республики!.. Началось, благодаря словесному искусству Цицерона, естественно, сражение текстов. Старый оратор, всегда сравнивавший себя с Демосфеном, и на этот раз вспомнил о своём греческом предшественнике в некотором роде, о его уже знаменитых речах, направленных против Филиппа Македонского, отца великого Александра. Впрочем, несмотря на эти знаменитые филиппики, и Афины, да и все греческие государства, потеряли в некотором итоге свою независимость! И тем не менее... любимым чтением римских интеллектуалов сделались теперь «филиппики» Цицерона, направленные против наглости Марка Антония! Цицерон и Антоний — попеременно! — являлись в сенат и произносили пылкие речи, то есть друг против друга! Затем, уже в письменном виде, эти речи с любопытством читала римская молодёжь! Антоний привёз в Трастевере списки речей, Цицерона и своих. Цицерон, как и возможно было ожидать, показывал себя отличным стилистом:

«...если бы дело о первенстве, которого я никогда не добивался, то что же, скажи на милость, было бы для меня более желанным? Ведь уступить победу дурным людям я не могу; честным, пожалуй, мог бы и притом охотно.

Кое-кто недоволен тем, что римский народ это видит, замечает и об этом судит, да разве могло случиться, чтобы люди не судили о каждом человеке в меру его заслуг? Ведь подобно тому, как обо всём сенате римский народ судит справедливейшим образом, полагая, что не было в государстве положения, когда бы это сословие было более стойким или храбрым, так все расспрашивают и о каждом из нас, а особенно о тех, кто подаёт голос с этого места, и желают знать, что именно каждый из нас предложил. Таким образом, люди судят о каждом в соответствии с теми заслугами, какие они признают за ним. Они помнят, что за двенадцать дней до январских календ я был первым в деле восстановления свободы; что с январских календ и по сей день я бодрствовал, защищая государство...» [68]

Цицерон предлагал объявить Марка Антония этим самым «врагом государства»! То есть официально объявить. Оба противника попрекали друг друга безнравственностью. Цицерон поминал куртизанку Кифериду, которую Марк Антоний открыто таскал с собой по Риму. Марк Антоний, в свою очередь, уверял, что Цицерон выгнал свою жену Теренцию, женился на девчонке, чтобы развязаться с долгами, и вообще — трус и бездельник! Марк спрашивал её мнение о своих речах. Маргарита отвечала, что ей трудно понять римские внутренние проблемы, но...

— ...как стилист он лучше тебя. Кроме того, он нападает, а ты оправдываешься!..

Она отчего-то знала, что может сказать ему свою правду о его текстах. И его реакция была трогательна: он восхитился её литературным вкусом. Он снова сказал ей, что всё уладит. Она спросила о недавних завсегдатаях своего салона. Марк сказал, что они теперь о ней не думают!

— ...не тревожься, им не до тебя!..

Она рассмеялась, почти невольно...

Но потом она уже не могла смеяться, потому что он сказал ей о необходимости выступить против Брута и Кассия...

— ...ты понимаешь, я, Лепид, Октавиан...

— Этот мальчишка, как ты его позавчера называл!..

— Нет, ты не иронизируй! Мы трое можем договориться! Сейчас главный враг — Цицерон с его прожектами восстановления республики...

— Одно из двух, — сказала она, — или помоги мне уехать, или не уезжай из Рима!..

Он путано уговаривал её, наконец согласился остаться. Он сбивчиво уверял её, что без неё не сможет жить!..

Прошло ещё несколько дней. Он приехал радостный.

— ...Вот видишь, я был прав! Новый триумвират создан. Проскрипции объявлены. Цицерон и его сторонники — первые в списке...

— В списке на то, чтобы их убить? — спросила она, чувствуя себя тупой.

Он замахал на неё руками:

— Не тревожься! Зачем убивать? Ты помни: я всегда был против убийств! Я тогда, в Александрии, говорил, что не надо казней!..

Она не стала спрашивать его, как же он будет бороться с оппозицией, если без казней! Ну не ссылать же! Из ссылки ведь всегда возможно вернуться! И почему он думает, что она такая ранимая, хрупкая, не выносящая даже и мысли об убийстве?! И не надо было ему вспоминать о Веронике и Деметрии, ведь он о них вспомнил! Надо ему сказать, чтобы он о них не говорил!..

Хармиана всё посматривала на неё значительно, таращила глаза. Потом уже и поговаривать стала. В отличие от Антония, она не полагала Маргариту далёкой от брутальной политики. И нечего таращиться! Я знаю, о чём речь! Я знаю, что да, это нужно сделать! Это нужно было сделать после смерти Цезаря! То есть нужно было убить брата! Не было никаких вариантов, нужно было убить его. Нужно убить его! И никому это деяние не поручишь, ни на кого не свалишь! Три человека должны это сделать: она сама, то есть я, а ещё Хармиана, а ещё — Ирас!

— ...все за тебя, — сказала Хармиана, — а самое важное: римлянин за тебя!..

Пришлось резко объяснять, что Антоний совсем не должен!.. то есть он совсем другое обо мне думает!..

Маргарита и теперь плохо знала своего брата, который считался её мужем. Ему не минуло ещё четырнадцати. А она вдруг сделалась чувствительной и просила Хармиану, чтобы та ничего не говорила о Птолемее Филадельфе! Нельзя было, чтобы он из абстракции, которую необходимо уничтожить, превратился в сознании своей жены-сестры в конкретного человека, имеющего свой нрав, свои привычки!.. Теперь она стала другая. Теперь она и думать не хотела, и вспоминать не могла о тех чёрных рабах! Этого как будто не было!.. Но она не хотела рассуждать, раскладывать, решать, а нельзя ли оставить его в живых!..

— ...сделайте это без меня, — говорила она Хармиане. — Ты и Ирас!..

Хармиана сердито и буднично возражала, что Ирас в этом деле совсем лишняя!

— ...а я уже не такая молодая, как ты думаешь! И силы у меня уже не те! А этой философке я не верю! И никогда не верила! Почему она торчит у ворот и болтает с этими римскими мужланами?!..

— Что ты! — Маргарита удивилась. — Зачем Ирас мужчины? Придумай что-нибудь повеселее!..

— Что придумывать?!.. Она им, видите ли, друг большой, девочка-брат!..

— Она побег, что ли, хочет устроить?

— Она нас до беды доведёт!

— Хорошо, я буду говорить с ней...

— Только не о нашем деле!

— Уходи! И делай что хочешь и как хочешь! Я пальцем не шевельну! Мне всё равно!..

Говорить с Ирас не стала.

Что-то могло произойти каждый день! Она знала, что Хармиана всё сделает как надо. И Антоний не узнает... Отчего так? Оттого что этот человек с его сбивчивой речью полагает меня хрупкой... Тело обнаружил раб Аммония. Царице доложили. Она заплакала, но совершенно искренне, хотя не знала, кого оплакивала. Она знала, что ни за что не взглянет на убитого! Но ей всё же хотелось знать... Ирас хмурила брови и не смотрела ей в лицо... Мальчик был убит достаточно зверски. Земля вокруг мёртвого тела оказалась истоптана, сломаны два куста, сильно смята трава. Это был очень дальний угол сада. Возможно было понять, что убил юного царя взрослый человек. Это были большие следы. Наверное, мужские. Но все в окружении Клеопатры знали, что у Хармианы большие ступни!.. Убивал обутый человек. Более того, обутый в крепкую обувь с подошвами, подбитыми гвоздями. Разве у Хармианы была такая обувь? Если и была, то Хармиана никогда эту обувь не надевала! И куда она потом бросила эту обувь? К примеру, в один из прудов... Клеопатра вызвала к себе Созигена и спросила, какою он видит картину убийства. О чём он думал на самом деле, он никогда бы не сказал! Но царице он сказал, что некий взрослый привёл мальчика в сад, то есть они пришли вместе. Смертельный удар нанесён был в спину, длинным кинжалом. Но прежде чем этот удар был нанесён, молодой царь сопротивлялся и убийца ударял его, упавшего, пинал обутыми ногами... Маргарита не спросила Хармиану, каким образом той удалось совершить убийство и при этом убиваемый мальчик не сумел даже оцарапать её! Никогда не спрашивала! Встал вопрос о погребении. Где было сыскать в Риме бальзамировщиков! Конечно, возможно было похоронить Птолемея Филадельфа только по римскому обряду похорон. Дали знать стражникам. Спешно приехал Антоний. Обмытое тело выставили в атриуме, такое одетое в нарядное платье. Антоний после погребального костра приказал поместить урну с прахом в колумбарий семейства Антониев. Созиген снова беседовал с царицей наедине. Был откровенен; сказал, что в городе неожиданная смерть Птолемея уже вызвала некоторое волнение.

— ...должен существовать виновный!

Она догадывалась, что он задумал, но молчала, и не намеревалась говорить! И он сказал, что виновный найден, тот самый раб, принадлежащий Аммонию и пытавшийся склонить молодого царя к мужеложеству! Антоний принял эту версию. Клеопатра видела, что ему всё равно! Убийство египетского царя оказывалось совершенно внутренним делом Египта, представленного Клеопатрой и её спутниками. И это было даже и смешно, то есть то, что из всей этой истории, истории смерти, между прочим, и вот она вышла даже и довольная собой! Потому что она сказала Созигену и Аммонию, она сказала:

— Отпустите его. Если сможет, пусть бежит.

Об этом рабе она сказала. Она знала, что ему удастся бежать из этого дома, из этих садов. Она не видела для себя возможности бегства. Но этот человек наверняка мог бежать. Он и бежал!..

А потом прошло ещё какое-то время. Ирас ей всё рассказала. Потому что Ирас всё узнала от воротных воинов. Они вовсе не думали выпускать её, но всё же она ухитрилась сделаться для них отчасти своей — девочка-брат! Они ей рассказали, что в городе идут убийства тех, кого внесли в проскрипционные списки. А Цицерон уехал в Кайету, в своё имение. И туда за ним приехали центурион Геренний и военный трибун Попиллий. И они убили его, просто зарезали старика, горло ему перерезали! И это ещё не всё! Фульвия сама отрезала ему, мёртвому, голову и руки, и разодрала ногтями рот, вытащила язык, и проткнула язык мёртвого Цицерона иглой своей заколки для волос!

— Ты мне всё рассказала? Да? Тебе не нравится Марк Антоний? А я? Убеги от меня!

— Я убежала.

— Куда? В эпикурейское гиперборейство? Уходи...

Антоний приехал и говорил сбивчиво, что проскрипции отменены, убийств политических больше не будет, убийства политические прекращены...

— Я, Лепид, Октавиан, мы выступаем в Грецию, против Брута и Кассия. Ты едешь в Александрию, я приеду к тебе. Мы присоединим Грецию к Египту! Думаешь, мне нужен Рим? Я его ставлю Октавиану и Лепиду...

Сначала она страшно обрадовалась. Она увидит море, она вернётся в Александрию!.. И вдруг она поняла, то есть совсем поняла, что Цицерон убит! И она сказала тихо и медленно:

— Ты понимаешь, Цицерон убит.

И он заговорил сбивчиво:

— Это Фульвия!.. Фульвия!.. всегда была за Каталину... Я даже не знал, что она...

— Ты знал.

А он повторил, даже и покорно:

— Я знал.

Тогда она поднялась, а до того сидела на стуле; и поднялась и продолжила тихо и внятно говорить:

— Что от нас с тобой останется? Мы умрём. Я умру, и ты. И ничего не останется. Не останется наших голосов. Только то, что о нас напишут. Напишут много лжи. И ещё останется то, что написал Цицерон; всё равно, о чём, о тебе, обо мне, о ком или о чём угодно!..

Она почувствовала, что он совершенно не понимает, о чём же она говорит... И она замолчала. Они обнялись. Она подумала, что он для неё такой, как Деметрий был для Вероники.

История не сохранила ответов Марка Антония на «Филиппики» Цицерона.

Оставшись одна, Маргарита снова плакала. Она подумала, что плачет потому, наверное, что хочет быть не такою, как жена Антония. Он обещал развестись. Наверное, он не исполнит своего обещания. Она ещё подумала, что напоследок часто плачет.

* * *

Она мечтала о корабле, она уже задыхалась в этом доме, в этих садах. Антоний привёз текст соглашения, и она подписала, почти не глядя. А там и не было ничего такого! Всего лишь обещание, то есть она давала обещание, заверяла, что Египет обязуется оказывать Риму поддержку в случае военных действий, предпринимаемых Римом... Такие витиеватые дипломатические формулировки, означающие, что если Рим начнёт воевать и потребует от Египта солдат, или припасов, или кораблей, то есть торговых кораблей, чтобы переоборудовать их в военные, и вот, если Рим потребует, то Египет должен исполнить требование!.. Но Марк Антоний путано объяснял ей, что это формальность, это формальность, потому что Марк Антоний вошёл в триумвират, и когда Брут и Кассий будут разгромлены, и тогда... Мы, в сущности, договорились с Октавианом! Сенат окончательно утверждает документы, подтверждающие усыновление Цезарем Октавиана, а также и то, что Октавиан принимает имя «Цезарь». Я оставляю Рим Октавиану, потому что это будет Октавиан!.. Мы договариваемся твёрдо о невмешательстве Рима в политику Египта. Я уезжаю к тебе в Александрию! Нам отходит Греция... По моему договору с Римом, с Октавианом, нам отходит Греция...

Маргарита хотела только одного: увидеть море, и чтобы корабль плыл в Александрию!.. Теперь ей казалось, что стоит только вырваться отсюда, из Трастевере, из Рима, стоит только вырваться, и она будет свободна!.. А все эти подписи, договоры, соглашения... всё это можно не принимать в расчёт!.. Всё это не будет иметь никакой цены, как только она вдохнёт морской воздух, влажный ветер... Но она боялась показать своё нетерпение... И, в сущности, она хотела никогда больше не видеть Рим, но не этого человека!.. Она подписала. Потом она вдруг спросила, какое у него домашнее имя...

— ...я до сих пор не знаю...

Она прежде не спрашивала. Он смутился, и смущение придало ему, то есть его лицу выражение некоторой детской, мальчишеской искренности... Он сказал, что мать звала его Гратис, то есть «благодарение», то есть «благодарение богам», даровавшим сына...

— ...Гратис... — повторила Маргарита. — Гратис... — И решила: — Нет! Я буду звать тебя Марком, как звала!..

Что-то в интонации её голоса почти возбуждало Марка Антония, странная эта полнозвучная смесь очень женственной решимости и женственной же загадочной какой-то задумчивости... И он держал, сжимал даже её руки, запястья в своих руках, своими простыми пальцами римлянина, воина и кутилы, такого нового римлянина, такого «наглеца», как называл их, его, Долабеллу и ещё других, покойный, уже мёртвый Цицерон...

— ...мы вместе... Египет, Греция, Азия, Африка!.. Я!.. рядом с тобой... как Дионис и Исида... Дионис и Исида!..

Потом — наконец-то! — всё-таки море! Красные паруса...

Но она сделалась больна и была больна почти весь путь до Александрии. Потому что спустя несколько часов после отплытия случился у неё выкидыш. А она сначала и не поняла причину внезапно появившегося кровотечения. Срок её беременности был не более месяца. Её удивило, несколько рассудочно, впрочем, то, что она не огорчилась прервавшейся беременностью. Она даже не могла воспринять это кровотечение как прервавшуюся беременность. Тривиальные сожаления о потере ребёнка от Марка Антония не приходили на мысль. Хармиана уверяла, что болезнь совершенно неопасна и минует в достаточной степени скоро. Собственно, так и произошло...

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР В АЛЕКСАНДРИИ

...ты красавица, интеллектуалка,

тебе не жалко, что жизнь

проходит караваном, а смерть

огромным ятаганом спешит

с песком и вихрем вместе смешать

последнюю постель зарыть, закрыть

в историю, как в шкаф, нас всех?..

Сергей Тимофеев

Но как это было замечательно — вернуться в Александрию! Она была счастлива. Она выздоровела. Она выздоровела от всех своих болезней — от Цезаря, от Антония, от ненужной беременности, от Рима, от позорного заточения в Трастевере! Она вновь стала здорова и свободна! В открытых носилках держала маленького сына на коленях и говорила ему, что вот его город!..

— ...Антулёс!.. Наша Александрия!.. Наш город!.. Здесь ты будешь жить, здесь мы будем жить всегда, всегда-всегда!..

Его глаза смотрели на мать серьёзно и доверчиво. Он уже многое понимал. Она начала рассказывать ему о городе, быстро произнося слова... И вдруг целовала его тёплые нежные щёки, быстро-быстро... А деревья поднимали вверх свою зелень. Балконы пузатились, выщербленные каменные серые ступеньки домов, простых людских жилищ, бежали на улицу, небрежные, будто женщины, которые наспех накинули домашнее платье. Окна казались голубыми. Дома шли навстречу царице — яркие, жёлтые, розовые, красноватые. Ослы, гружёные притороченными пёстрыми полосатыми вьюками, бежали, бодрые с утра. Мощные, с большими рогами, волы тянули бодро двухколёсные повозки, и большие колеса крутились... Высокие шапки и острые бороды сирийцев и иудеев, их цветные длинноватые одеяния, красные штаны и лёгкая обувь... Царица приказала нести её улицами сирийских и еврейских кварталов. Открытые террасы несколькоэтажных домов заполнялись любопытствующими людьми, замелькали белые покрывала женщин... Её несли по городу без охраны, она всем казала себя и своего сына. Спутникам своим она приказала направляться другой дорогой, более короткой, во дворец. А сама двигалась александрийскими улицами... Какой-то продавец квашеного молока подошёл запросто к её носилкам и спросил, не хочет ли царица чашку молока. И она, разблестевшись глазами живыми изумрудными, красивая, быстрым движением головы откинула на плечи лёгкое прозрачное ярко-жёлтое покрывало, расшитое блестками, и улыбалась стремительными прерывистыми улыбками и протянула руку в лёгком красном рукаве. И жадно пила. И, смеясь нежно, дала отведать сыну... Затем вынула монеты из круглой сумочки, привешенной к поясу, украшенной сплошь золотым плотным цветочным узором, и протянула торговцу.

— Серебряный денарий! — сказала улыбчиво. — Попробуй на зуб!

Люди сходились и им было весело. Продавец молока попробовал монету на зуб несколько картинно, желая доставить развлечение царице. Все смеялись. Он спросил нарочито льстиво, не надо ли отсчитать сдачу.

— Нет! — отвечала она звонко. — Это тебе в честь моего возвращения!

Все были доброжелательны и веселы. Гомонили по-доброму. Она вдруг вспомнила, что ведь похожая сумочка была у Вероники, или у Вероникиной камеристки... Но Маргарита усилием воли не дала своему лицу омрачиться...

Максим выехал ей навстречу верхом, окружённый группой одетых ярко воинов. А рядом с ним, тоже на коне, улыбался ласково Аполлодор, и чёрные Аполлодоровы кудри соотносились с красивой гривой тёмно-цветного коня, поводившего лоснистыми боками...

— Аполлодор!.. Максим!.. — Она замахала им левой рукой, блеснули на солнце золотые кольца, а правой рукой обхватила сына. Мальчик тоже махал ручкой, уже осознанно радуясь появлению людей, которые обрадовали его мать... Максим стал говорить, что они встречали её на парадной дороге, и тут им сказали, что её несут кружным путём...

Смех, улыбки, разговоры, немного несвязные... Во дворце Хармиана уже расхаживала у подножья большой лестницы. Маргарита побежала к ней, отдала ей ребёнка, которого Хармиана приняла на руки, приговаривая ласковые греческие словечки. Мальчик отворачивал от неё головку и смотрел на мать. Маргарита возвратилась к нему, поцеловала, сказала, что сегодня же придёт к нему в детскую... Хармиана поглядела на царицу-мать ревниво, прижала пухлую ручку мальчика к своим губам, к большому рту. Маргарита рассмеялась...

Двигалась быстро. Аполлодор и Максим шли, чуть отставая. На ходу спросила Аполлодора, как Библиотека и Мусейон. Он отвечал учтиво, что она сама имеет возможность убедиться в плодотворности его действий, направленных на восстановление этих, как он сказал, «сокровищниц и сокровищ Александрии». Она сказала, что непременно побывает на днях. Спустя два дня она исполнила своё обещание и осталась довольна деятельностью Аполлодора...

Пригласила их трапезовать в малый приёмный зал. Тотчас увидела новый ковёр на стене, перед которой установлено было тронное кресло. Прямоугольный, казавшийся удлинённым, ковёр представлял собою тщательно вытканное изображение знаменитого предка Клеопатры, Птолемея Сотера, изображённого воссевшим торжественно и парадно на троне, а над ним парит орёл, удерживающий в когтях пучок молний... Максим сказал, что этот ковёр выткан его женой. Царица велела ему передать жене благодарность и подарок — ониксовый свой портрет...

— ...и почему это меня всегда изображают с таким хищным и диким выражением лица?!.. — Царица смеялась. — Когда-то александрийские ювелиры умели сделать женское лицо таким нежно-загадочным и словно бы затенённым тончайшим покрывалом... Или меня такою и видят в моём городе, видят хищной, жестокой, дикой... — Она произносила слова медленно, будто задумываясь... Потом вдруг снова заговорила весело: — Я люблю мою Александрию! Быть может, я чужая в Египте, в этом чужом, в этом неалександрийском Египте, но в моей Александрии я не могу быть чужой! А если я узнаю, что в моём городе не любят меня, если я узнаю, тогда моя любовь к моему городу сделается для меня ещё слаще, от боли!..

Максим согласился с ней несколькими небрежными словами. Она велела ему прийти вечером. Всё-таки она устала. И только войдя в спальню, в свою спальню, поняла, что она наконец-то дома! Заснула, будто полетела быстрым летом камешка в огромную темноту. Проснулась, выбрала платье, давно не надёванное, потому что не брала это платье в Рим; надела радостно. Пошла к сыну, поиграла с ним. Удивилась его ребяческой силе; он, казалось, вовсе не устал. Спрашивала его, вспомнил ли он свою детскую и внутренний дворик своих покоев; ей показалось, что теперь он вполне понимает её вопросы. Он ответил серьёзно, что ему кажется, будто он помнит, но, может быть, это только кажется! Она сказала Хармиане, что пора начинать учение царевича. Хармиана заметила коротко, что мальчик ещё совсем дитя!

— Оставь! Антос — не простое дитя! Он — будущий правитель. Чем раньше начнёт он учиться, тем лучше!..

Собственные слова послышались напыщенными и тривиальными. Но ведь и возражение Хармианы было не менее тривиально!.. И снова Хармиана смотрела настороженно, говорящими большими глазищами... Они всё же хорошо понимали друг дружку...

— Что? — спросила Маргарита. — Что? Не пускай её ко мне!.. Ничего с ней не делай, только не пускай её ко мне!.. — Лицо Маргариты детски, плачуще скривилось. — Понимаешь, мне жаль её... — проговорила быстро...

Обе знали: речь идёт о Татиде!

— Это всё римлянин, — сказала Хармиана сухо и зло. И обе знали, что речь идёт о Марке Антонии. — Это всё римлянин. Ты похоже заразилась от него фальшивой жалостью! Это он бегал по городу и кричал: «Цицерон убит, порвите проскрипционные списки!» А потом при тебе делал вид, будто знать не знает, ведать не ведает, как его фурия Фульвия ругается над головой Цицерона!..

— Он знал и не скрыл от меня... — Маргарита понимала, что возражает неуверенно.

— Не скрывал, когда ты его к стенке припёрла!.. — Хармиана примолкла на мгновение, будто ждала возражений, но Маргарита молчала как-то так основательно. — Это фальшивый человек, — продолжила Хармиана, — он сначала совершит жестокое деянье, а после зальётся слезами жалости. И ведь не притворяется!..

— Тогда почему фальшивый? — перебила наконец Маргарита.

— Потому и фальшивый!

— Потому что способен пожалеть?

— Оттого что ты сейчас пожалеешь её, разве ты не прикажешь мне совершить с ней то, что ты прикажешь мне совершить с ней?

Маргарита невольно раскрыла рот широко, по-детски, судорожно, и не могла крикнуть. Но знала, как смотрит сейчас, так страшно смотрит страшными глазами, страшными зелёными глазами!.. И быстрыми шагами больших своих ног вышла Хармиана. И Маргарита легла навзничь на ковёр, чуть ли не упала. И всё было правильно. И она опомнилась и прикинула, что скажут в городе об исчезновении Татиды, если Татида исчезнет... Спасибо Цезарю! Этой самой партии Татиды, Египетской партии, уже ведь не существует! Но сначала всё-таки придётся встретиться с Татидой. Надо выгнать из своей души глупую жалость. Хармиана права. Нечего думать о том, что Татида несчастна. Татида потеряла мужа и обоих сыновей... И не надо было выглядеть такой весёлой... Но я была так рада вернуться в Александрию!.. И не сравнивать себя с Татидой! Не сравнивать!..

Узнала от Максима ещё кое-что неприятное. Покамест не было её в Египте, начальники римских легионов получили приказ взыскивать долги Птолемея Авлета...

— ...у меня не было выхода. Никак нельзя было связаться с тобой, царица.

— Казна пуста!

— Я бы так не сказал! После смерти Цезаря пришёл другой приказ, отменяющий первый...

Она поняла, что об этом другом приказе позаботился Марк Антоний и благодарила его мысленно, одновременно чувствуя к нему какие-то брезгливость и неприязнь...

Казна опустела не совсем, и тем не менее и Максим и Клеопатра сознавали, что начало экономического упадка медленно и очень верно переходит в крайнюю степень этого самого экономического упадка. О чеканке золотой монеты можно было забыть, выпуск серебряных монет предстояло сильно сократить. И даже в бронзовом чекане вес каждого номинала должен был уменьшиться примерно на три четверти.

— ...Ну, не в первый раз! — говорила царица решительно. — Ты же читал об этой «скрытой девальвации» при Эвергете? «Скрытая девальвация», да? Одни монеты полновесные, другие пониженного веса, но с виду такие же в точности, как полновесные!..

— Теперь этот номер не пройдёт, — возразил Максим в своей обыкновенной манере вяловатого говорения.

— Ладно. А какой пройдёт? — Она держалась спокойно, уверенно.

— Скажем, такой: запретить в Египте обращение всех иностранных монет. Все иностранные монеты должны обмениваться на египетские в специальных обменных пунктах, по твёрдо установленному государственному официальному курсу. Вся чужеземная валюта поступает на перечеканку...

Она слушала внимательно, невольно вздохнула с облегчением. Потом сама заговорила:

— Вот ещё что! Нужен указ о трауре. Пусть в городе будет объявлено о смерти царя...

— Какие обстоятельства? — спросил Максим равнодушно... Она подумала, как же ему удаётся притворяться таким равнодушным? Или он совсем и не притворяется? Тогда тем более, как это ему удаётся?.. Обстоятельства смерти подростка-царя он уже знал. Клеопатра уже рассказала ему, то есть рассказала, что мальчик был убит рабом, принадлежавшим Аммонию, раб ухитрился бежать и потому и остался ненаказанным... Какие ещё слухи и толки дошли до Максима, Клеопатра не знала и спрашивать не собиралась!.. Она, конечно, понимала, о чём спрашивает Максим! То есть он спрашивал, не надо ли ещё какие-то обстоятельства придумать и, соответственно, объявить народу! И она ответила спокойно, по-деловому:

— Прикажи объявить в городе правду. — Она знала, что он, конечно же, верно поймёт её! Это самое «объявить правду» означало именно рассказать версию о рабе Аммония... И тотчас, молниеносно даже, она узнала, что должно произойти с Татидой!..

Траур был объявлен. Только теперь она поняла, какую ошибку допустила! Надо было привезти в Александрию урну с прахом. Известие о том, что прах царя захоронен в римском колумбарии, выглядело подозрительным и бросало тень на царицу! Кроме того Татида изменила своей обычной сдержанности; из её покоев расходились по всему городу слухи о её отчаянии. Это было понятное человеческое, женское, материнское отчаяние, понятное горе! Жизнь царицы Клеопатры была темна; и в сознании её подданных, в этом «коллективном бессознательном», как позднее изъяснялся некто Юнг[69], эта темнота, эта тьма наполнялась рыкающими чудовищами! Жизнь Татиды, потерявшей мужа и сыновей, была ясна, понятна... А Хармиана таращила говорящие глаза. А Клеопатра ничего ей не приказывала. Носила траурную одежду. Выразила своё сочувствие Татиде. Появлялась с мрачным выражением лица на площадях главных. Все видели. Она всё делала правильно, хотя и знала, что ей ничто не поможет, никакая правильность её поведения! Потому что все полагают её дикой, хищной, гадкой, жестокой! А сами будто не жестоки и не злы?! Только они злы и жестоки в мелочах своих мелочных, мелких жизней, а ей приходится совершать крупные жестокости, потому что её жизнь — большая, крупная, жизнь правительницы!.. И когда Татиду вдруг обнаружили повесившейся, когда она висела в своём спальном покое, с высунутым языком, обгадившаяся, как это и должно быть, и, конечно, все заподозрили... то есть ведь это же было вполне естественно, то есть то, что несчастная одинокая мать, потерявшая мужа, старшего сына, стольких близких, а теперь и последнего сына, покончила с собой! Но если бы даже она была столетней старухой, едва дышащей, и умерла бы, всё равно все, решительно все заподозрили бы царицу Клеопатру! Её и теперь подозревали. Но она ведь ничего не приказывала Хармиане, потому что Хармиана умела исполнять невысказанные приказы, не облечённые в слова!..

* * *

Маргариту, конечно же, интересовали вести о Марке Антонии. Вести эти разносились, прокатывались по землям Рима, Греции, Египта, азиатских и африканских царств. Клеопатра могла теперь сомневаться в его верности ей. По слухам, он вёл себя, как мальчишка. Впрочем, она ведь знала, что он вполне способен на всевозможные дурачества. Вот как раз и доходили толки о его «шутках и мальчишеских выходках». Однажды он нарядился в обычную одежду раба, закутался в грубый плащ и явился к Фульвии как раб, якобы посланный Антонием к ней с письмом. Нарочно изменив голос, Антоний объявил ей о тяжёлом ранении Антония, то есть выходит, что о своём! Она заломила руки. Он тотчас сбросил плащ и она узнала мужа. Но даже и не успела рассердиться, потому что он крепчайше сжал её в объятиях!.. Никакого удовольствия эти слухи не доставляли Клеопатре, но почему-то она совсем не огорчалась. Ей нравилось, что он может вести себя так озорно, так по-мальчишески... Она улыбалась, посмеивалась. Она представляла себе, как он что есть силы обнимает Фульвию, и это объятие тоже казалось ей совершенно ребяческой выходкой...

А вот Плутарх оценивал поведение Антония как явный, явственный знак его подчинения Фульвии. По такому поводу Плутарх написал об Антонии совершенно унижающие Антония строки:

«Фульвия замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из её рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин»[70].

Плутарх не был современником Антония и Клеопатры. Политическая активность женщин, то есть Фульвии и той же Клеопатры, представлялась Плутарху не иначе как следствием постыдного мужского слабоволия, то есть опять же Антониева слабоволия!..

Между тем... Рим увязал в трясине гражданских войн. Триумвират — консул и прежний начальник Цезаревой конницы Марк Эмилий Лепид, Октавиан и Марк Антоний — скрепил своё единство перекрёстными браками. Октавиан получил в жёны падчерицу Марка Антония, Клодию, а сын Лепида женился на Антонии, юной дочери Марка Антония, ещё не вышедшей из отроческого возраста. В это время Долабелла сражается с Кассием в Азии, проигрывает и кончает с собой. Марк Брут и Кассий опустошают Грецию, разносят в клочья родосский флот и уже чувствуют себя победителями. И вот тут-то Октавиан и Антоний оттесняют их в Македонию и наголову разбивают при Филиппах. Кассий и Брут, то есть оба одновременно, кончают, в свою очередь с собой. И тут вступает уже известный нам Павел Орозий, со своими, в свою очередь, словами:

«Тем временем Фульвия, супруга Антония и тёща Цезаря, правила в Риме как женщина. В этом переходе от консульского достоинства к царскому неясно, следует ли считать её последней представительницей уходящей власти или же первой носительницей возникающей. Ясно же то, что была она высокомерна даже в отношении тех, благодаря кому возвысилась. И в самом деле, Цезаря, вернувшегося в Брундисий, она покрыла оскорблениями: встретила его возмущениями и чинила ему козни. Изгнанная им, она удалилась в Грецию к Антонию».

Следует сделать примечание и уточнить, что «Цезарем» Орозий называет Октавиана, принявшего имя двоюродного деда, то есть Юлия Цезаря.

Почему-то (вот опять же: почему-то!) Маргариту смешили толки об этом правлении Фульвии в Риме. И все эти события в Греции и Риме представлялись ей скучной вознёй, похожей на то, как мальчишки вдруг затевают на улице драку меж углами домов, пиная друг друга босыми ногами жёсткими и выплёвывая сквозь зубы грязные ругательства... Конечно, всё это было ерундой сплошь! Два предмета были важны для Маргариты: сохранение Египта для неё и для её сына, потому что теперь она и её сын воплощали собой династию Птолемеев! И второй предмет: вспомнит ли о ней Марк Антоний! Она решила ни за что не напоминать ему о себе!..

Но вдруг она поняла с некоторым изумлением, что этот человек, мужчина, именно такой мужчина, рядом с которым женщина может почувствовать себя зрелой умом и телом, сильной, мужчина, говорящий сбивчивые путаные речи, мужчина, валяющий дурака по-мальчишески, мальчишка, плюющийся вниз, свесив голову с крыши, этот человек на самом-то деле оказался прав! Он ей тогда, в Трастевере, сказал правду! Действительно, всё к тому и шло, то есть к тому, чтобы именно он повелевал Азией. А ещё, быть может, и Африкой. В Афинах он разругался в пух с Фульвией и теперь шагал, шествовал по азийским равнинам и пригоркам, совокупляясь с жёнами полунищих царьков, устраивая пирушки, дурачась. И Азия покорялась ему, как Дионису, пьющему вино, поющему, преданному дурачествам и шутовству. Как будто Азия истощилась политически, устала от власти множества малых правителей, и готова была просто-напросто лечь под сильную руку Рима! А ведь власть Антония — это ведь и была власть Рима! Значит, Антоний всё-таки сумел договориться с Октавианом и Лепидом. Впрочем, доходили слухи о ссорах Октавиана с Лепидом, Лепида с Антонием, и так далее!.. Казалось бы, республика римлян давно скончалась. Так полагала и Клеопатра. Но одно происшествие, похожее более на истинное приключение, убедило её в обратном!

Произошло это происшествие, или, вернее сказать, приключение, в самые жары, когда царица отдыхала в летнем дворце. Вечерами она отправлялась на прогулку по Нилу. Лёгкая прохлада летела над водой. Маргарита сидела под балдахином на палубе ладьи. Рабыня обмахивала её опахалом, сделанным из павлиньих перьев, мерно двигалась длинноватая деревянная палка резная, на острый конец которой прикреплены были пышные, разнообразно сияющие перья. Клеопатра вдруг закрывала глаза и тогда всем телом ощущала ход ладьи. И снова открывала глаза. На ней было египетское льняное лёгкое одеяние, такое просторное, и тело в нём дышало свободно. А босые ступни опирались о дерево тёплое помоста. А волосы покрыты были прозрачным лёгким покрывалом, и маленькие уши оставались открытыми, сегодня с утра она вдела в мочки совсем маленькие золотые серёжки без камешков... Она сейчас не думала ни о покойном Цезаре, ни о живом Антонии, ни о политических интригах... Смутно помнила только о сыне, эта память вызывала внезапную улыбку на красивые губы... Было странное ощущение, будто её подросший сын связан с ней по-прежнему — по-давнему, наподобие пуповинной связи, такой странной связи, такой телесно-духовной, духовно-телесной, связи, посредством коей она могла ощущать и телесный состав и — смутно — душу сына!.. Ей вдруг захотелось сделаться беременной, наполниться простым смыслом вынашивания новой жизни, родить... Это, единственное, было самым естественным и реальным из всего, что совершалось и могло совершаться... Это было как восход и закат, как течение Нила-Хапи, такая большая вода, от которой земли делаются плодородными, плодоносными... Клеопатра широко раскрыла глаза... Перед её глазами опустилось лиловое покрывало заката, на западе вспыхивали рыжеватые блики. Лиловость жадно входила в небесную лазурь и преображалась, совокупившись с лазурью, в сиреневость. Затем небо начинало быстро вдруг розоветь, будто застыдившись. А солнце было круглым и дышало раскалённым багрянцем, будто щит, изготовленный в кузнице Гефеста. И вдруг небо побледнело, пролетели оттенки бирюзы. Косой луч хлестнул воду. Вода ответно блеснула, будто стальной клинок с насечкой... Свет мерк, сумеречность одолевала мир... Маргарита увлеклась прекрасным зрелищем. Ей так нравилось смотреть на это небо заходящего солнца, на эту вечернюю воду большой реки, не ведающей истоков... Она различила дальнее движение на воде, как будто плыла, ныряя, утка, или черепаху уносило течением, или крокодил высунул чешуйчатую голову из воды речной, или камень, валун, обнажился вследствие убыли воды... Она прищурилась. И разглядела маленькую, будто Ореховая скорлупка, лодочку. Она увидела молодого человека, быстро гребущего. Он одет был, как одевались обычно простолюдины Египта, те, что толкались в Ракотисе, нанимались сегодня на один корабль, завтра — на другой; спускали задаток тотчас в самых низкопробных кабаках, напивались пальмовым вином... Такой полуголый, дочерна загорелый парень, а голова замотана в клетчатую ткань, лицо закрыто до глаз, ведь жара ещё только начала спадать...

Солнце быстро-быстро таяло, уходило за черту, отделявшую воду от суши. Ладья царицы остановилась у подножья лестницы, у причала летнего дворца. Маргарита уже стояла на ступеньке, оглядываясь через плечо на гребца утлого судёнышка. Она не понимала, кто это. Она не очень боялась. Вряд ли это покушение на её жизнь! Она велела начальнику поста, охранявшего причал, задержать молодого человека в лодке, и пошла, уже не оглядываясь, велела допросить его предварительно и доложить ей.

Она выкупалась в большой купальне, поужинала. Затем пришла Хармиана и доложила о начальнике поста. Начальник поста попросил царицу выслать рабынь. Клеопатра приказала ему говорить при Хармиане:

— ...я не высылаю её никогда!.. Говори при ней!..

После короткого разговора с начальником поста привели в малую залу задержанного. Теперь лицо его было открыто. Молодое лицо, густые коричные кудри, похожие на плющ, круглая бородка, такие кудрявые полоски вдоль щёк, соединяющие кудрявую шевелюру с этой круглой бородкой. Внимательные карие глаза. Посадка головы... Маргарите не так трудно было определить, что это за человек! Сильный, свободный, образованный, аристократ! Не какой-нибудь образованный плебей, из тех, что пресмыкаются перед царями, покровителями искусств, но именно аристократ, родовитый, знатный, римский юноша, отпрыск Эмилиев или Валериев, или ещё — Клавдиев... Она уже довольно пожила и кое-кого повидала!.. Это был воин!..

В зале остались она, Хармиана и он.

— Римлянин? — спросила она и посмотрела нарочито зорко.

Он смотрел твёрдо. Ей нравилось...

— Секст Помпей, последний сын Помпея Великого, последний республиканец!..

Это было сказано щегольски... Да, римский отпрыск, получивший образование под руководством грека-ритора-философа, прекрасно говорящий по-гречески!..

Они заговорились. Перешли в маленький покой, примыкавший к её спальне, устроились удобно на подушках на ковре, попивали сладкое кипрское вино, разбавленное благородно чистейшей ключевой водой, закусывали инжиром вяленым и медовыми пирожками... Он всё ей рассказал. Он, офицер римской армии, собрал под свои пиратские знамёна всех недовольных, недовольных дисциплиной, злоупотреблениями, Римом!.. вообще всех недовольных!..

— ...я был пиратом! Да я и сейчас пират!..

...Марк Антоний после смерти Цезаря предложил Сексту отказаться от пиратства. Антоний провёл специальное сенатское постановление, Сексту гарантировалась личная безопасность и возврат земельных владений. А потом ещё и должность наварха, адмирала! А потом Секст отошёл и от Антония, и от Октавиана...

— ...мои корабли оставались последней территорией республиканцев!.. Но сейчас мы контролируем Сицилию, Корсику, Сардинию... А в Риме голод, в Тибре плавают распухшие трупы, люди бунтуют против триумвиров...

Ей хотелось спросить об Антонии, но она сдерживалась и не спрашивала. Она спросила только, не боится ли Секст...

— ...я предпочёл встретиться с тобой, царица, тайно! Однако я ничего не боюсь...

Он ей нравился. И всё равно она понимала, что он рискует с определённой целью. И разве трудно было догадаться? Даже чувство гордости блеснуло в её сознании: вот ведь! Египет ещё что-то значит! Александрия ещё что-то значит! Птолемеи ещё что-то значат! Она, Клеопатра VII, ещё что-то значит! Ищут союза с ней!.. Но она сказала просто-просто:

— Чем я могу помочь тебе? Я не совсем понимаю, кто же всё-таки правит Римом... — Она осторожно, исподволь наводила разговор на Антония... — Во всяком случае, ты, Секст, всё-таки Римом не правишь...

— Сейчас — нет! Завтра — да! Триумвират недолго протянет. Лепиду, Октавиану и Антонию уже тесно на поприще власти...

Тогда она решилась спросить:

— Разве Антоний в Риме? Толкуют о его дионисийстве в Азии...

— Это так! Видимость! Никто ему не позволит править Азией!

— И кто же этот никто?

— Октавиан. Или я!

— А я при чём в ваших римских делах?

— Это не римские дела, это уже мировые дела. Тебе надо принять чью-то сторону.

Она почувствовала, что нравится ему, как может нравиться молодая женщина молодому мужчине. У него хороший взгляд, прямой, честный, карих глаз...

— Приезжает тайно, — она подчеркнула голосом это «тайно»!.. — Приезжает тайно пират, римлянин, и предлагает мне встать на его сторону! А у меня, между прочим, договор, официальный, с триумвиратом.

— Всё равно тебе придётся сделать выбор...

— Какой может быть выбор! Я уж подожду, кто у вас там победит!

— Жаль! Ты совершаешь ошибку.

Она отвечала, кинула ему в ответ какую-то колкость. Он тотчас сказал, что ей не худо было бы посоветоваться...

— ...с твоим интендантом. Умный мужик, хотя и иудей. Имя его означает не то «мягкий», не то «приятный», но он более похож на булыжник! Но умный. Посоветуйся с ним обо мне...

— Умный булыжник? — Она вдруг сменила иронический женский тон на искренний девический, рассмеялась... — А я думала, что «Максим» — римское имя!

— Так вот, одно и то же слово — и римское и иудейское. У нас «максимус» означает «весьма большой»...

Она отпила вина из чашки, ещё засмеялась, поставила чашку на столик и вдруг встала на четвереньки, подползла, хохоча, к своему собеседнику... Долго-долго целовались, обнимались, соединялись... Утром он как-то легко и небрежно сказал ей, что ему нужны корабли, пусть торговые, их возможно переделать в военные... И она легко и быстро ответила, что нет, не решается рисковать и бросать вызов триумвирату... Расстались друзьями... Она не спросила его, как же он доберётся... куда?.. Он сам сказал, что его ждёт корабль в надёжном месте... Как это бывает у многих женщин, она чувствовала, что не забеременела, и почувствовала бы, что, напротив, понесла. Она лениво потягивалась, растянувшись на ковре, вытягивалась всем телом, и это было так приятно, славно — вытягиваться всем телом!.. Она попыталась думать... А что если бы она приняла сторону Секста Помпея? А если бы она родила от него ребёнка?.. И внезапно какая-то непонятная тьма как будто высунула язык, этакое раздвоенное жало, в ответ на мысли Маргариты, ленивые такие, довольно-таки светлые мысли... Маргарита поёжилась... Она знала, знала твёрдо, что Египет потеряет независимость и сделается римской провинцией. И никакие её совокупления с Цезарем, Антонием, Секстом Помпеем, ещё с кем-то, никакие её совокупления ничего не изменят! Никакие её беременности, никакие рождённые ею дети ничего не изменят! И она это знала твёрдо-твёрдо!

Но всё равно надо было жить, жить, жить. Забыть и жить!..

Потом из Рима пришёл ей официальный приказ. Приказ! От неё требовали предоставления кораблей. Опять же триумвират!.. Она решила ничего не отвечать. И конечно, никаких кораблей!.. Но ничего, обошлось. Приказов больше не было... А разве я неправильно рассудила? В Риме покамест нет никакой власти. Антоний за меня, я знаю. И этот Секст... А Лепид... никто и никак не зовут!.. Кто же будет против меня? Октавиан, конечно... Подождём...

Потом пришёл ещё один совершенно официальный документ, подписанный Антонием как триумвиром. Он предлагал, то есть он предписывал ей явиться срочно в Таре, в Киликию, для того чтобы объясниться, то есть она должна была объяснить, почему она нарушила условия договора... Она перечитала написанное дважды, призвала Максима, он прочитал вполголоса, и с обычным своим флегматическим выражением лица и говорения заметил, что, разумеется, она должна ехать! Она прислушалась к звучанию его простых слов. Слова звучали насмешливо. Она уже догадывалась. Быстро припомнила, собрала в памяти всё, что слышала о Марке Антонии, и уже почти догадалась!.. Но ведь и эта догадка могла оказаться ложной, неверной!..

Она взяла с собой неизменную Хармиану; поколебалась, но взяла с собой и Ирас. Аполлодора также взяла с собой. Приказала снарядить три корабля. Любимые красные паруса. Долго рассматривала себя в зеркало. Целую седмицу принимала ванны... ослиное молоко, морская вода, розовые лепестки, ключевая вода... Мазала лицо квашеным козьим молоком, душистыми мазями, приготовленными на терпком и сладком основании цветочных экстрактов... Каждый день отдавала своё тело голое в крепкие руки молчаливой бабы-банщицы, пусть мнёт, перекатывает, давит... Хармиана намазывала голое тело своей давней питомицы особыми снадобьями, почти жгучими, и тотчас смывала, так убирала волоски. Маргарита уже вся сделалась горячей, гладкой, свежей, упругой... Хорошо!.. Была бодра, весела. Смотрела таинственно и смешливо...

Из Александрии отплыла строго. Но когда корабль подходил к Тарсу, появилась на палубе, заблестела шелками, золотом, дорогими камнями... Люди собрались, гомонили, разглядывали... Он подплыл в лодке, одетый по-гречески и очень просто. Сопровождали его двое, не то сирийцы, не то греки. Она стояла на палубе, убранная в дорогой наряд, сверкающая. Он и его спутники забрались на палубу её корабля по верёвочной лестнице, очень просто. У него оказалось очень простое лицо, серые глаза, он смотрел озорно, будто бы очень славную шутку отмочил... Он подошёл к ней, протягивая руки, но и немного робея. О! Не ожидал увидеть её вот такою... Она в Трастевере была попроще, почти домашняя была, простая... Но теперь она посмотрела в его простые серые глаза, такие серые глаза, и вот взволновалась. И её глаза, такие изумрудные, засияли радостно, это совсем невольно...

— Обманул? — спросила она, а глаза сияли...

А он вдруг решился и уже обнимал её, сминая руками дорогой шёлк, и смеялся... А она шептала в его плечо, в этот островатый мужской запах:

— Обманул, обманул, обманул!.. — детским шёпотом, как маленькая девочка...

— Я везу тебе книги, — сказал он попросту. Как будто они разлучались на время совсем недолгое! Как будто он уезжал от неё, чтобы раздобыть эти самые книги и привезти ей! Всё так просто сделалось, как Вероника и Деметрий, как Вероника и Деметрий!..

Марк Антоний и вправду привёз ей двести тысяч пергаменных свитков. Да, никто не мог бы назвать его необразованным, но у него был такой чудной нрав... Он представил ей своих спутников, грека Тимогена и сирийца Алекса. На палубу вышла Ирас, весело улыбалась, в длинном шёлковом платье, непокрытые волосы подстрижены по-мужски, в мочку правого уха вдета одна большая серебряная серьга — кольцом, в мочку левого — две маленькие золотые с красными камешками.

— Девочка-брат! — воскликнул Антоний. Они обнялись и поцеловались дружески...

Все были рады, всё было так похоже на очень уже давнишнее детское время, когда живы были Вероника и Деметрий!.. Маргарита и Марк стояли на берегу, обнявшись; и так и пошли, окружённые весёлой толпой. Потом, потом, потом, спустя долгое время, вдруг подумалось Клеопатре, что Вероника и Деметрий шли вот так, обнявшись, когда их должны были казнить!..

Пир устроен был отличный, с местными искусными музыкантами и танцорами, с местной киликийской знатью, с морем вина, с окунями, цыплятами, голубями в соусе, устрицами, морскими ежами, улитками, фаршированными утками, маринованными грибами, с хлебом из лучшей муки, с фазанами и грудами ярких фруктов...

Пили, ели, пели, плясали, дурачились с вечера до полудня следующего дня. Потом, потом, потом она лежала с ним, как будто сделались единым сросшимся существом, в темноте, на каком-то широком ложе под пологом тяжёлым... Не могли нацеловаться, сжимала пальцами мокрыми правой руки его фалл, влажный от истечения семени... слизывала мутные капли, чуть солоноватые... лизала языком, высунутым далеко, его соски, соски твердели, глаза его закрывались, лицо улыбалось блаженно... Было очень хорошо... Не спрашивали друг друга ни о чём. И кое о чём она ему так никогда и не рассказала, то есть не рассказала о выкидыше и о ночи, проведённой с Помпеем... Антоний, лёжа навзничь, лёжа с закрытыми глазами, будто уже утомлённый, спросил, что она думает о минувшем пире. Она, голая, и он был голый, хотела было повернуть голову, чтобы куснуть снова его сосок, но тоже утомилась их нынешней любовью и только нашла силы — потёрлась носом о его горячий мускулистый бок, пробормотала что-то невнятное, почти промяукала, будто кошка Баси...

— У меня нет вкуса... — промычал он.

— Ты грубый, грубый... — мяукала она, растягивая гласные звуки...

Любовники ощущали себя не совсем людьми, а какими-то полуживотными-полубожествами... Встали поздно, солнце уже склонялось к закату. Клеопатра стояла голая, её чёрные гладкие волосы сделались совершенно всклокоченными. На полу валялась измятая роза, ещё недавно свежая и душистая, украшавшая на пиру прекрасные волосы царицы. Жёлтая шёлковая туника залита была вином, разорвана, брошена тоже на пол, как будто заурядным тряпьём была, а не самым дорогим нарядом...

Сошлись за завтраком, ещё вялые, рассматривали друг друга, на шеях, на груди — синяки — следы таких длинных, долгих поцелуев... Подымали брови и морщились в улыбках... Ели белый хлеб с сыром, инжир, пили молоко... Потом, потом, потом она смеялась, как девчонка, припадая лицом и растрёпанными, всё ещё растрёпанными волосами к своим коленям, обтянутым льняной новой туникой... Вскинула голову, подняла на воздух чашку с молоком, отпила, поставила чашку на столешницу мозаичную и заговорила стихи. Он сидел, подперев щёку ладошкой, она увидела, что у него большой лоб... Сначала она декламировала шутливо, но через несколько мгновений увлеклась...

Это было стихотворение старого поэта Гедила...

— Свершилось: Никагор и пламенный Эрот

За чашей Вакховой Аглаю победили...

О, радость! Здесь они сей пояс разрешили,

Стыдливости девической оплот.

Вы видите: кругом рассеяны небрежно

Одежды пышные надменной красоты;

Покровы лёгкие из дымки белоснежной,

И обувь стройная, и свежие цветы:

Здесь все развалины роскошного убора,

Свидетели любви и счастья Никагора!

Это стихотворение было прочитано Клеопатрой, разумеется, на греческом языке, но лучше, слаще всего оно звучит по-русски в прелестном вольном переводе Батюшкова[71]! Такие любовные стихотворения следует переводить вольно...

* * *

Был чудный путь в Александрию. Всё было хорошо, как Вероника и Деметрий, как Вероника и Деметрий...

Было совершенно всё равно, совершенно, то есть совершенно... Везли запасы тарсского нарда. Ноги обливали тарсским нардом, под мышками мочили крепким пряным настоем мяты, лили друг на друга из больших флаконов фазелисское розовое масло... Она в шутку надевала на его руки серебряные браслеты, но то, что ей годилось для локтей, ему — лишь для запястий... В Александрии тоже было совершенно всё равно! Сколько дней она не видела сына! Подносила к самому лицу Марка свою мяукающую Баси... Он целовал кошачий носик...

— Я не думал, что полюблю кошек!..

Она звала его «морским коньком». Он будто взлетал над её раскинутым на ложе телом, вдруг вскидывался, вставал и казался ей необычайно высоким... впивалась губами в его фалл, чуть сжимала зубы...

Он жил в Александрии, потому что ему было всё равно! Что-то там творилось в Парфии, в Риме, а ему было всё равно... Потом, потом, потом она очнулась. Вновь совещалась с Максимом. Беседовала с Аполлодором. Стала часто бывать в покоях сына. Антосу уже исполнилось шесть лет. Надо было серьёзно думать о наставнике. Советовалась с тем же Аполлодором. Он рекомендовал ей жившего при Мусейоне молодого учёного, иудея Николая из Дамаска. Она побеседовала с этим молодым человеком, нашла его ум острым, а знания — обширными. Оказалось, он в самой ранней юности бывал при дворе Иродоса. Она вспомнила тинистую речку Иордан, пески пустыни, похожие на девичьи груди... Этот юноша показал ей начатое им обширное сочинение, в котором он намеревался изложить историю всех государств, он так и намеревался назвать свой труд — «Всеобщая история»... Она снова советовалась с Аполлодором:

— А если скажут, что я приближаю ко двору слишком много иудеев? — спросила нерешительно.

Аполлодор мило улыбнулся ей и сказал, изящно и ненавязчиво возражая, что о ней и без того достаточно говорят! Был даже и несколько вкрадчив. Она рассмеялась и назначила Николая Дамаскина вполне официально воспитателем царевича.

Она боялась, что Антоний станет ревновать её к её сыну. И даже и удивилась немного, поняв, насколько чужда Марку Антонию ревность. Он не выказывал никаких мужских капризов. Не сердился на неё, не раздражался её отлучками. Он не был ни гордым, ни тем более спесивым. Он был странным и простым в одно и то же время. Она сказала ему:

— Не сердись, у меня бывает много дел...

Он посмотрел большими круглыми серыми яркими глазами...

— Да, конечно, государственные дела, ты царица... — ответил на её слова очень спокойно...

Стала устраивать литературные вечера. Вспоминала свои старые стихи и старых друзей...

...Как было весело...

Весёлая компания творилась

Весёлый собирался тарарам.

Планго весёлая кружилась тут и там,

И шумная, немножко материлась...

Деметрий шёл, серьёзный молодой банкир,

Стареющий Кавафис, тоже Константин...

Аполлодор,

в красивом новом ожерелье,

входил,

размашистыми кудрями летя,

читал элегию,

кругом него разнообразные дитя

всё время непрестанно танцевались,

мальчишескими шеями вертя...

С утра болят все мышцы,

особенно плечи, предплечья, икры,

Вчера в одиночку

весь день

прилаживал в триклиниуме большое зеркало,

серебряное,

в которое гляделся тысячу лет назад

Харакс,

возлюбленный Архилоха [72]

Прекрасная элегия

устрицы дюжинами

и морских ежей, и фалернского вина...

И поднималась чуточку величественно,

и улыбалась быстро и легко

улыбкой древнегреческой летящей,

такою неизбывной и открытой...

читала и своё стихотворение:

Вот ласточка,

она летит куда-то

Она куда-нибудь вдруг прилетит.

Её моя живая кошка Баси поймать захочет,

А она летит; то есть не кошка, ласточка летит...

Ещё фалернского кувшин побольше!..

Она ему сказала: «Марк Антоний!

Не уходи! Мне ничего не надо!

Мне нужно совершенно всё на свете!»...

Он тоже часто говорил ей: «Радость!

какая ты холодная такая!..»

Да, я холодная, как будто нильский лотос,

как будто длинная египетская рыба...

И просияла милыми глазами,

и повернула гладкое лицо гречанки,

и руки развела, и вскинула вперёд ладони,

и голову с пробором в чёрных волосах

склонила, подняла,

и прямо посмотрела, улыбаясь, -

— Но я горячая, как будто камень,

Который трогают горячими руками...

Ещё, ещё фалернского вина!..

Планго весёлая плясалась на заре

В блескучем разноцветном серебре

Трясла проколотые маленькие мочки...

Планго и вправду читала свои стихи, пританцовывая. Она была чудачка, рот её дёргался, кривился, но у неё были красивые волосы, пышные, крупно кудрявые, каштановые, читала, дёргаясь и пританцовывая:

— Стать историей короче, чем стать географией...[73]

Читают все, вольно сидя на кожаных подушках, раскинутых на ковре. Аполлодор, глядя то добродушно, даже и ласково, а то холодно, и читает:

— нашёлся обрывок папируса Гиерокл с Евплией из

Тарса и там Аристид Пакис

подумать только никого пора продать наследственный

виноградник

маленький мне тишком под хитон нащупывает сосок

лишний миг урвать не веря что не уйду... [74]

Кидала остроты синдрофиса Клеопатры Полина, яркая жена бледного светлоглазого врача Филота. Она выделялась в уютном малом зале с этим изящно нарумяненным лицом и окрашенными золотой краской волосами, будто большая золотистая пчела или прелестная самка бронзового летнего жука...

Читали Планк и Титис, которых Антоний привёз не то из Киликии, не то из Афин.

— ...будем любить... — начинал Планк.

— ...никогда ни с кем не буду говорить... — подхватывал Титис...[75]

Завязывался спор о Мелеагре Гадарском и Архии Митиленском. Пытались определить — все — каждый подавал голос! — что же происходит с поэзией, с искусством, грядёт эпоха заката, или же, напротив, расцвета... И возможно ли и то и другое разом?!.. Самой современной литературной новацией полагались стихотворения, написанные в форме очертаний секиры или же амфоры. Дружным хором презирали роман — этот вульгарный жанр, предназначенный для развлечения тупых разбогатевших торговцев, жанр, совершенно не имеющий никакого будущего!..[76] Ирас, равная в этой компании интеллектуалов, заводила беседу о Платоне, о последователях своего любимого Эпикура; то и дело повторяла, роняла: «...Фуко... Деррида... Ролан Барт... Лакан... Славой Жижек...»[77] Николай Дамаскин читал отрывки из своей, только начатой «Всеобщей истории», на страницах которой уделял, впрочем, особенное внимание истории иудеев. Марк Антоний прерывал рассуждения Ирас о Платоне насмешливым вопросом:

— Интересно, что же всё-таки лучше — пир слов или хорошее застолье с подачей жареных цыплят и фаршированной заячьей спинки...

— Ну что за пошлость, Марк! — восклицала Маргарита, сознавая, что и её восклицание пошло, и, пожалуй, уж куда более пошло, чем вопрос Марка...

— ...заячьей спинки, фаршированной пряными травами, вымоченными в уксусе!.. — И он нарочито мотал головой...

Ирас посмеивалась своим странноватым смешком, будто странный такой мальчик-старик... Антоний сумел подружиться с ней, звал её дружески «девочка-брат», она сделалась расположена к нему и говорила Маргарите, что он «простой», отчего-то произнося определение «простой», как похвалу!..

Клеопатра с улыбкой, странно застенчивой, приподымала руку, прося дозволения прочесть нечто... Широкий жёлто-красный рукав скользил к плечу, обнажая нежную, уже чуть полнеющую, уже и не девическую, а женскую руку... Все поспешно смолкали. Читала:

— Я всем задолжала

Я должна моему сыну много часов игры и бесед

Я должна моей Хармиане шёлковую шаль

Я должна моей Ирас много моей любви

Я должна писать стихи

Я задолжала всем столько доброты!

Я должна моей Исиде много молитв

Я должна сказать Марку: «Хайре, Дионис!»

Я задолжала всем одно моё «Хайре!» -

«Здравствуйте!» или «Прощайте!»… [78]

Все молчали, и это молчание было приятно ей. Она чувствовала обострённым таким чувствованием поэта, что её стихотворение нравится! Поэтому они молчали, вместо того чтобы поспешно осыпать царицу непомерными похвалами... Она — ещё более застенчиво — спрашивала, можно ли ей ещё прочесть... Все коротко и странно искренно изъявляли желание послушать... Читала и чувствовала, как хорошо, точно произносит слова...

— В лугах моего спокойствия

Поют кузнечики моих мыслей

Я никому не открою мои мысли

Потому что моя душа

Колодец, глядящий в небо

Единственным большим глазом

Я никому не открою мои мысли

Потому что я

Поникшая, убитая молнией,

Распятая, распутная, решительная,

Такая робкая и безумная!..

И моя щека оцарапана веткой Розового куста… [79]

* * *

Клеопатра приказала выстроить в Александрии новое святилище Исиды. Статуи богини изображали задумчивую красавицу в греческой нарядной одежде. В сущности, возникла совершенно новая Исида, не прежняя покровительница материнства, а новое, прежде неведомое олицетворение женской тяги к мышлению, к философскому осмыслению бытия. Это был утончённый культ, исповедуемый интеллектуалками и совсем непонятный простолюдинкам! Клеопатра сама становилась у алтаря и говорила от лица Исиды:

— Я — мать всей природы, повелительница всех стихий, я — начало и первоисточник столетий, я — верховная царица всех обитателей неба, я — владычица мёртвых. Сияющие высоты неба, целительные ветры морские, горестное безмолвие царства мёртвых — всё это я, всем этим я правлю, как хочу и желаю. Я отменю тиранию, я сделаю справедливость сильной, благодаря мне природа различит добродетель и грех, и справедливость сделается сильней, чем золото и серебро. Я дала женщинам ту же силу, что и мужчинам!..[80]

Голова богини украшена была убором, исполненным в виде лунного диска; и таким же убором украшена была голова царицы Клеопатры. В александрийских кварталах женщины попроще сплетничали об этой новейшей Исиде, толковали, что все её поклонницы — сплошь лесбиянки и творят во время радений ужасные непотребства. Носились жуткие слухи, будто дамы из кружка царицы приказывают хватать тайно в закоулках Ракотиса нищих одиноких беременных женщин, которых доставляют в новое святилище Исиды, там убивают, вынимают плод и вместе поедают, и эти страшные кровавые трапезы называют «адельфийскими» — «сестринскими»!.. Ничего подобного не происходило в реальности, но тем, кто распространяли все эти рассказы, было приятно и жутко верить!.. Тогда стали говорить и о поездке царицы к Антонию совсем не то, чем являлась эта поездка на самом деле! Стали говорить, будто Клеопатра всю дорогу, весь водный путь лежала на палубе голая, изображая собою Афродиту, или эту самую новейшую развратную Исиду!.. И рассказывая о Клеопатре странные и страшные байки, обвиняя её во всех бедах, постигающих Египет, браня её всячески, уверяя друг друга в необходимости её свержения, они все любили её, по-своему! И если бы её не стало, они бы о ней жалели!..

Она вдруг была такая человеческая, слишком человеческая, то есть не человечная, а именно человеческая! Она вдруг появлялась на улицах Александрии в простых открытых носилках, одетая в простое, почти домашнее платье, и волосы убраны совсем небрежно... И была встревоженная обыкновенная женщина, взъерошенная, разволнованная. Была вся — несправедливость и тирания, какою и должна быть женщина, если хочет удержать подле себя мужчину! Искала своего Марка Антония, а все уже знали, что он провёл ночь в Ракотисе, переходя из одного низкопробного вертепа в другой, наливаясь дурным пивом и дешёвым пальмовым вином, целуя и обнимая полуголых уличниц... Все знали, что эти самые «тирания» и «несправедливость» — предметы по сути своей бессмертные! Но все вдруг жалели её, когда она — у подножья парадной дворцовой лестницы! — вдруг худенькая фигурка женская — кричала на него, кричала, что он ведёт себя гадко, гадко!.. А он — сероглазый, круглолицый мужчина — считал, что ничего такого страшно дурного он не совершил, и мотал добродушно головой, и дёргал правым плечом, и пошатывался, ещё пьяный, и улыбался ей добродушно. И вдруг обнимал её руками-лапами, такими неуклюжими спьяну, будто сминал в своих объятиях, и целовал мокрыми пьяными губами её лицо, руки, плечи... И поднимались, крепко обнявшись, по ступенькам... И Александрия любила их...

И он шлёпал босыми ногами по мозаичным полам большой купальни новой, состоящей из нескольких помещений, отмокал в холодной, почти ледяной воде, отсыпался, завтракал, вечером появлялся в зале среди этого кружка александрийских умников, тихо сиживал в дальнем углу, прислонившись спиной к настенному ковру, слушал... Она знала, что он смотрит на неё! Было чувство, что он любит её! Потому что ведь глупо думать, полагать, будто Египет что-то там завоюет, захватит, присоединит к себе, сделается соперником Рима!.. Мгновения чётких озарений показывали ей совершенно ясно: такого не будет, никогда! И по улыбке его глаз, на неё смотрящих, она понимала: и он знает! И потому любит её бескорыстно!.. Она любила любить его, любиться с ним в большом новом спальном покое, где стены были сплошь покрыты извилистым красно-пурпурным узором, а пол устлан сплошь коврами, тоже узорными и красно-пурпурными, и на мозаической столешнице круглого столика ожидали вино и лакомства, и широкое ложе сияло тугой узорной красно-пурпурной обтяжкой... И подушки, тугие, узорные, обтянутые красно-пурпурным шёлком брошены были в беспорядке на ковры... Они играли в эти разнообразные любовные телесные игры, сплетались голыми руками, ногами, телами, тёрлись друг о друга животами, грудью, кусались, смеялись, стонали... Потом, потом, потом она поняла, что беременна, и страшно — страшно! — обрадовалась. И сказала ему. И он тоже обрадовался, и в его поцелуях сделалось такое ребяческое чувство к ней, какая-то ребяческая благодарность, как будто она, взрослая женщина, обещала ему подарить игрушку, хорошую, забавную игрушку. И она поняла, совсем легко, лёгким и верным чутьём, что он всегда рад, то есть радуется, когда от него родятся дети!.. Начало беременности не принесло ей недомоганий. Напротив, она ощущала себя жадной до его ласк, ей хотелось телесных ласк. Она становилась на четвереньки, подставляла ему зад, хороший, круглый, женский зад. Хармиана давно говорила ей, что беременная женщина должна заниматься любовью телесной через жопу, чтобы не повредить зародышу... Теперь Маргарита испытывала какое-то нервическое, диковатое удовольствие от совокуплений; и вдруг понимала — опять же! — вдруг понимала, что ей в эти мгновения всё равно, как завершится её беременность — родами или выкидышем...

Она открыла ещё одну занятную чёрточку его натуры. Однажды она сидела и писала какой-то незначительный указ, касающийся выдачи жалованья, положенного писцам канцелярии главного городского рынка. Она часто бралась писать разного рода незначительные документы. Впрочем, она и сама понимала, что это вовсе и никакая не деятельность, а всего лишь иллюзия деятельности. Но она любила иногда, и даже и часто, предаваться этой иллюзии. По состоянию своего ума и по своей образованности она вполне могла бы, могла бы всерьёз увлечься государственными делами, но она не хотела всерьёз, она знала, что всерьёз писать все эти указы и приказы она не хочет, не хочет!.. Марк подошёл к ней сзади и заглянул через её плечо, посмотрел на её писание. Она подумала, что он хочет, чтобы она поскорее закончила писать, и она сказала, что сейчас закончит. Но он склонился, оперся ладонью о столешницу её рабочего стола и указал, вытянув палец, на одну описку. Это действительно была описка, и она исправила эту описку. Тогда он добродушно указал на погрешность слога. И это действительно оказалась погрешность слога. Он спросил дружески, можно ли ему сесть рядом с ней. Она позволила, он подвинул стул и сел. Он подсказал ей более точную стилистическую формулировку. Она похвалила его знание греческого языка. Он стал интересоваться, как она пишет, но его, казалось, вовсе не интересовало, что же она пишет — стихотворение или какое-нибудь незначительное распоряжение. Она иногда спорила, иногда охотно принимала его поправки, он любил редактировать, ему явно нравилось чувствовать себя знатоком греческого литературного языка и хорошим стилистом! Только свой тайный дневник она никогда не показывала ему, и никому!.. Она сначала немного побаивалась, что он захочет входить в государственные дела, в эту сферу действий Максима, но, к счастью, Марк Антоний интересовался именно стилем, возможностью стилистической редактуры, а вовсе не сутью текстов...

Антоний и Клеопатра не строили никаких планов. Она понимала, что они — каждый! — не строят никаких планов. Она вдруг спросила его:

— А что, ведь хорошо жить, попросту жить?!..

Он охотно ответил, что да, хорошо. А вскоре после этого разговора пришло письмо от Октавиана, совершенно дружеское. Октавиан предлагал Антонию, называя его одним из триумвиров, отплыть к Мисенскому мысу для исполнения одного важного дела. Антоний спокойно показал Клеопатре это послание и сказал, что должен собираться. Вышла размолвка. Она сама заметила за собой, что в последнее время частенько повышает голос. Но это возможно было приписать возбуждению нервов вследствие беременности. И сейчас она закричала в ответ на его спокойный тон, что он, конечно же, сам писал Октавиану, сам просил прислать такое письмо, потому что она, Маргарита, надоела ему и он уже давно задумал бросить её! Он принялся оправдываться серьёзно, и его серьёзные оправдания раздражали её ещё сильнее! Потому что она знала, что она возводит на него напраслину! Не надоела она ему! И не подстраивал он присылку письма!.. Но она понимала его. Она знала, что он мог бы всю свою жизнь провести подле неё, подле Фульвии, подле своей первой жены Антонии или ещё подле кого-нибудь, но всегда какие-нибудь происшествия, какие-нибудь призывы к действиям каким-нибудь отрывали его, уносили, уводили, увозили прочь! И он весь уносился прочь и обещал возвратиться, но ведь не может возвратиться древесный листок, унесённый ветром! А она не хотела терять его! И она знала, что он обещает искренно, что он всегда, каждой из них, обещает самое искреннее своё возвращение!.. И ничего нельзя было поделать! Эта ситуация не была в её власти, как, впрочем, и большая часть жизненных ситуаций!.. И она вдруг стала кричать, что Рим — самая несвободная на свете страна!..

— Да у нас в Александрии при любом из Птолемеев свободы было больше, чем в вашей республике! Римляне только и умели, что отделять себя, маленькую кучку людишек спесивых, от всех прочих... Для вас все — «чужие»!..

Он Возразил, что и его, и Гая Юлия Цезаря поведение доказывает совершенно обратное!..

— Да, вы, как обезьяны! Вы, римляне, хотите подражать Великому Александру, как обезьяны могут подражать человеку!.. — Она не сдерживалась и сама понимала, что ведь это худо — совершенно терять сдержанность!

И он обиделся и отвечал на её несдержанность своею:

— Что ты мне всё повторяешь: «моя Александрия», «мой Египет»! Ты сама здесь, в Египте, чужая! Гречанка!..

Она знала, какой обидный смысл вкладывают римляне в это определение — «греки», то есть «побеждённые», и даже и не просто побеждённые, а «прихлебатели»!.. Она вдруг почувствовала себя страшно обиженной и заплакала горько. И он сразу обнял её и утешал несвязными нежными словами, целуя её лицо. И она сказала бесполезную правду:

— Я не хочу терять тебя! — И плакала.

И он снова и снова обещал непременно вернуться.

И первое время, даже и несколько месяцев, он слал ей письма. И в письмах он был очень ласков, и подшучивал над ней ласково, и просил, чтобы она берегла себя и «нашего сына или нашу дочь»... Она читала эти письма с удовольствием. Ей особенно нравилось, что он вовсе не непременно ожидает рождения сына и соглашается охотно любить и дочь! Он написал ей также, что высадился близ Неаполя, у того самого Мисенского мыса, где его уже ждал в своём лагере Октавиан, а корабли Секста Помпея встали на якоре... «...я поднялся на флагманский корабль Секста и переговоры состоялись...» Далее Марк Антоний писал ей, что переговоры увенчались полным успехом, что Секст согласился ограничить свои владения Сардинией и Сицилией и никак не посягать на Рим, а также и оставить Риму Корсику... «...а поскольку он так же кристально честен, как и его отец, Помпей Магн, то на слово сына возможно так же положиться, как возможно было полагаться на обещания отца...»

Клеопатра снова подумала о Сексте и даже испугалась. А вдруг он проговорился об их ночи? Ведь она тогда даже не попросила его молчать! В ответном письме она осторожно спрашивала Антония, о чём говорили во время переговоров и после, на пирах... Он отвечал, в свою очередь, что велась обыкновенная мужская болтовня, и она не имеет оснований ревновать его!.. Значит, он ничего не узнал!.. Она подумала, что Секст Помпей несомненно умнее, честнее и благороднее Марка Антония. Она могла выбрать Секста. Но теперь, с этим растущим животом, подобные мысли, мысли о возможности какого-либо выбора смешны!.. Но эта история с Секстом имела следующее продолжение: перемирие продлилось целый год, затем римский флот под командованием Марка Випсания Агриппы высадился на Сардинии и Агриппа проигнорировал все напоминания Секста Помпея о мирном соглашении, заключённом близ Неаполя; началась морская война, Помпей был разбит, бежал и в конце концов был казнён в Милете по приказу того же Антония...

В следующем письме Антоний писал ей непринуждённо, что ему всё-таки придётся съездить в Рим. И он действительно имел для этой поездки важную причину: в Риме умерла его жена Фульвия. Он писал, что уладит имущественные дела, кое о чём договорится с Октавианом и тотчас вернётся к ней в Александрию. Он серьёзно писал, что хочет взять в Александрию одного из своих сыновей... «...чтобы мальчик получил отличное греческое образование, какое возможно получить лишь под руководством учёных из Мусейона!..» Она отвечала, что охотно примет его сына в Александрии... Но ответа уже не получила. Он внезапно оборвал переписку. Потом пришло сообщение, уже по дипломатическим каналам, о том, что прежде чем ехать в Рим, Антоний, Октавиан и Лепид встретились в Брундизии, где и выработано было соглашение о разделе власти между триумвирами. Западные владения Рима отходили Цезарю Октавиану, Лепид получал Африку, Антоний — восточные провинции, правление Италией оставалось в совместном ведении Октавиана и Антония. Маргарита устала от беременности, была больна и раздражена своей телесной слабостью. Она узнала, что Антоний всё-таки добился исполнения своего заветного желания. Восток формально принадлежит ему. Фактически же этот Восток ещё надо завоевать! И она понимала хрупкость, даже иллюзорность этого соглашения. Совершенно было ясно, что этим троим тесно на том пространстве власти, которое уделено им историей! Впрочем, и не троим, а тогда ещё четверым, потому что Секст Помпей был устранён позднее!..

Маргарита не понимала, почему Антоний не написал ей о своём успехе. Что могло скрываться за его молчанием? Но ведь из Рима он должен будет написать! Он должен будет уведомить её о том, что покончил со своими римскими делами и собирается в Александрию, назад, к ней!.. Или она напрасно надеется? Напрасно убеждает себя?..

Потом пришли новые вести, ещё более любопытные, чем прежние! И она поняла, почему молчит Антоний. Он, как большинство мужчин в отношениях с женщинами, конечно же, не любил оправдываться. А ему уже приходилось оправдываться перед ней. А теперь он был далеко от неё и мог избежать оправданий с такою лёгкостью, просто-напросто прекратив писать ей письма! А вести были вот какие: в Риме умерла не только Фульвия, умер и ещё один человек, зять Октавиана Гай Клавдий Марцелл. Он оставил вдовой с тремя детьми, двумя маленькими дочерьми и старшим сыном, сестру Цезаря Октавиана, едва тридцатилетнюю Октавию, строгую мать семейства, молчаливую на людях, тщательно ведущую хозяйство, неулыбчивую. Она укладывала свои густые волнистые волосы узлом на затылке и валиком надо лбом, этот валик придавал ей какой-то странно пошловатый вид, наводил на мысль о туповатости и недалёкости ума Октавии. На самом деле она вовсе не была глупа. Конечно, её нельзя было назвать образованной, но она была очень прямодушна, очень честна, идеальная римлянка. И было ясно, что она не будет вдоветь долго. В Риме женщины не вдовели долго. А такая замечательная женщина, созданная для счастливого бытия верной жены и внимательной матери, такая женщина должна была очень скоро вступить во второй брак. И брат поспешил устроить её второй брак. Он очень хотел бы развязаться окончательно с этой нелепой системой триумвирата! Но как было с ней покончить? Покамест ни о каком конце и речи не могло быть. Покамест надо было каким-то образом ладить со всеми, и с Антонием, и с Лепидом, и даже с Секстом Помпеем! Отношения Антония и Клеопатры волновали Октавиана. Было известно, что царица Египта ждёт ребёнка и не скрывает, что беременна от Антония. Октавиан полагал Антония безответственным субъектом. Мужской разговор, вполне дружеский, за чашкой вина, ни в чём Октавиана не убедил! Антоний похохатывал и уверял, что, мол, у него этаких Клеопатр, этаких коронованных шлюх столько!.. Все эти неверные жёны восточных царьков!.. И чтобы Марк Антоний, триумвир, друг Цезаря Октавиана!.. И чтобы Марк Антоний ради какой-то брюхатой бабы изменил Риму?! Никогда!.. И пил чашку за чашкой... Но, разумеется, эта болтовня не убедила Октавиана. Он знал, что Антоний отнюдь не лжёт. Антоний никогда, в сущности, не лжёт. Он всегда честен, он просто-напросто непоследователен, и его непоследовательность всегда чрезвычайно естественна. Он сам не замечает, с какою лёгкостью переменяются его мысли и чувства. Но именно с таким Антонием надо было ладить. Надо было даже и жертвовать! И Октавиан даже и понимал, что предстоит совершенно напрасная жертва. Срок траура Октавии ещё не истёк, но Октавиан уже надавил на довольно-таки послушный сенат и тотчас было принято постановление разрешить Октавии, вдове Марцелла, вступить в новый брак. И брак был заключён. И снова Антоний преподнёс и Октавиану, и Клеопатре, и даже и Октавии сюрприз своего рода! Напрасно Октавиан сожалел о судьбе сестры. Напрасно Клеопатра в далёкой Александрии говорила себе настойчиво, что новый брак Антония — всего лишь очередной ход в большой политической игре. Напрасно Октавия, строгая и сосредоточенная, готовилась терпеливо к страданиям в новом браке, первый её брак был спокойным браком, спокойным союзом римлянина и римлянки... И вот напрасно, напрасно, и напрасно!.. Октавиан решился устроить этот обречённый, по его мнению, брак, чтобы хоть как-то привязать Антония, потому что покончить с ним сейчас, вот сейчас, нельзя было!.. И вдруг... Октавиан, сам себе почти не веря, всё же начинает предполагать, что ему удалось, если не связать, то хотя бы нейтрализовать Антония!.. Клеопатра в Александрии впадает в отчаяние, но молчит, беременная и гордая. Октавия, честная прямодушная Октавия, пребывает в полной растерянности. Октавия потрясена. Более того, Октавия счастлива. Собственно, двое счастливы. Октавия и Антоний. Антоний азартно полюбил сестру Октавиана. Антонию она представляется чистой и прекрасной, в отличие от грязной Клеопатры с её сомнительной репутацией! Антоний азартно покорил Октавию, она полюбила. О Клеопатре, о её беременности он не то чтобы забыл, он просто-напросто перестал думать о ней, то есть о беременной Клеопатре. Разве он был виноват перед ней? Разве она была чистой, искренней, правдивой? Нет и нет. Да она ведь непорядочная женщина, она развратная женщина! И наконец, он римлянин, он хочет вернуться к истокам, он имеет право вернуться к истокам!.. Тем более, что Октавия уже в положении! Это он умеет! Возврат к истокам, рождение нового поколения римлян. Надо растить новых детей, надо готовиться к сбору нового урожая!..

* * *

А Маргарите уже было всё равно. Это лгут, будто если залезть в душу человека, найдёшь там разные гадости, мерзости и гнусности. Это неправда! В душе каждого из нас притаился обиженный ребёнок! Обидели! Что-то такое хорошее, безусловно заслуженное тобой, не отдали тебе, не подарили! Плохие, обидели тебя, такого хорошего, такого во всём правого!.. И Маргарита тоже чувствовала себя оскорблённой, обиженной, беспомощной! Даже и раздавленной. Она, такая беспомощная, такая слабая, так устала от этой беременности, сделавшейся в последние два месяца совершенно мучительной. Только в последние недели царица и верная Хармиана поняли, что родятся близнецы. Маргарита приняла новость безразлично. Устала. Ничего не хотела. Не могла прийти к сыну. Лежала на широкой постели и думала, что она фактически уже мертва. И никто ей не нужен, ни эти дети, ещё не рождённые, ни даже сын, любимый Антулёс!.. А об Антонии она позабыла. Она только хотела ожить снова или умереть совсем!.. Но роды оказались не такими тяжёлыми, как ожидалось Хармианой, повитухами, да и самой Клеопатрой. И всё же она долго была больна. Потом её охватила большими мягкими лапами апатия. Она поняла, осознала, что вступила в новый период своей жизни. Прежняя Маргарита, молодая, сильная, быстрая, и вправду умерла. Она ощущала, как неудержимо толстеет после родов. И зачем мучить себя, стягивать особенным поясом живот, уже рыхлый, мазаться всеми этими мазями, не есть сладкого и жирного? Зачем? Ведь всё равно никогда больше не будет на свете прежней Маргариты; и живую силу и прелесть не заменишь и не вернёшь мазями, массажем, пробежками и прыжками!..

А потом она совсем выздоровела и принялась рьяно восстанавливать себя. И при этом опять не думала об Антонии. Ей самой ведь это было нужно: снова стать живым человеком, а не апатичной толстухой! Однажды она обнаружила на столике у своей постели странную статуэтку из тёмного камня, изображающую толстую до чрезвычайной степени толщины женщину, голую, с огромным животом и отвислыми грудями, женщина сидела, поджав под себя ноги. Маргарита удивилась, но догадалась, кто принёс в её спальню эту пакость! Вызвала Ирас и надавала ей пощёчин. Ирас молчала, скалила острые зубы. Потом отвернула покрасневшее лицо и тихо проговорила:

— «Быстро проходят молодые женские годы, а потом сидит она одиноко и листает книгу сновидений»!

— Что это? — Маргарита прижала пальцы к вискам. — Забыла...

— Это из «Лисистраты»[81]. У тебя что, не только тело, а и разум спит?

Ирас получила ещё одну пощёчину. Потом Клеопатра снова приблизила Ирас к своей особе. Почти еженощно Ирас теперь оставалась в спальне царицы. Днём Клеопатра энергически подбирала для себя румяна, пемзу, краски для глаз и для бровей, золотые сетки и заколки для волос. Увидела седые волоски на висках, теперь надо было подкрашивать и волосы. Снова пошло в ход ослиное молоко, маски из теста на лицо, родосская медовая мазь, чтобы сгладить морщинки под глазами... Вечерами она танцевала, и старательно двигала бёдрами, покамест Ирас, ухмыляющаяся, отбивала такт, стуча в бубен деревянными колпачками, надетыми на пальцы. Несколько раз царица выезжала на охоту, на Нил, стрелять диких уток, натягивая тугой лук. Ирас подстрелила трёх уток. Маргарита — ни одной. Зато ощутила, как её тело крепнет. Настроение улучшалось. Ну и пусть она утратила девическую прелесть, зрелая женщина тоже может быть прекрасной!.. Она спросила рабыню, которая ведала уборкой спальни, куда девалась статуэтка, принесённая Ирас.

— ...великая царица приказала унести... — Рабыня запиналась...

— Немедленно принеси и поставь на прежнее место!..

Теперь Маргарита находила это странное изображение даже и красивым!.. Она сказала Ирас:

— В конце концов, можно быть толстой красавицей! Можно быть толстой и красивой, как это изображение какой-то очень древней богини...

— Когда ты вот так, сначала смеёшься, как девушка, а потом внезапно делаешься серьёзной, как маленькая девочка, ты очень хороша! — сказала Ирас...

* * *

Клеопатра дала детям славные тронные имена. Сын был назван Птолемеем Александром Гелиосом, то есть Солнцем, а дочь — Клеопатрой Селеной, то есть Луной! Обыкновенно близнецы рождаются слабыми, но сын и дочь египетской царицы с самого рождения отличались крепким здоровьем. Она впервые осознала, какое удовольствие может доставить матери гордость за детей, милых, разумных, здоровых. Близнецы отличались от её первенца Антоса. В их жилах текла чужая, не Птолемеева кровь, не восточная и не греческая, кровь римлянина. Они были черноволосые, как мать, но глаза у них были яркие серые — отцовские глаза. Вскоре стали проявляться и их характеры и даны были детям домашние имена. Мальчика, который часто хмурился, надувал щёчки и был, в сущности, очень похож на отца, Маргарита звала Хурмас — «финик» — толстенький и сердитый! Сестричка не была похожа на брата, улыбчивая, худенькая...

— ...ты похожа на наше египетское прекрасное дерево, которое римляне зовут «пальмой»! Маленькая Пальма, Пальмета!..

Она ласково звала девочку Пальметулион, и постепенно домашнее имя сократилось до совсем простого двусложного — Тула...

Маргарита хотела приказать отчеканить монету с изображением Исиды, кормящей Гора, в честь рождения близнецов, но Максим отсоветовал, указав ей на продолжающийся упадок экономики:

— Мы едва сводим концы с концами! Нет возможности выпустить золотую монету, а чеканить такую монету из низкопробного серебра не имеет смысла!..

Она сказала Максиму:

— А почему бы нам не выслать всех римлян из Египта?

— То есть почему бы нам не выслать всех римских солдат назад в Рим? Не советую. Сейчас Рим будто позабыл о нас, и очень это хорошо! Посидим спокойно! Нет у нас такой возможности — бросать вызов Риму!..

Ни Максим, ни Аполлодор, ни Хармиана, ни тем более Ирас не говорили с ней о Марке Антонии. Понимали, что говорить о нём с ней не следует. Как будто бы его и не было на свете, и не бывало!..

Постепенно Маргарита заметила, что любит маленькую дочь более, чем сыновей. Она приходила в детскую, садилась на низкий табурет и кормила с ложечки жидкой ячменной кашей маленькую Пальмету. Хармиана находила, что девочка всё более походит на свою мать в детстве. Маргарита старалась быть равно внимательной к обоим детям, но к девочке её тянуло. Она словно бы возрождалась в этом ребёнке, и возрождалась более мягкой, более нежной, уже и не похожей характером, нравом на прежнюю задиристую Мар, а только лицом!.. То и дело приходили на память древние слова великой Сафо о дочери:

У меня ли девочка

Есть родная, золотая,

Что весенний златоцвет –

Милая Клеида!

Не отдам её за всё

Золото на свете!.. [82]

Близнецам исполнилось три года, когда Александрию потрясло одно страшное судебное дело. Некий Диодор, муж Артемиссы, пьяница и бездельник, сговорился с одним работорговцем, пообещав продать ему свою двухлетнюю дочь. Когда жена ушла на рынок, Диодор взял ребёнка на руки и понёс в дом работорговца. Но Диодор был по своему обыкновению пьян, споткнулся и упал вместе с девочкой. Малышка ударилась головой о каменную ступеньку и погибла! Артемисса кинулась на площадь с криком:

— Пусть боги сделают так, чтобы сыновья оставили его без погребения! Пусть боги сделают так!..

Царица присутствовала при разбирательстве этого громкого дела и сама утвердила приговор: смертную казнь! Вернувшись из суда, она прижимала дочь к груди и целовала со слезами, как будто и её девочке грозила опасность!..

Антосу минуло восемь лет. Он прилежно учился, рос очень серьёзным. В глазах его, когда мать смотрела в его глаза, читались невысказанные вопросы. Может быть, он хотел спросить её о своём отце? Но не спрашивал. К рождению брата и сестры он отнёсся удивительно спокойно. Поиграв с трёхлетними малышами, Маргарита шла в покой старшего сына. Она уже не могла относиться к десятилетнему царевичу, как относятся матери к маленьким детям. Она и не была властной матерью. Она всё более видела в этом мальчике своего младшего друга, человека, с которым она могла рассуждать о стихах, о всемирной истории. Она тихо сидела в его классной комнате и слушала с умилением, как он читает вслух жизнеописание великого Александра. Рядом с царевичем сидел Николай Дамаскин, молодой иудей, одетый, как одевались в Александрии щеголеватые состоятельные греческие интеллектуалы, гиматий его доходил до середины икр, а на улице он обёртывал гиматий светло-коричневого цвета изящно и сложно, так, чтобы почти спрятать обе руки, такой способ драпировки гиматия издавна назывался «ораторским». Глаза Николая Дамаскина были очень ясные, большие и светло-карие, с этим юношеским выражением мягкой весёлости и простого светлого ума, очень живые глаза... Клеопатра садилась напротив учителя и ученика, слушала чтение мальчика, искренно любовалась своим первенцем... Как-то раз Аполлодор сказал царице, что Николай Дамаскин пишет о Юлии Цезаре. Улыбнувшись уклончиво и ласково, Аполлодор заметил Клеопатре, что ей, пожалуй, следовало бы ознакомиться с трудами Николая Дамаскина. Маргарита приложила ладони к вискам, несколько картинно...

— Аполлодор! — сказала она. — Мы тысячу лет дружны с тобой! У меня довольно головных болей. Антос получает прекрасное образование и привязан к своему наставнику. Мне совершенно всё равно, какие писания выходят из-под пера этого человека! Обо мне ещё напишут столько лжи! Почём знать! Может быть, он пишет нечто близкое к тому, что мы привыкли считать правдой!..

Аполлодор улыбнулся снова. Последнее время он часто прихварывал. Клеопатра подумала, с некоторым удивлением, что вот она вовсе не любит иудеев, однако и Максим — иудей, и Николай Дамаскин... Но она решила, что было бы нелепо слишком много размышлять об этом... Государство как-то существовало, римские легионеры постепенно укоренялись в Александрии, обзаводились семьями, как того и следовало ожидать. Уплата старинного долга Птолемея Авлета притормозилась, словно бы сама собой. Рим отчего-то притих. Было ясно, что впереди — новая гражданская война. Не было только ясно, когда она начнётся. Антоний не выезжал из Греции, где, согласно доходившим обильным слухам, жил счастливою семейной жизнью с Октавией. Маргарита занята была более всего детьми. Ею вдруг овладела простая религиозность греческой горожанки. Маргарита теперь чаще всего молилась не у алтаря своей Исиды, но у алтаря древней греческой Гестии, богини домашнего очага. Иногда царица появлялась в городе вместе с детьми. Её охотно приветствовали. Дети — серьёзный карапуз Хурмас, нежная застенчивая Тула, наследник Антос, державшийся так свободно, учтиво и вместе с тем сдержанно, — были прелестны. Клеопатра почувствовала, как это хорошо: думать не о своей красоте, но всего лишь о том, чтобы не посрамить своим внешним видом прелесть своих детей. Теперь она выглядела скромно и всё же величественно, как должна выглядеть родительница прекрасных детей... И, наслаждаясь своего рода самопожертвованием, царица приказала объявить публично своё распоряжение о престолонаследии. Она твёрдо вознамерилась передать престол старшему сыну, когда ему исполнится двадцать лет!.. Александрийцы приняли её решение едва ли не радостно! Им нравился Антос. Кроме того им нравилось думать, что нынешняя царица, в сущности, явление временное и в будущем сменит её этот славный мальчик, от которого возможно будет ожидать чего-нибудь хорошего, поскольку от будущего времени и принято ждать чего-нибудь хорошего!.. Маргарита начала и не завершила, не дописала одно стихотворение:

Дети спрашивают меня о чём-то

Или ни о чём не спрашивают

Детские голоса — молнии

Детские голоса — зарницы... [83]

Неожиданно умер Аполлодор. Говорили, что он простудился, прогулявшись с одним своим молодым приятелем под струями летнего дождя. Маргарита совершенно не ожидала его смерти и много плакала о нём. Тем не менее ей нужен был новый секретарь. Максим посоветовал Диомеда, математика из группы сравнительно молодых учёных Мусейона. Но, разумеется, тесные дружеские отношения, связывавшие её с Аполлодором, не могли повториться с другим человеком, формально занявшим его место... И отчего-то именно после смерти Аполлодора она часто тосковала о Марке Антонии. Пыталась вызвать в памяти его голос... непринуждённое и дружеское звучание, обращённое к ней... Она понимала, что он не проделывал с ней ничего удивительного, ничего такого, чего не проделывали бы другие мужчины с другими женщинами. Но она вспоминала и вспоминала, и вспоминалось самое простое... вот беспечная дружеская смешливая гримаса крупно и мило морщит черты его лица круглого... яркие серые глаза щурятся... он быстрыми поцелуями целует её спину и щекотно постукивает по её лопаткам кончиками пальцев... Он говорит, что её узкая смугловатая спина — звёздное небо, потому что россыпь мелких родинок — будто звёзды... маленькими кажутся звёзды, потому что высоко-высоко посверкивают... И она вдруг, посреди ночи, отсылала от себя Ирас, покорно исчезавшую тотчас, и плакала, плакала... и выходила из спальни с покрасневшими веками, даже обильное умывание холодной водой не могло скрыть покраснения и припухлости. Многие полагали, что она всё ещё оплакивает Аполлодора, и строили новые догадки об отношениях Сицилийца и царицы. Она ясно понимала, что смерть Аполлодора, эта внезапная смерть, дала ей возможность оплакивать разлуку с Марком Антонием... И ночами она не сдерживала слёз...

* * *

Потом она узнала, что Антоний выехал из Афин в Антиохию, отослав предварительно семью в Рим. Октавия ожидала от него второго ребёнка, с ней также отплыли в Рим — двухлетняя дочь её и Антония, дочь Антония от первого брака, оставившая, кажется, своего молодого мужа, и сын Антония от Фульвии, Юл. Другого сына от Фульвии, Антила, ровесника Антоса, Марк Антоний взял с собой в Антиохию. Какие дела привели Антония в Антиохию, Клеопатра не знала. Говорили, будто поездка его — поездка инспекционная, потому что он намеревается окончательно подчинить Восток, Азию Риму! И вот потому-то он и отправился инспектировать легионы, стоящие в Антиохии...

Маргарита представляла себе свою поездку к нему, в Антиохию. Снова подолгу гляделась в зеркало. Примеряла нарядные платья, приказывала доставлять в её покои всё новые и новые косметические средства. Подкрашивала губы, растирала румяна на скулах... Снова смотрела в зеркало. Искала, строила свой новый облик, облик зрелой красоты... Она — женщина, зрелая женщина, не рыхлая, не расплывшаяся, зрелая, прекрасная и крепкая, будто спелое яблоко... Мечтая возобновить отношения с Антонием, она не очень полагалась на своё материнство. Кажется, он любил всех своих детей и в то же время относился ко всем своим детям в достаточной степени легкомысленно. Детей у него было много. Явиться к нему матерью его детей, ещё одной матерью?.. Нет, вряд ли подобное явление порадует, привлечёт его!.. Она твёрдо решила не ехать к нему в Антиохию.

Она говорила себе вновь и вновь, что её отношения с Антонием завершились навсегда. Она не должна думать о нём. Её дети — это её дети! Они вырастут совсем не такими, какими были многие, слишком многие правители из дома Птолемеев! Её дети никогда не будут строить козни друг против друга. Её дети будут дружными, будут поддерживать друг друга. Её дети не будут бороться меж собой за власть. Её дети... Она повторяла всё это в уме, будто заклиная... Что или кого заклиная? Себя, свои желания? Судьбы своих детей?.. И пусть Антоний ведёт какие угодно войны на Востоке! Неужели он посмеет вторгнуться в Египет? Невозможно себе представить!.. Но она могла себе представить, как он предлагает ей союз! Она ярко, даже и слишком ярко представляла себе, как они встречаются и он предлагает ей союз! А она советуется с Максимом. И Максим с этим подразумеваемым пожатием плечей советует ей... А что может посоветовать ей Максим? Разве существуют варианты? Или самое плохое — Антоний вторгается в Египет, и тогда только одно — война Египта с Римом. Или Антоний предлагает ей союз... И тогда... Если она откажет? Ничего кроме войны Египта с Римом... Быть нейтральным государством Рим Египту не позволит!.. А если союз с Антонием, то есть не с Римом, а с Антонием... тогда война с Римом, которую невозможно выиграть!.. Но так не надо думать... Может быть, ещё всё возможно... Кем был великий Александр, когда начал свой путь, своё восхождение? Сыном, который не угоден отцу!.. Сколько раз его жизнь висела на волоске, сколько раз хотел убить Александра Филипп, его родной отец!.. Ещё всё возможно!.. Она согласится и вступит с ним в союз... Но он не слал гонца из Антиохии! Неужели ошиблась? Неужели всё неправильно просчитала? И ведь она знает, что в делах политических даже самые точные расчёты могут обернуться мнимостью...

Но она не ошиблась. Он прислал гонца. Ей дали знать, что его гонец задержан с посланием на почтовой станции. Она приказала, чтобы гонец как возможно скорее очутился в Александрии. Ему должны были предоставить нескольких сильных сменных лошадей. И когда он наконец-то доставил ей письмо Антония, сердце её забилось почти болезненно. Потому что однажды, шутя, в сущности, Марк и Маргарита завели «скиталоны» — почтовые палочки, одна палочка — ему, другая — ей. Это был старинный греческий обычай для тайности переписки. Палочки были совсем одинаковые; тот, кто посылал письмо, писал на полоске кожи и наматывал эту полоску на свою палочку;

а получивший перематывал полоску на свою... И мгновенно чувствуя себя совсем молодой, ещё не рожавшей детей, ещё не познавшей мужское тело, ока перематывала эту полоску и пальцы дрожали... Впервые он воспользовался скиталоном!..

Он писал очень просто. В конце концов он всегда ведь был очень простым человеком. И ведь он всегда мог сходу возобновить любые прерванные отношения, связать заново развязанные прежде нити, заговорить попросту, как будто расстался только вчера... Он так и писал ей, как будто расстался только вчера:

«Мар! Я соскучился, а ты? Если можешь, приезжай в Антиохию, жду тебя!»

И тогда она собралась. Хотела было взять с собой близнецов, но передумала. Она знала, что он предложит ей союз. И она согласится. И это лучше, чем выжидать бесконечное число месяцев, а то и лет, покамест Риму надоест играть с Египтом, подобно тому, как её любимица, состарившаяся Баси, играет с пойманной мышкой в саду под пальмой... Разумеется, он встретил её так, как будто они расстались только вчера... Но он не притворялся. Кажется, он никогда не притворялся, то есть очень редко, очень редко притворялся... Конечно, он сказал ей, что предлагает ей союз...

— ...я знаю, ты согласишься! Я устал от этих своих попыток хитрить с Октавианом, хитрить — у меня это плохо получается. А ты разве не устала выжидать? Соединимся и будем действовать прямо!.. И я ведь люблю тебя, я вернулся к тебе! Ты веришь мне?

Она не ответила «да». Она спросила:

— Ты можешь рассказать мне, как выглядит Октавия? Ты можешь сейчас описать мне её? — Клеопатра говорила негромко, но её грудной голос звучал настойчиво.

Антоний вдруг задумался. Они сидели не рядом, а друг против друга, на этих тонконогих греческих стульях. Не ели и не пили, потому что разговор был слишком важен, надо было сосредоточиться на произносимых словах, и ничто не должно было мешать этому сосредоточению... Антоний чуть вытаращил свои яркие серые глаза, приложил ладонь к щеке, снова опустил руку на колено... Заговорил медленно:

— У неё несколько плосковатое лицо, а волосы такие светло-светло-коричневые, и когда она распускает волосы, они повисают, и чуть летят, лёгкие. Её глаза кажутся мне большими. Она смотрит властно. По натуре она — мать. Она даже к своему брату Октавиану относится, как мать, хотя она старше его не на такое уж значительное число лет. Она очень не хочет войны. Она не понимает, нет, она не хочет понимать, что война неизбежна. Она всё время мирила меня с Октавианом...

— Она хотела распоряжаться тобой! Пастушка своего быка! — Маргарита прервала Антония, знала, что несправедлива к сопернице, и хотела быть несправедливой, быть нарочно настойчивой, почти напористой. Пусть он видит, что она бывает недоброй, даже глупой!..

— Ты не права, — отозвался он коротко и сухо.

Он не сказал: «ты несправедлива», он сказал: «ты не права». И она повторила за ним:

— Я не права. — И продолжила: — Я бываю неправой. Я бываю глупой. Скажи мне, ты любил её?..

— Ты забыла меня? — Он посмотрел серьёзно. — Я не стал бы жить с женщиной, не любя. Да, я любил многих. Я и разлюбить могу, и никто и ничто не остановит меня, если я разлюблю. Никто и ничто, ни общая постель, ни дети, ни политические договорённости! Ты хочешь знать, как я люблю женщин? Ты знаешь, в пчелином улье, в сотах, попадаются такие пустые запечатанные ячеи, пустые, ни мёда, ни детвы, но ведь они всё равно существуют. Вот так и моя любовь: если я кого-то любил, это не может исчезнуть совсем!..

Её чувства были сейчас занятны ей самой. В сущности, она предпочла бы услышать тривиальные слова о том, что он любит именно её. Но всё-таки, если бы он эти слова произнёс, она считала бы его тривиальным человеком, и ей трудно было бы испытывать к нему любовные чувства. Но в его словах вдруг проявилась такая простая мужская мудрость, такая восхитившая её. Он был человеком простым, но он не был тривиальным человеком...

За эти годы он постарел. Она поняла, что он сам не видит, не сознаёт, как он постарел. Она, конечно же, стала женщиной; ей не следовало притворяться девушкой, притворяться молодой. Но и он ступил обеими ногами, что называется, на тропу, ведущую к старости, бегущую в старость. Он похудел телом. Лицо ещё оставалось круглощёким, но в движениях тела и ног, в жестах рук уже явственно виделся худой старик. Он скоро сделается таким, непременно сделается... И вдруг она подумала, что непременно сделается он стариком, если доживёт до старости. И сама себе удивилась, потому что подумала об этом так спокойно... Она не сразу, а лишь когда он улыбнулся несколько раз, увидела, что два боковых зуба справа у него теперь золотые, они блестели, это был смешной блеск. И конечно, никто ему зубы не выбивал, они просто-напросто выпали. Но она ничего ему не сказала. О детях он спросил не сразу, а она твёрдо решила не говорить о них первой, и не заговорила. А он спросил легко, он вовсе не полагал себя виноватым перед ней. Он вдруг спросил простыми словами:

— Как дети?

И она ответила очень сдержанно, что дети здоровы. Он сказал, и тоже легко, что признает их.

— Я признаю их, — сказал он, как будто это было что-то совсем простое, совсем и несущественное.

А она подумала, что ведь он сказал: «признаю их» — в будущем времени! Когда? Когда он будет в Александрии?..

И вдруг он сказал, что привёз с собой в Антиохию своего десятилетнего сына от Фульвии, Антила. Теперь он говорил не попросту, как говорил всегда. Теперь она расслышала в его голосе напряжённость. Быстро полетели мысли. Он заранее знал, что их союз — дело решённое! Он знал, что поедет в Александрию. Он знает, что она примет его сына... как своего! Он знает? Но тогда откуда эта напряжённость в голосе?.. Она обрадовалась, так просто обрадовалась, потому что теперь, именно теперь она могла доказать, показать ему, какая она! Кажется, она никогда не любила его так сильно, как сейчас! Она услышала простое звучание своих слов:

— ...значит, у нас четверо детей...

Он посмотрел беззащитно и удивлённо. Он забыл о её первенце! Но она не обиделась, не рассердилась.

— Ты забыл Антоса? — произнесла она с мягким, необидным укором.

И он вспомнил. И воскликнул:

— Нет, нет! Помнишь, как ты играла с ним в мяч?..

Антил оказался светловолосым — в мать! — мальчиком с грустными глазами. Десятилетний сын знатного римлянина уже одет был в тогу и ступал медленно, будто боялся запутаться в долгом одеянии. И всё-таки недаром она была матерью! Может, она не умела быть строгой хозяйкой семьи, пастушкой своих быков и телят, но она была хорошей матерью! Она поняла, что он и вправду побаивается, боится споткнуться. Она быстро шагнула к нему и крепко обняла. Это было искренно...

* * *

Итак, союз! Антоний написал письмо Цезарю, в котором объявлял свой брак с Октавией расторгнутым! Он писал также, что намерен оставить за собой Азию... «а Рим, Италию, Галлию, Испанию, Альбион оставляю я тебе! И с царицей Египта я живу и буду жить, потому что она — моя жена, и уже не первый год! И ты вспомни, как ты оставил Скрибонию ради женитьбы на Ливии! Я не хочу ссориться с тобой. Ведь это глупо и смешно, когда выступают как политические противники люди, некогда осушавшие чарку за чаркой, плечом к плечу, на одном ложе у пиршественного стола!..»

Но Клеопатра думала, что ведь это вовсе и не глупо и не смешно!..

* * *

В Александрии Марк Антоний вновь сумел подружиться с Ирас, вновь она сделалась его девочкой-братом. А Хармиана теперь относилась к нему особенно тепло, потому что — вот смешная мелочь, но какая важная оказалась для Хармианы, для этой энигматической Хармианы! — Антоний отпустил усы. Кисточка коричневых усов топорщилась под его носом. И Хармиана говорила, что с этими усами он похож на армянина.

— Нет, — возражала Ирас, поддразнивая и Хармиану и Антония, — нет, он вовсе не похож на армянина! Он похож на римлянина, отпустившего армянские усы, потому что в Риме всё ещё продолжается период временного беспорядка, временного безвременья, и потому и возможно римлянину быть экстравагантным!

Маргарита хотела было сказать, что Антоний теперь не римлянин, Антоний теперь александриец, но поняла, что ведь подобное определение было бы неправдой, и ничего не сказала.

Она готовилась к свадьбе. Ведь это будет её настоящая свадьба. О двух предыдущих она не хотела вспоминать. Но вспоминалась невольно давняя свадьба Вероники и Деметрия. Она хотела, чтобы праздновал весь город, но она знала, что денег нет! И она сказала Максиму почти жалобно:

— Сделай хоть что-нибудь! Совсем скромный театральный фестиваль и совсем скромное угощение на площадях!..

Он усмехнулся с этим обычным своим подразумеваемым пожатием плечей. Скромный театральный фестиваль и скромное угощение на площадях порадовали александрийцев. Впрочем, александрийцы восприняли эту свадьбу как очередную эскападу царицы, но им, в сущности, нравилось, когда она была именно женщиной, матерью своих детей, любовницей своего любовника... И что ж, от особняков до порогов бедных лачуг, повсюду женщины Александрии сочувствовали царице! Потому что какая любовница не желает сделаться законной женой! Это ведь так просто и понятно!..

Она хотела, чтобы всё было, как бывает при самом первом бракосочетании. Был составлен и подписан брачный договор:

«Марк Антоний берёт в жёны Клеопатру Филопатру Маргариту. В браке она приносит с собой приданое, собственницей которого остаётся. Марк Антоний обязуется обеспечить ей всё, что положено свободной замужней женщине. Марк Антоний и Клеопатра Филопатра Маргарита не могут привести в дом другую женщину или другого мужчину и не должны допускать несправедливости друг против друга...»

Она хотела, чтобы свадьба была греческой. Он согласился. В день заключения брака она совершила омовение, её нагое тело поливали из высокого лутрофора — особого невестина кувшина. Молодого мужа вели к молодой жене под звуки флейт и пение старинных свадебных песен:

— Выше потолок подымайте, плотники!

О Гименей! О Гименей!

Входит жених, подобный Арею,

Выше самых высоких мужей!..

Маргарита ожидала в брачном покое, накрытая с головой невестиным покрывалом — калиптрой. Она прошептала ему, что и вправду чувствует себя невестой, впервые вступающей в брак. И он в ответ наговорил ей, жарко нашептал много сладких слов о том, как сияют её изумрудные глаза и какая самозабвенная у неё улыбка...

Вскоре подоспел праздник кувшинов, дни, когда вино разливают из бочек по кувшинам и при этом пьют взапуски. Римлянин с большой охотой принял участие в этом шумном распитии. Он напивался допьяна и клялся молодой жене, что любит её, очень любит. Она махала на него обеими руками и смеялась. Она говорила Хармиане тоном простой греческой горожанки:

— Знаю, за кого замуж вышла!..

И совсем скоро Маргарита, опять же, как простая греческая жена, сделалась беременна. Впервые она должна была родить ребёнка в настоящем браке, и в некотором смысле этот ребёнок должен был стать её первенцем! Он получил тронное имя Птолемей Филадельф, потому что его мать не оставляла своих настойчивых мыслей о том, чтобы вырастить новых Лагидов, Лагидов, любящих друг друга по-братски, по-сестрински! Прозвание этого её сына и должно было означать его любовь к братьям и сестре — Филадельф!.. Мать дала ему домашнее имя Трифулон — «клевер» — на правой ягодичке младенца ясно видно было коричневатое пятнышко, несколько напоминающее трилистник клевера. Но четырёхлетняя Тула, уже начавшая овладевать греческой грамотой под руководством Ирас, придумала младшему брату другое имя — Ифис.

— Я думала, — объясняла девочка, по обыкновению застенчиво улыбаясь, — я думала, что это будет сестрёнка, моя младшая сестрёнка, но это оказался брат, поэтому — Ифис!..

В Александрии все знали удивительную легенду о девочке, которую мать, исступлённо жаждавшая рождения сына, стала воспитывать как мальчика. Ифис выросла, и все принимали её за прекрасного юношу. Красавица Янта влюбилась в Ифиса, то есть в Ифис. Тогда девушка Ифис отправилась в храм Исиды и молилась там всю ночь у алтаря богини. А утром произошло чудо! Из храма вышел настоящий юноша Ифис, наделённый всеми мужскими достоинствами и свойствами, и состоялась прекрасная свадьба юноши Ифиса с красавицей Янтой...

Маргарита смеялась, но имя «Ифис» прилепилось к мальчику. Тула нежно полюбила своего самого младшего брата. Маргарита любовалась её нежными жестами, когда девочка водила за ручку маленького Ифиса, едва начавшего ходить. Ифис и Хурмас, два серьёзных увальня, любили строить дворцы из песка, чуть влажного. Обычно Маргарита приказывала сажать детей в песок для того, чтобы их ножки не были кривыми. Но Антос, когда подрос, не любил сидеть в песке, не любила и Тула. А вот Хурмас и Ифис готовы были целыми днями, на солнышке, возводить причудливые, разных оттенков коричневого, постройки. Двенадцатилетний Антос взрослел с каждым своим новым днём! Сопровождаемый Николаем Дамаскином он ездил в Мусейон, оба верхом на хороших лошадях. Маргарита вспоминала себя, юную, жадно читающую. Она боялась, что он найдёт, за что осудить её, свою мать. Но он вырастал и ей всё более казалось, что он совершенно понимает её. Уже он разговаривал с ней внимательно и бережно, как будто он был совсем взрослым юношей, а она — девочкой-ребёнком. Теперь она снова пристрастилась к чтению; ей хотелось, чтобы сыну было о чём говорить с ней. Шестилетняя Тула постепенно сделалась также их верной собеседницей. Её присутствие, её попытки застенчивого участия придавали их беседам особое нежное обаяние. Она умела внимательно и серьёзно слушать, и представлялась матери в эти мгновения такой беззащитной! Маргарита обожала эту девочку, свою единственную дочь, как обожала прежде маленького Антулёса, тогда своего единственного сына... Порою девочка напоминала ей, то лёгким жестом тоненькой руки, то улыбкой быстрой, Веронику...

Антил, сын Антония от Фульвии, воспитывался вместе с Антосом. Первоначально Маргарита тревожилась. Она думала, что подросток-римлянин, сирота, мог уже узнать в жизни кое-что дурное, и теперь общение с ним может дурно повлиять на её старшего сына. Но, к счастью, этого не произошло. И Маргарита про себя, в уме, невольно благодарила Октавию, которая, быть может, воспитывала этого мальчика слишком строго, но зато уберегла его этим воспитанием от восприятия им многого дурного в жизни. Антил постепенно прояснился для Маргариты как немного неуклюжий, замкнутый подросток. Антос взял его под своё покровительство и помогал искренно и даже и с энтузиазмом овладевать знаниями, приличествующими александрийскому интеллектуалу. Теперь юный римлянин одевался по-гречески и делался всё более и более общительным и живым...

После рождения Ифиса-Трифулона Маргарита ещё более рьяно и энергически принялась за восстановление своего здоровья, нежели после рождения близнецов. И в этот раз Антония не было в Александрии, о чём она, впрочем, нимало не пожалела. Очень даже и хорошо, что он не видел её во второй половине беременности и после родов. На этот раз её здоровье восстановилось быстрее. Всё же вынашивание близнецов отняло у неё более сил, нежели один ребёнок. Она снова придирчиво изучала себя, глядя внимательно в зеркало... Зрелая, но не увядающая, желанная, в одежде, подчёркивающей, оттеняющей эту зрелую женскую красоту; на лице, в меру подкрашенном, выражение спокойного достоинства... Она нравилась себе такою... Отходила от зеркала, подходила вновь, склоняла голову чуть набок... пыталась придавать лицу девические выражения — девической пытливости, девического любопытства, девической стыдливости... Смеялась и отворачивалась от зеркала...

Разумеется, Антоний признал близнецов, рождённых до его вступления в брак с царицей Египта, своими законными детьми. Нельзя сказать, чтобы ему доставляло очень уж большое удовольствие общение с детьми. То есть он мог, и даже и охотно, побегать с мальчиками наперегонки, побороться в шутку. Он радовался тому, что Антил получает отличное греческое образование, и благодарил за это свою жену. Первенец Клеопатры относился к нему несколько снисходительно, как мальчик, разумный не по летам, может относиться к своему взбалмошному сверстнику. Ифис и близнецы знали уже, что отец является к ним ненадолго, затевает шумную возню и снова исчезает. Они сделались по-своему привязаны к нему, но истинно любили, конечно, мать...

Ирас вдруг показала себя прилежной учительницей. Тула теперь проводила с ней много времени. Однажды между Ирас и Маргаритой произошёл короткий разговор:

— Ирас, ты помнишь ещё, что мы вытворяли, когда были детьми? — Маргарита понимала, что выговорила этот простой вопрос неестественным напряжённым голосом.

— Царица, ты полагаешь обо мне дурно, — холодно отвечала Ирас.

Они обе прекрасно понимали, о чём идёт речь. Маргарита опасалась, как бы Ирас не приохотила Тулу к лесбийской любви!..

— Прости, — сказала Маргарита быстро. Ирас молчала. Маргарита знала, какие упрёки могла бы ей высказать эта спутница всей её жизни! Конечно, Ирас могла бы упрекать её в недоверии! Ирас могла бы наговорить ей много упрекательных горьких слов! Но Ирас молчала. Это было не в её привычках: упрекать или оправдываться!.. Но она могла затаить обиду в душе. Только вот затаить, утаить свою обиду от Маргариты Ирас уже никогда не могла, слишком долго, давно они знали друг друга... Маргарита кинула острый зоркий взгляд на лицо Ирас... Девочка-брат... Лицо стареющего мальчика-подростка... стареющего... но мальчика!.. Было бы глупо просить: «Не обижайся на меня, Ирас!», потому что Ирас знает, что именно об этом хотела бы её попросить её царица...

— Ирас! — начала Маргарита. — Ирас! Ты помнишь, как Вероника звала тебя «Геро»?

Ирас молчала, немного хмуря брови.

— Не хмурься, — сказала Маргарита. — Я знаю, ты помнишь. И я помню. А ты помнишь, как ты назвала мне своё имя, своё прежнее имя?..

— Дага, — отвечала Ирас после краткого молчания...

Они помирились.

* * *

Между тем... Время триумвиратов умирало стремительно, как умирало некогда время Римской республики. Наконец-то произошла серьёзная ссора между Октавианом и Марком Лепидом. Октавиан лишил прежнего друга власти над Африкой, заключил под стражу, некоторое время пугал смертной казнью, но помиловал и сослал в Цирцеи, где Марк Лепид и прожил до самой своей смерти.

Октавиан прислал Антонию письмо, писал, что брак Антония и Клеопатры с точки зрения римского права может являться только беззаконным сожительством и ничем иным! В ответном письме Антоний напомнил Октавиану, что более не является консулом и что ведь это добровольное решение... «Да, я помню, — отвечал, в свою очередь Октавиан, — я помню, что ведь ты более не являешься римским гражданином и консулом, теперь ты подданный и любовник египетской царицы!..» Далее переписка продолжилась. Антоний отвечал Октавиану, что намерен действовать в Азии так, чтобы его действия обратились на пользу Египту... «моему новому отечеству»... Как это было похоже на Марка Антония — в разное время высказывать и даже и утверждать совершенно противоположное!.. Октавиан ответил чрезвычайно быстро, скоро, что воспринимает подобное утверждение как открытое объявление войны Риму!..

Клеопатре вся эта переписка, разумеется, была известна. Она решилась и попросила Антония ставить её в известность о его решениях. Зная его, она полагала, что он охотно согласится, но он вдруг вспылил и объявил ей резко, что будет показывать ей черновики своих писем Октавиану только постфактум, то есть только после получения ответов Октавиана. Этот внезапный приступ вспыльчивости, непонятной ей, застал её совершенно врасплох. Она растерялась, даже смутилась, она не ожидала ничего подобного. Она дипломатично согласилась с ним. И его письмо, в котором он отвечал Цезарю Октавиану, что да, я, мол, объявляю войну Риму, она тоже узнала постфактум...

Она испугалась. Она понимала, что она испугалась. Она поспешно вызвала Максима и несколько панически просила у него советов. Он — разумеется, с этим подразумеваемым пожатием плечей! — отвечал спокойно, что какие бы необдуманные поступки не совершал Марк Антоний, какие бы тщательно обдуманные действия не предпринимала сама Клеопатра, какие бы мудрые советы не подавал ей он, Максим, Египет Птолемеев всё равно обречён! И она воскликнула, невольно и тотчас, и сжав до боли, до боли соединив пальцы приподнятых рук:

— Ты не понимаешь! Этого не может быть! Это невозможно!.. Как это возможно? Рим останется, а нашего Египта не будет?!..

— Да ты и сама это знаешь, царица. И Египет Лагидов не вечен, и Рим не будет вечен...

— Но если Антоний отторгнет от Рима Азию, это уже не будет прежний Рим!..

— Царица, Антоний, в сущности, плохой полководец. А его армия? Это те же римляне, только предавшие, как, впрочем, и сам Антоний, свою родину, Рим. И его, и его армию презирают в Александрии...

— За что? — Она вдруг обиделась, хотя и поняла тотчас, как глупа эта её обида... — За что? За то, что он хочет укрепить власть Египта над Азией?!..

— Царица, все понимают, что никакой власти над Азией Египет иметь не будет.

— Хорошо! — Она, сидя на малом тронном кресле, чуть раздвинула колени и сунула сжатые пальцы обеих рук меж своих раздвинутых колен... — Хорошо! — произнесла нервически. — Что ты мне советуешь?

Но на этот раз он ничего ей не советовал, он только сказал:

— Я не оставлю тебя, царица.

Она посмотрела остро:

— А Иудея? Иудея вечна?

Улыбнулся. Улыбка скользнула по губам:

— Ты хочешь, царица, чтобы я тебе солгал, будто Иудея вечна? Ну тогда и Рим и Египет вечны.

— Вот так-то лучше! — неожиданно сказала она.

И вдруг сильно наклонилась к нему. Он сидел на скамье, ниже её тронного кресла. На одно мгновение она прижалась лбом к его плечу. И будто ожгло это прикосновение... Он знал, что её лоб не такой уж и горячий. Это ему кажется, что она вся такая горячая, пылающая, жжёт каждым своим прикосновением... Она резко откинулась на спинку своего кресла... Это всё уже однажды с ним произошло, давно, очень давно, это прикосновение женской руки, руки молодой царицы... Какая плохая память!.. Или она нарочно забыла, эта давняя девочка, сделавшаяся взрослой женщиной под ударами жизни, нарочно забыла, как он подхватил её, когда она разбила коленку... А если бы он тогда не подхватил её, она разбила бы лицо!..

* * *

Неожиданно она узнала, что давний знакомый её юности, Ирод ос, провозгласил себя царём Иудеи и основателем династии Антипатридов. Клеопатра написала ему, напоминала о своём давнем визите. Он в ответ написал ей о смерти своей сестры... «которую ты, царица, должна помнить...» Он писал, что государство его процветает, что он взялся за обновление Иерусалима, что Иерусалим станет настоящим греческим городом, с театрами и дворцами... «не хуже твоей Александрии!..» Она ответила: «Ты шутишь?» Он написал ей в следующем письме, что, конечно же, он шутит!.. Он спрашивал осторожно, не может ли Марк Антоний оказать ему помощь в войне Иудеи с Набатейским царством. Антоний немедленно ухватился за это предложение. Выступил вместе с начальником александрийской гвардии Афронианом... И неожиданно была одержана победа!.. И платой за эту победу оказался для Иродоса переданный Египту контроль над береговой линией Средиземного моря. Теперь Египту стали подконтрольны все города этой местности, кроме Тира и Сидона. Так расплатился Иродос с Антонием и Клеопатрой. Продолжалась переписка. Иродос перестроил коренным образом иудейский городок Биру и дал ему новое имя — Антония, в честь своих друзей, Антония и, разумеется, Клеопатры!.. Иродос приглашал её в гости. Антоний уговаривал её поехать. Она колебалась. Затем твёрдо решила остаться в Александрии. Она никому бы в этом не призналась, но она боялась покинуть Александрию даже на время! Ей всё казалось, будто её не впустят назад, в этот город, в её город, в Александрию, когда она вернётся!..

* * *

Антоний говорил, что пройдёт по Азии, подобно Дионису! Говорил, что отдаст под власть Египта всю Азию! Затем всё же вернулся с небес на землю и предполагал оставить Риму в Азии Вифинию и Сирию... Начать свои войны он решил с похода на Парфию. Маргарита не призывала к себе Максима. Ведь всё-таки он был всего лишь человеком! А она? Она сама иногда верила в себя как в некое воплощение Исиды. Но, конечно, чтобы в это поверить, надо было прогнать из головы все мысли, из сердца — все чувства, довести себя почти до потери сознания... Может быть, Египет ещё одержит победу над Римом?..

После первой серьёзной размолвки с Антонием она ещё думала, что размолвка эта — всего лишь случайность. Хармиана столько раз внушала ей, что с мужчинами никогда не следует говорить серьёзно!..

— ...будь с ним весёлой, развлекай его своей весёлой речью и он будет любить тебя!..

Если бы Маргарита была простой греческой женой! Вот тогда легко возможно было бы претворять в жизнь мудрые советы Хармианы!.. А сама-то Хармиана!.. Намекала на какие-то свои давние возможности выйти замуж удачно и благополучно... Маргарита не задавала ей этот издевательский вопрос: «А почему же ты не воспользовалась этими своими возможностями?!» И без вопросов издевательских было ясно, почему! Потому что статус воспитательницы царевны, а затем и наперсницы царицы оказался привлекательнее этого куда более скромного статуса замужней александрийской дамы...

— ...но скажи мне, Хармиана, ты ведь не вышла замуж ещё и потому, что хотела оставаться свободной?

Хармиана помедлила с ответом, затем призналась, что да, именно так! Маргарита вдруг поняла парадоксальность этого ответа, да и всей ситуации:

— Значит, ты более свободна, когда ты моя рабыня? И ты была бы менее свободна, будучи свободной горожанкой, женой своего мужа?

— Конечно! — Хармиана расхохоталась так, что дрогнули толстые груди под шёлком плотным широкого платья... — Конечно! Рабыня, приближенная к царице, куда более свободна, нежели даже и самая свободнорождённая жена своего мужа!..

«Пастушка своего быка!» — произнесла Маргарита про себя, в уме...

Но как она могла притворяться весёлой теперь, когда непременно надо было втолковывать Антонию эти важные её мысли о необходимости переделки торговых кораблей в военные суда!.. И ведь это было совершенно неразумное решение, его решение — идти на Парфию с конницей!

— Марк! У парфян замечательные лошади! И сами они — прекрасные наездники! В Парфии каждый мужчина — всадник с пяти лет! А у тебя кто? Совершенно нетренированные кавалеристы!..

Но он не слушал её. Она раздражала его своими советами. То есть, в сущности, это и не были советы, это были почти приказы, почти распоряжения... Она, женщина, пыталась распоряжаться им, мужчиной! Она не думала и об этом, но ведь она невольно напоминала ему о своём царском достоинстве, о том, что она — царица, а он... Ему никто не жаловал царский титул, он не являлся царём Египта!.. И вот он грубо кричал на неё и они ссорились вновь и вновь! И она уже понимала, что нет, эти ссоры вовсе не случайны...

Конечно, он её не послушал и двинул на Парфию тяжеловооружённую конницу, которую парфянские лучники, искусные в маневрах, запросто перестреляли из луков. А самое позорное поражение Антоний потерпел вблизи Пальмиры, давнего Тадмора. Пальмира ещё долго балансировала между Парфией и Римом. Что же касается Парфянского царства, то оно пало аж в 225 году нашей эры, надолго пережив Египет Лагидов!..

* * *

В этих походах Антония было кое-что страшное для неё, кое-что такое, из-за чего она долго не могла предаваться непринуждённым беседам со своим умным, образованным Антосом... Она отвечала ему односложно, быстро произносимыми словами... Он, взрослеющий подросток, смотрел на мать участливо, готов был, казалось, гладить её по голове, как маленькую, утешать... Его честный, прямой взгляд, взгляд этих тёмных-тёмных глаз, этих греческих глаз, этих македонских глаз, этих Лагидовых глаз, ясно говорил ей, матери, что сын не знает, не знает!.. И овладевала её душой мучительная для неё самой жестокость, и хотелось выкрикивать, срывая голос, жестокие приказы... Хотелось приказать убить всех, всех, всех, кто мог рассказать Антосу!.. Но она понимала: всех убить нельзя! А он смотрел на неё и жалел её... И однажды он сказал, что он жалеет её, потому что она — жена Марка Антония!..

— Мама! Я не ненавижу его. Я могу понять тебя. Мы сейчас не можем избавиться от него...

Она заплакала. Она растерянно, путано стала говорить сыну, что не надо, не надо быть таким!.. Не надо ненавидеть, не надо мечтать о свержении кого бы то ни было, об уничтожении...

— ...заклинаю тебя, Антулёс!.. Я заклинаю тебя!.. Только не ссорься с маленькими, с Ифисом, с Хурмасом, с Тулой!.. Не бросай их!.. И ведь Антоний — их отец! И ты же знаешь, ты знаешь, он не претендует на царский титул... Он просто-напросто не хочет быть римлянином!..

И сын утешал мать, и говорил, что послушается её, непременно послушается!.. Но она была сломлена, она уже не могла верить, даже ему!.. Всё должно было повториться в доме Лагидов, все интриги, все смерти!.. Неужели? Неужели?..

И было такое, что через несколько дней она сказала сыну всё. Призналась.

Ведь она сказала Антонию, что он должен напасть на храм Артемиды Эфесской, захватить Арсиною и казнить её, казнить незамедлительно, казнить без суда и следствия!.. Она и прежде иногда размышляла, подумывала о своей младшей сестре, о своей Каме... Она понимала, что если бы, если бы вдруг, внезапно кто-нибудь, кто угодно, убил Арсиною, она бы могла спокойно предаваться периодически сентиментальным воспоминаниям о детстве, о маленькой Мар и маленькой Каме... Ей так хотелось предаться подобным воспоминаниям, но она говорила себе холодно, что нельзя, нельзя!.. Это глупо, это глупо — вспоминать детство в то время, когда жива её соперница, жива фактическая претендентка на трон Египта!.. Конечно, до неё доходили слухи и почти верные известия о тихой, замкнутой жизни Арсинои в эфесском храме... Царевна читает, царевна пишет, царевна молится у алтаря богини-девственницы... А если завтра Антоний погибнет, если умрёт Клеопатра, кто защитит детей, моих детей, от претензий Арсинои? Останутся ли дети в живых? Не прикажет ли новая правительница казнить их?.. Нет, нет, нет!.. Нельзя рисковать. Надо было давно уничтожить Арсиною, надо было найти способ!.. Арсиноя, моя Кама!.. Моя Кама в Эфесе, моя младшая сестра, так похожая, в сущности, на меня, но с этим смешно-печальным, с этим всегдашним смешно-печальным выражением тёмно-карих глаз... Надо написать ей письмо! Надо освободить её из эфесского заточения. Надо снова подружиться, снова стать сёстрами. Надо показать ей моих детей... Нет, это сентиментальность, не надо предаваться сентиментальности... Надо подумать о жизни, о реальной жизни, о детях... Кама ничего не понимает. Кама никогда ничего не понимала. Кама не поняла, когда я сказала ей, что беременна... Кама никогда не любила жизнь, живую жизнь... Но Кама никогда бы не поступила так, как я хочу сейчас поступить! Кама никогда не приказала бы казнить меня, убить моих детей!.. или приказала бы?.. Прочь женские мелочные мысли!.. Женские мелочные мысли... И пусть!..

Она только спросила Антония, казнена ли Арсиноя. Он даже удивился её вопросу:

— Ты же сама просила!..

Он так и сказал, так и произнёс: «просила»! Она просила его, чтобы он убил её сестру! И сейчас... Она могла возразить ему? Нет!.. А он уже рассказывал, как всегда просто, простым голосом, рассказывал, что жрецы и жрицы, конечно, были возмущены, и, конечно, сначала отказывали ему, не хотели выдавать Арсиною. А потом он пригрозил, что разрушит храм!.. Клеопатра невольно вздрогнула... Он засмеялся простым смехом. Да нет же! Он и не собирался рушить храм! Святотатство — он этим никогда не грешил! Хотя... Ты ведь хотела, чтобы я напал на храм!.. Кажется, он решил поиздеваться... Да что ты! Они выдали её! А ты и вправду подумала, что не выдадут!.. Какая она была? Ты говоришь, на тебя похожа? Да я и прежде видал её, но не запомнил!.. И тебя не запомнил?.. Да нет, вот тебя запомнил, тебя всегда помню!.. Какая?.. На вид старше тебя. Толстая, волосы растрёпанные, седые, глазищи отчаянные... Просила пощадить?.. Нет!.. И о тебе ничего не говорила. Я не понимаю тебя. Зачем бы она вдруг стала говорить о тебе?.. Сестра?.. Ты не смеши меня!.. Я же ей сразу сказал, передал, что ты приказала казнить... Это правильно!.. Нет, молчала!.. Да я сам проследил!.. Слушай, не доставай меня!.. Зачем бы я стал мучить её, расспрашивать, что она чувствует, не хочет ли она передать тебе привет перед своей смертью!.. Сразу позвал моего вольноотпущенника, Андроника, хороший мужик, глаз у него верный, рука верная, топор наточили, рубанул, и тело возле колоды валяется, голова стучит, катается... Андроник, он быстро... ей не было больно, не тревожься!.. И ты не думай, будто мы её собакам кинули! Её жрецы похоронили, на храмовом кладбище, честь по чести...

Как хотелось потерять сознание! Совсем как тогда, почти в детстве, когда привели на казнь Веронику и Деметрия... Маргарита закрыла глаза и вот уже и падала медленно, погружалась в холодную темноту... И сама не понимала, действительно ли теряет сознание, или всё же притворяется... Нет, действительно!.. И последняя ясная мысль была о том, что он, Антоний, её муж, не станет сейчас жалеть её... И зачем жалеть падающую в обморок немолодую женщину, такую... такую, как Арсиноя!.. Я такая же, как моя сестра!..

Она, Маргарита, лежала на постели. Во рту было холодно и тухло. У постели сидела чернокожая, голая до пояса девочка-рабыня, обмахивала её большим веером из павлиньих перьев пышных... Маргарита приподнялась, заломило в спине и виски заломило. Повалилась неуклюже на живот, свесила голову... растрёпанные волосы... Звуки рвоты, гадкие... Завоняло... Перевернулась на спину... сама себе ощутилась толстой, будто гиппопотам!.. Велела рабыне принести зеркало... Голос хриплый, слабый, тусклый...

— Не надо вытирать, дура! Зеркало!.. Убью!.. Держи зеркало ровнее, сука!.. Чего трясёшься?! Руки тебе отрубить... Ровнее!..

Исида! Неужели это рычанье глухое, неужели это и есть мой голос?!.. А это страшное отёчное лицо, почти перекошенное, это и есть я?!.. Золотистая гладкость бронзы... Дрожащая, трясущаяся, как в лихорадке, тонкая чёрная, чуть лоснистая рука...

— ...Не бойся, дура!.. Зеркало унеси... Нет, не смей вытирать!.. Не хочу!..

Это глухое рычанье, это и есть мой голос!..

* * *

Пришла к сыну. Она не звала его к себе, сама приходила к нему. Он не должен был чувствовать себя подданным, он — её сын!.. Говорили о Гомере... Да, и мне «Одиссея» нравилась больше, когда я была такая, как ты... А теперь?.. Знаешь, теперь, пожалуй, «Илиада», потому что страшнее... «Одиссея» не страшная?.. Ты прав!..

...Догадывается или нет, догадывается или нет?.. Он спросил, не больна ли она?..

— Почему ты решил? У меня плохой вид?

— Нет, что ты!.. — А что он мог ей ответить?! Но тотчас он сказал свою правду: — У тебя голос... И лицо больное...

И она больше не могла гадать, сдерживаться, скрывать от него... Пусть узнает сейчас, теперь, а не после её смерти!..

— Антос! Я приказала убить мою младшую сестру... — Она невольно примолкла, невольно ждала его слов... Каких слов? Слов оправдания? Слов сожаления? Она ждала, что он пожалеет её? Её, а не её убитую сестру?.. Но ведь я его мать, я родила его в муках!.. Он не произнёс ни слова, и она собралась с силами и продолжила говорить сама: — Я приказала Антонию убить её...

Он молчал и молчал.

— Ты... не жалеешь меня?.. — спросила она. Голос дрожал, как дрожали недавно руки чернокожей девочки...

— Жалею, — обронил сын.

Наверное, он действительно жалел её. Наверное, он жалел её, свою мать, больше, нежели неведомую тётку, младшую сестру матери... Но что ему были материнские муки родов? И честно ли это было, заклинать его этими муками? Она и не заклинала. Она посмотрела на его лицо, какое-то вдруг страшно непроницаемое!.. Страшно!.. И она хотела опуститься перед ним на колени, упасть неуклюже, так, чтобы её колени ударились больно об пол... Но вдруг подумала — и опять же холодно! — что ведь это совершенно театрально: упасть, вот сейчас ей упасть на колени перед сыном... Только сказала ему:

— Прости меня... — и ушла из его покоев.

И вечером ей доложили о его приходе. Он пришёл к ней, как подданный к царице!.. Она рассердилась на рабов. Почему доложили? Почему не впустили тотчас?!.. Она бросилась навстречу сыну... И остановилась, поняла, что надо остановиться... Он пришёл сдержанный и спокойный. Он получил хорошее воспитание, он умел, научился быть корректным. Он говорил с ней так спокойно. Он сказал, что она напрасно пыталась ограждать его от жизни...

— Я понимаю тебя. Пойми и ты. Я не буду другим. Я буду таким, как ты, как твоя сестра, как Марк Антоний, как все Лагиды, как все на свете правители, как все на свете люди.

Она понимала, чего ей сейчас хочется, чего она ждёт. Ей так мучительно хотелось, чтобы сын положил руку на её плечо, сказал бы ей слова жалости, ласки... Ей хотелось проговорить со слезами в голосе: «Я родила тебя в муках! Ты должен, ты обязан быть добр со мной!»... Но недаром она была интеллектуалкой, получившей отличное александрийское образование. Она тоже умела сдерживаться. И это было бы пошло: заклинать сына своими давними родами... Она даже ведь не имела права попросить его быть добрым с его братьями и сестрой. Она смутно представила себе, что будет, что произойдёт спустя некое число лет... Должно было произойти именно то, что должно было произойти, то есть то, что всегда происходило... А ведь кроме её детей находился здесь, в её Египте, ещё и сын Антония. А в Риме оставались дети Антония, которые также могли в будущем предъявлять претензии, хотя бы на основании того, что их отец был мужем египетской царицы, состоял с ней в браке, признанном египетскими законами... Нет, как нелепы и сентиментальны были её надежды на счастливое будущее, каким пошлым было это её желание видеть своих детей дружными и доброжелательными друг к другу!.. Сейчас говорить с сыном было не о чем. И она отпустила его, как царица отпускает царевича по завершении аудиенции.

— Иди, — сказала она. — Иди к себе.

И он ушёл.

Но самым забавным возможно было счесть то, что после смерти Арсинои, после того, что сказал старший сын матери, продолжилась обыденная жизнь. И по-прежнему Клеопатра играла с младшими детьми, следила за учёбой Антоса, говорила ласково с Антилом, сыном Антония...

* * *

...Она теперь ни в чём не была уверена. Мысли её путались. Она уже не могла бы определить, нужен ли, полезен ли для Египта, для её Египта, поход в Армению. Октавиан внезапно прервал переписку, теперь он не писал Антонию. Что означало это молчание? Конечно же, подготовку к войне! И нужно ли было сейчас, именно сейчас нападать на государство Артавазда? Но она не смела теперь что-либо советовать Антонию. Хармиана ходила нахохлившись. Маргарита не выдержала и спросила иронически и сухо:

— Что? Похож Антоний на армянина?..

И очень удивилась, когда её старая воспитательница обратила к ней лицо, уже сморщенное лицо старухи с мокрыми глазами, и произнесла жалобно, почти плаксиво:

— Заслужила ли я, царица, такое обращение от тебя?!..

Маргариту ничто подобное уже не могло тронуть. Однако же она махнула рукой и проговорила с вялым раздражением:

— Пошла! Пошла прочь... Никто не собирается обижать тебя... Убирайся, оставь меня одну...

Маргарита заметила, что Хармиана волочит ступни, шаркает лёгкими туфлями без задников... «...как же она состарилась!..» И тотчас о Хармиане позабыла...

Неожиданно Антоний вернулся победителем! Его армия совершенно сокрушила войско Артавазда. Усталая, отупевшая от бесплодных размышлений, Клеопатра не находила в своей душе сил для приветствий Антонию, Антонию-победителю. Он распоряжался устроением триумфа. Она вяло подумала, а понравится ли её александрийцам триумф римского полководца, ведь Антоний, что бы там ни было, остаётся римским полководцем... Но не стоило обо всём этом думать. Им не понравится Антоний? Можно подумать, им нравится их царица! Если завтра придёт сюда кто угодно, а хотя бы и Цезарь Октавиан, разве они не сдадутся, разве им не всё равно? Пусть Октавиан, пусть Рим!.. И я тоже должна перестать цепляться за Александрию!.. «Мой город», «моя страна», «моя Александрия»!.. Пора забыть! Пора отбросить пошлые сантименты. Надо думать о спасении детей!.. План созревал медленно, контуры его очерчивались первоначальные смутно. Её и саму пугала собственная смелость. Но ведь кольцо жестокой судьбы сжималось и сжималось...

Триумфальное шествие состоялось, царица сидела на серебряном троне, на высоком, нарочно поставленном помосте, устланном коврами. Исида! Гестия! Как возможно пасть до того низко! И как же это возможно сделаться до такой степени зависимой!.. Она уговаривала Антония! Она доказывала ему, что присутствие детей совсем не нужно! Зачем им видеть публичную казнь пленного армянского царя и его семьи?.. И он отвечал грубо и властно, что она разнеживает детей, что детям необходима власть над ними отца!..

— Мои сыновья будут при казни! Они должны знать и видеть жизнь; всё, что происходит в жизни, они должны знать и видеть!..

— У нас в Александрии так не делается... — Она сама себе сделалась противна, смущённая, бормочущая...

— Что-о?! — крикнул он тривиально. — У тебя такая короткая память? Или ты не дочь своего отца?!..

На помост она взошла одна, без детей. Этот парад, эта публичная казнь!.. Но она уже и не пыталась, и даже и не хотела потерять сознание. Вероника, Деметрий, Арсиноя то и дело возникали перед её широко раскрытыми глазами с этими сильно подсинёнными веками и черно накрашенными ресницами... А какой страшный злобный взгляд бросил на неё Марк Антоний, когда увидел, что детей нет рядом с матерью, нет, нет, нет!.. Он медленно ехал, облачённый в парадные доспехи, во главе своих легионеров, ехал на хорошем коне, и повернул голову и приподнял круглый, выбритый, с едва загаданной раздвоенностью подбородок, и посмотрел на неё... Никто с ним не спорил. Никто ему не противоречил. Александрийцы приветствовали его, потому что он вернулся с победой и пополнил казну, и разрешил хождение иностранной монеты... А публичные казни они видывали и прежде!.. Она не вызвала к себе Максима, потому что никакого смысла не имел вопрос о возможности противоречить Антонию. Максим ведь был умён и знал, кому и когда не противоречить... или противоречить...

Она ждала Антония ночью. Он не пришёл. Александрия празднично шумела. Маргарите представлялся этот шум празднующего города бессмысленным и зловещим. Город праздновал грабёж и смерть. Но почему она теперь так остро это чувствует? Она сама не понимала. Утром к ней пришёл Антоний. Кричал на неё безобразно, гадко, выкрикивал непристойные слова. И она отвечала безобразно, гадко, потому что оправдывалась... А потом повысила голос, завизжала, заорала:

— Я царица, я царица!..

И вдруг он толкнул её сильно и больно в грудь. И она не удержалась на ногах и упала неуклюже на постель. А он плюнул на ковёр и выплюнул в неё, в её лицо, наклонившись к её лицу, выплюнул:

— Сучка!.. Старая сучка!..

И она не заплакала. Она не смотрела на него. Она неуклюже повернулась на сбившейся постели и тяжело стала на ноги. И не смотрела на него. И он смутился и быстро ушёл. Но было бы смешно воспринимать его уход как свою победу...

Они не встречались, не разговаривали. Она знала, что он занимается реорганизацией армии. Каждый день возможно было ожидать начала военных действий. Октавиан фактически единовластно правил в Риме, но он далеко ещё не являлся тем Августом[84], тем Отцом отечества, каким он должен был сделаться через много лет!.. Но теперь он мог начать войну с Египтом каждый день. Каждый вечер, ложась спать, возможно было поверить, нет, возможно было знать, что война начнётся завтра!..

Антоний устроил учения тяжеловооружённой пехоты. Потом оказалось, что часть стенобитных машин разобрана, что некоторые легионеры просто-напросто торгуют оружием, что почти все обзавелись в Александрии семьями, жёнами, что иные работают как ремесленники и пытались увильнуть от учений... Антоний распорядился о наборе солдат из местных жителей, что не вызвало особенного восторга, потому что, несмотря на армянскую победу, он не в состоянии был платить воинам хорошее жалованье. Он устроил несколько показательных процессов над центурионами, обвинявшимися в этой самой торговле оружием. Обвиняемые были приговорены к смертной казни, заменённой едва ли не в последний момент ссылкой в каменоломни...

Клеопатра во всём этом не участвовала. И было бы странно, если бы участвовала во всех этих мужских делах! В конце-то концов, в Александрии давно привыкли к такому положению вещей, когда царица ездит в Мусейон, устраивает литературные вечера, а Максим Александриу занимается экономикой и государственным устройством, а теперь вот ещё и этот римлянин занялся армией...

Марк Антоний всё-таки пришёл к ней. Это могло означать, что он всё-таки любит её, и могло означать, что он всё-таки привязан к ней, и могло означать, что она нужна ему... потому что ему ведь некуда деваться, в Рим ему дорога заказана... Но она вовсе не намеревалась злорадствовать.

— Помиримся! — Он подкрепил своё предложение лёгким движением головы. Он легко и просто, он всегда ведь был такой, предлагал ей примирение. А она молчала. Не нарочно. Никак не могла заставить себя говорить. Беспомощно смотрела на него, такого простого, такого, каким он был всегда, и слёзы навернулись на её глаза... И она подумала, что она стареет безнадёжно и делается похожей на Хармиану!..

— Я погорячился тогда, — сказал он. И она вдруг почувствовала, только теперь почувствовала, как он унизил её тогда! И она всё ещё не могла говорить. И тогда он сказал: — Воспитывай детей как хочешь, я не стану мешаться... — Он думал, будто она нарочно не отвечает ему, не отвечает, потому что сердится на него! А она ведь не могла произнести ни слова, будто горло сжало неведомой непонятной силой... — Не молчи! — попросил он...

— Помиримся, — сказала она тихим голосом.

— Ты умница, — сказал он.

Они были вместе, и ночью были вместе, но она ничего не забыла. И в этой близости был какой-то горький осадок, будто во всём её теле, и в голове, в мозгу, разлилась желчь...

Он говорил, что войны не избежать. И, может быть, лучше первыми начать, начать военные действия. И он предлагал устроить праздник... Она хотела было перебить его — «снова праздник?» — и сдержалась и не перебила... Он говорил, что в Риме должны знать: Египет главенствует в Азии и Египет не покорится Риму! И он присел на разобранную постель, обнимая Маргариту, и увлечённо описывал ей, каким будет этот новый александрийский праздник...

* * *

И праздник состоялся. Выдались на диво погожие дни. Даже для начала александрийского лета эти дни были слишком хороши! Кажется, никогда ещё не бывало так ясно, так тепло и не жарко... На высокий помост, установленный на главной площади, надо было взбираться по ступенькам, по ступенькам, крепко сколоченным и покрытым неширокой ковровой дорожкой. Навес из пёстрой шёлковой ткани поднят был на столбах, гладко вытесанных, деревянных, из корабельного кедра. На сиденья золотых тронных кресел положены были плотные подушки, кожаные подушки в шёлковых наволоках. Царица сидела в египетском костюме, одетая как жёны старинных фараонов. Многие в толпе ещё помнили её девочкой, подростком, танцующим египетский старинный танец. И вдруг вспоминали Татиду и настораживались. И настроение толпы мгновенно передавалось Клеопатре, и она будто видела перед внутренним своим взором Татиду в виде полутени, висящую Татиду, обгадившуюся, с высунутым и прикушенным языком висельницы, самоубийцы... Клеопатра улыбалась принуждённо. Антоний поднялся на помост, красный плащ откидывался лёгким тёплым ветерком, парадные доспехи (снова парадные доспехи!) посверкивали на солнце... Антос, почти совсем взрослый, четырнадцатилетний, сел на трон рядом с матерью. Он был одет в обычный греческий костюм царя из дома Птолемеев. Лицо его, такое знакомое ей уже много лет греческое лицо Птолемея, царя Птолемея, её отца, её брата, хранило выражение серьёзности и замкнутости. Клеопатра подумала, что, быть может, он не одобряет эту нарочито пышную церемонию... Он сидел по правую сторону от неё. По левую Хармиана, тоже одетая нарядно, усадила шестилетнюю Тулу. Девочка, в пёстром, расшитом золотыми нитями греческом платьице, улыбалась застенчиво и то и дело поворачивала головку к матери, взглядывала вопросительно... Ради этого кроткого невинного существа Маргарита обязана была показывать себя видимо спокойной, даже притворяться уверенной в своих действиях, даже улыбаться спокойно...

Молодая няня вынесла и усадила на одно из кресел двухлетнего Ифиса, одетого как македонский воин великого Александра. Толстенький крепыш болтал ножками, обутыми в мягкие сапожки, полагавшиеся македонским конникам. Нарядная няня встала рядом. А рядом с креслом Тулы сидел её брат-близнец Хурмас, в богатом одеянии восточного принца, на головке — круглая высокая шапка. Ему было неловко в этом тяжеловесном одеянии; он замер, боясь лишний раз пошевельнуться... Марк Антоний нагнулся вниз с высокого помоста и протянул сильную руку. Его рука выглядела сильной. Антил, в странной одежде, отдалённо напоминавшей римскую юношескую тогу, схватил руку отца и, крепко держась за неё, поднялся по ступеням. Губы мальчика были крепко сжаты, глаза смотрели и будто и не видели ничего вокруг...

Антоний положил ладонь на плечо Антила. Мальчик быстро вздохнул и тотчас вновь крепко сжал губы. Антоний произнёс речь, которую затем повторили по всему городу глашатаи. Римлянин сказал, что Клеопатра и её сын будут править совместно традиционными владениями Лагидов — Египтом и Кипром. Хурмас, Александр Гелиос, должен был получить в управление Армению. Ифис, Птолемей Филадельф, — Киликию. Клеопатра Селена получала в своё управление Крит... И потомок старинных александрийских греков сложил много веков спустя своё стихотворение:

Разумные александрийцы знали,

что это было только представленье.

Но день был тёплым и дышал поэзией,

лазурью ясной небеса сияли,

Гимнасий Александрии по праву

венцом искусства вдохновенного считался,

Наследник был так красив и так изящен

(сын Клеопатры, Лага славного потомок).

И торопились, и к Гимнасию сбегались,

и криками восторга одобряли

(на греческом, арабском и еврейском)

блестящий тот парад александрийцы,

а знали ведь, что ничего не стоят,

что звук пустой — цари и царства эти... [85]

Впрочем, этот спектакль не оказался таким благостным, поскольку заключал в себе и некоторые трагедийные элементы. Марк Антоний объявил, что сам он отказывается от любой власти, кроме власти полководца, верховного полководца, над армией, но своему сыну-римлянину он отдаёт власть над Грецией и Македонией!.. Царица видела, как изменяет её старшему сыну обычная его сдержанность. На его свежем юношеском лице вдруг появилось выражение брезгливости. Клеопатра понимала. Она понимала, что её умному образованному мальчику неприятно участвовать в этом фактически нелепом действе... Большая часть земель, которые Марк Антоний сейчас полновластно делил, распределял меж своими детьми, принадлежала, собственно говоря, Риму, имела статус римских провинций!.. И вдруг Антоний сказал громко, громче, нежели всё прочее, сказанное им, что править землями, которые Рим полагает своими провинциями, имеет полное право старший сын царицы, Птолемей Цезарь, сын и наследник Юлия Цезаря!..

Клеопатра мгновенно почувствовала жар в щеках... Если бы я знала, до чего он... Как он посмел унизить... Она невольно вскочила, движения её сделались быстрыми... Она посмотрела встревожено на своего первенца... Антос уже стоял рядом с ней. Она слышала его отчаянный звонкий голос:

— Марк Антоний не смеет унижать меня и мою мать-царицу! Я не сын римского распутника! Мой отец — Птолемей Лагид, законный супруг и родной брат моей матери!..

Антос сбежал по ступенькам... Перед ним расступались. Антил, решительно сбросив со своего худого плеча отцову ладонь, последовал бегом за своим товарищем... И вскоре они, окружённые несколькими всадниками из личной охраны царевича, скакали прочь от площади... Антоний, разумеется, выглядел растерянным и раздосадованным. Клеопатра бросила на него быстрый взгляд, и гнев её прошёл. Конечно же, этот простой человек, этот её простой человек хотел, чтобы всё складывалось как возможно лучше!.. И если всё не складывалось как возможно лучше, стоило ли обвинять его? Он не мог изменить самого себя, он не мог перестать быть собою!.. Маленький Ифис заревел, и няня подхватила его на руки. Хурмас прыгнул с кресла золотого, подбежал к матери и обнял её ноги... Тула не двигалась, её личико выражало предельную серьёзность, и вид этого серьёзного детского личика был мучителен для матери...

* * *

По всей Александрии обсуждали странный праздник. Спорили, смеялись, предсказывали... А Маргарита почти радовалась. Потому что он говорил растерянно, что хотел как лучше! И она знала, что он и скажет такое!.. Она распорядилась, чтобы программа праздника была выполнена. Актёры должны были представить старинную комедию Аристофана «Лисистрата», выступления танцоров и музыкантов должны были состояться. Литературный вечер, назначенный на сегодня в малом зале покоев царицы, не был разумеется, отменен.

Семья царицы возвратилась во дворец. Вскоре царица, переодетая в домашнее платье, пришла в комнату, обычно используемую для учебных занятий её старшего сына. Она, как и предполагала, застала его там, одинокого и мрачного. Взглянув на него с порога, она испытала обычное изумление матери: этот юноша, почти совсем взрослый, ведь она его носила и родила, и, кажется, это было так давно!.. За дверью, плотно прикрытой, мать и сын говорили и говорили...

— Не принимай его всерьёз! — говорила она об Антонии. — Он не может измениться. Его никто не принимает всерьёз!.. И... Не думай о Египте!.. И никому!.. — Она почти шептала, затем вновь заговорила обычным голосом... — Что ты думаешь о моём плане?..

Антос помолчал, он действительно обдумывал слова матери. Наконец произнёс, глядя в её ожидающие глаза:

— Я надеюсь, до этого не дойдёт. Я люблю Александрию...

На этот раз она не стала сдерживаться, ухватила его за щёки порывисто и целовала...

Помириться с Антонием, конечно же, оказалось не так трудно!

Он уже махнул рукой на всё происшедшее и только повторял:

— Да я и не хотел!.. И всё равно!..

— Всё равно будет война, — спокойно сказал Антил.

И это были самые нужные слова! И все обрадовались этим словам, потому что эти слова были — совершенная правда! А все прочие слова, и даже и дела, действия, могли запросто оказаться химерой!..

Маргарита вдруг удивилась. Нет, она не предполагала, на самом деле не предполагала, что её первенец согласится на примирение с отчимом!..

В самой простой одежде отправились всей семьёй кататься в большой барке. Гребцы дружно налегли на весла. Барка пошла в море. В тайном своём дневнике Маргарита записала:

«...мы плавали по морю. И рыбы показывались из воды морской и показывали свои жёлтые глаза. И Хурмас в жёлтом коротком экзомии. И неспокойный Ифис пугается волны и карабкается на меня. И Марк и Антос берут у гребцов по веслу и принимаются сами грести, и машут вёслами в разные стороны. И Тула смеётся. И я пригибаю Ифиса, и мы увёртываемся от брызг. И Антил вдруг прыгнул, плюхнулся в воду и поплыл, фыркая как собака. И Марк и Антос затаскивали его назад в барку. И Тула пугалась, а потом смеялась...»[86]

Всё-таки дети щедро дарили ей это чувство правоты и это чувство уверенности в себе, так свойственные матерям!..

Вечером звучали стихи...

— Гимерий гуляет с Цецилией

Гуляет в сумерках в саду...

И далее:

— Мы стали богатыми

И бедным себя раздали...

И далее:

— ...мой бывший друг не любил зиму,

неплохо говорил по-армянски...

И далее:

— ...каждый день думаю...[87]

И опять и опять спорили о стихах, о прозе, о древней истории... Врач Филот острил:

— ...кому жарко, тому надобно дать холодной воды. Но всем, у кого жар, естественно, жарко. Стало быть, каждого, у кого жар, следует поить холодной водой!..

— Мне не очень внятна эта медицинская острота, — сказала царица.

— Нет, почему? Это смешно! — заметил Антил. — Надо вознаградить Филота за такую выдумку! — Мальчик обернулся к мачехе: — Могу я подарить ему вон ту чашу?..

— Дари! — отвечала Клеопатра, даже и не взглянув на чашу. Однако на следующий день Полина, жена Филота и синдрофиса царицы, распорядилась отослать чашу назад во дворец, извинившись в почтительном письме за своего мужа, который осмелился принять в подарок столь старинный и тонкой работы и, в сущности, бесценный сосуд...

Ирас рассуждала о последователях Пифагора и говорила, что число — единственный идеал гармонии, который возможно отыскать в реальности!

— Это не пифагорейство, а гиперборейство! — похохатывала Маргарита...

Ирас тряхнула волосами.

— Я вижу, ты косы отращиваешь, — Маргарита наклонилась к Ирас, сидевшей на ковре подле царицы... — Решила женщиной стать?

— Если я захочу, я могу ощутить себя и женщиной, но я хочу отрастить косы, потому что косы — древний воинский убор мужчин в тех краях, откуда я родом! — отвечала Ирас.

— Ты вспомнила? — Маргарита спросила с любопытством. — А больше ты ничего не вспомнила?..

— Нет, — Ирас замкнулась, не хотела говорить...

Ночью Антоний шатался по улицам Александрии, в разных вертепах угощали его дешёвым вином и вяленой рыбой, принимали как своего, он пьяно болтал с ними, да и они ведь не были трезвыми...

* * *

Она понимала всё равно, что истинного примирения с Антонием не будет! Она не могла забыть, как он унизил её; и Антос не забывал, помнил, и не мог потому истинно примириться с отчимом. А мог ли Антоний примириться с ней, со своей женой? Это так просто было, и пошло, и смешно. Потому что он не мог примириться с её старением!.. И расстаться они тоже не могли. А Рим упорно молчал. И лучше бы грозился. Они здесь, в Египте, будто оборотни-волки, со всех сторон окружённые большой охотой... И Антоний устраивал воинские учения, и распорядился наконец-то о переделке ряда торговых кораблей в необходимые для предстоящей войны суда, военные суда. А денег не хватало и не хватало... И он уходил один, углублялся в извилистость змеиную улочек ночного Ракотиса. Его узнавали, поили, он проводил часы раннего утра с дешёвыми девками. Солнце подымалось. Он возвращался во дворец, кутался в плащ. Торговцы плодами угощали его, мужа царицы, фигами и яблоками...

А Маргарита снова и снова звала в свою спальню Хармиану, растолстевшую почти чудовищно, волочившую опухшие ноги в мягкой обуви, но по-прежнему уверенную в себе, властную. Хармиана приносила мази в коробочках, жидкие снадобья в стеклянных флаконах. Царица сидела, запрокинув лицо. Хармиана пошлёпывала её по щекам, обмывала и обмазывала лицо и шею своей питомицы белым, розовым, зелёным... Царица закрывала глаза. Хармиана красила разными чёрными красками её седеющие волосы, брови, ресницы... Маргарита всё реже и реже смотрелась в зеркало. Апатичность и тревожность странно сочетались теперь в её натуре. Ей не минуло ещё и сорока лет, но она ощущала себя стареющей, изнурённой... Зрение её слабело. Можно было бы завести такие же линзы, какие были у Антония в Риме, но он давно уже не пользовался замечательными полезными стёклышками, спокойно передвигался в тумане близорукости и даже и не щурился. Однажды она спросила его, как же он передвигается, не видя, в сущности!

— Я чувствую, — ответил он. — А твоё лицо я вижу. Сам не знаю, как это получается, но я вижу твоё лицо!..

Он говорил уверенно. Он мог разлюбить её, но не мог расстаться с ней.

Тело её менялось. Груди сделались большими, будто опухли. Поверх платья она завешивала грудь ожерельями или накидывала большие платки, вышитые золотыми или серебряными нитями... Она посмотрелась в ручное зеркало и заметила тотчас на правой щеке тёмную коричневую круглую родинку наподобие лишая, уродующую лицо. И никакие снадобья Хармианы не действовали на этот нарост, не сводили его...

Антоний полагал армию готовой к войне. Все, какие возможно, корабли, то есть торговые корабли, переоборудованы были в военные суда. Он томился, и Маргарита видела, как он томится.

— Не лучше ли выступить первыми? — полувопросительно предложила она.

— Нет, не лучше! — Он ответил ей грубо, жёстко, отчуждённо. — Рим — это Рим!

— Ты боишься Рима? — Эта фраза вырвалась у неё невольно, проговорилась мягко, почти робко...

Лицо его сделалось злобным. Он круто повернулся и ушёл от неё...

Потом она поняла, что он... нет, он не боялся Рима... Он всего лишь сознавал, что если прежде ему доводилось участвовать в гражданских войнах Рима, то теперь ему предстояло стать врагом Рима! Не врагом Лепида, или Октавиана, или Брута, но врагом Рима!.. Он предал Рим! Даже убийцы Юлия Цезаря, Брут и Кассий, не предавали Рим. Они хотели изменить систему власти в Риме, то есть вернуть Рим назад, к республиканскому правлению, но они не предавали Рим! Никто не предавал Рим!.. Разве что Секст Помпей... Но Марк Антоний чувствовал себя истинным предателем Рима!..

И Маргарита понимала его чувства, угадывала их, но не знала, как утешить его... Моя беда в том, что я уже не молода и не красива!.. Я разучилась красиво улыбаться, я уже не в силах быстро бежать, не задыхаясь...

Он возвращался к ней. Они беседовали примирённо. Из канцелярии приносили царице для подписания незначительные распоряжения, указы, трактовавшие вопросы городского благоустройства. Он наклонялся низко, всё-таки близорукость мешала ему, он указывал на описки, на неуклюжие стилистические обороты, гордился своим знанием греческого языка. Она вспоминала, как он старательно отвечал когда-то на каждую филиппику Цицерона...

— ...вот это место прикажи переписать... — он тыкал кончиком пальца, — здесь должен быть такой оборот...

Иногда эти замечания умиляли её, иногда — вызывали глухое раздражение, нервическое желание огрызнуться, но она сдерживалась...

Впрочем, она знала, что и он полагается на интендантские способности и опытность Максима, так же, как и она.

* * *

Настроение Марка Антония портилось день ото дня. Маргарита представляла себе его сомнения. Он вполне мог хотеть вернуться в Рим, вполне мог хотеть вернуться к своей римской жене Октавии и помириться с Октавианом. Она надеялась, что Антоний не будет ей лгать. Она оказалась права. Он смотрел на неё отчуждённо и сказал жёстко:

— Я послал письмо Октавиану...

Неужели он ждал от неё вопроса «зачем?»?.. Она ведь тотчас догадалась, о чём это письмо.

Ты оставишь меня навсегда? — спросила она, сама удивляясь своему спокойствию.

— Оставлю! — произнёс он с мальчишеской грубостью.

— Хорошо, — она сохраняла спокойствие, — надеюсь, ответ придёт...

— Вести войну с Римом — безумие! — Он не уходил из комнаты. — У меня здесь самые сильные, боеспособные воинские части — пращники и копейщики. А Рим навяжет нам морской бой!..

— Не всё ли тебе равно? Я только хотела бы попросить тебя не участвовать в этом нападении Рима на Египет, тебе не стоит нападать на своих детей!..

— Антил не хочет покидать Александрию, — сказал он уклончиво.

— Антил — твой сын. Но если он останется, я не обижу его...

— Я пошлю другое письмо, я не должен возвращаться в Рим.

— Я не вправе приказывать тебе, — она невольно вздохнула...

Ночью они вновь, а этого долго уже не бывало, остались вместе...

Октавиан не ответил ни на первое письмо Антония, ни тем более на второе, которое опровергало первое. Зато совершенно неожиданно ответила бывшему мужу Октавия. Или Антоний мог ожидать её послания? Антоний показал письмо бывшей жены Маргарите. И она не могла не оценить внимательность и миролюбие Октавии. Октавия нежно и взволнованно просила бывшего мужа вернуться в Рим... «Дети помнят о тебе. Дочери и Юл любят тебя. Передай Антилу самые добрые пожелания от всех нас. Я умоляю брата не воевать с Египтом. Если ты всё же остаёшься в Александрии, разве так уж невозможны дружеские отношения с Римом?..»

Маргарита сидела понурившись. Разумеется, мужчине неприятен вид женского уныния, но не было сил притворяться!.. Как счастлива Октавия! В жизни этой римлянки не было преступлений. Октавия честна и чиста. В Риме почитают добродетельную Октавию... А меня полагают чудовищем, теперь уже стареющим уродливым чудовищем... И пусть, и пусть!..

* * *

Антоний относился к ней всё хуже и хуже. Он не ответил Октавии. Но он всё чаще раздражался. Маргарита и сама измучилась этим бесконечным ожиданием войны.

— Октавиан хочет взять нас измором, — сказала она. — Похоже, решил вынудить нас первыми начать военные действия...

Наверное, не надо было говорить. Наверное, это были бесполезные слова!.. На маленьком резном столике подле большого ложа Маргарита обычно приказывала ставить кувшин с изображением летящей богини победы, это был давний подарок Вероники. Вдруг Марк схватил кувшин со столика, швырнул, мгновенно размахнувшись, о стену... Кувшин разбился... Ночь она провела в одиночестве, она не хотела звать к себе Ирас...

Он входил в их общую супружескую спальню, в комнату мужа и жены, входил в запылённой обуви. Нарочно топал подошвами по коврам. Оставались грязные следы. Она молчала. Он уходил, не сказав ни слова...

Он временами делался ласков, как бывало прежде, давно. Она пыталась говорить с ним непринуждённо, он прерывал её грубо. Ему не нужны были её слова, её предположения и догадки. Ему безразличны были её интеллект и образованность. Она шла к детям, вызывала Максима, ехала в Мусейон, или в дом Филота — поболтать с Полиной. Недавно похоронили чудачку Планго. Друзья умирали... Но её дети, и Полина, и Максим, и Диомед слушали её охотно и полагали её интересной собеседницей. Особенно Антос! Её старший сын спорил с ней о книгах, она излагала ему свои планы... только ему!.. Она отдалялась от мужа. Потом вдруг судила себя беспощадно; полагала, что говорит, рассуждает слишком доктринерски, слишком властно... Да, она невольно подавляет собеседника. Антоний может чувствовать себя рядом с ней менее образованным и потому униженным... Сколько раз она пыталась поговорить с ним откровенно!.. И вдруг поняла, что просто-напросто вымогает у него признание, признание в нелюбви к ней! Зачем? Чтобы унизить его?.. Чтобы гадко унизить его?.. Нет, нет, нет!..

Он приходил ночью, пьяный, и нарочно ложился спиной к ней. Он как будто брезговал ею, её стареющим телом... Но ведь на самом деле и она брезговала им! Она знала, что он спит с девками в притонах Ракотиса, и ей было противно лежать рядом с ним. Она даже боялась заразиться от него какой-нибудь гадкой болезнью, чем-нибудь вроде гнойных выделений из пизды или красной сыпи на животе, чем-нибудь таким гадким, какой-нибудь такой болезнью, какую бы он мог подхватить на грязном стёртом войлоке от грязной проститутки!..

Он не любит меня, поэтому я чувствую себя слабой, незаслуженно обиженной... Посмотреться в зеркало и закрыть глаза от этого чувства отвращения к себе!.. Спрашивать его снова и снова; «Ведь ты любишь меня? Ведь правда ты любишь меня?!»... Нет, нет, нет!.. Не вымогать у него признания в нелюбви, не вымучивать!..

Он казался ей циничным, он будто нарочно хотел обидеть её. Он сухо упрекал её в многословии. Она стала бояться его. Он приходил в её покои и будто нечаянно разбивал вазу, разрывал ожерелье, ломал гребень... Резкими движениями переставлял предметы, опрокидывал стулья... Она по-прежнему любила его тело, странно нежное под её пальцами; любила быстрыми касаниями, высовываниями языка лизать вокруг его сосков... маленькие красноватые мужские соски твердели... Он закрывал глаза и шептал громко, что да... да...

хорошо!.. Она тосковала без его тела... Она сделалась ласкова и терпелива с ним. Она никому не жаловалась, не могла пожаловаться. Даже Антосу. И не потому, что подобные жалобы унизили бы её в глазах тех, кому она решилась бы пожаловаться. Нет! Она не хотела, чтобы её друзья плохо думали о её муже!.. Не хотела искренно. И плакала одна, и никто не видел её слёз. И Хармиана утрами, тяжело шаркая туфлями без задников, сама приносила в спальню царицы холодную воду для умывания лица. Хармиана молчала. Её лицо, уже старчески морщинистое, не имело, казалось, определённого выражения. Маргарита плескала холодной водой в свои покрасневшие после долгого ночного одинокого плача глаза...

И вдруг сердце болело от накатившей злости. Она мгновенно, почти сладострастно мечтала о его смерти, хотела убить его!.. И тотчас вновь готова была терпеть, бесконечно терпеть... Лишь бы знать, что он в Александрии, что он не отказался навсегда от своей жены Маргариты!..

Он возвращался, она целовала его глаза, его руки, соски на его груди, маленькие мужские соски... Она знала, она всегда знала, что его возможно назвать простым, но нельзя назвать тривиальным!.. Он возвращался и говорил ей:

— Материя жизни, действительной жизни, драгоценна, но подвластна времени и потому обращается в тлен! А моя любовь к тебе и твоя любовь ко мне — это ведь уже материя поэзии; и что бы ни происходило меж нами, это уже материя поэзии, непреходящая материя, то, что греческие учителя называют: «ktema eis aei» — «ценность навсегда»!..

VITA NOVA [88]

...Предстану я потомкам соловьём,

Слегка разложенным, слегка окаменелым,

Полускульптурой дерева и сна...

Константин Вагинов

Наконец-то завершилось тягостное ожидание! Октавиан объявил о начале военных действий против Египта. В его указе, очень официальном, но как бы пронизанном сдержанной эмоциональностью, много раз повторялось о справедливости, о необходимости защиты граждан от произвола разбойников, о Клеопатре как о взбесившемся чудовище (так и писалось: «взбесившееся чудовище»), тирания и агрессия коего угрожает всему миру, и поэтому миссия Рима заключается в спасении мира от агрессивной тирании Клеопатры. Замечательный и знаменательный указ так и завершался претендующей на большое благородство фразой: «Наши действия не направлены против египетского народа, наши действия направлены на освобождение Египта от тирании Клеопатры!»...

Об Антонии не сказано, то есть не написано было в этом указе ни слова. И только в одном выступлении, то есть в устном своём выступлении, Цезарь Октавиан говорил «о некоторых наших согражданах, забывших свой гражданский долг...» И тотчас Октавиан провозглашал амнистию всем легионерам, которые по доброй своей воле покинут «египетские войска», так он выразился, и вернутся в римскую армию!

Странным образом Октавиан невольно оказал Марку Антонию некоторую услугу, совершенно унизив его этим полным забвением. Ещё совсем недавно Марк страдал, чувствовал себя прежде всего римлянином и потому предателем Рима, предателем своей родины! Теперь же эта самая родина смачно плюнула в его лицо этими выпяченными для смачного плевка губами бывшего друга, Цезаря Октавиана, этого Фурийца, потому что ведь его прадед, вольноотпущенник из Фурийского округа, был канатчиком, а дед — ростовщиком!.. Теперь Антоний и Клеопатра будто обменялись местами. Его настроение сделалось энтузиастическим, а её раздражал этот энтузиазм; она ощущала своё отчаяние как пелену телесного жара, окружившую её безысходно. Пыталась глушить чувство безысходности лихорадочной деятельностью, подписывала, распоряжалась, приказывала выдать какие-то припасы для армии, какие-то материалы для оружейников... Но понимала, сознавала, что всё это бессмысленная деятельность. Потому что, несмотря на все предпринятые Антонием преобразования, флот Египта, по сути своей, оставался торговым флотом, флотом, построенным, чтобы зерно возить в этот клятый Рим! И моряки Египта — моряки не военного, а торгового флота. И какая это будет война? Кто будет воевать? Александрийцы? Ха!.. Ещё вопрос: будут ли воевать римские легионеры, если Цезарь Октавиан подтвердит своё обещание амнистии... А римский флот закалён Пуническими войнами, сражениями с пиратами Чёрного моря, Эвксинского понта, плаваниями к британским и германским берегам... Римляне умеют сражаться в морских боях...

Тем не менее... Уже было ясно, что римляне навяжут Антонию именно морское сражение. С обеих сторон войска были собраны и выступили. Она сказала Марку, что поедет с ним.

— Если хочешь... — Но голос его потеплел. Антоний хотел, чтобы она была с ним.

Перед самым отъездом она устроила в Александрии шумное празднование Дионисий — торжества в честь Диониса, бога-покровителя виноделия, веселья, волшебства, бога, которого более всего чтил Антоний. Она знала, что в Риме уже острят на её счёт, уверяя, будто Египет совершенно не подготовлен к войне, будто Антоний спился и руководить армией некому — «...войска поведёт Ирас, девка-рабыня царицы, не то лесбиянка, не то гермафродит!..» Но ни Ирас, ни Хармиану царица не брала с собой в поход. Она сказала им и Максиму, собрав их у себя накануне отъезда, что поручает им самое дорогое для неё — детей! Губы её были сухи, немного воспалены, глаза тоже казались странно горячими, закраины век явственно покраснели. Она не приказывала, она, в сущности, просила, но просила с чувством собственного достоинства, с таким выраженным чувством собственного достоинства, гордо просила!.. Она решительно и сухо отказала Антосу и не взяла его с собой. Антил также остался в Александрии со своим другом... Царица простилась со своими младшими детьми, серьёзно велела им быть умными и терпеливыми... Пальмета жалась к матери, упорно сдерживая слёзы.

— Будь умницей, девочка моя. Я скоро вернусь... — Но посмотрев в лицо дочери, в эти милые чистые тревожные глаза, Маргарита почувствовала ясно странную фальшь произнесённых слов. Нагнулась к девочке, порывисто прижала к груди, отпустила...

— Мама! — зазвучал нежный голос, такою болью отзывавшийся в материнском сердце! — Мама! Возьми вот это с собой, и пусть всегда будет с тобой, ладно?.. — Тонкая детская рука протягивала матери маленькую золотую коробочку — детскую копилку.

— Откуда это у тебя? — Царица держала на ладони изящную вещичку. В сущности, ей не было так уж интересно узнать, откуда у дочери эта игрушка, всего лишь хотелось отвлечь девочку и себя от печали расставания...

— Мне подарила Хармиана. Потряси!..

— Да у тебя там и деньги. Ты хочешь что-нибудь купить, сама пойти на рынок, в какую-нибудь лавку, и купить?..

— Не знаю... Может быть, и хочу. Или, наверное, не хочу. Я тебе сейчас покажу, как можно играть с этими монетами!..

Из копилки упали на пол две монетки, серебряная и бронзовая. Тула присела на корточки, поставила тонкими пальчиками монетки поочерёдно ребром и крутанула... Монетки закружились волчками... Девочка распрямилась, заложила ручки за спину, монетки завершили своё кружение, упали тонко-звонко...

Тула снова наклонилась, подобрала монетки и положила в копилку. Золотая коробочка была совсем маленькая, Клеопатра легко охватывала её пальцами...

— Мама! Ты всё время вспоминай, что я тебя жду!..

И заканчивая сборы в дорогу, Маргарита отдавала рабыням последние распоряжения, сжимая в пальцах правой руки подарок дочери. А оставшись наконец одна, разрыдалась, вспомнив внезапно себя в детстве, маленькую Мар, запускающую волчками александрийские монетки...

* * *

Акций — это мыс и город на Западе Греции у входа в Амбракийский залив. Битва при Акции давно уже сделалась легендой, мифом, красивой сказкой о любви и войне. Потому что именно в этих двух темах — в любви и войне — поэты и художники черпают необычайно много вдохновения! Заметим ещё раз, что объявив о начале военных действий против Египта, Цезарь Октавиан не упомянул Антония, то есть эти военные действия уже нельзя было назвать эпизодом гражданской войны, эпизодом конфликта между триумвирами. Нет, это была война между двумя государствами, между Римом и Египтом! И Марк Антоний в этой войне фактически исполнял роль предателя!.. Хронисты и историки трактуют эту войну как победоносную для Октавиана, и так оно и есть! Об Антонии отзываются, как правило, в достаточной степени дурно, и возможно, и это так и есть!.. К примеру, тот же Орозий утверждает, что Марк Антоний «...достигнув Акция, где располагался флот, и обнаружив, что почти треть гребцов погибла от голода, ничуть не обеспокоившись, сказал: «Были бы невредимы весла, ибо в гребцах не будет недостатка, до тех пор пока в Греции есть люди».

Далее Орозий рисует войну Рима против Египта в следующих словах:

«Цезарь, покинув Брундисий, на двухстах тридцати кораблях, вооружённых рострами, прибыл в Эпир. Агриппа же, посланный Цезарем вперёд, захватил большое количество транспортных судов, груженных хлебом и оружием, которые из Египта, Сирии и Азии шли на помощь Антонию; пройдя же залив Пелопоннеса, он захватил город Мотону, сильнейший оплот Антония. Затем он захватил Коркиру; преследуя тех, кому удалось бежать, он сокрушил их в ходе морского сражения, после чего, пролив немало крови, прибыл к Цезарю. Антоний, выведенный из равновесия из-за потерь среди его солдат, в том числе из-за голода, решил ускорить ход войны и внезапно, построив войска в боевую линию, двинулся на лагерь Цезаря и был побеждён.

На третий день после сражения Антоний переместил лагерь к Акцию, готовый сразиться в морской битве. У Цезаря было двести тридцать кораблей, вооружённых рострами, и тридцать без ростр, триремы, быстротой сравнимые с либурнийскими, и восемь легионов, посаженных на суда, не считая пяти преторских когорт. Флот Антония состоял из ста семидесяти кораблей, уступая числом, зато превосходя мощью; и действительно, корабли поднимались над водой на десять шагов. Знаменитой и великой стала та битва у Акция. Длилась она от пятого часа до седьмого, не давая никому перевеса, тогда как обе стороны несли крупные потери; остаток дня до наступления ночи прошёл в пользу Цезаря. Первой с шестьюдесятью быстроходными ладьями бежала царица Клеопатра; Антоний также, сняв знак флагменного корабля, последовал за обратившейся в бегство супругой. Уже с наступлением нового дня Цезарь закрепил за собой победу. Как передают, со стороны побеждённых пало двенадцать тысяч человек, шесть тысяч было ранено, из которых тысяча человек скончалась в ходе лечения».

Плутарх в жизнеописании Марка Антония подчёркивает неуклюжесть египетских кораблей, это были торговые суда, переоборудованные в боевые корабли...

«...Наконец, завязался ближний бой, но ни ударов тараном, ни пробоин не было, потому что грузные корабли Антония не могли набрать разгон, от которого главным образом и зависит сила тарана, а суда Цезаря не только избегали лобовых столкновений, страшась непробиваемой медной обшивки носа, но не решались бить в борта, ибо таран разламывался в куски, натыкаясь на толстые, четырёхгранные балки кузова, связанные железными скобами. Борьба походила на сухопутный бой или, говоря точнее, на бой у крепостных стен. Три, а не то и четыре судна разом налетали на один неприятельский корабль, и в дело шли осадные навесы, метательные копья, рогатины и огнемёты, а с кораблей Антония даже стреляли из катапульт, установленных в деревянных башнях...»

Конечно, было бы нам сейчас легко набросать сильными красками какую-нибудь страшную картину смешения летящих огней, валящихся в шумную морскую воду корабельных обломков, трупов и человеческих одичалых воплей... Но эта картина будет, наверное, похожа на какой-никакой морской бой, то есть кисти известного Айвазовского. Поэтому мы никаких таких картин рисовать не будем...

Клеопатра боялась моря. Моря боялись все греческие женщины, даже те, которые выходили замуж за моряков или рыбаков. Плавать гречанки не умели. Реки и моря считались домами морских божеств, и земной, человеческой женщине, не принадлежащей к семье Посейдона или Нерея, нечего было делать на море. Кроме того, рассердившись на мужчину-моряка, морской бог всегда мог наслать бурю, требуя таким образом себе, в своё море, жену или дочь этого самого моряка... Царица Египта, гречанка-македонка, любила море, любила видеть море с палубы корабля и никогда не страдала от морской болезни. Но она и боялась моря. Это был нутряной, почти несознаваемый страх гречанки... И теперь она стояла, застыла на палубе флагманского корабля, названного по её же просьбе «Антониадой». Она куталась в плащ коричневого цвета, плотный, не украшенный никакими узорами. Набросив конец плаща на голову, она машинально тискала складки, удерживая их на груди. Она смотрела странным остановившимся взглядом изумрудных глаз, всё ещё красивых... Ей говорили, что надо уйти с палубы, но взять её за руку, увести, никто не осмеливался. Она почти сознавала, почти понимала, что стоит здесь нарочно, нарочно стоит здесь, открытая смерти. Она стояла, она замерла среди бушующей стихии морской воды, растревоженной человеческой битвой, как замирали некогда женщины её предков, готовые принести себя в жертву морским, речным божествам, лишь бы он, муж, сын, брат, отец, остался в живых!.. Мгновениями Маргарита не помнила себя; ей чудилось, будто она — это какая-то другая женщина, давно умершая и чудом воскресшая, жена, или дочь, или мать давнего предка... И тотчас она опоминалась, приходила в себя и мучительно пыталась вспомнить, взял ли с собой Марк свои стёклышки... Ведь он так плохо видит!..

Она проделала с армией Антония весь путь. В тряской повозке под наспех поставленным соломенным навесом. Навстречу им двигались римские войска. Она бестрепетно ступила на корабельную палубу, не до страха было. Флот Антония обогнул Пелопоннес. Корабли Марка Агриппы поджидали у мыса Акция. Антоний сразу понял, едва ли не с первого взгляда, что корабли Агриппы куда более маневренные и куда лучше укомплектованы, нежели его суда. И Клеопатра понимала это!.. Недаром Марк Агриппа родом был с либурнийского побережья Адриатики. Он смело ввёл в состав римского флота лёгкие и маневренные пиратские либурны, так называли эти кораблики по названию побережья. На либурны Агриппа приказал поставить гарпаги, им самим изобретённые трёхметровые брусья, металлические или деревянные; когда эти брусья летели из катапульт, возможно было только надеяться на милость богов. Но дело было не только в оснащении кораблей, для Антония и люди составляли значительную проблему! Римских легионеров, давно обосновавшихся в Египте, не хватало, александрийцы всячески избегали армейской службы, денег на оплату воинского труда также не хватало. В гребцы никто не шёл по доброй воле. Антоний отдал приказ хватать бродяг и приковывать к скамьям. И всё равно никого не хватало — ни гребцов, ни моряков. Антоний приказывал сжечь корабли, для которых не было возможности набрать команду. Маргарита видела, как они горели. Это зрелище наводило на мысль о поражении, о конце!.. А в Риме известный Маргарите Проперций[89] острил, уверяя, что египетский флот состоит из «барис» — неповоротливых плоскодонных судов, служивших обычно для перевозки по Нилу похоронных процессий...

Царица замерла на палубе. Каждое мгновение смерть могла настигнуть её. Потом вокруг начали кричать. Потом она уже и сама видела, что её корабль окружён, что сейчас возьмут на абордаж!.. Собственно, это и был коронный ход римлян: взять вражеский корабль на абордаж, ворваться на палубу и вступить в рукопашный бой!.. Жёсткие мужские руки схватили её и потащили с палубы... Она дёргалась, как и должна дёргаться женщина, схваченная мужчинами, кричала истерически, выкрикивала непрерывно его имя:

— Марк! Марк! Марк!.. Пустите меня!.. Пустите!..

Она не сознавала, что с ней происходит, что же с ней делают! Она впала в панику, рвалась и кричала... На самом деле её спасали! Антоний увидел суматоху на палубе «Антониады». Он уже понимал, что морской бой проигран. Вдруг и ему стало страшно! Маргариту могли захватить, взять в плен! Что она была для него? Любил он её? Или она, несмотря ни на что, оставалась частицей всего его существа, как рука или нога... Или сердце в груди?..

Антоний видел, как «Антониада» прорывает двойной строй римского и александрийского флотов и стремительно удаляется с этой арены морского боя. Он боялся, что Клеопатру догонят. Надо было защитить, прикрыть... Он быстро перебрался с тяжёлой декеры на более лёгкую пентеру — боевой корабль с пятью рядами весел, а на декере их было соответственно десять. Пусть нападут на его корабль, а не на неё!.. Они были уже далеко от места битвы. Они были вне опасности захвата, они не очутились в плену, по крайней мере пока!.. Они проиграли...

Антоний поднялся на борт корабля Клеопатры, сел на носу, обхватив голову руками. Клеопатра лежала под навесом в полубеспамятстве. Он поднял голову, посмотрел издали на эту женщину. Она была толстой, некрасивой, волосы её были растрёпанны, одежда в беспорядке. Он, конечно же, не любил её! А кто любит свою руку или ногу?.. Или сердце в груди?!.. Юркая либурна рванулась в погоню за «Антониадой». Брошенное копьё упало возле сидящего Антония. Всё же «Антониада» сумела оторваться от погони... Теперь море вокруг сделалось таким обычным, как будто и не было никакого боя на некотором расстоянии отсюда... Марк Антоний поднялся с трудом, бросил быстрый взгляд на лежащую под навесом Клеопатру. Её обморок перешёл в тяжёлый сон... Марк Антоний спросил, кто управляет кораблём. Капитан подошёл к нему, прихрамывая, нога была обожжена.

— Ты спас царицу, — произнёс Марк Антоний хрипло и иронически. Человек стоял перед ним, морщась от боли. Антоний спросил: — Как тебя зовут?

— Алекс. Сириец Алекс...

— Ну ступай. Тебе трудно стоять...

Антоний снова присел на носу корабля и закрыл лицо ладонями...

* * *

Но это был ещё не конец. И Антоний и Клеопатра опомнились, пришли в себя. Она спросила, сколько дней прошло. Перед ней встала Хармиана и ответила, что два дня. Маргарита не хотела видеть никого из рабынь. Хармиана, охая, потирая поясницу, вымыла Маргариту, расчесала волосы и убрала в простую греческую причёску, подкрасила губы, веки, ресницы, подрумянила скулы, одела в самый простой хитон... Маргарита послала к Антонию Ирас — узнать, придёт ли он обедать в покои жены. Он велел передать, что придёт. Он пришёл в кудрявом парике. Сидели друг против друга.

— Зачем ты надел этот парик? — спросила она. — Тебе не идёт.

— У меня волосы сгорели. — Он усмехнулся и дёрнул плечом. — Пришлось сбрить.

— Всё равно сними!

Он послушно обнажил бритую голову.

— Так лучше! — сказала она убеждённо. — Так ты совсем молодым выглядишь!

Он улыбнулся дружелюбно. Ели.

— Александрийцам объявили о поражении? — спросила она.

— По-моему, им теперь всё равно! Они уже знают, но им всё равно.

— И всё-таки это подло! — в её интонациях снова — промельком — зазвучало нечто детское... — Лагиды столько сделали для этого города, для этой страны...

Она замолчала и прислушалась чутко. Она, собственно, хотела услышать то, что нельзя услышать, то есть его отношение к ней. Она не слышала сейчас этой тонко звучащей, тонко звучной ноты близости. Он сидел так близко от неё, но он не любил её, он не хотел быть к ней близок. Они были связаны судьбой, но он не хотел быть к ней близок...

— Я хотел бы написать письмо Октавиану, — начал он и не смотрел на неё...

Она почти догадалась, о чём должно быть это письмо. Она подумала смутно, что ведь и она может отправить своё послание Октавиану, и предложить... Предложить своё отречение!.. Она отрекается от престола, передаёт престол Антосу... И тотчас она поняла, что её отречение не нужно Октавиану. Ему не нужны Лагиды в Египте. Ему нужна новая римская провинция. И поэтому можно не унижаться перед ним...

— Я напишу, — продолжил Антоний. — Я напишу, чтобы Цезарь позволил мне жить как частному лицу в Афинах! — Ив голосе прозвучал вызов, вызов ей, прозвучала досада, досадовал на неё...

Он говорил сейчас только о себе, не о ней, не о детях... Она ухватилась за соломинку; она быстро — быстрыми мыслями летящими — убеждала себя: он так говорит, потому что знает: Октавиан не позволит ему остаться в живых как частному лицу, Октавиан непременно убьёт его как политического противника!..

— На твоём месте я бы не стала унижаться, — заговорила она просто. — Он не позволит... — И она услышала, почувствовала, как натянулась вновь струна их близости... — Где твои стёклышки? — спросила. А зачем?

— Не хочу приглядываться...

Она снова почувствовала его холодность к ней, и как будто он пожалел, уже успел пожалеть о своей мгновенной теплоте к ней... Она хотела сказать ему, что всегда бежала к жизни, всегда желала страстно, страстно желала ощутить жизнь, ухватить жизнь за край хитона... А жизни всё нет и нет... Не сказала...

Жизнь убежала от меня, убежала с самого начала, от меня, от жизнелюбивой меня!..

* * *

В теплом воздухе города, её города, ощущалось отчуждение. Каждым вдохом своим она вдыхала это отчуждение. Она уже не нужна в этом городе, в этом её любимом городе. Она может сколько угодно любить этот город, но город уже не хочет любить её! И надо было махнуть на это рукой и думать о детях. Её любовь, её неразделённая любовь к этому городу оставалась всего лишь её эгоистической прихотью в сравнении с её долгом перед её детьми! Она теперь не должна была думать о своей любви к этому городу, она должна была спасать своих детей!.. Она у них одна! Никому не нужны её дети... Потом она устало подумала, что у неё ещё остаются Хармиана, Ирас, Максим... Антонию тоже не нужны её дети. И надо не думать о нём...

Николай Дамаскин попросил об аудиенции. Она беседовала с ним дружески. Он сказал, что хотел бы уехать в Иерусалим. Она спросила голосом спокойной женщины:

— Почему? — И голос её прозвучал певуче.

Он улыбнулся спокойной улыбкой молодого человека, совесть которого чиста, и отвечал, что имеет причины личного характера:

— Собственно, речь идёт о моём бракосочетании... — Он снова улыбнулся, потупился на миг, затем снова поднял голову и посмотрел на царицу своими ясными глазами... Она подумала, что он говорит правду...

— Антос очень привязан к тебе, — заметила она уклончиво.

— В свои шестнадцать лет царевич уже не нуждается в наставнике. Он достиг такого возраста и такого уровня развития ума, когда самостоятельное учение предпочтительнее самого утончённого наставника!..

— Жаль, что тебе приходится уехать, — говорила она, проявляя слабость. — Я надеялась, ты будешь руководить образованием моих младших детей...

— Младшие царевичи и царевна ещё малы, и, возможно, я ещё возвращусь в Александрию...

Клеопатра сидела одна в своём спальном покое. Так было хорошо сидеть одной и размышлять. Она не могла сердиться на Николая Дамаскина. Она ни на кого не могла сердиться! Никто не обязан был проходить вместе с ней её страдный путь! Никто! Я ни на кого не сержусь, я никого ни о чём не прошу!.. Спасти детей!.. Только спасти детей!..

Николай Дамаскин более никогда не возвратился в Александрию. Он долгое время провёл на государственной службе, в Иерусалиме, у Иродоса, у Ирода Великого[90], исполнял ряд царских поручений, дипломатических, административных и юридических, был счастливо женат, имел детей, и мой отец, шутя, говорил мне, будто является его прямым потомком!.. Некоторое время Николай Дамаскин провёл в Риме, написал биографию Цезаря Октавиана, тогда уже Августа. «Всеобщая история» — труд жизни Дамаскина — составляла сто сорок четыре книги, от которых сохранились лишь фрагменты. Замечательная работа Николая Дамаскина послужила одним из источников для сочинений Иосифа Флавия[91]... Я спросила отца — мне было десять лет — а не забавнее ли считать себя потомками Клеопатры? Но он в ответ покачал головой, с улыбкой и отрицательно...

* * *

Римский историк Дион Кассий полагал, что именно с победы при Актии (Акции, Акциуме) можно повести отсчёт годам власти Цезаря Октавиана: «...именно тогда Цезарь в первый раз получил в свои руки всю власть, и в дальнейшем разумно вести отсчёт годам его владычества начиная с этого дня». Именно так утверждал Дион Кассий в своей «Римской истории»...

* * *

Маргарита вышла из спального покоя. Почти толстая — груди большие колыхались под коричневым, тускло блестящим шёлком платья — быстрыми шагами двинулась по коридорам. На толстом, чуть одутловатом лице засверкало выражение энергической решимости... Громко хлопнула в ладоши, громким, зычным голосом звала Ирас. А Ирас уже полетела, побежала ей навстречу. Чёлка Ирас разметалась на лбу, длинные тонкие косы взвивались от бега лёгких смуглых ног босых... ступни и колени взлетали и опускались... Крохотные рубины сверкали в ушах, в левой ноздре — остро и ярко-красно... Мочки ушей проткнуты были — каждая — в нескольких местах и так и посверкивали драгоценной россыпью... Суровое лицо с нависшими бровями было красиво... Они подбежали друг к дружке и обнялась...

Царица быстро, сумбурно напомнила Ирас:

— ...твои теории о бегстве... Нет, это не какое-то внутреннее бегство, не вглубь себя, не в свою душу... Мы убежим на самом деле... Ты, я, дети, Хармиана...

Хмурое лицо Ирас озарила молниевая насмешливая улыбка... Нет, нельзя было гневаться, жаловаться на судьбу! Потому что ведь судьба дала ей детей, дала верную подругу, дала Хармиану, которая пойдёт за своей царицей всегда и повсюду...

Марк Антоний появился, как тень, виноватая и даже и ласковая к ней, к своей Маргарите, к своей зеленоглазой красавице, тень. Она отдавала приказы, он исполнял эти приказы послушно и быстро. Она говорила о бегстве, о плавании через Аравийский залив, и дальше, дальше!..

— ...Ты, я, Ирас, дети, Хармиана!.. Мир всё ещё огромен, всё ещё не весь открыт человеческим глазам и шагам и рукам!.. Мы отправимся туда, где не успел побывать великий Александр! У нас ещё есть богатства, деньги, драгоценности! Мы наймём людей, мы заплатим воинам, мы завоюем себе и нашим детям новые земли!..

Она ничего не говорила о Максиме. Она боялась, что он не захочет покинуть Александрию. Но в самый разгар её энергических действий-метаний ей вдруг начинало казаться, что ей будет легко уговорить Максима!..

Она старалась быстро двигаться. Марк Антоний видел, как она бежала вперёд на берегу, как она ходила быстрыми шагами, и её двойной подбородок, такой, как у её отца, почти морщился, и её одутловатые щёки отвисли, а её глаза сияли — яркие изумруды. И в этом своём уродстве почти старости она вдруг показалась ему красавицей... Что это было? Скажем словами Плутарха: «[...] большое и отчаянно смелое начинание. В том месте, где перешеек, отделяющий Красное море от Египетского и считающийся границею между Азией — Африкой, всего сильнее стиснут обоими морями и уже всего — не более трёхсот стадиев, — в этом самом месте царица задумала перетащить суда волоком, нагрузить их сокровищами и войсками и выйти в Аравийский залив, чтобы искать отечества в дальних краях. Но первые же суда сожгли во время перевозки петрейские арабы [...]»

Энергия погасла. Душной волной накатила апатия. Она показывалась Марку Антонию ненакрашенная, в одежде, почти затрапезной, волочила ноги, почти как старуха, почти как Хармиана. И снова видела, различала ясно в его глазах это мужское беспощадное презрение к женской болезненности, к женской старости...

Отводя глаза от её лица, он посоветовал ей выставить сильные сторожевые отряды на главных подходах к Египту.

— Распорядись, — сказала она приказательным тоном, как приказывает усталая царица своему полководцу... Она знала, что эти отряды тотчас разбегутся, тотчас, как только Цезарь Октавиан прикажет своим легионам перейти в наступление! И пусть разбегаются. Только ей уже некуда бежать. Отчего-то апатия убила в её душе этот страх катастрофы, надвигающейся катастрофы; отчего-то она подумывала, что её дети останутся живы... Может быть, она умрёт, а дети останутся живы... А Марк Антоний отправился к Максиму и попросил денег взаймы. И Максим закивал поощрительно, как будто долго ждал этой просьбы и наконец дождался, и охотно дал деньги. Антоний нанял людей и устроил длинную дамбу вблизи Фароса, и там зажил в жилище, также наскоро построенном... Царица приехала туда навестить его. Они ни в чём друг друга не упрекали. За ужином пили неразбавленное вино. Ирас сидела вместе с ними и тоже много пила. Потом явились по приказанию Антония музыканты. Толстый сириец в красной рубахе бил яростно в бубен, пожилой македонец дул, раздувая щёки, в трубку, прикреплённую к бесформенному козьему меху. Флейты взвивали к потолку острые писки. Марк заплясал, и ноги его виделись Маргарите длинными... Ирас убежала и вернулась в узких косматых штанах. Со своей чёлкой, разметавшейся на лбу, с этими нависшими бровями, — странное существо, девочка-брат навеки... Она танцевала, вскидывая ноги в косматых штанинах, и смеялась громко... Маргарита сидела на полу, на кожаной подушке, поводила головой из стороны в сторону и приподняв руки, согнутые в локтях, вертела растопыренными пальцами, красные шёлковые рукава широкие скатились к подмышкам. Она отяжелела от выпитого вина, улыбка не сходила с её лица... Здесь в зале она и заснула одоленная головокружением, и рот липкий от вина, и всхрапывала и попукивала во сне... А в полдень завтракали усталые... Но царица и Ирас вернулись во дворец ближе к вечеру...

Она могла бы пить еженощно, и спокойно, крепко засыпать, и уже и ни о чём не думать, но нельзя было позволить себе такое. Надо было размышлять о своих детях, о смерти... Это всё ещё были абстрактные размышления... Вместе с Ирас, с головой закутавшись в тёмные плащи, отправились на кладбище, туда, где Маргарита ещё дитятей побывала в сопровождении дяди Костю... Здесь, в садах вокруг старого храма Анубиса, шакалоголового главы царства мёртвых, здесь, в тени пальмовых деревьев, под кипарисами высокими... Земля смерти, земля для мёртвых... Ирас что-то говорила тихим голосом, о Гермесе крылатом, стремглав несущем души умерших в обитель Аида; о лодочнике Хароне, перевозящем души умерших в своём челноке, и ещё — об Эпикуре, об Эпикуре... И ночами возможно было сравнивать греческий Аид с египетской загробной жизнью... Что лучше? Плыть в утлом челноке Харона, или пусть шакалоголовый Анубис, крепко ухватив за руку, подведёт меня, то есть мою душу, одетую в белое, желтоватое льняное платье, подведёт к весам, на которых взвесят преступления моего сердца... И подземный львиноголовый демон пожрёт мою душу... Всё это приготовление мумии, когда потрошат мёртвое тело, и набивают, и смачивают, и пропитывают... Маргарита всегда боялась этого старого папируса, испещрённого иероглифами, составляющими ту самую «Книгу мёртвых»... Изображения странных фигурок слагались в гимны старинным египетским божествам, прославляя Ра и Исиду, хитро сплетаясь в изложении путей умерших...

Сердце твоё невредимо, о, Осирис!

Чело твоё невредимо, о, Осирис!

Сердце твоё предовольно, о, Осирис!

Горло твоё сильно и здраво, о, Осирис!.. [92]

Старинные и непонятные словеса... Нет, лучше пусть Ирас наполняет мои уши, рассуждая о своём Пифагорействе-гиперборействе... А вдруг я ещё долго проживу? Я хочу видеть моих детей совсем взрослыми...

Оставались какие-то считанные дни... А что после? Что после этих считанных дней?.. И она проводила эти дни, светлые жаркие дни, со своими детьми. Антос, её шестнадцатилетний сын, её взрослый мальчик, был с нею так учтив и предупредителен, и ни о чём не спрашивал, и младшие не спрашивали... Мать боялась, вдруг они спросят её о незадавшемся бегстве... А они не спрашивали... Её прекрасные дети!.. Гуляли вместе в садах дворцовых, выходили на какие-то совсем неведомые тропки, переговаривались, смеялись друг с другом... Тула обнимала её за пояс, прижималась к матери... Садились на траву, и мать смотрела на них радостно и будто удивлённо, зелёными своими глазами, а веки припухшие и покрасневшие, и говорила:

— Хотите, я сейчас заставлю вас смеяться?..

И все прикрывали рты ладошками, наложив ладошку на ладошку, а глаза уже смеялись...

— Сейчас, — говорила она, — сейчас будете смеяться... — И поднимала указательный палец, и делала очень серьёзное лицо... — Один... два... три... Смейтесь!..

И все вместе смеялись наперегонки...

Она перебирала свои старые, давние записи о детях, писала новые... Она писала для себя, и трудно было разобрать её греческие слова и даже и трудно было понять последовательность записей...

«...Ифис играет с котёнком Тигуром... Ифис и Хурмас бегают и зовут друг друга... «Дай руку!» — говорит Хурмас. Ифис серьёзно дал ему руку, и они взбираются по ступенькам... Ифис подражает Хурмасу, очень старается кинуть мяч подальше. Но, кажется, действия Ифиса спокойней и обстоятельней... Ласковая Тула прижимается щёчкой... А Хурмас с трудом рассуждает, но много думает. По тому как запинается, заметно, не знает, какую мысль выбрать, чтоб рассказать мне... Хурмас взбирается на дерево... Слова моих записей прибегают ко мне, как будто гуси, павлины или утки. А я сыплю им пшено... Туле так нравятся павлины; так восторженно улыбается она, когда смотрит на них... Я приказала насыпать под пальмами песок чистый. Ифис, Тула и Хурмас играют на песчаной горе. Детям так просторно в старом дворцовом саду. Смотрю, любуюсь на их шнырянье в песке или на дорожках, на их игру в охотников... Тигур ест из миски... Тула подбрасывает и ловит шерстяную толстую игрушку — чёрную собаку... Голова Тигура просунулась в дверь, он, как маленький домашний дух, подымает свой хвост и ходит медленно и величаво... Дети на берегу пруда, лотосы на воде... Хармиана пришла, за ней рабыня-негритянка несёт на подносе белые лепёшки, цветные плоды и сушёные блестящие рыбы... Дети обсасывают медовое печенье, попутно Тула и Хурмас беседуют о чём-то. Они далеко от меня, и я не могу слышать их... Мы все взобрались на гору и видели далёкую газель, а потом прибежала ещё одна газель, и они бегали вдали. И огромные воинственные пчёлы с насаженным на спицу туловом пугали Тулу своей воинственной упругостью. И мы побежали и видели дохлую стрекозу, как будто стеклянную, и много муравьёв. А в полдень — очень вкусная ячменная каша... Мы укрывались от зноя в тени пальм... Дети устроили состязания. Тула стеснялась, но всё равно танцевала и вертела руками над головой. Ифис и Хурмас кидали мяч и прыгали со ступенек. Большой Антос пролезал под столом, как будто маленький, и все остальные — за ним следом... Я хожу по кромке горы в красивой юбке лёгкой, похожей на ту, пышную и лёгкую, светлую коричневую, что надета на богине старинной гологрудой, на одном изображении на пластинке слоновой кости, богиня улыбается и кормит, протянув обе руки с пучками травяными, двух козлов, вскочивших на задние ноги. И много колючек изодрали подол моей пышно-красивой юбки, и они повисли на моей красивой юбке раскинутыми жёлтыми звёздами. Так красиво слезать с камней и видеть сквозь узоры юбки ящериц и листья и точечки земли. И наступать на подол и путаться. И подол хватает мои босые пятки, я — как мотылёк, запутавшийся в лёгкой сквозистой ткани занавески на окне. Я затеваю игры с моей юбкой. Дети плещутся в пруду и плещут на берег в меня воду горстями и злодейски превращают юбку в цветок пиона, что в ливень превращается в унылое и мокрое созданье. Эта юбка состоит из двух частей: нижняя чёрная сквозистая, верхняя шёлково-прозрачная. И сохнет лохмотьями. И дети играют, будто я — нищая рыбачка... С ложки сама кормила Ифиса и Хурмаса, запихивала кашку в их рты, послушно и широко раскрытые... Держала на коленях Тулу, качалась с ней на качелях, доска выкрашена серебряной краской... Лепили с Тулой из глины мягкой человечков коричневых. Спускались в кладовую. Хурмас любит всё большое, его обрадовал огромный кувшин. Потом с Тулой слепили мы верблюда и оленя. И платьице Тулы бело-голубое. Сплела ей венок из лиловых цветов. Ночью осталась в её комнате, сидела на постели, держала её за ручку, тонкую, рассказывала длинную заплетённую сказку. А на пороге стоял сверчок, он пел нам, пока я рассказывала, а потом я велела ему уйти, и он, ночное насекомое, исчез, ушёл... Строили шалаш из пальмовых ветвей, и ветви падали, не держались, и мы ели среди разбросанных ветвей на траве лепёшки с мёдом... Мы вышли к мутно-коричневому ручью, похожему на маленький Нил, когда он, ставши красным, затопляет все прибрежные долины. А камешки гладкие, и зелёные горки, и небо в такой россыпи облачков... Рисовали на остраках. Антос нарисовал такими лёгкими линиями писца с табличкой... Антил приехал с дамбы от отца... Бродила со старшими мальчиками, с Антосом и Антилом. Говорили об охотничьих собаках. Вышли к инжирным деревьям. И вдруг закапал дождь... Максим принёс мне послание Иродоса; царь спрашивает, велика ли опасность. Я ответила, что не знаю, что в саду на кусте разбрелись маленькие синие колокольчики, что ещё я видела какие-то розовые побеги... Пришёл Ифис в зелёном коротком хитоне, а на голове — красная круглая шапочка; он похож на цветок... А луна была похожа на раздавленный красный пирог... Рассказывала детям длинную сказку, гуляли в роще. Антос прятался в кустах и дудел в дудку, а Хурмас говорил Туле, что это дикий кабан. Испугался только Ифис, и тогда Антос выбежал из кустов и плясал перед ним... Хурмас, как улитка, лежит внизу, у подножья холма, уснул лицом вниз, в зелёном хитоне... Ифис дразнил Тигура... Я гуляла с Тулой, мы вдруг увидели огромные розовые цветы. Выпала роса, и мы промочили ноги, мы побежали и распугивали, как шершавых гусениц, цветы с их плотными волосатыми стебельками... Тула бегала за Ифисом с холмика на холмик, а он убегал от неё... Земля твёрдая, как панцирь черепахи, и в ней затоптанные голубые цветы... Ирас принесла зайчонка, но Ифис испугался и не хотел, чтобы его рукой гладили зайчонка по спинке. И громко кричал мне: «Отпусти! Отпусти!» И мы отпустили зайчонка. И я позвала Антоса, и мы гуляли втроём — Ифис, Антос и я. Видели очень густую траву под маслиной. Ифис ползал по склону в рассыпчатом песке... С Тулой играли в куклы, я и Тула. Две большие деревянные куклы, у них руки и ноги не двигаются, потому что куклы вырезаны из цельного дерева. Куклы одеты, как старинные фараоны, и на головы нахлобучены большие парики. Я подарила Туле новую куклу, гречанку, восковую, с розовыми щеками. Руки её прикреплены на маленьких гвоздиках, а ноги сами болтаются. Тула баюкает куклу и укладывает в кроватку из слоновой кости. И мне вдруг кажется, что с этой кукольной кроваткой когда-то играли мы — я и Кама. Хармиана соткала для новой куклы три маленьких туники. Тула говорит серьёзно, что новая кукла не должна гулять на солнце, ведь воск может растаять... Мы натянули в комнате бечёвку, от ножки одного стула к ножке стола, я водила новую куклу, как будто она акробатка, идущая по канату. Дети хлопали в ладоши... Снова игры в песке. Ифис набирает песок в медную чашку и высыпает себе на грудь. И вдруг прибежал Антос и прыгнул к Ифису. Ифис кинулся бежать, Антос полетел за ним, догнал и схватил на руки... Вечером лепили из глины крылатых змей... Я стояла на берегу. Тихое место, безлюдное, пустынное. Антос купался. Медузы в белой пене кусали его в грудь, ветер не давал ему подплыть к берегу моря. Антос боролся с водой бурной, а медузы наползли ему на плечи и потом остались красные пятна. Я кричала ему, и после бранила его. Он ни о чём не спрашивает меня... Ночью оставалась с Ифисом. Он не хотел спать, а хотел бегать по ступенькам. Нарочно написал на пол, я позвала негритянку и приказала вытереть. Ифис успел выскочить в открытую дверь. Негритянка долго за ним гонялась, принесла его ко мне и уложила рядом со мной. Я дала ему два маленьких медовых печенья, скоро он заснул... Этот спасительный мешочек с печеньями часто помогает угомонить Ифиса...

Тула играла в такую игру, как будто она — птица, и кружилась, раскинув тонкие руки... В другом пруду мы видели красивых рыб... Антос играет в мяч с Антилом... На закате гуляла с Ифисом после дождя. Он нарочно наступал босыми ножками в грязь, а потом я сама отмывала его ножки в садовом фонтане... Мы ходили среди многих трав, иногда я брала Ифиса на руки, чтобы он не очень уставал. А потом я снова опускала его на землю, и он бежал вперёд и пальчиками рук мял цветам носы и клювы. И большие волнистые и полосатые и копьевидные растения качались перед нами и вокруг нас... Идёт дождь, учу Ифиса греческим буквам, как писать их, — угольком на дощечке... Утром ели маслинки чёрные и яичницу... Сидели под высокими пальмами, я произнесла первую фразу сказки, Антос придумал вторую, Антил — третью, за ними — Тула, Хурмас и даже Ифис! И заплеталась эта странная сказка... И Антос купал Ифиса в теплом пруду...» [93]

* * *

Вдруг ей хотелось броситься... Но к кому?!.. Отчаянно просить совета, впериться отчаянными глазами, умолять взглядом... И чтобы научили её, наставили... Кто? Антоний? Максим? Хармиана? Ирас? Антос? Иродос в письме?.. Нет, никто не мог дать ей совет, хотя происходящее касалось всех, так или иначе касалось!.. И с ней никто не советовался. Цезарь Октавиан отправился в Сирию, его легионы достигли Пелузия и гарнизон, поставленный в Пелузии Антонием, сдался без даже и попытки сопротивления! Цезарь послал Корнелия Галла вперёд и тот принял ещё четыре легиона Антония, размещённых близ Кирены и также сдавшихся без боя. Затем Корнелию Галлу сдался Паретоний, первый город Египта со стороны Ливии...

Войска Цезаря наступали. Но Марк Антоний не хотел сдаваться по доброй воле. Он выпустил против Цезаря Октавиана конные отряды египетских римлян и проиграл сражение. Но ведь возможна была ещё одна попытка морского боя!.. На рассвете, в секстилиевы календы, то есть 1 августа 30 года до нашей эры, Антоний для инспекции кораблей, которые ещё оставались в его распоряжении, спустился в порт. И узнал, что все оставшиеся корабли, то есть все моряки и гребцы, перешли на сторону Цезаря! Марк Антоний вернулся в своё жилище на дамбу...

Клеопатра уже понимала совершенно ясно, что Александрия, её город, её неразделённая любовь, её Александрия, отдаст себя Цезарю Октавиану, даже и не помыслив о возможности сопротивления! Она знала, что ей самой остаются лишь два варианта дальнейшей жизни, то есть один из этих вариантов являлся, в сущности, её смертью, а другой... другой в каком-то конечном итоге должен был привести её также к смерти!.. Она уже могла спокойно предаться бездействию, играть с детьми, читать, сочинять стихи. Она вдруг вспомнила о своей недостроенной усыпальнице близ нового храма Исиды. Она приказала отнести туда из царских кладовых золотые и серебряные украшения, жемчуг, чёрное дерево и слоновую кость... Утром она намеревалась запереться вместе с детьми в святилище. Но выйдя в коридор своих покоев, она увидела, что караульных воинов больше, чем обычно... Она мгновенно вспомнила детство, прибытие отца... Только лица этих воинов не могла припомнить, она всегда плохо запоминала лица своих слуг, наёмных стражей, рабов... Во рту внезапно страшно пересохло...

— Октавиан в Александрии? — спросила она, хрипя голосом... Но ведь Октавиан ещё никак не мог добраться до Александрии! В лучшем случае дня через три!..

Ей отвечали, что нет, Цезарь ещё не добрался до столицы Египта...

— Кто велел заключить меня под стражу? Кто правит городом? — спрашивала она хрипло. Ей не отвечали, только велели ей вернуться в её покои; учтиво приказали; даже можно было сказать, что попросили!.. И она, в свою очередь, попросила; не приказала, а попросила в отчаянии хрипящем, чтобы её детей привели к ней!.. И тогда начальник караула снова попросил её вернуться в её покои. И она вернулась и сидела в спальне. Давно, в детстве, уже было такое. Но теперь ей не на что надеяться... Лишь бы дети остались живы!..

К ней никого не пускали. Вооружённые стражники приносили ей пищу, ячменную кашу, лепёшки, лук, пиво. Она ни о чём не спрашивала. Ей не давали воды для умывания. Только один раз охватило её в её заточении бессмысленное отчаяние, и она разбила о стену ночной горшок. Теперь она мочилась и испражнялась в ванной комнате на пол. В её покоях отвратительно пахло. Но всё равно ведь никто не входил туда. Стражники отдавали ей еду подле большой двери...

Через три дня начальник стражей вдруг сказал ей, что Максим Александриу просит её об аудиенции. Её рот скривился в усмешке. Она стояла в несвежей одежде, волосы нечёсаные, почти седые, отёчное лицо с коричневым круглым наростом на щеке, запёкшиеся губы...

— Я буду говорить с ним, — сказала она. — Прикажите рабыням привести в должный порядок мои покои. Допустите ко мне Хармиану и Ирас, пусть они вымоют меня и оденут...

К её удивлению, старший стражник отвечал, что даст ей ответ через некоторое время...

Спустя час рабыни уже суетились в этих личных покоях царицы, а Ирас и Хармиана усердно занялись её туалетом. Ещё через два часа Клеопатра принимала Максима в малой приёмной зале. Она сидела в кресле, положив руки на подлокотники. Он стоял перед ней. По выражению его лица она поняла тотчас, как же она изменилась!.. Он старался не смотреть на неё...

— Ты приказал держать меня под арестом? — спросила. Уже привыкла к этому хрипению своего голоса.

Он отвечал спокойно и стоял перед ней непринуждённо.

— Царица, я не знал, как возможно иначе сохранить твою жизнь...

Она ощутила, что не владеет своим лицом. Попыталась представить себе выражение своего лица, не смогла. Не могла спросить о детях, не могла произнести даже это слово — «дети»!.. Он сам догадался и ответил на невысказанный вопрос:

— Твои дети живы, царица. Их покои охраняются...

— Что я должна делать? — спросила она. — Ведь ты правишь городом, правда?.. — Она услышала свой голос таким странно-хрипло-язвительным. Но ведь она не хотела говорить язвительно, это выходило помимо её воли!..

— Цезарь у ворот Александрии. Он приказал передать тебе, что начнёт с тобой переговоры только после смерти Марка Антония!

— Зачем ему переговоры со мной? Пусть он оставит в живых моих детей!..

— Он сказал, что детям не грозит опасность.

— Если он хочет казнить Антония, как я могу помешать!..

Максим сделал шаг к её креслу:

— Царица! Цезарь Октавиан вовсе не хочет казни своего давнего друга! Антоний знает и хочет увидеть тебя...

— Нет!.. Нет!.. — Она встала в волнении и снова опустилась в кресло, села тяжело. — Пусть Антоний уезжает в Рим, в Афины, мне всё равно...

— Царица! Я должен открыть тебе важное! Ты должна увидеть Марка Антония! Он скоро умрёт! Он вонзил меч себе в живот. Это очень тяжёлое, мучительное ранение. Ты должна увидеть его!..

Она снова встала, растерялась, задохнулась, быстро сошла по двум ступенькам:

— Куда мне идти?.. — Вдруг ощутила сильную слабость и схватила Максима за локоть. Он поддержал её...

Максим вёл её, она плакала почти громко... Не узнавала знакомых коридоров... Лицо её покраснело и морщилось от горького плача...

Сначала она увидела кровь, обильную, из-под повязки, наложенной наспех... Она упала на колени, колени ударились о пол, больно... Поползла... Открыл серые глаза, смотрел на неё, хмыкнул как-то странно, вдруг улыбнулся, как улыбался ей, когда она была красива, а он любил её!.. Или простая предсмертная гримаса рта?.. Глаза его закрылись, круглые щёки как-то вдруг втянулись... Но лицо будто продолжало улыбаться... Это было... плыли по Нилу на простой барке... Остановились в прибрежной гостинице, ели пареный горох, пирожки с мёдом, пили вино пальмовое, спали под холодным лёгким покрывалом... Она записывала одно своё новое стихотворение, а он стоял и заглядывал через её плечо, смотрел на папирус и улыбался, глаза его искали ошибки, неточности. Большая река без истоков разлилась... Он ведь... он... У неё больше никого нет, кроме него!.. Наверное, она никогда не увидит своих детей!.. Только у неё и есть, что этот мертвец!.. И ещё Ирас и Хармиана... И она не удивилась, когда осознала их присутствие... Мои родные!.. Вы — родные мои... Склонялись... порывисто целовали её руки и колени... А его губы такие были холодные, как у Юлия Цезаря когда-то... Очень страшно целовать мёртвые губы, они ведь и не твёрдые, а вот страшные какие-то... У меня ведь нет ни города моего, ни власти... От плача горького тряслись жирные отвисшие груди, дурно стянутые грудной повязкой-поясом; задрожали плечи, давно опустившиеся покато, будто под тяготой прожитых лет...

...судьбу, которая к тебе переменилась,

дела, которые не удались, мечты,

которые обманом обернулись,

оплакивать не вздумай понапрасну.

Давно готовый ко всему, отважный,

прощайся с Александрией, она уходит.

И главное — не обманись, не убеди

себя, что это сон, ошибка слуха,

к пустым надеждам зря не снисходи.

Давно готовый ко всему, отважный... [94]

Маргарита подняла голову, стояла на четвереньках, увидела вдруг свои окровавленные руки... Это была кровь из его живота, из его внутренностей!.. Рвотный комок дрогнул в горле краткой судорогой. Пару мгновений она была сосредоточена лишь на усилии подавить рвоту. Она увидела над головой какие-то кирпичные своды и попыталась понять, где она. Её всё же не вырвало и это было хорошо. Она вспомнила о стёклышках Марка Антония и зашарила мокрыми от его крови пальцами по гладкости пола... Спутанные волосы повисли, кончики слабо щекотали тыльные стороны одутловатых ладоней...

Она не помнила, как её отвели вновь в её покои. Она долго спала, а когда проснулась, голова уже была ясная. Ирас тихо сидела на тонконогом греческом стуле подле ложа царицы. Маргарита помнила всё, что произошло. Приподнялась, тяжело приподняла непослушное тело, ткнула в подушку локоть, встретила грустный взгляд Ирас, непривычно мягкий.

— Он умер, — произнесла Маргарита беспомощно.

— Тебе разрешено похоронить его, — сказала Ирас, глядя неотрывно и печально. А сказала кратко и деловито.

Маргарита заплакала тихо, снова легла — лицом в подушку. Но плакала недолго. Села на ложе, спустила ноги на ковёр, велела Ирас позвать рабынь. Её вымыли, одели. Поднесли ручное зеркало. Рассматривала равнодушно своё ненакрашенное отёчное лицо. Ирас не отходила от неё.

— Как хоронить его? — обратилась к своей Ирас задумчиво, а голос сделался тихим.

— Цезарь Октавиан уже распорядился о соблюдении римских обрядов... — Ирас будто не знала, что скажет в ответ царица. Но Маргарита сделала движение головой, соглашалась. Её гладкие волосы, почти седые, были причёсаны аккуратно, и когда она склонила голову, ясно увидела Ирас узел на затылке и тонкую ниточку пробора...

— Дети?.. — Маргарита смотрела на Ирас с тихим отчаянием в глазах.

Ирас отвечала, что дети в безопасности.

— Максим взял Тулу в свой дом, ему позволили...

— Зачем? — вяло спросила царица. — Это совершенно не нужно, чтобы из моей дочери сделали иудейку! Уж лучше пусть она станет римлянкой, ведь её отец римлянин...

— Если Максим так поступил, стало быть, так надо! — Ирас произнесла сердито.

— Ладно. Куда я должна идти? Где он? — Голос Маргариты слёзно задрожал...

* * *

Небольшая зала в покоях, прежде отведённых Антонию, была убрана, как атриум в богатом римском доме в дни оплакивания и погребения знатного римлянина. Мертвец лежал на высоком ложе, убранный, с чистым лицом, в парадной тоге. Его лицо сделалось гладким, будто восковым, усы ему сбрили. Глаза были закрыты и всё лицо представлялось ей таким ласково глядящим и выражающим довольство... В свете зажжённых вокруг катафалка масляных ламп мертвец увиделся Маргарите таким праздничным... Она смотрела на него с детским любопытством, чуть склонив голову к левому плечу. Она то улыбалась улыбкой маленькой девочки, то вдруг покусывала верхнюю губу, бледную и запёкшуюся, и смотрела, смотрела... Она оглянулась по сторонам... Зала была празднично украшена кипарисовыми ветвями, как полагалось по обычаю римлян. Людей было мало. Она никого не могла узнать. Все вдруг сделались незнакомыми. Ирас держала её за руку. Маргарита спокойно думала о стёклышках Марка — дались ей эти стёклышки! — и о том, вложили ли ему в рот монетку для платы Харону... Какой-то незнакомый мужчина произнёс громко:

-— Умер римлянин Марк Антоний. Покойного выносят из дома. Все, кто пожелают, пусть идут следом!..

Рабы подняли катафалк. Она не сразу поняла, что ведь ложе, на котором лежал мертвец, было катафалком. Она поняла, что его уносят, навсегда уносят! Она выдернула свою руку из руки Ирас и быстро пошла к последнему ложу мертвеца, к рабам, уже несущим катафалк... Протянула руки, будто хотела остановить... Её рабыни схватили её за руки. Рабы понесли катафалк. Люди, стоявшие в зале, убранном, как атриум, двинулись к широко раскрытым дверям, составляя процессию... Она закричала и заплакала. Рабыни потащили её, отнесли её в её покои. Там она долго кричала, выла, обливалась слезами, отталкивала рабынь... Потом Ирас выгнала всех, даже Хармиану, забилась в угол спальни, сидела, как в детстве далёком, подтянув колени к подбородку, обняв колени руками, обеими руками, глядя сумрачно...

— ...Он!.. Он!.. Ко мне!.. — выкрикивала из последних сил Маргарита...

Потом лежала на постели, задыхалась... Ирас, бесшумно очутившаяся рядом, поила её водой из чашки, поддерживая за спину... Вода проливалась на льняное полотно простыни... Маргарита снова — уже в который раз! — пришла в себя, вздохнула сильно, глубоко; спросила:

— Где похоронили его?

Ирас сказала, что Цезарь Октавиан увезёт пепел, оставшийся после сожжения мёртвого тела, в Рим, в отчизну покойного, чтобы там установить урну в родовом колумбарии семьи покойного...

Маргариту снова умыли и переодели. Старая Хармиана кормила её, как ребёнка, с ложки, жидкой кашей... В недавнем исступлении царица Клеопатра исцарапала ногтями груди и щёки. Теперь ссадины воспалились и та же Хармиана утишала боль различными примочками. Но царица будто и не ощущала боли...

В закрытой повозке и под охраной перевезли её в заброшенный старый дворец Эвергета, на западной окраине города. Её охраняли в повозке незнакомые женщины, стерегли каждый её жест, но она сидела, почти не шевелясь. Она спросила, будут ли с ней Ирас и Хармиана. Ей отвечали, что их везут в другой повозке. Она вздохнула с облегчением. О детях и о Максиме не спросила... Вспомнила, как везли её на свадьбу, на её первую свадьбу, и улыбнулась... Её вынули из повозки, быстро завязали ей глаза. В этом дворце она бывала раза два, в детстве, с Вероникой, Деметрием и Камой. Вероника говорила, что надо бы восстановить этот дворец... Сейчас мельком увидела кирпичные стены, прямоугольную башню... Её повели по ступенькам... наверх... стало быть, в башню... Она ступала медленно, нащупывала ступеньки ногой...

Сняли повязку с глаз. Покои состояли из трёх комнат, прибранных поспешно. Пахло кирпичной пылью. Ирас и Хармиана ждали её. Бросились к ней, целовали её руки и платье. Она отнимала руки и сама целовала Ирас и Хармиану, тыкалась губами в щёки, в лоб... Наконец все трое обнялись крепко...

Маргарита подошла к маленькому окну, но оно было высоко. Пришлось подтащить стул. Теперь в комнате никого не было и она подтащила стул сама, ножки скребли по полу. Тяжело взобралась и посмотрела вниз. Окошко всё же было слишком маленьким для того, чтобы выброситься из него. Далеко внизу шла под уклон дорога проезжая. Было жарко. Она вытянула шею. Римские солдаты играли под навесом в кости. Она видела. Она сразу догадалась, что они стерегут её, охраняют её, чтобы жители города, её города, не ворвались в это заброшенное царское жилище и не убили её, свою последнюю царицу, последнюю правительницу из дома Птолемеев Лагидов. Она догадалась. Но ей уже было всё равно...

Приехал Максим, спокойный, деловитый, моложавый, с этим обычным своим подразумеваемым пожатием плечей; с улыбкой, вдруг растягивающей губы на краткий миг. Посмотрел на неё участливо, отвёл глаза, не разглядывал её. Сказал, что дети в безопасности.

— Царица, друг твоей юности царь Иродос писал о тебе Цезарю Октавиану, просит помиловать тебя и твоих детей!..

— Что мне грозит в лучшем случае? И детям? — Она тяжело вздохнула.

Максим смотрел серьёзно.

— Тебе и детям придётся пройти в триумфальном шествии. Затем тебя и Антоса будут, вероятно, содержать в заточении при каком-нибудь храме. Твоих младших детей, я полагаю, передадут на воспитание в какую-нибудь знатную римскую семью. Возможно, их отдадут Октавии, ведь они дети Антония... Царица, это наилучший из всех возможных вариантов вашей судьбы!..

— А мою Пальмету, мою Тулу, тоже отправят в Рим? — Клеопатра сидела, положив руки на колени, с видом послушания. Сколько раз она вот так сидела в кресле, а он стоял перед ней...

— Я пытаюсь уговорить Цезаря оставить царевну в Александрии и передать на воспитание в какую-нибудь почтенную семью. Её могли бы взять, к примеру, Филот и твоя синдрофиса Полина...

Клеопатра вспомнила свои недавние слова, слова, которые она сказала Ирас, и засмеялась истерически. Максим бросил на неё короткий взгляд жалости...

— Я знаю, — сказала царица, — моя девочка у тебя, в твоём доме. Храни её, прошу тебя! Отдашь её Полине только когда будешь уверен, когда будешь в полной уверенности, что в городе все успокоились!..

Он ничего не ответил на эту её отчаянную просьбу и сказал, что Цезарь Октавиан хочет видеть её. Она посмотрела взволнованно и жалобно:

— Он не приедет неожиданно, ведь правда?..

Максим понимал, что ей не хочется показаться перед Цезарем Октавианом униженной, совсем униженной!.. То есть она всё равно унижена, но чтобы римлянин увидел её совершенно раздавленной, совершенно жалкой... Впрочем, Максим понимал, что она теперь может быть только жалкой, и никакой иной! Но знала ли она?..

— Царица, жди Цезаря Октавиана завтра днём, — сказал Максим. Спокойствие его голоса действовало на неё успокаивающе...

Она ходила по комнате, по своей приёмной, из угла в угол, сжимая пальцы и радуясь тому, что Октавиан приедет только завтра...

На следующий день она встала очень рано, солнце ещё не взошло. Ирас и Хармиана одевали её. Она серьёзно задумалась, стоит ли подрумянить щёки, подвести глаза...

— Нет, — сказала вслух серьёзно. И совсем чуть-чуть подкрасила губы.

В тёмно-коричневом платье шёлковом, достаточно широком, чтобы не выглядеть жирной, она показалась себе вдруг очень странной. Волосы были убраны как всегда, по-гречески. Шею и грудь прикрыло ожерелье из крупных агатов, светло-коричнево-пёстрых. И несмотря на седину и отвисшие щёки, она показалась себе, отражённая в гладкой бронзе ручного зеркала, странной девочкой, даже и не девушкой, а именно девочкой...

В приёмной поставили два кресла. Солнце взошло, медленно нарастала жара. Ирас смотрела в окошко высокое, взобравшись на стул. Маргарита сидела, готовая к встрече с Октавианом. Она уже ни о чём и ни о ком не могла думать, исчезли все мысли. Ожидание не томило её. Она то и дело оглядывала комнату и смотрела на Ирас, замершую в позе напряжения... Вот Ирас спрыгнула на пол... Цезарь Октавиан приехал!..

Она решила не вставать, когда он войдёт в комнату. Но едва она увидела его, такого чужого, чуждого ей, такого в парадной складчатой римской тоге, такого официального, и она вдруг испугалась, взволновалась и поднялась с кресла. И он сделал жест навстречу ей, выставив обе ладони, потом взмахнул правой рукой и быстро сказал по-латыни, что она может сесть, что ему приятно побеседовать с ней... Он не был похож на своего двоюродного деда, которого она знала так хорошо... Гай Октавиан показался ей молодым, волевым, жёстким... Коротко стриженные кудрявые волосы были светлыми, лоб — высоким, брови — тонкими полумесяцами, глаза — светлыми и холодными, а вот уши были немного оттопыренными и оттого казались очень мальчишескими... Как он смотрел на неё! Что ему изощрённость её интеллекта! Он видит лишь увядшую, постаревшую женщину. И пусть! Она не намеревается покорять его своей уже несуществующей красотой, своей уже несуществующей молодостью. Ей всё равно...

Цезарь Октавиан сел в кресло, одёрнув складки тоги. Только теперь она заметила у двери Селевка, одного из управляющих царскими кладовыми. Она удивилась. Этого человека она даже и не очень хорошо знала, и всегда полагала совершенно незначительной личностью. Но она бы не хотела говорить с Цезарем в присутствии этого Селевка... Однако она не знала, как же ей, пленнице, отослать его...

Октавиан сказал ей какую-то любезность; он видел, как она нервничает, как раздражает её присутствие Селевка... Она не выдержала:

— Цезарь! Зачем здесь этот человек?..

И тотчас она поняла, зачем здесь «этот человек», то есть Селевк! Это всё было нарочно подстроено, чтобы унизить её, раздавить унижением, сделать покорной!..

— Великая царица! — Селевк шагнул от двери. — Я только доложил великому Цезарю о некоторых драгоценностях, которые великая царица приказала спрятать в недостроенном склепе...

Слуга, смотритель чуланов унижал её!.. Она растерялась, уже не владела собой, говорила машинально, сама едва понимала свои слова:

— Я... я только хотела подарить Ливии, преподнести от меня... — И вдруг она вскочила с кресла и почти завизжала, кинувшись к Селевку: — Великий Цезарь удостоил меня беседой, а ты, подлец, смеешь!.. — Она вытянула руки вперёд, бросилась, как слепая... Селевк попятился, отскочил, выбежал за дверь, дверь хлопнула... Царица всё ещё перебирала пальцами в воздухе. Пальцы её были скрючены, растопырены, она несомненно хотела исцарапать лицо и шею Селевка...

— Сядь, великая царица, — сказал Цезарь, — право, это ничтожество не стоит твоего гнева!..

Сломленная, раздавленная, предельно униженная, она, всё ещё как слепая, вернулась на своё кресло...

Октавиан улыбался. Он видел её седые волосы; под ожерельем, сбившимся, он разглядел заживающие ссадины. Женщина, тело которой состарилось, уже не являлась для него человеческим существом! Её острый ум, тонкость её чувств?.. Он всё это уже сломал, раздавил! Он уже сумел всеми своими действиями, такими мужскими, превратить её в глупую старуху!.. И теперь он сказал ей, в сущности, то же, что говорил ей Максим... Её увезут из этого города, из её города, из её Александрии, из этого её любимого, её единственного города, из города, который она любила и любит такою неразделённой любовью!.. И её привезут в Рим и поведут в триумфальной процессии, и она пойдёт, закованная в кандалы!.. Ведь Арсиноя, её Кама шла... И выбора нет!.. А после триумфа Цезаря Октавиана её сошлют куда-нибудь, в какую-нибудь храмовую тюрьму, как Арсиною, её Каму сослали в Эфес! Её будут угнетать, мучить, как захотят! Она больше никогда не увидит своих детей. Её первенец, её Антос, её Птолемей Лагид умрёт в заточении! Её младшие дети вырастут римскими прихвостнями... Её будут терзать назиданиями, будут назидательно зудеть, объясняя ей, узнице, что вот, греки должны жить всегда, всегда оставаться в Греции, а не лезть в Египет, в Сирию, где их никогда никто не ждал, где они никому не нужны!.. А македонцы, ведь это тоже такие греки, такие греки, которые ещё хуже, ещё ниже греков!.. Но что она может сделать?! Речь идёт о детях, речь идёт об их жизнях, о том, чтобы они остались живы, хотя бы остались живы!..

Максим ещё несколько раз приезжал. Они сидели друг против друга, и такое прежде бывало, бывало... Он всё понимал. Они понимали друг друга без слов, почти без слов, без многих слов...

— Я не могу!.. — Она мотала головой. — Я боюсь за детей. Их накажут! Рим жесток, их накажут. Я должна выдержать до конца, до самой смерти! Иначе детей накажут!..

И она снова ломала пальцы; и он понимал, о чём она говорит! Она хотела покончить с собой, но она боялась, что Октавиан, раздражённый её самоубийством, замучит её детей!.. И она убеждала себя, что она выдержит, она всё выдержит!.. Ради детей...

И она привыкала к мыслям об унижениях дальнейших, она готовилась быть униженной ещё и ещё...

И если бы это был конец!.. Но это не был конец. Конец пришёл к ней, в её заточение, в старый дворец, в заброшенное жилище Лагидов, пришёл в спокойном обличье Максима... Впрочем, она сразу поняла, что что-то случилось. Она увидела, разглядела его растерянность... Она обхватила голову скрюченными пальцами, задохнулась и не могла закричать...

Максим едва сумел оправдаться перед Цезарем Октавианом. Максим не хотел этого. Максим не предполагал, что эти люди решатся... Если бы знал, если бы предполагал, приказал бы заключить их в тюрьму немедленно!.. А он и не думал об этих людях... Арий, небритый софист в тёмном плаще. Феодор, грек, вольноотпущенник Антония, приставленный к Антилу... Цезарь Октавиан не приказывал заключить сына Антония в тюрьму, не приказывал держать его в дворцовых покоях под домашним арестом... Кто бы мог подумать, что Арий, Феодор и юный Антил сумеют устроить побег!.. И Антос решительно взял с собой младших братьев... И если бы их схватили римляне, римские солдаты!.. Но нет. Их узнали на дороге, на проезжей дороге, александрийцы, и забили насмерть! Всех! Потому что Феодор так и не смог, не сумел уговорить Антоса направиться прямиком в условленное место, где ждала барка. Антос хотел во что бы то ни стало освободить мать!.. И на проезжей дороге, на дороге к старому, заброшенному дворцу Лагидов...

Она спросила пискляво и улыбаясь страшной, старушечьей улыбкой, показывая потемневшие нечищенные зубы, улыбаясь побледневшими губами:

— Все... убиты?..

И вот вошёл ты во всём неизъяснимом

очаровании. В истории немного

осталось по тебе невнятных строк,

но тем свободней я создал тебя в своём воображенье,

сотворил прекрасным, чувствующим глубоко;

моё искусство наделило лик твой

влекущей, совершенною красой.

Я живо так вообразил тебя

вчерашней ночью, что, когда погасла

лампа моя — намеренно дал я догореть ей, -

вообразил я дерзко, как ты входишь в мою келью,

и вот мне мнится, что ты стоишь предо мною,

как стоял ты

перед Александрией, в прах поверженной,

бледный и изнемогший, но совершенный, даже

в скорби

всё ещё надеясь, вдруг да пощадят… [95]

И вдруг она упала на колени перед Максимом, упала тяжело и прорыдала:

— Не отдавай Тулу! Никому не отдавай! Не позволяй увозить её из Александрии! Сделай её иудейкой, но не отдавай её!..

И она что-то говорила невнятно о своём первенце, о прекрасном Антосе, чувствующем глубоко... И снова умоляла не отдавать Тулу!.. И увидела, как потупился Максим, и произнёс тихо, но внятно:

— Я не могу. Ей сохранят жизнь, но её увезут в Рим...

И пришло счастливое беспамятство, наконец-то пришло. Маргарита потеряла сознание.

* * *

Легенда, запечатлённая, в частности, Плутархом, рассказывает о самоубийстве Клеопатры, которая приложила к своей груди змею, нильского аспида, и была ужалена насмерть, а затем та же змея ужалила верных прислужниц последней египетской царицы, Хармиану и Ирас. Причины возникновения этой легенды, собственно, понятны. Египтяне и греки видели в змее воплощение мудрости. Клеопатра склонялась перед статуей Исиды, одетой в платье гречанки и протянувшей вперёд руку, обвитую змеёй. Это была новая, уже греко-египетская, в будущем — греко-римская Исида... Исида и сама могла явиться в облике змеи... И если змея ужалила царицу насмерть, значит, царица уже была лишена покровительства Исиды!..

Но на самом деле не было никакой змеи, а было проще и страшнее. Когда Максим уехал, Ирас обняла её крепко-крепко. Ирас оставалась прежней, быстрой и острой...

— ...Теперь можно!.. — шептала Маргарита. — Ведь теперь можно!.. Тулу не обидят! — убеждала себя...

Ирас сказала, что видела в окно, в то высокое окошко, толпу...

— Но ведь нас не выпустят, — проговорила Маргарита доверчиво...

Но Ирас оставалась собою. Глаза блестели из-под нависших бровей. Вдруг схватила Маргариту за руку, цепко, почти тащила... В умывальной комнате, где подле таза поставлен был кувшин с надколотым горлышком, Ирас, торжествующая молча, блестящая глазами и золотыми с красными камешками подвесками в ушах и в ноздре, показала Маргарите нишу, совсем небольшую; дверца была заклеена плотной, выцветшей от времени материей, коричневато-пёстрой тканью... Ловко, но всё же с усилием, Ирас отодрала ткань... Время, почти обесцветившее эту ткань, плотно сжало створки маленькой двери. Ирас раскрыла их с натугой, сломала ноготь и выбранилась коротко... Маргарита заглядывала в эту распахнувшуюся затхлую темноту, слегка нагибаясь и с внезапной робостью... Одно мгновение удивлялась несколько смутно своей слабости, отяжелелости... Пыталась припомнить, восстановить давние ощущения быстроты ног, лёгкости тела... Нет... Ирас протискивалась в затхлую темноту... Маргарита протянула вперёд правую руку, неуверенно... Так и застыла с протянутой рукой, стояла, неуклюжая, руку не опускала... Рука заныла... Время двигалось неуклюже... В затхлой темноте постукивали подошвы босых ног Ирас и руки её ударялись о какие-то выступы, должно быть... Показались голова и руки Ирас. Выставилось колено загорелое. Ирас прыгнула на пол перед Маргаритой. Короткий хитон Ирас, ноги, руки, волосы и щёки — всё обсыпалось кирпичной пылью... Ирас улыбалась, довольная... Оказалось возможно пробраться на узкую лесенку и очутиться на крыше, а оттуда ещё одна, боковая лестница ведёт в коридор с обрушенными сводами, но можно пробраться в заброшенный сад, и уже оттуда — прямиком на дорогу!..

Они быстро переодевались, помогали друг дружке умываться, как в детстве. Через комнату спала старая Хармиана, храпела во сне. Они быстро двигались, как в детстве, и смеялись, и прикрывали ладошками губы...

— Подожди! — прошептала Ирас. На цыпочках пробежала в комнату, где храпела старая Хармиана, и быстро вынула из своего сундучка флакончик из толстого синего стекла... Отложила на постель стеклянную пробку, прибежала к Маргарите, быстро глотнула из флакона и быстрым-быстрым жестом протянула флакон Маргарите... Надо было торопиться, надо было всё сделать быстро!.. Маргарита ощутила во рту тошнотворную сладость, но проглотила, выпила старательно, опять же — по-детски... Сжала губы, снова распустила...

— Что за гадость? — спросила.

— Аконит, мёд, корица! — Ирас торжествовала.

Они оделись в самые простые платья. Ирас прибрала волосы отросшие в узел на затылке. Оделись в тёмно-синие узорные... Маргарита посмотрела на Ирас и приложила ладони к вискам:

— Голова кружится!.. — протянула радостно...

— Быстрее!.. — сказала Ирас и взяла её за руку...

Протискивалась вслед за Ирас, вслед за своей самой верной!.. Совсем не было страшно, только надо было торопиться, торопиться!.. По ступенькам выщербленным... вверх... вверх... задыхаясь... задыхаясь... Какие-то противные низкие своды... Вот будет смешно, если на нас рухнут кирпичи!.. А я хочу не так, не так, не под кирпичами!.. А если... Приостановилась, но Ирас тянула её за руку...

— Ирас!.. Ты... лучше вернись, я пойду одна!..

Как могла Ирас ответить? Только так, как ответила!..

— Надо бежать быстро! Я тебе давно говорила о бегстве, ты должна помнить! Только быстро, быстро!.. Ещё немного терпения и — свобода!..

О какой свободе сказала Ирас, Маргарита знала!.. Голова кружилась. Маргарита подумала, что зрачки расширяются... Ей вдруг захотелось к детям; чувство горячего умиления вызвало слёзы... Она сжимала в пальцах левой руки маленькую золотую коробочку, ту самую Тулину копилку... Свобода, о которой говорила Ирас, это была смерть! Они бежали навстречу смерти, никакой другой свободы не нужно было!.. Уже не нужно было!.. Стояли на высокой плоской кровле, держались за руки, как в детстве... Осколки кирпичей ранили босые ступни... Далеко внизу толпа двигалась, шагала решительно, будто единое существо, шагала к заброшенному дворцу Эвергета. Люди её города шли убивать её!.. И пусть!.. Может быть, это и была правда!.. И эта смерть оправдывала всю её жизнь! Так просто!.. Но зачем Ирас...

— Уходи, Ирас! Это моя смерть!..

— Я тоже соскучилась по свободе!..

Толпа приближалась. Уже видно было, можно было различить, увидеть в их руках разбитые статуи царицы... тащили... Маргарита и Ирас сели на кирпичи битые и весело болтали, смеялись...

— ...ты что, хотела подарить Ливии?..

— ...Ну-у!.. Никому я ничего не хотела дарить!.. Этот Селевк, сын собаки!.. Я растерялась, глупости какие-то говорила...

Толпа катилась, приближалась. Шум, гомон... уже слышно...

Маргарита поднялась, ощущая себя лёгкой, как в юности.

— Пошли! — сказала легко Ирас, коснулась руки Ирас... — Послушай, Ирас, а вдруг Хармиана сейчас проснётся? Или ты ей сонного питья подлила в пиво?

— Подлила! — Ирас хмыкнула иронически...

Побежали вниз... детство вспоминалось всё ярче!..

— Не обгоняй меня! — крикнула Маргарита. Ирас послушно отстала... Ступни сочились кровью, но больно не было... Выбежали к толпе. Ирас снова держала Маргариту за руку... Толпа надвинулась колышущейся, неровной живой стеной злых глаз, вскинутых мужских рук, сжатых кулаков, распахнутых кричащих ртов... Они, конечно же, были правы, то есть имели свою правоту, свою правду! Прежде чем потерять навсегда свободу, прежде чем утратить даже и последнюю тень Египта, отдельного Египта, Египта фараонов, Египта Птолемеев, прежде чем навсегда... или почти навсегда... потому что в невозможной дали маячил ведь Египет, возрождённый и другой, но Египет!..[96] но прежде чем... Они должны были отомстить ей!.. Она ведь была последней правительницей, и потому должна была принять на себя мучительную казнь, многие удары, убийственную тяжесть народной мести... В её лицо, в её тело, во всю её выплёвывали непристойные слова... Окружали её шумно, потно, душными мужскими козлиными запахами... Крепко держалась за руку Ирас... Был ужасный шумный удар по голове!.. Мгновенная страшная боль... Подумала, что кровь течёт по лицу... Уже не могла увидеть свою Ирас... Уже не было больно!..

Цезарь Октавиан примчался самолично во главе отряда всадников римских, соскочил с коня... Толпа разбегалась. Никто не был ни ранен, ни раздавлен, ни растоптан. Только два изуродованных женских трупа брошены были на проезжей дороге. Цезарь хмурил молодое лицо и повторял машинально и угрожающе:

— ...Хорошо же!.. Хорошо же!..

Старая армянка быстро бежала к брошенным женским телам; седые космы падали беспорядочно на лицо, толстые отёчные ноги, босые, двигались странно быстро... Хармиана встала над телами. И вдруг распрямилась и громко бросила в лицо римлянину:

— Да! Хорошо!..

Он замолчал, хмурил брови. Она тяжело села в пыль, приоткрыла бесформенно рот, смотрела бессмысленно...

— Уведите её! — Цезарь приказал, не повернув головы, не взглянув на тех, кому приказывал. Два спешившихся конника подняли старуху, подхватили под руки, повели, почти тащили...

Хармиану, впавшую в беспамятство, уложили на войлок под навесом, где ещё недавно играли в кости стражники. Вечером того же дня она умерла, так и не очнувшись; только хрипела прерывисто, и густая, с примесью сукровицы, слюна заливала толстый подбородок и сморщенную шею...

* * *

Спутники Цезаря ожидали его приказа. Собственно, он должен был сказать, приказать что-нибудь о трупах царицы и её приближенной рабыни... Но Цезарь лишь молчал и хмурился. Глядел неотрывно на мёртвые тела... За свою, недолгую ещё жизнь он уже успел увидеть немало мертвецов, и мужчин, и женщин, и детей... Но эти мёртвые изуродованные женщины отчего-то привлекали его взор, и, быть может, и завораживали... Голова Клеопатры отделена была от тела... Он услышал топот быстрых копыт и увидел Максима верхом на неосёдланном светлом коне... Иудей, казалось, не заметил Цезаря Октавиана, бросился с коня, будто летел, падая ничком на мёртвое тело царицы... На несколько мгновений вытянувшись странно, будто на пиршественном ложе, и вытянувшись в пыли горячей, он уже держал, удерживал растопыренными пальцами обеих рук мёртвую голову, её голову... И как-то так быстро поднялся, не выпуская из рук, не отпуская мёртвую голову... Залитая липкой подсыхающей кровью, голова Маргариты смотрела на него одним большим зелено-изумрудным глазом, сильно влажным от слёз... Ресницы слиплись, мокрые от слёз... А другой глаз весь был залит кровью, застыл струпом... И Максим целовал с жадностью этот открытый глаз, будто всё ещё плачущий глаз, плачущий горькими тихими слезами беззащитной беспомощной девочки... Он всегда хотел поцеловать её, только не такую, не мёртвую и почти старую, а юную и очень прелестную... Он всегда хотел... но нельзя было... живую нельзя было!.. Значит, он всегда хотел поцеловать мёртвую? То есть эту мёртвую и, конечно, странную голову?.. Нет, нет, нет!.. Он склонился и бережно положил мёртвую голову к мёртвому телу... Выпрямился, отирал машинально руки, запачкавшиеся кровью, об одежду... Вдруг увидел Цезаря и поклонился... Прочёл ясно во взгляде Октавиана мужское печальное сочувствие...

* * *

Цезарь поручил Максиму устроение похорон царицы. Максим опасался, что горожане не дадут похоронить её останки, осквернят могилу; но всё вышло совершенно иначе. Александрийцы, уже отомстившие за свою наступавшую ясно несвободу, за утрату Египта, желали теперь оплакать эту утрату. Только что бывшая символом поражения, который следует осквернять, Клеопатра, мёртвая, убитая Клеопатра, сделалась символом утраты, и потому её следовало оплакать.

Останки царицы, Ирас, Хармианы и двух сыновей Клеопатры, Антоса и Хурмаса, привели в некоторый порядок и несли через город на открытых носилках. Тела Антила, сына Антония, и Ифиса, младшего сына Антония и Клеопатры, так и не нашли... Множество женщин следовало за этими печальными погребальными носилками. Женщины плакали и причитали, первенствуя в скорбном ритуале. Максим слышал, как они называли Маргариту «несчастной девочкой» и вопрошали громко, слёзно и риторически:

— Куда ты ушла?! Где отныне дом твой?!..

Максим сказал Цезарю, что маленькой Туле, единственному оставшемуся в живых ребёнку царицы, лучше не появляться на похоронах:

— ...сейчас люди настроены совершенно иначе. Они станут требовать, чтобы ты оставил девочку в Александрии...

Но в намерения Цезаря отнюдь не входило оставлять царевну Клеопатру Селену в Александрии. Но он вовсе не хотел пугать девочку. Он даже сам приехал в дом Максима. Хасса, жена Максима, вывела в залу, красиво убранную в честь прибытия столь знатного гостя, маленькую Тулу. Девочка выглядела испуганной и напряжённой. Хасса, держа её за руку, подвела поближе к парадному креслу, на котором сидел римлянин. Октавиан доброжелательно спросил Тулу, учится ли она, нравится ли ей в доме Максима. Цезарь говорил по-гречески, но всё же с заметным акцентом уроженца Италии. Девочка отвечала тихо, что она учится вместе с детьми Максима и Хассы...

— А ты хотела бы приехать погостить ко мне, в Рим? — внезапно спросил Цезарь. И добавил: — Царица, твоя мать, согласна!..

Хасса приподняла и опустила руку, не завершив жест невольного изумления. Дочь Клеопатры серьёзно посмотрела на Цезаря Октавиана и проговорила уже громче:

— Я поеду как заложница? Но мама и Антос будут править в Александрии, да? Отец поедет со мной?..

Цезарь внимательно выслушал её вопросы и отвечал обстоятельно:

— Да, девочка, ты будешь жить в Риме как заложница, но никто не причинит тебе вреда. Твой отец не поедет в Рим, твой отец умер. И ты ведь не хочешь, чтобы твоя мать и твои братья горько плакали, прощаясь с тобой! Потом они приедут в Рим и будут рады увидеть тебя здоровой и весёлой. Но теперь они не могут проститься с тобой, не обижайся на них!..

Девочка молчала, как будто потеряла дар речи...

Хасса приказала рабыням собирать царевну в дорогу. При девочке оставалась одна молодая негритянка, ещё не так давно прислуживавшая царице. Тула очень привязалась к этой чернокожей Глафире и обрадовалась, узнав, что Глафира поедет с ней...

— Ведь Ирас и Хармиана, конечно, останутся в Александрии, при маме... — Девочка вдруг осеклась и посмотрела на Максима, которому говорила эти слова... — Это неправда? — спросила таким вдруг совсем тонким голосом... — Это неправда? Они не умерли? Все не умерли?!..

Максим не произносил ни слова, не утешал осиротевшую царевну. Он молча отдал ей золотую коробочку-копилку, сплющенную, растоптанную многими ногами... Три дня подряд Тула плакала непрерывно. Сидела, поджав под себя ноги, v стены в отведённой ей комнате, то и дело закрывала покрасневшее от плача лицо ладонями, и плакала, плакала... Но в день отплытия она уже не плакала. Глафира хорошо умыла лицо девочки холодной водой, но глаза всё же оставались покрасневшими и припухшими, так много плакала эта девочка!..

* * *

Клеопатру, её сыновей и служанок похоронили на том самом кладбище в садах при святилище Анубиса. Впоследствии эти могилы затерялись и никогда не были найдены. На другой день после погребения Максим пришёл к могиле Маргариты один, принеся с собой маленький кувшин крепкого вина и глиняную расписную чашку. Он налил чашку дополна и выпил залпом, запрокидывая голову. В иудейском погребальном обряде это называлось: выпить чашу утешения... Затем он пролил из кувшина немного вина на могилу и поставил на землю подле свежей могилы кувшин и чашку. Накинул на голову конец плаща в знак скорби и ушёл, не оглянувшись.

Сейчас для вас в моём театре

Пройдёт кино о Клеопатре.

Оно пройдёт куда-то вдаль,

Сверкая мощными шелками.

И золотыми уголками

Расставится в груди печаль

И радость, потому что мы

Умеем танцевать не хуже,

И ночью тосковать о муже,

И пировать среди чумы!..

Она сегодня опустила край молитвенной повязки белой

на лоб, на брови,

и она творит последний свой отчаянный намаз...

Войска, войска... естественно, тоска...

Она была тиранка и поганка.

И потому -

уже почти необозрим -

Ей на вершине молодого танка

Привозит злую справедливость Рим!..

Рим приказал рифмованно и чётко,

чтобы она собою не была!

Но как же ей совсем не быть собою?!..

Она стоит, как разукрашенная ёлка,

разубранная тонкими шарами;

но почему-то жаркий летний день,

и никакой зимы уже не будет!

А только яркий, летний-летний день,

когда уже тоскливо пахнет гарью,

когда горячий дым летит к обрыву,

последний воздух набухает в грудь,

и хочется скорее умереть,

пока ещё возможно умереть свободной...

Уже втоптали в пыль её портреты

Уже разбили статуи...

Тебе-

моя любовь — моя Александрия

мой брат Египет — погребальный воздух

многооконных башен и садов...

Она

влезает, задыхаясь, по ступенькам вверх...

Играют в кости римские солдаты далеко внизу,

храня её небрежно от её людей.

Она стояла на высокой кровле, слёзы

теклись отчаянно из мокрых глаз...

А почему, зачем нельзя быть снова молодой

в балканском городе,

на греческой земле Александрии?!

Зачем не может статься этот мир,

богов красивых многих, статуй пёстрых

с глазами из красивого стекла?!

Зачем не может статься этот мир,

где все танцуют на огромной свадьбе

гетайров Александра с жёнами Востока?!..

Внизу горит её библиотека,

внизу кричит её Александрия,

упавшая в пыли навстречу Риму...

Внизу волнуется такое море...

оно как будто снова Понт Эвксинский!

И снова можно вместе с Александром

пуститься завоёвывать Китай,

а, может, Индию, и прочее ещё,

пусть боги знают, что ещё возможно завоевать

оружьем и людьми...

Великий адмирал Неарх кладёт ладони

на рулевое колесо,

и чёрные глаза

глядят улыбкой взора из-под краба золотого на фуражке

белой...

Где Цезарь? Он не должен умирать.

Ещё вчера он говорил...

А что

он говорил?..

Так хочется не уходиться!

Остаться, статься, быться, биться!

Не умереть, не умирать!..

Так хочется совсем не уходиться!

Так хочется всё время статься, быться!..

Пусть город подползает, как змея, ко мне!..

Извилистые улицы глухие

Змеятся распалёнными людьми.

Убей меня, моя Александрия!

Иди ко мне. И жизнь мою возьми...

Спектакль закончен смертью.

Ложи блещут.

Партер и кресла — всё уже кипит.

В райке нетерпеливо плещут Саша, Костя, Миша, Ваня,

на деревянные сиденья взобрались ногами,

обутыми в красивые ботинки;

стоят и аплодируют в ладони...

А публика показывает пальцем,

с ужасным воплем:

— Посмотрите, это автор! Вот уродка!

Такая у неё ужасная походка!..

Совсем и нет! Я очень хороша!

Я очень хороша, как всё, что вечно,

хотя в определённом смысле — ой! — кромешно,

хотя отчаянно придумано, конешно,

хотя немножечко ужасно бессердечно...

Но так беспечно!

Так красиво, радостно и человечно –

Легенда,

Живопись,

Тоска,

Душа...

* * *

В память о покорении Египта и о победе при Акции, в частности, Цезарь Октавиан приказал чеканить монету с изображением крокодила, так называемый денарий Октавиана Августа 28 года до нашей эры. Египетский бог-крокодил Себек почитался как покровитель Нила. Цезарь Октавиан сделал Египет римской провинцией; сам же Рим спустя три года сделался империей. Цезарь Октавиан был первым императором Римской империи. Один из полководцев Октавиана, Корнелий Галл, назначен был первым префектом Египта; это был образованный человек, друг поэта Вергилия, и сам написавший четыре книги элегий. Максим служил при Корнелии Галле и руководил расчисткой каналов, которую первый префект Египта приказал предпринять для увеличения плодородия пахотных земель. Потомки Максима жили в Александрии много веков. Перед первой мировой войной Рафаил Александриу держал большой галантерейный магазин, у дверей которого было выставлено большое зеркало, то самое, воспетое в стихотворении «Зеркало у входа» Константиносом Кавафисом, часто проходившим мимо магазина Александриу в своём дорогом, но поношенном костюме...

Маленькая Клеопатра Селена с удивительным для ребёнка мужеством прошла в триумфальной процессии, устроенной в Риме в честь победы Цезаря Октавиана над Египтом. Она шла, маленькая и гордая, сжимая в кулачке сплющенную золотую коробочку-копилку. В той же процессии несли изображение убитой царицы. Тулу отдали в дом Октавии, вдовы Антония, воспитавшей девочку в самых строгих правилах. Клеопатра Селена редко появлялась на людях, росла печальной и замкнутой. Когда ей исполнилось семнадцать лет, её выдали замуж за Юбу, темнокожего правителя Нумидии, римской провинции в Северной Африке. Он был сыном последнего царя независимого государства нумидийцев, покорённого Римом. Мальчиком Юба прошёл в триумфальной процессии, подобно Клеопатре Селене. В Риме он получил отличное образование на греческий лад, писал стихи, а также и исторические сочинения. Всю свою жизнь он был известен как утончённый интеллектуал и коллекционер произведений искусства, статуй и ювелирных украшений. Он умер в 23 году нашей эры, вскоре после смерти своей жены. Это был счастливый брак, хотя у них не было детей. Юба хранил верность Риму, держался в стороне от большой политики. Он окружал Клеопатру Селену бережной заботой и роскошью. Тула словно бы оттаяла в этой прекрасной теплице его любви. Она часто рассказывала мужу о своём беспечном детстве в Александрии. Однажды, совершая с мужем плавание по Средиземному морю, она стояла рядом с ним на палубе и говорила, взяв его за руку:

— ...Мне вдруг начинает казаться, будто вот сейчас появится, поплывёт навстречу нам большой египетский корабль! И на палубе я увижу маму. Не царицу Египта, о которой пишут и рассказывают столько чудовищных нелепостей, а мою маму!.. Нет, не Клеопатра, а моя mitera, mana, mama, которая бегала со мною наперегонки в тени высоких пальм и придумывала самые лучшие игры...

И вот оно, темнокожее лицо Юбы Нумидийского, его курчавые чёрные волосы, его щека припадает к этой светло-смуглой щеке Клеопатры Селены, её прямые волосы причёсаны гладко на прямой пробор, сияет посреди гладкой черноты ниточка тонкая... Двое стоят обнявшись на палубе корабля, а вокруг медленными волнами гуляет море, называемое ими Средиземным... Двое стоят, обнявшись, плечо к плечу, щека к щеке... Печальная улыбчивость глаз... И медленно-медленно замирают, превращаются в эту древнюю фреску разных красноватых и коричневых тонов, как будто в «Сатириконе» Феллини... И я сижу в пустом тёмном зале и смотрю, как вдруг угасает, угасает...

Где-то там, за сценой, далеко и глубоко, в гримёрных и одевальных комнатах, мы оставляем совлечённые с наших живых тел, и с наших характеров, с наших душ, уже бесформенные мёртвые груды недавних обличий — наши роли в этом представлении. И совсем несходные с теми, кого мы только что сыграли, изобразили, мы приближаемся, держась за руки, к рампе и называем наши имена вместе с именами тех, чьи роли мы исполнили только что. И вместе с теми, которые не позволяют назвать свои имена, мы танцуем весёлый фригийский танец... Клеопатра-девочка — Марина Пенева, молодая Клеопатра — Антонина Калинина, старая Клеопатра — Фаина Гаврилина, Вероника — София Р., Деметрий — Андрей Гаврилин, Роман Р.; Ирас — Ольгерда Харитонова, Хармиана — Ирина Мотобрывцева, Тамара Мкртичева; Теодот — Данила Давыдов, Потин — Герман Лукомников, Аполлодор — Дмитрий Кузьмин, Арсиноя — Фаина Гаврилина, Марк Антоний — Андрей Мирошкин, Роман Р., Андрей Гаврилин; Марк Туллий Цицерон — Лазарь Шерешевокий, Фульвия — Татьяна Милова, Николай Дамаскин, братья Клеопатры, сыновья Клеопатры — Роман Р., Дмитрий Р.; Максим — Максим Гликин, Полина — Ольга Яблонская, Тула — Фаина Гаврилина, Ганимед — Александр Курлович, Цезарь Октавиан — Сергей Тимофеев...

Мы уже мёртвые, и мы всё равно живые, и мы весело-весело танцуем!..

* * *

До нас дошло совсем немного египетских надписей, в которых упоминается имя царицы Клеопатры VII. Это или надписи на монетах, или надписи, имеющие непосредственное отношение к сложной обрядности культа египетских божеств. Характер этих надписей — совершенно официальный. И тем не менее из них возможно извлечь некоторую полезную информацию. Например, о том, что Марк Антоний не играл в Александрии роль царя, или о том, что Клеопатра не называла своего первенца, старшего сына, Цезарем. Но уже вскоре после гибели Клеопатры началось сотворение мифа о роковой чудовищной женщине, безудержно преданной наслаждениям губительнице мужчин. Клеопатра постепенно становилась олицетворением принципа «jouissance feminine» — своего рода «реализованности женского наслаждения». Причём это самое «наслаждение» неразрывно связывалось с брутальным сексом и смертью... Именно такою Клеопатра предстаёт в текстах Светония, Плутарха, Иосифа Флавия и других писателей поздней античности. Именно в образе «женщины вамп», «роковой авантюристки» Клеопатра укореняется в системе европейской образованности и — предельно мифологизированная — становится — уже в девятнадцатом веке — достоянием массовой культуры.

Впрочем, ещё задолго до наступления девятнадцатого столетия образ Клеопатры интерпретируется в европейской культуре в границах от «благородной героини» до «нарушительницы правил нормальной жизни», то есть фактически правил и законов патриархатного общества, мужской цивилизации. Исполненной благородства и одновременно — страстной «распутницей», роковой «цыганкой» предстаёт Клеопатра в трагедии Шекспира «Антоний и Клеопатра» (1607 г.).

Знание анекдотов о Клеопатре — неизменная принадлежность женской образованности, над которой иронизируют мужчины, получившие «настоящее», не поверхностное образование. Не случайно в незавершённой повести Пушкина «Египетские ночи» общество русских аристократов, собравшееся послушать импровизатора, предполагает дружно, что тема «Клеопатра и её любовники» предложена, конечно же, особой женского пола! К женщинам-читательницам, иронизируя над их представлениями об истории, обращается и французский писатель Теофиль Готье в новелле «Ночь, дарованная Клеопатрой» (1838 г.): «Нашим читательницам, пожалуй, будет любопытно узнать, как была одета царица Клеопатра, вернувшись из храма в Гермонтисе...» Иронически относится к романтизму княжны Зинаиды трезвомыслящий врач Лушин в повести Тургенева «Первая любовь» (1860 г.):

— На что похожи эти облака? — спросила Зинаида и, не дожидаясь нашего ответа, сказала: — Я нахожу, что они похожи на те пурпуровые паруса, которые были на золотом корабле у Клеопатры, когда она ехала навстречу Антонию. Помните, Майданов, вы недавно мне об этом рассказывали?

Все мы, как Полоний в «Гамлете», решили, что облака напоминали именно эти паруса и что лучшего сравнения никто из нас не приищет.

— А сколько лет было тогда Антонию? — спросила Зинаида.

— Уж, наверное, был молодой человек, — заметил Малевский.

— Да, молодой, — уверительно подтвердил Майданов.

— Извините, — воскликнул Лушин, — ему было за сорок лет».

Да и сам «законодатель» европейского романтизма Байрон интерпретирует тему «Клеопатра» с достаточной долей иронии в «Стансах, написанных у Амвракийского залива» (1809 г.):

Я вижу Акциум. Над ним

Луна сияет величаво...

Здесь Египтянке отдал Рим

Своё владычество и славу.

Здесь сотни воинов лежат

На дне лазурного залива.

Здесь был венок героя смят

В угоду женщине красивой...

(Перевод Т. Гнедич.)

Своеобразную квинтэссенцию иронического отношения к представлениям носителей массовой культуры о Клеопатре мы находим в рассказе американского писателя О’Генри (1862-1910) «Негодное правило». Дочь провинциального ресторатора Айлин и её кавалеры ведут «умный» разговор:

— Во все века, мисс Хинкл, — сказал я, — несмотря на то, что у каждого из них была своя поэзия, своя романтика, люди всегда преклонялись перед умом женщины больше, чем перед красотой. Даже, если взять Клеопатру, то мы увидим, что мужчины находили больше очарования в её государственном уме, чем в её наружности.

— Ещё бы, — сказала Айлин. — Я видела её изображение — ну и ничего особенного. У неё был ужасно длинный нос.

— Разрешите мне сказать вам, мисс Айлин, — продолжал я, — что вы напоминаете мне Клеопатру.

— Ну что вы, у меня нос вовсе не такой длинный, — оказала она, широко раскрыв глаза, и изящно коснулась своего точёного носика пухленьким пальчиком.

— То есть, я... я имел в виду, — сказал я, — её умственное превосходство!

— Ах, вот что! — оказала она, и затем я тоже получил свою улыбку, как Бэд и Джекс».

Ближе к концу девятнадцатого столетия назревает необходимость пересмотра «романтического» отношения к египетской царице, почти уже преобразившейся из реального исторического персонажа в легенду, в мифологическую героиню. Немецкий египтолог Георг Эбере (1837-1898), автор исторических романов, выдержанных в так называемом «профессорском» стиле, пытается в своей «Клеопатре» создать образ женщины, матери четверых детей, занимающейся политической деятельностью в условиях конкретной исторической эпохи. Представить Клеопатру конкретным историческим персонажем желает и английский писатель Райдер Хаггард (1856-1925) в романе, который, конечно, также называется по имени царицы — «Клеопатра» — это название уже становится классическим. И наконец, в 1898 году появляется пьеса Бернарда Шоу «Цезарь и Клеопатра», казалось бы, напрочь опрокидывающая все романтические обветшалые штампы. «Роковая авантюристка» Клеопатра оказывается своенравным подростком, а «страстный» Юлий Цезарь — усталым болезненным пожилым человеком...

Тема Клеопатры, превращённой в объект массовой культуры, униженной, оклеветанной, проявлена с особой остротой в стихотворении А. Блока, написанном в 1907 году. Непосредственным поводом для написания стихотворения стало посещение Блоком музея восковых фигур в Петербурге, где в числе прочих экспонатов была выставлена и фигура лежащей Клеопатры, снабжённая специальным механизмом, благодаря действию которого фигура как бы дышала...

Открыт паноптикум печальный

Один, другой и третий год.

Толпою пьяной и нахальной

Спешим: в гробу царица ждёт.

Она лежит в гробу стеклянном,

И не мертва и не жива,

А люди шепчут неустанно

О ней бесстыдные слова.

Она раскинулась лениво –

Навек забыть, навек уснуть:

Змея легко, неторопливо

Ей жалит восковую грудь:

Я сам, позорный и продажный,

С кругами синими у глаз,

Пришёл взглянуть на профиль важный,

На воск, открытый напоказ:

Тебя рассматривает каждый,

Но, если б гроб твой не был пуст,

Я услыхал бы не однажды

Надменный вздох истлевших уст:

«Кадите мне. Цветы рассыпьте.

Я в незапамятных веках

Была царицею в Египте.

Теперь — я воск. Я тлен. Я прах». -

«Царица! Я пленён тобою!

Я был в Египте лишь рабом,

А ныне суждено судьбою

Мне быть поэтом и царём!

Ты видишь ли теперь из гроба,

Что Русь, как Рим, пьяна тобой?

Что я и Цезарь — будем оба

В веках равны перед судьбой? »

Замолк. Смотрю. Она не слышит.

Но грудь колышется едва

И за прозрачной тканью дышит...

И слышу тихие слова:

«Тогда я исторгала грозы,

Теперь исторгну жгучей всех

У пьяного поэта — слёзы,

У пьяной проститутки — смех».

Говоря об образе Клеопатры в литературе, нельзя позабыть и о стихотворениях Константиноса Кавафиса (1863-1933), уроженца Александрии, фактически последнего певца «греческой Александрии», трагически ощущавшего крах эллинистической цивилизации. В 1894 году французский писатель Пьер Луис пишет своеобразный роман в стихах «Песни Билитис», а два года спустя выходит в свет роман Луиса «Афродита». Эти произведения оказали значительное влияние на творчество русских «александрийцев», Константина Вагинова (1899-1934) и Михаила Кузмина (1875-1936), авторов прекрасной тонкой лирики. Волнует воображение литераторов и незавершённая повесть Пушкина «Египетские ночи». В начале двадцатого столетия фантазию Пушкина попытался завершить Валерий Брюсов, а в конце — английский прозаик Д.М. Томас в романе «Арарат».

Достоверные изображения Клеопатры не дошли до нас, позднеантичный историк Плутарх и вовсе не полагал её красавицей, а современная французская писательница, доктор филологических наук Ирэн Фрэн назвала свою книгу о Клеопатре «Неподражаемая», имея в виду скорее интеллектуальные способности и драматические перипетии жизни египетской царицы. Изданная в 1998 году в Париже, книга Ирэн Фрэн, пожалуй, последнее по времени произведение о Клеопатре. Для французской писательницы Клеопатра прежде всего — опытный политик, а также сильная натура, в некотором роде предтеча современных феминисток. Но главное то, что Ирэн Фрэн влюблена в свою героиню так же безоглядно, как были влюблены Шекспир, Шоу, Блок, Пушкин...

Нельзя не сказать и об образе Клеопатры в музыке. Оперное искусство восемнадцатого века, рассчитанное на «бельканто» — «прекрасное пение», постоянно обращалось к античным сюжетам, интерпретируя их, впрочем, достаточно вольно. Клеопатра стала героиней трёх итальянских опер. Композитор Джеминиано Джакомелли (1692-1740) написал оперу «Цезарь в Египте», его соотечественник Анфосси стал автором оперы «Клеопатра». И наконец, Себастьяно Пазолини (1768-1798) создал оперу «Смерть Клеопатры». Но если Клеопатра поёт по-итальянски, то пляшет она... по-русски. В 1900 году А.С. Аренский пишет балет «Ночь в Египте», по мотивам пушкинских «Египетских ночей», а 24 декабря 1965 года в Кишинёве состоялась премьера балета Э.Л. Лазарева «Антоний и Клеопатра», посвящённого четырёхсотлетию со дня рождения Шекспира.

Трудно было ожидать, что самое молодое искусство — кинематограф — останется равнодушным к судьбе египетской царицы! В 1945 году была экранизирована пьеса Бернарда Шоу «Цезарь и Клеопатра». Режиссёром английского фильма выступил Габриэль Паскаль, главные роли исполнили Вивьен Ли, Клод Рейнс, Стюарт Грэйнджер. Фильм «Цезарь и Клеопатра», как многие фильмы, приуроченные к окончанию тяжёлой войны, получился, в сущности, оптимистическим. Юная Клеопатра в исполнении Вивьен Ли излучала радостное чувство надежды на счастливое будущее, что, может быть, не соответствовало ироническому настрою пьесы Шоу, зато было вполне созвучно настроению людей, переживших стшшную войну и выживших!.. А в 1963 году египетская царица снова явилась на киноэкран, на этот раз в одноимённом блокбастере, в «Клеопатре» режиссёра Джозефа Манкевича. Этот дорогостоящий фильм был, по сути, бенефисом Элизабет Тейлор, хотя рядом с ней играли такие отличные актёры, как Ричард Бартон и Рекс Харрисон. Центром роскошного зрелища стала знаменитая кинодива, почти в каждом кадре менявшая великолепные одеяния, скопированные с изображений, найденных в гробнице Тутанхамона. Создатели фильма вернулись к образу «красавицы-вамп», ещё недавно так изящно высмеянному Бернардом Шоу. Даже триумф Цезаря в Риме интерпретировался как... триумф Клеопатры!.. Никто не скажет, что последней правительнице Египта повезло и в фильме Сезара Тодда «Эротические сны Клеопатры» (Италия—Франция, 1996 г.). Марчелло Петрелли, Рита Сильва и прочие добросовестно разыграли на экране нечто наподобие «капустника» в стиле «мягкого порно»... И совсем недавно, в 1999 году, увидел свет англо-американский телесериал «Клеопатра», снятый Франком Роддемом но мотивам романа М. Жорж «Воспоминания о Клеопатре». Клеопатра в исполнении Леонор Варелы выглядит приятной и красивой, а Билли Зэйн и Тимоти Далтон сыграли Цезаря и Антония даже и небесталанно. И, тем не менее, фильм производит впечатление достаточно шаблонное... Что ж! Клеопатра, вечно свободная, ждёт по-прежнему всё новых и новых поэтов, художников, которые снова и снова — каждый на свой лад! — будут воскрешать её...

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ОСНОВНЫХ СОБЫТИЙ ЖИЗНИ КЛЕОПАТРЫ VII

69 г. до н.э. — Рождение Клеопатры.

58 г. до н.э. — Бегство Птолемея XII Авлета, отца Клеопатры, в Рим. В Египте правит старшая сестра Клеопатры, Вероника (Береника).

54 г. до н.э. — Римские войска, возглавляемые Авлом Габинием и Марком Антонием, возвращают трон Птолемею Авлету. Он казнит свою дочь Веронику.

51 г. до н.э. — Смерть Птолемея Авлета. На троне Египта — Клеопатра и её муж-брат Птолемей XIII.

49 г. до н.э. — Клеопатра бежит в Палестину.

48 г. до н.э. — Возвращение Клеопатры в Египет. Гражданская война в Египте. Армия Юлия Цезаря вмешивается в военные действия. Он передаёт трон Клеопатре. Птолемей XIII убит. Младшая сестра Клеопатры, Арсиноя, увезена в Рим, затем заточена в храме Артемиды Эфесской. Цезарь выдаёт Клеопатру замуж за её самого младшего брата, Птолемея XIV.

23 июня 47 г. до н.э. — Рождение первенца Клеопатры, Птолемея XV (Цезариона).

46—44 г. до н.э. — Клеопатра, её муж и сын в Риме. Вероятно, к этому периоду относится смерть мужа Клеопатры.

15 марта 44 г. до н.э. — Смерть Цезаря.

44 —43 г. до н.э. — Клеопатра возвращается в Александрию. Она правит как регент, покамест её сын не достиг совершеннолетия.

41 г. до н.э. — Антоний и Клеопатра встречаются в Киликии.

40 г. до н.э. — Антоний и Клеопатра в Александрии. Антоний возвращается в Рим и женится на Октавии, сестре Цезаря Октавиана.

38 г. до н.э. — Рождение Птолемея Гелиоса и Клеопатры Селены.

37 г. до н.э. — Антоний и Клеопатра встречаются в Антиохии. Антоний начинает войны на Востоке.

36 г. до н.э. — Рождение Птолемея Филадельфа, младшего сына Клеопатры.

34 г. до н.э. — Антоний в Александрии распределяет между своими детьми азиатские территории.

32 г. до н.э. — Рим и Египет начинают войну.

2 сентября 31 г. до н.э. — Битва при Акции.

Лето 30 г. до н.э. — Октавиан захватывает Александрию. Самоубийство Антония. Смерть Клеопатры. Смерть сыновей Клеопатры и Антила, сына Антония от Фульвии. Египет превращён в провинцию Рима.

ОБ АВТОРЕ

ФАИНА ИОНТЕЛЕВНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА) — поэт, прозаик, историк, филолог-славист. Лауреат конкурса «Улов» (Современная русская литература в интернете, весна, 2000 г.); одна из финалистов «Премии Ивана Петровича Белкина» за лучшую повесть 2001 г.; лауреат поэтического фестиваля «Майская поэтическая опера» — 2003 г., первое место в номинации «Лучшая любовная лирика». Автор монографий: «Болгары и мир», «Две династии. Вольные исторические беседы»; сборников стихов: «Зелёная Ткачиха», «Любовная Андреева хрестоматия», «Каникулы, рассказанные для Туве Марики»; романов: «Флейтистка на Часовом холме», «Недолгий век, или Андрей Ярославич», «Судьба турчанки, или Времена империи », «Своеручные записки благородной девицы Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен...», «Семь песен русского чужеземца», «Хей, Осман!», «Друг Филострат, или История одного рода русского» и др. Опубликованы также романы, написанные от лица вымышленных авторов: Жанна Бернар «Платье цвета луны», Якоб Ланг «Тайна магического знания», «Наложница фараона», Катарина Фукс «Падение и величие прекрасной Эмбер» и др.

«Клеопатра» — один из романов Фаины Гримберг, посвящённых выдающимся персонажам мировой истории. В романе создана новая версия жизни и смерти полулегендарной царицы Египта, основанная на сочинениях античных писателей и новейших археологических открытиях. Все упомянутые в романе лица — исторически реальны.

1

...сочинения Тимосфена Родосского «О гаванях»... — С III в. до н.э. сочинения Тимосфена Родосского «О гаванях» становится фактически «настольной книгой» античных мореплавателей.

2

...энциклопедисты... — Первоначально энциклопедистами называли французских просветителей, составлявших во главе с Дидро во второй XVIII в. «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел».

3

...для Лукиана...— Лукиан из Самосаты (II в. н.э.) — греческий сатирик и бытописатель.

4

...Протея...— Протей - персонаж, мудрый морской старец, живший по преданию близ острова Фарос, обладал способностью менять облик по своему желанию.

5

...оно должно...— Стихотворение К. Кавафиса « купец». Перевод Е. Смагиной.

6

...родимый город!.. — Из цикла М. Кузмина «Александрийские песни».

7

...Сын Галлии... — Андрэ Боннар, ученый-эллинист, писавший на французском языке. Здесь и далее — цитаты из его работы «Греческая цивилизация» (50-е годы XX в.).

8

...славной Сафо... — Сафо (Сапфо, Псапфа) — выдающаяся древнегреческая поэтесса (VII-VI вв. до н.э.).

9

...Прекрасная... — Клеопатра Прекрасная, о которой известно очень мало, была матерью или старшей сестрой Клеопатры VII, нашей героини.

10

...мудрецы... — Цитата из «Мимиамбов» Герода (III в. до н.э.). Перевод Г. Церетели.

11

...уходите... — Из трагедии Еврипида «Медея» (V в. до н.э.). Перевод И. Анненского.

12

...в Артаксатах... — Артаксаты — город на реке Аракс, недалеко от нынешнего Еревана.

13

...Акила... — Другой вариант имени этого полководца — Ахилла. Имя «Акила» означает «орёл».

14

...Эпикур... — Эпикур (341-270 до н.э.) — выдающийся древнегреческий философ.

15

...в честь... — Строки из стихотворений древнегреческих поэтов в переводе выдающегося эллиниста Я.Э. Голосовкера.

16

...Эрот!.. — По мотивам романа Пьера Луиса «Афродита». Перевод Ф. Гримберг.

17

...весною... — Древнегреческая народная песня. Перевод А. Артюшкова.

18

...месяц... — Древнегреческая народная песня. Перевод Я.Э. Голосовкера.

19

...день!.. — Древнеегипетские стихотворения. Перевод Ф. Гримберг (с французского подстрочника).

20

...«однокашницы»... — Об этом титуле пишет, в частности, Э. Бикерман, французский историк античности, в работе «Государство Селевкидов», 1938 г.

21

...«Федона»... — «Федон» — один из наиболее известных диалогов Платона.

22

...Аристотеля... — Аристотель (384-322 до н.э.) — выдающийся древнегреческий философ, учёный, искусствовед.

23

...копий... — Феокрит. Идиллия XVII. Перевод М. Грабарь-Пассек.

24

...зимы... — Перевод Л. Блуменау.

25

...похоже оно... — Перевод Л. Блуменау.

26

...его козней»... — Плутарх. «Лукулл». Перевод С. Аверинцева.

27

...храма Посейдона... — В античной мифологии кони являлись символом моря, морских волн. В обличье коня мог являться и владыка водных пространств Посейдон.

28

...вечностью... — По мотивам романа Пьера Луиса «Афродита». Перевод Ф. Гримберг.

29

...пожар... — Стихотворение Филодема «Девушке-подростку». Перевод Л. Блуменау.

30

...не умеем... — Стихотворение Антонины Калининой.

31

...сердце... — Фаина Гримберг. По мотивам стихотворения Калины Ковачевой (Болгария).

32

...полководцем фракийцев... — Речь идёт о Спартаке (погиб в 71 г. до н.э.).

33

...с войсками!.. — Из стихотворения Андрея Гаврилина «Юдифь».

34

...Антиоха Кизикского... — Антиох Кизикский — правитель из династии Селевкидов, правил с 115 по 95 г. до н.э.

35

...от бед... — стихотворение Архия Митиленского «О жизни». Л. Блуменау.

36

...и друг Иоаннес... — Речь идёт об Иисусе Христе, апостолах Симоне-Петре и Андрее, а также об Иоанне Крестителе.

37

...об Александре Яннае и его супруги Александре... — Яннай правил в Иудее с 103 по 76 г. до н.э.

38

...их обряд... — имеется в виду иудейский праздник суккот (кущей), когда необходимо семь дней подряд провести в нарочно построенных шалашах из веток.

39

...свободен» — В основу «дневниковых записей» Клеопатры положены фрагменты из книги М. Брагинской (Мири) «Письмо и рисунок». Иерусалим, 2003.

40

...рабом!.. — Смерть Помпея Магна (Великого) описана по жизнеописанию Помпея, сделланому Плутархом.

41

...полководцу римлян!.. — Древнерусские книжники, составившие описание смерти князя Боголюбского, конечно же, были знакомы с текстом Плутарха!

42

...лагере... — Вот что Плутарх в Цезаря: «... бросился в море и лишь с трудом выплыл. Говорят, что он подвергался в это время обстрелу из луков и, погружаясь в воду, всё-таки не выпускал из рук записных книжек. Одной рукой он поднимал их высоко над водой, а другой грёб...»

43

...в провианте... — Из «Записок о Галльской войне». Перевод М.М. Покровского.

44

...на дубах... — Из стихотворения Алкея (рубеж VII-VI вв. до н.э.) «Весна». Перевод Я.Э. Голосовкера.

45

П.И. Мельников (Андрей Печерский) — русский писатель (1818—1883). Имеются в виду его «Очерки мордвы».

46

Из «Записок об Александрийской войне». Перевод М.М. Покровского.

47

Блаженный Августин (354-430) — христианский теолог и церковный деятель, автор замечательного автобиографического сочинения «Исповедь».

48

Из «Истории против язычников» Павла Орозия. Перевод В.М. Тюленева.

49

Стихотворение К. Кавафиса «На корабле». Перевод Р. Дубровкина.

50

Перевод Ф. Петровского.

51

Гай Светоний Транквилл «Жизнь двенадцати цезарей». Перевод M.Л. Гаспарова.

52

Нума Помпилий (715-672 до н.э.) — по преданию, второй царь Древнего Рима, учредил многие религиозные культы и государственные институты.

53

...через много веков... — Речь идёт об Иегове, Иисусе Христе и пророке Мухаммаде.

54

Перевод Ф. Гримберг (по французскому подстрочнику).

55

По мотивам стихотворения Елены Фанайловой.

56

Перевод Ф. Гримберг (по французскому подстрочнику).

57

Имеется в виду нынешний курорт Мерса-Матрух, расположенный на запад от Александрии и ныне имеющий репутацию «египетской Ривьеры».

58

Этот архаический способ вызывать выкидыш в самом первом периоде беременности описан Гиппократом.

59

...такое произойдёт?.. — С сентября 1971 г. Египет носит официальное название: Арабская Республика Египет (АРЕ).

60

Перевод Адриана Пиотровского.

61

Л. Захер-Мазох (1836-1895) — австрийский писатель, описавший, в частности, в романе «Венера в мехах» особое состояние психики, когда для достижения оргазма необходимо моральное или физическое унижение; по фамилии писателя это состояние получило название: мазохизм.

62

Геродот (V в. до н.э.), автор первых европейских исторических сочинений, позднее назван «отцом истории».

63

Ингеборг Бахман (1926-1973) — австрийская писательница. Имеется в виду её рассказ «О, эти счастливые глаза».

64

Перевод С. Шервинского.

65

Перевод Льва Остроумова.

66

Цицерон. Из «Тускуланских бесед». Перевод М. Гаспарова.

67

Фаина Гримберг. По мотивам стихотворения Калины Ковачевой.

68

Марк Туллий Цицерон. Из «Четырнадцатой филиппики против Марка Антония». Перевод В. Горенштейна.

69

Карл Густав Юнг (1875-1961) — швейцарский психолог и философ.

70

Из жизнеописания Марка Антония. Плутарх.

71

К.Н. Батюшков (1787-1855) — русский поэт, часто интерпретировал в своих лирических стихотворениях мотивы античной поэзии.

72

От «С утра болят все мышцы» до «возлюбленный Архилоха» — вариация стихотворения Дмитрия Кузьмина.

73

Вариация стихотворения Ирины Шостаковской.

74

Вариация стихотворения Дмитрия Кузьмина.

75

Вариация стихотворения Данилы Давыдова.

76

...никакого будущего!.. — Сегодня мы понимаем, что завсегдатаи салона Клеопатры ошибались. Роман оказался одним из ведущих жанров европейской литературы. Что же касается стихотворений, написанных в форме очертаний чего бы то ни было, то они со времён Египта Птолемеев неизменно получают статус «новаторских».

77

Совершенно невозможно понять, почему Ирас знала этих философов-структуралистов, живших в XX в. н.э.!

78

Фаина Гримберг. По мотивам стихотворения Калины Ковачевой.

79

Фаина Гримберг. По мотивам стихотворения Калины Ковачевой.

80

Перевод Фаины Гримберг (по немецкому подстрочнику).

81

«Лиcистpaтa» — комедия древнегреческого драматурга Аристофана (445-385 до н.э.).

82

Перевод Вяч. Иванова.

83

Фаина Гримберг. По мотивам стихотворения Калины Ковачевой.

84

...тем Августом... — Цезарь Октавиан принял имя Августа 16 января 27 г. до н.э.

85

Стихотворение К. Кавафиса «Александрийские цари». Перевод С. Ильинской.

86

В основу «дневниковых записей» Клеопатры положены фрагменты из книги М. Брагинской «Письмо и рисунок». Иерусалим, 2003.

87

Вариации стихотворений: Полины Барсковой, Станислава Львовского, Дмитрия Кузьмина.

88

НОВАЯ ЖИЗНЬ (латынь).

89

Проперций (50-16 до н.э.) — римский поэт.

90

Ирод I Великий (73-4 до н.э.) — правитель Иудеи, вёл интенсивное строительство. Христианская мифология приписывает ему «избиение младенцев», никогда не бывшее.

91

Иосиф Флавий (37-100) — римский историк, иудей по происхождению, автор трудов «Иудейская война» и «Иудейские древности».

92

Перевод Фаины Гримберг (по немецкому подстрочнику).

93

В основу «дневниковых записей» Клеопатры положены фрагменты из книги М. Брагинской (Мири) «Письмо и рисунок». Иерусалим, 2003.

94

Из стихотворения К. Кавафиса «Покидает Дионис Антония». Переводе. Ильинской.

95

Из стихотворения К. Кавафиса «Цезарион». Перевод А. Величанского.

96

Государство Египет существует и ныне.

Content

Клеопатра

ДЕВОЧКА У МОРЯ

РИМ — ЭТО КРУГ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР В АЛЕКСАНДРИИ

VITA NOVA

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ОСНОВНЫХ СОБЫТИЙ ЖИЗНИ КЛЕОПАТРЫ VII

ОБ АВТОРЕ