Виктор Петрович Поротников

Фемистокл

БСЭ.М.1977, т. 27

ФЕМИСТОКЛ (ок. 525 - ок. 460 до н. э.) - афинский государственный деятель и полководец периода греко-персидских войн (500-449 до н. э.). С 493/492 г. неоднократно нанимал высшие государственные должности архонта и стратега. Будучи вождём т. н. «морской партии», отражавшей интересы торгово-ремесленных слоёв и бедноты, Фемистокл стремился превратить Афины в морскую державу. В 493 г. по его инициативе афиняне укрепили Пирей, сделав его военной гаванью. Добившись перевеса над «сухопутной партией», возглавлявшейся Аристидом, Фемистокл убедил афинян в 482 создать для успешной борьбы с Персией на государственные доходы от Лаврийских рудников военный флот общей численностью в 200 триер. Во время похода Ксеркса I Фемистокл сыграл решающую роль в организации общегреческих сил сопротивления, в руководстве афинским флотом, особенно в морской битве при Саламине (480). Он способствовал освобождению греческих городов Малой Азии от власти Персии, явился инициатором создания 1-го Афинского морского союза (478). Его политические реформы (487-486) привели к дальнейшему развитию афинской рабовладельческой демократии (выборы архонтов по жребию, предоставление возможности всадникам занимать эту должность, освобождение коллегии стратегов от контроля ареопага). В результате происков афинской аристократии Фемистокл в 471 г. был подвергнут остракизму; позднее обвинён в дружбе с персами, тайной связи со спартанским полководцем Павсанием и осуждён общим собранием греков. После скитаний (Аргос, Керкира, Эпир, Македония, Эфес) бежал к персидскому царю Артаксерксу I, получил от него в управление города Лампсак, Миунт, Магнесию (в последнем умер).

Ряд античных авторов (Геродот. История. Кн. 7-8; Аристотель. Афинская полития, 20, 25), следуя враждебной Фемистоклу аристократической традиции, недооценивают его личность и деятельность, другие (Фукидид. История, I, 93, 135-8; Плутарх. Фемистокл; Павсаний, Непот, Элиан и др.) воздают должное его деятельности.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. ЛАВРИЙСКОЕ СЕРЕБРО

Этот дом в квартале Мелита знали все афиняне, хотя он ничем не выделялся среди прочих домов на улице Медников: одноэтажный, сложенный из грубо обработанных камней, с двускатной черепичной крышей, с изгородью из терновника. В таких жилищах из поколения в поколение растили детей и умирали афинские граждане среднего достатка. Но дом на углу улицы Медников и Кожевенного переулка был знаменит тем, что здесь родился, возмужал и ныне проживал со своей семьёй любимец афинского демоса - Фемистокл, сын Неокла.

Была середина лета, время, когда в Афинском государстве происходят очередные выборы всех высших государственных лиц, а также их помощников.

Благодаря ораторскому таланту и неизменной поддержке самых бедных граждан, численность которых в Афинах всегда была велика, Фемистоклу удалось наконец стать архонтом-эпонимом[1]. И это - несмотря на яростное сопротивление эвпатридов[2], люто ненавидевших его за неоднократные попытки принизить родовую знать и намерение привлекать к начальствующим должностям людей бедных и безродных. С той поры, когда демократия пустила глубокие корни в Афинах, здешние аристократы лишились почти всех своих привилегий, а народ, благодаря таким гражданам, как Фемистокл, год от года обретал всё большее могущество.

Пиршество в доме Фемистокла закончилось незадолго до рассвета.

Друзья и родственники хозяина, рьяно помогавшие ему на выборах, наконец-то разошлись.

Ещё не затихли вдали пьяные голоса и громкий смех разгорячённых вином людей, как к дому бесшумно прокралась мужская фигура в тёмном плаще.

Фемистокл уже направился было в спальный покой, когда появившийся раб-привратник сообщил, что у дверей дома стоит человек по имени Аристид и просит позволения войти.

- Господин, у Аристида к тебе какое-то важное дело, - добавил раб. - Он так и сказал, что пришёл по важному делу.

Фемистокл не скрыл своего изумления.

- Клянусь Зевсом[3], это неспроста! Впусти его, Сикинн. Впусти скорее!

Раб с поклоном удалился.

Когда Аристид вступил в просторную комнату для гостей, где находились столы с объедками и грязной посудой и пахло вином и жареным мясом, то находившийся там Фемистокл встретил гостя самой радушной из своих улыбок.

- Приветствую тебя, Аристид! - промолвил хозяин дома. - Прошу прощения за то, что принимаю среди такого беспорядка. Если бы ты предупредил меня заранее о своём приходе, я позаботился бы, чтобы твой взгляд не натыкался на обглоданные кости.

- Пустяки, - холодно проговорил Аристид. - Ни к чему эти церемонии. Мы ведь давно знаем друг друга, Фемистокл. И как ты догадываешься, я пришёл совсем не для того, чтобы поздравить тебя с победой на вчерашних выборах. Я бы вовсе не пришёл, если бы не одно обстоятельство. Позволишь сесть? - Аристид вопросительно взглянул на Фемистокла.

Тот сделал широкий радушный жест в сторону скамей и стульев, предлагая гостю самому выбрать удобное для него место.

Аристид взял стул со спинкой и поставил его поближе к распахнутому окну. В помещении было душно, а из окна тянуло прохладой.

Фемистокл устроился напротив гостя, придвинув к себе дифрос[4].

- Повторяю, я бы не пришёл сюда, если бы не одно важное обстоятельство, - вновь проговорил Аристид, ощутим на себе пристальный, выжидающий взгляд. - Я имею в виду твоё необъятное честолюбие, Фемистокл. Оно разжигает гражданские распри, толкает афинян к вооружённому столкновению с нашими соседями - эгинцами. Ты готов бросить вызов самому персидскому царю, лишь бы быть на виду, убедив всех и каждого в своей незаменимости и гениальной прозорливости. Ныне ты пролез в архонты-эпонимы… А это значит, что Афинам грозят новые потрясения. Вот почему я здесь.

- Ты хочешь сказать, Аристид, что твоё радение о нашем государстве чище и возвышеннее моего. Так? - В голосе Фемистокла прозвучала скрытая ирония. - Вчера на Пниксе[5] ты говорил то же самое, выступая перед народным собранием. Однако народ не прислушался к твоим словам и наперекор твоему красноречию избрал в архонты-эпонимы меня, а не ставленника аристократов Зенодота. Значит, моя речь пришлась более по душе народу, нежели твоя. И мои доводы оказались весомее твоих. Моё честолюбие вредит не Афинам, но эвпатридам. Давай называть вещи своими именами. Я заявляю тебе, что буду непримиримым врагом афинской родовой знати, покуда эта знать не избавится от своих персофильских настроений. Ты только что упомянул про Эгину. Смею тебя уверить, Аристид, что не от эгинцев в скором будущем нам будет грозить величайшее зло, а от персов. И только такие слепцы, как ты и Зенодот, не в состоянии узреть очевидное.

У Аристида вырвался раздражённый вздох.

- Это стало уже правилом многих ораторов - пугать народ персами, дабы увлечь толпу за собой, - проворчал он. - Но если рассуждать здраво, то персам ныне не до Эллады, ибо у них в стране полыхают восстания. К тому же Дарий умер, а его сын Ксеркс, вероятно, извлёк для себя урок из отцовских неудач. Я имею в виду поражения персов во Фракии и под Марафоном.

- Теперь-то эвпатриды похваляются марафонской победой. А ведь когда Датис и Артафрен высадились в Аттике, то среди аристократов было немало сторонников добровольной сдачи Афин персам, - не без язвительности заметил Фемистокл. - Я не говорю о тебе, Аристид. Однако кое-кто из твоих друзей не вступил в войско и не пошёл к Марафону, предпочитая ждать исхода событий. Это ли не измена?

- Не нужно искать недругов среди своих сограждан, Фемистокл, - с лёгким осуждением промолвил Аристид. - Вспомни: когда персы стояли под Марафоном, в Афинах вообще мало кто верил, что нам удастся без спартанцев разбить столь сильного врага. Я считаю, что во время Марафонской битвы не обошлось без вмешательства богов, ставших на нашу сторону. Вот почему афинское войско при его малочисленности оказалось сильнее варваров. Не зря же кое кому из наших воинов привиделся призрак великана в доспехах и с длинной бородой, который крушил персов боевым топором.

- Боги тут ни при чём, - возразил Фемистокл, который тоже участвовал в том памятном для всех афинян сражении. - Нас спасло тогда воинское умение Мильтиада. Он единственный из военачальников знал тактику персов.

- Тем не менее это не помешало тебе, Фемистокл, спустя год после марафонской победы привлечь Мильтиада к суду и посадить в темницу, где тот скончался, - сказал Аристид. - С твоей подачи судьи наложили на несчастного Мильтиада огромный штраф, которым ещё и поныне выплачивает его сын Кимон. Судьи взвалили вину на Мильтиада за неудачный поход на остров Парос. Но истина была в другом. Признайся, Фемистокл, ты просто завидовал Мильтиаду! Не имея возможности превзойти его популярностью, ты расправился с ним способом низменным и коварным. Как это на тебя похоже!

- Не стану скрывать, Аристид, трофей[6] Мильтиада по давал мне покоя, - невозмутимо отреагировал на выпад Фемистокл. - Однако ты, как всегда, перегибаешь палку. Обвинение в суде Мильтиаду предъявил не я, а архонт-полемарх[7] Фанипп. Я же лишь поддержал его. Кстати, ты тогда был архонтом-эпонимом и мог бы спасти Мильтиада от долговой тюрьмы, если бы захотел. Но предпочёл остаться в стороне, видя, каким гневом объят народ. Ведь Мильтиад не только растратил государственные деньги, но и погубил в бесплодной осаде немало афинян.

- У тебя короткая память, Фемистокл, - возмутился Аристид. - Ещё до суда над Мильтиадом я произнёс речь в его защиту в народном собрании. Дело и не дошло бы до суда, если бы архонт-полемарх Фанипп не привлёк к обвинению тебя. Ведь это ты взбаламутил народ своими заявлениями, что эвпатриды, дорвавшись до власти, ставят себя выше закона, не давая отчёта в своих действиях, проливая кровь сограждан и обделывая тёмные делишки вдали от Афин. О, я прекрасно помню твою пламенную речь. После неё беднягу Мильтиада притащили в суд на носилках, невзирая на тяжёлую рану, полученную на Паросе.

- Я не виноват в том, что ты умеешь красиво говорить, а я умею убеждать, - пожал плечами Фемистокл.

- Все твои убеждения не более чем потакание низменным страстям черни, - молвил Аристид раздражённо. - Ты готов обливать грязью эвпатридов, лишь бы угодить толпе. Чтобы добиться своего, готов замахнуться даже на святое! Мне ли не знать тебя, ведь мы росли вместе.

- Росли вместе, однако в школы ходили разные, - усмехнулся Фемистокл. - Твой отец был более знатен, чем мой. А со стороны матери я и вовсе считаюсь неполноценным гражданином Афин, ибо моя мать не гречанка, а фракиянка. Со школьной поры, Аристид, ты пытаешься внушить мне, что родовая знатность - это дар богов. Ты всегда говорил, что власть в Афинах должна принадлежать аристократам, которые суть соль аттической земли. По твоему мнению, Клисфен[8] совершил большую ошибку, допустив к власти в Афинах ремесленников и бедноту. Мы давно ведём с тобой этот спор. Ты утверждаешь, что опора государства - аристократия, я же считаю, что основа прочности нашего отечества - демократический строй, при котором у знатных и незнатных граждан имеются равные права.

- Тебя послушать, так в Ареопаге[9] должны заседать одни голодранцы! - Аристид бросил на Фемистокла недовольный взгляд. - Пренебрежение к эвпатридам не раз уже выходило тебе боком. Пора бы урану меть, что вражда со знатью до добра не доводит.

- Это угроза?

- Нет. Просто вспомни участь Мильтиада. После победы при Марафоне его превозносили до небес. Потом толпа, не скрывая злорадства, упрятала Мильтиада в темницу. Вспомни также участь законодателя Клисфеиа, вынужденного уйти в изгнание и умершего вдали от Афин. Милость народа изменчива.

- Я знаю это, - промолвил Фемистокл, кивая. Более того, я всегда помню об этом.

- Вот и прекрасно! - Аристид сухо улыбнулся. Значит мы сможем договориться.

- О чём?

- Как ты догадываешься, я здесь не по собственному почину. Аристид перешёл к главной цели своего визита: - Самые знатные из афинян просят тебя, Фемистокл, заметь, не приказывают, а просят - прислушаться к ним. Через меня эти уважаемые граждане хотят убедить тебя не затевать войну с Эгиной, ибо от этого пострадает афинская торговля в Эгейском море. Флот эгинцев гораздо сильнее нашего. Мы и прежде воевали с эгинцами, и что нам это дало?

Нам удалось отвоевать обратно остров Саламин.

- Да, наши деды отняли у эгинцев Саламин, но зато лишились подвоза египетского зерна, чем испокон веку занимаются эгинцы, - с нескрываемым сарказмом произнёс Аристид. - Воистину великое дело - променять хлебный достаток на маленький бесплодный островок.

- Писистратиды наладили подвоз в Афины более дешёвого понтийского зерна, так что афиняне остались не в убытке, - возразил Фемистокл. - И поныне суда с понтийским хлебом каждое лето приходят в Аттику.

- Если начнётся война с Эгиной, то опять начнутся перебои с хлебом. Это уже бывало не раз, - хмуро заметил Аристид. - Эгинцы не допустят торговые корабли к нашим берегам, и понтийским купцам придётся выгружать зерно на Эвбее, Делосе или Коринфе. До нас это зерно дойдёт только через по средников по большей цене. А это прямые убытки.

- А если афиняне построят более сильный флот и разобьют эгинцев на море? Этого ты не допускаешь? - Фемистокл чуть прищурил свои большие, широко поставленные глаза.

- Ты не хуже моего знаешь, что это невозможно, - вздохнул Аристид. - У нас просто-напросто нет денег на большой флот. Афиняне всегда славились своей конницей и тяжёлой пехотой. У нас и моряков-то стоящих нет. К чему бесполезные речи?

- Я знаю, где взять деньги на боевые корабли, - уверенно проговорил Фемистокл. - И я сделаю из афинян отменных мореходов! С сильным флотом Афины захватят все морские торговые пути, и деньги рекой потекут в Аттику.

Аристид грустно покачал головой:

- Я так и знал, Фемистокл, что твоя голова полна бредовых замыслов. Вот почему ты убеждаешь народное собрание перенести гавань Афин из Фалера в Пирей. В тебе сидит желание построить огромный флот, разместить который в Фалере невозможно.

- Фалер более уязвим для нападения с моря, нежели Пирей, - с воодушевлением вставил Фемистокл. - Недавно я побывал в Пирее и осмотрел все тамошние бухты. Лучшего места для стоянки флота не найти!

Он заговорил о том, что было бы неплохо убедить знатных афинян строить вскладчину быстроходные боевые корабли - триеры[10]. Описывая превосходство триер перед диерами[11] и монерами[12], которые до недавнего времени были главной силой в морских сражениях, Фемистокл так увлёкся, что не сразу заменил, что собеседник слушает его стоя.

- Я ухожу, Фемистокл, - с печальной торжественностью произнёс Аристид. - Мне искренне жаль, что нам не удалось договориться… в очередной раз. Я знаю, что твоё честолюбие рано или поздно тебя погубит. По мне бы не хотелось, чтобы твоя гибель совпала о гибелью нашего государства. Вот почему я был и остаюсь противником всех твоих начинаний. Прощай!

- Прощай, - машинально промолвил Фемистокл, глядя на прямую спину удаляющегося аристократа.

Придя в спальню и взобравшись на ложе, Фемистокл неловким движением разбудил супругу, которая, проснувшись, тут же спросила, с кем это он так долго беседовал.

Ты не поверишь, Архиппа: приходил Аристид и набивался ко мне в друзья, - зевая во весь рот, промолвил Фемистокл. Обычно он никогда не откровенничал с женой.

Архиппа, зная об этой черте супруга, усмехнулась:

- Скорее Стесилай родит ребёнка, чем Аристид станет твоим другом.

Этим замечанием Архиппа мстила мужу, зная, что в своё время он увлекался мальчиками, и в особенности красавчиком Стесилаем. Последний приехал в Афины с острова Кеос лишь затем, чтобы подороже продать какому-нибудь знатному афинянину свою юношескую прелесть.

Впрочем, к Стесилаю был неравнодушен и Аристид. Добиваясь взаимности юнца, который поначалу тянул деньги с обоих, Аристид и Фемистокл прониклись друг к другу враждебностью, которая отличала их и на государственном поприще. В конце концов Стесилай отдал предпочтение Аристиду, поскольку тот был более знатен.

Кеосец прожил в доме Аристида три года. Затем нашёл себе другого покровителя, польстившись на его богатство и закрыв глаза на скверные черты его характера.

Аристид же при своей честности и неподкупности был не настолько богат, чтобы сорить деньгами в той мере, в какой хотелось бы корыстолюбивому Стесилаю. Друзья знали, что денежные дела у Аристида пошли из рук вон плохо, когда тот увлёкся Стесилаем. Родня так и вовсе была возмущена слабохарактерностью столь умного мужа, бросившего к ногам развратного красавчика все свои сбережения. Когда Стесилай ушёл от Аристида к другому любовнику, многие вздохнули с облегчением, радуясь, что уважаемый всеми человек наконец-то избавился от позорившего его клейма сладострастника. Но мало кто знал, что Аристид тайно посылал Стесилаю любовные письма, в которых умолял юнца вернуться.

Жадный до денег, Стесилай однажды продал одно из посланий какому-то аристократу, имевшему зуб на Аристида, а тот, в свою очередь, перепродал письмецо Фемистоклу, дабы влезть к нему в доверие. Фемистокл, узнав обстоятельства этого дела, не поскупился и выкупил у Стесилая все письма Аристида, чтобы при случае использовать их с пользой для себя.

В душе Фемистокл был рад тому, что Стесилай бросил Аристида. Но ещё большую радость доставляло сознание того, что Аристид и по сей день мучительно переносит разлуку. Подтверждением тому служили письма. Читая их, Фемистокл то хохотал до слез, то кривился от презрения к человеку, на которого с таким почтением взирают афиняне, в то время как он с заискивающим самоуничижением выпрашивает ласки у проституирующего юнца.

Фемистокл и сам испытал душевные муки, когда понял, что ему не обладать всегда Стесилаем. Однако опуститься до того, чтобы писать жалобно-слезливые письма, Фемистокл не мог себе позволить. Такое даже по могло прийти в голову. Читая интимные послании Аристида, Фемистокл не столько поражался слабости честнейшего из афинян, сколько гордился своей душевной стойкостью, не позволявшей унижаться перед кем попало.

Язвительное замечание полусонной супруги Фемистокл пропустил мимо ушей. С той поры как он сочетался браком с пылкой и страстной Архиппой, дочерью обедневшего аристократа из рода Ликомидов, в нём напрочь пропало всякое влечение к красавчикам вроде Стесилая.

Рано утром, направляясь из своего дома в совет Пятисот[13], Фемистокл столкнулся на улице Треножников с невысокой тёмноволосой женщиной, облачённой в длинный карийский хитон. Это была финикиянка Анаис, давняя знакомая Фемистокла. Она относилась к женщинам, называвшимся диктериадами[14], которые, по законам Солона[15], были обязаны за небольшую плату удовлетворять плотские желания свободнорождённых мужчин в специально построенных для этого домах - диктерионах[16].

Первые диктерионы появились в порту и существовали за счёт государства. Обитательницами их были исключительно молодые рабыни-азиатки. Заведование диктерионами было поручено особым чиновникам - порнобоскам, которые ежегодно отчитывались за свою деятельность перед государственным казначеем и агораномами[17].

Со временем диктерионы появились и в Афинах.

В одном из этих заведений тогда ещё не женатый Фемистокл и познакомился с Анаис.

- Тебя долго не было видно, - сказал Фемистокл финикиянке после обмена приветствиями. - Где пропадала?

- Неужели ты вспоминал обо мне? - Анаис кокетливо улыбнулась.

- Знаешь же, что я не в состоянии тебя забыть после всего, что было между нами, - проговорил Фемистокл, томно понизив голос. - Я слышал, что тебе удалось выкупиться из диктериона и открыть собственный дом где-то у холма Муз[18].

- Да, я теперь имею свой небольшой диктерион у Итопских ворот, - уточнила финикиянка. - Это дом бывшего торговца тканями Ктесиоха.

- Который помимо тканей приторговывал египетскими мальчиками, - усмехнулся Фемистокл. - Я его знаю. Ведь, по сути, от этого дома начинается дорога к Фалерской гавани. Я знаю и то, что Ктесиох теперь занимается продажей азиатских рабынь для государственных диктерионов, а это дело прибыльное.

- Чем ещё заниматься метеку[19], не имеющему почти никаких прав в Афинах. - Анаис уловила в голосе Фемистокла презрительные нотки. - Ктесиох, как и я, относится к разряду людей презренных, лишённых права голоса в отличие от благородных афинян.

- Тебя кто-то обидел? - Фемистокл мягко взял женщину за руку чуть пониже локтя. - Поделись со мной своими печалями. Может, чем-то смогу помочь, ведь я ныне как-никак архонт-эпоним.

При последних словах Фемистокл слегка приосанился.

- Я хочу пригласить архонта-эпонима в гости, чтобы обсудить с ним одно важное дело. Но не знаю, снизойдёт ли архонт-эпоним до бывшей куртизанки, которой он, кстати, остался должен восемь драхм[20], - промолвила Анаис.

Фемистокл заверил финикиянку, что он не забыл о долге. И добавил, что непременно заглянет к ней сегодня вечером.

- А теперь извини. Он слегка коснулся пальмами ножного подбородка Анаис. - Меня ждут государственные дела.

- Я буду ждать тебя. Но если ты не придёшь, то я не обижусь.

Фемистокл обернулся на ходу и помахал рукой.

Вскоре он скрылся в боковом переулке.

Несмотря на то что в месяце гекатомбейоне[21] заседания государственного Совета проводили пританы[22] из филы Леонтиды[23], ибо так распорядился жребий, к этой филе был причислен и Фемистокл - предложение, вынесенное им на обсуждение, едва не вызвало взрыв возмущения. А предложение было такое.

Дни постройки большого флота в афинской казне не было денег. Фемистокл предложил пустить на строительство флота серебро из Лаврийских государственных рудников. Эти рудники интенсивно начали разрабатывать сравнительно недавно. Всё добываемое серебро постановлением народного собрания должно было распределяться поровну между полноправными гражданами Афин. Очередная раздача намечалась на текущий месяц.

- Что такое восемь-девять драхм, причитающиеся каждому гражданину, - говорил Фемистокл, выступая перед пританами. - На эти деньги невозможно обогатиться, даже стоящего дела на них не откроешь. Зато в своей совокупности лаврийское серебро, пущенное на постройку кораблей, принесёт неоценимое благо Афинам.

Мнения пятидесяти пританов разделились, большинство из них не поддержали Фемистокла. И в том числе председательствующий притан Леонт.

Он сказал:

- Для кого-то, может, восемь-девять драхм - ничтожная сумма. Но только не для афинской бедноты. Любой ремесленник или подёнщик будет безмерно рад этим деньгам, ведь ради них многим из афинян приходится трудиться в поте лица два-три месяца, а то и больше. Отнять эти деньги у бедноты - всё равно что вырвать у них кусок хлеба изо рта.

- Я сам не беден, но и мне лаврийское серебро отнюдь не лишнее, - заметил кто-то из пританов, восседавших на каменных скамьях, идущих полукруглым амфитеатром вокруг площадки для ораторов.

- Вот именно, - прозвучал ещё один голос. - Восемь драхм на дороге не валяются!

- Да на восемь-девять драхм, если не роскошествовать, целой семье можно прожить дней десять-пятнадцать.

- А можно, наоборот, закатить роскошнейший обед!

- Либо отдать долг куртизанке. - Эта реплика вызвала смех среди пританов.

Фемистокл невольно вздрогнул. Он заметил того, кто это сказал. То был его давний недоброжелатель Эпикид, сын Эвфемида.

«Неужели Анаис кому-то проговорилась, что я у неё в долгу, - сердито подумал Фемистокл. - Болтливая сорока!»

Но отступать от задуманного Фемистокл не собирался. Поэтому со свойственным ему упрямством он вновь принялся убеждать коллегию пританов, чтобы они вынесли его предложение на обсуждение в народное собрание.

- Фемистокл, этим предложением ты сам себе роешь яму, и очень глубокую, поверь мне, - опять заговорил Леонт. - Народ и слушать тебя не станет. Не забывай, как бывает страшен в гневе афинский демос. Тебя могут освистать или закидать камнями, такое уже бывало. Сколько дерзких ораторов уходили с Пникса с синяками и ссадинами, скольких уносили пи руках, избитых и окровавленных.

Архонт-эпоним продолжал стоять на своём.

Леонт пожал широкими плечами, показывая, что к голосу разума Фемистокл не желает прислушиваться и сам выбирает тяжкий жребий.

Народное собрание пританам филы Леонтиды всё равно пришлось бы созывать, к этому их обязывал закон. По нему экклесия[24] созывалась не менее одного раза в месяц, и в некоторых случаях и дважды в месяц, если того требовала государственная необходимость. Пританам не хотелось выносить на обсуждение чреватое народным гневом предложение Фемистокла, поскольку возмущение могло обрушиться и на них. Однако вес архонта-эпонима в Афинском государстве был таков, что не считаться с ним было нельзя. Пританам филы Леонтиды пришлось подчиниться воле Фемистокла и внести его предложение в общий список дел, исход которых зависел от результатов народного голосования.

Созыв экклесии был назначен на четвёртый день после нынешнего заседания в пританее.

Обойдя всех своих друзей и изложив им суть задуманного предприятия, Фемистокл вечером оказался близ Итопских ворот. Он без труда отыскал дом бывшего торговца Ктесиоха, над дверями которого теперь висела вывеска непристойного характера. Па вывеске была изображена голая пышногрудая женщина с распущенными волосами, которую обнимал обнажённый мужчина. Отчётливо было заметно, что обнажённая красотка явно азиатского племени, а обладающий ею мужчина - эллин.

Заведение называлось «Сладкие объятия». Название диктериона можно было прочесть внизу под рисунком, а также на двери, выкрашенной в белый цвет, с глазком посередине.

Дом Ктесиоха имел два этажа: прочное здание из светлого туфа, залежами которого была богата гора Гиметт, к юго-востоку от Афин. Наложницы-азиатки обитали на первом этаже. На втором, окна которого выходили на широкую Итопскую улицу, жила хозяйка диктериона и её слуги.

Анаис приняла Фемистокла на втором этаже в самой большой из комнат, обставленной и украшенной в финикийском вкусе.

Для своих сорока лет Анаис выглядела замечательно, поскольку не была склонна к полноте и не злоупотребляла вином и жирной пищей. Кожу на лице Анаис разглаживала различными косметическими масками из трав, кореньев и оливкового масла, поэтому морщин почти не было. С той поры как Анаис выкупилась на волю и стала содержательницей публичного дома, она неизменно одевалась в строгом стиле замужних афинских аристократок. Ей очень шли греческие одежды и причёски, поскольку волосы у Анаис были густые и длинные. Эти черные, блестящие, слегка волнистые волосы были также предметом тщательного ухода со стороны хозяйки, которая гордилась ими, частенько замечая завистливые взгляды других женщин.

Фемистокл, усевшись в кресле с подлокотниками, невольно залюбовался очаровательной финикиянкой, с которой в прошлом он провёл немало памятных ночей. Годы явно щадили Анаис. Пусть не было прежнем стройности, зато пышные бедра и округлая грудь, только подчёркивали тонкую талию и прямую осанку.

- У тебя великолепная посадка головы, моя прелесть, не удержавшись, сказал Фемистокл. - Это так красиво, тем более при такой роскошной причёске! Можно я буду называть тебя Божественная?

Анаис польщённо улыбнулась.

- В былые времена, Фемистокл, ты больше восхищался моими ногами и ещё кое-чем, - заметила она, кокетливо прикрыв длинными ресницами тёмно-карие миндалевидные глаза. - Ныне, как видно, эти части моего тела занимают тебя гораздо меньше. Очень жаль! Анаис печально вздохнула.

Фемистокл немедленно заверил финикиянку, что её ноги и ягодицы нравятся ему, как и прежде.

- Я просто подумал, что тебе, как владелице диктериона, ныне более приятны для слуха иные комплименты, - слегка оправдываясь, промолвил Фемистокл. - А вот обещанные мною восемь драхм.

Он высыпал на низкий столик серебряные монеты.

- Благодарю, - с милой улыбкой сказала Анаис.

- Извини, что я так долго не отдавал свой долг. Фемистокл слегка прокашлялся в кулак, чтобы скрыть смущение. - Честно говоря, Божественная, я совсем забыл про него. За последний год на меня свалилось столько дел! Просто голова идёт кругом!

- Вот уж не поверю! - возразила Анаис.

Она поставила стул почти вплотную к креслу, где восседал гость, и уселась так, чтобы её колени касались коленей Фемистокла.

- Сколько я тебя знаю, друг мой, твоя голова всегда была полна замыслов, больших и маленьких, - продолжила Анаис. - Ты всюду успевал в числе первых, всегда был на гребне событий. Ты даже вино не пил в светлое время суток, чтобы хмель не дурманил голову. Не думаю, что за те полтора года, что мы с тобой не виделись, ты стал меньше заниматься политикой. «Политика» была твоим любимым словечком даже в постели со мной. Интересно, ты и общаясь с женой щеголяешь этим словом?

- Ну что ты, Божественная! - Фемистокл рассмеялся. - Моя жена рожает мне детей и блюдёт мой очаг. О государственных делах я с ней не разговариваю. Зачем? У неё домашних забот хватает. К тому же Архиппе далеко до твоего ума.

Фемистокл легонько притянул Анаис к себе и нежно поцеловал в пунцовые уста.

Финикиянке этого показалось мало. Она перебралась на колени к гостю, обвив его шею руками.

После долгого поцелуя Фемистокл как бы между прочим поинтересовался у Анаис, появляется ли в её заведении знатный афинянин Эпикид, сын Эвфемида.

- Это твой друг? - спросила Анаис.

- Скорее наоборот, - вздохнул Фемистокл.

- Не стану лгать, знатные афиняне у меня бывают редко. Тех, кто часто заходит сюда, я знаю в лицо, но не по именам. Редко кто из эвпатридов называет своё подлинное имя продажным женщинам. Да это и не нужно. У нас всё как в лавке: пришедший платит деньги и получает удовольствие. Лишние формальности здесь ни к чему.

- Я назвал тебе своё имя при первой же встрече, если ты помнишь, - укоризненно промолвил Фемистокл.

- Я помню, - прошептала финикиянка. - Ты ещё сказал, что в будущем затмишь славой всех знаменитых афинян, живших до тебя. Ты много мне наговорил в первую нашу встречу, но я всё помню, клянусь Танит[25]. Правда, у тебя почти никогда не было денег и я отдавалась тебе в долг под честное слово.

Анаис прыснула, прикрыв рот ладонью.

- Разве я тебя обманул хоть в чём-нибудь? - с шутливым вызовом поинтересовался Фемистокл.

- Нет, не обманул, - с уважением проговорила Анапе. И деньги принёс через несколько дней.

И стал заседать в совете Пятисот. Был стратегом[26]. Затмил своим ораторским талантом всех афинских ораторов, даже Аристида. А ныне стал архонтом-эпонимом! Я горжусь тем, что была любовницей столь выдающегося афинянина.

- Почему была? Фемистокл удивлённо приподнял брови.

- Потому что у тебя больше нет на меня ни времени, ни денег, без всякой обиды в голосе заметила Анаис. Ты хотел стать первым гражданином Афин и стал им. Полагаю, теперь ты можешь подыскать себе женщину помоложе и покрасивей.

- Юных красавиц в Афинах, конечно, много, Божественная, но стоит тебе обнажить свою дивную грудь, и вся твоя красота для меня превращается в ничто! - Фемистокл так сильно стиснул финикиянку в объятиях, что у той захрустели суставы.

Анаис невольно вскрикнула.

В следующий миг она заглянула Фемистоклу и глаза и тихо промолвила:

- Может, уединимся в моей спальне? У меня новое роскошное ложе!

- Отличная мысль, клянусь Афродитой![27] - согласился Фемистокл.

Долгая разлука напитала тела такой истомой страсти, таким любовным огнём вспыхнули сердца, едва жадные взоры узрели наготу друг друга, что на какое-то время мир исчез, забылись заботы и полумрак спальни, пронизанный косыми лучами закатного солнца, наполнился звуками той лиры, которую во все времена настраивают двое, мужчина и женщина, побуждаемые к тому властным зовом прекрасной Афродиты. Увлечённые друг другом, Фемистокл и Анаис даже не заметили служанку, которая принесла на подносе фрукты и сладости, оставив их на трёхногом столе подле ложа. Там же служанка поставила небольшой сосуд с вином.

Когда Фемистокл бессильно откинулся на мягкие подушки с полнейшим умиротворением на лице, Анаис взяла со стола чашу с вином и протянула любовнику. Однако Фемистокл отказался и попросил дать ему навощённую дощечку и стиль.

Анаис выполнила просьбу, для чего ей пришлось ненадолго покинуть опочивальню.

Присев на край ложа, закинув ногу на ногу и потягивая вино из чаши, финикиянка глядела, как Фемистокл с серьёзно-сосредоточенным лицом выводит что-то острым костяным стилем[28] на мягком воске. Иногда Фемистокл задумывался, покусывая плоский конец стиля, и тогда в его глазах появлялось выражение некого глубокомыслия, почти отрешённости от суетного бытия.

- Ты нисколько не изменился, - промолвила Анаис, держа край серебряной чаши у губ и слегка покачивая обнажённой ногой. - Даже в постели с женщиной не расстаёшься со своими грандиозными замыслами. Что ты пишешь? Очередную речь?

Фемистокл чуть заметно покивал головой, продолжая писать.

- Неужели ты можешь обдумывать речи, обладая женщиной?

- Могу, - буркнул Фемистокл.

- Значит, скоро толпа афинян опять повалит на Пникс. - Анаис поставила недопитую чашу с вином на стол.

В её голосе не было ни радости, ни особых восторгов.

Фемистокл завёл было речь о том, какой важной чип Афинской республики будет грядущая экклесия какие большие надежды он связывает с ней, но, заметин, что Анаис слушает его с невниманием, сменил тому:

- Утром при встрече ты сказала, что я нужен тебе по какому-то важному делу. Излагай своё дело. И помогу, чем смогу.

Анаис вновь забралась на постель и обняла Фемистокла сзади за плечи, тесно прижавшись.

Она поведала про свою племянницу Гнафену, которая с её помощью выкупилась из диктериона и собралась замуж за довольно богатого афинского ремесленника, мастера по изготовлению мебели.

- Этого человека зовут Филокл. Он делал столы, стулья и ложа, а также сундуки и ларцы для того диктериона, где до поры пребывала Гнафена. Там-то они и познакомились. Филокл очень порядочный и трудолюбивый человек, два года тому назад он схоронил жену. Его дом и мастерская находятся на Диомейской улице. Я была у него дома и осталась довольна тем, как Филокл ведёт хозяйство. Он унаследовал мастерскую от отца как старший сын. У него есть двое младших братьев, один - моряк, а другой недавно стал эфебом[29] и служит теперь в какой-то пограничной крепости. Но главное, - в голосе Анаис появились умилительно-восторженные нотки, - Филокл и Гнафена с первого взгляда полюбили друг друга. Филокл приложил столько усилий, чтобы Гнафена обрела свободу. Его родители не против брака: они видели Гнафену и она им приглянулась. Однако, дабы дети стали полноправными гражданами Афин, нужно, чтобы моя племянница стала афинянкой через формальное удочерение. Гнафене необходимо попасть в эти, списки свободнорождённых афинянок. Ты понимаешь, о чём я говорю?

- Конечно, понимаю, - отозвался Фемистокл. - Ты нашла гражданина, который согласен удочерить твою племянницу?

- В том-то и дело, что я никак не могу подыскать порядочного человека, - вздохнула Анаис. - Один заломил неслыханную цену за свою услугу. Другой пожелал сначала переспать с Гнафеной и только после этого удочерить её. Третий соглашается удочерить мою племянницу при условии, что она потом целый год будет служанкой у него в доме. Филокл тоже не может никого подыскать. Это тянется уже давно.

- Неужели у Филокла нет надёжных друзей для такого дела? - удивился Фемистокл. - По-моему, самое лучшее искать удочерителя не в Афинах, а где-нибудь в сельской местности. Во-первых, это дешевле. Во-вторых, комиссии неохотно ездят с проверками в сельские демы[30], это далеко и утомительно.

- Фемистокл, вся моя надежда на тебя! - Анаис умоляюще сложила руки. - У тебя множество друзей, я знаю. К тому же ты сам ныне власть и все демоты[31] подвластны тебе. Помоги моей племяннице обрести афинское гражданство!

- Я сделаю то, о чём ты меня просишь, Божественная, - кивнул Фемистокл. - Но и ты со своей стороны должна оказать мне небольшую услугу.

- Какую услугу? - насторожилась Анаис, слегка отстранившись.

- Мне нужно, чтобы один мой недоброжелатель, а именно Эпикид, сын Эвфемида, в день, когда назначено народное собрание, задержался в твоём заведении как можно дольше. Только и всего. - Фемистокл небрежно пожал плечами. - Очаруй его своими девушками, накачай неразбавленным вином[32], хоть к стулу привяжи, но чтобы этого негодяя не было на Пниксе. Вот что мне нужно!

- Я готова исполнить это, Фемистокл, но… - Анаис запнулась. - Но где уверенность, что этот, как его… Эпикид пожалует сюда именно в тот день?

- Я берусь устроить это, Божественная, - с загадочной улыбкой промолвил Фемистокл. - Эпикид заявится ещё накануне вечером, так что у тебя, моя прелесть, будет целая ночь, чтобы обработать этого мерзавца как следует. К утру, когда по городу проедут глашатаи, созывающие афинян на собрание, Эпикид должен быть или мертвецки пьян, или в полной власти у какой-нибудь красотки.

Покуда Фемистокл облачался в гиматий и надевал на ноги сандалии, уже одевшаяся Анаис случайно наткнулась взглядом на восковую табличку, оскаленную па постели. Любопытная Анаис быстро пробежала глазами написанное и, прочитав, изумилась:

- Фемистокл, ты пишешь здесь, обращаясь к красавчику Стесилаю, чтобы он навестил Аристида. И за это обещаешь заплатить Стесилаю аж полмины[33] серебра! К чему это?

Анаис знала, что в своё время Фемистокл был сильно увлечён Стесилаем, за которым ещё и поныне гонялись многие богатые афиняне. Именно нехватка средств заставила его отказаться от Стесилая и переключиться на продажных женщин. Благодаря этому судьба и свела Анаис с Фемистокл ом. В вопросе прозвучали ревность и опасение, как бы развратный Стесилай не встал между Анаис и Фемистоклом, у которого ныне водились денежки, и немалые.

- Видишь ли, Божественная, Аристид - мой самый упорный и опасный противник, - ответил Фемистокл, расправляя складки гиматия[34]. - Для меня будет большой удачей, если он не явится в народное собрание. Поразмыслив, я решил, что только страсть к Стесилаю, этот незатухающий огонь в сердце Аристида, переборет в нём желание навредить мне. Пускай себе развлекается, лишь бы не мешал мне проводить в жизнь мои замыслы.

- А ты хитёр, Фемистокл. Хитёр и коварен! - проговорила Анаис, впрочем без тени осуждения в голосе, скорее даже с восхищением.

- Разве это хитрость? - Фемистокл небрежно усмехнулся. - Это просто предосторожность, которая никогда не повредит в любом деле.

- А ты не опасаешься, что и Аристид, со своей стороны, попытается помешать тебе попасть в народное собрание? - поинтересовалась Анаис. - Вдруг и он захочет предостеречься?

- Этого никогда не будет, Божественная, - с неколебимой уверенностью произнёс Фемистокл. Он слишком честен и порядочен для этого. За это его и уважают эвпатриды. Но, клянусь Зевсом, именно честность и неподкупность когда-нибудь Аристида погубят.

Дом Аристида находился в той части Афин, которая именовалась Колит и располагалась в низине между горой Акрополя[35] и холмом Муз.

Этот дом Аристид унаследовал от своего отца Лисимаха, человека знатного и богатого. Благосостояние основывалось, прежде всего, на земельном участке также близ Фалерской гавани, где было большое ячменное поле, фруктовый сад, виноградник и оливковая роща. Сельская усадьба после смерти Лисимаха перешла во владение его единственного сына.

Женившись в сорок лет, Аристид в качестве приданого своей жены взял небольшой дом в городской черте, который сдавал внаём зажиточным метекам.

Супруга Аристида происходила из древнего аристократического рода, основателем которого считался Антиох, сын Геракла[36]. Она родила четверых дочерей из которых две умерли ещё во младенчестве. Жену Аристида звали Харикло.

Никаких особых чувств к своей жене он никогда не питал, и Харикло давно смирилась с этим. Если Аристид и испытывал сильнейшее влечение, то не к какой-нибудь женщине, а к красавцу Стесилаю.

Вот почему, увидев Стесилая на пороге своего дома, Аристид совершенно растерялся от неожиданности, ибо давно уже утратил всякую надежду на взаимность со стороны капризного красавчика. Стесилай не только не отвечал на страстные послания Аристида, но даже всячески избегал его в последние два года.

- Привет тебе, благородный Аристид! - промолвил Стесилай как ни в чём не бывало. - Я шёл мимо твоего дома и решил заглянуть. Позволишь войти?

Аристид растерялся ещё больше, ослеплённый улыбкой и блеском бездонных синих глаз. Он посторонился и пригласил незваного, но столь желанного гостя в экус[37].

Стесилай держался с той лёгкой развязностью, какая присуща публичной девке, полагавшей, что её красота откроет перед ней любые двери. Он мимоходом оглядывал комнаты, ни на чём не задерживая взгляд, лишь изредка роняя одну и ту же фразу: «А тут всё по-прежнему!…»

В комнате для гостей Стесилай облюбовал для себя ложе-клинэ, которые обычно использовались во время пиршеств[38]. Развалившись на ложе и до неприличия обнажив свои женоподобные бедра, Стесилай стал жаловаться Аристиду на жару и мух, которые изводят его каждый день.

- Надоело мне в городе! Хочу хотя бы месяц пожить где-нибудь в загородном имении. У моего нынешнего покровителя неплохая усадьба за городом, но, к сожалению, от неё далеко до моря. А у тебя, Аристид, усадьба стоит почти на морском берегу. Вот я и подумал…

Намёк был очевиден. К тому же Стесилай взирал на Аристида с тем вызывающим лукавством, с каким глядел на него в пору их задушевно-сладострастной дружбы. От этого взгляда у Аристида пересохло во рту, а мужское естество стало стремительно увеличиваться в размерах.

Во внешности Стесилая, особенно в его лице, было больше женственности, нежели мужественности. Огромные глаза с длинными изогнутыми ресницами, благодаря которым взгляд обладал чудесной, ни с чем не сравнимой поволокой. Длинные волосы до плеч светло-золотистого цвета. Шевелюра вилась пышными кудрями, в обрамлении которых лицо обретало ещё большую привлекательность. У Стесилая был нежный, округлый подбородок, всегда чисто выбритый. Небольшой рот имел красивую форму, как и безупречно прямой нос. Пальцы рук небольшие и тонкие, как у девушки; столь же изящными были ступни ног. Кожа у Стесилая имела мягкий оливковый оттенок. Телосложения он был удивительно пропорционального, хотя никогда не посещал палестру[39] и не ходил на стадий[40], избегая палящего солнца и пронизывающего ветра. На вид Стесилаю было лет двадцать, хотя на самом деле ему было уже двадцать шесть.

Когда верная служанка шёпотом сообщила Харикло, что в гости к её супругу неожиданно пожаловал Стесилай, хозяйка невольно переменилась в лице. Как же она ненавидела этого женоподобного юнца!

Харикло воспитывалась в патриархальной семье, где мужеложство считалось столь же постыдным делом, как и кровосмешение. К тому же Харикло не могла забыть то время, когда развратный Стесилай безраздельно распоряжался у них в доме, доведя семью до полного безденежья. От нервного расстройства у Харикло тогда случился выкидыш. Она чуть не умерла. Аристид же не придал этому никакого значения, так он был увлечён Стесилаем. Он даже не позвал врача, это сделала старая служанка, преданная своей госпоже.

- Зачем этот негодяй пришёл к нам? - резко спросила Харикло, отложив шитье.

Дне дочери, находившиеся тут же и игравшие и куклы, разом примолкли и посмотрели на мать: облик её говорил, что она разгневана.

- Зачем ещё может приходить Стесилай, - презрительно хмыкнула служанка. - Если диктериады торгуют передом, то этот торгует задом!

- Останься с детьми, Праксифея, - властно произнесла Харикло.

Служанка подавила сочувственный вздох, посмотрев вслед своей госпоже: та решительным шагом направилась в мегарон[41].

Харикло была готова не позволить Стесилаю опять завлечь Аристида в свои сети. Она собиралась сказать мужу, что они только недавно расплатились наконец с долгами, а ненасытный и бессовестный Стесилай вгонит их семью в новые долги. Харикло намеревалась воззвать к совестливости Аристида, к его благородству и любви к дочерям. Если мужу наплевать на жену, то пусть он подумает о детях!

Однако Харикло опоздала со своими нравоучениями и упрёками. Из-за дверной занавески донеслись знакомые звуки, которые она уже имела возможность слышать несколько лет тому назад. Замерев у дверного полога, Харикло слышала тяжёлое учащённое дыхание Аристида и похотливое постанывание Стесилая. Приученная стыдиться мужской наготы, Харикло не осмелилась войти в экус. Так она и стояла, кусая губы от обиды и бессильной злости.

Вдруг с улицы долетел зычный голос глашатая, призывающий на народное собрание. Этот призыв был хорошо знаком всем афинянам.

Сердце Харикло учащённо забилось от радостной надежды: она расслышала негромкую, но в то же время эмоциональную перепалку между своим мужем и его любовником. Аристид хотел отправиться на Пникс. Стесилай же настойчиво удерживал его, то принимаясь целовать, то изображая глубокое отчаяние. Красавчик восклицал, что Аристид разбивает ему сердце и платит чёрной неблагодарностью за намерение возродить былые тёплые отношения.

- Что с тобой, Аристид? Я не узнаю тебя! - негодовал Стесилай. - Если уж ты завёл меня, так закончи дело, которое начал столь успешно. Я весь горю от страсти! Ничего не случится, если ты немного опоздаешь, а то и вовсе не придёшь на одно-единственное собрание. Таких собраний будет ещё великое множество!

- Прости, мой милый, но мне пора уходить, - твёрдо, хотя и с нескрываемым сожалением говорил Аристид. - Я не имею права пренебрегать государственными делами, ибо у меня есть принципы, от которых я не отступаю никогда. Ты же знаешь об этом. Приходи завтра. А ещё лучше останься здесь и дождись меня. Обещаю, мы прекрасно проведём время!

- Нет уж! - обиженно отвечал Стесилай. - Коль тебе дороже грязная толпа, то меня ты больше не увидишь в своём доме. Оставайся со своими принципами! У меня обожателей хватает и без тебя. Прощай!

Харикло поспешно выбежала во внутренний дворик и спряталась за колонну портика[42], чтобы Аристид и Стесилай не заметили её.

Они прошли через внутренний двор к выходу. Стесилай демонстративно шёл с гордо поднятой головой.

Аристид же - униженно выпрашивая прощения и что-то обещая взамен. Вид у него был жалкий.

Харикло стало противно от увиденного. Если она была озлоблена против Стесилая, торгующего собой, то мужа просто ненавидела. Он позволял себе так унижаться перед каким-то ничтожным метеком, не совершившим ничего достойного в жизни!

Фемистокл и его друзья оказались на Пниксе в числе первых. Это было сделано с умыслом. Находясь подле стражей-скифов, пропускавших к месту собраний только полноправных граждан, Фемистокл делал вид, что помогает коллегии секретарей подсчитывать идущих на собрание афинян. По закону народное собрание можно было открывать, если приходило не меньше половины граждан.

На самом деле Фемистокл, как обычно, блистал своей изумительной способностью запоминать людей и их имена. Встречая поднимающихся на Пникс сограждан, Фемистокл чуть ли не каждого второго, приветствуя, называл по имени. У многих сограждан Фемистокл знал родственников, родителей и детей, тут же осведомляясь об их здоровье. Причём его внимание распространялось не только на знатных афинян, но и на бедноту, которой было неизмеримо больше и которая считала Фемистокла своим заступником перед эвпатридами.

По море того как толпы граждан заполняли плоскую вершину Пникса, рассаживаясь на грубо сколоченных сиденьях и плоских камнях, ограждавших лобное место, настроение у Фемистокла всё улучшалось. Секретари уже насчитали десять тысяч афинян, имевших право голоса. А это означало, что половина граждан пришла и отмены собрания не будет.

Фемистокла также радовало, что среди пришедших афинян не было Аристида, Эпикида и ещё нескольких граждан, обладавших даром красноречия; они могли помешать осуществлению задуманного. То, что этих ораторов не было сегодня на Пниксе, не было случайностью. Фемистокл и его друзья позаботились, чтобы сложившиеся обстоятельства не позволили самым опасным недоброжелателям прийти сегодня на собрание.

Наконец секретари подали знак архонтам, что можно начинать процедуру открытия экклесии.

Фемистокл поднялся на возвышение и занял своё место на скамье архонтов рядом с коллегами. Острым взглядом он окинул вершину холма, напоминавшую людской муравейник. Но густые светлые брови вдруг сомкнулись на переносье, а на лбу залегли суровые морщины: Фемистокл узнал в одной из припозднившихся фигур Аристида.

Аристид проталкивался туда, где расположились аристократы, выделявшиеся своими яркими одеяниями на фоне неброских плащей простонародья. Самый непримиримый недруг всё-таки вырвался из объятий Стесилая! При всей своей неприязни к Аристиду Фемистокл не мог не почувствовать невольное уважение к нему за такой поступок.

Пока шло обсуждение малозначительных дел, в собрании царило спокойствие. Но это было затишье перед бурей, которая разразилась хором негодующих голосов и возмущённых криков, едва Фемистокл закончил своё выступление, предлагая согражданам отказаться от лаврийского серебра ради сильного афинского флота.

Архонтам с трудом удалось восстановить порядок. Начались прения. Ораторы выступали один за другим: кто-то поддерживал Фемистокла, кто-то нет. Явного перевеса не было ни у его сторонников, ни у противников.

Но вот слово взял Аристид.

- Граждане афинские! - начал он. - Здесь так много говорилось о доблести и счастье, что если я в своей речи не коснусь того же, то, наверное, буду неверно понят большинством присутствующих. Если вдуматься, к чему призывает нас Фемистокл? Он хочет посадить афинян на суда, отняв у них щит и копье, вручив взамен весло и корабельный руль. Безопасная морская торговля это, конечно, большое благо для Афин. Однако наше государство во все времена славилось не оборотистыми купцами, но доблестью предков, полученной в сухопутных сражениях. Говоря о славе морских побед, Фемистокл намерен унизить афинский народ до гребной скамейки. В своём намерении сокрушить эгинцев он забывает, что афиняне побеждали в прошлом и более сильных недругов, например халкидян и беотийцев. Причём побеждали конницей и гоплитами[43]. Хорошо ли, граждане афинские, отказываться от верного и устоявшегося ради смутного и определённого, подумайте сами.

Если на суше наша гоплитская фаланга[44] способна победить любого врага, то на море победа часто зависит не от доблести войска, а от ветра и волн. Я знаю, что это бесполезно доказывать Фемистоклу, который в своём упрямстве подобен глухому, поэтому я обращаюсь к вам, граждане афинские. Сегодня он желает отнять у народа причитающиеся ему деньги с целью постройки флота. А завтра, если вы, сограждане, поддержите его, этот честолюбец обложит поборами не только государство, но и всех вас под предлогом содержания этого самого флота, без которого мы до сих пор прекрасно обходились.

Речь Аристида была долгой. После его выступления произошёл перелом. Почти все ораторы, поднимавшиеся на возвышение, резко выступали против предложения Фемистокла. В основном это были люди знатные и богатые.

Видя, что дело близится к голосованию, на котором всё решится, Фемистокл поднялся на трибуну, чтобы ободрить своих сторонников и постараться своими доводами затмить доводы Аристида.

- Граждане афинские! - обратился к народу Фемистокл. - Уважаемый всеми Аристид говорил тут о былых победах афинского войска над Халкидой и Фивами. Они, вне всякого сомнения, могущественнее какой-то Эгины. Спора нет. Однако весь позор нашего положения в том и заключается, что, победив сильных врагов, мы вынуждены терпеть обиды от врага гораздо более слабого. Покуда такие, как Аристид, с восторгом рассуждают о доблести наших отцов и дедов, в это самое время эгинцы, ни с кем не советуясь и никого не опасаясь, решают, какое торговое судно с понтийским зерном пропустить в Аттику, а какое задержать. Аристиду и его друзьям-эвпатридам голод не страшен, поскольку они владеют самой плодородной землёй в Аттике. Нехватка хлеба грозит в первую очередь безземельным, а также малоземельным афинянам, коих в нашем государстве большинство. В качестве примера, граждане афинские, я хочу привести коринфян, которые тоже являются соседями эгинцев, однако торгуют где хотят и не испытывают перебоев с подвозом хлеба, ибо имеют сильный боевой флот. Напомню вам также, граждане афинские, про критского царя Миноса, который благодаря сильному флоту установил некогда свою гегемонию по всей Эгеиде. Даже Афины платили Миносу[45] страшную дань юношами и девушками до тех пор, покуда храбрый Тезей[46] не избавил наше государство от этого унизительного побора. Не могу не упомянуть и про древнего афинского царя Менесфея, потомка Эрехтея, войско которого ходило на кораблях вместе с Агамемноном и Менелаем осаждать Трою. Ныне афиняне горды тем, что в знаменитой Троянской войне участвовали и наши далёкие предки, родоначальники ионян. Но если бы среди советников царя Менесфея оказался бы человек вроде Аристида, то в гомеровском списке кораблей не было бы вот этих строк:

Сын Петеоса у них был вождём, Менесфей знаменитый,

С кем ни единый из смертных людей не равнялся

искусством

В бранный порядок построить коней

и мужей-щитоносцев.

Нестор один состязаться с ним мог, - он был старше

годами;

Черных судов пятьдесят за героем отправилось следом.

Затем началось голосование, которое осуществлялось в собрании афинян простым поднятием рук.

Секретари, поделив вершину Пникса на секторы, сначала подсчитали голоса за предложение Фемистокла, потом были сосчитаны голоса против. У каждого секретаря в руках была навощённая табличка, куда записывались полученные результаты. После этого все таблички переходили к коллегии архонтов, которые определяли общий результат голосования.

Итог был таков: за предложение Фемистокла высказалось шесть тысяч четыреста тридцать граждан, против - шесть тысяч триста шестьдесят.

Глава вторая. КАЗНАЧЕЙ БОГИНИ АФИНЫ.[47]

Аристид мучительно и тяжело переживал своё поражение не только потому, что эта победа невероятно возвысила Фемистокла. Печалило то, что ему стало известно о неоднократных попытках Стесилая сблизиться с Фемистоклом.

И тут судьба улыбнулась Аристиду, не знавшему, куда девать себя в приступах мрачной меланхолии. Неожиданно умер казначей богини Афины. Были незамедлительно проведены выборы, в результате которых эта должность досталась Аристиду.

Вся казна афинян хранилась на Акрополе в сокровищнице богини Афины, покровительницы города. Потому-то государственный казначей назывался попросту казначеем богини Афины.

Обязанностью казначея было не только вести учёт поступающих в казну средств и текущих расходов на нужды государства, но и инспектировать всех должностных лиц, причастных к расходованию денег. Казначей также должен был следить за добросовестностью тех чиновников, на которых лежала обязанность собирать налоги и штрафы в пользу государства. Помощниками казначея являлись логисты[48], их было трое. Логистов казначей, как правило, выбирал себе сам, но утверждал в должности совет Пятисот.

Аристид выбрал себе в помощники людей бескорыстных, как и он сам. Репутация их не была запятнана ничем предосудительным.

Пританы без малейших возражений утвердили в должности новых логистов, несмотря на то что один из них доводился Аристиду дальним родственником. Это было не совсем законно, однако авторитет честнейшего из афинян помог Аристиду и на этот раз.

Казнокрадство было бичом всех древних государств. Страдали от этой беды и Афины. Несмотря на огромные штрафы, конфискации имущества и наложение атимии[49] на уличённых в хищении государственных денег, искоренить зло никак не удавалось.

Аристид приступил к исполнению своих обязанностей с присущей ему добросовестностью. В первый же день, проверяя отчётность своего умершего предшественника, Аристид обнаружил большую недостачу в части выплат за аренду государственной земли и помещений. Все денежные суммы, поступавшие в казну, заносились на особые нумерованные медные таблички. На такие же таблички заносились и расходные суммы. Золото и серебро, поступавшее в казнохранилище, раскладывалось по сундукам, также пронумерованным. Для каждого месяца года имелся свой сундук. Проверка всех сундуков и медных табличек показала, что деньги из казны просто-напросто уплывают направо и налево.

После тщательного обыска в казнохранилище Аристиду и его помощникам удалось отыскать тайник, где были спрятаны чеканные серебряные монеты на сумму в семь талантов[50]. Там же была обнаружена навощённая табличка, на которой, по всей видимости, была запись чистых денежных поступлений за прошедшие полгода, а также были указаны истинные расходы и суммы, присвоенные незаконным путём как ныне покойным Софенетом, так и другими людьми, причастными к его махинациям. Аристид нисколько не удивился, увидев в этом списке имя Фемистокла, сына Неокла.

Очень скоро Аристиду стало ясно, что в хищении государственных денег участвовали и логисты, состоявшие при покойном ныне Софенете. Все трое оказались в том потайном списке. Один из отстранённых логистов, по имени Эвмел, был давним другом Фемистокла и уже привлекался к суду по обвинению в подделке какого-то завещания. Правда, благодаря красноречию Фемистокла, Эвмелу тогда удалось выпутаться.

«Поглядим, поможет ли Фемистокл Эвмелу на этот раз! - усмехался про себя Аристид. - Интересно, как станет выпутываться он сам, оказавшись в компании отъявленных казнокрадов?»

Семья покойного Софенета надеялась, что государство возьмёт на себя все расходы, связанные с погребением столь уважаемого гражданина. В молодости он был победителем на Истмийских играх[51], а в зрелые годы удостаивался чести заседать в пританее, дважды был агораномом и один раз архонтом. Помимо этого покойный Софенет отличился в Марафонском сражении: будучи раненым, он не покинул боевой строй. Однако вместо ожидаемой денежной помощи от государства старшему сыну Софенета пришлось держать ответ перед судебным следователем по обвинению покойного отца в крупном хищении государственных средств.

Судебное разбирательство было затеяно Аристидом, который припёр к стенке бывших логистов, пособничавших Софенету. За такое преступление грозило изгнание с конфискацией имущества, поэтому, дабы смягчить себе наказание, они валили всё на покойного Софенета, а также на Фемистокла, который, по их словам, распоряжался государственными деньгами как хотел, пользуясь своей неограниченной властью. Аристид, осознав, сколь сильное оружие у него имеется, действовал решительно и без промедления. Скоро вызов в суд получил и Фемистокл.

Главным обвинителем выступал не столько Аристид, сколько Эвмел, желавший таким способом облегчить свою вину. Помогали Аристиду вести расследование и двое других отстранённых от должности логистов, через их показания удалось значительно расширить круг людей, причастных к хищениям государственных денег. Среди этих людей оказалось немало аристократов, на первый взгляд имевших безупречную репутацию, что неимоверно изумило и огорчило Аристида. Более всего его поразило то, что все эти люди исключительно из корыстных побуждений помогали Фемистоклу проводить в жизнь его морскую программу, хотя в народном собрании они, как истые эвпатриды, голосовали против предложения о закладке большого военного флота.

Оправдывая прозвище справедливого, Аристид предъявил обвинение и своим единомышленникам-аристократам, невзирая на дружеские отношения, смазывающие его со всеми обвиняемыми. Кое-кто из фесмофетов[52], обычно председательствующих на суде, счёл своим долгом предостеречь Аристида: мол, дело пахнет большими неприятностями.

Уже то, что Аристид собирался привлечь к суду архонта-эпонима, состоящего в должности, а вместе с ним и трёх проворовавшихся логистов, наделало бы немало шума в Афинах.

Если ещё начнётся судебный процесс над нечистыми на руку эвпатридами из столь почтенных семейств, тогда и вовсе получится неслыханный скандал. И скандал этот может выйти боком прежде всего самому Аристиду. Народ озлобится на него за преследование Фемистокла, любимца демоса, а знать обидится на Аристида за то, что он, желая выглядеть беспристрастным, топит в одной луже и друзей и врагов. 'Гак говорили Аристиду многие его сограждане, вынужденные по должности заниматься этим расследованием. Они были бы признательны Аристиду, если бы он не стал предъявлять обвинение и Фемистоклу, поскольку изворотливость последнего всем хорошо известна. Судебные следователи с радостью согласились бы произвести дознание лишь над тремя несчастными логистами, взвалив всю вину на них и на покойного Софенета.

Однако Аристид упрямо стоял на своём: он будет в полной мере следовать закону, не делая никому ни уступок, ни поблажек.

- Если мои проворовавшиеся друзья невзлюбят меня за то, что я привлёк их к суду, значит, в душе они заранее готовы к тому, что ради них я соглашусь преступить закон. В таких друзьях я не нуждаюсь, - говорил Аристид. - Я не хочу, чтобы афиняне думали, будто я придираюсь к Фемистоклу из неприязни к нему. Но афиняне так и подумают, если я вдруг закрою глаза на преступления своих друзей-аристократов и займусь только делом Фемистокла.

Впрочем, говоря так, Аристид слегка кривил душой: от неприязни к Фемистоклу он не мог избавиться всю свою жизнь.

Аристократы, которым было предъявлено обвинение в хищении государственных денег, через своих родственников и знакомых всячески старались воздействовать на Аристида. Понимая, что подкупить деньгами его бесполезно, они старались разжалобить казначея либо взывали к его великодушию. Каждый день с раннего утра у дверей Аристидова дома толпились просители, не гнушавшиеся самой грубой лестью и откровенными рыданиями в присутствии хозяина. Это раздражало и возмущало Аристида, который полагал, что знатный человек обязан быть честным. Если всё же получилось так, что ты провинился перед законом, то и наказание надлежит принять с достоинством, не прибегая к попыткам разжалобить судей.

Однажды под вечер в гости к Аристиду пожаловал и Фемистокл.

Тот был несказанно удивлён этим визитом и уже было восторжествовал в душе, надеясь услышать призывы к жалости и состраданию.

Однако Фемистокл повёл речь о другом.

- Сейчас ты находишься меж двух огней, Аристид, - начал он, - и рискуешь сгореть. Ты затеял дело, с одной стороны, законное, а с другой - нелепое и ненужное. Посуди сам…

Аристид раздражённо прервал Фемистокла:

- Это я уже слышал! Ты, погрязший в воровстве и интригах, будешь учить меня жизни! Твои речи для норов и негодяев. У меня совсем другие принципы.

- Я не собираюсь учить тебя жизни, - невозмутимо возразил Фемистокл. - Я хочу лишь предостеречь тебя…

- Тронут твоей заботой! - резко бросил Аристид. - Однако мне кажется, что тебе сейчас лучше поразмыслить над довлеющим над тобой обвинением, сын Неокла. Ты же суёшься с нравоучениями к людям честным и непогрешимым. Мне смешно тебя слушать, клянусь Зевсом!

- А мне смешно глядеть на тебя, сын Лисимаха, - не остался в долгу Фемистокл. - Вернее, на то, как ты изображаешь из себя справедливейшего из людей и при этом в государственных делах не видишь дальше своего носа. Нашему государству давно пора усилиться на море, чтобы впредь не страшиться набегов с Эгины и не испытывать перебоев с привозом понтийской пшеницы. Я не стану отрицать, что часто брал деньги из казны сверх сметы. Но разве я на эти деньги построил себе новый дом, купил четвёрку лошадей для участия в Олимпийских играх[53] или подарил жене золотые украшения? Все деньги пошли на постройку флота. Не скрою, мне приходилось давать взятки из этих же денег подрядчикам и торговцам корабельным лесом, но всё это было для пользы дела. В наше время без взяток не обойтись. И ты зря усмехаешься, Аристид. Честным и неподкупным хорошо быть, сидя в кресле главного казначея и особо не вникая в государственные нужды и в истинные денежные затраты на тот же флот.

- Фемистокл, если ты то же самое скажешь на суде в свою защиту, это тебе не поможет, - заметил Аристид. - Полагаю, ты сам понимаешь это.

- Понимаю, - согласился Фемистокл. - Потому и пришёл к тебе домой, чтобы договориться.

- О чём договориться? - удивился Аристид.

- Ты прекращаешь судебное расследование, а я, со своей стороны, обещаю тебе на выбор кресло притана или фесмофета в следующем году.

- Разве назначением на столь важные государственные должности распоряжаешься только ты? - съязвил Аристид. - Разве в Афинах ныне не демократия, а тирания?

- Ты знаешь, Аристид, что у меня много друзей, а также есть немало людей, мне обязанных. - Фемистокл вздохнул. - Я в отличие от тебя дорожу дружбой, поэтому имею возможность в какой-то мере влиять на жеребьёвку и распределение голосов при голосовании. Подумай, Аристид. Моё предложение верное!

- И думать не стану! - сердито отрезал Аристид. - Ты приобрёл большое могущество, обворовывая государство и потакая толпе. Поглядим, достанет ли твоего могущества оказаться сильнее закона. Ступай, Фемистокл. Нам не о чем больше разговаривать!

Перед тем как уйти, Фемистокл не удержался и кольнул Аристида замечанием:

- Знаешь, какая между нами разница? Я - друг закона, а ты - его раб. Два друга всегда смогут договориться. А вот господин и раб - никогда. Скоро ты на себе почувствуешь, что афинские законы столь же несовершенны, как и афинская демократия.

Аристид сдержал себя, не желая вступать в полемику и зная, что это может затянуться надолго. И самое главное, ему вряд ли удастся убедить своего извечного соперника в том, что законы Клисфена гораздо совершеннее древних законов Драконта[54] и Солона.

Прошло немногим больше месяца после этого разговора.

Затем случилось то, чего Аристид меньше всего ожидал. Судебный процесс не только продемонстрировал ему несовершенство афинского законодательства, но и в полной мере подтвердил правоту Фемистокла.

Последний, благодаря хитростям и уловкам, сумел и дело повернуть в нужное ему русло, и судей заговорить длинными цветистыми речами, и даже влезть в доверие к аристократам. Они обратились к нему за помощью, видя, что Аристид не собирается им помогать и даже старается не замечать тех, кого ещё недавно называл друзьями.

Сначала состоялся суд над проворовавшимися логистами, двое из которых сумели свалить всю вину на покойного Софенета. В результате огромный штраф пришлось платить старшему сыну Софенета. Третий из логистов, Эвмел, отделался незначительным штрафом, поскольку его защищал лучший друг Фемистокла Эпикрат, поднаторевший в такого рода делах. Аристид поначалу даже решил, что Эпикрат пребывает во вражде с Фемистоклом, ибо тот на суде всё валил на архонта-эпонима, выгораживая Эвмела. На самом же деле Эпикрат переиграл и Аристида, и председателя суда. Они оба полагали, что теперь-то Фемистоклу придётся очень плохо: груз доказательств против архонта-эпонима был слишком велик.

Однако Фемистокл с блеском выпутался из сложнейшей паутины обвинений. Ничего по сути дела не отрицая, он настроил в свою пользу большинство присяжных, разглагольствуя о том, сколько сил потрачено на постройку флота, благодаря которому афиняне скоро будут господствовать на море. Председатель суда был настроен явно против Фемистокла, так как был сторонником Аристида, но среди присяжных преобладали люди из афинской бедноты, которые слепо верили каждому слову. Присяжные приговорили архонта-эпонима к такому ничтожному штрафу, что Аристид от возмущения на какое-то время потерял дар речи.

Домой из гелиэи[55] Аристид пришёл еле скрывая клокотавшую в нём ярость. Он наорал на слуг, а за обедом излил супруге своё невысказанное недовольство.

- Прав был Солон, утверждавший, что судить и властвовать должны люди знатные, получившие это право от богов, самых первых устроителей Афинского государства, - кипятился Аристид. - При Солоне так и было. А ныне в суде заседают голодранцы, неучи и мужланы! Любой мало-мальски обученный оратор способен забить этим горе-судьям мозги откровенной ерундой, отвлечь их от сути дела и выиграть процесс, понося эвпатридов и превознося свои заслуги перед демосом. О Фемида![56] Ты и впрямь слепа, коль позволяешь негодяям вроде Фемистокла трактовать законы себе в угоду и дурачить суд. Сегодня он обворовал государство на двадцать талантов и убедил почти всех присяжных в своей правоте. Завтра он обворует казну уже на шестьдесят талантов, а тупоголовые судьи будут стоя рукоплескать, восхищённые речью о величии Афин!

Кусок не лез Аристиду в горло. Он придирался к поварихе, говоря, что лепёшки пригорели, рыба несвежая, а сыр - твёрдый, как камень!

Досталось от Аристида и законодателю Клисфену, который, по его мнению, совершил непростительную ошибку, отняв гражданское судопроизводство у Ареопага и передав в народный суд - гелиэю. Злость распирала Аристида от осознания того, что Фемистокл вышел практически сухим из воды, а виноватым оказался покойный Софенет, за которого теперь отдувается его старший сын.

Судебные процессы грозили затянуться ещё на несколько месяцев, поскольку в списке обвиняемых числилось ещё много людей. Однако в Аристиде что- то надломилось. У него уже не было прежнего желания докапываться до истины, поскольку он видел, что всё отдано в руки случая, а не правосудия. Аристид закрыл глаза на то, как его друзья, проходившие по обвинению, скрывают улики, договариваются с судебными следователями о снисхождении, суют взятки направо и налево. Часть улик он уничтожил сам, устав от просителей, обивавших порог его дома. Шум вокруг процесса и вовсе стал стихать после того, как Аристид снял обвинение с самых знатных виновных. Народ, не получивший любимого зрелища, когда выносятся суровые приговоры отпрыскам знатных семейств, был разочарован в Аристиде и выражал ему своё недовольство. Знать же, наоборот, расточала похвалы человеку, который, по её мнению, вовремя одумался.

Аристиду же были одинаково неприятны и гнев народа, и признательность эвпатридов, поскольку он впервые в жизни пошёл на сделку с самим собой.

Но самый страшный удар ожидал Аристида по окончании срока его полномочий главного казначея. Фемистокл предъявил ему обвинение в растрате государственных денег. И когда специальная комиссия сделала проверку, то, к изумлению Аристида, выяснилось, что в казне действительно имеется небольшая недостача. Дело дошло до суда. И, несмотря на псе красноречие Аристида, присяжные присудили его к огромному штрафу и конфискации имущества. Так народ мстил казначею за преследование Фемистокла и за снисхождение к проходившим по этому же делу эвпатридам.

Аристид был раздавлен. Афинское правосудие казалось ему каким-то злобным фарсом! Фемистокл, укравший из казны двадцать талантов, отделался ничтожным штрафом. Аристид же, не взявший из казны ни обола[57] и пострадавший по недобросовестности одного из своих помощников, присвоившего горсть серебряных монет, получил самое суровое наказание.

Судебная комиссия уже отправилась производить опись имущества Аристида, когда первые и лучшие из афинских граждан возмутились. Возмущение это достигло такого накала, что Аристид был немедленно оправдан и даже вновь назначен на прежнюю должность.

Но он не только отказался от должности казначея, но и произнёс перед согражданами речь, полную обиды и недовольства существующим положением вещей в Афинском государстве.

- Когда я старался следовать закону и покарать главного вора Фемистокла, то на меня ополчились и бедные и богатые, - с горечью говорил Аристид. - А из-за недостачи в несколько драхм я опозорен на все Афины. Теперь, спохватившись, сограждане удостаивают меня честью вновь стать казначеем. Однако я сам отныне стыжусь этой чести и сожалею о вас, граждане афинские, ибо вы охотнее одобряете того, кто угождает негодяям, нежели того, кто охраняет государственную казну. В результате наша демократия более похожа на червивое яблоко. Причём сами черви, разъедающие его, громогласно возмущаются тем, что всё подвержено наговорам, воровству и подкупам. А кто виноват? Виноват, оказывается, я, поскольку один желаю быть честным и следовать закону.

Когда Аристид кончил говорить, то площадь перед зданием Пританея, полная народа, хранила гнетущее молчание. Тысячи собравшихся здесь граждан разом словно онемели. И только Фемистокл и кучка его друзей, среди которых были Эвмел и Эпикрат, рукоплескали Аристиду.

Этим рукоплесканием Фемистокл хотел напомнить недавний разговор о несовершенстве афинского законодательства.

И Аристид понял это.

Он удалялся с площади с высоко поднятой головой, и люди расступались перед ним. Кто-то выкрикивал ему похвалу, кто-то просил прощения, кто-то заверял в своей дружбе… Аристид никому не отвечал. И хотя лицо его было непроницаемо, в голове вертелись мысли: «О сборище воров, льстецов и завистников! Сейчас вы меня превозносите, а три часа назад были готовы топтать ногами! Вы готовы восхищаться моей честностью только при условии, что я не Пуду мешать вам расхищать государственное добро. Воистину, вам надлежит жить по законам Драконта, а не по законам Клисфена. Только страх смертной казни способен удержать негодяев всех мастей от воровства и нарушения закона!»

Глава третья. ОСТРАКИЗМ

После всего случившегося неприязнь между Аристидом и Фемистоклом переросла в самую явную вражду. Аристид считал своим долгом отплатить недругу за козни, с помощью которых Фемистокл его умилил, доведя до суда. И главное, старался воспрепятствовать начинаниям Фемистокла, чтобы уменьшить его всё возрастающее влияние на толпу. Пусть лучше народ, рассуждал Аристид, оставит без внимании некоторые из полезных для государства советов, лишь бы Фемистокл не сделался всесилен, одерживая в общем собрании победу за победой.

Нередко Аристид обращался к собранию через подставных лиц, чтобы Фемистокл из чувства соперничества не помешал полезному начинанию. Как-то раз Аристид взял верх над Фемистоклом, когда тот действовал разумно и целесообразно. Уходя из собрания, Аристид не сдержался и сказал, что афиняне до тех пор не будут в безопасности, пока не сбросят обоих - и Фемистокла, и его самого - в пропасть.

Сказанное сгоряча запомнилось в тот день многим афинянам, в том числе архонтам и фесмофетам.

Непрекращающееся соперничество до такой степени сеяло вражду между демосом и эвпатридами, что сходки граждан на Пниксе часто превращались в кулачные потасовки. Тогда, чтобы разрядить враждебную обстановку в городе, архонты сделали запрос в народное собрание: не пора ли провести голосование черепками.

Такое голосование называлось остракизмом, поскольку черепок от разбитой глиняной посуды по- гречески «остракон». Остракизм не был наказанием за какой-нибудь низкий поступок. Благопристойности ради остракизм назывался в кодексе афинских законов «усмирением и обузданием гордыни и чрезмерного могущества кого-либо из граждан». Но по сути дела он оказывался средством уменьшения ненависти между гражданами, и средством довольно милосердным: чувство недоброжелательства находило себе выход не в чём-то непоправимом, но лишь в десятилетнем изгнании того, кто это чувство вызывал.

И вот, сойдясь со всей Аттики в Афины, люди стали писать на черепках имя того гражданина, влияние которого наносит вред государственным делам. Всем было понятно, что самых влиятельных из афинян двое: Фемистокл и Аристид. Поэтому каждому голосующему нужно было нацарапать на черепке имя одного или другого.

Рассказывали, что, когда надписывали черепки, какой-то неграмотный селянин протянул Аристиду - первому, кто попался ему навстречу, - черепок и попросил написать имя Аристида. Тот удивился и спросил, не обидел ли тот его каким-нибудь образом.

«Нет, - ответил селянин. - Я даже не знаю этого человека, по мне надоело слышать на каждом шагу «Справедливый» да «Справедливый»!…»

Аристид ничего не ответил, написал своё имя и вернул черепок.

Сначала архонты подсчитывали, сколько всего опиралось черепков: если их было меньше шести тысяч, то остракизм признавали несостоявшимся. Затем все имена, написанные на черепках, раскладывали порознь, и тот, чьё имя повторялось наибольшее число раз, объявлялся изгнанным на десять лет без конфискации имущества.

К изгнанию приговорили Аристида.

Уже покидая город, он воздел руки к небу и взмолился: пусть никогда не придёт для афинян тяжёлый час, который заставит их вспомнить об Аристиде.

Коротать десятилетнее изгнание Аристид отправился на остров Эвбею, в город Эретрию, где жил его давний друг и гостеприимен,[58] Эсхин, сын Нофона.

Свою семью Аристид взял с собой. В Фалерской гавани он и его домочадцы поднялись на торговый афинский корабль и ранним весенним утром покинули землю Аттики. Присматривать за своим домом и загородной усадьбой Аристид поручил двоюродному брату Пасиклу.

Остров Эвбея, самый большой из островов Эгеиды, был отделен от берегов Эллады узким проливом. Этот остров протянулся с северо-запада на юго-восток почти на тысячу двести стадий[59]. В горах Эвбеи добывали прекрасный белый камень для постройки домов и храмов. На обширных пастбищах острова разводили местную породу выносливых низкорослых лошадей. Большую часть Эвбеи издревле населяли родственные афинянам ионийцы. Только на северной оконечности острова жили абанты, древний народ, ещё до прихода ионийцев расселившийся на Эвбее.

От Фалера до Эретрии даже тихоходное судно доходило за полдня.

Прощаясь на берегу с друзьями и родственниками, Аристид выглядел спокойным и невозмутимым, как всегда. Но едва корабль вышел в море и скалистый берег Аттики стал отдаляться, постепенно превращаясь в далёкую гряду горных вершин, подёрнутых неясной туманной дымкой, невозмутимость сменилась приступом сильнейшего отчаяния.

Аристид спустился под палубу, в тесное низкое помещение на корме, и там дал волю слезам, которые неудержимо полились из его глаз.

Харикло, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, тоже сошла вниз под палубу, оставив детей на попечение служанки. Вид рыдающего Аристида до такой степени поразил Харикло, что она просто остолбенела на несколько мгновений. Затем она вернулась обратно на палубу, так и не сказав супругу ни слова утешения и не в силах подавить в себе злорадное удовольствие. Мстительная Харикло не могла простить Аристиду его увлечение Стесилаем. И тем более не могла простить его неудачное соперничество с Фемистоклом, из-за чего гордая и своенравная Харикло была обречена, разделяя долю неудачника-мужа, в течение десяти лет жить на чужбине. Дочерям же предстояло стать невестами в чужом городе без всяких перспектив на выгодный брак.

Харикло выросла в семье, где выгода и богатство ставились выше честности и бескорыстности. Отец её был чистокровным аристократом. Поскольку Харикло не блистала красотой, да к тому же была вспыльчива и своенравна, все завидные женихи обходили её стороной. Харикло уже перевалило за двадцать, когда наконец состоялась её помолвка с Аристидом. Об этом хлопотал его дядя со стороны матери, поскольку отца Аристида к тому времени не было в живых. Аристид был старше Харикло на двадцать лет и тоже находился и ситуации, когда ему нужно было срочно жениться, чтобы не остаться вечным бобылём.

Семья жениха после смерти его отца прозябала и бедности. Однако его предки были очень знамениты и Афинах, а о самом Аристиде шла молва как о честнейшем на афинских граждан. Потому-то Афинагор, отец Харикло, согласился выдать свою дочь за Аристида в надежде, что со временем зять разбогатеет, занимая высшие государственные должности.

Один из сыновей Афинагора был убит в пьяной драке, другой дважды проходил по суду за мелкое мошенничество. Никакой надежды на то, что младший сын когда-нибудь станет стратегом, или фесмофетом, или хотя бы секретарём Ареопага, у Афинагора давным-давно. Поэтому он радовался за дочь, супруг которой неизменно первенствовал и в народном собрании, и в совете Пятисот, и на заседаниях различных коллегий, покуда соперничество Аристида с Фемистоклом не завершилось столь печально.

Расставаясь с дочерью и внучками на пристани, Афинагор с трудом сдерживал слезы. Честность Аристида казалась ныне корыстолюбивому Афинагору не достоинством, а худшим из недостатков, о чём он не замедлил сказать прямо в лицо своему зятю.

В Эретрии же Аристида встретили как дорогого гостя. Люди не забыли, как после разорения их города персами семь лет тому назад именно он уговорил афинское народное собрание способствовать восстановлению Эретрии. Афиняне ссудили разорённых войной эретрийцев деньгами и помогли им восстановить храмы как в черте города, так и за городской стеной. Немало афинских каменщиков трудились в Эретрии, возводя на месте разрушенных и сожжённых жилищ новые дома и портики. Поскольку персы увели в рабство множество людей, власти обезлюдевшего города стали призывать жителей Аттики и близлежащих островов переселяться во вновь отстроенную Эретрию. Всем переселенцам были дарованы права гражданства.

Дом Эсхина, Аристидова гостеприимца, стоял в самом центре города, близ рыночной площади. В этом районе жили в основном зажиточные граждане. Дома здесь стояли плотно друг к другу, теснясь на плоской вершине обширного холма. Единственная широкая улица тянулась от южных городских ворот через кварталы бедноты и далее мимо домов знати к агоре[60]. Поскольку в глубокой древности на этой широкой и прямой улице проводились состязания в беге, за главной улицей Эретрии закрепилось название Дромос.

Другая столь же длинная, но не столь широкая и прямая улица пересекала Эретрию с запада на восток. Эта улица называлась Скиада, что значит «Тенистая». Вдоль Скиады росли дубы и буки, а также кипарисы, вырубать которые было запрещено законом. Это повелось с момента основания Эретрии, когда сюда пришли из Аттики первые ионийцы. В месте пересечения Скиады и Дромоса[61] находилась главная площадь, где стояло здание Совета и проходили народные собрания.

Эсхин, сын Нофона, довольно часто бывал в Афинах, неизменно останавливаясь в доме Аристида. Последний за всю свою жизнь побывал в Эретрии лишь дважды, и то ещё до нашествия персов.

Волею судьбы вновь оказавшись здесь, Аристид стал приглядываться к облику города. Он сразу обратил внимание на изменившуюся во многих местах планировку улиц. Район порта и центральные кварталы были застроены большими роскошными домами из белого камня. Если раньше дома бедноты зачастую были покрыты сухим камышом, то теперь крыши даже небогатых домов и в центре, и на окраинах сверкали на солнце блестящей красной черепицей.

- Дабы уменьшить пожароопасность, власти на государственные средства закупают черепицу в Афинах и бесплатно выдают её всем, кто уже построил или собирается строить жилище в черте города, - не без гордости сообщил Эсхин Аристиду, когда тот восхитился добротностью здешних крыш.

Пройдя от гавани почти полгорода, Аристид не заметил ни одной камышовой кровли, ни одного строении со старой, прохудившейся черепицей. В Афинах такого не было. Добротная черепица стоит недёшево, по грому бедняки крыли свои лачуги по старинке камышом или соломой, скрученной в жгуты.

- Когда персы ворвались в Эретрию, то принялись повсюду разбрасывать зажжённые стрелы, - рассказывал Эсхин. - Камышовые крыши вспыхивали очень быстро, ветер раздувал пламя. Сильнейшим пожар очень быстро поглотил город. Жители в панике спасались бегством и попадали в руки варваром, которые были повсюду. Спаслись лишь те, кто сел на корабли и уплыл в море. Да ещё те немногие, кто покинул город загодя, укрывшись в окрестных горах.

Аристид с молчаливым сочувствием кивал головой.

Бедствие эретрийцев в недалёком прошлом было у всех на устах не только в Афинах и других городах Эвбеи, но и по всей Элладе. Больше половины жителем Эретрии персы погрузили, как скот, в трюмы кораблей и переправили в Азию. По слухам, персидский царь поселил пленных где-то в Месопотамии среди азиатских племён, покорённых персами силой и обречённых на рабскую жизнь.

В первые дни пребывания Аристида в доме своего гостеприимна сюда зачастили не только друзья и родственники Эсхина, но и государственные мужи Эретрии, члены совета Четырёхсот и пританы, имевшие такие же полномочия, как архонты в Афинах. На Аристида обрушился поток соболезнований и утешительных слов. Звучали и откровенно враждебные речи против Фемистокла и афинского народного собрания. Друзья Эсхина недоумевали по поводу того, что афиняне отправили в изгнание лучшего и честнейшего из своих граждан, закрыв глаза на многие недостойные проделки Фемистокла. Многие открыто насмехались над законодательством Клисфена, который ввёл процедуру остракизма в политическую жизнь Афин.

- Выходит, что честность там ныне не в чести, - переговаривались между собой эретрийцы. - Можно заниматься подкупами и обманом по примеру Фемистокла, но при этом угождать толпе и стоять выше закона. Клисфен недооценил ненависть народа к эвпатридам, давая народному собранию такое сильное оружие, как остракизм. Ведь дело дошло до смешного: самый справедливый и неподкупный из афинян отправлен в изгнание только потому, что он аристократ и соперник Фемистокла!

В конце концов Аристиду надоели частые гости в доме, его начали утомлять и раздражать рассуждения о несовершенстве афинского законодательства, о произволе толпы и бессилии Ареопага. Звучавшее в речах эретрийцев сочувствие и вовсе выводило Аристида из себя. Ему хотелось тишины и покоя, чтобы привести в порядок мысли, разобраться в самом себе и наметить новую цель в жизни. Вместо этого друзья и родственники Эсхина изо дня в день донимали изгнанника разговорами: мол, несмотря ни на что, эретрийцы по-прежнему считают Аристида лучшим из афинян и рады его присутствию.

Улили, что Эсхин имеет загородный дом, Аристид упросил своего ксена отдать этот дом его семье на летние месяцы. Якобы у себя на родине жаркую летнюю пору афиняне обычно пережидают на своей сельской усадьбе. Эсхин не стал возражать. Он предоставил Аристиду повозку и мулов для переезда за город.

Селение Амаринф лежало в семи стадиях от Эретрии. Здесь находилось святилище Артемиды[62] Амаринфской. Сюда каждый год в конце лета направлялась из Эретрии торжественная процессия. Здесь происходили ежегодные состязания атлетов и певцов в честь Артемиды, покровительницы здешнего лесистого края.

Амаринф хоть и считался селением, но более походил на маленький городок, застроенный большими добротными домами из белого камня. Почти к каждому дому примыкал небольшой парк, где росли липы, каштаны, кипарисы, а также фруктовые деревья. Улочки, кривые и тенистые, были вымощены обломками мраморных плит. Здесь было несколько мастерских по обработке камня, все отходы из которых местные камнерезы пускали на благоустройство Амаринфа. Даже сточные канавы были выложены белым мрамором и известняком.

Аристиду очень понравилось на новом месте. Здесь было тихо и спокойно, в отличие от шумной многолюдной Эретрии. В Амаринфе имели загородные усадьбы многие неместные аристократы.

Персы не тронули Амаринф по той простой причине, что здесь располагался станом их отборный отряд. Эретрийцы же решили, что это богиня Артемида избавила Амаринф от разорения.

Дом Эсхина имел два этажа. К дому примыкал парк с прудом, а также конюшня и различные кладовые. В отсутствие Эсхина за усадьбой приглядывал вольноотпущенник Зоил, который жил здесь безвыездно вместе с женой и дочерью.

Каждое утро спозаранку Аристид отправлялся на прогулку по окрестностям Амаринфа. В каждом склоне холма, в каждом повороте дороги, в каждой роще он невольно старался отыскать сходство с милыми его сердцу аттическими пейзажами. Природная любознательность заставляла Аристида вступать в беседу с первым встречным, будь он зажиточный селянин или простой подёнщик. Но более всего Аристид любил беседовать с людьми, которые по роду своей деятельности переезжали с места на место. От них он узнавал, что происходит в материковой Элладе и на островах Эгеиды. Особенно жадно ловил Аристид слухи из Афин. Разговорившись в таверне или на улице с каким-нибудь моряком или торговцем, побывавшим в Аттике, Аристид возвращался домой в приподнятом настроении. Он тут же делился услышанным с женой, зная, что и она тоскует по родине.

Вскоре жители Амаринфа и близлежащих деревушек уже узнали афинского изгнанника в лицо, многие знали его и по имени. Неизменная доброжелательность Аристида располагала людей, многие предлагали ему дары своей земли либо оказывали различные услуги, не беря за это плату. Маленькие дочери Аристида каждое утро с нетерпением ожидали отца с прогулки, зная, что он часто возвращается домой не с пустыми руками. Иногда Аристид приносил дочерям горсть фиников или изюму, иногда несколько спелых яблок или полную шляпу орехов. Однажды он принёс кувшин козьего молока, чем одновременно порадовал и посмешил супругу.

- Ну вот, мой дорогой, - смеясь, промолвила Харикло, ты из оратора наконец-то превратился и кормильца для своей семьи. Изгнание определённо пошло тебе на пользу.

Живя в Афинах, Харикло привыкла к тому, что муж почти не обращает внимания на неё и детей. Бывало, что она не знала, чем накормить дочерей, поскольку в доме совсем не было денег, а брать в долг Аристид считал постыдным. В таких случаях Харикло выручали её родственники. Но сытная жизнь в изгнании не радовала Харикло: она, как и Аристид, жила воспоминаниями об Афинах.

Перед тем как проводить Аристида в Амаринф, Эсхин вручил ему кошель с деньгами, сказав, что это дар властей Эретрии за то, что афинянин отправился и изгнание именно в их город. Аристид отдал туго набитый драхмами кошель супруге, которая единолично распоряжалась всеми денежными средствами с того дня, как семья покинула афинскую землю. Харикло пересчитала полученные от эретрийских пританов деньги - в кошеле оказалось три мины серебра. Это было настоящее богатство, если учесть, что из Афин Харикло уехала всего с несколькими драхмами, полученными от отца на пристани в Фалере.

Благородный Эсхин не брал плату за съем жилья, поэтому Харикло тратила деньги в основном на пропитание и на покупку нарядов подрастающим дочерям.

Двоюродный брат Аристида Пасикл обещал каждый месяц присылать с верным человеком немного денег, получаемых из совокупного дохода с земельного участка и арендной платы за дом в Афинах. Худшие опасения Харикло очень скоро подтвердились: Пасикл присылал деньги крайне нерегулярно и в мизерном количестве. Если бы не щедрость властей Эретрии, семье Аристида в изгнании грозило бы полнейшее безденежье. Отец Харикло, обещавший дочери время от времени ссужать её деньгами через знакомого купца, тоже не отличался щедростью и пунктуальностью.

Харикло хоть и негодовала на отца за скупость, однако старалась не выказывать своего недовольства при встречах с его поверенным, чтобы не лишиться и этих скупых подачек. С одной стороны, она понимала, что отцом движет сильнейшее разочарование Аристидом. С другой - Харикло выводила из себя отцовская бесчувственность по отношению к её дочерям: дело в том, что дед ждал внуков, но не дождался.

Глава четвёртая. КАНАЛ КСЕРКСА

Панэтий был из тех афинских аристократов, которые в узком кругу местной родовой знати воспринимались как чужаки, осевшие в Аттике по милости тирана Писистрата. Последний опирался ради сохранения своей власти именно на таких людей. При Писистрате и его сыновьях в Афины был открыт доступ людям предприимчивым и с достатком, все они получали гражданство при условии, что часть своих денег потратят на благоустройство страны. Писистрат и его сыновья закрывали глаза на то, что многие из новоявленных афинян обрели своё богатство нечестным путём: одни бежали из прежнего отечества, опасаясь судебного преследования, другие попросту были изгнаны за кровавые злодеяния.

Дед Панэтия был родом с острова Самос. В своё время он прославился как один из самых дерзких и удачливых морских разбойников. Однажды ему посчастливилось ограбить судно хиосцев, которое везло в Дельфы много золотых и серебряных изделий в дар Аполлону[63]. После этого случая удачливый пират, которого, кстати, тоже звали Панэтием, решил переселиться в Афины. Писистрат не только предоставил Панэтию Старшему права гражданства, но и укрыл его от гнева хиосцев. Бывший морской разбойник взял в жены афинянку из небогатой семьи, и когда у него родился сын, то назвал его Гиппократом в честь отца Писистрата.

Панэтий старший, живя в Афинах, до конца своих дней занимался строительством кораблей, в которых знал толк. Его сын Гиппократ строительство торговых судов стал совмещать с работорговлей. У него имелось несколько вместительных кораблей, которые каждое лето ходили к берегам Иллирии и к Фракийскому Херсонесу: там всегда можно было приобрести по сходной цене сильных рабов. Большую часть приобретённых невольников предприимчивый Гиппократ отдавал в аренду на государственные Лаврийские рудники, получая за это определённый процент из добываемого серебра. Остальных рабов он продавал на рынке Афин.

Гиппократ глубоко почитал своего отца, который оставил ему неслыханное по тем временам богатство в пятьдесят талантов серебром. Вот почему своему первенцу Гиппократ дал имя Панэтий.

Исконная афинская аристократия какое-то время сторонилась пригретых Писистратом чужеземцев, которые не отличались благовоспитанностью и не имели родовых святилищ в черте города. Однако с течением времени чужаки освоили местный аттический диалект и обрели родственные связи в среде коренных афинян, а некоторые даже показали себя отважными защитниками своего нового отечества. Всё это сгладило многие углы и противоречия в гражданском коллективе Афин. Тем более что после падения тирании Писистратидов постоянная угроза внешних вторжений вынуждала афинян откладывать внутренние склоки до лучших времён.

Если отец до самой смерти так и не смог избавиться от клейма грабителя и морского разбойника, то сын, благодаря своему богатству и умению ладить с людьми, имел немало друзей среди афинской знати. Ему посчастливилось взять в жены девушку древнего афинского рода Филаидов, из которого происходил прославленный Мильтиад, победитель персов при Марафоне. Сын Гиппократа, Панэтий Младший, слыл человеком основательным, избегающим любых крайностей и неопределённостей.

Когда Фемистокл сложил с себя полномочия архонта-эпонима, начались очередные выборы государственных магистратов на будущий год. Неожиданно в архонты-эпонимы прошёл Панэтий, сын Гиппократа.

Зенодот, ставленник эвпатридов, в очередной раз провалился на выборах. Многие из афинской знати проголосовали за Панэтия, который при своём богатстве был совершенно незаносчив, в отличие от Зенодота. Народ же, видя, что Фемистокл и его сторонники рьяно поддерживают Панэтия, отдал последнему свои голоса из желания досадить эвпатридам. Последние поначалу тешили себя надеждой, что Панэтий постарается свернуть морскую программу Фемистокла.

Эвпатриды без промедления начали действовать в этом направлении, настраивая Панэтия против Фемистокла. Но все усилия их оказались напрасными, ибо Фемистокл, обладавший смекалкой и прозорливостью, ещё до начала выборов сумел привлечь Панэтия на свою сторону.

На первом же заседании в пританее Панэтий объявил, что построенных Фемистоклом военных кораблей недостаточно и надо заложить ещё семьдесят триер. Только тогда Афинам будет обеспечено полное господство на море.

Обсуждение этого вопроса было перенесено в народное собрание.

Эвпатриды, догадываясь, что Панэтий внёс своё предложение с подачи Фемистокла, делали все, чтобы убедить народ в ненужности и бессмысленности затеваемого дела.

- Вдумайтесь, граждане афинские, - говорил Зенодот. - У нас уже построено и опущено на воду сто тридцать триер. Флот Эгины насчитывает около сорока боевых кораблей. Столько же триер имеет Коринф. Даже если коринфяне и эгинцы объединят свои морские силы, чтобы объявить нам войну, то и тогда наше превосходство на море будет подавляющим. Зачем же обременять нашу отнюдь не богатую казну тратами на новые корабли, если уже в настоящее время с афинским флотом не может сравниться ни одно государство Эллады? Не лучше ли употребить деньги из казны на строительство дорог в Аттике и на разработку серебряных рудников? На мой взгляд, к войне на море Афины подготовлены как нельзя лучше.

- Это только на твой взгляд, Зенодот, - отвечал Фемистокл, поднимаясь по ступенькам на возвышение для ораторов. Он дал знак архонтам, что берет слово. - Ныне афиняне обезопасили себя от враждебных эгинцев и коринфян, это верно. Однако под небом Ойкумены[64] существует гораздо более сильное государство, нежели Коринф и Эгина, вместе взятые. От него исходит угроза порабощения не только для Афин, но и для всей Эллады. Это - Персия!

Произнеся последнюю фразу, Фемистокл повысил голос и указал рукой на восток.

- Пустые страхи, Фемистокл. - Зенодот небрежно махнул рукой. Он явно не собирался сдаваться. - Персы едва унесли ноги из-под Марафона! Незачем вспоминать о варварах, ибо они больше не сунутся в Элладу.

Аристократы поддержали Зенодота громкими одобрительными возгласами.

- Быть может, если бы царём персов оставался Дарий, терпевший в Европе сплошные неудачи, то угроза была бы не столь явной, - возразил Фемистокл. - Но Дарий умер, а его сын Ксеркс, судя по всему, значительно превосходит воинственностью своего покойного родителя. Я тоже поначалу полагал, что Ксеркс увязнет в азиатских делах, подавляя восстания египтян и вавилонян. Но вот восстания подавлены, азиатские скифы усмирены. Персы вдруг принялись свозить в свои фракийские крепости муку и фураж для лошадей сотнями тысяч мер. Зачем?

Зенодот пожал плечами:

- По всей видимости, Ксеркс вознамерился продолжить завоевание Фракии, ведь ещё не все тамошние племена покорились персам. А может, готовится к походу на европейских скифов, обитающих за рекой Истр[65].

- Я не согласен с твоими доводами, Зенодот, - заметил Фемистокл. - Но я не стану спорить с тобой по этому поводу, лучше спрошу тебя вот о чём. Ответь мне, зачем персы прокладывают канал для морских судов на мысе Актэ?

Видя, что Зенодот озадаченно молчит, Фемистокл прошёлся по широкой площадке для ораторов, намеренно затягивая паузу.

Несколько тысяч афинских граждан, собравшихся в этот день на Пниксе, затихнув, ожидали, что ответит Зенодот. Многие из них знали, что персы складируют во Фракии огромные запасы зерна и муки. Афинянам было ведомо и то, что персы согнали на строительство канала в восточной части полуострова Халкидика тысячи людей из окрестных эллинских городов. Это были явные приготовления к войне. Ходили слухи, что Ксеркс намеревается повторить поход в Скифию по примеру своего отца. Но тогда зачем персам понадобился канал на мысе Актэ?

- Возможно, Ксеркс просто пожелал превратить мыс Актэ в остров, - наконец промолвил Зенодот раздражённо. - Обычное варварское тщеславие! Только восточному деспоту могла прийти в голову такая нелепая и бессмысленная затея!

- Нет, Зенодот, это далеко не бессмысленная затея, - возразил Фемистокл. - Ксеркс вовсе не из пустого тщеславия бросил тысячи людей на рытье канала у одного из мысов Халкидики. Могу тебе напомнить, что при царе Дарии персы воевали во Фракии и их флот во время движения вокруг мыса Актэ был застигнут сильнейшим ураганом. Во время шторма больше трёхсот персидских кораблей разбились о прибрежные скалы у горы Афон. Ведь из-за сильных северо-восточных ветров море у берегов Халкидики неспокойно с весны до осени. Вдобавок у мыса Актэ сходятся два течения, образующие мощнейшие водовороты. Персы этого не знали и жестоко поплатились. Канал, который сооружают по приказу Ксеркса на полуострове Актэ, позволит персидскому флоту без помех пройти из Фракийского моря в Сингский залив. Это означает, что Ксеркс имеет намерение двинуться в поход не на север, против европейских скифов, а на запад. Если учесть, что во Фракии владения персов простираются до реки Стримон, от которой рукой подать до Македонии и Фессалии, то становится очевидным - Ксеркс ведёт подготовку к вторжению в Элладу.

Народное собрание взорвалось криками. Доводы Фемистокла его согражданам показались настолько убедительными, что при голосовании предложение Панэтия о строительстве семидесяти новых триер было одобрено подавляющим большинством.

Отпраздновать успех Фемистокл и его друзья собрались в доме у Панэтия вечером того же дня.

В сближении с Фемистоклом последний преследовал свою выгоду. Дело в том, что отец Панэтия занимался добычей золота во Фракии и на реке Стримон, где ещё со времён Писистрата афиняне имели земельные владения. Копи на реке Стримон были полны золотоносных жил. Когда персы при царе Дарии завоевали все Фракийское побережье, то афиняне лишились своих золотых рудников.

Панэтий надеялся, что, имея сильный флот, афинянам удастся изгнать персов из Пиэрии, - так называлась область, где были расположены золотые прииски. Да и Фемистокл не скрывал, что хочет отнять у варваров богатый золотом край во Фракии. Но если Панэтий желал вернуть отцовский рудник в Пиэрии исключительно ради личного обогащения, то Фемистоклу золото было нужно для осуществления своих далеко идущих замыслов.

После пирушки у Панэтия Фемистокл пришёл домой далеко за полночь.

Архиппа не спала. Она ждала мужа, сидя возле тлеющего очага на мужской половине дома.

- Ты поступаешь неразумно, разгуливая ночью по Афинам, - сердито промолвила Архиппа, помогая супругу снять плащ и сандалии. - Или ты забыл, как много у тебя врагов среди эвпатридов!

- Не беспокойся. - Фемистокл покровительственно обнял жену за плечи. - Друзья проводили меня до самого дома. Евтихид в Афинах, пожалуй, самый лучший из кулачных бойцов, да будет тебе это известно, моя дорогая. А Эпикрат самый ловкий из борцов! Оба намерены участвовать в состязаниях на будущих Олимпийских играх.

Фемистокл хотел и дальше хвалить своих друзей, перечисляя их достоинства, но Архиппа довольно бесцеремонно перебила мужа:

- Днём, когда тебя не было дома, заходила бывшая блудница Анаис. Она хотела отблагодарить тебя за какую-то услугу, которую ты ей оказал. Неужели ты опять начал путаться с продажными девками?

- Глупая! - Фемистокл пьяно рассмеялся. - Анаис давно выкупилась из диктериона. Ныне она сама содержит притон у Итопских ворот.

- Какая разница! - поморщилась Архиппа, отвернувшись от запаха винного перегара. - Блудница остаётся блудницей. Она ведь не поменяла ремесло. Какую же услугу ты оказал этой финикиянке?

- Так, пустяки… - неопределённо ответил Фемистокл. - Меня что-то сильно тянет к подушке. Прости, Архиппа.

Он, пошатываясь, направился в опочивальню.

Но и там, помогая мужу раздеться, Архиппа продолжала допытываться у него относительно Анаис.

Уже лёжа в постели, Фемистокл поведал супруге про племянницу Анаис, которая через формальное удочерение получила афинское гражданство.

- Вот и вся услуга! - Фемистокл поудобнее уложил подушку в изголовье.

- Как же тебе не стыдно! - сердито воскликнула Архиппа. - Ради денег ты раздаёшь варварам права афинского гражданства. Тебе, как видно, совершенно безразлично, кто будет голосовать на Пниксе. Лишь бы обязанные тебе люди голосовали за тебя. Разве мало затесалось в число афинских граждан проходимцев со всего света при тиране Писистрате? Я не удивляюсь теперь, почему тебя так сильно ненавидят эвпатриды.

Произнося этот гневный монолог, Архиппа ходила по полутёмной спальне. Она ожидала, что Фемистокл станет ей возражать, но тот молчал. Архиппа, распутывая свои длинные косы, приблизилась к ложу и негромко окликнула мужа. Он крепко спал.

Утром в гости к Фемистоклу пришёл Филокл. Он просил стать посажёным отцом у него на свадьбе.

- Не только я, но и моя невеста просит тебя об этом, Фемистокл, - говорил Филокл. - Кому, как не тебе, быть посажёным отцом, ведь это благодаря твоим заботам Гнафена обрела афинское гражданство.

Фемистокл взглянул на Филокла с хитрой усмешкой:

- Я согласен быть посажёным отцом на твоей свадьбе. Но с одним условием…

- Я на всё согласен.

- Не спеши соглашаться, друг мой, не спеши. - Фемистокл похлопал Филокла по плечу. - Условие моё таково. Тебе надлежит построить на свои деньги триеру, оснастить её и спустить на воду. Так что подумай, прежде чем приглашать меня в посажёные отцы для своей невесты.

- Я согласен с твоим условием, - после краткого раздумья промолвил Филокл. - Сколько нужно серебра на постройку и оснастку триеры?

- Для постройки остова судна с палубой и переборками хватит и сорока мин, - ответил Фемистокл. - На оснастку и смоление днища уйдёт ещё около десяти. Покраска обойдётся в пять мин. Спуск на воду и загрузка балласта обойдётся примерно в три.

- Таким образом, потребуется примерно шестьдесят мин, - подвёл итог Филокл.

- С непредвиденными расходами все семьдесят, - поспешно добавил Фемистокл. - Это я знаю по опыту.

На красивом лице Филокла с небольшой бородкой и прямым носом отразилась тень то ли сомнения, то ли огорчения.

- Если я построю триеру, то останусь практически ни с чем. И тем не менее я согласен.

Восхищённый этим самопожертвованием, Фемистокл крепко обнял Филокла:

- Если Афинам и суждено когда-нибудь возвыситься над прочими городами Эллады, то благодаря отнюдь не эвпатридам, а таким людям, как ты.

Знатнейшие граждане Афин, одолеваемые тревогой и откровенным раздражением после последней победы Фемистокла в народном собрании, собрались в доме у Зенодота. То, что Панэтий, нынешний архонт-эпоним, оказался заодно с Фемистоклом, лишь добавило досады мужам-эвпатридам, сознававшим, что этот тандем, пожалуй, станет непреодолимой преградой для аристократов в их политических кознях против народной партии. Только теперь эвпатриды поняли, что без Аристида противостоять Фемистоклу на равных они не в состоянии. Делая ставку на Зенодота, эвпатриды просчитались, так как последний не обладал в полной мере ни ораторским талантом, ни политическим чутьём. Тем более Зенодоту было далеко до Аристида, если дело касалось бескорыстия и честности.

Об этом и завёл речь Леобот, сын Алкмеона, перед собравшимися аристократами. Они хоть и возлежали за пиршественными столами, однако по лицам было видно, что ни вино, ни щедрое угощение, ни радушие хозяина не вызывают особенной радости. К тому же перед Леоботом выступил Эпикид, сын Эвфемида, который обрисовал сложившуюся в Афинах ситуацию как единоличное господство Фемистокла, попирающего законы и древние родовые обычаи в угоду толпе.

- Меня тревожит, - сказал в заключение Эпикид, - что будет, коль Фемистокл вдруг пожелает стать тираном по примеру Писистрата? Смогут ли лучшие из граждан воспрепятствовать в этом Фемистоклу, ведь народ за него стоит горой?

Леобот попытался рассеять мрачное настроение собравшихся, делая акцент на том, что не всё ещё потеряно. Он утверждал, что эвпатридам необходимо избрать другого вожака вместо Зенодота, что нужно взять на вооружение популистские методы Фемистокла, любыми способами внося раскол в народную партию, дабы её сторонники перегрызлись между собой. Тогда при очередном голосовании черепками может случиться, что в изгнание уйдёт именно Фемистокл, против которого ополчатся свои же.

Аристократы внимали Леоботу без воодушевления. Кто-то полагал, что без Аристида им Фемистокла не одолеть. Кто-то считал, что бороться нужно с законами Клисфена, дающими слишком много власти демосу. К тому же частые возлияния делали многих собеседников Леобота излишне резкими и агрессивными. Они не столько гневались на Фемистокла, сколько негодовали против Панэтия и тех эвпатридов, которые ради выгоды связались с выскочками из толпы, презрев своё благородное происхождение. Кипящая злоба и тупая меланхолия окутывали слова и мысли благородных афинян, собравшихся в этот вечер в доме Зенодота.

Леобот хотел организовать заговор против Фемистокла и его сподвижников, но, видя, что гости Зенодота и сам Зенодот всё больше пьянеют, теряя всякую возможность здраво рассуждать, покинул это сборище, жалея в душе, что вообще пришёл.

Уже на улице Леобота догнал Филид, сын Аристона. Он тоже был совершенно трезв и разочарован поведением большинства аристократов, собравшихся у Зенодота.

Шагая вечерними улицами Афин, эти двое договорились впредь действовать вместе против Фемистокла. Причём условились делать это не явно, а исподтишка и по возможности через подставных лиц. Леобот и Филид пообещали друг другу хранить в тайне своё начинание и, подбирая новых сообщников, проявлять величайшую осмотрительность. Филид без колебаний признал в этом деле главенство Леобота, зная его трезвый, расчётливый ум и твёрдый характер.

По правде говоря, Филид плохо представлял, на какие рычаги следует нажимать, чтобы свалить столь высоко вознёсшегося Фемистокла, при этом не пострадав от народного гнева. Он полностью полагался на многомудрого Леобота, поняв из беседы, что у того есть хитрые задумки, благодаря которым могущество Фемистокла исчезнет если не через год, то, во всяком случае, через несколько лет.

Кроме Филида, Леобот обрёл единомышленников в лице своего двоюродного брата и шурина. Оба были хитры, изворотливы и люто ненавидели народоправство. Своего шурина Леобот намеревался со временем протолкнуть в ближайшее окружение Фемистокла, чтобы через него узнавать о замыслах Фемистокла против эвпатридов. По замыслу Леобота и Филиду предстояло постепенно сблизиться с Фемистоклом, благо жены их дружны. Леобот рассуждал так: против явных недругов среди сограждан у Фемистокла имеется защита, а вот найдётся ли у него оружие против мнимых друзей, - пока неизвестно.

Но самым удобным вариантом устранения Фемистокла для Леобота стала бы его гибель на войне.

Афины вели долгую и безуспешную войну с Эгиной, которая до недавнего времени господствовала на море. Узнав, что афиняне построили большой флот, эгинцы присмирели, не отваживаясь, как прежде, разорять побережье Аттики и остров Саламин, заселённый афинскими переселенцами.

Леобот был уверен, что Фемистокл станет подталкивать сограждан к походу на Эгину, чтобы одним решительным ударом покончить с давним и упорным врагом. Вот почему двоюродный брат Леобота, по наущению последнего, выступил в народном собрании с призывом закончить наконец затянувшуюся войну, благо у афинян теперь имелось полное превосходство на море. К удивлению Леобота, Фемистокл резко выступил против похода на Эгину. Он внёс предложение отправить к эгинцам послов для переговоров о мире.

Но тут возмутился Зенодот, яростно обрушившись на Фемистокла:

- Клянусь Зевсом, невозможно понять логику твоих рассуждений, сын Неокла! Вспомни, как ты настраивал афинян против эгинцев, когда ратовал за строительство военного флота. Свидетелей тому тысячи! Ради победы над Эгиной ты убедил своих сограждан отказаться от лаврийского серебра. Ты был красноречив, сын Неокла, убеждая коллег-архонтов и пританов пустить всю денежную прибыль от торговых пошлин и судебных штрафов на закупку корабельного леса, канатов и парусины. Государственные мужи послушали тебя, ибо ими двигало чувство мести против эгинцев, дерзости которых всем хотелось положить конец. Помнится, Фемистокл, ты сказал как-то, что день, когда афиняне наконец-то победят эгинцев на море, станет счастливейшим днём в твоей жизни. Сколько раз, выступая в пританее и здесь, на Пниксе, разглагольствуя о нужности сильного военного флота, ты перечислял обиды, нанесённые афинянам эгинцами. Некоторые твои сограждане, Фемистокл, отдавали последние деньги на строительство флота, желая своему отечеству победы над надменной Эгиной. Флот наконец-то построен. Однако вместо победных лавров ты предлагаешь нам заключить с Эгиной постыдный мир! Спрашивается, зачем мы строили огромный флот, опустошая государственную казну? Мне непонятно, клянусь Зевсом, это странное миролюбие. Я даже невольно задаюсь вопросом, а не подкуплен ли Фемистокл теми же эгинцами?

В собрании поднялся шум. Недруги из числа аристократов обвиняли Фемистокла в измене. Немало недовольных было и среди простонародья. Мир с Эгиной казался афинянам унизительным. Тем более теперь, когда Афины имеют сильнейший в Элладе флот!

Фемистокл взял слово, чтобы утихомирить страсти.

- Граждане афинские! - начал он. - Воевать с Эгиной в данное время неразумно, поскольку Элладе грозит персидский царь. Ксеркс собирает огромное войско. Не правы те, кто полагает, что он пойдёт войной на европейских скифов. Доказательством тому - и доказательством неопровержимым! - является канал, прокладываемый персами на мысе Актэ, близ города Аканфа. Это говорит о том, что персидский флот в ближайшем будущем двинется вдоль побережья Фракии к Фермейскому заливу и дальше - к берегам Фессалии и Фтиотиды. Перед лицом такой опасности я призываю вас, граждане афинские, позабыть о распрях с эгинцами, а равно и о распрях с коринфянами и беотийцами.

Фемистокл долго говорил о том, что порознь эллинские государства не смогут противостоять персам. Нужно создать Эллинский союз, в который прежде всего необходимо вовлечь Спарту, имеющую сильное сухопутное войско, а также Коринф и Эгину, обладающих большим опытом войны на море.

Народное собрание в итоге постановило: отправить послов в Спарту, Коринф и на Эгину. Причём на Эгину вызвался поехать сам Фемистокл.

На Эгине у власти стояли аристократы, которые отнеслись настороженно к посольству из Афин. Они тоже устали от войны и в душе были рады, что афиняне первыми запросили мира. Однако свою готовность заключить мир власти связывали с рядом условий, дабы выгадать для себя максимальную пользу.

Прежде всего эгинцы настаивали, чтобы афиняне выдали Никодрома и его приверженцев, которые вот уже десять лет скрываются на территории Аттики. И не просто скрываются, но всячески вредят богатым эгинцам, грабя на море их торговые суда.

Никодром, сын Кнефа, был предводителем демоса на Эгине, хотя сам происходил из древнего знатного рода. Поссорившись с собратьями-аристократами, Никодром замыслил однажды поднять народ на восстание против знати, чтобы образовать на Эгине демократическую республику по примеру Афин.

Дабы действовать наверняка, Никодром тайно попросил помощи у афинян. В Афинах был собран отряд добровольцев, которому предстояло под покровом ночи переправиться на Эгину. После этого в назначенный день Никодром со своими сторонниками завладел эгинским акрополем. Афиняне же не явились вовремя, так как налетевший шторм разметал по морю их корабли. Покуда они высаживались на берег, кто где смог, покуда собирались все вместе, чтобы двинуться к городу, восставшие потерпели поражение.

Никодрому пришлось бежать с Эгины. За ним последовали те из восставших, которые сумели вырваться из окружения. Афиняне поселили беглецов на мысе Сунион, где находилась удобная стоянка для кораблей.

Богатые эгинцы, одолев простой народ, в порыве гнева казнили семьсот человек. С той поры знать навлекла на себя гнев богов, поскольку повстанцев вели на казнь, силой выволакивая из храмов, где те искали спасения после проигранного сражения. Одному из пленников удалось вырваться и бежать к святилищу Деметры[66] Фесмофоры. Ухватившись за дверное кольцо, он крепко держался. Преследователи, несмотря на все усилия, не могли его оттащить. Тогда они отрубили руки несчастному и увели на казнь. А руки, словно приросшие к дверному кольцу, продолжали висеть.

Случаев крайней жестокости победителей к побеждённым в те дни было немало. Вот почему эгинцы сначала потерпели поражение на море от афинян, потом в течение нескольких лет их остров страдал от засухи и землетрясений. Так боги мстили за непочтение к храмам.

Вести переговоры о выдаче Никодрома Фемистокл наотрез отказался. Более того, он дал понять властям Эгины, что не намерен торговаться с ними. Фемистокл напомнил о вражде, какую питают к эгинцам спартанцы за то, что те некогда выразили свою покорность царю Дарию.

- Как вы помните, уважаемые, за полгода до Марафонской битвы спартанский царь Клеомен прибыл с войском на Эгину и взял здесь заложников из самых знатных семей, - говорил Фемистокл, обращаясь к коллегии эгинских архегетов, которые были сродни афинским архонтам. - Так вот, заложников царь Клеомен не повёз в Спарту, но передал нам, афинянам. Судьба этих людей, уважаемые, во многом зависит от вашего желания заключить мир и союз с Афинами. Против кого союз, спросите вы? Конечно же, против персов. Поймите, ваш отказ чреват для Эгины самыми худшими последствиями. Мало того что Афины не вернут вам заложников, вдобавок к этому афинянам придётся объединиться против вас со спартанцами. Эгинское государство просто перестанет существовать, если войска Афин и Спарты высадятся на благословенной земле Эака[67]. Поэтому, уважаемые, отнеситесь здраво к сложившейся ситуации и не дразните двух львов, ибо ныне бог войны явно не на вашей стороне.

После услышанного эгинские архегеты помрачнели. Однако никто из них не осмелился ответить Фемистоклу дерзостью либо настоять на выдвинутых ранее условиях. Архегетам стало ясно, что Фемистокл прибыл на Эгину не выпросить мир, а навязать эгинцам условия афинян.

Мир был заключён.

Текст договора был выбит на мраморной плите, которая была установлена на эгинской агоре. Точно такая же плита с текстом мирного соглашения появилась и в Афинах возле пританея.

Любой афинский гражданин мог воочию убедиться в возвышении своего отечества. Из текста договора следовало, что эгинцы отныне обязывались иметь с афинянами общих друзей и врагов, отказывались от всех территориальных притязаний и открывали свои рынки для афинских купцов.

- Кто теперь осмелится утверждать, что мой замысел создания сильного флота не есть величайшее предвидение и благо для Афин? - спрашивал Фемистокл в кругу друзей всякий раз, когда речь заходила о договоре с Эгиной. - Разве эгинцы были бы столь сговорчивы, не будь у Афин мощного военного флота? Кто ныне станет попрекать меня лаврийским серебром, которое я якобы отнял у бедноты, ослеплённый бессмысленным честолюбием? Теперь даже спартанцы вынуждены считаться с Афинами. Я скажу больше: не будь меня - у Афин не было бы флота, а значит, и нынешнего могущества!

Такие заявления Фемистокла были не по душе многим его согражданам. Если друзья часто обращали его излишнее самомнение в шутку, то для большинства афинян нескромность Фемистокла являлась признаком того, что он не знает меры в гордыне и явно желает возвыситься над коллективом. А это, по мнению людей, было худшим пороком. Недаром, когда Мильтиад после Марафонской победы стал домогаться венка из ветвей священной маслины, некий Софан из Декелей, выступая в народном собрании, произнёс следующее: «Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьёшь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного».

Сказанное Софаном так понравилось афинянам, что Мильтиад не только не получил высших почестей, но даже не удостоился и малого вознаграждения за столь громкую и славную победу. Так сильно было у афинян коллективное гражданское самосознание, считавшееся главным оплотом как в противостоянии врагам, так и в усмирении отдельных честолюбцев.

Глава пятая. ПЕРСИДСКИЕ ПОСЛЫ

В Лакедемоне с неменьшим беспокойством следили за приготовлениями персидского царя к походу на Запад. Поэтому, когда афиняне бросили клич по всей Элладе, созывая представителей эллинских государств на ассамблею в Коринф, спартанцы оказались там в числе первых. Спартанское посольство возглавлял царь Леотихид из рода Эврипонтидов[68]. Уже это говорило о том, какое большое значение придают лакедемоняне объединению всех эллинских государств против персидского царя.

Во главе афинской делегации стоял Ксантипп, сын Арифрона, из древнего и богатого афинского рода Алкмеонидов. Ксантипп был лучшим другом ушедшего в изгнание Аристида. Но, несмотря на это, Фемистокл в народном собрании проголосовал за Ксантиппа, поскольку глубоко уважал его за благородство души и прямоту речей.

Сам Фемистокл не мог возглавить афинское посольство, так как занимал должность номофилака. Переизбираемая ежегодно коллегия номофилаков состояла из семи человек. Номофилаки заведовали государственным архивом, осуществляли надзор над заседаниями совета Пятисот и проведением народных собраний. Эта коллегия играла столь важную роль в государственной жизни, что всем её членам, по примеру архонтов, запрещалось до истечения срока полномочий покидать Афины.

Фемистокл давно метил в номофилаки, желая покопаться в государственном архиве. Эвпатриды всеми способами старались не допустить в коллегию выскочек из народа, и тем более народных вожаков.

Но упрямство и хитрость Фемистокла сделали своё дело. Он поставил эвпатридов перед выбором: либо его избирают в номофилаки, либо он вместе с афинскими послами отправится в Коринф договариваться со спартанцами относительно ведения войны с персами на суше и на море. Желая любой ценой удержать Фемистокла в Афинах и не допустить его на общеэллинский съезд в Коринфе, эвпатриды уступили своему главному недругу кресло номофилака, выбирая из двух зол меньшее.

Когда афинское посольство вернулось из Коринфа и отчиталось перед народным собранием и коллегией пританов, едва не разразился политический скандал.

Друзья и единомышленники Фемистокла из народной партии бурно возмущались тем, что афиняне пошли на поводу у спартанцев, уступив им верховное командование всеми эллинскими силами на суше и на море. Если превосходство лакедемонян в сухопутной войне никем не оспаривалось и их требование главенства над общеэллинским войском воспринималось как должно, то желание властей Спарты возглавлять эллинов и на море было встречено большинством афинских граждан с недовольством и осуждением.

- Спартанцы сильны сухопутным войском, воевать на море они не умеют. У спартанцев едва ли не самый слабый военный флот в Элладе! - говорили сторонники Фемистокла, выступая в народном собрании. - У тех же эгинцев гораздо больше опыта в войне на море. А если вспомнить, что по числу военных кораблей Афины с недавних пор стоят выше всех прочих государств Эллады, то становится яснее ясного: возглавлять общеэллинский флот должны афинские навархи[69]. Ксантипп допустил непростительное слабоволие на переговорах со спартанцами.

В совете Пятисот и в народном собрании звучали громкие голоса, требовавшие оштрафовать Ксантиппа и остальных послов, унизивших величие Афинского государства. Не менее громко и требовательно беднота настаивала на том, чтобы впредь Афины на синедрионе представлял Фемистокл.

От огромного штрафа Ксантиппа и прочих послов спас Фемистокл, выступивший в их защиту и мудро растолковавший согражданам, что истинными хозяевами в синедрионе являются всё-таки спартанцы, ибо их поддерживают почти все государства Пелопоннеса. Сторону лакедемонян держат и коринфяне, их давние союзники. Эгинцы в противостоянии афинян и спартанцев скорее поддержат последних, памятуя поход царя Клеомена на свой остров. Не посмеют возражать лакедемонянам и мегарцы, ведь они одного с ними дорийского племени. Получается, что за афинян в синедрионе готовы проголосовать лишь платейцы и живущие на Эвбее ионийцы из городов Эретрия и Халкида. Афиняне лишились главенства на море не потому, что Ксантипп проявил малодушие.

- Не стоит также забывать, граждане афинские, что в синедрион пока ещё не вступили Аргос и Фивы, сильнейшие после Афин и Спарты государства в Элладе, - заметил Фемистокл, выступая в народном собрании. - Не откликнулись на наш призыв этоляне, долопы, фтиотийские и пелопоннесские ахейцы. Не откликнулись фессалийцы, малийцы, акарнанцы и озольские локры. По сути дела, половина Эллады безучастно взирает на попытки афинян, спартанцев и их союзников сколотить общеэллинский союз для войны с варварами. Нам нужно не делить главенство над войском и флотом, но постараться втянуть в синедрион как можно больше эллинских государств не только на материке, но и на островах Эгеиды.

Авторитет Фемистокла был так высок, что с ним никто не стал спорить, доводы показались разумными. Своим выступлением в народном собрании Фемистокл утихомирил страсти, погасив очередную вспышку гнева беднейших афинян против эвпатридов.

Рано утром, когда Фемистокл направлялся к зданию государственного архива, на улице с ним столкнулся его друг Евтихид:

- Ты слышал, Фемистокл: на днях Симонид Кеосский вернулся из Фессалии. И он жаждет встретиться с тобой! - затараторил словоохотливый Евтихид после обмена приветствиями. - Ты увяз в своём архиве, дружище, забросил все прочие дела и даже позабыл про развлечения. Так не годится! Сегодня вечером Горгий приглашает на пирушку всех своих знакомых: у его старшего сына день рождения. Чем не повод для веселья?

- Хорошо, я приду, - сказал Фемистокл без всякого энтузиазма. Его одолевали какие-то невесёлые мысли. - Порадую Горгия своим присутствием.

- Я надеюсь, что и Симонид заглянет на огонёк! - подмигнул весельчак Евтихид. - Горгий послал приглашение и ему.

- А где Симонид остановился? - спросил Фемистокл, отступая к стене ближайшего дома, чтобы пропустить груженную хворостом повозку, запряжённую парой мулов.

Повозку сопровождали два бородатых селянина в широкополых войлочных шляпах.

Поравнявшись с Фемистоклом, оба слегка поклонились, сняв неказистые головные уборы.

- Это и есть Фемистокл, сын Неокла, - негромко сообщил один крестьянин другому.

- Да ты что?! - восхищённо воскликнул тот, задержав на Фемистокле взгляд из-под выгоревших на солнце бровей. - А я было подумал, что это твой дальний родственник.

- Езжайте к дому Демострата, сына Леострата, - сказал селянам Фемистокл, услышав их разговор и ответив на приветствие кивком головы. - Демострат купит весь ваш хворост.

Фемистокл объяснил бородачам, как отыскать в Афинах дом Демострата. Затем он повторил свой вопрос Евтихиду.

- Симонид остановился в доме Пасикла, Аристидова брата, - ответил Евтихид с неудовольствием на лице. - Уж и не знаю, чем его расположил к себе недотёпа Пасикл. Может, славой своего знаменитого двоюродного брата.

- Не-ет, - с хитрой усмешкой протянул Фемистокл. - Думаю, слава Аристида тут ни при чём. Всё дело в красоте супруги Пасикла.

- Да ну! - поморщился Евтихид. - Назвать супругу Пасикла красавицей никак нельзя.

- Ты смотришь на лицо, друг мой, - заметил Фемистокл. - И не хочешь замечать прелестных форм тела. Симонид давно положил глаз на жену Пасикла. Уж я-то знаю!

Симонид, сын Леопрепея, родом с острова Кеос, был самым прославленным в Элладе сочинителем эпиграмм и победных эпиникий[70]. Вот уже больше сорока лет он не имел достойных соперников среди поэтов и песнотворцев. На любых поэтических состязаниях Симонид, которому было уже семьдесят лет, неизменно получал венок победителя.

Впервые Симонид оказался в Аттике, когда здесь правили сыновья тирана Писистрата. Он завоевал тогда свою первую награду на Дионисийских празднествах в Афинах. Гиппарх, младший сын Писистрата, очень благоволил Симониду, подарив ему дом, рабов в услужение и щедро снабжая деньгами.

Когда афиняне избавились от тиранического правления Писистратидов и ввели у себя в государстве демократию, Симонид, дабы не потерять их уважение, добровольно отказался от дома, рабов и всех прочих подарков Гиппарха. Но ему всё же пришлось на несколько лет покинуть Афины, поскольку среди местной бедноты было немало недоброжелателей, грозивших поэту расправой за его дружбу с Гиппархом.

Симонид какое-то время жил в Мегарах, потом перебрался в Коринф, где приобрёл немало друзей и гостеприимцев. Симонид купил дом в Коринфе и проводил там холодное время года. Весной и летом поэт обычно путешествовал по Элладе. Его видели на всех общеэллинских состязаниях, будь то в Олимпии, Дельфах, на Истме или в Немее. Симонида часто приглашали и на местные торжества в разные эллинские города. Повсюду он прославлял своими стихами и песнями победителей в атлетических, гимнастических и прочих агонах[71], выполняя просьбы как отдельных граждан, так и целых государств. Симониду за его творчество щедро платили, поэтому знаменитый кеосец жил в полном достатке и мог позволить себе далёкие дорогостоящие путешествия.

Афиняне вспомнили про поэта после своей победы над халкидянами, которые были тогда союзниками Спарты. А Спарта в ту пору была враждебна Афинам. Симонид сочинил замечательную эпитафию погибшим в войне афинянам.

Затем Афины воевали с беотийцами и опять победили. И снова Симонид воспел победу своими стихами. Но особенно он прославился, сочинив эпитафию афинянам, павшим при Марафоне. Этот короткий стих дети в школах учили наизусть наряду со стихами Гомера.

Тогда Симонид и подружился с Фемистоклом.

Этот дружеский союз то рвался, то восстанавливался. Симонид при всем своём честолюбии никогда не шёл на сделку с совестью ради славы или богатства в отличие от беспринципного Фемистокла. К тому же был гораздо старше и порой нравоучал и учил жизни сына Неокла, теша себя надеждой, что тем самым исполняет некий дружеский долг. На все нравоучения Фемистокл неизменно отвечал откровенной язвительностью и не очень пристойными шутками.

Если Симонид, разъезжая по Греции, общался в основном с аристократами и правителями, людьми утончёнными и изысканными, то Фемистокл познавал жизнь и набирался политического опыта, общаясь больше с людьми безродными, небогатыми, а то и вовсе лишёнными гражданских прав в Афинах. У этих людей была своя мораль, грубовато-скабрёзная. Однако невзыскательный вид афинских бедняков и метеков и их простецкая манера общения отнюдь не умаляли способность остроумно выражать свои мысли, подмечая несуразное в действиях властей и отличая чёрное от белого. Этих качеств, по мнению Фемистокла, не хватало аристократам в силу их обособленности от народа.

Симонида же раздражала привычка Фемистокла выставлять аристократов в дурном свете. Поэт неизменно выступал в защиту знатнейших из афинян, настаивая на том, что демос может управлять государством, но облагородить своё отечество, сделать его пристанищем Муз он не способен. Споры Симонида с Фемистоклом довольно часто завершались ссорами. Друзьям приходилось мирить их, но шаткий мир держался лишь до следующего спора.

Пирушка у Горгия удалась на славу именно потому, что сюда пожаловали и Симонид, и Фемистокл. Поэт блистал своими эпиграммами, которые он мог сочинять с чашей в руке, не выходя из-за стола. Политик, как обычно, сыпал шутками и остротами, которые он знал великое множество. Поскольку большая часть острот Фемистокла была весьма непристойного содержания, Горгий удалил из пиршественного зала своего тринадцатилетнего сына, виновника торжества. Для именинника и его сверстников был накрыт стол на женской половине дома, куда не долетал шум голосов подвыпивших гостей.

Впрочем, Фемистокл и Симонид за время пиршества то и дело удалялись во внутренний дворик, чтобы побеседовать наедине. Симонида одолевала тревога по поводу слухов о скором и неизбежном нашествии персов на Элладу. Ему хотелось знать, что думает об этом деятельный Фемистокл и, самое главное, что собирается предпринимать.

- Мне ведомо, что афинский демос взирает на тебя как на бога! - говорил Симонид, прогуливаясь с другом вдоль колонн портика, идущего по периметру внутреннего двора. - Фессалийцы даже перед лицом грядущей опасности не прекращают свои внутренние распри. О спасении Фессалии и Эллады никто не задумывается. Тамошние династы озабочены увеличением своих земель и богатств, они грызутся друг с другом, не желая понять, что персы, придя в Фессалию, лишат их всего.

- И ещё заставят сражаться под знамёнами персидского царя, - с усмешкой вставил Фемистокл.

- Вот именно, - покивал головой Симонид, приглаживая свою длинную завитую бороду. - Получается, что только в Афинах и Спарте готовятся отстаивать свободу Эллады.

- Я слышал, правитель Краннона имеет четыре тысячи всадников. Правда ли это?

Фемистокл знал, что Симонид несколько месяцев гостил в Кранноне у тамошнего тирана Диакторида.

- Правда, - ответил Симонид. - Как и то, что Диакторид ведёт войну с перребами из-за города Аргисса. Я пытался как-то повлиять на Диакторида, убедить его замириться с аргиссеянами ввиду растущей угрозы с Востока. Но всё было тщетно. - Поэт печально вздохнул и произнёс строфу из «Илиады»:

Распря, которая в мир чуть заметной приходит, а вскоре

Грозно идёт по земле, головой в небеса упираясь.

- А чем заняты Алевады? - спросил Фемистокл, зная, что Симонид дружен и с могущественными владетелями Пеласгиотиды, центральной области Фессалии.

- Алевады воюют с магнетами, - раздражённо махнул рукой Симонид, - это давняя распря.

- Из-за города Фаланна. А вернее, из-за Темпейской долины, которую Алевады непонятно почему считают своей от моря и до гор.

В глазах Симонида под седыми бровями промелькнуло удивление. Он и раньше поражался осведомлённости Фемистокла, который почти не покидал Афины, но тем не менее был прекрасно осведомлён о событиях, происходящих за тысячи стадий от Аттики.

- Да, - с сожалением в голосе подтвердил Симонид. - Вот уже полвека Алевады стараются вытеснить из Темпейской долины магнетов и перребов, но те отчаянно сопротивляются, не желая покидать насиженных мест.

- Алевады - самый могущественный род в Фессалии, - задумчиво произнёс Фемистокл. - При желании они могли бы сплотить вокруг себя все племена, создав могучее царство на севере Эллады. Создав его, Алевады могли бы превзойти славой легендарных царей Пелея[72] и Акаста[73]. Вместо этого они увязли в склоках с соседями, не желая делиться с ними плодородной землёй и пастбищами. Как это мелко и недальновидно!

Из Фессалии в Аттику Симонид добирался через земли фтиотийских ахейцев, малийцев, эпикнемидских локров и беотийцев. Повсюду, по словам Симонида, гуляли слухи о приготовлениях персов к войне. Тем не менее тамошние правители как жили, так и живут своими разобщёнными интересами, мелкой враждой и старыми обидами.

- Никто из них не задумывается о будущем Эллады, да и о собственном будущем, - досадовал Симонид. - В Фивах, Малиде, Локриде и Фтиотиде знают, что в Коринфе создана союзная лига государств для противодействия персам в случае их вторжения в Грецию. Однако никто так и не отправил на Истм своих представителей.

- Ничего удивительного в этом нет, - хмыкнул Фемистокл. - У фиванцев имеется большой зуб на афинян: требуют, чтобы вернули им городишко Ороп. Этого никогда не будет. Локры и малийцы недолюбливают лакедемонян после вторжения в их страну спартанского царя Клеомена.

- После того вторжения прошло десять лет, - проворчал Симонид. - К тому же Клеомена уже нет в живых. Сейчас трон Агиадов занимает его брат Леонид, не причинивший локрам и малийцам никакого вреда.

- Вот ты бы и сказал об этом правителям Малиды и Локриды Эпикнемидской, - усмехнулся Фемистокл.

- Я пытался это сделать, но меня и слушать не стали! - обиженно воскликнул Симонид. - У малийцев назревают торжества в честь Геракла, на которых будут присутствовать и их соседи локры. А когда у людей на уме пиршества и развлечения, то об опасностях и грядущих невзгодах им говорить не хочется, это я давно подметил.

- Наши послы побывали в Фивах, Малиде и Локриде Эпикнемидской, - промолвил Фемистокл печально. - Афиняне первыми протянули руку дружбы своим давним недругам - фиванцам. Но фиванцы не пожелали вступить в союзную лигу из-за своих претензий на Ороп. Малийцы и локры заявили, что к афинянам они не питают вражды, но со спартанцами им не по пути. Вот так-то!

- Фтиотийские ахейцы тоже с неприязнью относятся к лакедемонянам, - заметил Симонид. - Оказывается, царь Клеомен успел и им чем-то навредить.

- В пору царствования в Спарте Клеомена фтиотийские ахеяне как-то затеяли распрю с фессалийцами, а те призвали на помощь спартанцев, - пустился в разъяснения Фемистокл. - До открытой войны дело не дошло лишь потому, что спартанское войско во главе с Клеоменом неожиданно нагрянуло во Фтиотиду. Ахейцам пришлось пойти на условия фессалийцев. Но всё бы ничего, если бы не сумасбродство Клеомена, который пожелал взять в заложницы дочерей самых знатных ахейских граждан. Ахейцам пришлось выполнить и это условие. Только спартанцы так и не забрали заложниц с собой в Лакедемон. Клеомен и его военачальники надругались над девушками, после чего некоторые из них покончили с собой. Чтобы как-то замять это дело, Клеомен вернул опозоренных девушек их отцам и заплатил отступное родителям тех заложниц, которые наложили на себя руки.

- Какая гнусность! - вырвалось у Симонида. - Неужели доблестный царь Клеомен позволял себе такие выходки?

- Клеомен позволял себе и не такое, - мрачно пробурчал Фемистокл, - ведь в его правление могущество Лакедемона было всеобъемлюще и неоспоримо. Да и ныне Спарта остаётся сильнейшим государством Эллады. Хвала богам, что нынешние цари лакедемонян, Леонид и Леотихид, не переняли необузданных замашек покойного.

- Как это печально! - с горечью произнёс Симонид, поправляя фиалковый венок на своих седых кудрях. - Ненависть разъединяет государства Эллады. Давняя, неизбывная вражда заставляет эллинов вооружаться друг против друга. И это перед лицом страшной угрозы с Востока! Я боюсь, что не могущество варваров, но взаимная ненависть ввергнет в конце концов наши государства в пучину рабства.

После беседы с Симонидом Фемистокл пришёл домой в унылом расположении духа, несмотря на то что весёлая, громкоголосая компания провожала его до самого дома по вечерним улицам Афин.

Удаляющиеся пьяные голоса ещё не затихли вдали, а на расстроенного Фемистокла уже обрушился долго сдерживаемый гнев его супруги.

- Опять приходила эта развратная кошка, бывшая блудница Анаис! Она желала видеть тебя! - шипела в лицо мужу разозлённая Архиппа. Разговаривать в полный голос она не смела, чтобы не разбудить детей. - Чего ты отворачиваешься? Смотри мне в глаза! Зачем эта паскудница таскается в наш дом? Что тебя связывает с этой гарпией?[74] Не молчи. И не думай, что я так просто отстану от тебя.

Фемистокл хотел было поцеловать жену, но Архиппа увернулась, продолжая изливать свою злобу порой в очень непристойных выражениях.

- Разве я на Пниксе? В народном собрании? - пытался отшучиваться Фемистокл. - А я-то думал, что пришёл домой. Такие речевые обороты звучат только на Пниксе в толпе простонародья. Где ты набралась такой гнусности? И тебе не стыдно?

- Стыдно должно быть тебе, муженёк, - отвечала Архиппа. - У тебя четверо детей, добродетельная жена, приличные родственники, замечательные друзья, а ты путаешься с разными шлюхами! Как будто мало грязи выливают на тебя твои недруги, обвиняя в попустительстве мошенникам, в разжигании вражды между знатью и народом. Тебе хочется, чтобы эвпатриды стали кричать на всех углах, что ты неисправимый развратник, что диктериады сами ходят к тебе в дом под покровом ночи? Ты этого хочешь?

- Я завтра же схожу к Анаис и скажу ей, чтобы впредь она больше не появлялась здесь, - промолвил Фемистокл, теряя терпение. - Умоляю, Архиппа! Уже поздно, идём спать.

- Иди. - Архиппа толкнула плечом дверь в спальню, где тускло горел одинокий светильник.

- А ты? - Фемистокл взглянул на жену.

- Я лягу в другой комнате с детьми.

Весь возмущённый вид Архиппы говорил о том, как она презирает мужа.

- Ну, как хочешь, дорогая, - обречённо проговорил Фемистокл и, наклонив голову в низком дверном проёме, прошёл в опочивальню.

Архиппа с мстительным раздражением захлопнула дверь.

Едва первые лучи рассветного солнца пробились сквозь облака над горой Гиметт, Фемистокл был уже на ногах.

Спящий город окутало лёгкой туманной дымкой, было свежо и прохладно.

Над Керамиком[75], где низкие черепичные кровли домов соседствовали с густыми купами деревьев, тянулись в небесную синеву белые шлейфы дымов. Это гончары разжигали огонь в гигантских печах для обжига готовой посуды. Гончарный квартал всегда просыпался ни свет ни заря.

Фемистокл шагал бодрым, торопливым шагом по узким улицам и переулкам, выбирая кратчайшую дорогу к дому финикиянки Анаис. Он был раздражён: куча важных дел, а тут приходится спозаранку тащиться через весь город, чтобы выяснить отношения с бывшей диктериадой.

«Клянусь Зевсом, эта финикиянка слишком много себе позволяет! - мысленно негодовал Фемистокл. - Приходит в мой дом когда захочет! Как будто нельзя отправить ко мне раба или служанку с запиской. Стоит сделать добро человеку, как он тут же садится тебе на шею!»

Именно с этих последних слов и начал Фемистокл излагать Анаис свои претензии, оказавшись у неё дома и едва обменявшись с нею приветствиями.

Анаис слушала с миной досадливого неудовольствия на чуть помятом после сна лице. Она только что поднялась с постели и даже не успела умыться.

- Ты говоришь о благодеянии, сделанном тобою с таким видом, будто наделил мою племянницу Гнафену и её мужа Филокла бессмертием, - заговорила Анаис после того, как Фемистокл умолк. - Ты, наверное, полагаешь, что осчастливил Гнафену, внеся её в списки полноправных афинянок. И тем более осчастливил Филокла, став посажёным отцом у него на свадьбе. А между тем Гнафена и Филокл глубоко несчастны и по уши в долгах! Вот чем обернулось для них твоё благодеяние.

- По уши в долгах? - удивился Фемистокл. - Но при чём здесь я?

- А разве не ты поставил условие Филоклу, чтобы тот построил триеру на свои деньги в благодарность за твою услугу. - Анаис, окинула раннего гостя неприязненным взглядом. - Филокл - честный человек! Поэтому он построил триеру и назвал её «Гнафена».

- Да, я видел, как триеру опускали на воду, - сказал Фемистокл. - Отличный получился корабль!

- На этот отличный корабль Филокл потратил все свои сбережения. Ему даже пришлось продать лошадь, двух рабов и кое-что из имущества, - продолжила Анаис с тем же негодованием в голосе. - Подрядчики за доски, брус, смолу и канаты дерут втридорога! В результате Филокл влез в долги. Теперь он трудится в своей мастерской день и ночь, изготовляя мебель, чтобы вовремя выплачивать проценты и не угодить под суд за неуплату долга. Бедняжке Гнафене приходится помогать Филоклу, поскольку рабов-подмастерьев пришлось продать…

- Но я же ничего не знал об этом! - развёл руками Фемистокл. - Если бы Филокл сообщил мне о своих трудностях или хотя бы намекнул…

- Филокл не из тех, кто станет жаловаться и просить о помощи, - огрызнулась Анаис. - Потом ты ему уже «помог» однажды. Если в течение ближайших шести месяцев Филокл не расплатится с долгами, то судебные исполнители отнимут у него дом, который будет продан в уплату долга. Филоклу и Гнафене придётся жить на триере, из-за которой и начались все их бедствия.

- Не беспокойся, Анаис, я этого так не оставлю, - сдвинув брови, заявил Фемистокл.

Он тут же потребовал, чтобы Анаис назвала ему имена ростовщиков, ссудивших Филокла деньгами на постройку триеры.

Вечером того же дня в дом к Филоклу постучался Сикинн, раб Фемистокла. Он вручил изумлённому мебельщику три навощённые таблички, перевязанные шнуром и запечатанные восковыми печатями.

Сломав печати и раскрыв таблички, Филокл увидел, что это расписки его заимодавцев. Они письменно подтверждали полное погашение долгов.

- Кто это сделал? - проговорил Филокл, не веря своему счастью. - Кто уплатил все мои долги? Неужели Фемистокл?

- А кто же ещё, - ворчливо проронил Сикинн, собираясь уходить. - Кто, кроме Фемистокла, заботится в этом городе о бедных и обездоленных. Мой господин велел передать тебе на словах следующее: ты позаботился о безопасности государства, построив триеру на свои деньги, а теперь государство позаботилось о тебе, уплатив твои долги.

Переполняемый бурной радостью, Филокл выскочил за дверь и, не обращая внимания на прохожих, снующих туда-сюда, крикнул вслед удаляющемуся Сикинну:

- Передай Фемистоклу, что я всегда буду дорожить его дружбой и никогда не забуду его благородства!

- Передам! - долетел издалека голос раба.

В Афинах жил ваятель по имени Агелай, один из близких друзей Фемистокла. Этот Агелай приехал в Афины из эллинского города Книда, расположенного в Азии. Поскольку Афины издавна славились высокохудожественной школой ваятелей из мрамора и бронзы, Агелай двадцатилетним юношей приехал постигать это высокое искусство. Отец Агелая тоже был скульптором у себя в Книде, но скульптором весьма посредственным. Вот почему он пожелал, чтобы его старший сын, у которого были немалые способности к ремеслу, поехал в Афины учиться у лучших тамошних мастеров.

Агелаю повезло. Его представили старому и уважаемому в Афинах мастеру Перибельту, который взял юношу к себе в ученики. Перибельт имел сильную тягу к красивым мальчикам, беззастенчиво совращая своих учеников. Не избежал этой участи и Агелай, имевший весьма привлекательную наружность. Перибельт не только обучал Агелая мастерству, но и ваял с него прекрасных юных богов и героев-эпонимов, статуи которых каждая афинская фила устанавливала в своём обособленном святилище.

В конце концов Агелай стал любимцем Перибельта, но не только в смысле интимной привязанности. Изваянные Агелаем статуи поражали всякого, кто их видел, законченным совершенством форм и красотой пластики. Он одним из первых отказался от старой практики, когда статуи ваялись в виде сидящей либо прямостоящей фигуры. Агелай старался выражать характер и настроение избранного им типажа - бога или смертного человека - через движение, тем самым придавая своим творениям неподражаемый оттенок естественности, близкой к реальной жизни. Даже прямостоящие статуи Агелая не уподоблялись архаичным «столбам», но неизменно обнаруживали в себе некое движение.

Перибельт так привязался к ученику, что перед смертью завещал ему свой дом и мастерскую.

Агелай вступил во владение завещанной ему недвижимостью лишь после завершения тяжб с родней своего покойного учителя. В этом немалую помощь ему оказал Фемистокл, который вёл все его судебные дела. Агелай не был полноправным афинянином, и по законам в судебных тяжбах должен был участвовать его представитель, имеющий афинское гражданство.

Перибельт жил в разводе со своей супругой, которая ещё дважды выходила замуж, но оба раза неудачно: у неё долгое время не было детей. Наконец Фестида вышла замуж в четвёртый раз за обедневшего аристократа и родила от него дочь. Аристократ вскоре умер от какой-то болезни, а его брат и сыновья от первой жены через суд выставили Фестиду на улицу с годовалой дочкой на руках. Фестида долгое время жила у брата, который владел домом их давно умерших родителей.

Перибельт по старой памяти, как мог, помогал Фестиде. Он очень полюбил её дочь Аполлонию, которая с юных лет выделялась среди сверстниц своей необычайной красотой. Когда Аполлония росла, то сама запросто прибегала в мастерскую к Перибельту, зная, что тут ей всегда рады.

После кончины Перибельта на часть его имущества стали претендовать родные и двоюродные братья. Фемистоклу пришлось изрядно потрудиться, чтобы его подопечный Агелай остался в выигрыше. Укрепляя его положение, Фемистокл убедил взять в жены Фестиду и удочерить Аполлонию. Агелай не стал противиться этому браку, благо Фестида была не намного старше его и обладала немалой привлекательностью. Перибельт не жил с женой исключительно из-за своей привязанности к мальчикам. Агелай в отличие от учителя не был сторонником однополой любви, поэтому его союз с Фестидой был скреплён теплом взаимной нежности.

Со временем Фемистоклу удалось добиться того, чтобы Агелая внесли в список полноправных граждан. Более того, он был причислен к филе Леонтиде, из которой происходил и сам Фемистокл, и все его родственники по мужской линии.

Но с Фестидой Агелай прожил менее трёх лет. Однажды, промокнув под осенним дождём, она слегла в горячке и по прошествии нескольких дней скончалась. Её погребли рядом с могилой Перибельта.

Впоследствии Агелай ещё не раз обращался за помощью к Фемистоклу как к знатоку афинских законов и как к мастеру трактовать эти законы себе на пользу. Фемистокл охотно помогал Агелаю и даже по-отечески опекал его: по возрасту последний годился ему в младшие братья. Благодаря дружбе с Агелаем Фемистокл имел возможность бывать в кругу людей искусства. Постепенно скульптор приобрёл такую славу в Афинах, что пожаловать к нему в гости почитали за честь не только известные живописцы, поэты и кифареды, но и представители самых знатных родов.

Агелай был не кичлив, не злопамятен, поэтому люди тянулись к нему. К тому же он трудился не покладая рук, у него было множество заказов. В Афины нередко приезжали посольства из других эллинских государств попросить, чтобы именно Агелай, сын Диадрома, создал в мраморе или бронзе статую того или иного бога-покровителя либо бюст атлета-олимпионика[76]. Для афинян такие заказы служили ещё и пополнением казны, поскольку часть денег, получаемых ваятелем за работу, шла государству в качестве налога. Перед тем как встретиться с Агелаем, иноземные послы сначала договаривались о размере оплаты с афинскими архонтами.

Поступали заказы и от частных лиц. Как правило, это были люди состоятельные. Кто-то желал увековечить в мраморе собственное лицо. Кто-то намеревался поставить дома статую жены или сына. Кому-то хотелось установить в усыпальнице предков бюст умершего отца или деда. Подобные заказы Агелаю были более по душе, поскольку оплата за них производилась без вмешательства архонтов.

Фемистокл и тут был полезен. Через своих друзей он находил для Агелая выгодных заказчиков в других городах Аттики и даже за пределами Афинского государства, где-нибудь в Коринфе или на Эвбее. Агелай платил Фемистоклу определённый процент с подобных сделок.

Вот почему, увидев как-то утром пришедшего к нему скульптора, Фемистокл поначалу решил, что тот желает поговорить с ним о последней сделке, а заодно узнать, имеются ли новые заказчики из соседних с Афинами городов. Однако Агелай завёл речь совсем о другом. И чем дольше он говорил, тем недовольнее и мрачнее становилось лицо Фемистокла.

Агелай говорил о том, как сильно и страстно он любит свою приёмную дочь Аполлонию, - её красота сводит его с ума! Чтобы положить предел душевным терзаниям, он вознамерился сделать девушку своей законной женой. Агелай и пришёл к Фемистоклу, чтобы узнать, имеются ли препятствия в афинском законодательстве для подобного шага, и если имеются, то каким образом их можно обойти.

Девушке недавно исполнилось семнадцать. Её прекрасная фигура была объектом поклонения не только для Агелая, но и для других ваятелей Афин - в прямом смысле этого слова. Статуи прекрасных нимф и богинь они предпочитали создавать, беря за образец дивную наготу Аполлонии и совершенство черт её лица. Особенно много Аполлония позировала Агелаю, который не уставал создавать всё новые статуи из белого мрамора, запечатлевая свою красавицу-падчерицу то в образе юной бегуньи, то задремавшей хариты[77]. Чаще всего красота Аполлонии застывала в пентеликонском мраморе под резцом Агелая в образе обнажённой Афродиты, вечно юной богини любви и женского совершенства.

- Удочерение - не простая формальность, друг мой, - с ноткой осуждения промолвил Фемистокл, - ты же приносил клятву богам, покровителям рода, из которого происходит Аполлония. Ты приносил эту клятву, удочеряя её, в присутствии должностных лиц - гинеконома[78] и двух демархов. Этот акт имеет письменное подтверждение в архиве дема Фреарры, к которому ты приписан и с поры удочерения также приписана Аполлония. По меркам людской морали и божественного провидения эта девушка - твоя дочь. И сделать её своей женой ты не имеешь права! Иначе зачем тогда нужны все афинские законы?

- Но я люблю Аполлонию не отцовской любовью! - пылко воскликнул Агелай. - И в её жилах нет ни капли моей крови! У нас даже разница в возрасте не такая уж большая, всего четырнадцать лет.

- Такая разница в возрасте действительно позволительна для того, чтобы ты сделал Аполлонию своей женой, - согласился Фемистокл. - Но против этого выступают акт удочерения и твоя клятва богам, друг мой. Такими вещами пренебрегать нельзя!

- Моя любовь… - начал было Агелай с жестом отчаяния, но Фемистокл перебил:

- Чувства значения не имеют там, где речь идёт о соблюдении закона. Пойми же это наконец!

- Мне странно слышать такое из уст человека, не раз допускавшего противозакония в своих действиях либо подминавшего закон себе в угоду, - волнуясь, возразил Агелай. - Что с тобой, Фемистокл? Я не узнаю тебя! Неужели нельзя отыскать лазейку в афинском законодательстве, чтобы мы были счастливы?

Фемистокл хмуро взглянул на друга:

- Ты небось уже спишь с Аполлонией, как с законной женой?

- Давно уже! - с вызовом ответил Агелай. - Я же сказал, мы любим друг друга! Фемистокл, умоляю, помоги нам! Я заплачу тебе, сколько скажешь.

Фемистокл тяжело вздохнул и медленно прошёлся по комнате от окна до дверей и обратно. Он был полуобнажён, поскольку только что поднялся с постели. Волосы спутаны, борода всклокочена. Из одежды - лишь свёрнутый вдвое плащ, обёрнутый вокруг стана наподобие набедренной повязки.

- А у тебя хорошее телосложение и рельефная мускулатура, - вдруг промолвил Агелай. Чуть склонив голову набок, он разглядывал друга, как это делают ваятели и живописцы, подбирая натурщика для своего будущего творения. - Я, пожалуй, поработаю с тобой. Мне как раз нужен именно такой торс, как у тебя. Хочу создать статую Посейдона[79] и преподнести её в дар своему родному городу Книду.

- Тебе явно будет не до статуи Посейдона, друг мой, когда судьи оштрафуют тебя за разврат и вдобавок разлучат с Аполлонией, - серьёзно сказал Фемистокл.

- Но ты же не допустишь этого? - с надеждой в голосе спросил Агелай. - И, я знаю, тебе нужны деньги.

- Да, деньги мне нужны, - согласился Фемистокл, продолжая мерить комнату неторопливыми шагами. - Я очень сильно потратился, вытаскивая из долговой ямы одного честного афинянина.

- Я заплачу тебе талант серебром, если Аполлония станет моей законной женой.

- Сколько? - Фемистокл замер на месте и изумлённо уставился на Агелая. - Я не ослышался? С такими деньгами афинская семья может безбедно существовать целый год!

- Не ослышался. Я высоко ценю своё счастье. И твою изворотливость, дружище, - негромко добавил Агелай.

- Что ж, за такое вознаграждение я возьмусь за это дело, - потёр руки Фемистокл. В его широко расставленных серо-голубых глазах засветились азартные огоньки. - Но задаток в две мины - сегодня же!

- Отправь со мной Сикинна, и он принесёт деньги к началу твоей утренней трапезы. - Агелай поднялся со стула.

Во всем облике ваятеля, во всех его жестах таилось некое завораживающее очарование, которое особенно действовало на женщин. Он был крепкого сложения, но без какой-либо тяжеловесной неповоротливости. В правильных чертах лица содержалось столько благородной красоты, что всякому, кто знакомился с Агелаем или просто видел его со стороны, казалось: в душе этого человека нет места подлости и коварству. Впрочем, так оно и было на самом деле.

Фемистокл не зря состоял в коллегии номофилаков. В государственном архиве ему удалось отыскать несколько документов, свидетельствующих о противозаконных действиях с точки зрения морали и нравственности в среде высшей аристократии Афин. В одном случае речь шла об отце, женившемся на родной дочери. В другом - отчим взял в жены падчерицу. В третьем - некий эвпатрид, овдовев, женился на племяннице, что тоже сурово осуждалось среди эллинов. Правда, все эти браки имели одну и ту же цель: оставить в данном роду богатое приданое невесты.

Кровнородственные браки существовали на заре эллинской цивилизации, когда связи между немногочисленными общинами были очень слабы, а вражда неизменно господствовала над мирным сосуществованием государств. Знатные семьи, имевшие немалый достаток, не желали родниться с бедными соплеменниками, предпочитая соединять узами брака близких родственников, дабы приданое невест не уходило на сторону. Со временем этот обычай был предан забвению. Но отголоски тех далёких нравов время от времени звучали в спорах при разделе имущества, в правах опекуна над несовершеннолетними родственницами и, конечно же, в случаях инцеста, которые иногда имели место, несмотря на негативное к ним отношение.

Фемистокл хорошо подготовился к судебному процессу, который начался, едва он сложил с себя полномочия номофилака. В результате суд присяжных вынес постановление, разрешающее Агелаю, сыну Диадрома, жениться на Аполлонии.

Эвпатриды, особенно члены Ареопага, были возмущены тем, какими методами пользуется Фемистокл: откапывая в архиве стародавние письменные акты и ссылаясь на них, он склоняет на свою сторону присяжных. Председатель суда и его помощник, конечно же, сознавали всю голословность доводов Фемистокла, но поделать ничего не могли, ибо последний прибёг к одной хитрости. Он принёс на заседание суда небольшую гипсовую статуэтку обнажённой Аполлонии и поставил её на самое видное место, строя свои доводы на том, что столь прелестная афинянка - влюблённая в Агелая! - непременно должна обрести с ним своё счастье.

То ли красота запечатлённой в гипсе девушки, то ли напыщенное красноречие оратора - непонятно, что подействовало на присяжных сильнее. Во время тайного голосования подавляющее большинство голосов было отдано в пользу Агелая вопреки всем запретам афинского законодательства.

Остался недоволен результатом судебного заседания и брат покойной матери Аполлонии, вспыльчивый, драчливый Мнесарх. Он присутствовал на суде в качестве свидетеля. По окончании процесса, когда люди стали покидать здание суда и расходиться по домам, Мнесарх догнал Фемистокла на площади и набросился на него с кулаками. Однако нерастерявшийся Фемистокл моментально сбил грузного Мнесарха с ног ловким борцовским приёмом. В молодости он был одним из самых сильных борцов в Афинах и даже получил победный венок на Истмийских состязаниях.

- Угомонись, Мнесарх! - молвил Фемистокл поверженному забияке, который сидел на земле, потирая ушибленный бок. - Победите меня можно только силой слова, но никак не силой рук. Запомни это!

Среди столпившихся вокруг зевак послышался смех.

Фемистокл протянул руку Мнесарху, желая помочь встать на ноги.

Но тот не пожелал воспользоваться помощью и с кряхтеньем сам поднялся с земли.

- Берегись, сын Неокла! - с угрозой промолвил Мнесарх. - Сегодня ты торжествуешь, но придёт срок, и я восторжествую.

- Этого никогда не будет, - Фемистокл широко улыбнулся, - ибо оратор из тебя никудышный, сын Клеобула. И мой тебе совет: не становись у меня на дороге.

Наградив Фемистокла взглядом, полным ненависти, Мнесарх скрылся в толпе.

Фемистокл знал причину его гнева. Мнесарх подыскал для Аполлонии очень знатного и богатого жениха, который обещал озолотить его, если девушка не достанется Агелаю. Этого аристократа звали Дамонид, сын Харма. Ни с Дамонидом, ни с его отцом Фемистоклу до сего случая ещё не приходилось враждовать.

«А теперь, судя по всему, мне этого не избежать», - невесело подумал он.

Дело Агелая получило столь широкую огласку в Афинах и вызвало такие бурные споры, что в какой- то момент стоял вопрос о повторном судебном расследовании. Фемистокл понимал, что это происки эвпатридов, его давних и непримиримых недругов. Но надвинувшиеся грозные события смешали их замыслы. В Элладе объявились послы персидского царя. Двигаясь с севера на юг, они требовали от правителей эллинских государств землю и воду, что по персидскому обычаю означало выражение полной покорности. Небольшие слабые государства магнетов, перребов, долопов, этейцев, локров и малийцев одно за другим выражали персам свою покорность. Многие города Фессалии также предпочли покориться Ксерксу, зная о мощи гигантской державы Ахеменидов.

Представители эллинских государств, не желавших покоряться персам, вновь собрались на ассамблею в Коринфе.

От Афинского государства в союзный совет - синедрион - прибыл Фемистокл - такова была воля большинства афинских граждан.

Стояло лето 481 года до нашей эры.

Глава шестая. СПАРТАНЕЦ ЭВЕНЕТ

Собрания синедриона происходили на священном участке Посейдона, в круглом здании, где во время Истмийских игр обычно заседали государственные чиновники коринфян, ответственные за проведение гимнастических, конных и поэтических состязаний. Святилище Посейдона располагалось на Истмийском перешейке в сосновой роще. Это было возвышенное над приморской равниной плато, окружённое невысокими отвесными горами. Самая высокая и неприступная гора в здешней округе называлась Акрокоринф. На её вершине жители ещё в незапамятные времена воздвигли мощную крепость - цитадель Коринфа.

Единственная дорога из Средней Греции в Пелопоннес вела мимо этой крепости, через город коринфян, кварталы которого широко раскинулись вокруг Акрокоринфа.

Председательствовали в синедрионе спартанцы, поскольку они стояли во главе союза пелопоннесских городов, в который входил и Коринф. Коринфская лига эллинских городов являлась, по сути, новым образованием, доступ в неё был открыт не только пелопоннесским городам, но и государствам всей остальной Эллады. Так было на словах. Однако на деле костяк нового союза по-прежнему составляли главным образом пелопоннесские союзники Лакедемона. Из государств Срединной Эллады сюда вступили Афины, Мегары, Платеи, Феспии, Халкида и Эретрия. Все прочие города заняли выжидательную позицию, а их было больше тридцати. Потому-то спартанцы чувствовали себя полновластными хозяевами в синедрионе. Тем более что своё участие в Коринфском союзе они заранее обставили рядом условий, главным из которых было главенство Спарты над всеми морскими и сухопутными общеэллинскими силами.

Никто из пелопоннесских союзников Лакедемона не посмел возразить на это, ибо они привыкли во всем подчиняться Спарте. Не стали оспаривать главенство лакедемонян и афиняне, понимавшие, что в военном деле спартанцы превосходят любое из эллинских государств.

Так было ещё на самом первом заседании синедриона, когда афинскую делегацию возглавлял Ксантипп, сын Арифрона.

Всем государствам, вступавшим в Коринфскую лигу позднее, ничего не оставалось, как подчиниться уже утверждённому уставу и воспринимать председательство лакедемонян как должное.

Впрочем, нашлось одно государство, которое осмелилось потребовать у спартанцев равной с ними доли в главенстве над союзной лигой. Это был Аргос, давний и неутомимый недруг лакедемонян. Ради сплочения всех эллинских городов против персидской угрозы спартанцы скрепя сердце отправили послов в Аргос, приглашая своих извечных врагов забыть обиды и встать в единый строй защитников Эллады. Аргосцы согласились забыть прошлое, но подчиниться лакедемонянам не пожелали, потребовав себе равных прав с ними. Спартанцы ответили высокомерным отказом. В Спарте опасались, что по примеру Аргоса таких же прав станут требовать для себя Афины и Коринф, а это грозило развалом лиги.

Фемистокл, впервые оказавшийся на заседании синедриона, сразу почувствовал, что тон здесь задают спартанцы. Союзники их соглашаются во всем, а недовольные, которых меньшинство, мрачно помалкивают, ибо при любом голосовании покорное спартанцам большинство неизменно одерживает верх.

В первый день заседания глава спартанского посольства Эвенет, сын Карена, провёл через голосование следующее постановление. Из него следовало, что всякий эллинский город, покорившийся персидскому царю, но не вынужденный к этому необходимостью, в случае победы союзников над варварами должен понести суровую кару: всё его имущество подлежало разграблению. Причём десятая часть должна была поступить в храм Аполлона Дельфийского.

Против эллинов-предателей Эвенет предложил синедриону заключить освящённый жертвоприношением и клятвой союзный договор. Договор этот гласил: пособников персидского царя, вольных и невольных, должно убить или обратить в пожизненное рабство, а их собственность отнять. Всех близких родственников предателей мужского и женского пола также следовало обратить в рабство без права выкупа на волю.

На этом заседание было закончено, поскольку Эвенет настоял на немедленной процедуре жертвоприношения и принесения клятвы. Все члены синедриона отправились к жертвеннику Палемона[80], находившемуся в священной ограде святилища Посейдона. Текст клятвы Эвенет привёз из Спарты и зачитал перед тем, как распустить высокое собрание.

Эвенет первым подошёл к жертвеннику и положил ладонь на окровавленные печень и сердце только что заколотого быка. Произнося по памяти слова клятвы, Эвенет был торжественно спокоен. Его прямая спина, широко развёрнутые плечи, укрытые длинным красным плащом, суровый взгляд, устремлённый прямо перед собой, говорили о том, что смысл данной клятвы воспринимается не просто как руководство к действию, но как некий высший постулат, призванный перед лицом богов отмежевать дурных людей от хороших. Эвенет не просто произносил клятву в присутствии жрецов и членов синедриона, он, можно сказать, трактовал закон существования людей и государств в условиях открытой вражды между эллинами и варварами.

Фемистокл не смог сдержать усмешку и прикрыл рот рукой, делая вид, что поглаживает усы.

«Дай лакедемонянам волю, они всю Элладу заставили бы принести клятву на верность Лакедемону! - думал он. - Неужели в Спарте всерьёз полагают такими вот клятвами и постановлениями запугать эллинские государства, уже давшие персам землю и воду? Неужели спартанцы рассчитывают угрозами привлечь в Коринфский союз тех же долопов и малийцев, у которых нет ни сильного войска, ни флота, или фиванцев, которые всегда действуют по своему усмотрению, так как достаточно сильны, чтобы противостоять даже самим спартанцам? Все эти клятвы полная чушь! В Коринфский союз нужно привлекать не угрозами, а обещанием безопасности в случае персидского вторжения. Только так, а не иначе!»

Фемистокл демонстративно приблизился к самым последним из всех членов синедриона. Он без возражений пропускал вперёд себя представителей пелопоннесских городов, видя, как тем не терпится выказать своё рвение перед председателем синедриона.

Со многими Эвенет был знаком лично: кто-то - друг, кто-то чем-то обязан.

По протоколу первыми должны были приносить клятву представители Спарты, Коринфа и Афин, ибо мощь Коринфской лиги зиждилась прежде всего на военной силе трёх этих государств. Однако Фемистокл махнул рукой на протокол, желая таким образом показать Эвенету, что тот может помыкать своими пелопоннесскими союзниками, но не Афинами.

По лицу последнего было видно, что подобная демонстрация пришлась ему не по душе.

На пиру, организованном властями Коринфа для всех членов синедриона, Фемистокл оказался с Эвенетом за одним столом. Третьим за этим же столом возлежал коринфский аристократ Адимант, сын Окита.

Как выяснилось позднее, Эвенет сам пожелал познакомиться поближе со знаменитым любимцем афинского демоса.

Он первым заговорил с Фемистоклом.

- Мне показалось, сын Неокла, что моё предложение не щадить предателей Эллады не нашло в тебе должного сочувствия? - спросил спартанец, отщипывая ягоды с грозди винограда.

При этом Эвенет пристально разглядывал соседа, словно стараясь постичь его потаённые мысли.

- Тебе не показалось, друг-лаконец, - сказал Фемистокл, ломая румяную лепёшку. - Я действительно не в восторге от подобных клятв и договоров. Как часто мы порой, не настигнув истинных виновных, караем невинных. Мстим не тем, кто заслуживает мести, но несчастным, подвернувшимся под горячую руку.

- Я тебя не понимаю, - озадаченно проговорил Эвенет. - Разве изменники не заслуживают суровой кары?

- Я тебе отвечу, друг мой, - жуя лепёшку, продолжил Фемистокл. - Мы создали военный союз государств для войны с персами, куда вошли два десятка городов из Пелопоннеса и Срединной Эллады. А теперь подумай и скажи мне, почему ни один из городов в Северной Греции к нам не присоединился? Неужели на севере Эллады живут одни изменники?

Эвенет переглянулся с Адимантом. Тот воспринял взгляд спартанца, как призыв о помощи, поэтому тоже вступил в разговор.

- Племена Фессалии более озабочены собственной безопасностью, нежели свободой Эллады, - заговорил Адимант, подкладывая себе под локоть мягкую подушку. - Фессалийцы понимают, что войско Коринфского союза вряд ли пойдёт на север Греции, чтобы сражаться за них против полчищ персидского царя, если война с варварами всё-таки начнётся. Сами же фессалийцы против персов выстоять не смогут. Вот почему тамошние правители дают персам землю и воду, загодя желая расположить Ксеркса.

- Верно подмечено, Адимант! - Фемистокл поднял чашу с вином. - Твоё здоровье!

Сделав несколько глотков, он опять обратился к Эвенету:

- Ответь мне, Эвенет, вправе ли мы считать фессалийцев предателями, если собственных сил, чтобы остановить персов, у них нет, а помощи им ждать неоткуда? Погибнуть с честью фессалийцы и их соседи не считают нужным, ведь у них нет лаконского воспитания. К тому же им дороги, как и всем людям, жены и дети, которые неминуемо окажутся в рабстве у варваров после доблестной гибели мужчин в битве. Имеет ли смысл вообще употреблять слово «измена» там, где скорее годится слово «неизбежность»?

- Ты это утверждаешь или спрашиваешь?

- Спрашиваю.

- Какие могут быть сомнения и отговорки, когда не какому-то отдельному эллинскому городу грозит опасность от персидского царя, но всей Элладе. - Эвенет, позабыл про еду и питье. - Вот о чём идёт речь! Коринфский союз был создан год назад. Самые дальновидные люди в Спарте, Коринфе и Афинах ещё тогда призывали все эллинские племена, и фессалийцев в том числе, объединиться в симмахию[81]. Если вся Эллада соберёт воедино свои войска и флот, то никакой Ксеркс нас не сможет одолеть!

Переполняемый грозным пылом, Эвенет стукнул по столу кулаком, так что задребезжала серебряная посуда.

Фемистокл и Адимант быстро отстранились, дабы брызги красного виноградного вина из опрокинувшейся чаши не попали на их нарядные гиматии.

- Прошёл целый год, даже больше, - продолжил пылкий Эвенет. - И что мы видим?

- Что мы видим? - как эхо повторил Фемистокл.

- А то, что угроза персидского нашествия оправдалась. Но даже ввиду этой угрозы эллинские государства так и не смогли объединиться, - с гневом и горечью произнёс Эвенет. - Ну ладно, аргосцы питают к Лакедемону неистребимую вражду, а фиванцы не желают примирения с Афинами. Но что помешало фессалийцам, магнетам, перребам и фтиотийским ахейцам вступить в Коринфский союз?

- Правители и знать этих племён не верят в победу над Ксерксом, - ответил Адимант, хотя вопрос предназначался не ему.

- Значит, мы должны причислить их к изменникам. Так, что ли? - задумчиво промолвил Фемистокл.

- А что остаётся делать? - пожал плечами Адимант. - Кто не с нами, тот против нас!

- Иной раз нежелание сражаться тянет на измену, а тем более намерение отсидеться в стороне, - угрюмо сказал Эвенет.

- Ну а если вдруг какой-то из фессалийских городов пожелает вступить в Коринфскую лигу и граждане этого города будут полны решимости сражаться с персами, что скажут на это в Спарте? - Фемистокл пытливо взглянул на Эвенета. - Поможет ли войско Коринфского союза этому далёкому от Пелопоннеса городу, если ему будет угрожать враг?

- По-моему, это бессмысленно, - опять подал голос Адимант. - Наше войско на фессалийских равнинах окажется в западне! Бесчисленные полчища варваров просто раздавят нас! Самое надёжное - это встретить персов здесь, на Истме.

- То есть как на Истме? - изумлённо переспросил Фемистокл.

По тому, с каким замешательством переглянулись Адимант и Эвенет, он мигом сообразил, что между спартанцами и коринфянами, видимо, существует некая тайная договорённость относительно методов ведения войны с персами. По этой договорённости спартанцы и их союзники, похоже, вовсе не собирались отстаивать от варваров не то что север Греции, но даже Срединную Элладу, сосредоточив все силы на Истме для защиты Пелопоннеса.

- Адимант, не тебе рассуждать, где лучше встретить варваров, - с нескрываемым недовольством промолвил Эвенет. - Лучше помолчи! Или выпей вина.

- Молчу, молчу… - проговорил коринфянин, виновато качая головой.

- Наш друг не рвётся спасать Фессалию от персов, его более заботит судьба Коринфа. Вот почему он предлагает ожидать варваров на Истме, - со снисходительной улыбкой на устах заметил Эвенет, обращаясь к Фемистоклу. - Не принимай всерьёз его слова. Не знаю, что сказали бы в Спарте по поводу помощи тому воображаемому фессалийскому городу, но моё мнение таково: помощь должна быть оказана. Доблестные мужи всегда должны помогать себе подобным. Это закон жизни!

- Хорошо сказано, Эвенет, - улыбнулся Фемистокл. И уже с серьёзным видом добавил: - Только мне думается, что в Спарте к твоему мнению не прислушались бы.

- Вот именно, иронично вставил Адимант, потянувшись к чаше с вином.

С пира Фемистокл ушёл одним из первых, с какой-то внутренней досадой на извечную прямолинейность лакедемонян в делах политики.

«Как они не поймут, что помыканьем и запугиваниями новых друзей не наживёшь, да и старых потерять можешь, - с горечью размышлял Фемистокл наедине с самим собой. - А если спартанцы втайне задумали сражаться только за Пелопоннес, тогда и вовсе идея панэллинства как средства борьбы с персидской угрозой обречена на провал».

Ночью в Коринфе прошёл короткий ливень.

Фемистокл поднялся с ложа, едва стало светать. Он и платеец Алкифрон остановились в доме их общего гостеприимца, коринфянина Ксенагора.

Умываясь во внутреннем дворике холодной ключевой водой, Фемистокл продолжал думать о том, что не давало ему заснуть ночью. Персы вот-вот двинутся на Элладу, а Коринфский союз ещё не настолько силен, чтобы на равных противостоять полчищам Ксеркса.

«Нужно искать новых союзников за пределами Эллады, - решил Фемистокл, вытираясь полотенцем, которое ему подал верный слуга Сикинн. - Нужно слать гонцов на Крит, в Италию и на Сицилию. Там тоже живут эллины, которые, быть может, откликнутся на наш призыв о помощи».

Едва Эвенет открыл очередное заседание синедриона, как Фемистокл тут же взял слово. В короткой и эмоциональной речи он обрисовал присутствующим сложившуюся ситуацию: все, по его мнению, было более на руку Ксерксу, нежели патриотам Эллады, образовавшим Коринфскую лигу.

- Ожиданием и угрозами мы ничего не добьёмся, друзья, - говорил Фемистокл. - Нужно действовать! Необходимо привлечь к войне с варварами критян и западных эллинов. На Крите и в Сицилии есть несколько сильных государств, помощь которых нам бы очень пригодилась.

Фемистокла поддержал Адимант, который выступил после него. Он напомнил собравшимся про государство Керкиру, расположенное на одноименном острове близ западного побережья Срединной Эллады.

- Керкиряне обладают флотом в шестьдесят триер. Если триеры керкирян соединить с нашими кораблями, то представляете, как усилятся морские силы!

После коротких и бурных дебатов члены синедриона постановили: отправить послов на остров Крит, а также в Южную Италию, на Сицилию и Керкиру. В каждом посольстве должно было быть по три человека: один представитель от Спарты, от Афин и от Коринфа.

Фемистокл сам хотел поехать послом к Гелону, владетелю Гелы и Сиракуз, самых больших городов в Сицилии, поэтому он поспешил вернуться в Афины, чтобы сделать соответствующее заявление в народном собрании. Однако события стали развиваться совершенно неожиданным образом. Едва ступив на афинскую землю, Фемистокл узнал, что в Коринф из Фессалии прибыло большое посольство, возглавляемое Скопадами. Это были те из фессалийцев, кто не пожелал покориться персам.

Фемистокл убедил архонтов отправить его обратно в Коринф. Послом к Гелону народное собрание с подачи Фемистокла назначило его друга Эпикрата.

Когда афинянин вновь оказался в Коринфе, то Эвенет при первой же встрече промолвил, вглядываясь ему в глаза:

- Признайся, Фемистокл, ты знал, что фессалийцы направляют посольство в Коринф, когда завёл речь со мной и Адимантом о том, что не всякая измена есть измена. И про некий фессалийский город, готовый выступить против персов, ты тоже говорил тогда на пиру, зная, что Скопады и их союзники не намерены давать Ксерксу землю и воду. Ведь так?

- Нет, Эвенет, - сказал Фемистокл. - Я ничего не знал про это посольство. Скажу больше, я верил слухам, из коих следовало, что фессалийцы давно покорились персам. Но я рад, что эти слухи обманули меня. А ты рад?

Теперь уже Фемистокл пристально смотрел в голубые глаза Эвенета.

- Нетрудно догадаться, что Скопады и их союзники, вступая в Коринфский союз, потребуют от синедриона военной помощи против варваров, - вздохнул спартанец. - По уставу лиги у Скопадов будет законное право получить эту помощь. Однако очевидно и то, что посылать объединённое эллинское войско в Фессалию - это безумие с военной точки зрения. В Спарте, я твёрдо уверен, не пойдут на это.

- Это нарушение устава лиги, - заметил Фемистокл.

- Согласен, - хмуро кивнул Эвенет. - Но спартанские власти не станут рисковать войском в угоду нескольким строкам букв, выбитым на каменной плите. Ведь по тому же уставу главенство над всеми военными силами Коринфского союза принадлежит лакедемонянам. Нарушая устав лиги в одном, государственные мужи Спарты соблюдают его в другом.

- В итоге получается замкнутый круг, - проворчал Фемистокл. - Что же ты намерен делать, друг мой? Ждать указаний из Спарты?

- А что бы ты сделал на моём месте, Фемистокл? - вдруг спросил Эвенет.

Одолеваемый сомнениями и беспокойством, статный и широкоплечий спартанец теперь более походил на мальчика, который ждёт помощи от взрослого мужчины.

- Я принял бы фессалийцев в Коринфский союз и оказал бы им военную помощь, если таковая потребуется, - без раздумий ответил Фемистокл.

Эвенет тяжело вздохнул:

- Ты говоришь как афинянин, друг мой. А если бы ты был спартанец, то наверняка заговорил бы по-другому.

На открывшемся заседании синедриона сказанное Эвенетом полностью подтвердилось.

Посол из города Краннона, где правили Скопады, от лица своих сограждан и от лица других фессалийских послов, из городов Фарсала, Аргиссы и Фер, обратился к синедриону с такими словами:

- Эллины! Нужно удерживать Олимпийский проход, чтобы спасти Фессалию и всю Элладу от ужасов войны. Мы готовы ныне вместе с вами защищать этот проход, но и вы также должны послать большое войско. Если вы этого не сделаете, то знайте: мы сдадимся персидскому царю. Поэтому вы не должны требовать, чтобы мы, стоящие на страже так далеко от остальной Эллады, одни погибли за вас. Не желая помочь нам, вы никак не сможете заставить нас присоединиться к вашему союзу. Ибо нет силы сильнее немощи! Нам придётся тогда самим подумать о своём спасении.

Затем слово взял Фемистокл, который в своей речи обращался не столько к членам синедриона, сколько к председательствующему Эвенету. Афинянин призвал союзное собрание поддержать фессалийцев и встретить врага у дальних пределов Эллады. Он даже закончил своё выступление словами Эвенета: мол, доблестные мужи всегда должны помогать себе подобным, ведь это закон жизни!

На тайном голосовании с перевесом всего в один голос было принято постановление: оказать военную помощь Скопадам и их союзникам.

Сразу после заседания Фемистокл случайно столкнулся с Адимантом и Эвенетом, которые вместе выходили из Эллениона - так назывался дом, где в прошлые годы обычно проходила подготовка к Истмийским играм. Спартанец и коринфянин задержались у колонн портика, пропуская вперёд более старших по возрасту членов синедриона. Тут-то Фемистокл и оказался с ними лицом к лицу!

Адимант что-то недовольно выговаривал Эвенету, раздражённо жестикулируя. Увидев Фемистокла, он слегка смутился и замолчал на полуслове.

- Мне интересно, Эвенет, какой камешек ты опустил в сосуд для голосования, чёрный или белый?[82] - обратился к спартанцу Фемистокл.

- Белый.

- Ну и зря! - набросился на Эвенета Адимант. - Бессмысленное это дело - заниматься спасением фессалийцев от полчищ персидского царя!

- Конечно, проще заранее объявить всех фессалийцев предателями, а общеэллинское войско собрать на Истме для защиты Коринфа, - язвительно бросил Фемистокл. И уже спокойным голосом добавил, обращаясь к Эвенету: - Ты поступил правильно, друг мой. Врага нужно встречать как можно дальше от Срединной Эллады, где находятся самые почитаемые святилища. Я думаю, и спартанские власти в конце концов поймут твою правоту.

- А я так не думаю. - Эвенет грустно вздохнул.

На пиршестве, организованном местными властями по случаю вступления фессалийцев в Коринфскую лигу, Фемистокл опять оказался за одним столом с Эвенетом и Адимантом.

Дабы порадовать высоких гостей и произвести впечатление на фессалийских послов, устроители пира пригласили в праздничный зал Эллениона помимо музыкантов и танцовщиц ещё и самых красивых гетер[83].

Коринф издревле славился своими диктерионами, школами гетер, храмовыми блудницами и портовыми проститутками. Тому способствовал культ Афродиты Пандемос, распространённый здесь с древнейших времён, ещё до прихода дорийцев. В местечке Кранеон, в городе коринфян, стоял самый знаменитый храм Афродиты во всей Элладе. В этом святилище не просто поклонялись богине плотской любви, здесь из юных дев воспитывали утончённых и образованных гетер. При храме постоянно проживало больше тысячи красивых молодых рабынь, которые за небольшую плату отдавались всем желающим. Эти рабыни считались жрицами Афродиты и таким образом осуществляли своё служение вечно прекрасной богине.

Гетеры появились в зале, украшенном гирляндами из цветов, под звуки авлосов[84]. Впереди шли два юных музыканта, выводивших трели Дионисова гимна. За ними парами входили гетеры.

Пирующие встретили этот парад красоты бурными и восхищёнными возгласами: где-то раздались рукоплескания, где-то зазвучали слова изысканных приветствий.

Большинство гетер были в тончайших одеждах светлых тонов, сквозь которые проступали соблазнительные очертания совершенных по красоте фигур. Длинные хитоны, помимо своей прозрачности, имели ещё длинные разрезы на бёдрах. У иных красавиц эти разрезы были до самой талии. Многие из гетер развязали тесёмки хитона на одном плече: полуобнажённость плеч и груди подсказывала пирующим мужчинам об их доступности для интимных ласк.

Гетеры держали в руках венки из цветов. Каждая приглядывалась к возлежавшим за столами гостям, выбирая того, с кем ей было бы приятно провести вечер, а может, и ночь, если остроумие и щедрость её избранника проявятся с полным блеском. Скучных и скупых женщины, как правило, избегали.

Одна из гетер, высокая и статная, с изысканной, пышной причёской, сразу направилась к устроителям застолья и спросила у них, за каким столом возлежит афинянин Фемистокл. Ей указали стол. Подойдя к нему, гетера без всякого смущения окинула взглядом троих мужчин. Один из них выделялся богатой одеждой и тщательно завитой шевелюрой. Это был Адимант.

- Привет тебе, Адимант! - сказала гетера коринфянину, которого хорошо знала. - Я ищу Фемистокла.

- Это я. - Фемистокл вежливо придвинул гетере стул со спинкой.

- Меня зовут Гермонасса, - представилась женщина и возложила венок из белых роз на голову Фемистокла.

- Красивое имя.

Фемистокл представил Гермонассе Эвенета.

- Так это ты и есть Эвенет, сын Карена! - с долей изумлённого восхищения воскликнула гетера. - Я наслышана о тебе! Вернее, о твоей храбрости на поле битвы. Жаль, у меня нет ещё одного венка…

Красавица помедлила, думая, затем грациозно поднялась со стула и мягко поцеловала спартанца в губы.

- Это тебе вместо венка, - улыбнулась она, вновь усаживаясь.

Эвенет зарделся от удовольствия.

- Гермонасса, а меня ты не хочешь порадовать поцелуем? - спросил Адимант, протянув гетере чашу с вином.

- Тебя? - Женщина брезгливо повела красивыми длинными бровями. - С какой стати? Ты же мошенник и трус!

Она взяла чашу из руки Адиманта и поставила её на стол, не сделав ни глотка.

- Фи! Какая ты сегодня вульгарная! - поморщился Адимант.

- Я удивляюсь, как это коринфяне выдвинули тебя в стратеги! - продолжила Гермонасса с возмущением в голосе. - Подозреваю, что здесь не обошлось без подкупа. В результате - завитый, напудренный шакал восседает в обществе двух львов. Смешно и грустно!

На красиво очерченных алых устах гетеры появилась грустная улыбка.

- Пощади его, прекрасная Гермонасса, - вмешался Фемистокл. - Заседая в синедрионе, он дал немало полезных советов. В конце концов, Адимант делает вместе с нами общее дело.

- Адимант может с лёгкостью предать любое общее дело, - жёстко промолвила Гермонасса. - Мне ли не знать этого пройдоху!

На лице Адиманта появились красные пятна от еле сдерживаемого гнева. Если бы не Фемистокл, сумевший-таки перевести застольную беседу в иное русло, то этот гнев неминуемо излился бы на смелую гетеру потоком бранных слов.

Гермонасса оказалась необычайно остроумной собеседницей. При этом она была настроена непримиримо против персов, что было сразу же подмечено Фемистоклом. Он осведомился о причине такой непримиримости. Оказалось, что семья Гермонассы была родом из города Клазомены, жестоко пострадавшего в пору Ионийского[85] восстания. Девушке, её родителям и брату пришлось искать пристанище в Коринфе, спасаясь от мести варваров, принудивших Ионию к покорности после долгой и упорной войны.

Со временем отец и брат Гермонассы получили коринфское гражданство за храбрость, проявленную на войне. Стала гражданкой и Гермонасса. Однако красавица-гетера жила мечтой когда-нибудь вернуться на свою прежнюю родину. Она прекрасно понимала, что это возможно только в случае победы эллинов над персидским царём.

В основном об этом и шёл разговор за столом. Вернее, Гермонасса всякий раз возвращалась к этой теме вопреки всем попыткам Адиманта поговорить о живописи, музыке и поэзии. Видя, что ему не удастся уговорить упрямую гетеру сыграть на кифаре[86] или продекламировать что-нибудь из мелической лирики, Адимант в порыве раздражения сказал:

- Твоя кипучая ненависть к персидскому царю, Гермонасса, не умаляет его могущества и не прибавляет мощи Коринфскому союзу. К чему эти разговоры об отвоевании ионии у персов, если у эллинов даже для собственной защиты не хватает сил!

- Не сил у вас не хватает, а единства и храбрости! - резко промолвила женщина, смерив Адиманта презрительным взглядом. - Мне известно, что Скопады пожаловали сюда, дабы убедить вождей Коринфского союза оказать им военную помощь против варваров. Но похоже, что просьбы фессалийцев ушли как вода в песок!

- Ты не права, - мягко возразил Эвенет. - Синедрион тайным голосованием постановил послать войско к Олимпийскому проходу.

- Проголосовать за войну ещё не значит вступить в сражение, - усмехнулась Гермонасса, повернувшись к Эвенету, которых! даже смутился под прямым взглядом её больших, красивых глаз.

- Верно подмечено, - кивнул Адимант, язвительно добавив: - Хоть ты, Эвенет, и проголосовал за оказание помощи фессалийцам, но спартанские власти всё равно сделают по-своему. Ваше войско не пойдёт в Фессалию.

- Это так? - спросила Гермонасса, не спуская со спартанца глаз.

Эвенет промолчал.

- Вот видишь, Фемистокл, - с горечью произнесла Гермонасса, - с какими людьми ты имеешь дело. Спартанцы пекутся о Лакедемоне, а коринфяне - о Коринфе… До прочих эллинов им нет дела!

Гермонасса взяла Фемистокла за руку и решительно потянула за собой:

- Идём отсюда! Тебе не место среди негодяев и трусов.

Поведение гетеры и её слова произвели на Фемистокла сильнейшее впечатление, поэтому он не стал противиться и покинул пиршество. К тому же ему показалось, что Гермонасса знает что-то очень важное и хочет этим с ним поделиться.

Он не ошибся.

Гермонасса повела Фемистокла к себе домой, а по пути выложила все, что узнала от государственных мужей Коринфа, развлекая их на ночных пирушках, относительно планов ведения войны с варварами. Оказывается, правители Спарты и Коринфа договорились с дельфийскими жрецами, а также с прорицателями в Олимпии. Те с момента явной угрозы персидского вторжения должны выдавать феорам[87] из государств Срединной Эллады только такие оракулы, из коих явствует: надо покинуть своё отечество и искать спасения в бегстве.

- Высшая знать Коринфа и их друзья в Лакедемоне имеют тайное намерение попытаться задержать варваров на Истмийском перешейке, перегородив его стеной от моря до моря, - сказала Гермонасса уже у себя дома, не находя места от переполняющего её негодования. - Персы ещё не вступили на землю Эллады, а власти Лакедемона и Коринфа уже согласились с гибелью Афин и прочих городов к северу от Истма. С этим нельзя мириться.

Гермонасса приблизилась к сидевшему на стуле Фемистоклу и положила руки на его широкие плечи.

- Да, с этим мириться нельзя, - машинально повторил он, поражённый услышанным.

Получалось, что Эвенет и Адимант с самого начала водили его за нос!

Фемистокл встал и обнял Гермонассу за талию.

- Чего ты хочешь от меня? - тихо спросил он, глядя в глаза гетере. - Я, к сожалению, не настолько богат, как большинство твоих здешних поклонников.

- Разве я говорю о деньгах? - так же тихо ответила Гермонасса, прижавшись к Фемистоклу. - Я хочу, чтобы ты разорил это гнездо недомолвок и лжи! Я хочу, чтобы именно ты возглавил синедрион, только тогда слова ораторов перейдут в дела полководцев. Мне кажется, в тебе живёт дар провидца, ведь ты давно начал говорить своим согражданам о персидской угрозе. И вот слова твои сбылись!

- Спартанцы не допустят, чтобы афинянин, даже прозорливый, отнял у них главенство в синедрионе. - Фемистокл печально покачал головой. - Ведь спартанцы не меньше Ксеркса мечтают о гегемонии над Элладой. Персидская угроза правителям Спарты даже кстати. Эта угроза позволяет им сплотить вокруг Лакедемона государства Пелопоннеса, да и не только Пелопоннеса.

- Но спартанцы не пойдут дальше Истма, - напомнила Гермонасса. - Ты сам сказал, что не станешь с этим мириться. Надо что-то делать!

- А ты готова помогать мне? - спросил Фемистокл.

Его пальцы расстегнули застёжки на плечах у женщины. Тесёмки длинного хитона соскользнули вниз.

- Всегда и во всем! - без колебаний ответила Гермонасса.

- Прекрасный ответ! - восхищённо произнёс Фемистокл. Его ладони легли на пышную грудь гетеры. - И не менее прекрасная грудь! Отныне я - Одиссей, преследуемый кознями и склоками недругов и глупцов. А ты - богиня Афина, моя покровительница! Давай скрепим наш союз поцелуем.

Долгое и страстное лобзание опьянило Фемистокла, словно он выпил неразбавленного вина. Ему, познавшему в своей жизни поцелуи многих женщин, соединение с устами Гермонассы вдруг показалось таким непередаваемым наслаждением, словно перед ним и впрямь была богиня, многомудрая и прелестная дочь Зевса.

Гермонасса, взяв гостя за руку, повела его в спальню. Там помогла ему раздеться, омыла ноги и с улыбкой поощрительного одобрения легонько подтолкнула к широкому ложу в глубине комнаты.

Фемистокл с удивлением обнаружил, что постель застелена красными простыней и одеялом. Такого же цвета были и круглые, в виде валиков, подушки.

Он с благоговением лёг на это пылающее пурпуром ложе.

- Ты удивительная женщина! - произнёс Фемистокл, когда обнажённая Гермонасса приблизилась к нему с распущенными по плечам волосами.

Гетера рассмеялась:

- Богине Афине более пристало именно такое по цвету ложе. Разве нет?

Два масляных светильника, стоявшие по краям ложа, озаряли своим ровным светом раскинувшуюся на постели молодую женщину. Белизна её нагого тела изумительно контрастировала с алым цветом простыни и подушек.

«Красное и белое! - думал Фемистокл обнимая Гермонассу, по телу которой пробегала лёгкая дрожь. - Воинственность и благородство! Вот две ипостаси, составляющие сущность этой женщины. О Зевс, как она прекрасна! И как она мне желанна!»

- Мне было пятнадцать лет, когда началось Ионийское восстание, - рассказывала Гермонасса тихим голосом, перебирая пальцы на руке Фемистокла. - Помню, все мужчины тогда ушли на войну. В Клазоменах остались в основном старики, женщины и дети. Да ещё отряд эфебов, который нёс стражу на городских стенах. Сколько радости было, когда пришла весть, что эллинское войско захватило Сарды. Люди радовались и тому, что афиняне и ионяне из Эретрии прислали корабли на помощь восставшим. Однако все успехи ионийцев сошли на нет из-за распрей среди предводителей восстания. - Гермонасса тяжело вздохнула. - Так великое начинание рассыпалось в прах! А свобода Ионии была попрана персами по вине отдельных безмозглых честолюбцев, которые более радели о собственном благе, нежели об общей победе над врагом. К сожалению, печальный пример ионян ничему не научил ни коринфян, ни спартанцев.

Гермонасса умолкла, положив голову на грудь Фемистокла.

- Как же ты очутилась в Коринфе?

- Когда стало окончательно ясно, что восстание обречено на поражение, то мой отец уговорил знакомого купца, чтобы тот перевёз его семью в Коринф, - ответила Гермонасса. - Отец остался в Клазоменах, чтобы защищать город от персов. Они взяли Клазомены штурмом. Отец был ранен, но сумел спастись. Он тоже перебрался в Коринф. Здесь живёт немало беглецов из Ионии.

Опять повисло молчание.

- Утром я пойду к Эвенету, - наконец сказал Фемистокл. - Я знаю, он честный и благородный человек. Постараюсь убедить его, что защищать от персов нужно не Истм, а всю Элладу. Если Эвенет проникнется моим стремлением не допустить варваров в Элладу, тогда он будет разговаривать с правителями Лакедемона иначе.

Вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом листвы на деревьях, доносившимся через открытое окно. С моря дул сильный ветер.

- А если Эвенет не проникнется твоим стремлением победить персов на дальних рубежах? - спросила Гермонасса.

- Тогда придётся искать другого спартанца, обладающего весом в Лакедемоне, чтобы заполучить его в союзники, - помедлив, ответил Фемистокл.

- Жаль, что я не мужчина, - вздохнула Гермонасса, - тогда бы от меня было больше проку.

- Судьба распорядилась, чтобы ты была женщиной, а не мужчиной, - промолвил Фемистокл. - Порой именно женщина оказывается настолько прозорлива, что выводит из затруднения даже умудрённых жизненным опытом старцев.

И он рассказал историю о том, как изгнанный из Спарты царь Демарат два года тому назад прислал своим согражданам странное письмо. Вернее, не письмо, а навощённую табличку, на которой не было написано ни строчки. Спартанские старейшины долго думали над тем, что может означать это послание, но так ничего и не придумали. И только Горго, жена царя Леонида, догадалась, в чём дело. Она посоветовала счистить с медной дощечки воск. Воск счистили, и под ним оказались слова, нацарапанные чем-то острым на меди. В своём послании Демарат предупреждал спартанцев о том, что Ксеркс собирает войско для похода на Элладу.

- Тогда тебе лучше взять в союзницы Горго, - засмеялась Гермонасса. - Уж она-то, конечно, имеет вес в Спарте! После случая с письмом Демарата спартанцы наверняка прониклись к жене Леонида огромным уважением!

- К сожалению, даже при всем уважении к Горго власти Лакедемона не позволят ей председательствовать в синедрионе, - покачал головой Фемистокл.

… Этот разговор с самого начал а не заладился, Фемистокл, попытавшийся прижать Эвенета к стенке доводами о двуличии спартанских властей, ожидал совсем иной реакции. Эвенет не стал отпираться и подтвердил, что властители Спарты и Коринфа сговорились втайне от афинян и их союзников не посылать войско дальше Истма. Но сам Эвенет к этому решению никакого отношения не имел.

- Если ты, Фемистокл, у себя на родине первый среди граждан, то я в Спарте даже не пятый, - молвил Эвенет. - К тому же вся спартанская знать делится на две категории: правители государства и предводители войска. Так вот, я - полководец, а не правитель.

Раздосадованный Фемистокл заметил, что спартанцы поступают удивительно неразумно:

- Общеэллинским войском распоряжаются лакедемоняне, не сведущие в военном деле. В синедрион же спартанцы посылают полководца, который ни за что не отвечает и ни в чём не смыслит.

- Мне даны указания, как действовать, - защищался Эвенет. - Большого ума не надо, чтобы проводить голосования.

- А как быть с фессалийцами? - напирал Фемистокл. - Скопады и их союзники рассчитывают на помощь войск Коринфского союза.

- Я передам просьбу Скопадов эфорам[88] и старейшинам в Спарте, - кивнул Эвенет. - Со своей стороны я сделал все, что мог!

Фемистокл уже было расстроился, не видя никакой возможности подействовать на Эвенета, чтобы в нём разгорелось желание пойти наперекор тайным замыслам спартанских властей. Но неожиданно тот заговорил о Гермонассе. От Фемистокла не укрылось то, с каким восхищением и даже благоговением отзывается о гетере Эвенет.

Смущаясь и краснея, как юнец, спартанец стал просить Фемистокла устроить ему встречу с Гермонассой.

- Когда ты едешь в Спарту? - спросил Фемистокл.

- Послезавтра.

- Почему ты не обратишься с этим к Адиманту?

- Адимант ненавидит Гермонассу! Ты же слышал, как она о нём отзывается.

- Я постараюсь помочь тебе, друг мой, - промолвил Фемистокл, радуясь в душе, что, может быть, через чары Гермонассы он сможет влиять на Эвенета.

Гетера выслушала Фемистокла, не спуская с него внимательных глаз. Понятна ли ей её задача? Конечно, понятна! Она сделает всё как надо. Ей ли не знать, как очаровывать мужчин! Этим делом она занимается с двадцати лет.

- А ты сетовала, что не родилась мужчиной, - сыронизировал Фемистокл. - Тогда Эвенет увлёкся бы другими женщинами, у которых в голове были бы украшения и наряды, а не мысли о спасении Эллады.

- А если бы вместо меня Эвенет возжелал бы твою жену, Фемистокл, как бы ты поступил? - с коварной улыбкой спросила Гермонасса.

Фемистокл мигом догадался, что стоит за этой фразой.

Он привлёк Гермонассу к себе и, глядя ей прямо в глаза, произнёс:

- Если ты думаешь, что мне безразлично, какие мужчины кроме меня будут дарить тебе ласки и комплименты, то ошибаешься. Однако без твоей помощи, моя богиня, мне теперь не обойтись. Если Эвенет глух к доводам разума, пусть капризный Эрос[89] подтолкнёт его к нужному для меня пути.

Гермонасса прижала палец к губам Фемистокла.

- Можешь не продолжать, - промолвила она. - Я сумею сделать Эвенета рабом своих чар. Я даже горда тем, что наконец-то моё ремесло гетеры послужит великому делу, а не обычному утолению мужской похоти.

Гермонасса сдержала своё слово. Вскоре Эвенет стал совсем другим человеком. Встретившись с Фемистоклом накануне своего отъезда в Лакедемон, он завёл речь о том, что если бы у него было хотя бы два таланта серебра, то, пожалуй, удалось бы убедить кое-кого из эфоров в необходимости оказания помощи фессалийцам.

- А я-то думал, что лакедемоняне почитают Ареса[90] и Нику[91], ни во что не ставя Плутоса[92], - сказал удивлённый Фемистокл.

- Я тоже раньше думал, что самые красивые женщины живут в Спарте, но после встречи с Гермонассой изменил своё мнение, - вздохнул Эвенет.

Фемистокл развил кипучую деятельность и сумел раздобыть у своих коринфских друзей необходимые два таланта. Причём половину этой суммы ему одолжила Гермонасса.

Эвенет уехал в Спарту, пообещав Фемистоклу в случае успеха отправить к нему гонца с дубовым листом. Если гонец привезёт лист платана, значит, спартанское войско в поход не выступит.

Глава седьмая. МЕСТЬ ХИОНЫ

Неокл, отец Фемистокла, первым браком был женат на незнатной женщине из Колиадского дема. От этого брака у него было трое дочерей, из которых две умерли ещё во младенческом возрасте. Третья дочь, родившаяся в месяце фаргелионе[93], в честь этого была названа Фаргелией.

Первая жена Неокла скончалась, не выдержав четвертых родов. Он схоронил её вместе с мёртвым младенцем.

Неокл, строивший планы о новой женитьбе, постарался как можно скорее отделаться от нелюбимой дочери. Едва Фаргелии исполнилось тринадцать лет, отец выдал её замуж за совершенно ничтожного человека, месильщика глины, который жил в Керамике и перебивался случайными заработками.

Вскоре после этого Неокл женился на матери Фемистокла, фракиянке Абротонон.

После нашествия скифов на Херсонес Фракийский немало людей покинуло этот плодородный полуостров и осело в Афинах, ища спасения от бедствий войны.

Абротонон родила Неоклу сына, которого тот назвал Фемистоклом в честь своего деда с отцовской стороны. Мальчику было десять лет, когда умер его отец.

На похоронах Фемистокл впервые увидел свою сводную сестру, познакомился с нею и её мужем.

Своего супруга Фаргелия ненавидела и презирала, поскольку он был горьким пьяницей и мог уступить свою жену кому угодно за дармовую выпивку. По сути дела, Фаргелия была женой двух мужчин, так как кроме законного мужа с нею сожительствовал его брат, не делая из этого особой тайны. Когда муж Фаргелии был убит в пьяной драке, то его место занял распутный деверь, даже не пытаясь оформить всё законным актом бракосочетания. От него-то Фаргелия и родила свою единственную дочь, назвав её Гекамедой. Деверь погиб в Марафонской битве и был похоронен за государственный счёт.

Фаргелии достался в наследство небольшой дом, в котором зимой было нестерпимо холодно, а летом невыносимо душно. Оставшись без средств к существованию она бралась за любую работу, но всё равно прозябала в нищете. Все свои надежды на благополучную жизнь Фаргелия связывала со своим сводным братом, который стремительно пошёл в гору, едва вышел из возраста эфеба. Для неё стало правилом постоянно досаждать брату просьбами о денежной помощи, и не только. То и дело сваливались всевозможные проблемы и неурядицы, совладать с которыми без мужского вмешательства было невозможно. Поэтому Фемистоклу волей-неволей приходилось опекать свою докучливую сводную сестру и её подрастающую дочь.

Только благодаря содействию Фемистокла Гекамеда смогла выйти замуж, не имея приданого и не выделяясь ни умом, ни красотой.

Впрочем, замужество оказалось несчастливым. Через четыре года муж оставил жену, поскольку Гекамеда страдала бесплодием.

Это стало новым поводом для Фаргелии приставать к Фемистоклу с просьбами подыскать какого-нибудь знаменитого лекаря. Однако Фемистокл ограничился тем, что отвёз Гекамеду в Эпидавр, в знаменитое на всю Элладу святилище Асклепия[94].

Святилище в Эпидавре славилось тем, что при нём проживало немало врачей, которые брались за лечение любых больных. Гекамеда провела в святилище Асклепия десять дней, но от бесплодия так и не излечилась.

Отличавшаяся похотью Фаргелия частенько приводила к себе домой мужчин; как правило, это были обитатели беднейших кварталов Афин. Своих случайных любовников она делила с Гекамедой, неизменно требуя с них за это двойную плату. Такое поведение бросало тень и на семью Фемистокла. Он не знал, как бороться с этим злом, поскольку уезжать из Афин Фаргелия не собиралась, а удачно выйти замуж ей мешала дурная репутация.

Наконец кто-то из друзей Фемистокла посоветовал купить Фаргелии и её дочери сильного раба, который удовлетворял бы их похоть. Так делали некоторые богатые афинянки, овдовевшие, либо те, чьи мужья надолго уезжали из Афин по торговым и иным делам. Фемистокл подыскал такого раба, он был родом из Фригии[95], но носил греческое имя Мнест. Фригийцу было чуть больше тридцати. Он был волосат, как сатир[96], и столь же похотлив.

Фаргелия и Гекамеда были несказанно рады такому необычному подарку. Фемистокл пообещал также выплачивать своей сводной сестре по десять драхм каждый месяц, если она перестанет водить в дом сомнительных любовников.

Судя по всему, Мнест неплохо справлялся со своим делом, так как обитатели злачных мест больше не приходили к Фаргелии домой. Имея постоянный небольшой доход, Фаргелия и её дочь стали лучше одеваться и заботиться о своей внешности. Но неожиданно она пожелала выйти замуж за Мнеста и известила об этом брата.

Фемистокл в ту пору сильно враждовал с Аристидом из-за своей морской программы. Он не стал разубеждать Фаргелию: было просто не до этого. Мнест в законном порядке получил свободу и женился на своей бывшей госпоже. Выходить замуж за раба афинские законы всем свободным женщинам строго запрещали.

Однако на этом история не закончилась.

Вскоре после того как Аристид ушёл в изгнание, Фаргелия принялась упрашивать брата, чтобы он помог Мнесту обрести афинское гражданство. Фемистокл всякий раз наотрез отказывал в этом. Но Фаргелия не сдавалась, поскольку была по уши влюблена в Мнеста. К тому же она знала, что среди афинских граждан есть выходцы не только из Фракии, но и из Азии.

Фемистокл надеялся, что с возрастом - Фаргелии было уже за пятьдесят пять! - ненасытная плотская страсть его сводной сестры пойдёт на убыль, но этого не происходило.

…Вернувшись из Коринфа, Фемистокл поставил перед архонтами и пританами вопрос о помощи фессалийцам против персов.

В народном собрании разгорелись споры. В целом афиняне соглашались помочь фессалийцам - всё-таки лучше задержать врага подальше от Аттики, - но при условии, что и спартанцы не останутся в стороне.

В эти дни Фемистокл жил в постоянном нервном напряжении, ожидая вестей от Эвенета. И тут к нему домой опять пришла Фаргелия со своими просьбами об афинском гражданстве для Мнеста.

- О чём ты говоришь, глупая! - накричал на сестру Фемистокл. - Твой Мнест даже греческий толком не знает! Он не умеет ни читать, ни писать. Не знает никакого ремесла, кроме одного, о чём я умолчу. Убирайся, милая! И не приходи ко мне с этим!

Фаргелия ушла со слезами на глазах, с видом глубочайшего страдания. Но спустя несколько дней она опять заявилась. Всё повторилось сначала.

Однажды к Фемистоклу пожаловал Дамонид, сын Харма, который давно был влюблён в Аполлонию. После того как Аполлония стала женой ваятеля Агелая, он превратился в одного из самых непримиримых недругов Фемистокла.

- Глазам своим не верю! - воскликнул Фемистокл, принимая Дамонида в своём мегароне. - Знатный эвпатрид у меня в гостях! Да ещё в столь поздний час! Не иначе, что-то случилось.

На дворе стояла ночь.

- Пока ещё не случилось, но может случиться, если нам не удастся договориться, - сухо промолвил Дамонид после обмена приветствиями.

- Что ж, я слушаю тебя. - Фемистокл указал гостю на стул.

Понизив голос, Дамонид сообщил Фемистоклу о том, что находившиеся в Азии Писистратиды тайно вступили в переговоры кое с кем из афинских аристократов, призывая их всячески настраивать афинян покориться персам без войны.

- Для этой цели Писистратиды прислали с верным человеком большую сумму денег в Афины, - молвил Дамонид. - Ия знаю, кто из эвпатридов согласился сотрудничать с ними.

- Наверняка Зенодот из их числа, - без колебаний заметил Фемистокл.

- Нет, ты ошибаешься. - Дамонид отрицательно качнул головой.

Фемистокл назвал ещё несколько имён, пытливо вглядываясь в лицо Дамонида, гладко выбритое и напудренное, как у девушки.

Дамонид лишь отрицательно мотал головой.

- Ты пришёл, чтобы сообщить мне имена изменников? - нетерпеливо спросил Фемистокл.

- Да, но только за определённую плату.

- Сколько ты хочешь? - поинтересовался Фемистокл, полагая, что речь идёт о деньгах.

- Это скорее не плата, а услуга, - сделал оговорку Дамонид. - Я хочу, чтобы Аполлония стала моей женой.

- Ты с ума сошёл! - воскликнул Фемистокл. - Агелай мой друг и Аполлония любит его! Нет, это невозможно.

- Тогда я ухожу. - Дамонид поднялся со стула. - И кто знает, что может случиться в дальнейшем. Сегодня у Писистратидов мало сторонников в Афинах, но со временем их может стать больше, ведь золото способно творить чудеса. Если тайные друзья Писистратидов поделятся этим золотом с народом, то одерживать победы в экклесии тебе станет гораздо труднее. Ведь даже среди твоих друзей…

- Ну, хорошо, хорошо! - досадливо бросил Фемистокл. - Я согласен с этим условием. Только мне нужно доказательство правдивости твоих слов.

- Но и мне нужны гарантии того, что ты не обманешь меня, - сказал Дамонид, вновь усаживаясь на стул.

Фемистокл задумался.

- Скоро Агелай отправится на остров Эвбею по каким-то делам. Я устрою так, что он не вернётся оттуда живым. На него нападут грабители по дороге и убьют. После этого ты сможешь взять овдовевшую Аполлонию в жены. Устраивает тебя такой оборот?

- Вполне! - улыбнулся Дамонид. - Ас тобой можно иметь дело.

- Теперь мне хотелось бы узнать, можно ли иметь дело с тобой? - Фемистокл с ожиданием взглянул на Дамонида. - Назови мне имя хотя бы одного изменника.

- И что ты сделаешь? - опасливо спросил Дамонид.

- Я отниму у него золото Писистратидов, - сказал Фемистокл. - Мне это золото нужнее.

- А самого изменника ты… убьёшь? - Голос Дамонида дрогнул.

- Нет, не трону я его. - Фемистокл усмехнулся. - Я заставлю его и дальше выпрашивать деньги, но для меня. Я знаю, Писистратиды необычайно богаты! Они ведь не обеднеют, если часть их золота уйдёт не туда, куда нужно.

- Как ты хитёр, Фемистокл! - восхитился Дамонид. - Я, пожалуй, назову тебе одного из тайных друзей Писистратидов. Дело в том, что этот человек задолжал мне двадцать мин и явно не спешит вернуть долг. Когда ты отнимешь у него золото Писистратидов, то, будь добр, отсчитай из этих денег мои двадцать мин. По рукам?

- По рукам.

- Так вот, - вновь понизил голос Дамонид, - этот человек - Геликаон, сын Филоктета. А золото он прячет на женской половине своего дома, это я знаю точно.

- Ещё бы! - улыбнулся Фемистокл. - Ведь ты же одно время был любовником Хионы, жены Геликаона. Неужели ваша тайная связь опять возобновилась?

Дамонид слегка смутился.

- Это к делу не относится, - пробормотал он.

- Наоборот, - возразил, Фемистокл. - Очень даже относится! Так это Хиона разболтала тебе про золото, которое якобы появилось у её супруга? Так?

- Положим, так, - поджав губы, ответил Дамонид. - Что из этого?

- Ничего хорошего, - проворчал Фемистокл. - Женской болтовне нельзя доверять.

- Хиона сама показывала мне золотые персидские дарики[97], - воскликнул Дамонид. - Разве это ни о чём не говорит?

- Эка невидаль! Персидские деньги уже лет тридцать имеют хождение по всей Элладе. Это не доказательство!

- А человек от Писистратидов, который привёз Геликаону эти деньги и письмо? Хиона своими глазами видела этого гонца! Это не доказательство?

- А письмо она видела? - Фемистокл так и впился взглядом в лицо Дамонида. - Где оно?

- Видела. Она даже читала его! Хиона такая любопытная! - Дамонид засмеялся.

- Где же это письмо?

- Там же, где и золото.

- Вот это уже кое-что! - Фемистокл поднялся со стула и прошёлся по комнате, поглаживая бороду. - Благодарю тебя, Дамонид. Ты станешь мужем Аполлонии, я позабочусь об этом.

- Поклянись.

- Клянусь богами света и тьмы! - торжественно произнёс Фемистокл, остановившись перед своим гостем.

- Нет, ты поклянись перед алтарём, - попросил Дамонид.

- Хорошо, - Фемистокл пожал плечами. - Идём!

Он привёл гостя во внутренний дворик, где стоял домашний алтарь. И там, во мраке летней ночи, Фемистокл повторил свою клятву, положив ладонь правой руки на край мраморного алтаря.

После этого Дамонид попрощался и ушёл. По его лицу было видно, как он доволен.

Не дожидаясь рассвета, Фемистокл, взяв с собой Сикинна, отправился к Эвмелу, одному из своих друзей. Брат его не брезговал разного рода поручениями, когда нужно было кого-то припугнуть или избить. Да и сам Эвмел часто затевал потасовки с эвпатридами на агоре или Пниксе: ему было всё равно, где размахивать кулаками.

Отец Эвмела был известнейшим в Афинах кулачным бойцом, не раз побеждавшим на Олимпийских играх. Своих сыновей он также обучил искусству кулачного боя.

Эвмел, как и Фемистокл, в молодости участвовал в Истмийских состязаниях. Но если Фемистоклу удалось в борьбе завоевать победный венок, то Эвмел проиграл кулачный поединок более ловкому сопернику. Но дружба с той поры только окрепла.

Эвмел нисколько не удивился, когда увидел Фемистокла у дверей своего дома посреди ночи. Он уже привык ко всяким неожиданностям с его стороны.

- Мне нужен ты и твой брат.

- Когда?

- Немедленно! Знаешь, где живёт Геликаон, сын Филоктета?

Эвмел молча кивнул.

- Встречаемся возле его дома через час.

- Кинжалы брать? - поинтересовался Эвмел.

- Обойдёмся без кровопролития.

Фемистокл и Сикинн, держа горящий факел, направились по тёмной узкой улице к центру Афин.

Эвмел послал раба за своим братом, который жил неподалёку на этой же улице, и живо собрался сам, облачившись в тёмный плащ, короткие сапоги и шляпу с широкими полями.

Жена Эвмела, знавшая буйный нрав мужа, даже не спросила, куда он уходит на ночь глядя, ибо знала: ответа на этот вопрос не получит, а вот зуботычину может получить запросто.

Эвмел и его брат Динарх довольно быстро добрались по спящему ночному городу до квартала, где жили аристократы. Квартал этот утопал в садах, раскинувшись между холмом Ареопага и холмом Муз. Дом богача Геликаона стоял на пологом склоне холма Муз в окружении стройных кипарисов. Здесь не было улиц и переулков, а дома из-за неровностей почвы стояли как попало.

Фемистокл ожидал братьев в обществе Сикинна, уже потушившего факел, и ещё одного человека, которого Эвмел и Динарх видели впервые.

- Это один из должников Геликаона, - пояснил Фемистокл, отвечая на немой вопрос. - Его зовут Леонтиск. Он наш друг, поскольку тоже ненавидит эвпатридов. Леонтиск поможет нам проникнуть в дом к Геликаону.

Задумка Фемистокла была очень проста. Он сыграл на жадности Геликаона, который, узнав от раба-привратника, что один из должников наконец-то принёс долг, приказал немедленно впустить его.

Леонтиск вошёл в дом, вместе с ним проникли Фемистокл и его друзья. Раба-привратника они связали, а сторожевого пса Динарх ловко задушил ременной петлёй.

Прежде чем незваные гости добрались до хозяина дома, им пришлось одолеть в нелёгкой борьбе ещё двух рабов, вооружённых кинжалами.

Только после этого Фемистокл оказался лицом к лицу с Геликаоном, который хоть и выглядел бледным и растерянным, но держался с подчёркнутым достоинством.

- Что это значит, Фемистокл? - гневно начал он. - Что ты себе позволяешь? Берегись! Ты и твои подручные ещё поплатитесь за свою дерзость!

- Гляди, Геликаон, как бы ты сам не поплатился головой за государственную измену, - пригрозил Фемистокл. - Мне стало известно, что ты хранишь у себя золото и письмо от Писистратидов, которые верно служат персидскому царю. Отдай всё это мне, и я сохраню твою измену в тайне. Могу поклясться чем угодно.

При последних словах Фемистокла стоявшие у него за спиной Эвмел и Динарх переглянулись с молчаливой усмешкой.

- А, так ты пришёл, чтобы ограбить меня! - с негодованием произнёс Геликаон. - Придумал глупейшее обвинение, дабы заставить меня откупиться от тебя. Но у тебя ничего не выйдет, мошенник! Утром о твоей гнусной проделке будет известно в Ареопаге.

- Примерно это я и ожидал от тебя услышать, - спокойно проговорил Фемистокл. - Извини, но нам придётся связать тебя и обыскать спальню твоей супруги.

Фемистокл кивнул братьям и те живо скрутили верёвкой Геликаону руки за спиной.

Вместе со связанным хозяином дома Фемистокл и его помощники бесцеремонно прошли в гинекей. С ними не было Леонтиска, которого оставили у входной двери стеречь связанного раба-привратника.

Повинуясь приказу, Эвмел и Динарх заперли в одной из комнатушек троих рабынь, живших в гинекее рядом с супругой Геликаона.

Грубые братья подняли Хиону с постели столь бесцеремонно, что разорвали на ней химатион[98] из тончайшей ткани. Когда женщина попыталась защищаться, то Динарх влепил ей сильную пощёчину, разбив в кровь губу.

В разорванном химатионе, с обнажённой грудью и окровавленными губами Хиона предстала перед Фемистоклом. Чтобы ещё больше унизить гордую аристократку, Динарх заставил Хиону опуститься на колени, держа её за волосы.

Когда Геликаон рванулся на помощь жене, то получил от Эвмела такой удар в челюсть, что на несколько мгновений лишился сознания.

- Твой муж, Хиона, ступил на скользкую дорожку, - с долей сожаления в голосе заговорил Фемистокл, глядя на коленопреклонённую аристократку. - Наше государство подобно глупому и слабому ребёнку, его обманывают и предают все, кому не лень. С ним заигрывают до поры до времени, а потом либо обирают до нитки, либо выставляют в неприглядном свете. Всё это печально и некрасиво! - Фемистокл грустно вздохнул. - Вот и твой муж, Хиона, решил переметнуться к Писистратидам, приняв от них персидское золото. Ты же не станешь отрицать этого?

Возле стены позади Фемистокла завозился пришедший в себя Геликаон, пытаясь встать на ноги.

- Фемистокл, мы встретимся с тобой в суде, - злобно зашипел он. - Я этого так не оставлю!

- Не с тобой я разговариваю, Геликаон, - не оборачиваясь, отозвался Фемистокл и вновь обратился к Хионе: - Скажи мне, где твой муж прячет персидское золото и письмо от Писистратидов.

- Ты - мерзавец, Фемистокл! - кривя от негодования свои красивые губы, промолвила Хиона без тени страха. - Ты всегда путался с такими вот ублюдками, - она презрительно кивнула на стоявшего рядом Динарха, - потому что приличные граждане не желают иметь с тобой ничего общего. Ты дружишь с негодяями и кончишь как последний негодяй: тебя или зарежут, или изгонят из Афин.

- Хиона, не толкай меня на крайности, - пригрозил Фемистокл. - Отступать мне некуда. Без персидского золота и без письма Писистратидов я отсюда не уйду!

- А мне плевать на тебя и на твои угрозы! - крикнула Хиона и немедленно плюнула в Фемистокла. Окрашенный кровью плевок повис на тёмном шерстяном плаще.

Динарх замахнулся на Хиону, но Фемистокл властным жестом остановил его.

- Свяжите ей руки, - приказал Фемистокл братьям. - И переройте тут все!

Вместе с Сикинном Фемистокл зашёл в спальню к дочерям Геликаона. Девушки не спали. Старшей было шестнадцать, младшей - четырнадцать. При виде Фемистокла и его слуги они забились в угол.

Младшая не сдерживала рыданий. Старшая настороженно глядела из-под растрёпанных вьющихся локонов, обнимая за плечи сестру. Эту красивую девушку Фемистокл довольно часто видел в ежегодных праздничных шествиях в честь Афины и Деметры, а также в девичьем хоре на празднованиях Великих Дионисий[99]. Для этой цели жрецы и устроители праздников отбирали самых красивых девушек из знатных афинских родов.

Фемистокл знал старшую дочь Геликаона по имени.

- Не пугайся, Ифиноя. И успокой сестру, - спокойно сказал он. - Всё будет хорошо.

Про себя же он думал: «Да, если мы отыщем персидское золото и это злополучное письмо! Но если ни письма, ни золота нет и в помине, если Дамонид и стоящие за его спиной аристократы таким образом заманили меня в ловушку, то только бегство из Афин спасёт меня от суда и позора!»

Вернувшись в просторную опочивальню, Фемистокл застал там полный кавардак!

Эвмел и Динарх переворошили все стоявшие сундуки, разбросав повсюду наряды и покрывала Хионы, известной в Афинах модницы. Братья обшарили супружеское ложе, ниши в стене, где стояли стеклянные и глиняные флакончики с ароматными мазями и притираньями, заглянули в сосуд с водой, подняли с полу ковёр… Однако улик найдено не было.

- Разбирайте пол! - приказал Фемистокл.

Братья переглянулись.

- Без надёжных инструментов тут не обойтись, - словно оправдываясь, проговорил Эвмел, - да и времени на это уйдёт много.

- Через час-другой начнёт светать, - вставил Динарх. - Надо спешить! Прижжём им пятки огнём!

Динарх указал глазами на Геликаона и его жену.

Геликаон, сидевший на полу у стены, негромко выругался. Хиона презрительно бросила:

- Ищите, голодранцы! Золота вы не найдёте, зато отыщите на свою голову приговор суда, который отправит вас в вечное изгнание!

- Отдай её мне, Фемистокл! - рассвирепел Динарх. - Я познакомлю эту надменную гарпию со своим приапом![100] Он поубавит ей спеси.

- Бери! - решительно произнёс Фемистокл. И повернулся к Геликаону: - А ты, славный эвпатрид, смотри! Дай то, что я требую, и я избавлю тебя от этого зрелища.

Геликаон разразился ещё более громкими ругательствами, увидев, что Фемистокл не шутит.

Скорый на расправу Динарх сорвал с Хионы остатки химатиона, швырнул её на ложе, торопливо обнажился сам и взобрался на женщину сверху.

Хиона, лежавшая поперёк широкого ложа с разметавшимися длинными пепельно-золотистыми волосами, яростно говорила:

- Гляди! Гляди на меня, Фемистокл! Когда-нибудь и твою жену обесчестят таким же образом. Ты думаешь, боги оставят тебя безнаказанным? Не надейся!

С шумными вздохами и блаженными стонами Динарх насиловал Хиону, которая стойко переносила свой позор, поворачивая голову так, чтобы видеть того, кому предназначались её гневные тирады. Она грозила Фемистоклу, но ни слова не сказала Динарху, который грубо обладал ею на глазах у мужа: гордая аристократка считала ниже своего достоинства угрожать такому ничтожеству!

Чтобы не видеть позора жены, Геликаон закрыл глаза.

Фемистокл, который привык видеть Хиону в роскошных длинных одеждах, с тщательно убранными волосами, теперь, глядя на её наготу и растрёпанные волосы, невольно любовался.

Хиона была прекрасно сложена. Её плечи, грудь, бедра были округлы, необычайно соблазнительны. Фемистокл невольно мужским глазом сравнивал Хиону со своей женой. И это сравнение было явно не в пользу Архиппы, хотя она была на шесть лет моложе.

Когда-то в пору молодости Фемистокл частенько заглядывался на Хиону и даже собирался к ней посвататься. Но отец девушки не дал Фемистоклу никаких надежд, обручив её с Геликаоном.

«Была бы ты моей женой, избежала бы этого позора, - мстительно думал Фемистокл, пропуская угрозы Хионы мимо ушей. - Это тебе плата за излишнюю гордыню, красавица! За презрение к таким, как я!»

Утолив свою похоть. Динарх оставил Хиону в покое и хотел было надеть на себя хитон[101].

Но Фемистокл остановил его:

- Не спеши, Динарх. Я хочу предложить тебе более утончённое наслаждение.

Фемистокл приказал Сикинну сходить за старшей дочерью Геликаона.

Динарх понимающе ухмыльнулся и швырнул хитон обратно на скамью.

Эвмел приблизился вплотную к Фемистоклу:

- Ты спятил! По афинским законам за изнасилование девственницы грозит смертная казнь. Одумайся!

- За измену государству тоже грозит смертная казнь, - непреклонным голосом произнёс Фемистокл. - Однако ж кое-кто не брезгует персидским золотом!

- Но золота-то нет! - сердито прошептал Эвмел.

- Мы найдём его, - упрямо сказал Фемистокл. - А нет - я всю вину возьму на себя!

Сикинн привёл Ифиною, уже раздетую догола. Он толкнул девушку к ложу, с которого Эвмел довольно бесцеремонно стащил её униженную, связанную мать.

- Не плачь, дочь! Не позволяй себе этого, - молвила Хиона Ифиное. - Ты должна вынести это испытание без слез. Тогда мы с твоим отцом будем гордиться тобою. Крепись, дочь моя!

Геликаон с рыданиями стал умолять не подвергать позору его дочь. Он предлагал деньги, лошадей, дорогие ткани.

- Мне нужно персидское золото и письмо Писистратидов, - стоял на своём Фемистокл. - А твоего добра мне не нужно, я ведь не грабитель.

Динарх между тем уложил Ифиною на ложе и взобрался на него, уже готовый к соитию. Ифиноя выглядела испуганной, но, слыша твёрдый голос матери, не плакала. Такая стойкость юной девушки поразила даже грубоватого Динарха. Он ласково погладил нагое покорное тело девушки своими непривычными к нежности руками.

Наконец нервы Геликаона не выдержали. Он стал кричать, что готов отдать Фемистоклу персидское золото, лишь бы не трогали его дочерей.

На Геликаона набросилась его бесстрашная жена:

- Ну что ты рыдаешь, как младенец! Ты хочешь дать возможность Фемистоклу смешать нас с грязью! Не найдя улик твоей измены и после всего случившегося здесь, он и его подручные неминуемо окажутся под судом Ареопага, приговор которого милостивым не бывает. Молчи! И терпи, как терпела я!

Но несчастный Геликаон слишком сильно любил свою дочь.

Он рассказал Фемистоклу, где находится золото. Тайник был расположен под потолком спальни в узком пространстве мелотажного перекрытия. Эвмел и Динарх принесли лестницу и достали из тайника туго набитый монетами кожаный мешочек, а также два пергаментных свитка.

Фемистокл прежде всего схватил свитки и развернул сначала один, потом другой. Это было послание Писистратидов к Геликаону и его ответное письмо.

В порыве бурной радости Фемистокл не удержался и крепко прижал к себе Хиону, которая едва сдерживала слезы от переполняющей её злости на слабоволие мужа. Потом велел Сикинну увести Ифиною обратно к её сестре.

Эвмел и Динарх развязали мешок и высыпали его содержимое на смятую постель.

Динарх изумлённо присвистнул, увидев россыпь персидских золотых монет. Такой груды золота он ещё не держал в руках!

Братья принялись считать найденные деньги.

- Не утруждайтесь, - сказал Геликаон. - Там пять талантов в переводе на аттические драхмы.

Но Фемистокл настоял, чтобы деньги были сосчитаны.

- Надо же знать судьям Ареопага, за какую сумму ты готов продать отечество, - насмешливо пояснил он Геликаону, сидевшему на полу со связанными руками и поникшей головой.

Пока братья считали деньги, Фемистокл ещё раз, уже вслух перечитал письмо Геликаона к Писистратидам. При этом он остроумно комментировал каждую фразу, подтрунивая над стилем и слогом Геликаона, словно тот был его ученик, который довольно посредственно справился с домашним сочинением на тему «Кому и за сколько я готов продать родину».

Эвмел и Динарх громко смеялись.

Напряжённая мрачная атмосфера, царившая в опочивальне всего полчаса назад, неожиданно завершилась неподдельным весельем незваных гостей.

Когда Фемистокл приблизился к Хионе, чтобы стереть кровь с её лица, то гордая аристократка отшатнулась с возгласом:

- Не прикасайся ко мне, чудовище! Боги ещё покарают тебя, злодей!

Но Фемистокл силой усадил Хиону на стул и, запрокинув голову назад, осторожно принялся вытирать её губы краем смоченного в воде покрывала.

При этом он добродушно ворчал:

- Ты странная женщина, Хиона. Твой муж только что уличён в измене, а чудовищем ты называешь меня. Геликаон тайно сговаривается с врагами Афин, но злодей, оказывается, я. Ты очень красива, Хиона, но вместе с тем невероятно глупа. Извини, конечно.

Хиона сердито высвободилась из рук Фемистокла и, поднявшись со стула, потребовала:

- Развяжи мне руки! Мне нужно успокоить дочерей. Считайте поскорее деньги и убирайтесь отсюда!

Но Фемистокл не торопился снимать путы с рук Хионы, сказав, что опасается: «Ведь ты такая грозная и непредсказуемая!»

- Скоро мы уйдём. Уж потерпи.

- Тогда набросьте на меня хоть какую-нибудь одежду, - устало попросила Хиона. И снова села.

Хиона сидела на стуле посреди спальни, опустив плечи, вперив отрешённый взгляд в пол и не обращая внимания на то, как осторожные руки Фемистокла сначала прибрали её растрёпанные длинные волосы, перевязав их длинной тесьмой, а потом обернули вокруг бёдер мягкое покрывало.

- Ты думаешь, Хиона, мне награда эти персидские деньги? - говорил при этом Фемистокл. - Вовсе нет! Лучшая награда для меня - это лицезреть твою дивную наготу!

Заметив на груди Хионы крошечную засохшую капельку крови, Фемистокл наклонился и слизнул её языком.

Хиона подняла недоумевающие глаза, словно старалась узреть некий скрытый подвох.

- Сначала ты унижаешь меня, потом целуешь, - негромко и беззлобно промолвила она. - Какой ты странный, Фемистокл!

Фемистокл взял Хиону за плечи, мягко заставив её подняться. Покрывало соскользнуло с бёдер на пол. Развязывая Хионе руки, Фемистокл длинными цветистыми фразами стал просить у неё прощения за себя и своих друзей. Он сравнивал её с Афродитой, которая может злиться и негодовать, но бесподобная прелесть совершенного тела не только смягчает резкость гневных фраз, но и служит наградой тем, кто имеет счастье видеть эту красоту.

Хиона невольно зарделась от таких изысканных комплиментов. И чтобы скрыть внезапное смущение, быстро подняла с полу покрывало и отвернулась, накинув его себе на плечи.

Фемистокл приблизился к Геликаону, развязал и ему руки.

- Что ты намерен делать? - с беспокойством спросил Геликаон, встав на ноги. - Донесёшь на меня архонтам?

- Можешь не беспокоиться, к архонтам мы не пойдём, - сказал Фемистокл. - Но на будущее запомни, что ты у меня в руках!

Фемистокл потряс перед носом Геликаона двумя пергаментными свитками.

Тот сокрушённо закивал головой.

- Сколько? - обернулся Фемистокл к Эвмелу, который ссыпал горстями пересчитанные дарики обратно в кожаный мешок.

- Пять талантов, - не поднимая головы, ответил Эвмел.

Динарх тем временем торопливо собирал с пола роскошные женские плащи и хитоны.

- Отнесу жене в подарок, - проговорил он, поймав взгляд Фемистокла. - У неё таких нарядов никогда не было.

- Стыдись, Динарх! - осуждающе произнёс Фемистокл. - Разве за этим мы сюда пришли?

Динарх слегка покраснел, недовольно швырнул собранные одежды обратно на пол и вышел из спальни.

За ним последовал Эвмел с мешком золота.

Сикинн застыл в дверях спальни с горящим светильником в руке.

Фемистокл вновь извинился перед Хионой за перенесённые по его вине унижения.

- Прежде чем уйти, я хочу сказать, кто донёс мне о персидском золоте и письме Писистратидов, - как бы между прочим промолвил он, переводя взор с Хионы на Геликаона и обратно. - Это сделал Дамонид, сын Харма.

Услышав имя Дамонида, Хиона резко повернулась к Фемистоклу. На её прекрасном лице, обрамлённом распущенными волосами, отразилась душевная мука. В глазах было недоверие.

- Я сказал правду, Хиона. - Фемистокл выдержал пристальный взгляд аристократки.

- Вот мерзавец! - злобно обронил Геликаон. - И как он узнал об этом?

- Не ведаю, - пожал плечами Фемистокл.

- Это ты ему всё разболтала! - накинулся на жену Геликаон. - Что-то в последнее время красавчик зачастил к нам в гости. А недавно сопровождал тебя в поездке до Элевсина.

- Ничего я ему не говорила! - огрызнулась Хиона и вновь отвернулась, раздражённо кусая ноготь.

- Ну, это ваши дела, - с мягкой полуулыбкой произнёс Фемистокл, отступая к дверям. - Не стану мешать. Прощайте!

Удаляясь по коридору в мужской мегарон, Фемистокл слышал доносившуюся из гинекея брань Геликаона, который обзывал жену потаскухой и болтливой дрянью. Решительная Хиона отвечала, ругая мужа, Дамонида, Фемистокла и всю мужскую породу, созданную Прометеем[102], по её словам, не из глины, а из ослиного дерьма вперемежку с грязью!

«Очень смелое заявление, - подумал Фемистокл, улыбаясь, - но спорное!»

Фемистокл щедро расплатился с Эвмелом и Динархом персидскими дариками. Заплатил он и Леонтиску, чтобы тот помалкивал.

Двадцать мин на второй день после ночного вторжения к Геликаону Фемистокл отправил с Сикинном в дом Дамонида.

Однако Сикинн принёс деньги обратно. Слуга сообщил Фемистоклу оглушительную весть: Дамонида нашли мёртвым в платановой роще у холма Муз. Кто-то вогнал несчастному в глаз длинную женскую булавку.

После услышанного Фемистокл поражённо покачал головой.

«Без сомнения, это месть Хионы, - подумал он. - Наверняка она сама и умертвила Дамонида».

Глава восьмая. ПОХОД В ФЕССАЛИЮ

Чтобы убедить сограждан в необходимости оказания помощи фессалийцам, Фемистоклу приходилось ежедневно затевать об этом разговор на званых пирушках, в гимнасиях[103], на агоре и даже на улицах Афин, если открывалась внезапная возможность. Приближался день голосования в народном собрании, поэтому Фемистоклу надо было торопиться, чтобы укрепить стан своих сторонников.

Зачастую сограждане кивали головами, соглашаясь с Фемистоклом в застольных беседах и в разговорах на улице. Однако над всеми его доводами неизменно повисал вопрос: примут ли участие спартанцы в этом походе? Фемистокл всякий раз отвечал, что Спарта в стороне не останется. Однако явных подтверждений не было. Афинские власти не получали из Лакедемона никаких уведомлений на этот счёт. Всё это настораживало афинян и явно играло на руку недоброжелателям Фемистокла.

Фемистокл, ранее не отличавшийся особым почтением к богам, в эти дни, полные тревог и надежд, стал частенько заходить в храмы, чтобы помолиться об успехе задуманного им дела.

В один из жарких дней скирофориона[104] после утомительной суеты на агоре, встреч с самыми разными людьми, поездки в Ахарны к тамошним сторонникам войны с Персией Фемистокл поздним вечером оказался наконец дома.

Только он снял с себя запылённый плащ, как подошла Архиппа и протянула сухой дубовый листок.

- Вот, - сказала она. - Это оставил тебе какой- то спартанец. Он был у нас сегодня после полудня. Что это значит?

Фемистокл так бережно взял в руки высушенный лист дуба, словно это была новенькая золотая монета. Он заворожённо глядел на светло-коричневый листок, чувствуя, как радостное сердцебиение всё сильнее теснит грудь.

- Это значит, Архиппа, что удача пока ещё на моей стороне! - сказал Фемистокл и поцеловал жену.

«Кому из богов я сегодня молился особенно усердно? - размышлял он, погружаясь в ванну с тёплой водой. - Кажется, Гермесу?[105] Или нет - Аполлону?… Зевса я тоже поминал в своих молитвах. И все- таки Гере[106] я молился сегодня усерднее всего. Я даже посетил её храм в Ахарнах! Щедро заплатил жрецам за жертвоприношение. Кажется, царица богов вняла моим молитвам! Впредь в важных делах непременно стану просить помощи у Геры».

Едва в Афины пришла весть о том, что спартанское войско уже находится в Коринфе и готово двигаться в Фессалию, было немедленно проведено голосование в народном собрании. Подавляющим большинством голосов афинские граждане проголосовали за оказание помощи Скопадам и их союзникам. Принять такое решение афинян подстегнула ещё одна весть. Стало известно, что Ксеркс приказал выстроить два моста через Геллеспонт[107]. По этим гигантским мостам полчища варваров в течение шести дней переходили с азиатского берега на берег Фракии. Затем войско Ксеркса устремилось не к Истру, за которым простирались владения европейских скифов, а вдоль Фракийского побережья к реке Гебр.

Последние голоса скептиков, уверявших, что персидский царь собирается воевать со скифами, разом умолкли. Всем в Афинах стало ясно: если персы собираются переходить Гебр, значит, Ксеркс идёт на Элладу.

Афиняне выставили шесть тысяч гоплитов и шестьсот всадников. Тысячу воинов прислал беотийский город Платеи, давний и верный союзник Афин. Полководцем над этим войском афиняне избрали Фемистокла.

Погрузившись на корабли, объединённое войско двинулось по морю к берегам Фессалии.

У острова Эвбея с афинским флотом соединился пелопоннесский флот, на борту которого находились две тысячи спартанских гоплитов и тысяча тегейцев, союзников Лакедемона. Во главе этого войска стоял Эвенет, сын Карена.

На первой же ночной стоянке близ города Халкида Фемистокл встретился с Эвенетом.

- Не много же войска шлют правители Лакедемона на помощь фессалийцам, - разочарованно заметил Фемистокл, узнав численность пелопоннесского отряда. - Видно, не верят, что персов можно остановить в Олимпийских теснинах.

- Не стану лукавить, - признался Эвенет, - среди спартанских старейшин часто звучало и такое мнение. Поначалу эфоры собирались послать в Фессалию лишь тысячу гоплитов, но я убедил их увеличить отряд вдвое. Поскольку я изрядно всем надоел в Спарте, ратуя за поход в Фессалию, то меня и поставили во главе войска. В этот поход очень рвался царь Леонид, но эфоры велели ему оставаться в Лакедемоне.

- Варвары идут на Элладу несметными полчищами. Они выпивают целые реки досуха! А Коринфский союз шлёт против Ксеркса такие незначительные силы! - мрачно проговорил Фемистокл.

- Мы ведь идём не в пустынную местность, друг мой, - постарался утешить его Эвенет. - Фессалийцы тоже выставят войско. И сражаться с варварами нам предстоит в горных теснинах, где всё решает не число, а умение.

Фемистокл очень удивился, когда узнал, что на одном из коринфских кораблей находится Гермонасса, пожелавшая своими глазами увидеть победу эллинов над скопищем азиатских племён.

- Владельцем корабля является отец Гермонассы, а командует им её брат Каллин, - сказал Эвенет.

По лицу спартанца было видно, что он безмерно рад присутствию гетеры в объединённом эллинском войске.

Фемистокл пожелал немедленно встретиться с красавицей-гетерой, а заодно познакомиться с её братом, который, по слухам, был отменным моряком. Он спросил, как называется триера.

- «Тавропола»[108], - сообщил Эвенет. - Ты узнаешь эту триеру по окраске корпуса: он наполовину красный, наполовину белый. Среди коринфских триер «Тавропола» одна такая.

«Опять то же сочетание цветов: красное и белое, - с непонятной радостью подумал Фемистокл. - Клянусь Зевсом, это неспроста! Это знак богов!»

Коринфские триеры стояли в ряд на якорях вдоль низкого берега бухты.

Неподалёку виднелся мыс, на котором возвышался тёмный утёс, заслонявший полнеба. Над утёсом висела красноватая луна.

На берег с шипением набегали небольшие волны, терявшие свой ленивый напор в мелкой гальке и откатывавшиеся обратно в морскую пучину.

Было время прилива. Поднявшаяся вода залила трапы, сброшенные на берег с бортов кораблей.

Дозорный «Таврополы», узнав, что перед ним Фемистокл, проводил его к командиру корабля.

Каллин находился в своей каюте на корме судна. Там же была и Гермонасса.

Брат был так же красив, как и сестра. Длинные вьющиеся волосы цвета выгоревшей на солнце травы, прямой гордый нос, высокий лоб, чуть выступающий вперёд круглый подбородок, совершенный по форме рот, большие глаза с длинными ресницами придавали Каллину поистине царственный вид. Подражая лакедемонянам, он носил небольшую бороду, но брил усы.

- Так вот ты какой, Фемистокл! - с улыбкой молвил Каллнн, угощая гостя вином и солёными оливками. - Сестра мне все уши прожужжала про достоинства твоего характера, а также про твоё стремление не допустить персов в Элладу.

- Гермонасса явно преувеличивает, расхваливая меня, - скромно произнёс Фемистокл. - Мои сограждане считают меня склочным выскочкой и разжигателем вражды.

- Зато благодаря тебе, Фемистокл, у Афин ныне самый мощный флот в Элладе, - с уважением сказал Каллин. - А это говорит о многом! Хотел бы я, чтобы и у нас в Коринфе был такой же склочный выскочка.

- У вас есть Адимант, который постоянно занимает начальствующие должности, - заметил Фемистокл. - По-моему, Адимант честолюбив не менее, чем я.

- Адимант завистлив! - брезгливо вставила Гермонасса. - До твоего возвышенного честолюбия ему далеко.

Каллин принялся было излагать свои соображения по поводу того, где лучше всего высадить войско на фессалийском берегу, но, заметив полные неги взгляды сестры, устремлённые на Фемистокла, поспешил покинуть каюту, сославшись на неотложные дела.

- Итак, Афина и Одиссей снова встретились, - прошептала Гермонасса, подсев вплотную к Фемистоклу и проведя кончиками своих нежных пальцев по его щеке. - Ты рад меня видеть?

Вместо ответа Фемистокл заключил гетеру в крепкие объятия.

Тесная каюта с низким потолком показалась ему прекрасным чертогом, когда Гермонасса скинула с себя одежды, явив свою наготу. Светильник, подвешенный к потолочной балке, озарял гетеру неярким жёлтым светом, придавая её нагому телу медовый оттенок.

Фемистокл ласкал руками знакомые мягкие женские плечи, шелковистую, гибкую спину, чуть вздёрнутые, упругие груди с маленькими острыми сосками. И всё-таки Гермонасса в эти удивительные сладостные мгновения казалась ему какой-то другой, поистине неземной женщиной. Выражение глаз с блестящими белками завораживало Фемистокла, от аромата волос у него слегка кружилась голова. Он обладал Гермонассой с неугасимым пламенем в сердце, содрогаясь от бурного сладострастия, не замечая жёсткости ложа, явно тесноватого для двоих.

Каллин несколько раз приближался к своей каюте и тихонько стучал палкой по деревянному люку, подавая знак любовникам, чтобы они сдерживали свои слишком громкие стоны.

Собственно Элладой древние греки называли ту часть Балканского полуострова, что лежала к югу от Фермопильского прохода.

Этот проход представлял собой узкую дорогу, пролегающую между горами Эты и побережьем Локридского залива.

Этейские горы и примыкающий к ним с северо-запада Пиндский хребет неприступным заслоном отгораживали Элладу от Эпира, Фессалии и Фтиотиды. Эти земли Элладой не считались, хотя их населяли эллинские племена. Живущие к северу от Эпира и Фессалии македонские и иллирийские племена воспринимались эллинами и теми же фессалийцами как варварские.

Объединённое эллинское войско высадилось в фессалийском городе Алосе, который являлся морской гаванью другого, более крупного города - Пагасы. Обширнейший залив между полуостровом Магнесия и побережьем Фтиотиды носил название Пагассейского.

В Пагасах издревле стоял у власти местный аристократический род Алкионидов, богатство которых зиждилось прежде всего на плодородных землях и огромных стадах скота. Алкиониды без колебаний согласились подчиниться Ксерксу, вручив персидским послам землю и воду.

Однако в Пагасах с некоторых пор вошёл в силу торгово-ремесленный люд, который совсем не приветствовал подобную покорность. Узнав, что в Алосе высадились отряды эллинов, собравшихся воевать с персидским царём, вожди местного демоса призвали Фемистокла и Эвенета помочь им свергнуть владычество Алкионидов в Пагасах.

Фемистокл высказался против этого, заявив, что войска Коринфского союза прибыли в Фессалию не для участия в здешних гражданских распрях, но чтобы закрыть Олимпийский проход и не допустить полчища Ксеркса в долину реки Пеней.

С мнением Фемистокла согласился и Эвенет.

Двигаясь на север по фессалийским равнинам, проходя через города и селения, объединённое эллинское войско нигде не встречало ни сочувствия, ни поддержки. Местные жители не только не стремились воевать с персами, но порой даже выражали негодование, что афиняне и спартанцы только озлобят Ксеркса своим намерением задержать персов в Олимпийских теснинах. Гнев персидского владыки, скорее всего, падёт на головы фессалийцев, ибо отряды Коринфской лиги не смогут победить персов и уйдут восвояси.

Примерно в том же духе высказался Форак, правитель города Лариссы, происходивший из знаменитого рода Алевадов.

На предложение Фемистокла присоединить воинство Алевадов к войску Коринфского союза Форак ответил так:

- Друг-афинянин, мне смешно смотреть на ваши потуги выглядеть грозным воинством. У персидского царя рабов-носильщиков больше, чем у вас гоплитов. Вся Азия собралась под знамёнами Ксеркса! Этот могучий вал из племён и народов скоро затопит и Фессалию и Элладу! Только боги могут остановить нашествие Ксеркса, но боги ныне не на вашей стороне.

Фемистокл ушёл смущённый и раздосадованный. Его насторожили последние слова лариссейского тирана. На что он намекал, говоря про богов?

Не менее мрачно был настроен и Эвенет.

- Этот обширный край готов покориться персам без борьбы, - сказал спартанец Фемистоклу. - Чем дальше наше войско удаляется от морского побережья, тем явнее фессалийцы выражают нам свою враждебность!

У реки Пеней к войску Коринфской лиги присоединились отряды Скопадов и их союзников: четыре тысячи всадников и десять тысяч пехоты.

На военном совете тиран Диакторид, владетель города Краннона, с неприкрытой неприязнью отозвался об Алевадах:

- Мне известно, что Алевады тайно посылали послов к персидскому царю, призывая его двинуться в поход на Элладу и обещая свою поддержку. Дело в том, что у них не хватает сил, чтобы победить магнетов и перребов. Вот Алевады и додумались с помощью Ксерксовых полчищ одолеть наконец своих давних врагов.

- Это подлейший род! - вторил Диакториду его брат Диегинид. - Я не удивлюсь, если Алевады за свою помощь потребуют у Ксеркса не только земли магнетов и перребов, но всю Фессалию!

Прямолинейный Эвенет поинтересовался, почему Скопады до сих пор не объединились с перребами и магнетами, чтобы уничтожить Алевадов.

Ответил Диакторид:

- Друг мой, они и наши враги. Однако Скопады привыкли побеждать своих недругов собственными силами.

- Если Скопады помогут магнетам и перребам уничтожить Алевадов, тогда они захватят не только Лариссу, но и всю Темпейскую долину, - вставил Диегинид. - А это нам не выгодно, поскольку в таком случае магнеты и перребы вплотную подступят к нашим владениям.

Фемистокл молчаливым выразительным взглядом предложил Эвенету не пытаться распутывать клубок здешних противоречий и противостояний.

Эвенет заговорил о персах, полчища которых, по слухам, уже вступили в Македонию.

В давние времена горный хребет, отделяющий Фессалию от Македонии, представлял собой единый неприступный массив. В ту пору Фессалия называлась Гемонией, по имени тогдашнего её правителя Гемона, сына Пеласга. И только при Фессале, сыне Гемона, эта страна обрела своё нынешнее название.

При Гемоне же случилось сильнейшее землетрясение, расколовшее горный хребет надвое. В образовавшийся разлом устремились воды огромного озера, находившегося в центральной низменной части страны. Фессалия, отгороженная от моря горными кряжами, после этого землетрясения обрела выход к морю в месте разлома хребта. На месте исчезнувшего гигантского пресного водоёма остались два небольших озера - Нессонида и Бебеида. Со стороны Македонии в горном массиве также образовались узкие ущелья, по которым могли пройти пешие путники и проехать конники и груженные кладью повозки.

По этим-то горным проходам и спустились в низменную Фессалию пришедшие с севера дорийские и эолийские племена, изгнавшие перребов и магнетов с обжитых земель в неприветливые предгорья и болотистые пустоши. Говорят, это случилось больше тысячи лет тому назад. Много людских поколений сменилось с той поры, но вражда из-за плодородных земель как царила, так и царит в Фессалии.

Пройдя Темпейскую долину, эллинское войско углубилось в горы, всё время двигаясь на север, туда, где упиралась в облака укрытая вечными снегами могучая гора Олимп. Возле этой горы пролегали две узкие долины, соединявшие Фессалию с Македонией.

Войско остановилось на горном плато близ верховьев стремительной реки Титаресий. Так реку, впадающую в Пеней, называли живущие в этих местах перребы. Фессалийцы и македоняне называли её Европой. Войско расположилось двумя станами с таким расчётом, чтобы закрыть оба ущелья, ведущие из Македонии в Темпейскую долину.

Эвенет верхом на коне обследовал оба прохода, чтобы определить, где удобнее всего немногочисленному эллинскому войску встретить полчища персидского царя.

На ночь в горных проходах были оставлены конные дозоры.

Вместе с Фемистоклом в шатре жил молодой воин - Аброник, сын Лисикла. Аброник был вестником. В случае надобности Фемистокл посылал его к Эвенету в лагерь пелопоннесцев, расположенный в тридцати стадиях от стана афинян и платейцев. Рядом с пелопоннесцами стояли лагерем и отряды фессалийцев.

Однажды вечером Фемистокл вместе с Аброником обходил караулы.

Неожиданно в тисовой роще на склоне горы из-за дерева выскочил человек в тёмном плаще и бросился на Фемистокла с кинжалом в руке.

Всё произошло так стремительно и внезапно, что он не успел ни осознать опасность, ни схватиться за меч. Этот вечер вполне мог стать последним в жизни Фемистокла, если бы не расторопность Аброника, который храбро вступил в борьбу с таинственным незнакомцем. Фемистокл поспешил на помощь воину. Вдвоём они обезоружили злодея и связали ему руки ремнём.

Фемистокл привёл пленника в свой шатёр и пригрозил смертью, если тот не скажет, по чьему повелению действовал.

Незнакомец признался, что выполнял повеление Геликаона, сына Филоктета.

- Как ты оказался в войске? - спросил Фемистокл. - Ведь ты похож на метеков. Я ни разу не видел тебя в народном собрании.

- Да, я не гражданин Афин, - кивнул незнакомец. - Я нахожусь в обозе, присматриваю за мулами. Это Геликаон пристроил меня в обоз. Я один из его должников.

- Сколько тебе обещал Геликаон монет за убийство Фемистокла? - сурово спросил Аброник, стоявший за спиной у связанного с мечом в руке.

- Геликаон обещал простить мне долг, это две мины, - дрожащим голосом проговорил незнакомец. - И сверх этого мне была обещана мина серебра.

- Значит, всего три мины, - усмехнулся Фемистокл. - Недорого же оценил мою голову Геликаон. Ну, я ему это припомню!

Он развязал метеку руки и, к изумлению Аброника, предложил ему вина.

За чашей метек стал более разговорчивым. Выяснилось, что его зовут Кифн и живёт он в Колоне, пригороде Афин.

- Ты, случаем, не вольноотпущенник афинянина Эрианфа, сына Астиоха? - поинтересовался Фемистокл.

- Да, я был его рабом, и он отпустил меня на волю, - сказал Кифн. - Меня и ещё двенадцать рабов-каменщиков. Мы построили Эрианфу новый дом на месте старого - сгоревшего от пожара.

- Знаю, знаю, - проговорил Фемистокл с еле заметной усмешкой. - Сначала у бедняги Эрианфа сгорел дом, - потом он был привлечён к суду за хищение государственного имущества, где главным обвинителем был я. Эрианф был оштрафован на очень крупную сумму. Чтобы расплатиться, ему пришлось влезть в долги. Вот он и отпустил на волю почти всех своих рабов, дабы тянуть с них деньги как с вольных ремесленников. Скажи, Кифн, разве ты не выплачивал Эрианфу деньги, уже будучи свободным человеком?

- Выплачивал, - признался Кифн, - целых полтора года.

- Ну и как? Полностью расплатился за свободу?

- С Эрианфом я расплатился, - печально вздохнул Кифн, - но опять влез в долги к Геликаону. Негодяй задушил меня процентами!

- Не переживай. - Фемистокл налил Кифну ещё вина. - Я заплачу твой долг. Однако и ты должен помогать мне, если потребуется. Не беспокойся, тебе не придётся кого-то убивать. Тем более убивать Геликаона. Этот глупец нужен мне живой. К тому же у него жена красавица и две прелестные дочери. Зачем их расстраивать?

К концу беседы, затянувшейся до полуночи, изрядно захмелевший Кифн прерывающимся от волнения голосом стал просить у Фемистокла прощения за то, что чуть не лишил его жизни.

- Хорошо, я прощаю тебя, друг мой. - С этими словами Фемистокл возвратил вольноотпущеннику его кинжал.

Глава девятая. ЗАГОВОР ЭВПАТРИДОВ

В середине лета вернулись послы, ездившие в Сицилию к тирану Гелону с намерением привлечь этого могущественного правителя к войне с персидским царём на стороне Коринфского союза. Гелон потребовал себе верховное начальство над объединённым эллинским войском и флотом. Спартанский посол отказался.

Афинский же посол на претензии сиракузского тирана сказал следующее: «Эллада послала нас к тебе просить не предводителя, но войско».

Гелон ответил такими словами: «Чужестранец из Афин! У вас, видимо, нет недостатка в предводителях, а вот желающих подчиняться не хватает. Поскольку вы ни в чём не уступаете мне, возвращайтесь домой и сообщите Элладе, что год её лишился весны».

Этим Гелон хотел сказать, что как весна - самое прекрасное время года, так и его войско - лучшая часть войска эллинов. Потому-то Элладу, отвергшую союз, Гелон сравнивал с годом, лишённым весны.

Не успели в Афинах толком осмыслить неудавшийся союз с Сицилией, как возвратились послы, ездившие на Крит, и тоже с неутешительными вестями. Правители критских государств не стали выдвигать какие-либо условия, они просто отказали в помощи Коринфскому союзу. Отказали все до одного! При этом критяне ссылались на дельфийский оракул, который без обиняков советовал им не враждовать с персидским царём.

Афины и вовсе погрузились в печаль и тревогу, когда отправленное в Фессалию войско неожиданно вернулось домой, так и не скрестив оружие с варварами. Оказалось, что отступление эллинов от Олимпийских горных проходов было вызвано опасностью их окружения персами. Фемистоклу и Эвенету стало известно, что персы двигаются в Фессалию по двум дорогам: по удобной и короткой, мимо горы Олимп, а также по длинной обходной через страну перребов и горный перевал у города Гонна.

Об опасности окружения эллинов известили гонцы, прибывшие от македонского царя Александра, сына Аминты. Македонский царь хоть и состоял в числе добровольных союзников Ксеркса, но в душе сочувствовал Афинам и Спарте, имевшим мужество противостоять угрозе с Востока.

В афинском пританее с раннего утра заседали архонты и пританы.

Перед государственными мужами стоял всего один вопрос: что делать при столь плачевных обстоятельствах?

Всем было ясно, что ни на море, ни на суше Коринфский союз не может тягаться с военной мощью персидского царя. От македонского царя Александра правители Афин узнали, что персидский флот насчитывает тысячу двести кораблей, а в сухопутном войске свыше пятисот тысяч воинов.

Среди всеобщего уныния то и дело звучали голоса: прежде чем что-то затевать одним или в союзе со Спартой, нужно отправить послов в Дельфы. Надо узнать о грядущей судьбе Афин из уст всеведущего светлоликого бога Аполлона.

Вечером в доме знатного афинянина Леобота, сына Алкмеона, собрались те из эвпатридов, которые давно уже вынашивали замысел возродить в Афинах аристократическое правление. Эти люди тайно строили козни Фемистоклу и другим вождям афинского демоса. Последней их надеждой добиться желаемого было подчинение Эллады царём-ахеменидом. Только персы могли вернуть в Афины изгнанных Писистратидов. Только Писистратиды могли способствовать возвышению Ареопага и принижению роли народного собрания. Потому-то Леобот и его единомышленники и взяли персидское золото, тайно привезённое в Афины верным человеком Писистратидов.

На это золото заговорщики покупали запасы продовольствия для персидских отрядов, которые, по их замыслу, должны были разместиться в Аттике для поддержания власти Писистратидов. Покупали они и оружие для того, чтобы сражаться со сторонниками Фемистокла, когда персы вступят в Аттику.

Заговорщики-эвпатриды приняли решение подкупить персидским золотом пифию Дельфийского храма, чтобы та изрекла для афинян крайне неблагоприятный оракул.

- До сих пор Фемистокл одерживал верх над нами, пользуясь неизменной поддержкой народного собрания, настроенного на войну с персами, - сказал Леобот, признанный глава заговорщиков. - Ныне, после неудачных переговоров с Гелоном и критянами, после бесславного возвращения нашего войска из Фессалии, афинский демос охвачен унынием. Воинственный дух сторонников Фемистокла, несомненно, будет уничтожен оракулом, предрекающим гибель Афинам в случае войны с персами. Спорить с богами никто не осмелится.

- Воистину, такой оракул сильно подорвёт влияние Фемистокла на толпу, - заметил Левкипп, шурин Леобота.

- Получив неблагоприятное предсказание из Дельф, архонты и пританы, конечно же, откажутся от всякой борьбы с Ксерксом, - согласился Менетий, двоюродный брат Леобота. - Это значит, что Афины выйдут из Коринфского союза. Можно не сомневаться, что примеру афинян последуют платейцы, эретрийцы и халкидяне. Спартанцам это не понравится.

- Плевать на Спарту! - подал голос Эрианф, сын Астиоха. - Спартанцы привыкли совать нос в чужие дела, они слишком возгордились! Пускай спартанцы воюют с Ксерксом в союзе с коринфянами и своей гордыней!

- Действительно, какое нам дело до Лакедемона! - опять заговорил Леобот. - Как будто нам не ведомо, что лакедемоняне и их союзники собираются перегородить стеной Истм для защиты Пелопоннеса от персидского вторжения. Это говорит о том, что спартанцев изначально не очень-то заботила судьба Афин и Платей, расположенных к северу от Истма. Афинянам нужно заручиться дружбой Ксеркса, только в этом их спасение.

Леобот предложил отправить в Дельфы своего шурина Левкиппа и Эрианфа, сына Астиоха. Оба имели там влиятельных друзей, что было немаловажно.

Эрианф и Левкипп сразу после тайной сходки сели на коней и помчались в Дельфы, сопровождаемые вооружёнными слугами. В дорожной суме Левкиппа лежал кожаный мешочек, туго набитый золотыми дариками.

Как человек, обладающий немалым богатством, Геликаон был уверен в всесокрушимой и всепобеждающей силе золота и серебра. Монеты, отчеканенные из этих благородных металлов, с утверждением в Афинах законов Солона стали мерилом не только благосостояния граждан и метеков, но и в какой-то мере средством, способным разрешить любое затруднение. Неподкупных чиновников и судей в Афинах никогда не было.

С Геликаоном дружили самые родовитые из афинян, его уважали за знатность и богатство, перед ним раболепствовали и заискивали люди из низов. По сути дела, и Фемистокл был человеком из низов. Тем не менее он не только не раболепствовал перед Геликаоном, но имел наглость нанести тому страшное оскорбление, ворвавшись с сообщниками в дом аристократа и подвергнув недостойному унижению жену Геликаона и его самого. Завладев двумя тайными письмами, Фемистокл взял Геликаона за горло. Вот почему последний предпринял попытку избавиться от Фемистокла с помощью наёмного убийцы.

Но Геликаон не мог и предположить, что пережитое унижение повторится вновь при сходных обстоятельствах.

Это случилось в тот день, когда афинское войско, вернувшееся из Фессалии, расходилось по домам. Геликаон был дома. Раб-привратник сообщил ему о приходе Кифна: поскольку с этим человеком у Геликаона с недавних пор были связаны все самые радужные надежды, он велел поскорее впустить гостя в дом.

Кифн предстал перед Геликаоном, но не один. К немому ужасу хозяина, вместе с Кифном были Фемистокл и братья Эвмел и Динарх в дорожной одежде. Это означало, что они поспешили к Геликаону прямо с кораблей, не заходя к себе домой.

- Как видишь, Геликаон, я не в Аиде[109], а по- прежнему в мире живых, - с торжествующей усмешкой промолвил Фемистокл. - Я со своими друзьями решил навестить тебя по одному делу.

Сначала Фемистокл потребовал у Геликаона список его должников и все долговые расписки. Тот попытался было возражать, но Фемистокл обнажил меч и пригрозил аристократу, что отрежет ему ухо. Геликаону пришлось подчиниться.

На глазах у Геликаона все долговые расписки были брошены в огонь. В числе их сгорела навощённая табличка, на которой была начертана сумма долга Кифна, к бурной радости последнего.

Затем началось самое ужасное. Фемистокл потребовал, чтобы Геликаон назвал имена тех аристократов, которые, как и он, взяли персидское золото, чтобы использовать его во вред афинскому народу. Геликаон всячески пытался заверить Фемистокла, что никакого заговора знати нет, что кроме него самого персидское золото взяли ещё двое именитых афинян, использовав его на собственные нужды. Когда Геликаону вновь пригрозили мечом, он назвал их имена.

Фемистокл не поверил.

- Я хорошо знаю этих граждан, - сказал он. - Хоть они и эвпатриды, однако не позарятся на персидское золото и не вступят в переговоры с Писистратидами.

Геликаону связали руки и опять заставили смотреть, как бесчестят его жену. На этот раз усердие в деле проявил не только Динарх, но и Кифн, пылавший жаждой мести. Хиона стойко переносила своё унижение и призывала супруга не называть имён.

Тогда Фемистокл пригрозил Геликаону, что отнесёт порочащие его письма к архонтам, которые вряд ли станут церемониться и под пыткой выведают имена всех заговорщиков. У Фемистокла был настолько рассерженный вид, что Геликаон не на шутку испугался. При ситуации, сложившейся в Афинах, можно было не сомневаться, что архонты не посмотрят на знатность Геликаона и на славу его предков. Его просто-напросто передадут в руки палачей, а тогда живым из темницы не выйти.

Геликаон ещё раз назвал Эрианфа, сына Астиоха, и его брата Прокла. Они действительно взяли персидское золото. Эрианф - на сумму в четыре таланта, Прокл - в три таланта.

Кифн предложил Фемистоклу подвергнуть насилию дочерей Геликаона, дабы тот выложил о заговорщиках всё полностью.

Фемистокл хоть и догадывался, что помимо названных есть и другие заговорщики из числа знати, желающие возвращения Писистратидов, не пошёл на эту крайность. Ему не хотелось громкого скандала, который, несомненно, доведёт афинян до братоубийственной войны. И это перед лицом варварского вторжения.

- Нам важно отнять персидское золото у заговорщиков, - объяснил Фемистокл своим помощникам, уже покинув дом Геликаона. - Трогать их самих и тем более ожесточать их против народа не нужно. Открыто заговорщики-эвпатриды всё равно не выступят, ибо их очень мало. Они надеются, что Ксеркс вернёт Писистратидам власть и тогда демократия в Афинах сменится на всевластие кучки эвпатридов. Только этого никогда не будет!

На это упрямый Кифн заметил, что, по его мнению, самое лучшее - это перебить всех эвпатридов, поделить их богатство среди бедняков, а жён и детей продать в рабство. Эвмел и Динарх одобрили сказанное. Первый был падок на чужое золото, а второй не скрывал того, что не прочь утолять свою похоть в постели с ухоженными гордячками вроде Хионы.

Фемистокл не пожелал продолжать этот разговор.

Тем временем Геликаон поспешил к Леоботу и рассказал ему о своей беде. Начал он с того, что его жена проболталась о золоте своему любовнику, который навёл на тайник Фемистокла.

- Ныне моя жизнь и благополучие моей семьи в опасности! - сокрушался Геликаон, едва сдерживая слезы. - Фемистокл может уничтожить меня в любой момент! Он может унижать и грабить меня, может врываться в мой дом и подвергать насилию мою жену. Я не могу от него защититься! Помоги мне, Леобот. Спаси меня от этого выродка!

- Зачем ты выдал Эрианфа и его брата? - сурово спросил Леобот.

- У меня не было иного выхода, - пролепетал Геликаон. - Эти негодяи могли добраться до моих дочерей.

- По твоей вине весь наш заговор висит на волоске, - раздражённо промолвил Леобот. - Ты трясёшься за своих дочерей, не понимая того, что их честь и жизнь ничто по сравнению с задуманным нами делом! Фемистокл так просто не отступится. Теперь он начнёт тянуть за конец нити, пока не распутает весь клубок. Твою похотливую жену мало убить.

Чтобы хоть как-то оправдаться, Геликаон поведал про свою неудачную попытку убить самого Фемистокла.

- И ты нанял для этого дела Кифна? Этого недоумка? - изумился Леобот. - Да, ты - осел. Нет, ты глупее осла!

От обиды несчастный Геликаон готов был разрыдаться. У него не было веры в людей, недавно он утратил веру во всемогущество денег. Но Геликаон считал себя неглупым и практичным. И вот Леобот, которого он уважал и побаивался, разбил и эту последнюю его иллюзию.

- Что же делать? - с убитым видом промямлил Геликаон.

- Тебе, друг мой, ничего делать не нужно, - отчеканивая слова, проговорил Леобот. - Ни во что не вмешивайся и ничего не предпринимай! Твоим несчастьем займусь я сам. Поверь мне, скоро Фемистокл оставит тебя в покое. Ступай домой и следи, чтобы твоя взбалмошная супруга не натворила новых глупостей.

Геликаон удалился с радостной надеждой в душе.

Как-то раз старший сын Фемистокла Архентол свалился с изгороди и расплакался во весь голос, получив небольшую ссадину на ноге.

Изнеженность и плаксивость сына вызывали у Фемистокла приступы сильнейшего раздражения. Ему не хотелось, чтобы первенец рос неженкой и плаксой. Фемистокл в юные годы хоть и сторонился шумных мальчишеских ватаг, но при случае всегда мог постоять за себя. Он не лил слезы из-за разбитого носа или синяка, полученного во время борьбы в палестре. Архентол же борьбу не любил, как не любил любые физические нагрузки.

В том, что мальчик рос слабосильным и слабовольным Фемистокл обычно винил жену. Она, по его мнению, старалась привить старшему сыну качества, восхваляемые в аристократической среде.

- Мальчишке идёт тринадцатый год, а он только и умеет, что рисовать голых женщин да бренчать на кифаре! - выговаривал супруге Фемистокл. - От занятий в палестре его освободили педотрибы[110]. Стыд и срам! Мой старший сын растёт слабаком!

- От палестры Архентолу один вред, - смело возражала мужу Архиппа. - Ты забыл разве, что в прошлом году он в палестре повредил колено, а в позапрошлом году вывихнул руку при неудачном падении. Неужели ты хочешь, чтобы Архентол вырос калекой? У мальчика прекрасный музыкальный слух! Он замечательно играет не только на кифаре, но и на флейте. И рисует, кстати, не только статуи обнажённых нимф[111] и богинь. На рисунках Архентола есть и лошади, и колесницы, и храмы, и корабли… У него большие способности к рисованию. Учитель живописи говорит, что из всех его учеников Архентол самый лучший!

- Ему лучше заниматься риторикой, а не живописью, - проворчал Фемистокл. - Как он отстоит свою правоту в суде, как будет добиваться соискания на какую-нибудь государственную должность, если не будет знать азы красноречия? Без владения словом в Афинах ничего не добиться!

- Ты и Архентола хочешь втянуть в политику! - не скрыла своего негодования Архиппа. - Хочешь, чтобы он по твоему примеру вырос недругом эвпатридов! Я не допущу этого. Я не хочу, чтобы моего сына окружали крикуны и люди, способные на подлость.

- По-твоему, все мои друзья подлецы? - Фемистокл взглянул на Архиппу, гневно сдвинув брови.

- Нет, конечно, не все! - усмехнулась Архиппа. - Но ты ведь не станешь отрицать, что и мошенников в твоём окружении хватает. Или я не права?

Архиппа знала, чем поддеть Фемистокла, поэтому в спорах из-за старшего сына чаще всего брала верх.

Однако в последнее время Фемистокл всё чаще заговаривал о том, что намерен подыскать Архентолу педагога по борьбе или кулачному бою. Но чтобы этот педагог занимался с Архентолом не в палестре, где на фоне других подростков сын будет выглядеть слабее всех, а в каком-нибудь уединённом месте. При таких занятиях не пострадает самолюбие Архентола и будут исключены любые травмы.

Архиппа не одобряла подобный замысел мужа, но не видела, как воспрепятствовать ему. Она знала упрямство Фемистокла, как и то, что он желает вырастить Архентола хоть в чём-то похожим на себя.

И тут на помощь Архиппе неожиданно пришла её давняя подруга Феро, жена знатного афинянина Филида.

Архиппа привыкла делиться с Феро своими домашними радостями и беспокойствами, поскольку знала, что та не просто посочувствует, но может дать дельный совет. Так было и на этот раз.

Феро подсказала выход из положения:

- Зачем тратиться на педагога? Пусть Архентол занимается борьбой и прочими физическими упражнениями с моим сыном, который тоже не посещает палестру. У нас просторный внутренний двор с бассейном. В знойные дни мальчики могут резвиться в саду. Скажи об этом мужу.

Фемистокл выслушал жену без особой радости, поскольку недолюбливал Филида, мужа Феро. Однако Архиппа сумела убедить его в том, что выход, подсказанный Феро, самый лучший.

Старший сын Филида Бион был одного возраста с Архентолом. Года три тому назад мальчик переболел золотухой, и с той поры всё его тело покрылось белыми пятнами, похожими на лишай. По этой причине педотрибы запретили Биону посещать палестру, опасаясь, что кожная болезнь может перейти к другим детям. В прошлом году Филид отыскал в Эпидавре лекаря-египтянина, который за хорошую плату пообещал излечить Биона от недуга. Египтянин надолго поселился в доме. Он изготавливал различные целебные мази, которыми обмазывал Биона с головы до ног. После нескольких месяцев такого лечения тело почти полностью очистилось от белых пятен.

Египтянин утверждал, что эта кожная болезнь не передаётся от больного к здоровому через прикосновение. Однако педотрибы не доверяли чужеземцу и по-прежнему не допускали Биона на занятия в палестру. Бегом, борьбой и гимнастикой с мальчиком занимался Тидей, брат Феро, который лишь недавно вышел из возраста эфеба.

Архентол охотно согласился ходить на ежедневные тренировки в дом Биона, своего приятеля. Хитрец знал, что мать Биона непременно станет угощать его сладкими пирожками и медовым печеньем. Тётя Феро занимала в жизни Архентола особое место. Она была неизменно ласкова с ним, дарила подарки, всегда заступалась за него перед строгим отцом. В Феро было столько чуткого обаяния, что дети всех возрастов невольно проникались к ней самой нежной привязанностью.

Сестра Архентола десятилетняя Никомеда подражала тёте Феро не только мимикой и жестами, но и стилем причёски и формой завязок на сандалиях. Даже любимую куклу Никомеда назвала её именем.

Младшие братья Архентола, Неокл и Полидевк, сразу прекращали капризничать, едва тётя Феро приходила к ним в гости.

Даже Фемистокл питал к ней явное расположение, выделяя из прочих подруг своей жены. Он ни разу не назвал Феро глупой, злой или вульгарной. Ни разу не придрался к тому, как Феро одевается, шутит или обсуждает чьи-то некрасивые поступки. В женщине было столько остроумия, а в поведении столько утончённого кокетства, что эти два качества, словно облако, скрывали все её недостатки, если таковые и были.

В свои двадцать восемь лет Феро в полной мере познала радости и горести материнства. Из пяти рождённых детей выжили только трое, два сына и дочь.

Во внешности Феро природой были соблюдены все пропорции эллинского типа красоты: идеально прямой нос, овальное лицо, большие серо-голубые глаза, из-за густоты ресниц казавшиеся карими, нежно очерченные уста, длинные белокурые волосы. Она была невысока ростом, с пышной грудью и широкими бёдрами.

Но мало кто знал, что эта симпатичная и улыбчивая женщина умеет хранить тайны. Тем более никто не догадывался, как сильно Феро предана своему мужу и на какие предосудительные поступки она способна ради него.

Глава десятая. ДЕЛЬФИЙСКИЙ ОРАКУЛ

Главной причиной, побудившей Фемистокла уступить Архиппе, была его неизменная занятость государственными делами. Тучи, сгущавшиеся над Элладой, вынуждали афинян выдвигать на руководящие должности самых деятельных и неунывающих граждан. Среди таковых первенствующее место занимал Фемистокл. Именно его, и никого другого, народное собрание облекло полномочиями представлять Афины на очередной ассамблее Коринфского союза.

На этот раз председателем синедриона был спартанский царь Леотихид.

К удивлению Фемистокла, Леотихид первым завёл речь о том, что нельзя допустить персов к Срединной Элладе, где находятся общеэллинские святилища в Дельфах, Абах и Фивах. Леотихид говорил о необходимости занятия эллинским войском Фермопильского прохода в Этейских горах: это был единственный удобный путь для конницы и повозок из Фессалии в Среднюю Грецию.

Выступавшие после спартанца послы фокидян, феспийцев и опунтских локров говорили то же самое.

Фемистокл задал Леотихиду всего один вопрос, желая узнать, готова ли Спарта послать своё войско в Фермопилы. Ведь если спартанцы призовут эллинов защищать Фермопилы от варваров, а сами не выступят, то их примеру последуют коринфяне и прочие государства Пелопоннеса. У фокидян же, локров и феспийцев не хватит сил, чтобы удержать Фермопилы против превосходящего врага.

Леотихид без колебаний заверил Фемистокла, что Спарта не оставит в беде своих союзников и направит своё войско к Фермопилам.

Потом выступил коринфянин Адимант, который изложил общий стратегический замысел. Из него следовало, что эллинское войско преградит персам путь в теснинах Фермопил, а эллинский флот перекроет пролив между островом Эвбея и полуостровом Магнесия, дабы флот персов не смог подойти к берегам Малиды и соединиться с сухопутными силами.

- Таким образом, бесчисленное войско Ксеркса, запертое на узком пространстве между морем и неприступными горами, в скором времени будет обречено на голод, ибо в Малиде нет больших городов и селений, - заключил Адимант. - Малийцам не прокормить даже короткое время такое множество войск. Продовольствие можно было бы доставлять морем на кораблях, но и это будет невыполнимо, поскольку персидский флот будет заперт нашим флотом в Эвбейском проливе. Ксерксу ничего не останется, как прекратить поход и вернуться в Азию.

Стратегический план, предложенный спартанцами и коринфянами, был одобрен всеми членами синедриона. По сути дела, в сложившейся ситуации это была единственная возможность для государств Коринфского союза если не остановить, то хотя бы задержать полчища варваров на подступах к Элладе.

Сразу после заседания в синедрионе Фемистокл отправился в гости к Гермонассе, желая узнать у неё последние новости тайной дипломатии Коринфа и Лакедемона.

- Честно говоря, я удивлён решимостью спартанцев защищать Фермопилы, - признался Фемистокл. - Не означает ли это, что власти Лакедемона наконец-то осознали всю бессмысленность затеи постройки стены на Истме?

- Нет, не означает, - грустно промолвила Гермонасса. - Постройка стены пока приостановлена, но её непременно будут достраивать. Можешь мне поверить. А решимость спартанцев защищать Фермопилы связана с оракулом, полученным из Дельф. Недавно они получили предсказание Аполлона Пифийского относительно участи Спарты в этой войне. Так вот, оракул предрекает Спарте победу, если в сражении с персами погибнет один из её царей.

Фемистокл понимающе покивал головой. Ему было хорошо известно, как слепо и трепетно лакедемоняне исполняют повеления оракулов.

- Если царь Леотихид находится в Коринфе, значит, спартанское войско, скорее всего, поведет к Фермопилам царь Леонид, - сделал предположение Фемистокл. - Хочется верить, что Леонид - доблестный муж и умелый военачальник. После нескольких бесед с Леотихидом у меня сложилось впечатление, что он человек недалёкий и явно не стремящийся к самопожертвованию ради Лакедемона.

- Тебе не откажешь в проницательности, - заметила Гермонасса. - Леотихида недолюбливают сами спартанцы. Это из-за его интриг лишился трона и удалился в изгнание Демарат, сын Аристона, который прославился как мудрый правитель и храбрый военачальник. Леотихид же за всё время своего царствования ничем себя не проявил, кроме похоти и пьянства. В Коринфе у Леотихида много друзей и знакомых, которые довольно часто бывают в Спарте на различных местных торжествах. Сам он тоже любит приезжать в Коринф, поскольку здесь имеется много возможностей для утоления его сластолюбивых наклонностей. Леотихид водит дружбу со многими здешними гетерами и содержателями притонов.

Гермонасса вращалась среди гетер. От них-то она и узнавала подробности биографии Леотихида, а также особенности его характера. В отличие от Эвенета Леотихид обладал большей властью, поскольку за ним стояла сильная группировка спартанской знати, которая и помогла в своё время взять верх над Демаратом.

На другой день заседание синедриона возобновилось.

Сначала выступил посол с острова Керкира, который объявил о решении своих сограждан оказать помощь Коринфскому союзу. Посол поведал членам синедриона, что шестьдесят керкирских триер со дня на день должны отправиться в плавание вокруг Пелопоннеса, чтобы соединиться с общеэллинскими морскими силами.

Это известие внесло заметное оживление в союзный совет.

Затем началось обсуждение того, сколько и каких кораблей в самое ближайшее время может выставить каждое государство Коринфской лиги. Обсуждались сроки выдвижения эллинского флота в Эвбейский пролив. Фемистокл и представители эвбейских городов настаивали на скорейшем отплытии флота к мысу Артемисий. Эгинцы и коринфяне предлагали дождаться подхода керкирских триер. Председательствующий Леотихид то выступал в поддержку Фемистокла, то склонялся к мнению Адиманта, который взял себе за правило оспаривать любое заявление афинянина.

Прения были в самом разгаре, когда глашатай объявил о посланце из Афин, у которого было срочное и важное сообщение для членов синедриона.

Фемистокла это насторожило.

Леотихид велел глашатаю привести афинского вестника в зал заседаний.

К изумлению и недовольству Фемистокла, вестником оказался его давний недоброжелатель Зенодот.

Самые худшие опасения подтвердились, едва Зенодот начал свою речь перед членами синедриона.

Из речи явствовало, что полученный афинянами оракул из Дельф предвещает полный крах Афинскому государству. И крах этот станет возмездием от персидского царя.

«Ныне афинские власти озабочены не тем, где встретить врага во всеоружии, но тем, куда направить корабли с семьями и скарбом, чтобы вдали от Аттики обрести новую родину и спасение от гнева Ксеркса», - сказал в заключение Зенодот.

В зале заседаний водворилось тягостное молчание. Представители городов Коринфского союза во главе с Леотихидом сидели как поражённые громом. На лицах у всех была полнейшая растерянность.

И только Фемистокл был не растерян, а рассержен. Он поднял руку, требуя, чтобы ему предоставили слово. Леотихид молчаливым жестом дал своё согласие.

Фемистокл спустился на круглую площадку для ораторов, где в позе трагического актёра застыл Зенодот в ярком оранжево-голубом гиматии.

Не удостоив его даже приветственным словом, Фемистокл заговорил о том, что полученный из Дельф оракул, скорее всего, неправильно истолкован.

- Видимо, в толковании оракула принимали участие те из эвпатридов, которые не желают войны с персами, - сказал Фемистокл, обращаясь к членам синедриона. - Возможно, негодяи вроде присутствующего здесь Зенодота, коих немало в совете Пятисот, зачитали священную табличку в народном собрании, исказив истинный смысл оракула. От этих людей всего можно ожидать, клянусь Зевсом!

Фемистокл мог долго говорить в таком духе. Однако Зенодот прервал его и показал всем навощённую табличку, которую прятал под плащом.

- Вот полученный оракул! - громко объявил Зенодот. - Я готов зачитать его, а присутствующий здесь Фемистокл, честный и непогрешимый, пусть сам истолкует волю бога пред столькими свидетелями. - Зенодот обвёл рукой ряды каменных сидений, возвышавшихся амфитеатром над площадкой для ораторов и заполненных представителями союзных городов. - По возвращении в Афины у Фемистокла будет возможность сравнить данный текст оракула с текстом на священной табличке во избежание недоверия. Итак, я читаю!

Выйдя на середину круглой площадки, Зенодот раскрыл скреплённые шнуром две восковые таблички. Голос его зазвучал трагическими нотками, соответствующими ритму и ударениям пятистопного ямба:

Что ж вы сидите, глупцы? Бегите к земному пределу,

Домы покинув и главы высокие круглого града.

Не устоит ни глава, ни тело пред гибелью страшной,

И ни стопа, и ни длань, и ничто иное средь града

Не уцелеет. Но всё истребится, и град сей погубит

Огнь и жестокий Арей, что стремит колесницу сириян.

Много и прочих твердынь - не только твою он погубит…

Ныне кумиры бессмертных стоят, уже пот источая.

В страхе трепещут они, а кровли их храмов

Чёрною кровью струят - в предвестии бед неизбывных…

Но выходите из храма и скорбию душу излейте.

Несколько долгих мгновений после прочтения Зенодотом оракула члены синедриона в глубоком молчании размышляли над услышанным. Лишь там, где сидели Леотихид и Адимант, было слышно тревожное перешёптывание.

В сильнейшем беспокойстве пребывал и Фемистокл, хотя и не подавал виду.

«После столь убийственного оракула и самые мужественные из афинян оробеют и падут духом! - думал он. - Всё это подозрительно! Похоже, сторонники персидского царя появились и в Дельфах! Неспроста Форак, тиран лариссеян, намекал мне в беседе, что боги ныне на стороне Ксеркса. Ох, неспроста!»

Фемистокл шагнул к Зенодоту и тихо промолвил:

- Торжествуешь, сын ехидны! Наверняка твои сторонники подкупили жрецов в Дельфах. Вот почему пифия вещает в угоду Ксерксу!

- Ты в своём уме, сын Неокла! - надменно выгнув брови, прошипел Зенодот. - Тебе всюду мерещатся враги и подкупы! Ты и с богами готов враждовать, если их провидение нарушает твои честолюбивые замыслы!

Заседание синедриона было немедленно прервано.

Гнетущее молчание сменилось шумом и гвалтом, когда несколько десятков мужчин, переполняемых эмоциями, затеяли споры друг с другом. Кто-то требовал, чтобы выступил Фемистокл. Кому-то хотелось послушать, что скажет Леотихид. Иные настаивали на выступлении Зенодота, не веря тому, что Афины отказываются от войны с персами. Некоторые кричали, что всё кончено, ибо без афинского флота морские силы Коринфского союза ни к чему не годны! И даже прибытие триер с Керкиры не изменит ситуацию к лучшему.

Леотихид и Адимант вывели Фемистокла из зала. Оба были сильно взволнованы.

- Без афинского флота война на море будет проиграна! - заговорил Адимант. - Надеюсь, ты это понимаешь, Фемистокл? Оракул оракулом, однако не стоит забывать, что речь идёт о спасении не только Афин, но о спасении всей Эллады!

- Вся надежда на тебя, Фемистокл. - Леотихид разом утратил всю свою надменность. - Поезжай в Афины, убеди своих сограждан не поддаваться печали. Неужели они захотят оставить храмы и могилы предков на поруганье варварам! Нужно не бежать, а сражаться!

- Я согласен с вами, друзья, - кивнул Фемистокл. - Можете мне поверить, Афины не откажутся от борьбы. Я не допущу этого! Я немедленно отплываю в Аттику!

Оказавшись в Афинах, Фемистокл первым делом собрал у себя дома самых преданных друзей.

Он пожелал услышать от них о настроениях, царящих в Афинах после обнародования зловещего предсказания из Дельф. Фемистокл не собирался поддаваться унынию. Ему хотелось убедиться, что его верные друзья не утратили былой решимости сражаться с персами.

Однако их подавленный вид лишил Фемистокла последних обнадёживающих иллюзий.

- О чём ты говоришь, Фемистокл? - печально молвил рыжебородый Евтихид. - Какая война? Какие сборы в поход? У афинян теперь одни помыслы и разговоры, куда бежать из Аттики.

- Эвпатриды предлагают основать колонию в Южной Италии, - вставил Эпикрат. - Демосу более по душе остров Крит, ведь его берега омывают воды родного нам Эгейского моря.

- Хотя были и другие предложения, - заметил Горгий. - Например, уехать на остров Закинф или на соседний с ним - остров Кефаллению.

- Эти острова лежат в Ионийском море, а там сходятся торговые интересы Коринфа и Керкиры, - сказал рассудительный Демострат. - Ни коринфяне, ни керкиряне не позволят афинянам потеснить их на тамошних морских торговых путях. По-моему, самое лучшее - это отправиться в Италию. Персы вряд ли туда доберутся.

- И это говорят мои друзья! - рассердился Фемистокл. - Верные сподвижники во всех моих начинаниях! Клянусь, я не ожидал от вас подобных слов и малодушия!

- Это не наша затея, Фемистокл, - ответил Демострат. - Мы передаём тебе то, о чём говорилось на последнем народном собрании. Только и всего. Что касается меня, то я против бегства. Я предпочитаю умереть у родных очагов, чем скитаться по чужим землям.

- Я согласен с Демостратом, - сказал Эпикрат. - Однако ни он, ни я не стоим у власти в Афинах. Что мы можем сделать?

- Вот именно, - пробурчал Евтихид. - Не Ксеркс решил участь Афин, но сам Аполлон! Никто из архонтов не осмелится спорить с богом, да ещё с таким мстительным!

- Оба оракула явственно велят афинянам уступить Аттику персам, что тут можно поделать, - пожал плечами Горгий.

- А разве оракулов было два? - обернулся к нему Фемистокл.

- Два, - кивнул Горгий. - А ты не знал? Зенодот зачитал в синедрионе только один.

Фемистокл тут же по памяти повторил вслух предсказание.

- Ну да, - опять кивнул Горгий. - Это первый оракул, но был ещё второй…

- Дело в том, что, получив столь грозное предречение Аполлона, наши феоры вышли из храма, сели на ступенях и разрыдались, не решаясь с таким оракулом возвращаться в Афины, - сделал пояснение Эпикрат. - Мимо проходил какой-то знатный дельфиец, который, узнав, в чём дело, посоветовал нашим феорам вновь принести жертвы Аполлону и опять вступить в храм уже с просьбой о защите. Феоры так и сделали. И получили второй оракул из уст пифии. Он показался им более милостивым, хотя в нём тоже нет ни слова о победе афинян над персами.

- Что же вы сразу не сказали мне об этом! - воскликнул Фемистокл. - Где второй оракул? Я должен ознакомиться с ним!

- Таблички с оракулами хранятся в пританее, - ответил Эпикрат. - Где же им ещё быть?

- Поверь нам, Фемистокл, - проговорил Горгий, - второй оракул ничем не лучше первого. Он написан более мягким слогом, но смысл его тот же. У афинян единственный выход - спасаться бегством!

День клонился к закату. У пританов было время обеда, когда пред ними предстал Фемистокл. Его появление оказалось как нельзя кстати, поскольку и за трапезой пританы вели разговоры о том неизбежном роке, какой обрушился на Афины в связи с получением двух несчастливых оракулов.

- Твоё счастье, Фемистокл, что тебя не было в Афинах в день, когда оракулы были оглашены в народном собрании, - сказал один из пританов. - Граждане рыдали и рвали на себе волосы от отчаяния. Скорбь и плач заполонили город! То было ужасное зрелище.

- Даже всего твоего красноречия не хватило бы, чтобы вдохнуть в афинян хоть каплю мужества, - добавил другой притан с тяжёлым вздохом. - Боги отвернулись от нас! Плохие настали времена!

Окружив Фемистокла, пританы стали жаловаться на злую судьбу, постигшую Афины. Они знали, сколько сил потратил Фемистокл на создание сильного флота и на объединение эллинов против персидской угрозы. Благодаря Фемистоклу Афины ныне готовы к войне, но пифия устами Аполлона повелевает им без сражения уступить варварам родную землю. Это ли не позор!

Узнав, что Фемистокл пришёл, дабы взглянуть на второй оракул, пританы гурьбой повели гостя в дальнюю комнату, где хранились священные предметы. Ему вручили навощённую табличку с оракулом. По лицам пританов было видно, что многие из них надеются на изворотливый ум Фемистокла. Быть может, ему удастся отыскать в этом оракуле некий тайный смысл, который послужит спасению Афин. Может, Фемистокл отыщет самое верное прочтение, докопается до сокровенной божественной сути! И тогда властям Афин не придётся принимать постыдных решений, бросая в беде своих союзников.

Всё это было написано на лицах пританов, когда они, толкаясь и наступая друг другу на ноги, скрылись за дверью и оставили Фемистокла одного. Ведь ему надо не просто прочитать предсказание Аполлона. Надо хорошенько поразмыслить над ним! Потому-то, уходя, пританы поставили стул, рядом на столе ими же был оставлен горящий светильник и чаша с вином.

С бьющимся сердцем Фемистокл раскрыл табличку и шагнул поближе к свету. В комнате не было ни одного окна.

Ровные строчки букв сами собой сложились в слова и предложения, образовав связный, наполненный глубоким смыслом стихотворный текст.

Оракул гласил:

Гнев Олимпийца смягчить не в силах Афина Паллада,

Как ни склоняй она Зевса - мольбами иль хитрым советом.

Всё ж изреку тебе вновь адамантовой крепости слово:

Если даже поля меж скалою Кекропа высокой

И Киферона долиной святой добычею вражеской станут,

Лишь деревянные стены даёт Зевес Тритогенее

Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам.

Конных спокойно не жди ты полков или рати пехотной

Мощно от суши грядущей, но, тыл обращая,

Всё ж отступай: ведь время придёт, и померишься силой!

Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жён ты

погубишь

В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною

жатвы.

Не прошло и часа, как Фемистокл вновь появился в трапезной.

Полсотни пританов замерли, сидя за столами с яствами; наступила тишина. Все взоры устремились на вошедшего.

Фемистокл вышел на середину просторной комнаты.

- Я понял истинный смысл предсказания Аполлона. Феб[112] предлагает афинянам два пути к спасению. Первый самый лёгкий - бегство за моря и дали. Другой - самый достойный - сражаться и победить!

Пританы зашумели, многие из них вскочили со своих мест. Послышались голоса, что о сражении и тем более о победе над персами в оракуле нет ни слова. А вот о бегстве что в первом оракуле, что во втором сказано предельно ясно.

Фемистоклу с трудом удалось восстановить тишину.

Он поднял над головой табличку с текстом оракула и громко произнёс:

Лишь деревянные стены даёт Зевес Тритогенее

Несокрушимо стоять во спасенье тебе и потомкам.

- Ну и что из этого? - прозвучал чей-то голос. - Здесь говорится о деревянной стене Акрополя. Однако вершина Акрополя невелика, там не уместится всё население Афин. И значит, большинству людей всё равно придётся спасаться бегством.

Фемистокл обернулся на этот голос.

- Не о стене Акрополя говорится в предсказании, но о нашем флоте! - воскликнул он. - Наш флот и есть те самые «деревянные стены», которые будут несокрушимо стоять во спасенье афинян!

Вырывая табличку с оракулом друг у друга, пританы принялись спорить над смыслом текста, который уже не казался им столь несчастливым. Действительно, не может быть, чтобы Аполлон Пифийский совсем отвернулся от афинян, на деньги которых в недалёком прошлом был перестроен главный храм Дельфийского святилища. Большинство пританов стали склоняться к тому, чтобы принять толкование оракула, предложенное Фемистоклом.

Таким образом, совет Пятисот, можно сказать, был на его стороне.

Но были ещё архонты, стоявшие во главе государства.

- Я сам поговорю с архонтом-эпонимом, - сказал Фемистокл. - Сейчас же пойду к нему домой!

Чтобы Фемистокл предстал перед архонтом-эпонимом не с пустыми руками, один из пританов переписал текст оракула со священной таблички, которую нельзя было выносить из пританея, на одну из обычных табличек.

Архонтом-эпонимом на этот год афиняне избрали знатного гражданина Каллиада, сына Пифокрита.

Дом его находился через две улицы от пританея.

Каллиад только-только встал из-за стола после сытного обеда, когда слуга сообщил о приходе Фемистокла.

Хозяин встретил гостя с благодушием человека, привыкшего философски относиться к любым невзгодам и потрясениям. Каллиад был настроен на войну с персами, именно поэтому ему удалось стать архонтом-эпонимом.

Он выслушал Фемистокла с живейшим интересом, поскольку сам разделял настроение тех аристократов, которые на свои деньги построили боевые корабли, дабы не допустить персидский флот к берегам Аттики.

- Если твои доводы, Фемистокл, будут одобрены народным собранием, тогда Афины, конечно же, не выйдут из Коринфского союза, - сказал Каллиад. - Я велю завтра же объявить о созыве экклесии.

Перед выступлением в народном собрании Фемистокл тщательно подготовил свою речь. Теперь от его красноречия зависела не очередная победа над эвпатридами, не одобрение нового законопроекта, но участие афинян в войне с персидским царём. И в конечном итоге - само существование Афинского государства.

Речь Фемистокла произвела сильнейшее впечатление на его сограждан. Уже утратившие всякую надежду на спасение афиняне вновь воспрянули духом! Да, Фемистокл прав, афинский флот и есть те самые спасительные «деревянные стены»!

После Фемистокла выступали многие ораторы, одобрявшие его толкование оракула. Ярче всех выступили двое: Кимон, сын Мильтиада, и Ксантипп, сын Арифрона.

На стороне Кимона была громкая слава его отца, победившего персов при Марафоне. Ксантипп же возглавлял то крыло воинствующей афинской знати, которая выступала за отвоевание золотых приисков во Фракии и за захват проливов в Пропонтиде[113], через которые в Аттику везли из Скифии дешёвую пшеницу.

- Покуда персы не будут побеждены на море, Афины будут испытывать нехватку в хлебе, - заявил в конце своей речи Ксантипп.

Народное собрание постановило снарядить сто триер и послать их вместе с кораблями союзников в Эвбейский пролив. Главным навархом народ назначил Фемистокла, хотя он сам предлагал на эту должность Ксантиппа.

Зная о том, что общеэллинское войско в ближайшие дни должно преградить путь персам в Фермопильском проходе, Фемистокл рассчитывал на то, что его назначат стратегом сухопутного афинского войска. Однако спартанцы и коринфяне через своих послов предложили афинянам не посылать в Фермопилы свой отряд, а вместо этого выставить как можно больше кораблей.

Афинские власти пошли навстречу союзникам и решили отправить в Эвбейский пролив сто восемьдесят триер.

Поскольку времени на сборы было очень мало, афиняне успели снарядить только сто двадцать семь триер. Союзники выставили сто сорок четыре.

Шестьдесят керкирских триер так и не подошли. Сильные встречные ветры задержали их у южной оконечности Пелопоннеса.

Глава одиннадцатая. ЕВРИБИАД, СЫН ЕВРИКЛИДА

Морской поход к Эвбейскому проливу едва не сорвался из-за соперничества между афинянами и спартанцами. Афиняне справедливо полагали, что союзники предоставят им главенство на море, поскольку Афины выставили самое большое количество триер по сравнению с прочими городами Коринфского союза. Однако спартанцы не пожелали уступить командование над морскими силами, хотя Спарта снарядила всего десять триер. Спартанцы проявили упрямство ещё и потому, что в этом их поддерживали коринфяне, эгинцы и мегарцы.

На стороне афинян были халкидяне, эретрийцы и кеосцы.

Ксантипп, выступивший перед союзниками, обличал лакедемонян не только в чрезмерной гордыне, но и в том, что те ведут двойную игру.

- Спартанские власти вовсе не считают защиту Фермопил столь уж важным делом, иначе они отправили бы туда всё войско, а не жалкий отряд в триста воинов! - говорил Ксантипп в собрании союзников. - И защиту Эвбейского пролива в Лакедемоне не воспринимают как нечто важное. Только этим можно объяснить назначение верховным навархом спартанца Еврибиада, который совершенно не знаком с морским делом. Более того, Еврибиад относится с презрением к морякам и боится моря. Он совершенно непригоден для командования таким множеством кораблей! Еврибиад не способен править даже одним кораблём!

Пылкая речь Ксантиппа до предела накалила страсти. Правота его была очевидна. В Еврибиаде не было никакой морской хватки. Находясь на корабле, он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

С самого первого дня своего появления на флоте Еврибиад только и делал, что следовал советам Адиманта и Поликрита, предводителя эгинцев. Эти двое горой стояли за Еврибиада, ибо понимали, что лучшего наварха у лакедемонян всё равно нет. Главенство над флотом, по сути дела, оставалось за ними двоими.

Понимали это и афиняне, потому настаивали им смещении Еврибиада. Афиняне и их союзники утверждали, что верховным навархом должен стать Фемистокл либо Ксантипп.

Еврибиад же столь недалёк и косноязычен, что не мог и несколько фраз сказать в свою защиту.

Защищал его в собрании союзников Адимант. Он прекрасно знал, какие настроения царят среди пелопоннесцев, как им не хочется уходить далеко от Истма. На этом хитрец Адимант и построил свою речь, заявляя, что исход войны всё равно будет решён на суше, а не на море. Если Фермопилы не будут удержаны, тогда у эллинов останется последний рубеж, чтобы остановить нашествие варваров. И рубеж этот - Истм.

- Фемистоклу нужна победа на море, чтобы доказать своим согражданам, как он был прозорлив, построив большой флот, - говорил Адимант. - Победа на море, несомненно, возвысит афинян над прочими союзниками. Вот почему так рвётся в сражение и Ксантипп. Честолюбие туманит им голову! Они даже не задумываются о том, что флот Ксеркса в не сколько раз больше нашего флота. Персы могут себе позволить проиграть две или три битвы на море, их морские силы не утратят своей мощи. А для нас даже; одно поражение станет катастрофой!

Дабы разрядить обстановку, слово взял Фемистокл.

Он начал с того, что, покуда они тут спорят о главенстве, персы наверняка уже подошли к Фермопилам, где стоит небольшое эллинское войско во главе с царём Леонидом без всякого прикрытия с моря.

- Афиняне уступают главенство над флотом Спарте, дабы Адимант и ему подобные не попрекали меня и Ксантиппа чрезмерным честолюбием, - сказал Фемистокл. - Пусть Еврибиад проявит себя и окажет помощь царю Леониду, который, несомненно, эту помощь ждёт.

В войске Леонида помимо трёхсот спартанцев были также отряды из других городов Пелопоннеса, в том числе из Коринфа.

Союзники оценили благородство Фемистокла и стали торопить Еврибиада с отплытием флота к северной оконечности Эвбеи.

Эта часть называлась Гистиеотидой, поскольку там находился город Гистиея.

Побережье Гистиеотиды, густо покрытое лесом, и гористый берег полуострова Магнесия образовывали Эвбейский пролив, ведущий к Фермопилам и во внутренние воды Эллады. Полуостров Магнесия являлся частью Фессалии, это был гористый и довольно неприветливый край. Эллинский флот встал на якорь у мыса Артемисий, что на северном побережье Эвбеи. Отсюда в любую погоду был прекрасно виден остров Скиаф, лежавший у входа в пролив. Чтобы попасть в Эвбейский пролив, персидскому флоту неминуемо пришлось бы огибать остров Скиаф либо со стороны фессалийского берега, либо со стороны Эвбеи.

На этом и строился замысел греческих навархов, которые собирались навязать персам морское сражение в тот момент, когда головной отряд персидских кораблей, минуя Скиаф, окажется перед мысом Артемисий. В узком проливе персы не могли задействовать в битве большое число кораблей. К тому же эллины намеревались заманить персидских моряков, не знающих здешних вод и течений, к подводным скалам и рифам.

Чтобы вовремя узнать о приближении вражеского флота, Еврибиад, по совету Адиманта, отирании к Скиафу три сторожевых корабля. Один корабли был из города Трезена, другой - с Эгины, третий из Афин.

Сторожевой корабль афинян назывался «Гнафена». Его владельцем был мебельщик Филокл, жене которого Фемистокл в своё время помог обрести афинское гражданство. Триера, построенная Филоклом, была очень быстроходна. Вдобавок на ней были опытные гребцы и матросы, которых набирал брат Филокла, с юных лет ходивший кормчим на торговых судах.

К Фермопилам была отправлена афинская пентеконтера[114], чтобы в случае бедственного положения царь Леонид мог вызвать на помощь эллинский флот. Командиром пентеконтеры был Аброник, сын Лисикла.

Фемистокл, полагавший, что самым заносчивым из лакедемонян является царь Леотихид, изменил своё мнение после общения с Еврибиадом, сыном Евриклида. Если высокое самомнение Леотихида было результатом его привилегированного воспитания, какое получали в Спарте сыновья из царских родов, то Еврибиад ставил себя выше всех прочих эллинов только потому, что он - гражданин Спарты. Бесцеремонность, с какой спартанцы держали себя перед своими пелопоннесскими союзниками, сквозила во всех поступках Еврибиада.

Афинян и эвбейцев возмущали тиранические замашки спартанца, который повсюду ходил с палкой и самолично наказывал ею всякого провинившегося, будь то простой воин или военачальник. При случае Еврибиад без раздумий пускал в ход и свои крепкие кулаки. Он был необычайно ловок и силен, как и прочие граждане Лакедемона, прошедшие суровую школу агоге[115].

Спартанцы, находившиеся в небольшой свите Еврибиада, все как один носили длинные волосы, не завивали бороды и брили усы. Носить усы считалось в Лакедемоне варварским обычаем. В свиту Еврибиада входили зрелые немногословные мужи. Рядом с ними тридцатипятилетний Еврибиад казался юнцом.

Фемистокл, пожелавший узнать, почему спартанские власти доверили главенство над эллинским флотом такому молодому военачальнику, был поставлен в известность, что Еврибиад покрыл себя беспримерной отвагой во многих битвах. Отец его, павший в сражении, был не менее храбрым воином, а дед помимо храбрости на полях сражений прославился ещё и победами на Олимпийских играх.

В Лакедемоне воинская отвага являлась главным мерилом для всякого мужчины. По мнению спартанских эфоров, Еврибиад вполне заслужил честь командовать эллинским флотом, а то, что он не разбирался в тонкостях войны на море, их мало заботило. Спартанцы отводили флоту второстепенную роль в войне с Ксерксом и не скрывали этого.

Дальнейшие события показали всю неспособность Еврибиада к руководству.

Около полудня к Скиафу были отправлены три сторожевых корабля. Вечером этого же дня дозорные на Эвбее, расположившиеся на прибрежных высотах, заметили сигналы в виде огней на Скиафе. Греческие сигнальщики сообщали о захвате персами трёх эллинских сторожевых судов. Также сообщалось, что передовой отряд вражеских кораблей вошёл в пролив между Скиафом и фессалийским берегом.

Когда это стало известно Еврибиаду, то он немедленно собрал военачальников на военный совет. На совете прозвучал приказ: поднимать якоря и всему флоту, кроме грузовых судов, двигаться навстречу варварам.

Большинство союзников выслушали распоряжение Еврибиада без каких-либо возражений.

Однако Фемистокл позволил себе не согласиться.

- Надвигается ночь, - сказал он. - Покуда наш флот доберётся до Скиафа, совсем стемнеет. В темноте мы не сможем разобрать, где свои, где чужие. Глупо затевать сражение в таких условиях.

- По-твоему, нужно дать возможность персидскому флоту войти в пролив и расположиться на ночлег на фессалийском берегу? - рассердился Еврибиад.

Приученный действовать стремительно и храбро, он не считал сгущавшиеся сумерки препятствием для сражения.

- Если мы атакуем немедленно, то сумеем разбить головной отряд персидских кораблей ещё до наступления полной темноты.

- Даже если нам удастся разбить персов до наступления ночи, это не спасёт наш флот от другого более опасного врага - надвигающегося шторма, - заметил Фемистокл. - Об этом явственно говорит сменившийся ветер.

Афинянина поддержал один из эвбейских военачальников.

- В этих краях всегда так: если задул Борей[116], значит, жди шторма!

Еврибиад может и продолжал бы настаивать на своём, если бы его верные сторонники Адимант и Поликрит не согласились с Фемистоклом. Оба заявили, что надвигающаяся непогода наверняка принесёт сильнейший ураган, поэтому эллинскому флоту лучше вообще уйти от мыса Артемисий, пока не поздно.

- У Артемисия нет укромных бухт, а береговая полоса сплошь покрыта скалами, - молвил Адимант. - Ураган разобьёт наши корабли об эти скалы.

- Надо уходить отсюда, - согласился Поликрит. - Борей шутить не любит!

- Уходить? - Еврибиад слегка растерялся. - Но куда?

- За мыс Кеней, - без раздумий ответил Поликрит, - а ещё лучше к Еврипу. Там-то нашему флоту никакие ветры не страшны.

Еврипом назывался пролив между Аттикой и Эвбеей. Вернее, самая узкая его часть возле города Халкиды, что на эвбейском берегу.

Адимант без колебаний согласился с Поликритом. Поддержал его и Фемистокл.

Еврибиад скрепя сердце отдал приказ: флоту сниматься с якоря и спешно двигаться на вёслах на запад, чтобы к полуночи успеть обогнуть мыс Кеней.

Впереди должны были плыть триеры из Халкиды, кормчие на которых прекрасно знали здешние воды и даже в темноте могли отыскать безопасный путь.

Едва эллинский флот укрылся в заливе с южной стороны мыса Кеней, как ночное небо засверкало сполохами надвигающейся грозы. По лесистым вершинам гор пронёсся ураган, ломая деревья. Затем хлынул ливень. По морю к северу от мыса Кеней катились огромные валы и с рёвом обрушивались на берег.

В проливе между Аттикой и Эвбеей волнение было не сильное, поскольку длинный гористый мыс Кеней принял на себя порывы северного ветра. В заливе, где стоял эллинский флот, море и вовсе было спокойно.

Фемистокл, посмеиваясь, говорил Адиманту и Поликриту:

- Это я призвал на помощь Борея, принеся ему жертву. Он давний и неизменный союзник афинян, ведь его супругой была аттическая женщина Орифия. Недаром Борея называют зятем афинян.

Буря бушевала три дня.

Когда наступило затишье, эллинский флот метнулся к мысу Артемисий.

Греческие сигнальщики на Скиафе подавали спотовые знаки при помощи начищенных до блеска бронзовых щитов. Они извещали эллинов у Артём и сия о том, что множество персидских кораблей рас по ложились вдоль фессалийского берега от мыса Сепиада до города Касфанея. Часть кораблей вытащена пи берег, часть стоит на якоре в шахматном порядке носами к морю. Вражеские корабли продолжают прибывать небольшими отрядами.

- Ничего не понимаю! - недоумевал Адимант. - Как могло у персов уцелеть так много кораблей после столь сильного урагана! Ведь на побережье Магнесии нет укромных стоянок даже для маленького флота. А наши сигнальщики на Скиафе насчитали около шестисот судов!

- Значит, большая часть персидского флота пережидала непогоду в Фермейском заливе, - сделал предположение Фемистокл. - Иного объяснения я просто не нахожу.

Фермейский залив у берегов Македонии был местом сбора всего флота Ксеркса перед решающим броском к берегам Эллады.

Правота Фемистокла вскоре подтвердилась самым неожиданным образом.

Случилось так, что пятнадцать персидских кораблей вышли к Скиафу значительно позже прочих. Свет заходящего солнца мешал азиатам смотреть на запад. Они не увидели стоянок своего флота, скрытых за мысом Сепиада, зато отлично разглядели греческие корабли, озарённые лучами низкого солнца на юго-западе. Варвары приняли их за своих и повернули триеры к мысу Артемисий. Когда командиры персидских триер осознали свою ошибку, было уже поздно. Эллинские корабли взяли неприятелей в плотное кольцо и принудили сдаться в плен.

Начальником варварских кораблей был Сандок, сын Фамасия, правитель Кимы в Эолиде[117]. При Дарии Сандок был одним из царских судей, при Ксерксе стал начальником флота.

На одном из кораблей оказался Аридолис, тиран города Алабанды в Карии[118], на другом - Пенфил, сын Демоноя, полководец пафосцев. Он был начальником двенадцати кораблей, выставленных кипрским городом Пафосом. Одиннадцать из них Пенфил потерял во время бури у мыса Сепиада, приплыв с последним уцелевшим кораблём к Артемисию.

От знатных пленников греческие навархи узнали, что во время той бури у персов погибло около четырёхсот кораблей. Весь берег у мыса Сепиады усеян обломками судов. Такая же картина наблюдалась севернее Сепиады на побережье Пелиона. Местные жители собрали множество золотых и серебряных предметов, выброшенных волнами на берег, некоторые находили целые ящики с монетами.

Выведав у пленников все, что нужно, Еврибиад их отослал в Коринф.

С рассветом следующего дня эллины готовились к сражению, но персидские навархи почему-то медлили с нападением, несмотря на своё полное превосходство по числу кораблей. Несколько раз лёгкие дозорные суда варваров подплывали к стоянке греческого флота, держась на безопасном расстоянии.

Неожиданно к Еврибиаду привели перебежчика, который переплыл Эвбейский пролив, сбежав от персов.

- Я знаю тебя, - приглядевшись к перебежчику, сказал Еврибиад. - Ты - Скиллий. Родина твоя - Сикион. О тебе говорят, что ты лучший пловец из всех эллинов. Что тебе нужно?

- Я хочу сражаться с персами, - ответил Скиллий. - Я был у своих друзей в Фессалии, когда туда пришли персы. Мне пришлось прикинуться их другом, чтобы без помех добраться до Эвбейского пролива. И вот я здесь.

Еврибиад взирал на Скиллия с изумлением, ведь тот проплыл расстояние в восемьдесят стадий!

От Скиллия эллины узнали, что двести персидских триер двигаются вдоль восточного берега Эвбеи с намерением выйти к Еврипу, обогнув остров.

- Вот почему персидские навархи не нападают на нас, - молвил Адимант на военном совете. - Они ждут, когда эти двести триер перекроют нам единственный путь к отступлению. Хитро задумано, ничего не скажешь!

- Что будем делать? - спросил Еврибиад.

- Нужно спешить к Еврипу, чтобы оказаться там раньше персов, - предложил Адимант. - Главное теперь - это уничтожить идущие к нам в тыл вражеские корабли, иначе наш флот окажется в ловушке.

- Думаю, персидские навархи сразу разгадают этот манёвр, едва наш флот устремится к мысу Кеней, - сказал Фемистокл. - Персы наверняка преградят ему путь. Наши корабли либо окажутся в полном окружении, либо их прижмут к скалистому берегу. При таком раскладе немногие наши триеры смогут прорваться к Еврипу.

Адимант хмуро промолчал, сознавая правоту Фемистокла.

- Что будем делать?- повторил Еврибиад.

- Надо напасть на персидские корабли, стоящие у мыса Сепиада, - решительно произнёс Фемистокл. - Именно этого варвары ожидают от нас меньше всего. Стоянки персидского флота растянуты на много стадий вдоль фессалийского берега. Персы вряд ли успеют быстро собрать все свои корабли в мощный кулак. По крайней мере, в начале битвы у нас будет полное превосходство, и мы сможем нанести врагу ощутимый урон.

Поскольку прочие военачальники молчали, Еврибиад объявил:

- Решено. Идём на врага!

Снявшись с якоря, эллинский флот вышел в море и, построившись ромбом, на вёслах двинулся к противоположному берегу Эвбейского пролива. Эллинские навархи держали курс на мыс Сепиада, возле которого виднелся целый лес из корабельных мачт. Там, помимо боевых кораблей, находилось множество грузовых судов с провизией для персидского войска.

Ещё на военном совете Фемистокл сказал Еврибиаду, что с уничтожением грузовых персидских кораблей в войске Ксеркса в самом скором времени начнётся голод. Ведь доставлять продовольствие со складов во Фракии для столь многочисленного воинства возможно только морским путём.

Сначала навстречу эллинам вышли лёгкие персидские суда, но они держались в отдалении, не решаясь атаковать грозный строй греческих триер. Постепенно море вокруг эллинского флота покрылось множеством тяжёлых боевых кораблей варваров, которые, снимаясь с многочисленных стоянок у фессалийского берега, спешили окружить противника.

До Сепиады было уже совсем недалеко, когда греческие триеры замедлили ход, а потом и вовсе остановились. Враги окружили эллинов со всех сторон. Было очевидно, что у персов кораблей в три раза больше.

С корабля Еврибиада прозвучал сигнал трубы.

Греческие триеры развернулись носами к врагу, а кормами сблизились так, чтобы образовался круг.

По второму сигналу трубы эллины атаковали вражеские корабли.

Персы, понадеявшись на лёгкую победу, очутились в невыгодном положении: их суда подплыли к греческим слишком близко и не могли воспользоваться своей высокой манёвренностью. К тому же из- за своей многочисленности персидские корабли только мешали друг другу.

Эллины навязали персам свои условия боя.

Греческие триеры атаковали вражеские суда парами. Передняя триера, проходя вплотную возле борта противника, ломала ему весла, затем совершала резкий поворот за кормой повреждённого персидского корабля. В то время как передняя триера оказывалась борт о борт с другим персидским кораблём, повторяя свой манёвр, идущая за ней следом триера таранила или брала на абордаж первый повреждённый вражеский корабль.

Над взбаламученной вёслами морской гладью, перекрывая треск и грохот сталкивающихся судов, громогласно звучал персидский боевой клич. Выкрики эллинов были почти не слышны, зато то и дело ревели их боевые трубы. Этими сигналами греческие навархи давали друг другу знать о том, как развивается атака в центре и на флангах, где требуется помощь, а где сопутствует полнейший успех.

В начале сражения из-за сутолоки и неразберихи, царивших среди персидских кораблей, превосходство эллинов было настолько подавляющим, что во многих местах их враги и не думали сражаться, ища спасения в бегстве.

Около сорока персидских кораблей, получивших серьёзные повреждения, не смогли уйти и были потоплены. Тридцать кораблей были взяты на абордаж. В том числе был захвачен корабль наварха Филаона, брата Торга, царя киприотов, человека влиятельного в персидском флоте. Первым из эллинов овладел вражеским кораблём афинянин Ликомед, сын Эсхрея, триера которого далеко вырвалась вперёд. Вторым захватившим вражеский корабль был предводитель эгинцев Поликрит, сын Криоса. Оба получили впоследствии награду за доблесть.

Наступившая ночь прекратила битву.

Эллины отплыли назад к Артемисию, а персы - к Афетам, самой большой бухте на фессалийском берегу.

У союзников было повреждено около пятидесяти триер, а потоплено одиннадцать. В этой морской битве на сторону эллинов перешёл Антидор из Лемноса со своим кораблём. За это ему впоследствии дали афинское гражданство и участок земли на острове Саламин.

Глава двенадцатая. БИТВА ПРИ АРТЕМИСИИ

С наступлением темноты разразился сильнейший ливень. С гор доносились глухие раскаты грома. Эллинский флот только-только успел укрыться за мысом Артемисий, как на море разыгралась непогода.

Ветер гнал волны по Эвбейскому проливу в сторону Афет. Сильное течение прибивало к носам персидских кораблей мёртвые тела и обломки судов. Персы ещё не пришли в себя после трудной битвы, как на них с неба обрушились бурные потоки воды, а с моря на их корабли накатывались штормовые валы.

С восходом солнца шторм прекратился.

И персы, и эллины занялись починкой своих кораблей.

В конце дня к эллинам подошло подкрепление - пятьдесят три аттических корабля. Командовал ими Клиний, сын Алкивиада, который построил одну триеру на свои личные деньги.

Клиний сообщил эллинам радостную весть. Ночная буря настигла двести персидских кораблей, посланных в обход, у южной оконечности острова Эвбея возле скалистых утёсов. Гонимые по воле ветра, суда выбросило на прибрежные скалы.

- Ни один из персидских кораблей не спасся, - сказал Клиний. - Множество обломков плавает в проливе между Аттикой и Эвбеей.

Эллинские военачальники принесли щедрые жертвы Посейдону. Никто из них не сомневался, что повелитель морей желает им победы и прилагает к этому свои усилия.

Теперь, когда исчезла угроза окружения, эллины были полны решимости вновь попытать счастья в битве с варварами.

Но не менее решительно были настроены и персы. Их навархи досадовали на то, что маленький эллинский флот нанёс им столь сильный урон. Страшась гнева Ксеркса, персидские флотоводцы, едва наступил новый день, вышли в море. О гибели своих кораблей, отправленных вокруг Эвбеи, они ещё не знали.

Персидский флот в боевом порядке двинулся к побережью Эвбеи.

Эллинские триеры выстроились перед Артемисием.

Приблизившись, персы стали растягивать строй своих кораблей в виде полумесяца, чтобы охватить врага с трёх сторон и лишить его манёвренности.

Эллины разгадали этот манёвр и первыми ринулись в битву в надежде прорвать фронт в центре. Персы держались стойко и не отступали, считая позором для себя бежать от немногочисленных вражеских кораблей. Даже когда эллинам удалось расколоть боевой строй, перелома в сражении не наступило. У персов храбрее всех сражались киликийцы и египтяне. Первые на своих лёгких быстроходных судах повредили и потопили немало триер. Вторые мужественно сдержали натиск афинян, так и не позволив им развить первоначальный успех.

Сражение продолжалось до темноты. Ни эллины, ни персы не смогли добиться безусловной победы. Флоты вернулись каждый на свою стоянку.

Персы потеряли около шестидесяти кораблей.

Эллины недосчитались тридцати триер, и ещё восемьдесят были повреждены. У них в этот день особенно отличились афиняне, в том числе Клиний, сын Алкивиада.

Ночь прошла в подготовке к новому сражению.

Фемистокл и Ксантипп настаивали на нападении с первыми лучами солнца на стоянку киликийских кораблей. Еврибиад, видевший киликийцев в битве, был с этим согласен.

Однако на рассвете к Артемисию подошла пентеконтера с печальным известием из Фермопил.

Афинянин Аброник рассказал о том, что благодаря измене персы обошли войско Леонида с тыла. Царь приказал эллинским отрядам отступать, а сам остался в Фермопильском проходе, чтобы задержать варваров, насколько будет возможно.

- С Леонидом остались кроме спартанцев семьсот феспийцев и четыреста фиванцев, - промолвил Аброник и замолк, опустив глаза.

- Неужели никто не спасся? - взволнованно спросил Еврибиад.

- Не знаю, - ответил Аброник, не поднимая глаз. - Когда мой корабль уходил от Фермопил, то все феспийцы к тому времени уже пали в битве. А спартанцы и фиванцы сражались с варварами в полном окружении.

Это известие повергло военачальников в смятение. Зазвучали голоса, мол, теперь эллинскому флоту нет смысла стоять у Артемисия, поскольку персы захватили Фермопилы.

- Нужно уходить к Истму, - сказал Адимант, переглянувшись с Поликритом.

- Причём немедленно!- кивнул Поликрит. - Если персы навяжут нам ещё одно сражение, неизвестно, чем оно может для нас закончиться.

- Да, - закивал кудрявой головой военачальник мегарцев Эоситей, - нужно уходить. У нас слишком много повреждённых кораблей.

Ксантипп и Клиний стали возражать, говоря, что у персов потери ещё больше.

- Если действовать решительно и быстро, то мы вполне сможем победить! - настаивал Клиний.

Ему, подоспевшему к Артемисию позже других, не терпелось ринуться в битву.

Еврибиад, который ещё час назад был заодно с Ксантиппом, вдруг утратил всякую решимость. Ни Ксантипп, ни Фемистокл так и не смогли убедить его напасть на стоянку киликийцев. По флоту был объявлен приказ: готовиться к отступлению в Саронический залив.

Военачальники эвбейцев пришли в шатёр к Еврибиаду и стали уговаривать его не уводить флот от Артемисия столь поспешно. Эвбейцы просили дать им время увезти свои семьи в безопасное место. Но Еврибиад был непреклонен.

Тогда эвбейцы поспешили к Фемистоклу, уповая на его изворотливость и ораторский дар.

Фемистокл принял эвбейских военачальников с доброжелательностью и пониманием. Он тут же стал собираться, чтобы идти в шатёр к Еврибиаду. Высказав Фемистоклу слова благодарности, эвбеяне гурьбой покинули его шатёр. Лишь Клеад, военачальник халкидян, остался.

Он вынул из-под полы плаща небольшой ларец и с таинственным видом поставил его на землю.

- Что это?- спросил Фемистокл.

- Деньги, - негромко ответил Клеад, - тридцать талантов в серебряной монете. Мы хотели вручить это Еврибиаду, но не решились.

- Почему?

- Еврибиад набросился на нас с руганью, - пробормотал Клеад. - Мы оробели. Я подумал: стоит нам заикнуться о деньгах, и Еврибиад, чего доброго, отколотит нас палкой. Ведь все лакедемоняне бессребреники.

- Ошибаешься, друг мой, - усмехнулся Фемистокл. - Мамона[119] владеет душами многих лакедемонян. И Еврибиад, я думаю, не исключение. От столь крупной взятки он вряд ли откажется.

Когда Клеад ушёл, Фемистокл позвал Сикинна, который повсюду был с ним, и велел отсчитать от принесённых денег пять талантов.

- Я иду к Еврибиаду, - промолвил Фемистокл, - а ты придёшь туда же чуть позже и принесёшь с собой пять талантов.

- Стража не пропустит меня, - заметил Сикинн.

- Не беспокойся. - Фемистокл похлопал слугу по плечу. - Я встречу тебя.

Еврибиад поначалу был очень холоден с гостем, сразу дав ему понять, что менять своё решение он не намерен. Фемистокл сделал вид, что желает поговорить по поводу тех афинских триер, которые из-за сильных повреждений не смогут сегодня выйти в море.

- И у мегарцев есть триеры в крайне плачевном состоянии, - сказал Фемистокл как бы между прочим. - Есть такие корабли и у эгинцев, и у сикионян…

- Я дал время до полудня на починку кораблей, - сердито проговорил Еврибиад.

- Боюсь, этого времени будет мало, - печально вздохнул Фемистокл. - У некоторых триер слишком серьёзные повреждения.

- Значит, эти триеры придётся здесь оставить, - бросил Еврибиад.

Спартанец сидел на стуле и точил бруском короткий меч. Сидевший у стола Фемистокл разжал кулак и высыпал перед собой несколько серебряных монет.

Еврибиад прекратил своё занятие и поднял голову.

- Зачем ты принёс эти деньги, Фемистокл? - спросил он.

- Это не деньги, Еврибиад, - с грустью произнёс Фемистокл. - Это слезы по царю Леониду, павшему у Фермопил, но исполнившему свой долг до конца.

Еврибиад вложил меч в ножны и шагнул к столу:

- Что ты хочешь этим сказать?

- Я сейчас уйду, а ты, глядя на эти монеты, помни: вот цена твоему воинскому долгу, проявленному здесь, у Артемисия. - Фемистокл поднялся из-за стола. - Очень низкая цена, согласись. Но ещё не всё потеряно, друг мой. Эта цена может возрасти до пяти талантов, если…

- Не продолжай, - прервал Еврибиад. - Я понял. Где эти пять талантов?

Фемистокл удалился из шатра, но вскоре вернулся и положил на стол два кожаных мешочка. Чтобы произвести впечатление на Еврибиада, Фемистокл развязал один из мешочков и со звоном высыпал его содержимое на стол.

У спартанца забегали глаза при виде груды серебра.

- Это не взятка, заметь, - промолвил Фемистокл. - Это цена твоей доблести, которую ты должен проявить ещё раз в сражении с персами. Ты же спартанец, Еврибиад. Неужели ты не хочешь отомстить варварам за смерть царя Леонида!

- Я отомщу варварам сегодня же! - решительно проговорил Еврибиад, ссыпая серебро обратно в мешок. - Ты прав, Фемистокл. Воинский долг нужно исполнять до конца! Скажи глашатаю, что я собираю военачальников на совет.

Фемистокл поклонился и, не скрывая радости на лице, вышел из шатра.

Перед началом военного совета он встретился с Адимантом, придя к нему в шатёр, когда глашатай объехал стан, оповещая военачальников, что их ожидает Еврибиад.

- Не понимаю, что это ему взбрело в голову опять созывать военный совет, - ворчал Адимант. - Кажется, всё уже решено. А ты как думаешь?

Фемистокл пожал плечами:

- Еврибиаду виднее. Значит, он полагает, что принятое решение не совсем верное.

- Что за чушь! - поморщился Адимант. - Уж не твои ли это козни, Фемистокл? И зачем ты пришёл ко мне?

- Я слышал, ты недавно сильно проигрался в каста, - сказал Фемистокл. - Вот, хочу ссудить тебя деньгами, чтобы долг не висел тяжким бременем.

- И сколько ты хочешь мне дать? - усмехнулся Адимант. - Мину или две? Если честно, мой долг тянет на три мины.

- Я дам тебе три таланта, - ответил Фемистокл. - Причём дам не в долг, а в дар.

У Адиманта округлились глаза от изумления.

- Ты хочешь подкупить меня! - воскликнул он. - Вот в чём дело! Вот зачем ты пришёл ко мне! Хочешь, чтобы я на совете плясал под твою флейту. Так?

- К чему эти обидные намёки, Адимант? - вздохнул Фемистокл. - Ты же знаешь, как упрям Еврибиад и как он меня недолюбливает. Всё равно он сделает по-своему. Но если бы ты поддержал меня сегодня, тогда, быть может, и Еврибиад проявил уступчивость. Неужели тебе совсем не нужны три таланта серебром?

Адимант недолго колебался. Серебро к нему в шатёр принёс Сикинн.

На совете Адимант высказался за немедленное нападение на стоянку киликийцев. Он поступил так, дабы показать Фемистоклу, что выполняет тайный уговор. Однако Адимант никак не ожидал, что Еврибиад поддержит его и прикажет не мешкая спускать корабли на воду: на ночь почти половина триер была вытащена на сушу.

Афинские навархи и эвбеяне с бурным восторгом выслушали приказ. Эгинцы и пелопоннесцы пребывали в недоумении, но оспаривать сказанное Еврибиадом не осмелились.

С утра над Эвбейским проливом висела лёгкая туманная дымка.

Эллинский флот, скрытый этой дымкой, незаметно подобрался к стоянке киликийских кораблей, расположенной между Афетами и мысом Сепиада. Эллины обрушились на вражеские триеры, которые стояли вдоль низкого берега в два ряда носами к морю. Большая часть киликиян находилась на берегу, поэтому эллины безнаказанно принялись топить и захватывать вражеские корабли. Было потоплено семнадцать судов и захвачено двадцать.

С соседних стоянок на помощь киликийцам устремились финикийские и египетские корабли. Сигналы тревоги прокатились по всему фессалийскому берегу к бухтам, где стояли кипрские и карийские суда, к ионийским кораблям у мыса Сепиада.

Однако до большого сражения дело не дошло.

Эллинский флот стремительно растворился в туманной дымке, отступив к побережью Эвбеи.

Флотоводцы персов были уверены, что после столь удачной вылазки эллины непременно отважатся на большое сражение. Поэтому в последующие два дня на всех стоянках полным ходом шла подготовка кораблей к битве. Персы были полны решимости уничтожить греческие триеры либо заблокировать их у мыса Артемисий. Гибель двухсот кораблей, отправленных к Еврипу в обход Эвбеи, стала для них тяжким ударом.

Каково же было изумление персидских навархов, когда посланные разведчики вернулись с сообщением, что весь эллинский флот ушёл от Артемисия.

Снявшись с якоря, персидские корабли двинулись к Артемисию и подошли туда ранним утром. В этом месте персидский флот находился до полудня, а затем двинулся вдоль северного берега Эвбеи к мысу Кеней.

Возле Артемисия и дальше по побережью Эвбеи, там, где была пресная вода, персы увидели огромные надписи на камнях.

Текст везде был один и тот же: «Ионяне! Вы поступаете несправедливо, идя войной на своих предков и помогая варварам поработить Элладу. Переходите скорее на нашу сторону! Если это невозможно, то, по крайней мере, хоть сами не сражайтесь против нас и уговорите карийцев поступить так же. А если не сможете сделать ни того ни другого, если вы скованы слишком тяжёлой цепью принуждения, то сражайтесь, как трусы, когда дело дойдёт до битвы. Не забывайте никогда, что вы произошли от афинян и что из-за вас первоначально пошла у нас вражда с персидским царём».

Надписи были сделаны по предложению Фемистокла.

Он сделал это с двойным умыслом: либо ионяне изменят персам и перейдут к эллинам, либо варвары возьмут ионян под подозрение и не позволят им участвовать в морских битвах.

Глава тринадцатая. СВЯЩЕННАЯ ЗМЕЯ

Отступив в Саронический залив, эллинский флот разделился на два отряда. Афинские корабли бросили якорь в аттической гавани Фалер, а все прочие триеры ушли в трезенскую гавань Погон. В Погоне был объявлен общий сбор всех эллинских морских сил, поскольку предстояло дать персам решительное сражение.

Одновременно города Коринфского союза стягивали сухопутные войска к Истмийскому перешейку, где было возобновлено строительство гигантской стены, некоего последнего рубежа, возле которого спартанцы и их союзники намеревались остановить полчища Ксеркса.

Афиняне не только не одобряли замысел лакедемонян об укреплении Истма, но и резко высказывались против этого. Получалось, что их город, вместе с Феспиями и Платеями, должен стать добычей варваров, которые уже прошли Фермопилы и теперь разоряют земли фокейцев и опунтских локров. Афиняне настаивали на том, что эллинам нужно встретить персов на беотийской равнине либо у горной гряды Киферон. В этом афинян поддерживали мегарцы, город которых лежал на Истмийском перешейке, но гораздо севернее возводимой близ Коринфа гигантской стены.

Греческие отряды, отступившие от Фермопил, стояли лагерем под Коринфом в ожидании, когда подойдут войска Спарты и прочих городов Пелопоннеса. Пока только Сикион, Эпидавр и Флиунт, не считая коринфян, отправили к Истму всех своих граждан, способных держать оружие. Задержка ещё заключалась в том, что в Олимпии продолжались общеэллинские состязания, на которые съехалось множество народа со всего Пелопоннеса и городов Срединной Эллады.

В Афинах в тот день, когда к Фалеру причалили аттические триеры, тоже справляли праздник Диполии в честь Зевса Градодержца. Моряков и воинов, пришедших в город из гавани, встречали толпы нарядно одетых женщин и детей. Праздничные шествия возглавляли жрецы и городские магистраты.

Фемистокл по этому поводу хмуро заметил своим друзьям:

- Можно подумать, что враг уже разбит и всякая опасность миновала. В Олимпии идут состязания. В Спарте проходят торжества в честь Аполлона Карнейского. В Афинах чествуют Зевса Градодержца. Люди радуются, не ведая того, что самое страшное ещё впереди!

Уже на другой день пророчества Фемистокла стали сбываться. Сначала прибыли послы из Коринфа, которые поведали архонтам и пританам о постановлении синедриона: вывезти на кораблях всё население Афин в безопасное место. Потом стали поступать слухи с Эвбеи вместе с беженцами оттуда. Персы безжалостно сжигают города и деревни на Эвбее, убивают мужчин и насилуют женщин: так они мстят за свои несчастья на море.

Из Фокиды пришёл слух о разорении персами святилища в Абах, о гибели в пламени пожаров многих городов и селений.

Персидское войско двигалось по трём направлениям. Одна колонна во главе с самим Ксерксом самой удобной дорогой продвигалась к Фивам. Другая во главе с полководцем Мардонием стремилась выйти по горным дорогам к приморской Крисейской долине, куда бежало множество разного люда из Беотии и Фокиды. Третья колонна шла к Дельфам.

Все дороги из Беотии в Аттику и Пелопоннес были заполнены толпами людей, спасавшимися от гнева персидского царя.

Афинские власти заседали почти непрерывно, не зная, что решить и какому совету последовать. Отдавать Афины на поругание врагу никому не хотелось. Однако было очевидно, что своими силами афинянам не продержаться. Спасаться бегством? Но хватит ли времени и, главное, кораблей, чтобы вывезти из Аттики свыше ста тысяч человек! А ведь ещё нужно подумать о стадах скота, о храмовой утвари, о государственных архивах и сокровищах…

Архонты и пританы вспомнили про дельфийские предсказания, принялись вновь перечитывать священные таблички и спорить над их содержанием.

Дни шли за днями. Афиняне пребывали в постоянном беспокойстве от безрадостных слухов и от той неопределённости, какая царила вокруг. К Фалеру уже подошли триеры и грузовые суда из трезенской гавани, чтобы начать перевозку людей на остров Эгину и в Пелопоннес, кто куда пожелает, но везти было некого. Афинские власти проводили время в спорах, то принимая какое-то решение, то отменяя его; никто не хотел брать на себя ответственность в столь важном деле, ибо большинство жителей не желали покидать родные очаги и могилы предков.

Тогда за дело взялся Фемистокл, видя, что безволие властей вот-вот приведёт Афинское государство к краю пропасти.

Встретившись с архонтом-эпонимом Каллиадом, Фемистокл без особого труда сумел убедить его в том, что основную массу афинян разумнее переправить на остров Саламин, лежащий у самого побережья Аттики.

Каллиад привёл Фемистокла в коллегию архонтов, чтобы те послушали его доводы относительно оракула, упоминавшего Саламин.

Строки гласили:

Конных спокойно не жди ты полков или рати пехотной

Мощно от суши грядущей, но, тыл обращая,

Всё ж отступай: ведь время придёт, и померишься

силой!

Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жён

ты погубишь В пору ль посева Деметры даров, порою ли знойною

жатвы.

Доказывая свою правоту, Фемистокл говорил так:

- Если бы упомянутый стих действительно относился к афинянам, то Аполлон, как мне кажется, сказал бы вместо «божественный Саламин», к примеру, «несчастный Саламин», если жителям его суждено погибнуть в борьбе за остров. Я считаю, если изречение бога понять правильно, то его следует относить скорее к врагам, а не к афинянам.

Но, даже согласившись с Фемистоклом, архонты по-прежнему пребывали в затруднении. Они понимали, что даже приказом властей вряд ли удастся заставить афинян бросить дома и имущество, оставив отечество на поругание.

- Я знаю, многие из афинян полагают, что если они не покинут Аттику, то спартанцы и коринфяне волей-неволей придут к ним на помощь, - сказал Каллиад, беседуя наедине с Фемистоклом. - Но мыто с тобой понимаем, что пелопоннесцы не станут рисковать своим войском ради Афин. Все, на что способны наши союзники, - это помочь нам с кораблями для переправы семей воинов.

Фемистокл хмуро кивал, молча соглашаясь с архонтом-эпонимом.

- Нужен какой-то хитрый ход со стороны властей или со стороны жрецов, дабы афиняне все как один решились наконец покинуть отечество. - Каллиад потёр лоб с задумчивым видом. - Кто бы подсказал нам этот спасительный ход! Может, ты что-нибудь придумаешь, Фемистокл?

Каллиад с надеждой посмотрел в глаза собеседнику.

- Хорошо, я подумаю, - вновь кивнул тот.

На самом деле Фемистокл давно уже всё придумал. Прямо из пританея он направился к дому Анаис.

Финикиянка встретила гостя неприветливо. Она была одета в траурные одежды, её роскошные волосы были острижены до плеч в знак печали.

Анаис выслушала приветствие Фемистокла, но ответного приветствия не произнесла, такого раньше не бывало.

- По ком твой траур, Божественная? - поинтересовался Фемистокл.

- Ты ещё спрашиваешь! - Анаис скривила красивые уста. - Не ты ли послал на смерть Филокла? Моя бедная племянница овдовела, едва разродившись первенцем. И зачем я только связалась с тобой?

- Мне известно, что триера была захвачена персами у острова Скиаф, но о гибели самого Филокла ничего не ведомо, - вздохнул Фемистокл. - Но нехорошо раньше времени хоронить человека. Быть может, он ещё жив…

- О да, конечно! - воскликнула Анаис раздражённо. - У тебя не бывает ничего, кроме предположений. «Может быть», «возможно», «всякое случается» - вот все, что ты можешь мне сказать. Хотя то, что триера Филокла захвачена персами, больше говорит в пользу моего траура, нежели твоих глупых надежд.

- Мы ведём трудную войну, - печально сказал Фемистокл. - На этой войне погибнет ещё много эллинов. Я сам могу сложить голову в одной из грядущих битв. Поверь, Анаис, мне очень жаль Филокла и его брата. И Гнафену…

- Твоя жалость, Фемистокл, не умаляет нашего женского горя! - гневно начала Анаис. Она поднялась со стула и принялась нервно ходить по комнате, натыкаясь то на стол, то на подставку для светильника. - Получается, что, помогая Гнафене обрести афинское гражданство, ты подспудно уже тогда подталкивал её к вдовьей участи. Несчастный Филокл, тратя все свои деньги на постройку триеры, даже не догадывался, что этот корабль принесёт ему погибель. Ты упомянул о войне, которая, судя по всему, породит ещё много вдов. А осознаешь ли ты в полной мере всю бессмысленность дальнейшего сопротивления персидскому царю? Наверняка нет.

- Я понимаю тебя, Анаис. - Фемистокл покачал головой. - Понимаю твою глубокую скорбь…

- Ничего ты не понимаешь, глупец! - всё сильнее распалялась гневом Анаис. - Даже боги предрекают эллинам поражение от персов. И доказательства тому уже имеются: спартанский царь Леонид погиб при Фермопилах со всеми своими воинами. А эллинский флот после успехов в Эвбейском проливе всё же не смог разбить флот Ксеркса. Афиняне собираются бежать за море. А ты, Фемистокл, твердишь тут о каких-то грядущих сражениях с персами. Оглянись вокруг. Никто, кроме тебя, не верит в победу. И никакой победы не будет! Боги ясно сказали об этом, а боги не ошибаются.

- Не ошибаются, говоришь. - Фемистокл задумчиво погладил леопардовую шкуру, наброшенную на скамью, на которой сидел. - Когда-то очень давно Зевс не пожелал рассудить спор трёх богинь и поручил это дело сыну троянского царя Приама - Парису. Парис был молод и глуп. Конечно же, он поддался чарам Афродиты и присудил ей победу в споре. Две другие богини, Гера и Афина, не простили этого Парису. Они приложили все усилия к тому, чтобы разгорелась знаменитая Троянская война. В неё были втянуты не только смертные воители, но и обитатели Олимпа. Эта война длилась десять лет и закончилась разрушением Трои.

Фемистокл сделал короткую паузу, затем процитировал отрывок из «Илиады»:

Будет некогда день и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

- Зачем ты рассказываешь мне об этом? - насторожилась Анаис.

- Затем, что впоследствии Зевс признал свою ошибку, - пояснил Фемистокл. - Царь богов признался богине Фемиде, что спор надо было разрешать ему, а не Парису. Стало быть, и боги допускают ошибки.

- Какое счастье для афинян, что у них есть Фемистокл, знающий всё наперёд и не допускающий ошибок! - с язвительным сарказмом произнесла Анаис. - Может, афинянам следует подумать о том, чтобы воздвигнуть храм, посвящённый тебе? И за оракулом не ездить в Дельфы, а ходить в святилище Фемистокла, раз твои предсказания вернее предсказаний самого Аполлона!

- У меня к тебе просьба, Анаис, - тихо сказал Фемистокл. - Ты можешь выслушать меня спокойно?

- Нет, не могу!- капризно воскликнула финикиянка. - Твои просьбы мне неинтересны! Я не хочу помогать тебе. Если ты такой находчивый и прозорливый, то выпутывайся из своих затруднений сам!

- Анаис, мы же друзья с тобой, - с лёгкой обидой проговорил Фемистокл, - а друзья так не поступают.

- Филокл тоже был моим другом. - Анаис замерла на месте. - И где он теперь? Ты послал его на смерть! Ты подобен этесию, южному ветру. Сначала этесий радует людей, даря им тепло и дождь, но вслед за этим часто приносит губительный ураган или смерч. Так и ты, Фемистокл. Ты делаешь добро своим друзьям, но это добро зачастую оборачивается злом. Уходи! Я не хочу тебя видеть!

- Беда нависла над всей Элладой, Анаис, а ты льёшь слезы по одному человеку. - Фемистокл зашагал к дверям, но на пороге задержался. - А тебе идёт короткая стрижка, Божественная. С ней ты похожа на богиню Исиду[120]. Прощай!

Перед тем как отправиться домой, Фемистокл заглянул на агору, чтобы узнать последние новости о персах.

Стена объявлений, огораживающая загоны для скота, пестрела надписями, выполненными углём и мелом. Высокое ограждение было сложено из больших глыб известняка, которым каменотёсы придали четырёхугольную форму. Камень свозили из разных каменоломен, поэтому стена получилась неоднородной по цвету: местами известняк был белый, местами тёмно-серый. На белых камнях надписи были сделаны углём, на тёмных - мелом.

У стены объявлений, как всегда, толпился народ. Звучали взволнованные голоса, кто-то бранился…

Фемистокл протолкался к стене и принялся изучать неровные надписи. Одни сделаны были на уровне его лица, другие чуть выше или ниже. Вот записи, сделанные секретарями пританов этим утром. В них говорится о разорении персами Феспий, об избиении людей в святилище Амфиарая[121], о множестве изнасилованных женщин в сёлах и городах Беотиии, об отрядах македонского царя, которые пытаются как-то воспрепятствовать бесчинствам. Эти записи Фемистокл уже видел.

А вот и последние известия, записанные секретарями пританея вечером.

Фемистокл впился глазами в строки, написанные мелом вкривь и вкось: конница варваров вышла к городку Танагра; Ксеркс с главными силами и обозом расположился в Фивах; в горах близ Дельф произошёл камнепад, напугавший персов, которые после этого не осмелились разграбить сокровища Аполлона Пифийского…

«Варвары не тронули сокровища дельфийских жрецов, - с досадой подумал Фемистокл, - а жаль, клянусь Зевсом!»

Продвигаясь вдоль стены объявлений, Фемистокл случайно наступил кому-то на ногу. Он тут же извинился и взглянул на стоящего рядом человека в богатом сиреневом гиматии. Это был Геликаон.

- А, Фемистокл! - с вызывающей улыбкой проговорил тот. - Что, не терпится узнать, когда персы окажутся у границ Аттики? Ты уже решил, где спрячешь свою семью? И куда денешь моё золото?

Сделав ударение на слове «моё», Геликаон демонстративно наступил Фемистоклу на ногу.

Последний с трудом удержался, что бы не двинуть кулаком по наглой физиономии Геликаона.

- Спрячь свою Архиппу понадёжнее, Фемистокл, - с угрозой в голосе произнёс Геликаон. - Ведь если до её нежного тела не доберутся жадные персы, то это запросто могут сделать твои недруги среди эвпатридов. Ты и сам поостерегся бы в одиночку разгуливать по Афинам.

- Мне смешно слушать твои угрозы, Геликаон. - Фемистокл смерил аристократа презрительным взглядом. - Или ты забыл, что ты у меня в руках? Стоит мне показать пританам отнятые у тебя два свитка, доказывающие измену, как ты получишь смертный приговор!

- О, я дрожу от страха! - засмеялся Геликаон. - Какие два свитка?… О чём ты?… Ты не болен ли, часом?

И Геликаон приложил ладонь ко лбу Фемистокла.

- Да у тебя жар! - с притворным беспокойством проговорил он. - Тебе надо к лекарю. Немедленно!

Фемистокл с такой силой толкнул Геликаона, что тот еле устоял на ногах.

Выбравшись из людской толчеи, он торопливо зашагал домой, полный беспокойства. Геликаон неспроста так осмелел!

«Негодяй уверен в своей безнаказанности! Считает себя неуязвимым! - лихорадочно размышлял Фемистокл, глядя себе под ноги и не замечая прохожих, приветствующих его. - На чём основана такая самонадеянность? Тут что-то не так. Надо поскорее разобраться!»

Фемистокл не вошёл, а ворвался в свой дом, подобно вихрю. Он сразу же бросился к заветному ларцу, спрятанному в нише стены в дальней комнате мегарона. Открыв ларец, Фемистокл обнаружил, что тот пуст.

Оба свитка исчезли!

Фемистокл кинулся в гинекей и подступил с расспросами к Архиппе.

Та поначалу не могла понять, чего добивается рассерженный супруг, выкрикивая: «Кто хозяйничал в мегароне в моё отсутствие? Отвечай! Кто приходил к тебе? Лучше признайся по-хорошему!»

Доведя жену до слез, Фемистокл выяснил, что никого из посторонних в его отсутствие в доме не было. К Архиппе ненадолго по разным поводам приходили её родственницы, ещё как-то раз заглядывала сестра Фемистокла Фаргелия. Ещё приходили рабы с посланиями устными и письменными от должностных лиц и кредиторов, но их она не пустила дальше порога.

Фемистокл терялся в догадках. Ночь он провёл почти без сна, просеивая через сито подозрений всех людей из своего ближайшего окружения. В том числе Архиппу и Фаргелию. Отправляясь в морской поход к Артемисию, Фемистокл взял с собой Сикинна, который был верным сторожем мегарона.

«Без Сикинна в моём доме не стало порядка, ведь Архиппа законченная недотёпа! - сердито размышлял Фемистокл. - Я купил ей рабыню, чтобы та помогала по хозяйству и следила за детьми. Но моя безмозглая супруга настолько очаровалась девушкой, что теперь рабыня не только её лучшая подруга, но и член нашей семьи!»

А что, если это Гликерия похитила свитки из тайника?

Рабыню звали Гликерией.

С виду она простушка, но кто знает, что таится в голове у фракиянки?

Фемистокл принялся обдумывать новый вариант пропажи писем, но усталость в конце концов взяла верх, и он заснул.

Утром Фемистокл поручил Сикинну разыскать и привести к нему Эвмела, а потом - Кифна.

Завтракал он в одиночестве, так как Архиппа, обиженная вчерашней грубостью, накрыла стол для себя и детей на женской половине дома.

Прислуживала Гликерия. Фемистокл делал вид, что заигрывает с рабыней, то притягивая её к себе за руку, то легонько похлопывая пониже спины. Наконец он усадил фракиянку к себе на колени и принялся гладить её пышные груди. При этом Фемистокл осторожно расспрашивал рабыню о том, что происходило в доме в его отсутствие. Кто делал уборку в мегароне? Ночевал ли кто-нибудь? Позволяла ли Архиппа Архентолу и его друзьям дурачиться на мужской половине дома?

Рабыня, раскрасневшаяся от ласк своего господина, часто отвечала невпопад, то и дело томно вздыхая.

Тогда Фемистокл приказал Гликерии обнажиться и лечь на стол. Рабыня безропотно исполнила повеление, торопливо убрав со стола недоеденные яства и глиняную посуду. Она хотела было унести всё это в соседнюю комнату, но Фемистокл нетерпеливо махнул рукой:

- Клади на пол!

Его вдруг обуяло сильнейшее желание насладиться прелестями пышнотелой фракиянки, прекрасная нагота которой была сродни статуям обнажённой Афродиты, виденным в Коринфе. Тамошние ваятели представляли Афродиту не хрупкой девушкой, а широкобёдрой, полногрудой молодицей.

Однако сладострастный пыл Фемистокла неожиданно наткнулся на перемену обстоятельств: пожаловал Эвмел.

Он уверенно вошёл в трапезную и невольно смутился, застав хозяина не просто обнажённым, но совокупляющимся с рабыней.

Фемистокл без всякого замешательства предложил гостю стул и, прервав своё занятие, натянул хитон. Выпроваживая из трапезной раскрасневшуюся фракиянку, он ласково потрепал её по щеке, сказав при этом, что будет ждать её сегодня ночью в своей опочивальне.

- А госпожа? - робко спросила рабыня, задержавшись на пороге и глядя на хозяина преданными глазами, полными вожделения.

- Я ныне в опале у госпожи, - успокоил её Фемистокл, - не бойся, приходи!

Гликерия ответила улыбкой. В ней сквозила радость от осознания того, что рабыня желанна такому известному в Афинах человеку.

- Ты звал меня? Зачем? - проговорил Эвмел, обменявшись приветствиями с Фемистоклом.

- Ты мне нужен по очень важному делу. - Фемистокл налил в чаши вино себе и гостю. - Необходимо к сегодняшнему вечеру разыскать несколько смазливых куртизанок.

- Это и есть важное дело? - разочарованно спросил Эвмел, принимая чашу.

- А по-твоему, важные дела по плечу только архонтам и пританам? - проворчал Фемистокл, усаживаясь возле стола. - Бывает, что судьбы государств оказываются в руках людей, совершенно далёких от политики. Ныне именно такой случай, друг мой. Судьба Афин зависит от нескольких женщин, торгующих собой.

- Ты как-то говорил, что у тебя есть давняя знакомая, которая владеет диктерионом у Итопских ворот, - вспомнил Эвмел. - Почему бы тебе не обратиться за помощью к ней?

- Я с ней поссорился, - не глядя на друга, ответил Фемистокл. - Вот почему и обратился к тебе.

- Что ж, таких девиц найти нетрудно, - Эвмел пожал плечами, - были бы деньги.

- О деньгах не беспокойся. Постарайся выбрать диктериад не болтливых и не слишком заметных среди афинских куртизанок. Скажешь, что их ждёт дело на одну ночь и за двойную плату. Приведёшь ко мне домой, как стемнеет.

- Сколько нужно женщин: пять, шесть?… За двойную плату к тебе набежит толпа, только свистни.

- Я думаю, четырёх вполне хватит для этого дела, - немного подумав, решил Фемистокл.

- А что за дело?

- Вечером узнаешь.

- Понятно. - Эвмел залпом допил вино и поднялся.

Не прошло и часа после ухода Эвмела, как появился Сикинн, а с ним заспанный Кифн.

- Во! Еле его разыскал! - Сикинн бесцеремонно толкнул Кифна вперёд, а сам тут же удалился.

Фемистокл пригласил Кифна к столу, на котором уже стояли аппетитные яства.

- Составишь мне компанию? - проговорил Фемистокл, делая вид, что только что встал с постели.

Кифн охотно согласился. Угощая гостя молоком, сыром и свежеиспечёнными лепёшками, Фемистокл завёл с ним непринуждённую беседу. Он знал, что Кифн вчера до темноты таскал камни на Акрополь вместе с полусотней прочих подёнщиков-фетов.

- Зачем это нужно? - спросил Фемистокл.

- Жрецы хотят воздвигнуть каменную стену позади деревянного частокола, чтобы персы не смогли добраться до святилища Афины Паллады, - ответил Кифн с набитым ртом. - Всем работникам платят по три обола в день, вот я и нанялся. Но сегодня отдыхаю.

- У тебя разве нет денег? - удивился Фемистокл. - Помнится, я избавил тебя от долгов и ещё подарил двадцать золотых монет. Неужели ты за месяц всё потратил?

- На эти деньги я купил небольшой домик в Колоне, - сказал Кифн. - Починил крышу, приобрёл хорошую мебель. Крепкую изгородь поставил.

- Ты теперь - домовитый хозяин! - Фемистокл улыбнулся и потянулся к сосуду с вином. - За это надо выпить.

- Думаю, за это не стоит пить, - проворчал Кифн. - По слухам, персы скоро будут в Аттике, а всему населению Афин предстоит спасаться бегством на кораблях. Голову я, пожалуй, спасти смогу, но как мне сохранить от разорения своё имущество? Ответь мне, Фемистокл.

Фемистокл промолчал, скорбно качая головой.

- Получается: только я купил дом, как тут же его потерял! Хоть смейся, хоть плачь!

- Не всё так плохо, друг мой, - заговорил Фемистокл с ободряющими нотками в голосе. - Я могу предложить тебе дело, по исполнении которого ты снова получишь двадцать дариков. Возьмёшься?

- Что за дело? - Кифн перестал жевать.

- Нужно похитить из храма Афины священную змею, - понизив голос, произнёс Фемистокл. - Ты работаешь на Акрополе, и жрецы тебя знают. Тебе легче осуществить это дело, чем любому другому из моих друзей. Сделаешь?

Кифн в раздумье почесал голову.

- За такую работу двадцать дариков маловато, - промолвил он. - Если жрецы поймают меня в покое богини Афины, то без суда сбросят со скалы. А к священной змее и вовсе приближаться нельзя! За ней приглядывает старая жрица, которая почти не смыкает глаз. Это очень опасное дело, Фемистокл. Зачем тебе змея?

- Я заплачу тебе двадцать пять дариков.

- Мало, - вздохнул Кифн. - Пойми, Фемистокл, я же головой рискую!

- Слушай, Кифн, был бы у меня талант серебра, я без раздумий отдал бы его тебе. - Фемистокл, прижал руку к груди. - Я ведь знаю, что дело того стоит. Но у меня нет таких денег.

- А сколько у тебя есть?

- Тридцать дариков, - солгал Фемистокл. - Нет, тридцать три.

- Хорошо, пусть будет тридцать три дарика, - согласился Кифн. - Чего не сделаешь ради друга!

Он осклабился, показав редкие желтоватые зубы.

- Но за змеёй нужно идти уже сегодня вечером, - сказал Фемистокл. - Я дам тебе в помощь Эвмела и четверых куртизанок: они отвлекут жрецов. Действовать придётся в темноте. Не заплутаешь среди храмовых построек?

- Не беспокойся, Фемистокл, я всё знаю, - уверенно проговорил Кифн.

- В случае неудачи обо мне молчок! - Фемистокл слегка пристукнул по столу кулаком. - Ночью тебя со скалы не сбросят, а утром я сумею тебя вызволить.

- Каким же образом?

- С помощью тех же дариков.

- А-а, - протянул Кифн и вновь принялся за еду.

По замыслу Фемистокла куртизанки должны были подняться на Акрополь с последними лучами солнца, якобы чтобы помолиться богам о спасении Афин, а заодно вручить жрецам деньги на укрепление Акрополя. Эвмел будет изображать страстного поклонника одной из диктериад, а Кифн - друга Эвмела. С собой Эвмел должен был взять амфору с вином, на словах - для возлияния богам, а на деле - чтобы склонить жрецов к небольшой попойке. Во время застолья диктериады должны привлечь к себе жрецов нескромными речами и взглядами, а Кифн в это время удалится, сделав вид, что ему стало дурно. Далее Кифну и Эвмелу надлежало действовать по обстановке. Одному надо выкрасть змею из священного покоя богини, а другому следить, чтобы жрецы ничего не заподозрили.

Всё это было неслыханное святотатство! За кражу любого предмета из храма Афины Паллады виновного карали смертью без суда. Что уж говорить про священную змею Афины! Фемистокл обманывал Кифна, говоря, что сможет вызволить его в случае провала их замысла. На самом деле он рисковал головой. Ведь если угодивший в темницу Кифн назовёт имена своих сообщников, то всем им не отвертеться от сурового наказания. Дерзость Фемистокла основывалась на том, что у храма Афины никогда не стояла стража. За всё время существования Афинского государства ни разу не было случая, чтобы кто-то посторонний посмел проникнуть в адитон[122] храма Афины-Девы.

Даже лёжа в постели со страстной фракиянкой, Фемистокл не мог избавиться от беспокойства. Мысленно он был с Эвмелом и Кифном. Всё ли гладко у них складывается? Куртизанок Эвмел подобрал весёлых и красивых, жрецам они должны понравиться. Женщинам было объяснено, за что именно они получат двойную плату. И всё же тревога не покидала Фемистокла. Слишком опасное дело он затеял!

После полуночи в опочивальню к Фемистоклу тихонько постучался Сикинн.

К тому времени насладившаяся ласками фракиянка спала, разметав по подушке свои длинные густые волосы. Фемистокл же сидел возле горящего светильника и глядел на рыжеватый язычок пламени.

Он с бьющимся сердцем впустил Сикинна в опочивальню.

По лицу перса было видно, что тот пришёл с доброй вестью.

- Всё удалось, господин. Змею похитили.

- Где они? - задыхаясь от волнения, проговорил Фемистокл.

- На улице, у дверей нашего дома. Позвать их сюда?

- Не надо. - Фемистокл принялся торопливо одеваться. - Я сам выйду.

Надев хитон и плащ, Фемистокл прошёл по спящему дому и вышел на тёмную улицу. Сикинн со светильником в руке освещал путь.

Тёплая августовская ночь была наполнена густым запахом дорожной пыли и сочным ароматом листвы деревьев: рядом находилась роща дубов и платанов. Небеса сверкали яркими россыпями звёзд. Было безветренно и тихо.

У дома стояли две тёмные фигуры в длинных плащах.

Фемистокл, приблизившись, узнал Эвмела и Динарха, его брата.

- А где Кифн?

- Мы отнесли его ко мне домой, - негромко ответил Динарх.

- Отнесли? - забеспокоился Фемистокл. - Он ранен?

- Он пьян! - проворчал Эвмел. - Этот негодяй едва не провалил всё дело! Хорошо Динарх подоспел ко мне на помощь.

- Змея где? - прошептал Фемистокл.

- Здесь. - Динарх указал на корзину у своих ног. - Эта гадина укусила меня за палец! Что теперь со мной будет?

- Не беспокойся, горланы не ядовитые змеи, как и ужи.

Фемистокл присел на корточки и склонился над корзиной, которая была плотно закрыта грубой холстиной и обмотана верёвкой.

- Она там. - Эвмел протяжно зевнул. - Нам что теперь делать?

Фемистокл выпрямился и обнял братьев за плечи:

- Теперь вам нужно поспешить в Фалер, к стоянке нашего флота. Надо сделать так, чтобы священная змея Афины оказалась на «Саламинии». Это будет означать, что сама богиня Афина призывает афинян оставить город и сесть на корабли.

- Хитро! - Динарх усмехнулся.

- Я дам вам своих лошадей. - Фемистокл повернулся к слуге: - Сикинн, живо в конюшню! Им надо успеть в Фалер до рассвета.

Братья вернулись из Фалера уже при свете дня. Им удалось незаметно подбросить священную змею на «Саламинию», благо священная триера стояла не на якоре, как большинство судов в гавани, а была вытащена на берег[123].

Не успели глашатаи оповестить афинян об исчезновении змеи из священного покоя Афины, как из Фалера примчался гонец от триерарха[124] «Саламинии». Змея Афины каким-то образом заползла к нему на корабль и обвилась вокруг мачты. Жрецы и архонты после некоторого замешательства были вынуждены признать, что это божественный знак. Богиня покинула свой храм на Акрополе. Она призывает афинян искать спасения на кораблях!

Глава четырнадцатая. ПЛАМЯ НАД АФИНАМИ

Кифн, протрезвев, заявился домой к Фемистоклу с претензиями. Фемистокл заплатил ему всего десять дариков вместо обещанных тридцати трёх. Двадцать три дарика он отдал Динарху за то, что тот вовремя пришёл на помощь своему брату.

- Клянусь Зевсом, у меня больше поводов для недовольства, чем у тебя, - сказал Фемистокл. - Ты безобразно напился и едва не провалил всё дело! Если бы не Динарх…

- Конечно, Динарх у тебя всегда в чести! - разозлился Кифн. - Кто его звал? Я был не настолько пьян, чтобы не отыскать адитон в святилище Афины. Я и сам справился бы с этим делом!!

- Не лги! - Фемистокл начал терять терпение. - Мне известно, что ты хотел незаметно добраться до храма Афины, но почему-то оказался в эрехтейоне[125]. Там тебя и отыскал Эвмел, причём ты был в полном бесчувствии. И у тебя ещё хватает наглости требовать с меня деньги! Благодари богов за те десять дариков. Убирайся, приятель!

Кифн удалился, не скрывая своего неудовольствия.

Человек недалёкий, все помыслы которого ограничивались завистливым сравнением своего бедного существования с полной удовольствий жизнью аристократов, Кифн посчитал себя глубоко оскорблённым. Его мстительная натура не желала мириться с тем, что большая часть обещанных денег оказалась у Динарха.

«Динарх и так живёт неплохо по сравнению со мной, - сердито думал Кифн, шагая по узкой улице в тени платанов. - Этот выскочка намеренно переходит мне дорогу, желая, чтобы Фемистокл меньше мне доверял. Нет, я этого так не оставлю!»

Мысль, неожиданно посетившая Кифна, показалась ему удачной и заманчивой. Кажется, он нашёл способ поправить свои денежные дела, используя при этом могущество Фемистокла!

Кифн уверенно зашагал к дому Геликаона.

Поскольку хозяина дома не оказалось - он ушёл в народное собрание, - к Кифну вышла хозяйка.

Хиона была крайне изумлена и рассержена тем, как с ней разговаривает бывший раб. Кифн заявил, что его послал Фемистокл.

- Фемистоклу нужны деньги, - молвил Кифн, с похотливой ухмылочкой разглядывая стоявшую перед ним Хиону. Она была в тонком домашнем химатионе, прозрачная ткань которого почти не скрывала соблазнительные прелести красивого тела. - Он поручил мне взять у твоего мужа пять мин серебром. Всего-то пять мин, красавица!

Чуть подавшись вперёд, Кифн легонько ткнул указательным пальцем в сосок левой груди Хионы, выпиравший из-под тонкой бежевой ткани.

Хиона с трудом удержалась, чтобы не влепить Кифну пощёчину.

- Геликаона нет дома, - холодно произнесла она. - Приходи вечером.

- Это невозможно, красавица, - осклабился Кифн. - Деньги нужны Фемистоклу немедленно!

Он тем же пальцем провёл по обнажённой руке Хионы от локтя до плеча.

- Госпожа, позволь мне вышвырнуть этого наглеца на улицу, - промолвил плечистый раб-привратник, стоявший рядом. - А заодно я обломаю ему руки!

Лицо Кифна налилось яростью. Он отскочил в сторону и заговорил громко и злобно, брызгая слюной:

- Мерзкий раб! Ты забыл, кому я служу? Одного моего слова достаточно, чтобы люди Фемистокла отдубасили тебя палками! А твою госпожу он может просто-напросто подарить мне на всю ночь! Фемистоклу плевать на Ареопаг и на законы, ибо вся власть в Афинах у него одного!

Кифн так распалился, что под конец начал сыпать отборными ругательствами.

Хиона властным жестом приказала рабу-привратнику удалиться, а разбушевавшегося гостя пригласила в дом.

- Зачем так кричать? От этого кровь приливает к голове и может случиться помутнение рассудка, - успокаивала Кифна Хиона, взяв его за руку. - Я сама отсчитаю тебе пять мин. Но сначала я угощу тебя отличным хиосским вином! Ты не против?

Хиона заглянула в злые глаза Кифна и обворожительно улыбнулась.

Кифн мигом подобрел.

- Обожаю хиосское! - проговорил он, шлёпнув Хиону пониже спины.

Выпив вина, Кифн ещё более откровенно стал приставать к хозяйке, намекая, что если она отдастся ему, то он, так и быть, возьмёт на полмины серебра меньше.

Хиона изображала мучительные колебания, а сама то и дело подливала вина в чашу Кифна.

Наконец она сказала:

- Я буду твоей, но ты простишь нам мину серебра. Идёт?

Хиона при этом обнажила выше колена свою прекрасную белую ногу.

Хмельные глаза Кифна заблестели вожделением.

- Согласен.

Бросившись к Хионе, он начал стаскивать с неё химатион.

- Ты с ума сошёл! - защищалась женщина. - Не здесь же!

- А где?

- В спальне, - тихо проговорила Хиона. - Там нам будет очень удобно.

- А вдруг заявится Геликаон? - опасливо заметил Кифн, знавший, что покинуть гинекей можно только через мегарон.

Ему было известно, что, по афинским законам, муж, заставший жену с прелюбодеем в своём доме, имеет право убить прелюбодея без каких-либо последствий для себя.

- Геликаон вернётся только вечером, - успокоила Хиона. - Иль тебе не ведомо, как долго тянется на народном собрании пустопорожняя говорильня! Смелее! Идём!

Хиона увлекла Кифна за собой.

Служанки с изумлением и лёгким испугом воззрились на неопрятно одетого незнакомца, которому их госпожа оказывала недвусмысленные знаки внимания. Хиона под разными предлогами быстро выпроводила служанок из дома, потом привела Кифна в купальню и сама омыла его тёплой водой. При этом она разделась донага и прибрала распущенные по плечам пышные кудри, закрепив их на макушке тонкой длинной спицей с костяным шариком на конце.

Видя перед собой прекрасную обнажённую женщину, Кифн совсем потерял голову от переполнявшей его страсти. Сначала он покрыл жадными лобзаниями лицо и грудь Хионы, а затем, поставив её на колени, Кифн сунул ей в рот свой вздыбленный член. Хиона не воспротивилась этому, она лишь бросала покорные взгляды снизу вверх из-под длинных изогнутых ресниц.

Кифн блаженствовал! Он ощущал себя почти богом, глядя, как прекрасная аристократка с рабской покорностью стоит перед ним на коленях. Ему казалось, что он разорвал сеть судьбы, которая не жаловала его с детских лет. Наконец Кифн разразился блаженными стонами и бессильно опустился на скамью, привалившись спиной к стене. Закрыв глаза, он не видел, как Хиона, поднявшись с колен, медленным движением вынула из своей причёски длинную металлическую спицу. Сурово сжав губы, женщина зажала спицу в кулаке и шагнула к ничего не подозревающему Кифну. Почувствовав, что рука Хионы крепко схватила его за волосы, он открыл глаза. В следующий миг из его груди вырвался крик ужаса и боли. Хиона с силой вогнала спицу Кифну в глаз. Удар был такой силы, что острие спицы вышло из затылка. Кифн умер в течение нескольких секунд.

Хиона сплюнула на пол семя ненавистного человека и обтёрла губы тыльной стороной ладони. Она долго стояла возле мертвеца, наслаждаясь выражением предсмертного испуга, застывшего на его лице. Хиона никогда и никому не прощала обид и оскорблений!

Архонты созвали экклесию, чтобы возвестить согражданам о чуде. Священная змея Афины Паллады исчезла из храма и была обнаружена на священном афинском корабле «Саламинии».

- Это очевидный знак богини Афины. Пренебречь им - значит приблизить наше государство к гибели, - сказал архонт-эпоним Каллиад, выступая перед народом. - Поэтому архонты и пританы постановляют: граждане и метеки должны в трёхдневный срок покинуть Афины. Наши союзники готовы предоставить нам убежище. Оставляя город, афиняне сохранят свою военную силу, чтобы продолжить борьбу с варварами. Этой жертвой судьба вынуждает нас идти до конца в войне с Ксерксом. Афинянам остаётся либо победить, либо умереть!

Затем выступил Фемистокл, который предложил народному собранию принять постановление. По нему все изгнанники получали право вернуться к своим согражданам, чтобы разделить вместе с ними опасности и тяготы войны.

Народное собрание единодушно одобрило это предложение.

Тут же были избраны предводители войска и флота. Сухопутные силы возглавили десять стратегов и архонт-полемарх. Начальниками флота были назначены Ксантипп, Клиний и Мнесифил из дема Фреарры. Верховным навархом народ назначил Фемистокла.

После роспуска экклесии архонт-эпоним пригласил Фемистокла в пританей для беседы с глазу на глаз. По лицу Каллиада было видно, что им владеет какой-то мучительно-неразрешимый вопрос.

- Мы готовы вывести в море весь наш флот. Но чтобы содержать такое большое количество гребцов, матросов и воинов нужны огромные деньги, а в казне их нет, - начал Каллиад. - Все наличные деньги были потрачены на оснащение и содержание тех кораблей, которые ходили к Артемисию. Знатные граждане честно заплатили военный налог, многие из них построили триеры за свой счёт, многие простили долги беднякам-фетам[126], чтобы те нанялись гребцами на флот. Но всё равно государство находится в большой нужде! Что делать, Фемистокл?

- Выход один - взять сокровища из храма Афины, - ответил Фемистокл. - Я знаю, это святотатство. Однако всё можно обставить перед жрецами как некий заем у богини. А после войны вернуть сокровища в полном объёме.

- Я и сам собирался так поступить, - печально вздохнул Каллиад, - но беда в том, что сокровищница Афины пуста.

- Как это пуста?

- Я сам поднимался на Акрополь. Сокровища богини исчезли. Исчезла даже золотая эгида[127] со статуи Афины. Жрецы лишь разводят руками и толкуют мне о чуде…

- Ложь! - сердито воскликнул Фемистокл. - Жрецы просто спрятали сокровища богини. Надо допросить их как следует! Сокровища наверняка где-то рядом.

- Затевать распрю со жрецами я не имею права. По закону это входит в обязанности архонта-басилея[128]. Он обещал мне во всем разобраться, но я ему не верю. Слишком часто наш архонт-басилей обедает в обществе старшего жреца Афины. И самое главное, у нас нет времени вести тяжбу со жрецами. Персы вот-вот вторгнутся в Аттику! Нужно спасать население Афин.

Фемистокл в раздумье сдвинул брови. Каллиад с ожиданием взирал на него.

Возникла тягостная пауза. В это время стали слышны голоса секретарей, которые в соседнем помещении делали опись государственных документов перед тем, как погрузить их на повозки.

- Доверься мне, Каллиад, - наконец произнёс Фемистокл. - Я знаю, что нужно делать. Мы поставим стражу у Итопских ворот и будем проверять все повозки и всю поклажу на вьючных животных под предлогом поисков эгиды со статуи Афины. Эгиду мы, конечно, не найдём. Зато сможем отнять деньги у тех аристократов, у кого их слишком много.

- Но… это почти грабёж, - смущённо пробормотал Каллиад.

- Когда государству грозит полный крах, ради спасения отечества все средства хороши, друг мой, - назидательно ответил Фемистокл. - Пусть глашатаи проедут по городу и оповестят афинян о пропаже эгиды. Согласись, власти не могут закрыть на это глаза. Эгиду надо искать!

Поскольку Каллиад, мучительно размышляя, потирал подбородок, нетерпеливый Фемистокл слегка встряхнул его за плечо.

- Решайся, Каллиад! Мы будем искать эгиду, а найдём деньги на содержание войска и флота.

- Хорошо, - с усилием выдавил из себя Каллиад. - Пусть будет по-твоему.

Это было удивительное, ни с чем не сравнимое зрелище: тысячи афинян, богачи и беднота, граждане и метеки, взяв с собой оружие и самые ценные вещи, сплошным потоком двигались по улицам города к дороге, ведущей к морю. Женщины и дети ехали в повозках, верхом на ослах и мулах. Мужчины шли пешком. И только знатные юноши-эфебы, служившие в коннице, в полном вооружении гарцевали на откормленных лошадях, растянувшись вереницей по краю дороги. Афинская конница должна была обеспечивать безопасность толпам горожан на случай внезапного появления врага.

Свыше ста тысяч человек в едином порыве покидали свои дома: кто-то молча, кто-то со стенаниями и плачем. Свои семьи афиняне провожали в Трезен, Коринф и на Эгину, а сами переправлялись на остров Саламин. Те старики, которых по причине немощи оставляли в городе, возбуждали глубокое сострадание. Было оставлено на произвол судьбы и немало рабов, для которых не нашлось места на судах. Трогательное впечатление производили собаки, которые с жалобным воем бегали около своих хозяев, садившихся на корабли. Собака Ксантиппа, не перенеся разлуки с ним, прыгнула в море и плыла за триерой до самого Саламина. Выбравшись на берег острова, верный пёс издох от изнеможения. Мыс, на котором Ксантипп похоронил собаку, получил название Киноссема, что означает «Собачья могила».

У Фемистокла помимо хлопот, связанных с перевозкой семьи в Фалер, была и другая забота, отнявшая немало времени. Сестра Фаргелия вместе с дочерью и мужем отказывалась покидать Афины. К этому их склонили жрецы, твердившие, что оракул предрекает недоступность Акрополя для варваров. Сами жрецы тоже не собирались бежать. Они вместе со множеством бедняков и брошенных в городе рабов день и ночь возводили укрепления из камней и брёвен в той части скалы Акрополя, где находился единственный пологий спуск. Со всех прочих сторон Акрополь был совершенно неприступен.

Несмотря на все усилия, Фемистоклу так и не удалось уговорить Фаргелию перебраться на остров Саламин или в город Трезен. Из-за этого его семья покинула Афины в числе последних. Жену, детей и фракиянку Гликерию Фемистокл отправил в Коринф к своему гостеприимцу Ксенагору. Сам же он отбыл на Саламин, где в обширной бухте возле одноименного городка собрался весь афинский флот. Сюда подходили и корабли союзников, закончившие перевозку семей афинян на Эгину и в города Пелопоннеса.

Во главе общеэллинского флота по-прежнему стоял спартанец Еврибиад, сын Евриклида. Однако никогда ранее Фемистокл не пользовался таким влиянием среди сограждан, как теперь. Ни избранные всенародно должностные лица, ни военачальники, ни жрецы не приступали ни к одному делу, не испросив у него совета. Архонты и пританы превратились в обычных граждан, слились с общей массой, ибо среди множества затруднений и неудобств, когда десятки тысяч людей были вынуждены обустраиваться на Саламине под открытым небом, только у одного Фемистокла хватало мудрости и терпения, чтобы примирить афинян с нынешней их участью.

Рядом с Фемистоклом постоянно находились его друзья, которые были помощниками и телохранителями.

Горгию Фемистокл поручил заняться снабжением афинского войска пресной водой. Демострат заведовал продовольствием. Евтихид распределял жилье, которое воины возводили на скорую руку из камней, жердей и сухого камыша. Вместе с войском на Саламин переправилось множество афинской бедноты вместе с семьями. Если воины жили в палатках, то для бедняков палаток не хватало. Обустройством бедняков и занимался Евтихид. Эпикрат распоряжался денежными средствами, ведя постоянный учёт сумм, выдаваемых на нужды войска и флота.

Именно Эпикрату Фемистокл и поручил во главе сильного отряда стражи проверять поклажу людей, покидавших Афины через Итопские ворота. Эпикрат прекрасно справился с делом. Эгиду он не нашёл, но обогатил афинскую казну почти на пятьдесят талантов в звонкой монете.

Это позволило архонтам выдать содержание воинам и морякам на месяц вперёд.

К Саламину пришло гораздо больше кораблей, чем сражалось при Артемисии, и от большего числа городов.

Лакедемоняне выставили шестнадцать кораблей. Коринфяне - сорок, сикионцы - пятнадцать, эпидаврийцы - десять, трезенцы - пять. Три корабля пришло из Гермионы. Все эти города, кроме Гермионы, были населены дорийцами, которые в незапамятные времена переселились в Пелопоннес из Дриопиды и Эринея, что лежали за Пиндским хребтом к северу от Эллады. А гермионяне - это дриопы, изгнанные малийцами из Дориды, маленькой страны, окружённой горами к северо-западу от Фермопил.

Афиняне выставили двести кораблей. Мегарцы - двадцать. Амбракиоты прибыли с семью кораблями, левкадяне - с тремя. Население этих двух государств, как и население Мегар, принадлежало к дорийскому племени. Что до афинян, то они считались родоначальниками ионян. При древнем царе Кекропе их называли кекропидами, когда же царём в Аттике стал Эрехтей, они получили имя афинян. А по имени их предводителя Иона, сына Ксуфа, - ионян.

Эгинцы доставили тридцать кораблей. Эгинцы - это дорийцы родом из пелопоннесского Эпидавра.

Халкидяне прибыли с двадцатью кораблями, эретрийцы - с семью. И те и другие - ионяне. Кеосцы прислали две триеры и две пентеконтеры. Кеосцы ионийского происхождения - родом из Аттики.

Наксосцы выставили четыре корабля. Эти корабли были, собственно, посланы гражданами Наксоса к персам, так же как и корабли прочих островов. Однако вопреки приказу они прибыли к эллинам по настоянию Демокрита, человека, весьма уважаемого среди наксосцев. Он был триерархом. Жители Наксоса тоже ионяне.

Стирейцы снарядили два корабля. Граждане Кифноса выставили одну триеру и одну пентеконтеру. И те и другие - дриопы. Жители Серифа снарядили одну пентеконтеру. Сифносцы тоже прибыли с одной пентеконтерой. Мелосцы снарядили две пентеконтеры. Серифяне и сифносцы - ионяне. Жители Мелоса - дорийцы.

Из эллинов, живущих в Сицилии и Италии, только одни кротонцы пришли с одним кораблём на помощь Элладе. Начальником этого корабля был Фаилл, трижды побеждавший на Пифийских состязаниях. Кротонцы по происхождению ахейцы.

Общее число триер, помимо пентеконтер, составило триста восемьдесят шесть.

Собрав все корабли у Саламина, эллинские военачальники стали держать совет. Еврибиад предложил каждому желающему высказать своё мнение: в каком месте удобнее всего дать битву.

В разгар выступлений прибежал какой-то человек с известием, что со стороны Афин в небо поднимаются густые клубы чёрного дыма.

Фемистокл и прочие военачальники, вскочив со своих мест, устремились из зала заседаний.

Начинавшийся день был ясным и безоблачным. Воды пролива между Аттикой и Саламином отливали тёмной синевой, лишь там, где было мелководье, море имело бледно-лазурный цвет.

С низкого берега Саламина был хорошо виден высокий скалистый берег Аттики. Вершина горы Эгалеос прекрасно вырисовывалась на фоне безоблачных небес. Эта гора господствовала над равниной, подступавшей к Афинам с юга, отроги её почти вплотную подходили к бухте Пирея.

Густой шлейф дыма поднимался над горой Эгалеос, расползаясь грязными клочьями по небесной синеве.

Сомнений не было: персы жгли Афины!

В скорбном молчании военачальники вернулись в здание совета.

Большинство высказывалось за то, чтобы отплыть к Истму и дать морскую битву у берегов Пелопоннеса. В пользу этого мнения военачальники приводили довод коринфянина Адиманта, который заявил: если эллины, оставшись у Саламина, проиграют битву, они будут заперты на острове без всякой надежды на спасение.

Афинские навархи упрекали союзников в недомыслии, указывая на то, что узкий пролив между Аттикой и Саламином есть наиболее удобное место для сражения.

- Нам хорошо известны здешние воды и течения, а персы не знают ни мелей, ни подводных камней, - сказал Фемистокл. - У Саламина они не смогут бросить в битву весь свой флот из-за узости пролива, а значит, мы сможем сражаться с более сильным врагом на равных. Суда персов крупнее и неповоротливее наших, осадка у них глубже. Это нам будет тоже на руку. Ибо персы не смогут миновать мелководья и рифы без тяжких для себя последствий.

В том же духе высказались Ксантипп и Клиний, проявившие себя в битвах с персидским флотом в Эвбейском проливе.

На стороне афинян выступили эвбеяне: их остров вплотную примыкал к Аттике с востока и там тоже вовсю бесчинствовали варвары.

Споры продолжились до позднего вечера. В конце концов возобладало мнение пелопоннесцев - было решено дать морское сражение перед Истмом.

Придя в свой шатёр, Фемистокл встретился там с афинянином Мнесифилом. Он не присутствовал на совете, поскольку нёс дозор на море.

Узнав о решении Еврибиада отвести корабли к Истму, Мнесифил сказал:

- Фемистокл, если флот покинет Саламин, то тебе больше не придётся сражаться за свою родину. Ведь каждый военачальник, увидев в открытом море огромный флот персов, вернётся в собственный город. Ни Еврибиад, ни кто другой не сможет помешать нашему флоту рассеяться. Эллада погибнет от собственной глупости! Если есть какая-нибудь возможность, иди и попытайся отменить решение совета. Постарайся убедить Еврибиада остаться здесь.

После услышанного, даже не притронувшись к ужину, приготовленному Сикинном, Фемистокл отправился к шатру Еврибиада.

Он шёл по засыпающему военному стану и вёл мысленную беседу с самим собой: «Если в тебе есть ораторский дар, Фемистокл, то ты сумеешь уговорить Еврибиада. А если этого дара у тебя нет, то эллины проиграют войну: ни много ни мало!»

Еврибиад собрался поужинать и идти спать, когда перед ним вдруг возник Фемистокл.

- Я хочу обсудить с тобой одно общее дело. Крайне важное и срочное!

Еврибиад жестом указал Фемистоклу на стул.

- Говори! - Спартанец уселся на скамью спиной к столу, на котором его дожидался по-лаконски скромный ужин: козье молоко, сыр, лепёшки и жареная баранина с чесноком.

Фемистокл повторил всё услышанное от Мнесифила.

- Опять ты за своё! - раздражённо воскликнул Еврибиад, не дослушав собеседника до конца. - Хочу напомнить тебе, что на состязаниях бьют палками тех, кто выбегает раньше поданного знака.

- А тот, кто остаётся позади, не получает в награду венка!

- Уходи, Фемистокл! - Еврибиад поднялся. - Дело решённое, и говорить тут не о чем. Флот плывёт к Истму.

- Это глупейшее решение! - проговорил Фемистокл, не двинувшись с места.

Еврибиад схватил палку и, замахнувшись, шагнул вперёд.

Фемистокл продолжал сидеть на стуле, не пытаясь уклониться или заслониться рукой.

- Бей, но слушай! - твёрдо промолвил он, глядя в глаза Еврибиаду.

Спартанец выругался, бросил палку и вновь сел на скамью.

- В твоих руках ныне спасение всей Эллады, Еврибиад! - такими словами начал свою речь Фемистокл. - Дай морскую битву у Саламина, а не слушай тех, кто предлагает отплыть отсюда к Истму. У Истма придётся сражаться с персами в открытом море, а это нам невыгодно, так как наши корабли уступают числом врагу. С другой стороны, эллины, отступив к Истму, потеряют Саламин, Мегары и Эгину, даже если в остальном нам и повезёт. Ведь за персидским флотом последует сухопутное войско, и таким образом, Еврибиад, ты сам приведёшь врагов в Пелопоннес. Если же ты послушаешь меня, то получишь вот какие выгоды. Во-первых, если мы будем сражаться небольшим числом кораблей против большого флота варваров в теснине, то, по всей вероятности, одержим решительную победу. Ведь сражаться в теснине выгоднее нам, а в открытом море - персам. К тому же Саламин, куда афиняне перевезли жён и детей, также будет в наших руках. Если флот останется здесь, то он сможет защищать Пелопоннес, не привлекая туда врагов. А если дело пойдёт так, как я ожидаю, и мы победим на море, то варвары никогда не придут на Истм. Они не проникнут и дальше в Аттику. И этим мы спасём Мегары, Эгину и Саламин. Во-вторых: вспомни, именно при Саламине дельфийский оракул обещал нам «врагов одоленье». Поверь, когда люди принимают разумные решения, то обычно им всё удаётся. Если же их решения безрассудны, то и боги не помогают человеческим начинаниям.

По лицу Еврибиада было видно, что всё услышанное произвело на него впечатление.

Спартанец пообещал на рассвете следующего дня вновь собрать военный совет.

- Все свои доводы, Фемистокл, ты повторишь на совете, - сказал Еврибиад. - Посмотрим, что скажут наши союзники, но я, пожалуй, поддержу твоё мнение.

В эту ночь Фемистокл лёг спать, чувствуя себя победителем.

Ранним утром военачальники, собранные на совещание, встретили речь Фемистокла гневным ропотом.

- Какие ещё могут быть обсуждения? - зазвучали недовольные голоса. - Надо уходить к Истму! У берегов Аттики нам нечего делать, ведь Афины сожжены персами. Если афиняне так дорожат Саламином, то пусть сами и защищают этот островок!

Еврибиаду с трудом удалось восстановить порядок.

Однако едва Фемистокл снова стал говорить, опять поднялся шум, посыпались злобные реплики - это пелопоннесцы выражали своё недовольство. На кораблях всё было готово, поэтому военачальники в большинстве своём не желали откладывать отплытие.

Чаще других возражал коринфянин Адимант. Уловив момент, он громко обратился к Фемистоклу:

- Человеку, не имеющему своего города, не следует уговаривать тех, у кого он есть, оставить отечество на произвол судьбы.

На какое-то время воцарилась тишина, поскольку все присутствующие увидели, каким сильным гневом исказилось доселе спокойное лицо Фемистокла.

Он повернулся к Адиманту.

- Ты смеешь говорить мне такие слова, негодяй! Да, афиняне оставили дома, не желая быть рабами из-за бездушных вещей. Но город у нас есть, он больше всех городов в Элладе. Это двести триер, которые стоят у Саламина, чтобы помогать вам, если вы того хотите. А если все вы хотите лишь бежать, то знайте, что афиняне хоть сегодня могут отплыть в Италию и обрести там отечество не хуже того, которое потеряли. Вы же, лишившись таких союзников, как мы, ещё вспомните мои слова!

После этих слов Фемистокла Еврибиад забеспокоился: ведь без афинян остальные эллины не могут и мечтать о морской победе над варварами. Оценив ситуацию, он объявил свой приказ: флот остаётся у Саламина.

Адимант, сочтя себя глубоко оскорблённым, сразу после совета встретился наедине с Еврибиадом.

- Что с тобой, Еврибиад? Я не узнаю тебя! - возмущённо начал Адимант. - Неужели ты пойдёшь на поводу у Фемистокла? С каких это пор его советы стали весомее моих? Что нам защищать у берегов Аттики, ответь мне. Развалины Афин? Семьи афинян, высаженные на Саламин? Их семьи можно погрузить на корабли и вывезти в Мегары, в Коринф, куда угодно! Время для этого ещё есть. Пойми, Еврибиад, Фемистокл рвётся к верховной власти над эллинским флотом. Ради этого он пойдёт на все! Он гордится большим афинским флотом, но ведь и Коринф выставил целых сорок триер.

- Сорок, а не двести, - хмуро промолвил Еврибиад.

- Но, клянусь Зевсом, я могу увести и эти сорок триер! - сердито бросил Адимант.

- Сорок, а не двести, - повторил Еврибиад.

Адимант понял, что разубедить спартанца ему не удастся, и удалился на свой корабль, стоящий у самого берега. Исполнить свою угрозу Адимант не решился из опасения прослыть в Коринфе трусом.

Фемистокл после совета пригласил к себе в гости кротонца Фаилла, триера которого прибыла из Италии.

Фаилл был хорошо известен в Афинах после трёх своих побед на Пифийских играх[129]. Первую победу он одержал ещё юношей в беге. Две другие победы были одержаны Фаиллом уже в зрелом возрасте: одна в ристании колесниц, другая в борьбе.

Фемистокл и сам слыл неплохим борцом, поэтому ему было о чём поговорить со знаменитым кротонцем. К тому же все три победы Фаилла были воспеты в эпиникиях, сочинённых на стихи Симонида Кеосского. Симонид одно время даже гостил в Кротоне у Фаилла. Это был ещё один повод для Фемистокла, чтобы встретиться с Файл лом, ведь Симонид был и его другом.

Но главный повод для встречи был совсем другой.

Об этом Фемистокл заговорил со своим гостем уже в конце обеда за чашей вина. Он спросил у кротонца, как ему удалось преодолеть встречный юго-восточный ветер, когда корабль огибал южные оконечности Пелопоннеса, мысы Тенар и Малея.

Фемистокл понял по ответу, что его собеседник не только прославленный атлет, но и опытный мореход.

- Огибая мыс Тенар, я вёл корабль таким курсом, чтобы лежащий у меня на пути гористый остров Кифера принимал на себя всю силу встречного ветра. Также прикрываясь Киферой, мой корабль вышел к мысу Малея и далее шёл на вёслах вдоль берега Пелопоннеса, прячась от сильного ветра во всех встречных бухтах. Затем моё судно поймало течение, которое идёт от берегов Лаконики к Кикладским островам. Это течение и вынесло корабль к мысу Сунион в Аттике. А от Суниона рукой подать до Саламина.

Фемистокл похвалил Фаилла за находчивость и поинтересовался судьбой керкирских триер, которые из-за встречных ветров застряли у мыса Тенар: так ли уж безвыходно их положение?

- При желании керкиряне смогли бы преодолеть встречный ветер, - сказал прямодушный Фаилл. - Я видел их стоянку у мыса Тенар. Мне кажется, что у керкирских навархов нет особого желания сражаться с персами рядом с коринфянами, которых они считают своими заклятыми врагами. Ещё керкирянам не нравится, что во главе эллинов стоят спартанцы, союзники коринфян.

- Стало быть, триеры керкирян не придут к нам на помощь, - печально вздохнул Фемистокл. - Керкиряне лишь делают вид, что беспокоятся о судьбе Эллады. На самом деле они желают поражения Коринфу и Спарте. Как это глупо!

Когда Фаилл ушёл, Фемистокл вдруг услышал перебранку стражей у входа в свой шатёр. Он послал Сикинна узнать, в чём дело.

Сикинн вернулся, неся в руках небольшой бочонок.

- Что это? - зевая, спросил Фемистокл.

- Мёд. - Сикинн поставил бочонок на низкий стол. - Стражники говорят, что пришёл какой-то раб, который сказал: «Вот подарок Фемистоклу». И ушёл, оставив этот бочонок.

- От кого подарок?

- Раб не сказал. Он удалился очень быстро. - Сикинн был удивлён не меньше Фемистокла. - Стражники полагают, что мёд отравлен. Поэтому они спорили, выбросить ли бочонок в море или дать попробовать меду кому-нибудь из пленных персов.

Фемистокл приблизился к столу и, взяв бочонок, взвесил его в руках. «Тяжеловат что-то», - подумал он.

Он приказал слуге вытряхнуть содержимое бочонка в медный таз.

С недовольным пыхтеньем Сикинн принялся трясти бочонок над тазом. Мёд полился густой тягучей струёй, но вскоре тёмно-жёлтый поток иссяк. Сикинн ещё раз встряхнул бочонок. С громким шлепком в таз упало что-то большое и круглое.

- Да это голова! - воскликнул изумлённый Сикинн. - Вот так подарок!

Фемистокл протянул слуге серебряный поднос:

- А ну-ка, вылови её из таза.

С брезгливым выражением на лице Сикинн взял мёртвую голову кончиками пальцев и водрузил на поднос.

Фемистокл присел на корточки, вглядываясь в черты лица, залитого мёдом. Это была голова мужчины. Его короткая борода была подстрижена на эллинский манер, короткие волосы всклокочены, рот искривлён гримасой боли. Один глаз был широко открыт, другой полностью вытек. Из пустой глазницы торчала спица с костяным шариком на конце.

Фемистокл осторожно вытянул спицу из головы. Ему стало ясно, от чего умер этот несчастный.

- Да ведь это же Кифн! - пробормотал Сикинн, тоже пристально разглядывавший мёртвую голову.

- А ты прав, - промолвил Фемистокл. - Вот бедняга! А я-то думал, куда он пропал.

Сикинн принялся высказывать предположения, кто мог убить Кифна, а потом подбросить его голову Фемистоклу. Видимо, это дело рук кого-то из эвпатридов! Возможно, таким образом отомстил Кифну его бывший хозяин Эрианф, сын Астиоха.

«Нет, это сделал не Эрианф, - думал Фемистокл, разглядывая тонкую спицу, такими знатные афинянки закрепляли свои пышные причёски. - Не иначе как это дело прелестных ручек Хионы. Ай да женщина! Ну прямо амазонка! Какая изощрённая месть! Воистину Геликаон не достоин такой жены, а достоин её я».

Глава пятнадцатая. СИКИНН

Утром Фемистокла разбудили взволнованные голоса афинских военачальников, которые толпой пришли к его шатру. Однако стража не пропускала их внутрь.

Наконец в шатёр прорвался Ксантипп.

- Беда, Фемистокл! - заговорил он. - Пелопоннесцы опять настаивают на немедленном отступлении к Истму. Персидский флот вошёл в Фалерскую бухту. Корабли стоят у Пирея и у входа в Саламинский пролив, а пешие отряды персов заняли всё побережье Аттики от Пирея до горы Эгалеос. Увидев такую мощь Ксеркса, наши союзники затряслись от страха! Надо что-то делать!

Фемистокл, умывавшийся над тазом с водой, в ответ негромко выругался.

Вскоре по эллинскому стану верхом на конях проехали глашатаи, призывая предводителей флота на военный совет в шатёр Еврибиада.

Смятение и страх, царившие среди военачальников, оказались столь велики, что Еврибиад был вынужден открыть совещание, не дожидаясь исхода жертвоприношения Эанту, покровителю острова Саламин. Голоса малодушных утверждали: мол, жертвоприношение не может быть благоприятным, поскольку превосходство врага очевидно и в количестве войск, и в числе кораблей.

Едва военачальники расселись по своим местам, слово взял Адимант:

- Как много было сказано речей о доблести и славе в нашем собрании вчера и позавчера. Речи эти лились, словно патока, из уст Фемистокла и прочих афинян, которые изо всех сил цепляются за этот жалкий клочок земли - остров Саламин. Их можно понять, клянусь богами! Ведь кроме этого островка у афинян больше нет ничего. В Аттике ныне господствуют персы. Афиняне, судя по всему, вознамерились лечь костьми за остров Саламин, наивно полагая, что варвары ринутся на своих судах в узкий Саламинский пролив и наткнутся на рифы и мели. Но что может помешать персам высадиться на остров и одолеть нас в сухопутном сражении?

- Наш флот не позволит персам сделать это! - выкрикнул Ксантипп. - Наши лёгкие дозорные суда вовремя обнаружат любое намерение варваров.

- Хорошо, - надменно кивнул Адимант. - Предположим, что варвары решатся на морскую битву у Саламина. Но удастся ли нам победить флот Ксеркса, который загородил собою все окрестные берега Аттики! Я понимаю, что нужно стремиться к победе, но не следует пренебрегать и благоразумием. При малейшей неудаче на море весь наш флот окажется в ловушке, спастись не удастся никому! Вспомните Одиссея, который бежал от циклопа. Одиссей поступил так не потому, что был труслив, а потому что был разумен.

Поднялись крики:

- Адимант прав.

- Сражаться с персами у Саламина - безумие!

- Это неизбежная гибель!

Взоры всех военачальников обратились к Еврибиаду. Что скажет он?

Но Еврибиад медлил, поглядывая на Фемистокла.

Слово взял Фемистокл:

- Друзья! Одинаково безрассуден и малодушен тот, кто не решается приобретать нужное из боязни потерять его. Ведь в таком случае никто не стал бы любить ни богатство, ни славу, ни знания, ни красивых женщин, если бы они ему достались, боясь их. Даже высокая доблесть - самое великое и приятное благо, - как мы видим, порой исчезает от болезней и смерти. Все мы смертны, друзья. А перед лицом могучего врага смертны втройне, ибо каждый день рискуем жизнью. Адимант предлагает нам сохранить наши жизни и бежать к Истму, чтобы там попытать счастья в битве. Не победить - нет, ведь в открытом море персидский флот нам не одолеть. Чем же манит Истм Адиманта и стратегов, подобных ему? Не какими-то природными выгодами для нашего флота, не подкреплением в виде кораблей: этого там нет и в помине. Зато у Истма у каждого из нас будет прекрасная возможность для бегства. Это единственная выгода для морского сражения там. Здесь, у Саламина, такой выгоды у нас нет. Здесь выбор прост и суров: победить или умереть!

Опять поднялись крики.

Военачальники из пелопоннесских городов упрекали Фемистокла в том, что он стремится нанести урон персам даже ценой гибели всего эллинского флота!

Слово взял наварх сикионян.

- У Саламина нам не помогут ни доблесть, ни рифы, - сказал он, - поскольку весь персидский флот не поместится в проливе. При счастливом стечении обстоятельств нам удастся уничтожить лишь передовой отряд персидских кораблей. Такая победа не может стать решающей! Чтобы победить весь флот Ксеркса, нашим кораблям придётся выходить в открытое море. И значит, лучше дать битву у Истма, где стоит наше сухопутное войско. По крайней мере, мы будем знать, что у нас за кормой дружественные нам берега. А тут, у Саламина, опасность везде и всюду! Враги на суше и на море. Если Ксеркс пожелает, то персидские суда просто выстроятся в ряд от берега Аттики до Саламина и полчища воинов без помех перейдут по палубам на остров. Всё может закончиться и без морского сражения!

Наварха сикионян поддержали коринфяне и прочие пелопоннесцы.

Еврибиад по-прежнему хранил молчание.

Фемистокла поддерясали мегарцы и эгинцы. Они понимали, что с захватом Саламина взоры персов неминуемо устремятся к побережью Мегариды, протянувшемуся к западу от острова, а также и к Эгине, лежащей в самом центре Саронического залива.

Наконец пелопоннесцы стали требовать, чтобы высказался Еврибиад.

Он встал и коротко изложил свою точку зрения:

- Спарта поставила меня во главе флота с тем, чтобы сражаться, а не отступать. Флот останется у Саламина. Но нужно принести жертву Эанту, дабы покровитель острова не разгневался на нас.

После этих слов Еврибиад распустил собрание.

Жертвоприношение Эанту дало благоприятное предзнаменование.

Возвращаясь к своему шатру, Фемистокл встретил Эпикрата, который принялся прямо на ходу отчитываться о потраченных денежных средствах за последние три дня. Фемистокл многими делами занимался мимоходом: за обедом, а то и перед самым сном. Ему подчинялись все в афинском стане, и только его повеления были главными. Разрываясь между многими заботами, Фемистокл приучил своих друзей не тратить время на церемонии. Обсуждение денежных смет он хотел продолжить за завтраком и пригласил Эпикрата составить ему компанию за столом.

Однако у самого входа в шатёр Фемистоклу и Эпикрату повстречался Сикинн с сосудом на плече: он ходил за водой к источнику.

- Господин, - промолвил многозначительно Сикинн, - тебя ожидает гостья. Она прибыла из Коринфа.

- Гермонасса! - радостно выдохнул Фемистокл и бросился в шатёр.

Эпикрат, осмелившийся заглянуть за полог, увидел Фемистокла, державшего в объятиях стройную молодую женщину в розовом пеплосе.

«Полагаю, ему теперь не до денежных смет!» - усмехнулся про себя Эпикрат и бесшумно удалился.

После объятий и поцелуев Фемистокл пригласил гостью разделить с ним скромную трапезу.

- Для наварха афинского флота твоя трапеза действительно слишком скромна, - заметила Гермонасса, усаживаясь за стол.

На широком глиняном блюде лежал хлеб, рядом холодная жареная рыба; солёные оливки в небольшой круглой чаше занимали середину стола. На другом блюде горкой возвышались сочные пучки салата, петрушки и спаржи.

- У многих афинян в эти дни завтраки и обеды ещё скромнее, - ответил Фемистокл, снимая красный военный плащ-хламиду.

Гермонасса заглянула в ойнохою[130], стоявшую на подставке возле стола, полагая, что там вино, но в сосуде была обычная вода.

- У тебя даже вина нет, Фемистокл, - с сочувствием промолвила Гермонасса.

- Я не пью вино по утрам, - проговорил Фемистокл, садясь.

Какое-то время они ели молча.

Фемистокл сосредоточенно жевал рыбу, сплёвывая кости на тарелку. Время от времени он отправлял в рот маленькие кусочки хлеба и свежую, хрустящую на зубах зелень. Гермонасса лениво вылавливала из глиняной чаши одну за другой тёмные, пахнущие уксусом оливки и столь же лениво жевала их. Косточки от оливок она рядком укладывала на столе.

Взглянув на косточки, Фемистокл заметил:

- Ты, я вижу, знакома с боевым строем триер. Этот строй кораблей называется периплос. Так любят нападать финикияне и киликийцы. Ох и доставили они нам хлопот в битве при Артемисии.

- Кто же победил?

- Победил наш флот. Варвары отступили к фессалийскому берегу, а наши корабли остались на месте битвы, чтобы подобрать из воды убитых и раненых.

Гермонасса расположила косточки в линию одну за другой.

- А как называется такой строй кораблей?

- Это боевое построение называется диекплос, - сообщил Фемистокл, продолжая жевать. - Таким манером любят действовать в сражении коринфяне и эгинцы. От них эту тактику переняли и мои сограждане.

Белые тонкие пальцы Гермонассы с маленькими розовыми ногтями вновь принялись колдовать над оливковыми косточками, выкладывая из них круг.

- Такой строй кораблей называется киклос, - промолвил Фемистокл, не дожидаясь вопроса. - Наш флот применял эту тактику в Эвбейском проливе, когда корабли варваров окружили нас со всех сторон. Персы хотели одолеть нас числом, а мы разбили их умением.

…Сикинн, вошедший в шатёр, чтобы убрать со стола остатки утренней трапезы, сделал вид, что не слышит нежных стонов, доносящихся из-за грубой холщовой занавески. К ним примешивался скрип ремней, натянутых на деревянную основу ложа.

Убрав со стола, Сикинн предусмотрительно поставил рядом с занавеской таз с водой и положил кусок льняного полотна. Сам удалился из шатра.

Любовь к Фемистоклу истомила Гермонассу, которая никогда ещё не позволяла себе до такой степени увлекаться мужчиной. К душевной усталости примешивалось уныние, порождённое неудачами эллинов в войне с Ксерксом. Гермонассу глубоко потрясло и расстроило известие, что союзники вынудили афинян оставить свои города и селения на разорение варварам. Она села на грузовой коринфский корабль и прибыла на Саламин, чтобы хоть как-то ободрить Фемистокла перед лицом новых, вероятно, ещё более грозных опасностей.

Тревога, владевшая Гермонассой, дала себя знать даже в сладкие минуты близости с любимым человеком.

Фемистокл, растянувшись на постели в блаженной неге, закрыл глаза.

- Что намерен делать Еврибиад? - спросила Гермонасса.

- Как что - сражаться! - ответил Фемистокл, не открывая глаз.

- Но, говорят, у персов в два раза больше кораблей.

- Здесь, у Саламина, мощь варварского флота нам не страшна. - Фемистокл открыл глаза и коснулся кончиками пальцев румяной щеки Гермонассы. - Какая ты красивая! Красивее богини Афины…

Гермонасса приложила палец к устам Фемистокла.

- Не гневи богиню! - прошептала она. - Её милость тебе ещё пригодится, как и всем афинянам. Это правда, что священная змея Афины покинула Акрополь и каким-то чудом оказалась на одном из афинских кораблей?

- Правда, - кивнул Фемистокл. - Если бы этого не случилось, то мои сограждане дорого заплатили бы за свою медлительность и тугодумие!

- Твоих сограждан можно понять, - грустно промолвила Гермонасса. - Кому же хочется оставлять отечество на погибель…

Фемистокл поинтересовался, как продвигается постройка стены на Истме и подошло ли к Коринфу спартанское войско.

Гермонасса, видевшая стену своими глазами, поведала, что тридцать тысяч эллинских воинов, спартанцы в том числе, каждый день с утра до вечера укладывают камни в основание башен и подтаскивают бревна для перекрытий. Кое-где стена, перегораживающая Скиронову дорогу, достигает высоты человеческого роста, местами ещё выше. Толщина стены не менее девяти локтей.

- Однако до окончания работ ещё очень далеко, - вздохнула Гермонасса. - Если персы в ближайшие дни устремятся к Истму, то они без особых затруднений смогут захватить и недостроенную стену, и Коринф.

- Именно поэтому я и настаиваю, чтобы флот не уходил от Саламина, - Фемистокл приподнялся на локте, - а глупцы вроде Адиманта твердят, что наши корабли здесь как в ловушке. Не только Адимант, многие навархи рвутся к Истму. Но, хвала Зевсу, Еврибиад на моей стороне!

Неожиданно уединение любовников было нарушено самым грубым образом.

Вбежавший Сикинн сообщил Фемистоклу, что Еврибиад вновь собирает военачальников на военный совет.

- Сикинн, - лениво проговорил Фемистокл, не поднимаясь с ложа, - передай Ксантиппу и Клиник», пусть отправляются на совет без меня. Всё решено, что ещё обсуждать? Пусть они скажут от меня Еврибиаду, что мне без разницы, где именно в боевой линии он поставит афинские триеры. А если Еврибиад собирает военачальников на очередное жертвоприношение, то пускай Ксантипп скажет, что я вышел в море на дозорном корабле.

Возвращаясь к прерванному разговору, Фемистокл спросил у Гермонассы, не Эвенет ли стоит во главе спартанского войска.

- Нет, - ответила гетера. - Спартанским войском командует Клеомброт, брат царя Леонида, павшего при Фермопилах. Сын Леонида слишком мал и не может стоять во главе войска, хотя эфоры и старейшины объявили Плистарха царём на троне Агиадов. Царь Леотихид, из рода эврипонтидов, остался недоволен тем, что Клеомброт возглавил общеэллинское войско. Они не выносят друг друга. Леотихид тоже находится в Коринфе. Он как может чернит Клеомброта в глазах союзников, надеясь, что те убедят спартанские власти вручить высшую военную власть ему, Леотихиду. - Гермонасса печально вздохнула. - Даже перед лицом смертельной опасности спартанские цари не могут не враждовать друг с другом.

«Что ж, - подумал Фемистокл, сейчас вражда между спартанскими царями на руку персам. Однако наступит время, и эта вражда пойдёт на пользу афинянам».

После военного совета в шатёр к Фемистоклу пришёл Ксантипп.

Фемистокла поразило выражение его лица: на нём отпечатались гнев и отчаяние!

- Всё кончено, Фемистокл! Всё кончено! - бессильно опустившись на стул, проговорил Ксантипп, не обращая внимания на неодетую Гермонассу, выглянувшую из-за занавески в глубине шатра. - Малодушие победило Храбрость!

Фемистокл приблизился к военачальнику и встряхнул его за плечи:

- Что произошло, Ксантипп? Объясни толком!

- Еврибиад принял решение отступать к Истму, - устало ответил Ксантипп. - Адимант и эгинец Поликрит убедили его.

Ругаясь сквозь зубы, Фемистокл стал надевать на ноги сандалии. Привычными движениями затянув на щиколотках узкие ремни, он распрямился, отыскивая глазами свой плащ.

Видя, что Фемистокл намеревается идти, Ксантипп мрачно произнёс:

- Можешь не торопиться, дружище. Еврибиад поднялся на свой корабль и отчалил от берега. Он хочет засветло произвести осмотр всех кораблей. Как стемнеет и варвары на той стороне пролива разожгут костры, наш флот в полной тишине двинется в Элевсинский залив и далее вдоль берега Мегариды к выходу в открытое море. Дозорные донесли Еврибиаду, что в Мегарском проливе персидских кораблей нет. Порядок движения такой: коринфские и спартанские триеры впереди, афинские триеры сзади; весь прочий флот будет находиться в центре.

- Я не допущу этого! Не допущу! - бегая по шатру, в ярости выкрикивал Фемистокл. - Ксантипп, немедленно извести меня, когда Еврибиад сойдёт на берег. Ещё не всё потеряно, клянусь Зевсом!

Ксантипп ушёл. Вскоре стража доложила Фемистоклу о приходе эгинца Никодрома, у которого какое-то важное дело.

Когда-то Никодром пытался совершить демократический переворот на Эгине, дабы отстранить от власти аристократов и поставить во главе государства народное собрание. В ту пору Эгина воевала с Афинами, поэтому афиняне обещали помочь Никодрому и его сторонникам. Афиняне, как всегда, действовали нерасторопно: когда их войско высадилось на Эгину, то сподвижники Никодрома были уже разбиты и рассеяны. Никодрому и кое-кому из его друзей удалось бежать в Афины. Афиняне предоставили беглецам небольшую гавань на мысе Сунион, там у них была крепость и стоянка для кораблей.

Никодром, отменный моряк, помогал Фемистоклу создавать афинский флот. Фемистокл всегда прислушивался к его советам, если дело касалось моря и кораблей. Когда Ксеркс двинулся в поход на Элладу, то Никодром на свои деньги построил быстроходную триеру, на которой совершил поход к Артемисию в составе афинского флота.

После обмена приветствиями Никодром сообщил Фемистоклу, что наварх эгинцев Поликрит продался персам. Не догадываясь о присутствии в шатре Гермонассы, которая не показывалась из-за занавески, Никодром всячески поносил Поликрита, приводя доказательства его измены. Правда, все эти доказательства были косвенными.

- А желание Поликрита бежать к Истму разве не говорит об его измене? - горячился Никодром. - Ведь ещё вчера он выступал за то, чтобы сражаться с персами у Саламина.

- Это Адимант сбивает с толку Поликрита, - ответил Фемистокл, - вряд ли тут пахнет изменой.

Но Никодром не унимался:

- Мне стало известно, что у Поликрита есть красивая золотая чаша. По внешнему ободу этой чаши идёт надпись на греческом языке: «Моему другу Поликриту от Артафрена». На внутреннем ободе чаши идёт такая же надпись, только персидской клинописью. Я знаю, Поликрит очень дорожит этой чашей! Он берет её с собой даже в походы.

- Артафрен? - насторожился Фемистокл. - Тот самый, что высаживался с войском у Марафона?

- Тот самый.

После ухода Никодрома Фемистокл погрузился в глубокое раздумье. Неужели измена проникла в стан эллинов? Если да, то как бороться с этим злом?

Из-за занавески вышла Гермонасса. В розовом пеплосе, с золотыми браслетами на обнажённых руках она выглядела очень нарядно.

- Я же говорила тебе, что Адимант трус и мерзавец! - гневно промолвила гетера. - Я не удивлюсь, если окажется, что и он тоже продался персам!

- Ты уходишь? - спросил Фемистокл, увидев, что она набросила на голову тонкое покрывало. - Мы ещё увидимся сегодня?

- Непременно, - кивнула Гермонасса.

Поцеловав Фемистокла в губы, она торопливо покинула шатёр.

Поднявшись по склону холма, Гермонасса оглянулась на белые домики городка, которые прятались среди ширококронных платанов и стройных высоких кипарисов. Городок лежал на берегу круглой бухты, её защищали от ветров и штормовых волн два длинных скалистых мыса. Самый длинный из этих мысов назывался Киносура[131].

Вдоль низкого, покрытого крупной галькой берега Киносуры стояли на якорях, вытянувшись в два ряда, афинские триеры. У противоположного мыса и в бухте расположились пелопоннесские корабли.

Коринфские триеры занимали бухту у селения Пелея в получасе ходьбы от городка Саламина. Там же находились корабли мегарцев и эгинцев.

Напротив Пелейской бухты лежал островок Фармакусса, с которого хорошо просматривался мыс Перама на аттическом берегу. На Пераме расположились станом персы. Над Перамой возвышалась гора Эгалеос, с которой персы вели наблюдение за эллинским флотом. С высот Эгалеоса просматривался не только Саламинский пролив, но и почти весь остров. Вот почему эллинские навархи приняли решение уйти от Саламина ночью, чтобы персы не успели закрыть своими кораблями Мегарский пролив.

Всё это Гермонасса узнала от брата, который привёл её в стан афинян и теперь вместе с нею возвращался в Пелею. Покуда Гермонасса была в гостях у Фемистокла, Каллин навестил афинских военачальников, побывавших на последнем военном совете, и узнал от них о решении Еврибиада.

Брат и сестра молча шагали по каменистой широкой тропе, тянувшейся среди сосен по вершине холма. Слева вздымался уступами склон горы, поросший травой. Справа за деревьями виднелась понижающаяся к морю равнина, пересечённая неглубокими оврагами и руслами пересохших ручьев. Вдали сверкала на солнце бирюзово-зелёная морская гладь, по которой чередой катились небольшие волны. На море белели паруса сторожевых эллинских кораблей.

Под соснами царила глубокая тень. В воздухе разливался сладкий запах аниса и медуницы.

Стан коринфян находился между холмом и крайними домами Пелеи, поскольку всё пространство на морском побережье было занято палатками эгинян и мегарцев.

Подходя к своей палатке, брат и сестра неожиданно столкнулись лицом к лицу с Адимантом, у которого был очень озабоченный вид.

- Где ты шляешься, Каллин? - сердито заговорил Адимант. - Ты погрузил на свой корабль пресную воду? Как стемнеет, флот снимается с якоря и уходит к Истму. Наши корабли пойдут в авангарде.

Каллин ничего не успел ответить. Вместо него заговорила Гермонасса, злость которой вдруг прорвалась наружу:

- Ты озабочен пресной водой и пропитанием для воинов, Адимант. Но, мне думается, тебе лучше всего озаботиться о своём славном имени. Ты трясёшься от страха при виде персов! Зачем ты пролез в навархи, если все, что ты умеешь, это показывать спину врагу да плести интриги на военных советах. В то время как храбрейшие рвутся в битву, ничтожества, подобные тебе, думают о бегстве!

- Я думаю не о бегстве, а о спасении нашего флота, - раздражённо проговорил Адимант. - Твой обожаемый Фемистокл ничего не видит и не смыслит! Он возомнил себя мудрейшим из мудрых, считает, что его ораторский дар сильнее любых здравых доводов. Однако ж имеются ораторы и получше его! - Адимант горделиво усмехнулся. - Ия это доказал, перетянув Еврибиада на свою сторону. А Фемистокл пусть кусает локти от досады.

Гермонасса смерила Адиманта презрительным взглядом:

- Так ты, стало быть, воюешь не с варварами, а с Фемистоклом. Тщишься доказать всем и каждому, насколько ты убедительнее в речах, не задумываясь о том, что своим глупым тщеславием обрекаешь на гибель эллинский флот и свободу! А может, ты продался персам? Ты ведь всегда любил золото и роскошь!

- Каллин, твоя сестра оскорбляет меня, а ты молчишь! - воскликнул Адимант, взглянув на моряка. - А может, ты заодно с ней? Тоже считаешь меня предателем?

Каллин лишь досадливо махнул рукой, показывая, что устал от споров и раздоров. Не сказав ни слова, он двинулся дальше.

А Гермонасса и Адимант остались стоять на тропинке, ругаясь во весь голос и не обращая внимания, что из палаток выходят коринфские воины и матросы, привлечённые перебранкой.

- Ты спятил, Фемистокл! - промолвил ошарашенный Эвмел. - Как такое тебе пришло в голову?! Это же сумасшествие!

Эвмел толкнул локтём брата, сидевшего рядом на скамье.

- А ты чего молчишь? Тебя ведь это тоже касается!

- Да, безумие, я согласен с тобой, - промолвил Динарх. - Такое дело мне не по плечу, скажу прямо. Риск слишком велик!

Фемистокл слушал братьев, роясь в своём походном сундуке.

- Вы уже рисковали головой, когда похищали священную змею, - заметил он, не прекращая своего занятия. - Что же вы теперь оробели?

- Одно дело стащить змею из-под носа у пьяных жрецов, - сказал Эвмел, - и совсем другое дело пробраться в стан персов. Фемистокл, ты совсем не дорожишь нашими жизнями!

Фемистокл раздражённо захлопнул крышку сундука.

- Вы оба беспокоитесь за свою жизнь, - заговорил он, повернувшись, - но почему вас не беспокоит судьба многих тысяч афинян, нашедших убежище на Саламине. Тысячи ваших сограждан, а также женщин и детей будут обречены на гибель, если эллинский флот уйдёт отсюда к Истму. Как вы не можете понять, что от вас двоих ныне зависит исход войны на море! Победить варваров наш флот сможет только в узком Саламинском проливе. Я не смог втолковать это Адиманту и Еврибиаду. Но там, где бессилен здравый смысл, вступает в дело хитрость. Только вам двоим я могу поручить это дело.

- Ты сказал вначале, что самую важную часть хочешь поручить Сикинну, - напомнил Динарх, - по той причине, что он знает персидский язык.

- Ну да, - кивнул Фемистокл. - Сикинну надо будет встретиться с персидским царём. Варвары должны поверить ему, ведь Сикинн - перс. Он знает обычаи и тонкости варварского придворного этикета. Но чтобы Сикинн добрался до персидского стана, ему прежде всего нужно пересечь Саламинский пролив незаметно для наших дозорных. И это уже будет зависеть от вас, ведь вы оба умеете управлять лодкой и грести.

Братья переглянулись. Сомнение и страх одолевали их.

- За это дело я заплачу вам талант серебра, - добавил Фемистокл.

Динарх изумлённо присвистнул.

- Каждому по таланту, - живо проговорил Эвмел.

- Хорошо, - согласился Фемистокл. - По возвращении получите всё сполна!

- Если мы не вернёмся, отдай деньги нашим жёнам, - вздохнул Динарх.

- Вы непременно вернётесь, друзья, - уверенно произнёс Фемистокл. - Сикинн позаботится о вас в стане у персов. И я буду молиться, чтобы боги ниспослали вам удачу.

Взяв лодку у местных рыбаков, Эвмел, Динарх и Сикинн сделали вид, что выходят в море на ловлю кефали. Этим делом каждодневно занимались многие воины и матросы с греческих кораблей, поскольку с пропитанием у эллинов было довольно туго: хлеба в обрез, мяса нет вовсе.

Обогнув мыс Киносура, тайные посланцы Фемистокла добрались до островка Пситталея, что лежал у самого входа в Саламинский пролив. Прячась за островом, чтобы греческие дозорные на Киносуре их не заметили, Эвмел и Динарх поставили парус и с попутным ветром устремились к берегу Аттики. До него от Пситталеи было меньше десяти стадий.

Эгинец Поликрит внешне очень походил на жителя Лакедемона. Он брил усы, не завивал бороду и носил длинные до плеч волосы, за которыми ухаживал, как женщина.

Фемистокл, придя в палатку Поликрита, застал его за расчёсыванием волос.

- Зачем ты это делаешь, Поликрит? - спросил Фемистокл. - Ведь лакедемоняне расчёсывают волосы перед тем, как идти в сражение, а наш флот собирается отступать.

- Иногда отступление полезнее битвы, Фемистокл. - Поликрит прекратил своё занятие и взглянул на гостя. - С чем ты пришёл? Наверное, с целым возом упрёков? Присаживайся, где тебе удобно. Я готов выслушать тебя.

Поликрит вновь принялся расчёсывать костяным гребнем густые светлые волосы.

- Твой отец Криос был заклятым недругом спартанцев, - заметил Фемистокл, усаживаясь на стул. - Как же получилось, что сын Криоса стал другом лакедемонян?

- Времена меняются, - отозвался Поликрит, продолжая орудовать гребнем. - И люди меняются вместе с ними. Ты разве не знал?

- Согласен, - кивнул Фемистокл, - но среди всеобщих перемен всегда существует и нечто незыблемое.

- О чём ты? - не понял Поликрит.

- Я о том, что твой отец Криос имел друзей среди персов. Собственно, за это его и недолюбливали в Лакедемоне. Криос умер, мир его праху! Однако сын Криоса пошёл по отцовским стопам, заведя себе друзей среди варваров. Я понимаю, что дружить со знатными персами очень выгодно. Можно съездить в Азию, не испытывая там никаких затруднений, можно рассчитывать на богатые подарки вроде золотых кубков с дарственной надписью…

При последних словах Фемистокла Поликрит перестал расчёсывать волосы.

- Та-ак, - медленно проговорил он. - Продолжай, Фемистокл. Этот ветер мне знаком.

- Дружба, несомненно, есть опора и украшение жизни всякого человека, если она не основывается на измене отечеству. - Фемистокл не сводил пристальных глаз с красивого лица Поликрита. - В какой-то миг возникает вопрос, что лучше: выполнять свой долг перед отечеством или поддерживать дружбу с его врагами. Здесь каждый решает так, как ему подсказывает совесть. Я согласен, что гражданский долг - это скорее бремя, чем благо. Особенно во время войны. А дружба с персидским сатрапом[132] - это несомненная выгода. Ведь знатные персы так любят дарить своим друзьям золотые кубки и чаши…

- К чему эти намёки, Фемистокл? - не выдержал Поликрит. - Скажи прямо, ты считаешь, что я продался персам? Так?

- У меня просто возникли небольшие подозрения, - вздохнул Фемистокл. - И возникли они не на пустом месте.

- Это из-за того, что я встал на сторону Адиманта, - усмехнулся Поликрит. - Тогда уж и Адиманта нужно подозревать в измене.

- Но Адимант не пьёт вино из чаши с посвятительной надписью от Артафрена, - покачал головой Фемистокл. - И у Адиманта нет друзей среди персов.

Поликрит рассмеялся. Он подошёл к круглому столу, взял с него золотой кубок на тонкой ножке и протянул Фемистоклу:

- Вынужден тебя разочаровать.

Фемистокл взял кубок и внимательно осмотрел.

Это была, несомненно, очень дорогая вещь, украшенная изысканным орнаментом в зверином стиле. На поверхности кубка были отчеканены фигурки бодающихся оленей, а по внешнему ободу шла надпись на греческом языке. Она гласила: «Моему другу Поликрату от Артафрена».

- Здесь допущена ошибка, - заметил Фемистокл, продолжая разглядывать кубок. - Вместо «Поликрит» написано «Поликрат».

- В том-то и дело, что никакой ошибки здесь нет, - сказал Поликрит. - Первоначально этот кубок был подарен сатрапом Атафреном милетянину Поликрату, который был моим ксеном. Когда Поликрат умер - это случилось за три года до похода Ксеркса, - то его сын преподнёс кубок мне в подарок. До войны с персами многие эллины видели его у меня, но никому и в голову не приходило обвинять меня в измене.

- Но тебя ведь связывает дружба с Артафреном? - спросил Фемистокл, возвращая кубок.

- Да, - промолвил Поликрит. - А разве среди афинян нет таких, кто водит дружбу с персами? Разве Писистратиды нашли убежище не в Азии?

- Всё это так. - Фемистокл вздохнул. - Я даже скажу больше: среди афинских аристократов немало таких, кто готов подчиниться персам ради возвращения Писистратидов в Афины.

Фемистокл покинул палатку Поликрита с гнетущим чувством досады. Он негодовал в душе на Никодрома, подозревающего Поликрита в предательстве, и на самого себя, поскольку поверил в это. Конечно, Поликрит не предатель. Он просто озабочен судьбой Эгины. Эллинский флот, запертый в Саламинском проливе, не сможет помешать персам, если у тех возникнет намерение захватить Эгину. А такое намерение у варваров непременно возникнет.

«Но только после захвата Саламина, - размышлял Фемистокл, шагая по тропе к афинскому стану. - Ксеркс не может не понимать, что афиняне самые его непримиримые враги. Он сделает все, чтобы уничтожить нас на Саламине!»

…Едва Еврибиад сошёл с триеры на берег, закончив осмотр стоящих на якоре кораблей, его тут же обступили афинские военачальники, требовавшие созвать военный совет. На Еврибиада посыпались обвинения в трусости, в пособничестве Адиманту, в измене общеэллинскому делу. Особенно усердствовал афинянин Мнесифил.

Он шёл за Еврибиадом, который торопился укрыться в своём шатре, и во весь голос читал стихи из «Илиады»:

Много героев других, и храбрее, чем он, и славнее,

Пало в сраженьях доныне и будет убито в грядущем.

Весь человеческий род невозможно от смерти избавить,

Как невозможно избавить от глупых, ненужных решений,

Кои так часто звучат на высоких собраньях.

Где царствуют Глупость, Заносчивость и Самомненье…

Еврибиад, может, и остался бы глух к требованиям афинян, если бы к ним не присоединились эвбеяне и мегарцы.

После обеда военачальники в очередной раз собрались на совет. К удивлению многих, на нём отсутствовал Фемистокл. Яростные споры начались, едва Еврибиад открыл заседание. Сначала выступил военачальник мегарцев Эоситей, не стеснявшийся резких выражений и оскорбительных намёков. Этим Эоситей так разозлил Адиманта, что он принялся отвечать гневными репликами. На сторону Эоситея встали афиняне и эвбейцы, безжалостно понося Адиманта. Это не понравилось коринфянам и эгинцам, которые начали осыпать ругательствами его недоброжелателей.

Чтобы водворить хотя бы относительный порядок, слугам Еврибиада то и дело приходилось колотить палками наиболее зарвавшихся стратегов, уже готовых пустить в ход кулаки.

Афинские военачальники недоумевали, почему Фемистокл не пришёл на военный совет. За ним посылали несколько раз, но безрезультатно.

Наступил вечер.

Солнце скатилось к далёкой неровной кромке гор Мегариды; поблекла синева небес.

Фемистокл пребывал в томительном ожидании. Ему казалось, что бег времени замедлился. Тревога и печаль одолевали его. Будущее представлялось тёмным и безрадостным. Если его хитрость не удастся, значит, афинянам придётся либо с честью погибнуть в неравной битве, либо отступить к Истму вместе с союзниками, оставив свои семьи на Саламине варварам.

К Фемистоклу приходили один за другим посланцы от афинских стратегов, звавшие его на совет, но он гнал их прочь. Фемистокл устал от бесконечных споров. Кто станет его слушать? Еврибиад слеп и глух! Адимант глуп и труслив! Поликрит себе на уме… Этих людей нужно силой тащить к их же благу либо ставить перед невозможностью выбора.

Расхаживая по шатру, Фемистокл сосредоточенно прислушивался к звукам, доносившимся снаружи. Проехала запряжённая мулами повозка. Прошла куда-то большая группа воинов, озабоченно переговариваясь. Залаяла собака… Вот снова слышны шаги. Кто-то торопливо приближается к шатру. Очередной гонец от афинских стратегов?

Нет, это не гонец.

Фемистокл замер на месте. Он явственно расслышал голос Сикинна!

Стражи у шатра о чём-то спросили, Сикинн ответил шуткой. Стражи засмеялись.

Фемистокл бросился к входному пологу.

Вошедший в шатёр Сикинн мигом оказался в крепких объятиях.

- Ну что? Ну как? Рассказывай! - промолвил Фемистокл, тряся слугу за плечи. - Я тут места себе не нахожу! Видел Ксеркса?

Сикинн отрицательно помотал головой:

- Не видел. Я встречался с Масистием, очень важным вельможей! Я сказал ему все, как ты велел, господин. Сказал, что афинянин Фемистокл желает победы персидскому царю, поэтому извещает его о том, что эллины хотят бежать. И далее, мол, Фемистокл советует Ксерксу не дать эллинам убежать, но напасть на них, пока они находятся в тревоге и спорах, чтобы уничтожить весь их флот.

- И что же Масистий?

- Обрадовался! - Сикинн улыбнулся. - Обещал без промедления передать мои слова царю.

- Хвала Зевсу! - Фемистокл облегчённо перевёл дух. - Хвала Афине Палладе и доброму Случаю! - Он встрепенулся: - А где Эвмел и Динарх?

- Остались на берегу моря. На обратном пути наша лодка дала течь. Они теперь заделывают щель в днище: лодку нужно вернуть в целости её хозяину.

«Вот сейчас можно идти на совет, - подумал Фемистокл. - Надо затянуть споры до наступления темноты, чтобы персы успели перекрыть все пути отхода из Саламинского пролива. Я не позволю Еврибиаду и Адиманту распоряжаться судьбой афинян себе в угоду!»

Стоял сентябрь 480 года до нашей эры.

Глава шестнадцатая. АРИСТИД

Возле шатра Еврибиада толпилось несколько сотен воинов и матросов, в основном афинян и мегарцев. Невозмутимая лаконская стража никого не подпускала близко ко входу. Из шатра доносились гневные голоса, пытавшиеся перекричать очередного оратора, произносившего речь, полную скабрёзных оборотов. То и дело звучал громкий раздражённый голос Еврибиада, призывающего военачальников соблюдать приличие. Но его явно никто не слушал.

Воины, увидев Фемистокла, почтительно расступились.

В толпе находился архонт-эпоним Каллиад, рядом с ним стояли трое старейшин из Ареопага.

- Что там происходит? - Фемистокл кивнул на шатёр.

- Военный совет, - с гримасой отвращения произнёс один из старейшин, - а по сути дела - настоящая перебранка! Торговцы на агоре точно так же выясняют отношения между собой.

- Они там спорят уже два часа кряду! - проворчал другой, устало опираясь на посох.

- Что будем делать, Фемистокл, если Еврибиад всё же уведёт союзный флот к Истму? - с беспокойством спросил Каллиад.

- Я уже принял меры, чтобы этого не случилось, - с таинственным видом ответил Фемистокл. - Еврибиад может повелевать войском, но не роком.

Не прибавив больше ни слова, он направился в шатёр.

Каллиад и старейшины, став в кружок, принялись вполголоса обсуждать услышанное. Несомненно, Фемистокл уверен в счастливом для афинян исходе затянувшегося военного совета, иначе он не был бы так спокоен!

- Удивительный человек! - с восхищением отозвался о Фемистокле первый старейшина.

- Это верно, - поддакнул второй. - Его решительности и прозорливости можно позавидовать!

- Боги отвернулись от афинян, - печально вздохнул третий, - поэтому их единственная удача в том, что есть Фемистокл.

Едва Фемистокл появился в собрании военачальников, как страсти закипели с новой силой.

Адимант, произносивший в тот момент речь, осёкся на полуслове и воскликнул, ткнув пальцем в вошедшего:

- Трепещите, друзья мои! Явился сам Зевс Громовержец! Я даже знаю, в кого из нас полетят его молнии.

- Тебя, Адимант, я испепелю первого, - в тон коринфянину проговорил Фемистокл, пробираясь туда, где сидели афинские военачальники. - Ну что ты замолчал? Продолжай изливать своё красноречие! Я тоже послушаю тебя.

- То есть ты разрешаешь мне излагать свои мысли и дальше, - язвительно промолвил Адимант. - А я-то думал, что председательствует здесь Еврибиад.

Спартанец молча сделал знак Адиманту, чтобы тот или продолжал говорить по существу дела, или передал слово другому.

Адимант, приосанившись, продолжил свою речь. Он развивал мысль о том, что с таким могущественным врагом, как Ксеркс, невозможно вести войну без тяжёлых потерь. Но, отдавая варварам земли и города, обрекая на рабскую долю мирное население, не нужно забывать, что всё это делается ради высшей цели. Цель эта - конечная победа над врагом. Надвигается время решительной сухопутной битвы, которая произойдёт на Истме. Туда устремятся варвары после захвата Афин, иного пути у них нет. Поэтому флот тоже должен отступить к Истму, чтобы прикрывать с моря сухопутное войско.

Адимант сел на своё место, довольный собой и своей речью.

После него пожелали высказаться сразу несколько военачальников. Однако Еврибиад решил по-своему.

- Пусть выступит Фемистокл.

Никто не стал возражать. Причиной тому было уважение, какое питали к афинянину все без исключения военачальники.

Фемистокл вышел на середину шатра.

С лицом усталым, но выражавшим твёрдую волю, он стоял перед начальниками всех эллинских морских сил, собираясь с мыслями. Даже в молчании чувствовалась его несгибаемая воля. Чуть склонённая круглая голова с упрямым лбом крепко сидела на короткой сильной шее; эту голову обрамляли мягкие светло-русые волосы; большая борода и усы скрывали рот и решительный подбородок. Щеки были смуглого цвета, а густые низкие брови придавали лицу выражение уверенного спокойствия.

Как бы продолжая тему, начатую Адимантом, Фемистокл заговорил о потерях и жертвах, понесённых эллинами в войне с Ксерксом. Выходило, что покуда только афиняне, фокийцы и эвбеяне несут на своих плечах тяжесть всех жертв и потерь. Фемистокл упрекнул спартанцев и коринфян в том, что те оставили в беде фокийцев, феспийцев и платейцев, города которых сожжены варварами. Теперь, похоже, пелопоннесцы готовы предать и афинян, несмотря на то что те выставили для борьбы с персами самый большой флот…

Военачальники пелопоннесцев недовольно заворчали. Обвинение в предательстве задело их за живое.

Фемистокл продолжал говорить, обращаясь теперь непосредственно к Еврибиаду:

- В какой мере достойно похвалы мужество Еврибиада в битве при Артемисии, в такой же мере достойно порицания его малодушное стремление поскорее покинуть Эвбейский пролив. Впрочем, не меньше Еврибиада к бегству от Артемисия стремился и Адимант, выказывая больше рвения в сохранении флота, нежели в противостоянии варварам. Не могу не упомянуть и Поликрита, наварха эгинцев, который подталкивал к тому же Еврибиада. Таким образом, эти трое устроили забег от персов. Началом дистанции был мыс Артемисий, а концом - Сарониеский залив. По-моему, они заслужили бычью шкуру, по обычаю наших предков[133], - с усмешкой закончил Фемистокл.

Теперь уже не выдержал Еврибиад, видя, что Фемистокл открыто насмехается над ним, а афиняне и эвбеяне дружно смеются.

Еврибиад вступил в перепалку с Фемистоклом, забыв, сколь тот силен в риторических спорах. Сторонники афинянина давились от смеха, слушая корявые речевые обороты спартанца, стоявшего на том, что у него, дескать, был приказ: сражаться у Артемисия, покуда царь Леонид удерживает Фермопиды.

Фемистокл, обсуждая решения спартанских властей, разбил доводы Еврибиада в пух и прах. На утверждение, что спартанские власти просто-напросто пожертвовали Леонидом, выполняя волю дельфийского оракула, Еврибиад не смог ответить ничего вразумительного. Воин до мозга костей, он не привык обсуждать и тем более оспаривать решения эфоров.

Фемистокл начал было рассказывать басню Эзопа[134] про змею, у которой взбунтовался хвост, потребовав одинаковых привилегий с головой. В результате змея свалилась в пропасть, когда попыталась двигаться хвостом вперёд. Но тут пришёл стражник и сказал Фемистоклу, что его непременно желает видеть какой-то человек в дорожной одежде. Судя по всему, это гонец.

Заинтригованный Фемистокл покинул совещание. Толпа воинов перед шатром Еврибиада стала ещё больше.

Косые лучи вечернего солнца ударили Фемистоклу в глаза, поэтому он не сразу узнал человека, подошедшего к нему со словами приветствия. Фемистокл повернулся к солнцу боком, и с его уст невольно сорвался возглас радостного изумления.

Перед ним стоял Аристид.

- Какой счастливый день сегодня! - воскликнул Фемистокл. - Честнейший из афинян пришёл разделить судьбу своих сограждан. В твоём благородстве, Аристид, я никогда не сомневался!

Недавние враги крепко обнялись.

Афинские матросы и воины, увидев это, разразились бурными возгласами радости.

Прохаживаясь вдоль полотняной стенки шатра, там, где лежала тень, Фемистокл и Аристид завели беседу. Оказалось, что Аристид прекрасно осведомлён о ситуации, царящей в эллинском стане. Перед тем как увидеться с Фемистоклом, он встретился с архонтами и своими друзьями-эвпатридами.

- Если у нас есть хоть капля здравого смысла, мы оставим пустые, недостойные мужей раздоры и вступим в благотворное и прекрасное соперничество, направленное к спасению Эллады. Ты - повелеваешь войсками, я - повинуюсь и служу тебе советом, - начал Аристид. - Мне известно, что в нынешних обстоятельствах ты нашёл единственно правильное решение, требуя дать морское сражение в Саламинском проливе.

Фемистокл посетовал на то, что Еврибиад и пелопоннесские союзники, к сожалению, не хотят видеть всех выгод узкого пролива для сражения с персами.

- Союзники намерены отступить к Истму. Сейчас Еврибиад и его сторонники стараются убедить в своей правоте афинян и мегарцев.

Фемистокл сделал паузу, кивнув в сторону шатра, откуда доносились громкие раздражённые голоса военачальников.

- Я обрадую тебя, - сказал Аристид. - Еврибиад и пелопоннесцы могут сколько угодно рассуждать об уходе от Саламина, но это совершенно бесполезно. Никто не сможет теперь отплыть отсюда, даже если бы и захотел, ведь мы окружены.

Фемистокл застыл на месте, схватив Аристида за руку:

- Ты в этом твёрдо уверен?

- Я отплыл с Эгины на тридцативёсельном судне сегодня утром. Вместе со мной вышли в море ещё несколько афинян, обречённых на разлуку с родиной. Когда мы узнали о решении афинского народного собрания о призыве всех изгнанников в войско, то без колебаний двинулись в путь, заплатив деньги хозяину судна. Так вот, наш корабль два часа тому назад с большим трудом смог прорваться сквозь строй персидских кораблей, которые перегородили море между Пиреем и островом Пситталея, а также между Пситталеей и полуостровом Киносура. Путь к отступлению отрезан. Иди и сообщи об этом Еврибиаду.

- Раз ты пришёл с доброй вестью, Аристид, то сам и передай её, - промолвил Фемистокл. - Ведь если я скажу об этом Еврибиаду, то он сочтёт мои слова пустой болтовнёй. Поэтому лучше тебе сообщить всем, как обстоит дело!

Аристид предстал перед советом и объявил, что приплыл с Эгины, лишь с трудом избежав преследования сторожевых кораблей варваров. Весь эллинский флот окружён, поэтому следует приготовиться, чтобы дать отпор врагу. Затем Аристид покинул собрание.

В совете опять начались споры, поскольку большинство военачальников не поверили сообщению…

Когда погасли последние отблески заката, в бухту, где стоял эллинский флот, вошла теносская триера под начальством Пантия, который перешёл на сторону эллинов.

Пантий был приглашён в шатёр Еврибиада. Он сообщил о том, что персидский флот встал на якорь в Мегарском проливе и в проливе у Пситталеи, а на островок высадились две тысячи персидских воинов.

- Когда начнётся битва в Саламинском проливе, то повреждённые корабли ветром и волнами неизбежно будет сносить к Пситталее, - сказал Пантий. - Персы, захватившие островок, смогут оказывать помощь своим и брать в плен наших либо добивать их.

- Ты точно знаешь, что на рассвете варвары нападут на наш флот? - спросил Еврибиад.

- Верьте мне, так и будет, - кивнул Пантий. - Персидские навархи уверены, что эллинский флот в ловушке.

После такого известия многие из пелопоннесских военачальников упали духом. Адимант мрачно заявил, что жить всем осталось только до рассвета.

Еврибиад, посовещавшись со своими лаконскими советниками, обратился к Фемистоклу с такими словами:

- Ты больше всех нас жаждал этой битвы. Тебе и решать, как она будет проходить.

Фемистокл призвал военачальников к тишине. С мелом в руке он встал на красный лаконский ковёр, расстеленный в том месте шатра, где ораторы произносили речи. Опустившись на одно колено, Фемистокл несколькими уверенными движениями нарисовал на ковре остров Саламин, а также островки Пситталею и Фармакуссу, мыс Киносуру, берег Аттики и Мегарский пролив. Изображая расположение варварских кораблей, Фемистокл обращался за уточнениями к Пантию, сидевшему рядом с Еврибиадом.

Со слов Пантия выходило, что двести египетских кораблей перекрыли Мегарский пролив. Сто пятьдесят финикийских и пятьдесят кипрских триер расположились между островком Пситталея и берегом Аттики. Позади них широкой дугой встали сто ионийских триер. Киликийские и карийские корабли заняли проход между Пситталеей и мысом Киносура.

Перед тем как нанести на схему расположение эллинских кораблей, Фемистокл изложил военачальникам свои мысли по поводу того, как примерно станут действовать в узком Саламинском проливе варвары. Рассуждения Фемистокла были столь разумны, что никто из присутствующих, даже Адимант, ни разу не прервал его вопросом или возражением.

Объясняя, каким образом надлежит взаимодействовать эллинам в предстоящей битве, Фемистокл рисовал греческие корабли, указывая каждому военачальнику его место в общем боевом построении. И опять не прозвучало ни одного возражения, настолько мудро нашёл Фемистокл единственное тактическое решение, при котором у маленького эллинского флота имеется возможность разбить превосходящие силы врага.

Состояние суровой неизбежности заглушило распри и раздоры между военачальниками, одна судьба связала всех воедино, поставив перед выбором: победить или умереть. Сильные духом, такие как Еврибиад, спокойно легли спать, дабы со свежими силами выйти на решительную битву с врагом. Люди философского склада ума, вроде эгинца Поликрита, воспринимавшие смерть как некое продолжение жизни, тоже без особых волнений разошлись по палаткам, чтобы насладиться покоем в оставшиеся до рассвета часы.

Робкие и малодушные, а их было большинство, сознавая, что отступать некуда, не находили себе места от снедающего страха. Кому-то из них казалось, что на военном совете упустили некую важную деталь в боевом построении эллинского флота, и они спешили с этим к Фемистоклу. Другие начинали сомневаться в правильности предложенного Фемистоклом плана сражения и тоже шли к нему. Третьи приходили, чтобы спросить, как им действовать в той или иной ситуации. До глубокой ночи в шатре Фемистокла толпились военачальники, и для каждого у него находились слова поддержки и ободрения. С каждым он разговаривал как со своим лучшим другом, давая наставления перед грядущей битвой.

Пришёл к Фемистоклу и Адимант, выждав, когда лагерь погрузится в тишину и сон. Фемистокл был в шатре не один: там находились Аристид и Сикинн. Первый крепко спал на ложе хозяина, второй чистил золой его шлем, сидя на низенькой скамеечке.

- Уверен, ты не ждал меня, - промолвил Адимант, не зная, как начать разговор.

Фемистокл в ответ пригласил гостя к столу и предложил ему вина.

- Выпьем за то, Адимант, чтобы в будущем у поэтов и трагиков завтрашняя битва стала вечным символом превосходства эллинов над варварами.

- Ты действительно веришь в нашу победу? - Душа Адиманта была полна мрачных предчувствий.

- Мы победим. - Фемистокл поднял чашу с вином. - Могу поклясться чем угодно!

Адимант взял кубок со стола и залпом осушил его.

Уверенность Фемистокла, звук его голоса, блеск глаз подействовали успокаивающе, словно именно эти слова он и хотел услышать.

Когда Адимант ушёл, Фемистокл разбудил Аристида.

- Надо расстроить вражеские порядки до наступления рассвета, - сказал он. - Не ждать нападения персов, а напасть первыми.

- Что ты задумал? - удивился Аристид.

- Я хочу отбить у варваров остров Пситталею. Потеря его станет для них полной неожиданностью. Грядущее сражение развернётся как раз вокруг этого островка: тот, кто обладает им, будет иметь преимущество в битве. Только это нужно сделать без лишнего шума.

- Ты хочешь поручить это дело мне?

Фемистокл молча кивнул.

- Я готов, - без колебаний сказал Аристид. - Сколько воинов ты мне дашь?

- Я велел собраться у алтаря Афины Паллады всем афинянам из филы Антиохиды, - проговорил Фемистокл. - Ты же родом из этой филы, Аристид? Отберёшь сам столько гоплитов, сколько посчитаешь нужным. Имей в виду, персов на Пситталее не меньше двух тысяч. Правда, большинство из них имеют лёгкое вооружение, если верить Пантию.

Фемистокл и Сикинн помогли Аристиду облачиться в воинский наряд, который он привёз с собой с Эгины.

Аристид попросил у Фемистокла позволения взять на вылазку изгнанников, которые прибыли вместе с ним на Саламин. Это были люди из разных афинских фил. Фемистокл не возражал.

Фила Антиохида выставила чуть больше тысячи воинов. Из них Аристид отобрал шестьсот самых смелых и опытных. Этот отряд на мелко сидящих рыбачьих судёнышках в предрассветных сумерках переправился с мыса Киносура на Пситталею.

Персы расположились станом в самом центре небольшого скалистого островка, почти лишённого растительности. Дозорные, находившиеся на возвышенностях, обнаружили эллинов, когда те уже вышли из лодок на сушу. Над морем стлался туман, а на острове тумана не было: воздух здесь был более сухой и тёплый.

Развернувшись в боевой порядок, афиняне двинулись на врагов, которые были вынуждены вступить в сражение, не соблюдая порядка и не слыша приказов своих военачальников. Немало персов было убито при попытке прорваться к морскому берегу, чтобы подать сигналы о помощи стоящим в проливе персидским кораблям. Многие персы нашли свою смерть, так и не успев взяться за оружие. Битва очень скоро превратилась в избиение. Афиняне, помня, что варвары предали огню их город, безжалостно орудовали мечами и копьями, преследуя разбегающихся персов по всему острову.

Когда первые робкие лучи восходящего солнца пробились из-за гряды облаков, резня на Пситталее уже закончилась. По всему острову среди камней и кустов барбариса лежали бездыханные тела варваров. Повсюду валялось оружие, щиты, медные островерхие шлемы, воинские значки на длинных древках. Весь персидский отряд был истреблён, кроме пятнадцати военачальников, взятых в плен. У афинян было несколько убитых и около полусотни раненых.

Пленных персов Аристид приказал без промедления доставить к Фемистоклу.

Глава семнадцатая. БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ

Среди пленных персов оказались три сына сестры Ксеркса Сандаки и сын Артаикта, сатрапа Вифинии[135]. Юношей привели к Фемистоклу, и он долго беседовал с ними через Сикинна, переводившего речь персов на греческий язык. Фемистокл расспрашивал пленников о Ксерксе, что он за человек, отличается ли здравомыслием, на какие поступки способен в порыве гнева. Интересовался Фемистокл и Ариабигном братом Ксеркса, который командовал флотом.

Когда трубы заиграли побудку и эллинский стан наполнился гулом, Фемистокл приказал увести пленников и хорошенько охранять их.

Выйдя из шатра, Фемистокл совершил короткую молитву Зевсу и Афине. Он просил царя богов и его мудрую дочь, если нужно, отнять у него жизнь, но не отнимать победу у эллинов.

Наскоро поев ячменной каши с оливковым маслом, Фемистокл облачился в панцирь, пристегнул к поясу короткий меч, надел на ноги бронзовые поножи, набросил на плечи красный плащ. Взяв в руки шлем с красным султаном из конского волоса, Фемистокл придирчиво осмотрел его.

- Всё в порядке, - заметил Сикинн. - Нет ни пятнышка, ни ржавчинки. Такого красивого шлема не было даже у Ахилла![136]

Шлем действительно блестел начищенным металлом.

Фемистокл водрузил шлем на голову, затянув кожаный ремешок под подбородком.

Сикинн вынул из чехла большой круглый щит с позолоченным изображением совы. Сова считалась священной птицей богини Афины.

Военачальники пришли к шатру Фемистокла, чтобы выслушать последние распоряжения перед битвой. Пришёл и Еврибиад со своей свитой. Видя, что лакедемоняне не претендуют на главенство, полностью полагаясь на Фемистокла, союзники прониклись к последнему ещё большим уважением. На него теперь взирали как на человека, способного всё заранее предвидеть, разрешить любое затруднение и от приказов которого будет напрямую зависеть успех в сегодняшнем сражении.

Фемистокл произнёс короткую речь, призывая военачальников проявить храбрость в битве. Он говорил, что за ней будут сегодня наблюдать не только жители Саламина и афиняне, нашедшие здесь убежище, но и бессмертные обитатели Олимпа.

- Не за Коринф и не за Спарту мы будем сегодня сражаться с варварами, но за Элладу. Пусть Ксеркс и его сатрапы увидят, насколько прочнее в битве мужество людей, отстаивающих свою свободу, по сравнению с мужеством тех, кто привык к рабскому повиновению.

Затем были принесены жертвы богам. Жертвы оказались благоприятны.

Ободрённые военачальники разошлись к своим отрядам, выстроившимся на берегу моря в ожидании приказа садиться на корабли.

По обычаю, перед отплытием нужно было принести жертву Посейдону возле флагманского корабля. Однако жрецы, которые несли на носилках бронзовый переносной алтарь, вдруг замешкались, не зная, что делать. Триера Фемистокла стояла на якоре далеко от берега. Подвести её к пристани не было возможности, так как бухта Саламина была заполнена кораблями пелопоннесцев.

Фемистокл велел жрецам совершить жертвоприношение возле триеры Еврибиада, которая стояла у самого берега, зарывшись кормой в песок.

- Официально флотом командует Еврибиад, - пояснил он, - поэтому не будет никакого нарушения в священном обряде.

Жрецы повели на заклание белую козу. Но тут появился прорицатель Эвфрантид. Он был родом из Афин и славился тем, что умел предсказывать самые неожиданные события. Его дар предвидения был столь совершенен, что многие верили в прямую связь Эвфрантида с бессмертными богами. Например, он предсказал Еврибиаду, что на его корабле ещё до битвы при Артемисии дважды сломается рулевое весло. Так и случилось. А одному из воинов Еврибиада Эвфрантид постоянно твердил, чтобы тот опасался шестой вражеской стрелы. Во время битвы в Эвбейском проливе спартанец был ранен пятью вражескими стрелами, а шестая, прилетев с киликийского корабля, убила его.

Эвфрантид объявил всем собравшимся: ему во сне явился Дионис Омест[137], который пообещал эллинам победу, если над жертвенным огнём прольётся кровь трёх молодых знатных персов.

Фемистокл, недолюбливавший Эвфрантида, стал решительно возражать:

- Не пристало нам, эллинам, уподобляться варварам, у которых в обычае человеческие жертвоприношения. Культ Диониса Оместа давно запрещён в Афинах.

Однако военачальники и жрецы в один голос поддержали Эвфрантида, а Еврибиад даже предложил ему пойти и самому выбрать из пленных персов троих достойных умереть от жертвенного ножа.

Эвфрантид заявил, что и так знает, кто из пленников должен погибнуть.

- Дионис Омест желает насытиться кровью троих племянников Ксеркса! Ведите их сюда, да поживее!

Юношей привели и закололи возле алтаря, затем разрезали их тела, вынули печень и сердце. Когда окровавленные внутренности несчастных были брошены в огонь, кто-то из эллинов чихнул, что считалось добрым предзнаменованием…

По замыслу Фемистокла эгинские, мегарские и эвбейские корабли должны были расположиться в четыре линии между мысами Киносура и Киноссема. В их задачу входило ударить во фланг и тыл персидскому флоту, когда он войдёт в Саламинский пролив, оставив позади остров Пситталею. Центр боевого построения эллинов занимали афинские корабли, также в четыре линии растянувшиеся в самом узком месте пролива между мысом Киноссема и берегом Аттики. Своим правым крылом афиняне почти вплотную примыкали к Киноссеме, а их левое крыло прикрывали пелопоннесские корабли, стоявшие в три линии до самого побережья Аттики. Тыл эллинского флота должны были защищать коринфские триеры, которые вошли в Элевсинскую бухту и заняли узкий проход между Саламином и побережьем Мегариды.

Эллинский флот стоял в боевом строю. Но персы медлили с нападением, ожидая, когда солнечный диск полностью покажется над горизонтом. Солнце было их главным божеством.

Триера Фемистокла находилась в центре боевого построения афинян во второй линии. Прямо перед ней, в первой линии, стоял корабль, командиром которого был Аминий, брат известного афинского трагика Эсхила. За триерой Фемистокла в третьей линии стояла священная триера «Саламиния», за ней, в замыкающей четвертой линии, была триера наварха Мнесифила, красный корпус которой издалека бросался в глаза. Корабль наварха Ксантиппа находился на правом крыле у мыса Киноссема также во второй линии. Триера наварха Клиния возглавляла левое крыло афинян.

Неожиданно на «Саламинии» кто-то из моряков затянул старинную песню под названием «Симплегады», некогда написанную Фриннидом[138].

В песне говорилось о храбрых аргонавтах, корабль которых по пути в Понт Эвксинский[139] оказался между двумя двигающимися скалами. Эти скалы всякий раз сдвигались в тот момент, когда между ними проходило судно. Никому не удавалось преодолеть опасное место. Однако аргонавты перехитрили коварные утёсы, пустив впереди себя голубя. Птица стремительно пролетела через узкий проход; скалы, сдвинувшись, не успели её раздавить. Когда волшебные скалы стали расходиться в стороны, то аргонавты налегли на весла и устремились вперёд. Скалы вновь начали сходиться, но корабль аргонавтов уже преодолел большую часть опасного пути. И когда две горы с грохотом столкнулись, то защемлённым оказалось лишь рулевое весло быстроходного судна аргонавтов.

Слова песни были известны многим афинянам, поэтому на «Саламинии» вскоре образовался целый хор из громких мужских голосов. Флейтисты, находившиеся на каждом корабле для того, чтобы задавать ритм гребцам, подхватили красивый торжественный мотив.

Песня, набрав силу, будто пожар, перекинулась с «Саламинии» на корабль Мнесифила, на корабль Фемистокла, а потом и на другие корабли. В мелодичные переливы флейт вклинилось звучание кифар и арф, струны их лишь подчёркивали совершенную красоту мелодии, достойной славы знаменитого Фриннида.

Утренний туман рассеивался, поднимался вверх, превращаясь в дрожащую под горячими лучами солнца смутную дымку. Солнце озарило тёмные стройные силуэты персидских кораблей, которые длинными кильватерными колоннами с двух сторон огибали остров Пситталею, входя в Саламинский пролив.

Впереди шли финикийские триеры с высокими бортами и причудливо изогнутой кормой. За ними двигались быстроходные корабли киликийцев и карийцев. Замыкающими были ионийские триеры.

Весь аттический берег от мыса Перама до Пирейского залива был заполнен персидскими войсками. Отряды варваров, стоявшие на прибрежных утёсах, благодаря блестевшим на солнце остриям копий, медным щитам и шлемам, были видны издалека. Ксеркс и его свита расположились на горе Эгалеос прямо над тем местом, где стояли пелопоннесские корабли.

Войдя в Саламинский пролив между мысом Перама и Киносурой, персидский флот выстроился в боевой порядок. В центре оказались финикийские триеры, с флангов их прикрывали корабли карийцев и киликиян. Суда встали в пять линий. Позади отдельным строем расположились триеры ионийцев.

Последние были оттянуты немного назад, чтобы завязать сражение с теми эллинскими триерами, которые занимали позицию между мысами Киносура и Киноссема.

Персидские корабли передовой линии медленно продвигались в глубь постепенно сужающегося пролива. При этом сужался и строй персидских судов. Чтобы избежать скученности и столкновений, замыкающим кораблям пришлось и вовсе остановиться.

Выступ аттического берега и маленький островок перед ним до поры скрывали от персов пелопоннесские корабли. Точно так же оконечность мыса Киноссема заслоняла триеры афинян. Западный ветер доносил до слуха персов песню эллинов, подхваченную множеством голосов. Это громогласное пение прокатывалось через пролив от одного берега до другого.

Идущие на вёслах персидские корабли прошли мимо мыса Киноссема и оказались прямо перед афинскими кораблями, расстояние до которых было меньше полёта стрелы.

Пение греков смолкло, когда прозвучал сигнал боевой трубы на триере Фемистокла.

Грозный строй персидских кораблей, сверкавший обитыми бронзой таранами, надвигался под равномерные всплески многих сотен весел. К удивлению персидских навархов, эллинские триеры начали табанить вёслами и дружно дали задний ход. Полагая, что враг отступает, корабли варваров ускорили движение. Лучники заняли носовые площадки финикийских и киликийских триер.

В то время как основная масса персидских кораблей увлеклась преследованием отступающих эллинов, карийские триеры застыли на месте: перед ними вырос остров Фармакусса, за который отступили корабли афинян. Чтобы пройти через узкий проход между Фармакуссой и берегом Аттики, персам пришлось сломать свой боевой строй. Теперь впереди оказались самые быстроходные из кораблей. Более тяжёлые и менее манёвренные суда отстали от авангарда и двигались уже безо всякого порядка, стараясь держаться середины пролива.

Фемистокл предвидел такое развитие событий.

Отступив за остров Фармакуссу, афинский флот разделился. Пятьдесят триер под началом Ксантиппа укрылись в бухте между островком и берегом Саламина. Пелопоннесские корабли тоже ушли резко в сторону и затаились в небольшом заливе у аттического берега. Остальные эллинские корабли продолжали отступать, соблюдая строй, до узкой горловины Саламинского пролива и там остановились.

Миг неизбежного столкновения надвигался. Западный ветер крепчал. Фемистокл медлил подавать сигнал к атаке. Он видел, что сзади на эллинские триеры накатывается большая волна. Персам бурный морской вал не был виден из-за греческих кораблей, стоявших плотным строем.

Удар волны не стал неожиданностью для эллинов, поэтому строй их кораблей не пострадал. Зато передние персидские корабли, когда волна ударила по ним, оказались сбитыми с курса, некоторые развернуло бортом, некоторые столкнулись друг с другом.

В этот миг и прозвучал очередной сигнал трубы на триере Фемистокла. Весь строй греческих судов, вспенив вёслами морскую гладь, ринулся на врага.

Самыми проворными оказались гребцы на триере Аминия. Она далеко вырвалась вперёд и с разгону протаранила большой вражеский корабль, сверкавший на солнце круглыми медными щитами, ограждавшими верхнюю площадку для лучников. На помощь повреждённому кораблю устремились соседние финикийские триеры. Однако волнение на море мешало финикийским морякам совершать слаженные манёвры, их более высокие суда были гораздо уязвимее под порывами ветра и под ударами волн по сравнению с низко сидящими греческими триерами.

Фронтальный удар эллинских кораблей поддержали с флангов триеры под началом Ксантиппа и пелопоннесские корабли. Атакованные с трёх сторон, финикияне и киликийцы, несмотря на храброе сопротивление, были смяты. Вся передняя линия их кораблей оказалась уничтоженной в самом начале сражения. Эллины, не потеряв ни одного корабля, потопили и взяли на абордаж около тридцати вражеских судов.

Персы, зная, что сверху с горы на них взирает Ксеркс, не помышляли о бегстве, но пытались противостоять эллинам. Образчик мужества показывал Ариабигн, брат царя. Он на своём корабле ударом тарана повредил пелопоннесскую триеру, которая начала тонуть. Рядом оказался корабль Фемистокла. Эллины с тонущего корабля под градом персидских стрел стали перепрыгивать на судно Фемистокла.

Между тем Ариабигн выбрал новую цель для таранного удара - триеру «Саламинию».

Моряки на «Саламинии» вели абордажный бой с командой киликийского корабля, поэтому они не сразу заметили идущий прямо на них флагманский корабль персов.

На помощь «Саламинии» устремились сразу две афинские триеры. Одна из них вскоре отправилась на дно, угодив под удар корабля персов. Другая триера - ею командовал Аминий - сцепилась носовой частью с кораблём Ариабигна. Персы стали прыгать сверху на палубу эллинской триеры, в числе первых был сам Ариабигн. Завязалась яростная схватка, в которой эллины одержали верх. Ариабигн был убит и сброшен за борт, погибли все его воины, оказавшиеся на палубе триеры.

В этот момент подоспела триера Фемистокла и протаранила флагманский корабль, который завалился на борт и стал тонуть.

Увидев, что корабль Ариабигна скрывается под волнами, среди персов началась паника. Другой персидский наварх к тому времени тоже погиб: его корабль сошёлся в битве с триерой Еврибиада и был захвачен спартанцами.

Персидские корабли, сгрудившиеся в узком проливе между островком Фармакусса и берегом Аттики, утратили всякое подобие строя. Не имея возможности действовать слаженно, большая часть судов обратилась в бегство. Навстречу отступающим двигались ионийские и карийские триеры, их командиры жаждали битвы. Карийцы и ионяне не могли взять в толк, что происходит, почему такое множество финикийских триер бежит от врага и лишь немногие пытаются сдержать наступление эллинского флота. Чтобы хоть как-то разойтись в узком проливе с отступающими судами, триерам карийцев и ионян пришлось отойти к мысу Киноссема.

Между Киноссемой и побережьем Аттики было более широкое пространство, поэтому персы попытались в этом месте Саламинского пролива оказать достойное сопротивление. Однако сильный западный ветер и волнение на море мешали им развернуть корабли в боевой строй. К тому же триеры эллинов преследовали врагов столь стремительно, что всякий корабль, прекративший бегство, немедленно подвергался нападению. Эллинский боевой строй тоже рассыпался. Каждый триерарх рвался вперёд, выискивая среди персидских кораблей жертву для таранного удара.

Если бы не ионяне и не карийцы, предпринявшие атаку на эллинские корабли со стороны мыса Киноссема, положение персидского флота стало бы совсем плачевным. Триеры ионян и карийцев ничем не отличались от эллинских, они обладали такой же манёвренностью и быстроходностью. Карийцами предводительствовала царица Артемисия. Во главе ионян стояли навархи Гистией, сын Тимна, Тимонакт, сын Тимагора, и Дамасифим, сын Кандавла.

Сражение продолжалось в общей неразберихе, поскольку ни персы, ни эллины больше не соблюдали боевой строй, а вклинившиеся в скопище судов ионяне и карийцы сами очень скоро рассеялись кто куда. Со стороны варваров не было единоначалия, поскольку главные навархи были убиты, а предводители ионян и карийцев подавали сигналы лишь своим кораблям при выполнении того или иного манёвра. Однако схватка у мыса Киноссема показала эллинам, с каким сильным врагом им приходится иметь дело.

Карийцы потопили шестнадцать эллинских триер, в том числе девять афинских и три спартанских. Ионяне уничтожили семь афинских триер и пять пелопоннесских. Среди ионийцев особенно отличился самосец Феоместор, сын Андродаманта, который не только захватил афинскую триеру, перебив её команду, но и сумел вывести пленный корабль из сумятицы битвы.

За этот подвиг персы впоследствии сделали Феоместора тираном Самоса.

Другой самосец, Филак, сын Гистиея, потопил корабль афинского наварха Мнесифила. За это персы внесли его в список благодетелей царя царей; таких людей они также называли оросангами[140].

Но успехи ионян и карийцев не смогли повлиять на ход сражения, поскольку киликияне и финикийцы, неся большие потери, продолжали отступать, смещаясь всё ближе к мысу Киносура. Там персидские суда угодили под удар эгинских и мегарских триер, которые к тому времени сумели разбить вышедшие против них вражеские корабли в самом начале сражения.

У мыса Киносура начался беспорядочный бой: одни корабли варваров спасались бегством от эгинян, стремясь обогнуть мыс, другие, двигавшиеся от мыса Киноссема, сталкивались с ними, вызывая сумятицу и переполох. Эгинцы и мегарцы безжалостно топили корабли персов, используя обходные манёвры и таранные удары. От них не отставали эвбеяне, развернувшие свои триеры широкой цепью, чтобы прижать громоздкие суда персов к скалистому берегу Киносуры. Немало их кораблей село на мель, иные напоролись на подводные камни.

Окончательный перелом в сражении наступил, когда обратились в бегство ионяне и карийцы, сражавшиеся у мыса Киноссема и возле острова Фармакусса.

Лишённые всякой поддержки, ионяне и карийцы после тяжёлого трёхчасового боя, оттянув на себя все силы афинян и пелопоннесцев, оказались в труднейшем положении. Больше двадцати их кораблей было потоплено, многие суда были повреждены.

Узость Саламинского пролива не давала возможности ионянам и карийцам показать в полном блеске своё мореходное искусство, но ещё больше узость пролива затрудняла бегство большого количества кораблей. Сталкиваясь бортами, суда ломали друг другу весла и становились лёгкой добычей эллинов, которые гнались за вражескими кораблями подобно стае голодных волков.

Корабль Фемистокла пустился в погоню за кораблём Артемисии и уже настигал его. Развить большую скорость судно карийской царицы не могло, так как впереди шли другие триеры. Тогда Артемисия решилась на невиданное дело! Она приказала кормчему сделать поворот и протаранила идущий с нею параллельным курсом корабль ионийского наварха Дамасифима. Поскольку корабль Артемисии был крупнее, от его удара триера Дамасифима разломилась пополам и стремительно пошла ко дну вместе с находившимися на ней людьми. Фемистокл, решив, что Артемисия перешла на сторону эллинов, перестал её преследовать и погнался за другим вражеским кораблём.

Финикийцы и киликияне, не выдержав натиска эгинцев и мегарцев, устремились в пролив между мысом Киносура и берегом Аттики. Часть кораблей попыталась укрыться за островом Пситталея, но большинство взяли курс к Фалерской бухте.

Морской простор за мысом Киносура и у острова Пситталея давал большие возможности для наступления превосходящими силами. Однако уцелевшие флотоводцы Ксеркса уже не верили в победу. Все они спасались бегством, видя у себя за кормой вспененные мутные воды Саламинского пролива, покрытые множеством корабельных обломков. На волнах колыхались сотни бездыханных тел. В основном это были персы, которые, в отличие от ионян и карийцев, не умели плавать и находили свою смерть даже от случайного падения за борт.

День клонился к закату. Эллины продолжали преследовать бегущего врага.

Фемистокл стоял рядом с кормчим, держа курс на остров Пситталею.

«Варвары наверняка попытаются зацепиться за этот островок, ведь с него нетрудно перебраться на Киносуру, - размышлял он. - Если Ксеркс захочет переправить своё сухопутное войско на Саламин, то он предпримет это через Пситталею.

Косые лучи солнца, цепляясь за вершины гор, слепили глаза.

Вот и Пситталея. Вдруг из-за острова вынырнула финикийская триера, за которой гнался эллинский корабль.

Фемистокл дал команду идти на помощь греческой триере, видя, что два судна сцепились бортами.

Однако вскоре вражеский корабль был захвачен.

- Ай да эгинцы! - восхищённо промолвил кормчий.

Фемистокл, приглядевшись к триере-победительнице, увидел над её кормой развевающийся на длинном шесте военный значок эгинского наварха. Это был корабль Поликрита. Проходя мимо эгинской триеры, афинское судно замедлило ход. Поликрит, расхаживая по палубе своего корабля в сдвинутом на затылок шлеме, отдавал какие-то распоряжения матросам.

Фемистокл помахал ему рукой.

В ответ Поликрит, сложив ладони рупором, прокричал:

- Будешь ли ты теперь попрекать меня дружбой с персами, Фемистокл?

Опасения были напрасными. Персы не только не попытались закрепиться на Пситталее, но даже не оказали помощь своим соплеменникам, корабли которых разбились о скалы острова. Всех этих варваров взяли в плен воины Аристида.

Опьянённые столь невообразимой победой, эллины вернулись в бухту Саламина с песнями, таща на буксире тридцать три захваченных вражеских корабля. В плен было взято семьсот персов. О потерях их флота говорили разное. Одни утверждали, что было потоплено не меньше ста пятидесяти вражеских судов. Другие твердили, что персы потеряли больше двухсот кораблей. А когда пришло известие о победе коринфян над египтянами в Мегарском проливе, то многие военачальники стали заявлять: флот Ксеркса уменьшился на двести пятьдесят кораблей.

Победа коринфян была знаменательна и тем, что они не потеряли ни одной триеры, потопив в сражении двадцать пять египетских кораблей и захватив двенадцать.

Когда Фемистокл сошёл на берег, то его мигом окружила восторженная толпа. Толкаясь и смеясь, как дети, военачальники, перебивая друг друга, рассказывали, как их корабли шли через опасности к победе, как они в точности исполняли все повеления, как не дрогнули в самые трудные моменты битвы.

Фемистокл пожимал протянутые руки, кого-то обнимал, кого-то хлопал по плечу. Он всем улыбался, всех хвалил. Он видел, как храбро сражались спартанцы, ведомые Еврибиадом, как от них не отставали сикионяне и трезенцы. Он не мог не похвалить гермионян, левкадян и амбракиотов. У стирейцев было всего две триеры, но и они мелькали в самой гуще вражеских кораблей. О таком мужестве нельзя не сказать, как и о доблести эпидаврийцев, оказавшихся в окружении у мыса Киноссема, но не растерявшихся и потопивших три вражеских корабля.

А где храбрец Аминий? Он, видят боги, достоин лаврового венка! Такого же венка достоин и Поликрит, наварх эгинцев! А где Эоситей, наварх мегарцев? Его триера еле держалась на воде от множества повреждений. Фемистокл велел ему покинуть сражение, но Эоситей отказался. И значит, достоин высшей похвалы!

Увидев в толпе воинов-коринфян Адиманта, Фемистокл подошёл к нему и, тряся за плечи, со смехом промолвил:

- Ты так рвался к Истму через Мегарский пролив, Адимант, что привёл египтян в ужас и обратил в бегство!

Все вокруг засмеялись.

Потом Фемистокл обнял Ксантиппа, который проделывал столь рискованные манёвры на своей триере, вклиниваясь между вражескими кораблями, что казалось загадкой, как он остался жив сам и не погубил корабль.

- Не иначе кто-то из морских богов покровительствует тебе, Ксантипп! - восхищённо промолвил Фемистокл.

- Триера называется «Амфитрита»[141], - заметил кто-то из афинян. - Значит, сама супруга Посейдона положила глаз на нашего Ксантиппа!

Опять зазвучал громкий смех и посыпались шутки.

Не остался без похвал Фемистокла и афинский наварх Клиний. Его корабли были связующим звеном между центром эллинского флота и фланговыми триерами пелопоннесцев. Похвалил Фемистокл и наварха Мнесифила, хотя тот и потерял в сражении свой корабль.

- Ты сумел уцелеть в труднейших условиях боя, цепляясь за жалкие обломки, плавающие на воде. Это тоже проявление немалого мужества, друг мой. Нужно уметь побеждать, но и выживать тоже надо уметь!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая. БЕГСТВО ЦАРЯ ЦАРЕЙ

Ночь эллины провели без сна, готовясь к новой битве.

Среди военачальников почти все были уверены, что Ксеркс, взбешённый столь тяжким поражением, с наступлением нового дня непременно бросит свой флот в Саламинский пролив, чтобы возобновить сражение. Благо теперь персидские навархи имели представление о морской тактике эллинов, принёсшей победу.

Когда на востоке занялась заря, эллинские триеры вышли в море и расположились в боевом порядке между побережьем Аттики и мысом Киносура.

На этот раз оттянуться глубже в пролив эллины не могли по двум причинам.

Во-первых, островок Пситталею по-прежнему удерживали афинские воины из филы Антиохиды во главе с Аристидом. При отступлении эллинского флота в глубь Саламинского пролива над отрядом на Пситталее могла нависнуть угроза окружения и полного уничтожения. Во-вторых, эллины, по совету Фемистокла, намеревались не заманивать персов в узкую горловину пролива, но атаковать их корабли, едва те поравняются с Пситталеей. Чтобы обойти остров, варварам неизбежно придётся разделить свои силы для прикрытия прохода между Пситталеей и мысом Киносура. А это даст возможность эллинам сражаться с врагом на равных, по крайней мере, в начале битвы.

Ободрённые вчерашней победой, они спокойно ждали появления персидского флота.

Тыл эллинскому флоту прикрывали триеры коринфян и мегарцев, стоявшие у островка Фармакусса.

Взошло солнце. Однако корабли варваров не выходили в море. Ожидание тянулось почти до полудня. Наконец на триере Фемистокла пропела труба, по сигналу которой эллинский флот вернулся к своим стоянкам. Часть кораблей направились к Пситталее, чтобы забрать воинов Аристида. Предводители эллинского флота торжествовали: боевой дух врагов был сломлен!

Собравшись на совет, эллинские военачальники стали решать, что делать дальше. Хотя они, как обычно, собрались в шатре Еврибиада, но негласное главенство теперь безоговорочно принадлежало Фемистоклу. Еврибиад по-прежнему председательствовал на совете, однако он прежде всего прислушивался к тому, что говорил Фемистокл.

А тот предложил послать самые быстроходные корабли к Геллеспонту, чтобы разрушить возведённые Ксерксом мосты.

- Таким образом, - заявил Фемистокл, - мы поймаем Азию в Европе. Потомки до скончания времён будут прославлять нашу находчивость и доблесть, а варвары получат на будущее такой урок, какого не забудут никогда.

Почти все военачальники бурно поддержали идею Фемистокла.

Лишь немногие помалкивали, явно не одобряя услышанное. В числе этих немногих были Еврибиад и Адимант.

Еврибиад без приказа из Спарты не имел права посылать корабли в такую даль, поэтому не знал, как поступить. Ему нравилась дерзость Фемистокла, но эта дерзость спартанцу могла выйти боком, поскольку разрушение мостов на Геллеспонте - не столько стратегия, сколько политика. Политикой же в Лакедемоне занимаются не полководцы, а эфоры. Это у афинян военачальники имеют право во время войны влезать в сферу межгосударственных интересов. У спартанцев такого никогда не было.

Адимант же был достаточно умён и проницателен. Он сразу увидел в замысле Фемистокла давнее желание афинян владеть проливами в Пропонтиде. Через эти проливы в Элладу везли дешёвую скифскую пшеницу. Прибрать к своим рукам торговлю понтийским зерном хотел ещё афинский тиран Писистрат, но тогда ему помешали эгинцы, имевшие сильнейший в Элладе флот. Ныне афиняне владеют могуществом на море, а это означает, что после победы над персами они непременно вытеснят с восточных торговых путей тех же эгинцев, и не только их одних.

Вот о чём думал Адимант, с хмурым видом внимая Фемистоклу.

Вслух возразить последнему осмелился лишь Аристид, к удивлению афинских навархов.

Аристид сказал следующее:

- До сих пор мы воевали с Ксерксом расслабленным. Но что будет, если мы запрём его в Элладе? Я думаю, что Ксеркс, имеющий под своей властью огромное войско и доведённый до последней крайности, вряд ли будет сидеть под золотым балдахином и спокойно взирать на своих горе-навархов. Он пойдёт на всё и перед лицом опасности станет сам участвовать в военных действиях. Может случиться так, что Ксеркс покорит всю Элладу - город за городом и народ за народом. Поэтому нам не следует разрушать мосты на Геллеспонте, дабы у персов всегда была возможность для бегства.

Фемистокл после краткой паузы счёл сказанное Аристидом разумным и предложил военачальникам подумать над тем, как заставить Ксеркса уйти из Эллады.

После военного совета Фемистокл велел, чтобы к нему привели евнуха Арнака, взятого в плен на Пситталее. Арнак находился в услужении у одного из племянников Ксеркса, который тоже угодил в плен и был принесён в жертву Дионису Оместу.

Фемистокл обставил встречу с евнухом так, будто он скорбит о поражении персидского флота и желает предупредить Ксеркса о намерении эллинов плыть к Геллеспонту, чтобы разрушить наведённые там мосты.

- Я советую царю царей поспешить к своим рубежам и переправиться в Азию, покуда эллины чинят корабли. Со своей стороны я сделаю все, чтобы флот эллинов как можно дольше оставался у Саламина.

При этом разговоре присутствовал лишь Сикинн, который переводил сказанное на персидский язык.

Когда стемнело, Фемистокл вызвал к себе Аброника, приказав посадить Арнака на пентеконтеру, незаметно перевезти через Саламинский пролив и высадить на аттическом берегу неподалёку от персидских дозорных.

В последующие два дня персы затеяли непонятные приготовления у мыса напротив острова Пситталея. Сюда переместился их военный стан, до этого располагавшийся возле Пирея. Сюда же персы подогнали около сотни грузовых судов, многие из которых были доверху загружены досками и канатами. Когда персы начали производить замеры глубин в проливе и устанавливать корабли на якорях бортами друг к другу, эллинам стал понятен их замысел. Ксеркс вознамерился-таки соединить плавучим мостом берег Аттики и остров Пситталею, чтобы затем от Пситталеи соорудить из кораблей другой мост до острова Саламина. По этим двум мостам персидское войско сможет за полдня перейти с материка на Саламин. Эти же мосты заблокируют эллинский флот в Саламинском проливе.

Военачальники снова собрались на совет в шатре Еврибиада.

Адимант и пелопоннесцы настаивали на том, чтобы флот начал отступление к Истму через Мегарский пролив.

- Сначала надо проверить, есть ли в Мегарском проливе корабли персов, - возразил Еврибиад. - Если враг ждёт нас там, то путь для нашего флота будет закрыт.

- Я посылал на разведку триаконтеру[142], - немедленно отреагировал Адимант. - Путь свободен.

Еврибиад посмотрел на Фемистокла, ожидая, что он скажет.

- Персы ведь ещё только собираются наводить мост до Пситталеи, - заметил Фемистокл. - Может, у них ничего не получится, а мы испугались раньше времени. Думаю, следует немного подождать и поглядеть, как станут развиваться события. Своим бегством мы только покажем Ксерксу, что и после столь громкой победы боимся его.

Фемистокла поддержали помимо афинских навархов эгинцы, мегарцы, эвбеяне и амбракиоты. Поддержал его и Еврибиад.

Адимант и его сторонники примолкли.

Прошло два дня. Персы почему-то бездействовали, хотя для наведения моста у них всё было готово. Даже погода благоприятствовала этому.

Всё разъяснилось, когда в гавань Саламина вошла фасосская триера, командир которой решил перейти на сторону эллинов. Триерарха звали Тифеем. Он поведал эллинам, что Ксеркс с обозом и отборными отрядами конной и пешей гвардии ушёл из Афин ещё три дня тому назад.

- Вчера ушли из Фалера все боевые суда персов, - рассказал Тифей. - Днём раньше двинулись в путь к Геллеспонту грузовые корабли. Моя триера должна была сопровождать караван грузовых судов, вышедший из Фалера вместе с персидскими боевыми кораблями. Однако в пути караван распался. Финикийцы на своих быстроходных триерах уплыли далеко вперёд. Тихоходные суда варваров застряли у острова Андрос. Хиосцы отказались охранять награбленное персами добро и отправились к себе домой. Так же поступили скиросцы, но перед этим они разграбили один персидский корабль, трюм которого был набит изделиями из серебра.

Видя, что союзники Ксеркса не только не подчиняются его навархам, но даже осмеливаются грабить царские сокровища, Тифей передумал воевать на стороне персов. Он обратился с просьбой к Фемистоклу и Еврибиаду, чтобы они избавили Фасос от персидского владычества.

- Друг мой, - сказал Фемистокл, - ты поступил правильно, приведя к нам свой корабль. Остров Фасос богат золотыми рудниками. Из-за золота фасосцы и угодили под власть персидского царя.

Но смею тебя уверить, уже близко то время, когда твои сограждане перестанут платить персам дань в виде золотых слитков. - Про себя он подумал: «Скоро золото фасосцев потечёт в афинскую казну!»

Поняв, что приготовления варваров для наведения моста через Саламинский пролив не более чем уловка и что на самом деле персидский флот ушёл в сторону Геллеспонта, даже самые малодушные среди эллинов во весь голос заговорили о том, что нужно плыть в погоню. Никто уже не слушал ни Адиманта, ни Еврибиада. Военачальники гурьбой ходили за Фемистоклом, требуя, чтобы он организовал преследование персов.

Для начала Фемистокл отрядил семьдесят афинских триер, которые напали на стоящие у аттического берега грузовые суда персов и подожгли их. Оказалось, что это были в большинстве своём повреждённые и непригодные для дальнего морского путешествия гаулы[143], оставленные здесь персидскими навархами как ненужная обуза.

Затем по приказу Фемистокла весь эллинский флот вышел в море и с попутным ветром устремился к острову Андросу.

- Если боги милостивы к нам, то мы сумеем захватить персидский грузовой караван, застрявший у Андроса, - сказал Фемистокл Еврибиаду, который хотя ни во что и не вмешивался, но по-прежнему держал на своей триере штандарт главного наварха.

Беседуя с Фемистоклом с глазу на глаз, Еврибиад заметил, что, по его мнению, эллинскому флоту не следует заходить дальше Андроса. От того же Тифея стало известно, что Ксеркс оставил в Аттике половину своего войска во главе с военачальником Мардонием. Царь царей наделил Мардония всеми полномочиями для ведения дальнейшей войны в Элладе.

- Мардоний человек властный и жестокий, - говорил Еврибиад. - Он не станет медлить и бездействовать. Наверняка Мардоний из Аттики двинется в Мегариду и дальше, к Истму. Поэтому нашему флоту незачем гоняться за кораблями варваров по всему Эгейскому морю. Флот должен идти к побережью Мегариды или к Истму, где, по всей видимости, и произойдёт решающее сухопутное сражение в этой войне.

Фемистокл на словах соглашался с Еврибиадом, но его потаённые мысли были совсем другие.

Когда эллинский флот бросил якорь возле Андроса, персидских кораблей там уже не было. Однако варвары совсем недавно ушли отсюда. Андросцы сообщили, что грузовые суда от Андроса направились к острову Скиросу, а ионийские триеры из охранения взяли курс к родным гаваням.

Фемистокл потребовал с андросцев большую сумму денег в серебряной и золотой монете за то, что они поддерживали Ксеркса. Две андросские триеры были захвачены эллинами в битве при Артемисии, ещё одну триеру с Андроса потопили эгинцы в сражении у Саламина. Всего же во флоте персов было пять андросских триер.

Андросцы, однако, отказались выдать деньги. Их не испугала мощь объединённого эллинского флота. Город андросцев был расположен на скалистой неприступной возвышенности в десяти стадиях от моря. Эллины захватили гавань со всеми находившимися в ней кораблями, но для взятия цитадели Андроса нужны были осадные машины, которых не было. Это обстоятельство придало андросцам самоуверенности.

Фемистокл отправил в город посла, объявив, что афиняне прибыли с двумя великими божествами - Убеждением и Принуждением, так что андросцам, безусловно, придётся заплатить деньги.

Андросцы, посовещавшись, ответили афинскому послу так:

- Афины, должно быть, велики и богаты, если с такими благосклонными богами преуспевают в жизни. Что же до нас, андросцев, то мы, напротив, до крайности бедны землёй и к тому же два ни на что не годных божества не покидают город, который стал для них излюбленным местопребыванием. Это - Бедность и Беспомощность. С этими божествами мы не можем уплатить деньги, ведь могущество Афин никогда не превзойдёт нашей немощи.

Тогда эллины подвергли город андросцев осаде, надеясь голодом принудить жителей принять их условия.

Тридцать афинских триер во главе с Клинием были отправлены Фемистоклом к острову Скиросу. Фемистокл отважился на это, даже не посоветовавшись с Еврибиадом. Он просто поставил спартанца в известность, когда афинские триеры уже отплыли к Скиросу. Ещё двадцать триер во главе с Ксантиппом с ведома Фемистокла ушли к острову Миконосу. Жители Миконоса выставили всего одну триеру во флот Ксеркса, которая затонула во время шторма в Эвбейском проливе, не причинив вреда эллинскому флоту. Тем не менее Ксантипп наложил на миконосцев контрибуцию в размере пяти талантов серебром. Миконосцы предпочли откупиться, понимая, что помощи от персов им теперь не дождаться.

Точно так же поступили и жители Скироса, когда Клиний потребовал от них шесть талантов в серебряной монете. Клиний не застал на острове персидские корабли, поэтому с досады обложил податью скиросцев.

Осада Андроса затянулась, и это породило разногласия среди эллинских военачальников. Еврибиад и Адимант считали, что флот должен идти к Истму либо в трезенскую гавань Погон. Эгинцы, мегарцы и эвбеяне настаивали на продолжении осады. В этом их поддерживали некоторые из пелопоннесских военачальников. Многих эллинов одолевала алчность. Фемистокл не поделился ни с кем взятыми на Скиросе и Миконосе деньгами, заявив, что это серебро пойдёт на содержание афинского флота, а союзники, мол, возьмут свою долю в городе андросцев.

Мало кто знал, что Фемистокл втайне не только от союзников, но и от своих сограждан посылал Никодрома на его быстроходном корабле к островам Парос, Гиарос и Кифнос, всюду требуя деньги. В противном случае он угрожал жестокой расправой. Жители этих островов, зная, что Андрос осаждён эллинским флотом за приверженность к персам и что Фемистокл имеет решающее слово среди эллинских военачальников, испугались и послали деньги. В результате Фемистокл обогатился на десять талантов в звонкой монете. Не остался в накладе и Никодром…

После двадцатидневной безуспешной осады эллины оставили Андрос и по совету Фемистокла осадили город Карист на Эвбее, жители которого тоже сражались на стороне персов. Каристяне продержались всего шесть дней, затем откупились деньгами.

Возвратившись на Саламин, эллины принесли богам благодарственные жертвы. При этом они посвятили богам три финикийские триеры. Одну послали на Истм, чтобы установить её возле храма Посейдона, вторую - на аттический мыс Суний, третью оставили на Саламине и посвятили Эанту[144]. Затем разделили добытое золото между собой и большую часть отослали в Дельфы. Из этой части была сделана статуя человека высотой в двенадцать локтей с корабельным носом в руке.

При отсылке даров в Дельфы эллины сообща спросили Аполлона, достаточно ли он получил даров и доволен ли ими. Феб устами пифии ответил: от других эллинов он получил довольно даров, но не от эгинцев. Аполлон потребовал от эгинцев часть награды за доблесть в битве при Саламине. Узнав об этом, эгинцы посвятили Аполлону три золотые звезды величиной с небольшой щит. Эти звезды были водружены на медную мачту.

После раздела всей добычи эллины отплыли на Истм, чтобы вручить там награду за доблесть тому эллину, который в эту войну совершил самый выдающийся подвиг. Это был священный обряд. Военачальники брали камешки для голосования с алтаря Посейдона. Каждый взял по два камешка: белый и чёрный. Камешки нужно было опустить в особые сосуды, на которых были написаны имена всех предводителей эллинского войска. Белый камешек предназначался тому военачальнику, кто был достоин, по общему мнению, высшей награды - за доблесть. Чёрный предназначался военачальнику, достойному второй награды - за мудрость.

Вышло так, что каждый из военачальников положил белый камешек себе, вторую награду большинство присудило Фемистоклу. Таким образом, первое место не досталось никому.

Эвбеяне и платейцы стали требовать, чтобы и первую награду судьи также отдали Фемистоклу. За это же высказались спартанец Еврибиад и эгинец Поликрит. Судьи, состоявшие из пелопоннесцев, из зависти к Фемистоклу не пожелали проводить повторное голосование и предпочли не вручать первую награду вовсе.

Затем эллины возвратились в свои города. Приближалась пора зимних бурь. В это время года военные действия в Элладе обычно прекращались.

Персидское войско, покинув Аттику, ушло на зимовку в Фессалию, где было достаточно пастбищ для лошадей и вьючных животных.

Афиняне же вернулись в свой опустошённый врагами город.

Глава вторая. ПОЧЕСТИ ЛАКЕДЕМОНА

Гермонасса была возмущена и раздосадована тем, что награда за доблесть не досталась Фемистоклу. Причём это случилось не потому, что среди соискателей было много военачальников, превосходивших его умом и мужеством, но исключительно из-за обычной людской зависти. Сборище малодушных воинов, одержавших громкую победу, не пожелали признать заслугу того, кто надоумил их правильно распорядиться удачным моментом и одолеть врага не столько силой, сколько хитростью.

Своё возмущение Гермонасса высказывала не только в кругу своих друзей и родственников. Её нападкам подвергались многие военачальники союзников, в ту пору находившиеся в Коринфе, так как здесь проходил очередной съезд синедриона.

На синедрионе подводились итоги войны с персами, звучали напыщенные речи. Пелопоннесцы восхваляли лакедемонян, вспоминая доблестную гибель царя Леонида у Фермопил. Кто-то восторгался мужеством Еврибиада, напавшего на персидский флот в Эвбейском проливе. Спартанцы заговорили о том, что пришла пора наказать всех предателей Эллады, давших Ксерксу землю и воду, и в первую очередь - фиванцев.

Фемистокл стал упрекать союзников в том, что они рано успокоились.

- Война с персами ещё не окончена. Пусть Ксеркс ушёл в Азию, но в Фессалии остался Мардоний, лучший его полководец. Перезимовав, Мардоний непременно двинется в поход на Элладу. Мы разбили флот персов, но их сухопутное войско нами ещё не побеждено. Не следует забывать об этом!

Представители Коринфа и Спарты заверили Фемистокла, что будут помнить его слова. После чего опять начались обсуждения: какой штраф следует наложить на Керкиру, пообещавшую прислать свой флот на помощь эллинам и не сделавшую этого; какие критские города надлежит разрушить за их приверженность к персам, а какие достаточно просто оштрафовать; сколько потребуется войск для завоевания Фив…

В этот день Фемистокл отправился в коринфскую гавань Кенхреи, чтобы посадить на корабль свою семью, отправлявшуюся в Афины вместе с другими семьями афинян, нашедшими приют в Коринфе. Сам он был вынужден остаться, чтобы участвовать в заседаниях синедриона.

В Коринфе семья Фемистокла жила в доме его друга Ксенагора. После отъезда Архиппы с детьми в Афины Фемистокл перебрался в дом Гермонассы. Красавица-гетера боготворила своего любовника, убедившись в его прозорливом уме и твёрдом характере.

Ласковое внимание Гермонассы не только льстило Фемистоклу. Оно успокаивало его душу в обстановке, когда о нём старались упоминать как можно реже, зато часто и много восхваляли Еврибиада и Адиманта.

На одно из заседаний синедриона Фемистокл отправился в сопровождении Гермонассы и её брата. Они по пути на агору решили проводить афинянина, а заодно показать ему город.

Коринф по площади был ничуть не меньше Афин. По великолепию же храмов, общественных зданий и домов знати он, пожалуй, был самым прекрасным из городов Эллады. Прогулки по Коринфу доставляли Фемистоклу огромное удовольствие. Нигде, кроме как здесь, он не видел такого множества изумительных мраморных статуй. Школа коринфских ваятелей славилась на всю Элладу.

На главной улице Коринфа среди множества прохожих Фемистокл и его спутники неожиданно столкнулись лицом к лицу с Симонидом Кеосским.

Прославленный поэт тоже решил пройтись вместе с Фемистоклом. Двух сопровождавших его рабов Симонид отправил по делам: одного на рынок, другого к портику трапедзитов[145].

- А ты, я вижу, не бедствуешь, друг мой, - с еле заметной усмешкой заметил Фемистокл, окинув быстрым взглядом роскошный гиматий Симонида. - И это во времена, когда огромное множество афинян и прочих эллинов испытывают нужду практически во всем из-за варварского нашествия.

Симонид изобразил печальный вздох.

- Ты же знаешь, Фемистокл, что мне часто приходится бывать в гостях у людей знатных и богатых, - сказал он без тени смущения, - и это обязывает меня выглядеть соответственно одеянию здешних аристократов. Я же не спартанец, в конце концов, чтобы появляться в приличном обществе в старом полинялом плаще и стоптанных сандалиях.

- Столь непритязательный вид лакедемонян вовсе не означает, что все они бедны и бескорыстны, - вставил Каллин, брат Гермонассы. - Еврибиад, к примеру, очень даже падок на деньги.

- О, мне это хорошо известно! - улыбнулся Фемистокл.

- А спартанский царь Леотихид хоть и одевается безвкусно, но при этом держит в сундуках коринфских ростовщиков немалые суммы денег, - продолжил Каллин. - На эти деньги можно было бы построить не одну триеру. Однако жадность Леотихида перевешивает его любовь и к Спарте, и к Элладе.

- Это странно и удивительно, клянусь Зевсом! - промолвил Симонид. - Спарта породила двух царей, столь непохожих друг на друга. Один пал при Фермопилах, показав всему свету что значит лаконская доблесть. Другой открыто и беззастенчиво предпочитает любым военным тяготам беззаботное прожигание жизни в обществе пьяниц и куртизанок. Не обижайся, Гермонасса. Я не имею в виду тебя, - добавил Симонид, мягко коснувшись руки гетеры.

Гермонасса ответила на последние слова Симонида спокойной улыбкой, показав тем самым, что она и не думает обижаться.

- Не забывайте, какие суровые законы царят в Спарте, - сказал Фемистокл. - Спартанским гражданам запрещено законом владеть золотом и серебром. Все денежные операции лакедемоняне производят в присутствии особых государственных чиновников, которые следят, чтобы граждане тратили деньги только на пищу, одежду и самые необходимые вещи. Малейшая роскошь в быту и одежде сурово осуждается. Поэтому царь Леотихид и скрывает свои богатства вдали от Спарты. Впрочем, так поступают многие знатные лакедемоняне.

Беседуя на ходу, Фемистокл и его друзья вскоре приблизились к зданию буле, где происходили заседания синедриона.

Здание, построенное в виде простиля[146], возвышалось на площади, обсаженной кипарисами и платанами. Среди деревьев в тенистых аллеях виднелись беломраморные статуи обнажённых нимф, нереид[147] и мускулистых атлетов. Двускатная крыша здания буле сверкала на солнце новенькой красной черепицей.

Поднимаясь по широким ступеням, ведущим к главному входу, Фемистокл увидел в тени портика группу коринфских аристократов и среди них Адиманта. Его одеяние было богаче, чем у других.

Адимант громко рассказывал, как он храбро действовал в битве при Артемисии. В сражении же при Саламине эллины вообще победили лишь благодаря ему, поскольку коринфские триеры прикрывали тыл эллинского флота.

- Фемистокл умолял меня продержаться хотя бы два часа против египетских кораблей, кстати сильнейших во флоте Ксеркса, - подбоченясь, говорил Адимант. - Если бы египтяне ударили нам в спину, то, видят боги, от нашего флота ничего бы не осталось. Однако я выстоял не два часа, а полдня, у меня было сорок триер, а у египтян двести! Я, в отличие от Фемистокла, действовал разумно и осмотрительно, поэтому не потерял в битве ни одного корабля, потопив двадцать пять египетских триер. Знаете, сколько афинских триер было потоплено варварами у Саламина? Больше двадцати! И всё же награду за мудрость и находчивость отдают Фемистоклу. Разве это справедливо?

Заметив, что слушатели глядят куда-то мимо него, пребывая в явном смущении, Адимант удивлённо обернулся.

Перед ним стоял Фемистокл. Повисла неловкая пауза.

- Действительно, где справедливость в этом мире? - наконец усмехнулся Фемистокл, делая шаг к Адиманту. - Накануне битвы при Артемисии и перед Саламинским сражением Адимант давал Еврибиаду такие, казалось бы, разумные советы. Отступить к Еврипу, бежать к Истму. Но возобладало почему-то моё, на первый взгляд глупейшее, мнение, а именно не отступать и не выжидать, но нападать. Теперь, когда персы разбиты на море, вопреки советам Адиманта, выясняется, что он, оказывается, прозорливее и храбрее меня. Воистину, где же справедливость?

Фемистокл вскинул руки кверху и устремил взор к небесам, как бы обращаясь к обитателям Олимпа.

Друзья Адиманта хранили молчание. Многие из них находились в сухопутном войске и не участвовали в морских сражениях, поэтому были несведущи в интригах среди эллинских навархов.

- Адимант, - продолжил Фемистокл, - ты только что распространялся о своей храбрости в битвах. Почему бы тебе не быть откровенным до конца и не поведать своим друзьям, что твоя храбрость в битве при Артемисии была оплачена серебром. Я заплатил тебе три таланта, чтобы ты не помышлял о бегстве и помог мне уговорить Еврибиада дать сражение.

Видя, что Адимант покраснел, кто-то из его друзей громко спросил:

- Неужели это правда?

Адимант молчал, нервно кусая губы.

- Если вы хотите знать подробности этого дела, то разыщите эвбейца Клеада. Он родом из Халкиды, - сказал Фемистокл, повернувшись к коринфским аристократам. - Клеад принёс мне деньги от лица всех эвбеян, чтобы я убедил Адиманта и Еврибиада сражаться, а не отступать.

Теперь прозвучали сразу несколько возмущённых голосов:

- Позор тебе, Адимант!

- И этого человека я считал своим другом!

- Почему ты молчишь?

Вперёд выступила Гермонасса. Голос её был полон гнева и презрения:

- Я давно говорю всем и всюду, что Адимант - подлейший из людей! Он, конечно, любит своё отечество, только себя любит больше. Почему Адимант был храбр в битве при Саламине? Да потому, что ему некуда было бежать! Он не только труслив, но и алчен. Алчность принудила Адиманта выступить против варваров в Эвбейском проливе. А теперь, уважаемые, сравните доблесть Леонида, бескорыстно сражавшегося с полчищами Ксеркса у Фермопил, и доблесть Адиманта, проявленную им при Артемисии за три таланта серебром.

- Заткнись, потаскуха! - Не сдержавшись, Адимант замахнулся на Гермонассу, но Фемистокл перехватил его руку.

- Хочу напомнить тебе, сын Окита, что во время битвы у Саламина моя триера шла борт о борт с твоей, - заговорил Каллин. - А моя сестра находилась вместе со мной на корабле. Она видела и само сражение, и твою так называемую храбрость! Если бы не Гермонасса, то ты бежал бы от египтян до самого Элевсинского залива. Или ты всё забыл?

Адимант сердито принялся оправлять складки своего гиматия. Он был явно смущён и раздосадован.

Это не укрылось от Фемистокла, который обратился к Калину:

- Ну-ка, Каллин, расскажи нам то, чего мы не знаем. Каким образом Гермонасса принудила Адиманта вступить в битву с врагами?

К этой просьбе присоединился Симонид, питавший к Гермонассе явную симпатию.

Каллин охотно рассказал о том, что предшествовало битве в Мегарском проливе.

А дело было так. Коринфские триеры, построившись в две линии, ожидали появления вражеских кораблей. Когда солнце взошло над горами и египетские триеры двинулись в Мегарский пролив, то коринфяне по сигналу Адиманта начали табанить вёслами. Эллинские корабли дали задний ход, отступая к самому узкому месту пролива. Отступление продолжалось около часа. Даже миновав узкую горловину пролива, Адимант не подавал сигнала к атаке. И тогда Гермонасса с кормы триеры Каллина крикнула: «Доколе ты будешь пятиться назад, трус!»

Это возымело действие на Адиманта, который велел трубачу дать сигнал к атаке. Коринфские триеры бросились на египтян и обратили их в бегство.

Рассказ Каллина произвёл на слушателей сильнейшее впечатление.

Гермонасса оказалась в центре внимания. Ей говорили комплименты, кто-то поцеловал ей руку. Симонид произнёс эпиграмму, сочинённую тут же в честь Гермонассы. А Фемистокл отпустил несколько колких острот в адрес Адиманта.

Остроты были встречены громким хохотом. Когда смех утих, то выяснилось, что Адимант куда-то исчез. Только что он стоял возле мраморной колонны портика, статный и горделивый. И вдруг исчез, словно испарился!

В эти дни поздней осени, выдавшейся на удивление тёплой, в Коринфе царило постоянное ликование. Народное собрание коринфян почтило высшими наградами государства своих военачальников, принимавших участие в морских сражениях у Артемисия и Саламина. Все они удостоились почётных венков за доблесть, каждому была вручена золотая чаша с дарственной надписью и по тридцать мин серебра. Кроме того, коринфские навархи были освобождены от уплаты налогов государству на вечные времена. Это означало, что и потомки награждённых могут передавать свою привилегию по наследству.

Но больше всего почестей досталось Адиманту. Ему, помимо прочего, народным собранием было даровано право занимать самые почётные места во время театральных представлений и музических агонов. Также было решено установить мраморную статую Адиманта на центральной площади Коринфа рядом со статуями мифических основателей города.

Не забыли коринфяне и про Еврибиада. Спартанец удостоился венка за храбрость, и его тоже решили увековечить в мраморе. Причём статую Еврибиада коринфяне задумали установить в Кенхреях с таким расчётом, чтобы она одной рукой указывала на море, а в другой держала трофейный персидский щит.

Получил венок от коринфян за доблесть и мегарец Эоситей. Его триера была трижды протаранена вражескими кораблями, но каким-то чудом осталась на плаву и не покинула сражение. Эоситей и его воины сумели захватить большой финикийский корабль и продолжили битву уже на нём.

Эгинцу Поликриту коринфяне также вручили венок за храбрость и небольшой кораблик из чистого золота размером с ладонь.

О Фемистокле в эти дни говорили не меньше, чем об Еврибиаде и Адиманте. Многие из коринфян восхищались его прозорливостью; иные утверждали, что и храбростью Фемистокл намного превосходит Адиманта и тем более Эоситея. Однако ораторы, выступавшие в народном собрании, убедили коринфян не давать Фемистоклу никаких наград, поскольку синедрион и так наградил его венком за мудрость.

Тон в народном собрании Коринфа задавали аристократы, которые более симпатизировали Спарте, чем Афинам. Среди коринфских аристократов было немало друзей и родственников Адиманта, которые не питали к Фемистоклу добрых чувств. Это тоже сыграло свою роль.

Честолюбивого Фемистокла глубоко задевало и огорчало пренебрежение к нему коринфской знати. Поэтому, когда в день последнего заседания синедриона власти организовали пышное пиршество, Фемистокл не пришёл на это застолье. В доме у Гермонассы состоялось другое пиршество, куда пожаловали те из коринфян, кто был связан с Фемистоклом давней искренней дружбой. Присутствовали отец и брат Гермонассы, её подруги-гетеры, был здесь и Симонид.

Неожиданно пришли царь Леотихид и Еврибиад, которые в присутствии гостей и прекрасной хозяйки дома объявили, что из Спарты прибыл гонец от эфоров. Спартанские власти приглашают Фемистокла в Лакедемон, дабы отдать должное уму и мужеству славнейшего из афинян.

Фемистокл был приятно удивлён.

Лакедемоняне очень редко давали высокую оценку полководческому таланту своих союзников, поскольку сами являлись непревзойдёнными мастерами военной стратегии и тактики. Войско лакедемонян вот уже больше ста лет оставалось сильнейшим в Элладе. Славилась Спарта и своими полководцами. Ещё не было случая, чтобы власти Лакедемона приглашали кого-нибудь из союзных стратегов в свой город для вручения награды. Это государство отличалось своей закрытостью в силу давних устоявшихся традиций. Спартанцы гордились своей самобытностью и тем ореолом таинственности, который окутывал их гражданское общество, даже в мирное время сплочённое военной дисциплиной.

Вместе с Фемистоклом в Спарту был приглашён Симонид. Царь Леотихид сообщил: эфоры хотят, чтобы прославленный поэт сочинил эпитафию царю Леониду и всем спартанцам, павшим при Фермопилах.

Для Адиманта это стало тяжким ударом. Злобный и мстительный по натуре, он наслаждался тем, что сограждане восхваляют его и Еврибиада, а Фемистокл при этом остаётся в тени. И вдруг такая неожиданность! Спартанцы приглашают к себе Фемистокла, явно считая его достойнее всех прочих эллинских военачальников!

Адимант разыскал Еврибиада и стал жаловаться ему на несправедливость со стороны спартанских властей. При этом он не удержался от упрёков:

- Как случилось, что в Спарте заинтересовались Фемистоклом, а не мной? Разве не я был твоим ближайшим советником? Почему ты не замолвил за меня слово перед эфорами и царём Леотихидом? Друзья так не поступают!

Еврибиад прямо сказал Адиманту, что послал в Спарту донесение. В нём он честно признался: без Фемистокла морские победы при Артемисии и у Саламина были бы невозможны.

Такая откровенность вывела Адиманта из себя. Он наговорил Еврибиаду немало обидных слов, обвиняя того в недомыслии, неумении разбираться в людях и в неблагодарности. В день отъезда Еврибиада из Коринфа Адимант даже не пришёл, чтобы с ним попрощаться.

Город лакедемонян состоял из пяти больших селений - ком, которые широко раскинулись на холмистой возвышенности между рекой Эврот и горным кряжем Торакс. В самом центре Спарты возвышался холм Акрополя, на плоской вершине которого красовался большой храм Афины, колонны и крыша его были покрыты медными листами. По сравнению с афинским Акрополем здешняя цитадель выглядела не столь внушительно и неприступно. Зато храм Афины Меднодомной, как его называли спартанцы, значительно превосходил размерами и великолепием афинский храм Афины Паллады.

Оказавшись в Спарте, Фемистокл первым делом поднялся на Акрополь, чтобы принести жертву богине Афине, а заодно полюбоваться видом города с высоты птичьего полёта.

С первых минут пребывания Фемистокла в Спарте подле него неотступно находился давний приятель Эвенет, сын Карена. Он знакомил гостя из Афин со всеми здешними достопримечательностями, коих было немало.

Спарта была одним из самых древних городов в Пелопоннесе. Здесь происходили бурные события ещё до Троянской войны. В ту далёкую пору Афины были небольшой деревушкой, а Лакедемон уже тогда был столицей сильного государства. Правда, самый первый расцвет Спарты пришёлся на время, когда в Лаконике властвовали ахейцы. Вторгнувшиеся в Лаконику дорийцы покорили ахейцев, превратив их в государственных рабов - илотов. Военная слава ахейцев померкла по сравнению с воинской доблестью дорийцев, которые вели непрерывные бои с соседями, желая господствовать на всем Пелопоннесе. После многих упорных войн лаконским дорийцам удалось создать союз пелопоннесских государств под своей эгидой. Спартанцам не покорились лишь несколько ахейских городов на северной оконечности Пелопоннеса, да ещё дорийский Аргос, самый непримиримый враг Лакедемона…

Фемистокл остановился в доме Эвенета, хотя ему предлагали свой кров многие знатные спартанцы, и в том числе Еврибиад. Афинянин был удивлён скромностью жилища друга, род которого с давних времён пользовался влиянием в Лакедемоне. По сравнению с роскошными жилищами афинских аристократов дом Эвенета более походил на обиталище бедняка. Впрочем, в таких домах - небольших, одноэтажных, крытых черепицей - жила вся спартанская знать. Фемистокл убедился в этом, побывав в гостях у Еврибиада, у друзей и родственников Эвенета. Даже спартанские цари не могли похвастаться особой роскошью своих жилищ.

Правда, в доме Леотихида Фемистоклу бросились в глаза разостланные на полу красивые египетские ковры. На них стояли украшенные замысловатой резьбой большие узкие сундуки, также изготовленные египетскими мастерами. И ковры, и сундуки были захвачены воинами Аристида на острове Пситталея. По жребию они оказались у лакедемонян после раздела всей захваченной военной добычи.

«А царь падок не только на вино и женщин, но и на красивые вещи!» - подумал Фемистокл. Он знал, что Леотихид тяготится существующими в Лакедемоне суровыми порядками, а эфоры из-за этого его недолюбливают.

На застолье в доме Леотихида Фемистокл не удержался и обратился к хозяину дома с вопросом: как форы и старейшины позволили ему украсить свой дом вещами из варварской добычи?

- Они пытались запретить мне это, но я всё-таки царь, хоть и не столь могущественный, как Ксеркс, - самодовольно усмехнулся Леотихид.

- Что ж, давай выпьем за то, чтобы в будущем твоё могущество равнялось бы могуществу персидского царя, - промолвил Фемистокл, выразительно глянув в хмельные глаза Леотихида.

Тот поспешно схватил свою чашу и подозвал виночерпия.

- Если ты желаешь мне этого, Фемистокл, то ты, как никто другой, можешь и помочь мне, - прошептал Леотихид, приблизив своё раскрасневшееся лицо к лицу Фемистокла. - Спарта давно нуждается в демократических реформах! Об этом же говорил царь Клеомен, за что и поплатился жизнью.

- После войны с персами в Элладе изменится очень многое, - задумчиво сказал Фемистокл, подставив свою чашу виночерпию. - Если не коринфяне, так эгинцы рано или поздно постараются столкнуть лбами Афины и Спарту. Ни Коринфу, ни Эгине не в радость морская мощь Афин. Однако афиняне усиливаются на море не для соперничества с Лакедемоном, но для отвоевания у персов Ионии и всего Фракийского побережья. Если спартанцы нам помогут, то совместными усилиями мы сможем захватить все приморские сатрапии Ахеменидов. Представляешь, какие там богатства, друг мой?

Глаза Леотихида загорелись алчным блеском.

- Представляю!

- На золото Ахеменидов Спарта сможет обзавестись собственным большим флотом, построить верфи и сухие доки, - продолжил Фемистокл. - А имея флот, сможет осуществлять завоевания вдали от Эллады: в Египте, Италии, Финикии - где угодно! Золото рекой потечёт в спартанскую казну! Да и граждане Лакедемона смогли бы обогатиться, если, конечно, отменили бы запрет на владение золотом частных лиц.

- Откровенно говоря, я бы полностью отменил законы Ликурга, будь на то моя воля, - признался Леотихид, опасливо глянув на гостей, сидевших за соседними столами: это были именитые спартанцы. - Но, к сожалению, власть царей в Спарте сильно ограничена герусией и эфоратом.

- Если преграду нельзя обойти, значит, её нужно разрушить, - многозначительно произнёс Фемистокл. - Цари должны царствовать! Им не пристало выполнять поручения своих советников. Я так думаю.

- Я тоже! - с жаром воскликнул Леотихид, подняв свою чашу. - Выпьем за это!…

Посетил Фемистокл и дом царя Леонида. Там он познакомился с его вдовой - царицей Горго.

Это была очень молодая миловидная женщина с большими задумчивыми глазами, прямым гордым носом и чувственным ртом. Её густые тёмные волосы, вьющиеся пышными кудрями, были коротко острижены в знак траура по погибшему супругу. Разговаривая с Фемистоклом, Горго держалась с горделивым достоинством. Голос царицы был на удивление нежный и тихий, почти робкий. Однако едва речь зашла об Леотихиде, как в мелодичном голосе зазвучали металлические нотки. Фемистокл понял, что хрупкая на вид Горго имеет сильный характер. Неприязнь её к Леотихиду нисколько не удивила Фемистокла: ему было ведомо о давней вражде, царящей между Агиадами и Эврипонтидами.

Выказывая глубокое уважение к вдове, эфоры предоставили ей право выбрать эпитафию на могилу Леонида. Пришедший вместе с Фемистоклом Симонид показал Горго несколько эпитафий, написанных им на навощённой табличке. Перед этим со стихами ознакомились эфоры и старейшины. После краткого раздумья Горго выбрала две понравившиеся ей эпитафии.

Прах Леонида был похоронен в Спарте. В Фермопилах же спартанскими властями было решено соорудить кенотаф[148], посвящённый царю, рядом с общей могилой трёхсот воинов, оставшихся с ним до конца. Над могилой Леонида было принято решение воздвигнуть статую льва, так как имя Леонид означает «потомок льва».

Встреча Фемистокла с эфорами прошла в небольшом здании с двумя деревянными колоннами перед входом, называвшемся эфорейон.

Эфоры не только занимались здесь государственными делами, но и обедали. Пятеро эфоров по своему влиянию в Спартанском государстве были сродни афинским архонтам: они тоже избирались сроком на один год из числа самых знатных граждан. Но если из девяти афинских архонтов больше полномочий имел архонт-эпоним, то спартанские эфоры были совершенно равноправны по отношению друг к другу.

Беседуя с эфорами, Фемистокл поразился не столько их осведомлённости в общегреческих делах, сколько умению превращать любые политические рассуждения в своеобразный набор коротких глубокомысленных афоризмов.

В манере речи лакедемонян всегда присутствовала немногословность. Законодатель Ликург запретил своим согражданам заниматься пустой болтовнёй, рассудив, что за многословием можно скрыть обман, а также отвлечь слушателей от главного, загружая их слух обилием незначительных деталей. Если в речах спартанских военачальников, с которыми приходилось общаться Фемистоклу, явственно звучала интонация приказа, то эфоры блистали перед ним образчиками краткой риторики, основанной на мудрости многих поколений лаконских дорийцев. Краткая манера изложения мыслей неизбежно порождала напряжённую работу ума, ибо в немногих скупых словах таился большой смысл.

Несмотря на свою витиеватую манеру речи, Фемистокл тем не менее произвёл на эфоров благоприятное впечатление. Им понравилось остроумие Фемистокла и его умение сглаживать острые углы, когда разговор заходил о принципах демократии. Эти принципы очень сильно различались в понимании лакедемонян и афинян.

В Спарте все полноправные граждане были уравнены в имущественном цензе и во владении землёй. При этом власть находилась в руках у самых знатных семей, а народное собрание не играло никакой роли в государственной жизни. В Афинах, наоборот, народное собрание решало важнейшие государственные вопросы, а граждане были разделены на богатых и бедных по степени своих доходов. Афинские аристократы занимали многие начальствующие должности не в силу знатности, а из-за своего богатства, поскольку всякая государственная должность неизбежно была связана с денежными тратами. Например, угощения иноземных послов, оплата расходов на содержание государственных помещений, организация театральных представлений, праздничные шествия в честь богов-покровителей и многое другое. Именно богатство открывало доступ к кормилу государственной власти для тех афинян, которые не могли похвастаться знатностью предков.

Эфоры выразили благодарность Фемистоклу за его мужество и находчивость, благодаря которым Афины не вышли из союза, получив неблагоприятный оракул из Дельф.

На торжественной церемонии в присутствии старейшин и всей спартанской знати эфоры наградили Еврибиада оливковым венком за доблесть. Фемистоклу они вручили такой же венок за мудрость. Кроме того, ему подарили лучшую в Спарте колесницу и четвёрку великолепных лошадей. До Фемистокла никто в Лакедемоне не получал таких наград.

Провожая гостя в обратный путь, спартанцы дали ему свиту из трёхсот царских телохранителей, называемых гиппеями. Эта свита сопровождала Фемистокла до самой границы.

Глава третья. МНЕСТ

Фемистокл надеялся, что в Афинах его будут встречать с почестями, с какими провожали в Лакедемоне. Но он горько разочаровался. Сограждане встретили его с нескрываемой язвительностью, упрекая в том, что многие афинские военачальники доблестно сражались на море с персами. Однако лакедемоняне почему-то пожелали наградить одного Фемистокла! Звучали намёки недоброжелателей, что, мол, он рассчитывает в будущем с помощью спартанцев узурпировать власть в Афинах либо спартанцы через Фемистокла намереваются держать афинян в русле своей политики.

После пребывания персов в Афинах были разрушены многие дома, осквернены храмы, виднелись следы пожарищ…

Наступила зима с её холодными дождями, с моря подул пронизывающий ветер.

Многие афинские семьи были вынуждены ютиться в подвалах, землянках, наскоро построенных лачугах. Происходили постоянные перебои с хлебом. Мясо, овощи и оливковое масло можно было купить лишь за баснословную цену. Всё это только добавляло раздражения афинянам.

Вскоре архонты вызвали Фемистокла в пританей и потребовали отчёта о потраченных деньгах из казны. Ещё от него требовали признания в неких тайных договорённостях с властями Лакедемона.

- Для себя лично ты приобрёл выгоду, Фемистокл, - сказал архонт Каллипп, - но что было сделано тобою в Спарте для выгоды нашего государства? Спартанцы признали тебя мудрейшим из эллинов. Так пусть теперь твоя мудрость поможет афинянам избавиться от голода, холода и нужды.

Из пританея Фемистокл удалился в самом скверном расположении духа. Было очевидно, что облечённые властью сограждане ему завидуют. И эта зависть порождала целый поток упрёков и обвинений. О заслугах же никто и не вспоминал. Всё вокруг словно забыли, что накануне битвы при Саламине афиняне вручили Фемистоклу бразды правления, заявив, что лишь он один достоин распоряжаться государственными деньгами и государственной печатью. Не от богов и не от спартанцев ждали афиняне спасения, находясь на Саламине, но от Фемистокла, веря в его выдающиеся способности правителя и полководца. Теперь, когда враг ушёл из Аттики, а победоносный афинский флот господствует на море, у архонтов появились претензии.

Придя домой, Фемистокл пожаловался супруге:

- Я для своих сограждан словно дуб. От меня ждут защиты во время дождя, укрываясь под кровлей из ветвей, а в погожие дни проходят мимо, обрывая листья и ломая ветки. Даже спартанцы оценили мои заслуги в войне с персами. От своих же сограждан я не получил ничего, кроме попрёков и обвинений.

Архиппа постаралась утешить Фемистокла, говоря, что он забывает про своих друзей и многих простых афинян, которые питают к нему самые добрые чувства, несмотря ни на что.

Словно в подтверждение этих слов в дом Фемистокла потянулись друзья. Сначала пожаловали Горгий и Эпикрат. Потом пришёл рыжебородый Евтихид с большой головой козьего сыра.

- Я, кажется, подоспел вовремя! - воскликнул он, видя, что Архиппа накрывает на стол.

- Конечно, вовремя, - заметил Эпикрат. - Давай сюда свой сыр!

Дом Фемистокла несильно пострадал от нашествия варваров. По всей видимости, здесь пребывал на постое какой-то персидский военачальник: стены, кровля и двери были в сохранности. Правда, была сожжена вся мебель, уничтожена терновая изгородь, да конюшню завалило конским навозом: у персов явно было много лошадей.

Зная, что семья Фемистокла живёт небогато, гости несли с собой съестные припасы, у кого что было.

Эпикрат и Горгий принесли немного чеснока, изюму и свежеиспечённых лепёшек. Демострат - амфору с вином. Эвмел и Динарх - сушёной рыбы.

Кто-то раздобыл баранины, вид которой вызвал у всех присутствующих бурный восторг.

Всего собралось человек двадцать. Когда гости расселись за столами, слово взял Эпикрат. Он предложил выпить за хозяина дома.

- Благодаря Фемистоклу все мы не только выжили, но и разбили варваров! - начал Эпикрат. - Благодаря Фемистоклу Ксеркс бежал в Азию, а Спарта и Коринф ныне вынуждены считаться с Афинами. Ум Фемистокла превратил грозящий бедой оракул в благоприятное предсказание. Хитрость Фемистокла помогла мужеству эллинов взять верх над сильнейшим врагом.

Гости в единодушном порыве подняли чаши с вином, желая всех благ хозяину.

Фемистокл едва не прослезился и крепко обнял Эпикрата.

Застолье получилось весёлым, но недолгим. В доме совсем не было оливкового масла для светильников. Когда стемнело, гости стали расходиться…

На другой день ранним утром к Фемистоклу неожиданно пожаловал вольноотпущенник Мнест. Произошедшая в нём перемена сильно поразила Фемистокла. Мнест был одет в зелёный гиматий из хорошей ткани, поверх которого был наброшен тёплый шерстяной плащ, расшитый узорами. На ногах фригийца были короткие шнурованные спереди сапоги из добротной кожи. Мнест сбрил свою короткую бородку, а длинные черные волосы завил пышными кудрями, как это делали молодые афинские щёголи.

Фемистоклу было известно, что всех находившихся на Акрополе афинян персы перебили, сломив недолгое, но яростное сопротивление. Видя, что спасения нет и не желая сдаваться, многие афиняне предпочли погибнуть, бросившись вниз с отвесной скалы.

Именно такую смерть избрала для себя сестра Фемистокла Фаргелия и её дочь Гекамеда.

Мнест стал рассказывать Фемистоклу, что и он хотел броситься с вершины Акрополя, но был ранен стрелой и не смог добежать до края обрыва. В доказательство своих слов фригиец показал шрам от наконечника стрелы. Стрела угодила в спину пониже правой лопатки.

- Как же ты выжил?

- Я притворился мёртвым. Меня вместе с настоящими мертвецами персы стащили с Акрополя и сбросили в какую-то яму. Ночью я кое-как выбрался оттуда. От запаха человеческой крови и от вида изуродованных тел меня часто рвало. Я несколько раз терял сознание. Убежище я нашёл в старой заброшенной штольне к юго-востоку от Акрополя. Там уже прятались два десятка рабов и метеков. Они-то и выходили меня.

- И долго ты скрывался в каменоломнях? - поинтересовался Фемистокл. Он невольно проникся состраданием к Мнесту, которого раньше никогда не любил.

- Недолго. - Фригиец тяжело вздохнул. - Нас постоянно мучил голод, а добыть пропитание в городе, где хозяйничали варвары, было трудно и рискованно. Поэтому мы, разбившись на маленькие группы, как- то дождливой ночью предприняли попытку выбраться из Афин и укрыться где-нибудь в горах. Не знаю, повезло ли другим, но нашу группу обстреляли из луков персидские дозорные в предместье Колон. Из шести человек уцелел я один. - Мнест вновь вздохнул, скорбно покачав головой. - Даже не знаю, как я тогда унёс ноги. Персы очень метко стреляют из луков!

- Это верно, - согласился Фемистокл, видевший смерть эллинских воинов и матросов от персидских стрел в битве при Саламине и у Артемисия.

В дальнейшем, скрываясь в горах Гиметта, Мнест случайно набрёл на глубокую пещеру. Он нашёл в ней несколько вместительных сундуков, которые были полны сокровищ. Сундуки были спрятаны под камнями. Однако гора содрогнулась от небольшого землетрясения. Камни сдвинулись с места, обнажив два сундука.

Мнест сбил замки и постепенно перетащил содержимое сундуков в другое место. Целых три дня он трудился над этим.

- Опустошив два сундука, я стал обшаривать всё вокруг и отыскал под камнями другие сундуки, - рассказывал фригиец, сидя у горящего очага. - Потом у меня воспалилась рана, и я провалялся в горячке в кустах орешника на склоне горы день или два. Видимо, я громко стонал. Меня разыскала собака местного пастуха. У него-то я и жил до той поры, когда персы ушли из Афин. Вернувшись в Афины, я первым делом разыскал и похоронил прах Фаргелии и Гекамеды.

На глаза Мнесту набежали слезы.

- Фаргелия меня любила, - всхлипнул он. - А Гекамеда всегда обо мне заботилась. Правда, они часто дрались из-за меня. Мне постоянно приходилось мирить их. Эх, ласточки мои! Сколько всего я теперь мог бы им купить!

- Ты не пытался добраться до оставшихся в пещере сокровищ? - осторожно спросил Фемистокл, обняв фригийца за плечи.

- Пытался. - Мнест печально кивнул. - Но меня опередили. Сундуков уже не было, когда я вновь пришёл в пещеру. Кто-то вывез из неё все сокровища.

«Не кто-то, а жрецы Афины Паллады, - сердито подумал Фемистокл. - Эти люди и в моменты крайней опасности блюдут свою выгоду! Так вот где была скрыта казна богини! Совсем рядом от Афин».

Обретённым богатством Мнест распорядился разумно. Содержимое одного из сундуков он спрятал в горах. Золотые вещи из другого сбывал через подставных лиц богатым ростовщикам и торговцам ювелирными украшениями. Вырученные деньги Мнест вкладывал в выгодные предприятия. Он рассказал Фемистоклу, что вошёл в сделку с одним купцом, имеющим корабль. Купец отплыл на Эгину, чтобы закупить там пшеницу и ячмень. Этот груз предстояло пустить на продажу в Аттике. Мнесту нужно было найти покупателя, который мог за хорошую цену купить всё зерно оптом.

Он и пришёл к Фемистоклу, желая, чтобы тот посодействовал в этом деле. Фригиец заговорил было о процентах, однако Фемистокл наотрез от всего отказался.

- Не хватало ещё, чтобы афиняне зачислили меня в спекулянты хлебом, - проворчал он.

Мнест ушёл, не скрывая своего разочарования. Несколько дней спустя он снова заявился. На этот раз стал просить помочь получить афинское гражданство.

Фемистокл опять ответил отказом. Обременённый множеством забот, он на какое-то время забыл про Мнеста, который больше не показывался на глаза.

Но вскоре в разговоре с Архиппой Фемистокл случайно узнал, что Мнест поселился в доме её сестры Орсиномы. Фемистокл выразил недовольство по этому поводу.

Архиппа стала заступаться за фригийца, говоря, что тот дал денег Формиону, мужу Орсиномы, на ремонт их дома.

- Ты же знаешь, в каком ужасном состоянии было жилище Орсиномы после нашествия варваров, - вздыхала Архиппа. - Я дала ей мину серебра на починку крыши, но этого было явно мало. Там было столько работы! Одну из стен нужно было возводить заново, а все прочие укреплять глиной и камнями. И новые колонны во внутреннем дворе…

- Тут и появился Мнест, как гений-хранитель! - язвительно воскликнул Фемистокл. - Он живо всё починил и исправил. Так?

- Да, - с вызовом в голосе бросила Архиппа, глядя мужу в глаза. - Я не понимаю твоей язвительности. Мнест не только дал денег Формиону, но и нанял хороших каменщиков, плотника и кровельщика. Теперь на дом приятно посмотреть! Не удивительно, что Формион пустил Мнеста к себе на постой. Он сдаёт ему комнату за три обола в день. Между прочим, Мнест позаботился о прахе твоей сестры Фаргелии и её дочери Гекамеды. Он очень достойный человек! К тому же богат.

- А ты знаешь, милая, каким образом Мнест разбогател? - спросил Фемистокл.

- Он снимал золотые украшения с убитых персов, которых волнами выносило к Колиадскому мысу. Это было в день Саламинской битвы, - ответила Архиппа. - Мнест сам рассказал об этом Формиону.

- Ах какой находчивый! - Фемистокл усмехнулся. - Пожалуй, имеет смысл уговорить архонтов дать Мнесту венок за сообразительность.

- Что ты имеешь против него? - рассердилась Архиппа. - Разве Мнест чем-то тебе навредил? Или тебя коробит то, что он бывший раб? При Писистрате немало вольноотпущенников обрели афинское гражданство, ныне это никого не возмущает.

- Писистрат давал афинское гражданство лишь тем вольноотпущенникам, которые нажили богатство путём упорного труда, - заметил Фемистокл. - Неужели ты желаешь, чтобы Мнест стал афинским гражданином?

- А почему бы и нет? - удивилась Архиппа. - Мнест не обманщик и не разбойник. К тому же он наш родственник. Я понимаю, что богатство пришло к Мнесту по воле случая, но он же не тратит деньги на кутежи и куртизанок, а ведёт достойный образ жизни.

- Мнест не умеет ни читать, ни писать, - напомнил супруге Фемистокл, - а Писистрат давал афинское гражданство лишь тем метекам, грамотность которых не вызывала сомнений.

- Это беда поправимая, - невозмутимо ответила Архиппа. - Сын Формиона уже обучает Мнеста чтению, письму и счёту.

- Как это благородно со стороны Формиона! - съязвил Фемистокл. - А не открыть ли ему школу в своём доме для таких, как Мнест? По-моему, очень выгодное дело!

- Ты невыносим, Фемистокл! - процедила сквозь зубы Архиппа. Она удалилась, не желая больше выслушивать колкости и насмешки в адрес Мнеста.

- Ты не знаешь этого хитрого фригийца, дорогая моя! - крикнул Фемистокл вслед удаляющейся Архиппе. - А я знаю, из какого теста он слеплен! Клянусь Зевсом, Формион ещё не раз горько пожалеет, что связался с Мнестом!

Глава четвёртая. ПОСОЛ МАРДОНИЯ

Наступившая зима принесла афинянам не только холода. В полуразрушенный город стеклось множество народа из окрестных городков и селений, сожжённых дотла отступающими из Аттики варварами. Те из афинян, у кого уцелели дома, сдавали углы, чердаки и комнаты знакомым и незнакомым людям. Кто- то из сострадания почти задаром, а кто-то из корыстных побуждений за немалые деньги. Многие постояльцы, не имея достаточно денег на уплату жилья, были вынуждены подписывать закладные на свои земельные угодья, отдавали приданое сестёр и дочерей, брали серебро у ростовщиков под залог своих жён и детей. Множество бедного люда ежедневно рыскало по Афинам в поисках любой работы за любую плату. Рабы не пользовались спросом, поскольку их труд стал убыточен по сравнению с трудом свободных подёнщиков.

Из-за нехватки продовольствия на рынке продавали полусгнившие овощи, муку вперемежку с отрубями, мясо собак, лепёшки из бобов и рыбьего клея, однако люди не возмущались.

Агораномы всё прекрасно знали, но закрывали на происходящее глаза.

Цены подскочили не только на продовольствие, но и на дрова. Афиняне, ютясь в наспех сооружённых жилищах, страдали от холода, сырости и сквозняков. Большим спросом пользовались бронзовые жаровни для раскалённых углей. Бездомные бродяги ночи напролёт жгли костры в предместьях города либо в заброшенных каменоломнях.

Ежедневно с раннего утра Афины обходили отряды государственных рабов во главе с агораномами. Они собирали умерших от болезней и холода, заглядывая во все улицы и переулки. Найденных мертвецов сжигали на костре, а кости хоронили в общей могиле.

На фоне всех этих бедствий оскорбительно и вызывающе выглядели те из афинских аристократов, которые имели достаточно средств. Эвпатриды вскладчину нанимали корабли, на которых специально для них привозили с Эгины, Эвбеи и Пелопоннеса оливковое масло, нежную телятину, вымоченную в уксусе, свежую рыбу, фрукты и всевозможные приправы к мясным блюдам. Жены эвпатридов появлялись на улицах Афин в изысканных нарядах из ярких шерстяных тканей, доставленных с Делоса или из Коринфа.

Давняя вражда эвпатридов с беднотой, утихнувшая было ввиду угрозы персидского завоевания, вновь дала о себе знать.

Аристид, который и до войны с Ксерксом жил очень скромно, теперь проживал у тестя, поскольку его собственный дом лежал в руинах. Это обстоятельство неимоверно возвышало Аристида в глазах беднейших афинян. Последние знали, что аристократы были готовы дать денег Аристиду для постройки нового дома, но встретили отказ с его стороны.

Фемистокл же, напротив, из любимца демоса превратился в изгоя.

Аристократы по-прежнему не желали с ним знаться, не простив старых обид. Народ невзлюбил Фемистокла за то, что он позволил себе несколько раз проехать по Афинам в колеснице, подаренной спартанцами. Все видели, что Фемистокл явно не стеснён в средствах. Он позволял себе задавать пиры по малейшему поводу, совершать роскошные жертвоприношения, давать деньги под большие проценты оборотистым купцам.

На какое-то время Фемистокл отошёл от государственных дел, поэтому он больше не пользовался услугами доносчиков и мошенников всех мастей, как в былые времена. Эти люди, привыкшие жить на подачки Фемистокла, посчитали такое поведение высокомерием и предательством. Сброд, нечистый на руку, завистливый и мстительный, принялся распускать гнусные слухи про Фемистокла, живо переметнувшись к его недругам.

Дня не проходило, чтобы у Фемистокла не случалась перепалка на улице или агоре с выскочками из толпы, которые таким способом старались обратить на себя внимание. Нередко острословы действовали по наущению эвпатридов, которые изо всех сил старались озлобить демос против Фемистокла.

Так случилось и в этот день.

Фемистокл и Эпикрат с утра прошлись по агоре, сделав мелкие покупки. Затем они остановились возле стены объявлений, где всегда было многолюдно.

Внезапно перед ними появился некий Тимодем из селения Бельбина, что лежало в двадцати стадиях к востоку от Афин. Многие из бельбинитов нашли пристанище в Афинах, так как персы добрались и до их деревни, спалив её.

Тимодем неплохо устроился в городе, найдя тут вдовушку и поселившись у неё в доме. Было известно, что он всегда сторонился тяжёлой работы, зато не брезговал грязными махинациями, подделывая долговые расписки и лжесвидетельствуя в суде. Тимодем был не глуп и не косноязычен, поэтому его несколько раз выдвигали на незначительные государственные должности, вроде смотрителя дорог или сборщика арендной платы с метеков, живущих на государственной земле. Однако страдающий непомерным честолюбием Тимодем мечтал о гораздо более высокой государственной должности. Чтобы понравиться народу, Тимодем в последнее время взял себе за правило обливать грязью Фемистокла, делая это публично.

- Что я вижу, Фемистокл! - намеренно громко заговорил Тимодем, привлекая внимание зевак. - Ты сегодня пешком! Где же твоя лаконская колесница? Неужели поломалась? Или заболел конюх?

Не удостаивая наглеца ответом, Фемистокл невозмутимо направился прочь, попрощавшись с Эпикратом, который собирался ещё зайти к башмачнику.

- Как понимать твоё молчание, Фемистокл? - не унимался Тимодем, идя рядом. - Тебе стыдно за свою непомерную гордыню? Или ты перенял у спартанцев их молчаливость? В любом случае тебе полезно знать, что дарами лакедемонян ты обязан только Афинам. Мощь афинского флота предопределила победу эллинов при Саламине, а вовсе не твоя пресловутая мудрость! Спартанцы считаются с тобой не потому, что ты такой умный, а поскольку ты - афинянин! Уже это говорит о многом.

Фемистокл остановился и повернулся к Тимодему.

- Ты прав, - усмехнулся он, - будь я бельбинитом, спартанцы не оказали бы мне столь высоких почестей. Но тебя, друг мой, они не почтили бы, хоть бы ты и был афинянином.

Фемистокл не спеша зашагал дальше и вдруг столкнулся лицом к лицу с финикиянкой Анаис.

- Отлично сказано! - с одобрительной улыбкой проговорила Анаис. - Я всё слышала.

- Привет тебе, Божественная! - кивнул на ходу Фемистокл. - Извини, у меня дела.

- А я хотела пригласить тебя в гости к Филоклу, - торопливо промолвила Анаис.

Фемистокл невольно остановился:

- Что?… Разве Филокл жив?

- В том-то и дело! - радостно воскликнула Анаис. - Филокл сумел спастись от персов. И люди с его триеры тоже спаслись.

- Поразительно! - Фемистокл не скрывал изумления. - Как же это случилось?

Анаис не успела ответить.

Позади раздался громкий голос Тимодема, который опять рвался в бой.

- Спартанский прихвостень! - начал он. - Сын фракийской рабыни! Эй, Фемистокл, я к тебе обращаюсь! Я хоть и бельбинит, зато не заискиваю перед спартанцами. Не стараюсь походить на них в отличие от тебя!

Фемистокл вернулся из Спарты с волосами до плеч, поскольку там это было в моде. И всё никак не мог собраться зайти к цирюльнику.

- Идём отсюда поскорее! - Фемистокл взял Анаис за руку и увлёк за собой. - Где сейчас живёт Филокл?

Анаис рассказала, что дом и мастерская Филокла сгорели. Он с женой и маленьким сыном временно поселился у брата в его небольшом домишке.

- Я сама ныне живу в лачуге, поскольку мой дом заняли какие-то грубые селяне с жёнами и детьми, - жаловалась Анаис, поспевая за Фемистоклом. - Всё моё имущество расхитили. У меня осталась лишь шкатулка с драгоценностями да пара платьев. Ты бы видел, чем мне приходится питаться, Фемистокл!

- Где же твои диктериады? - полюбопытствовал Фемистокл, чуть замедлив шаг.

Они свернули за угол. Злобные выкрики Тимодема больше не были слышны.

- Девушек я пристроила как смогла, - вздохнула Анаис. - Четверых самых красивых взяли в услужение знатные клиенты. Троих я отправила в Коринф в тамошний храм Афродиты, они ещё очень юны, пусть там набираются опыта. Одна девушка умерла на Саламине от какой-то болезни. Ещё одна осталась на Саламине, забеременев от тамошнего торговца рыбой. Торговец пожелал сделать её своей женой. Ну а Клеобула, - может, помнишь её - живёт со мной.

Анаис привела Фемистокла в предместье Киносарг: это было единственное место в Афинах, где ни один дом не пострадал от пожара.

Филокл встретил Фемистокла радостными объятиями. Оба невольно прослезились от нахлынувших чувств и воспоминаний.

Жилище Филокла походило на столярную мастерскую. Повсюду были разложены гладко оструганные ножки для столов и стульев, на полу валялись стружки, пахнувшие сосновой смолой или душистой корой кипариса.

Возле очага сушились длинные доски, прислонённые к перекладине. Вдоль стен стояли в ряд уже готовые двери, оконные ставни, круглые и квадратные столешницы.

Филокл рассказал Фемистоклу, что, находясь вместе с эгинской и трезенской триерами в дозоре у острова Скиаф, он слишком поздно обнаружил вражеские корабли, появившиеся из туманной дымки.

- Три наших корабля стали расходиться в разные стороны, дабы заставить варваров сменить курс, - вспоминал Филокл. - За моей триерой погнались три финикийца. Мои гребцы старались изо всех сил, но нам никак не удавалось оторваться. Триеры финикиян были очень маневренны и быстроходны. Вражеские стрелы дождём сыпались на нашу палубу. Убитых у нас не было, но многие были ранены. Тогда я приказал совершить резкий поворот и взять как можно круче к ветру. От нас такого явно не ожидали. - Филокл усмехнулся. - Триера, уходившая на восток, вдруг повернула к северу, расправив парус. Сначала мы двигались галсами, поскольку ветер дул нам в правый борт, вернее, в скулу правого борта. Когда финикияне стали вновь догонять нас, я приказал повернуть на северо-запад. Так с попутным ветром моя «Гнафена» домчалась до побережья Фессалии.

- А что финикийцы?

- Они шли за нами на расстоянии чуть больше полёта стрелы, - продолжил рассказ Филокл. - Мой корабль с разбегу выскочил на низкий берег, зарывшись носом в мелкую гальку. Я велел своим людям спасаться бегством, так что финикийцы захватили только триеру. Но мы успели снять рули и срубили мачту.

Затем я с гребцами, воинами и матросами прошёл через Фессалию к побережью Фтиотиды. Там мы разделились. Кто-то пожелал переправиться на остров Эвбею, кто-то хотел плыть в Локриду Эпикнемидскую: местные рыбаки были готовы дать нам свои лодки. Мы с братом и ещё несколькими матросами решили по горам обойти Локридский залив, добраться до Фокиды и далее по берегу моря идти в Аттику. До Фокиды мы добрались, но к берегу моря выйти не смогли. На равнине были варвары, запрудившие всю Беотию. Так мы и сидели в горах, покуда персы не двинулись в обратный путь.

- Когда же ты объявился в Афинах, друг мой? - спросил Фемистокл.

- Да уже полмесяца здесь живу.

- И за всё это время ты не навестил меня? - с упрёком проговорил Фемистокл. - Ведь я чувствовал свою вину, когда твоя триера не вернулась от Скиафа. Эгинская и трезенская триеры были захвачены варварами, которые перебили на них всех гребцов и воинов. Тебя и твоих людей тоже посчитали погибшими.

- У меня сначала заболел брат, потом расхворалась жена, - вздохнул Филокл. - Надо было зарабатывать деньги на пропитание. Видишь, Фемистокл, я тружусь с рассвета до заката!

Филокл обвёл рукой вокруг себя в подтверждение этих слов.

- Но я бы непременно пришёл к тебе, - добавил он. - Купил бы новый гиматий и пришёл. Не в дырявом же плаще являться в гости к славнейшему из афинян!

Забыв про дела, Фемистокл просидел у Филокла до глубокой ночи. Уходить не хотелось. Судьба сделала ему такой неожиданный и щедрый подарок!

Фемистокл отдал Филоклу все имеющиеся у него с собой деньги, добавив: «Это тебе на гиматий!»

Овощи, купленные Фемистоклом на агоре, жена Филокла сварила, приготовив нехитрый ужин.

В доме нашлось пол-амфоры дешёвого кислого вина. Фемистокл перед каждым наполнением чаш произносил короткие остроумные речи в честь присутствующих. В этом деле равных не было!

В конце зимы Мардоний прислал посла в Афины: македонского царя Александра, сына Аминты.

Александр состоял в родстве с персами: его сестра Гигея была супругой знатного перса Бубара. Последний при царе Дарии управлял Фракией и Пеонией. Кроме того, Александр был гостеприимцем афинян и имел почётное звание благодетеля Афин.

Через македонца Мардоний рассчитывал привлечь на свою сторону афинян и тем самым значительно ослабить общегреческие силы накануне решающей схватки.

Прибыв в Афины, Александр выступил перед архонтами и пританами, сказав следующее:

- Афиняне! Мардоний готов простить вас за все причинённые персам обиды. Мардоний вернул вашу землю и готов уступить ещё острова в Элладе, какие вы пожелаете взять. Все разорённые персами святилища в Аттике Мардоний обязуется восстановить, если вы, афиняне, согласитесь замириться с ним. Мардоний спрашивает вас: почему вы с такой неистовой яростью воюете с царём персов? Ведь вам никогда не одолеть Ксеркса и вы не будете в состоянии вечно противиться ему. Вам ведь известно, сколь велико войско Ксеркса. Вы слышали также о моей военной силе. Даже если вы и одолеете моё войско, то его сменит другое персидское воинство, ещё более многочисленное. У Ксеркса столько золота, что он сможет вести войну на суше и на море многие годы подряд. А у эллинов, что доподлинно известно, уже сейчас острая нехватка и денег и продовольствия. Подумайте, афиняне! К чему вам тягаться с Ксерксом и терять свою землю? К чему постоянно подвергать опасности своё существование? Примиритесь, благо что и царь царей желает мира. Заключите с Ксерксом союз без коварства и обмана и будьте свободны!

Архонты и пританы, удалив из пританеи Александра, начали совещаться. Многие склонялись к тому, что лучше всего принять условия Мардония и выйти из войны с максимальной для Афинского государства выгодой.

Александр из пританеи отправился в гости к своим друзьям-эвпатридам. В юности он довольно часто бывал в Афинах, поскольку учился красноречию у здешних риторов. Александр даже собирался жениться на афинянке из почтенного семейства, но девушка умерла за месяц до свадьбы. С той поры прошло много лет, однако царь не забыл свою первую любовь. В каждый свой приезд в Афины Александр неизменно приходил к могиле той, чья дивная прелесть так и осталась для него высшим эталоном женской красоты.

На пирушке в доме у знатного афинянина Менетия речь сразу же зашла о мире, предлагаемом персами. Аристократы пожелали узнать у Александра, не попытается ли Мардоний таким же образом замириться со спартанцами.

- Если это произойдёт, - заметил Леобот, двоюродный брат Менетия, - то афинянам следует поторопиться с ответом. Моё мнение таково: Афины должны заключить мир с Ксерксом. Ибо этот мир даст нам больше выгод, нежели союз с Коринфом и Спартой.

Александр поспешил заверить всех присутствующих, что Мардоний симпатизирует только афинянам.

- Договариваться о мире со Спартой Мардоний не собирается. Можете мне верить, друзья. Прошу вас - повлияйте на архонтов и пританов! Убедите народное собрание, что воевать с Ксерксом бессмысленно! Если бы я знал, что Афины могут вечно воевать с персами, то, конечно, не явился бы сюда послом Мардония. Но это не так. Я вижу, в каком труднейшем положении находится ваше государство. Если правители Афин не согласятся с предложением Мардония, то я боюсь за вас. Афиняне ближе прочих эллинов живут к военной дороге и должны всегда одни расплачиваться за всех. Ведь ваша страна находится в середине, как поле битвы между двумя противниками. Поэтому послушайтесь меня! Ведь вы должны ценить, что Ксеркс только афинян из всех эллинов желает иметь друзьями…

В Спарте вскоре стало известно о прибытии в Афины царя Александра. Лакедемоняне, опасаясь, как бы афиняне действительно не сговорились с персами, без промедления отправили послов в Афины. Спартанские послы оказались там в день созыва народного собрания.

Сначала перед афинским народом выступил царь Александр, перечислив все выгоды мирного соглашения с персидским царём и напомнив про тяготы и опасности в случае продолжения военных действий.

Когда Александр кончил свою речь, слово взяли спартанские послы.

- Афиняне! Лакедемоняне просят вас не изменять общеэллинскому делу и не принимать предложение Мардония. Это было бы недобросовестно и не к чести любому эллинскому народу, а вам - тем паче. Ведь вы как раз против нашей воли раздули пламя этой войны. И сначала борьба шла только за вашу землю, а ныне распространилась на всю Элладу. Если вы, афиняне, вздумаете помогать персам обратить в рабство эллинов, вы, которые с древнейших времён слывёте освободителями людей от тирании, то это будет совершенно неслыханным делом! Мы глубоко сочувствуем вашему тяжёлому положению. Лакедемоняне и их союзники предлагают вам взять на содержание ваших жён и детей, пока не кончится эта война. И пусть вас не соблазняет царь Александр, искусно смягчая грубые слова Мардония. Ведь ему приходится так поступать: он - тиран и помогает другому тирану. Но вам не следует, если только вы в здравом уме, поддаваться соблазнам Мардония. Ведь варвары, даже самые знатные, нечестны и неискренни!

После долгих прений в народном собрании архонты дали Александру такой ответ:

- Нам известно, что боевая сила Ксеркса во много раз превосходит нашу. Поэтому нас не следует упрекать в неведении. Тем не менее, стремясь к свободе, мы будем её защищать, пока это в наших силах. Не пытайся примирить нас с Ксерксом, так как мы не поддадимся твоим убеждениям. Сообщи Мардонию ответ афинян: пока солнце будет ходить своим прежним путём, мы не примиримся с Ксерксом. Мы выступили против него, полагаясь на помощь богов и героев, святилища которых Ксеркс предал пламени. Ты же впредь никогда не приходи к афинянам с такими предложениями и не соблазняй нас к нечестивым поступкам под видом того, что радеешь о нашей пользе. Ты - наш гостеприимец и друг, и потому нам не угодно, чтобы ты как-нибудь пострадал от нас, афинян.

Спартанским послам архонты сказали следующее:

- Нет на свете золота, нет земли столь прекрасной и плодоносной, чтобы мы ради них захотели перейти на сторону врагов и отдать Элладу в рабство. Много причин, и притом весьма важных, не позволяют нам так поступить. Лакедемоняне удивляют нас. Они видят лишь бедность и нужду, гнетущую ныне афинян. О доблести же и гордости их забывают, призывая сражаться за Грецию ради пропитания. Что же до вашей заботы о нас, то мы ценим и память о нашем разорении, и желание содержать наши семьи. Спарта в полной мере выказала своё благожелательное отношение к нам. Скоро враг опять нападёт на нашу землю, узнав, что мы отвергли все его требования. Дабы не допустить персов в Аттику, общеэллинскому войску надлежит собраться в Беотии. Если спартанцы дорожат афинянами как союзниками, то они не остановятся на Истме, а придут к нам на помощь по первому зову.

Спартанские послы заверили архонтов, что всё так и будет.

Глава пятая. УПРЯМЫЕ СПАРТАНЦЫ

Весной персидские полчища оставили Фессалию и через Фермопильский проход двинулись в Фокиду, уже опустошённую Ксерксом прошлой осенью. Такое же запустение царило в Малиде и в Локриде Эпикнемидской. Локры и малийцы по примеру фокидян загодя спрятали в горах свои семьи, скот и наиболее ценное имущество. Персов встречали пустые селения и города, заброшенные поля и огороды…

Войско Мардония ещё находилось в Фермопилах, а из Афин уже помчался гонец в Спарту с призывом немедленно выступать в поход. Спартанцы же, выслушав гонца, заявили: они сами знают, что им делать.

Такой ответ лакедемонян наполнил афинян гневом и раздражением. Власти и народ досаждали упрёками Фемистоклу, который слыл другом спартанцев. Ораторы, выступавшие в народном собрании, принимаясь ругать лакедемонян за их медлительность и двуличие, непременно упоминали про Фемистокла. О нём судили и так и эдак, выставляя в неприглядном свете, возводя напраслины одну за другой. Кто-то сетовал, говоря, что Фемистокл ныне уже не тот, каким был до войны с Ксерксом: слава испортила его. Кто-то злобствовал, намекая, что и тиран Писистрат любил разъезжать по Афинам в роскошной колеснице. Писистрат, мол, тоже пытался дружить со Спартой, только до добра это не довело.

Друзья Фемистокла, как могли, защищали его. Но были и такие, кто предпочёл забыть о былой дружбе, видя, в какую силу вошли недруги Фемистокла.

При этих обстоятельствах истинное благородство проявил Аристид, который не только не хулил Фемистокла, но и настаивал на повторном избрании его в навархи. Видя такое поведение Аристида, эвпатриды недоумевали, а вожди демоса досадовали.

В Афинах стало известно, что на Истме пелопоннесцы в спешном порядке достраивают стену, перегораживающую перешеек от моря до моря. Известие породило подозрения, что лакедемоняне опять затевают двойную игру.

В Спарту отправилось посольство во главе с Аристидом.

Аристид хотел, чтобы вместе с ним поехал и Фемистокл, присутствие которого на переговорах с эфорами, несомненно, пошло бы на пользу Афинам. Однако народное собрание ответило отказом на эту просьбу. Фемистокла не избрали ни в навархи, ни в стратеги, совершенно отстранив от государственных дел.

Переговоры Аристида со спартанскими властями затянулись.

Июнь был на исходе. Между тем персы вступили в Беотию. Мардоний отправил к афинянам посла, вновь предлагая мирное соглашение и всевозможные выгоды.

Тайные сторонники Писистратидов среди афинских аристократов всё громче говорили о том, что коль Спарта не желает помогать Афинам, то самое лучшее для них - это мир с персами.

Однако народ и те из эвпатридов, что построили боевые корабли на свои деньги, не желали мира с варварами после блестящих побед на море. Давняя марафонская победа афинян вселяла в них уверенность, что персов можно победить и на суше.

Соседи, мегарцы и платейцы, известили власти Афин, что их войска готовы выступить навстречу варварам. В самих Афинах всё мужское население приготовилось с оружием в руках защищать Аттику.

Наступил июль.

От Аристида приходили неутешительные известия. Спартанцы справляют Гиакинфии, торжество в честь Аполлона. На время праздника переговоры эфоров с афинскими послами прекращены.

Афиняне намеренно задерживали свой ответ персам, ожидая, что спартанцы вот-вот выступят в поход. Мардоний же терпеливо ждал, догадываясь, что назревает явный разрыв между Афинами и Спартой.

Но спартанское войско всё-таки выступило в поход, не дождавшись окончания Гиакинфий. О том, что войско покинуло Спарту, эфоры поставили в известность афинских послов лишь на другой день. Однако дальше Истма спартанцы опять не пошли.

Афиняне, ответив персам отказом, оказались одни перед страшной опасностью. Мардоний немедленно двинул свои отряды в Аттику.

События прошлой осени повторялись, но уже с большей спешкой и отчаянием, поскольку на этот раз у афинян не было возможности как следует собраться в дорогу. Враг стремительно надвигался. В течение двух дней толпы людей двигались по дороге к Фалерской гавани. Кораблей не хватало, так как союзники не прислали ни одного судна. На пристани царила толчея и давка. Триеры и торговые суда перевозили афинян на остров Саламин. Людей грузили как скот, до предела заполняя палубы. Множество ценных вещей было брошено на берегу. Были оставлены даже статуи богов, которые жрецы на повозках доставили на берег моря.

Мраморные боги с длинными бородами и богини с прекрасными лицами сиротливо возвышались на прибрежном песке, истоптанном тысячами ног, среди раскиданных в беспорядке корзин, узлов и сундуков с домашним скарбом. На каменных лицах священных кумиров лежали тени от надвигающихся сумерек. А может, то была печаль, что люди их бросили как нечто ненужное и обременительное.

Семья Фемистокла отплыла от берега Аттики на одном из последних кораблей.

Сам Фемистокл находился на корме рядом с рулевым, помогая ему управлять перегруженным судном. Десятилетний Неокл, стоявший с матерью возле борта, вдруг вытянул руку и крикнул:

- Статуя Эрехтея упала лицом вниз!

Множество голов разом обернулись в сторону берега.

- Ой! Глядите, всадники! - прозвучал женский голос. - Нужно вернуться, чтобы забрать их.

Фемистокл прикрыл ладонью глаза от низких косых лучей солнца и вгляделся в силуэты всадников, возникших на береговом обрыве. Их было пять или шесть. Все они были в коротких облегающих кафтанах, островерхих войлочных шапках, с колчанами за спиной. Персы!

Один из всадников поднял лук и выпустил стрелу, целясь в греческие корабли. Но расстояние уже было слишком велико, и стрела, не долетев, упала в море.

Афиняне, оказавшись на Саламине в жуткой скученности, без пропитания и малейших удобств, пребывали в сильнейшем раздражении от бездействия властей. Поскольку никто толком не представлял, за что браться в первую очередь, как облегчить положение женщин и детей и, главное, как дальше вести войну, не имея денег, провизии и помощи от союзников, в народе опять вспомнили про Фемистокла. На спешно проведённом общем собрании было решено даровать Фемистоклу высшие полномочия для спасения афинского народа от гибели и позора.

Никто из недругов Фемистокла не посмел выступить против воли народа.

Формально Фемистокл числился навархом, но фактически он являлся главой Афинского государства.

Дождавшись возвращения из Лакедемона послов, Фемистокл доверил Аристиду высшую власть на Саламине, а сам отправился в Коринф, где должен был собраться съезд синедриона.

Собрание представителей Коринфской лиги проходило в очень непростой обстановке.

Представитель Спарты без обиняков завил, что, поскольку платейцы и афиняне покинули свои города, общеэллинское войско будет ожидать персов на Истме, благо все оборонительные укрепления там уже готовы.

Посланец Мегар, взяв слово, принялся обвинять лакедемонян в предательстве. Мегары в итоге остаются без защиты: им одним против персов не выстоять.

На это спартанский посол сказал, что у мегарцев ещё есть время. Они могут увезти свои семьи в безопасное место.

Представители эвбейских городов стали громко возмущаться. Спартанцы, мол, беззастенчиво нарушают устав Коринфского союза, согласно которому общеэллинское войско должно защищать любой город, подвергшийся угрозе варварского вторжения.

- Получается, что и нам придётся уповать лишь на самих себя, если Мардоний пожелает переправиться на Эвбею, - говорили эвбейцы. - К чему тогда общие клятвы богами, соглашения и обязательства, коль на деле Коринфская лига существует только для защиты Пелопоннеса?!

Спартанский представитель напомнил эвбеянам, что в союзном договоре имеется пункт, оговорённый особо: вся полнота власти в командовании сухопутными и морскими силами эллинов принадлежит спартанцам.

Эвбеяне, мегарцы и платейцы возмутились: то, что лакедемоняне любят командовать, всем и хорошо известно!

- Этой привилегии у вас никто не отнимает, - сказал платейский посол, обращаясь к представителю Лакедемона. - Командуйте нами, если хотите, но не отсиживайтесь за Истмом! Персы опустошили половину Эллады, а спартанцы всё никак не решаются выступить им навстречу!

Наконец слово взял Фемистокл.

- Друзья мои! - начал он, повернувшись к эвбеянам и мегарцам. - Поскольку спартанцы нарушают союзные обязательства не только по отношению к Платеям и Мегарам, но и к Афинам, значит, они не считают всех нас своими союзниками. Исходя из этого становится очевидным, что лакедемоняне нам не друзья, а недруги.

Фемистокл намеренно сделал долгую паузу, дабы усилить эффект от своих слов.

- Вследствие вышесказанного, - громко продолжил он, глядя на спартанского посла, - афиняне готовы стать союзниками персидского царя, о чём они в скором времени известят Мардония. Как союзники персов, афиняне сделают все, чтобы Мардоний сокрушил лакедемонян на их же земле. Спартанцы, собирающиеся отсидеться за стеной на Истме, скоро поймут, что для афинян, обладающих флотом, ворота в Пелопоннес всегда открыты. Персидское войско доберётся до Лаконики на афинских кораблях. Мардоний предлагает афинянам, помимо дружбы, ещё и землю в любой части Эллады. Афиняне, пожалуй, возьмут себе Истм, чтобы воздвигнуть здесь памятник спартанской глупости и упрямству!

Не прибавив больше ни слова, Фемистокл покинул собрание.

Члены синедриона, поражённые услышанным, проводили его гробовым молчанием.

Едва Фемистокл скрылся за дверью, слово взял представитель Платей.

- Платейцы с давних времён находятся в тесной дружбе с Афинами, - сказал он. - Поэтому решение афинян - это наше решение. Враги афинян - наши враги, а их друзья - наши друзья!

Платеец удалился вслед за Фемистоклом.

Затем выступил глава мегарского посольства, заявив, что мегарцы выходят из Коринфской лиги и, подобно афинянам, намерены искать дружбы у персидского царя. После чего мегарец и его спутники тоже ушли с совета.

Когда случившееся на синедрионе дошло до спартанских эфоров, а это произошло утром следующего дня, те мигом оценили ситуацию. Эфоры вручили командование спартанским войском Павсанию, сыну Клеомброта. Павсаний двинулся к Истму во главе пяти тысяч гоплитов. Ему предстояло соединиться возле Коринфа со спартанцами, ушедшими туда ранее, а также с отрядами пелопоннесских союзников.

Фемистокл тем временем не покидал Коринф, ожидая, что станут делать спартанские власти.

Появившись в Коринфе, Павсаний первым делом встретился с Фемистокл ом.

- Эфоры поручили мне закончить войну там, где я встречу войско Мардония, - гордо промолвил он.

Павсанию было всего двадцать шесть лет. Он был храбр и честолюбив. Фемистокл познакомился с Павсанием во время поездки в Спарту. Встреча получилась короткой, так как происходила возле постели умирающего Клеомброта. Но этого Фемистокл у было достаточно, чтобы постичь характер молодого спартанца.

«Если бы сын Клеомброта возглавлял спартанское войско, то война с Ксерксом могла бы закончиться ещё в Фермопилах!» - подумал он тогда.

Глава шестая. ПАВСАНИЙ, СЫН КЛЕОМБРОТА

Чтобы сделать приятное Гермонассе, Фемистокл привёл Павсания в её дом.

Коринф уже знал, что под началом у Павсания находится всё общеэллинское войско и что этот молодой спартанец царского рода не намерен отсиживаться за стеной на Истме, но жаждет битвы с персами. Куда бы ни направлялся Павсаний, за ним повсюду следовала толпа коринфян и их союзников, настроенных столь же воинственно, как и сын Клеомброта.

Вот и сегодня Фемистокл и Павсаний беседовали с Гермонассой, попивая медовый напиток, а на улице возле дверей дома гетеры стояла шумная толпа. Она обсуждала наглость Мардония, вновь захватившего Аттику, и смелость Павсания, который собирался выступить против многочисленных варварских полчищ.

Через открытые окна в комнату долетали взволнованные мужские голоса. Кто-то утверждал, что у персов очень сильная конница, поэтому затевать сражение с ними лучше всего где-нибудь в теснинах. Кто-то говорил, что самое лучшее - это заманить персов в отроги Киферона между Аттикой и Мегаридой. Кому-то казалось, что персов нужно ждать в Мегариде между морем и Геранийскими скалами: коннице там будет не развернуться. Звучали и другие мнения.

Гермонасса с улыбкой обратилась к Павсанию:

- Слышишь, царь, сколько у тебя ныне советников!

Спартанец чуть заметно усмехнулся. Его лицо с короткой светлой бородой и тщательно выбритыми усами обычно было серьёзно, в нём таилась некая угрюмая задумчивость. Правый глаз был открыт чуть шире, чем левый. Густые светлые брови, довольно низкие, добавляли лицу серьёзности. Прямой тяжёлый нос смотрелся не столь привлекательно из-за слишком широких ноздрей и морщинистой складки между бровями.

Большой рот спартанца не понравился Гермонассе: в нём было что-то упрямое и капризное. Говорил Павсаний мало, зато часто усмехался. При этом его губы кривились так, как будто ему были ведомы все тайные помыслы людей.

Разговаривая с Гермонассой, Павсаний пристально разглядывал её, словно оценивал как гетеру. Видимо, она произвела благоприятное впечатление на Павсания, поскольку он похвалил её бедра и грудь. И тут же спросил, можно ли ему коснуться этой божественной груди.

Видя, что Гермонасса смутилась, Павсаний сказал:

- Надеюсь, я не оскорбил тебя такой просьбой. Ты же гетера. И значит, позволяешь мужчинам за плату ласкать своё тело. Ведь горшечник не стесняется того, что его руки в глине.

Фемистокл заговорил было о том, что просьба Павсания сейчас неуместна.

Однако Гермонасса прервала его:

- Человеку, который собирается уничтожить Мардония, уместно все! - Гетера взглядом приказала Фемистоклу молчать и протянула руку Павсанию: - Я готова отдаться тебе бесплатно, царь. Ты - мужественный человек и не страшишься персов! Я осыплю тебя такими ласками, какие тебе и не снились! Идём со мной.

Гермонасса поднялась со стула и поманила Павсания за собой.

Фемистокл сидел опустив голову.

Павсаний не заставил себя дважды просить и пошёл следом за Гермонассой на женскую половину дома.

«Скотоподобный мужлан!» - раздражённо думал Фемистокл, глядя на широкую спину удаляющегося спартанца.

Фемистокл пользовался в Коринфе не меньшей популярностью, чем Павсаний. Его тоже повсюду сопровождала толпа почитателей и сторонников активной войны с варварами. Если Павсаний избегал шумных сборищ и постоянно окружал себя телохранителями, то Фемистокл легко вступал в беседу и со знатным аристократом, и с простым ремесленником. Особенно внимательно Фемистокл относился к людям, связанным с морем. Находясь в Коринфе, он свёл знакомство со множеством здешних купцов и корабельщиков, а также с моряками, прибывшими из других городов Эллады.

В день отъезда Фемистокла на остров Саламин в Кенхреи пришла толпа народа. Он больше часа прощался со старыми и недавно обретёнными друзьями.

Павсаний, почувствовав охлаждение к нему Фемистокла, на пристани не появился. Зато попрощаться с афинянином пришли Еврибиад и Эвенет. Оба были ближайшими помощниками Павсания. От них Фемистокл узнал, что во главе общеэллинского флота эфоры поставили царя Леотихида.

«Хвала богам! - обрадованно подумал Фемистокл, поднявшись на борт афинской триеры. - Уж с Леотихидом я всегда смогу договориться!»

Дул попутный западный ветер, поэтому корабль дошёл до Саламина всего за шесть часов.

На берегу обширной бухты возле мыса Киносура Фемистокла встречала многотысячная толпа мужчин и женщин. Спускаясь по трапу с корабля, он испытал невольное волнение, видя перед собой море из людских голов. Тысячи глаз, лиц, надежд! Афиняне хранили глубокое молчание, стараясь по выражению лица Фемистокла определить, какую весть он привёз.

Сойдя на берег, Фемистокл широким шагом направился к огромному камню, возле которого сушились на солнце уложенные в ряд длинные корабельные весла. Перед ним расступались, его поддерживали десятки заботливых рук, если он спотыкался. Стражники, оттеснив толпу, помогли Фемистоклу взобраться на камень.

Когда он громогласно объявил, что спартанцы и их союзники не сегодня завтра выступят в поход на персов, и глашатаи повторили сказанное, исступлённой радости афинян не было предела. Люди смеялись и плакали, обнимались, подбрасывали в воздух шапки, воины колотили мечами в щиты. Кто-то затянул задорную песню. Где-то пронзительно свистели. Военные трубачи непрерывно подавали сигналы: «Враг разбит! Слава полководцу! Всем возводить трофей!»

Фемистокла подхватили на руки и понесли к зданию, где заседали архонты. Вознесённый над многоголосой толпой, он приветствовал своих друзей и знакомых, плывя, подобно кораблю, по людскому морю, заполнившему узкие улочки городка.

Даже разразившийся дождь не убавил бурного веселья афинян. На площади перед домом совета образовались хороводы из юношей и девушек: сюда сбежались музыканты с бубнами, флейтами и кифарами в руках; хор мужских голосов нестройно, но громко пел гимн Афине Палладе. Жрицы богини в центре одного из хороводов исполняли священный танец, слаженно взмахивая обнажёнными руками, сходясь и расходясь в заученном ритме телодвижений.

На соседней улице звучала совсем другая музыка: ритмичная и быстрая. Там звенели мечи: молодые воины танцевали пиррих, военный танец. Их подбадривали аплодисментами многие сотни зрителей.

Фемистокл предстал перед архонтами в мокром от дождя плаще, но с гордым спокойным лицом. Он все- таки принёс спасение афинянам!

После обмена приветствиями Фемистокл рассказал обо всем случившемся на синедрионе.

- Отбросив колебания, спартанцы наконец-то решились вести наступательную войну, - подвёл он итог. - Во главе их войска стоит Павсаний, сын Клеомброта, а этот человек медлить не любит. Передовой отряд спартанцев уже выступил с Истма к Мегарам, на случай если…

Но Фемистоклу не дали закончить. Его оборвал на полуслове Зенодот, избранный архонтом-эпонимом на этот год.

- Ты немного опоздал, Фемистокл, - надменно произнёс Зенодот. - Сюда, на Саламин, прибыл абидосец Мурихид с новыми предложениями от Мардония. Я и мои коллеги полагаем, что с персами следует заключить мир. Война с ними не принесла афинянам никаких выгод…

- Одно только разоренье! - ворчливо вставил архонт Ликид.

- Вот именно, - продолжил Зенодот. - Сегодня же мы отправим посла к Мардонию, дабы обговорить все условия выхода Афин из войны. Кстати, а вот и Мурихид! - Зенодот широко улыбнулся и указал на человека, вошедшего с улицы в зал заседаний.

Мурихид был известен многим афинянам, и в том числе Фемистоклу, прежде всего по снабжению Аттики боспорской пшеницей. Город Абидос, родина Мурихида, был расположен на азиатском берегу Геллеспонта напротив города Сеста, что лежал на фракийском берегу. Сеет при владычестве Писистрата принадлежал афинянам, это был перевалочный пункт для кораблей с зерном, идущих от берегов Боспора. Когда персы при царе Дарии отняли у афинян Сеет, то суда с пшеницей стали разгружаться в Абидосе, власти которого умели ладить с варварами и помогали Афинам поддерживать торговлю хлебом с Боспорским царством и эллинскими колониями в Тавриде. Абидосцы неплохо наживались на таком посредничестве.

Мурихид имел немало друзей как среди эллинов, так и среди персов. К его услугам довольно часто прибегали сатрапы Ахеменидов для погашения распрей между персами и азиатскими эллинами. К афинянам Мурихид питал особое расположение, поэтому он убедил Мардония не подвергать Аттику повторному опустошению, но попытаться с ней ещё раз замириться.

- Привет тебе, Мурихид, - обратился к вошедшему Фемистокл. - А ты неплохо справился с поручением Мардония. Архонты желают мира с персами!

- Персы пропустят в Аттику корабли с хлебом, - сказал Мурихид, ответив на приветствие. - Ваше положение отчаянное! Только мир спасёт вас от голодной смерти.

- Фемистокл, а может, нам тебя отправить послом к Мардонию? - раздался насмешливый голос Геликаона, который тоже ныне был архонтом. - Заодно расскажешь ему, как ты хотел разрушить мосты на Геллеспонте и поймать Ксеркса в Европе.

Среди архонтов прокатился короткий язвительный смешок.

Фемистокл посидел молча, что-то соображая, затем стремительным шагом удалился из зала заседаний.

С площади долетел его зычный голос. Музыка и пение вскоре смолкли. Народ явно внимал Фемистоклу.

Архонты переглянулись.

- Его надо остановить! - сердито воскликнул Зенодот. - Если Фемистокл взбаламутит толпу, нам конец!

Он поспешил к высоким дверям, ведущим на площадь. Мурихид испуганно посторонился, уступая дорогу.

Обращаясь к афинянам, Фемистокл говорил, что их судьбой уже распорядились архонты, которые за спиной у народа договариваются с Мардонием о заключении союза с персами.

- Мы, победители, выпрашиваем мир у разбитого нами врага! - выкрикивал Фемистокл, стоя на ступенях пританея и глядя на площадь, заполненную народом. - Мы, показывая пример мужества всей Элладе, пожертвовали своим имуществом, храмами и могилами предков ради чести и свободы! Теперь получается, что все наши жертвы были напрасны. Враг готов вернуть нам землю и дома в обмен на лавры от наших побед. Но кроме этого, по соглашению с Мардонием афинянам придётся обратить своё оружие против тех эллинов, которые не намерены сдаваться. Таким образом, граждане афинские, наши правители готовы лишить вас не только свободы, но и покрыть несмываемым бесчестьем!

Появившийся за спиной у Фемистокла Зенодот обрушился на него с гневными словами:

- О какой свободе ты тут раскричался? В чём заключается эта свобода? В возможности подохнуть с голоду на Саламине или в выборе нового места для города где-нибудь на краю Ойкумены. Хватит дурачить народ, Фемистокл! Я вижу, ты у лакедемонян набрался наглости и бесцеремонности…

Но Фемистокл перебил Зенодота:

- А, наш архонт-эпоним, любитель здравого смысла! Ссылаясь на пресловутый смысл, Зенодот готов измену общегреческому делу назвать выгодой для Афин. Он желает досыта накормить афинян хлебом, но при этом сделать нас рабами варваров. Как это благородно! Как радостно будет Ксерксу узнать, что непобеждённые им афиняне вдруг сложили оружие, устрашившись голода и лишений.

Несколько афинских военачальников протолкались сквозь толпу к Зенодоту и грубо стащили его со ступеней пританея. Зенодота мигом окружила толпа разгневанных воинов и гребцов с афинских кораблей. Его били кулаками и древками копий, осыпали оскорблениями, хватали за одежду. Угрозы сыпались со всех сторон. Неожиданно кто-то из воинов ударил Зенодота кинжалом в живот. Брызнувшая кровь послужила сигналом для выхода всеобщей ярости. Зенодота свалили наземь и принялись топтать ногами, лупить палками, колоть копьями. Ему размозжили голову, отрубили обе руки, вывернули наружу внутренности. Тело Зенодота через несколько минут превратилось в кровавое месиво.

Фемистокл распорядился, чтобы привели Мурихида. Когда дрожащий Мурихид предстал перед Фемистоклом, тот указал ему на окровавленные останки Зенодота и коротко бросил:

- Это ответ афинян Мардонию.

Мурихид был немедленно посажен на корабль, перевезён через пролив и высажен на аттический берег.

На Саламине между тем гнев народа достиг своего предела: афинские женщины, узнав о происшествии, толпой явились к жилищу Зенодота и побили камнями его жену и детей. Тела несчастных долго лежали без погребения в назидание архонтам и прочим тайным сторонникам мира с персами.

Было проведено народное собрание, на котором по предложению Фемистокла в архонты-эпонимы был избран Ксантипп, сын Арифрона. По афинским законам гражданин, уже назначенный военачальником, не мог занимать высшую государственную должность. Однако Фемистокл заявил, что война диктует свои законы.

Он также предложил поставить во главе сухопутного афинского войска Аристида, Миронида и Кимона, сына Мильтиада. Народ без обсуждений утвердил всех троих в должности стратегов.

Стоял август 479 года до нашей эры.

Глава седьмая. В МЕСЯЦЕ БОЭДРОМИОНЕ[149]

Поражение персов в морском сражении у Саламина и последовавшее затем бегство Ксеркса в Азию пробудили среди эллинов, находившихся под властью Ахеменидов, надежду на возмездие. В городах Ионии, Карии и Эолиды, а также на островах близ азиатского побережья вожди демоса и богатое купечество открыто ратовали за изгнание варваров от берегов Эгеиды. Ионийцы, не сговариваясь, направили своих послов к навархам Коринфского союза.

Самыми расторопными оказались самосцы. Их послы побывали на Саламине у афинян и на Эгине, где стоял флот пелопоннесцев. Самосцы призывали афинян и спартанцев идти к Самосу, чтобы свергнуть тамошнего тирана Феоместора, ставленника персов. Самосцы утверждали, что, лишь только эллинский флот появится у берегов Азии, ионяне и карийцы сразу же поднимут восстание против персов.

Следом за самосцами на Эгину и Саламин прибыли послы с островов Хиос, Лесбос и Кос. На Хиосе, как и на Самосе, жили родственные афинянам ионийцы. Лесбос издревле населяли эолийцы, близкие по языку к беотийцам и фессалийцам. Кос был заселён дорийцами, пришедшими с Пелопоннеса, поэтому лакедемоняне не скрывали своих симпатий к жителям этого острова. Афиняне же более склонялись к тому, чтобы оказать поддержку хиосцам и самосцам.

Наконец Леотихид, Фемистокл и Ксантипп приняли решение вести флот к острову Самосу, чтобы закрепиться там и попытаться поднять восстание среди азиатских эллинов. В поход двинулись сто десять пелопоннесских триер и сто шестьдесят афинских.

По пути к Самосу эллинский флот задержался на острове Делос, чтобы принести благодарственные жертвы Аполлону и Артемиде, которые, по преданию, родились здесь.

Персидский флот стоял у Самоса и насчитывал триста кораблей. Однако триеры финикийцев, лучшие в персидском флоте, к тому времени уже покинули Самос, отправившись домой. Вот почему персидские навархи не отважились дать битву эллинскому флоту, узнав о его приближении, но предпочли отступить к мысу Микале, что на Ионийском побережье. На Микале Ксерксом была оставлена часть сухопутных сил для защиты Ионии: шестьдесят тысяч воинов. Во главе этого войска стоял Тигран, сын Артабана.

Начальники персидского флота распорядились вытащить корабли на берег и возвести укрепления в виде рва и частокола для защиты кораблей.

Тиран Феоместор, видя, что персы боятся эллинов и что самосцы открыто готовы примкнуть к афинянам и спартанцам, предпочёл не искушать судьбу, сражаясь на стороне варваров. Он погрузил на корабль все свои богатства и бежал на Кипр.

Точно так же поступил тиран хиосцев после того, как персидское войско покинуло остров. С Хиоса персы переправились на материк и обосновались в городе Эфесе. Но, узнав о высадке на Самосе афинян и пелопоннесцев, персидский отряд оставил Эфес и ушёл в Карию.

Персидские отряды не задержались и в соседних с Эфесом городах Ионии: Клазоменах, Теосе, Эрифрах, Лебеде, Нотионе, Колофоне, Приене и Магнесии. Персы спешно покидали эти города и уходили в глубь Азии. Единственное войско варваров, которое не двигалось с места, было на мысе Микале. Тигран не собирался без боя уступать эллинам Ионию. К тому же он знал, что Ксеркс с обозом и отборными персидскими отрядами всё ещё находится в Сардах. Царь и его окружение ожидали победных известий.

Тем временем эллинские военачальники на Самосе проводили время в спорах. Ионийцы настойчиво призывали Леотихида и Ксантиппа напасть на флот варваров, вытащенный на берег. Ксантипп был полон решимости сжечь персидский флот и таким образом окончательно выиграть войну на море. Однако Леотихид имел указания из Спарты преследовать врагов на островах Эгеиды и не предпринимать попыток высаживаться на азиатский берег. Спартанские власти знали, что сухопутные силы Ксеркса в Азии в несколько раз превышают их войско. Они не желали дразнить Ксеркса и подталкивать его к решительным действиям, по крайней мере, до той поры, пока в Элладе не будет разбито войско Мардония.

Поскольку у афинян была постоянная нужда в деньгах на содержание флота и войска, Ксантипп предложил Фемистоклу заняться добычей денег всеми возможными способами. Он недвусмысленно намекал, что все близлежащие земли и острова до недавнего времени находились под властью Ахеменидов, то есть, по сути дела, являлись союзниками персидского царя. Ксантипп полагал, что азиатские эллины не только обязаны объявить войну Ксерксу, но и выплатить афинянам и их союзникам денежную пеню за своё участие, пусть и невольное, в походе на Элладу. Размер этой пени для каждого острова и города должен был установить сам Фемистокл.

Фемистокл, подумав, согласился с мнением Ксантиппа.

Возглавив тридцать быстроходных афинских триер, он двинулся от Самоса на северо-запад, делая остановки на всех встречных островах. Всюду Фемистокл призывал эллинов вооружаться и плыть на кораблях к Самосу, чтобы в решительном сражении избавить Ионию от власти персидского царя. Попутно Фемистокл собирал деньги, облагая поборами в первую очередь аристократов и богатых купцов.

Немало эллинов с островов Хиос, Лесбос и Лемнос отправились на Самос, поддавшись призывам Фемистокла, но были и такие, кто не желал воевать с персами. Жители острова Галоннеса заявили, что для них мир с Ксерксом дороже свободы, за которую афиняне требуют с них не только войско, но и серебро. Фемистокл объявил галоннесянам, что за отказ сражаться с персами им придётся заплатить вдвойне. Такой же участи подверглись жители острова Имброса, не пожелавшие враждовать с персидским царём. Жители острова Тенедос тоже были ограблены Фемистоклом, который без колебаний использовал вооружённую силу там, где увещевания были бесполезны.

Вернувшись на Лесбос, Фемистокл узнал от моряков, судно которых пришло из Греции, о большой и кровопролитной битве между эллинами и персами. Битва произошла на Беотийской равнине возле города Платеи. Победа осталась за эллинами. Множество персов полегло в том сражении, нашёл там свою смерть и Мардоний.

Наконец Эллада избавилась от смертельной опасности.

Желая поскорее обрадовать Леотихида и Ксантиппа, Фемистокл поспешил к Самосу. Фемистокл надеялся, что победа Павсания при Платеях воодушевит Леотихида на более смелые действия против Тиграна.

Так и случилось. Добравшись до острова Хиос, Фемистокл неожиданно узнал от тамошних жителей о битве, случившейся несколькими днями ранее на мысе Микале. Узнав о победе Павсания над Мардонием, Леотихид принял решение напасть на воинов Тиграна, укрепившихся за частоколом на азиатском берегу. Эллины преодолели ров и частокол и бросились на персов, которые долго сдерживали их натиск, покуда в битве не пал сам Тигран. Смерть его и многих других военачальников лишила персов мужества. Началось повальное бегство. Афиняне, спартанцы и пелопоннесцы преследовали врагов по пятам, захватив другой их укреплённый лагерь на горе.

Ионийцы, находившиеся в войске Тиграна, перешли на сторону эллинов, помогая им преследовать и истреблять варваров. Лишь наступившая ночь спасла персов от полного уничтожения.

Сражение на мысе Микале завершилось сожжением персидских кораблей, вытащенных на берег. Леотихид и Ксантипп взяли большую добычу и множество пленных.

Когда корабли Фемистокла подошли к Самосу, там царило веселье в честь побед при Платеях и Микале. Враг был окончательно повержен не только в Европе, но и в Азии! Господство эллинов на море стало неоспоримо.

Эллины радовались ещё и тому, что от пленных персов узнали о начавшихся восстаниях в Бактрии и Маргиане. Ксеркс уже не помышлял о продолжении войны с эллинами, он слал войска в Бактрию и в соседние с нею сатрапии, чтобы не позволить восстанию охватить ещё большую территорию. По слухам, во главе восстаний стояли какие-то родственники Ксеркса, недовольные делами в Элладе.

Победоносные для эллинов сражения при Платеях и Микале случились в месяце боэдромионе (сентябре) с разницей в несколько дней. Древнегреческий историк Геродот пишет в своём труде, что битва при Платеях произошла в один день с битвой при Микале. По его словам, сражение при Платеях началось утром, а события при Микале произошли вечером. Но Геродот просто увлёкся патриотической традицией. На самом деле Леотихид и Ксантипп отважились дать битву при Микале только после известия о разгроме персов при Платеях. Даты обоих сражений точно зафиксированы в исторических анналах Ахеменидов. Имеются также посвятительные надписи платейцев, на чьей земле был разбит Мардоний, из коих явствует, что битва при Платеях произошла на шесть дней раньше битвы при Микале. О том же свидетельствуют победные надписи спартанцев и афинян, оставленные на мысе Микале у мест захоронений павших эллинов.

Глава восьмая. УЧАСТЬ ФИВАНЦЕВ

После погребения павших при Платеях эллины под давлением спартанцев постановили на совете немедленно идти на Фивы и требовать выдачи сторонников персов. Прежде всего - Тимегенида и Аттагина, главарей персидской партии в Фивах. В случае же отказа фиванцев было решено не снимать осады города, пока его не возьмут. Таким образом, на одиннадцатый день после Платейской битвы общеэллинское войско подошло к Фивам и осадило город, требуя выдачи главарей. Фиванцы отказались. Тогда эллины принялись опустошать их земли. Особенно усердствовали при этом спартанцы и коринфяне, а также платейцы, у которых была давняя ненависть к фиванцам.

На двадцатый день осады Тимегенид обратился к своим согражданам:

- Поскольку эллины приняли решение не снимать осады, пока не возьмут Фивы или пока нас не выдадут, то пусть Беотийская земля больше не страдает. Если требование эллинов только предлог, чтобы получить деньги, то давайте отдадим деньги из государственной казны. Если же эллины ведут осаду города, действительно желая захватить меня и Аттагина, то мы сумеем оправдаться перед спартанцами и их союзниками. Известите эллинов, что вы готовы нас выдать.

Фиванцы нашли слова Тимегенида справедливыми и тотчас же через глашатая сообщили Павсанию, что готовы выполнить его условия.

Когда же перемирие было заключено, Аттагин бежал из города. Детей его привели к Павсанию, но тот объявил их невиновными: мол, дети непричастны к дружбе отца с персами. Действительно, сыновья и дочь Аттагина были ещё слишком юны, чтобы самостоятельно принимать какие-то решения, а тем более упрекать отца в совершенных ошибках. В Лакедемоне даже двадцатипятилетние юноши находились под опекой старших родственников или друзей отца, не имея права выступать в суде и народном собрании от своего лица. Поэтому Павсаний, воспитанный по спартанским законам, был более снисходителен к детям проперсидски настроенных фиванцев по сравнению с военачальниками коринфян и платейцев.

Тимегенид и ещё семнадцать виднейших фиванских граждан, выданные спартанцам, рассчитывали оправдаться, думая, что сумеют откупиться деньгами. Но Павсаний, когда фиванцы попали в его руки, распустил союзников, отвёл пленников в Коринф и там казнил. Павсаний поступил так в угоду коринфянам, желая ещё больше укрепить союз с ними. Спартанцы намеревались в дальнейшем подобным образом отомстить керкирянам и аргосцам за их неучастие в войне с варварами.

Афиняне высказались резко против этого. Они заявили, что фиванцы получили заслуженное наказание, поскольку сражались с эллинами в рядах персидского войска, керкиряне же и аргосцы оставались в стороне, не помогая ни эллинам, ни персам. Спартанцы и коринфяне были недовольны решением афинян.

Победа над персами на мысе Микале наполнила Леотихида и Ксантиппа ещё более дерзновенными замыслами. Они направились с флотом к Геллеспонту с намерением овладеть проливами между Азией и Европой и выбить персидские гарнизоны из городов приморской Фракии.

Фемистокл не участвовал в этом походе. Из Афин прибыл гонец: сограждане призывали Фемистокла вернуться, поскольку дела государства пришли в полный упадок.

Благодарные ионийцы направили в Аттику тридцать грузовых судов с хлебом, прослышав о трудном положении афинян. Возвращение Фемистокла, который немедленно приступил к бесплатной раздаче хлеба, стало для афинян настоящим праздником.

К Фемистоклу пошли государственные чиновники, жрецы, простые граждане, архонты, пританы. У всех были какие-то просьбы и затруднения. Множество забот свалилось на Фемистокла, едва он появился в Афинах. Город представлял собой сплошные руины и пепелища. Мардоний, раздражённый упрямством и неуступчивостью афинян, покидая Аттику, приказал сравнять их город с землёй. Всё нужно было отстраивать заново. Строительство уже шло везде и всюду: жрецы восстанавливали храмы, государственные рабы возводили здания пританея, гелиэи и Ареопага, граждане и метеки строили дома по мере сил и умений. Множество государственных и частных подрядчиков заключали сделки с теми гражданами и метеками, у которых водились деньги, на доставку камня из каменоломен, брёвен и досок, извести и черепицы. Каменщики, кровельщики и плотники трудились с рассвета до заката, закладывая фундаменты будущих домов, возводя стены, заборы и крыши. Беднота рыла землянки или сооружала лачуги из камней и сухого камыша, намереваясь как-нибудь перезимовать, чтобы по весне приступить к строительству прочных домов.

От дома самого Фемистокла остались одни развалины. Однако пританы за государственный счёт построили ему новый дом на том же самом месте. Фемистокл остался доволен, поскольку этот дом оказался более просторным. В нём были не только подвал и конюшня, но и пристройка на втором этаже.

Фемистоклу пришлось окунуться и в строительную деятельность, каждодневно обсуждая с подрядчиками и агораномами планировку улиц, площадей и переулков, подземную систему сточных труб, местами сооружаемую заново, разрешая тяжбы и споры между афинянами и метеками, - последние, пользуясь полной разрухой, часто старались незаконным путём прибрать к рукам лучшие участки городской земли. Где-то приходилось ломать уже почти выстроенный дом, который был построен на пересечении двух улиц без согласования с властями. Где-то переселенцы из сельской местности облюбовали под жилье наполовину разрушенный храм Диониса и не пускали туда жрецов.

Вскоре новые заботы и беспокойства свалились на голову правителей Афинского государства. Союзники выражали недовольство действиями Ксантиппа и требовали объяснений от афинских властей.

Дело заключалось в том, что спартанские эфоры, прознав о намерении Леотихида отвоевать у персов города на Геллеспонте, приказали ему прекратить военные действия и привести флот в Саронический залив.

Леотихид к тому времени успел захватить города Сигей, Дардан и Абидос на азиатском берегу Геллеспонта. В Абидосе в руки Леотихида попали льняные канаты, с помощью которых египтяне наводили навесные мосты через Геллеспонт. Мосты были уничтожены штормом, а канаты жители Абидоса сумели сохранить. Ослушаться эфоров Леотихид не мог, поэтому он отдал приказ флоту идти к берегам Эллады. Пелопоннесские союзники приветствовали такое решение, поскольку надвигалась пора зимних бурь.

Но Ксантипп заявил, что афинский флот продолжит поход. Он не скрывал того, что имеет намерение отвоевать у персов полуостров Херсонес Фракийский, который во времена тирана Писистрата принадлежал Афинам. Разубедить Ксантиппа Леотихид не смог. Не смог этого сделать и Адимант. Корабли пелопоннесцев двинулись к Греции, а флот афинян осадил город Сеет на Херсонесе Фракийском.

Сеет был сильнейшей крепостью в тех местах. Услышав о прибытии афинян, персы собрались в Сеет из всех окрестных городов. В нём жили эолийцы с острова Лесбос, которые и основали город сто лет тому назад.

Кроме эолийцев здесь со времён Дария жило много персов, финикийцев, фригийцев и киликийцев. Через Сеет шла торговля между эллинскими городами на побережье Фракии и приморскими областями Ахеменидской державы.

Владыкой Херсонеса Фракийского был сатрап Артаикт, большой нечестивец и очень жестокий человек. Артаикт присвоил, несмотря на запрет Ксеркса, храмовые сокровища героя Протесилая, сына Ификла, святилище которого находилось в городе Элеунте. Овладев сокровищами, Артаикт велел перенести их из Элеунта в Сеет, а священный участок вспахать и засеять ячменём. В святилище Протесилая Артаикт устроил притон, где совокуплялся с женщинами, которых были обязаны приводить к нему жители Элеунта и соседних городов. Это был своеобразный налог, которым Артаикт обложил местных эллинов и фракийцев.

Стояла середина осени, когда Ксантипп приступил к осаде Сеста с суши и моря. Афинян в этом деле поддерживали ионийцы и эолийцы с острова Лесбос, страстно желавшие изгнать персов и финикийцев с берегов Пропонтиды и завладеть, как встарь, всей тамошней торговлей. После победы Ксантиппа и Леотихида при Микале страх перед персами у азиатских эллинов совершенно улетучился.

Однако в Лакедемоне и Коринфе правящая верхушка знати считала, что войну с персами следует прекратить. Коринфяне не скрывали того, что им совсем не по душе желание афинян укрепиться на Геллеспонте, а также во Фракии, где когда-то те владели золотыми рудниками. Коринфяне сами имели виды на приморскую Фракию, откуда они вывозили лес для строительства кораблей. На полуострове Халкидика находились принадлежащие Коринфу медные рудники.

Правители Лакедемона никогда прежде не вели войн в такой дали от Спарты. Они никогда не стремились к захвату торговых путей, поскольку по спартанским законам торговля не являлась занятием, достойным свободных граждан. В Спарте правили прагматики, для которых господство в Пелопоннесе было гораздо важнее владычества над всей Эгеидой. Изгнав персов из Эллады, спартанцы вовсе не собирались сражаться за свободу азиатских греков. Самые здравомыслящие из лакедемонян сознавали, что персидский царь и после всех поражений в состоянии вести войну ещё много лет, опираясь на поистине неисчерпаемые людские ресурсы своего огромного царства и на неисчислимые сокровища в казне Ахеменидов. У спартанцев же не было денег и на содержание того небольшого флота, что у них был. Но добыча, взятая при Платеях и Микале, вскружила голову тем из спартанских военачальников, которые желали расширить гегемонию Лакедемона за пределы Эллады. Громче всех об этом говорил Павсаний, слава которого гремела по всей Элладе.

Леотихид, вернувшийся в Спарту, всячески поддерживал Павсания, говоря, что воевать нужно с варварами, а не с аргосцами, критянами и фиванцами. На Востоке собраны все сокровища мира, а спартанцы из поколения в поколение ведут войны с соседями за каменистые бесплодные земли и за то, чтобы удержать города Пелопоннеса в созданном Спартой Эллинском союзе.

- Сражаться нужно за золото, за плодородные земли, а не за гегемонию над слабыми и бедными городами Пелопоннеса, - говорил Леотихид своим друзьям и родственникам. - Спарта неслыханно возвысится, победив не Аргос, но царя-ахеменида на его же собственной земле!

Спартанские эфоры не могли заткнуть рот Леотихиду и не могли настроить Павсания на мир с Персией, но они и не винили их за воинственность, помня о заслугах перед отечеством. В конце концов, Леотихид и Павсаний не нарушили приказов, прекратив преследование разбитого врага. А вот неповиновение Ксантиппа сильно обеспокоило эфоров. Афиняне явно стремились затянуть войну с персами и взять на себя роль покровителей ионян, карийцев и эолийцев.

Спартанцы объявили о созыве синедриона. В Коринф прибыли представители эллинских государств, воевавших с персами. Афинян представлял Фемистокл.

На синедрионе посол Лакедемона предложил путём тайного голосования утвердить постановление о прекращении военных действий с персидским царём и его союзниками.

Фемистокл, поняв дальний прицел правителей Спарты, тут же внёс встречное предложение о роспуске Коринфской лиги, ведь она была создана для войны с Ксерксом.

Если, по мнению спартанских эфоров, для Эллады больше не существует угрозы со стороны персидского царя, значит, и Коринфский союз больше не нужен.

Спартанцы и коринфяне начали спорить, не желая распускать Коринфский союз.

Фемистокл хитро затягивал спор, ставя своих оппонентов в тупик вопросами. Кого же всё-таки опасаются правители Коринфа и Спарты? Неужели Аргоса и Керкиры? А может, афинян, флот которых ныне сильнейший в Элладе?

Поскольку Фемистокл был недалёк от истины - в Спарте и Коринфе действительно думали сначала сокрушить Керкиру, а потом заняться ослаблением Афин, - их представители предпочли вновь заговорить об угрозе с Востока. Мол, Ксеркс вполне может затеять новый поход на Элладу, и Коринфский союз является единственной силой, способной остановить варваров, доказательством чего явились недавние победы эллинов на суше и на море.

- Таким образом, угроза персидского вторжения не исчезла полностью, - продолжил спор Фемистокл. - Враг разбит, но не повержен. И значит, успокаиваться рано! Если флот и войско Коринфского союза способны побеждать варваров, так не лучше ли продолжить войну и во имя всех понесённых жертв отбросить персов подальше от Эгейского моря и от проливов в Пропонтиде. Азиатские эллины, обретя свободу, станут своеобразным заслоном для нас при любой попытке варваров двинуться в Европу. По-моему, это лучший исход в войне.

В результате на тайном голосовании большинством голосов возобладало мнение о продолжении войны с персидским царём.

В итоге о самоуправстве Ксантиппа спартанцы и коринфяне предпочли вообще не говорить, видя, что союзники горят желанием освободить азиатских греков от персидского владычества.

Однако проницательный Фемистокл понимал, что рост могущества и популярности Афин среди ионийцев не по душе правителям Спарты и Коринфа.

Вернувшись домой, Фемистокл собрал на заседание архонтов и пританов.

- Спартанцы и коринфяне планируют утвердить своё господство в Элладе, - начал он. - Мы уже были свидетелями того, как месяц тому назад они наказали Фивы за их союз с персами. Земля фиванцев подверглась опустошению, им пришлось откупаться деньгами и вдобавок выдать на казнь два десятка самых знатных граждан. Подобную кару спартанцы и коринфяне собираются обрушить на Керкиру. Помимо выдачи заложников и выплаты денежной пени, керкирянам придётся отдать свой военный флот. Аргос спартанцы и вовсе намереваются разорить дотла, используя всю мощь Коринфского союза. Об этом не говорилось на синедрионе, но мои друзья сообщили мне о тайных переговорах между спартанскими эфорами и коринфскими властями. Таким образом, можно не сомневаться, что со временем Спарта и Коринф постараются подчинить своему влиянию и Афины.

Архонты и пританы выслушали Фемистокла в тягостном молчании.

- Что же нам делать? - наконец прозвучал чей- то голос. - Сухопутное войско спартанцев и их союзников сильнее нашего войска. Может, следует отозвать Ксантиппа из Херсонеса Фракийского?

Тут же раздался ещё один голос:

- Нельзя уступать спартанцам! Проливы в Пропонтиде жизненно важны для Афин, через них идёт в Аттику дешёвая понтийская пшеница. Не забывайте, без понтийского хлеба афиняне обречены на голод!

- Но если Спарта и Коринф объявят нам войну, тогда Афинам будет грозить не только голод, но и потеря независимости! - раздался третий голос.

В пританее вскоре стало очень шумно. Архонты и пританы, обуреваемые эмоциями, доказывали друг другу свою правоту. Перевес тех, кто не желал в угоду Спарте прекращать войну за проливы, был подавляющим.

Фемистокл поднял руку, призывая к тишине.

Архонты и пританы замолкли в ожидании.

- На море Спарта и Коринф намного слабее Афин, - заговорил Фемистокл. - Значит, нужно подумать над тем, как оградить нас от возможного вторжения по суше. Мне думается, выход тут один. Нужно обнести Афины высокой прочной стеной. Спартанцы сильны своей фалангой, брать штурмом укреплённые города они не умеют.

Среди архонтов и пританов пронеслось оживление.

Зазвучали голоса:

- Действительно, если окружить Афины высокой стеной, то можно не бояться вражеского вторжения!

- Вспомните, в битве при Платеях спартанцы сокрушили персидскую конницу и пехоту. Но они не смогли взять укреплённый стан варваров. Если бы не афиняне, сумевшие преодолеть ров и частокол, неизвестно, чем завершилось бы это сражение.

- Прочная стена, конечно, надёжная защита для города, но где взять столько камня? У нас на восстановление домов и храмов не хватает строительных материалов. Большая часть афинян ютится по землянкам и подвалам.

- Зима на носу, надо думать, как обеспечить жильём людей. Тут уж не до стены!

Однако большинство архонтов и пританов согласились: стену необходимо строить. Причём немедленно!

- Стена - это гарантия того, что никакой враг, неожиданно вторгнувшись в Аттику, не поставит афинян на колени! - говорили сторонники Фемистокла. - Вспомните, сколько страданий перенесли афиняне, дважды спасаясь бегством от варваров! Персы, не победив нас ни в одном сражении, тем не менее сравняли Афины с землёй и осквернили наши храмы! Это ли не позор? Фемистокл прав. Афины нужно превратить в сильную крепость, тогда спартанцы и коринфяне невольно станут с нами считаться!

Но одной воли афинских властей для осуществления столь грандиозного замысла было недостаточно. Решающее слово оставалось за народом.

На другой день пританы через глашатаев оповестили афинян о созыве общего собрания.

Толпы людей потянулись на Пникс, оставив все свои дела.

Зарядил мелкий дождь. Граждане кутались в плащи, собравшись на плоской вершине холма, откуда открывался вид на городские кварталы и на извилистую речку Иллис, огибавшую холм Муз. С Пникса хорошо просматривалась широкая Фриасийская долина к западу от Афин. После персидского вторжения там не осталось ни одного селения. Варвары уничтожили и прекрасные оливковые рощи - главное богатство афинских земледельцев.

Никто из архонтов не отважился первым предложить людям отложить на время свои насущные проблемы и заняться постройкой городской стены.

Говорить об этом пришлось Фемистоклу. Народ в тягостном молчании слушал его речь. Фемистокл говорил о том, что доблесть афинян избавила Элладу от рабства. Но эта доблесть не спасёт от спартанцев и коринфян, которые уже сейчас готовы врываться в любой город и стучаться в любой дом, если у них вдруг возникнет подозрение, что там затаилось инакомыслие.

- Под лозунгом борьбы с персами Спарта сплотила вокруг себя государства Пелопоннеса, Эгину, эвбеян и прочих эллинов, - говорил Фемистокл, стоя на возвышении для ораторов. - Общими усилиями эллины изгнали полчища варваров из Греции. Война перекинулась в Ионию и на берега Геллеспонта. Удача и там сопутствует нашему флоту и войску. Но выясняется, что правители Лакедемона не горят желанием воевать за свободу ионийцев. Повинуясь приказу из Спарты, Леотихид увёл флот пелопоннесцев в Грецию. И это после всех побед! То, что Ксантипп осаждает Сеет, не нравится спартанцам. Если бы на синедрионе союзники большинством голосов не проголосовали за продолжение войны с персами, то спартанцы наверняка этой осенью объявили бы поход на Аргос. Кто не знает, какой ненавистью пылают спартанцы к аргосцам! Столь же сильной ненавистью объяты и коринфяне к керкирянам, которые когда-то осмелились выйти из-под власти Коринфа. Под предлогом того, что керкиряне оказали помощь эллинам, воюющим с персами, Спарта и Коринф готовы наказать Керкиру, как уже наказали Фивы.

Далее Фемистокл заговорил о том, что сила и мощь Афин рано или поздно приведёт афинян к противостоянию со Спартой. А чтобы выстоять в этой войне, нужно обнести город стенами.

- Граждане афинские! - молвил в заключение Фемистокл. - Несмотря на все наши трудности, стену необходимо начать возводить немедленно, покуда спартанцы нам друзья. Когда подует ветер отчуждения, строить будет поздно. И не нужно обольщаться тем, что лакедемоняне никогда не забудут самоотверженность афинян в войне с варварами. В политике вечных друзей не бывает!

После Фемистокла выступили ещё несколько ораторов, которые говорили в том же духе. Все они завершали свою речь предостережением: «Афиняне! Помните участь фиванцев».

Началось голосование. Поскольку дождь усилился, эту процедуру решили ускорить. Граждане разошлись в разные стороны: справа от ораторского возвышения встали те, кто поддерживал предложение Фемистокла, слева противники строительства стены. Архонты и их помощники произвели подсчёт голосов, выстраивая людей сотнями. Сторонников Фемистокла оказалось на семь сотен больше.

Невзирая на дождь, специально выбранная коллегия чиновников во главе с Фемистоклом сразу после народного собрания отправилась делать необходимые разметки и замеры на месте будущей стены.

Глава девятая. ПЛЕЙОНА

Сначала стену начали возводить в предместье Дипилон и у квартала Койла, поскольку здесь протянулись естественные возвышенности.

Каждая фила должна была выставить тысячу работников, но патриотический порыв афинян был столь высок, что на строительство стены шли все поголовно: и мужчины, и женщины. Тягловых животных не хватало, поэтому в повозки, на которых подвозили каменные плиты, впрягались люди. Огромные каменные блоки вручную поднимали на вершину холмов. Каменотёсы трудились днём и ночью. Афиняне, чьи дома находились поблизости от строящейся стены, по ночам могли видеть рыжее пламя костров на возвышенностях Дипилона и Барафра. Оттуда доносился стук молотков по железным тёслам, удары могучих кувалд, скрежет наждачных пил - ими распиливали мягкий туф и известняк.

Уже на десятый день работ на гребне холмов обозначились контуры длинной стены и остовы мощных четырёхугольных башен.

Пирейские ворота представляли собой проезд в чреве гигантской шестиугольной башни. Эту башню возводили самые опытные строители. Внутри её была установлена двойная металлическая решётка, которую можно было опускать и поднимать при помощи подъёмного механизма.

Дипилонские ворота были устроены в проёме между двумя огромными башнями. Высота башен была такова, что с них виделся Фалерский залив, до которого было больше тридцати стадий.

Самый прочный камень шёл на строительство башен. Стену возводили из камня похуже. Когда задерживался обоз с известняком из каменоломни, строители разбирали каменные изгороди, снимали каменное покрытие улиц, пускали в дело даже надгробные плиты близлежащих кладбищ, лишь бы не было простоев в работе.

Погода ухудшалась с каждым днём. Полили холодные дожди, задули пронизывающие ветра.

Когда Фемистокл предложил обносить стеной не весь обширный квартал Керамик, но лишь ту его часть, что раскинулась на левобережье реки Кефис, среди афинян вспыхнули яростные споры. В Керамике проживала почти половина всех афинских ремесленников, они возмутились от такой несправедливости. Ремесленников не устраивали доводы коллегии градостроителей, утверждавших, что для стратегической целесообразности стену лучше тянуть вдоль берега Кефиса: тогда не придётся копать ров.

Афинский трудовой люд видел, что кварталы, где проживает знать, оказались целиком под защитой стены, которая от холма Барафр повернула на юго- восток к холму Муз. Таким образом, скалистый Акрополь, холм Ареопаг, агора, кварталы Койла, Мелита и Коллит в конце концов должны были оказаться в кольце стен. И только Керамик окажется под их защитой лишь частично.

- Как будто не нашими руками возводится городская стена! - возмущались ремесленники, требуя созыва народного собрания. - Пусть аристократы дают деньги на продовольствие и добычу камня, но строим-то стену мы. Так почему дома знати окажутся внутри стен, а наши дома за рекой Кефис как были беззащитными, так и будут! Где же справедливость?

Пришлось пританам созывать экклексию.

Наступил месяц посидеон[150]. С деревьев давно облетела листва. После ночных заморозков земля звенела под ногами афинян, которые со всех сторон шли к Пниксу.

Фемистокл собирался в народное собрание, а в это время Архиппа высказывала ему своё недовольство:

- Пора этому безобразию положить конец. Ты погляди, что творится вокруг! Наступила зима. Афинянам негде жить, а власти упрямо заставляют народ возводить эту проклятую стену. Ты погляди, во что превратилась наша улица после того, как строители унесли все каменные плиты, которыми она была вымощена. Это же кошмар! Улица превратилась в непролазное болото! Хорошо, что ударили ранние заморозки и вся грязь наконец застыла. Фемистокл, ты имеешь влияние на архонтов, убеди их заняться строительством жилья для афинян. Зачем нужна эта стена? Разве персы могут вернуться в Аттику?

- У афинян имеются недруги и помимо персов, - проворчал Фемистокл, надевая на ноги тёплые сапоги. - Как будто до похода Ксеркса нам в Элладе не с кем было воевать!

- Кто неё может грозить Афинам? - удивилась Архиппа.

- Бывшие союзники.

Не вдаваясь в объяснения, Фемистокл торопливо поцеловал жену и скрылся за дверью.

На народном собрании Фемистоклу пришлось нелегко. Едва он появился на возвышении, как из толпы полетели камни и комья мёрзлой грязи.

Послышались гневные выкрики:

- Так ты отблагодарил нас за то, что мы всегда поддерживали тебя!

- О своём доме ты, конечно, позаботился. Твой дом явно не окажется по ту сторону городской стены!

- Предатель! Ты подружился с Аристидом и эвпатридами! На нас тебе теперь наплевать!

Архонтам с трудом удалось восстановить порядок.

Несмотря на то что у Фемистокла кровоточила разбитая камнем бровь, он не ушёл с возвышения и стал говорить с народом.

Фемистокл упрекал людей в том, что из-за неприязни к эвпатридам ремесленники Афин забывают, в каком нелёгком положении находится их государство.

- У нас нет денег и нет хлеба. У нас пока есть союзники, но уже завтра их может и не быть! Что значит для Афин стена, в которую мы уже вложили столько трудов? Это, в конце концов, не символ безопасности эвпатридов или Ареопага. Это символ безопасности всего нашего государства! Меня упрекают: мол, мне жалко камней и времени, чтобы весь Керамик окружить стеной. Но тогда громче всех должны возмущаться жители Ахарн, Колона, Киносарга и Скирона, ведь эти пригороды Афин вообще не будут обноситься стеной. Как быть вашим согражданам и метекам из этих поселков в случае опасности вражеского вторжения? Ответ очевиден: все они со своими семьями придут укрыться за стенами Афин. Жители правобережного Керамика тоже могут считать себя в безопасности, поскольку стена Афин - это защита и для них. А ведь есть ещё Фалер, Марафон, Элевсин, Форик… Сколько в Аттике городов, лишённых стен! Стены Афин - это гарантия безопасности для жителей этих городов.

В конце своей речи Фемистокл заговорил о том, что во всяком деле нужны разумение и опыт. Они необходимы для того, чтобы построенные по всем правилам мореходства корабли плавали, а не тонули при первом же порыве ветра. Как обожжённые в печи рукою мастера глиняные сосуды выдерживают удар палкой, так и городская стена должна возводиться с учётом имеющегося опыта в строительстве крепостей.

Когда Фемистокл сошёл с возвышения, народ пребывал в глубоком молчании.

Архонты предложили желающим высказаться, но желающих не нашлось. Тогда было проведено голосование: обносить весь Керамик стеной или нет. Большинством голосов было оставлено в силе предложение Фемистокла огородить стеной только левобережный Керамик.

Чтобы не расстраивать Архиппу разбитым лицом, Фемистокл сразу после народного собрания пошёл в гости к Эпикрату. Жена его была сведуща во врачевании, у неё имелись всевозможные целебные мази и настои. Лечение затянулось до позднего вечера, поскольку хозяин заставил гостя лечь в постель и держать на лице целебную примочку, а также пить какие-то терпкие снадобья, от которых клонило в сон.

От друга Фемистокл ушёл с повязкой на лбу, слегка осоловев после выпитых снадобий.

Эпикрат хотел проводить Фемистокла до самого дома, но тот решительно отказался. Было ещё не совсем темно. Солнце только-только скрылось за горной грядой Парнет.

За день земля оттаяла, поэтому на узких улицах Афин повсюду была непролазная грязь. На фоне недостроенных и полуразрушенных домов «прелести» оттепели и вовсе выглядели удручающе.

Фемистокл шагал по бездорожью, приподняв полы тёплого плаща.

Неожиданно в Овечьем переулке его окликнула женщина. Она бесшумно отделилась от стены дома и преградила путь.

- Помоги мне, добрый человек, - тихо промолвила незнакомка с умоляющей интонацией в голосе. - Моя дочь тяжело больна. Мне нечем заплатить за крышу над головой.

- Где твой муж? - Фемистокл опасливо оглянулся.

Улица была пустынна.

- Умер, - коротко ответила женщина. - Ещё до войны с персами. У меня был брат, но он погиб в сражении у Саламина. Все мои родственники уехали: кто в Трезен, кто на Эгину. Никто из них до сих пор не вернулся в Афины, им ведомо, как тяжело здесь жить. Мой дом разрушили персы. Я снимаю угол у ростовщика Мнесарха, вон его дом.

Женщина указала на большой двухэтажный дом со следами былого пожара, но с новенькими деревянными задвижками на окнах и с добротной кровлей из красной черепицы.

- У Мнесарха, сына Клеобула? - переспросил Фемистокл.

Женщина молча кивнула. Белое покрывало съехало ей на шею.

Фемистокл невольно залюбовался незнакомкой. У неё были большие печальные глаза с немного восточным разрезом, прямой благородный нос, мягко округлённые скулы и подбородок, красивые, чувственные губы. Густые волнистые волосы были стянуты лентой небрежно, когда это делают в спешке.

- Как тебя зовут? - поинтересовался Фемистокл.

- Плейона. - Незнакомка потупила глаза и еле слышно добавила: - Я готова отдаться тебе за два обола. Тут есть притон за углом. Идём, ты не пожалеешь.

- Что за притон? - насторожился Фемистокл. - Я знаю все притоны в городе. В Овечьем переулке никогда не было диктериона. Кто хозяин?

Плейона недовольно передёрнула плечами:

- Какой-то толстяк. Я не знаю его имени. Какая тебе разница?

- Э-э, милая! - ухмыльнулся Фемистокл. - Мне до всего есть дело! Ведь я самый главный среди афинян.

Плейона удивлённо взглянула на Фемистокла, полагая, что он шутит.

- Так ты пойдёшь со мной? - робко спросила она после краткой паузы.

- Конечно, пойду! - согласился Фемистокл. - Я сегодня щедрый!

Узкими и тёмными закоулками Плейона привела спутника к древнему приземистому дому, позади которого виднелся пустырь с двумя вековыми дубами. Стены мрачного жилища были сложены из огромных, грубо обработанных камней. Толщина их была не меньше трёх локтей. Окон в доме не было.

- Ничего себе крепость! - изумился Фемистокл, похлопав ладонью по тёмной шершавой стене, на которой виднелись выступы и вмятины.

Под стать дому оказался и его хозяин - с толстым животом, широкими плечами и бычьей шеей. Черные кудрявые волосы непослушной шапкой топорщились на голове. Толстяк имел такую лее кудрявую бороду, большой нос и густые брови, придававшие ему разбойничий вид.

Хозяин вышел из низких дверей после условного стука Плейоны. В его руке был горящий светильник.

- Эге! - усмехнулся он. - Повезло тебе сегодня, красотка. Надо же, подцепила самого Фемистокла.

Плейона смутилась. Она набросила покрывало на голову, словно стыдясь своих неприбранных волос.

- Я надеюсь, он заплатит тебе больше двух оболов, красотка, - тем же развязным тоном продолжил толстяк, подмигнув Плейоне. - Это же Фемистокл! Вождь афинского демоса! Мелочиться не станет.

- Скажи-ка мне, приятель, как тебя зовут и платишь ли ты налог с того, что содержишь притон, - потребовал Фемистокл. - Где-то я тебя видел, но не припомню где.

Толстяк назвал своё имя, его звали Фрадмон.

- Разве у меня в доме притон? - заюлил он. - Я просто помогаю нескольким вдовушкам заработать себе на жизнь, только и всего. Ну не на улице же им совокупляться с мужчинами! Там холодно и небезопасно. А у меня в доме несчастных вдовушек никто не обидит, Зевс свидетель.

- Вспомнил! - Фемистокл шлёпнул себя ладонью по лбу. - Я видел тебя в суде. Ты проходил свидетелем по делу некоего Фрасона, который занимался кражами на рынке.

- На скотном рынке, - вставил Фрадмон, кивая кудрявой головой. - Было такое дело четыре года тому назад. На Фрасона наложили такой огромный штраф, что он сбежал из Афин, бросив жену и детей. С той поры его никто не видел.

- Так ты - торговец?

- Был торговцем, - печально вздохнул Фрадмон. - Теперь получается, я - содержатель притона. Но жить-то на что-то надо! Между прочим, две мои племянницы, недавно осиротевшие, тоже торгуют собой. Обе живут в моём доме. У меня своих пять ртов, но я забочусь и о племянницах.

- Толкаешь их в объятия случайных мужчин, хороша забота! - сердито произнёс Фемистокл. - Навести бы на тебя порнобосков, чтобы знал, как заниматься не своим делом. Ну да ладно! Вижу, что житье у тебя не сладкое. Эта женщина больше собой торговать не будет. - Фемистокл кивнул на Плейону. - Я позабочусь о ней. Прощай, Фрадмон!

Взяв Плейону за руку, Фемистокл быстро зашагал прочь, стараясь не ступать в лужи.

- Благодарю тебя! - крикнул вслед обрадованный Фрадмон.

- Благодари себя, - обернувшись, ответил Фемистокл. - Я видел тебя на строительстве Дипилонской стены, когда ты сгружал камни с повозок. Быть может, ты плохой дядя для своих племянниц, Фрадмон, но афинянин ты хороший! Я ещё навещу тебя. Постараюсь подыскать женихов твоим племянницам.

- О Фемистокл! - поразился Фрадмон. - Ты самый благородный человек на свете! Да хранят тебя бессмертные боги!

- Лучше бы боги берегли Афины от старых недругов и бывших союзников, тогда и у всех нас жизнь наладилась бы! - вздохнул Фемистокл.

Вновь оказавшись в Овечьем переулке, он взглянул на свою молчаливую спутницу. Она шлёпала прямо по грязи, не глядя на Фемистокла и не смея отнять у него свою руку. Было видно, что она по-прежнему в сильнейшем смущении.

Лишь один раз Плейона нарушила молчание, спросив у Фемистокла, куда он её ведёт.

- Домой к Мнесарху, куда же ещё! Я заплачу ему за три месяца вперёд, и он оставит тебя в покое. Сколько ты ему платишь в месяц за свой угол?

- Десять драхм, - после долгой паузы ответила Плейона. - Только я задолжала Мнесарху за весь прошлый месяц. У меня болеет дочь, поэтому много денег уходит на её лечение.

Плейона негромко всхлипнула.

- Я дам тебе денег и на лечение дочери, - ободряюще промолвил Фемистокл, слегка стиснув пальцы женщины в своей руке.

Уже возле самого дома Мнесарха Плейона вдруг остановилась и произнесла непреклонным голосом:

- Но я не нуждаюсь в подачках, Фемистокл. Я отработаю эти деньги как диктериада. Такое моё условие.

- Как хочешь. - Фемистокл пожал плечами. - Гордость не порок, а мне обладание тобою наверняка доставит удовольствие.

Он постучал в дверь колотушкой, висевшей тут же на ремне.

Дверь открыл сам хозяин. У него было недовольное заспанное лицо, растрёпанные волосы и всклокоченная борода. В руке он держал медную масляную лампу.

Увидев в свете маленького язычка пламени Фемистокла, Мнесарх невольно выдохнул:

- Ого! Кого я вижу! Ты ли это?

- Привет тебе, Мнесарх! - сказал Фемистокл. - Покажи мне комнату Плейоны.

- Зачем это? - насторожился Мнесарх, недолюбливавший Фемистокла.

- А я имею на неё виды. Вижу, женщина красивая, статная, воспитанная, а мёрзнет на улице на ночь глядя. Хочу оказать ей своё покровительство. Ты не против?

- Как я могу быть против, когда она, негодная, задолжала мне кучу денег! - проворчал Мнесарх. - Входи, чего уж там.

Он посторонился, пропуская в дом незваного гостя.

Теперь уже Плейона повела Фемистокла за собой, уверенно поднимаясь по скрипучим деревянным ступеням. На втором этаже было четыре небольшие комнаты.

В комнате Плейоны помимо неё и её восьмилетней дочери ютились ещё две женщины и трое детей. В настоящее время все обитатели комнатушки крепко спали вповалку прямо на полу. Постелью им служила солома и старые шерстяные одеяла. Лишь дочь Плейоны спала на мягком тюфяке у самой стены отдельно от остальных.

Из мебели в комнате были низенькая скамейка и два стула. В углу стоял большой таз и сосуд для воды. Единственное окно было завешено циновкой.

Плейона зажгла маленький светильник и приблизилась к спящей дочери.

Фемистокл вышел в коридор, чтобы переговорить с Мнесархом.

- Много ли у тебя жильцов? - поинтересовался он.

- Да полон дом! - ворчливо ответил хозяин. - Это все бедняки и вдовы из моей филы Пандиониды. Куда им деться, если весь город в руинах! А наши власти нисколько не заботятся о несчастных, увлёкшись строительством никому не нужных стен и башен!

Мнесарх был готов брюзжать и дальше, но Фемистокл прервал его, достав из кошеля, прикреплённого к поясу, десять драхм.

- Вот, возьми. Это плата в счёт Плейоны за прошедший месяц.

- А за текущий месяц ты тоже заплатишь? - спросил Мнесарх, бережно зажав серебряные монеты в кулаке.

- Заплачу и за текущий, и за будущий, - сказал Фемистокл. - Ты больше не требуй денег с Плейоны, за неё отныне буду платить я.

Мнесарх понимающе закивал лохматой головой.

Фемистокл ненадолго зашёл к Плейоне, чтобы попрощаться.

Женщина встретила его полуобнажённой, с распущенными по плечам длинными волосами.

- Извини, но нам придётся заняться любовью стоя, лечь тут негде, - шёпотом промолвила Плейона, стянув через голову тонкий исподний химатион.

- Ты с ума сошла! - также шёпотом ответил Фемистокл. - Мы же всех разбудим! Здесь явно не подходящее место.

- А где тогда? - растерянно пролепетала Плейона.

Она была похожа на девочку, которая изо всех сил старается угодить взрослому мужчине, побольше понравиться ему.

- Я ещё приду к тебе. - Фемистокл притянул Плейону к себе и нежно провёл рукой по её густым волосам. Женщина дрожала от холода. - Оденься. Вот тебе четыре драхмы, купи еды и какую-нибудь одежду. Завтра я приведу врача к твоей дочери. Спокойной ночи!

И Фемистокл выскользнул за дверь.

Спускаясь вниз по скрипучей лестнице вместе с гостем и освещая путь огоньком масляной лампы, Мнесарх продолжал сетовать на тяжёлую жизнь.

- Чему радуются глупцы и крикуны из народа? Какие выгоды принесли афинянам победы над персами? Мы победители, а вынуждены жить так, будто проиграли эту войну! Персы, бежавшие в Азию, наверняка не испытывают голода, холода, болезней, не ютятся по подвалам и чердакам!

- Зато мы отстояли независимость Афин и свободу Эллады, а это, клянусь Зевсом, тоже немало! - заметил Фемистокл.

- Не надо говорить красивых слов, мы ведь не на Пниксе, - поморщился Мнесарх. - Афиняне прозябают в нищете, без куска хлеба, да к тому же на голодный желудок возводят гигантскую стену вокруг города. Это и есть плоды нашей победы? Это и есть свобода? По мне, тогда уж лучше рабство, чем такая свобода! Надо было дать Ксерксу землю и воду, вернуть в Афины Писистратидов, и теперь не было бы всего того кошмара, какой нас окружает!

- Я знаю, Мнесарх, так думают многие из афинян, имевшие достаток до войны с Ксерксом и ныне всего лишившиеся, - сказал Фемистокл перед тем, как выйти из дома на тёмную улицу. - Немало в Афинах и тайных сторонников Писистратидов. Я не стану доносить на тебя архонтам, так как знаю, что ты храбро сражался при Платеях и даже был серьёзно ранен. Поверь, все наши жертвы не напрасны! В скором времени Афины возродятся и обретут ещё большее благополучие.

- Как было при тиране Писистрате? - спросил Мнесарх без всякой насмешки в голосе.

- При Писистрате Афины процветали, это верно, - согласился Фемистокл. - Но я имею в виду ещё большее процветание и могущество. Мы вернём не только Сигей и золотые прииски на Стримоне, но также захватим Херсонес Фракийский и проливы в Пропонтиде. Вот увидишь, всё так и будет, Мнесарх.

Благодаря стараниям Фемистокла, нашедшего хороших врачей, дочь Плейоны через месяц поправилась.

Благодарная женщина желала отблагодарить Фемистокла прелестями своего тела, отработав ремеслом блудницы потраченные на неё деньги. Плейона была готова работать и в качестве прачки или ткачихи, но Фемистокл не нуждался в таких услугах.

Поначалу встречи Фемистокла и Плейоны происходили довольно регулярно в доме Мнесарха. Он переселил Плейону и её дочь в отдельную тёплую комнату на первом этаже. После всех дневных дел Фемистокл с радостью шёл к Плейоне, чтобы насладиться её ласками, заплатив за это серебром либо списав часть долга. Но в середине зимы на него навалилось столько забот, что он уже не имел возможности видеться с Плейоной. Вместо себя Фемистокл стал отправлять Сикинна, который к тому времени уже был свободным человеком. В присутствии афинских магистратов Фемистокл на празднике Сельских Дионисий, проходившем ежегодно в месяце маймактерионе[151], отпустил Сикинна на волю, соблюдя при этом все необходимые формальности. Отныне Сикинн считался метеком, находившимся у Фемистокла на службе.

Сикинн вскоре стал целыми днями пропадать у Плейоны, принимая участие во всех её домашних делах и вникая во все её заботы. Сикинн часто делал подарки её дочери, которая быстро к нему привязалась. Мнесарх называл это островком счастья посреди океана горестей и печали. Сикинна Мнесарх уважал, поскольку у того имелись деньги, и немалые. Отпуская слугу на волю, Фемистокл щедро отсыпал ему серебра, думая, что Сиккин пожелает построить свой собственный дом. Однако тот не захотел уходить от Фемистокла и по-прежнему жил у него.

Однажды Сикинн объявил, что хочет жениться на Плейоне.

Фемистокл не очень удивился этому известию, так как видел, что между Сикинном и Плейоной возникла взаимная привязанность. Он пообещал взять все предсвадебные заботы на себя, попросив лишь подождать с этим делом до лета.

Когда наступил месяц антестерион[152], в Афины прибыл посол из Коринфа. Это был Адимант.

Выступая перед афинскими властями, он завёл речь о предстоящем летнем походе эллинского флота на остров Кипр. Адимант хотел знать, примут ли афиняне участие в этом походе, поскольку осада Сеста Ксантиппом явно затянулась.

Архонты выразили недоумение, узнав о намерении спартанцев и коринфян вести флот к Кипру. Прошлой осенью на синедрионе мнения союзников склонялись к тому, чтобы продолжить войну с персами в Ионии.

- Что делать нашему флоту у берегов Ионии? - сделал удивлённое лицо Адимант. - Персы оставили Лесбос, Хиос и Самос. Их гарнизоны убрались почти из всех ионийских городов. Прежней силы у персов больше нет. Ионийцы при желании и сами управятся с варварами, если те к ним сунутся. А вот с Кипра персы ещё не ушли.

Архонты были достаточно проницательны, чтобы понять истинный замысел спартанских эфоров и правителей Коринфа. Все греческие города на Кипре были основаны дорийцами и эолийцами, ионийских колоний там не было. Спартанцы и коринфяне явно желали распространить своё влияние на богатый Кипр в противовес влиянию Афин на города Ионии. Тем более что начало такой политики было положено прошлой осенью царём Леотихидом, который изгнал персов с острова Кос, населённого дорийцами.

Кто-то из архонтов, не сдержавшись, заметил:

- У спартанцев, видимо, такое правило - делать всё наполовину! Сначала Павсаний позволил разбитому воинству Мардония уйти в Фессалию, потом Леотихид увёл к берегам Греции флот пелопоннесцев, предоставив афинянам одним изгонять персов из Херсонеса Фракийского.

Адимант пожал плечами:

- Если афинянам доставляет удовольствие воевать зимой, это их дело. Спартанцы зимой не воюют. И коринфяне тоже.

- Такого врага, как персы, можно победить лишь смелостью и упорством. Ведь численного перевеса над варварами эллинам никогда не достичь, - сказал архонт-полемарх. - И пусть персы ушли из Ионии, но они не ушли из соседних областей - Миссии, Лидии и Карии. Тем более из Вифинии и Фригии Геллеспонтской. Эллинскому флоту этим летом лучше всего двинуться в Пропонтиду. Борьба за проливы, начатая Ксантиппом, будет трудная и долгая.

- На Кипре тоже живут эллины, которые надеются, что Эллада наконец-то избавит их от гнёта персидского царя, - стоял на своём Адимант. - А проливы персам всё равно не удержать, поскольку их флот находится на Кипре и в Финикии.

- Афиняне пойдут в поход на Кипр, но только после взятия Сеста, - проговорил архонт-полемарх.

- Я знаю, как сильно укреплён Сеет, - недовольно промолвил Адимант. - Ксантипп может и не взять его. В таком случае, друзья мои, всё ваше упорство пойдёт прахом! И это будет на руку персидскому царю.

- Мы знаем, что спартанцы желают поражения Ксантиппу за его неповиновение Леотихиду, - вставил кто-то из архонтов. - Прежнего доверия к афинянам у лакедемонян уже нет, а жаль! Только благодаря нашему единству были побеждены Ксеркс и Мардоний.

- Если бы среди вас был Фемистокл, то я услышал бы втрое больше упрёков в адрес лакедемонян, - усмехнулся Адимант. - Именно такие люди, как Фемистокл и Ксантипп, стараются разрушить союз между Афинами и Спартой. Им в тягость любые союзы! Им по душе тираническое правление. Тут зашла речь о доверии, о пользе единства… У спартанцев и коринфян тоже имеются претензии к афинянам и недоверие к ним. Ксантипп не подчинился Леотихиду. Разве это не означает, что афинянам в тягость союз со Спартой? Вы, уважаемые, не горите желанием освобождать от персов Кипр, хотя знаете, что спартанцы имеют намерение помочь киприотам. И наконец, приехав сюда, я увидел на высотах Барафра и Дипилона, а также вдоль реки Кефис длинную стену с мощными башнями. Скажу честно, я был поражён этим! От какого вторжения хотят себя обезопасить афиняне, если в Греции у них нет врагов, а персы ныне далеко? А может, афиняне сами намереваются объявить кому-то войну и заранее укрепляют свой город? Тогда соседям Афин имеет смысл насторожиться. И в том числе Коринфу. - Адимант сделал долгую паузу. - Во всяком случае, мне отчасти стала понятна дерзость Ксантиппа и его нежелание выполнять приказы лакедемонян.

- Ты ещё скажи, что афиняне замышляют воевать со Спартой, - усмехнулся архонт-полемарх.

Не получив внятных объяснений от властей по поводу строительства крепостной стены вокруг Афин, Адимант уехал, не скрывая своего раздражения.

Перед самым отъездом он встретился с Фемистоклом.

Со злорадной иронией в голосе Адимант сообщил, что Гермонасса последовала в Спарту вслед за Павсанием.

- Чему тут удивляться, - невозмутимо промолвил Фемистокл. - Женщины любят победителей! Тем более такие женщина, как Гермонасса.

Однако на сердце Фемистокла легла печаль. Его грызли ревность и досада. Конечно, победа Павсания при Платеях во многом значимее Саламинской победы. Но Павсаний по сравнению с ним, Фемистоклом, просто тупой, похотливый жеребец! Неужели утончённая Гермонасса способна увлечься этим мужланом в царской диадеме!

…Архонты понимали, что Адимант не замедлит сообщить лакедемонянам о возводимой афинянами стене. И ждали реакции Лакедемона.

Глава десятая. ГЕРМОНАССА

Едва начался месяц элафеболион[153] по афинскому календарю, в город прибыл гонец из Коринфа с известием о созыве синедриона. Формально было объявлено: на синедрионе предстоит решить, сколько войск и кораблей сможет выставить каждое из государств Коринфской лиги для предстоящего похода на Кипр.

Поскольку Фемистокл простудился и лежал в горячке, от Афин на собрание союзников отправился Аристид.

Съезд синедриона по воле спартанцев случился на месяц раньше запланированного срока. Это стало косвенным подтверждением того, что в Лакедемоне узнали о намерении афинян укрепить свой город стенами. Афинские власти не сомневались в том, что представитель Спарты потребует от Аристида объяснений по этому поводу. Архонты советовали Аристиду постараться сгладить все острые углы в разговоре со спартанцами и коринфянами, заверить их в миролюбии афинян. Ведь и Коринф, и Фивы имеют крепостные стены. Разве из-за этого стало меньше могущество Лакедемона?

Аристид вернулся в Афины через четыре дня.

Архонты немедленно собрались на заседание, чтобы выслушать отчёт Аристида обо всем случившемся на синедрионе. Самые худшие их предположения оправдались в полной мере. Аристид выглядел мрачным и усталым. Он поведал, что приехавшие на синедрион спартанские послы в ультимативной форме заявили, что не допустят превращения Афин в крепость.

- Главный довод спартанцев был такой, - молвил Аристид. - Если персы вновь высадятся в Аттике, то обнесённые стенами Афины станут для них опорным пунктом. Отсюда варвары постараются распространить своё владычество на всю Элладу. Спартанцы не скрывают того, что намерены и Фивы лишить стен, дабы впредь фиванцы не смели заключать союз с персидским царём.

Прозвучала из уст спартанских послов и угроза. Они сказали Аристиду, что войско пелопоннесцев, собранное для похода на Кипр, может оказаться и в Аттике в случае, если афиняне не проявят благоразумия.

Не считаться с услышанным архонты не могли.

Не один час Аристид и первые мужи Афинского государства рассуждали и спорили, как им поступить в создавшейся ситуации. Передавать решение этого дела в народное собрание было неосмотрительно и опасно, поскольку ломать стену, уже с трёх сторон огородившую Афины, народ не пожелает. А стена будет означать открытый вызов Спарте.

Как назло, афинский флот находился вдали, осаждая Сеет.

Наконец прозвучало мнение архонта-полемарха: нужно идти к Фемистоклу. Аристид выразил своё согласие. Не последовало возражений и от остальных архонтов. В прошлом Фемистокл не раз выручал афинян своей хитростью и находчивостью. Может, и на этот раз он подскажет лучший выход.

Фемистокл уже почти оправился от болезни, но врачи ещё запрещали ему покидать дом.

Архиппа была несказанно изумлена, увидев в прихожей Аристида и первых лиц государства, которые с некоторым смущением попросили позволения побеседовать с её мужем по важнейшему государственному делу.

- Вы пришли вовремя, - заметила Архиппа. - Мой муж только что вспоминал о вас.

Фемистокл встретил архонтов и Аристида, сидя в кресле с подлокотниками. Ноги его были опущены в таз с горячим отваром из целебных трав. На коленях у Фемистокла лежал папирусный свиток: друзья принесли ему сочинения ионийских натурфилософов Фалеса и Анаксимандра.

Фемистоклу было известно о поездке Аристида в Коринф. Он изнывал от томительной неизвестности.

- Судя по вашим лицам, вы пришли с плохими известиями. - Фемистокл махнул рукой рабыне, приказывая ей удалиться.

Первым заговорил Аристид, рассказав о переговорах со спартанцами, завершившихся категоричным условием последних: стены Афин должны быть снесены!

- Иначе спартанцы угрожают вам войной, - заключил Аристид.

Фемистокл с молчаливым раздражением ударил себя кулаком по колену.

- Наш флот всё ещё стоит у Сеста, - заметил архонт-полемарх. - В случае разрыва со Спартой эгинцы и коринфяне смогут безнаказанно вторгнуться в Аттику с моря.

- А если спартанцы и их союзники из Пелопоннеса вторгнутся в Аттику по суше, то Афины будут обречены на разорение. Ведь стена ещё не достроена, - добавил кто-то из архонтов.

- Чтобы избежать войны с Лакедемоном, нужно ломать стену, - опять заговорил архонт-полемарх. - Но афинский демос выступит против. Люди просто убьют всякого, кто предложит им такое!

- Стену ломать нельзя! - решительно произнёс Фемистокл. - Её необходимо достраивать, и как можно скорее. Разобрать на камни дома и храмы, пританей и Ареопаг, но возвести стену до конца!

- Чтобы достроить стену до конца, понадобится не меньше трёх месяцев, - хмуро заметил Аристид. - Люди совсем выбиваются из сил, ибо живут впроголодь. К тому же пришла пора сельских работ, и тут отсрочек быть не может. Поля должны быть засеяны.

- Что ты предлагаешь, Аристид? - сердито прищурившись, спросил Фемистокл. - Поклониться в ноги спартанцам? Ну давайте выполнять все их приказания! Давайте жить так, как они нам повелят! Давайте будем воевать там, куда направит нас Спарта! А если спартанцы прикажут нам уничтожить военный флот, что тогда?

Повисла гнетущая пауза.

Видя, что Аристиду, как и всем остальным, нечего сказать, Фемистокл позвал рабыню, которая немедленно появилась из соседней комнаты.

- Унеси таз, - велел он. - И дай мне полотенце.

Аристид и архонты в молчаливом оцепенении взирали на то, как Фемистокл, ругаясь сквозь зубы, вытирает ноги полотенцем, потом надевает сандалии. Несколько раз из его уст вырывались упрёки в адрес архонтов, которые только разглагольствуют о величии Афин, а на деле ничего не могут сделать ради этого величия.

- Если Афины ввяжутся в войну со Спартой, это обернётся катастрофой для нашего государства, - несмело сказал архонт-полемарх. - Неужели ты этого не понимаешь, Фемистокл?

- Понимаю, - не задумываясь, ответил тот. - И всё равно стену ломать нельзя!

Кто-то из архонтов позволил себе язвительное замечание:

- Дети могут капризничать перед своими родителями. В политике капризы слабейшего перед сильнейшим обычно заканчиваются кровавой расправой! А наше государство ещё не оправилось от нашествия персов.

- Действительно, Фемистокл, мы пришли к тебе за советом, а не слушать твои упрёки, - согласился архонт-полемарх. - Мы тоже не хотим разрушать с таким трудом построенную стену. Народ забросает нас камнями, если мы отдадим такой приказ. Но и спартанцы зря слов не говорят.

Воцарилось молчание.

Архонты ждали, что скажет Фемистокл, который в раздумье поглаживал бороду.

- А мы перехитрим спартанцев! - наконец с усмешкой проговорил он. - Я завтра отправлюсь в Спарту.

- С посольством? - не понял Аристид.

- Нет, один. Возьму с собой только Сикинна.

- Что ты скажешь спартанцам? - удивился архонт-полемарх.

- Что я им скажу, это моё дело. Но поверьте, я сумею запутать мозги спартанским эфорам! - Фемистокл вновь усмехнулся. - А вам, уважаемые, покуда я буду пребывать в Лакедемоне, надлежит бросить все силы на постройку стены. И достроить стену за месяц, а не за три!

Архонты переглянулись, не понимая, на чём основана хитрость Фемистокла.

Не понимал этого и Аристид.

- Если ты хочешь обмануть спартанцев, Фемистокл, то, боюсь, это может плохо кончиться: спартанцы возьмут тебя в заложники и пошлют сюда людей, чтобы те убедились на месте, в каком состоянии находится крепостная стена Афин.

- Вот именно! - воскликнул Фемистокл. - Спартанцы, конечно же, не поверят моим словам о разрушении стены и отправят послов в Афины. Этих послов надо будет тоже взять в заложники и в дальнейшем использовать как разменную монету в переговорах с лакедемонянами.

- Это очень опасная затея, Фемистокл, - с сомнением покачал головой архонт-полемарх. - Спартанцы никогда не простят тебе такого подвоха.

Фемистокл небрежно махнул рукой.

- Иного выхода всё равно нет, - сказал он. - А если я не вернусь в Афины живым, достроенная крепостная стена станет для меня самым лучшим надгробием.

Архонты взирали на Фемистокла с глубоким уважением, им было ведомо, что он способен на многое ради своих целей, но такого самопожертвования никто не ожидал.

Растроганный Аристид обнял Фемистокла. Глядя сейчас на этих людей, невозможно было поверить, что когда-то они были непримиримыми врагами.

Впервые Сикинн следовал за Фемистоклом с явной неохотой. И даже не пытался этого скрывать. До Лаконики было решено добираться на корабле. В пути Сикинн постоянно пенял Фемистоклу, что тот бездумно сует свою голову в петлю и его тянет за собой.

- О чём ты говоришь, Сикинн! - пытался отшучиваться Фемистокл. - Спартанцы наши друзья и союзники! Вот увидишь, какой роскошный приём они устроят. Помнится, прошлогодняя поездка в Лакедемон тебе понравилась. Ты восторгался красотой лаконских девушек, которые носят очень длинные волосы и очень короткие хитоны. А как красиво спартанки танцуют! Помнишь, Сикинн?

- Не надо заговаривать мне зубы! - проворчал Сикинн. - Кто-то перед этой поездкой весь вечер писал завещание и прощальные письма друзьям. Этого не делают, собираясь в гости к союзникам.

- Все-то ты замечаешь, Сикинн! - усмехнулся Фемистокл. - Ничего-то от тебя не утаишь!

- А перстень с печатью ты почему оставил дома? - Сикинн сердито посмотрел на Фемистокла. - Боишься, что спартанцы могут снять перстень с твоей мёртвой руки и использовать твою личную печать во вред Афинам. Так?

Фемистокл развёл руками:

- Нет слов, Сикинн! Твоё всевидение меня поражает!

Став свободным человеком, Сикинн больше не называл Фемистокла «господином».

- За себя ты можешь не беспокоиться, - серьёзно сказал Фемистокл. - Тебя спартанцы не тронут. Если случится худшее, то тебе предстоит доставить моё тело в Афины. Согласись, кому кроме тебя я могу поручить столь важное дело!

- Благодарю за честь и доверие, мне оказанное! - огрызнулся Сикинн. - По-твоему, если тебя будут убивать у меня на глазах, я должен буду бездействовать? Ничего подобного! Спартанцам придётся убить и меня вместе с тобой.

- Сикинн, ты преданный друг! - вздохнул Фемистокл. - Хоть ты и перс, но мне дороже любого эллина!…

Лёгкий торговый корабль, пользуясь попутным ветром, бойко шёл под парусами. За полдня судно пересекло Саронический залив, обогнуло остров Калаврию и бросило якорь в гавани города Гермионы на восточном побережье Пелопоннеса. Шторм, разыгравшийся на море, не позволил следовать дальше. К утру следующего дня шторм утих.

Фемистокл и Сикинн спали в своих каютах, даже не замечая, что корабль опять вышел в море.

Во время стоянки у острова Питиуса кормчий предложил Фемистоклу задержаться, поскольку надвигался новый шторм.

- Если буря застигнет нас у восточного побережья Лаконики, то укрыться будет негде. Островов там нет, а берег сплошь покрыт скалами.

Но Фемистокл хотел как можно скорее попасть в Спарту.

- Ставь все паруса. И вперёд!

Глядя на то, как погода меняется на глазах - небесный свод затягивают мрачные тучи и меркнет свет солнца, - Сикинн не скрывал своей тревоги.

- Нет, спартанцы нас не убьют, Фемистокл, - невесело шутил он. - Скорее всего, мы сгинем в морской пучине!

Едва судно обогнуло мыс Малею, как разразился сильнейший шторм. За Малеей находилась глубокая и укромная бухта, где уже собралось два десятка торговых кораблей, чтобы переждать непогоду. Нашлось там место и для афинского судна…

Лишь на исходе третьего дня Фемистокл и Сикинн ступили наконец на землю Спарты. Афинское судно бросило якорь в лаконской гавани Лас.

- Имей в виду, приятель, мы надолго тут задержимся, - сказал Фемистокл кормчему при прощании. - Всё это время твой корабль не должен покидать Лас. Возможно, нам придётся спасаться бегством. Поэтому пусть у тебя будет всё готово к немедленному отплытию хоть днём, хоть ночью!

Кормчий молча покивал головой. Он был согласен. Архонты щедро заплатили ему и велели во всем слушаться Фемистокла.

Переночевав на постоялом дворе рядом с гаванью, Фемистокл и Сикинн на рассвете следующего дня оказались на дороге, ведущей в Спарту.

Владелец постоялого двора продал им двух резвых мулов.

От Ласа до Спарты было не меньше ста пятидесяти стадий.

После разорённой войной Аттики Лаконика казалась прекрасным цветущим краем. Была пора цветения плодовых деревьев. На полях шли в рост озимые посевы ячменя. Повсюду земледельцы были заняты вспашкой зяби; пахали, как и в Аттике, на быках. Только в Аттике все земледельцы были свободными гражданами, а в Лаконике сельский труд был переложен на плечи государственных рабов-илотов. Спартанским гражданам по закону было разрешено заниматься только военным делом.

Вся земля в Лаконике была разделена на одинаковые участки-клеры, которые находились во владении граждан без права продажи или сдачи в аренду. Лишь спартанские цари владели наделами, превышающими в несколько раз наделы прочих граждан. Но и цари не имели права продавать свою землю. Все сделки с землёй и недвижимостью в Лакедемоне были запрещены, чтобы у граждан не было тяги к обогащению.

По пути в Спарту Фемистокл и Сикинн ненадолго задержались в городке Фарис. Это была крепость с мощными стенами и башнями, прикрывающая подступы к Спарте с юга.

Начальник местного гарнизона, расспросив Фемистокла о цели его поездки в Лакедемон, дал ему двух провожатых.

В Фарисе жили периэки[154], их быт и обычаи ничем не отличались от обычаев прочих эллинов. Суровые законы лакедемонян на периэков не распространялись.

Дорога от Фариса до Спарты пролегала по холмам и дубравам. На западе, заслоняя горизонт, высился могучий хребет с белой шапкой из вечных снегов - Тайгет.

Городки, лежавшие близ дороги, тоже были населены периэками, но стен не имели.

Фемистокл восхищался дорогой, по которой ехал, каменными мостами через речушки и ручьи, невысокими мраморными столбиками, на которых красной краской было указано с одной стороны расстояние от моря до Спарты, а с другой - от Спарты до моря. Такие столбики стояли вдоль всей дороги через каждые десять стадий.

Солнце погружалось в багряную дымку заката. Последние косые лучи озаряли розовато-жёлтые черепичные крыши широко раскинувшегося города, покрытые виноградниками склоны ближних холмов, густые кипарисовые и платановые рощи, извилистую голубую ленту реки.

Дорога взобралась на возвышенность. Отсюда открывался чарующий вид на город и его окрестности.

Медвяный воздух колыхался над молодой зеленью ореховых кустов, над цветущим шиповником.

Фемистокл слез с мула, чтобы поразмять ноги. Остаток пути он решил проделать пешком.

- Сикинн, а вот и Спарта! Почему же ты невесел?

- Чего веселиться, - буркнул Сикинн, сидевший на муле с хмурым видом.

Два воина-периэка, не торопя коней, спускались с холма к видневшемуся впереди мосту через реку Тиасу, за которой раскинулась Спарта. Один из них то и дело оборачивался назад, не понимая, почему Фемистокл и его спутник продолжают стоять на вершине, глядя по сторонам.

В Спарте Фемистокл сразу же направился к дому Эвенета, сына Карена.

Шагая по вечерним улицам, Фемистокл, обращаясь к Сикинну, который шёл рядом, пару раз сказал:

- Это хорошо, что мы добрались до Спарты поздно вечером. Это очень хорошо! Боги явно помогают нам!

От своих провожатых Фемистокл сумел отделаться ещё на мосту через Тиасу, заплатив им несколько драхм и отправив обратно в Фарис.

Сикинн мрачно помалкивал. Он не верил в эллинских богов, продолжая поклоняться богам и демонам своей далёкой родины.

Эвенета дома не оказалось. По обычаю лакедемонян, все взрослые граждане были обязаны проводить вечернее время в особых домах, сисситиях. Там после ужина мужчины, разделённые на товарищества по двадцать-тридцать человек, вели долгие беседы на самые разные темы, иногда музицировали и пели песни. Даже спартанские цари соблюдали этот древний обычай. По домам граждане расходились уже глубокой ночью.

Фемистокла и Сикинна встретила жена Эвенета и младшая из его дочерей. Обе помнили Фемистокла по его первой поездке в Лакедемон, тогда он тоже гостил у них в доме.

Супругу Эвенета звали Мегисто, а дочь - Поликаста.

Четырнадцатилетняя Поликаста за прошедшие полтора года заметно выросла и похорошела. Она очень сильно, в отличие от старшей сестры, походила на мать.

Мегисто была женщиной довольно крупной, с красивой фигурой и очень белой кожей. У неё были светлые длинные вьющиеся волосы. Лицо, имевшее форму овала, являло собой образчик совершенной женской красоты, оторвать взор от него было трудно.

Дочь в полной мере унаследовала всю внешнюю прелесть матери. Поликаста была красиво сложена и белокожа, у неё были светлые вьющиеся волосы, уложенные в виде причёски с ниспадающими на спину длинными локонами. Красиво очерченные уста алели, будто маков цвет, прямой нос не имел ни малейшего изъяна. Огромные глаза были точь-в-точь как у матери: красивые по форме, с необычайно белыми белками и длинными изогнутыми ресницами. Но одно отличие всё же было. У Мегисто глаза были серые, а у Поликасты - светло-голубые.

Сидя за гостеприимно предложенным ужином, Фемистокл расспрашивал Мегисто обо всем, что случилось в Спарте за прошедший год. При этом он осыпал восторженными комплиментами Поликасту, которая не участвовала в беседе, скромно сидя поодаль.

- Отбою от женихов нету, - заметила Мегисто. - Даже царь Павсаний положил глаз на мою ненаглядную дочуру. Где бы Поликаста ни попалась ему на глаза, он непременно приветствует её, хотя они едва знакомы. Павсаний был у нас дома всего один раз. Эвенет не жалует его.

- Отчего же? - удивился Фемистокл. - После победы над персами слава Павсания гремит по всей Элладе!

- Он открыто высказывает недовольство спартанскими законами, - понизив голос, промолвила Мегисто. - К тому же Павсаний ветреник. Он соблазнил уже немало девушек, а в двадцать лет изнасиловал свою сводную сестру. Отцу и родственникам Павсания удалось замять это дело. Иначе не видать бы ему царской диадемы.

- Я слышал, Павсаний привёз из Коринфа красивую гетеру, которая живёт в его доме, - как бы между прочим спросил Фемистокл. - Так ли это?

- Да, это так. - Мегисто подлила вина в чашу Фемистокла. - Гетеру зовут Гермонасса. Очень красивая женщина! И люто ненавидит персов! Павсаний познакомил Гермонассу со всеми своими друзьями. Его так распирает от самодовольства, что он делит ложе с…

Мегисто запнулась и глянула на дочь:

- Милая, не пора ли тебе идти спать?

Поликаста недовольно повела округлым плечом: мол, я уже немаленькая!

Неожиданно пришёл Эвенет. Его строгий голос заставил девушку удалиться в спальню. Ушла на женскую половину дома и Мегисто.

Друзья крепко обнялись.

- Ну вот! - шутливо воскликнул Эвенет, взглянув на Сикинна. - Персы добрались и до Спарты! А эфоры даже не знают об этом.

Фемистокл и Эвенет дружно расхохотались.

Сикинн после сытной трапезы клевал носом, не обращая внимания ни на что.

Фемистокл отправил его спать.

За окнами была непроглядная ночь. Где-то вдалеке слышался лай потревоженных собак.

Фемистокл и Эвенет, налив в чаши вина, завели доверительный разговор. Обоих беспокоило отчуждение и недоверие, которые всё больше давали о себе знать во взаимоотношениях правителей Афин и Спарты.

- Эфоры и старейшины были очень рассержены тем, что Ксантипп не подчинился Леотихиду и осадил Сеет, - начал Эвенет. - Но ещё больше шума наделало известие о строительстве стены вокруг Афин. Среди спартанской знати немало людей, симпатизирующих афинянам за их самоотверженность в войне с персами. Однако среди знатных спартанцев есть и такие, кто предпочитает не видеть заслуг афинян в противостоянии варварам. Эти люди не желают, чтобы афиняне строили свою политику без оглядки на Спарту. И самое главное, они против распространения влияния Афин на и побережье Фракии.

Эвенет был искренним другом Афин, поэтому он откровенно делился своими мыслями.

Фемистокл сказал, что он оказался в Спарте по пути на Керкиру. Мол, в Афинах обеспокоены намерением коринфян и лакедемонян сурово наказать керкирян за то, что те оставались в стороне, когда полчища Ксеркса прорвались через Фермопилы. Ведь была достигнута договорённость о вступлении Керкиры в войну с варварами.

К удивлению Фемистокла, Эвенет разделял мнение воинствующих лакедемонян, желавших расправы над Керкирой.

- В то время, когда эллинский флот изнемогал, сражаясь с многочисленными кораблями персов у Артемисия и Саламина, флот керкирян стоял у мыса Тепар в бездействии, - сердито проворчал Эвенет. - Глупцу понятно, что керкиряне просто выжидали, чья возьмёт! В то, что их задержали встречные ветры, я не верю.

- И какую же кару, по-твоему, должны понести керкиряне? - поинтересовался Фемистокл.

- Они должны выдать Спарте и Коринфу свои боевые корабли или хотя бы их часть, - ответил Эвенет. - Кроме того, керкиряне должны заплатить денежную пеню как не сдержавшие своего обещания. Кто из эллинов не заплатил кровью за победу над варварами, должен платить серебром! Только так.

- Хорошо сказано, клянусь Зевсом! - Фемистокл поднял чашу. - За наши будущие победы над персами!…

На другой день чуть свет Фемистокл отправился в гости к Еврибиаду, благо тот жил на соседней улице.

У Еврибиада в доме было радостное событие. Несколько дней тому назад его младшая сестра, недавно овдовевшая, снова вышла замуж.

Дейно, сестра Еврибиада, запомнилась Фемистоклу ещё по первому приезду в Спарту. Это была необычайно красивая молодая женщина, рядом с ней меркла красота и Мегисто, и Поликасты. Фемистокл знал, что, по обычаю спартанцев, всех хилых младенцев мужского пола отнимали у родителей и отдавали на воспитание периэкам. Точно так же поступали с некрасивыми новорождёнными девочками. Потому-то в Спарте юноши и мужчины были все как на подбор сильные и высокие, а девушки и женщины поражали красотой.

Еврибиад привёл Фемистокла в дом к сестре, где продолжалось праздничное застолье.

Первый муж Дейно пал в битве при Платеях. Новый её супруг Фемистоклу не понравился. Это был крепкий сорокалетний мужчина, который из-за шрамов на лице и длинной бороды выглядел гораздо старше своих лет. Но дело было не только в его внешности. Новый родственник Еврибиада не блистал умом и совершенно не умел поддерживать обычный разговор. Его интересовали только войны и сражения. Он был готов до бесконечности обсуждать все перипетии битвы при Платеях, насмехаться над неумением персов держать плотный строй и восторгаться полководческим талантом Павсания.

Если Фемистокл пытался перевести разговор на погоду, обещавшую в этом году неплохой урожай маслин и ячменя, или на недавние состязания кифаредов в Дельфах, то Стесимброт, так звали нового мужа Дейно, бесцеремонно прерывал гостя одной и той же фразой: «Неужели мы будем тратить время на обсуждение такой ерунды!»

Еврибиад взглядом давал понять Фемистоклу, что лучше не спорить. Мол, лучше терпеть таким, каков есть!

Когда кто-то из гостей с восхищением отозвался о меткости персидских лучников и метателей дротиков, Стесимброт возмутился.

- Персы пускают стрелы слишком часто, и от этого создаётся впечатление, будто лучники у них очень меткие, - начал он. - То же самое можно сказать и про персидских метателей дротиков. Конечно, когда фалангу засыпает шквал из тысяч летящих стрел и дротиков, то передние шеренги неизбежно несут ощутимые потери. На этом и строится тактика варваров: брать скопом! Но в индивидуальном воинском мастерстве персы гораздо слабее эллинов. Одни только спартанцы при Платеях перебили десять тысяч варваров. Я сам сразил троих персов в ближнем бою, а когда они обратились в бегство, то я подобрал валявшийся под ногами дротик и сумел поразить им конного персидского знаменосца примерно с двухсот шагов. Взятое мною вражеское знамя теперь стоит в храме Эниалия.

Один из гостей, явно не спартанец, выразил сомнение в том, что Стесимброт мог достать дротиком вражеского знаменосца, скачущего на коне, с такого большого расстояния.

Еврибиад шёпотом сообщил Фемистоклу, что недоверчивый гость - его ксен из Элиды.

Стесимброт распалился гневом.

- По-твоему, я лжец? - зарычал он, поднимаясь над столом. - Уличать меня во лжи - всё равно что называть меня трусом! Берегись, чужеземец!

Стесимброт грозно потряс могучим кулаком.

Еврибиад поспешил вмешаться.

- Э-э, друзья! Угомонитесь! - воскликнул он. - Стесимброт, сядь! Я приказываю тебе. Не забывай, ты - сотник, а я - полемарх[155].

Стесимброт подчинился с явной неохотой.

Еврибиад предложил заключить пари при многих свидетелях.

- Если Стесимброт с двухсот шагов попадёт дротиком в цель, тогда тебе, Эпигей, придётся подарить ему коня, - сказал он. - Если Стесимброт промахнётся, то он подарит тебе скакуна. Идёт?

- Согласен, - после краткого раздумья ответил Эпигей.

Еврибиад взглянул на Стесимброта, тот молча кивнул.

- Вот и отлично! - улыбнулся Еврибиад.

Испытывать меткость Стесимброта было решено за городом на просторном лугу. Мишенью должна была служить корзина с шерстью, насаженная на прочный кол.

Когда гости шумной гурьбой вышли из дома на узкую улицу, а Еврибиад и Стесимброт удалились в соседнюю комнату, чтобы выбрать дротик, к Фемистоклу приблизилась Дейно.

На ней было длинное сиреневое платье из тонкой шерсти с узором в виде волнистых линий у ворота и по нижнему краю; узоры были многоцветные. Стола была прихвачена на плечах Дейно красивыми серебряными застёжками. Платье имело длинные разрезы на бёдрах и короткие рукава. Лёгкое одеяние, стянутое в талии поясом, лишь подчёркивало все линии фигуры женщины, - а сложена она была безупречно.

- Фемистокл, останься с нами, - попросила Дейно. - Расскажи что-нибудь занимательное. Ты же всюду бывал и многое видел. Не уходи.

О том же стали просить Фемистокла и подруги Дейно, столпившиеся в дверях, - знатные спартанки, мужья и братья которых были не последними людьми в Лакедемоне.

Фемистокл понимал, что если разговорить этих женщин, то наверняка можно узнать немало полезного. Но ему очень хотелось увидеть посрамление Стесимброта. Попасть точно в цель с такой большой дистанции неимоверно трудно! Фемистокл знал это по своему опыту, так как в молодости проходил службу в афинском войске.

- Милая Дейно, я непременно расскажу тебе немало занимательного, - промолвил Фемистокл. - Ты и твои подруги посмеётесь вволю! Но сначала я хочу посмотреть, чем разрешится этот спор.

- Я знаю, чем всё закончится, - уверенно проговорила Дейно. - Стесимброт обязательно попадёт в цель! Эпигею придётся раскошелиться на коня.

По смеющимся лицам спартанок было видно, что они полностью разделяют уверенность подруги.

Фемистоклу же не хотелось верить в это. И он последовал за спартанцами, когда те позвали его.

Еврибиад знал один неплохой луг за рекой Эврот сравнительно недалеко от дома Стесимброта, поэтому повёл всех туда.

Место действительно оказалось замечательное. Узкая зелёная долина располагалась во впадине между холмами, поросшими буковым лесом. Там было безветренно, лучи солнца, цепляясь за верхушки деревьев, не слепили глаза.

Еврибиад сам установил кол с корзиной на небольшом пригорке и принялся отсчитывать двести шагов. Эпигей придирчиво наблюдал за ним.

Видимо, элейца терзали какие-то сомнения. Он заговорил о том, что персидский знаменосец находился в движении, а здесь мишень неподвижна.

- Перс скакал не по кругу, он удалялся от меня, - раздражённо промолвил Стесимброт, - а удаляющаяся цель, если смотреть на неё со спины, схожа с целью неподвижной. К тому же знаменосец скакал не быстро, ведь он находился в гуще бегущих варваров.

- И всё же он удалялся, а не стоял на месте, - упрямо проговорил Эпигей.

- Ну, хорошо! - проворчал Стесимброт. - Давай увеличим расстояние до мишени ещё на полсотни шагов. Это тебя устроит?

- Устроит, - после мучительного колебания выдавил Эпигей.

Еврибиад отсчитал ещё пятьдесят шагов.

Теперь мишень казалась такой далёкой, что не только попасть, но и хотя бы добросить до неё копье было делом чрезвычайно трудным. На Олимпийских играх, правда, атлеты кидали копья и на триста шагов, а то и дальше. Но в олимпийских состязаниях выступали люди гораздо моложе Стесимброта, обладающие огромным опытом в этом деле.

Фемистокл ободряюще подмигнул Эпигею, тем самым уверяя, что спор наверняка завершится в его пользу.

По команде Еврибиада Стесимброт встал на исходную позицию возле брошенного на траву плаща и взял дротик наизготовку. Его губы сурово сжались, глаза чуть прищурились. Отведя руку с дротиком далеко назад и перенеся тяжесть тела на правую ногу, Стесимброт на короткое мгновение застыл, изогнувшись. Потом сильным и резким движением метнул дротик. Описав в воздухе дугу, короткое копье вонзилось точно в корзину.

Фемистокл изумлённо присвистнул.

Стесимброт торжествующе расхохотался, глядя на понурого Эпигея.

Пока мальчик-слуга бегал к мишени за дротиком, друзья Стесимброта, подтрунивая над Эпигеем, предлагали ему показать свою меткость.

- Если твой бросок будет столь же удачным, как и мой, друг-элеец, то я не возьму с тебя плату за коня, - сказал Стесимброт, уперев в бока загорелые мускулистые руки.

Он был в коротком хитоне, как и все находившиеся на лугу спартанцы. В длинных гиматиях были только Фемистокл и Эпигей.

Эпигей хмуро отказался.

- Не печалься, друг мой! - Еврибиад положил руку ему на плечо. - Я метну копье за тебя. Не беспокойся, свои деньги ты не потеряешь.

Фемистокл, восхищённый благородством Еврибиада, тронул его за локоть:

- Не боишься промахнуться?

Еврибиад удивлённо вскинул брови:

- Я?

Глядя на то, с какой уверенностью и спокойствием Еврибиад взял в руку копье и шагнул к красному плащу на траве, Фемистокл утратил всякие сомнения, что бросок не получится. Еврибиад не просто послал дротик точно в цель, но проделал это легко и красиво, без малейшего напряжения.

Потом, уже смеха ради, стали кидать дротики в цель друзья Стесимброта, желая произвести впечатление на Фемистокла и Эпигея. Кто-то кидал дротик с разворота, кто-то левой рукой, кто-то став на одно колено…

И никто ни разу не промахнулся. Племянник Стесимброта, двадцатилетний юноша, метнул правой и левой рукой с расстояния в шестьдесят шагов. И оба копья пронзили мишень.

Такого мастерства во владении дротиком Фемистокл никогда не видел. По лицу Эпигея было видно, что и он тоже.

Возвращаясь к своему дому, Стесимброт покровительственно похлопал Эпигея по плечу.

- Теперь ты понимаешь, друг-элеец, почему лакедемоняне почти двести лет властвуют над Пелопоннесом! - горделиво проговорил он.

«Ну, не над всем Пелопоннесом! - подумал Фемистокл. - Аргос так и не покорился спартанцам. Стало быть, аргосцы тоже чего-то стоят на поле битвы!»

Мужское пиршество в доме Стесимброта закончилось, когда стало темнеть за окнами. Хозяину дома и гостям, кроме Фемистокла и Эпигея, нужно было спешить на коллективную трапезу в дом сисситий, как повелевал закон. Эпигей, подумав, отправился к Еврибиаду, у которого он остановился, приехав по своим делам в Спарту.

Фемистокл, который никуда не торопился, остался за праздничным столом в обществе прекрасных лакедемонянок. Желая сделать приятное красивой хозяйке дома и её очаровательным подругам, он принялся сыпать остротами, рассказывать различные забавные истории из жизни афинских аристократов, делиться впечатлениями об увиденном в Ионии и на островах Эгеиды.

Лаконянок интересовало буквально все! Им хотелось знать, как одеваются знатные женщины в Ионии и Карии, какие там носят причёски и какие предпочитают украшения, как обставлены тамошние гинекеи, как относятся местные мужчины к своим жёнам и дочерям. Немало вопросов было задано Фемистоклу и об азиатах. Красивы ли азиатские женщины, сколь велики гаремы у знатных персов, правда ли, что мужчины там имеют серьги в ушах, а женщины носят облегающие штаны и ездят верхом на лошадях, как мифические амазонки…

Фемистокл знал многое, поскольку со времён Марафонской битвы в Афинах осело больше тысячи попавших в плен азиатов, и не только персов, но также представителей других восточных племён. С той поры в доме Фемистокла и жил Сикинн, который не раз рассказывал про обычаи своего народа.

Выяснилось, что у персиянок жизнь почти лишена запретов, как и у спартанок, которым законом дано право не заниматься домашним хозяйством и не быть в полной зависимости от мужа. Спартанки, как и знатные персиянки, могли владеть землёй, недвижимым имуществом и рабами. Замужним спартанкам было даже разрешено законом иметь любовника, при условии, что он либо умён, либо красив, либо проявил себя в состязаниях или на войне самым выдающимся образом.

Вот почему Фемистокл не очень удивился, когда Дейно без всякого смущения предложила ему остаться у неё на ночь. Он вышел во внутренний дворик, чтобы освежиться прохладой весеннего вечера. За ним следом вышла и Дейно.

- А как же Стесимброт? - спросил Фемистокл.

- После ужина он заступает в караул возле казнохранилища и арсенала. Домой не вернётся до завтрашнего утра. В женском мегароне имеется потайной выход, так что ты всегда сможешь незаметно уйти. И незаметно прийти, если пожелаешь, - с лукавой улыбкой добавила Дейно.

Эта улыбка и нежный тон голоса мигом возбудили Фемистокла.

Он привлёк красавицу-спартанку к себе, впившись пальцами в её мягкие округлые ягодицы сквозь тонкую ткань виссона. Дейно прижалась к Фемистоклу, подставив ему уста для поцелуя.

Вернувшись в трапезную, Дейно сразу же перевернула свою чашу вверх дном. Это означало, что гостям пора расходиться. Её подруги восприняли этот жест с должным пониманием, ни одна не выразила недовольства. Фемистокл слышал, как идущие к выходу спартанки подтрунивают над провожающей их Дейно, желая ей провести приятную ночь со знаменитым афинянином. В голосах женщин он не уловил ни малейшей нотки досады или раздражения.

Оказавшись в постели с изумительно прекрасной женщиной, тело которой поражало белизной кожи и совершенством всех линий фигуры, Фемистокл поначалу растерялся. В его объятиях бывали, конечно, красавицы, та же Гермонасса, но их прелести не могли сравниться с красотой Дейно. Фемистоклу казалось, что он обладает богиней, спустившейся к нему с Олимпа, либо какой-то из харит.

Дейно не скрывала того, что очень хочет забеременеть от Фемистокла.

- Сын, рождённый от тебя, обязательно станет выдающимся человеком, - говорила она, лаская Фемистокла. - А если родится дочь… Что ж, в Спарте немало умных и красивых женщин. Пусть будет ещё одна!

Фемистокл не заметил, как заснул, утомлённый ласками.

Утром, провожая любовника через потайную дверь, Дейно взяла с него слово, что он придёт по первому зову.

- Стесимброта часто не бывает дома и днём. Днём встречаться даже удобнее. Ты остановился у Эвенета? Моя служанка тебя разыщет. Как долго ты пробудешь в Спарте?

- Пока ты не прогонишь меня, - улыбнулся Фемистокл.

Дейно засмеялась, обнажив белые ровные зубы, которые казались ещё белее на фоне алых губ.

- Не дождёшься! - Дейно шутливо дёрнула Фемистокла за нос.

Они поцеловались и расстались, нехотя расцепив пальцы рук.

Фемистокл поспешил к дому Эвенета. Тот спросил, где друг провёл ночь.

Фемистокл признался, что ночевал в спальне Дейно.

- Я, кажется, влюбился по уши! - добавил он с блаженной улыбкой. - Какая женщина! Почему я не спартанец? Ты не осуждаешь меня, Эвенет?

- Нисколько, но будь осторожен, друг мой. Стесимброт очень ревнив и вспыльчив!

- Дейно не пострадает от ревности Стесимброта, если он каким-то образом всё узнает? - забеспокоился Фемистокл.

- Она не пострадает в любом случае, будучи сестрой Еврибиада, - промолвил Эвенет. - А вот ты можешь пострадать, если подвернёшься под горячую руку Стесимброта.

- А что, если я увезу Дейно в Афины? - вдруг проговорил Фемистокл с самым серьёзным видом.

- Ты с ума сошёл! - засмеялся Эвенет. - Дейно выросла в Спарте, здесь её родственники и подруги. В Афинах она будет всем чужая. И потом, Дейно сама не поедет с тобой.

- Но она не любит Стесимброта! - пылко промолвил Фемистокл.

- Думаешь, Дейно любит тебя? Не обольщайся, друг мой. - Эвенет глубоко вздохнул. - Ты интересен ей, потому что знаменит. Она, конечно же, постарается родить от тебя ребёнка. И думаю, что не она одна! - с усмешкой добавил он.

Фемистокл хотел было заспорить, но Эвенет прервал его:

- Собирайся, дружище! Тебя хочет видеть Павсаний.

Фемистокл тут же вспомнил о Гермонассе, о своих душевных муках, связанных с её отъездом в Спарту. Странно, но после ночи, проведённой с Дейно, былая печаль улетучилась из его сердца. Он уже не стремился к красавице-гетере.

Однако с Павсанием Фемистоклу нужно было встретиться непременно.

Спартанец должен был возглавить общегреческое войско в летнем походе на Кипр.

Дом Павсания находился на другом конце города. Путь туда пролегал через торговую площадь. По дороге Фемистокл с изумлением увидел на агоре среди людской толчеи троих совершенно голых спартанцев: они ходили по кругу друг за другом и пели какую-то монотонную песенку. Рядом стоял раб и играл на флейте. То, что обнажённые мужчины являются гражданами Спарты, можно было понять по их атлетическому телосложению, сбритым усам и длинным волосам и бороде. Длинные бороды и волосы нигде в Греции, кроме Лаконики, мужчины не носили, а тем более не брили усы.

- Как это понимать? - спросил Фемистокл.

- Так у нас наказывают холостяков, - пояснил Эвенет. - Всем мужчинам законом предписано жениться после тридцати лет. Кто этого не сделает, тот раз в году обязан прилюдно раздеться донага и три часа петь глупую песенку. Слышишь, как они невнятно поют? Это потому, что в песне очень много непристойных слов. После всей постыдной процедуры эфоры ещё и оштрафуют этих несчастных за то, что они непристойно выражались в людном месте.

- Чем больше я узнаю обычаи лакедемонян, тем больше им поражаюсь! - откровенно признался Фемистокл.

Возле дома Павсания толпились послы из различных эллинских государств. В толпе выделялись своими яркими плащами карийцы, которые на фоне неброских эллинских одежд смахивали на персов. В общем гуле голосов звучали акценты критских дорийцев, фтиотийских ахейцев, эолийцев, островных ионийцев.

- Все эти послы уже побывали у эфоров. Но не добившись от них желанной поддержки, они с раннего утра осаждают дом Павсания, который не только в Спарте, но и по всему свету слывёт защитником эллинов от варваров, - объяснил Эвенет Фемистоклу, отвечая на его немой вопрос. - Павсаний находится в открытом противостоянии с эфорами. Он жаждет отвоевать у персов не только Кипр и Родос, но и всё Ионийское побережье, а также проливы в Пропонтиде. Эфорам это, конечно, не нравится, ибо они не собираются воевать с персами вдали от Эллады. Поход на Кипр - это лишь уступка эфоров Павсанию из сочувствия кипрским дорийцам, желающим избавиться от персидского владычества. Но киприоты напрасно рассчитывают на то, что Спарта оставит на их острове свои гарнизоны. Этого не будет.

- Можно принять кипрские города в состав Коринфской лиги. Тогда объединённые эллинские силы смогут защитить кипрских дорийцев от посягательств варваров на их свободу, - промолвил Фемистокл.

- Эфоры не желают принимать в Коринфский союз никого из островных эллинов за исключением эвбеян, эгинцев, левкадян, закинфян и мелосцев, поскольку все они живут вблизи от берегов Эллады, - заметил Эвенет. - Чтобы защитить дальние острова от персов, нужен сильный флот. На содержание его требуется очень много денег. Спартанская казна такой нагрузки не выдержит.

«Что ж, тем лучше для афинян! - усмехнулся про себя Фемистокл. - Не добившись помощи у Спарты, островитяне и азиатские эллины будут уповать на поддержку Афин. И эту поддержку они получат!»

Фемистоклу показалось, что Павсаний после их последней встречи в прошлом году стал ещё более развязен и самонадеян. Даже в его приветствии прозвучало подспудное желание поставить себя выше Фемистокла в глазах людей, присутствующих при этом.

- А вот и корабельщик Фемистокл! - воскликнул Павсаний, сделав жест, будто гребёт вёслами. - Давненько мы не виделись с тобой, начальник смолёных корыт! Что привело тебя в Спарту?

- Желание узреть здравствующего Павсания, - ответил Фемистокл, делая вид, что не замечает явной язвительности.

Ответ понравился спартанцу, которого в последнее время окружали льстецы, просители и завзятые пройдохи. Если до Платейской победы у Павсания даже в Лакедемоне друзей почти не было, то ныне в друзья к нему набивались эллины со всей Эллады! Все эти люди были мелкими пташками по сравнению с Фемистокл ом. Вот почему Павсаний уговорил афинянина погостить у него хотя бы день, дабы и вся Спарта, и чужеземные послы прониклись к нему, Павсанию, ещё большим уважением.

Спартанец отвёл гостю лучшую комнату в своём большом доме.

Этот дом был построен Клеомбротом, отцом Павсания, наперекор запрету эфоров: по закону, спартанским гражданам не разрешалось иметь большие дома. Клеомброт не желал отставать от Менара, отца Леотихида, который, злясь на эфоров, лишивших его царской диадемы, первым в Спарте выстроил огромный дом. Впоследствии Менар долгое время выплачивал большой штраф за свою дерзость. Не избежал крупного штрафа и Клеомброт.

Павсаний с нескрываемым самодовольством поведал Фемистоклу, что на женской половине его дома живёт Гермонасса со своими служанками. Причём он дал понять, что красавица-гетера не просто гостья, но прежде всего наложница. В самодовольстве Павсания, в его ухмылках, пронизанных нескрываемым сластолюбием, сквозила напыщенная гордость выскочки, который вдруг из безвестности вознёсся над всеми.

Фемистоклу было смешно и горько смотреть на спартанца.

Внешне Павсаний походил на мужественного басилея архаических времён: мускулистое сложение, гордая посадка головы, прямая осанка, манера глядеть собеседнику прямо в глаза. Но все шутки Павсания были откровенно грубые и непристойные. Было видно, что он необразован и не имеет ни малейшего представления даже об азах глубокой и разнообразной эллинской философии. Мировосприятие Павсания ограничивалось воинствующей доктриной о превосходстве эллинов над варварами и лакедемонян над прочими эллинами. Эту доктрину старательно вбивал в голову своих сограждан спартанский законодатель Ликург. На этой моральной основе и были созданы Ликурговы законы, действующие в Спарте.

Законодатель Хилон, признанный одним из семи эллинских мудрецов, спустя полвека после смерти Ликурга попытался несколько облагородить его слишком суровые законы. К ретрам[156] Ликурга были прибавлены несколько Хилоновых ретр, благодаря которым в Спарте было уничтожено всевластие царей и повышена роль эфората.

На пиршестве, данном Павсанием в честь Фемистокла, кто-то завёл речь: мол, спартанцам давно пора упразднить Хилоновы ретры и восстановить былое величие царской власти.

Фемистокл заметил, что Павсанию по душе такие разговоры. Голоса льстецов услаждали его слух лучше всякой музыки, поэтому из пиршественного зала удалились и флейтистки, и кифаристки.

Подвыпивший Павсаний посетовал: если бы не глупейшие спартанские законы, он мог бы стать самым прославленным царём Лакедемона. При этом он вспомнил своего дядю, царя Клеомена, нашедшего смерть в непримиримом противостоянии с эфорами.

- Царь Клеомен не знал поражений на поле битвы. Его боялись не только аргосцы, но и далёкие от Лакедемона эллинские племена. А он был уничтожен эфорами в результате заговора, - возмущённо говорил Павсаний. - Клеомен пал от рук своих же сограждан, для которых соблюдение законов Ликурга было важнее всех побед! Важнее расширения могущества Лакедемона, к чему так стремился Клеомен! Разве это справедливо?

«Это несправедливо, - мысленно согласился с Павсанием Фемистокл, - но это выгодно Афинам! Покуда спартанцы грызутся между собой, Афины им не одолеть. Тем более им не одолеть персидского царя!»

Фемистокл тихо заговорил с Эвенетом, который помалкивал за столом. Он почти ничего не ел и совсем не пил вина.

- Скажи, Эвенет, хороший ли воин Павсаний?

- Отличный! - бросил Эвенет.

- А попадёт ли он дротиком в мишень размером с овцу с двухсот шагов?

- С первого же броска, - без колебаний ответил Эвенет.

- А ты попадёшь?

- Ия попаду. Я же полемарх!

- Ну и что?

- В Спарте военачальниками становятся только лучшие из воинов, - пояснил Эвенет, - знатность тут ни при чём. Отменное владение оружием - вот главный критерий!

- А-а, - понимающе покивал Фемистокл.

Он всё больше проникался к спартанцам невольным уважением…

Ближе к вечеру гости стали расходиться: они все спешили в дома сисситий. По этой же причине на застолье у Павсания многие очень мало ели и не пили вино, так как на коллективную трапезу было запрещено приходить пьяным и сытым. За это налагался штраф.

Дольше всех с Павсанием сидела кучка его самых преданных льстецов, но и они хором упрашивали своего кумира не злить понапрасну эфоров и пойти на ужин в дом сисситий.

- Не хочу я жрать похлёбку из бычьей крови![157] - возмущался Павсаний. - Меня от неё мутит! А вы отправляйтесь! Ступайте отсюда, если милость эфоров вам важнее моего расположения.

Наконец в дом пришёл посланец от эфоров с повелением немедленно поспешить на коллективную трапезу и не подавать дурной пример согражданам.

Павсаний вскочил из-за стола и грубо вытолкал гонца за дверь.

- Передай эфорам, что мне плевать на их приказы! - рявкнул он вслед удаляющемуся гонцу.

Прошло совсем немного времени, и этот же посланец появился вновь. И с тем же повелением.

Павсаний осыпал гонца оскорблениями. Тот удалился.

Следом удалились и приятели Павсания, досадуя на его упрямство. От Фемистокла не укрылось, что знатные лаконские юноши предпочитают не испытывать терпение эфоров, видимо зная, сколь суровой карой это может обернуться для них.

В трапезной остались лишь Павсаний, Фемистокл и два молодых раба, которые складывали объедки на широкие подносы.

Павсаний пересел поближе к Фемистоклу, приказав одному из рабов позвать в трапезную Гермонассу.

- Пусть она придёт сюда не переодеваясь! - бросил Павсаний рабу, с трепетом взиравшему на него. - Если же в данный момент не одета, пусть идёт голой. Ступай!

Фемистокл был потрясён до глубины души. Неужели гордая Гермонасса позволяет столь бесцеремонно помыкать собой!

«Тут что-то не так! - мелькнуло у него в голове. - Может, это какая-то другая гетера с похожим именем?»

Но всякие сомнения Фемистокла мигом исчезли, когда он увидел вошедшую в пиршественный зал женщину в голубом пеплосе, с еле прибранными волосами. Это была Гермонасса!

Сердце Фемистокла сильнее забилось в груди, когда он встретился с гетерой взглядом и услышал негромкое приветствие из её уст.

Фемистокл даже не успел ответить. Ему помешал Павсаний:

- Спартанец приказал Гермонассе приблизиться к нему и встать на колени.

На щеках гетеры вспыхнул румянец стыда, тем не менее она молча повиновалась.

К изумлению и внутреннему негодованию Фемистокла, Павсаний, развалившись на стуле, задрал на себе хитон и обнажил свой детородный орган.

- Займись-ка делом, милая, - с похотливой усмешкой промолвил он. И, обращаясь к Фемистоклу, добавил: - Когда мы взяли персидский стан при Платеях, какие там оказались персияночки, как они умеют услаждать мужчин! Не передать словами! Но мне запомнилась одна египтянка, не помню её варварского имени. - Павсаний слегка поморщился. - Я подарил её начальнику своих телохранителей, о чём теперь жалею. Строптивым лаконянкам далеко до этой египтянки. У наших женщин божественно прекрасные уста, но кое-каким умением их боги не наградили.

Павсаний громко и развязно расхохотался.

У Фемистокла пересохло во рту от увиденного. Он вполуха внимал Павсанию, который продолжал описывать свои сексуальные «подвиги».

- Когда мои воины вошли в Фивы, то ко мне привели жену и дочерей изменника Тимегенида, который уговорил фиванцев заключить союз с Ксерксом. - Павсаний одной рукой поглаживал Гермонассу по волосам. - Старшей из дочерей было шестнадцать лет, младшей - четырнадцать. Очень миловидные девочки! По просьбе матери я не стал лишать их девственности, заставил ублажить моё «сокровище». Они делали это по очереди. Но перед этим я неплохо развлёкся с их грудастой мамашей…

Павсаний вдруг издал несколько блаженных стонов…

- А теперь, милая, сделай приятное моему другу, - отдышавшись, властно произнёс он и указал на Фемистокла. - Тем более что ты в прошлом не раз отдавалась ему. Вспомни былые деньки!

Фемистокл бурно запротестовал.

Павсаний принялся уговаривать его, уверяя, что между едой и сном очень полезно насладиться красивой женщиной.

Тут, нарушив их спор, вновь появился посланец эфоров.

- О боги Олимпа! - простонал Павсаний, схватившись руками за голову. - Когда же закончится в Спарте владычество обнаглевших от власти эфоров! Меня - царя! - принуждают, как мальчишку, присутствовать на ужине в доме сисситий!

- Царь, если ты не подчинишься, то эфоры по закону лишат тебя командования войском, - громко и бесстрастно объявил гонец.

- Иду, иду! - с видом уязвлённого самолюбия воскликнул Павсаний. - Эй, слуги, где мой плащ?

Оставшись одни, Фемистокл и Гермонасса какое- то время сидели молча. Она положила голову ему на плечо. Он держал её руку в своих ладонях, нежно перебирая суставы точёных пальчиков с гладкими перламутровыми ноготками.

Наконец Гермонасса с ненавистью произнесла:

- Если бы ты знал, Фемистокл, как мне опостылел этот дом и этот город! А Павсания я просто готова убить.

- Что же заставило тебя стать его наложницей? - спросил Фемистокл, давно мысленно искавший ответа на этот вопрос.

Прежде чем заговорить, Гермонасса глубоко вздохнула.

Затем она стала рассказывать, что, когда Фивы были поставлены на колени, кое-кому из местных аристократов, уличённых в тесной дружбе с персами, удалось бежать от мести спартанцев и коринфян. Одним из них был Аттагин. Спартанцы усердно его искали. Аттагин перебрался на остров Эвбею и был случайно узнан в городе Халкида. Халкидяне схватили его и передали эгинцам. Эгинцы решили выдать Аттагина коринфянам, поскольку те обещали за него большую награду. Спартанцы же за пленение или убийство Аттагина ничего не обещали.

- Коринфяне послали на Эгину триеру, - говорила Гермонасса. - На беду, командиром этого корабля оказался мой брат. В пути Аттагин умело изобразил приступы удушья, поэтому его вывели из трюма на палубу отдышаться. Руки у Аттагина не были связаны. Стражники не уследили за пленником. Они не ожидали, что Аттагин отважится прыгнуть за борт, когда до суши оставалось не меньше семи стадий. К тому же была ночь… В Коринфе моего брата обвинили в том, что он был в сговоре с Аттагином и тот бежал не без его помощи. Главным обвинителем выступал Адимант. Он же настаивал на казни Каллина. Мерзавец таким образом мстил мне за прошлое, за мою неприязнь к нему! Я обратилась за помощью к Павсанию, только он мог спасти Каллина от петли. Павсаний выставил условие: я должна стать его наложницей. Я согласилась. Надо же было выручать брата!

Гермонасса немного помолчала.

- Теперь я вынуждена терпеть унижения от Павсания, поскольку поклялась богами выполнять все его прихоти. А какие это прихоти, ты, Фемистокл, только что видел сам…

Глава одиннадцатая. ПОХОД НА КИПР

- Что-то ты не очень торопился навестить нас, Фемистокл, - такими словами встретил гостя эфор-эпоним[158] Мекистей. - Ты в Спарте уже шесть дней и где только не был - у Еврибиада, Павсания, Леотихида, - но только не у нас. А ведь именно к нам ты должен был прийти в первую очередь, появившись в Лакедемоне.

Посланец эфоров разыскал Фемистокла на пиршестве в доме царя Леотихида. Фемистокл пришёл в эфорейон прямо оттуда, даже не сняв с головы венок главы застолья. Его, согласно обычаю эллинов, выбирали пирующие тайным или открытым голосованием на заключительной стадии пира, когда гостям предлагалось вино, фрукты и лёгкие закуски.

- Если бы я был направлен афинянами только в Спарту, то правота твоих слов была бы несомненна, уважаемый, - сказал Фемистокл. - Но я держу путь на Керкиру, а в Спарте задержался из-за штормов, что бушуют на море в эту пору года. Не сегодня завтра продолжу своё плавание. Чувствую, подзадержался я в Лакедемоне…

Эфоры, все пятеро, слегка заволновались. Они расположились в креслах с подлокотниками из слоновой кости, стоявших полукругом. Фемистокл сидел перед ними на стуле.

Он находился в главном зале эфорейона с очагом посередине и с круглым отверстием в потолке для выхода дыма. Стены просторной полупустой комнаты были расписаны сценами из жизни Геракла. На стенных росписях Геракл очень походил на спартанца: у него была мощная мускулатура, длинные волосы и борода, но не было усов. Это сразу бросилось в глаза Фемистоклу. Афинские живописцы обычно изображали Геракла в ином обличье, с бородой и причёской, как у ионийца.

- Так ты направляешься на Керкиру? - с вкрадчивой полуулыбкой спросил эфор Этион, рослый и кудрявый, с красивыми, как у женщины, глазами. - Зачем?

- Керкиряне ищут союза с Афинами, - с безмятежным видом ответил Фемистокл. - Мне велено оговорить с их властями все условия союзного договора.

- Они лжецы и предатели! - резко бросил длиннобородый эфор, сидевший справа от Этиона. - Неужели афиняне забыли, как двусмысленно вели себя керкиряне, когда персы вторглись в Элладу. Неужели у афинян такая короткая память!

«Зато у вас, лакедемонян, память очень длинная!» - сердито подумал Фемистокл.

- Опрометчиво поступают власти Афин, очень опрометчиво! - проворчал эфор-эпоним, сверля Фемистокла мрачным взглядом. - Неужели они не ведают, что керкиряне враждебны Коринфу и Спарте.

Союз с Керкирой поставит Афины в… э-э… невыгодное положение.

- А я думаю, что союз с Керкирой очень выгоден Афинам, - усмехнулся Фемистокл. - Судите сами, уважаемые. Керкиряне имеют шестьдесят боевых кораблей. Прибавьте к ним сто восемьдесят афинских триер. Да с таким флотом можно одолеть на море любого врага!

- С кем же собираются воевать афиняне, если, конечно, это не секрет? - поинтересовался Этион, прикрыв длинными ресницами тёмно-синие глаза.

Эфоры напряжённо ждали ответа.

- Пока афиняне воюют лишь с персами, - спокойно сказал Фемистокл.

- А стена, возводимая афинянами столь поспешно вокруг своего города… Ведь это намёк на то, что власти Афин намерены пересмотреть свои союзные отношения с Коринфом и Спартой. Так? - спросил Мекистей.

Фемистокл сделал удивлённые глаза:

- Какая стена? О чём вы, уважаемые?

- Не притворяйся, Фемистокл! - раздражённо проронил Этион. - Нам всё известно! Адимант недавно побывал в Афинах и видел крепостную стену собственными глазами. Что ты на это скажешь?

- Думаю, вам известно, уважаемые, как сильно ненавидит меня Адимант, - промолвил Фемистокл, сердито сдвинув брови. - Он также недолюбливает Ксантиппа, Аристида, Клиния и ещё кое-кого из афинян…

- Это ты к чему? - не понял Этион.

- К тому, что из ненависти к афинянам Адамант готов сделать все, чтобы поссорить Спарту с Афинами, - продолжил Фемистокл. - Какие такие стены увидел Адимант? Где эти стены? Почему я их не видел?

- Ты издеваешься над нами, Фемистокл! - гневно воскликнул кто-то из эфоров.

- Адимант видел крепостную стену на западной окраине Афин и вдоль берега реки Кефис, - сказал Мекистей, властным жестом умеряя вспыльчивость своих коллег.

- Башни, а не стены, - пояснил Фемистокл. - На высотах Барафра и Дипилона по приказу архонтов возведены башни, чтобы можно было обозревать границы Аттики на севере и западе. Что здесь такого?

- Но Адимант сообщил нам о стене с башнями, - возразил эфор-эпоним. - Если бы он увидел просто башни без стен, то так бы и сказал нам.

- Адимант знал, как ввести вас в беспокойство, уважаемые, - с осуждением в голосе произнёс Фемистокл. - В конце концов, ему важна не какая-то там стена. Ему важно посеять недоверие и неприязнь к афинянам в Лакедемоне. И по вашим лицам, уважаемые, я вижу, что посев Адиманта уже дал обильные всходы!

- Так есть стена вокруг Афин или нет? - возмутился Мекистей. - Ответь нам честно, Фемистокл.

- Никакой стены нет.

- И ты готов поклясться в этом? - спросил подозрительный Этион.

- В каком угодно храме и у какого угодно алтаря.

Эфоры озадаченно переглянулись. Уверенность и спокойствие Фемистокла их совершенно обезоружили.

Возникла долгая пауза.

Её нарушил Фемистокл:

- Что вам мешает, уважаемые, послать в Афины своих людей, чтобы те на месте убедились, кто из нас лжец: я или Адимант. Уж им-то вы поверите непременно. Это не только окончательно внесёт ясность в вопрос, но и укрепит союз Лакедемона и Афин.

- Ты дал нам дельный совет, Фемистокл, - с натянутой улыбкой проговорил Мекистей. - Мы сегодня же отправим послов в Афины. Но до их возвращения тебе придётся ещё какое-то время погостить в Спарте.

- Ничего не имею против, уважаемые. - Фемистокл прижал ладонь к груди. - Истина должна восторжествовать!

Из эфорейона Фемистокл вернулся в дом Леотихида. Пиршество там уже закончилось, но некоторые из гостей не спешили расходиться, гуляя во внутреннем дворике.

Когда Фемистокл появился, его тут же закидали вопросами.

Особенно за гостя беспокоился Леотихид. Он знал, что в случае чего эфоры могут выпроводить Фемистокла из Спарты в течение нескольких часов. Придраться можно к чему угодно! А Леотихиду хотелось ещё о многом переговорить с Фемистоклом с глазу на глаз. Он не меньше Павсания недолюбливал эфоров и желал отмены эфората, но в отличие от него не кричал об этом во всеуслышание. Леотихид мечтал осуществить переворот в Лакедемоне, но не силами сограждан или периэков, а с помощью сильных союзников, таких как Афины или фессалийские Алевады.

В Фессалии у Леотихида имелись надёжные друзья, способные выставить больше тысячи всадников. Однако главные свои надежды Леотихид возлагал на Афины, имевшие сильный флот и большое войско. Леотихид был в хороших отношениях со многими афинскими военачальниками, в том числе и с Ксантиппом. К Фемистоклу же у Леотихида была особая симпатия. У них было несколько схожих черт характера, и это как-то сближало их.

Постепенно выпроводив гостей, Леотихид пригласил Фемистокла в свою библиотеку.

- Знаешь, иногда перед сном тянет почитать что-нибудь поучительное или занимательное, - признался он.

- Со мной такое тоже бывает, - улыбнулся Фемистокл.

Леотихид привёл своего друга в небольшую комнату с единственным окном, возле которого стоял стол. У одной из стен было ложе, напротив, у другой стены, - два больших сундука с папирусными и пергаментными свитками. Рядом, на скамье, были разложены медные таблички, покрытые воском. Одна табличка лежала на столе, на ней виднелось несколько коротеньких записей острым костяным стилем.

Фемистокл пробежал глазами написанное.

- Не допускай, чтобы язык забегал вперёд ума, - прочитал он. - Хорошо сказано! Чьи это слова?

- Мудреца Хилона, - отозвался Леотихид, роясь в одном из сундуков.

Он искал какой-то свиток.

- А этот Хилон определённо был человек неглупый, - задумчиво промолвил Фемистокл.

- Согласен, - сказал Леотихид, не прерывая своего занятия. - Вот только законы он написал глупые!

Отыскав нужный свиток, Леотихид протянул его Фемистоклу:

- Вот! Ознакомься!

Фемистокл развернул папирус.

- А! «Свод законов Залевка»![159] - улыбнулся он. - Знаю, читал. Очень хорошие законы, но устаревшие.

- Для Афин, может, и устаревшие, но для Спарты в самый раз, - возразил Леотихид. - Если я возьму настоящую власть в Лакедемоне, то законы Ликурга немедленно будут заменены законами Залевка.

Затем Леотихид принялся увлечённо развивать свою идею переустройства Спартанского государства.

Неожиданно Фемистокл прервал его:

- Скажи, а ты можешь метнуть дротик в цель с двухсот шагов и не промахнуться?

Леотихид удивлённо ответил:

- Нет, не могу.

- А Еврибиад может. И Стесимброт может, супруг его сестры. И Эвенет… - задумчиво перечислил Фемистокл. - Ты же спартанец, Леотихид! И не умеешь обращаться с копьём? Как это понимать?

- Очень просто, - пустился в разъяснения Леотихид. - Еврибиад, Стесимброт и Эвенет прошли воспитание в илах и агелах[160]. Это очень суровая школа! Юноши, прошедшие её, не только сильны и выносливы, но и имеют прекрасные навыки владения оружием. Когда тебя с утра до вечера заставляют упражняться с мечом, копьём и дротиком, поневоле научишься поражать цель с какого угодно расстояния. Я избежал всего этого, поскольку сыновья царского рода имеют некоторые привилегии.

- А где же Павсаний выучился мастерству воина? - спросил Фемистокл. - Ведь и он царского рода.

- Павсания отправил в агелу его отец за кое-какие нехорошие поступки, - усмехнулся Леотихид. - Павсаний в детстве был несдержан на язык и отличался безмерной похотливостью. У него было даже прозвище - Приап.

Беседу нарушил слуга, заглянувший в библиотеку.

- Чего тебе? - обернулся на стук Леотихид.

- Господин, клепсидра[161] показывает, что через полчаса тебе нужно быть в доме сисситий, - проговорил раб и скрылся за дверью.

- Мне пора идти, Фемистокл, а ты оставайся здесь, почитай что-нибудь… - Леотихид смущённо откашлялся. - У меня к тебе просьба. Сюда должна прийти моя племянница, её зовут Диомеда. Она очень хочет встретиться с тобой и…

- И что? - не понял Фемистокл.

- И зачать от тебя ребёнка. Диомеда год назад вышла замуж, но у её мужа, к сожалению, оказалось пустое семя. Помоги ей. Я буду очень признателен тебе за это.

- Хорошо, - после некоторого колебания проговорил Фемистокл. - Я исполню твою просьбу ради нашей друлебы. Надеюсь, твоя племянница прекрасна лицом и телом.

- О, как богиня! - заулыбался Леотихид. - Если кто-то из афинских ваятелей пожелает создать из мрамора статую обнажённой Афродиты, дай мне знать. Я сам привезу Диомеду в Афины.

После ухода Леотихида Фемистокл погрузился было в чтение Залевковых законов, но вскоре ему это наскучило. Он принялся перебирать свитки в одном из сундуков, желая узнать, сколь богата библиотека спартанского царя.

За этим занятием и застали Фемистокла две вошедшие в комнату молодые спартанки, похожие, как сестры. Только у одной были тёмно-каштановые волосы, а у другой - светлые, почти белокурые.

От дружного приветствия Фемистокл невольно вздрогнул. Спартанки засмеялись.

Фемистокл поприветствовал девушек, потом спросил, кто из них Диомеда.

- Это я, - сказала тёмноволосая.

- Прекрасно! - Фемистокл закрыл крышку сундука. - А это кто с тобой?

- Это моя подруга Гирция, - прозвучало в ответ. - Я взяла её с собой, потому что она тоже хочет родить от тебя ребёнка, который, повзрослев, станет прославленным мужем.

Фемистокл на мгновение лишился дара речи, но вскоре овладел собой.

В конце концов, чего можно было ожидать от спартанок, которых с юных лет воспитывают в таком духе: красивая женщина должна принадлежать сильному и смелому мужчине с прекрасной внешностью и она должна произвести на свет детей, которые прославят Спарту. При этом у спартанок было закреплённое законом право самим выбирать, от кого рожать, а их мужья были обязаны признавать прижитых на стороне детей своими. Находчивость и мудрость, по мнению лакедемонян, точно так же передавались по наследству, как и внешнее сходство с родителями.

Выяснилось, что Гирция тоже замужем и уже успела родить сына и дочь, хотя ей всего девятнадцать лет. Она посетовала, что её муж при всех задатках умелого и мужественного военачальника совершенно лишён честолюбия. Рождённые от него дети наверняка будут такими же. Вот почему Гирция буквально вцепилась в Диомеду, узнав, что та имеет возможность разделить ложе с самим Фемистоклом. Она упросила подругу взять её с собой и замолвить слово перед прославленным афинянином.

Фемистокл был не настроен на длительное предисловие, поэтому весело скомандовал подружкам:

- Что ж, милые, раздевайтесь! Видят боги, сегодня вы приняли самое верное решение в своей жизни!

Гирция и Диомеда дружно засмеялись.

Без малейшего смущения или заминки они сняли пояса, убрали застёжки с плеч, и длинные льняные хитоны упали к их ногам.

Фемистокл подошёл к двери и запер её на задвижку.

В это время у него за спиной происходил короткий спор:

- Я первая лягу с Фемистоклом, - говорила Гирция. - Я всё-таки на год старше тебя.

- А я знатнее! - возразила Диомеда. - Поэтому сначала с ним лягу я!…

Эфоры действительно не стали медлить и вскоре отправили в Афины двух послов, причём один из них был братом Мекистея. Послы верхом на лошадях домчались до берега моря, в гавани Гифий сели на быстроходный корабль и отплыли в Аттику.

Прошло шесть дней. Послы в Спарту не вернулись, хотя по срокам их судно уже должно было стоять на якоре в Гифии.

Кто-то из старейшин предположил, что корабль с послами мог затонуть либо на пути в Аттику, либо возвращаясь домой, поскольку погода на море по- прежнему была штормовая.

Эфоры выждали ещё два дня. Но корабль с послами так и не пришёл.

Тогда эфор-эпоним предложил отправить в Афины других послов уже сухопутным путём. Судьба брата сильно беспокоила Мекистея. Надо было что-то предпринимать, но сначала предстояло выяснить, добралось ли спартанское судно до афинской гавани Пирей.

В Афины верхом на конях выехали три посла, один из которых имел опыт поиска пропавших людей. В Лакедемоне издавна существовала особая служба, деятельность которой была направлена на розыск внезапно исчезнувших граждан как на территории Лаконики, так и за её пределами.

Опять прошли все сроки, но и это посольство не вернулось.

Эфоры недоумевали. Спартанские старейшины заявляли, что это козни афинян.

Вскоре выяснилось, что старейшины были правы.

Из Афин прибыл гонец, который известил спартанские власти, что пятеро спартанских послов будут немедленно отпущены, как только Фемистокл вернётся в Афины. Ещё гонец сообщил, что крепостная стена Афин полностью достроена, а Ксантипп наконец-то взял Сеет.

Мекистей пришёл в ярость. Он заявил, что Афинам нужно объявить войну. Однако коллеги-эфоры охладили его воинственный пыл. Они сказали, что на море афиняне неодолимы, а их город отныне недоступен для любого враждебного войска. И самое главное, война Спарты с Афинами неизбежно послужит развалу Коринфского союза, поскольку эвбеяне, платейцы, феспийцы и некоторые другие полисы Греции воевать с Афинами не станут. Наоборот, они окажут афинянам всемерную поддержку.

Кроме того, оставался персидский царь. Он хоть и потерпел несколько тяжёлых поражений на суше и на море, но был готов продолжать войну с эллинами. Распря Спарты с Афинами в первую очередь будет на руку Ксерксу.

Тогда Мекистей велел, чтобы Фемистокла под стражей привели в эфорейон.

Фемистокл находился в доме Эвенета и беседовал с посланцем из Афин, когда туда вломились вооружённые люди. Без всяких объяснений они схватили Фемистокла. Сикинн, попытавшийся преградить им путь, получил такой сильный удар палкой в грудь, что без чувств свалился на пол. Эвенета в тот час дома не было.

Мекистей чувствовал себя не просто обманутым, но оскорблённым до глубины души. Поэтому он разговаривал с Фемистоклом сидя в кресле. Афинянин же стоял перед ним как преступник, окружённый стражей.

Четыре других эфорских кресла пустовали. У эфоров было время полуденной трапезы.

- Ты гнусный негодяй, Фемистокл! - начал Мекистей, не ответив на приветствие последнего. - Ты подлый лжец! Коварное создание! На этот раз тебе удалось выйти сухим из воды, но я обещаю, что твоё везение когда-нибудь закончится. Удача отвернётся от тебя! И тогда мы снова встретимся, но на руках у тебя будут цепи.

- Как у осуждённого на смерть? - усмехнулся Фемистокл.

- Напрасно усмехаешься, всё так и будет, - с угрозой в голосе промолвил Мекистей. - Ты сделал роковую ошибку. Спартанцы никогда не простят тебе твоего коварства и лжи. За этот нынешний обман ты в будущем заплатишь своей головой!

- Мне жаль, Мекистей, что всё так получилось, - печально вздохнул Фемистокл. - И неприязни к Спарте у меня нет.

- Поздно сожалеть, Фемистокл, - бросил эфор-эпоним. - Отныне у лакедемонян нет тебе веры. Я даю три часа на то, чтобы ты покинул Спарту. Прощай!

Так же под стражей Фемистокл вернулся в дом Эвенета.

Стражники, молчаливые и грозные, сопровождали Фемистокла и Сикинна до городка Фарис. От Фариса до гавани Лас с ними поехали несколько конных воинов-периэков, а спартанская стража вернулась домой.

Приезд Фемистокла совпал с возвращением афинского флота от берегов Геллеспонта.

Если Ксантиппа афиняне чествовали как храброго и упорного полководца, то Фемистоклу были оказаны почести за личное мужество и спасение государства.

Тут же начались разговоры, что афиняне теперь вполне обойдутся и без поддержки пелопоннесцев. Мол, пускай спартанцы и их союзники сами отвоёвывают у персов Кипр. Афинянам же важнее захватить проливы в Пропонтиде, значит, и флот должен идти к Геллеспонту, а не на Кипр.

Выступая в народном собрании, Фемистокл высказался резко против таких настроений. Он считал, что Спарта и Коринф необходимы Афинам, покуда продолжается война с персами. Только сплочёнными усилиями эллинам удастся победить такого могучего врага, как Ксеркс.

Авторитет Фемистокла был столь велик среди афинян, что никто не осмелился оспаривать его мнение…

В середине лета объединённый эллинский флот отплыл от острова Эгина и взял курс на остров Кипр. В составе находились и афинские корабли, но командовал ими не Ксантипп, возбудивший к себе ненависть лакедемонян, а Кимон, сын Мильтиада. Кимон был сторонником лаконского воспитания, поэтому спартанцы благоволили к нему. Вторым предводителем афинян был Аристид, сын Лисимаха.

Во главе всех эллинских сил стоял Павсаний, сын Клеомброта.

Глава двенадцатая. ДЕЛОССКИЙ СОЮЗ

Во время похода на Кипр заносчивость Павсания внесла раскол в общеэллинский союз. Во-первых, он свысока общался с эвбеянами, поскольку среди них немало было таких, кто оставался в стороне, когда персы бесчинствовали в Элладе. А город Карист на Эвбее и вовсе признал власть Ксеркса. Павсаний называл всех эвбеян «трусливыми овцами», хотя знал, что эвбеяне из Халкиды и Эретрии, а также стирейцы храбро сражались у Артемисия и при Саламине. Спартанец же негодовал на эвбеян за то, что они не участвовали в битве при Платеях.

Такое же отношение было у Павсания к пелопоннесским ахейцам, войско которых подошло к Платеям, когда персы были уже разбиты.

Но особенно грубо он вёл себя с ионийцами, так как те не только признали власть варваров, но и сражались на их стороне. Всех ионийцев Павсаний называл не иначе как «рабами персов». С начальниками ионийцев Павсаний разговаривал всегда сурово и сердито, простых же воинов за малейшую провинность наказывал палками или заставлял стоять целый день с железным якорем на плечах. Никому из ионийцев не разрешалось раньше спартанцев набрать соломы на подстилку, принести сена коням или подойти к источнику за водой - ослушников слуги лакедемонян гнали прочь плетьми.

Когда однажды Аристид с упрёком заговорил об этом с Павсанием, желая его усовестить, тот, нахмурившись, сказал, что не желает вести об этом разговор: мол, есть дела поважнее.

Справедливость Аристида и доброта Кимона на фоне заносчивости Павсания делали их ещё привлекательнее для ионийцев и прочих эллинов.

Вскоре полководцы хиосцев, самосцев и лесбосцев стали тайно приходить к Кимону и Аристиду, уговаривая их принять главное командование. Аристид ответил союзникам, что это предложение подлежит рассмотрению только после освобождения Кипра от персов.

Однако полностью освободить Кипр в то лето не удалось.

Павсанию в конце концов стали известны тайные переговоры с Кимоном и Аристидом. Уже не помышляя о сражениях с врагом, Павсаний принялся слать обвинительные письма в Афины, настаивая на замене их другими военачальниками. Военные советы превратились в сплошные споры и во взаимные обвинения между спартанцами и афинянами.

Едва наступила осень, из Спарты пришёл приказ о прекращении войны на Кипре.

Теперь споры афинян и спартанцев кипели в синедрионе. Афиняне настаивали на принятии в Коринфский союз ионийских городов. Этому противились представители Спарты, понимавшие, что тогда большинство голосов перейдёт к союзникам Афин. Позицию лакедемонян поддерживали коринфяне, эгинцы и некоторые из пелопоннесских союзников. На стороне Афин выступали эвбеяне, платейцы, феспийцы и мегарцы.

При голосовании с минимальным перевесом возобладало мнение спартанцев о непринятии ионян в Коринфский союз.

- Ныне ионийцы сражаются против персов, - заявил Павсаний, председательствующий на синедрионе. - Но в недалёком прошлом они воевали против нас на стороне Ксеркса. Этого забывать нельзя. Кто знает, может, завтра ионийцы снова переметнутся к персам.

В эти дни многим эллинам стало очевидно двуличие лакедемонян, которые не столько не доверяли ионийцам, сколько не желали главенства Афин в войне с варварами.

Не желая ожесточать афинян своей неуступчивостью, спартанцы объявили, что следующим летом общеэллинский флот пойдёт в Пропонтиду, дабы развить успех Ксантиппа, отнявшего у персов город Сеет.

В афинском народном собрании после выступления многих ораторов было принято решение и дальше вести войну с персами под началом лакедемонян.

Особенно на этом настаивали аристократы, издавна связанные узами дружбы со знатью Коринфа, главного союзника Спарты.

Внезапно слово взял Фемистокл, объявивший, что хочет дать народу совет, полезный и даже спасительный для государства, но не подлежащий огласке. Афиняне велели Аристиду одному выслушать совет Фемистокла и высказать своё мнение.

- Что у тебя за совет, дружище? - спросил Аристид, со вздохом облегчения опустившись на стул.

Фемистокл и Аристид удалились из народного собрания в здание городских стражников, стоявшее неподалёку на склоне Пникса.

Прежних неприязненных отношений между Аристидом и Фемистоклом больше не было. Они теперь общались запросто, даже дружески споря друг с другом.

- Ты знаешь, что флот пелопоннесцев стоит у Саламина, - заговорил Фемистокл, глядя на Аристида заговорщическим взглядом. - А ветер дует с моря. Если пустить по ветру в бухту Саламина несколько старых посудин, нагруженных смолой и сухим хворостом и запалить на них огонь, то можно сжечь весь стоящий на якоре флот пелопоннесцев. Оставшись без флота, Спарта и её союзники не смогут помешать нам захватить проливы в Пропонтиде, закрепиться на Кипре и на побережье Фракии. Это не просто выгода, Аристид. Это великая удача! Подумай, стоит ли нам упускать её?

Аристид слушал Фемистокла с неудовольствием.

- С одной стороны, это, конечно, удача, - хмуро промолвил он, - ас другой - отменная подлость! Нас осудит вся Эллада.

- Опять ты со своей щепетильностью! - рассердился Фемистокл. - Думаешь, спартанцы стали бы колебаться, подвернись им такой случай?

- Не знаю, - ответил Аристид. - Но рвать союзнические отношения таким вот способом, по-моему, есть верх гнусности и неблагодарности!

Вернувшись в народное собрание, Аристид сказал, что дело, предлагаемое Фемистоклом, для Афин самое выгодное и в то же время самое несправедливое.

Услышав это, народ велел Фемистоклу отказаться от своих замыслов.

Спартанская знать, поддерживающая Павсания в его захватнических устремлениях, стремилась не допустить полного господства афинян в Пропонтиде. Потому-то следующим летом общеэллинский флот, возглавляемый Павсанием, оказался под стенами Византия, запиравшего пролив Боспор Фракийский со стороны Геллеспонта.

Византий был основан мегарцами. Это был самый большой эллинский город на европейском побережье Пропонтиды.

Персы не собирались уходить из Византия, собрав в городе довольно внушительные силы. Во главе персидского гарнизона стоял зять царя Ксеркса Гергис.

Осада Византия длилась почти три месяца.

Наконец эллинам удалось ворваться в город. Персы были разбиты. В плену оказались многие персидские военачальники, в том числе и Гергис.

Павсаний слал в Спарту донесения, полные самодовольной похвальбы. Он требовал от властей разрешения идти в Азию.

Помимо его донесений в Лакедемон приходили письменные жалобы союзников-ионийцев: Павсаний груб, Павсаний заносчив, Павсаний помыкает азиатскими эллинами, как рабами…

Жалобы союзников беспокоили спартанских эфоров и старейшин, но ещё сильнее их беспокоило упрямое желание Павсания перенести войну с персами на землю Азии. Правители Спарты давно подумывали о том, как бы им вовсе прекратить войну с персидским царём, при этом не потеряв своего лица в глазах союзников, и особенно афинян, желающих её продолжения.

Покуда эфоры и старейшины думали, как им поступить, события стали развиваться самым неожиданным образом.

Ионийцы, эвбеяне и афиняне, сговорившись, сместили Павсания с должности главного наварха. Это было обусловлено ещё и тем, что его не поддержали ни коринфяне, ни эгинцы. Коринфяне тоже были недовольны самоуправством Павсания, который отпустил без выкупа всех знатных персидских пленников. Эгинцев же попросту подкупили и таким образом перетянули на свою сторону.

В Лакедемоне живо ухватились за появившуюся возможность прекратить войну и послали приказ Павсанию вернуться домой.

Павсаний подчинился, но сделал это с тяжёлым сердцем. В Византии им был оставлен сильный гарнизон из лакедемонян.

После ухода пелопоннесцев война в Пропонтиде продолжалась до глубокой осени. Афинянам и их союзникам удалось изгнать варваров из соседних с Византией городов по фракийскому побережью: Перинфа, Бисанфы, Ганоса и Гераклей.

Перед началом зимних бурь афиняне, ионийцы и эвбеяне собрались на острове Делос и объявили о создании Делосского морского союза. Главой этого союза были провозглашены Афины. Устав было поручено написать Аристиду. Ему же доверили установить размер денежной подати в казну Союза для каждого города Ионии. Было объявлено, что Делосский союз образован для ведения войны с персидским царём до полной и окончательной победы.

В Спарте поначалу обрадовались этому событию. Многие уже тяготились затянувшейся войной. Наконец-то появилась прекрасная возможность переложить главенство и бремя расходов на плечи афинян! В Спарте все, кроме Павсания и его сторонников, были уверены, что афиняне, увязнув в этой войне, в конце концов истощат себя, но так и не смогут вырвать города Ионий и Карий из-под власти персидского царя. Сокровища и силы Ахеменидов неисчерпаемы! Персы могут содержать огромное войско, которое не ослабить никакими потерями, и могут каждый год спускать на воду сотни боевых кораблей. Что попытаются противопоставить такой мощи несколько слабых ионийских городов? Все их надежды связаны лишь с афинским флотом, который пока ещё господствует в Эгейском море.

На исходе был 477 год до нашей эры.

Глава тринадцатая. ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Беотийский город Феспии, обезлюдевший после персидского нашествия, разослал послов в разные города Эллады с призывом для всех желающих переселиться туда. Переселенцам даровались гражданские права. Появились послы феспийцев и в Афинах. Здесь нашлось немало метеков и вольноотпущенников, пожелавших обрести гражданство на новой родине: Феспии были знамениты в Элладе после подвига семисот феспийцев, оставшихся в Фермопилах вместе с Леонидом и сражавшихся там вместе со спартанцами до последнего человека.

Фемистокл очень удивился, когда узнал, что Сикинн тоже изъявил желание уехать в Феспии. Фемистокл был почему-то уверен, что Афины стали для Сикинна отечеством, ведь он сражался за этот город, в этом городе обрёл семейное счастье, женившись на красивой афинянке. Наконец, Сикинн разбогател, участвуя во всех замыслах Фемистокла, направленных на благо Афин. И вдруг собрался уезжать…

Беседуя с Сикинном, Фемистокл удивился ещё больше, поскольку тот стал уговаривать и его поменять афинское гражданство на феспийское.

- О чём ты говоришь, Сикинн! - начал Фемистокл. - Ты не пьян ли? Афины - величайший город в Элладе! А Феспии - ничтожный городишко, расположенный к тому же далеко от моря. Что я там буду делать? Выращивать маслины? Разводить овец? Без политики я не могу жить, - ты же знаешь меня. Теперь, когда Афины укреплены стенами и возглавляют союз ионийских городов, моим согражданам по плечу самые великие дела! И я не останусь в стороне от этих дел.

- Разве ты не видишь, Фемистокл, что народ и эвпатриды ныне более прислушиваются к Кимону и Аристиду, - возразил Сикинн. - Ионийцы тебя недолюбливают, они не забыли, как ты вымогал у них деньги. Ксантипп тоже рвётся к власти. И ты явно мешаешь ему. Неужели ты не видишь этого?

- Ксантипп хороший полководец, но плохой оратор, - беспечно заметил Фемистокл. - В народном собрании ему меня не победить. У меня есть лишь один достойный соперник - Аристид. Но с Аристидом мы ныне друзья. Твои беспокойства напрасны. Вот увидишь, скоро моя популярность среди афинян возрастёт многократно! Разве мало я сделал для величия Афин!

Однако Фемистокл не сумел переубедить Сикинна, который упрямо твердил: у толпы короткая память и настроение народа переменчиво. Сикинн так и уехал в Феспии, переполняемый мрачными предчувствиями. Плейона и её дочь последовали за ним, не скрывая своей грусти. Они видели, что Афины отстраиваются и хорошеют день ото дня, в них стекается множество торговцев со всех концов Ойкумены. Феспии же представлялись им глухой деревней.

Прощаясь с Сикинном, Фемистокл подарил ему талант серебра. Тот сначала не хотел брать, говоря, что денег у него и так довольно. Но Фемистокл хитро ввернул: мол, это серебро - приданое для его приёмной дочери. Тогда Сикинн взял деньги.

После его отъезда неприятности посыпались на Фемистокла одна за другой.

Сначала к нему пришёл Формион, доводившийся свояком. Брызгая слюной, Формион с негодованием принялся ругать фригийца Мнеста, который в своё время дал ему денег на постройку дома. Благодарный Формион пустил Мнеста к себе на постой и вскоре сильно задолжал ему.

- Я же предупреждал тебя, что с Мнестом лучше не связываться, - сказал Фемистокл, когда иссяк поток гневных и бранных слов из уст Формиона. - Сколько ты задолжал этому негодяю? Я уплачу Мнесту твой долг, а ты гони его в шею из своего дома!

- Дело не только в этом, Фемистокл, - после долгой паузы мрачно промолвил Формион. - Моя жена серьёзно увлеклась Мнестом. Она даже забеременела от него.

- О боги! Орсинома спятила! - невольно вырвалось у Фемистокла. - Что она нашла в этом фригийце? Он же некрасив и глуп, как гусь!

- У этого гуся имеется нечто, что приводит мою жену в восторг, - хмуро продолжил Формион. - Я сам видел пенис этого негодяя, когда ходил с ним в баню и в заведение куртизанок. По-моему, он подарен Мнесту самим Приапом, не иначе. К тому же Мнест способен совокупляться днём и ночью и здоров, как бык! А я с той поры, как персидский дротик повредил мне лёгкое, задыхаюсь от малейшего усилия. В постели я теперь полное ничтожество, и это совсем не радует Орсиному.

- Тебе надо лечиться, Формион, - сочувственно проговорил Фемистокл. - Поезжай на остров Кос, там живут лучшие врачеватели. Я дам тебе денег на дорогу.

Благодарный Формион даже прослезился. Он очень любил свою жену, поэтому её охлаждение доставляло ему мучительные душевные муки.

- Поезжай, не медли. - Фемистокл протянул Формиону платок, чтобы тот вытер слезы. - А я постараюсь избавить твой дом от присутствия фригийского мерзавца. Я отучу его заглядываться на чужих жён!

Фемистокл удалился в другую комнату и вернулся оттуда с кожаным мешочком, полным серебряных драхм.

- Здесь двадцать мин. - Он вручил туго набитый мешочек Формиону. - Этого хватит на дорогу до Коса и обратно. И с лихвой хватит на лечение. Лечись, сколько скажут лекари. Не спорь с ними и не торопись домой. Рана у тебя была серьёзная, поэтому и лечение может затянуться. А за твоей женой я присмотрю.

Формион не стал медлить, и на другой же день с попутным кораблём отплыл на Кос.

Тем временем Фемистокл встретился с Мнестом и в присутствии свидетелей уплатил ему долг свояка до последней драхмы. Потом он пригрозил Мнесту судом, если тот не оставит в покое жену Формиона. Зная, что угрозы Фемистокла пустыми не бывают, Мнест в тот же день подыскал себе другое съёмное жилье.

Но на этом история не закончилась. Несколько дней спустя Архиппа завела с Фемистоклом разговор, заступаясь за сестру и полагая, что муж сует нос не в своё дело.

- Кто дал право мужчинам распоряжаться жёнами, как рабынями! - возмущалась Архиппа. - В Афинах и без того женщина самое бесправное существо. В Коринфе такого нет и тем более в Спарте. Если муж не может как следует удовлетворить жену на ложе, тогда пусть это делает, хотя бы иногда, другой мужчина. Что в этом зазорного? Почему муж имеет право искать удовольствие на стороне, а жена нет?

Фемистокл, догадываясь, что Орсинома приходила и жаловалась Архиппе, принялся по своему обыкновению нравоучать жену. Он говорил прописные истины: супруга - это хранительница домашнего очага, воспитательница детей и наставница слуг. Супруга должна блюсти свой нравственный облик и не ложиться под кого попало! И тем более не беременеть на стороне!

- Мнест не кто попало! - сердито возразила Архиппа. - Он наш родственник. Пусть он не эллин и родство его не кровное, зато он силен в постели в отличие от Формиона. Орсинома только в объятиях Мнеста познала истинное наслаждение. Но тут появился блюститель нравственности Фемистокл и разрушил её хрупкое счастье. Мне интересно, Фемистокл, задумываешься ли ты о нравственности, когда ложишься в постель с куртизанками или когда ласкаешь похотливых спартанок…

Фемистокл невольно вздрогнул.

- Кто тебе рассказал про спартанок? - Он впился глазами в жену. - Сикинн? Отвечай!

Архиппа усмехнулась:

- Что ты так переполошился? Ты же выполнял государственное поручение. Поделился бы со мной впечатлениями о прелестях лакедемонянок. А Сикинн тут ни при чём. Я всё узнала от Плейоны: у Сикинна доверительные отношения с женой, не то что у нас с тобой.

- Что поделаешь, Архиппа. - Фемистокл вздохнул. - Совершенных людей не бывает, у каждого есть свои недостатки. А о спартанках я расскажу тебе… в другой раз.

- Понимаю! - язвительно бросила Архиппа, подходя к столу, на котором были разложены навощённые таблички для письма. - Ты сейчас занят сочинением очередной речи. Тебе надо думать, как опять убедить толпу в своей правоте. Надо поразмыслить, как произвести впечатление на архонтов. А то, что жена не испытывает наслаждения с тобой в постели, тебя совершенно не интересует.

- И ты туда же, Архиппа! - возмутился Фемистокл. - Нарочно хочешь позлить меня?

- Нет, я просто говорю тебе правду, - смело ответила Архиппа. - Вспомни, Фемистокл, когда мы были молоды, нам было очень хорошо вдвоём. Потом я рожала детей, а ты занимался государственными делами, и на меня у тебя времени почти не оставалось. Затем пришла пора, когда я стала тебе просто неинтересна. Чему удивляться: после стольких родов моя грудь обвисла, я сильно располнела и подурнела… Не то что финикиянка Анаис. Она-то и по сей день выглядит замечательно! Единственной моей отрадой был интерес ко мне Сикинна…

- Что ты хочешь этим сказать? - насторожился Фемистокл.

- Именно то, что сказала, - не пряча глаз, ответила Архиппа. - При всяком удобном случае я отдавалась Сикинну. И он добросовестно услаждал моё лоно, зная, как редко и неохотно этим занимаешься ты, мой муж. Вот почему я прекрасно понимаю Орсиному.

- Да вы обе просто потаскухи! - гневно закричал Фемистокл. - Ты и твоя сестра! Убирайся, я не хочу тебя видеть!

Архиппа приблизилась к дверям и спросила:

- Ночью мне лечь отдельно от тебя?

Фемистокл не ответил, комкая в руках кусок папируса.

- Кстати, - проговорила Архиппа с лёгкой насмешкой, - наша рабыня дважды ходила к повитухе, и та делала ей выкидыши. Гликерия призналась мне, что оба раза забеременела от тебя, Фемистокл. Что ты на это скажешь? В какую позу встанешь, оправдывая своё мужское право совокупляться где угодно и с кем угодно!

- Пошла вон! - Фемистокл запустил в жену папирусным свитком.

Архиппа юркнула за дверь.

Эта беседа выбила Фемистокла из колеи. Совсем не те мысли полезли ему в голову. Фемистокл злился на Архиппу полагая, что та намеренно оговорила Сикинна, чтобы досадить мужу. Он пытался хотя бы отчасти постараться понять Орсиному, но это никак не получалось. Сикинна Фемистокл мог простить, если было за что, поскольку тот делил с ним военные тяготы. Мнест же никак не проявил себя на военном поприще, он не был даже гребцом. Поэтому Фемистокл негодовал на Орсиному: она соблазнилась огромным пенисом фригийца, не задаваясь вопросом, где был Мнест, когда эллины сражались с персами на суше и на море.

«Спартанки падки на чувственные наслаждения, однако ни одна из них не ляжет в постель с мужчиной, всё достоинство которого заключается в величине его полового органа, - сердито размышлял Фемистокл. - И у некоторых афинянок, у той же Орсиномы например, поворачивается язык называть спартанок распутными! Спартанки, даже изменяя мужьям, блюдут своё достоинство и думают о величии отечества».

Как-то раз Мнест пришёл в гости к Фемистоклу и опять стал просить его, чтобы тот по-родственному помог ему обрести афинское гражданство. Фемистокл, желая раз и навсегда отвязаться от Мнеста, заявил, что своим родственником его не считает. Он перевёл разговор на Орсиному: мол, ходит слух, что она продолжает тайно встречаться с Мнестом.

Мнест не без горделивого самодовольства сообщил, что Орсинома сама бегает за ним.

- Не могу же я гнать её палкой, если она вдруг заявляется ко мне на ночь глядя, - пожал плечами хитрый фригиец. - Орсинома - афинянка знатного рода, а я - метек. Если я трону её хоть пальцем, то меня сразу же упекут в тюрьму. Вот если бы я получил афинское гражданство, то живо отучил бы Орсиному от непристойных домогательств.

- Хочешь, я помогу тебе получить гражданство в беотийском городе Феспии, - предложил Фемистокл. - В прошлом году немало афинских метеков переехали туда жить.

- Нет, - скривился Мнест. - Феспии - глухомань! Я хочу жить в Афинах. Я же богат. Где же жить богатому человеку, как не здесь?

Вскоре Фемистоклу надоел этот разговор, и он выпроводил Мнеста.

В тот же день он наведался в гости к Орсиноме, решив серьёзно поговорить с ней.

Одного взгляда на фигуру женщины было достаточно, чтобы понять, что она ждёт ребёнка.

Начав беседу, Фемистокл старался выражаться деликатнее, понимая, что Орсиноме в её положении нельзя нервничать. Он хотел усовестить её, раскрыть глаза на Мнеста, который в душе презирает её…

Орсинома спокойно послушала Фемистокла, потом прервала его неожиданным замечанием:

- Кто смеётся над горбатым, сам должен ходить прямо.

- Это ты к чему? - не понял Фемистокл.

Он решил было, что Орсиноме что-то известно о прошлой связи Архиппы с Сикинном. И уже приготовился выслушать откровение свояченицы.

Однако Орсинома неожиданно заговорила об Архентоле, старшем сыне Фемистокла. Он, по её словам, уже не один год является любовником Феро, подруги Архиппы.

- Архиппа об этом ничего не знает, - сказала Орсинома. - Я бы и тебе ничего не сказала, Фемистокл, если бы ты не лез в мою личную жизнь.

- Этого не может быть! - не поверил Фемистокл. - Я знаю Феро. Она очень воспитанная и достойная женщина! Твоя ложь глупа.

Орсинома надменно усмехнулась и, не прибавив больше ни слова, удалилась на женскую половину дома. Но её лицу можно было решить, что сейчас она приведёт саму Феро, которая во всем признается.

Эта усмешка почему-то наполнила сердце Фемистокла тревогой.

Вскоре Орсинома вернулась, ведя за руку юную рабыню.

- Я купила её месяц назад у своих знакомых. - Орсинома кивнула на невольницу, внешний вид которой выдавал в ней гречанку. - Эта девочка замечательная рукодельница, правда, страшно любопытна и воровата. Три года она была служанкой у Феро, которая недавно избавилась от неё, продав за полцены нашим общим знакомым, те, в свою очередь, уступили её мне. Её зовут Эвклея. - Орсинома погладила рабыню по волосам, густым и кудрявым, и взглянула на Фемистокла: - Правда, красивое имя?

- Красивое, красивое, - небрежно промолвил Фемистокл. - Но при чём здесь она?

- Эвклея видела, и не раз, как Феро отдавалась Архентолу, когда тот приходил в гости к её сыну Биону, - с коварной улыбкой пояснила Орсинома. - Можешь расспросить её сам.

Орсинома мягко подтолкнула рабыню поближе к Фемистоклу, сидевшему на стуле с каменным лицом.

Фемистокл, имевший огромный опыт общения с людьми, из ответов Эвклеи сразу понял, что рабыня не лжёт. Более того, ему открылась вся глубина изощрённого коварства, с каким действовали его недруги - эвпатриды. Любопытная Эвклея подслушивала разговоры своей госпожи не только с подругами и с юным любовником, но также с мужем. Фемистоклу стало ясно, кто был виновен в пропаже двух писем из тайника в его старом доме. Письма похитил Архентол, соблазнившийся прелестями тёти Феро и ради её ласк отважившийся на такое дело! Но самое ужасное заключалось в том, что Архентол и поныне является любовником Феро, а значит, и соглядатаем недругов Фемистокла, которые таким хитрым способом проникли в стены его жилища.

«Ай да Филид! Хитроумный мерзавец! Использует свою жену и моего сына как своеобразного Троянского коня! - размышлял Фемистокл, направляясь к себе домой. - А может, это измыслил не Филид, а те, кто стоит за его спиной? Конечно, он затеял это не один. У него должны быть сообщники. Во всяком случае, без Геликаона и Эрианфа тут явно не обошлось. Что ж, Филид, поглядим, что ты станешь делать, когда сей Троянский конь окажется в твоём доме!»

Фемистокл решил действовать против своих недругов тем же оружием, а именно хитростью. В конце концов, прогнать из дому родного сына он не мог. Фемистокл, привыкший извлекать выгоду из любых обстоятельств, задумал не менее коварный ход.

У Архентола были большие способности к рисованию. Однажды Фемистокл завёл с сыном речь о том, что неплохо бы ему в свои шестнадцать лет приобщиться к какому-нибудь ремеслу, например - вазописца. Это будет не только заработок, но и неплохая практика для начинающего художника.

- Сначала будешь расписывать амфоры и кратеры, - говорил Фемистокл, - со временем тебе могут доверить роспись стен в общественных зданиях и храмах. За такую работу, сынок, платят очень большие деньги!

Архентол заинтересовался предложением отца.

Фемистокл устроил сына в ученики к одному известному вазописцу, который разрисовывал амфоры исключительно в эротическом стиле. Сосуды, расписанные этим живописцем, поражали глаз не столько красотой обнажённых мужских и женских фигур, сколько откровенными сценами совокуплений. Вазописца звали Гегесием. Расписанные им вазы, стамносы, гидрии и кратеры пользовались большим спросом в Коринфе и на Кипре, где процветал культ Афродиты Пандемос, покровительницы страсти и плотских утех.

Фемистокл дал тайное указание Гегесию, чтобы тот без всякого стеснения вёл с Архентолом пошлые и непристойные беседы, а при случае приводил бы к нему и куртизанок, выбирая самых молоденьких и неопытных.

- Зачем это надо? - удивился Гегесий.

- Хочу женить Архентола на богатой гетере, дабы его никудышная жизнь под пятой у своенравной жены послужила бы печальным примером моим младшим сыновьям, - солгал Фемистокл. - Дело в том, друг мой, что Архентол слишком рано увлёкся женскими прелестями. Жена постоянно тряслась над ним, ограждая от малейших трудностей и обволакивая чрезмерной лаской. Вот он и вырос неженкой и слабаком!

Фемистокл несколько раз выручал Гегесия, который был падок на молоденьких девушек и юношей. Родители их неоднократно подавали на сластолюбца в суд. Если бы не Фемистокл, плативший за художника огромные штрафы и взятки судьям, тот не вылезал бы из долговой тюрьмы. Теперь Гегесий немного остепенился, поскольку всерьёз увлёкся одной из своих натурщиц. Он даже собирался взять девушку в жены, хотя она годилась ему в дочери.

Гегесий пообещал Фемистоклу сделать из его сына отменного вазописца и, кроме того, развить в нем порочные наклонности.

Судя по тому, с какой охотой Архентол каждое утро отправлялся в мастерскую, можно было догадаться, что и работа, и наставник пришлись ему по душе.

Прошло не более трёх месяцев, а в Архентоле уже стали заметны такие разительные перемены, что это всерьёз обеспокоило Архиппу. Юноша буквально не давал проходу Гликерии: лез к ней целоваться, бесстыдно запускал руку под платье. Рабыня постоянно жаловалась Архиппе на приставания юнца.

Архиппа решила поговорить об этом с мужем.

- Отвлекись хоть ненадолго от своих государственных дел, Фемистокл! - Архиппа чуть ли не силой оторвала супруга от чтения какого-то философского трактата. - Обрати внимание на своего старшего сына!

- А что такое? - Фемистокл сделал недоумевающее лицо. - Архентол нашёл себе работу по сердцу, зарабатывает деньги…

- Ты посмотри, какими похабными рисунками Архентол разрисовал стену в своей спальне! - с негодованием в голосе продолжила Архиппа. - Он постоянно тискает Гликерию по углам. А какими мерзкими анекдотами и эпиграммами набита его голова! Причём Архентол тешит этой гнусностью не только своих друзей, но и Никомеду и её подруг. Я сама была свидетельницей этого.

- А ты думала, что Архентол до юношеского возраста будет рисовать лошадок и кораблики? - усмехнулся Фемистокл. - Ты полагала, что в нём никогда не проснётся тяга к противоположному полу? Так что ли? Архентолу вот-вот исполнится семнадцать. Если он здоров и нормален, то тисканье рабыни есть обычный позыв мужской природы. Только и всего.

- Да дело не в рабыне! - рассердилась Архиппа. - Мне не нравится, что кто-то забивает голову Архентолу всякой пошлятиной! Это началось с той поры, как он устроился на работу. Кто-то откровенно развращает Архентола, может, это твои недруги. Прошу тебя, разберись!

Фемистокл пообещал Архиппе принять меры. Но лишь приказал Архентолу смыть пошлые рисунки со стены в спальне.

С Феро, которая по-прежнему довольно часто приходила в гости к Архиппе, Фемистокл был приветлив и доброжелателен, как и раньше.

С некоторых пор в доме Фемистокла частенько появлялась пятнадцатилетняя дочь Феро Алфея, сдружившаяся с Никомедой. В отличие от Алфеи дочь Фемистокла отличалась пытливым умом, серьёзностью и нежеланием говорить разные глупости. Хотя Никомеда была на год моложе Алфеи, тем не менее её моральное превосходство над последней чувствовалось во всем.

Фемистокл давно подметил, что Алфея неравнодушна к Архентолу. На этом-то и строился его мстительный замысел.

Фемистокл всячески способствовал сближению молодых людей. Архентол не раз слышал от отца поощрительные намёки: мол, девочка уже созрела для плотской любви и кое-кому давно пора распечатать её девственное лоно. Алфея и впрямь охотно уединялась с Архентолом в его спальне: поцелуи дышали страстью, объятия были полны нескрываемого вожделения. Когда неизбежное случилось и Алфея разрыдалась от боли, залив девственной кровью постель Архентола, Фемистокл оказался тут как тут. Он подарил Алфее красивое ожерелье, и та мигом успокоилась. Фемистокл предусмотрительно приготовил ванну с тёплой водой, в которой Алфея и Архентол продолжили начатое на ложе, но уже с большей уверенностью и охотой.

С этого дня Алфея стала бывать в доме Фемистокла почти каждый день.

Вскоре Филид и Феро обнаружили у дочери все признаки беременности. Это повергло их в шок.

В семьях афинских аристократов издавна повелось поддерживать родственные связи между фратриями по принципу, закреплённому ещё дедами и прадедами. По этому принципу дети аристократов условно распределялись на супружеские пары ещё в очень юном возрасте. Так, Алфея с восьми лет была помолвлена с младшим сыном двоюродного брата своей матери. Однако родственники «жениха», узнав о беременности девушки, без промедления расторгли помолвку.

Филид и Феро оказались перед дилеммой: либо подыскивать для дочери нового жениха из числа незаконнорождённых сыновей аристократов, либо соединить Алфею узами брака с Архентолом.

Фемистокл, прекрасно знавший про терзания родителей, первым завёл с ними разговор о свадьбе Архентола и Алфеи.

- Молодые люди любят друг друга, значит, случившееся нужно считать благом, - молвил Фемистокл. - Все расходы на свадьбу я готов взять на себя. Жить молодожёны могут в моём доме, места всем хватит. К тому же Алфея дружит с Никомедой. Вот они и будут видеться каждый день.

Филид после долгих и мучительных раздумий наконец согласился.

Через месяц сыграли свадьбу.

Друзья-аристократы, узнав, что Филид породнился с Фемистоклом, были возмущены этим поступком. Кто-то считал, что он решил замириться с Фемистоклом по примеру Аристида. Кто-то полагал, что прельстился славой и богатством Фемистокла, поэтому и набился к нему в родственники. Аристократы сторонились Филида, называя его изменником, сребролюбцем и «подпевалой Фемистокла».

Первенец Алфеи родился недоношенным, он умер, не прожив и трёх дней. Юная мать с трудом перенесла роды. Архиппа и лекари приложили немало усилий, чтобы выходить Алфею.

Глава четырнадцатая. МНЕСИФИД ФРЕАРРСКИЙ

Фемистокл и Мнесифил, носивший прозвище Фреаррского, неторопливо прогуливались вдоль низкого берега речки Илисс.

Семья Фемистокла, как и семья Мнесифила, была причислена к дему Фреарры, поэтому они хорошо знали друг друга. Мнесифил был на десять лет старше Фемистокла. По отцу он принадлежал к аристократическому роду, но мать его была вольноотпущенницей. Из-за этого в юности Мнесифил не имел доступа в гимнасий эвпатридов и занимался гимнастикой в Киносарге, пригороде Афин. В Киносарге, на берегу Илисса, находился гимнасий для сыновей-полукровок. Сюда же ходил в своё время и Фемистокл, считавшийся из-за своей матери-фракиянки нечистокровным афинянином.

Гимнасий в Киносарге был посвящён Гераклу, потому что среди богов он не был чистой крови, а считался незаконнорождённым по матери, которая была смертной женщиной.

В гимнасии во время одного из диспутов пятнадцатилетний Фемистокл впервые увидел Мнесифила и свёл с ним знакомство. Уже тогда Мнесифил поражал всех своей начитанностью, любознательностью и умением объяснять, казалось бы, необъяснимые вещи. С той поры прошло много лет. Однако Мнесифил по-прежнему был для Фемистокла не просто другом и единомышленником, но прежде всего учителем жизни.

Афиняне, восхищённые умом Мнесифила, неоднократно избирали его на высокие государственные должности либо отправляли послом в соседние государства. Во время нашествия Ксеркса на Элладу Мнесифил был в числе стратегов. В битве при Саламине едва не погиб, поскольку его триера была потоплена варварами. Мнесифила спасло то, что он был прекрасным пловцом.

После разгрома персов при Платеях Мнесифил отошёл от государственных дел и занялся философией. У него была группа учеников в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, в основном - сыновья аристократов. Мнесифил преподавал не только философию, но и мифологию, естествознание, историю, географию. За обучение он брал довольно высокую плату, и тем не менее желающих учиться было немало. К нему ехали молодые люди даже из других городов Эллады.

Дом Мнесифила находился в Киносарге за городской стеной Афин, поэтому он преподавал в роще здешнего гимнасия, посвящённого Гераклу.

Сегодня Мнесифил встретился с Фемистоклом, окончив занятия с учениками и выйдя за ограду гимнасия на берег реки, осенённый липами и вязами.

На исходе был август. После недавно прошедшего дождя воздух возле реки казался особенно прохладным.

- А у тебя здесь очень хорошо: тихо и привольно! - промолвил Фемистокл, наслаждаясь ароматом трав и листвы деревьев. - Никакой людской толчеи и пыли, птицы поют… Хорошо! - Фемистокл вздохнул полной грудью.

- Что мешает тебе оставить государственные дела, поселиться за городом и жить в своё удовольствие? - спросил Мнесифил, шагая рядом. - Я слышал, ты купил поместье во Флии. Там тоже красивые места!

- Персы спалили Флию дотла, поэтому от поместья мало что осталось, - вздохнул Фемистокл. - Мне пришлось всё отстраивать заново. Кстати, усадьба моего тестя тоже находится во Флии. Поэтому, по сути дела, на мои деньги выстроены два поместья. - Фемистокл усмехнулся. - Родня моей жены скоро сядет мне на шею! Только и слышу от них: дай денег на то, дай на это… Клянусь Зевсом, выгоднее иметь женой неафинянку.

Фемистокл искоса глянул на Мнесифила.

У того год назад умерла жена. Мнесифил вновь женился на женщине, приехавшей в Афины с острова Эвбея. Родственники со стороны жены ничем не досаждали ему, довольные тем, что столь знатный и уважаемый человек ввёл их дочь-бесприданницу на законном основании в свой дом.

- Эта выгода станет ощутимее, если власти Афин примут поправку Писистрата, уничтожающую неравенство законнорождённых сыновей и полукровок, - заметил Мнесифил. - Почему бы тебе, Фемистокл, не предложить её в народном собрании. Ведь среди афинян немало таких, у кого жены не являются гражданками Афин.

- Поправка, конечно, весьма полезна, - сказал Фемистокл, - но беда в том, что она связана с именем Писистрата. Афиняне не желают ничего слышать о временах, связанных с его правлением. Народ даже отменил выездные суды, так как и это нововведение было придумано Писистратом. Теперь из-за каждой пустяковой тяжбы селяне вынуждены ехать в Афины и подавать прошение в гелиэю.

- Я всегда утверждал, что разумная тирания - самый мудрый образ правления, - промолвил Мнесифил, задумчиво постукивая палкой по носкам своих сандалий. - Чрезмерная свобода развращает народ, превращает демократию в охлократию[162].

- За такие речи, друг мои, тебя закидали бы камнями в народном собрании, - усмехнулся Фемистокл, разделявший эту точку зрения.

- Потому-то я и ушёл из политики, - признался Мнесифил. - Знаешь, надоело облекать ложь в красивые фразы, дабы она походила на правду. А тебе это ещё не надоело?

- Я слишком долго и трудно шёл к той полноте власти, какой ныне обладаю, - ответил Фемистокл после краткой паузы. - Я занимаюсь государственными делами, поскольку умею это делать лучше всех. И плоды моей деятельности налицо! - В его голосе прозвучали хвастливые нотки. - Я настоял на строительстве большого военного флота, благодаря которому афиняне разбили персов на море. Благодаря моей хитрости Ксеркс бежал из Аттики сразу после Саламинской битвы. По моему совету возведена крепостная стена Афин и столь же прочная стена ныне возводится в Пирее, где находятся сухие доки для наших кораблей. А ты слышал о решении пилагоров[163], принятом на совете дельфийской анфиктионии?[164] - Фемистокл горделиво взглянул на Мнесифила. - Это решение было принято благодаря моей речи, произнесённой в собрании амфиктионов! Спартанцам моя речь очень не понравилась, видел бы ты их лица.

Мнесифил покивал. Конечно, он слышал об этом событии трёхмесячной давности! Если бы не ораторский дар Фемистокла, то Лакедемон без всякой войны получил бы преобладание в Элладе.

В собрание амфиктионов спартанцы внесли предложение о том, чтобы города, не участвовавшие в союзе против персов, были исключены из дельфийской амфиктионии. Фемистокл, опасаясь, что с удалением из собрания фессалийцев, аргосцев и фиванцев спартанцы станут полными господами голосования и всё будет делаться по их решению, высказался против этого предложения. Он указал пилагорам, что в войне с персами участвовало тридцать эллинских городов, из них большая часть - города мелкие. Таким образом, спартанцы предлагают нечто возмутительное - половина Эллады будет исключена из дельфийской амфиктионии и собрание окажется во власти двух или трёх самых крупных городов. Пилагоры прислушались к точке зрения Фемистокла и не поддержали предложение лакедемонян.

Затем Фемистокл рассказал о последней своей крупной удаче.

Месяц тому назад ему выпало по жребию выступать в роли третейского судьи от имени Афин в споре между Коринфом и Керкирой, у которых назревала война из-за острова Левкада.

Фемистокл примирил враждующие стороны, решив дело так, чтобы коринфяне уплатили керкирянам двадцать талантов. Левкадой же пусть обе стороны владеют сообща, как общей колонией.

После этого случая керкиряне объявили Фемистокла благодетелем своего государства и заключили с Афинами военный союз.

- Мне думается, Фемистокл, что тебе пора удалиться в тень, - заговорил Мнесифил и для большей убедительности взял своего друга под руку. - Ты много сделал для процветания Афин, находясь у власти. Однако ж ты и про себя не забывал. Ныне никто пока не осмеливается задавать вопросы, честным ли путём ты нажил своё богатство. Но можешь мне поверить, со временем сограждане начнут донимать тебя этим. А если дело дойдёт до суда, то тебя не спасут былые заслуги перед государством. Вспомни судьбу Мильтиада.

Мнесифил напомнил о спартанцах, которые всячески помогают Кимону. Он постоянно вступает в полемику с Фемистоклом, будь то в экклесии, в пританее или в Ареопаге.

- Спартанцы заключили тайный договор с эвпатридами, дабы общими усилиями сделать из Кимона любимца афинского демоса. Не зря спартанские послы так часто бывают в его доме. Уже сейчас Кимон пользуется большой популярностью в народе за свои победы над персами и за свою щедрость. По праздникам он одаривает красивыми плащами сотни бедняков, а в его фруктовые сады за Кефисом открыт доступ любому афинянину.

- Это популизм, заигрывание с демосом, - поморщился Фемистокл. - Однако оратор из Кимона никудышный. В народном собрании ему никогда не взять верх надо мной. Спартанцы зря на него ставят.

- Да дело даже не в Кимоне! - махнул рукой Мнесифил. - Против тебя сплачиваются эвпатриды. Вот что опасно, Фемистокл. Твой замысел вывести Афины на западные рынки, вытеснив оттуда коринфян, сильно обеспокоил эвпатридов. Они не желают враждовать с Коринфом, за спиной у которого стоит Спарта. Коринфяне без боя не пустят афинян в Италию и Сицилию, это очевидно. Афиняне же ещё не завершили войну с персами и не хотят ввязываться в новую распрю с Коринфом.

Фемистокл был уверен в своей правоте. Он постарался объяснить Мнесифилу, что им двигают не амбиции, а неудачи, постигшие афинян в Пропонтиде. Спартанцы по-прежнему удерживают Византий, облагая непомерной пошлиной караваны с хлебом, идущие в Эгеиду из Тавриды и Ольвии. Афинским же навархам не удалось отбить у персов города Кизик и Халкедон на азиатском берегу Пропонтиды.

- Поскольку понтийский хлеб поступает в Аттику с большими перебоями из-за противодействия лакедемонян, афинянам выгоднее наладить подвоз хлеба из Сицилии и Южной Италии, - говорил Фемистокл. - Это ближе и дешевле. Воевать с Афинами коринфяне пока не решатся. Их флот слишком слаб. А спартанцы увязли в собственных проблемах, у них возникла распря с тегейцами. К тому же Павсаний более не подчиняется эфорам и ведёт войну с персами по своему усмотрению.

Было известно, что Павсаний, отозванный эфорами в Спарту из-за жалоб союзников, на следующее лето нанял на свои деньги корабль и с отрядом добровольцев прибыл в Византий, где принял командование над спартанским гарнизоном. Поскольку ни византийцы, ни соседние эллины не желали снабжать отряд продовольствием, ему приходилось заниматься грабежом идущих по проливу кораблей и совершать вылазки во владения фракийцев. Чтобы разжиться деньгами и продуктами, Павсаний совершал нападения и на азиатское побережье.

- Звезда Павсания закатилась, но он этого никак не может понять, - сказал Мнесифил со вздохом. - Ионийцы его не поддерживают, фракийцы с ним во вражде. Павсаний сидит в Византии, как разбойник. Спартанские власти никогда не простят ему самоуправства.

Мнесифил на примере Павсания продолжал убеждать Фемистокла, что из политики лучше уходить вовремя и на пике популярности.

- Тогда молодые честолюбцы вроде Кимона будут признательны тебе, а злопыхатели вроде Геликаона лишатся возможности попрекать тебя излишней тягой к власти. Подумай над моими словами, Фемистокл. Главное светило солнце и то вынуждено уходить с небосклона ближе к ночи, уступая место луне и звёздам.

Фемистокл расстался с Мнесифилом, с трудом скрывая разочарование и досаду от его слов. Ему казалось, что Мнесифил завидует ему, потому и советует уйти из политики. В последнее время Фемистокл уже слышал подобные речи из уст кое-кого из своих друзей, разбогатевших и обленившихся. Они полагали, что Кимон является достойным преемником Фемистокла. Пусть Кимон не оратор, зато блестящий полководец! Он сумеет довести до победы войну с персидским царём. К тому же Кимон умеет ладить со спартанцами.

«Ещё не всё задуманное мною сделано, - размышлял Фемистокл, шагая к дому. - Я не стар и не обременён болезнями, чтобы ни с того ни с сего уступить Кимону влияние на демос. Я сам выберу своего преемника, когда придёт срок. И станет ли им Кимон, неизвестно».

Глава пятнадцатая. ПИСЬМО ПАВСАНИЯ

Два года Павсаний удерживал Византий в своих руках, не имея поддержки ни из Лакедемона, ни от союзников-ионийцев. Византийцы, уставшие от тиранического правления Павсания, тайно сговорились с Кимоном и ночью впустили в город афинское войско. Павсаний со своими людьми переправился на азиатский берег и обосновался в Троаде в небольшом городке Колоны.

Знатные спартанцы из окружения Павсания один за другим покидали его, видя, что их храбрый царь облачился в персидские одежды, окружил себя евнухами, наложницами и азиатскими телохранителями. О войне с персидским царём Павсаний больше не помышлял, предаваясь развлечениям и кутежам.

После изгнания лакедемонян из Византия караваны судов с понтийской пшеницей без задержек стали приходить в Аттику. Цены на хлеб упали. Афиняне славили Кимона.

Фемистокл получил письмо от Павсания.

Письмо привёз в Афины эретриец Гонгил, который добровольно перешёл на сторону персов ещё во время нашествия Ксеркса на Грецию. За это Гонгил был заочно приговорён согражданами к смертной казни. Приехав в Афины, Гонгил рисковал головой: здесь его могли узнать эретрийцы, которые часто приезжали сюда по своим делам.

Фемистокл спрятал Гонгила в гинекее, так как Архиппа с детьми находилась в загородном поместье.

Проголодавшийся эретриец за обе щеки уплетал ячменные лепёшки с мёдом, запивая их козьим молоком.

Гонгил проник в Афины под видом местного небогатого земледельца, облачившись в старый плащ, широкополую шляпу и грубые сандалии. Под плащом был спрятан кинжал, а в пустотелом орехе находился хлебный мякиш, пропитанный сильнейшим ядом. Этот орех Гонгил держал за щекой на самый крайний случай.

Послание Павсания было написано острым стилем на навощённой медной табличке. Спартанец грубыми и непристойными словами ругал ионийцев, которые, по его мнению, обошлись с ним коварно и подло. С неменьшим негодованием отзывался он и о спартанских властях, которые лишь на словах полны решимости продолжать войну с персами, а на деле давно тяготятся этой войной. Эфоры требуют, чтобы Павсаний вернулся в Спарту и предстал перед судом. К ним пришли жалобы от византийцев и их соседей на жестокость Павсания.

«Оказывается, я кругом виноват! - возмущался Павсаний. - Я злейший враг ионийцев и фракийцев! Я нарушаю законы Лакедемона и не выполняю приказы эфоров. О моих победах над варварами никто не вспоминает, словно их не было вовсе».

Далее Павсаний писал, что задумал проучить спартанские власти, заставить их считаться с собой. Он решил заключить тайный союз с персидским царём, чтобы с его помощью произвести переворот в Лакедемоне. Павсаний предлагал и Фемистоклу присоединиться к заговору. «Я стану правителем в Спарте, а ты - правителем в Афинах. Вся Эллада окажется у наших ног! Не спеши отказываться, Фемистокл. Сегодня ты в чести у афинян, но что будет завтра, неизвестно».

Прочитав письмо, Фемистокл тут же замазал слова на воске тупой стороной палочки для письма. Затея Павсания показалась ему полнейшим безумием.

«Хотя в его положении выбирать не приходится, - размышлял Фемистокл, медленно прохаживаясь по комнате из угла в угол. - Суд Спарты суров, и Павсаний это знает. Ни одно из эллинских государств не станет помогать ему из страха перед лакедемонянами. Остаётся только персидский царь…»

Гонгил ожидал, что Фемистокл напишет ответное письмо, но его постигло разочарование. Фемистокл велел передать Павсанию устный ответ. Он осуждал спартанца за столь необдуманное предложение. Дружба с персидским царём поставит его вне закона, все эллинские государства от Фессалийских гор до Крита станут враждебны Павсанию. У Ксеркса много золота, но прежней силы уже нет. Державу Ахеменидов раздирают восстания покорённых азиатских племён, лучшие персидские военачальники погибли во время похода в Элладу.

- И ещё скажи Павсанию, - молвил Фемистокл, - что Ксеркс потребует от него безусловной покорности, почти раболепства. Готов ли он со своей гордыней кланяться в ноги варвару? Мне кажется, что на это Павсаний не способен. Во всяком случае, я на это не готов.

Фемистокл посадил Гонгила в крытую повозку и велел братьям Эвмелу и Динарху доставить эретрийца на берег моря к Колиадскому мысу, где дожидалось судно.

Вскоре на Фемистокла вновь свалились семейные неурядицы, на этот раз очень серьёзные. Поэтому он вскоре позабыл предложение Павсания.

Формион лечился на Косе почти год. Когда он вернулся совершенно здоровым в Афины, то узнал, что Орсинома и Мнест бежали из города. Они забрали с собой мальчика, рождённого Орсиномой от Мнеста. Двух старших сыновей Орсинома оставила мужу. Формион из-за всего этого поругался с Фемистоклом. Их ссора едва не вылилась в судебное разбирательство, однако родня Формиона убедила того, что Фемистокл со своими связями и ораторским талантом непременно выиграет дело. Формион не пошёл в суд, но его злоба против Фемистокла не утихала.

Тем временем Архентолу надоело расписывать амфоры. Он пробовал заниматься глиптикой, позировал художникам, посещал философскую школу… В конце концов - совсем опустился. С компанией подобных ему юнцов Архентол проводил все дни в кабаках и на петушиных боях, вечерами шлялся по злачным местам. Частенько он ночевал у знакомых в Пирее, поскольку там были самые дешёвые куртизанки.

Фемистокл не мог простить Архентолу случая с кражей писем, поэтому и не пытался влиять на него, махнув на своего старшего сына рукой. Однако Алфею Фемистоклу было жаль. Он всячески ограждал её от грубости Архентола, заботился о ней, как о родной дочери. Мать и отец звали Алфею вернуться домой, видя, что семейная жизнь у неё совсем разладилась. Но Алфея любила Архентола, поэтому не желала возвращаться к родителям. Она надеялась, что рано или поздно Архангел возьмётся за ум.

А тут ещё повзрослевшая Никомеда собралась замуж. Родня со стороны Архиппы подыскала ей знатного и богатого жениха, который, правда, совершенно не блистал умом. Никомеде с ним было скучно. Зато другой её поклонник при своей бедности был необычайно сметлив и остроумен, поэтому и нравился Никомеде.

Когда пришла пора делать выбор, девушка попросила совета не у матери, а у отца.

Совет Фемистокла пришёлся ей по душе: «Лучше человек без денег, чем деньги без человека».

Родственники Архипы и сама Архиппа принялись донимать Фемистокла: мол, он совершенно не задумывается о будущем дочери. Какой-то болтун и босяк ему милее человека знатного и с достатком!

Доставалось от матери и Никомеде. Архиппа укоряла дочь в том, что та предпочла советоваться в столь важном деле с отцом, который совершенно не занимался с нею, когда та была ребёнком, не сидел возле её кровати, когда она болела. Правда, Фемистокл научил Никомеду читать и писать. Но по мнению Архипы, это для женщины было вовсе не обязательно.

Упрямая Никомеда разругалась с матерью и тётками, но настояла на своём. Она всё-таки вышла замуж за небогатого сына плотника, который был ей интересен.

Фемистокл дал дочери такое приданое, что супруг Никомеды на эти деньги построил самый роскошный дом в Плотницком переулке.

У Аристида случилось несчастье: умер его возлюбленный Стесилай. От пристрастия к вину и жирной пище у Стесилая стала болеть печень, это и свело его в могилу.

После похорон Аристид надолго забросил государственные дела, не появляясь ни в суде присяжных, ни в Ареопаге, ни в народном собрании. Он сидел дома, никого не желая видеть.

Эвпатриды после того, как Аристид подружился с Фемистоклом, отвернулись от него и не приглашали на свои пирушки. Друзей из простонародья у Аристида не было. Он по своей природе был нелюдимым человеком.

Со своей женой Аристид был всё время на ножах. Харикло ненавидела мужа за то, что тот постоянно волочился за развратным красавчиком. Она не скрывала своей радости, когда узнала о смерти Стесилая. Аристид был безутешен, а Харикло назло ему напевала весёлые песенки. Атмосфера неприкрытой неприязни царила в доме честнейшего из афинян.

И тут в гости к Аристиду пожаловал Филид.

Неряшливый вид хозяина неприятно поразил его. Аристид полулежал на ложе, перебирая адресованные ему записки Стесилая. Это были навощённые таблички, небольшие папирусные свитки, кусочки пергамента. У Стесилая было плохо с грамотой, поэтому его письмена более походили на каракули.

Филид негромко поприветствовал Аристида.

- Присаживайся, - угрюмо проговорил тот, не ответив на приветствие. - Ты не был на похоронах. Почему? Стесилай не раз бывал в твоём доме. И ты сам не единожды восхищался Стесилаем, который был непревзойдённым любовником!

Филид сделал грустное лицо.

- У меня заболела жена, - промямлил он. - Я ездил в Ахарны за лекарем, сведущим в женских хворях. До похорон ли мне было, Аристид? Но я скорблю, как и ты! - Филид печально вздохнул.

- Зачем пожаловал? - хмуро поинтересовался Аристид, не глядя на гостя.

- Вот решил развлечь тебя беседой. - Филид натянуто улыбнулся. - А то тебя все забыли. Траур трауром, дружище, однако жизнь продолжается. Возьми себя в руки!

- Не лги мне, - буркнул Аристид. - Твоя забота выглядит очень подозрительно. На тебя это не похоже.

Филид беспокойно заёрзал на стуле под пристальным взглядом Аристида. Он действительно пришёл по делу, но не решался сразу перейти к нему.

- Выкладывай, Филид, зачем пришёл. - Аристид уселся на ложе, спустив ноги на пол.

- Тебе известно, Аристид, что Фемистокл выстроил храм Артемиде недалеко от своего дома, - начал Филид. - На том месте в квартале Мелита до нашествия варваров действительно стоял храм Артемиды Небесной. Но Фемистокл, переполняемый самомнением, поменял эпитет богини на Лучшую Советчицу. Иными словами, Фемистокл желает, чтобы афиняне и их потомки навечно запомнили его полезные советы, данные эллинам во время войны с Ксерксом. Это не нравиться многим эвпатридам.

- Ну а при чём здесь я? - угрюмо спросил Аристид.

- Ты, конечно, ни при чём, - смущённо пробормотал Филид. - Но афиняне прислушиваются к твоему мнению. Если бы ты, Аристид, осудил излишнюю гордыню Фемистокла в народном собрании, то знатнейшие из афинян были бы признательны тебе за это.

Аристид горько усмехнулся:

- Прошло всего восемь лет после Саламинской победы. А кому-то из афинян уже в тягость заслуги Фемистокла перед отечеством и всей Элладой! И ты, Филид, оказался в их числе, хотя твоя дочь замужем за сыном Фемистокла. Я не понимаю тебя!

- А чего тут понимать! - огрызнулся Филид. - Архентол всячески унижает мою дочь. Он спивается на глазах! А Фемистокл ведёт себя так, словно ничего не происходит! Ему нет дела ни до моей дочери, ни до своего сына!

- Всё это печально, - промолвил Аристид. - Только это не повод возводить напраслину на Фемистокла. Где бы мы все сейчас были, если бы не спасительные советы Фемистокла, данные афинянам и спартанцам в моменты страшной опасности! Вспомни, Филид, кто привёл нас к победе, когда враг жёг Афины и топтал Аттику! Я не стану чернить имя Фемистокла в угоду негодяям вроде тебя.

Лицо Филида исказилось от негодования. Он вскочил со стула:

- Ты слеп и глуп, Аристид! Как ловко Фемистокл приручил тебя, сделав своим сообщником! А может, ты решил примазаться к его славе? Тогда не теряйся, действуй! У тебя две незамужние дочери, а у Фемистокла два неженатых сына.

- Ничтожество! - презрительно проговорил Аристид. - Из тебя так и преет зависть и неприязнь к Фемистоклу, который гораздо умнее подобных тебе ничтожеств! Да, Фемистокл склонен к гордыне. Но он не страшится рисковать собственной головой ради отчизны. Не ты, а он ездил в Спарту на переговоры, в то время как афиняне всем миром спешно возводили крепостную стену…

- И по поводу крепостной стены у эвпатридов имеются претензии к Фемистоклу, - ядовито вставил Филид. - Все знают, как строилась эта стена! Камень брали всюду, где можно и где нельзя. Ради этой стены снимали каменное покрытие улиц, ломали недостроенные дома, в которые уже кем-то были вложены деньги, пускали в дело даже надгробные плиты… Стену тянули, в нарушение всех законов, по храмовым участкам и частным владениям! Ибо такова была воля Фемистокла!

- Скажи мне, Филид, почему в Афинах нет спартанского гарнизона? - неожиданно спросил Аристид.

Филид недоумевающе похлопал глазами:

- О чём ты?

- Ответь мне, почему афинянами до сих пор управляют выборные архонты, а не спартанский гармост?[165] - жёстким голос повторил Аристид.

- Я тебя не понимаю, Аристид! - Филид возмущённо пожал плечами. - Ты мелешь чушь! Спартанцы наши союзники. О каком гарнизоне и гармосте ты говоришь?

- А ты глупее, чем я думал. - Аристид подошёл к столу и сделал несколько глотков из медного кубка. - Не будь стены, спартанцы уже на следующее лето после Платейской победы навели бы свои порядки в Афинах, как они это сделали в Фивах. Не продолжающаяся война с персами удержала Лакедемон в союзе с Афинами, но невозможность одолеть Афины на суше из-за стены Фемистокла и тем более на море из-за афинского флота, также созданного Фемистоклом.

- Тебя послушать, Аристид, так Фемистокл просто провидец и спаситель Афинского государства! - язвительно усмехнулся Филид.

- Так и есть, - кивнул Аристид. - Осознание этого выводит из себя кое-кого из эвпатридов и недоумков вроде тебя.

- Позволь тебе напомнит, что и ты в своё время был против Морской программы Фемистокла, - промолвил Филид, уязвлённый до глубины души.

- Да, я заблуждался, - вновь покивал Аристид. - Я и не отрицаю этого. Я был глупцом, когда судил о Фемистокле как о самонадеянном честолюбце. А ты, Филид, как был завистливым недоумком, так им и остался!

- С тобой бесполезно разговаривать! - Филид резко поднялся со стула. - Твой разум помутился. Фемистокл очаровал тебя своей болтовнёй и красивыми замыслами, которых у него великое множество. Я жалею, что пришёл к тебе. Прощай!

Филид удалился, громко хлопнув дверью.

Глава шестнадцатая. СКИТАНИЯ

Разговоры о чрезмерной гордыне Фемистокла стали ходить по Афинам не только в связи с храмом Артемиды Лучшей Советчицы. Для этого находились и иные поводы. Фемистокл часто отказывал в денежной ссуде кое-кому из своих друзей и родственников.

Тогда те начинали возмущаться, говоря, что до войны с Ксерксом Фемистокл был намного беднее, чем сейчас, зато гораздо щедрее.

Эвпатриды, противодействуя Фемистоклу в народном собрании, всячески восхваляли Кимона. Он при своей знатности и богатстве тем не менее не щеголял повсюду в ярком гиматии и роскошном плаще, как это делал Фемистокл. Любой афинянин мог прийти в дом Кимона и увидеться с ним, передать просьбу или пожелание. В дом Фемистокла прийти мог далеко не каждый гражданин Афин, хотя были времена, когда этот дом был открыт для всех.

- Чем объяснить такую скрытность Фемистокла? - вопрошали эвпатриды. - Не прячет ли он в своём доме богатства, награбленные в Ионии?

Народ более всего раздражали слухи о несметных богатствах Фемистокла. Большая часть афинян жила в бедности. Подтверждением этих слухов был храм Артемиды, восстановленный на деньги Фемистокла, а также отстроенное заново поместье во Флии, где его семья проводила летние и осенние месяцы.

Народ выплёскивал своё недовольство на Фемистокла тем, что голосовал против его предложений и всячески поддерживал Кимона. Последний вслух никогда не критиковал Фемистокла, но умело подрывал его авторитет, умасливая толпу подарками и денежными подачками.

Кимон был бессменным стратегом и вёл войну с персами во Фракии. Он никогда не отчитывался в экклесии о количестве золота и серебра, взятых у врага, поскольку демонстративно раздавал всю военную добычу войску. Оставлял ли Кимон себе что-нибудь из персидских сокровищ, никто не знал.

Однажды Аристид выдвинул Фемистокла на должность смотрителя всех афинских рынков. Это была очень почётная и прибыльная должность.

Эвпатриды стали возражать. Они выступали один за другим, перечисляя корыстолюбивые замашки Фемистокла, порицая его за надменную неприступность. Кто-то даже обвинил Фемистокла в неумении воспитывать собственных детей: имелся в виду Архентол, который был известен в Афинах как гуляка, грубиян и лодырь.

В результате Фемистоклу вообще не дали слова. Народ освистал его и с позором прогнал с Пникса.

На другой день архонты вновь созвали народное собрание. Нужно было решить, кому поручить надзор за строительством новых триер. Для этой цели Кимон доставил из Фракии караван судов с прекрасным корабельным лесом. Кимон и Ксантипп предложили на эту должность Фемистокла. Народ согласился с этим предложением без всяких возражений. Не возражали и эвпатриды, понимавшие, что без сильного военного флота Афинам не удержаться во Фракии и на берегах Пропонтиды.

Однако Фемистокл, оскорблённый до глубины души вчерашним поведением сограждан, отказался от этой должности.

Выйдя к народу, он сказал:

- Я не одобряю людей, которые используют один и тот же сосуд как ночной горшок и как ковш для вина.

Кто-то из афинян устыдился после этих слов Фемистокла. Однако подавляющее большинство граждан посчитали его отказ как проявление неблагодарности и гордыни. Народ, избалованный подачками Кимона и эвпатридов, был нетерпим даже к малейшей критике своих действий и решений. Демос ждал преклонения и безусловной покорности, считая, что без народной воли ни один выдающийся муж не сможет прославить себя и отечество.

Поскольку противостояние Кимона и Фемистокла становилось всё более непримиримым, раскалывая афинян на две враждебные группы, эвпатриды заговорили о необходимости процедуры остракизма.

Без долгих проволочек было проведено голосование по этому вопросу.

Необходимое число голосов, а именно шесть тысяч, было набрано.

Архонты назначили день голосования черепками…

В то утро Фемистокл проснулся с ощущением какой-то утраты. Ему казалось, что он не успел сделать что-то важное в своей жизни, что-то упустил. Эта мысль довлела над Фемистоклом, не давая покоя.

«Но ведь жизнь моя не кончилась, я сумею исправить свои ошибки и успею сделать ещё много важных дел, - успокаивал себя Фемистокл, собираясь идти на Пникс. - Конечно, у Кимона много сторонников в народе и среди эвпатридов. Но у меня сторонников не меньше, а даже больше, если в Афины на голосование придёт весь сельский люд. С изгнанием Кимона моё положение в Афинах станет просто незыблемо!»

Фемистокл слышал, как Архиппа пыталась растолкать Архентола и заставить его пойти в собрание граждан, чтобы оказать поддержку отцу в столь значимый для него день. Архентолу недавно исполнилось двадцать лет, и он по закону получил право голосовать наравне со всеми полноправными гражданами Афин.

Архентол раздражённо ответил, что один его голос ничего не решит, поэтому он никуда не пойдёт в такую рань.

Архиппа вышла из спальни сына и в коридоре столкнулась с Фемистоклом, спальня которого находилась напротив. На её прекрасном лице, обрамлённом вьющимися локонами, застыла безысходная печаль, в больших синих глазах блестели слезы.

Фемистокл увидел в руке жены черепок от разбитой амфоры, на нём кривыми буквами было нацарапано имя - «Кимон».

- Это ты написала? - Фемистокл ласково погладил жену по щеке.

Архиппа молча кивнула.

- А ты не задумывалась над тем, что у Архентола может быть совсем иное мнение на этот счёт. - Фемистокл кивнул на черепок. - Так что пусть он лучше остаётся дома.

Архиппа опять кивнула.

- Я помолюсь за тебя Афине Палладе, - негромко промолвила она, глядя в глаза мужу.

Стояла ранняя осень. В эту пору года у афинских земледельцев было особенно много работы на полях и в оливковых рощах. Поэтому сельского люда на голосовании черепками собралось очень мало. Это помогло сторонникам Кимона набрать большее количество голосов. В результате Фемистокл был приговорён к изгнанию на десять лет без конфискации имущества и лишения гражданских прав.

Это случилось в 471 году до нашей эры.

Оставив семью в Афинах на попечение родственников и друзей, Фемистокл перебрался в пелопоннесский город Трезен, издавна дружественный афинянам. Однако в Трезене Фемистокл прожил всего четыре месяца. От своих коринфских друзей он узнал, что Павсаний всё-таки вернулся в Спарту и предстал перед судом старейшин. Судебный процесс обещал затянуться, поскольку обвинения против Павсания выдвигались очень серьёзные. В лучшем случае ему грозил огромный штраф, в худшем - изгнание из Спарты. А если спартанские власти прознают о тайных переговорах с персидским царём?

Эта мысль не давала покоя Фемистоклу. Ведь Павсаний пытался и его втянуть в это опаснейшее предприятие. В результате дознания могло всплыть и имя Фемистокла.

За измену в Спарте, как и в Афинах, полагалась смертная казнь.

На всякий случай Фемистокл переехал в Аргос. Это было единственное государство на Пелопоннесе не только враждебное Лакедемону, но и способное на равных ему противостоять. Аргосцы не выдадут Фемистокла, если спартанцы потребуют этого. К тому же он был уверен, что Павсаний, почувствовав угрозу своей жизни, непременно попытается спастись бегством. По морю от преследования ему не уйти, поэтому, скорее всего, Павсаний будет искать убежище в Аргосе.

«Два таких изгоя, как я и Павсаний, могут причинить немало беспокойства Спарте и Коринфу, - размышлял Фемистокл. - Можно попытаться объединить воедино все эллинские государства, недовольные самоуправством лакедемонян, и развалить Коринфский союз!»

Время от времени Фемистокл наведывался в гости к своему ксену в Коринф, чтобы быть в курсе всего происходящего в Лакедемоне.

Фемистокл также совершил путешествие в аркадский город Тегею, владения которого граничили с владениями спартанцев. Тегейцы в своё время не поддержали лакедемонян, которые собирались наказать Керкиру силами всего Коринфского союза. Не одобрили тегейцы и затею спартанских властей совершить карательный поход на Крит, дабы проучить тамошних эллинов, не пожелавших воевать с персами. Тегейцы вынашивали замысел создания Аркадского союза, независимого от Спарты и Коринфа, а поскольку аркадские города являлись ядром созданной спартанцами Пелопоннесской симмахии, то на этой почве отношения между Лакедемоном и Тегеей в последнее время заметно ухудшились.

Встречаясь с виднейшими тегейскими гражданами, Фемистокл хотел понять, сколь глубоки противоречия тегейцев со спартанцами и хватит ли смелости у властей Тегеи при случае выйти из Коринфской лиги. Во всяком случае, Фемистокл недвусмысленно намекал тегейцам, что аргосцы окажут им поддержку в случае войны со Спартой. На этот счёт у него имелись указания аргосских властей.

Суд над Павсанием длился почти полгода и завершился полным его оправданием.

Такой исход судебного разбирательства очень разозлил азиатских эллинов, которые поняли, что им не добиться справедливости в Лакедемоне.

По сути дела, правители Спарты предложили Павсанию сделку. Ему прощались все нарушения закона и неповиновение эфорам, но взамен он должен был жёсткими мерами навести порядок в Коринфском союзе. Эфоры и старейшины собирались объявить войну Тегее, строптивость которой подавала дурной пример прочим союзникам.

О том, что Павсаний чувствовал себя в Спарте уверенно и безбоязненно, говорило и его новое письмо к Фемистоклу. Как и в первый раз, посланцем был эретриец Гонгил.

В письме Павсаний снова предлагал Фемистоклу присоединиться к его заговору. Он признался, что ведёт тайную переписку с Ксерксом, который готов снабдить мятежников золотом, дать им войско и корабли. Ксеркс соглашался отдать Павсанию в жены одну из своих дочерей. Павсаний привлекал к заговору не только спартанских граждан, обедневших и обременённых долгами, но также периэков и неодамодов[166], обещая им в случае успеха гражданские права.

Фемистокл беседовал с Гонгилом долго и обстоятельно, стараясь выяснить, каким образом Павсаний собирается осуществить переворот в Лакедемоне и можно ли верить тому, что число его тайных сторонников составляет уже больше тысячи человек.

О численности сторонников Павсания в Спарте Гонгил ничего не знал, но ему было ведомо следующее: персы ждут сигнала, чтобы направить свои корабли с войсками на остров Киферу. Этот остров лежит близ южного побережья Лаконики. Павсаний двинет спартанское войско к морскому побережью, якобы намереваясь не позволить персам высадиться в Лаконике. А в это время его сторонники среди периэков и неодамодов должны ворваться в Спарту и вырезать всю знать вместе с жёнами и детьми. Павсаний повернёт войско обратно, тем самым позволив персам вступить в Лаконику. Резня в Лакедемоне должна послужить сигналом для илотов, которые поднимут восстание и устремятся к Спарте со всех сторон. В таких условиях у лакедемонян останется только один выход - признать власть Павсания, дабы избегнуть поголовного уничтожения.

Размах и жестокость замысла поразили Фемистокла. Ради своего владычества в Спарте Павсаний был готов истребить почти всех её жителей. Он хотел опереться на рабов и вольноотпущенников, на варваров и изменников, лишь бы стать властителем с неограниченными полномочиями!

«Павсаний - страшный человек! - решил Фемистокл. - Мне с ним не по пути!»

Он велел Гонгилу передать Павсанию устный ответ. Фемистокл отказывался от участия в заговоре, поскольку считал предательством союз с Ксерксом.

Гонгил уехал в Спарту, сказав на прощанье:

- Война с Ксерксом когда-нибудь закончится, а соседство эллинов и персов останется. В неблагодарности сограждан ты уже убедился, Фемистокл. Придёт время, когда ты убедишься в великодушии варваров.

Видимо, Гонгил навещал не только Фемистокла, поскольку кое-кто из правителей Аргоса при встречах с афинским изгнанником мягко попенял ему на нежелание содействовать замыслу Павсания. Аргосцы давно находились в союзе с персидским царём и не видели в этом ничего дурного.

Прошёл год. Всё это время Фемистокл с беспокойством ждал известий о перевороте в Спарте, об учинённом там кровопролитии, о появлении персидского флота у берегов Лаконики… Но ничего подобного не случилось.

Неожиданно в Аргос пришло известие, что Павсаний умер, то ли от болезни, то ли отравившись чем-то.

Аргосцы единодушно решили, что в этой смерти повинны спартанские старейшины и эфоры.

Фемистокл не желал верить слухам о смерти Павсания. Он предложил аргосским властям послать в Спарту лазутчиков, но встретил непреклонный отказ. В Лакедемоне побывали фирейцы и тегейцы, живущие между Аргосом и Спартой, они-то и принесли весть о смерти Павсания. Не доверять сообщениям фирейцев и тегейцев у аргосцев не было оснований.

Тогда Фемистокл решил сам съездить в Тегею.

Аргосцы всячески отговаривали его от этой затеи. Стояла зима, и горные перевалы были засыпаны снегом. Проехать прямой дорогой из Аргоса в Тегею было невозможно, а объездной путь был чреват опасностями, поскольку пролегал он через земли мантинейцев, преданных союзников Лакедемона. Мантинейцы могли задержать Фемистокла и выдать его спартанцам.

Фемистокл повременил с поездкой в ожидании весенней оттепели.

Когда повеяло тёплыми весенними ветрами, в Аргосе, к удивлению и радости Фемистокла, вдруг объявилась Гермонасса. Она добралась до Аргоса по морю на судне гермионян, которые в своё время помогли Павсанию, вопреки запрету эфоров, возвратиться в Византий.

От Гермонассы Фемистокл узнал все подробности смерти Павсания.

Эфоры и старейшины догадывались, что он замышляет что-то очень серьёзное. Поэтому они хоть и сняли с Павсания все обвинения, но зорко следили за ним через доверенных лиц. Эфорам несколько раз доносили, что Павсаний и его единомышленники подбивают к восстанию илотов, прельщая их обещаниями свободы. Но поскольку очевидного доказательства вины в этом деле Павсания не было, то и предъявить ему обвинение эфоры не могли.

Эфоров также насторожило то, что у Павсания стали пропадать его слуги. Они уезжали за море из Спарты и не возвращались назад.

И вот однажды один из слуг Павсания пришёл к эфорам и передал им пергаментный свиток со сломанной печатью своего господина. Это было письмо Павсания к персидскому царю. Слуга осмелился вскрыть письмо, желая узнать, нет ли в послании чего-нибудь опасного для него самого, поскольку никто из прежних гонцов назад не возвратился. В конце письма действительно стояла приписка, что гонец должен быть умерщвлён.

Теперь в руках у эфоров была важная улика, раскрывающая преступные замыслы Павсания. Но эфорам этого было мало, и они придумали особую хитрость. Гонец укрылся в храме Посейдона якобы из страха перед своим господином за вскрытое и не доставленное к месту назначения письмо. Эфоры тоже спрятались в храме. Узнав, что его гонец нашёл укрытие в храме, Павсаний в смятении явился туда и стал расспрашивать слугу о причине такого поступка. Тот сознался, что прочитал письмо. Павсаний попросил, чтобы беглец молчал, обещая щедрую награду.

Притаившиеся неподалёку эфоры всё это слышали.

После беседы со слугой Павсаний отправился домой.

Тем временем эфоры послали людей, которые должны были схватить и доставить его в темницу. Однако Павсаний каким-то образом почувствовал опасность и, не дойдя до дому, забежал в храм Афины Меднодомной. Стража тотчас окружила храм.

Поскольку считалось страшным кощунством применять силу к человеку, припавшему к алтарю божества, эфоры приказали замуровать двери храма и разобрать часть его крыши, чтобы вести наблюдение за Павсанием днём и ночью.

Павсаний провёл в храме четырнадцать дней без воды и пищи. Он поддерживал силы оливковым маслом из единственного светильника. На пятнадцатый день Павсаний скончался, не столько от голода, сколько от жажды. Эфоры распорядились похоронить его безо всяких почестей тут же, возле храма Афины…

Гермонасса, по-существу, жила в доме Павсания как пленница. За годы, проведённые в Спарте, она родила от него сына и дочь. Покидая Спарту, Гермонасса была вынуждена оставить детей на попечение родственников Павсания. По спартанским законам её дети принадлежали Лакедемону.

…Худшие опасения Фемистокла вскоре подтвердились.

Эфоры, обыскав дом Павсания, нашли улики, подтверждающие, что он вёл переписку и с Фемистоклом. Спартанские власти рассудили так: раз Фемистокл переписывался с Павсанием, значит, он наверняка знал о связи того с персидским царём. А если Фемистокл не донёс на Павсания ни в Афины, ни в Спарту, стало быть, он был с ним заодно.

Спартанцы направили в Афины послов, обвиняя Фемистокла в сговоре с персами и требуя суда над ним.

В Афинах обвинение в измене выдвинул и некий Леобот, сын Алкмеона, утверждавший, что у него имеются доказательства тайной связи Фемистокла с Ксерксом. Архонты учинили допрос многим друзьям Фемистокла и выяснили, что перед Саламинской битвой его слуга Сикинн тайно побывал в стане персов. А после Саламинской битвы Фемистокл отправил к Ксерксу какого-то пленённого на Пситталее евнуха.

Спартанцы и афиняне стали требовать у аргосцев, чтобы те выдали им Фемистокла.

Но Фемистокла уже не было в Аргосе. Он вместе с Гермонассой поспешил найти прибежище на Керкире.

Спартанские и афинские послы прибыли на Керкиру с тем же требованием, но получили решительный отказ. Керкиряне знали, что афиняне бросили все свои силы на войну с персами и скоро эта война не закончится, а спартанцы без афинского флота керкирянам были не страшны.

Фемистокл и Гермонасса прожили на Керкире три года. Здесь у них родилась дочь, которую Фемистокл назвал Италией. Дело в том, что керкиряне вели обширную торговлю с эллинскими городами, расположенными в Южной Италии. Власти Керкиры собирались основать в Италии свою колонию, а ойкистом[167] хотели сделать Фемистокла, тем самым выказывая ему глубокое уважение.

Однако злой рок продолжал преследовать Фемистокла. Из Афин приехал давний друг Эпикрат, который привёз неутешительные вести.

Эпикрат сообщил Фемистоклу, что Кимон разбил персов не только во Фракии, но и на азиатском побережье. Созданный Кимоном и Аристидом Делосский морской союз с каждым годом становится всё могущественнее, так как в него вступают новые эллинские города, освобождённые афинянами от персидского господства. Спартанцам удалось замириться с Тегеей.

- Мне стало известно, что в самое ближайшее время Спарта и Афины потребуют у керкирян твоей выдачи, Фемистокл, - молвил Эпикрат. - В случае отказа эфоры и архонты собираются объявить Керкире войну. К этому их подталкивают коринфяне.

Был поздний вечер. Фемистокл и его гость сидели у очага, в котором потрескивали сосновые поленья.

- Стало быть, афиняне развязали себе руки, - задумчиво проговорил Фемистокл, глядя на огонь. - Как стремительно меняется картина мира! Ещё десять лет назад держава Ахеменидов представлялась непобедимым колоссом. И вот колосс повержен!

- Тебе надо искать другое убежище, Фемистокл, - вздохнул Эпикрат. - Флот керкирян силен, но с афинским флотом тягаться не сможет. А если на Керкиру высадятся спартанцы и коринфяне, то государство керкирян и вовсе перестанет существовать.

Фемистокл решил попытать счастья на Сицилии. Он отправил Эпикрата к сиракузскому тирану Гелону. Властитель Сиракуз имел двести боевых кораблей и тридцать тысяч воинов. Ещё столько же воинов и триер мог выставить созданный Гелоном союз сицилийских городов.

Эпикрат привёз надменный отказ.

Гелон напомнил Фемистоклу про Олимпийские игры, проводившиеся после разгрома Ксеркса и Мардония. Тогда он, прибыв в Олимпию для участия в забеге колесниц, не был допущен к состязаниям по настоянию Фемистокла. Афинянин заявил, что те, кто не разделил со всеми эллинами величайшей опасности, не должны принимать участия в олимпийских торжествах.

Эпикрат предложил Фемистоклу уехать к македонскому царю Александру.

- Царь Александр является другом афинского народа. Он может замолвить за тебя слово перед архонтами и народным собранием. Вспомни, ведь после Платейской победы Александр встречался с тобой в Афинах и называл другом.

- С той поры утекло слишком много воды, - возразил Фемистокл. - Афиняне ныне твёрдой ногой встали на реке Стримон у самых границ Македонии. Это выгодно Александру, поскольку он теперь может рассчитывать на помощь афинян против пеонов и фракийцев, которые тревожат набегами его владения. Уверен, ссориться из-за меня с афинянами Александр не станет. У него и без того хватает хлопот.

- Куда же ты поедешь?

- В Эпир, к царю Адмету.

- Ты забыл разве, что в своё время послы Адмета просили помощи у афинян против фессалийцев и, благодаря твоему вмешательству, эпиротам в подмоге было отказано, - напомнил Эпикрат. - Я думаю, Адмет не забыл этого.

- У меня нет выбора, - печально вздохнул Фемистокл. - Я хочу надеяться, что Адмет не столь злопамятен, как Гелон. На всякий случай я поеду один, без Гермонассы. Прошу тебя, Эпикрат, помоги Гермонассе добраться до Коринфа, там живёт её брат. Ты его знаешь.

- Знаю, - кивнул Эпикрат. - Только Каллин больше не живёт в Коринфе. Он перебрался в Милет.

- Тем лучше, - кивнул Фемистокл. - Увези Гермонассу и мою дочь в Милет, чтобы я был за них спокоен.

Перед тем как расстаться с другом, Эпикрат рассказал ему про Аристида, тоже угодившего в немилость к согражданам. Филид и Геликаон обвинили Аристида во взяточничестве. По их словам, взыскивал подать с ионийцев на содержание флота, он принял от них денежный подарок. Так как у Аристида не нашлось пятидесяти мин, чтобы уплатить штраф, к которому его приговорили, он был изгнан из Афин и умер где-то в Ионии.

«Вот она благодарность сограждан и их уважение к честнейшему из афинян! - невесело думал Фемистокл. - Не иначе, эвпатриды таким образом отомстили Аристиду за дружбу со мной…»

Фемистокл не ошибся в Адмете. Царь эпиротов милостиво принял его в своём дворце, светлом и просторном, стоящем на холме посреди овеянного мифами города Додоны.

Население Эпира по языку и обычаям было родственно пелопоннесским дорийцам, поскольку в незапамятные времена он был их общей родиной. Ныне об этом родстве никто не вспоминал. Более того, эпирские цари частенько враждовали с Коринфом и Спартой, так как коринфяне стремились закрепиться на побережье Эпира, где проходил морской торговый путь из Эллады в Южную Италию, а спартанцы постоянно поддерживали фессалийцев, то и дело вторгавшихся в пограничные с Эпиром области Афаманию и Тимфею.

Царь Адмет был человеком смелым и решительным. Ему часто приходилось воевать то с фессалийцами, то с иллирийцами, то с долопами. Эпир был окружён воинственными племенами. Дед и отец Адмета приложили немало усилий, чтобы сплотить разрозненные племена в единое царство. Ныне не только ближние соседи, но и далёкие Афины, Коринф и Спарта не могли не считаться с Адметом, у которого имелось сильное войско.

Когда спартанские и афинские послы прибыли к Адмету, то встретили очень холодный приём. Царь был готов разговаривать с послами о своих распрях с фессалийцами и керкирянами, о претензиях к коринфянам, которые норовят отнять у него город Эфиру, но вести разговор о выдаче Фемистокла он отказался.

Фемистокл расположил к себе Адмета тем, что часто давал ему очень дельные советы. К тому же он был сведущ в строительстве военных кораблей, прекрасно знал тактику морского боя и сам мог управлять триерой. Фемистокл без особого труда убедил Адмета, что с коринфянами лучше разговаривать с позиции силы. Иными словами, Эпиру нужен сильный военный флот, благо страна богата прекрасным корабельным лесом.

Адмет поручил Фемистоклу построить несколько триер и пентеконтер, дав ему в помощники людей, выросших на берегу моря и знакомых с кораблями не понаслышке. Фемистокл развил кипучую деятельность, самолично осматривая привозимые с лесопилки доски и брус, выбирая место для строительства сухих доков и стапелей для закладки судов. Иод его присмотром дело продвигалось быстро. Уже через три месяца на воду была спущена первая триера. А ещё полгода спустя флот Адмета насчитывал семь триер и четыре пентеконтеры.

Первыми забеспокоились коринфяне, торговые фактории которых находились вблизи от владений Адмета. Одна же фактория располагалась в городе Эфира, принадлежавшем эпирскому царю. Коринфские послы зачастили в Спарту и Афины, настаивая на решительных мерах против Адмета, дабы принудить его выдать Фемистокла. Власти Коринфа были уверены, что создание флота - замысел вовсе не царя Эпира.

И меры были приняты. Фемистокл трудился над закладкой новых триер, когда из Додоны прибыл гонец: царь призывает его! Фемистокл без промедления приехал в Додону.

Едва увидев Адмета, он сразу понял, что именно хочет сообщить ему эпирский царь.

- Опять приезжали послы из Афин и Спарты?

- Нет. - Адмет старался не смотреть в глаза Фемистоклу. - На меня собираются идти войной долопы и фессалийцы. В прежние времена я разбивал и тех и других, поскольку они нападали на меня порознь. В том, что ныне фессалийцы и долопы объединили свои силы, я вижу козни афинян и спартанцев. Но это ещё не все. Коринфяне тоже собираются воевать со мной из-за города Эфиры. Коринфский посол, впрочем, намекнул мне, что войны может и не быть, если…

Адмет запнулся.

- Что ж, царь, сложившиеся обстоятельства вынуждают тебя уступить Афинам и Спарте, - с грустью произнёс Фемистокл. - Я не осуждаю тебя. Рано или поздно моим скитаниям должен наступить конец.

- Ты не понял меня, Фемистокл, - возразил Адмет. - Я не собираюсь выдавать тебя ни афинянам, ни спартанцам. Я предлагаю лишь покинуть моё царство.

- Я это сделаю сегодня же! - обрадовался Фемистокл. - Благодарю тебя, царь, за твоё гостеприимство и великодушие!

- Ещё я хочу дать тебе совет, Фемистокл, - продолжил Адмет. - В Европе тебе не найти убежища от мстительных лакедемонян. Тебе нужно бежать в Азию, к персидскому царю.

Фемистокл невольно вздрогнул:

- Я не стану просить защиты у Ксеркса! Тем самым я дам афинянам повод думать, будто был заодно с Павсанием.

- Ксеркса больше нет, - промолвил Адмет. - Он умер. В державе Ахеменидов теперь царствует его сын Артаксеркс.

- А что это меняет? - хмуро спросил Фемистокл. - Ведь персы продолжают войну с эллинами.

- Вот ты и убеди Артаксеркса прекратить эту затянувшуюся войну, - усмехнулся Адмет. - Подумай, как ты посрамишь афинян и спартанцев, которые в течение стольких лет и после стольких жертв так и не смогли победоносно завершить войну с персами. А ты прекратишь её не оружием, а словом! Говорят, Артаксеркс человек умный и рассудительный.

Фемистокл задумался.

Его стремление к великим деяниям в конце концов обратило против него гнев сограждан. Он обречён на скитания по заведомо ложному и нелепому обвинению. Неужели ему до конца жизни уготована участь скитальца? Спартанцы повсюду преследуют его, афиняне надменно от него отвернулись, поверив наветам! Ну так он ещё напомнит афинянам и спартанцам о себе! Пожалуй, он прислушается к совету Адмета и постарается подружиться с Артаксерксом.

Адмет дал Фемистоклу выносливых лошадей и отправил его в путь с проводниками, хорошо знающими горные тропы и заброшенные дороги. Фемистокл добрался до македонского города Пидна, лежащего на берегу моря. Здесь он сел на торговый корабль и отплыл в Азию.

После путешествия по бурному Эгейскому морю - стоял конец ноября - Фемистокл сошёл на берег в ионийском городе Кима. По иронии судьбы на пристани он столкнулся лицом к лицу с эретрийцем Гонгилом, который тоже прибыл на корабле с острова Андрос.

- Вот так встреча, - усмехнулся Фемистокл. - Не иначе, сами боги послали мне тебя.

Когда Фемистокл поведал Гонгилу, с какой целью он оказался в Азии, тот сначала изумился, а потом дружелюбно напомнил о последней встрече в Аргосе.

- Ты оказался провидцем, Гонгил, - вздохнул Фемистокл. - В неблагодарности сограждан я убедился в полной мере. Теперь хочу убедиться в великодушии персидского царя.

Гонгил пообещал Фемистоклу всяческое содействие. Он поселил его в городе Магнесия у своих друзей и связался с лидийским сатрапом Артабазом, чтобы тот помог Фемистоклу добраться до Суз, где находился Артаксеркс.

В Магнесии Фемистокл встретился ещё с одним изгоем, фиванцем Аттагином. Тот находился на службе у персидского царя и, судя по внешнему виду, был у персов в почёте.

- Кое-кто из коринфян и спартанцев полагают, что ты утонул в море, - сказал Фемистокл. - Как же тебе удалось спастись?

- Мне помогли дельфины, - ответил Аттагин. - Целая стая дельфинов плыла подле меня, подобно демонам-хранителям. Я держался за их спины и плавники, так и добрался до суши. С той поры ношу этот амулет.

Аттагин показал маленького золотого дельфина на тонкой серебряной цепочке.

Фиванец свёл Фемистокла ещё с двумя эллинскими изгнанниками. Это были эретрийцы Евфорб и Филагр, предавшие персам свой город во время похода царя Дария.

Евфорб и Филагр были уже глубокими стариками, однако не утратили ясности мышления. Оба были яростными приверженцами персидского царя, а о своём предательстве рассказывали как о подвиге. Сочувствуя Фемистоклу, эретрийцы посоветовали ему влезть в доверие к Артаксерксу, чтобы со временем с помощью персидского войска жестоко отомстить афинянам за унижения.

Фемистоклу было противно их слушать.

«Вот ты и оказался в компании настоящих предателей, дружище, - размышлял он, переполняло, гневом против эвпатридов, которые сначала изгнали его из Афин, а потом объявили изменником. - О Зевс! Помоги мне вернуться в Афины. Уж я сумею истребить эту свору негодяев, именующих себя благородными гражданами! Я добьюсь отмены остракизма и восстановлю все законы Писистрата, ограничивающие власть народного собрания».

Однако вернуться на родину Фемистоклу было не суждено. Он скончался, прожив шестьдесят пять лет, и был похоронен в Магнесии.

… Артаксеркс, познакомившись с Фемистоклом, был восхищён его умом. Волею царя персов он был назначен правителем трёх городов в Ионии…

В правление Перикла, сына Ксантиппа, афиняне полностью оправдали Фемистокла и пожелали перенести его прах в Аттику, но магнесийцы не позволили это сделать. Тогда афиняне воздвигли мраморный кенотаф, посвящённый Фемистоклу, вблизи от Пирейской гавани, на мысе, с которого открывается вид на остров Саламин. На гробнице была сделана надпись:

На дивном месте твой лежит могильный холм.

Он мореходам всем привет свой будет слать.

Кто с моря держит путь, кто в море - видит он

И смотрит, как, спеша, суда с волной вступают в спор.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

524 год до н. э. - рождение Фемистокла.

500-494 годы до н. э. - Ионийское восстание.

490 год до н. э. - битва при Марафоне.

489 год до к. э. - архонтство Аристида; смерть Мильтиада.

483 год до к. э. - архонтство Фемистокла; изгнание из Афин Аристида.

481 год до н. э. - поход Ксеркса на Грецию.

Июнь 480 года до н. э. - поход Фемистокла и Эвенета в Фессалию.

Июль 480 года до н. э. - битва при Артемисии.

28 сентября 480 года до н. э. - битва при Саламине.

Август 479 года до н. э. - битва при Платеях.

Сентябрь 479 года до н. э. - битва при Микале.

478 год до н. э. - поход греков на Кипр.

477 год до н. э. - учреждение Делосского морского союза.

471 год до н. э. - остракизм Фемистокла.

469 год до н. э. - смерть Павсания.

467 год до н. э. - смерть Аристида.

465 год до н. э. - смерть Ксеркса, воцарение Артаксеркса.

464 год до н. э. - Фемистокл в Азии у Артаксеркса.

459 год до н. э. - смерть Фемистокла.

ОБ АВТОРЕ

Поротников Виктор Петрович родился в 1963 г. на Урале. После окончания школы продолжил учёбу на кафедре «Древняя история» в Петербургском университете им. М. В. Ломоносова. Одновременно посещал литобъединение начинающих авторов при Петербургском отделении Союза писателей.

Автор ряда исторических романов, выходивших в разных издательствах. «Фемистокл» - новое произведение писателя.

[1] Архонт-эпоним - глава Афинского государства, избиравшийся сроком на один год. Его именем назывался год: «В год архонта такого-то».

[2] Эвпатриды - букв, «имеющие благородных отцов»; афинская родовая знать, до реформы Клисфена представляли привилегированное сословие в Афинах.

[3] Зевс - верховный бог древних греков, сын Кроноса. Разделил со своими братьями Посейдоном и Аидом власть над миром. Зевс получил в удел небо.

[4] Дифрос - стул без спинки.

[5] Пникс - холм в Афинах, где происходили народные собрания.

[6] Трофей - победный памятник, сооружаемый на поле боя из щитов, шлемов и панцирей побеждённых врагов.

[7] Архонт-полемарх - один из девяти афинских архонтов, на него возлагалось командование войсками.

[8] Клисфен - афинский законодатель, который в 509- 507 г. до н. э. укрепил положение афинской демократии, ослабив власть родовой аристократии. Законы Клисфена действовали в Афинах до утраты ими независимости, когда на Балканы пришли римляне.

[9] Ареопаг - холм в Афинах, на котором находилось здание суда того же названия. В состав Ареопага входили бывшие архонты. Ареопаг наблюдал за исполнением законов, привлекал к ответственности должностных лиц, опротестовывал решения совета Пятисот.

[10] Триера - военный корабль с тремя рядами весел.

[11] Диера - военный корабль с двумя рядами весел.

[12] Монера - военный корабль с одним рядом весел.

[13] Совет Пятисот - государственный совет в Афинах, которому поручалось ведение важнейших политических дел. В совет Пятисот избирались ежегодно по 50 человек от каждой из десяти афинских фил.

[14] Диктериада - проститутка.

[15] Солон - афинский законодатель и поэт, живший в 640-560 г. до н. э. Став архонтом в 594 г. до н. э., Солон получил чрезвычайные полномочия для проведения реформ в государственной системе Афин. Благодаря законам Солона, афиняне избавились от родовых пережитков и ступили на путь демократии.

[16] Диктерион - публичный дом.

[17] Агораном - должностное лицо с полицейскими функциями, осуществлял надзор за деятельностью рынков.

[18] Музы - дочери Зевса, вечно юные богини поэзии, искусств и наук. Муз было девять.

[19] Метеки - букв, «переселенцы», лично свободные люди, переселившиеся в Афины из других областей Греции. Они имели право владеть недвижимостью, заниматься ремеслом и торговлей, но не имели гражданских прав. Метеки были обязаны платить особый налог - метойкион.

[20] Драхма - греческая серебряная монета.

[21] Гекатомбейон - конец июля - начало августа по афинскому календарю.

[22] Пританы - члены совета Пятисот, исполняющие свои государственные обязанности в течение месяца. Пританов было 50 человек, принадлежавших к одной из десяти афинских фил. Они заседали в пританее, там же они обедали и поддерживали священный огонь в очаге. По истечении месяца на дежурство в пританее заступали следующие 50 пританов из другой филы.

[23] Фила Леонтида - по законам Клисфена, Аттика подразделялась на десять территориальных фил, в каждую из которых входило по десять демов. Во время войны фила представляла собой воинское подразделение численностью в тысячу человек.

[24] Экклесия - так в Древних Афинах называлось народное собрание.

[25] Танит - финикийская богиня любви и плодородия, почиталась в образе луны.

[26] Стратег - военачальник.

[27] Афродита - греческая богиня любви и красоты, родилась из морской пены.

[28] Стиль - заострённая палочка для письма на навощённой табличке.

[29] Эфеб - в греческих государствах юноша, достигший 18-летнего возраста и проходивший службу в войсках.

[30] Демы - административно-территориальные единицы в Древней Аттике. В каждую родовую филу входило по десять демов. Демы имели местное самоуправление, вели списки живших в них граждан.

[31] Демот (или демарх) - казначей дема, имевший полицейские полномочия и взыскивающий налоги.

[32] «…неразбавленным вином…» - древние греки не пили чистое вино, но только разбавленное на три четверти водой.

[33] Мина - здесь: денежная единица, равнявшаяся 60 драхмам.

[34] Гиматий - верхняя мужская одежда в виде большого куска ткани, который оборачивали вокруг тела, оставляя обнажённой правую руку.

[35] Акрополь - верхний город, крепость.

[36] Геракл - сын Зевса, наиболее популярный из мифических героев.

[37] Экус - комната для гостей в греческом доме.

[38] Древние греки пировали лёжа, а не сидя.

[39] Палестра - от слова «пале», борьба. Помещение для занятий борьбой.

[40] Стадий - здесь: площадка для занятий бегом.

[41] Мегарон - мужская половина в греческом доме. Женская половина называлась гинекей. У спартанцев женская половина также называлась мегароном.

[42] Портик - крытая колоннада.

[43] Гоплит - тяжеловооруженный греческий воин.

[44] Фаланга - тесно сомкнутое линейное воинское построение, состоящее из нескольких шеренг тяжёлой пехоты.

[45] Минос - мифический царь Крита, сын Зевса; жил до Троянской войны.

[46] Тезей - мифический герой, сын афинского царя Эгея. Убил чудовище Минотавра в лабиринте на острове Крит.

[47] Афина - вечно девственная богиня, дочь Зевса. Покровительствовала ремёслам, была богиней мудрости. Её культовыми животными были сова и змея.

[48] Логисты - чиновники низшего ранга в Афинах.

[49] Атимия - процедура лишения гражданских прав.

[50] Талант - здесь: денежная единица, равнявшаяся 100 минам.

[51] Истмийские игры - состязания, проводившиеся на Истме близ Коринфа начиная с 582 г. до н. э. Справлялись в честь Посейдона.

[52] Фесмофеты - букв, «законодатели», коллегия фесмофетов состояла из шести человек и избиралась ежегодно вместе с архонтами. Фесмофеты занимались правовыми вопросами и вели уголовные дела.

[53] Олимпийские игры - состязания, справлявшиеся в честь Зевса каждые четыре года летом в городе Олимпия. Победным призом был венок из ветви священной оливы.

[54] Драконт - афинский законодатель из аристократического рода, при котором в 621 году до н. э. были записаны необычайно суровые законы, каравшие смертью как за убийство, так и за мелкую кражу.

[55] Гелиэя - народный суд в Афинах, созданный Солоном.

[56] Фемида - богиня права и законного порядка.

[57] Обол - мелкая серебряная монета, в драхме было шесть оболов.

[58] Гостеприимец - или по-гречески ксен. Граждане различных греческих городов заключали между собой союзы гостеприимства. Благодаря таким союзам гостеприимства человек, приехавший в чужой город, находил кров и покровительство у своего ксена.

[59] Стадий - мера длины, равная 178 метрам.

[60] Агора - рыночная площадь.

[61] Дромос - букв, «беговая дорожка».

[62] Артемида - греческая богиня, дочь Зевса, сестра-близнец Аполлона. Почиталась как богиня девственной чистоты и целомудрия, как покровительница растительности и плодородия.

[63] Аполлон - бог солнечного света, сын Зевса. Обладал даром предвидения. Являлся также богом гармонии и искусств, прежде всего музыки и пения.

[64] Ойкумена - так древние греки называли весь обитаемый мир.

[65] Истр - древнее название Дуная.

[66] Деметра - богиня земледелия и плодородия, дочь Кроноса.

[67] Эак - сын Зевса и нимфы Эгины. На острове Эгина существовал культ Эака как божества, дарующего дождь.

[68] В Спарте всегда было два царя. Один из рода Агиадов, другой из рода Эврипонтидов.

[69] Наварх - флотоводец.

[70] Эпиникия - хвалебная песнь в честь победителей на войне или в спортивных состязаниях, исполнялась по возвращении победителя на родину в сопровождении хора и музыкантов.

[71] Агон - букв, «состязание».

[72] Пелей - мифический царь Фтии и Фессалии, сын Эака.

[73] Акает - сын мифического царя Пелия, правившего в фессалийском городе Иолке. Участник похода аргонавтов за золотым руном.

[74] Гарпии - духи бури, изображавшиеся в виде полуптиц-полуженщин. Они были безобразными и злыми.

[75] Керамик - квартал в Афинах, где жили гончары.

[76] Атлет-олимпионик - победитель на Олимпийских играх в любом виде состязаний.

[77] Хариты - богини красоты и женской прелести, дочери Зевса. Харит было трое: Аглая (Блеск), Евфросина (Радость) и Талия (Цвет).

[78] Гинеконом - чиновник, обязанный следить за воспитанием и нравственностью женщин.

[79] Посейдон - бог морей, сын Кроноса.

[80] Палемон - превращённый в морское божество юноша Меликерт, сын Афаманта. Почитался в Коринфе под именем Палемона.

[81] Симмахия - военный союз нескольких государств.

[82] Древние греки часто использовали при тайном голосовании черные и белые камешки, которые опускали в особый сосуд. Чёрный камешек означал голос, поданный «против», белый камешек означал голос - «за».

[83] Гетера - женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни, хорошо образованная, знающая музыку, поэзию и философию. Таких женщин часто приглашали на застолья, где собиралась высшая знать. Как правило, гетеры имели несколько постоянных любовников, обладающих немалым состоянием.

[84] Авлос - музыкальный инструмент, похожий на гобой или свирель. Исполнитель играл обычно одновременно на двух авлосах.

[85] Иония - область в Малой Азии на берегу Эгейского моря, была населена греками-ионийцами.

[86] Кифара - струнный щипковый инструмент, имел деревянный корпус с прямыми или фигурными очертаниями. По бокам имелись две стойки, слегка изогнутые, соединённые наверху перекладиной. К корпусу крепились струны. Число струн колебалось от 4 до 12.

[87] Феоры - члены священного посольства, направляемые к какому-либо общеэллинскому святилищу, дабы через оракул узнать волю божества относительно какого-нибудь затруднения.

[88] Эфоры - пять высших должностных лиц в Спарте, избиравшиеся сроком на один год.

[89] Эрос - бог любви и страсти, сын Афродиты.

[90] Арес - бог войны.

[91] Ника - богиня победы, изображалась в виде девушки с крыльями за спиной.

[92] Плутос - бог богатства и изобилия.

[93] Фаргелион - конец мая - начало июня по афинскому календарю.

[94] Асклепий - бог врачевания, сын Аполлона.

[95] Фригия - страна в центре Малой Азии. Была завоёвана персами при Кире Великом.

[96] Сатиры - демоны, спутники Диониса, изображались в виде хвостатых коротышек с козлиными ногами. Сатиры были падки на вино и женщин.

[97] Дарик - золотая персидская монета весом 8,4 грамма. Поступила в обращение при царе Дарии, отсюда её название.

[98] Химатион - длинная исподняя женская одежда без рукавов.

[99] Великие Дионисии - аттический праздник в честь бога Диониса, введённый тираном Писистратом. Празднование длилось пять дней в начале весны.

[100] Приап - бог сладострастия и чувственных наслаждений, сын Диониса и Афродиты. Изображался в виде бородатого мужчины с непомерно длинным половым органом, как правило, в эрегированном состоянии.

[101] Хитон - короткая, до колен, мужская одежда без рукавов. Необходимой деталью этого одеяния был пояс.

[102] Прометей - титан, сын Иапета, похитивший у богов огонь для людей. Согласно некоторым мифам, Прометей сотворил из глины первых людей и научил их ремёслам.

[103] Гимнасий - обширное сооружение для гимнастических упражнений, состоявшее из многочисленных помещений с бассейнами, расположенных вокруг большого двора.

[104] Скирофорион - конец июня - начало июля по афинскому календарю.

[105] Гермес - сын Зевса, был вестником богов и покровителем путешественников.

[106] Гера - супруга Зевса, покровительница брака и супружеской любви.

[107] Геллеспонт - древнее название пролива Дарданеллы.

[108] «Тавропола» - «Охотница».

[109] Аид - царство мёртвых.

[110] Педотриб - учитель гимнастики и бега.

[111] Нимфа - низшее божество дикой природы, изображалась в виде юной девушки с длинными волосами и без одежд.

[112] Феб - букв, «лучезарный», одно из прозвищ Аполлона.

[113] Пропонтида - Мраморное море.

[114] Пентеконтера - лёгкое 50-весельное судно.

[115] Агоге - система воспитания мальчиков и юношей в Спарте с упором на развитие выносливости, бесстрашия и ловкости.

[116] Борей - бог северного ветра.

[117] Эолида - приморская область на западном побережье Малой Азии, была населена греками-эолийцами.

[118] Кария - приморская страна на западном побережье Малой Азии, южнее Ионии. Карийцы - доиндоевропейское племя, не родственное грекам.

[119] Мамона - бог сребролюбия.

[120] Исида - египетская богиня материнства, изображавшаяся в образе красивой женщины с ровно подстриженными волосами до плеч.

[121] Амфиарай - знаменитый мифический предсказатель, который ушёл под землю вместе с колесницей. На месте исчезновения Амфиарая, близ Оропа, было воздвигнуто святилище с оракулом.

[122] Адитон - помещение в храме, куда могли входить только жрецы.

[123] Священная триера «Саламиния» использовалась афинянами для поездок на остров Делос, где, по преданию, родился Аполлон. По этому случаю на Делосе проводились ежегодные торжества.

[124] Триерарх - командир триеры.

[125] Эрехтейон - храм, построенный афинянами в честь обожествлённого древнего царя Эрехтея.

[126] Феты - малоимущие граждане в Афинах. Они могли участвовать в народном собрании и избираться в суд присяжных, но не могли занимать какую-либо государственную должность. Феты служили в лёгкой пехоте и гребцами на флоте.

[127] Эгида - нагрудное украшение в виде козьей шкуры, являлась атрибутом божества.

[128] Архонт-басилей - человек, исполнявший религиозные функции во время праздников и жертвоприношений.

[129] Пифийские игры - изначально музыкальные состязания в честь Аполлона, проходившие летом на третьем году каждой Олимпиады на Крисейской равнине близ Дельф. Позднее в программу игр были включены атлетические и конные состязания.

[130] Ойнохоя - сосуд для вина с широким горлышком.

[131] Киносура - означает «Собачий хвост».

[132] Сатрап - наместник области - сатрапии - в державе Ахеменидов.

[133] На заре зарождения олимпийских состязаний победитель в беге на длинную дистанцию получал в награду шкуру жертвенного быка.

[134] Эзоп - греческий баснописец, живший на Самосе в VI веке до н. э.

[135] Вифиния - небольшая страна на северо-западном побережье Малой Азии.

[136] Ахилл - герой Троянской войны, сын Пелея и морской богини Фетиды. Персонаж поэмы Гомера «Илиада».

[137] Омест - «Кровожадный».

[138] Фриннид - поэт и музыкант, живший сначала на Лесбосе, а потом в Спарте в начале V века до н. э.

[139] Понт Эвксинский - Чёрное море.

[140] Оросанг - букв, «широкопрославленный», особо приближенный персидского царя.

[141] Амфитрита - владычица морей, супруга Посейдона.

[142] Триаконтера - лёгкое тридцативёсельное судно.

[143] Гаула - торговый финикийский корабль.

[144] Эант (или Аякс) - сын саламинского царя Теламона, участник Троянской войны. На острове Саламине существовало святилище Эанта и ежегодно проводились игры - Эантеи.

[145] Трапедзит - меняла.

[146] Простиль - храм с колоннадой на фасаде.

[147] Нереиды - нимфы моря, дочери морского бога Нерея.

[148] Кенотаф - пустая могила.

[149] Боэдромион - конец сентября - начало октября по афинскому календарю.

[150] Посидеон - конец декабря - начало января по афинскому календарю,

[151] Маймактерион - конец ноября - начало декабря по афинскому календарю.

[152] Антестерион - конец февраля - начало марта по афинскому календарю.

[153] Элафеболион - конец марта - начало апреля по афинскому календарю.

[154] Периэки - букв, «окрестживущие», свободные жители лаконских городов, не имеющие гражданских прав.

[155] Полемарх - полководец в Спарте, стоявший во главе моры, воинского подразделения численностью от 600 до 800 человек.

[156] Ретра - закон, постановление.

[157] Похлёбка из бычьей крови - рецепт этого кушанья был известен только в Спарте. Это была обязательная пища спартанских граждан. По калорийности и пользе для здоровья суп из бычьей крови превосходил любую другую еду.

[158] Эфор-эпоним - первый в списке эфоров, именем которого в Спарте обозначался год: «В год эфора такого-то…»

[159] Законы Залевка - Залевк жил в городе Локры в Южной Италии, им были составлены очень консервативные законы в 663 году до н. э.

[160] Ила - отряд спартанских детей в возрасте от семи до тринадцати лет, во главе илы стоял юноша - иларх. Агела - отряд спартанских юношей от четырнадцати до шестнадцати лет, во главе агелы стоял агелат, им был отец одного из юношей.

[161] Клепсидра - водяные часы.

[162] Охлократия - власть черни, толпы. От «охлос» - чернь.

[163] Пилагоры - представители союзных государств на собраниях амфиктионов.

[164] Амфиктионы - союзные племена или города, находящиеся вокруг общегреческого святилища и объединяющиеся для его защиты. Наиболее известной была дельфийская амфиктиония.

[165] Гармост - спартанский наместник.

[166] Неодамоды - вольноотпущенники в Спарте.

[167] Ойкист - должностное лицо, назначавшееся в греческих государствах для колоний.

Content

Виктор Петрович Поротников
Фемистокл

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. ЛАВРИЙСКОЕ СЕРЕБРО

Глава вторая. КАЗНАЧЕЙ БОГИНИ АФИНЫ.

Глава третья. ОСТРАКИЗМ

Глава четвёртая. КАНАЛ КСЕРКСА

Глава пятая. ПЕРСИДСКИЕ ПОСЛЫ

Глава шестая. СПАРТАНЕЦ ЭВЕНЕТ

Глава седьмая. МЕСТЬ ХИОНЫ

Глава восьмая. ПОХОД В ФЕССАЛИЮ

Глава девятая. ЗАГОВОР ЭВПАТРИДОВ

Глава десятая. ДЕЛЬФИЙСКИЙ ОРАКУЛ

Глава одиннадцатая. ЕВРИБИАД, СЫН ЕВРИКЛИДА

Глава двенадцатая. БИТВА ПРИ АРТЕМИСИИ

Глава тринадцатая. СВЯЩЕННАЯ ЗМЕЯ

Глава четырнадцатая. ПЛАМЯ НАД АФИНАМИ

Глава пятнадцатая. СИКИНН

Глава шестнадцатая. АРИСТИД

Глава семнадцатая. БИТВА ПРИ САЛАМИНЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая. БЕГСТВО ЦАРЯ ЦАРЕЙ

Глава вторая. ПОЧЕСТИ ЛАКЕДЕМОНА

Глава третья. МНЕСТ

Глава четвёртая. ПОСОЛ МАРДОНИЯ

Глава пятая. УПРЯМЫЕ СПАРТАНЦЫ

Глава шестая. ПАВСАНИЙ, СЫН КЛЕОМБРОТА

Глава седьмая. В МЕСЯЦЕ БОЭДРОМИОНЕ

Глава восьмая. УЧАСТЬ ФИВАНЦЕВ

Глава девятая. ПЛЕЙОНА

Глава десятая. ГЕРМОНАССА

Глава одиннадцатая. ПОХОД НА КИПР

Глава двенадцатая. ДЕЛОССКИЙ СОЮЗ

Глава тринадцатая. ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Глава четырнадцатая. МНЕСИФИД ФРЕАРРСКИЙ

Глава пятнадцатая. ПИСЬМО ПАВСАНИЯ

Глава шестнадцатая. СКИТАНИЯ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ