Варди Соларстейн

Финская руна

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу, —

Быть готовым к песнопенью

И начать скорее слово…

Калевала

ПРОЛОГ. КАРЕЛЬСКОЕ НАЧАЛО

Славка топал сквозь мрачнеющий на глазах лес, стараясь успеть в набегающих сумерках попасть в намеченную точку до наступления ночи. Здорово выручал встроенный в телефон интернет-навигатор, но опасность получить незамеченной веткой в глаз от коварного дерева или сломать ногу, попав в яму, тщательно замаскированную тенями в серо-зеленом ковре мха, заставляла передвигаться по этой местности с особой осторожностью. Ведь, как известно, голова всегда в ответе если не за все, то за большинство приключений, выпадающих на нашу пятую точку.

Ярослава Викторова, двадцати пяти лет от роду, ожидало посещение уголка леса, который он вряд ли бы без особой мотивации поставил в список мест, интересных или необходимых к ознакомлению. Кого в наше время привлекают кладбища, тем более старые и заброшенные, с покосившимися, покрытыми зелеными налетами мха, грязно-серыми крестами над осевшими древними могилами?

«В полях Фландрии, маки рдеют.

Там, где белых крестов аллеи…»

Пришло на ум Славке, когда он, наконец, вышел на границу старого, всеми забытого погоста. Тут же в памяти всплыли воспоминания о посещении кладбища накануне выпускного в школе. Тогда на спор с красивой, но гонористой, как дочь польского магната, одноклассницей Славка провел ночь между могил. Это испытание воли и характера чуть не стало причиной преждевременной седины Славки, и хотя уже прошло десять лет, иногда события той ночи заставляли сердце биться быстро, а на лбу появлялась испарина. Нельзя сказать, чтоб наш герой столкнулся с чем-то сверхъестественным той ночью, все довольно банально объяснялось конденсацией влаги и чьей-то злой шуткой. Правда, после этого случая Славик стал часто ловить на себе неосязаемо неприятные ощущения, как неприятный тяжелый взгляд в спину, будто тем своим эпатажным поступком он вызвал чей-то интерес и попал под не слишком внимательное, но неусыпное незримое наблюдение.

В своей обычной жизни мы можем вызвать пристальное любопытство вполне приземленных таких, чисто человеческих организаций, которые безо всякой мистики, стоя на страже государства, а чаще частных сверхкорпораций, могут сделать жизнь просто невыносимой, буде напечатать нам что-то особенно неполиткорректное на паре десятков специализированных ресурсов или, не дай Бог, прошепелявить вслух потенциально интересное в микрофон универсальных средств связи.

Славка ничем подобным, конечно, не страдал. Вместо подрывной деятельности в сфере интересов лежала карьера, с помощью которой он планировал выйти на высокий уровень личного дохода, автоматически, по его мнению, приводящий к безбрежному потреблению элитной дорогой выпивки, чуть ли не ежедневным посещениям престижных ночных клубов и неограниченному доступу к рыжим девкам. Молодого человека снедала острая зависть к представителям золотой молодежи, которые могли вкушать все эти передовые достижения цивилизации без особых ограничений. И на работе, в перерывах между проектами, вращаясь в затягивающих тенетах соцсетей, он не плел заговоры, а пытался соблазнить очередную красотку. Ей Маниту, если б он плел заговоры — времени он убивал бы гораздо меньше, чем на эти бесконечные пикирования, честно говоря, непонятно с кем.

Но сегодня Славка конкретно выпал в реальную жизнь и даже взял на работе недельный отпуск, талантливо наврав про заболевшую в Костроме тетю. Неожиданно он увлекся, амур опять выпустил арбалетный болт четко в селезенку, орган, вместо почему-то поминаемой в этом случае сердечной мышцы ответственный за работу феромонных возбудителей и их воздействие на весь остальной организм. В жизни всегда так — показывают на одного, называя его королем, лидером нации, а на самом деле это всего лишь пустотелая кукла, управляемая держащимся в тени серым кардиналом.

Случайное знакомство с девушкой на улице обернулось для Славки сладким кошмаром. Надо сказать, что молодой человек вообще влюблялся довольно часто, а по весне с удвоенной силой. И в этот раз страсть пронизала его всего и теперь, как наркотик, требовала все большей дозы. Длинноногая, большеглазая карелка Татьяна разделила линией страсти жизнь Славки на «до и после». Да тот, в принципе, и сам был готов к чему-то подобному.

Влюбленный проявил просто гениальную изобретательность, зная поначалу о предмете страсти только имя, но потихоньку, по крупинкам вычисляя жизнь своей избранницы. Наверное, именно это — полная тайна, поначалу привлекло и заставило увлечься. Острый ум, обостренный желанием интеллект помогли ему разузнать все о своей, как он надеялся, будущей усладе сердца. Но Татьяна Славкой не заинтересовалась, тот не был из богатой или знатной семьи бывших комсомольских вожаков и, честно говоря, в данный момент считался вообще-то пусть и перспективным, но пока нулем. Славка выпрыгивал из кожи вон, вспомнив все свои благоприобретенные навыки — и опыт капустников-кэвээнов, и умение рассказывать анекдоты, но не достиг ровно никаких результатов. Все было бесполезно.

Казалось, разворачивается одна из тех бесконечных пьес о несчастной любви, где автор Судьба, а режиссер Страсть, которым несть числа, а Славка отыгрывал свою роль далеко не первый, и благослови Бог человечество, надеемся, не последний, в бьющей все рекорды по количеству постановок этой никогда не выходящей из моды пьесы. Неожиданный разворот в любовной истории произошел, когда Славка на свою беду, от полнейшей безысходности заинтересовался рунной приворотной магией в поиске ключика к сердцу неприступной красавицы. Поносив три дня в кармане заветные амулеты и даже парочку особо сильных нанеся на свое тело, Славик совершенно отчаялся, так как древние привороты совершенно не действовали.

И вот, находясь под влиянием идеи фикс, Славка, уже буквально пребывая на грани, от раздиравшей его любви, решился на экстраординарный шаг — обратиться к профессионалке. Нет, совсем не жрице древнейшей из профессий, хотя, положа руку на сердце, в свете последующих событий, надо признать, это было бы наилучшим решением. Он пошел к ведьме. Гадалке, знахарке, старушке, ведунье — это всего лишь часть из набора синонимов, характеризующих одну из самых древнейших, наряду с политикой и проституцией, профессий, сохранившихся практически неизменными от начала становления человечества до наших современных времен. Обычно по разным гадалкам да ведуньям ходят, пытаясь выяснить смутное, представительницы прекрасного пола. Но любое строгое правило обязательно содержит придающее ему весомость исключение, достаточно вспомнить предсказавшую много чего сбывшегося слепую провидицу из солнечной Болгарии, к которой в свое время местный политический истеблишмент в погоне за тайными знаниями протоптал широкую дорогу.

В общем, Славку не в чем винить. Человек, практически испив до донышка чашу горя несчастной безответной любви, просто пошел до конца в стремлении все-таки добиться своего. Не опустил руки, не уволился с работы, уйдя в запой, а деятельно перебирал варианты, не оставляя попыток поймать синюю птицу амурного счастья за ее расфуфыренный по-павлиньи, на злобную зависть обделенным, хвост. От ведьмы, которая по горящим голодом неутоленной и безответной страсти карим глазам молодого человека четко дала диагноз неразделенной любви, он получил весьма зловещий рецепт. Не будем тут освещать весь озвученный ведьмой процедурный вопрос удачного приворота, лишь сделаем одномоментный срез ситуации. И вот, спустя неделю подготовки, в данную минуту, Славка, с небольшим рюкзаком за спиной, в котором находилось не так уж и много вещей, вооруженный подготовленным к колдовству инвентарем, вышел на край кладбища. Отсчитав нужную могилу, он, воровато оглянувшись, достал пузырек с кровью девственницы! Не будем заострять повествование на этом моменте и освещать сделку с персоналом на станции переливания крови, а также оставим за рамками повествования то, что сладкоречивый Славка запудрил мозги одной восьмикласснице, уговорив ее сходить сдать кровь нуждающимся детям Южной Патагонии.

Нашего начинающего колдуна перед началом магической процедуры поразило несоответствие могилы с образом всего остального кладбища. В изголовье погребения стоял не крест, а ржавый кусок металла, который по форме напоминал сильно окислившийся меч. На самой могиле и рядом с ней ничего не росло, ни былинки, хотя вся остальная территория кладбища густо утопала в траве и мелкой поросли вездесущего кустарника. Внезапно замерший в каком-то животном испуге Славка вслушался в мрак леса. Но все было спокойно. Невдалеке глухо проагукала сова, молча стоял ельник, чуть шевеля лапами веток, и лишь стройные карельские красавицы-сосны с неодобрительным скрипом шумели в выси ночи своими кронами, осуждая нарушителя покоя.

И тут, сквозь тишину ночи, пронесся звук хлопающих крыльев. Прямо перед Славкой сел на качающуюся ветку высохшей березы огромный черный ворон. Он пристально посмотрел на нашего недозаклинателя и громко, на все затихшее лесное кладбище, произнес веское «Карр!».

Славка вздрогнул, ему почудилось, что птица не каркнула, а гортанно произнесла «Лей!». Хотя довольно странно спутать напряженный клекот вороны и человеческую речь. Он нерешительно занес руку над могилой и перевернул емкость горлышком вниз. Ничего не произошло. Тут наш герой вспомнил, что сперва надо вытащить пробку, а уже потом творить свое дело. Он, нащупав в лесных летних сумерках северной ночи горлышко, отщелкнул ногтем резиновую крышку у мензурки. «Пришло время сотворить заклятье!» — торжественно подумал про себя наш колдун и вновь занес руку со злосчастным бутылечком над черной могилой.

Внезапно из-за его спины протянулась чья-то рука и жестко схватила Славку за запястье. Викторов не был ни тщедушным пацаном, ни тем более трусом. Но сейчас он просто впал от ужаса в ступор. Сердце, казалось, перестало биться. Славка застыл, как изваяние, не в силах пошевелиться. Такого инфернального страха он, пожалуй, еще никогда не испытывал. «Зомби», — пришла, казалось, последняя мысль. — «Круз и Рамирес были правы, они есть и очень хотят есть…»

Несмотря на то, что его всего колотило от страха, неожиданно пришла мысль, что бояться-то смысла больше нет. Все, амба, отпрыгался. И тут весьма практичного и приземленного в жизни Викторова отпустило. Смирившись с ситуацией, его накрыло как могильным саваном осознание, что пришел конец. Ему стало все равно, эмоции обнулились, мозг выдав вопль на всех волнах мозговой активности успокоился, а страх, как известно, живет только в сердцах живущих будущим. Он медленно повернул голову и взглянул на зомби. Живым мертвецом оказался огромный дед, с белой бородой до земли. С плеча старика свисали на ремне странные гусли, кантеле, будто изготовленные из челюстей огромной щуки. На поясе у дедушки, кроме мошны, еще висел справа в глубоких ножнах нож-пукко, а слева был пристегнут судя по гарде самый настоящий меч.

— Кто тебе разрешил лить кровь на могилу?! — раздался глубокий, абсолютно не старческий глас, будто не пожилой человек произнес эти слова, а проревел утес в бушующем море.

— Пусть делает, что должен делать! — вскричал тут же другой, ломающийся старушечий голос, уходящий вверх на высоких нотах. — Ты не имеешь права, старый добрый Вяйнямёйнен, вмешиваться в дела людей!

Славка посмотрел в сторону обладательницы этого, будто мелом по стеклу, скрипучего голоса. Он увидел древнюю сгорбленную всклокоченную старуху. Одной рукой та опиралась на кривой посох. На поясе у нее висел странный, круглый выпуклый поднос, одновременно напоминающий крышку от сковородки и кулачный щит. Но этот поднос настолько красиво был украшен великолепным завораживающий взгляд орнаментом, странным способом освещая могилы и землю, что казалось, будто на кладбище взошла вторая луна.

— Невинная кровь не должна пролиться на могилу Куллерво! — вновь возвысил голос древний, но мощный, как столетний дуб, старец. — Мало тебе Унтамо и его брата? Ты сама в этих распрях потеряла дочь, которую убил Куллерво!

— У него есть право сделать это! — злобно завизжала старушенция, по виду чистая ведьмонесса. — Он потомок третьего брата, которого ястреб унес в Россию! Унтамо, Калерво, и их потомки — его родственники.

— Что ты задумала, старая ведьма из Сариолы? Опять хочешь, чтобы Карьяла и Похъёла сошлись в очередном поединке? Хватит!

Дед внезапно закатил глаза, а затем заорал раз в пять громче, на весь лес:

— Нет! Я вижу, что ты задумала! Плюнь в прошлое — и утонешь в крови. Все будет в огне! Не делай этого! Не посылай своего лучника — кровь зальет эти земли до верхушек скал! Не смей!

Старуха засмеялась:

— Ты мне не указ, старый добрый Вяйнямёйнен. Это месть тебе за дочь мою, Айно!

Старуха сорвала с пояса черный нож и швырнула его в остолбеневшего от увиденного ночного посетителя кладбища.

Славка инстинктивно дернулся, чтобы прикрыть рукой голову, кровь из мензурки выплеснулась на черный покров могилы. Ворон торжествующе закаркал, слетев с качающейся ветки и широко расправив крылья. Сверху вниз, из сгустившихся облаков, по периметру кладбища забили тонкие миллионовольтные разряды молний. Крылья ворона немыслимым образом увеличились в размерах, они удлинялись и расширялись до тех пор, пока не закрыли собой все кладбище, скрыв за собой беснующиеся молнии. До Славки донесся крик старика:

— «Похъёла и Калевала, вам никогда не одолеть друг друга! А любое вмешательство в их противостояние — это новые реки крови! Остановись, сариольская Ведьма!»… Пространство вокруг Славки сплелось в огромный вихрь, спеленало его, прижав руки к телу, и швырнуло к звездам. Затем он ощутил, что проваливается, падает куда-то в колодец из звездного неба. Искорки далеких светил вытянулись в нити, сошлись в одну точку, и тут Славка с грохотом, подобным удару грома, очутился вновь на земле.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

Глава первая. ФИНСКАЯ КРАСАВИЦА

Вокруг царила ночь, лишь едва вошедшая в фазу старения Луна заливала лес своим мертвенно-белым светом. Вновь проагукал что-то невнятное из глубин чащи заумный филин. Славка все так же стоял посреди кладбища, но что-то вокруг него неуловимо изменилось. Викторов отметил, что могил стало не так много, как ему показалось, когда он впервые вышел на этот погост. Постояв без резких движений некоторое время и придя в себя после феерического шоу с магией, чутко прислушиваясь к звукам ночного леса, Славка начал пятиться к краю кладбища, лихорадочно вспоминая, каким путем он сюда пришел. Только что пережитый спор древних колдуна и ведьмы рациональным сознанием воспринимался как необязательный к глубокому осмыслению бред, вроде посещения психоделического фильма ужасов, после которого остается долго не исчезающий осадок первобытного страха, призванного из глубин подсознания качественным видеорядом и берущей за душу аудиодорожкой. Славка много раз слышал байки про белого финна, варящего свой никогда не закипающий чай на берегу Сумма-йоки, про поющий дот, в котором гарнизон в глухую полночь дружно поет финские песни. Но он не воспринимал их всерьез, считая частью новообразованной мифологии, привязанной к этой многострадальной местности.

Отмахнувшись от всего сказочного, Славка достал мобильный телефон и попытался определить направление к своей машине, которую он оставил на обочине дороги в нескольких километрах от кладбища. Коннект отсутствовал. Аппарат работал, но наотрез отказывался показывать на карте местоположение нашего героя. Славка и не думал расстраиваться, у него всегда наличествовал запасной вариант. Мигом из заплечного легкого рюкзачка он вытащил компас, откинул крышку, посветил фонариком, чтобы люминофор на отметках светил поярче, и вгляделся в стрелку. Через несколько минут с яростным чертыханием компас отправился туда, откуда он и появился, в рюкзак — стрелка без конца блуждала по всему циферблату. По-видимому, Славка напоролся на одну из многочисленных магнитных аномалий, которыми из-за железистых руд богата земля Карелии и Карельского перешейка.

Отсутствие работающих приборов, позволяющих ориентироваться на местности, Славку если и смутило, то незначительно. В большей степени его такая ситуация просто разозлила. Привидевшийся морок с колдунами наш осквернитель кладбищенского покоя в легкую списал на разыгравшуюся фантазию и легкий гипноз, наведенный на него гадалкой. Викторов знавал людей, которые после дозы местных «волшебных» грибочков рассказывали такие эпосы, что можно было писать сценарии для фильмов, поэтому произошедшее не принял всерьез, будучи реалистом.

Он рассчитывал, что с трудом, но сможет и самостоятельно вернуться по своим следам, подсвечивая под ноги фонариком. Другой вариант все равно отсутствовал, не сидеть же в сосняке рядом с кладбищем всю ночь?

Наш путешественник посчитал, что два километра по ночному лесу все-таки не десять и даже не пять. Он просто не сумеет настолько сильно отклониться. Тут главное наметить себе любые возможные ориентиры и просто двигаться, держа заброшенное кладбище у себя за спиной. Да и на земле должны были еще оставаться следы от ботинок. Славка бодро пошел к выходу с этого жуткого места, вызывающего столь реальные видения даже без прямого употребления способствующих такому эффекту веществ, вроде так разрекламированных сушеных финских мухоморов. К его глубочайшему удивлению, на границе кладбища, там, где Славка в него входил, не оказалось ровно никаких следов! Трава стояла ровно, мох нигде не был примят, будто никто не то что за день, за последнюю неделю здесь не приминал ногой своей зеленый ковер. Желая удостовериться, Славка повернулся лицом к могиле. «Все правильно», — подумал он. — «Именно отсюда я входил из леса. Напротив береза, за ней ельник. По бокам сосны». Вдруг Славке что-то показалось в этой картине неправильным. Он долго морщил лоб, даже потер его фонариком, и тут понял — раньше береза стояла абсолютно сухой, без единого листика на мертвом стволе, а сейчас мощная зеленая крона дерева в самой своей зрелой силе, тихо шелестела листьями при легких порывах ветра.

«Леший», — вновь подумалось Славке. — «Не иначе Хозяин леса чудить начал».

Он слышал о таких, в принципе, безобидных случаях, на которые древняя нечисть Карелии вполне еще была способна и изредка подшучивала над грибниками.

Парень развернулся, пошел прочь от кладбища, стараясь выдерживать направление по стволам деревьев. В его роду топологическим кретинизмом мужчины не страдали никогда. Он всегда мог выйти из любого леса, используя все известные знаки и приметы, а также нередко прибегая к не подводящему его даже в самой глухой чаще инстинктивному чувству направления. Вот в каменных джунглях незнакомого района Питера Славка мог и запутаться, там его верный внутренний компас иногда отказывал. Он вообще не любил болота и кладбища, которыми вполне могла одновременно считаться Северная столица. Вот что стоило Петру Первому построить город чуть западнее — на каменистом грунте? Нет, каналы тому подавай, которые все равно потом засыпали. Славка, благодаря СМИ, льющим на прошлое своей страны непрерывный поток помоев, теперь и не знал, кого он не любит больше из бывших правителей — царей-тиранов, маразматиков генсеков или пьяниц президентов. Тут средства массовой информации сильно, можно сказать, с перебором, перестарались. Даже нынешних правителей по русской привычке он не сильно жаловал, но, честно говоря, при этом будучи совершенно аполитичным человеком.

Зомбо-ящик он уже три года как не смотрел, даже обязательные для любого прогрессивного молодого человека просмотры юмористических программ забросил из-за резкой лизоблюдной и конъюнктурной позиции. Ему не нравились ни политика, ни тем более методы ее проведения в жизнь. Но он и не жил в информационном вакууме, так как более чем достаточно информации об окружающем мире к нему поступало из визуальной оценки заголовков новостных сайтов. Зато фильмы и книги о войне Викторов уважал.

Славка, по внутренним ощущениям, прошел где-то километра три, так и не встретив дороги, когда вдруг увидел полуосвещенное окно дома, внезапно будто соткавшегося из воздуха прямо за порослью небольших елочек. Наш следопыт вроде отлично помнил эту небольшой заросший участок леса, но абсолютно не мог признать находящегося здесь хутора. Вроде, когда он шел от дороги до кладбища, прошел стороной какие-то древние гранитные фундаменты, все, что осталось от чьего-то уединенного поселения в лесу. После четырех советско-финских конфликтов, а особенно Зимней и Великой Отечественной войн, по лесам остались тысячи таких печальных свидетельств прошедших по этих местам несколько раз в противоположных направлениях, выжигающих души и судьбы багровых полос войны. И ныне эти заброшенные остатки домов служат напоминанием и предупреждением последующим поколениям, но видят их только грибники да оголтелые черные следопыты, которые порой оставляют для прочих посетителей леса глубокие ямки, прикрытые мхом, чисто для ломания ног.

Заинтересованный тем, кто может жить в такой глуши, при этом не обнося свое обиталище двухметровым железным забором с навитой по кромке колючей проволокой, наш странник подошел поближе к хутору. Он гадал, кто мог здесь и за какую взятку умудрился на таком основательном каменном фундаменте отгрохать дом, сарай и еще пару построек попроще. В воздухе остро запахло дегтем и смолой.

Викторов серьезно колебался — обратиться ли за помощью к местному жителю, рискуя нарваться на огнестрельный совет из охотничьего ружья, или попытаться выбраться из этого чертовского сосняка самостоятельно.

Славка все же набрался смелости и постучал в окно. Ему надоело таскаться по лесу, да и мучило определенное чувство неправильности происходящего. По-любому выходило, что он все-таки ухитрился заблудиться. Не считая карнавала-гротеска с колдунами и ведьмами, перевоплощения березы из мертвого дерева во вполне живое, все наводило на мысль о сильнейших наведенных галлюцинациях. Ходить в таком состоянии по лесу — дело, граничащее с самоубийством. Плюс к этому в лесу еще и попытался моросить невнятный дождик, больше вися в воздухе неприятной смесью, чем оседая, как положено осадкам, на землю.

Викторов вздрогнул, когда в окне показался силуэт бородатого деда, смутно похожего на Николашку-кровавого. «Млять», — тут же пронеслась мыслишка. — «Вышел к дому лешего. Зона, нет, фэнтази, в мать его, классическое. Только гоблинов не хватает… и волколаков».

— Здравствуй, дедушка! — заорал он на пол-леса. — Еле нашел твой дом! Второй час хожу, все ноги сломал о следы черных следопытов! Один я! Подскажи, как на дорогу выйти? Там машина должна быть!

Дед долго рассматривал Славку, особо пристально оглядев пятнистую куртку оливкового цвета с темными и светлыми пятнами, а затем неожиданно для уже отчаявшегося путника степенно кивнул. Через минуту сбоку на крыльце отворилась дверь, и старик, держа в руках керосиновую лампу, строго сказал:

— Что ты разорался на весь лес? Заходи в дом!

— Дедушка, мне бы до Питера, то есть до Санкт-Петербурга, — увидев, как густые брови деда полезли вверх, он для верности, сделав поправку на возраст дедульки, но от волнения чересчур частя и сбиваясь, договорил: — Тьфу, черт, до Ленинграда бы мне добраться. У меня работа там. Где дорога, покажи, до машины я сам доберусь.

Славка не очень хотел напрашиваться в гости в этот странный дом, он рассчитывал только получить указание направления и пойти дальше. В его понимании ночевка в неизвестном лесу и посещение непонятных хуторов были тождественны друг другу по своему неприятию.

— В дом, я сказал! — рявкнул дед так, что Викторов вздрогнул.

Славка долю секунды поколебался. Ему не понравилось нервное ожидание, сквозящее в голосе этого древнего деда. Акцент был довольно странным, то ли финским, то ли еще каким, но весьма похожим на характерный говор жителей страны тысячи озер. Доверившись интуиции, Викторов направился к двери. Он зашел на крыльцо, а оттуда вошел в прихожую. После однозначного жеста хозяина в сторону вешалки стал снимать верхнюю одежду, искоса поглядывая на деда, который, прежде чем закрыть входную дверь, долго вслушивался в ночную тьму. Викторов обратил внимание на пару обычных велосипедов, поставленных в углу, и там же набор инструментов, лежащих в «чемодане столяра». Внезапно он увидел в прихожей винтовку, совершенно обыденно висящую на крючке рядом с одеждой. Глаза Славки, рассматривая и выискивая доказательства бутафорности, впились в оружие. Дед заметил этот внимательный взгляд и легко пояснил:

— Мосинка, еще с войны осталась. Мало ли что, сюда повесил, на всякий разный.

— Дед, а, дед, а танк у тебя есть? — поспешил разрядить обстановку древним анекдотом Славка, который спохватился и все же оторвался от разглядывания несомненного боевого экземпляра нарезного оружия. Но тут же внимательно всмотрелся в лицо странного жителя богом забытого хутора. «Если не рассмеется — дело дрянь», — обреченно подумал Славка, прикидывая свои возможности и варианты на случай попадания в ловушку к какому-нибудь воинствующему старообрядцу. Дед явно был со странностями, и в еще один возможный скелет в его шкафу Славик превращаться совершенно не желал. Всеми фибрами своей молодой, еще не нагулявшейся души.

— Нету танка, внучек, — совершенно спокойно ответствовал старик. Теперь уже Славка поймал на себе внимательный изучающий взгляд. Дед даже не скрывал своего интереса, в открытую проявляя любопытство — он поднес лампу к куртке, а потом, нисколько не опасаясь гостя, наклонился и внимательно изучил снятую обувь своего визитера. Но на сердце у Славы Викторова отлегло — так беспечно маньяки себя, наверное, не ведут.

— Где ты взял такую одежку? Это новая форма? — задал неожиданный вопрос, налюбовавшись внешним видом гостя, дед.

Славка с удивлением, как на новую вещь, посмотрел на свою финскую куртку. Он купил ее весной в Финляндии. Кроме привлекшего его фасона под «милитари» ему очень понравились «золотые» пуговицы с геральдическим финским львом, стоящим на сабле, с занесенным мечом в лапе. Обувь носил тоже импортную. Да и вся остальная одежда приехала к нему в гардероб из-за границы… Не вина Славки была в том, что он не слишком патриотично ходил исключительно в иностранных одежках, а скорее правителей государства, которые во время грандиозного распила страны просрали легкую промышленность своей империи.

Дед тем временем нашел пластиковый прямоугольник лейбла и с удивлением теперь его рассматривал.

— В Лаппенранте взял, — честно рассказал Славка историю появления у него этого элемента верхней одежды. — На автобусе съездил и прибарахлился. Всяко лучше, чем наше родное, китайское.

— Ага, — дед, наконец, улыбнулся очередной шутке, похоже, нашедшей отклик в его душе, загрубевшей от долгого сидения на отшибе цивилизации. — Давай в дом заходи, кепи только на рога повесь.

Спохватившийся Славка снял, наконец, со своей головы влажное кепи, сувенир с рок-фестиваля, и повесил на один из рогов, нависающих с потолка прихожей. Старик неожиданно снял его и с неприкрытым изумлением рассмотрел нанесенные на боковые стороны кепи надписи: слева нашитое небольшое стилизованное изображение перекрещенных флагов Швеции и российского триколора, и надпись справа «Sabaton» — наименование популярной рок-группы, поющей в своих балладах о событиях Второй Мировой. Удовлетворив любопытство, дед в глубокой задумчивости повесил кепи обратно и прошел в дом.

Миновав толстую, крепко сбитую из досок дуба дверь, Викторов вошел следом, держа в руках рюкзачок. Здесь его встретила довольно большая комната, с застеленным белоснежной скатертью столом посередине. По периметру комнаты, вдоль стен светлых пастельных тонов, шли створки шкафов из красного дерева. Буфет в этом гарнитуре отличался от остальной мебели импозантными вставками оранжевого стекла в дверцы. В дальнем углу комнаты находился накрытый рушником огромный сундук. На стене висели огромные древние часы-ходики, в коричневом «скворечнике» над циферблатом с римскими цифрами виднелись алые дверцы для отбивающей часы кукушки.

Славка в нерешительности замялся у входного косяка. Глаза никак не могли оторваться от старинных ходиков, которые он видел, наверное, только в мультфильме про домовенка Кузю.

— Не ищи красный угол, у меня его нет, — сказал загадочную для Славки фразу хозяин дома. — Живу в лесу, молюсь колесу. Иди к столу, садись. Ночь хоть и долгая, но нам еще много дел надо сделать.

«Причем здесь «пионерская комната»? — недоуменно подумал Славка. — И что за дела я тут забыл? Как можно из обычной просьбы указать, где дорога, раздувать целую проблему? Стариковские привычки!»

Ни телевизора, ни даже радиоприемника Славка в комнате не увидел, что его еще более убедило в нелюдимом характере пока не понятого им деда.

— Как зовут? — дед непринужденно задал вопрос, выставляя тем временем на белую скатерть стола различную снедь, доставая свертки и бутылки из буфета и шкафов. Славка ожидал увидеть обязательный, в его представлении, для таких домов самовар, но дедушка вместо этого налил кипяток из огромного, вмещающего, наверное, ведро, чайника, стоящего на железной плите.

— Сейчас покушаем. С далекой дороги гостя сначала накормить и напоить надо. Пока, для сугреву, попей чай, заварочный чайничек на столе. А затем и для поправки здоровья можно принять! — с этими словами дедок выставил на стол белую королеву всех посиделок — бутыль молочного цвета с самогоном.

— Ну, что молчишь? Как звать тебя, юнкер?

Славке вновь очень не понравился акцент, с которым дед произнес эту, казалось бы, обычную фразу, состоящую из банальнейших по смыслу слов. Словно старый хозяин ждал какого-то определенного разговора от гостя. Пока он этой игры в недоговоренности не понимал, но и смысла врать деду не видел.

— Ярослав Викторов, — сказал он с некоторым вызовом в голосе. — Ярослав Владимирович Викторов, — добавил Славка отчество для полной солидности. Следом он импульсивно полез в клапан рюкзака и достал оттуда паспорт, который в развернутом виде предъявил дедушке, явно сейчас пытающемуся понять, с какой же действительной целью Славка оказался у его дома.

— Россия! — удивлению деда, увидевшего первый разворот, не было предела. Он, как часто делают пожилые люди, стал читать вслух:

— Выдан Санкт-Петербургским отделом полиции Красногвардейского района, — далее нашел он строки. — Родился…

Дед сильно закашлялся. Славка его даже легонько ударил по спине, чтоб тот не задохнулся. Наконец, хозяин собрался с мыслями, восстановил дыхание и выдал гостю:

— Вот что, милейший Ярослав Владимирович, кончайте шутить. Сожгите эту бумагу, лучше сейчас. В таком виде вам никак нельзя. На вашу работу. Первый же патруль вас заметет. Как финского шпиона. Белофинского — так принято у красных называть?

Славка, непринужденно засмеявшись, отметил первоклассное чувство юмора у своего хозяина. Когда он был студентом, то подрабатывая агитатором, не раз сталкивался с неординарным ироническим остроумием у пожилых людей. Без черной сатиры в нашей стране выжить и не сойти с ума довольно сложно, особенно выведенным за черту бедности родным государством обычным пенсионерам.

Славка схватил хлеб с ломтиком сыра и жадно откусил здоровенный кусок. «Надо будет потом вернуться и возместить деду съеденное. Деньги этот гордый старик не возьмет — привезу пайком», — пронеслась мысль в голове у Викторова, который не любил быть кому-либо должным.

— Давайте я вам фотки покажу! — с энтузиазмом воскликнул он, быстро прожевав и проглотив бутерброд, запив его чаем, и полез в рюкзак, который, присаживаясь за стол, поставил у ноги. Достав мобильный, мимоходом отметив отсутствие сети, гость включил его и нашел раздел своих фото, которые затем начал показывать по одному проявившему недюжинное любопытство деду.

— Вот это я с семьей брата около его дома. Красивый древний город, — сопроводил он показ первой фотографии, где за семейной композицией рельефно устремилась в свинцовые небеса башня Выборгского замка, в обрамлении деревьев парка Монрепо.

— А где сейчас твой брат? Чем занимается? — задал вопрос старик, сверкнув надетыми очками.

— Брат в Мурманске сейчас, — обрадовавшись интересу хозяина, стал рассказывать Викторов. — В командировке. У него СП — совместное русско-финское предприятие. Картографирует местность. Сегодня только с ним говорил, сказал — все в порядке. Он в ресторане напротив гавани обедал — говорит, потрясающий вид на море и корабли…

— Ага, — только и сказал дед. — А как это сегодня говорил? Каким образом? У меня вот, хоть и нужен всем, а провода нет.

Викторов отметил некоторое хвастовство дедушки. А может, дед решил подстраховаться, подумал тут же он, ночные гости — они разные бывают.

Славка тем временем притянул к себе сотовый девайс, простую ракушку, и с видом знающего человека пощелкал меню, с неудовлетворением отметил, что сеть так и не появилась, а затем вновь предъявил переливающийся экран отставшему от вала прогресса старику.

— Сотовый, вроде рации, только в высокочастотном диапазоне. Провод не нужен, нужны лишь вышки, чтоб в зону покрытия телефоны попадали. Есть еще круче — работают через спутник. Мой вот американской фирмы, у него, правда, мощное излучение, зато прием нормальный…

— Ладно, ладно, — неожиданно поднял ладонь старик. — Я все понял. Это самая большая для всех остальных стран военная тайна, что наша радиослужба лучшая в мире. Давай следующую карточку. Меньше знаешь — лучше спишь.

Славка, улыбнувшись техническому невежеству деда, который, видимо, посчитал это просто стопкой фотографий в хитрой коробке, забрал сотовый из рук хозяина и переключил следующую фотку. Явное особое нежелание деда узнать чуть больше про новый для него вид связи, будто боясь услышать лишнего, ему было непонятно. Но что возьмешь со старого человека?

— А вот Петропавловская крепость — это вид из окна с моей предыдущей работы.

Дед, буквально вцепившись в корпус сотового, неожиданно очень цепко и внимательно стал разглядывать предложенное фото с Петропавловкой.

— Пиетари! — выдохнул он. — Крепость!

Тут он поднял взгляд на Славку, пристально взглянул на его смущенную улыбку и неожиданно очень даже тепло тоже улыбнулся в ответ. В этот момент за стеной раздалось шуршание и кто-то тихонько приглушенно чихнул.

— Анна! Анна! — заорал с места дед, повернув голову в сторону одной из двух дверей, ведущей, по-видимому, в боковую комнату. — Иди сюда, у нас тут добрый гость. Хватит подслушивать, а то вырастут ушки, как у альва.

Когда Славка посмотрел на Анну, дыхание его перехватило. Такой красивой девушки он тут никак не ожидал встретить. Викторов спохватился, что нельзя думать с таким восхищением о совершенно незнакомой женщине, увиденной им в первый и, может, последний раз. И тут он вдруг понял, что его сильное чувство к Татьяне куда-то ушло, как будто его развеяло ветром и остатки унесло водой. Любовь превратилась в эфемерный туман, словно их разделили годы и миры. «Очень интересно», — подумал Викторов. — «Какое-то нереальное ощущение невозможности происходящего. И дед этот странный. Может, я все еще сплю?»

Белые локоны, игриво выбивающиеся из-под чепчика, выгодно обрамляющие красивое, обладающее практически идеальными правильными чертами лицо, падали на светло-голубое, не слишком вычурного фасона, платье девушки, охваченное темно-синим широким поясом. Карминовые, с притягательной формой скифского лука, губы вошедшей красавицы играли загадочной улыбкой. Правильный прямой нос напоминал о предках-викингах, бравших себе силой меча в жены лучших красавиц Европы. Но самыми выразительными были глаза. Славка просто утонул в этих по-карельски огромных глазах, цвета искрящегося на солнце неиспорченного от благ цивилизации лесного озера. Чем-то она напоминала Татьяну, последнее увлечение Славки, будучи очень похожа на нее, но при этом выгодно отличаясь какой-то внутренней силой, несгибаемым волевым стержнем, угадываемыми во взгляде этих огромных и прекрасных глаз, а также мимикой и жестами, подчеркивающими грацию и красоту вошедшей в свет комнаты этой истинно северной красавицы.

Дед, хоть и поджавший губы, явно недовольный появлением подслушивающей разговор девушки, по всем старорежимным правилам представил их друг другу. «Интересно», — вновь стал размышлять Славка. — «Хозяин ведет себя так, будто уверен, что я его хорошо знаю. И его правнучка посреди ночи разряжена, как на званый вечер. Как ждали меня».

— Как вам Маннергейм? Со всем ли вы согласны, что он сделал для Финляндии? — мелодичным, хорошо поставленным голосом Анна неожиданно задала в лоб очень странный вопрос.

— Правнучка у меня излишне увлекается политикой, — с извиняющейся интонацией перебил ее дед. — Не дело женщине интересоваться, и уж тем более участвовать в политике. Даром что вы теперь все «Лотты».

— Маршал Маннергейм — великий человек! — растерявшийся было от такого странного вопроса Славик, благодаря реплике деда, имел несколько секунд на просчет ситуации. Бодро прикинув свои шансы, он, совершенно забыв о своей зазнобе Татьяне, решил распустить перед появившейся хозяйкой вечера свой павлиний хвост. Первый же вопрос прекрасной панночки на этом хуторе, материализовавшегося в ночном лесу, перенесшись как будто бы из какого-то третьесортного мистическо-вампирского треша, вызывал определенный встречный вопрос, да причем и не один. Высшее образование и легкое, буквально поверхностное увлечение историей родного края все же позволяли ему, при необходимости, весьма плотно, несколько часов, поездить по ушам любого заинтересованного в этом слушателя. По теме русско-финских отношений, надо сказать, он, изучая историю, ухитрился остаться максимально непредвзятым, с его, конечно, точки зрения. То есть при полемике на эту тему не фанатично, как демагогствующий демократ, втаптывающий в грязь достоинства и тем более недостатки только русской армии, превознося финскую, а сохранял определенную объективность и при случае мог качественно проехаться по каждой из стран. Соответственно, про любую из сторон он мог дать и благоприятный отзыв — буде такая необходимость назреет, хотя подобное на практике ему пока и не встречалось. Но, как говорится, все бывает в первый раз. Викторов не был психологом, но явно сейчас увидел перспективное направление ответа, для завоевания дополнительной пары очков в глазах красавицы с хутора. Он, по личному общению с населением Карельского перешейка, знал не понаслышке о существовании определенной прослойки общества, желающей отойти под финский протекторат. Вместе со своей недвижимостью, конечно. Эти люди постоянно озвучивали очередной вариант: «За бугром все есть, за бугром всегда все хорошо. Давайте станем забугорьем». Все сложности подобного перехода, а также претензии бывших владельцев, бежавших и эвакуированных отсюда, они бездумно оставляли за скобками. Никто близоруко не хотел задумываться над тем, что каждый километр границы, каждая миля — это несколько тонн пролитой крови и штабеля до горизонта переломанных судеб.

Поэтому, просчитав все выгоды от соглашательской профинской тактики по этой тематике, пропустив слова деда мимо ушей, Славик стал мощно задвигать про условно хорошего, в этот конкретный вечер, Маннергейма. Глаза цвета голубой стали, до этого на него скромно изредка и изучающе посматривающие, широко раскрылись, а сама красавица еле заметно кивала, не сводя взор с разглагольствующего оратора. Славка, отследив реакцию и просто благоразумно не упоминая и обойдя стороной события Зимней и Отечественной войн, сделав упор на русской карьере и малоизвестной Тибетской экспедиции маршала, решил развить успех, перейдя к доводам откровенной пропаганды:

— Это величайший политик всех времен и народов. Он ухитрился вывернуться и из-под русских, и из-под немцев и, несмотря на все трудности, сумел свою страну спасти и помог отстоять ее независимость. Гениальнейший политик, и пусть сейчас его многие поливают грязью — сделанное им никем еще не превзойдено. Недаром скульпторы планируют в честь него, когда придет время, воздвигнуть «Меч в ножнах».

Дед с правнучкой переглянулись. Дед сделал гримаску из ряда: «Эвон как, а мужики-то не знают!»

Из настенных часов выскочила кукушка и под бой стала синхронно с ударами открывать клюв.

Пока Славка отвлекся на никогда им раньше в живую не виденный «спектакль с кукушкой», Анна вскочила, чтобы заварить свежий чай в заварном чайнике. Викторов с удовольствием смотрел, как хозяйка дома грациозно, как кошка, двигается по комнате.

— Маршал Маннергейм… Ярослав Владимирович, — промурлыкала явно находящаяся под впечатлением от его слов и знаний Анна, протянув ему новую чашечку с ароматным чаем. — А какое у вас звание, и есть ли оно?

Славка неожиданно снова оказался сбит с толку таким перескакиванием с темы на тему. Причем тут его звание?

— Лейтенант войск ПВО. Система Эс-триста. Сам не летаю и другим не даю, — тем не менее, абсолютно правдиво ответил он.

Анна засмеялась и захлопала в ладоши. Славка, для большего эффекта, решил еще пошутить:

— Три солдата из стройбата вам заменят экскаватор, а солдат из ПВО вам заменит хоть кого!

Анна залилась переливчатым смехом, и из глаз у нее показались слезинки.

— Какой вы, право, смешной!

Славка сидел совершенно счастливый. Он явно добился определенного успеха. По молодости Славка не знал, да и задумываться не хотел, что способность развеселить любую собеседницу — это не всегда правильный путь.

— А вы с парашютом уже прыгали? — вновь задала странный вопрос проявляющая непонятное любопытство Анна.

Славка вспомнил, как прошлой зимой с бывшими одноклассниками два месяца ходил на курсы, затем сам прыжок и полученные фантастические ощущения от свободного полета. Как ему сказали — страх, настоящий ужас, приходит к спортсмену-парашютисту ко второму прыжку. Первый прыгать не страшно — проявиться страху очень мешает любопытство. А вот во второй раз человека приходится буквально выталкивать ногой под зад из самолета.

— Прыгал. С двух. Километров, — веско нацедил Славка. В глазах у Анны появилось ничем не прикрытое восхищение.

— Было страшно? Я тоже хочу научиться прыгать с парашютом, — смело заявила она.

— Так в чем проблема? — нашелся Славка. — Созвонимся, попрыгаем. У меня все на мази, нужные контакты знаю. Парни-инструкторы из «Валькирии» — очень грамотный народ.

Анна так согласно закивала головой, что Славке показалось, та сейчас просто отвалится с шеи.

— Я тебе попрыгаю, — заворчал явно недовольный дед, отследив жестикуляцию правнучки. — По Парижам и Берлинам не пойми с кем прыгать собралась!

— А где службу проходил? — неожиданно задал вопрос дед, переключившись с Анны вновь на гостя. Славка, уже окончательно принявший версию, что имеет дело с какими-то финско-ориентированными гражданами, решил не терять темп и продолжил подыгрывать своим собеседникам.

— В Териоках проходил, — выдал с ходу абсолютную правду Славик, просто поименовав Зеленогорск модным ныне его старым названием. Ведь в современном Зеленогорске, куда ни плюнь, всюду увидишь старое название в вывесках — от охранного агентства до аптеки.

— Знаете, где это?

— Как не знать, уж получше тебя знаем, — кивнул, продолжая улыбаться, дед. — Вот что, Анна, иди-ка ты спать, наконец, а нам с офицером еще посидеть надо, о деле поговорить. Хватит его так рассматривать — дыру просмотришь.

Анна, для форсу перед гостем немного поманерничав и поджав недовольно губки, показав этим жестом несомненное родство с хозяином дома, шурша по полу ниспадающим подолом платья, неспешно и с ярко выраженным чувством собственного достоинства удалилась в соседнюю комнату.

— Странный ты. Рация, фото эти, никогда подобного раньше не видел, но с юмором, вижу, полный порядок. Чувствуется, уже был ТАМ. Или вообще ты пришел ОТТУДА.

Дед при этих словах делал странные волнообразные жесты, показывая то вбок, то себе за спину. Славка не понял ни черта из того, что хотел сказать, но явно не желал открыто озвучить вслух этот странный хуторянин.

— Вырядился ты, конечно, для леса странно, но недаром, видно, я уже с ружьем от правнучки женихов отгоняю. Эвон пуговицы начистил, глазам больно. Знаю я вас, молодежь. Все вам любовь крутить.

— Дед, да я и не знал, что у вас тут такой цветок, благоухающая роза, растет посреди чащи леса, — заявил Славка. В результате этого полуночного чаепития голова у него пусть и немного закружилась, зато мысли стали необычайно легкими, а эмоции искренними.

— Вот не ври, — погрозил пальцем дед. — Зато, надо признать, знатно врешь — что ни скажешь, как правду кладешь. Я, человек опытный, и то твой прикуп взял, поверил. Ты ни разу не сказал лжи!

За стенкой раздалось довольное девичье хихиканье.

— Ладно, пошутковали, давай еще чутка посидим и спать. Кушай, давай, заболтался, лесной разведчик. Завтра рано вставать.

— Нам, татарам, все равно, что пулемет, что водка, лишь бы с ног валило! — бодро заявил Славик.

Дед, хмыкнув, налил еще по целому стакану белесой жидкости. К такому первачу Славка оказался полностью не готов. Что-что, а у дедушки в арсенале наличествовали бесспорно две убойных вещи, валящие с ног — красавица-правнучка и ядреный самогон. Дед начал что-то рассказывать про какого-то ученого-этнографа по фамилии Лённрот, тоже, как и Славка, неожиданно вышедшего на хутор из леса. Но после второго стакана, несмотря на обильную закусь, сознание гостя перестало фиксировать происходящее. Славка куда-то провалился.

Боль, раздирающая тело боль внезапно вздыбила нервы Славки и вырвала из пучин небытия. От ужаса он попытался заорать, но горло издало какой-то неуверенный хрип. Викторов продрал глаза, заметался и тут понял, что его просто окатили ледяной водой, прямо в постели в которой он лежал. Рядом стоял и посмеивался с ведром в руке вчерашний дед-садист.

— Вставай, юнкер! — поприветствовал он своего гостя, которого так невежливо разбудил. — Небось все проспишь — и честь, и родину, и совесть…

— Я бы попросил! — воскликнул сбитый столку Славка, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Зубы стали выбивать барабанную дробь.

— Эк, прошенья просим, Ваше Благородия, — как-то по-старорежимному ввернул коварный старик. — Дело не терпит. Прошу вставать. Анна все потом уберет.

И с этими словами он кинул в Славку полотенце, а затем кивнул на стопку одежды, сложенную на табуретке.

— Растирайтесь, одевайтесь скорее и проходите в гостиную. Бриться, как вы понимаете, вам нежелательно.

Удивившись прозвучавшей последней фразе, Славка, вытираясь полотенцем, в поисках своей одежды тыркнулся в один угол, в другой, но так ничего и не нашел из своих личных вещей. Пришлось одевать предложенный гардероб — не бегать же абсолютно голым по всему хутору, рискуя нарваться в костюме Адама на Анну, которая вот-вот может и войти, чтобы начать убираться в залитой водой комнате. При мысли о прекрасной правнучке вредного старикашки Славка напялил трусы и майку, впрыгнул в штаны, оказавшимися галифе защитного цвета, явно из довоенных запасов предка злобного деда, и надел гимнастерку того же фасона.

«То ли в фанты я вчера проиграл, а то ли в карты», — мелькнула мысль в чуть не зашипевшем от перенапряжения мозге. — «Что вообще происходит? Почему нельзя побриться?!»

Дед его уже ждал за накрытым столом, под его левой рукой лежала стопка потертых документов.

— Евгения Карловича Миллера я сам знавал, жаль, судя по сообщениям — кончина его была страшна. Кто главный в отрядах РОВС сейчас, или Архангельский сам всем командует? После предательства Скоблина и его певички, чувствую, у вас там левая рука перестала доверять правой. Должен сказать, что это опасный трюк — перед большой заварухой, аэропланом, сюда из Парижа, через Берлин или Стокгольм, а затем в Петербург.

Славка опешил от подобной вводной. Голова и так гудела после ночного возлияния. Первая нестройная мысль была про отряды «Черных следопытов», куда его, похоже, зачислили, явно пытающихся организованно противостоять нападкам государства, и с этим движением, похоже, активно сотрудничает этот гиперактивный дед. Речь шла, видимо, о покупателе на раритеты или представителе покупателя. Что они нашли в местных болотах — не иначе как танк или самолет? Судя по упоминанию аэроплана, то скорее второе.

— Утром я походил вокруг, помощников направил — мотора с поляком твоим уже нет. Как позавтракаешь — сядем в телегу, поедем до машины. Это тут недалеко. Уж другого нет в нашем лесу транспорта, с топливом большой дефицит, а мой вообще на сене ездит.

Славка, переваривая это текст, сидел молча. Он ничего не понимал. Зачем, например, ему тут дед рассказывал про «поляка с мотором»? Еще один «черный следопыт»? То, что придется до машины ехать на телеге, его удивило — это на сколько километров он убежал по лесу, спасаясь от наведенных галлюцинаций? Викторов решил отмалчиваться, пока ситуация не прояснится.

Закончив плотный завтрак, дед степенно разжег трубочку и придвинул к Славке стопку документов.

— Тут все, как согласовано было вашими еще давным-давно с Ларсом Рафаэлем. Лучше нашей полиграфии, действительно, во всей Европе не сыскать. В потаенных кабинетах тоже ушами не хлопают.

Дед стал перебирать руками и пролистывать выложенные потертые книжечки.

— Здесь служебная книжка красноармейца, предписание командира, заверенное комиссаром и завизированное особым отделом, накладная на получение со склада керосинок и компасов. Вот запрос на предоставление грузовой машины — тут же и объяснение с отметкой начсклада: склад машину никак выделить не может, нужно с рекомендацией запросить из своей же части помощь. Часть все же получена на руки — мешок в кузове будет помечен бело-синей тесемкой, в цвет финского флага. Вот здесь биография, прочитайте, время в пути будет, чтобы заучить. Ваша должность — экспедитор.

«Чеканутый дед», — с тоской подумал Славка. Он с ужасом заметил рукоятку пистолета, заткнутого за пояс у своего хозяина. — «Сошел с ума на почве поисковых работ. Видимо, родных на фронте потерял. Я ему — как оживший красноармеец. Или это актер, а Анна сейчас сидит за пультом скрытых камер и копит материал для очередной юмористической передачи. Ладно, даже если это так, все равно надо вести себя расковано и непринужденно».

— Если я боец Красной Армии — мне еще медальон положен, шестигранный такой, — решил Славка показать свою осведомленность в теме. Сумасшедшим необходимо подыгрывать.

— Медальон? — дед отрицательно помотал головой. — А в Парижах и не знают, что они отменены, уже года два как?.. Гм, значит, правильно, что тебя сначала ко мне отправили. Как же ты бы на задание пошел?

— За Родину, за Сталина, мы смело в бой пойдем! — внезапно брякнул Славка.

Дед заметно вздрогнул, затем очень натужно, через силу рассмеялся. Он с глухим звоном выбил прокуренную трубку в железную посудинку.

— Чисто сказал, ну прям как красный комиссар! Пошутил очень хорошо, опасно. Знавал я одного комика — крутили киноленту — Чарли Чаплин он назывался. Но тот молча шутил, на простыне. В нашем краю его за такие шутки сначала бы прирезали, а потом бы тоже посмеялись.

Славка не нашелся, что сказать, поэтому благоразумно промолчал. «Ох уж эти реконструкторы», — подумал он. — «Добиваются полного погружения в атмосферу».

Дед, немного подумав, решительно хлопнул по столу ладонью и выглянул в окно.

— Так, доедай и пошли. Эрмей и Юсси уже запрягли мою лошадку в повозку. Поедем быстрее до поля. Пограничники уже предупреждены.

— А попрощаться с Анной? — неожиданно даже для самого себя выдавил Славка. Мысли про скрытую видеосъемку вылетели из головы, а на фразу про пограничников он не обратил внимания — граница с Финляндией все же не так уж и далека. — Невежливо уехать и не сказать пани на прощание пары добрых слов!

— Все-таки слышал о ней! Молодой, да ранний! — ухмыльнулся дед. — Анна! — заорал он хрипло в глубину дома.

— Ладно, вы тут прощайтесь, а я пойду повозку проверю, — корректно решил удалиться мудрый дед. — Не люблю этих соплей. Самые большие глупости делаются и говорятся при прощании — уже из прихожей, но так, что слышал весь дом, актерским шепотом прошипел не удержавшийся от шпильки дед.

В гостиную вышла наряженная в атласное красное платье с бантом правнучка старика. Было видно, что девушка весьма ответственно подошла к сцене прощания, Анна нарумянилась, надушилась, одела золотые серьги и янтарное ожерелье. «Она прямо в таком виде прибиралась, или начнет с нашим уходом?» — задался странным вопросом Викторов, впечатленный и растерянный от такой красоты, наведенной явно только ради него одного. Славка, не потерявшись, неожиданно схватил руки Анны в свои и жарко прошептал на ухо:

— Что бы тут ни произошло, знайте: вы мне нравитесь. Даст Бог, еще свидимся, Анна! Прощайте и не поминайте лихом!

Он хотел уже резко развернуться и буквально выбежать из здания к повозке, вслед за провожатым, находясь в нахлынувшем на него смятении чувств, как девушка неожиданно вложила ему в ладонь теплый твердый предмет.

— Храни при себе, и он отведет беду. Это кусочек Сампо, мне его сам Вейнямуйнен подарил — мой предок.

Она сказала это тихо, но настолько веско и четко, что заподозрить красавицу в какой-либо игре просто не приходило Викторову в голову.

Он посчитал, что, по-видимому, в порыве чувств, девушка вручила ему какую-то имеющую огромную ценность для нее реликвию. Или заранее оговоренный предмет в этом странном сценарии, с детальным воспроизведением быта и уклада, взявшего за основу то 20-е, а то ли 30-е годы прошлого столетия.

В следующую секунду их губы встретились и Славка пропал окончательно. Образ капризной и жеманной Татьяны испарился, как сухой лед на раскаленной сковородке, и ее место прочно заняла ослепительно красивая блондинка Анна в алом платье с таким сладким поцелуем.

Через секунду в помещение вновь вошел древний хозяин дома. Дед очень неодобрительно покачал головой:

— Анна, как можно, ты совсем смутила парня! Сам не свой из дома выходит. Вернется с той стороны — там и поговорите.

— Война будет, деда. Не вернется он. Руны странно себя ведут.

— Нда, этой ночью действительно что-то произошло. Не будет войны, не хочу верить в это.

Затем он обратился к Славке, который стоял с глупой улыбкой и не мог отвести взгляд от провожающей его красавицы. Реплики хозяев он пропустил мимо ушей. Мысли молодого человека витали настолько высоко, что туда сейчас не долетали звуки обыкновенной человеческой речи. Дед легонько ударил по плечу, и Славку скинуло с небосвода мечтаний на грешную землю.

— Обмотки висят на крайних слева рогах, штиблеты под ними. Одевайтесь и садитесь в телегу.

Славка, наконец, опомнился и не посмел ослушаться грозного повелительного тона. Быстро кивнув Анне на прощанье, Викторов, как ошпаренный, совершенно красный от смущения, что так явно выдал свои эмоции, выскочил в прихожую.

— Ай, приворожила за ночь, нет? Что ты ему в чай вчера подсыпала? Он после второго стакана самогона уже упал со стула, — тихо по-фински сказал дед Анне, весьма косо при этом на нее посмотрев.

— Если и приворожила, то тебе какое дело, дедушка? — недобро сщурилась Анна. Дед явно попытался покуситься на её суверенитет, к которому все финноговорящие относятся чрезвычайно трепетно. — Значит, точно вернется. Понравился он мне! Лучник он или не Лучник — мне все равно! — с неприкрытым вызовом к главе дома закончила она.

Славка терпеливо ждал деда, свесив ноги с телеги. Чувствовал он себя немного паршиво: голова кружилась и болела, в горле ощущался некоторый сушняк, но признаваться в этом кому-либо Викторов не спешил. Дед, выйдя из дому, чересчур громко хлопнув дверью, кинул ему на руки винтовку. Затем он посмотрел на ноги Славки, ошалело разглядывающего ствол в своих руках, и зло выругался:

— Кто так обмотки накладывает? Ты не в остроносых лакированных ботиночках вышел на мостовые Парижа! Это лес! Это пограничники! Глаза и уши есть везде. По дороге покажу один раз, а там запоминай как хочешь!

Он взглянул на подошедших к телеге двоих мужиков, обладателей кряжистых крестьянских фигур и не менее суровых нордических профилей, одетых во все черно-серое: сапоги, штаны и пиджаки.

— В лес, вдоль дороги — пятьдесят метров, слева и справа. Чью спину увижу — стреляю чуть ниже! Не частите и не забывайте! — выдал указание своим батракам злобный дед. Он с удовольствием отследил вытянувшееся лицо у Славки.

— Это не мои батраки. Этих ребят мне прислал начальник зарубежного сектора Меландер. Попросил понатаскать ребят по моему профилю. Мало мне работы — еще и тренировать его оболтусов как «сисси», даром что офицеры. А для главного моего дела одного старания и чувства долга мало — талант нужен. Но все равно, пытаются руну рисовать как могут. Живут в сарае, на сене — никто даже не пикнул. — Явно бахвалясь своим авторитетом, рассказал Славке дедок.

— Мне сказали, что в этом виде деятельности вы настоящий волшебник, — сделал попытку высказать деду комплимент его совершенно запутанный гость, имея в виду скаутскую тренировку батраков, неожиданно оказавшихся офицерами. Служащие каких войск, может, Казачьи войска? Или МЧС, у которой на вооружении стоят чуть ли не танковые полки? А может, одна из новых частных армий, которые, того гляди, вскоре споры хозяйствующих субъектов будут вести при помощи пули, ракеты и снаряда, не прибегая к услугам жадных адвокатов. И про какие руны идет сейчас речь?

— С высоты вашей Эйфелевой башни разглядели? — по-видимому, съерничал дед. — То, что в России отменили медальоны, не ведают, а вот то, что дед Велхо защитные руны на бункерах рисует — это они точно знают. Уж не от германских друзей, настоящих магов и астрологов? — «настоящие маги и астрологи» дед произнес с какой-то глубокой обидой в голосе.

— Дед, немцы считали, что все решает магия и танковые колонны. А на самом деле рулит ракетное атомное оружие, авиация и точечные ковровые бомбардировки.

Дед аж крякнул от такой сентенции, в которой Славка органично сплел переделанные высказывания Переслегина и Гоблина-Пучкова, известных деятелей питерской культуры.

Тут Славка вспомнил одну древнюю легенду, которую ему рассказали как-то на военной кафедре:

— Про руны вы сказали: это как Вяйнямёйнен защитил рунами броненосец, который его имя носил? Его еще никто так и потопить не смог?

— И это вы знаете! — громко сказал дед и в сердцах кнутом вытянул по спине лошадь. — Если вы такие умные, что ж вы Россию-то просрали? Хватало у вас знающих людей. Спеси вот было много. Ладно, ладно, не ты лично, но к твоим старшим у меня этот вопрос никогда не снимется.

Они некоторое время ехали молча по утреннему лесу. Славке было нечего сказать. Когда начался развал империи, он никак на это повлиять не мог в силу возраста. Дед вновь заговорил:

— Устал я по всему перешейку ездить уже да защитные знаки ставить. Да и сил уже не осталось объяснять — что во всем меру надо знать: каждая руна, каждый отводящий взгляд символ — уменьшают, истончают магию. Кончится она вся, разом — что делать будем? Новой силы взять неоткуда.

Славка весьма предусмотрительно помалкивал. Речь у дедушки однозначно заходила за край реальности. Перед ним явно находилась жертва всех этих новомодных передач о колдунах и ведьмах. У него уже сложилось убеждение, что он попал в какую-то тайную секту, недодавленную РПЦ и не отслеженную спецслужбами. Финансирование явно шло из-за рубежа за счет продажи найденной по болотам антикварной техники.

Дед тем временем переключился на другую тему:

— Слушай сюда. Как тебя скинут — ориентируйся на треугольник из освещенных домов. Когда очутишься на картофельном поле, держи путь на восток, ровно между двумя холмами с домами, в которых горит свет. Выйдешь на дорогу, найди поворот — на повороте зеленый старый верстовой столб с желтым навершием домиком. Ночь будет ясная, луна только начала стареть — сам все увидишь. Как найдешь этот знак — жди. За поворотом остановится грузовик. Водитель выйдет и попинает все четыре колеса. Затем залезет в кабину. Это наш человек, из карел, настоящий ингерманландец. Залезешь в кузов — найдешь там мешок, как я и говорил, с бело-голубыми тесемками. Он тебя в пригород и отвезет. Дальше сам. Давай повтори.

Славка послушно с легкостью повторил «легенду». Выяснять значение слова «скинут» он благоразумно не стал — придет время, сам все поймет. Его, конечно, напрягало немного то, что все личные вещи остались у деда, винтовке в руках он не доверял, так как она наверняка была бутафорной, но самое главное — он совершенно не умел из нее стрелять. Видел в фильмах, как передергивают затвор — но и все. Тут главное — добраться живым до ближайшего поста службы правопорядка, а там он сдаст всю эту банду. Если раньше, конечно, не вскроется, что это все какой-то дурацкий розыгрыш. Его разум старательно обходил существование в этом уравнении такой переменной, как Анна. Славка предвидел всю канитель с заявлением и прочими вещами — но свое терять он не собирался. А с Анной — как-нибудь все наладится, он сумеет ее вытащить из этой секты. Большинство молодых и неженатых молодых людей — неисправимые оптимисты, и Славка принадлежал к самой передовой части этого сообщества.

Через пару часов пути по петляющей лесной дороге они остановились на привал. Из леса к телеге по свисту старика вышли оба суровых разведчика. Дед им важно кивнул, мол, хорошо справили службу. Затем достал мешок со снедью и развязал. Они поели хлеба с колбасой и сыром, закусили вареными яйцами, круто посолив их, и запили все молоком. Плотно покушав, в абсолютном молчании маленький отряд отправился дальше, в непонятное для Славки место назначения. Дед со Славкой все так же ехали на подводе. Эрмей и Юсси вновь растворились в лесу, ведя разведку впереди движения телеги. После этого походного перекуса Викторов совершенно неожиданно для себя задремал на сене, брошенном на подводу. Его банально укачало на лесной дороге, а голова немного кружилась, что он приписал свежему воздуху и воздействию выпивки. Дед не стал теребить пассажира, видимо, приняв его недомогание за концентрацию перед важным мероприятием.

Через несколько часов, преодолев на телеге значительное расстояние, они выехали на большую поляну, очень сильно вытянутую в длину и обладающую поразительно, для проплешины в лесу, ровной поверхностью. Полянка оказалась с секретом. Замаскированный ветками березы и ельника на краю ничем не примечательной взлетной полосы, стоял двухмоторный двенадцатиметровый бомбардировщик.

— Наш разведчик — летает высоко, видит далеко, — пошутил дед, когда они выехали на край взлетного поля, которым на самом деле оказалась эта вроде бы ничем не примечательная поляна. — Эх, как жаль, что у нас аэродромов в десять раз больше, чем самолетов. Но тебе повезло — успел ты, ведь сегодня последний день, завтра его уже тут не будет. На нем полетишь и прыгнешь. Если, конечно, господа из тайной полиции, ВАЛПО, опять не вставят нам палки в колеса. Любят они это делать, особенно к вечеру. Ну, да и на них управа есть!

Находящийся как под действием дурмана Викторов, у которого все внимание ушло на разглядывание самолета, фразу деда выслушал вполуха, уловив только то, что его сбросят с парашютом. И что опять дед жаловался на трудности с органами. Зато он отметил, что на борту самолета намалевана здоровенная голубая свастика. «Юнкерс восемьдесят восьмой, что ли?» — попытался припомнить Викторов немецкие самолеты. — «Да нет, не похож, что это за модель тогда, с башенкой стрелка сверху?»

— Эрмей! Юсси! — подозвал дед Велхо своих «подмастерьев». Те выросли перед телегой, словно из под земли.

— Покажите, на что вы способны! Провод отсюда в штаб найдите и перережьте, заодно принесите мне батарею от радиостанции.

Мужики обалдело переглянулись. Приказ о прямом саботаже на собственной территории их удивил преизрядно.

— Так мне Ларсу Рафаэлю сказать, чтоб прислал других, поисполнительнее? — задал вопрос как бы в темень леса, размышляя сам с собой, этот явно непростой дедок. Оба диверсанта, не перемолвившись ни словом, растворились в лесу по разные стороны от дороги.

Цокнув языком, Велхо тронул телегу дальше к самолету. Возле широко раскинутых плоскостей двухмоторного древнего бомбардировщика он остановил свое транспортное средство. Лошадка тут же стала жевать траву на обочине летного поля.

— Здесь побудь, а я пока пойду найду коменданта аэродрома, — с этими словами старик ловко спрыгнул с борта подводы и исчез кустах, видимо, маскирующих землянку управления. — Надо, чтобы тебя немедленно отправили, а то как придет очередной запрет…

Вновь, будто все встреченные в этом лесу только в этом постоянно практиковались в свободное время, снова откуда-то, как из-под земли, выскочил молодцеватый офицер и подскочил к подводе, около которой разминался Ярослав, совершенно затекший после долгого сидения. Летчик пристально взглянул на своего будущего пассажира и обменялся парой реплик по-фински с кем-то в самолете. Затем он отдал честь и представился на русском языке с жутким финским акцентом:

— Капитан финских военно-воздушных сил Армас Эскола! Четвертый бомбардировочный полк!

Викторов, разглядывая этого очередного реконструктора, несомненно подошедшего чрезвычайно серьезно к делу, отметил отличное качество материала и большое количество воспроизведенных деталей мундира летчика. Первое, что бросалось глаза — темно синяя фуражка со здоровенной кокардой. В центре кокарды алым глазом сияла пуговичка с финским львом в обрамлении зеленых еловых ветвей. Над алым гербом раскинул крылья орел. Сам офицер был одет также в темно-синий френч, перетянутый коричневой кожаной портупеей с ремешком через правое плечо. Обязательные начищенные до зеркального блеска черные сапоги довершали не лишенный шарма и некоторой подчеркнуто подтянутой элегантности образ летчика. Хватало и знаков отличия. На синих погонах офицера цвели в ряд три цветка боярышника, а по обшлагу рукава сияли золотом три горизонтальные нашивки. Славке неприятно резануло взор наличие свастики на погонах, а также просто бросающийся в глаза приколотый на левом кармане довольно большой значок из белого металла и нанесенный на нем знак в виде той же черной свастики на синем фоне, контрастно расположенной внутри всей этой аляповатой эмблемы. Чуть выше нее висел золотой значок в виде довольно крупного финского пятилепесткового цветка боярышника. «Судя по свастике, реконструкция финской формы времен ВОВ», — подумал, прикинув варианты, Славка. — «Но такого обилия свастик в тот период я даже не предполагал. Тем более у финнов. Или это летчик Дитля?».

Славка, будучи в хоть и в старинной, но форме бойца РККА, машинально отдал честь и произнес в ответ в той же последовательности:

— Лейтенант войск противоздушной обороны Ярослав Викторов!

Они пожали друг другу руки. Финн улыбнулся. Предложил сигареты из смятой в кулаке пачки. Славка, как некурящий, очень вежливо отказался. Финн зажег сигарету и с видимым удовольствием выдохнул ароматным дымом.

— Вы тот русский, которого я должен сбросить за Пиетари? Должен отметить, нет ничего приятнее для пилота, чем выкинуть из своего самолета бойца противоздушной обороны, особенно без парашюта и пинком под зад!

С этими словами летчик оглушительно и очень заразительно засмеялся. Славка тоже поддержал своим хихиканьем этот своеобразный каламбур, удачно стилизованный под знаменитый финский юмор. Он уже понял, что его приняли за кого-то другого в этой исторической постановке. Викторов слышал о том, что, например, битвы наполеоновского периода воспроизводятся реконструкторами максимально приближенно к реальности. Со всеми детально имитированными мелочами военного и мирного быта. Анна с хутора абсолютно точно была актрисой, видимо, из какого-то финского или карельского театра — слишком красива, слишком отточено непринужденно себя вела. Целая индустрия, обслуживающая богатых бездельников и служащая основой для популярных телепередач, с успехом сейчас набирала обороты. Для таких дел заранее прописываются сценарии, камеры устанавливаются по возможности совершенно скрытно, чем достигается полное проваливание в избранную клиентом эпоху. У Славки сложилось впечатление, ставшее рабочей версией, что его приняли за представителя заказчика, для которого не совсем законно переправляют в Париж отреставрированную технику. И просто устроили такое вот шоу, с погружением в эпоху.

— Внимание, красный флажок! — внезапно воскликнул собеседник Славки. — Не вздумайте сейчас случайно выбежать на поле.

Славка удивился. Он было подумал, что данное опасение относилось к какому-то антракту в этом представлении или проезду современной тяжелой техники, но тут раздалась оглушительная серия выстрелов. Славка вздрогнул от неожиданности. Пилот заметил растерянный взгляд будущего пассажира и поспешил объяснить происходящее, но прежде похвалил:

— Хорошо себя держите, я в первый раз как услышал — в траву, как мышь, забился, испачкал штаны! — и пилот вновь засмеялся над собственной шуткой, достойной Швейка.

Честно говоря, Славке даже такое в голову не могло прийти, как прыгать в кусты при звуках выстрела, он не был ни участником локального конфликта, ни служащим в горячей точке, и поэтому подобные условные рефлексы у него напрочь отсутствовали.

— Это наш эстонский лягушонок Педер со своего швейцарского противотанкового дрына стреляет. Он сегодня тоже летит с вами. Представьте себе, этот нацист навесил на ручную противотанковую пушку телескоп и лупит сейчас из нее по Луне!

Славка решил поддержать шутку, по-видимому, про слишком увлекшегося реконструкцией клиента, но сделал это из-за своей растерянности несколько шероховато, хотя и добился цели.

— Так это эсто-о-о-о-нец, — долго протянул он, показывая неторопливость, приписываемую в анекдотах этой прибалтийской нации. — Я по часам смотрел, Луна в девять утра зашла. Может, по Солнцу все же стреляет? Как известно, он может прицелиться целых два раза. Сначала правым, потом левым глазом!

Пилота просто согнуло от хохота. Отсмеявшись, Армас довольно помахал рукой в воздухе и рассказал, в чем соль его фразы про стрельбу по Луне:

— Этот сумасшедший эстонец, появившийся буквально ниоткуда, за неделю пребывания здесь ухитрился связаться с германским военным атташе и послом фон Блюхером и получить звание офицера СС. Можете себе такое представить? Далее, он запросил противотанковое ружье — Салотурн последней модификации! Не нашу новую финскую модель, а именно ту, что немцы выпускают через свою карманную швейцарскую лавочку, для обхода Версальских соглашений! Только патроны взял наши, спесивый крысеныш. Ему, кстати, уже дважды морду били — он к нашим девчонкам подкатывал, руки распускал. И теперь всю последнюю неделю стреляет на этом поле из своей ручной гаубицы, ожидая разрешения на вылет. Причем стреляет с закрытой позиции, не видя цель! Но не по танкам, а по фанерному силуэту Шерлока Холмса, знаете, сыщик, вроде Пинкертона, из занятных рассказов Конан Дойля?

Пока пилот делал рукой свои пассы, взгляд Викторова зацепился за необычный перстень у того на пальце. Там на печатке, в обрамлении шестерни был изображен перекрещенный пропеллер с крыльями. По краям печатки стоял оттиск финского герба со львом. Такая требовательность к деталям Славку очень сильно удивила.

— По Шерлоку Холмсу?! А доктор Ватсон? Этого Мориарти надо показать доктору Ватсону! — попытался пошутить Славка. — А откуда вы знаете, что цель — это Шерлок Холмс?

— Так вы тоже читали! — воскликнул пилот. — Замечательная вещь! Купил томик, когда перегонял этих крылатых красавцев к нам, — Эскола кивнул на воздушное судно.

— А то, что он стреляет по Шерлоку Холмсу, так он сам об этом сказал! Да и не совсем обычный, сложный силуэт у мишени выпиливает, как будто человек курительную трубку с изгибом в руке держит.

«Нда-а-а», — подумал Славка. — «Это он мне сейчас так хитро на излишне эксцентричного клиента пожаловался. Еще и самолеты, значит, перегоняет. Ничем помочь не могу — сфера услуг точно не мое, я бы так паясничать не смог. Надо выяснить про полет, а то сейчас действительно запихнут эти комики в салон, да без парашюта».

— Когда полетим? — задал вопрос Славка.

— Скоро уже, как темнеть начнет, — ответил немедля пилот. — Это если из штаба вновь не позвонят и не отменят вылет, как последние два раза. Тринадцатый полет у меня это уже будет, вроде крайний, а потом обратно в Иммола. Весь северо-запад уже облетал. Карелию и Ингерманландию. Последние два вылета как раз над Кронштадтом и Петербургом были. Красота! Высота семь тысяч метров! Но наши начальники опять и здесь ошиблись — считалось, что самолет не видно с земли на такой высоте, но наши профи из пограничной службы звуковую разведку имеют что надо. Пограничники нажаловались, и в Москву полетели ноты протеста, о том, что мы летаем! Можете себе представить такой политический казус? Мы же летаем, и мы же жалуемся на пролеты самолетов! А если вскроется? С карьерой летчика на время придется точно попрощаться и уехать в Швецию!

Славка вежливо улыбнулся в ответ на этот то ли элемент погружения в исторические реалии, а то ли настоящие трудности пилота-актера. Тот уже и так, по мысли Славки, выпал из образа молчаливого сурового финна с обязательным пукко в глубоких ножнах на поясе.

— Не переживайте, я гляжу, у вас дедушка Велхо опытный волшебник, — попытался он в русле происходящего утешить пилота. — Он явно не допустит срыва сегодняшнего рейса. Руны начертит, руками взмахнет, и штаб промолчит. Полетим счастливо с попутным ветром. И ученики у вашего чародея что надо — я бы с такими в темной подворотне не советовал бы встретиться.

— Дед Велхо — настоящий колдун, — согласно закивал говорливый и смешливый псевдофинн. — Такую мне руну дал — никто за все двенадцать полетов меня не заметил. Кроме наших пограничников, конечно.

— Пограничники — крутые ребята, — вставил соглашательскую реплику Славка. Разговор надо было как-то поддерживать. Человек старается, не стоять же молчаливым пнем. Но он не удержался от заклепки по технике, решил все же сказать про свастику, которую, видимо, имел в виду пилот — он совершенно справедливо опасался быть замеченным с таким запрещенным законодательством знаком на борту.

— Но вот руна на фюзеляже неправильная. Самолет английский, Бристоль-Бленхейм, если я не ошибаюсь. А у вас немецкая свастика нарисована, причем голубым цветом по белому кругу, вместо буквы «S». И свастика — это не руна вообще, а перевернутый арийский знак плодородия!

— Не знаю ничего про букву «S». Мы же не шюцкор, а кадровая часть! Вы, должно быть, с Шюцкором перепутали — у них нашивка в виде такой буквы. Да нашу Хакаристи немцы у нас и переняли, она на самолетах с восемнадцатого года наносится, да и не только немцы — латыши тоже ее позаимствовали! Мы, финны, первые ее рисовать начали. Граф фон Русен, швед, подарил финской белой армии свой первый самолет со свастикой на борту, и эта эмблема по приказу Маннергейма вошла в символику и нагрудные знаки. А руны деда Велхо я не покажу, примета это плохая — показывать оберег! Пока он приносит удачу, и менять текущее состояние дел я не намерен! Ладно, я пойду, у меня еще кое-что не проверено.

Похоже, пилот, словив увесистый тапок по матчасти, наконец, насытился разговором и полез в салон что-то проверять. Каждый остался при своем. Славка абсолютно точно помнил, что финские самолеты сороковых годов на наших листовках изображались с буквой «S». Он помогал делать сестре доклад по Василию Теркину, плюс просто прошерстил по интернету привлекшие на пару часиков его дополнительный интерес довольно любопытные продукты советского агитпропа времен Зимней войны.

Славке не дали поскучать у самолета. Тут же вынырнул из кустов дедушка Велхо и поманил пальцем к себе. Старик завел его в просторную землянку, оказавшуюся основательно вкопанной и замаскированной палаткой. Усадил за легкий стол на раскладывающийся стул и показал на накрытые керамическими крышками тарелки и судки.

Славка замялся, а потом сказал с глубокой благодарностью:

— Спасибо тебе, дедушка Велхо. Кормите, как на убой.

Дед криво ухмыльнулся.

— Выбил для тебя офицерскую столовую. Поешь перед дальней дорогой. Кофе для бодрости выпей да не забудь потом до ветру сходить. А так, про убой, не говори больше — примета плохая. Внучка моя уверена, что ты сюда еще вернешься, а я вот ничего кроме боли и шума крови от будущего не слышу. Да, еще скажу: за вещи свои не беспокойся, все сложил в сундук, как вернешься, все отдадут.

Славка понял последнюю фразу как намек не беспокоиться о своих шмотках, «фирма обо всем позаботится», и решил перевести разговор на более интересную, фольклорную тему, припомнив спор древних колдунов у могилы о некоем «лучнике»:

— Дед, вот ты говорил, что с этнографами общался. Кто такой Лучник?

— Лучник? Откуда ты о нем вообще знаешь? Ну да ладно, расскажу. Дело было так: когда наш предок Вяйнямёйнен случайно выловил свою невесту, Айно, превратившуюся в рыбу, то попытался вспороть ей брюхо, думая, что поймал обычную семгу.

Ёукахайнен, брат Айно, узнав об этом, когда Вяйнямёйнен вновь отправился на север в Похъёлу за новой невестой, выстрелил из своего лука и убил оленя, на котором в это время едущий свататься герой переправлялся через Финский залив. Лучник выпустил три магических стрелы, каждая из этих стрел отравляет землю, и пока их не уничтожить — войны будут бушевать по землям Калевалы и Похъёлы, носящих ныне название Карелии и Суоми, а братские народы будут уничтожать друг друга. Нашедший такую стрелу станет владельцем небывалого могущества!

Славка выпал в небольшой транс, пытаясь в голове уложить все сразу, весь этот из себя такой суровый нордический клубок взаимоотношений древних героев Калевалы, сплетавшихся почище иного сериала вроде Санта-Барбары.

Дед кивнул на комбинезон, лежащий на сложенных столбиком деревянных ящиках из-под патронов в углу палатки. Рядом с саржевым, оливкового цвета, одеянием парашютиста стояла пара десантных ботинок на толстой каучуковой подошве, с высоким берцем, защищающим голеностоп при прыжке.

— Давай одевай сверху. Прямо в таком виде тебе прыгать нельзя. Тюк с дополнительной одеждой и сигналками скинут вместе с тобой. Там поле большое, даже если парашюты раскидает — найдешь.

— Тут этот летчик, Эскола, сказал, что в прошлый раз на семи тысячах летал. Меня с этой высоты будут десантировать?! — несмотря на граничащий с гениальностью сценарий погружения в эпоху сороковых, Славка очень не хотел превратиться во время ночного прыжка в замерзшую задыхающуюся сосульку и решил уточнить этот момент.

— С полутора, может, с двух, тебя скинут — вечером же полетите. Он тогда днем летал, когда фотографировал. А тут в сумерках — никто его не увидит, когда Эскола на своей ступе двухмоторной снизится.

Через полчаса полностью экипированный для прыжка Славка залез в узкий салон самолета и, немного поворочавшись, принимая удобную позу, откинулся на спинку узкого кресла, привинченного к борту. «Хорошо еще, на бомболюке для полноты реалий не повезут, прямо как белый человек полечу».

Из головы никак не шла прекрасная Анна, которую он так отважно осмелился поцеловать и более чем преуспел. Правда, танцевала дурная мыслишка, что все это — искусно разыгранный спектакль, исключительно под требование взыскательного клиента, который захотел очутиться в прифронтовой обстановке времен Второй мировой, с прекрасной незнакомкой на десерт. А его, Славку Викторова, просто перепутали с кем-то.

Внезапно сердце у Славки как остановилось, а его прошиб холодный пот.

«А если я не у реконструкторов, а в самом настоящем прошлом?» — заметалась испуганно по извилинам жуткая мысль. — «И приняли меня за диверсанта какого-то! И все взаправду, и Анна не актриса?!»

Начавшуюся было панику у Викторова прекратило появление в самолете нового рельефного персонажа, чья с первого, даже небрежного, взгляда принадлежность к современному миру не вызывала никаких сомнений.

В салон залез здоровенный парень с лошадиным лицом и полным океаном безразличия, плещущимся в рыбьих белесых глазах, которые, как только они привыкли к темноте, он тут же стыдливо прикрыл черными очками. Славка догадался по двум рунам «солио», демонстративно приколотым к натовскому комбинезону, что этот тот самый эстонец, о котором так пренебрежительно высказался Эскола. Недовольно зыркнув на Славку, невежливый бугай забился угол подальше от него и демонстративно всунул наушники от плеера в уши, вытянув ноги в высоких берцах а-ля «мы из НАТО» вдоль по салону. «Выпал из исторической эпохи, чертов эсэсовец», — с удовлетворением отметил Викторов. — «Фирма все же под конец стала косячить — это же надо, запихнуть в один самолет эсэсмана в натовской форме и бойца РККА. Экономят керосин для самолета».

Снаружи раздались крики по-фински. Викторов догадался, что техники и помощники убирают тщательно наведенную на самолет маскировку.

Через пять минут двигатели самолета дружно чихнули и с тяжелым гулом стали набирать обороты. Машина двинулась с места, развернулась через левое крыло и, увеличивая скорость, понеслась по взлетному полю, подпрыгивая на неровностях. Взлет, сам момент отрыва, сопровождался довольно сильным толчком, что Славка аж цокнул зубами, чуть не прищемив язык.

Успокоившись и отведя от себя довольно смешные, как он думал, мысли, Славка согнулся на своем сиденье и вновь задремал. Все происходящее уже воспринималось как сказка, и прыжок с парашютом его сознание еще посчитало чем-то несущественным, отвлеченное на совершенно другие вещи. Слишком большое количество происходящих событий, истинный смысл которых так до конца и не раскрылся для его перегруженного разума, а может, и еще какое-либо воздействие, но все это в совокупности вогнало Славку в глубокий сон.

Разбудил его уже второй пилот. Сквозь гудение двух могучих двигателей он попытался что-то проорать по-фински, но Славик мало того что его не понял, так еще и не расслышал. В результате пилот энергично показал пальцем вниз. Будущий парашютист, наконец, проснувшись, с содроганием понял, что означает этот жест. Прыгать вниз совершенно не хотелось. Эти эмоции явно нарисовалось у него на лице, но, увидев напротив злобную улыбку спутника, Славка решительно кивнул головой. Пилот, закрепив за специальное кольцо вытяжной фал, выкинул в люк тюк с дополнительной экипировкой для Викторова. Следом была очередь его самого. Протискиваясь мимо эстонца в лаз, ведущий прямо в воздух, Слава неожиданно получил ощутимый пинок рифленой подошвой ботинка в бок и фразу: «Europхder!» (эст. Евролось!) Видно, нацист посчитал его финном, одним из тех, кто промурыжил его неделю на взлетном поле, а потом еще и пару раз отметелил за косяки. Славка хотел уже повернуться и врезать этому фашисту промеж рогов, чтоб руны отлетели, но ветер буквально вырвал его фигуру из проема и вытолкнул наружу. Невольный парашютист из-за неудачной позы шарахнулся головой о край люка и поранил скулу. От удара звезды посыпались у него из глаз. Но перед тем, как Викторова вынесло из самолета, он успел заметить, что в салоне между пилотом и оставшимся там эсэсовцем началась драка.

* * *

РАПОРТ

От Нач. Пушкинского РО УНКВД

г. Лен-да — Ст. лейт. ГБ — ПАЙКИНА

НАЧАЛЬНИКУ УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

3 сентября 1939 г.

В ночь на 2-ое сентября 1939 года, согласно рапорта от Сержанта Гос. Безопасности

тов. ИВАНКОВА:

Находящиеся в добровольном комсомольском дозоре на краю колхозного поля, комсомолец ШЕРСТЯНОВ Семен Иванович, 1918 г. р., уроженец поселка Антропшино, водитель, и доярка БЕЛОВА Д.А., 1921 г. р., уроженка села Кобралово, оказались свидетелями высадки английского шпиона.

Лазутчик спрыгнул на колхозное поле с картофелем при помощи парашюта, который после переодевания в униформу красноармейца свернул и сложил в большой рюкзак.

Нацию шпиона удалось установить по словам странной песни, которую он пел, перемежая с русским матом, выходя с поля. Доярка благодаря хорошему знанию английского языка смогла запомнить следующие строки: (подчеркнуто зеленым карандашом на полях помета: «проверить Белову на классовую принадлежность, откуда у простой доярки знание такое хорошее вражеских иностранных языков?» С/Г. (Гоглидзе), в дальнейшем заметки в квадратных скобках).

Into the Motherland the German Army march!

Comrades, stand side by side, to stop the Nazi charge

Panzers on Russian soil Thunder in the east.

One million men at war, The Soviet wrath unleashed.[1]

[подчеркнуто красным карандашом, на полях помета: «Отдать филологам в отдел ИНО 5-й отдел ГУГБ НKВД на проверку, но автор явно не англичанин» С/Г. (Гоглидзе)]

После выхода с поля лазутчик спел еще один куплет (очень громко, есть свидетели кроме означенных двух, текст записан со слов БЕЛОВОЙ):

Oh, Mother Russia, union of lands

Will of the people, strong in command

Oh, Mother Russia, union of lands

Once more victorious, the Red Army stands!

[подчеркнуто красным карандашом, на полях помета: «опять пьяный коминтерновец, задолбали» С/Г. (Гоглидзе)]

Затем шпион дошел до перекреста дорог и там громко пропел еще несколько куплетов, воспроизвести которые ШЕРСТЯНОВ не смог, в связи с незнанием иностранных языков.

[подчеркнуто красным карандашом, на полях помета: «шпион поет песни о непобедимой Красной Армии… а что Шерстянов с Беловой на краю поля делали?» С/Г. (Гоглидзе)]

Через час парашютист сел в кузов грузового автомобиля марки ГАЗ-ААА с бортовым номером ЛГ 03–21. Посланная за подмогой с целью поимки шпиона доярка БЕЛОВА не успела привести спешно мобилизованного на это председателя колхоза и представителей коммунистической ячейки. [подчеркнуто зеленым карандашом, красным карандашом на полях помета: «снова эта Белова???» С/Г. (Гоглидзе)]

Личность водителя была сразу установлена, это оказался ЛАЙТИНЕН Юрий Ильясович, из карел. Младший брат издателя ныне закрытой газеты «Рыбаки Ингерманландии». Произошедшее позволяло предположить наличие у него связей с финской и английской разведками.

Гражданка БЕЛОВА, самовольно реквизировав мотоцикл ТИЗ-АМ600, бортовой номер ЛО 15–77, у возвращавшегося домой колхозника ПОДВОЙТОВА Д.Ф. под угрозой применения придорожного камня, способствовала организации погони за высадившимся на нашей территории английским шпионом. [дважды подчеркнуто зеленым карандашом, красным карандашом на полях обведенная помета: «Белова?!?!?!» С/Г. (Гоглидзе)]

В районе станции Лигова гражданкой Беловой был задержан ЛАЙТИНЕН и сдан наряду народной милиции. [дважды подчеркнуто зеленым карандашом, красным карандашом на полях обведенная помета: «!» С/Г. (Гоглидзе)]

По горячим следам, по дороге в пункт милицейский охраны, применив к сообщнику шпиона методы ускоренного допроса, БЕЛОВА добилась от него полного признания и при трех свидетелях вскрыла шпионскую цепь. Днем 02.IХ-39 г. арестован брат ЛАЙТИНЕН Иисакий Ильясович, установлена их родственная связь с ЮХО ТИРРАНЕН, членом ИНГЕРМАНЛАНДСКОГО СОЮЗА и ИНГЕРМАНЛАНДСКОГО КОМИТЕТА — прапорщиком бывшей царской армии, бывший поручиком в эстонской армии и ингерманландском полку капитана Пекконена и бывшим капитаном в финско-ингерманландском полку полковника ЭЛЬФЕНГРЕНА (расстрелянного в Союзе, характеристику см. в 4 разделе).

[дважды подчеркнуто зеленым карандашом, красным карандашом на полях жирно обведенная помета: «!!!!» С/Г. (Гоглидзе)]

Несмотря на дополнительно проведенную работу с задержанными, личность парашютиста не установлена.

Подпись, Дата.

РАСПОРЯЖЕНИЕ:

Приняв во внимание рапорт:

1) Белову после стандартной проверки зачислить на спецкурсы госбезопасности;

2) Расследование личности парашютиста прекратить;

3) Принять все меры (циркуляры и запреты) к воспрепятствованию распития спиртных напитков на взлетно-посадочных полосах, в самолетах, особенно сотрудниками Коминтерна;

4) Передать протоколы с изъятием мотоцикла ТИЗ-АМ600 в органы милиции, с целью выяснения законности владения армейским средством передвижения у Подвойтова Д.Ф.

[приписка синим карандашом: «хватит страдать х. й и заниматься уголовщиной, у вас уже доярки шпионов ловят, совсем обленились»]

НАЧАЛЬНИК УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ.

Глава вторая. ПУШКИНСКИЙ ДЕСАНТ

По энергичному жесту внезапно заволновавшегося водителя, открывшего дверь кабины и вылезшего на подножку, Славка, прихватив вещички, соскочил с борта остановившегося грузовика, и для начала, строго приказал самому себе хотя бы попытаться прийти в адекватное состояние. Срочно требовалось придумать логичное объяснение происходящего. Несмотря на незнакомые дома, Викторов узнал по особым приметам местность, по которой его вез грузовик. Этого не могло быть никак, но глаза не обманешь — Слава отлично выучил в свое время эту дорогу, гоняя в детстве по ней на велосипеде, а затем, возмужав, и на собственном автомобиле.

Когда Викторов прочихался и пыль, наконец, после поднятой пыльной бури уехавшей попутки, подкинувшей его сюда, улеглась, его опасения от переосмысления увиденного им из кузова грузовичка по дороге, переросли в железобетонную уверенность.

Он, растерявшись, почему-то даже не подумал о том, чтобы заговорить с водителем и прояснись для себя ситуацию хотя бы в общих чертах. На задворках сознания теплилась надежда, что его сейчас встретят, чуть ли не с оркестром, и все кончится, как страшный сон. Но никто не спешил выходить Славке навстречу и затем с ухмылкой поздравлять с более чем удавшимся розыгрышем. Он, как перст, стоял посреди улицы, застроенной одно- и двухэтажными деревянными домами. По тротуарам спешили редкие прохожие, одетые по минималистско-простой моде тридцатых, и особого любопытства к Викторову не проявляли.

Викторов в ужасе озирался, как ребенок, попавший впервые в зоопарк. Плакаты с Вождем, старинные громкоговорители, древний транспорт, знакомые с детства улицы, ставшие практически неузнаваемыми — все это поставило перед ним однозначную задачу: как в этом чертовом прошлом выжить? Из урны рядом с сельсоветом, рядом около которого его высадили, Славка нашел смятую газету и по дате определил, что сейчас ориентировочно конец августа, начало сентября 1939.

Еще держась за клеванты на стропах парашюта, Викторов удивился несоответствием находящейся внизу местности с его представлениями. Он все списал на призрачный, обманывающий свет луны. В весьма приподнятом настроении он приземлился, собрал парашют, и даже напевая что-то из репертуара любимой рок-группы, двинулся на обусловленный перекресток. Само место встречи с карелом-водителем, показалось ему смутно знакомым, но и тут Славка не придал этому большого значения. А вот когда грузовик тронулся, и поехал, да как намотал на кардан два десятка кэмэ по до боли знакомым, но столь необратимо изменившимся местам, то тут Викторов чуть было сперва не спрыгнул за борт трехосника на полном ходу. Единственное, что не дало ему пасть духом — это небывало высокий уровень хорошего настроения, благоприобретенный им этой ночью в результате глубокого эмоционального и бурного и эндорфинового всплеска. Что явилось как закономерное следствие весьма романтичного и экстравагантного поступка — ночного прыжка с парашютом в свете луны.

«Но, черт побери!» — молча, у себя в душе, рвал и метал Славка, пора разворачивал грязный и терпко пахнущий селедкой кусок газеты. — «Чертовы реконструкторы!»

В результате их баловства и откровенного разгильдяйства- Славкина злая судьба закинула в тридцать девятый, предвоенный год. В именно тот поворотный, знаменательный и столь богатый на войны, год предожидания великих дел и свершений, горя и боли для большей части человечества. Викторов понимал, что крепко влип — и это читалось без вариантов. Его, конечно, весьма порадовало, если тут вообще подходит это слово, что не выкинуло на Курскую дугу, или в стандартное для попаданца в прошлое — страшное и беспощадное 22 июня всем известного года.

В найденном номере ПРАВДЫ от 24 августа 1939 все важные новости укладывались в две строчки: «Заключение договора между СССР и Германией является несомненно фактом крупнейшего международного значения».

Все, приплыли.

Славке в памяти почему-то тут же вспомнилось, что через месяц с небольшим, в лице Молотова и Риббентропа будет подписан Германо-Советский Договор о дружбе и границе. Договор, о котором не принято вспоминать ни под каким соусом, из-за которого обе страны огульно зачислят в союзницы. Узнал это Слава случайно, из-за фильма «Брестская Крепость». Ему показалась неправильной и странной оговорка в устах особиста из этой киноленты, где Германия называлась союзницей, и он полез докапываться до правды в интернет. Нашел, на свою голову. И понимай, как хочешь.

«Политика — весьма грязная штука», — раздраженно подумал Викторов. — «Причем, если верить дате на газете, еще действительно начало сентября и наши еще не отбили обратно западную Белоруссию и Украину, достаточно просто вякнуть об этом договоре, чтобы гарантировано получить жесткие нары до 1953-го года включительно. Если вообще не кокнут. Ё-маё, но что мне сейчас делать?! Не стоять же на улице?».

У Викторова, продукта современной эпохи, конечно, присутствовал определенный если не навык, то скорее опыт переосмысления человечеством возможности провала в прошлое. Смотрел он пару нравоучительных фильмов, читал пяток бодрых книжек про эти самые «попадания». Там сценарий развивался примерно стандартно: да, война, да, сначала тяжко — но тут как себя поставишь, через пару глав либо виновники заброса проявится, либо, если не найдут героя, еще через пару глав, «киндзмараули» ему САМ подливать в стакан будет, в ответ получая покровительственные похлопывания по плечу от всезнайки из будущего. Ну-ну.

Слава определенно имел мнение — что все описанное в этих развлекательных книгах и патриотических фильмах — как сценарий к действию ему лично принимать нельзя. Потому что какую пользу он может принести, кроме сбивчивого рассказа содержащий весьма общие знания о будущем? Не обладая, на первый взгляд, особыми техническими навыками и знаниями, могущими переломить ход истории? Современник, попавший в прошлое, может выжить только в одном случае: обязательно имея навык диверсанта выйти на небольшой партизанский отряд, причем после симулированной контузии. Либо действуя как одиночка, или с группой таких же, как он «попаданцев». И тут уже все зависит от актива «добрых дел», пока группа или одиночка не попадет контрразведке на глаза. В остальных же случаях незнание языка и конъюнктуры, то есть оборотов речи, и прочих жизненных реалий — обернется провалом и разоблачением как шпиона, с десятком вариантов государственной принадлежности, иногда в совокупности, на выбор следователя. Послезнание госсекретов высшего уровня доступа, в реалиях параноидальной подозрительности коммунистического общества конца тридцатых, однозначно ставило точку, причем довольно мучительным способом, в жизни «всезнайки». Надо вывернуться мехом наружу, для мало того чтобы ухитриться выжить в тех реалиях, да еще и выйти на уровень высшего руководства страны, хотя бы с работающими почками и целыми зубами. Слава подозревал, что не с его счастьем замахиваться на подобное.

Тут Викторову пришло в голову, что все не так уж и плохо. У него, согласно тем самым каноническим текстам есть два варианта. Первый — погибнуть, желательно героически, принеся Родине пользу, второй, более прозаичный и гораздо менее яркий — просто вернуться в точку перехода.

Погибать Викторов не хотел. Никак не хотел. Не факт что этот мир — его личное прошлое, а не какой-либо параллельный, с некоторыми, невидимыми пока, на первый взгляд, отличиями. Смысл тогда, в его гибели? А если не поможет? Значит, требовалось принять как базу второй вариант и искать место обратного перехода: точку межвременного или межмирового прокола.

Первая мысль, оторванная от измышлений о хронопрыжках, в направлении планирования собственных действий, исторгнутая неохотно начавшим размышлять мозгом и вставшая сейчас перед Славой, состояла в том, чтобы найти достаточно надежный схрон, где он мог бы хоть чуток перевести дух и спокойно подумать. Тут бы, как ничто другое, подошла пивная, из милого Славке современья. Но, за неимением пивной, для начала необходимо просто убраться с улицы, где он сейчас торчит как красный флажок посреди поля. Тем более что в своих передвижениях весьма сильно стеснен из-за огромной и объемной тяжести, которую придется с собой таскать пока не удастся куда-либо пристроить. Четыре единицы поклажи весьма сильно оттягивали руки: основной и запасной парашют, объемистый сидор с вещами, и мешок с бело-синими тесемками, который он, согласно указаниям деда Велхо, прихватил, выскакивая из кузова грузовика, подбросившего его до пригорода. Для свободы передвижения, Славе, как и всякому прогрессивному молодому человеку, выросшему под влиянием урбанистической культуры городской застройки, нужен был транспорт.

Сказано — сделано. К чести Викторова нужно сказать, что вариант «украсть» пока в его светлую голову не пришел. Не то у него было воспитание.

Слава решил действовать максимально нахраписто и инициативно. Шпионы, по его мнению, палились на том, что вели себя тихо и незаметно, но Викторов не собирался пока забиваться в угол. Не смотря на еле наступивший рассвет, народ уже усиленно бегал по улицам, направляясь куда-то по своим важным советским делам. Расспросы Слава не стал проводить, а просто-напросто остановил первого же парня, проходящего мимо него по тротуару, махнул тому корочками назначения, выписанные неведомым складом, и буквально приказал бедолаге, рявкнув повнушительнее, проводить до местной власти, туда, где можно раздобыть грузовик. Заодно навьючил на беднягу половину своих вещей. Парень, представившийся Колей, молча и покорно, как китайский кули, поволок груз к ступенькам рядом стоящего сельсовета, со стены которого свисал, легко колеблясь на невесомом ветру закрепленный в держателе красный флаг. Славка, честно говоря, не ожидал такой покладистости от обычного прохожего, и с трудом проглотил так и не сказанные слова с предложением оплатить услуги носильщика. «Форма творит чудеса», — так подумал про себя наш диверсант во времени.

Викторов не ожидал, что он окажется так быстро у искомой точки, планируя успеть по дороге обдумать и выстроить примерную канву разговора. От предчувствия острой, с непредсказуемым развитием ситуации, адреналин взбурлил в жилах нашего героя. Мозг чуть ли не вскипел от резкой активизации слабоэлектрических связей в нейронных цепочках, в энергичных попытках совершить безумное количество параллельных и последовательных мыслительных сверхусилий с целью поиска выхода из сложившейся ситуации.

Пока они с Колей поднимались по ступенькам сельсовета, Славка успел обдумать и отбросить мысль о поездке на аэродром, угоне самолета и прыжке с парашютом в попытке найти обратное окно прохода. Самолет бы пришлось угонять вместе с пилотом. Тут же он подумал о столь детальной экипировке мундира финского пилота — Эсколы, а затем вспомнил, как перед прыжком удивленно смотрел в бомболюк и обратил внимание на очень слабую освещенность местности, несмотря на то, что его выкидывали сразу за Пушкиным. Все встало на свои места. Славка, в результате титанической, взрывной работы мысли, пока Коля открывал дверь в сельсовет, успел прийти к выводу, что произошедшее с ним — это результат кривой работы специфического туристического агентства, специализирующегося на вояжах в прошлое, и сам факт перехода произошел не во время парашютного прыжка, а ранее, на хуторе у такого доброго, но очень странного дедушки Велхо.

«Все просто», — подумал Славка, направляясь вдоль по коридору следом за огромной спиной Коли. — «Все что требуется — найти то место, где вся эта фигня началась, кладбище с хутором, и вернуться обратно. Ножками неделю буду идти, значит, все равно нужен транспорт. И действовать надо немедленно, пока следов в этом мире не наоставлял. А то получится такой „эффект бабочки“ — пожалею, что вообще родился. Или у этой гадской хронофирмы есть такое понятие как „неустойка за вред“.

Пока Коля открывал створку двери в просторный кабинет председателя, у Славки нарисовался примерный план собственного спасения. Ему требовался грузовик, чтобы как можно быстрее доехать до границы, затем как-то пересечь ее, и выйти на то проклятое кладбище, с которого все началось. Или с хутора, неважно, но других зацепок у Славы все равно не было. Он не имел намерений задерживаться надолго в этом мире, так как последствия от такого пребывания могли быть самыми печальными.

Председатель местного совхоза был безмерно удивлен визиту к нему отделенного командира Красной Армии. Данный, колоритный представитель самого младшего комсостава РККА, ухмыляясь небритой рожей и дыша слабыми парами перегара, сразу предъявил ультиматум, припечатав с грохотом перед пятидесятилетним председателем своей измазанной землей пятерней требование на грузовой автомобиль.

— Народ и Армия е-е-едины! Народ к-к-кормит — армия защищает! Мне нужен г-г-грузовик, чтобы отвести в дивизию к-к-компасы и прочее оборудование! — проникновенно, с непревзойденным азартным апломбом заорал Славка на весь сельсовет изображая заикание. Остатки адреналина пока не покинули его вены, настроение еще было чудесным, самочувствие — великолепным. То, что он попал в прошлое, Славу нисколько не напугало. Да, он получил пилюлю бодрости, с приплюсованной сюда силой юношеского оптимизма, и пока не воспринимал ситуацию, как достаточно серьезную.

„Если бы не раздраконил скулу об бомболюк“, — порадовался за свой образ Слава. — „Ей-богу — сам бы нанес легкое увечье об ближайший фонарный столб, прежде чем идти в сельсовет“.

Председатель вполне естественно уперся и не спешил выдавать этому помятому красноармейцу один из двух своих грузовиков, тем более во время середины трудовых будней.

Слава решил выложить более весомый козырь. Во время разговора он зацепился взглядом за большой календарь, висящий на стене, в котором вместо недель присутствовали шестидневки. Отмеченные крестиками даты заканчивались на 1 сентября. Слава сделал вывод, что сегодня, соответственно, 2-ое. В голове взорвались разом десятки мыслей и идей. Соображение про заикание вмиг испарились из его головы, и дальше он продолжил говорить почти без искусственного дефекта речи, вспоминая о нем эпизодически.

— Слушай, отец, война же! В Европе война началась! Как ты мне грузовик выдать не можешь?

— Ты о чем, служивый?! Какая война? — удивился председатель. — Вчера еще никакой войны в твоих Европах не было! А не путаешь ли ты с Монголией?

Слава замолчал в замешательстве. О конспирации в этом вопросе мудрого руководства Страны Советов он как-то не подумал. Но все равно — скрыть начало второй мировой войны, в его понимании, было никак невозможно. Если он попал в прошлое, то пошла ли здесь история тем же ходом, что и в его временном потоке? Мир может быть и параллельным… И о чем вообще дед вещает, о какой Монголии? Это же было в 38-ом вроде… От нахлынувших мыслей он чуть уже не начал заикаться по-настоящему.

— Газеты есть сегодняшние?

— Глашь! Глаша! — закричал председатель в коридор. — Где газеты сегодняшние? Нюрка приносила?

— Здеся газеты! — ответил из коридора глубокий женский голос.

— Что пишут? — вновь заорал мужичок.

— Да разное, вот туточки: „Закон о всеобщей воинской обязанности“, итоги внеочередной четвертой сессии Верховного совета. Отдельные речи депутатов совета. „Успехи комбайного Алтая“…

— А война есть?

— Да типун тебе на язык, Михалыч!

— Вот! — развел руками председатель. — Вот она какая-никая непонятка! Нету-ти войны-то, товарищ красноармеец Куницын.

Слава стоял с открытым ртом. Мысли все шли исключительно матерные. „Параллелка“, — подумал он. — „Ну все, кабздец. Фиг знает что творится, чего делать-то теперь? Стуканет председатель, нельзя отсюда выходить без результата. Моя дорога до поворота, а там уже воронок будет ждать“.

Слава развернулся на каблуках и, зачем-то имитируя строевой шаг, пробухал ботинками по гулкому коридору в соседнюю комнату, отодвинув в сторону все еще стоящего у косяка задумчивой громадой Колю. Комната оказалась необычно большой и вся заставлена стульями. Это здесь считалось, вероятно, актовым залом или площадкой для танцев, в зависимости от мероприятия. Вдоль стен стояли открытые стеллажи с книгами и газетами. Над стеллажами висели портреты руководителей коммунистической партии, а также передовых писателей и поэтов. Некоторые портреты, дублирующие настенные, стояли прямо на полках стеллажей, на уровне глаз. Кроме изучающих и прищуренных взглядов, упавших на Викторова с портретов, на него испуганно взглянула безобъемная Глаша, умостившаяся со своим рабочим местом в уголке этой комнаты. Перед ней на столе стояла печатная машинка „Ундервуд“ и две стопки листов. Глаша, которая во время спора Славы с председателем баловалась чаем с бубликами, слушая увлекательную радиопостановку о взаимоотношениях армии и села, увидев перекошенное лицо Викторова, поперхнулась. Чай случайно плеснул на групповое фото на первой страницы одной из трех газет, лежащих перед ней.

— Льем воду оппортунизма на вождей мировой революции, крошим батон на коммунистические идеалы, а, Глаша? — Слава со своими взвинченными до предела нервами определенно был сегодня в ударе, взяв в подражание незабвенного Остапа Ибрагимовича.

Испугавшаяся подобных предъяв до испарины Глаша, отрицательно замотав головой, попыталась превратиться в крошку от бублика и затеряться среди прочих ее товарок.

Не встретив сопротивления, рванув на себя газету „Известия“, Слава яростно заводил пальцем по новостным заголовкам. Сзади подскочил председатель.

— Шел бы ты уже… в другой совхоз, — дипломатично начал мужичок. Затем он крикнул в коридор: — Коля! Николай! А ну, подь сюды!

Слава не обращал на него никакого внимания, весь уйдя в изучение заголовка над гранками. Дата газеты: 2 сентября. Вторая мировая война уже идет второй день. Первый лист — пусто, одна вода. „Закон о призыве“ — явно не то. Второй — нет войны. Разворот, третья страница, чисто. Викторов был готов заорать в полный голос. И тут Слава нашел ее. Нет, он НАШЕЛ. В центральной советской газете для сообщения с информацией о начале Второй мировой войны место нашлось только на последней, четвертой полосе! Другими заботами жила советская страна! Малюсенькая заметка, которая объявляла об изменении хода вещей и предрекала наступление сотни миллионов смертей, скромно своим заголовком сообщала следующее: „Военные действия между Германией и Польшей“.

— Вот, читайте… Михалыч! — торжествующе снова ударил по столу ладонью Славка. Он что-то часто начал делать этот громкий жест. — Читайте, читайте!

— Очки забыл на столе, ну-ка, Глаш, прочти-ка нам, что пишут! — прищурившись, но так и не разглядев текст статьи, пробормотал в смятении председатель, протянув листы газеты своей помощнице.

— Тут, да, — согласилась и закивала Глаша. — Про войну там вроде пишуть, что-то. Зато, вот, интересно тебе, Коля, будет. Вот, что пишут. И она с выражением прочитала:

— Англичанин Джон Кобб установил рекорд: он на 24-цилиндровом автомобиле мощностью 2400 лошадиных сил преодолел дистанцию в 5 километров со скоростью 452,9 километров в час!

— Что про войну пишут, Глаша?! — зарычал председатель, обменявшись взглядами с Колей. — Хотя двадцать четыре цилиндра, почти пятьсот скорость. Это сколько он бензина, лисица английская, сжег?.. Что там про немцев с поляками?

— Ерманские войска перешли хермано-польскую границу…Части германских военно-морских сил заняли позиции перед Данцигской бухтой…», «На юге, в индустриальных районах Польши, германские войска продвигаются в районе Каттовин…», «Вблизи Грауденца идут бои…» и все. Только слова, — пожала плечами Глаша. — Вот тут еще статья со словами фашиста этого, Гитлера…

— Не фашиста, а германского канцлера! — воздев к потолку палец, как эллинский демагог, провозгласил председатель, немного косясь при этом на Славу. — У нас двадцать четвертого пакт подписан. И как сказал товарищ Молотов… — с этими словами он ткнул во вчерашнюю газету, в определенную статью, типа, на, мол, читай. Глаша, выдохнув ведро воздуха и вдохнув обратно два, всей своей необъятной грудью, скромно прикрытой серым ситцем, послушно прочла слова о ратификации от председателя Совета Народных Комиссаров, наркома иностранных дел страны Вячеслава Молотова:

— Советско-германский договор о ненападении означает поворот в развитии Европы, поворот в сторону улучшения отношений между двумя самыми большими государствами Европы. Этот договор не только дает нам устранение угрозы войны с Германией, суживает поле возможных военных столкновений в Европе и служит, таким образом, делу всеобщего мира — он должен обеспечить нам новые возможности роста сил, укрепление наших позиций, дальнейший рост влияния Советского Союза на международное развитие…

«Мать моя женщина!» — смотрел ошалело на все это Слава. — «Что они такие все тут политизированные? Председатель вот уже переобулся на ходу. Неделю назад называли фашистов фашистами, а теперь „друзья-германцы“! Слышал я, что Гайдар дважды или трижды „Голубую чашку“ переписывал из-за этого политического виляния, но чтоб так…»

— Вот так, военный! — егористо подмигнул председатель, явно довольный, что находится в курсе всех событий, и еще подправил подчиненных. — Война у него в Европах идет! Ты бы тут не стоял, если мы там воевали, что скажешь?

Слава не нашел что ответить и поэтому промолчал.

— В Монголии идет война, дярёвня! — провозгласил истину в последней инстанции председатель. Он подошел к стеллажу и выхватил верхнюю Правду.

— Вот, армейский, сразу видно, что ты из запаса, а не кадровый — все спутал: «Правда», 1 сентября 1939 г., за нумером двести сорок два, третья полоса: «Ликвидация остатков японско-маньчжурских войск в приграничной полосе». Бьют наши япошек и в хвост, и в гриву. Как у озера Хасан в прошлом году дали папироску, а сейчас и прикурить!

Все присутствующие бодро засмеялись. Слава вполне ожидаемо насупился. Он прямо сейчас вспомнил, что, подписав с японцами перемирие, на которое те пошли после двойного потрясения — разгрома своей элитной шестой армии и внезапного подписания СССР с Германией Пакта о ненападении, и только после этого советское руководство, мудро и дальновидно избежав ввязывания в войну на два фронта, пошло отбивать обратно свои старые, оккупированные Польшей, западные территории.

— Степан Михайлович, а давайте радио послушаем? — неожиданно весело вскричала Глаша и, легко, как пташечка, вскочив с места, подбежала к радио и защелкала рычажками.

— Минск! Минск! Минск! Минск! — ворвался голос диктора под своды актового зала.

Следом быстро и зло заговорили по-польски и по-немецки. Крики, шумы, ругань, нервные возгласы закружили по комнате танец смерча схлестнувшихся в противостоянии человеческих страстей.

— Что ты такое включила, Глаша? — Коля подал голос. — Кто это?

— Для вас я — Глафира Евгеньевна, — тут же показала свое социальное превосходство над прочими смертными обычная «ремингтонка», пусть и председательская.

Одна из ошибок коммунистической идеологии была в том, что не до конца учитывалось следующее: почти для каждого человека вполне естественно рано или поздно проявить свою индивидуальность, и сделать это хотя бы за счет других. Под влиянием одного из человеческих грехов, злокозненной гордыни, находясь волею случая на более высокой ступеньке по социальной лестнице, за неимением прочих достоинств, человек довольно часто пытается прицельно нагадить сверху на нижестоящих. А заодно и, вполне закономерно, после захочет передать эту «особенность» по наследству своим прямым потомкам. Все по Дарвину: выживает сильнейший и затем старается улучшить ситуацию для своего потомства.

— Не куксись, Глашка! — тут же осадил ее председатель. — Будешь выкаблучиваться — замуж за Кольку выдам! Он тебя живо похудеть заставит!

Перед справедливостью «по Михалычу» бледнело не то что учение Дарвина, но даже осыпались буквы со скрижалей Маркса-Энгельса.

Славка встряхнулся, последнюю минуту он находился с отвисшей челюстью от вороха новостей, совершенно растерявшись оттого, что находится полностью не в курсе всей текущей обстановки, безучастно наблюдал эту почти семейную сценку и тут неожиданно выдал:

— А это герои Вастерплятте уходят на небо по четыре в ряд. Пока фашисты огнеметами жечь не будут — не сдадутся.

— Что? — спросили дружно все присутствующие, обернувшись к нему с неподдельным изумлением на лицах.

Слава теперь судорожно раздумывал, как выпутаться из этой ситуации, не вскрывась, что он в детстве прочел «Четырех танкистов и собаку».

— Гарнизон Вастерплятте на берегу моря. Немцы уже далеко ушли, а поляки откатились к Варшаве. Вот они и бьются в окружении. Их еще броненосец с моря расстреливает.

— Да так этим панам и надо! — рубанул воздух ладонью председатель. — У меня брат из-под Варшавы не вернулся. У нее вот, — тут он кивнул на Глашу, — отец там сгинул. Мать их одна растила, да кроме Глашки двоих ее сестер подняла, людьми воспитала! Еще с чехами когда заваруха только начиналась — предлагали — дайте гарантии на проход войск. И что они ответили? А потом сами Тешинскую волость у Гитлера выпрашивали, как собачка косточку у хозяина! Так было или не было?! — грозный председательский палец смотрел в грудь Викторову, как опасное оружие, в данном случае, полемики.

Тот поспешил согласиться:

— Так, Степан Михайлович! Вы правду говорите. Я слышал, до восьмидесяти тысяч наших тогда в плену оказалось. Польские офицеры их морили голодом, пытали, убивали. Некоторые паны руку набивали — вместо лозы на пленных красноармейцах удар шашкой ставили.

Он замолчал. Глаша побледнела, затем отвернулась к окну, и плечи ее затряслись — она, не сдержав эмоций, заплакала. Председатель махнул неопределенно рукой в сторону и сказал «Эхх!»

— Давай в кабинет мой, вещи забирай и уматывай, боец. Мне работать надо.

Викторов, ссутулившись, пошел следом. Мыслей больше не было. В голове стояла какая-то глухая и беспросветная чернота.

Сквозь окно кабинета он посмотрел на улицу, привлеченный нарастающим звуком.

По ней с грохотом пролетел мотоцикл с коляской. За рулем трехколесника восседала рыжеволосая оторва, настоящая валькирия в огромных очках, сзади нее в седле и в коляске сидело по плечистому мужику. Проводив изумленными взглядами эту картину победившей женской эмансипации, Слава и Степан Михайлович посмотрели друг другу в глаза. Викторов прочитал по взгляду оппонента, что тот только и ждет, пока проситель, наконец, умотает из сельсовета.

— Товарищ председатель, тут такое дело, — замялся Славка. — У меня тут мешков больше, чем рук. Можно я вашему колхозу…

— У меня совхоз! — сделал замечание Михалыч. — Хоть табличку удосужился бы прочитать и ноги вытереть, прежде чем заваливаться. Давай быстрее, дело горит.

— Хорошо, — поднял в успокаивающем жесте Слава руки. — Конечно, совхоз, оговорился я. Устал я с кладовщиками ругаться, что мне машину не выделяют. Так вот, я с вашего разрешения можно продолжу? Хочу замечательному совхозу и, несомненно, ударнику боевой и политической, сделать небольшой презент, подарок то есть. Отдать в дар основной парашют. Распоряжайтесь, как хотите. Детям там, попрыгать с вышки. Тут же недалеко Парк Воздухоплавателей, верно?

— Парашют? — изумлению председателя не было предела. — А откуда он у тебя, боец Красной Армии?

— Махнул не глядя, дядя, — знание классики вновь выручило Славу в сложный момент. — Поменял свой рояль на парашют.

Викторов подхватил с пола небрежно сделанную укладку основного парашюта и аккуратно положил на стол перед председателем. Михалыч раскрыл клапан и осторожно, кончиками пальцев, вытянул край ткани.

— Ирвиновский, из чистого американского шелку! Не наша перкаль! То, что за золото купили у САСШ! — он на всякий случай уточнил. — Ты точно не украл нигде? За ним потом не придут?

— Это был чистый обмен, дядя. Тем более я дарю, какая разница? От армии-защитницы — совхозу-кормильцу, — Слава отмахнулся, удачно обыграв лозунг, который как-то видел в интернете. Он смутно себе представлял цену этого материала в довоенном СССР и не знал, что лучшего подарка для жены или любовницы, чем отрез белого парашютного шелка, мужчине в те времена сложно было придумать. — Ладно, пока, я пошел. Мне еще найти столовую где-нибудь надо, есть хочу страшно.

Слава повернулся, подхватил оставшиеся вещи и, не оборачиваясь, сделал шаг к двери.

— Товарищ красноармеец! Да погодите вы! — пришедший в себя председатель выбежал из-за стола. — Вы неправильно поняли! Машины на сегодня нет, но завтра будет!

Слава удивленно остановился. Он уже взялся за ручку двери, но обернулся на Михалыча, столь неожиданно пошедшего на попятный в споре о транспорте.

— Что мы, на селе, не люди, что ли? Да мы почти городские, у каждого паспорт есть! — продолжил умиротворяющие речи председатель. — Давай так, я тебя на постой определю к одной нашей сельчанке, у нее переночуешь, а завтра, как свет, подкинем тебя на машине куда скажешь. Идет?

И с этими словами Михалыч протянул руку для рукопожатия.

— Ну что же, — воодушевленно ответил, конечно, немного удивленный столь резкой переменой Слава. — Идет!

И он с готовностью пожал протянутую руку.

Финская интерлюдия

Строго Секретно

В Управление Военной разведки

Руководитель Отдела статистики (разведывательный отдел)

Хельсинки

Аналитическая записка о проводимых разведывательных работах.

Соображения по основному запросу.

В ответ на ваше указание обратить пристальное внимание на возросшую активность подразделений Красной Армии в приграничных районах, нами проведена огромная работа по подготовке, сопровождению и обработке мероприятий и сопутствующего массива информации.

Как результат нашей обеспокоенности в целом можно говорить о каскадном нарастании в последнее время усилий на поле разведывательной деятельности в отношении СССР.

Нами, отделом статистики военной разведки Финляндии, территория СССР от Ленинградской до Мурманской областей разделена на 32 разведывательных зоны с различными приоритетами.

На данный момент у нас есть список из двухсот фамилий, состоящий из наших людей, способных перейти границу там, где это потребуется, разделенный по этим зонам.

Основным каналом заброски агентуры в СССР на данный момент является нелегальная переброска через государственную границу. Для этих целей на Карельском перешейке в районе Рауту и Кивеннапа нами организовано два «окна». Аналогичные «окна» созданы на Карельском и Мурманском участках государственной границы.

Исходя из стратегических задач, засылаемой в СССР агентуре даются конкретные поручения. Конкретно для решения следующих задач:

О деятельности КПФ в СССР, об обстановке в стране, в том числе в Ленинграде и области. Выяснение сведений касательно дислокации и передвижения войск РККА, пограничных частей, военная промышленность, укрепление погранрайонов, строительство казарм, складов, аэродромов, осуществление агентурной разведки за восточной границей.

Также нами сейчас активно готовится заброска разведывательно-диверсионных и террористических групп в СССР.

Основные географические направления разведывательных мероприятий:

1. Ленинград и прилегающие области, разведдеятельность координируется из Выборга и Терийоки.

2. Карелия: Петрозаводское направление, координация из Сортавалы; Поросозерско-ребольское направление, координация из Йоэнсуу; Кемско-беломорское направление, координация из Каяани.

3. Мурманская область, руководство осуществляется из Рованиеми.

Наша спецслужба решает свои задачи, поддерживая при этом тесные контакты с коллегами из других стран. Тут надо отметить нашу довольно плотную совместную работу с английской разведкой, не закончившуюся на провале С. Рейли. (Архив дел, семитский сектор: Соломон (Шломо) Розенблюм, отрабатываются связи с агентом ОГПУ «Живым» Яковом Блюмкином)

В продолжение нашего сотрудничества с германской разведкой, начавшегося еще с 1936 года, включавшего в себя активный обмен сотрудниками и опытом, проведение актуальных семинаров и конференций, летом этого года у нас было открыто представительство немецкой разведки, Абвера, — германский разведывательный орган «Кригсорганизацьон Финляндия». Его задача состоит в сборе данных о положении дел в Ленинградском военном округе, Балтийском флоте и ленинградской промышленности. Представители Германии при условии обмена разведданными помогли оснастить наш разведывательный самолет лучшей в мире фототехникой.

Благодаря этому сотрудничеству с 26 апреля по 29 августа 1939 года капитан финских военно-воздушных сил Армас Эскола совершил 12 разведывательных полетов над советской территорией, включая Ленинград, Кронштадт и Петрозаводск. Аэрофотосъемка велась с высоты 7 километров. Удалось сделать немало ценных кадров советских аэродромов в Шувалово, Левашово и Касимово. По результатам этих весьма рискованных разведвылетов слухи о развертывании и сосредоточении Красной Армии на наших границах подтверждения не получили. (Снимки. Приложение 1)

В то же время работа немецких разведывательных служб не ограничивается только СССР и в не меньшей мере они интересуются работой французской и, в особенности, английской разведок, а также отслеживанием финансовых интересов представителей этих союзных нам стран. В частности, немцы сделали несколько попыток получить контроль над никелевыми месторождениями в Петсамо, принадлежащими сейчас английским предпринимателям. Немецкие геологические партии проводят собственные изыскания на севере страны и даже нашли у нас месторождения золота. Также отмечен широкий интерес отдельных представителей оккультных наук к возможностям финских граждан, обладающих экстрасенсорными способностями. (Приложение 2)

Кроме того немцы, особенно в последнее время, очень активно интересуются финским опытом действий разведгрупп в условиях тайги и тундры, а также гористой местности.

Во взаимодействии с японской радиоразведкой удалось расшифровать коды Красной Армии и флота. Это перспективное достижение, ведь когда известны коды, то расшифровка сообщений является лишь вопросом времени.

Осуществляется плотное сотрудничество со шведами. Идет взаимный обмен данными в разведывательной работе по Ленинграду, также шведская разведка передает нам сведения о финских коммунистах, которые живут в Швеции и поддерживают связь с финским подпольем. (секретарь финской компартии А. Туоминен. Приложение 3)

Сводка по агентурной деятельности:

На территории СССР в данный момент сейчас насчитывается 74 информатора финских спецслужб, 15 человек из них проходят по особой, карельской спецоперации. В Ленинграде находятся 4 человека и в области — 2 человека. (Направлены в СССР на оседание с последующим выполнением разведзадания.)

В период с 10 июня 1939 года по текущий момент разведпункт в Рованиеми направил или собирается направить в Советский Союз 18 разведгрупп с широким спектром разведзаданий.

На момент выполнения первого задания все информаторы достигли совершеннолетия, преобладающее большинство в возрасте 23–41 года (одному источнику 61 год).

Привлекаемые к сотрудничеству агенты хорошо знают местность, подлежащую разведке, имеют там родственные и иные связи и пошли на сотрудничество осознанно. Вместе с тем нельзя исключить и того, что часть из осведомителей пошла на контакт принудительным порядком.

Основной упор при вербовке делался на лиц карельской национальности, финнов-ингерманландцев и эмигрантов, которые участвовали в военных действиях против красных или бежали из СССР позже. Впрочем, также привлекаются финские граждане из числа авантюристов. Активно вербуются граждане Финляндии, проживавшие в Советском Союзе.

В этой связи неоценим опыт многократных забросок Матвея Пенние (заброски в Ленинградскую область) и Ивана Романова (разведмиссии в Муезерском районе).

Всего с двадцатых годов нами завербовано в операциях против СССР порядка четырехсот агентов.

В то же время необходимо отметить, что агентура из числа бывших подданных Российской империи зачастую прохладно относится к сотрудничеству с финской разведкой. Об этом, например, сказал еще в 1921 году В. Н. Таганцев: «эта разведка малой державы без особых претензий, не вызывающая к себе особого уважения со стороны курьеров, и весьма враждовавшая с финской тайной полицией». Это отношение проявляется не только на словах, но и на деле. Имеются неопровержимые сведения, что многие завербованные нами агенты уклонялись от выполнения задания и после заброски в Советский Союз самостоятельно отправлялись к местам прежнего жительства.

Некоторыми специалистами и аттестованными кураторами и наблюдателями отмечается следующий факт, что столь активное использование агентурной разведки, с применением родственных связей, ставит под удар всю финскую и карело-финскую диаспору, находящуюся сейчас на территории СССР, что грозит этим слоям населения обширными репрессиями. В частности, разговоры ведутся о четырех тысячах арестованных этнических финнов, проживающих на всей территории СССР, только в течение прошлого года, и о полутора тысячах расстрельных приговорах, осуществленных в отношении этих лиц органами НКВД (данные за 1938 г). В отношении карелов наблюдается, по мнению этих же, несомненно, сгущающих краски экспертов, аналогичная ситуация.

Я считаю, что озвученные репрессивные методы не могут являться правдой, так как в разведывательной деятельности участвуют отдельные лица, а не все коренное население Северо-Запада. Это противоречит догмам большевистской идеологии, в основе которой лежит не национальная, а классовая идея. Хорошо зная и изучив русских, в подобные этнические чистки просто невозможно поверить. Однако игнорировать резкое снижение поступающей к нам разведывательной информации тоже нельзя, что, вероятно, связано с выборочным и тайным принудительным отселением населения.

Вывод по основному вашему запросу аналогичен выводам, которые были представлены Вам год назад во время аналогичных мероприятий при обострении ситуации на восточной границе — руководство Советского Союза не готово к войне на северном направлении. Мероприятия по подготовке к войне отсутствуют. Как де: активная разведка оборонительных сооружений на линии Энкеля, строительство взлетно-посадочных полос, оборудование казарм и жилых помещений, подвоз продовольствия, военных припасов, топлива и амуниции. Зимнее снаряжение для войск так же не заготавливается. Наш вывод — войны со стороны СССР в 1939 можно не ожидать. (смотри план VK 1)

Наши же действия по плану VK 2, предусматривающему начало войны, когда основные силы СССР отвлечены боевыми действиями на Западном направлении Европы, тоже не могут быть исполнены, так как наступления ожидаемых событий пока не произошло.

Польская интерлюдия

1 сентября 1939 года

Немецко-польская граница.

«Данцигский коридор», армия «Поможе», группа прикрытия «Черск», 18-й полк поморских улан.

Полковник Масталеж привстал на стременах, пытаясь разглядеть врага в свой бинокль сквозь просвет в густых, чуть подернутых рыжим золотом осени кронах. Густо растущие на опушке леса деревья скрывали от командира полка диспозицию. Солнце клонилось к западу, и верхушки длинных, устремленных в небо стволов нетронутого крестьянским топором приграничного леса, резко делили пейзаж на свет и мрак. К старшему офицеру на взмыленном арабском скакуне подскочил подпоручик из головной заставы и лихо, исключительно с кавалерийским шиком отсалютовал.

— Пан полковник! Немцы, численностью до батальона, в трестах метрах от опушки, расположились на отдых. О нашем присутствии даже не подозревают.

Командир кавалерийского отряда сел в седло, опустил бинокль на грудь и ладонью левой руки ласково погладил эфес своей сабли. «Вот он, час славы», — подумалось полковнику. — «Сегодня, как тогда, под Варшавой, время пришло совершить новый подвиг „чуда на Висле“. Сейчас или никогда!»

Этот день никак не мог завершиться, и все длился и длился, начавшись, по личным ощущениям полковника, где-то тысячу лет назад. Масталеж был разбужен на своей «штаб-квартире», размещавшейся в простом деревенском доме в приграничной деревне Лихновы, в час ночи, не успев даже толком поспать. Полковника заставил вскочить с теплой кровати срочный приказ «удвоить бдительность» из штаба группы прикрытия «Черск». Выслав вестовых, Масталеж собрал офицеров полка и уже в три ночи начал совещание со своими подчиненными по текущей ситуации. По данным разведки немцы стремительно наращивали силы у польской границы, и это не сулило ничего хорошего ни стоящему буквально на границе полку улан во главе с бравым кавалерийским полковником, ни государству Польша в целом. В самый разгар совещания, в четыре ночи с четвертью, стекла в доме затряслись от раскатов далекой, неожиданно мощной грозы. Масталеж сначала подумал, что, несмотря на довольно обнадеживающий закат, погода неожиданно сильно испортилась, но повторение ритмичных стаккато мощнейших отдаленных сотрясений воздушной среды, которые распознали все присутствовавшие здесь опытные офицеры, означало только одно — гремит не гроза, это ведут огонь артиллерийские орудия.

Факт артиллерийской канонады вкупе с приказом из штаба не оставлял сомнений в том, что на границе начались самые настоящие масштабные боевые действия. Полковник экстренно завершил совещание и приказал офицерам вернуться к своим подразделениям.

Не успели командиры прибыть к своим частям, как позиции поморских улан подверглись лобовой атаке, совершенной 76-ым мотопехотным полком 20-й дивизии вермахта. Сначала откатились, прогнувшись под нахрапистым и мощным напором германской армии, сторожевые посты, затем приняла бой и основная линия защиты, но, не выдержав ввода в бой немцами бронеавтомобилей, была вынуждена отступить на вторую линию обороны. Немцы непрерывно, не давая ни минуты покоя, настойчиво атаковали польские позиции. С неба поморских улан пытались бомбить фашистские бомбардировщики. Поляки яростно сопротивлялись, не желая ни пяди земли отдавать наглым тевтонцам, вновь напавшим на их землю. Уланам Масталежа из своих зенитных пулеметов удалось сбить один из самолетов, и тот рухнул, объятый пламенем в сотне метров от батареи полка. Стволы польских артиллерийских орудий, «православных», как их называли все в полку, бывших русских трехдюймовок, расстреляв половину всего боекомплекта за это утро, раскалились настолько, что стали выходить один за другим из строя. Несмотря на то, что кое-где немцы прогнули польскую оборону до десяти километров, полк поморских улан, вопреки всему, потеряв пятую часть состава, стоял насмерть. В середине дня, когда стало понятно, что героически сопротивлявшихся кавалеристов обходят с флангов, штабом было принято авантюрное решение самим нанести удар по открывшимся флангам противника. Получив кроме официального приказа еще и личную записку от генерала Гжмот-Скотницкого, старого соратника по легионам Пилсудского, с заклинанием любой ценой задержать стремительное немецкое наступление, полковник Масталеж с жаром отверг предложение провести эту операцию по уставу и дать бой противнику в пешем строю. Только кавалерия, а не пехота, решил он, может сейчас неожиданно контратаковать немцев во фланг и затем сумеет отступить за реку Брду, нанеся противнику страшный урон и сама не попав при этом под ответный удар.

А тех борзых молодых офицеров, которые попытались преподать ему урок здравомыслия и знания Устава, командир улан размазал одной короткой фразой: «Не учите меня выполнять невыполнимые приказы!»

И вот сейчас полковник пристально рассматривал мышастого цвета мундиры расположившегося на вечерний отдых противника, прямо на изумрудно-зеленой, так сладко пахнущей в это время года траве. Ненависть к врагам переполняла сердце кавалериста, которое давно уже так часто и сильно не билось, наверное, с двадцатых годов, разнося по венам волны адреналина.

«Разлеглись на польской земле, немецкие гансы», — злорадно подумал полковник, краем глаза отслеживая, как его эскадроны ловко и сноровисто выстраиваются в две линии, — «правильно, разметьте своими френчами, ведь вас там и похоронят!»

Наконец, всадники построились, и пики знаменосцев, шелестя на ветру флажками эскадронных значков, чуть наклонились в сторону ничего не подозревающего врага.

— Сабли вон! — дал команду своим людям бравый командир поморских улан, — За Польшу! Марш!

Скакун полковника, настоящей арабской породы жеребец, плод многолетних усилий английских конезаводчиков и гордость полка, яростно пришпоренный вошедшим в азарт предстоящей схватки всадником, с места рванул в карьер. Горнист звонко, на весь лес отдал команду к атаке.

Двести всадников, закинув свои карабины за спину, выхватили сабли, блестя на кроваво-красном закатном солнце белыми клинками и своими французскими шлемами, резво вылетели из леса и буквально как снег на голову обрушились на расположившийся на отдых немецкий батальон. Немцы, мгновенно поддавшись панике, побежали врассыпную от стройных стремительных конных шеренг, бросая по дороге оружие и амуницию. Белые лезвия сабель улан стали красными от крови — поляки не делали попыток брать фашистов в плен, рубя их на полном скаку налево и направо и не давая никому пощады…

Мечта полковника Масталежа осуществилась, он действительно вошел этой атакой в легенду. Но бравый кавалерист не знал, что на противоположной опушке запускают свои моторы замаскированные на всякий случай от польской авиации бронеавтомобили с черными крестами на броне и через несколько секунд прицельный вал свинца оборвет жизнь полковника и большинства его подчиненных, попавших в непредумышленную засаду. Как и не знал, да и никогда не узнает польский офицер того, как именно Гудериан в своих донесениях извратит этот бой, вывернув ситуацию наизнанку и представив дело так, будто противник в конном строю пошел в сабельную атаку на его танки.

Сущие же адские муки полковник, настоящий патриот, испытал бы, узнай, что руководство страны, уже вечером этого же дня, бросив страну и народ, в панике бежало из столицы к румынской границе. Редко когда храброму и деятельному, никогда не унывающему польскому народу в час набата страшных, судьбоносных испытаний везло на руководителей. Странный и разрушительный рок этого проклятия, что довлеет над Польшей, мы видим, и изучая исторические хроники жаркой осени 39-го. Но кто бы что ни говорил — в тот страшный день, день начала Второй Мировой войны, простые поляки храбро, лицом к лицу, встретили свою судьбу.

Глава третья. ТРИСТА МИЛЬ ДО ФИНСКОЙ ГРАНИЦЫ

Мобилизованный все тем же председателем Коля проводил нашего парашютиста до назначенного ему в постой дома. Постучавшись, они минуты три дожидались, пока им откроют дверь. Хозяйкой дома оказалась довольно миловидная женщина лет сорока, которая представилась Славе как Галина Кондратьевна. Препоручив Славу заботам этой особы, Коля поспешно ретировался по своим, и так уже значительно просроченным делам. Викторов с интересом осматривал внутреннее устройство дома. Опять, как и на хуторе, напрочь отсутствовали любые средства коммуникации, включая даже обычный радиоприемник. Хозяйка занималась дома тем, что гладила парой тяжелых утюгов, с забавными круглыми дырочками в корпусе, огромную кипу рубашек, штанов и прочей одежды, которую предварительно, видимо, сама и выстирала.

Викторова усадили за простой деревянный стол, сбитый из струганных и зашкуренных досок, и предложили чаю с бубликом. Тут проситель спохватился и отдал в руки хозяйки сложенную вчетверо записку, которую ему написал председатель.

Галина Кондратьевна, быстро прочитав ее, всплеснула руками, ойкнула, охнула, а затем начала бегать по комнате и суетиться у печки. Через полчаса Слава уже навернул тарелку щей и принялся за второе, состоящее из гречневой каши, заедая ее хлебом и зеленым луком с солью. Хозяйка в это время, вернувшись к своей работе, вывалила ему на голову целый ворох местных новостей, слухов и происшествий. После первых десяти минут этого монолога наш хронопутешественник, даже четверти не сумевший осмыслить и принять к сведенью из этого потока сознания, сидел за столом со стеклянными глазами и механически работал столовыми приборами.

Наевшись, как удав, Слава, поблагодарив хозяйку, пересел со скамьи на лавку и, откинув ноги, попытался перевести дух от всей этой катавасии. Размышления не шли, откровенно тянуло в сон, тем более под щебетание этой странной женщины совершенно не удавалось сосредоточиться. Постоянно приходилось отвечать на вопросы, вроде «А что вы об этом думаете, ведь я права, не правда ли?!» или «Это же ведь сразу понятно, я же ясно выразилась?!». Викторову показалось немного неправильным то, что женщина, пусть и такая болтливая — но речи вела абсолютно чистым, классическим русским языком, без примесей и ударений, по которым с большой долей вероятности можно было определить место рождения. Не вязалось это все с ее ролью крестьянки. Сам Слава, у которого все предки были из раскулаченных, на подсознании, скорее инстинктивно, почувствовал классовую чуждость своей собеседницы, как бы странно или смешно это ни показалось. Действительно, какие претензии может испытывать потомок крестьян из века двадцать первого к дворянке, родившейся в конце века девятнадцатого? Оксюморон, господа. Он было открыл рот, чтоб уже напрямую спросить, какой конкретно институт благородных девиц заканчивала милейшая Галина Кондратьевна, но жутким усилием воли, до прерыва биения сердца, заставил себя смолчать.

«Любовница она председателя», — допетрил Слава внезапно. — «И с шелком парашютным я продешевил. Вон она как раз о шелковом мягком белье что-то щебетала. Весь совхоз за свинками ухаживает, по волосатые подмышки в навозе — а она гладит, белыми работами занимается. Секретуткой быть не хочет, хотя явно пограмотнее Глаши. Не ее статус. Да там и еще постоянно труды Ленина надо цитировать, противно-с-с. Тем более для быдла-с-с».

— Галина Кондратьевна, спасибо вам огромное еще раз за вкуснейший обед! — рассыпался в похвалах Викторов. — Вы доставили мне неизбывное удовольствие от занимательнейшей беседы во время трапезы! Не люблю быть должным, могу ли я вас как-то отблагодарить?

На глазах у Славы, женщина расцвела и фактически попыталась сделать книксен, но спохватившись, обошлась потоком неудержимым благодарственных слов.

Из ее пространной речи он понял, что все делают Степан-председатель и присылаемые им люди. Но просьба у нее нашлась. Под стать окрестьянившейся дворянке.

— Видите ли, милейший…

— Куницын Юрий Агафонович, — представился по полной форме Слава, согласно легенде и документам, которыми его снабдил дед Велхо. — Для вас я просто Юра.

— Юрий, не могли бы помочь моим дочерям, Вилиноре и Донэре, с задачником по математике? Алгебре, то есть. Никак не могу им внятно объяснить функции эти все, графики, оси координат. Там сплошная гвардейская артиллерия, а не задачки.

Слава с легкостью согласился помочь в такой мелочи, совершенно не придавая значения тому, что знание алгебры немного не сходится со званием обычного, канонического красноармейца. Эльфийским именам детей он, конечно, удивился, но переспрашивать не стал.

Поставив перед Славой вазу с крупными зелеными яблоками, хозяйка позвала со двора своих дочерей. Обе, спустя несколько минут, уселись за столом напротив Викторова, смачно и звонко хрустящего плодами яблоневого дерева, и уставились на него удивленными глазами. Девочки сидели с прямыми спинами прилежных отличниц, на их шеях алели повязанные пионерские галстуки.

— Салют! — начал общение с подростками Слава.

Обе девчонки синхронно сделали пионерский салют и звонко хором взбили воздух пронзительным: «Всегда готов!».

Викторов немного потерялся, панически вереща проскакала мысль, что он тоже должен в ответ вывихнуть какую-либо из рук в ему неизвестном, загадочном масонском приветствии, для того чтоб его сейчас приняли за своего. Честь по-армейски он не стал отдавать — фуражка, элемент летней формы одежды рядового и младшего комсостава РККА, осталась в прихожей.

— Слава, тьфу, то есть Юра, — представился наш ряженый красноармеец. Надо было выкручиваться. — Чуть не сказал, слава Богу, пионеры. Ха-ха-ха!

— Пионерка Велинора!

— Командир звена Донэра! — отрапортовали бодрыми голосами его ученицы.

— Дорогие мои товарищи пионеры! — начал издалека Слава. — Кстати, а откуда у вас такие звучные и красивые имена?

— Им дал их отец, — донеслось из угла с утюгом и стопками глаженой одежды. — Он…

— Что он? — переспросил Слава, не поняв заминки. Внезапно он догадался. Отсутствие семейных фотографий, обязательных в его представлении для антуража стен, однозначно говорило о большой беде, произошедшей в этой семье, связанной с личностью отца девочек. Сестры старательно отвели взгляд по разные стороны от стола.

— Хорошо, — он попытался исправиться. — Красивые имена, вот что я хотел сказать. Теперь давайте вернемся к алгебре. На чем конкретно затык?..

Следующие полтора часа Слава потратил на объяснение функций, графиков и прочего сопутствующего материала. Охрипнув от объяснений, ему все же удалось втолковать базу и затем более-менее развеять туман непонимания в головах своих учениц. Благо он обладал определенным опытом преподавания, плюс к этому набил руку на своей младшей сестре, которой иногда приходилось помогать, особенно по точным наукам. Его занятия прервал скрип входной двери.

— Лориэрик! — громким и весьма недовольным тоном воскликнула Галина Кондратьевна. — Где тебя носило, бесенок?

Слава вздрогнул и внимательно присмотрелся к форме ушей сидящих рядом с ним девочек. Судя по именам, тут живут и зубрят алгебру сплошные эльфы… Параллельный мир победившего эльфинизма, где последнего неандертальца закопали рядом с крайним кроманьонцем. Но черты лица сегодняшних учениц, на его взгляд, оказались вполне человеческими. Длина ушей, по крайней мере, не выдавала родственных связей с белым полярным песцом. Симпатичные девчонки, да и только, но лишь время скажет — будут ли они писаными красавицами или останутся просто миловидными барышнями.

Вошедшим оказался мальчик лет двенадцати, тоже с красным пионерским галстуком. Славу поразил открытый честный взгляд у паренька. Чувствовалось, что только светлыми думами жил этот мальчишка.

— Мам! Я опять с Тузом чуть не подрался! — закричал пацан. — Мы совхозные яблони в дозоре охраняли, а они через забор как начнут переваливаться. Нас увидели, так давай сигать обратно! Ох, мы и набегались!

Слава из контекста понял, что мальчонка, с таким звучным эльфийским именем, повествует об очередном противостоянии пионерских опергрупп и партизанских формирований местных антагонистов. «Повелитель мух» по-коминтерновски.

Он улыбнулся собственной мысли, что его, судя по именам, возможно, занесло в страну победившего эльфийского социализма. Викторов чуть даже не расхохотался от подобного предположения, еле сдержав выплескивающие наружу эмоции. «С нервами что-то надо делать», — выскочила предупреждающая мысль-вешка. — «Не дай бог, запаникую, все: тогда — капец. Валерьянки, что ли, попросить?».

— Как дела, друг команчей, Оцеола Верная Рука? — наконец нашелся, что спросить, Слава. — Много ли сегодня скальпов ты принес для своих бледнолицых скво?

— Оцеола, товарищ отделенный командир, был вождем племени семинолов! А Верная Рука — белый охотник! Скальпы не носили для скво, а вешали на пояс! — просто убил наповал гостя из будущего своими энциклопедическими знаниями юный активист из скаутской организации, исполненной в неповторимой версии Страны Советов.

— О-о! — восхитился Слава. — Молоток, парень! Держи подарок!

С этими словами он слез с насиженного места и прошел в угол, где выудил из мешка с бело-синими тесемками сверток, из которого вынул один из доставшихся ему по легенде компасов. Это была наручная модель компаса Адрианова, простого, как кирпич, надежного, как пуля. В мешке их находилось примерно три десятка, и Слава ничем не рисковал, подарив один из них, не выпадая из легенды.

У явно одинокой женщины троих ее детей наверняка не часто баловали подобными роскошными подарками. Волна детской радости и счастья захлестнула всех присутствующих. Только мать осторожно спросила: «А вам за это ничего не будет?» На что Слава беспечно отмахнулся рукой. Но вот слово «будет» неожиданно аукнулось в душе. Внезапно он погрустнел и нахмурился. Викторов только сейчас понял, что через два года от этого дома, да что от дома, от всего поселка, от всего пригорода, останутся лишь пепелища и растасканные на укрепление фортификаций обломки досок. Большая часть живущих здесь — умрут, сгинут кто под пулями, кто под бомбами и снарядами. Часть попытается стать партизанами и погибнет в борьбе, остальных угонят в самое настоящее рабство — в Германию.

И предок у Славки тут живет, дед со своими братовьями и сестрами — недалеко, в Любанях. Деду еще четырнадцать лет. Его угонят в Германию, откуда он трижды попытается сбежать, но трижды его будут ловить и выдавать властям будущие жители славных прибалтийских республик. В первый побег поймавшие деда литовцы поставят того у стенки рядом с раненым нашим летчиком и после дадут залп. Они расстреляют раненого и беспомощного соседа, пытаясь несчастного парня, из извращенного чувства юмора, хорошенько запугать. После плена, в сорок пятом, изможденного, но радостного деда наша родная советская власть отправит далеко на север, за полярный круг — уже как пособника фашистов. Забавно, но срок он будет отбывать с одним из будущих героев Брестской крепости. Будущих — потому что пройдет не один год, прежде чем писатель Смирнов напишет свою страшную повесть об одном из самых ярких, среди прочих, так и оставшихся неосвещенными, многочисленных и не менее героических эпизодов жуткого начала войны. Тогда они все были виноваты — и за собственный плен, и за свое рабство. Не государство и его руководители, подписавшие народ на бойню, не сумевшие избежать войны, а те, кого поэзия беспощадных времен называла «нулем». Время было такое. Хотя что лучше — государство, существующее без цели, с вымирающим населением и почти атрофировавшейся армией, пожираемое изнутри собственным чиновничьим произволом и жадностью, с народом, настроенным предельно пессимистически, или стремительно модернизирующаяся хищная империя, набирающая мускулы за счет выжимая всех соков и затягивания поясов у своих, тем не менее, значительно более довольных в массе своей, чем в первом варианте, судьбой оптимистически настроенных граждан? Это вопрос вопросов, причем уже скорее идеологический, чем моральный или философский.

Слава, вспомнив про деда и его более чем непростую судьбу, покрывшись холодным потом, начал оживлять в памяти жизненные перипетии своих родственников в те времена. С ужасом он осознал, что нынешней властью, с ее теорией классовой борьбы, он наверняка рассматривается как самый настоящий кулак. В самом деле, в свое время всех его четырех прадедов раскулачили! И на Алтае, и в Кандалакше, и под Киевом, и в Любанях. Причем везде раскулачивали со стрельбой, беготней и даже кое-где простреленными комиссарскими кожаными куртками. Одного прадеда в тридцать восьмом вместе с братом расстреляли за то, что были карелами. Их жен посадили. Остальные же более-менее пережили бурные двадцатые и жестокие тридцатые, затем, во время Великой Отечественной, кто был годен, воевали с фашизмом. Викторов знал, что кроме прямых предков у него не так уж и много осталось родственников после этого периода истории, — большая их часть сгинула на фронтах кровавой войны.

В общем, приплюсовывая сюда все произошедшее уже с ним, с учетом обстоятельств его здесь феерического появления, перспективы у Славы вырисовывались самые нерадужные. Попадаться на глаза местной контрразведке было никак нельзя. И вообще необходимо вести себя тише воды, ниже травы.

Рано утром, к дому бывшей дворянки подъехал довольно сильно потертый жизнью грузовичок и ритмично забибикал. На удивление всех присутствующих в доме, заночевавший у них солдат не вскочил как угорелый, и не помчался, роняя по дороге портки, к машине, чтобы вернуться в лоно родной Красной Армии, а вместо этого перевернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего. Когда Галина Кондратьевна стала расталкивать никак не желающего просыпаться крепко уснувшего гостя, Слава спросонья вновь никак не мог взять в толк где он и что это за место, и самое главное, что за тетка в старомодном платье его сейчас пытается растормошить. Не сразу, но память к нему вернулась. Сумбур последних дней замелькал перед глазами. Пошли третьи сутки, как он находится в этом мире, застрявшем в 1939 году, где детям репрессированных коммунистов дают переливчатые и звучные эльфийские имена.

— За вами пришли!

Славе неожиданно поплохело. «Кто пришел?! Неужели…»

Шофер, не дождавшись пассажира, замолотил кулаками в дверь. При этих барабанящих звуках, женщина вздрогнула, побледнела и застыла на месте с остекленевшим взглядом. Что-то страшное напомнил ей этот неприятный и настойчивый звук.

— Галина Кондратьевна! — попытался прийти на помощь Викторов, который, наконец, припомнил данное ему председателем обещание помочь с транспортом. — Так это, вы сами сказали, за мной пришли. Шофер. Не надо так бояться.

Хозяйка отмерзла, оживилась, уже хорошо знакомым Славе жестом всплеснула руками, впустила в дом нетерпеливого водителя и стала собирать постояльца в дорогу. Вошедший оказался почему-то незнакомым для женщины новым шофером в совхозе Михалыча. Но они быстро нашли общий язык.

— Товарищ водитель! — обратилась к зашедшему гостю Галина Кондратьевна. — Вы же через северные районы города поедете? Передайте, пожалуйста, вот этот сверток дочери моей подруге Ксении, я вам напишу на бумажке где она служит. Я вас за это горячими пирожками с капустой одарю!

— Она, кстати, ваша ровесница и не замужем, — добавила хозяйка с некоторой симпатией поглядев на Славу. Викторов немного покраснел.

Родион, так звали шофера, будучи человеком простым, ломался с просьбой не долго, и выходя с крыльца вовсю работал челюстями, перемалывая своими крупными белыми зубами вкуснейшие произведения кулинарного искусства, вышедшие из-под рук на всю округу славящейся мастерицы в этом деле. Как догадался Викторов из невнятных и нечленораздельных объяснений водителя, пытающегося расхвалить хозяйку, с набитым снедью ртом — Галина Кондратьевна пекла пирожки так вкусно, что ее было не превзойти. Слава относился к той категории людей, для которых престижность еды стояла чуть выше ее вкусовых качеств. Это стало следствием не индивидуального психического отклонения данного молодого человека, а результатом планомерной бомбежки массового сознания усилиями тысяч PR-менеджеров по продвижению продукции, которую, по мнению производителей, надо было есть, а не, например, ставить на полку. Но что вы хотите от еды, в рекламе которой, чтобы она выглядела свежей и вкусной, и, главное, естественной, жидкости заменяют глицерином, обмазывают клеем, обрабатывают паяльными лампами и заливают лаком? Избалованный пирожными и эклерами, Слава не сразу проникся глубиной спектра восхищения своего спутника. Но, получив рекомендацию от гурмана-поклонника, сам решил приобщиться к народной кухне, и, откусив кусочек, тоже издал подобие возгласа радости. Правильно говорят, что самая лучшая реклама по продвижению товара — это прилюдная оценка эксперта. Ведь еще до этого, находясь в доме, Викторов проглотил пару-тройку пирожков, и ни что в его организме не вызывало бурного восторга вкусом и запахом.

Совместное поедание пирожков настроило шофера и его спутника на единую волну подчеркнутой доброжелательности. И только сейчас Слава понял, что не может сформулировать точно место, куда именно ему надо попасть на границе с Финляндией. Вчера вечером прикинул варианты, но кроме общих постулатов он выдавить из себя не смог, так как с местной географией находился в полных неладах. Говорить водителю старые наименования поселков и местечек Слава не стал — запалился бы тогда сразу. И как быть? Тут Викторова спас его благоприобретенный на предыдущей работе навык современной рыночной борьбы, так называемый звонок ложного клиента, который на самом деле преследует собой выяснение ценовой и скидочной политики у конкурента, а не попытку купить оптом и подешевле. Смысл этого приема в том, чтобы выдрать из сотрудника конкурирующей фирмы максимум информации, прикинувшись косноязычным дебилом.

Слава с честью справился со своей задачей. Ему, естественно, для этого пришлось брякнуть очень туманную, и тем опасную разоблачением фразу: «Ну там это, за Невой, за Озерками, на север, дальше, у границы» и далее, пока шофер не подивившись его эзоповому языку, сам не начал на словах говорить примерные точки, куда, по его мнению, им следовало ехать. Викторов, пару раз крепко задумавшись, и удачно скрыв это торопливо засунутым в рот пирожком с капустой, все же одобрил один из двух вариантов, зацепившись за определение водителя как «там опасно близко до границы — час всего пешком через лес». Хронопутешественник собирался добраться до кордона на грузовике, за день разведать ситуацию, ночью перейти линию разделяющие государства, а ближе к вечеру следующего дня, выйти на хутор. Слава заметил, что Родион, конечно, сильно заинтригованный этой «секретностью» очень хотел уточнить, что делает военный склад так близко к границе, но прикусил язык на полуслове. Вся страна жила как военный лагерь, за лишнюю информацию, прояви назойливое любопытство, можно было и срок получить.

По дороге, не успели они отъехать, как Родион, пожаловавшись на сухой бак, заехал в какой-то закуток и там залил топливо. Для этого ему пришлось выйти из машины и буквально на ходу договориться с человеком, который заведовал этой странной заправкой. Викторову даже показалось, что они чересчур уж коротко обменялись одной единственной фразой и как тут же водитель занялся машиной, а хозяин этого навеса куда-то растворился, оставив дела на произвол.

Итак, они поехали прямо через город, на север, и Слава положился на русские «авось, небось и если». Прочие варианты, кроме решения проблемы в лоб, а тем более проработанные планы у него отсутствовали напрочь. И большей частью не потому что Слава Викторов был туп от природы, а из-за его нахождения в некоторой психологической прострации — как ни крути, но к переходу в прошлое он специально не готовился и все случившиеся для него стало шоком. Но к его чести скажем, что он не выпал в истерику, а начал решительно действовать. Вжиться в обстановку и точно получить на руки для анализа все текущие реалии и условия, чтобы решить проблему с пересечением государственной границей — необходимо как-то «оседать на грунт», и натурализовавшись неподалеку от границы потихоньку, не торопясь, выведать все секреты и тайные тропы. И на это все требуется ВРЕМЯ. Времени, запасом которого Ярослав, и он здесь пребывал в стопятипроцентной уверенности, не обладал вообще. Три дня во всех приличных сказках и романах, которые обычно даются герою на все про все, уже фактически на две трети ушли на неизвестно что. Непонятно с каких обоснований, Викторов почему-то пребывал в глубокой убежденности, что «окошко» в его мир не будет висеть вечно, дожидаясь незадачливого хронотуриста, и что у него именно три дня. Эта мысль: «Успеть, успеть! Во что бы то ни стало надо уложиться в три дня!» на самом деле отгоняла и держала на расстоянии от перепуганного рассудка все другие, где в первых склизко-светлых рядах, понуро растекаясь серым саваном безысходности, на Славу пристально и пронзительно смотрела черными провалами изначального мрака и ужаса самая угрюмая мысль: «Это настоящее прошлое. Ты тут навсегда, и закопают тебя в воронке…»

Пока они с Родионом ехали через город их дважды останавливали у постов милиции и проверяли документы, спрашивая при этом цель поездки. Водитель в этом случае кивал на попутчика, а Слава, изображая невозмутимость, степенно ответствовал любопытствующим что занимается перевозками грузов необычайной важности. И махал перед носом у сотрудника органов своей роскошной липовой накладной.

На северной, еле узнаваемой Славой окраине города, грузовик остановился возле одного из домов. На сером, ничем не примечательном фасаде здания висела неподдающаяся расшифровке аббревиатурная вывеска какого-то государственного учреждения.

Викторов прямо сказал, что не пойдет отдавать посылку, так как совершенно не знает эту самую Ксению, и тем более не собирается с ней знакомиться.

Водитель, хлопнув дверцей, соскочил на землю, затем, сделав пару шагов к проходной, почему то остановился, с силой потер кулаком затылок, сдвинув кепку на лоб. Судя по всему, веселый шофер находился в нерешительности. Он вернулся к машине и зашел за кабину со стороны сидящего справа Викторова.

— Юр, а может со мной, — товарищ Родион уже сдружился со своим попутчиком, который всю дорогу развлекал самыми качественными анекдотами, почерпнутыми на Интернет-ресурсах, и грамотным разговором за жизнь.

— Давай ты, как военный, Ксюшку к проходной вызовешь? Мне после прошлого раза сейчас отворот могут дать. Только нам наедине дай пообщаться, хорошо?

Родион уже по пути рассказал Славе о своих неудачных попытках познакомиться с Ксенией, которая по его словам, являлась заочным объектом его тайных воздыханий. Но он боялся что девушка «шибко грамотная, нос задерет перед простым шофером». Водитель видел ее пару раз, когда она приезжала в гости к Галине Кондратьевне в пригородное село. Вроде, по слухам, кроме наглядной красоты, девушка и готовить умеет хорошо, что уже совсем импонировало любящему поесть Родиону. Он восторженно заявил, что выпал удачный случай, повод познакомиться, раз именно отраде его очей надо передать короб с пирожками. У Викторова аж зубы уже свело от этого безудержного славословия особы женского пола, с которой, получается, рассказчик даже не был лично знаком. Причем ему постоянно требовалось изобретать ответы на неожиданные вопросы, которые задавал ведущий разговор неугомонный Родион. То какие цветы он предпочитает дарить, да где их покупает, какие стихи читает при случае, где берет томики со стихами и прочая подобная мутотень. Слава отбивался как мог, в экстренном режиме пытаясь вспомнить хоть что-нибудь по теме.

«Тяжело проходит сращивание дворянок с рабочим классом», — почему-то с очень веселой ноткой подумалось Викторову. Он посчитал, что эта Ксения, птица того же полета, что и приютившая его на ночь хозяйка. «Родион — нормальный мужик, тем более шофер, чего не помочь отличному парню? Только он сельский, а она городская… короче, его проблемы, ему виднее».

Широко улыбнувшись и оставив мешок в кабине, Слава выслушал инструкцию от Родиона и пошел вызывать зазнобу сердца своего шофера. Оправив гимнастерку, он взлетел по ступенькам к двери.

— Будьте любезны, Ксению Стрельцову, из отдела Строганова, — вежливо но четко, достаточно требовательно высказал свою реплику Слава на проходной.

Через пять минут, вызванная по местному телефону, примчалась откуда-то сверху означенная девица. Увидав военного, она сильно удивилась.

— Вы по какому вопросу, граж… товарищ командир? — спросила глубоко дышащая девушка. Один из локонов ее прически выбился из под тугой косынки и весь ее растрепанный непонимающий вид вызывал неодолимое желание немедленно взять под свою защиту. Викторов почувствовал определенную симпатию, к этой миловидной жгучей брюнетке, но никаких романов и интрижек здесь и сейчас заводить не собирался даже в теории. Согнав с лица улыбку, он подчеркнуто холодно козырнул и представился, присовокупив, что ее ждут за дверями у машины.

— Баба Клава! Я на секундочку! — взмолилась стражу проходной девушка, у которой от любопытства даже заалели щечки.

— Да иди, иди, никому не скажу, — пробурчала бабка на турникете. — Какой серьезный! Сразу видно, командир! Жених знатный. — Добавила старушка уже еле слышно, согласно кивая какому то внутреннему монологу. Мудрая бабушка уже сделала далеко идущие умозаключения, рассмотрела Славкину кандидатуру и сразу, можно сказать в первом чтении, одобрила.

На выходе из здания Слава, положительно кивнул новому знакомому, который, пока он ходил, залез обратно в кабину. Водитель, чуть замешкавшись, вылетел кубарем из машины и бросился навстречу девушке. Викторов, пока шел к грузовику, стал свидетелем части разговора Ксении с Родионом. Девушка почему-то сначала снова, еще сильнее удивилась, увидев шофера, а затем, получив от «гонца» на руки сверток с парашютным шелком и короб с пирогами, все же сказала поклоннику пару добрых слов. Родион, как водиться в подобных ситуациях, неправильно понял, и стал обрабатывать такую вежливую и ласковую собеседницу, заманивая ее на свидание. Ксения же, нацепив на себя маску подчеркнутого равнодушия, пыталась при каждой реплике форсировать разговор и скрыться внутри здания. Слава отошел к машине и сел на место попутчика, глубоко задумавшись о своем печальном бытии. Показалось даже, что мешок лежит немного не так как он оставил, но, честно говоря, было плевать — видно наверное Родион что делал в кабине и переложил. До него донеслись пара возгласов, а затем раздался звонкий хлопок. Викторов удивленно повернул голову на источник шума и успел увидеть как, чуть не защемив юбку, Ксения стремительно исчезла за дверью. Родион, держась за левую щеку, в сердцах саданул по захлопнувшейся створке ногой в сапоге. «Не срослось» — меланхолично отметил Слава.

Злой и угрюмый Родион, в сердцах шарахнув дверью машины, понурившись, сел за баранку. Затем выскочил, схватился за заводную ручку и в несколько рывков заставил прочихаться и заработать заглушенный мотор.

— Ничего, ничего, — как-то нервно, сквозь зубы пробормотал Родион, вновь влезая на сиденье водителя. О сунул в рот папироску, затем скомкал ее и выкинул. — Еще посмотрим. Еще приедешь к нам, а там поглядим.

Слава, просчитав ситуацию, держал язык за зубами. В обычной ситуации, он бы сказал о недопустимости такого обращения с девушками, но сейчас спутника раздражать — вредить самому себе. Вдобавок, судя по алеющей скуле Родиона, такая бойкая дивчина и сама за себя в состоянии постоять. «Эффект бабочки» — окончательно успокоил себя Викторов, — «Собью с панталыку, изменю ход событий, и амбец, не смогу вернуться в свое время». Обмусолив данную мысль со всех сторон и повторяя как мантру, Слава полностью переборол в глубине души стихийно возникшее желание уменьшить энтропию этого мира.

Для снятия напряженности Викторов все же рассказал злому водителю пару сальных анекдотов, касающихся взаимоотношения полов, в которых слабая и прекрасная половинка человечества служила эталоном безмозглости. Юморески бальзамом легли на свежие душевные раны Родиона, который с огромной благодарностью воспринял этот неназойливый знак мужской солидарности по женскому вопросу.

Слава действительно знал много анекдотов, просто безумное их количество, но в тоже время похвастаться феноменальной памятью он не мог. Все объяснялось просто — он запоминал их по темам, «Чебурашка», «Василий Иванович», и тому подобное, а там уже фиксировал в памяти нюанс этого анекдота. При попытках вспомнить анекдот требовалось лишь потянуть ниточку закрепленной ассоциации — и вуаля, он разворачивался и всплывал в памяти, будто зазубренный наизусть. В своем кругу общения Викторов считался не самым лучшим рассказчиком этих веселых образцов юмора, но брал свое количеством и способностью ввернуть смешную историю «в тему».

Родион зачем-то в ответ рассказал смешную историю о том, каким хитрым способом он сумел выяснить где именно живет его зазноба. В процессе повествования, он повторил адрес целых два раза, нисколько не опасаясь своего нового друга, и того, что тот как-нибудь, при случае, попытается увести у него такую сладкую, разрекламированную красотку. Слава поначалу остался в некотором недоумении, поскольку никогда бы не выдал место жительство устремлений своей души, даже под пытками. Но водитель ситуацию повернул уже так, что теперь, раз он сказал сокровенное, то ждал такого же и от попутчика. Сам не зная почему, Викторов рассказал ему о красавице с лесного хутора. Родион попытался даже брякнуть что-то вроде, «да знаю я эту Анку, она с Васкелово» но тут его Слава разочаровал, верный своим принципам, наотрез отказавшись сообщать даже примерное местоположение своей девушки.

Наконец, они подъехали к намеченной развилке. Родион рвался доехать до ворот части, куда направлялся его попутчик, но Слава отнекивался от этого проявления дружеской помощи со всей силой — не хватало еще, чтобы водитель заподозрил неладное, обнаружив отсутствие в этом лесу каких-либо военных баз.

Викторов уже направился по еле приметной тропке в лес, как Родион его громко окликнул.

— Эй, а сколько ждать то придется?

Слава с ужасом понял, что прокололся. Рассчитывая операцию по стремительному преодолению пограничного предела двух враждебно настроенных стран, совершенно забыл о прикрытии операции. Действительно, что сделает Родион часа через три, когда его новый товарищ не выйдет из приграничного леса? Или если грузовик перехватит какой-нибудь патруль? Ведь местную границу так просто днем не пересечешь, еще аккуратно разведать надо, как и где ее преодолевать по местным топким болотам.

— Родион! Давай так, чтоб ни у тебя, ни у меня проблем здесь не возникло — дай мне три часа. Мне может машину или сопровождающих для груза дадут, тогда вообще все замечательно сложится. Ты можешь отъехать к тому сельмагу, что мы проехали в Лемболово? Если через три часа я на мотоцикле не подъеду, значит на ночь остался. Не куковать же тебе тут неделю. Сам понимаешь — мне что прикажут — то и побегу делать, взяв под козырек, служба, дело такое.

— С понятием, как не понять! Если война, меня с совхоза вместе с автомобилем мобилизуют, так что я о ваших порядках осведомлен. Лады тогда. Давай хоть по рукам, вдруг и не свидимся, — весьма разумно рассудил по этой ситуации шофер.

Слава с широкой и совершенно не наигранной улыбкой вернулся к шоферу и они крепко пожали друг другу руки. Викторов утешал себя, что не слишком сильно подставил этого простого, открытого и честного парня.

Сердечно попрощавшись с Родионом, Слава зашел метров на шестьдесят в лес и, дождавшись, пока, взревев двигателем, грузовик развернется на узкой дороге и уедет по направлению к Ленинграду, крадучись пошел вдоль чащобного тракта по направлению к госгранице. Через час чрезвычайно осторожного передвижения по осеннему лесу, он совершенно вспотел. Слава никак не ожидал, что в преддверии той страшной зимы 39-го, с ее аномальными морозами, будет стоять настолько жаркая и сухая погода. Руки оттягивал мешок с компасами и ранец с основным парашютом. Добравшись до какого-то огромного валуна, хронопутешественник присел отдохнуть и съел пару полученных в дорогу пирожков, запивая из своей, положенной каждому красноармейцу стеклянной фляги.

Внезапно его взгляд зацепился за поверхность огромного камня, глубоко утопленного в земле и густо покрытого мхом с южной стороны. Приглядевшись, Викторов рукой немного высвободил от пружинящей зелени поверхность гранитного валуна и, взглянув на проступившие выбитые линии, обомлел. Ошибки быть не могло — перед ним находился «Крестовый камень», Ristikivi. Славка хорошо помнил его — так как сам как-то ездил к нему и искал тайник, который находился у камня. Как никак местная достопримечательность, да и самое главное, перед девушкой можно хорошо себя показать знанием сокровенных тайн этих вековечных болот. Особенно, если поражая спутницу рассказать что Ristikivi, даже не требует перевода, де умному достаточно, так как первая часть слова это преобразованное русское «крест», а вторая — по-фински камень, и тоже берет исток звучания из русского языка. Добивать подругу уже нужно точными датами и названиями межгосударственных договоров, по которым этот камень служил главной опорной точкой разделения территорий. Крестовые камни стоят испокон веку на древней меже, разделяющей сначала зоны влияния тороватой Новгородской республики и заносчивого Шведского королевства, а затем уже и СССР с Финляндией. Этот конкретно знак лежал на небольшом взгорке, посреди болот, откуда берут начало реки Сестра, Волчья и Волочаевка, согласно тексту Ореховского мирного договора от 1323 года: «…а розвод и межя от моря река Сестрея, Крестовый камень от Сестрее мох, середе мха гора, оттоле Сая река, от Сае Солнычныи камен…». Со стороны Финляндии выбита, в виде распустившейся лилии шведская корона и крюк, со стороны русских земель — два креста.

Можно веровать без остатка в новомодные учения о пересмотре Скалигеровской шкалы датировок самых важных исторических событий и находить основания для популистских заявлений о том, что история человечества не так глубоко пролегает в глубь веков, как нам об этом говорится со страниц учебников и хрестоматий. Но каким бы вы ни были ортодоксом от науки истории — подойдите к Крестовому камню, что лежит посреди гнилых болот, среди переломанного буерака и чуть наклонившись, притроньтесь к его гранитному боку. Кончиками пальцев коснитесь выбитых на нем знаков. И к вам сразу придет осознание о мимолетности бытия и ничтожности всего сущего. Что-то непостижимое, необъятное дотронется до вас через поверхность этого монолита. Не пугайтесь этого воистину космического по своим масштабам впечатления — вы коснулись самой истории.

Рядом Слава обнаружил пирамидку из булыжников, в которую, совершенно для него неожиданно оказался воткнут пограничный столб. Будто леший отводил глаза, а тут, шутя над лесным гостем, скинул паутинку закрывающего взор морока. По другую сторону от межгосударственной межи, за расчищенной просекой, идущей несколько километров с юга на север высился двухметровый пограничный столб Финляндии с эмблемой вздыбившегося льва. Слава огляделся более тщательно и увидел, что к камню, изгибаясь с юга и севера, с русской стороны ведут две натоптанные широкие тропы, которые с натяжкой можно было бы назвать дорогой. С финской стороны, из-за отсутствия просветов в деревьях и без следов нарушенного мха на земле, таких путей он опознать не смог. В двадцати шагах от Крестового камня Викторов признал знакомый валун, служащий прикрытием тайника в его современности. Недолго думая, повинуясь неожиданному порыву, он вытащил из мешка один из своих компасов Адрианова, и, замотав в тряпицу, уложил его в схрон, располагающийся в расщелине между приметным валуном у Крестового камня и корнями молодой рябины, растущей рядом.

Ветер гулко загудел в вершинах елей и сосен. Шквал холодного порыва заставил ветви деревьев закачаться. Пограничный Лес, стоящий на страже границ вот уже восемьсот с гаком лет, принял дар и обязался хранить его для следующего достойного путника.

Сняв с головы фуражку с красным околышем, Слава вытер лоб от внезапно проступившего пота. Снова нацепив головной убор, он подхватил свои манатки и осторожно двинулся дальше, вдоль государственной границы, решив уйти с этой возвышенности и перейти межу по болоту. Здесь, через открытое место, прорезанное просекой границы пространство, он просто побоялся идти, подспудно ожидая неприятностей с той стороны. Его одинаково не прельщала возможность что наступить на взведенную английскую мину, что получить свинца из финского пулемета. Через некоторое время, Викторов вышел на просветлевший край леса, оказавшийся на самом деле огромным болотом — Ristikiven suo, Болото Крестового камня. Густой светло и темно зеленый мох, всего спектра ядовитых расцветок, устилал все пространство, из которого кое-где редко торчали стволы худеньких сосенок, и курчавились кривые березки. Дальше виднелись даже свободные от леса прогалины, на которых местами прорастали камыш и осока. Под ногами у Славы осыпалась никем не собранная перезревшая черника, свисала призывно чернея боками на своих кустиках голубика, ярко красными пятнами осаждали кочки россыпи брусники.

Сжав в руках вырезанный заранее шест, Викторов осторожно вышел из-под прикрытия леса и начал медленно, почти пригнувшись к земле, передвигаться в сторону финской территории.

Так Слава ступил на земли Риитамаа, Спорной земли, междуречья, почвы которого были пропитаны кровью до гранитной подложки. Ведь когда подписывали мирный договор — то неточно обозначили речку, которая должна была служить реперной точкой. И земли между двумя притоками одной пограничной реки превратились в предмет многовекового кровавого спора. Эта земля настолько часто подвергалась разору из-за тучных пастбищ междуречья, что шведскому королю как то пришлось приказать выселить отсюда всех подданных и привезти новых «не склонных к разбою». Но эта мера дала лишь передышку на несколько лет. И беспощадная карусель с взаимными набегами повторилась вновь. Приграничные деревни бывало, после очередного набега, по сто лет стояли пустыми, затем стремительно заселялись, так как в опасном приграничье не требовалось платить налоги. А затем возникали конфликты и вновь огонь и меч ставил жирную запятую, а иногда и жесткую точку в истории очередного поселения.

Он аккуратно побрел по топи, пробуя перед собой слегой путь, чтобы не ухнуть с головой в скрытую яму. Приноровившись, он бодро зачавкал по высушенной этим летом трясиной, держа направление на запад. Через сорок минут, беззастенчиво воспользовавшись звериной тропой, он вышел на очередной пригорок. Рядом обнаружилась лесная дорога. Ярослав решил отдышаться после тяжелого перехода и остановился, у разлапистой ели, опершись о свой посох. Тут он обратил внимание на явно рукотворную пирамидку из скрепленных раствором валунов, обкатанных ледником до зеркального блеска, стоящую у дороги. Викторов обогнул эту метку и с удивлением увидел табличку, укрепленную на вершине памятника. С трудом разбирая финские слова, он прочел…

Слова на памятнике ясно говорили о том, что на русско-финской границе далеко не все так мирно, как может показаться на первый глаз, просто наблюдая эту ушедшую в себя северную природу и ландшафт.

Неожиданно послышались финские голоса. Викторов вздрогнул и серой мышью нырнул за подножие памятника, прижавшись рюкзаком к камням и сжимая в руках нож. Хронодиверсант не питал иллюзий о своей судьбе, в случае собственной поимки пограничниками. Причем без разницы чьими — финскими или своими, советскими. Несколько финнов остановились перед памятником, в трех метрах от затаившегося нарушителя. Забренчало железо амуниции, заскрипели ремни амуниции. Судя по звукам, пришедшие закурили и потом принялись обсуждать свой маршрут обхода. Неожиданно послышались с запада еще голоса, первоначально кажущиеся очень далекими, но на самом деле обманно заглушенные шелестом ветвей хвойного леса. Финны у памятника все же отвлеклись на подходящее подкрепление, и встретили сослуживцев словами с задорными интонациями. Слава вроде уловил некоторую беззлобную насмешку в репликах. Он понял, что надо тикать, пока его не обнаружили. Поэтому, тихонько встал на четвереньки и осторожно переставляя ноги и руки во мху, стараясь не щелкнуть полусгнившим хворостом, начал перемещаться туда, откуда только что пришел. Через сто метров он облегченно разогнулся, но тут порыв ветерка донес до него обрывок финской речи. Викторов осторожно всмотрелся в просвет между деревьями. Через пару секунд он увидел финна с винтовкой, крадущегося по его следам. Слава дернулся под прикрытие молодого ельника, растущего вдоль болота и быстрым шагом рванул обратно, в сторону границы.

Финны явно как-то его вычислили и теперь не торопясь преследовали, не сильно высовываясь, просто идя по следу. Судя по всему, бежать за ним без оглядки и хватать за шкирку никто не собирался. Видимо, разумно опасаясь, что запросто можно получить и пулю в лоб от диверсанта, проникшего на их территорию.

— Стой! Кто идет!!! — раздался повелительный оклик откуда-то слева. Далеко над гиблым болотом разнесся щелчок взводимого оружия.

«Пограничники! Твою мать! Спалился! Они что, здесь прямо в болоте сидят?!» — мысли у хронопутешественника стремительно забегали и запрыгали в черепной коробке, как креветки в аквариуме, если туда налить пару литров новой воды с подмешанными в них тремя каплями дихлофоса. Слава от неожиданности растерялся и застыл на месте. «Расстреляют» — пришла очень грустная в своей печальной и пугающей неизбежности мысль.

— «А перед этим будут так лупасить, что подпишу не глядя протокол сотрудничества с финской разведкой. Да я к тому моменту наверняка буду согласен подтвердить сотрудничество заодно с английской, французской и японской спецслужбами. Родиону тоже крындец».

Себя подписать под приговор Слава, по непонятному выверту сознания еще как-то мог, в конце-концов он сам, по собственной вине попал в этот хроноводоворот, выкинувший его в 1939-ом, но вот то, что он подставит кучу помогавших по незнанию людей — придало ему сил. В критической ситуации сработали правильно привитые семьей и обществом социальные установки и моральные базовые настройки. Не был Викторов человеком-пустышкой. Нежелание подставлять нормального парня — простого шофера Родиона, дало ту психологическую соломинку, по которой он выбрался из своего замороженного состояния и предпринял, наконец, активные шаги к собственному спасению.

«Болото не пройти, все, капут этому пути, надо дергать отсюда» — пришла, наконец, спасительная мысль. Разогнувшись и подпрыгнув как молодой горный козел, Викторов резво откинул ранец с парашютом, сбросил лямки мешка с компасами и, избавившись от лишнего груза, налегке рванул изо всех сил к спасительному лесу. На продолжающиеся окрики он даже не обращал внимание.

«У него винтовка, хрен попадет, хрен попадет…» — успокоительно подумал про себя несостоявшийся нарушитель. В подтверждение этого раздался выстрел. «В воздух стреляет» — придумал тут же, на бегу обоснование этому факту Слава. Внезапно пули со свистом перебили прямо перед ним ствол молодой березки и защелкали над головой. Кто-то дал очередь из автоматического оружия, серьезно целясь в беглеца, но не учел, что при стрельбе ствол задирает вверх. Славка любил игры-экшены, различного рода стрелялки, по этому с легкостью, на подсознательном уровне опознал стреляющее оружие как ППД, по характерному приглушенному «пистолетному», если сравнивать с другими автоматами, почерку звука очереди. «Двадцать пять патронов, прицельная дальность до трехсот метров» — тут же в мозгу всплыла контекстная подсказка характеристик оружия. Викторов даже немного разозлился — по нему стреляют, а он спокойно, как в игре отслеживает и анализирует тип автомата. Он отвлекся, потерял равновесие и следом поскользнулся на кочке, полетев на серый лесной мох носом вперед. В этот момент неведомый стрелок из недр зеленеющего болота, щедро выпустил еще одну порцию пуль, опустошив рожок автомата. Если бы Викторов не упал — прошило бы парой пуль с весьма вероятным смертельным исходом железно, но он счастливо всего лишь отделался вырванным шальной пулей из левого предплечья кусочком мяса.

Вскочив, но не разгибаясь, почти на четвереньках, Слава запыхавшись влетел под укрывшие его лапы елей. Спотыкаясь на корнях пробежал сотню метров и выскочил прямо на рысь. Красивое и опасное животное, зашипев, распушив усы не ускакало трусливо на утек, а с места прыгнуло навстречу ошеломленному парню. То ли рядом находились детеныши, а то ли просто плохое настроение сыграло, но рысь попыталась прыгнуть человеку на голову, а задними лапами располосовать живот противнику. Наш несостоявшийся нарушитель, не сбавляя скорости, поднырнул под летящий ему в лицо меховой мешок вооруженный оскаленными белоснежными клыками и растопыренными когтями. Дикая лесная кошка, промахнувшись, все же располосовала правое плечо своими бритвенно острыми когтями и сбила с головы фуражку, но сама чуть не впечаталась в облезлый ствол высохшей в этом ельнике сосны.

С недовольным мявом, злая чащобная киса нырнула за деревья и была такова. Совершенно очумевший Слава сел на землю и левой рукой попытался нащупать рваные края правого плеча гимнастерки. Обе руки пронзила боль. С севера раздались крики и Викторов решил не рассиживаться, а, несмотря на раны, поскорее делать ноги. Следовало запутать следы, поэтому он, наверняка неожиданно для преследующих, резко повернул на юг, чтобы выйти вновь к берегам огромного Болота Крестового камня, разделенного пополам, прошедшей с севера на юг государственной границей.

Каким то чудом Викторову удалось миновать разыскивающих его пограничников и он выбежал на край топкого болота. С севера послышался собачий лай, это заставило хронопутешественника, напрягая последние силы, еще больше ускорится. Пройдя пару километров, следуя вдоль линии болота постепенно заворачивающего к востоку, он повернул в крайней точке от топи, отвернувшего к западу, и продолжил свой путь по параллели, сверяясь с компасом, предусмотрительно надетым на левую руку. С юга также доносились медленно приближающиеся громкие крики. Но Слава так никого и не встретил. Похоже, ему повезло, и он следовал сразу за цепью пограничников, прочесавших этот район за несколько минут до его появления.

Неожиданно наш диверсант буквально вывалился на лесную дорогу. Идти прямо по ней в навязанных ему условиях можно было посчитать за гарантированную попытку самоубийства, поэтому он быстро пересек ее и последовал вдоль этого чащобного тракта на удалении нескольких десятков метров. Через час быстрой ходьбы он увидел стоящий на небольшой полянке, через которую проходила эта древняя дорога, грузовой автомобиль и знакомый силуэт рядом с ним. Слава не мог поверить своим глазам — это оказался Родион со своим железным полуторатонным конем. Помявшись немного в кустах, несостоявшийся резидент выскользнул на дорогу и открыто по ней пошел, прямо на машину Родиона.

Парень, увидев своего новообретенного друга, как показалось Славе, чуточку занервничал. И было от чего — и левая и правая рука у вышедшего из леса знакомого носила следы кровавой схватки, а баулы с вещами напрочь исчезли.

— Что случилось?! — громко и встревожено спросил Родион. — Тут только что госбезопасность прошла, искали что-то. Меня спрашивали что тут делаю. Где военные мешки? Кто тебя ранил?!

— Рысь, сволочь, напала на обратном пути. Как сдал припасы, мотоцикл зажали, пришлось по болоту пехом топать. Меня тоже эти гаврики останавливали, все сигареты просили. Но их нет у меня! — Славу «понесло». Он начал врать, добавляя мелочи, которые на его взгляд придавали сотканной им картину лжи определенную достоверность. Лучше б он этого вообще не делал…

— Сигареты?.. Но… — водитель удивился, но тут же оборвал себя, и зачастил, но уже на другую тему:

— Раны надо обработать — у рыси когти не самые чистые. Давай, залью царапины зеленкой, да тебя отсюда отвезу, называй адрес и поехали. Меня вот гнус всего сожрал. Тебе тоже нужно где-то переодеться — так ходить нельзя. Так что подкину до следующего места, помогу в последний раз — а дальше сам. Михалыч только на сегодня дал время. Так что залезай и поехали быстрей!

Викторова немного удивило это сознательное форсирование Родионом событий. Толи он знать ничего не хочет, а толи старательно выруливает разговор на нужное ему русло. Но какие сведения могут интересовать обычного шофера? Почему он избрал и строго следует определенной нейтральной канве общения? Адрес этот девушки — непонятно зачем сообщил. Красавица, увидав его, сильно удивилась, а затем и по морде вмазала. Почему он оказался вновь в лесу? Как сумел избежать ареста или задержания пограничниками? Почему пограничников назвал «госбезопасностью»? Речи ведет, будто не сельский шофер, а минимум городской всезнайка с неплохо подвешенным языком. Похоже, водитель, ведет себя, по меньшей мере странно и при этом как метко подмечено в народе «пи…т как Троцкий».

«Твою мать! НКВД!!!» — высверкнуло у Славки в голове, когда они не останавливаясь проехали мимо поста с тремя людьми в фуражках самого узнаваемого фасона, с голубым околышком.

— Да меня десять минут назад они же и проверили! — радостно поделился Родион, на невысказанный вопрос, при этом старательно натянуто улыбаясь по-голливудски во все «сорок четыре зуба». — Чо им я?! Ну, давай адрес!

— Давай на Лиговку, там есть квартира у знакомого, — пустил осторожно пробный шар Слава.

Родион заглотнул наживку и тут же выдал целую гору вопросов, которых бы хватило на пять листов протокола. Слава последовательно назвал фамилию своего начальника, оставшегося в его современности, далее адрес проживания, а также сдал всех его родных, не забыв упомянуть о родственниках того в Америке и на Палестине. Это был акт небольшой мести, в отместку за показательное депремирование за «некорпоративный вид» — наш нарушитель имел неосторожность надеть рубашку с фактурными полосками, имеющими чуть более серый тон, вместо монотонно белой, положенной по внутреннему регламенту. Самое обидное, что три прикормленные «курочки» начальника, которых он «топтал» после работы по очереди в определенный день рабочей недели, носили все что вздумается и как захочется. Классика жизни про «юпитера и быка» и кому можно гадить на марсовом поле.

«Двадцать два километра отчуждения», — внезапно вспомнил Слава сведения о советской приграничной полосе у финской границы, мысли которого перескочили с одной темы на другую. — «Из населенных пунктов только военные городки, все гражданские жители отселены…»

Дикое отчаяние придало хронопопаданцу жизненных сил.

Далее Викторов действовал так, будто всю сознательную жизнь профессионально занимался нелегальной деятельностью и привык запросто обводить вокруг пальца зубров контрразведки. Нащупав какую-то железку, которая видимо служила одним из инструментов, что водители обычно хранили в кабине, он дождался глубокого ухаба, на этой разбитой лесной дороге, благо их находилось в избытке, а Родион вел машину не особо притормаживая. За полсекунды до очередной колдобины он указал пальцем в боковое окно водителя и громко сказал, перекрывая рокот двигателя:

— Смотри, атомные грибы!

После того, как водитель непроизвольно отвернул голову в сторону этой небывальщины, а машину в этот момент подбросило, Слава с силой ударил железкой по голове контрразведчика в личине сельского шофера. И с перепугу убил бы, но сильно размахнуться помешала теснота кабины. Не теряя времени, Викторов выкинул из машины безвольное тело водителя и сам сел за руль, тут же дав по газам.

Глава четвертая. СОБИРАТЕЛЬ ДРЕВНИХ РУН

Через полчаса бешеной езды на грани жизни и смерти Викторов снизил скорость стального коня. Еще через некоторое время остановился и принялся копаться внутри кабины в поисках любой сменной одежды. В результате экспресс-обыска обнаружил замасленную спецовку и грязные, в паре мест порванные штаны неопределенного фасона. Но настоящим бриллиантом оказались корочки сотрудника НКВД. На фотографии удостоверения, в звании старшего сержанта красовался Родион, который оказался вовсе и никакой не Родион, а Константин Федорович Свинцов.

— Твою мать! Мать вашу! Да как меня вычислили?! — чуть в голос не заорал Славка на весь лес. — Председатель, Михалыч, заложил! — озвучил саму собой напрашивающуюся догадку.

Требовалось исчезнуть, причем так, чтобы все концы оборвать разом. У него, кроме документов на военнослужащего, имелись еще и гражданские, на тоже лицо, с теми же ФИО. Такая странность — зачем нелегалу-диверсанту двойной комплект документов, на одну и ту же фамилию, заставила Викторова ненадолго задуматься, но ничего кроме соображения, о том, что финская разведка невысокого мнения об агентах РОВС, так и то, что эта служба явно серьезно недооценивала аналитические способности сотрудников НКВД.

Переодевшись в грязную, но абсолютно гражданскую одежду, Слава закопал в лесу и пометил горкой из четырех булыжников схрон с порванной и измазанной в болотной грязи военной формой. Корочки старшего сержанта зашвырнул на торпеду в открытом виде к окну, чтобы сразу бросались в глаза.

«Темп! Надо держать темп!» — почему-то всплыло в сознании наставление учителя по самбо, на занятия которого в институтском спорткружке Слава ходил с интересом, но не очень часто. Тренер ставил его на тренировках в пару с какой-нибудь девчонкой, за что получал иногда от Славы бутылку хорошего коньяка, в случае если знакомство на татами переходило в нечто более приятное…

Наш хронодиверсант резвой рысью добежал по дороге до какой-то деревни и буквально вломился в первую попавшуюся избу, не дожидаясь приглашения. Зная деревенские нюансы, когда все всегда видят и все обо всем знают, что не мудрено в обществе в котором зомбоящик заменяет затянутое бычьем пузырем окошко. В таких условиях сам бог велел как можно меньше светиться на улице, поэтому он и пошел на неподготовленный штурм крайнего дома. Нежданного гостя, видно приняв за новую ипостась татарина, или в версии для этих мест — кровожадного шведа, чуть не встретил кочергой в лоб единственный обитатель — еле ходячий, но от этого не менее боевитый дед.

— Дедок! Всю одежду измазал, в город не могу показаться — уволят. Дай хоть что-то! Деньги есть, не вор, куплю! — взмолился Слава перед дедушкой, удачно отбив кочергу древком стоящей при входе метлы. — Я кричу-кричу, ты не слышишь. — Добавил Викторов с трудом парируя пиратский выпад в промежность. — Одежду продай, старый хрыч!

— Сукин кот! — взвыл Славка, когда вроде бы промахнувшийся дед, потянул кочергу на себя, зацепив противника за ногу, а раскаленный уголок его оружия прожег штаны попаданца. Викторов рухнул на пол, заорав благим матом от дикой боли.

— Либераст старый! Мутант п…ий — выдал он на полную катушку пожилому человеку, сопроводив слова качественной переливчатой руладой в более привычных выражениях.

— Ась?! А шо я? — тут уже испугался дед. Видимо, он по вбитой советской властью привычке, уже просто опасался новых непонятных слов этого постоянно фонтанирующего извержениями перлов новояза. Кулак было, затем нэп, белополяк, белофинн, теперь вот это.

— Х..я! Одежду дай! Испортил ты мне штаны! — насел на собеседника Слава. Даже боль от ожога не могла сбить его с пути. Викторов стремительно эволюционировал от офисного раздолбая до матерого хронодиверсанта.

— А я думал опять пришли лошадь забирать, так нет лошадей, все в армию забрали! — начал о чем-то опять своем дедок.

— Пиджак! Брюки! Штаны! Рубашка! Хоть что-то есть? — буквально по слогам проорал глуховатому хозяину избы наглый гость.

— Ну, может что и есть, да не про твою честь! Даром что ли досталось, самому нужно! — дед то ли придуривался, а то ли просто уже впал в маразм. В результате, Славе потребовалось еще несколько раз проорать свои условия, пока дедушка соизволил согласиться что понял все, что от него требуется. В результате дед Михей, как он сам себя назвал, продал гостю ветхую льняную рубаху и сторговал еще приличные парусиновые штаны. Тут Викторов допустил прокол, ему пришлось показать дедушке, где он хранит деньги. Дед Михей с огромным интересом посмотрел на то, как из потайного пояса вокруг живота Слава достал пачку денег и отслюнявил ему оговоренную сумму.

Попытка договориться о транспорте никакого результата не дала — в деревне просто не на чем это было сделать.

Гость уже направился уходить, когда дед, что-то сообразив задумчиво протянул.

— Вот кепки-то у тебя и нет. И куда ты в город, как голый, без головного убора, попрешься-то, ать?! Да и рубашка-то совсем старенька! Наверно у Люськи Фекловой получше есть обновка, но как говорится — слово сказано, дело сделано, а дело сделанное, когда по рукам ударенно — свято!

Викторов остановился в дверях. Внешний вид для него в нынешних условиях напрямую отражал вероятность попадания на глаза представителей органов. Следовало прибарахлиться по максимуму, что бы не вызывать подозрений. Скрюченный дед Михей показал ему дом, где жила названная Люська Феклова и поначалу наотрез отказался составить компанию выпроваживаемому гостю, сославшись на немочь. Слава пошел на открытый подкуп, и, предложив еще один казначейский билет в качестве гонорара, обзавелся самым качественным и ушлым консультантом в этих краях. Как искренне любящий внук, он помог дедушке добраться до искомой избы. Хозяйка, возраст которой лежал чуть за семьдесят, маху не дала, и, поняв запросы, сразу заломила космическую цену. По ее понятиям, просто запредельную.

Слава, для которого все эти деньги являлись пока просто разрисованными фантиками, согласился сразу, не торгуясь — он горел желанием заплатить эту, явно завышенную, цену за предметы гардероба, будто банкноты ему жгли руки. Нет, он конечно знал цену деньгам, и отдавал должное, но только из своего мира, из своего времени, местную же валюту он пока серьезно не воспринимал, рассчитывая свалить отсюда как можно быстрее.

И тут в процесс торга вклинился оживший дедушка, которому стало стыдно за своего клиента. О то ж — деньги взял, а консультировать не стал, поэтому с жаром накинулся на свою ровесницу, обвиняя ее чуть ли не в том, что эту лишнюю одежду она сняла с чертей, поймав их у колодца. Та в ответ обвинила «старого хрыча», что в девятьсот четырнадцатом тот разбил шкалик с водкой, безрогий крокодил. Викторов с интересом и даже некоторым благоговением внимал оборотам речи, которые он никогда до этого даже и не слышал. Занимательная мысль пришла ему в голову…

Кроме полного комплекта одежды, оставшегося у ней после мужа и убитого на гражданской старшего сына, хронодиверсант благодаря горячему посредничеству своего финансового советника также задешево купил у бабки три карандаша и две тетради разной степени обгрызенности и истрепанности. Карандашами, каким-то полушаманским способом, местные пользовались для определения качества меда и прочих хитрых сакральных крестьянских дел, поэтому их продали с такой помпезностью, как будто Викторов покупал «паркер» в «Гостином дворе» на Невском проспекте. Тетради оказались частично исписанными, но для нового замысла Славки это даже приходилось в плюс.

Неожиданно разрешился вопрос со средством передвижения. Выйдя из пределов пятистенной избы, распаленный дед Михей, как молодой, скинул кепку на землю и с силой топнул по ней ногой.

— Итить твое ешка! — закричал он на всю деревню тоненьким голоском. — Как жениха снарядим! Поедешь! Слышь, паря! Не пехом отправим — на телеге!

— Так у вас лошадей и коней нет? — удивился Слава. — Сами что-ли впрягаться будем?

— Для нужного дела и мышата — кони, а васька — кучер! — выдал очередную бессмертную сентенцию оживший на глазах старичок. Викторов с удивлением заметил, как в процессе общения, скрученный немощью, дед Михей распрямился, стал ходить по деревне грудь колесом, а из под залатанной фуражки с поломанным козырьком, франтом выбился, пусть седой и жидкий, но не менее от этого залихватский чубчик. Ни дать ни взять — казак лихой.

Оживший на глазах деревенский старожил решил запрячь в телегу корову! И при помощи гостя уложился в полчаса, ловко и смекалисто подогнав хитрую крестьянскую упряжь на несчастном животном. Они сели на видавшую виды телегу, и поскрипывая на все село не смазанными осями, на вихляющихся колесах, покатили по главной и единственной улице деревни. На околице, около сруба с хитрой конструкцией сверху, дед Михей притормозил, слез с повозки, споро выбил чеки из колес и заставил Славу набрать при помощи «журавля» воды из колодца. Размочив ссохшиеся чеки, крестьянин вбил их обратно, а заодно водой полил оси. Телега, как по мановению волшебной палочки, перестала скрипеть и выдавать двойную морскую, килевую и бортовую качку, от которой пассажиров начало мутить. Без рессор, конечно, спина ощущала каждую колдобину на разбитой дороге, и даже два пука сена не могло сгладить эти неровности общения с поверхностью лесного тракта.

Ехали недолго, дедушка, как и сговаривались, подбросил приодетого странника до сельского центра, и там, после трогательного прощания, они расстались довольные друг другом. Дед Михей, вместо того чтоб повернуть обратно в родные пенаты, триумфально проехал по одной из главных улиц крупного поселка, привлекая всеобщее внимание и вызывая неподдельное любопытство. За сиянием этого события, никто и не заметил серую личность, которую он высадил у первого дома поселения.

И хотя Слава заявил, что держит путь в город, он тихо обогнул за огородами и поленницами это село и двинул по дороге прямиком на север. К вечеру, смертельно уставший, но полностью спокойный за сохранность полного инкогнито своего пути, сменив несколько раз подводы на лодку, Викторов прибыл в село Лепсари. Самое главное, у него в голове находился четкий план, как ему лечь на дно, чтобы переосмыслить текущее положение дел. О переходе границы наземным способом не могло быть речи. Его пасли сразу, как он предложил взятку председателю. Может и прокатило бы, но он сделал это при свидетелях, которые видели, как он заходил к Михалычу в кабинет с тремя тюками, при этом явно что-то выпрашивая, а вышел с двумя! У председателя явно не оставалось выбора, кто-нибудь да заложил бы или проболтался, и наверняка это сделала первой та слохоотливая толстуха в углу актового зала.

Слава неторопясь шел по главной улице крупной деревни, вытянувшегося вдоль широкого ручья поселка. Вокруг населенного пункта стояли низкорослые хвойные кущи, плотно окруженные болотистыми полями. Само место навевало определенные гнетущие ассоциации. Хотя строились в этой деревне много, Викторов навскидку насчитал почти шесть десятков дворов. Большинство домов стояло некрашеными, черными пятнами старой древесины, выделяясь на темно- и светло-зеленом фоне окружающей природы. Увидел он и избу, над которой висел добела выцветший и сильно обветшалый транспарант со скорее угадываемой, чем читаемой надписью «Красный Труд».

Он заметил склоненную сгорбленную спину за одним из палисадников и не мешкая обратился:

— Здравствуйте! Я журналист, пишу книгу о сказаниях Ленинградской области. Записываю сказки, песни, былины, предания. Вы не подскажете, к кому мне лучше всего обратиться, заодно у кого на постой можно остановиться, пока материалы собираю?

Бабка, над чем-то копошащаяся в огороде, с трудом распрямила спину, уперев руку в хребет и с внеземным удивлением воззрилась на спрашивающего.

— Иди ка ты обратно к лемболо!

— Что?! — Слава обомлел. Откуда эта старуха догадалась, что он был сегодня в Лемболово?!

— Шел бы ты к черту, говорю! Иди работай, нечего языком чесать! Нечего у меня пить, все выпили!

Викторов понял, что его приняли за кого-то другого. Тунеядца. И в этом был плюс — всяко лучше быть перепутанным, чем его воспримут чужим и потом снова заложат. Фокус с переодеванием в гражданскую одежду сработал.

— Бабушка! Это недоразумение. Мне действительно нужны сказки и сказания. Кто их в вашей деревне может мне рассказать?

— Это тебе к Дёчун Маше, надоть! Третий дом от следующего поворота по этой стороне. К ней зайди! — и старуха, про себя прошепетав что то вроде «кобелина и по осени кобель» махнув рукой, вернулась к своей работе, показав тем самым что аудиенция окончена. Видимо Слава настолько выглядел по-местному, что не воспринимался всерьез. Его, похоже приняли за парня из другой деревни, пришедшего в село по своим амурным делам, и пытающегося это все замаскировать мифическим интересом к древним сказаниям. Бабка даже не посмотрела во след. Викторов споро нашел указанный дом и, войдя в ветхую калитку, постучал в дверь. Пока он слышал шаркающие шаги, из головы никак не лезла мысль о том, откуда такое звучное и сочное японское имя появилось в карельской глуши.

Дверь отворилась и Слава чуть было не свалился с потемневшего крыльца, невольно оступившись. Такого испуга он не испытывал давно. Из темного проема в дом, прямо на него стояла и смотрела высокая худая старуха с некрасивыми, будто высеченными из камня, чертами лица. Спутанные седые космы торчали от головы во все стороны. Но самым страшным оказались ее глаза, своими огромными бельмами они притягивали взгляд, и отвести его от этого явно потустороннего слепого взора, не хватало силы воли.

— Что тебе, коробейник? Нет у меня ничего для тебя! Иди мимо, куда шел! — неожиданно сильным голосом заявила эта самая настоящая по виду средневековая ведьма.

Потерявший дар речи Слава что-то неуверенно хрюкнул, горло попыталось издать ломаный визг. Возмутившись своим недостойным поведением, он прокашлялся и как мог бодро озвучил легенду:

— Я журналист! Собираю сказания Ленинградской области. Мне, Дёчун Машу, рекомендовали вас как самого известного специалиста по устной словесности. Можно записать с ваших слов несколько местных легенд? Я хорошо заплачу!

Лицо старухи исказила гримаса. Увидев этот совершенно демонический перекос лица Слава вздрогнул, но не отступил, присовокупив к сказанному:

— Поверьте, мне это очень важно! Это же народная память, она не должна умереть с последним знающим человеком! Сказки — душа народа!

Инфернальная бабка неодобрительно покачала головой.

— Мы сами живем как в сказке — чем дальше, тем страшней. Проходи! Не стой на ветру, нечем будет сходить по утру!

Слава вошел в дом и оказался в полных потемках. Через несколько секунд глаза начали привыкать к отсутствию света и он увидел лучики света пробивающиеся из-за закрытых ставен.

— Мне свет ни к чему, я и без него обхожусь, но тебе он как воздух нужен сейчас? — ехидно проговорила старуха и Викторов просто кожей почувствовал ее ухмылку. Старая хозяйка отодрала от окна то что она считала ставнями, и Викторов понял, что под этим подразумевались тоненькие горбылины, привязанные к палкам крест-накрест. Он сел за стол посреди осветившийся комнаты и осмотрелся. Против его ожиданий в комнате оказалось довольно опрятно, грязь на столе отсутствовала, и мусора по углам не лежало. Бабка как-то ухитрялась поддерживать чистоту.

— Сколько по деревням не хожу, одни старики да пожилые. Где молодежь у вас? — задал он вопрос вроде на нейтральную тему.

— Спроси у Советской Власти, где наша молодежь! — резко прокаркала старушенция. — Хорошо кто в колхозе работает, меньше повезло тем кого в солдаты забрили. А часть — в прошлом мае расстреляна!

— В смысле? — удивился Викторов. — А по какой причине расстреляли?

— Трепались много и не по делу, да родственников было много, да не там. Всех взяли, вместе с председателем колхоза Кайбияйненом, да брата его и еще двоюродного, а без них еще пятнадцать человек: казначея, бригадира и прочий народ помельче. В феврале одного за другим взяли, да в разные дни, а расстреляли в один, пятого мая. За контрреволюционную деятельность.

— И что, правда, что-то замышляли колхозники? — ошарашено спросил Слава. Одно дело семейные предания, а другое — вот такой вот эмоциональный выплеск информации.

— А ты, внучок, сам как думаешь? — хитро, вопросом на вопрос вывернулась старуха. Но сказала свои слова таким тоном, что стало понятно — ни за что сгинули мужики.

Слава решил спрыгнуть с острой темы сталинских репрессий, он сам из субъекта исследований, в любой момент мог превратиться в объект допроса. С пристрастием. Время такое, виноватых, кроме как на самом верху нет. Все тогда пострадали. Империя шла к своим целям, перемалывая малые судьбы на жерновах свершений. Ответственен тот кто стоял у руля в тот момент? Не было бы их — были бы другие, не менее идеологически повернутые, не менее беспощадные в стремлении к своим целям, которые на гербе СССР символизировал глобус без границ. Но, кто знает, может эти другие люди стали бы более удачливей? История не ведает сослагательного наклонения.

— А почему вы так открыто об этом говорите, Дёчун Машу… сан, — почему-то на японский манер решил все-таки закрыть неприятный разговор совсем растерявшийся гость. «С темы надо сходить» — буквально орала ему интуиция.

— Мария Евсеевна я, русская. А часть здешних, кроме русских — инкеры, карелы, вепсы. Их некоторые зачем-то называют ингерманладскими финнами. Странное название, конечно, для совершенно особняком стоящего народа. Почему финны? Как их поделили, по фамилиям? Новая власть еще дурнее старой, хотя глупее Бобрикова сложно уже представить, сначала зачем-то делят народы на своих и чужих, потом, блажь взбредет в голову, еще и кукурузу не дай бог, заставят сажать.

У Викторова отвисла челюсть. Откуда слепая древняя бабка, стоящая одной ногой в могиле, могла знать про хрущевскую придурь высаживать даже около полярного круга, в северных районах Карелии солнечный злак, доставшийся нам от самого Кетцалькоатля? Тут целое село провидцев?

— Здеся испокон веку саамы жили, затем тех сумь и емь, финны значит прогнали. Потом карелы пришли, вытеснили финнов дальше на север. А потом тута Россь появилась. Это Карельский перешеек вообще островом одно время считали из-за Вуоксы на севере, да Невы на юге, Ладоги или иначе Русского моря на востоке и Кирьялаботнар, то есть Финского залива, тогда на западе. Страна Арсения была — родина людей-медведей. Сами ничего не сеяли, да что тут, на наших болотах вырастишь? Грабили они, значит, все вокруг. На своих длинных кораблях ходили и в Европу королей щипать, да на юг, в Хазарию каганов доить. Правили землями от Западного моря, что сейчас английское, то есть британское, до Гандвига, Колдовского залива, как ранее называлось Белое море. И были под их рукой как короли Свеоленда, так и цари Биармии. Правили они так долго, пока тешило гордыню — тысячу лет. Потом надоело им это, сели на Ладоге, да в Хольмграде, что сейчас Новгородом кличут, княжить. А Киев, — так то хазарская сторожка была, военный городок приграничный этих иродов проклятых. Они, иудеи те, ездили, да с местных полян дань собирали. Мне тут пигалица одна сказала — теперь Киев — Матерь городов Русских! Вот умора то! Я чуть в тот день дух не отбросила, как узнала. Иудейский город — и вот те раз — матерь! А туточки потом снова финны поселились: саваки и эвремейсы. Да промеж собой крысится начали, нос задирать, кто из них финн больше. А затем комиссары пришли, из иудеев, да всех заровняли. Некоторых даже под землю. Так что, чует мое сердце, скоро Питербурх сам матерью станет, раз тут эти появились…

Слава озадаченно молчал. После сказанного бабусей сказать было откровенно нечего. Когнитивный диссонанс разорвал мозг на тысячу кусочков. Мысли клубились в голове густым туманом, набегая друг на друга и откровенно мешая прийти к четкому решению. Вывела из прострации гостя сама хозяйка. Викторов обнаружил, что старуха давным-давно задала и повторила вопрос, а он никак не реагировал на внешние раздражители, все баюкая свое помутнение, отрешившись от всего.

— Ну, говори, чего ты удумал, почто пришел? Мне готовится к загробной жизни надо, а ты отвлекаешь! — с юмором у бабушки был полный порядок.

— Я, это, фольклор пришел собирать — сказки, частушки. И тому подобное. Буду записывать, — наконец очнулся молодой гость и заученно, уже как то безжизненно, без особого огонька, повторил свою легенду.

— А зачем? Я те мало сейчас рассказала? Сам будешь рассказывать? Кто тебя, молодого, будет слушать? Слово твое невесомо у старших! — бабушка продолжила допытываться непонятно чего своими странными вопросами.

— Книжку издам! — уже более живо начал профессионально отбрехиваться псевдособиратель крупинок народной мудрости.

— Если крепко закрутить, да подать с экшеном, пропиарить как следует, текст выстрелит, пипл схавает, не оттащишь.

Тут Слава, заговорившись, дал перебор на современном новоязе. Он, поняв что отмочил что-то не то, начал искать понятные для собеседницы образы.

— Перчинка нужна в тексте, и все будет в порядке. И в тоже время, чтоб не пересолено оказалось, язык должен быть понятным.

— Соль?! Ясно! — засмеялась старушка. — Что недосол — то на столе, а пересол, о тот на спине! Меру надо во всем знать! Но тебе не я нужна. Я мало знаю. Что слышала — то повторяю, на память не жалуюсь. Тебе бы Анни Каннинен послушать. Сюда, к ней Фанни Мария Паюла сама приезжала, и та для нее, руки в руки держала со всеми округ рунопевцами — никто одолеть не мог! Неделю бились, всех перепела!

— И где я ее могу увидеть? — проявил вежливое любопытство Слава, который твердо решил держаться своей новой легенды ученого-филолога, и действовал теперь, стараясь придерживаться логики подобного очкарика от науки.

— Так умерла она! На кладбище, вот где! Я и не скажу в каком году… — То ли издевалась бабка, а то ли в этой деревне принято вести такие, незамутненные классической логикой разговоры. Но что хорошо для комнат деловых телеконференций — то, наверное, не сработает так как надо в общении с представителями крестьянской общины.

Слава медленно, со свистом сквозь зубы досчитал до десяти. Понял, что сейчас сорвется, нервы не выдерживали напряжения и соседства с этой безумной на первый и даже на второй взгляд старухой, и сосчитал обратно, до единицы.

— Раз она умерла, то, значит, ее песни я услышать, без ритуала вуду, я точно не смогу! Давайте вы мне что-нибудь под запись расскажите, я вам заплачу! — медленно выдохнул Слава, с помощью тяжелого самоконтроля удерживая душевное равновесие, как самурай перед харакири.

— Дивно говоришь! Не слыхала о таком! Говорят немцы в войну, с помощью пара и лепестричества оживляли своих мертвяков, так чуть Питер не захватили! А рассказывать басни сейчас некому, внук ейный, аккумуляторщик Ленавтопарка, Иван, хоть и молод был, да знал почти все, книжки все читал, о самосознании народа рассуждал. Дорассуждался. Его, председателя нашего, да еще пятнадцать человек — всех в городе расстреляли. Еще прошлой весной.

Разговор плавно пошел на второй, очевидно штрафной круг. В сказку про оживших немцев Слава чуть было не поверил, но увидев кривую ухмылку на лице слепой сказительницы, понял, что его дурачат. Тот, кто поет народные руны, по карельской традиции вложив партнеру руку в руки, и куплет за куплетом, друг за другом — должен, кроме хорошей памяти, отличаться просто невообразимой находчивостью, смекалкой и быстротой ума.

«Может бабка чего-нибудь хочет?» — подумалось Славе. — «Почему она вокруг да около ходит?»

— На голодный желудок много не споешь, баснями сыт не будешь! — отчеканил внезапно догадавшийся визитер, сам потихоньку перешедший на местный иносказательный речитатив. — Вы скажите мне, где можно хлеба раздобыть, молока может, приду во второй раз, не с пустыми руками.

Викторов не сразу, но нашел верный путь. Бабушка сидела здесь оголодавшей, но гордость не позволяла ей ни принять деньги, ни выпрашивать еду. Так она медленно и угасала здесь, тихонько загибаясь с голоду. Через час, Викторов, оббегав указанные рунопевицей дома, уже позаботился о застолье. Бабуся, схватив корочку, еле нащупав ее костлявыми руками, принялась ее буквально жадно обсасывать. Славе стало не по себе. «Нахрена происходили все эти политические войны за светлое будущее, московские перевороты, и прочие восстания, если и в мое время, спустя десятки лет, вот точно также, безвестные бабушки умирают в своих развалюхах с голоду?! Какого черта?»

Свечерело, неожиданно для Славы, к избе стали подходить люди. Часть из них, особенно старшего поколения уже видел — так как заходил к соседям, покупая продукты, заодно рассказывая с какой целью, появился в их селе и для кого берет еду. К его удивлению, нисколько не стесняясь, они свободно заходили в дом к сказительнице, и рассаживались по лавкам. Открыто переговаривались через открытые окна с бабками и бабами, оккупировавших двор и проход к калитке. На столе, как по волшебству возникла бутыль с белесой жидкостью, на рушниках появились яблоки, сливы, груши и сладкий финский крыжовник.

Завязались разговоры. Все пришедшие интересовались новым персонажем в деревне. Высокий, образованный гость из города внес некоторую интригу в колхозные будни. Неожиданно для самого себя Слава признался, что в родне с Викторовыми и Ореховыми из Кандалакши. Какой-то пожилой мужичок припомнил его, видимо, прадедушку, с которым вместе сплавлял лес. Другая старушка выдала, что де, некий Орехов-рыбак сватался к ней сорок лет назад…

Оба этих свидетеля, как на библии, открыто поклялись перед народом, что гость — очень похож на их давних знакомых. Деревенские выслушав это поцокали языками, выпустили кубическую тонну ядреного махорочного дыма, кивнули дружно головой и простодушно честно выразили восхищение карьерным ростом Славы. Но гость, перенервничав за этот день, выдал гневную отповедь принимающей стороне.

— Что у вас бабушка голодает? — неожиданно взорвался Викторов. — Почему известная сказительница похожа на скелет?

В ответ нагло, буквально в лицо прыгнула со скамьи ерническая частушка:

Хорошо тому живется

У кого получки нет:

В магазин ему не надо,

И не надо в туалет!

— Всем сейчас живется туго, каждый пояс затянул, — спокойно отмел эти юношеские нападки псевдофилолога беловолосый кряжистый мужик, не обращая внимания на ядреный, явно антисоветский текст. — Чем можем, делимся — сама не берет. Говорит — детей лучше кормите, меня выкармливать — корм переводить. И ведь права, старая, не поспоришь. На выпей, лучше.

Новый собеседник протянул Викторову стакан.

Кто-то язвительно выступил с рифмованным речитативом, тут же куплет подхватил второй голос:

Мы с приятелем на пару

Зарубили муравья

Три недели мясо ели

И осталось до хрена!

Народ дружно грохнул хоровым пением:

На столе стоит стакан

А в стакане лилия

Что смотришь на меня

Рожа крокодилия!

Потом они, кроме язвительных частушек пели протяжные песни, о чем-то жарко спорили, выходили курить на крыльцо, где Викторова скрутило от жесткой деревенской махорки, затем снова сели за стол и там пили и пили. Он пытался записать хоть что-то из ярких выражений, но получались слабочитаемые каракули — рука отказывалась выводить буквы. Тетрадки затем забрали и посадили за них девочку, которая высунув от старания язык записывала какой-то текст сразу и одновременно надиктовываемый ей несколькими бабками и ухабистыми мужиками, в том числе и престарелой хозяйкой дома. Викторов в последствии с удивлением прочел записанный текст, никак не похожий на размеренные песнопения, который, похоже, просто стенографировал происходящее:

Пусть я не красива,

Зато завлекательна,

Одного не завлеку,

Троих обязательно!

Сероглазого миленка

Доведу так доведу!

Позабудет мой хороший

Сколько месяцев в году!

Ой солома, ой солома,

Яровая белая,

Не рассказывай солома

Что я в детстве делала!

Я любила гада,

Ублажала гада,

А у этого-то гада —

Целая бригада!

Слава, напившись, вывернул наизнанку свои потайные карманы, предлагал деньги пачками, но деревенские со смехом отказывались, закладывая их обратно ему за полу рубашки. К нему подсела какая-то молодка и жадно сгребла к себе в объятья под смех присутствующих.

Женский голос, видно, глядя на все это, весело завел частушку:

Я девчонка боевая

Ленинградской волости,

Могу побить, могу отбить,

На все хватает совести!

И тут же, не останавливаясь, завели следующую частушку, которую радостно подхватили все женские голоса. Ведь еще бы — ее, шутливую, да с подковыркой, часто пели на свадьбах карел и русских, провоцируя жениха к более активным действиям:

Ветер дует, ветер дует,

Ветер дует на чердак!

Хорошо карел целует,

Русский не умеет так!

Викторов вырывался из женских объятий, что-то орал, чего-то обещал, в чем-то клялся. Деревенская пьянка, где каждый друг другу брат и сват, шла в деревне по знакомому прописанному сценарию «прием городского гостя», как проходила она тысячу лет подряд в сотнях тысяч сел и деревенек по всей многострадальной и щедрой Руси. Кривичи, чудь, поляне, древляне, карелы, финны — да какая разница — мысли и мечты на всех едины, и пусть вечно горят в огне ада политики, разделяющие народы.

Последнее что услышал Викторов было:

Ой девки, война!

Дай потрогать хоть одну,

Да за прошлую войну

Не пощупал ни одну!

Пробуждение после похмелья описано в тысячах книг сотнями красивых, полностью раскрывающих этот образ словами. Каждый взрослый человек минимум один раз в жизни наверняка проходил через это приграничное состояние, отделяющее беспамятство безумия от осмысленного существования. Но то — внешний образ, а вот ощущения и изнанка включающегося сознания? Многие авторы жалуются, что, например, тяжело описать чувства во время оргазма, но все, как один молчат про неспособность раскрыть внутренний мир человека во время похмельной побудки и его переживания всей гаммой доступных высокой литературе красок, не срываясь на жирный пунктир. Нелегко человеку описать муки собственного рождения заново, пробуждения смысла, настройки первичных ассоциаций и самосознания. Слава Викторов приходил в себя медленно и с жуткими муками. Наверное, он даже не хотел на самом деле найти обратную дорогу в окружающую его реальность. Но человек существо, насильно приспособленное эволюцией к выживанию, и поэтому счастливое забытье для не спящего сознания — скорее исключение чем правило.

Первое что ударило в нос — запах сена. Слава богу, рядом из слабого пола никого не оказалось, что вроде исключало пока конфликт с ревнивыми женихами и рогатыми мужьями. «Дальше поцелуев дело не пошло» — все-таки с нескрываемым сожалением оценил провал на амурном фронте незадачливый хронопопаданец. Лавры Казановы не давали покоя. «А в фильмах, чуть в прошлое попал — тут же оказываешься в спальне королевы, или на худой конец теплой постели какой-нибудь герцогини, — раздраженно подумал медленно очухивающийся Слава. — Все врут. Тут даже пейзанки не дают!..»

Английская интерлюдия

3 сентября 1939.

Англия. Кабинет премьер-министра Чемберлена.

Раннее утро.

Сизый дым окутывал фигуры сидящих за огромным столом, медленно подымался, и серыми терпкими клубами уплывал в сторону задернутых тяжелых портьер. К запаху сигар примешивался приторно-сладковатый аромат выдержанного коньяка.

На заседании, восседая на монументальных резных стульях, присутствовали:

премьер-министр Чемберлен, министр финансов Джон Саймон, министр иностранных дел Галифакс, министр по координации обороны Чэтфилд, морской министр Уинстон Черчилль, военный министр Хор-Белиша, министр авиации Кингсли Вуд, лорд-хранитель печати Сэмюэль Хор и министр без портфеля лорд Хэнки.

Первое слово взял председательствующий Артур Невилл Чемберлен:

— Джентльмены, как вы помните, в прошлом году, после Мюнхена, я заявил, что принес мир нашему поколению. Конечно, имелось ввиду спокойствие для Британии и, соответственно, для большей части цивилизованного западного мира. Это будет сложно, но возможно, несмотря на все перипетии. В рамках этого плана сегодня мы, совместно с союзниками — французами, вынуждены будем объявить войну зарвавшемуся Гитлеру. Немцы напали на Польшу и сейчас проламывают их оборону. Вполне вероятно, что поляки, не смотря на всю их воинственность, не смогут выиграть эту войну без нашей помощи. В связи с этим, мы и сформировали английский военный кабинет, в который вы все вошли. Вчера наш посол, господин Гендерсон вручил Риббентропу ноту. Срок ультиматума истекает сегодня, в 11 утра.

Молчание не затянулось надолго. Лорд-хранитель печати Сэмюэль Хор задал вполне ожидаемый вопрос:

— Хорошо. Если все так, если Англия вступает в войну, то какие конкретно действия мы предпримем, чтобы остановить агрессора? Атака сильно укрепленной немецкой обороны означает гарантированные десятки тысяч смертей для наших солдат в первую же неделю конфликта. После этого позиции партии консерваторов могут пошатнуться в парламенте.

По краткому указующему жесту Чемберлена ему отвечал министр иностранных дел лорд Галифакс:

— После официального запланированного заявления премьер-министра в 11.15 утра, вечером с речью, в обращении к нации, союзникам и друзьям выступит наш король. Масштабных боевых действий на месте соприкосновения армий ни мы ни французы не планируем. Вообще никаких военных действий. Единственно, что мы сделаем — разожжем войну в прессе. Газеты будут давать репортажи о кровопролитных боях, которые естественно, потом будут списаны на разыгравшееся воображение некоторых газетных писак. Но на самом деле мы не прогнозируем кровопролития на пограничных с Германией рубежах. Так же отсутствуют предпосылки к активной борьбе в воздухе. Для сохранения лица мы подвергнем атаке пару легких немецких кораблей. Соответственно, газеты и здесь раздуют эпизоды до размеров генерального сражения. Немцы постараются замять дело — это в их же интересах. Пока между нами не пролилась кровь — все мирные варианты развития событий, для западного мира остаются возможными. Все что нужно голодному германского волку для принятия правильного решения — это выложить его путь кусками мяса. Польше придется стать той жертвой, ради которой западный образ жизни не может быть поколеблен. Не хватит Польши — мы пожертвуем Финляндией, не хватит Финляндии — в дело пойдут Венгрия, Югославия и Болгария, как до этого в пользу высших целей было принесена Австрия и Чехословакия! Джентльмены, мы не первый год это обсуждаем, не заставляйте меня повторяться. Наша задача благородна и сейчас важно не спровоцировать ненужного нам развития событий.

Толстячок Черчилль, дымя сигарой, недовольно выдохнул:

— У немцев сильный подводный флот! У них есть два суперлинкора! Вы хотите убедить нас в том, что сражения на суше и в воздухе будут лишь воображаемыми, на станицах газет, но скажите мне, как первому лорду Адмиралтейства — не устроит ли Германия подводный террор, наподобие того, что был ими организован двадцать лет назад? В таком случае мы рискуем оказаться под угрозой морской блокады.

— Королевский флот победить нельзя. Англия правит морями! Так было раньше, так будет всегда! Или у первого лорда Адмиралтейства есть желание сдать заранее на металлолом все наши корабли, до того как их атакуют и перетопят ржавые немецкие консервные банки? — лорд Хэнки, мог кого угодно заставить забрать свои слова обратно и заесть их своими штиблетами.

Тут же оживился военный министр:

— Джентльмены, а что вы скажете по поводу идеи организовать поджог Шварцвальда, чтобы лишить немцев строевого леса?

Он тут же получил резкую отповедь от вставшего на дыбы от такого предложения министра авиации Кингсли Вуда:

— Что вы, это невозможно. Это же частная собственность! Вы еще попросите меня бомбить Рур!!

Министр финансов Джон Саймон решился прояснить главную проблему совещания:

— Война из-за поляков с немцами, дело, конечно, вероятно, нужное. Наша армия и авиация достаточно сильны, чтобы не сомневаться в победе. В мощи нашего непобедимого флота я также полностью уверен. Гитлер не годится даже в подметки Наполеону, но и тот ничего не смог поделать и потерпел полное фиаско. Другое меня волнует, речь нашего короля Георга VI — это уже решенный вопрос? Престиж государства не должен пострадать от его частного физического недуга. Может, имеет смысл ограничиться выступлением уважаемого премьер-министра, не выставляя символ нашей монархии на посмешище?

Над столом совещания повисло тягостное молчание. Большинство помнило о том, как герцог Йоркский, нынешний король, страшно заикался на имперской выставке четырнадцать лет назад. Публичные выступления вгоняли того в ужас, приводящий к нечленораздельной речи.

Чемберлен с Галифаксом переглянулись. Премьер-министр все же осторожно, тщательно взвешивая каждое слово произнес:

— Сэр, король последнее время делает значительные успехи на ниве ораторского искусства. Он выступит и выступит отлично, пусть и с некоторым австралийским акцентом.

В клубах табачного дыма раскатисто прозвучал дружный громкий смех. Девять мужчин не имели никаких причин опасаться будущего. Развитие ситуации протекало по четко очерченному руслу заранее отрепетированного плана. Несмотря на пакты, договоры и прочую чепуху и бумажную шелуху, все шло к тому, что красный русский медведь совсем скоро сцепится в смертельной схватке с коричневым немецким волком.

Немецкая интерлюдия

3 сентября 1939.

Германия. Кабинет рейхсканцлера.

Вечер дня

Не прошло и двух недель после нервотрепки ожидания в Оберзальцберге ответа Сталина на предложение подписания пакта, Гитлер, вновь, как бешеный волк, метался по комнате совещаний. Его блеф не удался — союзники, Англия и Франция, выдержав время ультиматума, и не поверив в правдивость постановки «глейвицкого инцидента», без лишних проволочек только что объявили ему войну. Активные боевые действия на западном фронте означали только одно, провал плана «Вайс» и неминуемое поражение Третьего Рейха. Канцлер, рассчитывавший на то что Польшу ему скормят точно также как и Чехословакию, жестоко просчитался.

Французы сосредоточили более 3 миллионов человек, 17,5 тыс. орудий и миномётов, 2850 танков, 3000 боевых самолетов. Англия, кроме двух корпусов у бельгийской границы на территории Франции, могла также поддержать атаку более чем тысячью своих самолетов. Германия, всю свою мощь вложившая в удар по Польше, на западной границе имела чуть более 900 тыс. человек, 8640 орудий и минометов, 1359 самолетов и ни одного танка. Оборонительные укрепления, на которых можно было бы задержать наступления союзников, так называемая Линия Зигфрида, еще спешно достраивались, и существовала большей частью на бумаге.

Англия и Франция превосходили Германию в живой силе больше чем трехкратно, а учитывая, что у Гитлера на Востоке сражались самые боеспособные части, то в плане качества войск эта пропасть увеличивалась еще сильнее. Превосходство в танках было неоспоримым, а союзная артиллерия по количеству стволов обходила германскую вдвое. Союзники имели все условия для успешного прорыва немецкой оборонительной линии и досрочного окончания едва начавшейся Второй Мировой Войны.

Но даже если бы случилось чудо, и французы с англичанами явили бы миру тотальную некомпетентность командующих, дополнив это полной нерасторопностью своих солдат, а немцы при этом бы проявили непоколебимую стойкость, ляг костьми, но не пропустив атакующие армии союзников в глубь территории рейха, то даже в этом случае, все равно на фронте наступал крах — в Германии отсутствовали сколь либо значительные запасы боеприпасов.

В сентябре 1939-го Третий рейх мог продолжить свое существование только при одном условии: того что примерно 110 французских и английских дивизий, стоящие сейчас против 23 второсортных немецких дивизий, во время войны Германии с Польшей на Западе, останутся совершенно бездеятельными.

Гитлер нервничал как никогда. Теперь в любой момент его власти мог наступить конец, стоит лишь союзным войскам проявить минимальную волю к победе. В страшном возбуждении он неистово закричал генералам, стоявшим навытяжку вдоль стола с разложенной на ней картой.

— Судьбы мира висят сейчас на волоске! Необходимо Сталина связать в этой ситуации вместе с нами! Тогда англичане и французы побояться двинуть свои дивизии с границы! Немедленно пошлите нашему послу в Москве сверхсрочную секретную шифровку! Пусть он вокруг Сталина и Молотова ползает на коленях, но заставит их, уговорит красных ударить вместе с нами по Польше!

* * *

Телеграмма

Берлин — Москва

«Совершенно секретно»

18.50 по берлинскому времени

«Только для посла в Москве. Главе миссии или его представителю лично. При работе предпринимать меры безопасности. Расшифровать лично. Абсолютно секретно.

Мы совершенно уверены в окончательном разгроме польской армии в течение ближайших недель. После этого мы оккупируем территорию, которая в Москве была определена как сфера интересов Германии. Вполне естественно по чисто военным причинам, что мы продолжим боевые действия против польских частей, которые к тому времени окажутся на территории, являющейся сферой интересов России.

Пожалуйста, обсудите немедленно с Молотовым, не предпочтительнее ли для русских выступить в нужный момент против Польши в сферу интересов русских и оккупировать эту территорию. Мы считаем, что это не только облегчит наше положение, но будет также в духе соглашения, подписанного в Москве, и в советских интересах».

Глава пятая. ЭКСПЕДИЦИЯ

Неожиданно заныли раны на плечах. Поморщившись, похмельный хронодиверсант попытался ощупать по очереди места ранений, чтобы оценить масштаб повреждений, но к однозначным выводам прийти не смог. Знаний, полученных от углубленного просмотра сверхпопулярных сериалов на медицинскую тему, ему для внятного диагноза не хватило. Однако наш герой пришел к разумному выводу, что сквозную пулевую рану и царапины полученные от когтей рыси следует показать квалифицированному медицинскому работнику как можно быстрее. Заражение вещь неприятная, и пенициллин, как ему помнилось, еще тут не изобрели. «Пенициллин!» — озарение пронзило сумерки сознания. Он спасет тысячи, нет, сотни тысяч жизней. Главное самому сейчас не загнуться без этого лекарства, и тогда надо найти способ, как обойти таких как Трофим Лысенко и довести пример технологии получения препарата. Из научно-популярных статей Слава знал, что товарищ Лысенко получил славу жулика за свой метод выдерживания злаков в холодной и влажной среде, который был одобрен Сталиным, несмотря на невнятные результаты подвижника в его «яровизации» зерновых. И это без упоминания остальных его «проектов», в которых даже картошке досталось от этого колорадского жука от науки. А своих научных оппонентов ученый, по слухам которые подтверждала статистика, устранял руками НКВД.

Слава смутно помнил, что использовался какой-то подвальный грибок и при этом все это происходило в «чашках Флери». В памяти всплыла фамилия Флеминг. Несмотря на предельную скудость сведений, он осознавал, что, тем не менее, обладает самым важным — точным знанием эффективности технологии и путей ее достижения. Наверняка, людям с биологическим образованием, таких данных окажется более чем достаточно. Но сейчас самому требовалась помощь. Со стоном Викторов оторвался от сена и поплелся к крыльцу слепой сказительницы. Ноги ели шли и точно требовали ухода — судя по ощущениям, их вчера кое-где стер до мяса.

Мария Евсеевна оказалась добра к страдальцу и первым делом поднесла склянку с огуречным рассолом, высказав даже при этом неожиданное для Славы теплое сочувствие его состоянию. Выпив живительный эликсир и озабоченно, со скрипом, потерев отросшую щетинку, собиратель сказок пожаловался на боль от царапин, ран и мозолей. Так как осмотр старуха не могла провести по естественным причинам, а от ощупывания раненый отказался, то пришлось прибегнуть к помощи плотного мужичка, который тоже оказался в избе. Тот считался каким-то родственником старухи, и заночевал по «техническим обстоятельствам», сраженный загадочной русской болезнью под названием «перепил». Слава подозревал, что после вчерашней пьянки то ли собаки хозяина не признали, а то ли у жены возникли вопросы, которые, действуя как сотрудник коллекторского агентства она задала, приложив для верности скалкой по хребтине гулены. А по поводу родственных связей, то тут Викторов наивно считал, что в деревне через одного все друг другу родственники. Кряхтящий мужик, назвавшийся как Павел, поминутно пытаясь руками тщетно погладить самого себя по больной спине, придирчиво осмотрел царапину у Славы на правом плече и вынес свой вердикт:

— Вспухла ранка, залечивать надо. Как председатель съедет на выезд, пойдем огородами к бабке Васси. Не надо чтоб он нас видел.

Помолчал, а потом добавил, чтобы уйти от скользкой темы, почему прозвучало не честное «меня», а хитрое «нас»:

— Ну ты лихо вчера показывал, как раны лечить надо. А сегодня, значит, покумекав, сам решил к дедовскому способу? Тебе же сказали — поссать надо было сразу, все бы и там зарубцевалось.

Викторов возмутился:

— Дурной совсем? Как я сам себе на плечо это сделаю? В лесу? Он у меня резиновый что-ли?

Хронодиверсант неожиданно спохватился и переспросил напрягший его момент:

— А что я такого рассказывал про лечение?

Павел смеялся долго и громко, пока боль в спине его не скрутила обратно. Захлебываясь он рассказал, что пьяный в дупло Викторов принялся хвастаться боевыми ранами, которые ему нанесли какие-то японские «нинся», с которыми подрался в лесу на волшебной могиле Куллерво. Потом еле отняли бутылку с самогоном, с ее помощью рассказчик попытался «продезинфицировать» следы от ударов загадочных японских мечей с лезвиями веером. Под конец собиратель сказок потребовал в категоричной форме патроны, чтобы вынутым из них порохом прижечь края ран. Оттерев слезы, под конец рассказа, Павел заявил, что такого качественной, необычной и смешной байки он не слышал уже давно.

Неожиданно встряла в рассказы хозяйка. Она своими бельмами как-то поймала взгляд рассказчика и спросила в лоб, не отвлекаясь на второстепенные вопросы на тему выдумал ли ее новый постоялец всю эту историю, и есть ли в ней хоть часть правды:

— Могила Куллерво? Так на ней пролилась кровь или нет?

Слава замялся. Он вспомнил, как почти случайно опрокинул мензурку на черную землю надгробия, поверх которой не росло ни былинки.

— Да я не в курсе. Если и пролилось, то не больше нескольких капелек… — как можно беспечнее заявил расспрашиваемый о колдовских местах.

— Ну-ну, — задумчиво, как то с испытующим нотками протянула старушка. — Тут как беременна — или да, или еще нет. Да и то место за речкой. Откуда все знаешь? Ты либо брехун, либо замалчиваешь. А это грех! Как кровь прольют — война начнется.

Викторов посчитал за лучшее вновь отмолчаться. Молчание, оно, как известно даже не серебро — а золото!

Вновь ожил Павел, который припомнил еще одну яркую подробность вчерашней попойки:

— Про дирижабль ты хорошо рассказывал, все в избе заслушались. Прямо герой!

Викторов судорожно сглотнул и закашлялся. Горло стало совершенно сухим и колким.

— Дирижабль?!..

— Ну тот, который полтора года назад под Кандалакшей врезался в гору и взорвался. Ты там рассказывал, как в февральский мороз вдоль железной дороги костры раскладывал, специально для авиаторов, а затем скакал на олене всю ночь, чтобы найти выживших. Молодец, паря!

Хронодиверсант с диким ужасом припоминал отрывки своего отчаянного хвастовства. Опираясь на воспоминания своей прабабки он приписал себе заслуги своего прадеда, который реально участвовал в спасательной экспедиции к потерпевшему крушению советскому дирижаблю, который в свою очередь летел спасать полярную экспедицию Папанина. Правда, тот не скакал на олене верхом, а ехал в санях, запряженными рогатыми четвероногими. Не найдя что сказать, он только неопределенно покачал головой.

— Но ты правду нам скажи! — не слезал с горе-хвастуна следующий допрашивающий. — Что там на нем взорвалось? Гиперболоид, или снаряд, которым хотели земную ось сдвинуть, чтобы растопить льды севера?

У Викторова натурально выпала челюсть. Судя по всему, приняв на грудь, он взял себе роль своего прадеда. Но что там за взрыв был такой, о котором Павел так расспрашивает? Насколько помнил ту историю, пропахав просеку в лесистом склоне Небло-горы, неотмеченной на картах-десятиверстках 1909 года, по которым прокладывала маршрут экспедиция, гондола врезалась в землю. Затем от сотрясения взорвалась несколько тонн пиротехники, которую везли, чтобы в условиях полярной ночи искать погибающую полярную экспедицию, уже плавающую на льдине пятьдесят на тридцать метров. Следом взорвались емкости с бензином для двигателей, и в довершении воспламенился водород вытекающий из вспоротой оболочки. Люди, пытаясь выбраться из горящего дирижабля, голыми руками разрывали плотную ткань охваченной огнем оболочки, накрывшей гондолу. Несмотря на сильную череду взрывов, которую слышали в округе на десятки километров, шестеро из девятнадцати аэронавтов ухитрились выжить. Они находились в кормовой части корабля и сразу после крушения оказались скрыты от взрывной волны складкой местности.

Тут же скакнула разрядом молнии мыслишка: «Надо помалкивать! А то запросто устроят в колхозе творческий вечер героического спасателя выживших с дирижабля „СССР-В6“. Кино-то здесь не часто крутят, а народ развлекать надо, поэтому не отвертеться от участия в шоу. Это будет покруче, чем изображать из себя детеныша лейтенанта Шмидта».

— Слушай, Павел, ты, я вижу мужик с головой. Давай замнем тему для ясности. От этого нам обоим только лучше будет. Ну, ты и сам осознал уже.

Собеседник понимающе тихонько кивнул головой. И тут же перескочил на другую тему. В этом виде спорта Павел мог считаться заслуженным мастером.

— Глянь-ка, председательская подвода идет. Сейчас выждем минутку, и айда до Васси.

Когда транспорт местного руководителя скрылся за поворотом, соратники по несчастью рванули к дому врачевательницы. По их бодрому темпу и нельзя было даже заподозрить, что эти двое страдают от каких-нибудь физических недугов. Человек — существо загадочное, в состоянии ленивого гедонистического покоя способен загнуться от сковырнутого прыщика, но дай ему цель, замотивируй как надо — и он свернет горы, сделав это даже с переломанными руками-ногами.

Так, от бабушки к бабушке проходил путь знакомства с этой деревней у нашего хронопопаданца. Имя Васси оказалось производным, местным полупрозвищем, видимо, данным живущими здесь карелами, так как его спутник уважительно именовал знахарку Василисой Матвеевной при личном обращении. В ответ же услышал:

— Ну что Пулька-Поавила, опять пулю проглотил?

Судя по прозвищу, спутник Славы неожиданно для него оказался карелом. Такой плотный сплав народов, ухитрявшихся иметь одновременно сразу несколько имен для каждого жителя легко вызывал небольшую путаницу для стороннего человека.

— Ну что ты, Василиса Матвеевна? Ведь сказано же, кто старое помянет, нет? Это когда было-то. У меня ушиб спины, с лавки упал. Залечи, а? Вот еще ученый из города. Он частушки собирает, тоже мучается — на спине у товарища старая рана открылась, полученная во время спасения «папанинцев». У него и деньги есть, заплатим!

При словах о спасении «папанинцев» Слава залился красной краской. Прозвучала наглая ложь, которую, впрочем, он не мог после вчерашнего опровергнуть, так сам не знал чего набрехал по пьяни. И все это уже не вызвало отторжения по двум другим моментам: что он, оказывается, собирает частушки, и что за лечение обоих заплатит из своего кармана. У его нового знакомого характер и ухватки были канонического крестьянина — и вроде как приятель, да не дурак и попользоваться чужим достатком.

Также Викторов обратил внимание, что все в деревне «тыкают». «Вы» в русском языке появилось относительно недавно, наверное, каких-то пятьсот лет, и явилось следствием расслоения общества — на «вы» обращаются к благородным господам. До русского крестьянского севера, который настоящее крепостное право узнал только в беспаспортные тридцатые годы двадцатого века, «вы» еще дойти не успело.

Знахарка, даже не оговаривая возможную плату, с каждым провела сеанс отдельно. Первым она оприходовала «ученого из города». Заставила раздеться до пояса, а затем смазала раны каким-то бальзамом, что-то шепча себе под нос. Потребовала снять обувь и только всплеснула руками, глядя на стертые в кровь мозоли.

— Надо было сразу собственной мочой обработать, глядишь, и обошлось бы без воспаления! — выдала она под конец приема, вручая склянку пахнущую медом и липой. — Надо мазать три дня и все само заживет.

Слава в благодарность протянул ей несколько банкнот, но старушка взяла только одну, самого мелкого достоинства, при этом сказав что берет только на новую посуду и на покупку перца и чая. Затем велела позвать томящегося в сенях Павла. Выходя из светлицы, Викторов быстрым движением положил банкноты на колоду, то ли служащую гостевым стулом при входе, а то ли подставкой для расщепления лучин. Второй сеанс тоже занял примерно полчаса, и вместе, практически излеченные, и самое главное, запредельно воодушевленные легким путем к выздоровлению, товарищи вывались на божий свет из полутемных сеней.

И тут же оказались перед председателем и его возницей. То, что перед ним местный глава, Слава понял по торжествующему виду человека в кожанке и начищенных яловых сапогах, а также по тому как съежился его попутчик.

— И где тебя, Павел, носит?! — грозно надвинулся на мужика председатель. — Все на работах, один ты у нас баклуши бьешь? Совсем страх потерял?

— Так я это, ученого из города лечил! — попытался выкрутился обвиненный в прогуле колхозник. — Совсем плох после вчерашнего, сам бы не дошел. Не привык к такому — городской же…

Викторов даже не нашел что сказать, экстренно пытаясь выработать линию поведения. Но все решили за него.

— Зря вы, товарищ ученый, сразу, вот так пошли по избам! — сделал неожиданное заявление председатель даже не представившись. Это было первое «вы» которое Слава услышал в этой деревне, и выдавшее его произносящего, как повидавшего немного мир человека. — Ведь по уму-то, сначала ко мне надо было заглянуть. Я бы вам уже указал к кому обратиться и лично проследил бы за всем…процессом. А теперь что? — и палец председателя уперся в Павла.

— Что?! — растерянно переспросил вопрошаемый.

Председательский палец устремился ввысь.

— А напишут, глядя на тебя, что работают в «Красном Труде» одни пьяницы и лентяи! И председатель за этим не следит! Усек, Павел?!

— Так все цивильно было! Частушки как петь без сугреву горла? Машина без бензина не ездит, конь без овса не скачет! Посмотрите в тетради у ученого — не было пьянки, все чернилами записано. Он вообще не из-за этого дела здесь лечился, у него раны вскрылись после спасения дирижабля, что в прошлом году взорвался под Кандалакшей.

— Хватит!!! — заорал взбешенный таким изворотливым отпором чиновник. — Бегом на рабочее место! Ты еще даже минимум трудодней не отработал! Может мне и проверку твоего личного приусадебного участка начать, на предмет излишек, да отрезать все что выше нормы? Вот выкину из колхоза — все вообще потеряешь. Мало того что сам с голода сдохнешь — всю семью свою на это подпишешь.

Запуганный до смерти колхозник, даже не пытаясь в этот раз вывернуться, побледнел и поплелся за калитку.

— Эй, Павел! — неожиданно окликнул его председатель колхоза.

— Что? — встрепенулся тот, оглянувшись и ищуще поймав взгляд разошедшегося не на шутку начальства.

— Выплюни пулю, вот что! Иди трудись. И хорошо работай!

Покрасневший симулянт, возмущенный таким обращением, ускорив шаг, скрылся за палисадом.

Взгляды хронодиверсанта и председателя колхоза «Красный труд» скрестились. Такую породу начальников Слава ненавидел всеми фибрами души. Хотя, конечно, их методы, если не приводили к уголовщине, показывали высокую эффективность работы, сопровождаемую, правда, запредельной текучестью кадров. Но в местном мироустройстве Юрьев день, похоже напрочь отсутствовал. Здесь от такого «барина» не сбежишь.

— Иногда напугать не мешает, — решил начать общение с этой сентенции местный сатрап. И тут же вновь обрушился на лжеученого.

— А вы, товарищ ученый, стыдились бы. Кстати, вас уже товарищи ваши заждались, спрашивали про вас! Кузьмич, вези обратно!

«Бежать!» первая мысль ожгла паническим испугом. Товарищи, которые «заждались» могли быть У Славы только одни. Но адреналинового скачка почему-то не произошло. Тело отозвалось тоскливым усталым гулом в неотдохнувших мышцах. Ноги, стертые в кровь вчерашним путешествием, никуда не хотели двигаться. Голова болела тупой после похмельной болью. А интуиция, глядя на мучения организма, нагло шепнула: «А мне кажется, все нормально, не побегу!»

Возница, подойдя к телеге, подождал пока в нее усядутся бодрый председатель и помертвевший псевдоученый, а затем, щелкнув вожжами, пошел рядом с бортом. Спустя минуту они подъехали к дому с надписью «Красный Труд» и прошли внутрь.

— Вот ваши товарищи, товарищ ученый! — несколько подобострастно указал рукой на сидящих за столом двоих людей главный колхозник.

Викторов в течении нескольких секунд пристально разглядывал сидящих за столом людей, пытаясь с надеждой обреченного отметить детали, которые могли опровергнуть его опасения. Полувоенного покроя, но все же совершенно гражданская форма одежды. На стене на гвоздях висели фуражки без военных атрибутов, а стол был завален планшетами, вещмешками и коробами. Два охотничьих ружья, прислоненных к столу, явно показывало на гражданскую профессию присутствующих.

— Никитин Георгий Александрович, заведующий отделом Государственного Музея Этнографии.

— Николай Николаевич Волков, представитель института антропологии, археологии и этнографии Академии Наук СССР, сокращенно — ИАЭ.

Первый представившийся выглядел на тридцать лет и, на первый взгляд, смотрелся просвещенным гуманитарием. Открытое лицо, умные проницательные глаза и манера себя вести располагали к Никитину с первой фразы. Второй же, на фоне первого казался немного старше, лет на тридцать пять и держался более сковано. Сразу чувствовалось что у человека не простое прошлое и он, как валун жизненных обстоятельств хорошо обкатан ледником судьбы. Однако надо было представляться. То, что выдавать себя ученым — тухлое дело, стало ясно сразу. В этой сфере все друг друга знают очень хорошо.

— Куницын Юрий Агафонович, а я с Кировского завода, товарищи. Собираюсь поступать на исторический, хочу стать археологом. Решил сам прочувствовать, каково это, работа в поле. Чтобы понять, надо мне это на всю жизнь, или лучше гайки крутить.

— Так на исторический или археологический? — весьма живо поинтересовался планами на будущее подозрительный Волков. — Винегрет у вас в голове, товарищ рабочий.

— Николай Николаевич! — умиротворяюще воздел руки Никитин. — Ну что вы сразу набросились на товарища? Он же сказал — еще сам не решил, ведь так, Юрий Агафонович?

— Да можно просто Юра, товарищи! — хронодиверсант решил слово «товарищи» добавлять почти в каждое предложение. Так, по его мнению, делали все в кинофильмах тех времен.

— Григорий Александрович… — сразу не запомнившего с перепугу имена-отчества Викторова тут же поправили и он снова начал обращение.

— Извините, Георгий Александрович, а вы не могли бы взглянуть на записи, что сделал за вчерашний день, чтобы, как профессионал, оценить мои достижения?

И с этими словами Слава протянул Никитину, которого он определил несмотря на молодость старшим в этой компании, свою многострадальную тетрадь.

Ученый, которому весьма польстила такая простая, но очень действенная лесть, быстро пролистал похабные частушки и наткнулся на исписанную часть, полученную Викторовым вместе с тетрадью. Через несколько минут, он округлившимися глазами посмотрел на стоящего перед ним рабочего.

— Батюшки светы, Николай Николаевич, вы только взгляните, что нашел наш неофит!

Напарник ученого буквально впился глазами в текст. Минут десять они изучали те несколько страниц исписанные убористым почерком, на которые Слава даже не обратил внимания, просмотрев слабочитаемую бязь рукописной кириллицы по диагонали.

— Это «подорожник». Собранные свидетельства по маршруту. А потом краткие собственные записи того кто по этому пути проследовал и нашел то место! Мерячение или так называемый «Зов полярной звезды»! Это просто замечательно! На основании найденных записей можно организовать экспедицию. Юрий, ваша судьба сама дала однозначный ответ! Вам только на исторический! Такая уникальная находка бывает только раз в жизни. Положительно, я чувствую себя как доктор Ливси из «Острова сокровищ»!

Викторов на протяжении всей этой тирады недоуменно хлопал глазами. Какая такая «карта сокровищ»? Что могло быть записано в тетради, которую он выменял у древней бабки?

— Гриш, остынь, — тут же залил восхищенный огонь ученого его более прагматичный напарник, невольно напрашиваясь на сравнение с капитаном Смоллеттом из того же бессмертного произведения Стивенсона. — На основании этих записей? Да ну брось. Тебя же засмеют. Вспомни судьбу Барченко и охолонись. Он может сам все накарябал, а теперь пытается упрыгать с завода. Зря, кстати. Исторический «брони» не дает.

— Признайся, Юрок, ты сам все это написал? Или тебе помог кто? — тут же вцепился в юного историка Волков, оправдывая свою фамилию.

— Да вы что, товарищ?! Да, я… Да как вы можете! — Викторов неподдельно возмутился. И тетрадь не его, и почерк черт ногу сломит, а уже посыпались обвинения в подделке документов. Он решил войти в истерику. — Я же на проверку для этого и отдал! Сам не понял, что там понаписано. Моё только былинное творчество!

— На севере говорят не былины, а старины! — просветил Волков обвиненного в подлоге. — Тут вообще их нет. И частушки так себе. Вторичный материальчик.

— Юрий Агафонович, — учтиво начал Никитин. — А мой коллега кое в чем прав.

Волков при этих словах победно приосанился.

— Но он слишком жестко подходит к вопросу, потому что вас пока не знает. Думаю, это недоразумение, и оно растает, стоит показаться лишь краешку истины. Я полагаю, что вы не претендуете на записи в начале тетради, и не имеете к ним никакого отношения, тем более, что свои вели с другого конца? Отложим в сторону эти бумаги, присаживайтесь, давайте просто побеседуем.

Викторов осторожно присел на край лавки. Взгляд его остановился на графине с водой. Волков несомненно, почувствовавший перегар, понимающе усмехнулся и щедро плеснул специально «с горочкой» воды в граненый стакан. Выпуклая поверхность жидкости, не решаясь игнорировать законы натяжения, поймав лучик света, бросила зайчик на потолок. Оба ученых испытующе уставились на Славу. Хронодиверсант подумал, что сейчас его, наверное, проверяют на допотопном полиграфе, детекторе лжи. Расплещет, значит, врет, выпьет чисто — достоин доверия. То, что рука после вчерашнего может трястись по естественным причинам — никого не волновало.

Слава непринужденно взял со стола чистый лист бумаги, легко порвал пополам, а затем оставшимся обрывком обернул стакан вокруг, нарастив стенки у переполненной емкости. И следом выпил стакан, осторожно, чтобы не пораниться бумажной кромкой, смяв губами край обертки.

— Инженер! — воскликнул искренне восхищенный Волков. — Ну, это же надо так додуматься! Ни капли воды не потерял.

— Не могу лежать без смеха на студентке политеха! — совершенно невпопад выдал прибаутку своей альма-матер Слава. Но так даже получилось лучше заранее заготовленного экспромта. Оба ученых покатились со смеху.

— Нам надо спешить изучать старину, пока новая филология не закрыла старую, — отсмеявшись, произнес Никитин.

— А ответьте-ка мне, товарищ Юра, не встречали ли вы в своих поисках упоминаний о Лу…

— Гриша! — неожиданно возвысил голос Волков. — Я считаю совершенно излишним напрягать товарища нашей работой. Он же сам приехал собирать эту информацию. Задумайся — сам. И сделай выводы.

Никитин действительно задумался. Но размышлял недолго и сразу перешел на «ты».

— И что? Ходить вокруг да около? Слушать пока не услышим? Да ты себе представляешь, сколько времени надо будет потратить на такое? Мы только в первом поселке, и дальше него до зимы не уедем, если станем придерживаться твоей позиции. Что меня отозвали с поиска в Чувашии, что ты ушел раньше в экспедицию чем планировал. Ты же по крымским татарам еще результаты не полностью классифицировал из своих весенних изысканий. Сколько сейчас специалистов в Союзе по финно-уграм? Дюжина, не больше! Всех и направили!

— Так ты тринадцатого хочешь взять? — не остался в долгу Волков. — А ведь ты, Георгий Александрович, из семьи священнослужителей будешь. Кому как не тебе бы знать, к чему приводит это число.

Никитин сначала побледнел, а затем покраснел. Тон его голоса зазвенел упругой сталью.

— Я руководитель нашего изыскательского отряда. И мне. Решать. Что делать.

Начальник маленькой команды историков выдохнул, чуть успокоился и сказал в несколько сторону.

— Сходите за водой во двор, Николай Николаевич. Она у нас кончилась.

— Да пусть молодой сбегает!

— Я вам говорю, сходите! — не отступил Никитин, показав свою волю. — И сильно не торопитесь.

Фыркнув и чертыхнувшись, Волков выхватил из под высокой лавки ведро и, хлопнув дверью, вынесся наружу.

— Николай Николаевич человек талантливый, но в общении довольно тяжелый. Судьба к нему не слишком благоволит. Два года назад потерял работу в институте, его исключили из Партии и почти год хотел вернуться, да прошлые грехи не пускали.

— Грехи? — переспросил Викторов.

— Да еще четыре года назад товарищ Волков не был никаким ученым. Он работал в НКВД.

Никитин испытующе посмотрел на реакцию собеседника. На лице у Славы не дрогнул ни один мускул. Он уже и так как-то знал, шестым чувством, что товарищ Волков не простой сотрудник института Академии Наук.

— А как же он сумел оттуда уволиться? — в понимании хронодиверсанта, из НКВД выход был только вперед ногами и никак иначе. Да еще и из партии попросили.

— Демобилизовался по болезни. НКВД — это военная структура, а не гражданская, Юрий. У них же военные звания.

Они помолчали. Викторов пытался найти выход из ситуации и, наконец, понять, что же от него хотят. Тишину нарушил Никитин.

— Юрий, то, что я вам скажу, является закрытой информацией. Но мы жестко ограничены по времени и шансов достичь цели у нас, честно признаюсь, немного. Дайте слово, что никому не расскажете?

Попаданец очень ответственно подошел к подбору слов, которые от него ждали и не сплоховал:

— Даю честное слово, товарищ Никитин! — говорить «честное комсомольское» без значка Викторов поостерегся. Еще надо как то вывернуться, чтобы Волков не полез проверять комсомольский билет на предмет просроченных взносов…

— Хорошо, слушайте. Мы ищем свидетельства о некоем персонаже — Лучнике, он же Ёукахайнен, из старых карельских легенд. Особенно нас интересует могила Куллерво. По слухам, осквернение этой могилы приведет к началу большой войны.

— А разве не могила Тамерлана приведет к этому? — от неожиданности Слава брякнул первое что в голову придет, лишь бы не признаваться в том, что он за последние четыре дня успел полностью узнать все эти нюансы карело-финской мифологии, и даже кое-где в них отметиться.

— Могила Тамерлана?! — тут уже историк потерял дар речи. — Но что вы, Юрий, можете знать про этого древнего воителя и про вскрытие его гробницы? Я ни о чем подобном не слышал.

— Ну, тут как с египетскими пирамидами. Запечатаны страшным проклятием, а когда вскроют — то начинается война, а все, кто участвовал в открытии могилы, умирают в течении месяца от разных несчастных случаев и болезней! — максимально полно попытался выскользнуть из опасной ситуации хронодиверсант, навертев всякой ереси на обычную стандартную легенду, призванную охранять захоронения. И пока действовал эффект ошеломления присовокупил:

— Нет, товарищ Никитин, в этой деревне я ничего ни про каких Ётунхеймов не слышал и про могильники не спрашивал.

— Ёукахайнен, Юра, — автоматически поправил ученый ложного рабочего. — Ётунхейм — страна великанов в скандинавских сагах. А откуда ты слышал про нее, кстати?

Викторов, сам того не желая, опять ляпнул слишком много для рабочего, пусть и интересующегося прошлым.

— Так я родом из-под Кандалакши. Там о них знают.

— Да? А я там был, в тридцать четвертом, пять лет назад. И никто мне скандинавские саги не рассказывал. Весь район исходил. Там же кроме карел в основном поморы живут. Севернее лопари-саамы. У них в ходу больше песенные руны да древнерусские старины, по нашему былины.

— Вы только своему Волкову не говорите: у меня одна бабушка финка, а вторая норвежка. Деды коробейниками были, так к себе в дом по жене привели из странствий. Деды — огого-го, как все поморы. До смерти по два ведра песка таскали. А финская бабушка уголь ела. Постоянно! — Викторов ураганом обрушил на ученого несколько мелких семейных подробностей. — Они мне и рассказывали сказки про Одина и Тора, про волка Фенрира и Локки. Только я их плохо помню. — На всякий случай открестился от возможных расспросов Викторов.

— Не волнуйтесь, никому я ничего про вас не скажу. Но ответьте и мне откровенно: вы не из мистиков и эзотериков? Все эти учения, я надеюсь, обошли вас стороной?

— Да вы что, Георгий Александрович. Я же в партию хочу вступить! — бодро и на голубом глазу наврал Слава, заодно обойдя скользкий момент с участием в комсомольской организации.

— А я вот беспартийный. — Викторов заметил, что эта тема оказалась неприятной для ученого. — Кстати, а знаете интересный факт, что финнов есть своя Лысая гора?

— Неужели? — проявил вежливый интерес хронодиверсант, отметивший лихой прыжок ученого с опасной темы. — Это куда все ведьмы слетаются?

— Верно. Она находится недалеко от Выборга и называется у финнов горой Тора, широко известного персонажа в некоторых финских и русских песнях и столь популярного в скандинавской мифологии. Точно так же как у нас ведьмы слетаются на Лысую Гору под Иванов день, так и у финнов, в ночь на Светлое Воскресенье колдуньи стаскивают всю собранную ими украденную шерсть и хвосты на высокую гору. Возвышенность эта называется по-фински Блоксберг и находится на острове, расположенном в Кальмарском проливе. Заодно тут приходит на ум известная легенда о Конь-камне, лежащем на Ладожском озере на острове Коневце, которому раньше ежегодно приносили в жертву коня.

— Абырвалг! — непроизвольно вырвался возглас восхищения у Викторова от этой информации.

Глаза Никитина расширились, а затем он легко и понимающе еле заметно кивнул. Рукописный самиздат не знал границ цензуры и ограничений тиражей, и, не смотря на запрет, Булгакова читали многие.

Слава покраснел. Быстро, но слишком запоздало сообразил, что полностью сейчас вскрылся. Но сказанного не воротишь. Опять следовало идти на опережение, чтобы новая поступившая информация перекрыла возможные вопросы. Хотя бы на время. А там надо вновь пытаться утечь.

— Если вы ищете древнюю могилу, то я наверно знаю, как помочь. Но тут нужно будет задействовать армейских специалистов. Есть такая штука, называется миноискатель — так вот с его помощью мы найдем могилу древнего воина в два счета. Кстати, а нашедшему клад или ценное захоронение, полагается что-либо?

— Миноискатель? Сейчас есть и такое? Впрочем, отнюдь не удивительно, мы же живем в самом передовом в мире государстве, а вы работаете аж на Кировском заводе! Очень остроумно и перспективно для науки! Как нам не хватает вот такого взаимодействия! По поводу клада не волнуйтесь, товарищ Юра, почет и премия будут гарантированы. Хватит и на кино и на то чтобы невесту сводить в ресторан. Но помните, что в СССР вся земля и скрытые в её недрах сокровища, найденные и не найденные, безоговорочно принадлежат государству. Не сделайте случайную ошибку. Последствия могут быть самыми фатальными, это я вас по-дружески предупреждаю.

Никитин растворил створки грязноватого окна и выглянул наружу.

— Николай Николаевич, я вас очень прошу, давайте в дом. Черт с ней, с водой!

Когда Волков вернулся, руководитель экспедиции незамедлительно рассказал ему про придумку с миноискателем. Бывший энкэвэдэшник пожевал губу и признал, что это очень интересная идея. Затем Никитин обратился к обоим присутствующим.

— Я хочу предложить вам Юра, если это не вызовет проблем на вашей работе, временно присоединиться к нам. Мы все уладим, так как выполняем очень важное задание. В нашей тройке прямо перед отъездом внезапно заболел фотограф, поэтому в свой сектор мы поехали только вдвоем с Николаем Николаевичем. У вас очень удачно все получается, и судя по вашей тетради, нам просто необходимо вас зазвать в наш маленький отряд. Мы ведь даже поначалу думали, что вы наш новый фотограф, который сам сюда добрался.

«Надо же, их тут несколько бригад шастает», — догадался хронодиверсант. Викторов поначалу чуть не ляпнул, «Бог троицу любит», но передумал. После хотел весело схохмить: «каждый партизанский отряд состоит из командира, заместителя и предателя, вам последнего и не хватало», но благоразумно промолчал. Затем прикинул, как пространно рассказать о своем опыте организации команды для игры в дартс, гласящем, что в соревнованиях на любительском уровне победу в соревнованиях приносит третий игрок, взявший дротики первый раз в жизни. Опыт нескольких турниров это правило доказывал безо всяких исключений. И это он проглотил, так и не произнеся ни слова. Парочка ученых, наблюдая его страдания, совершенно неверно их интерпретировала. Первым отреагировал на мучительные раздумья Волков.

— А что, про миноискатели очень дельно придумано! Я поддерживаю! Если вы утверждаете, что даже наконечник от стрелы он обнаружит, то вообще все замечательно. Да все будет хорошо! Очень хорошо!

Наконец, Викторов сообразил что сказать:

— Товарищи! Я бы и рад помочь, но я не фотограф. Да и на заводе меня ждут! Если не вернусь, по голове не погладят! Вы же знаете как у нас все строго!

— Не волнуйтесь, Юра. Николай Николаевич обо всем позаботится. Он знает кому и куда написать по этому поводу. Правда? — поинтересовался у напарника Никитин. — Мы вас уже не отпустим — вы сами как настоящий клад!

— Почему хорошему человеку не помочь? — осклабился Волков. — Все сделаем. Главное — чтобы новый метод сработал.

— Други мои! — закричал на всю избу Никитин, обняв присутствующих за плечи. — Я прямо сразу чувствовал, что мы попали в историю Стивенсона «Остров Сокровищ»! Как это замечательно!

Странное дело, но при данной приведенной романтической аналогии, наш герой не посчитал свою персону на месте Джима Хокинса, а скорее ощутил себя одноногим Сильвером…

Совсем незаметно пролетело два дня. Троица ученых плотно оккупировала главное здание на самой длинной улице этого поселка. Викторов с удивлением узнал, что название поселка Лепсари на самом деле означает «ольховый остров» на финском, а самая большая улица, заодно и единственная здесь носит наименование Ольхового проезда, уже на русском. Но вот засилия этой породы дерева он не заметил — видимо, все пошло на дрова да на строительные бревна. Окружающий ландшафт своими болотами навевал на городского жителя какую-то щемящую тоску.

Викторову выправили бумагу на имя Куницына Ю.А. удостоверяющую в том, что он принят в этнографическую изыскательскую экспедицию на должность штатного фотографа. Бумагу подписал Никитин, но, когда речь зашла о том, чтобы ее заверить, хитроумный Волков куда-то испарился, а потом, когда его прижали этим документом, заявил что куда-то подевал штамп, и без него подписывать не имеет права. Поэтому засвидетельствовал документик руководитель колхоза, стремящийся как можно быстрее спровадить «дорогих гостей», занявших единственное административное здание в поселке.

Конечно, Славе пришлось обучаться фотографировать на старинной технике. Это ведь не современные аппараты с автофокусировкой и автовспышкой, на которых все что требуется, это «навести и выстрелить», ну прям как у «стингера» или «стрелы». Здесь для качественного снимка требовалось приложить гораздо больше усилий, требующих специфических навыков. А уж архаичный процесс проявки и печати фотографий вообще поразил воображение своей алхимической методологией никогда не сталкивающегося с этой технологией Викторова, для которого все это делал фотопринтер, повинуясь клику «мышки».

И тут сказалось высшее образование постигающего искусство фотографии. Несмотря на неукротимые как извержения вулкана приступы ярости, которыми отличался Волков, когда ученик проявлял неспособность запомнить все эволюции с фототехникой и треногами с первого раза, хронодиверсант все тщательно старался законспектировать, чем вызвал определенное уважение у ученых. Пока заместитель начальника экспедиции экстренно обучал Славу новой профессии, Никитин ходил по домам и расспрашивал пожилых людей об интересующих его мифологических персонажах. Как то после обеда, на второй день после принятия попаданца в команду, этнограф вернулся весьма встревоженным.

— Я говорил тут с одной слепой рунопевицей. Она утверждает что могилу Куллерво осквернили на исходе полной Луны и Лучник, призванный из тьмы, смазывает змеиным ядом свои стрелы. Получается, если свериться с лунным календарем, это произошло в период с 30 августа по 1 сентября.

— Но где эта злосчастная могила? И как ее найти? На каком погосте? — обрушил на руководителя град вопросов Волков.

— Она не знает. Но где-то недалеко от берегов Ладожского озера, там, где мирно испокон веков живут вместе все три народа: финны, карелы и русские.

— А как же ингерманландцы, инкери? — задал вопрос с подковыркой бывший сотрудник органов.

— Николай, давайте не будем вновь спорить на эту скользкую тему. Да, можно выделить инкери в отдельный небольшой народ, но можно его рассматривать и как часть трех более крупных. А если взглянуть на проблему с другой точки зрения, то в языковом отношении финно-угры делятся на несколько подгрупп. Пермско-финскую подгруппу составляют коми, удмурты и бесермяне. Волжско-финскую группу — мордва: эрзяне и мокшане, и марийцы. К прибалто-финнам относятся: финны, финны-ингерманландцы, эстонцы, сету, квены в Норвегии, водь, ижорцы, карелы, вепсы и мери. К отдельной угорской группе принадлежат ханты, манси и венгры. Потомки средневековой мещеры и муромы, скорее всего, относятся к волжским финнам. Сейчас это, на фоне поставленной перед нами задачи, совершенно не важно.

— Ну, кому-то это очень важно, достаточно вспомнить полковника Эльфенгрена, — не сдавался Волков. Слава молча и не вмешиваясь наблюдал за дискуссией, но тут не выдержал, так как довольно точно знал месторасположение могилы.

— А если она сейчас на территории Финляндии, то что нам делать?

Оба ученых, мгновенно остыв к предмету спора медленно повернулись к новичку. Никитин, взвешивая слова произнес:

— Это вы правильно сказали, «нам», товарищ Юрий. Отвечаю: не знаю. Но, думаю, товарищ Волков имеет дополнительные инструкции, или я неправ, Николай Николаевич?

— Инструкции есть, но это не то, что ты думаешь, Гриша. Я же больше не сотрудник органов, а рядовой научный работник.

Слава Викторов подозревал, что «бывший сотрудник НКВД» это не более чем оборот речи. С такой службы, в это историческое время, оборвав все ниточки связей так просто уйти невозможно. И всю жизнь будешь чувствовать себя в лучшем случае марионеткой, к которой ведет целый канат чуть ослабленных ниточек. Судя по красноречивому выражению лица Никитина, у того в голове бродили аналогичные мысли. Хронодиверсант чувствовал себя как та скотинка, овечка, которую согласно тексту, приведенному в школьном учебнике, заперли в соседней клетке с волком. И пусть хищник переквалифицировался «по состоянию здоровья» в рабочую лаечку, рано или поздно, но овце крышка — или сдохнет от нервного перенапряжения, или волк по старой памяти ухитрится сцапать жвачное парнокопытное. Это только дело времени.

Поздно вечером в поселение прибыл взвод саперов, вызванных Волковым из города. Видимо, очень серьезные люди оказались заинтересованы в результатах поисков, раз сумели выдрать своей властью откуда-то с испытательного полигона целое подразделение с полусекретным прибором.

Командир отряда в звании воентехника 2-го ранга инженерных войск оказался ровесником революции, ему шел двадцать третий год, и с черных петлиц с синей окантовкой гордо смотрели на мир перекрещенные кирка с лопатой, подкрепленные двумя кубарями. Он, козырнув и представившись, а затем проверив документы у Никитина, и предъявил ученым опытное изделие завода «Артель Прогресс-Радио».

Пытающийся во всем найти изъян и несоответствие Волков тут же спросил, почему именно саперам выпала честь работать с новым оборудованием, а не, например, электротехническим частям? На что получил красноречивое легкое пожатие плечами и многозначительное молчание. Приказы оттуда, откуда он был спущен в часть, командиры воентехника 2-го ранга обычно не обсуждали, а дико вспотев, приносили в жертву судьбе очередного подвернувшегося под руку неудачника. На испытания послали самого легкого на подъем младшего командира, а не самого знающего. Кого не жалко. Натурная проверка работы прибора чуть было не закончились при первой демонстрации — он просто взял да и сдох на чугунке, который прямо в избе попытались найти этнографы, спрятав его под лавкой, и ведя сверху доски хитроумный прибор.

Воентехник заметно поник. Его попытались утешить тем, что условную «мину» прибор все-таки обнаружил, пусть и ценой собственной жизни. Никитин наивно поинтересовался, не так ли это задумано с самого начала еще при проектировании прибора. Вроде сигнальной ракеты — с неба светит, но только один раз.

В ответ на это военный зло скинул на стол свою фуражку с черными околышем и почти такого же цвета, но больше в синеву, кантом, рядом положил с клацаньем корпус миноискателя, достал из чемоданчика отвертку с прямым шлицем, пассатижи и принялся курочить экспериментальный прибор. Викторов обратил внимание, что пассатижи в руках у сапера выглядели весьма интересно: один конец рукоятки оказался заточен под отвертку, а второй под шило. Вообще-то это все называлось комбинированным обжимом, но для всех присутствующих, кроме сапера, выглядело как модернизированные пассатижи.

Участники этнографической экспедиции сгрудились над вспотевшим в небольшой избе парнем, который уже начал переживать за свою карьеру, напрямую зависящую от работоспособности этого прибора. Основным способом борьбы с неисправностью сапер выбрал тот метод, которым его учили при поиске мин: действуя отверткой как щупом, он пытался найти и нажать на критическую точку в приборе. Через час этих почти спиритических попыток вызвать к жизни угасший дух прибора парень рванул ворот гимнастерки и невидяще уставился в окно. Чертов аппарат не хотел подчиняться осторожным потыкиваниям отвертки, и похоже карьера военного сгорела вместе с ним.

— Так у нас специалист с Кировского завода есть! — внезапно воскликнул Волков, у которого глаза горели от перспектив, с которыми он не хотел теперь расставаться.

— Уважаемый Юрий Агафонович! Просим, очень вас просим, товарищ, помочь командиру!

Отнекивания Викторову не помогли. Его буквально насильно усадили за стол напротив прибора и с надеждой в голосе приободрили теплыми словами. Сапер, отведя взгляд, сказал, что он любую машину собрать-разобрать может, но в радиотехнике разбирается слабо. Все ждали открытого приглашения, все же казенная вещь, но командир Красной Армии не уронил честь мундира. Военный не стал прямо просить гражданских о неотложной помощи в починке. Так они и сидели несколько секунд, не зная, как обойти условности.

Вышел из сложного положения Никитин.

— А что, у вас на службе перекур не предусмотрен? Возьмите мои, товарищ Федотов. Сходите, покурите. И можете не спешить. Мы за вашими вещами присмотрим.

Воентехник прикинул, что вроде ничего не теряет и выхватив из рук руководителя экспедиции пачку папирос ушел на улицу, откуда немедля донесся его громкий голос.

— Надо чем-то прозвонить цепи, — выдал идею Викторов. Где-то провод отвалился. И хорошо бы взглянуть на схему этого прибора.

Но схемы они не нашли. Решили на всякий случай выпотрошить саперский чемоданчик с инструментами, который Федотов оставил открытым на столе.

В нем оказался настоящий «Клондайк» всякой всячины, а также различные малогабаритные инструменты, мотки разноцветных проводков, бухта бикфордова шнура и несколько ламп, судя по внешнему виду, служащими запасными к экспериментальному прибору. Слава попросил ему принести несколько яблок. Пока ученые искали эти фрукты, Викторов отыскал среди всего богатства кусочек жести и сварганил на скорую руку два электрода, медный и цинковый, присоединив к одному из них с помощью провода самую маленькую лампочку, что нашлась у сапера в его рухляди. На глазах у вернувшихся с добычей ученых он воткнул штыри в природный гальванический элемент. Но лампочка вопреки ожиданиям естествоиспытателя не загорелась, хотя Славе и показалось, что нить накаливания чуточку подернулась красным. Настойчивый хронодиверсант нарастил провод, изготовил еще десяток штырей и все это безжалостно воткнул в бока нескольких яблок. При соединении оголенных концов проводков лампочка неожиданно ярко даже для самого испытателя загорелась. Оба присутствующих ученых издали возглас неподдельного восхищения. Следовало спешить, пока природная батарейка не разрядилась. Слава быстро обнаружил участок в сломанном приборе, который не отвечал светом лампочки при проверке. Расщепив ногтями хэбэшную оплетку, а затем надорвав бумажную изоляцию проводов, он нашел место разрыва цепи и быстро устранил неполадку. Миноискатель незамедлительно радостно запищал, искренне благодаря своего спасителя за возврат к жизни.

— Эй, командир! — громко позвал в окно главу саперов Волков. — Тут твой кукушонок ожил, пищит, жрать просит!

Военинженер, стуча ботинками, вбежал в комнату и лично удостоверился в работоспособности прибора. Затем он донельзя удивленным взором окинул стол. Взгляд его надолго задержался на нафаршированных электродами по-франкенштейнски, зверски изуродованных яблоках с тянущимися от них проводами. Ему на пальцах объяснили устройство биологического пробника. Взгляд сапера просветлел, и он крепко затряс руку «инженера с Кировского».

— Да, такого и не отпустят на исторический, — грустно поделился своими соображениями Никитин. — Прикуют к кульману, а не отпустят.

Сапер тоже не отстал.

— Вот что, товарищ. Давайте-ка к нам в армию. Нечего на заводе штаны просиживать. Нам нужны знающие люди! Я вот видел танк, который сам через рвы перебирается. Заменяет роту саперов. Или танк, который сам мины разминирует — тоже перспективная вещь. Но довести до ума надо. А это только на практике можно сделать. У вас светлая голова, и применять ее необходимо там, где она нужнее всего!

От слов перешли к делу. Всей компанией отправились в огород, чтобы проверить работоспособность прибора и пригодность идей. Командир-сапер медленно и торжественно водил своим прибором между кустами картошки, и его медленные пассы заворожено сопровождало взглядами почти два десятка человек, собравшихся вокруг и следящих за каждым движением. Они повадками и горящими глазами походили на воинов-апачи, следивших с трепетом за трансом шамана, призывающего стадо бизонов для удачной охоты. Викторов глядя на эту картину, подумал, что при демонстрации новинок обязательно проявляется что-то, объединяющее военных всех стран, времен и народов.

Наконец, в углу огорода воентехник что-то засек. Поводил для достижения полной уверенности датчиком прибора несколько раз, а затем ловко выдернул из наплечной сумки красный флажок и установил на грядке в обследованной им точке. Услышав возбужденное гудение, Ярослав оглянулся. Вид у возбужденных саперов был самый что ни на есть пиратский, они столпились вокруг, безжалостно вытаптывая огород своими перемещениями и сжимая в руках шанцевый инструмент различного назначения — от МПЛ-50 (малой пехотной лопатки) до ломов и кирко-мотыг. Пара товарищей с топорами, плотоядно улыбающихся при разглядывании флажка, заставили внутренне содрогнуться и испугали Викторова не на шутку. Воентехнику не пришлось искать, кого назначить — двое самых рвущихся к сокровищу уже в предвкушении сжимали лопаты в руках и стояли рядом. Но по лицам окружающих читалось, что все присутствующие желали сами откопать возможный клад, причем наличным инструментом. Горя нетерпением, эти двое, поплевав на руки, ухватились за отполированные ладонями черенки саперных лопат, чуть пахнущие смазкой после недавней расконсервации, и с бешеной силой принялись копать. Комья земли полетели в разные стороны, как клочья шерсти во время кошачьей драки. Командир-сапер только развел руками — пару он назначил для посменной работы, но энтузиазм у подчиненных плескался через край, и те, похоже, выкапывали наперегонки.

Меньше чем через десять минут плоское острие универсальной саперной лопаты, на глубине трех штыков, стукнулось обо что-то твердое с глухим сухим звуком.

— Осторожнее, осторожнее! — закричал Никитин. — Смотрите, не повредите ничего. Очень нежно надо раскапывать! Это может быть бесценный исторический артефакт!

Красноармейцы переглянулись, чуток подумали, а потом, отбросив лопаты, принялись сгребать ладонями со дна ямы закрывающую находку глину. Слежавшаяся плотная серая суспезь ни в какую не хотела отдавать похороненное в ней богатство. Пришлось отдать приказ о расширении ямы, и об обводе клада круговой раскопкой.

Через еще четверть часа перед исследователями недр колхозных огородов лежал полностью открытый железный чугунок. Судя по виду находки, ухват к нему не прикасался не один десяток лет. То, с каким трудом его выкорчевали из слежавшейся глины, говорила о большом весе.

— Товарищи, Товарищи!! — начал орать Волков, швырнув прямо на картошку, примяв зеленые стебли, ткань принесенной им палатки. — Чугунок быстро на брезент. Кто войдет в комиссию? Председатель — раз, товарищ воентехник второго ранга — два, и товарищ Никитин — три. Я буду секретарем. Давайте раскрывать.

— Клейма на боку нет, еще царских времен горшочек! — народ открыто обсуждал находку.

Один из красноармейцев с помощью штыка оторвал притянутую крышку тяжелого горшка. Со звонким хлопком отделилась железная заглушка, примотанная и замазанная какой-то смолой и на оливковую ткань просыпался золотой дождь монет. У всех присутствующих открылись рты.

После подсчета количества монет, оказавшимся весьма немалым, председатель неожиданно сказал.

— Как хорошо, что нашли этот клад! Колхоз теперь на это золото сможет себе трактор купить, новые амбары поставить, избы подправить. Надо сдать казначею по описи.

Волков вскинулся как истинный пролетарий, мгновенно вырывая из крестьянских рук добычу, которую он считал почти своей:

— Да ничего подобного. Клад нашла экспедиция! Монеты отправятся в Госхран и на музейные выставки.

Воентехник, почуявший премию, тоже не отстал:

— Мы, Красная Армия, нашли ценный клад с золотом. Не наконечник стрелы, который вы ищите, а материальные ценности. Используя секретное экспериментальное оборудование. Я обязан их сдать в особый отдел моего подразделения.

Начался скандал. Председатель орал, что клад найден на его земле, вообще на огороде, в десяти метрах от здания управления колхоза. А значит права на клад — дважды у него, как главы местного населенного пункта и как владельца земли. Воентехник в ответ принялся кричать, что он материально ответственный за то, что будет найдено. Никитин с Волковым сделали вид что именно они встали на путь «разума», и теперь пытались уговорить отдать находку, несомненно обладающую высокой исторической ценностью, ученым. На громкий ор спорящих к зданию управления начали подтягиваться деревенские. По поселению мгновенно, со скоростью лесного пожара, разнесся слух, что солдаты мало того что вытоптали председательский огород, так еще и крадут колхозную собственность. Затрещали выламываемые из заборов штакетины и жерди. Саперы, постепенно окружаемые орущими селянами, теснимые ненавидящими взглядами, медленно вставали в боевой круг, не выпуская из рук инструменты.

Слава понял, что сейчас армию, а заодно ученых, побьет возмущенный народ.

Викторов во время спора незаметно для окружающих утек в дом. Первая мысль, его посетившая, своей наивной решительной глупостью потрясала небо и ужасала землю. Испуганный накалом обстановки, он решил принести из дома оружие и отбиваться с его помощью от толпы разозленных селян. Но, когда ганфайтер схватился за холодный ствол охотничьего ружья, приступ мальчишества неожиданно испарился, как упавший на горячий летний асфальт кусочек сухого льда.

Оружие — вот мерило цивилизации. Одно из трех базовых условий, определяющих гражданское общество. Есть возможность обладать оружием, можешь с ним свободно перемещаться и имеешь право применить в целях защиты жизни, родных и своей собственности — ты свободный гражданин, живущий в нормальном государстве. Это статусная вещь, соответствующая роли человека в обществе. Но есть еще что-то в этом орудии специального назначения, предмете для убийства себе подобных — называемое кармой, энергия вещи. Почти любой человек, мужчина, если с закрытыми глазами вложить в ладонь побывавшую в бою казацкую шашку или снятую со стенда в сувенирном магазине алюминиевую подделку под японскую катану — без труда отличит мощную энергетику оружия, его смертоносную суть, от красивой игрушки. Лезвие, которое снесло десяток голов в Брусиловском прорыве — всегда заявит о себе, весомо и ульмативно предъявив вам навечно впечатанный в сталь клинка узор из слепков аур прерванных с его помощью жизней.

Таким оружием не хвастаются, не оголяют, чтобы явить на потеху зевакам, а извлекают из ножен только для единственной цели — снести еще одну буйную вражескую головушку.

Достал оружие — руби, убивай. Или не бери в руки вовсе.

Хронодиверсант понял, что стрелять в своих он вряд ли сможет. Даже в воздух из стволов бахнуть нельзя — народ не поймет и никогда не простит. А он с этими людьми и пил, и танцевал, и песни орал. Так делать нельзя.

Осторожно разжав пальцы и с усилием оторвав их от ствола, Викторов схватил со стола грязную чашку и, подойдя к окну, нагло сел на подоконник, держа элемент сервиза в руках. Громко демонстративно прокашлялся и заявил во всеуслышание, охватив своим спичем всех переругивающихся внизу под окном людей:

— Георгий Александрович, да бросьте препираться — чай вскипел, идите кушать. Бросайте эту мелочь и дешевку — тут в каждом огороде по три-четыре клада. Котлы с золотом и алмазами. Всем хватит.

На три секунды наступила оглушительная тишина.

— Что?! Что он сказал? — ошалевший от перспектив народ, собравшийся уже сойтись в драке за горсть золота, переспрашивал друг у друга слова Викторова.

Воспользовавшись секундным замешательством в рядах вероятного противника, военинженер решительным жестом завернул углы палатки, завязал шнуром на хитрый узел и, взвалив на спину, потащил клад в дом. Красноармейцы сопровождали своего командира до самого крыльца, напряженно оглядываясь на обступивших их растерянных селян.

С деланным безразличием сапер зашвырнул звякнувший мешок в угол и поинтересовался, чем его и его людей тут будут кормить. Председатель, прошмыгнувший следом, не сводя глаз со свернутой палатки, слабо пролепетал про уже готовую картошку с рыбой. Он вообще теперь напоминал Викторову Горлума из Властелина Колец. Ужин прошел за обсуждением точек, куда следует выдвинуться экспедиции для поиска могилы Куллерво и возможного местонахождения стрел Ёукахайнена.

Неожиданно речь зашла про домовых, сенных и прочую «домашнюю» нечисть. Как откликнувшись на это, в печке что-то звякнуло, треснуло, хрустнуло, затем звук пошел по потолочной балке, прыгнул на стену и следом, в окончании этой какофонии, тихо звенькнуло чем-то потревоженное стекло в окошке.

В наступившей гробовой тишине военный недоверчиво оглянулся на печь, откуда начался весь этот полтергейст, следом посмотрел на вытянувшиеся лица собеседников. И не совсем уверенным в себе голосом зачем-то сказал:

— Да печь это остывает! А потолок просадку дал!

— Я слышал о таком, в гусиное перо ртуть наливали и в печь замазывали — как печь остывает — что-то противно пищать начинает. И тут либо мастеру заплатить надо без обману, или ломать печку, искать эту закладку, — рассказал басню про печников Слава.

— Это? Это Херт-Сурт, — совершенно буднично выдал Никитин. — Я вот только был отозван из этнографической экспедиции по Чувашии, так там принято этому духу, живущему на печке, делать приношения. Считается покровителем женщин — те, когда замуж выходят, должны взять с собой в новый дом кусок глины от печи и положить на печь в доме мужа. Якобы, что если невесте начертано на роду быть счастливой, то Херт-Сурт переходит в дом мужа за три года до свадьбы, а если она несчастлива, то он переходит три года после.

— Позвольте, товарищ Никитин, — удивленно вопросил Федотов. — Как так, за три года до свадьбы? Как такое может быть? Ерунда получается.

— Это судьба называется…

— Ага, — поддержал начальника Волков. — Как говорится — кому суждено быть повешенным, тот не утонет!

Опять заскрипели, на этот раз половицы. Звякнули в углу ухваты. Нечисть, явно чем-то недовольная, зашебуршилась вновь.

Никитин легко встал со своего места, прошел к медленно остывающей печи и кинул кусочек картошки за печь со словами:

— Это Вам, деды, ешьте и нам не вредите!

Сев обратно за стол, этнолог высказал свою догадку:

— Не нравится духу дома наша находка. Кровь, видать, на золоте. Это на время утихомирит.

Федотов посмотрел на ученого с округлившимися глазами. Потом икнул, пришел в себя и громко расхохотался.

— Ну вы меня и разыграли. Умело! Я даже поверил. Но я в бога не верю, а раз бога нет, то и чертей не существует! А расскажите еще что-нибудь про Чувашию, товарищ Никитин?

— Ну-у-у, навскидку, вот так, тяжело… Ладно, слушайте. У них очень интересно построены связи между родными. Это касается родственников с материнской стороны. Есть даже специальный термин «кокки» — это вообще все жители в деревне со стороны матери. Даже существует поговорка: «В деревне матери и собаки приходятся дядьями». Еще один любопытный факт: около некоторых глухих деревень до сих пор стоят «казенные столбы». Или, как их еще называют, черные столбы. Колхозники им по сию пору приносят монеты в подношение.

— А что за черные столбы? — Федотов не пропускал ни слова, впитывая, словно захватывающую сказку на ночь, рассказы этнолога. — Как у индейцев? У которых они молились и кидали томагавки?

— Нет, — засмеялся Никитин. — Это совсем другое. Столбы ставили у тех деревень, которые участвовали в восстаниях. Метка неблагонадежности.

— Наши люди! Боролись с царским режимом! — радостно воскликнул Федотов. — Жаль, раньше революцию не сделали! Сил не хватало!

— А еще на свадьбах пользовались огромной курительной трубкой! Это к разговору об индейцах, — продолжил рассказ о занимательных интересностях этнолог.

— Думаю, вам понравилось бы принять участие в подобном ритуале, а, товарищ воентехник? — с улыбкой и смехом произнес Волков.

— Да уж, засмолили бы! — откликнулся тут же Федотов. — Да вот беда, невесты нет. Да еще война на носу, не до свадеб, товарищи!

— Война?! — Никитин расстроился. — Все вокруг меня как сговорились и постоянно ведут речи про войну. Нельзя людям убивать друг друга! За что воевать?

— Ленин и Сталин учат нас тому, что при империализме войны неизбежны. Войны за мир и наш самый правильный коммунистический строй! За партию Ленина-Сталина! За товарища Сталина! — бодро, как на партсобрании, высказал линию партии Федотов.

— Война вещь страшная, где гарантии, что сможем выстоять и потом победим? Нынешняя шапкозакидательная пропаганда хороша для горячих голов, но вот Первую Мировую мы, согласитесь, как Россия, проиграли. В Испании тоже сейчас нехорошо, — осторожно заметил руководитель экспедиции.

— Зато, товарищ Никитин, мы крепко вломили японцам на Хасане! И сейчас им там по шее надавали. Товарищ Сталин абсолютно правильно сказал… Одну секундочку!

Тут разгоряченный спором, но не потерявший голову в процессе полемики Федотов полез в планшет, достал блокнот и с чувством прочитал:

«Война против Советского Союза станет самой опасной для буржуазии войной. Свободные и счастливые народы СССР будут геройски сражаться за свою родину. Война считается самой опасной для буржуазии и потому, что на помощь Красной армии и советскому народу придут трудящиеся капиталистических стран и ударят в тыл своим угнетателям, затеявшим преступную войну против отечества рабочего класса всего мира. Едва ли можно сомневаться, что война против СССР приведет к полному поражению нападающих, к революции в ряде стран Европы и Азии и разгрому буржуазно-помещичьих правительств этих стран!»…

— Вот что сказал товарищ Сталин! Ясно?! — воентехник победно посмотрел на лица собеседников.

— То есть, другими словами, если будет с кем война, то рабочие и крестьяне противной стороны встанут на нашу сторону и ударят вражеским войскам в спину? Это как если в шашки в «Чапаева» сыграть? — не смог смолчать Викторов.

— Именно так! — засмеялся довольный Федотов. — Очень метко подметили, сравнив с этим настольным бильярдом. Классовая солидарность.

— Немцы мечтают о колониях и о рабах. Чтобы на их фольварках работала бесплатная разумная скотина. Так что с крестьянством ошибка у вас. Рабочим, которых забрали в солдаты — их только собственное благосостояние интересует, если им скажут, что можно пограбить — мигом в зверей они превратятся, а не в коммунистов. Никто нас не поддержит — все они станут делать одно и то же: убивать, насиловать и грабить. А выживших погонят в Германию в качестве невольников…

Воентехник сжал челюсти и сдвинул брови. То, что сейчас пришлось выслушать, ему совсем не понравилось, так как в разрез шло с текущей идеологией, меньше месяца назад отвернувшейся от яростной антифашисткой риторики в сторону дружеского расположения.

— Товарищ, товарищ Куницын! Кто же вас в заблуждение так ввел? Мы с Германией сейчас дружим, пакт о ненападении подписали. Да и как нам воевать — между нами Польша? Наш главный противник в будущем — Англия и Франция. Раз они отказались летом подписывать с нами любые договора — значит, враги. А с немцами мы пакт подписали, значит, друзья. У вас сильное предубеждение против Германии, я, кстати, кажется, знаю, откуда оно. Не у вас одного в империалистическую родные погибли. Я правильно вас понимаю, товарищ инженер?

Куницын-Викторов просто кивнул, стиснув зубы и сжав кулаки. У его семьи к немцам счет шел суммарно на тонны крови и годы рабства и унижений. К немцам-фашистам, а не современникам Ярослава.

За разговорами, тихо и незаметно, ночь занавесила окна темными одеялами с маленькими дырочками звезд и, навеяв дремоту да зевоту, обволокла двор председательского дома тишиной.

После яростных этнографических дебатов, закончившихся политинформаций, все как-то одновременно потеряли интерес к разговору и отправились спать.

Глава шестая. ФОТОГРАФ С КИРОВСКОГО

— Какая-то чертовщина чувашская мне снилась всю ночь из-за вас, товарищ Никитин! — громкий возглас воентехника разбудил Викторова, лежащего на печке. Командир Красной Армии, голый по пояс, потягивался у стола. С его торса стекали капли воды — Федотов утром, видимо, заставил себя после зарядки заняться еще и закаливанием. «Волевой товарищ», — с завистью подумал Слава.

— И что вам привиделось? — вяло поинтересовался из угла голос руководителя экспедиции.

— Да девка, то есть девушка, ко мне пришла. В белом крестьянском платье. Плакала о чем-то.

— Смерть, что ли, за тобой, воентехник, приходила? — заржал не отличающийся дипломатичностью Волков. — А коса была?

— Русая. Коса… Да типун тебе на язык! — ругнулся на шутника Федотов. — Рано нам помирать. Нам еще дела предстоят ого-го-го!

— Это дух к тебе приходил, что чуваши называют Херт-Сурт. Он всегда в женском обличье является и о большой беде предупреждает.

— Так мы на Карельском перешейке! — удивленно произнес военный. — Здесь кикиморы, домовые да лешие! Откуда здесь чувашка?.. Дух…

Федотов окончательно растерялся, сбитый с толку алогичной географией потусторонних сил.

— Посмотрите на него! Да он лучше нас разбирается в местной мифологии, — совсем уже неприлично хохотал Волков.

Глядя на это, Никитин, сидя на своей лавке, спокойно сказал:

— Каждый видит то, что хочет увидеть. Кто кикимору, а кто прекрасную девушку. Чувашия или Карелия — разницы никакой нет. Поживем — увидим.

Утро в селе было восторженно встречено криками петухов и разъяренными воплями некоторых жителей. Часть огородов оказалась капитально перекопана. Причем шуровали явно не на своих участках, оставив их на потом — земля, если, конечно, председатель не отнимет, выгнав из колхоза, никуда не денется. Сам глава местного поселения рвал и метал — половина работоспособных мужчин вышла из строя, демонстрируя заплетающуюся уставшую походку, красные невыспавшиеся глаза и свежие мозоли от земляных работ на соседских огородах. Прошел слух, что за ночь, безо всяких хитрых приборов, лозоходец Павка-водяной, к которому иногда обращались, чтобы подыскать место для нового колодца — вырыл сверток с церковными иконами, а оклады у росписи оказались золотые и серебряные.

Как только этот слух донесся через все ведающих красноармейцев до ушей главы экспедиции, так Никитин тут же собрался их изъять в «этнографических целях». На что Волков резонно указал на полное несоответствие намерений руководителя экспедиции и заявленных начальством планах. Тем более, что иконы все равно попадут не в музей, а опять пойдут на заграничные аукционы в оплату станков, оружия и дефицитного сырья. Вдобавок экспроприация, особенно после вчерашнего, может вызвать открытый мятеж. Это соображение остудило пыл Никитина, и тот дал задний ход своей идее, вернувшись к первоначальному плану обследовать перспективные места древних захоронений. Из контекста разговора этнографов Викторов догадался, что у Никитина присутствовала слабость к излишнему собиранию предметов культа, в качестве этнографических объектов, которые он потом сдавал в музей вместе с отчетом.

Спустя час после завтрака, экспедиция, наконец, собралась и выдвинулась к назначенной точке под вопли председателя, что он будет жаловаться во все инстанции на подрывную деятельность гостей. Больше всего на свете главу поселения интересовало, когда его гости уже наконец уедут, пока не пустили колхоз по миру, а его руководителя под расстрел. Проходя по улицам, Слава наблюдал следы разрушительной работы кладоискателей — часть огородов оказалась изуродована, то тут, то там среди грядок возвышались холмики вынутой из земли породы. Они ярко выделялись на фоне грунта, так как на огородах, в нормальном состоянии, под жидким слоем чернозема и размельченного торфа находились слои глины. И когда кладоискатели выкапывали свои ямы, все это оказывалось сверху.

С какого-то двора, мимо которого проходили ученые, раздалась частушка:

Вор попался в огороде,

Соль я с перцем предложил —

Тот присел в крутом испуге,

И личинку отложил!

Народное меткое слово бьет метко, убивает насмерть. Кучи высохших белых комьев на черно-зеленом фоне огородов действительно смотрелись как отходы жизнедеятельности неведомых северных гиперборейских слонов, проскакавших наперегонки по крестьянским грядкам, оставив эти «личинки» между выдавленных на полметра глубоких следов.

Экспедиция в сопровождении половины саперов вышла за околицу и по некошеной болотистой земле проследовала к первому намеченному перспективному месту. Вторая часть гарнизона осталась охранять найденное в предыдущий вечер. Военинженер, колдуя над своим агрегатом, проверил участок, который ему указали ученые для обследования. В результате обнаружили обломок ложки, кусок давно сгнившей бороны и новгородскую фибулу. Нисколько не разочарованные отрицательным результатом, ученые потащили группу дальше, на следующую точку, которую они наметили, опрашивая местных.

В итоге за день они успели обследовать три пункта, но так ничего существенного и не нашли. Вернувшись к месту базирования поздно вечером, Федотов обнаружил на столе вместо ужина приказ, который предписывал ему немедленно вернуться в часть, забрав с собой людей и оборудование. Из документа согласно немного расплывчатой казенной формулировке следовало, что товарищ воентехник второго ранга уже не комвзвода саперов, а назначен замом комроты, если не самим ротным — штаты его подразделения развертывались втрое. Внимательно перечитав дважды приказ, обрадованный военный, заявил, что это дело необходимо отметить, и широким жестом вывалил из кармана на стол смятые банкноты, а затем в полуприказном порядке попросил хозяина дома обеспечить их самогоном. Председатель хотел сначала сыграть в непорочную невесту, но, сообразив, что с утра следующего дня с него, наконец, слезет висящее ярмом содержание саперов — высоко воодушевился и оперативно занялся организацией праздничного ужина. Который опять плавно перешел в масштабную пьянку. Не обошлось и без драки. Как водится, в процессе возлияний и закусывания народ заскучал и выставил в окно патефон. Где музыка — там появляются, честное слово, как из воздуха — сами собой, прекрасные женщины, где танцуют девушки — вылезают на свет божий мужички. При единении мужского и женского начала — в духовном плане, рождаются песни и пристыжено замолкает бездушный патефон. Песни вновь приводят к танцам, уже более активным. И тут наступает фаза возможной драки — в тот переломный момент, когда водкой чуть притупляется осторожность и активизируется мнительность, танцевать красиво уже не хватает координации, но силы достаточно для широкого размаха. И пошло-поехало.

Ярослав Викторов не ударил лицом в грязь перед предками и, хоть пытался отнекиваться от очередного стакана, все-таки выпил хорошо. Спаивал начинающего фотографа — и весьма профессионально это делал — сам товарищ Волков. Викторов знал по корпоративным вечеринкам, которые в его будущем иногда заканчивались безудержными сношениями полов, что руководители, таким образом, довольно часто тестируют на лояльность своих подчиненных, подпаивая их, а потом пьяненьких с подковыркой расспрашивая о делах и доверительно интересуясь сокровенным мнением о сослуживцах. Викторова, которого от этого допроса начало мутить еще до его начала, алкоголь не расслаблял. Слава с тоской смертной ожидал того времени, когда допрашивающему не надоест задавать вопросы или кто-нибудь из них не упадет лицом в закуску от алкогольной интоксикации. Он уже подумывал, что хорошо бы и самому сыграть в тарелку, призвав на помощь все свои латентные актерские способности, но этому противилась природная брезгливость. Разыгравшийся шум за стенами дома был воспринят Ярославом как дар божий, а клич саперов «наших бьют» послужил призывом к бою не хуже речей Петра Пустынника, зазвавшего своими проникновенными проповедями рыцарство в Крестовый Поход. Следом за юным пылким оруженосцем в жар деревенской схватки вломились и остальные участники экспедиции, за исключением оставшегося трезвым Никитина. Руководитель экспедиции наблюдал за деревенским побоищем, сидя у окна, сохраняя надменное достоинство, которому в древние времена могли позавидовать римские императоры, лицезревшие из роскошной ложи Колизея буйство плебса во время гладиаторских боев.

Когда Викторов очнулся, он испытал определенное «дежа вю». Все это уже было. Опять его немилосердно ломало, язык сушило, а глаза слезились от прямого света. Скрипнули ржавые петли сарая. Слава попытался приподняться и сфокусировать взгляд, но силы его оставили и он лишь сумел издать тяжелый, полный страданий стон.

Над распростертым телом, бессильно лежащем на пахнущим болотом сене, раздался недовольный голос руководителя экспедиции.

— Николай Николаевич, как вы видите, ваш фотограф сегодня не сможет принять участие в выходе на места. Напился. Ваш, ваш фотограф, не отпирайтесь! А он казался таким правильным молодым человеком! И вот страшный порок уже сжирает его изнутри. Председатель мне рассказал, что и в первый день своих самостоятельных изысканий он принял лишку. А какую драку он вчера устроил? Вы видели, как он дрался?! Не кулаками, а как животное, как, простите, конь, лягался. Разбил наш патефон, который с таким трудом мы приволокли с собой! Алкоголь и наука — несовместимы! Я считаю, что заслуги товарища Агафонова несомненны, но и пьяниц в экспедиции мы терпеть не можем. Пусть возвращается на завод! Вседозволенность деревенской пасторали развращает пролетариат, привыкший жить в состоянии сдавленной пружины в условиях города.

«Меня Волков, Волков споил» — хотел проблеять хоть какое-то оправдание Викторов, но горло лишь предательски сипело.

— Мы долго совещались с Николаем Николаевичем и пришли к решению — вместе с заместителем председателя, который поедет на предприятия за инвентарем, по заверенному нами для колхоза товарному кредиту в счет находок, вы отправляетесь обратно на завод. Не волнуйтесь, мы дадим вам самую лучшую характеристику, чтобы ваше руководство не имело претензий и даже, я бы мог надеяться, могло и в дальнейшем вами гордиться.

Отойдя на несколько метров от сарая и подойдя к дому, молодой ученый, по стариковски крякнув, сел на колоду, нисколько не заботясь, что утренняя роса еще не испарилась на темном срезе изрубленного топором комля. Этнолог достал из кармана бумагу, которую ему час назад привез гонец на мотоцикле из города. Ученый развернул документ и вновь принялся вчитываться в строки. Не найдя ничего утешительного, он протянул бумагу спутнику и затем вопросительно посмотрел на него. Волков взял приказ, но перечитывать не стал. Ему хватило и одного раза.

— Нет, Николай Николаевич! Ну как же так? Почему нас отзывают? Как этот Шнейдер мог найти эти чертовы стрелы Ёукахайнена? И где? Он же явно туда поехал по делам к своим родственникам. Как только сумел получить назначение? И на второй день нашел стрелы! Я только сейчас сообразил — не могли быть эти стрелы железными, а, вероятно, изготавливались из кости. Заговаривать могли колдуны только кость или камень, по их поверьям сталь не держит так как надо наговор. Помнишь образцы наконечников, что привозили с Колы — они сами железо легко пилят! Ах, этот Шнейдер, новый Шлиман современности!

— Гриша! — проникновенно начал Волков. — Да господь с ним! Не смотри на меня так. Да, я именно эту фразу и употребил. Ты же знаешь, что за подлог сделают с ним товарищи из моего бывшего ведомства. Вряд ли он сам их изготовил или на чердаке нашел. Не дурак, даже наоборот. А вероятно, не отнесся к делу серьезно, опросил пару местных, те ему указали курган, вот он там и откопал — как раз — два дня. Может и к лучшему, что это вряд ли те самые стрелы Ёукахайнена? Зато мы теперь можем вернуться к своим делам, правильно? Не расстраивайся так, не надо! Ведь дело не в упущенных возможностях, а в том, что нам не все двери открыты. В нарезанном нам районе мы до мировой революции могли бы искать — а после уже и не нужно. А сейчас с нас все взятки гладки, и даже не нужно сообщать о том, что могила Куллерво, вероятнее всего, «за речкой». Этот факт, что важная историческая святыня находится на территории вражеского, да-да вражеского, государства — нам никакой славы не принесет.

Нахмурившийся молодой ученый немного раздраженно покачался верхом на колоде, а затем его открытое лицо осветила улыбка.

— Пусть не нам улыбнулась удача, зато одно могу сказать — Юрий абсолютно точно надолго забудет про зеленого змия. Спасли человека для общества. Подтянется, бросит пить. Это вы правильно, Николай Николаевич, посоветовали сделать, так его жестко охолонить. Если стержень имеется, а он однозначно у Юры есть — станет человеком.

Никитин сделал паузу, а потом с сарказмом добавил:

— Да и есть ли эти стрелы на самом деле — не является ли это гиперболой, крылатым выражением, или плодом народного творчества, как легенда о кусочках «Сампо»?! Кто знает?

Внимательно слушающий его Волков согласно пожал плечами.

Когда Слава окончательно пришел в себя в Лепсари от научной экспедиции никого уже не осталось. Ушли, разъехались по своим военным делам и удалые саперы со своим миноискателем, и умные ученые-этнографы с мешком золота. Викторов, поначалу немного расстроился от такого неудачного внезапного расставания, но потом приободрился. Все же плюсов он нашел гораздо больше, чем минусов. У него на руках кроме советского паспорта, теперь присутствовал документ выданный Никитиным, что уже позволяло успешно пройти не слишком тщательную проверку.

Конечно, при любом пристальном взгляде контролирующих органов, его идентификации как гражданина цена ломаная копейка, но хронодиверсант упрямо верил в свою звезду, ведущую его сквозь все приключения жаркого сентября тридцать девятого.

Немного погоревав о потери хорошей компании, Слава тоже решил сорваться с места и пойти куда глаза глядят, но придерживаясь направления на юг, вторя маршрутам перелетных птиц в это время года. Вещей он накопил немного, тетрадь с загадочными записями — и ту уволокли товарищи-этнографы.

Неожиданно, у калитки, Викторов был остановлен особой тройкой. Это оказались председатель, а также два тезки, Павел-водяной и Павел-пулька. Ушлый руководитель колхоза Викторова посчитал чем-то вроде заложника, которого экспедиция оставила взамен отобранного клада. И хотя он знал, после консультаций со знающим человеком, что никаких прав на клад не имеет, это все же не помешало выторговать у ученых немного денег, посредством сложной схемы с товарным кредитом, на приобретение инструментов для колхоза. Чем еще раз доказал, что амбициозный руководитель в сплаве с осторожным казначеем — это непрошибаемая никакими кризисами связка способная свернуть любые горы. Данный спаянный общей работой тандем потихоньку выводил колхоз «Красный труд» в список первых по району.

Выбор председателя пал на обоих Павлов по целой совокупности причин — оба имели паспорта, и у каждого числился небольшой должок перед местным царем и богом в одном лице. Поэтому их и снарядили сопровождать неудачника-этнографа обратно по месту работы — на Кировский завод, наказав беречь «заложника» как зеницу ока.

В общем, Славу Викторова, отобрав у него документы, вели под белы рученьки знатным боярином, да одновременно не спускали глаз как со злого татя. Хорошо еще не накинули веревку на выю, как теленку, дабы не сбег в местные болота от переизбытка показной заботы и ласки.

Хронопопаданец пребывал в весьма расстроенных чувствах. Во-первых ему виделось чистым предательством поведение бросивших его ученых. Сапер тот же — не оставил никаких рекомендаций, растворившись в утреннем тумане вместе со своими людьми. И последнее, его бывшие собутыльники сейчас буквально конвоируют туда, где его личность с огромной долей вероятности будет раскрыта как шпионская. Острая жалость к себе захлестнула сознание растерявшегося гостя из будущего. Всколыхнувшаяся было за последние дни надежда легализоваться, рассыпалась в мелкий прах.

Так его, закрывшегося в себе, как испуганную устрицу, посадили на скамейку в кузов полуторки, и сжав с обеих сторон своими телами, повезли в город. Проезжая мимо станции Рахья, Викторов немного ожил, так как воочию имел удовольствие наблюдать движущийся поезд: с черным паровозом, темно-зеленым тендером и шестью серыми вагонами. Это действо сопровождалось клубами дыма, неистовым свистом во время прохода станции и ритмичным грохотом перестукивающихся стальных колес по рельсам. Слава чуть не вывихнул шею, наблюдая за стальным конем, ставшим одним из символов эпохи. Его спутникам поезд тоже был в некоторую нечастую диковинку, поэтому они с не меньшим интересом наблюдали за проходом грузового состава.

— В Ленинград поехал! Рыбу повез и работников рыбных хозяйств.

Слава немного не понял — на вид вагоны смотрелись совершенно одинаково, но точно среди них отсутствовали пассажирские, которые выгодно выделяются от товарников как по внутреннему комфорту, так и в первую очередь внешне — по количеству окошек. Викторов хотел еще спросить, в честь какого Рахья переименовали этот поселок — того, который помог Ленину отлить на станции Райвола, когда тот ехал организовывать на немецкие деньги революцию, или второго из трех, которого пристрелили красные финны в Питере в «револьверный день» 31 августа 1920-го во время своих разборок. Слава это знал, так как когда-то ухаживал за чересчур политизированной феминой, у которой к тридцать первому дню неровно дышалось.

Никаких сил, однако, на любопытство не осталось. Даже мысль о том что он видит будущую «Дорогу жизни» не взбудоражило тину душевного безразличия, хотя краешком сознания Слава и подумал — что это хороший знак. Но тут же вновь утонул в омуте скорби и занялся пережевыванием ощущений от острого жаления самого себя. Наш герой пока ощущал опустошение и тотальную утрату веры в свои силы. Пожав плечами, он вновь безразлично уставился в доски настила кузова. Спутники травили какие-то байки, но Слава их не слышал, уйдя в самокопание. Тезки восприняли это падение духа с пониманием, но болтать не прекратили.

Остальным дорога слабо запомнилась Викторову. Он этих мест раньше практически не посещал, да и догадывался, что все что сейчас видит, в будущем превратилось в весьма застроенный урбанистический пригород — тот же рабочий поселок Всеволожский, промелькнувший деревянными домами мимо, ныне огромный город-спутник с пятикратно увеличившимся населением и многоэтажными исполинами.

Питер на удивление расстроенного хронопопаданца повеял знакомым ощущением. Северная столица обладала тем самым неповторимым стилем и шармом, которой не узнать совершенно невозможно, в какой бы из исторических отрезков, от становления до зрелости, не занесло бы туриста во времени. Слава с удивлением крутил головой, то тут, то там выхватывая из череды фасадов абрисы знакомых зданий. Когда он ехал через город с сотрудником контрразведки, то мало обращал внимание на архитектуру — его больше занимала мысль, как убежать из тридцать девятого года. Теперь же для осмотра времени было предостаточно, и вдобавок оно тянулось как резина. Викторов постепенно приходил в себя и тут же психика, не теряя ни секунды, мобилизовало сознание на решение текущей проблемы, дергая его взгляд из стороны в сторону в поисках выхода. Хронодиверсант начал перебирать варианты. Но мало сбежать — надо еще и ухитриться изъять свой паспорт и никитинскую справку из карманов сопровождающих — потому что без документов спокойной жизни ему ровно до первого сотрудника милиции. Да и с этими бумажками, если поразмыслить, едва ли не опасней — наверняка Галина Кондратьевна сообщила органам полные ФИО что он ей назвал, когда представлялся. На проходной у него тоже документы видели, когда он вызывал эту странную «подругу» «Родиона-Константина» из НКВД. Но других у него паспортов просто нет. И придется играть тем раскладом, который выпал на руки.

Тем временем, громыхнув на подъеме у ворот кузовом, полуторка въехала на территорию завода.

Похоже, что сопровождающие не в первый раз приходили сюда, так как довольно уверенно направились к своей цели, по-прежнему контролируя каждое движение своего подопечного. Кировский завод считался режимным объектом, к тому же обросшей уже проявляющую спесь бюрократией, поэтому прошло довольно много времени, прежде чем деревенских «ходоков» допустили до более-менее значимой фигуры сидящей в кабинете за дверью с большой, блистающей начищенной медью табличкой. Полистав предъявленные бумажки, этот страж документов со вздохом искреннего сожаления поставил свою визу и уже собирался отправить посетителей дальше, по бесконечной бюрократической лестнице согласований и утверждений, в своем обычном виде представляющую не менее чем ленту Мебиуса, стремящуюся принять форму бутылки Клейна. И тут Пулька-Поавила сдал своего собутыльника с потрохами:

— Мы тут вашего сотрудника хотели бы вернуть. Он с армией и учеными у нас работал.

Чиновник с удивлением уставился на растерявшегося Славку. Помятый вид, красные пятна и перегар сказали сидящему в кожаном кресле опытному бюрократу о многом. Он мгновенно составил свое мнение и сделал определенные выводы. Кировский завод, никогда не страдавший спесью элитарности, лучших своих сынов и дочерей, взращенных и обученных, не стеснялся посылать в народ. Иногда, и не увольняя при этом, а оформив командировку.

— Галочка! — позвал канцелярских дел мастер секретаршу. — Галя, отведите молодого человека в отдел кадров. Пусть им там займутся.

Потерявшегося хронодиверсанта, как отбившегося от стада бычка, молодая, крутобедрая и наглая секретарша резво погнала по ковру коридора заводоуправления, по-хамски понукая на развилках. Викторов не видел путей спасения — по коридорам ходили люди, хорошо знавшие Галочку, так как каждый встреченный мужчина с ней радостно здоровался, невзначай при этом скашивая глаза на ее выпирающий внушительный бюст, а женщины вежливо обменивались приветствиями, стреляя завистливыми взглядами по дефицитным чулкам. Мысль с вариантом метнуться в любую белую дверь, а затем сигануть из окна он посчитал чересчур авантюристической — охрана военного завода, подумалось ему, пристрелит подобного «паркурщика» с особенным азартом и удовольствием от предвкушения премии. До и сам Викторов находился не в лучшей форме после вчерашней попойки и последовавшей за ней драки.

«Отдел по борьбе с кадрами» поражал вычурной помпезностью высоких потолков, огромных, как в опере, хрустальных люстр и кричащей отделкой под социалистический «вампир»: вымпелы, грамоты, знамена. Все эти украшения, свисали со стен как гобелены в родовом рыцарском замке. Посреди всего этого великолепия золотого шитья и качественной полиграфии восседала за мощным столом дама со строгим профилем, пуская блики в глаза посетителей великосветско-мажорными очками с позолотой. Викторов так и не разобрался, попался он в тенета начальницы, или демона младшего ранга этого весьма специфического и так не любимого народом подразделения. Слава вздрогнул от хлопнувшей позади него толстенной двери, которую бы вряд ли пробил снаряд морского калибра.

— Имя!? — замогильным голосом произнесла мойра человеческих судеб.

Хронодиверсант еще раз, от неожиданности, вздрогнул… и тут же собрался и пришел в себя. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать» — пронеслась фаталистическая мысль, мгновенно перенастроившая все существо гостя во времени на непоколебимый, пусть и со смещенным центром тяжести как у ваньки-встаньки, но уверенный лад. Да и не был он по жизни нервным существом — просто все произошедшее с ним за последние семь дней здорово выбило из колеи. Если надо доказать, что он мужчина, то это будет сделано. Викторов нагло, до боли в уголках губ, улыбнулся, схватился за спинку стула и, обойдя его, с силой опустился на упругую обивку. Ему этого показалось мало, и Слава с противным скрежетом ножек по паркету приблизился к монументальному сооружению, за которым сидела сотрудница отдела кадров. Мимика хранительницы личных дел изобразило легкое неприязненное удивление.

— Здравствуйте! Куницын Юрий! — представился попаданец и вынул из кармана документы, включая справку от Никитина, которые ему отдали при прощании Павлы. — Вот с моего последнего места работы. Я знаете ли… уважаемая… товарищ…

— Нелли Михайловна, — подсказала немного заинтересованная дама, и ее очки озорно, по-тигриному, блеснули отраженным светом желтых ламп.

— Уважаемая Нелли Михайловна, я участвовал в научной экспедиции. На севере, у финской границы. Вместе с Никитиным Георгием Александрович, заведующий отделом Государственного Музея Этнографии и Николаем Николаевичем Волковым…

— Простите, товарищ Куницын, — неожиданно перебила его кадровичка. — Вы сказали, Волковым? Николай Николаевичем? А почему институт этнографии?

Мысли в голове хронодиверсанта работали быстрее скорости света. Разгадка такого интереса лежала на поверхности. Викторов еще раз убедился в том, что трехмиллионный Питер образца года тридцать девятого века двадцатого, как и пятимиллионный из последующего столетия — город все равно маленький. Даже совершенно чужой для этого времени человек, на восьмой день пребывания, ухитрился попасть в поле зрения знакомых друг с другом людей.

— А его уволили из НКВД, Нелли Михайловна. Как он любит шутить — «из-за проблем с печенью». Но некоторые связи он, похоже, сохранил, — многозначительно добавил Слава. — Мы же говорим про того самого Волкова, который живет на Фонтанке? — И Слава присовокупил адрес дома и квартиры, которые ему выболтал после нескольких рюмочек Волков, хвастаясь историей получения апартаментов в центре города. История была с эротическим оттенком и в ней фигурировала некая добрая фея в старорежимном пенсне.

Над столом наступило убийственное молчание. Викторов с интересом поначалу наблюдал как лицо сотрудницы отдела кадров медленно становится пунцовым. Затем он допетрил, что пялиться в упор на человека в таком состоянии чревато самыми непредсказуемыми последствиями, начиная от разрывающего барабанные перепонки пронзительного женского крика и заканчивая возможной интеграцией хрустального графина в переднюю часть черепа. Кстати о воде: Викторов вспомнил что испытывает жуткую жажду и сгреб к себе стакан, в который налил жидкость из упомянутого выше графинчика. «Не грузинская „отравленная вода“, но тоже ничего» — чмокнул языком истощенный послеперепойной жаждой попаданец.

— Работал я в этнографической экспедиции фотографом… — неопределенно продолжил Викторов, просто пересказав содержание никитинской справки, воспроизведя вслух с эдакой интригующей интонацией, чуть ли не как начало одной из баек на вечерних пятничных посиделках у общих знакомых. «А ведь подписи Волкова-то там и нет» — неожиданно вспомнил он и запнулся. И по-наитию озвучил. Врать-то не было смысла.

Кадровичка, судя по ее лицу, кажется вспомнив что-то похожее, благосклонно кивнула и уже по-другому посмотрела на собеседуемого.

Отсутствие этой детали в документах видимо навело собеседницу на свою ассоциацию. Похоже и в ее судьбе Волков кое-где не захотел проставить закорючку… Она быстро что-то прикинула, и, не дав договорить, скороговоркой произнесла:

— А у нас есть вакансия! Как раз фотографа. В отделе занимающимся оценкой продукции и приемкой жалоб на брак. Но много командировок.

— Всегда мечтал работать на Кировском заводе, выпустившим первую большевистскую бронемашину, — ввинтил Слава, удачно выглядев на стене картину, где Ленин, возвышаясь над толпой, стоял на крыше броневичка и проповедовал на Путиловском заводе. В руке вождь мирового пролетариата, как утверждающий аргумент, держал кепку. Еще одна кепка, у запасливого Ильича, была засунута в карман. Мало того что подобный тип бронемашины никогда не выезжал из цехов готовой продукции бывшего «Путиловского», это Слава знал благодаря популярной онлайн-игре с танковыми баталиями, так и само изображение коммунистического лидера характеризовало художника намалевавшего этого двухметрового гиганта с еле обозначенными залысинами и саженным разворотом плеч, от слова «худо». Хотя, этой картиной, здесь, вполне вероятно, отсевали излишне идеологически неблагонадежных. Ибо вера нетребовательна к доказательствам, и даже иногда превентивно карает излишне глубоко копнувших или слишком по-другому мыслящих. Глубокая вера, набравшая силу, жрецы которой вкусили отравленную сладость власти, пусть и не требует в своих рядах обязательного большинства альтернативно одаренных, но чувствительна к аргументированной критике излишне сильно сомневающихся, и поэтому всегда стремиться заранее устранить угрозу контролю над широкими слоями последователей.

Так Викторов, под личиной все того же Куницына был зачислен в штат Кировского завода. Напоследок, когда удачливый соискатель уже собирался уйти из кабинета, сжимая в потной ладошке пропуск и бумажку с адресом рабочего общежития для неженатых, его остановил вопрос Нелли Михайловны.

— А как он там, Волков?

Находящийся под порами эйфории попаданец ответил классикой, заготовленным и вбитым в подсознании клише.

— Жив, здоров… Но бесконечно страдает!

Оставив кадровичку в некотором смятенном, но несомненно более счастливом состоянии чем до своего появления, Викторов направился, что-то весело насвистывая, по коридору, в поиске выхода с завода. Радость переполняла его существо. Он избежал разоблачения! А теперь с таким набором ксив, с деньгами — уже можно снова планировать переход в Финляндию, на место провала во времени. Пританцовывающий Слава, в приступе полубезумной радости, раскинув руки широко в стороны, крутанулся на каблуках вокруг себя. Кончиками пальцев он случайно задел массивную гардину, висящую зеленой хламидой вдоль оконного проема, зацепился рукой за ткань и нечаянно сорвал карниз. Железная штанга, оторвавшись одним концом от крепления резво пошла вниз, попутно высвобождаясь из соскользнувших колец-держателей гардины. Набрав скорость, труба карниза махнула в нижней точке освобожденным плечом и попала прямо по девушке, только что вышедшей из двери, расположенным рядом с этим проемом. Сокрушительный удар частично смягчила папка с бумагами, которую несчастная держала в своих руках, но все равно получился убойный апперкот в челюсть. Даже не взвизгнув, жертва безалаберности хронопопаданца рухнула на пол. У еще секунду назад торжествующего Славы все внутри опустилось. Первым движением он кинулся к бездыханной девушке. Затем уже, поняв безуспешность попыток определить ее состояние из-за отсутствия медицинского опыта, оглядел коридор.

— Эй, кто-нибудь?! — слабым голосом беспомощно прохрипел он внезапно пересохшим горлом.

Свидетелей в этом крыле здания, куда, видимо заплутав, зашел Викторов, не оказалось. Хронопопаданец, решившись, затащил, держа под мышки, девушку внутрь комнаты и положил на палас. «Что делать?!» — растерянно заметалась в голове безумная мысль. — «Как в этом времени вызывать „скорую“?!»

Он схватил с подоконника в комнате стеклянную квадратную бутылку и принялся разбрызгивать находящуюся в ней воду на лицо пострадавшей. Жидкость пахла как-то необычно, и по-видимому использовалась в виде настойки для полива цветов, оккупировавших подоконник и частично стол в этой комнате.

— Ах! — выдохнула к огромному облегчению неловкого обалдуя, несчастная пострадавшая от его безалаберности. Потихоньку краска жизни возвращалась, наполняя оттенками розового черты лица, принявших на некоторое время мертвенно-прозрачный восковой цвет.

— Что?! Где я? Что случилось? Кто вы? — приподнялась с пола девушка и уставилась удивленными карими глазами на Славу. Попаданец отметил, что даже при минимуме косметики, к излишнему обилию которой он так привык в своем времени, девушка выглядела очень симпатично. Открытое лицо с типично славянскими чертами, чуть припухлый ротик, едва вздернутый носик — все это вызывало четкую симпатию и тягучее влечение в истомившемся по женскому обществу молодом организме. Славе пришла неожиданная мысль что фраза из анекдота: «если хочешь что бы девушка была у твоих ног — главное, это четкий удар в челюсть» — имеет право на жизнь. С некоторыми, конечно, оговорками.

— Вы лежали на пороге, я вас поднял и занес в этот кабинет. Меня Сл… Юра зовут! — расшаркался Викторов, благоразумно опустив момент, что он и является невольной причиной нокаута у жертвы. Хронопопаданец, расслабившись, принялся безудержно молоть языком.

— Иду, вижу, лежит красивая девушка. Дай, думаю, позабочусь, оживлю. Методом принца…

Девчонка покраснела до корней волос, вырвалась из объятий «цесаревича Елисея», одернула юбку и попыталась вскочить на ноги. Но ее тут же повело и она со вздохом повисла на подвернувшемся рядом мужчине. Молодой человек с готовностью сжал объятия. Следом, видимо, наконец осознав, что с челюстью что-то не так, представительница прекрасного пола осторожно ощупала подбородок и издала при этом шипение, свойственное выгорающему на плите вскипевшего кофе.

— Вас штанга от карниза ударила, — пояснил эту травму Викторов. — Хорошо еще, не убила.

— Да, хорошо, — согласилась постепенно собравшаяся с мыслями собеседница, мягко высвобождаясь из объятий «принца-спасателя».

— А вы, собственно, кто?

— Фотограф, работаю здесь, на Кировском. — Радостно уведомил девушку, говорящий абсолютную правду хронодиверсант. Умолчав, естественно, что в этой должности он всего лишь четверть часа. Он решил повторно представиться, так как девушка окончательно в себя не пришла. И заодно узнать ее имя. — Я — Юра. А вас-то как зовут, о девушка, которую я спас?!

— Наташа, я занимаюсь перепечаткой документов. Но здесь я вас, кажется, раньше не видела. И куда делся Эдик, бывший фотограф?

— Не знаю. Я недавно принят в штат, — развел руками Слава.

Они обменялись долгим взглядом под многозначительным молчанием.

— Ой, мне надо бежать! Меня давно ждут с копиями! — заторопилась окончательно пришедшая в себя Наташа, схватила папку и выпорхнула из кабинета. Да так быстро, что Викторов успел только что-то неуверенно промычать ей вслед.

Матерясь про себя, что ничего не узнал про девушку кроме имени, Слава вышел следом в коридор. Но красавицы и след простыл. Вместо плача, требования больничного и трехчасового собеседования по поводу произошедшего с подругами через сотовый и системы быстрых сообщений на компе, та, как ни в чем ни бывало, снова принялась за прерванную таким неожиданным «ударом судьбы» работу.

— Гвозди из таких людей надо делать! — неодобрительно высказал свое мнение пустому коридору Слава.

На проходной он принялся выпытывать у стража карусельки как ему быстрее всего добраться до общежития. Тот принялся пространно объяснять, а потом закричал, указывая за спину попаданца: «Садись в машину, мигом тебя довезет!». Викторов обернулся, ожидая увидеть легковушку-попутку, но вместо этого на его глазах у проходной притормозил грузовичок, где в кузове, держась за высокие нарощенные борта стояла разная молодежь. Подтолкнутому в спину попаданцу ничего более не оставалось, как, во избежание подозрений, подбежать к кузову, и при помощи протянутых сверху крепких рабочих рук, вскарабкаться через низкую корму на борт машины. Молодежь, громко и весело смеясь, ехала по улицам Ленинграда. Викторова вновь поразили улыбки на лицах обычных людей, которые провожали взглядами молодежный десант. Тем временем спутники начали петь песни: «О Щорсе», «Если завтра война» и другие. Попаданец наглядно убедился, что и без баллад Высоцкого и Окуджавы народу есть что сказать, и главное, как. Тут Славу Викторова озарила мысль, от которой застыла кровь в жилах. «Ешкин кот!! Нужно письмо товарищу Сталину написать! Где четко обо всем предупредить!»

Целых долгих восемь дней понадобилось обычному отроку современности, чтобы более-менее дойти, дозреть и самостоятельно сформулировать мысль о том, чтобы хоть что-то сделать на благо Родины. Кто-то улыбнется такой наивности, и даже, может, сравнит результат такого деяния с письмом к Деду Морозу, но вот в чем шутка — если написать Деду Морозу открытку и послать по почте, есть огромная вероятность того, что на нее придет ответ. Все мы не дети и знаем как это делается, но редкий человек, получив такой ответ, не назовет свои ощущения как прикосновение к самому настоящему чуду, доброй сказке. Письмо товарищу Сталину «сказкой» не назовешь при всем желании, но давало реальный шанс сделать текущему потоку истории ревизию прямо на месте, а не кропотливо переписывая хрестоматии, выслушивать тонну ругани от оппонентов.

Рядом находящиеся товарищи в грузовике, подхватили и удержали, чуть не вывалившегося на повороте попутчика, глубоко ушедшего в себя от осознания, что он, именно он, Ярослав Викторов, держит сейчас в своих сильных руках судьбы хрупкого мира. Пассажиры посчитали, что новичка укачало, и забарабанили по крыше кабины, чтобы лихой водитель сбавил темп.

Славу не бросили одного в машине и когда подъехали к зданию общежития. Окружив заботой, вновь потерявшего ориентировку попаданца, в полной отрешенности от материального мира сочиняющего в уме строки откровения «Самому Товарищу Сталину», поволокли к проходной. Как то само собой получилось, что документы у Викторова забрали, где надо предъявили, что нужно заверили. Оказалось, что Слава попал в цепкие лапы профсоюзных деятелей.

Есть такая категория людей, которая нутром ощущает, что кому-то рядом плохо, просто чует душевную слабость, растерянность. И обязательно этим попытается воспользоваться на полную катушку. Потому что добрые люди с таким спектром ощущений либо черствеют, либо сходят преждевременно в могилу. Все остальные великолепно находят себя на ниве коммивояжеров и начальников. Викторов попал в оборот к гиперактивной профсоюзнице по имени Елена. Данная девушка, была, наверное чуть старше Славы, и, как большинство Елен, отличалась худобой и чересчур стройным и гибким станом. Для тридцать девятого года, с его упитанными секс-символами она выглядела несколько неконкурентоспособно. Судя по чуть нервному поведению, некоторой резкости жестов, и немного истеричным ноткам в высоком тоне голоса, девушка любила при случае с толком покомплексовать на эту тему, отрываясь на окружающих — ну как тут не ожесточишься сердцем, ведь кому охота считаться «облезлой оглоблей» среди рабочих красавиц «в теле».

Закон парных случаев и в этот раз отработал штатно — Викторов ухитрился за один день познакомится сразу с двумя очаровательными представительницами противоположного пола. И если первая увлекла своей податливостью и мягкостью, то вторая импонировала стервозным характером. Мужчины часто теряются на жизненных перекрестках, не зная что выбрать: уютное тепло и спокойную нежность или африканские страсти и итальянские скандалы. Казалось бы, выбор очевиден, но не тут то было: мужская логика в этом моменте дает ощутимый сбой. Видимо изначально, еще при проектировке мужской сущности кто-то серьезно накосячил с психокодом.

Викторов сделал девушке пару комплиментов, галантно открывал перед ней двери, под конец совсем уже обнаглев, заявил что от нее исходит чудесный запах. И природа взяла свое. Если Ленка при разговоре сначала прямо смотрела в глаза, как товарищ товарищу, то после этого флирта принялась их отводить и то и дело оправлять под косынкой невидимую ухажеру прическу. Инстинкты, призывающие нас к размножению, тут грубо и одиозно скажем — «к сексу!», действующие всегда подспудно, никто не отменял, это оказалось невозможным даже для потрясшей до свинячьего ужаса Запад всесильной идеологии. На беду Дон Жуана из будущего, развить успех ему не удалось. Профсоюзники не обитали здесь, а прибыли в общежитие с рабочим визитом для размещения наглядной агитации и помощи таким вот бедолагам-новичкам, как наш хронопопаданец, поэтому вариант «поход в гости» умер не родившись. В довершении, Слава под конец перестарался в своем флирте, и заработал строгий выговор за «буржуазные намеки» от светловолосой активистки.

Викторова подселили в комнату к трем молодым парням, по виду на несколько лет его младше. К счастью, никто пока не интересовался его принадлежностью к ВЛКСМ. Идеология, начиная с пионерии, продолжая комсомолом, затем компартией и далее в партийные выси — так или иначе, влияла на жизнь каждого человека в стране. По воздействию на общество, на его составную часть — отдельного человека, данная система была гораздо эффективнее средневековой церкви. В тридцать девятом она еще не достигла такого пика абсолютного могущества в отдельно взятой стране, как в восьмидесятые годы, но роль играла неоспоримо высокую. Поэтому попаданцу не надо было объяснять важность того, что против системы идти — себе дороже. Следовало мимикрировать и изворачиваться. Викторову еще предстояло как-то выкручиваться из всего этого. После вселения следующим на повестке встал вопрос о хлебе насущном. Тут уже помогли новые товарищи по комнате. Все эти талоны, очереди, иерархия мест в самой столовой — заставили погрузиться с головой в этот непростой вопрос, напрямую относящийся к адаптации и выживанию человека очутившегося в среде отличной от обыкновенных нашему уху, взгляду, нюху и вкусу «бизнес-ланчей» и «пати».

В заводской столовой к нему, совершенно непринужденно вновь подсела Ленка-профсоюзница и завела с хронопопаданцем душеспасительную беседу. Викторов сначала обрадовался такому интересу к его скромной персоне, но по мере развития разговора его радость сменилась разочарованным недоумением. Это была даже не беседа, а скорее проповедь, посвященная основам коммунизма. Девушка-активистка твердо решила, прямо здесь, между переменой блюд, при всех, отсечь от Викторова буржуазные пережитки. С мясом. Бедные парни, сопровождавшие Викторова, его новоприобретенные соседи по комнате общежития, растворились как сахар в горячем чае. Белокурая бестия оказалась крайне политизированной. Создавалась впечатление, что она пришла толкать речь, работая чисто на публику, которая теперь была вынуждена все эти речевки выслушивать в помещении столовой, прямо во время приема пищи. Слава не мог похвастаться особенным знанием политических реалий не то что прошлого — даже своего времени, так как интересовался политикой в фоновом режиме. А вот что его сейчас ругали и проводили аналогии, по видимому с самыми реакционными элементами общества, он воспринимал спокойно, привык и не такое выслушивать. Когда, например, работодатель, имеющий бизнес в профессиональном IT- и рекламной сферах, начинает летучку со слов: «вас всех уволю и найму дешевых таджиков!», то хочешь-нехочешь а выработаешь свой собственный «бусидо офисного планктона». Ну, как нашкодившего котенка валяют с криком мордочкой в собственное дерьмо, причем, совершенно по надуманному поводу, за «развязное поведение», и что?! «Ничего-ничего, если надо — то перетерпим. Оттерпимся — и наша волна покроет вашу…» — читал про себя мантру хронопопаданец. Во время самых пробирающих пассажей измывающейся стервы, он представил что разошедшаяся профсоюзница сидит на толчке и ему мигом стало лучше. Наконец, насосавшись крови, но ни сантиметра ни прибавив в объеме карандашной талии, Лена отвалила. Викторов, совершенно спокойно и невозмутимо доел компот, по-питерски выплевывая косточки в ложечку, а не в стакан, под восхищенные взгляды от такого непробиваемого самообладания оставшихся редких зрителей. Выходец из будущего века точно знал про существование энергетических вампиров и имел определенные эффективные навыки борьбы с этой напастью.

После ужина, Викторов совершил рекогносцировочную прогулку по городу. Ему все же требовалось как-то сбросить стресс. Хорошо проветрившись и вернувшись в общагу он получил нагоняй от ворчащего вахтера, за то, что шлялся непонятно где. Последнее время делались попытки ввести что-то вроде комендантского часа, так как своими разгулами молодежь серьезно подрывала трудовую дисциплину опозданиями, нетрезвым видом, а то и вообще не выходило на работу после пьянки. Текучесть кадров на Кировском заводе находилась на стабильно высоком уровне. Слава широко улыбнулся гундящему вахтеру, извинился и вежливо пожелал доброго вечера. Хамить в ответ он не стал, так как на фоне Лены-стервозины тот выглядел настоящим дошкольником против доцента. Озадаченный страж двери открыл запирающий засов и молча запустил парня внутрь общежития. Гулена лишь выслушал в спину вечное «Эх, молодежь, молодежь…»

Утром Викторова разбудил звон огромного железного будильника, занимающего господствующую высоту на стопке книг посреди стола в комнате. Завтракали сваренными вкрутую крупными яйцами, ароматной зеленью и классическими бутербродами с сыром, запивая все это сладким янтарным чаем.

На новой работе Славе, перед тем как допустить его к трудовой деятельности, быстро пробубнили инструктаж о технике безопасности и заставили расписаться в журнале. А следом подписать и бумагу о неразглашении. Викторов подмахивал бумаги, не особенно вникая в текст — надо, значит надо. Пару раз он мельком видел Нелли Михайловну, которая ему приветливо улыбнулась. Хронопопаданец понял, кто его добрая фея, устроившая такой быстрый прием на приличную работу. Хотя, честно говоря, профессия фотографа почему-то не слишком котировалась среди рабочих. Парией его, конечно не считали, но и за ровню не держали. В государстве рабочих и крестьян на самом деле уважали только первую категорию. Ну, еще конечно военных, кадровых командиров. Тут также следовало учитывать, что Викторов наблюдал вживую срез общества, конкретно задействованный на одном из самых передовых и крупных предприятий в стране.

А цеховая солидарность и ощущение превосходства над другими социальными категориями — вещь обычная и естественная, придающая каркасу взаимоотношений внутри групп, объединенных по профессиональному признаку, необходимое внутреннее давление.

Начальник Славы, отзывающийся на имя-отчество Дмитрий Сергеевич, провел по некоторым цехам, чтобы познакомить с заводом, а затем торжественно вручил ключ от фотолаборатории. Предшественник Славы, некий Эдик, пил по черному, запираясь якобы для проявки фотографий, беспардонно пользуясь сакральным ореолом этого таинства. Как потом оказалось, еще и подрабатывал используя казенную пленку и технику, фотографируя по кабакам подгулявшие компании «на память». И тут получалась забавная вещь — кое-кто действительно считал хорошей идеей запечатлеть момент радости, например, семейного праздника, а вот большинство воспринимало это чем-то вроде разновидности шантажа. До поры до времени фотограф умело лавировал, извлекая прибыль, но похоже, в какой-то момент Эдик эту тончайшую грань переступил, видимо «щелкнув» не того человека, и просто-напросто после этого бесследно исчез.

После инспекции Викторов пришел к выводу, что после генеральной уборки, которую ему придется сделать, для того чтобы убрать следы эдиковской жизнедеятельности, основательно загадившего помещение — жить будет можно.

Его напрягло только то, что все как-то получилось легко и без особых напрягов. Он почему-то считал, что устроиться на по факту режимный завод — это непреодолимое испытание для его зыбкой легенды внедрения.

Славе надоело сидеть в вонючем, пропахшем реактивами помещении и он решил прогуляться, с целью дополнительного ознакомления с легендарным заводом. Перед путешественником встал вопрос — каким способом своей прогулке придать легитимность? Взгляд его упал на полку с профессиональными принадлежностями оставшимися от предшественника. Процесс выбора из дюжины агрегатов продолжался недолго.

Надев для солидности ГОМЗовский пленочный с центральным затвором «Лилипут» себе на шею, показавшийся ему вполне представительским для этих целей, Викторов вознамерился для начала совершить вояж по коридорам административного здания. Он выбрал этот аппарат за то, что он хоть немного напоминал, в отличие от других типов, современные ему устройства. Фланируя по коврам заводского учреждения, ноги его сами собой привели к тому самому окну, где вчера случайно чуть не убил девушку по имени Наташа. Хронодиверсант подошел к кабинету и прислушался. Из-за филенки двери доносилось звонкое перестукивание клавиш печатающей машинки. Немного поколебавшись, Слава осторожно постучал и тут же, не задерживаясь на ожидание приглашения, вошел внутрь.

Девушка удивленно взглянула на него, но потом узнала и легко улыбнулась очаровательной улыбкой. Ее не испортила даже припухлость под подбородком.

— Как ваше ничего? — галантно поинтересовался Дон-Жуан от фотографии.

— Хорошо! — мигом откликнулась Наташа. — Спасибо, хорошо!

— А как ваши боевые раны? Ноют при плохой погоде? — развил общение Викторов конкретным вопросом про здоровье.

— Раны? — девушка поначалу озадачилась, но быстро догадалась. — Мне примочку Наталья Петровна сделала, как к ней зашла. Все и обошлось.

Слава подумал про себя, что у этой Натальи Петровны хороший накопленный жизненный опыт, раз она знает как лечить нокаутировавший удар в челюсть.

— Тезка ваша, значит. С такими сослуживцами скоро и доктора не понадобятся, — Слава хорохорился и веселился как мог. Девушка тоже издала негромкий смешок.

— Хотите, я вас щелкну?! — спросил воодушевленно Слава. — Вдруг попадете на доску почета, а фотка уже есть!

— Фотка?! — удивилась новому слову собеседница. — Если и снимать фотографию, то на хороший аппарат. Зачем меня на детский фотографировать?

Судя по тону голоса, девушка даже немного обиделась на такое ребячество нового знакомого. Сам Слава растерялся — он не ожидал, что в довоенном СССР были фотоаппараты, нацеленные на детскую нишу сбыта товаров народного потребления.

Викторов принялся выкручиваться, на ходу выдумав, что принимает технику и должен ее опробовать и лучшей кандидатурой ему показалась Наташа. Молодая машинистка не спешила доверять скользкому новому фотографу, поэтому за неимением пряников, без которых, как известно, лучше не ухаживать, неудачливый разбиватель женских сердец вернулся в свой кабинет в приниженном состоянии духа.

Для взыскательного стороннего наблюдателя покажется странным такой активный флирт попаданца. На самом деле Викторов занимался тем, что казалось ему обыкновенным, посреди всего окружающего сумасшествия. Сознание просто напросто блокировало панические мысли разума о полном несоответствии реальности внутренней сущности попаданца, и поэтому переключило внимание на самый важный вопрос для любого мужчины, игнорировать который весьма сложно — вопрос размножения. В силу этого кажущаяся адаптация на самом деле прошла не сознательно, а как бы фоном к несущей идее. Психика человеческая вынуждена прибегать к таким грязным трюкам, руководствуясь при этом высшим приоритетом — самосохранением целостности личности. Тем не менее, процесс вживания и мимикрии постоянно давал сбой — начальник, отловив наконец шатающегося где-то по заводоуправлению хронопопаданца, вставил ему конкретный ядреный пистон за его вопиющее тунеядство. Хорошего настроения это молодому фотографу не добавило.

Кировский завод считался самым крупным предприятием в машиностроительной сфере на всем Северо-Западе Советской Страны, и за день обойти все помещения с вдумчивой экскурсией считалось почти нереальной задачей. Поэтому нового фотографа целенаправленно повели в цеха, которые изготавливали детали для пушек. Там, между поддонами с деталями, показав рукой на стойку со стволами, сопровождающий Викторова инженер пояснил:

— Ф-22 УСВ. Грабинская пушка. Ее в результате «испытаний» приняли вместо нашей, которую сделал Маханов. Теперь мы по плану делаем чужую пушку. Причем лучше чем грабинцы, на совесть работаем, без нареканий — у них половина деталей идет обратно в мартен, а у нас почти все принимается с минимальными допусками! В войска именно нашу просят, на «их» поделки ругаются!

Слова «испытаний», «по плану» и «их» были произнесены в такой кисло-горькой интонации, что если бы Викторов не спросил, в чем тут дело, то его бы наверняка бы заподозрили в излишней осведомленности предмета, который знать скорее всего был не должен… Он и задал вопрос, о чем тут речь. Возведя очи долу, скорбящий в каждом слоге своей речи инженер патетически принялся декламировать грустным голосом не рифмованную сагу в прозе об истоках «грабинского ига»:

— Почти год назад, на подмосковном полигоне, в присутствии Воронова, главного инспектора артиллерии, мы и грабинцы выставили на испытания по четыре пушки. И мы проиграли благодаря хитрости грабинцев! — наверно примерно таким же тоном рассказывали русские князья о своем разгроме на Калке.

— И чем же чем плоха грабинская пушка? — изобразил полное непонимание Викторов. — Почему нашу, питерскую, зарубили? — мудро продемонстрировал вслед цеховую солидарность.

— Интриги. Грабин влез тогда, когда наша уже проходила испытания и должна была быть принята на вооружение. Но в последний момент тот сумел уговорить руководство «дать ему шанс» и отложить решение. А по технологии — пушки Маханова используют в работе оригинальные противооткатные устройства, в которых жидкость гидравлического тормоза отката непосредственно сообщается с воздухом накатника. Но при этой конструкции существует вероятность, что при смене режимов огня такая схема выйдет из строя. Это обстоятельство и использует наш главный конкурент. Имея мохнатую руку, он делает так, чтобы на испытаниях велся длительный огонь, полный расстрел боезапаса для наработки на отказ, со стволом на максимальном угле возвышения, а затем, по условиям испытаний, требуется резко опустить прицел, до минимального угла, и повторить серию выстрелов. Всего шесть сотен залпов на круг. В наших пушках противооткатные устройства выходят из строя довольно часто, при таком-то кульбите. Но даже дураку ясно, что в условиях боя, подобный перенос угла с максимального на минимальный, при такой интенсивности огня — вероятность почти равная нулю, это все равно что час обстреливать цель на пределе дальности, когда позиции батареи уже штурмует пехота противника. Однако против условий конкурса не попрешь.

— Так доработать разве не пробовали? — попытался решить сходу конструкторскую задачу хронопопаданец, разбирающийся в проблемах артиллерии как свинья в апельсинах.

— Пробовали. Но! То обслугу к орудию назначат негодную и неопытную, то коней запрягут таких тощих, что с места сдвинуть не могут. А в результате, наши пушки идут лесом. Тут Грендель еще постарался, финн этакий…

— Ничего не понимаю! — совершенно искренне заявил Слава. — Ведь если выдерживает конкурс, кроме того, что легче нашей, то в чем еще причина, кроме неопытных артиллеристов и происков финнов?

«Режущий правду-матку» подошел к стволу, лежащему в люльке специального поддона, подозвал жестом фотографа и указал на затвор.

— Вот, смотри, другое главное конструктивное отличие от нашего орудия: поджим. Когда снаряд досылают, этот механизм затем позволяет, после выстрела, принудительно экстрагировать деформированную гильзу.

— Такое количество брака среди снарядов? — протянул разочарованно Викторов. — Что закладывают прямо в конструкцию? А почему не шомполом выбивают?

— Сразу видно, новичок! Не шомпол, а разрядник! Вот тут была и другая каверза. На тех испытаниях поставили специально бракованные снаряды. Потом уже слух прошел, что использовались устаревшие, еще французские, на наших складах лежавшие, якобы еще с пятнадцатого года, но тут хитрецам пришлось выворачиваться, так как Кулик и Ванников тоже за это дело могли по башке от Самого получить. За снарядный брак. А с царских запасов какой спрос? Только с царя, а с него уже все спросили. Впрок, как говорится.

— Я про недостатки нашей пушки понял. Но какие браки у грабинской пушки? Получается, что он просто использовал фичи, простите, особенности своего орудия в специфических условиях. А у нас какие есть преимущества? Ведь существуют такие? Почему их наши кировцы не использовали?

— Да у них куча недоделок! — вскричал инженер. — Первая и основная: при интенсивном ведении огня грабинский полуавтоматический затвор сначала ведет себя штатно, но с увеличением настрела полуавтоматика постепенно сдыхает, а, под конец вообще отказывает! Да у Грабина пушки постоянно с лафета слетают! Это все знают! И заряжание! У нас — классическим броском, в одно движение, а у него доталкивать надо из-за этого чортого поджима!

Викторов, несмотря на все приведенные доводы, совершенно справедливо засомневался. Вроде фамилия «Грабин» ассоциировалась в его памяти с определенным количеством пушек различных модификаций, а вот «Маханов» ему вообще ничего не говорила. Впрочем, ситуация для советского предвоенного военпрома была знакомой и можно сказать, знаковой. Взять хотя бы грызню в авиапроме, византийские интриги того же талантливого Яковлева, противопоставившего гению Поликарпова и ряда других авиаконструкторов кроме своего умения, мощный кулак «административного ресурса». Кое-что Викторов почерпнул на форумах, посвященных играм-симуляторам времен Великой Отечественной.

— Если Грабин такой демон, то наши то, что наши, ленинградцы? Не могли обыграть? Странно все это! — заявил довольно остро юный фотограф. — Надо тоже было подходы искать. Все знают: не подмажешь — не поедет!

Капиталистический опыт хозяйствования Славой Викторовым был усвоен туго. Как он считал, без преимущества, которое обеспечивает развитая коррупция, само собой не сделается ни одно нужное дело. Приносящее Большие деньги, естественно.

— Да нашли мы подход к одному, заму самого Грабина. Практически уговорили снять поджимы для экстракции снарядов во время испытания, но тот хитер! Ох хитер! Сам не поехал, чтоб лично не отвечать, а всю группу обязал принимать решения коллегиально и обязательно у него утверждать! — обличительная филиппика инженера о грабинском коварстве воспламеняла пространство, будь пушки заряжены, они бы сейчас начали палить от накала речи.

— Но самое неприятное случилось еще до этого! Наш водитель получил указание дополнительно проверить устойчивость грабинской пушки во время марша по бездорожью. Тот же, чтобы выдать свою пушку за новую разработку, и увеличить количество деталей, отличных от Ф-22, взял шасси от обычного гражданского грузовика ЗИС-5. Естественно, та завалилась на каменистой дороге. И вот, когда артиллерийский тягач «Комсомолец» протащил пушку как следует по камням, можно было ожидать что Грабину присудят техническое поражение. Но не тут то было!

Рассказчик, подняв вверх палец, замолк, во всю меру наслаждаясь неподдельным нетерпением собеседника, заинтригованного и желающего узнать что случилось дальше, и как все-таки «коварный Грабин» сумел обхитрить и обскакать «честных кировцев».

— И что? Что было дальше? — не выдержал Викторов.

— У команды Грабина оказалась пятая пушка! Они ее украли в соседней воинской части той же ночью! Ее сумел незаконно притащить помощник, Мигунов, очень сильно развитый физически атлет. Они заменили неисправную на новую, просто поменяв шасси, а комиссии сообщили, что пушка настолько ремонтнопригодна, что самую серьезную поломку можно починить за пару часов. Ага, так мы и поверили! Особенно про разбитый вдребезги прицел, который они восстановили кувалдой, используя стекла очков команды инженеров-грабинцев!

Такую ярую «дичь» Викторов не приходилось слышать со времен последних выборов. Но он согласно кивал головой и поддакивал. Теперь, согласно канонам психологии спора, следовало задать хоть один вопрос, иначе собеседник подумает, что он вообще не поверил в эту чушь.

— А как, этот, как его, Мигунов, как он утащил из воинской части пушку? Там же охрана, часовые?! — выбрал, вроде как адекватный вопрос Слава. Правда он слышал о «черных следопытах», которые раскопав до мелового периода «линию Маннергейма» и выбрав все артефакты, с горя воровали боеприпасы на полигоне военных в Каменке. Но уволочь из части орудие?!

— Поменял на спирт! — бодро выкрутился рассказчик. — Кому надо дал на лапу канистру, а кого-то тупо подпоил. И утащил.

— А сломанную пушку куда дел? — выскочило у ошарашенного Славы помимо его воли, и он тут же прикусил язык. Слишком много вопросов могло испортить все дело. То что у истории концы не сходились начиналось даже с вопроса почему в части не сумели обнаружить пропажу? Вроде на всех деталях наносится маркировка, по которой установить принадлежность пушки проще простого. — Да неважно, наверно в болоте утопили.

И все-таки Викторов не выдержал и задал острый вопрос, опасный в первую очередь для него самого.

— А все-таки, почему вы так этого, как его, Грабина, правильно? Грабина значит хаете? Пушки понятно — конкурентная борьба, соцсоревнования, пятое-десятое? А как человек, как личность?

— Да потому что человек он — нехороший! — возопил инженер, на манер попика на вопрос паствы о его толстом брюхе. — Когда товарищ Сталин спросил Маханова про пушки Грабина — тот с гордостью ответил, что Грабин — его ученик. И ничего не произнес против его поделок. Благородство проявил. А уж на аналогичный вопрос Сталина к «ученичку» о творениях «учителя» — тот их в грязь втоптал, да сверху попрыгал!

Викторов даже не знал что тут сказать. Вроде «благородство» вещь хорошая, но, кажется, когда дело касается обороноспособности государства — весьма вредная. Николашка «за французскую честь» вписал свое государство в Первую Мировую. Чем дело для Российской империи закончилось, знают все. Это очень ярко и емко на Западе описал Киплинг в строках:

«Забрасывай! Заравнивай!

Затаптывай живей!

Не жаль для мертвой нации

Ни почвы, ни камней».

К тотальному ревизионизму хронопопаданец морально оказался не готов. Да, он конечно попал в лагерь условно своих, питерцев, вроде как и приведенные примеры красноречиво говорили за то, что «благородный» Маханов как морально превосходил «ушлого и хитрого» Грабина, так и пушки его минимум были не хуже. Но ведь и речь идет не о чем-то сферическом в вакууме, а о вещи, которую политики любят называть «Последним доводом королей». И тут все зависит от того, с какого угла посмотреть и как подать материал. Дюма вот изобразил четырех друзей: аморального авантюриста, пьяницу, развратника и жлоба, по факту еще тот сброд, верными защитниками чести одной испанской дамы, которая против страны, которой правил ее муж, активно занималась интригами и периодически вступала в интимную связь со злейшим врагом государства. И все любят данных четырех шалопаев, между прочим, состоящих при всех своих фортелях на государевой службе. Эти же товарищи, носящие форму мушкетера, при случае не упускали возможности дезертировать с поля боя и при этом оставить с носом службу государственной безопасности, не гнушаясь даже устранением самых эффективных ее сотрудников. А имя кардинала, главного противника этого беспринципного отребья, имя великого человека, который объединил страну, вышиб англосаксов и вывел Францию в супердержавы того времени, повелевшего выбить на пушках ту самую знаменитую фразу «последний довод королей» — надолго еще будет служить синонимом «зла и коварства». И все благодаря мастерству рассказчика, создавшего шедевр всех времен и народов.

В общем, Викторов, повидавший в перипетиях интернет-баталий всякое, просто уже привык, благодаря СМИ, постоянно чрезмерно алармирующим почти любую новость как запредельную сенсацию, ко всяким поворотам сюжета и плюрализму мнений. Он не был готов воспринимать на веру всю эту историю вражды пушечных Оружейников, противостоящих друг другу на манер Монтекки и Капуллети, с наложившейся вечной проблемой «отцов» и «детей». Тем более, как помнил Викторов, потом вроде верх в этой борьбе взяли горьковчане, совсем другой актер на сцене разворачивающей у него на глазах драмы с баллистическим уклоном, пролегшей сквозь войну и десятилетия.

Так что фотограф из будущего глубокомысленно кивнул головой, для вида полностью молчаливо признав точку зрения инженера. И тут наступило неловкое молчание. Они смотрели друг на друга и Викторов непонимающе пожал плечами.

— Ну, я понял тему с пушками. А я-то вам зачем?

— Раковины, каверны, пустоты, поломки деталей в результате испытаний и эксплуатации — вы должны все это фотографировать на пушках Ф-22 УСВ. Мы потихоньку соберем доказательства того, что наши, пушки ленинградца Маханова, лучше! — заявил инженер.

Викторов с уважением посмотрел на начальника цеха. Так только редкие люди могут партизанить — делать качественные вещи без брака, гораздо лучше, чем сам заинтересованный в этом изобретатель, и одновременно искать в них технические недостатки, терпеливо собирая в тома доказательство своей правоты. Чтобы спустя годы грохнуть на стол руководителя так этим томом, что дубовая столешница зазмеится трещинами под лаком полировки. И прогнуть в свое в итоге весом неопровержимых улик. Сильные духом. Упертые и идейные. Настоящие ленинградцы.

Таких людей победить нельзя.

— Сделаем! — уверенно сказал, понявший свою задачу Слава. — Без напильников и подделок, мы и так докажем, что кировцы — лучшие!

— Спасибо, товарищ! Спасибо, что правильно меня поняли! — затряс его руку начальник цеха. — Да, без саботажа, честно и открыто!

Эта фантасмагория наконец закончилась. Слава порывался начать работу прямо сейчас, но начальник цеха ему не дал даже подойти к своей продукции — не хотел портить низкие показатели брака и бросать тень на свою улыбающуюся физиономию передовика, висящую на доске почета.

Викторов так и не понял, как его услуги собираются использовать, если продукция, после небольшого испытания сразу после этого отправлялась в войска.

Глава седьмая. ВОЙНА ПОЛОВ

Выйдя с вечером с проходной Слава остановился в задумчивости. Ребята, его соседи по комнате, давно закончили смену, а Викторов совсем забывший про еду в заботах мирских остался голодным. Неожиданно из проходной вышла Ленка-профсоюзница.

«Девушки, это не только ценный мех, но и триста-четыреста граммов ценных металлов» — вспомнил хронопопаданец переделку бессмертного диалога одного комического дуэта. — «А заодно и возможность вкусно покушать нахаляву!»

Может показаться, что Викторов обезумел, но на самом деле он знал что делает. «Не постучишься — не откроют».

— Привет, защитникам трудовых интересов! — брякнул сходу хронопопаданец.

— Добрый вечер, — вежливо произнесла активистка. Она наивно полагала, что общение на этом закончилось и собиралась прошествовать мимо. Однако у Викторова проснулся охотничий инстинкт. Красавицу- комсомолку он воспринял как личный вызов. Сделав «рамку» пальцами обеих рук, которая получается если соединить кончики указательных пальцев одной руки с подушечками больших пальцев другой, он «прицелился» в девушку и сказал.

— Отличный кадр! Свет, движение, натура — все совершенно! Вот только ветра не хватает, чтобы волосы развивались как знамя победы труда!

Пораженная такими нетипичными для «представителя реакционной буржуазии» речами Лена застыла на месте, а затем ласково улыбнулась фотографу и подошла вплотную, посчитав, что именно ее Викторов здесь и стоит-дожидается.

Совершенно раскованный магистр флирта порадовал девушку тем, что даже не собирался скулить о маленьком окладе и тяжелых условиях труда, а затем и ябедничать на начальство. Он повел себя так, будто вообще работы на заводе не существовало. И как-то само собой получилось, что Викторов вызвался провожать активистку до дома. Слава рассказал пару историй из своей жизни, тройку анекдотичных ситуаций, сделав поправку на тридцать девятый год. Немного сбитая с толку таким напором профсоюзница поначалу вела себя несколько настороженно, явно не зная как правильно реагировать на такое нестандартное поведение, но потом, перебив Славу на полуслове, напомнила ему про первый рабочий день. В красках принялась расхваливать «дружный и молодой» коллектив. Оседлав любимого конька, Лена взлетела на штампованных фразах на гребень агитпропа и завела жаркую речь о задачах усиления борьбы за производительность труда и повышения квалификации широких масс рабочих. Викторов, потерявший всякую возможность произнести больше одного слова подряд, старался не слишком показушно поддерживать одобрительными репликами разошедшуюся, увлекшуюся монологом на тему производственных отношений спутницу.

Они расстались у подъезда дома девушки как хорошие товарищи, пожав друг другу руки.

Никто «на чай» Викторова не пригласил.

Немного сбитый с толку и еще более голодный, чем полтора часа назад хронопопаданец с жестоким урчанием в пустом желудке отправился в общагу. Через некоторый отрезок времени, Викторов понял, что где-то свернул не туда, положившись на свою память, совершенно ожидаемо его подведшую все же в малознакомом районе города. Прочитав названия улиц на перекрестке, он сумел определится с направлением и начал более живее перебирать ногами.

В этот полуночный час, злые и грустные мысли начали одолевать нашего славного героя — возврат в родной пространственно-временной континуум откладывался на неопределенное время, девки здесь однозначно не шли ни в какую на близкий контакт, видимо подсознательно ощущая своей хитрой женской натурой «чуждость» попаданца. На работе не оценили попавший к ним из будущего отягощенный мудростью послезнания сверхценный кадр…

Вдруг около него открылась дверь и на улицу вывалилась компания молодых мужчин в изрядном подпитии. Из глубин слабоосвещенного коридора Викторова атаковал запах еды и алкоголя. Уши уловили звуки задорной музыки. Оголодавший по комфорту диверсант не выдержал и рванул навстречу соблазнительному аромату и завлекательной мелодии, прямо как целевая аудитория гамельнского крысолова на звуки дудочки…

Миновав два поворота коридора, Викторов остановился: самый настоящий вертеп предстал перед глазами изумленного хронопопаданца. Сквозь клубы сизого тумана проглядывались полки со стоящими на них пузатыми бутылками, где-то сбоку прилепилось пианино, по клавишам которого бодро бил тапер. Посредине комнаты-зала стояли несколько столиков, занятых беспрерывно смолящими как пароходы посетителями. Приглядевшись к этому салуну, Слава понял, что бутылки в открытых шкафчиках — это искусно сделанные фотографические репродукции, установленные на полках.

Толчок в спину заставил Викторова оглянуться. Неизвестно откуда, будто соткавшись из завитушек вонючего папиросного дыма, сзади материализовалась пара мордоворотов с весьма мерзкими рожами, уродливо перекошенными наглыми ухмылками.

— Ты чо здесь забыл, комсомолец? — проревел один, дыхнув перегаром.

— Пожрать пришел, — в тон ему ответил не растерявшийся хронодиверсант. Он предполагал, что здесь не государственная столовая с официантками в кипенно-белых накрахмаленных передничках, поэтому был готов дать моральный отпор. Питерские тусовки, которые временами посещал наш герой, с их широким спектром представленных, большей частью неформальных групп, постепенно вырабатывают у человека мгновенную перестройку поведения, позволяющие адаптироваться к изменившимся условиям. Так уж получалось, что Викторов, в процессе многочисленных попыток ухаживаний за противоположным полом, постоянно, неожиданно для себя, попадал на различные тусовки, от сейлормуновских анимешниц до готических неформалов. А уж сколько приходилось общаться с полууголовными и откровенно преступными элементами по жизни — тут хочешь-нехочешь, а выработаешь в себе отсутствие страха и гибкую модель поведения. Это все конечно требует врожденной способности к социальной мимикрии и некой толики актерского мастерства, которые, к счастью в некоторой степени были у Славы развиты, благодаря капустникам и широкому кругу общения.

— Значок я забарыжил, а красным галстуком я ботинки полирую, — заверил собеседников в своей классовой с ними идентичности хронодиверсант. — Что у вас тут пожевать дают, кроме разговоров?

Ухмылки медленно сползли с удивленных лиц. Но агрессия, ясно читаемая в зрачках суженных глаз никуда не исчезла.

— Ты откого и откель будешь, ходок? — поинтересовался второй «вышибала».

— Да пришел посмотреть, оценить, уши казенные посчитать. Фокс места любит чистые, я бы сказал, девственные.

— Фокс?! — переспросили несущегося на волне лжи хронопопаданца.

— Фокс должен встретиться с Горбатым! — доверительно сообщил Викторов. — Но если про это пронюхают Жиглов с Шараповым — черной кошке подпалят хвост. Жизнь на сберкнижку не положишь.

Вышибалы удивленно переглянулись. Викторов сумел их качественно ошарашить. Не теряя темпа, он нагло проследовал у свободному столику и уселся за ним, сбросив кепкой крошки со столешницы.

Тучный хозяин заведения, посовещавшись с амбалами, нерешительно приблизился к наглому маргиналу.

— Фокс?! Горбатый?!!

— Уру-ру. Да не запаривайся ты, дядя, именами. Нет имен. Ты не видел и не слышал. Я ничего не говорил. Как майдан по жестянке пролетит, сам все узнаешь. Лучше мне покушать принеси, пока я мослы не протянул. Я тогда хорошую весть о твоей кузне вкуса нужным людям шепну. Им удовольствие для живота, тебе новые связи для дел. Усек? Но никаких допросов. Все.

Викторов удовлетворенно отметил, что жирный, услышав эту талантливую стилизацию, вспотел. «Живым может и не выпустят, но накормить — накормят» — пронеслась отчаянная мыслишка у потерявшего всякий страх попаданца.

— Чего желаете? — сделал стандартный подход хозяйчик этой полуподпольной корчмы, решивший покуда взять время на размышление.

— Чего хочу?! Света не светит, Катя не катит, Люба не любит. Залезть на бабу и не слезать всю ночь — вот чего хочу! — как можно развязнее процедил Слава «трактирщику» в лицо.

Все находящиеся в зале, шепотом обсуждающие непонятного гостя, притихли, внимательно вслушиваясь в слова нового посетителя.

Выиграв вступление, Викторов свернул на более понятный для «трактирщика» язык:

— Я же сказал — как накормишь-обслужишь, так клиент и пойдет. А сейчас мои «летчики» — твой паек. Да, и угости всех кто в зале рюмкой — «цветных» тут вижу, нет!

Викторов однозначно переигрывал, но когда он шлепнул в свою кепку, лежащую на столе тоненькую пачку темно-синих «летчиков» — пятирублевых купюр, большая часть подозрений испарилась, особенно после того как он предложил всем выпить. Так ярко играть не стал бы ни один опер. Многие сделали правильный вывод, что явно не местный, залетный фраер праздновал успешное «дело». А упомянул как-бы громкие, но неизвестные имена, чтоб не прирезали сразу. И светиться тоже не захотел, не стал выдавать под кем конкретно ходит, кого знает… Хитрый. Но в тоже время — молодой дурак.

Подали украинский борщ, жаркое, какое-то вино. Деньги из кепки испарились самым загадочным способом — Викторов даже движение не смог отследить, после которого купюры исчезли. Отдав должное плотному ужину, попаданец неожиданно встал со своего стула и быстро прошел к толстячку, грустно сидящему за отдельным столиком, под крышкой которого прятались алкогольные напитки.

— А Света где?

— Какая Света?

— Ну я же ясно сказал, что мне на десерт! — расстроено протянул Слава, доводящий свою роль до конца. — В Питере, и ни одной Светы?!

— Сегодня Свет нет! — отрезал весь мокрый толстяк. Капли пота подали на пол с его красной физиономии.

— Все ушли в парк или на овощную базу? — неожиданно даже для самого себя съязвил всплывшей в голове фразой обезумевший в своей наглости псевдо-вор. Викторов и не хотел интимной близости, но это выглядело бы странно, если сейчас не проявить намерений к удовлетворению низменных желаний, тем более, после таких реплик.

Хозяин заведения явно не успевал за чуждой, буквально внеземной, опережающей время сверхлогикой попаданца. Одно дело налить тарелку супа страждущему — и совсем другое — сводничество. Не нравился ему этот посетитель. Конечно, можно и ткнуть в темноте коридора меж ребер, но возможное развитие событий тогда не поддавалось никакому анализу — уж больно нагло и странно вел себя пришлый гость. «Кто это вообще?» — задавался он вопросом, неприязненно посмотрев в его сторону.

— Вместо «Светы» возьму конфеты! — окончательно запутал «трактирщика» наглый клиент, сграбастав с внутренней полки три коробки с мармеладом.

Когда за Викторовым, весело насвистывающим шлягер девяностых «про Ксюшу с юбочкой из плюша», и сжимающим в кармане брюк украденный столовый нож, захлопнулась дверь, толстяк думал еще четверть часа. Затем встал, разогнал по домам оставшуюся компанию полуночников и прошел в жилую комнату. Там он взялся за телефонный аппарат.

— Алло! Девушка! Соедините меня с Литейным…

На следующий день Викторову, прямо как он пришел на рабочее место, сразу же прописали профилактическую пилюлю вдогонку ко вчерашнему пропесочиванию мозгов. По окончанию просветительской беседы о маленьких правах и огромных обязанностях нового сотрудника, ухитрившимся усугубить свое более чем шаткое положение исчезновением предшественника, не позволив привести хоть один довод в свою защиту, в приказном порядке отправили в профком за работой. Там формировались «контрольные бригады усиления», которые растекались по цехам завода. Славе приходилось фотографировать рабочих, станки, иногда заставляли снимать крупным планом образцы техники и оружия. Так он, в рабочем порядке продолжал потихоньку знакомиться с производством. В такой весьма активной деятельности незаметно потекли дни.

Хронопопаданец, действуя неторопливо но настойчиво, успешно подбивал клинья к Наташе, не забывая при этом провожать вечерами Лену. Коварный мужчина ходил по острию ножа, заигрывая сразу с двумя девушками, но пока это никак не отразилось на его карьере. Аванс, в полный оклад фотографа, размером в полтораста рублей, вполовину меньший, чем у среднестатистического рабочего, не позволял развернуться, но у Викторова оставался приличный запас средств, переданных ему финнами из их выборгской «Меняльной лавки Табермана», которая служила для снабжения советской валютой всех засылаемых к восточному соседу шпионов. Поэтому он кормил своих зазноб всякими сластями, которые закупал у перекупщиков.

Ленка-профсоюзница, узнав, что парень, так увлеченно выслушивающий монологи пока провожает ее домой, владеет слепой печатью (как и любой уважающий себя форумный завсегдатай), невзначай посоветовала выдвинуться в многостаночники. Обычно под этим термином здесь подразумевались рабочие-металлисты, но профсоюз в погоне за показателями смотрел на ситуацию довольно широко, и иногда показывал гибкий индивидуальный подход. Многостаночники — очень популярная тема, получившая развитие после некоторого спада «стахановского бума», когда слово «стахановец» пусть и вещаемое с высоких трибун, полностью себя скомпрометировало повальным браком штурмовщины, упускающим качество в погоне за количеством. Даже иногда ругательным, особенно среди простого рабочего люда, никогда не выдававшего высокие показатели, зато дорожившего своей честью.

Светловолосая профсоюзница посетовала при этом, что для фотографа нет, наверное, смежных профессий, или просто фотографы не приспособлены, за счет природной лени, из-за которой они и выбирают не рабочую профессию, а полубуржуазную. У Викторова чуть было не сорвался с губ злой ответ, что худенькие девушки любят толстых мальчиков, и все остальное, толстое, и вообще, ее деятельность тоже не рабочая, а относится к сфере услуг… но он сдержался и заявил, что способен проявить себя, например, в машинописи.

Анорексичная стервочка со смехом поручила Славе напечатать несколько листов по своей профсоюзной деятельности. Печатную машинку она выделить отказалась. Будущий передовик производства, не растерявшись, пошел к Наташе и, попросив ее сделать перерыв, продемонстрировал, как надо уметь печатать. Ветеран интернет-баталий, заслуженный форумный тролль, Викторов обладал навыками слепой печати — но одно дело еле порхать кончиками пальцев над чувствительной компьютерной клавиатурой, и совсем другое — колотить по упругим и тугим рычагам «ундервуда». Но самое главное, «память пальцев» никуда не исчезла, а разметка алфавита соответствовала той, к которой Викторов привык. Поэтому он набивал с каждой строкой текст все быстрее, постепенно, буква за буквой подлаживаясь под непростой ритм ударов. Наташа пришла в полное восхищение от проявившихся и стремительно раскрывшихся способностей фотографа к машинописи, не испытывая при этом ни капли зависти, что уже совсем расположило к ней попаданца. Дон Жуан из будущего не замедлил на волне воодушевления провести коварный прием, и, не теряя темп пригласил девушку на танцы в ближайшие выходные. Наташа покраснела от смущения, но приглашение приняла, так как воспитанная девушка чувствовала себя обязанной за все расточаемые Славой комплименты и скормленные ей килограммы сластей.

После того как работа была сделана, «многостаночник» вернул в профком оригиналы и копии. Лена вежливо удивилась скоростью, невозможной для новичка и ехидно поинтересовалась, кто за него сделал всю работу. Вместо ответа она получила мармеладку.

Так хронопопаданец, с подачи пробивной Леночки, ввинтился в почетные ряды многостаночников. Теперь его двигали в стахановцы. Пусть это звание и считалось среди простого народа дискредитированным, однако оно продолжало оставаться желанным, так как приносило известность, почет, грамоты и премии.

Газета «Кировец», выпускаемая внутренним издательством Кировского завода, имела в своей структуре несколько разделов, одним из которых, под названием «На профработе», заведовала вездесущая Леночка. Имея влияние на руководство печатного органа, юного, но очень перспективного фотографа подписали делать снимки как для отдела «профработы», так и для самой популярной колонки «На чистую воду».

Оклад «многостаночника» значительно вырос в результате такого совмещения штатных единиц. Но кроме плюсов в любой новой работе, всегда обнаруживаются и значительные минусы.

Главный редактор, отводя глаза, посоветовал фотографу съехать как можно скорее из рабочего общежития, так как по-простецки объяснил его будущую судьбу: «Рабочие морду набьют при первом же удобном случае». Слава наивно хотел рассказать про псевдоним, и преимущества его использования, но «главвред» громко рассмеялся на это, объяснив, что фотографии «бракоделов» нужно делать в открытую, и может быть, удастся скрыть свое имя-фамилию, но свою физиономию, пока симпатичную, никуда при этом не спрячешь. А народная память — вещь долгая. В глазах на выкате, которые картавый круглолицый газетчик с кудлатой бороденкой, прятал за стеклышками пенсне, ясно читалась невысказанная фраза: «Быдло-с, непоймут-с!»

Так Викторов постигал не только подводные камни на пути своей карьеры, но и набирался опыта. Он, например, узнал как черно-белые газеты обзаводились кумачовыми флагами: брали листок целлулоида, в нем вырезали отверстие по контуру объекта, накладывали на газету и по нему сверху проводили губкой с краской. Две-три тысячи экземпляров, обычного размера тираж, один человек мог обработать за несколько часов в ночь перед распространением.

Лена, отметив усилия попаданца, начала отвечать взаимностью, если этим словом можно назвать усиление рабочей нагрузки. Девушка при любом выходе из кабинета профкома посылала за фотографом, дабы тот имел возможность запечатлеть ее во время пропагандистских речей. Тем самым функционерша значительно приподняла не только самооценку, но и свой статус. Еще бы — в свите личный фотограф. Викторов при этом с упоением занимался постановочными кадрами, желая наполнить их экспрессией с сочной картинкой. Творческая работа отвлекала его от грустных мыслей. Он удивил профсоюзницу тем, что рассказал об основах движения оратора, который хочет выглядеть естественно. Викторов также не стеснялся экспериментов, и иногда просил рабочих поднять руки, либо скандировать что-либо, дабы насытить фотоснимок драйвом.

Уже на третий день его деятельности уже весь завод обсуждал нестандартные фотографии, напечатанные в заводской газете. Все три выпуска разошлись на ура и даже потребовали допечатки.

Вот Лена что-то декламирует, с ее заломанных рук, прижатых к сердцу, ниспадали, извиваясь как ленты «дамы сердца» с рыцарского копья, концы изящного длинного шарфика. Вокруг стоят рабочие, руки их вздеты в интернациональном «рот-фронт», рты открыты — они кричат в поддержку ораторши.

Следующая «фотка»: Лена выглядывает из люка мощной двухбашенной машины, светлые волосы обрамляют лицо, неземной взгляд огромных глаз устремлен в прекрасную даль, рука валькирии указывает на листок с «молнией» растущего выпуска тяжелых танков.

Третья фотография, где Лена, с хитрым азиатским прищуром в экспрессивном броске заряжала орудие, получилась самой удачной. На заднем плане, видимо изображая демиургов, стояло трое довольных кряжистых кузнеца, опираясь на огромные молоты. Причудливо переплетенные на снимке смертоносная мощь, фаллические символы и женское начало, ввела мужскую аудиторию в восторженный экстаз. Этому еще способствовал агрессивный контрастный макияж, собранная в «хвост» прическа, и стилизованная игра теней, превратившая девушку в милитари-амазонку.

Постановочный композиционный авангардизм фоторабот юного экспериментатора, с вплетенным в снимок на грани фола женским полубожественным образом, выгодно отличал его стиль от стандартных классических напряженных групповых поз фотографируемых, принятых в то время. Скрытый завуалированный эротизм смелого образа новой «Жанны д'Арк» Кировского завода, обеспечил бешеную популярность фотографий у мужской половины и стал предметом зависти у прекрасного пола.

Личный рейтинг Злючки-Ленучки у мужской половины работников завода резко пошел вверх.

Этому даже не помешал скандал, который разразился в одном из цехов и получивший широкий резонанс. Во время одной из «проповедей», к «летучей ударной команде» ответственных профсоюзных работников подошел рабочий. Он представился как металлист Беспалов, и тут же принялся объяснять обстоятельства личного дела. По его словам, он заболел язвой желудка. Медицинская комиссия дала заключение о необходимости курортного лечения, однако ответственные за отпуск товарищи, и тут Беспалов назвал конкретные фамилии, тянули время и до сих пор отказывали в путевке.

Всеведущая Ленка, владея информацией по данному вопросу, с ходу предложила уже использованную путевку с оставшимся сроком на одну неделю. Ей показалось очень красивым и элегантным решением сплавить полу-использованную путевку и удовлетворить желания страждущих. В ответ на это Беспалов, чувствуя молчаливую поддержку стоящих рядом коллег, начал орать, чтобы ему немедленно разрешили продать облигации займа и на эти деньги он поедет на лечение.

Вошедшая в состояние холодной ярости профсоюзница перебила эти вопли своим криком:

— Я запрещаю продажу облигаций на лечение! Вот когда ты умрешь, то на твои похороны мы разрешим продать облигации!

Не сказать, чтобы Слава был в полном шоке, современный ему капитализм заставлял спокойно и не такие фразы выслушивать. Но осадок остался.

Викторов, постоянно становившийся свидетелем разговоров о проблемах на предприятии, все больше втягивался в работу завода, постигая самые важные элементы, изнутри подмечая связи и взаимоотношения людей. Высокие нынешние показатели производства зависели от нескольких факторов. Один из них состоял в том, что на заводе действовала мощнейшая комсомольская организация, стимулирующая работников на высокие результаты. В каждом цеху был организован специальный цеховой комсомольский штаб. На каждом участке в цеху стояли комсомольские посты, которые следили за тем, чтобы детали производства вовремя поступали на сборочные пункты.

Комсомольцы отслеживали состояние парка станков и устаревшие, по мере замены, которую они же и инициировали, отправляли не в лом или на свалку, а чинили собственными силами и отправляли в МТС, в мастерские совхозов и колхозов.

Понаблюдав за работой этой «резервной сигнальной системы» во время фотографирования станков и персонала, Викторов, был глубоко впечатлен энтузиазмом людей принимавших в этом участие. Теперь его переполняло кипящее через край желание помочь своим «предкам». Сделать хоть что-нибудь полезное! Ведь он пришел, чтобы помочь, из дальних далей потоков времени! Чтобы все увидели это и сказали: «Какой вы умный!». Самооценка Викторова сильно страдала от этого отсутствия признания. Его личность требовала самореализации — одной эфемерной славы как энтузиаста фотографии ему было мало. Оставаясь наедине, он сам с собой проговаривал то, что мог бы сообщить полезного обществу.

И однажды, неожиданно для самого себя, перебив вещающую что-то с пулеметной частотой слов казенно-стандартное Леночку во время посещения очередного цеха, презрев условности приличий, Слава лихо встрял в разговор. А затем, не давая себя перебить, разродился кратким сжатым пересказом лекций, что ему читали в Политехе. Он быстро, но емко рассказал об эффективном менеджменте на производстве, промежуточных складах, расчете проходимости «узких мест» производственного цикла, и закончил свой вольный пересказ конспективными тезисами о тонкостях и специфике конвейерного производства.

На профсоюзницу, которая было попыталась прервать этот поток чистых кристаллизированных знаний, почти самопроизвольно изливавшихся из «ручного фотографа», злобно шикнули, и она, покраснев, замолкла с крепко сжатыми челюстями и горящими глазами.

К концу короткой речи, неожиданно увлекшийся Викторов, обнаружил, что кроме внутренне кипящей от злости Лены, его внимательно слушают двое начальников цехов и несколько руководителей поменьше, случайно собравшихся послушать вошедшего в раж оратора. Словоохотливость объяснялась просто — Слава в свое время эту тему затронул в дипломе, и было это не так уж и давно, поэтому владел материалом. Как теоретик, конечно. Политех в принципе, во все времена учил хорошо и на совесть. Поэтому когда он озвучил свою «альма матер» на вопрос где он получил такие знания, никто в принципе не удивился. Но тут же начались вопросы в какой группе он числился и с кем знаком. Тут бы Славе и конец, выдохшись в своем спиче, он растерялся и не знал теперь что делать — требовалось опять как-то выкручиваться. Его спасла Ленка — она сделала шаг вперед, резко, как ужалила, поцеловала в губы, затем схватила за руку и яростно затрясла. Град вопросов сменился одобрительным гулом. Стоящие вокруг люди, при виде этой сцены одобрительно заулыбались. Кинематограф яро пропагандировал и поощрял подобное поведение.

— Спасибо, спасибо товарищ Юрий, что не стесняетесь делиться накопленными знаниями! — с пафосом воскликнула якобы глубоко воодушевленная девушка, пылая на весь цех карминовыми щеками.

Викторов тоже покраснел как рак. Лена вернулась к своей прерванной программе.

— Товарищи! Я договорю и мы кончим! Как вы помните, товарищи, семнадцатого июля этого года на Кировском заводе был торжественно отмечен выпуск стодвадцатипятитысячного трактора, созданного руками наших рабочих. Четвертую часть тракторного парка сельского хозяйства СССР составляют машины, изготовленные ленинградскими рабочими! Даешь двести тысяч, товарищи! Даешь тридцать процентов!!!

Народ жидко захлопал.

— Все, товарищи, я кончила! Не будем больше вас с товарищем Куницыным отвлекать от ваших производственных обязанностей. Нас с Юрой уже ждут на другом участке. Желаю хорошо отработать смену сегодня, товарищи!

Народ, неудовлетворенно гундя, расстроенный окончанием незапланированного простоя, начал расходится по рабочим местам, обсуждая некоторые запомнившиеся моменты из речи «прогрессора». Не все сразу приняли информацию, кое-где слышались басовые нотки мужского профессионального спора.

Девушка тем временем силой уволокла из цеха пунцового фотографа, не выпуская его рукав. Викторов смог лишь напоследок смущенно улыбнуться довольным этим зрелищем рабочих.

Один из пожилых и опытных цеховых мастеровых, одобрительно хмыкнул вслед:

— Знающий парнишка!

— Прямо как в «Веселых денечках» — раз, и сделал улучшение, — согласно вторил ему молодой сосед, лицо которого украшали галактики возрастных прыщей. — И Ленка-пулеметчица даже запала!

— Ну, ты сравнил божий дар с яичницей! Гляжу, в этом фильме кроме девки, конфет и танков и не увидел ничего! Я тоже смотрел — так там целый танковый полк все лето думал, как между тремя тягами одну пластинку вставить, чтоб вентилятор не глушило. Попутно всех девок в округе перепортил, а их местных ухажерам морду бил. Не армия, а отпускники, обух им по хребтине!

— Да не было такого, Михеич…

— Молчи! Молод еще перебивать! Так вот — этот парень сейчас, выдал на гора очень много дельных вещей. Я что хочу сказать — пропал пацан этот. Наша Ленка — выскочка. Пустышка она. Не простит.

— Да ладно Михеич, он ей понравился, все видели как она присосалась. Пусть сухо, по-братски, по-рабочему, как в фильмах — но поцеловала. Речь-то, какую грамотную толкнул!

Пожилой рабочий на эти слова с сомнением покачал головой. Жизненный опыт заставлял всегда искать второе дно в коварной женской натуре.

Товарищи сами собой остановились возле небольшой стеклянной витрины, в которой стояло знамя 11-й дивизии героической испанской народной армии. Флаг служил знаком отличия лучшего цеха на заводе.

— А жизнь не фильм! Наша Ленка- пулеметчица, своего конечно не упустит. Если ты прав окажешься, то повезло парню, такая не даст с карьеры свернуть. Понукая, поедет на нем в гору. Если, обратно, не заездит по дороге…

— Мужика бы ей нормального, для начала… Чтоб с парой фингалов понимание жизни пришло. Да кто на нее взглянет — худая больно? Ее бы щупленькую сначала откормить, но кто за это добровольно возьмется? И властная она… костлявая стерва, — заявил другой из молодых подмастерьев, который недавно чуть не попал под профсоюзный пресс за прогул и пьянку.

Мужская половина заводчан-кировцев Ленку-профсоюзницу, несмотря на популяризирующую ее фотосерию, ни во что ни ставила. Женская часть тоже недолюбливала. Так как разговоры «за жисть» та обрывала на втором слове, обниматься с парнями не стремилась, сплетнями с другими девушками не делилась и при каждом косяке могла устроить очень большие неприятности, уже вне зависимости от пола. Казалось бы, — рабочие должны обожать профсоюзных деятелей, так как они по базовым установкам, защищают их интересы, но в отсутствии собственника и при сращивании политических и управленческих структур, из органа оберегающего права трудящихся, он превратился в контрольно-карательный.

Но самое сейчас интересное творилось в совсем другом месте — живчик Ленка утащила своего фотографа за двери пустого цеха, помещения которого сейчас находились в реконструкции и ждали установки новых немецких станков.

Захлопнув одним легким движением тяжелую двухстворчатую дверь, она прислонила спутника к закрытым створкам и жадно приникла к его губам, сделав стремительный бросок, которому могла позавидовать атакующая кобра. Викторов по вполне понятным причинам сначала опешил, но продолжалось это недолго. Он включился в поцелуй, активно используя методику «танцующего языка». Руки его легли на осиную талию Лены, потрогали за упругую девичью попку, а затем опытный ловелас попытался пролезть вверх под одеждой к прелестям целовальщицы. Елена, зарычав, отпрыгнула и мощная пощечина ожгла щеку охальника.

Викторов почему-то вспомнил историю на проходной, когда мнимый Родион-шофер «общался» с некоей Ксенией. Затем перед глазами, как наяву, встала красавица-финка с хутора, одетая в алое бархатное платье и неодобрительно покачала головой. Слава моргнул, крепко смежив веки, сбивая этот морок. Он поймал себя на мысли что близость с профсоюзницей ему запомнилась не поцелуем, а слабым, кисловато-резким запахом пота. Девушка здорово нервничала.

— Не бойся, больше бить не буду! — раздался звонкий, хорошо поставленный голос Ленки-профсоюзницы. — Но еще раз руки без разрешения распустишь, сильно пожалеешь!

Судя по виду этой худенькой стервы нельзя было сказать, что она выглядела расстроенной или возмущенной, скорее наоборот. В обычной ситуации, Викторов бы конечно, возмутился, сгреб бы в охапку и поцеловал насильно упрямицу. Боязнь наказания за харасcмент не в характере русского человека. Ибо, как сказал классик: «Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы, С раскосыми и жадными очами!» К тому же, будем откровенны и честны, домогательства в легкой форме к симпатичной руководительнице не особо высокого ранга — вполне рядовое явление в коллективе, так как чисто психологически, сексуальное преследование — всего лишь попытка уравнять права по отношению к излишне честолюбивым особам женского пола, имеющих определенную власть над мужчинами. Тут речь вообще идет уже не о сексе, а о власти и контроле.

В общем, сценарий потом просчитывался на пять шагов вперед — вечером будут униженные извинения, отвергаемые попытки сделать ценный подарок, расцениваемые как подкуп, и далее, с ветвлением вариантов, в любом случае с неприятным для Славы исходом. И таким окончательным итогом, каким пожелает его увидеть «потерпевшая». Такой расклад, особенно в тридцать девятом, хронопопаданца никак не устраивал.

— Выпусти меня отсюда! — заявила Ленка, почувствовав колебания провоцируемого ей парня, требовательно топнув ножкой в сапожке. Слава являлся сейчас естественным замком у обоих створок дверей в цех. — Немедленно!

— В тот час, как свой наряд фиалка расцветит,

И ветер утренний в весенний сад влетит,

Блажен, кто сядет лить вдвоем с сереброгрудой

И разобьет потом бокал о камень плит.

Строки Омар Хайяма совершенно неожиданно прозвучали для строптивой девушки, разыгрывающей сейчас свою комбинацию.

— Что ты сказал? — удивилась она, не веря своим ушам.

— Сокровенною тайной с тобой поделюсь,

В двух словах изолью свою нежность и грусть.

Я во прахе с любовью к тебе растворюсь,

Из земли я с любовью к тебе поднимусь.

Проникновенно продекламировал вторую домашнюю заготовку Слава, прижимая левую руку к сердцу, а правой обратившись к объекту воздействия с просящим жестом. Чтение стихов классика персидской поэзии, вкупе с отрепетированной позой, достигло своей цели. Девушка даже забыла о своем коварном гамбите с пощечиной, и кажется, немного растерялась.

С таким трудом перехвативший инициативу Викторов не ударил в лицом грязь, и сохраняя темп, рывком распахнул дверь в цех. Рядом находящиеся в помещении рабочие повернули в его стороны головы, с выражением некоторого удивления на лицах.

— Не время, товарищ Елена, предаваться праздности! Нет у нас права на это! Нужно работать, учиться и конспектировать! Первым делом танкодромы, ну а девушки — потом! — громко и пафосно заявил Слава, сходу слепив невообразимую мешанину из лозунгов в сумасшедшую пропагандистическую конструкцию. Слово «самолеты» он заменил на «танкодромы» по своему наитию из-за специфики окружавшего производства. Подхватив с земли за лямку кофр, в котором лежал фотоаппарат, он протянул левую руку застывшей в кратковременной оторопи девушке.

— Вперед Елена, только вперед! — громко воскликнул вошедший в раж Викторов. — Нас ждут великие дела!

— Да, дела! — пискнула Леночка, посмотрев на рабочих, и, для верности, согласно кивнув головой, вновь схватилась за рукав своего целеустремленного ухажера, совершенно сбившего ее с толку. Но взялась уже как ведомая, а не ведущий в паре. Лене неожиданно пришло в голову, что такой активный молодой человек может и пригодится ей лично, для…различных целей. Провокация скандала на сексуальной почве ей пришла в голову во время заумной лекции фотографа, который показал себя неожиданно опытнее и мудрее, чем казался первоначально. Всесильная стервочка посчитала правильным немедленно унизить и уничтожить такого «выскочку», перебившего ее конъюнктурную фразу. Она выбрала не самый простой, но яркий скандальный вариант — спровоцировав мужское естество на близость. Тут еще и сыграло свою роль то, что активистке пару часов назад одна «доброжелательница» невинно и естественно озвучила свое мнение, что благодаря ее, Лениному, благотворному профсоюзному влиянию, новенький совершенно освоился в коллективе и уже даже пригласил на танцы машинистку Наташу. Женщины искусны и изобретательны в своих интригах, и неважно, что служит антуражем — развратные альковы Версаля или суровые коридоры заводоуправления. Каверза достигла своей цели.

Молодая кровь обделенной мужской любовью одинокой амбициозной женщины взыграла и выдала такой невообразимый зигзаг. Она хотела лишь пригрозить увольнением если ее еще раз перебьют, но в процессе передумала, и решила пойти другим, более крутым путем. Этот вариант, с грязными приставаниями к ее персоне, показался карьеристке достаточно перспективным и привлекающим внимание. Но все женские чересчур хитрые интриги всегда разбивались об мужские… гормоны и смекалку.

Викторова спасло только чудо, вкупе с его естественным шармом «хорошего парня» и некоторым опытом общения с противоположным полом.

Утром фотографу сообщили, что его переводят из комнаты в общежитии для холостых, в отдельную комнату профсоюзной коммуналки. Похоже главред сумел пробить для талантливого фотографа отдельную жилплощадь. И явно не без содействия одной особы из профсоюза.

Вечером того же дня Викторову в дверь фотолаборатории настойчиво постучали. Хронопопаданец матерясь выскочил в затемненный предбанник, стараясь не нарушить атмосферу темно-красного света в проявочной, и неожиданно получил из рук посыльного тонкий конверт.

Надписи на запечатанном почтовом документе гласили, что он прибыл из самых недр профсоюзной организации Кировского завода. В конверте нашлись два билета в кино и к ним прилагалась лаконичная записка: «Мой и твой билеты. Лена». Разглядывая их Викторов отметил, что сеанс совпадает по времени с танцами, на которые он пригласил Наташу.

Перед Ярославом возникла неприятная дилемма. Наташа ему нравилась, а у Лены были связи и возможности, которыми он планировал воспользоваться и как-то найти способ вырваться из этого предгрозового времени обратно в серый двадцать первый век. Бескорыстно же отдаться во власть нервной худышки из профсоюза Викторов не желал категорически.

Не придумав ничего, он начал решать задачу в лоб и рванул к Наташе объясняться. Через пять минут он уже тихонько скребся в филенку двери.

Викторов в последний момент решил схитрить и попытаться объехать на кривой.

— Наташа! А ты хоть единой живой душе говорила, что я тебя на танцы пригласил?!

Наташа ненадолго задумалась, а затем легко и заразительно рассмеялась, как могут это делать только молодые симпатичные девушки, у которых вся жизнь впереди и она в их представлении безоблачна и прекрасна.

— Нет, конечно! — наморщила она лобик. — Хотя Наталье Петровне я конечно сказала. Она мне здесь вроде второй мамы. Заботится, помогает!

— Понятно! — взъерошил пятерней затылок ухажер. И припечатал: — Сожгли, сожгли меня злые языки. Профком теперь моей крови хочет за «развратные действия». Будут перевоспитывать. Программу творческого перевоспитания уже назначили…

— Развратные действия?! — Наташа пальчиком дотронулась до наморщенного лобика. — Это с кем, со мной? Что за чушь?!

— Горе мне! И самое интересное, меня уже сейчас наказывают за то, что я еще только собирался сделать! — как бы в сердцах промолвил фотограф, изобразив случайно сорвавшуюся фразу.

— Да, это несправедливо! — мгновенно отозвалась добрая душа-Наташа, а потом, сообразив о конкретном смысле оговорки, густо покраснела. — И что нам теперь делать?!

Викторову понравилось это «нам».

— Р-р-разберемся! — уверенно заявил он. Но это было показным бравированием. Хронодиверсант видел, что обе девушки «в разработке» стремительно приближались к моменту «близких контактов первого рода». Как оно все получится, да и вообще закончится ли близостью — конечно, предсказать нельзя, так как с женщиной что-либо планировать сродни игре на рулетке. Причем речь не о той игре, в которой крупье, покрикивая по-французски, раскручивает круглый и блестящий барабан, с красно-черной номерной каемочкой, в городе Монте-Карло, а скорее больше похожей на то занимательное развлечение, в которой вращающийся барабан нагана расставляет все по местам в окончательном и не подлежащем пересмотру или амнистии варианте. Игра эта носит перед словом «рулетка», весьма специфическое уточняющее определение как «русская».

— Юрик, а ты можешь меня так же красиво сфотографировать, как её? — внезапно озадачила ухажера Наташа. Она, тут же засмущавшись своей просьбы, схватила из коробки конфетку и закрыла губы ладонью, невольно показывая этим жестом, что у нее сейчас вслух вырвалась самая заветная, лелеемая девичья мечта. Но уже не наиграно, как у ловеласа из будущего, а совершенно искренне. Какая девушка не хочет в альбоме иметь собственное красивое и нестандартное фото? Или даже студийную подборку? Под словом же «ее» именовалась конкретная притча во языцех Кировского завода и поэтому дополнительного уточнения здесь не требовалось.

«Какая Наташа простая и хорошая!», — умилился Викторов. — «Эх, вот бы ее в будущее забрать, может и женился бы на ней. Такая мягкая, непосредственная и нежная. Ни разу не карьеристка и выгодного женишка не ищет, как другие!».

Размышляя о неоспоримых высоких достоинствах девушки, он невольно слишком долго и пристально ее разглядывал.

— Что, я съела слишком много конфет? И тебе не оставила? — забеспокоилась от такого повышенного внимания Наташа.

— Наташка! А ты бы смогла бы, как в сказке, с принцем, который приехал за тобой из-за тридевяти земель — уехать? Вот бросить все и уехать? Другая жизнь, другие друзья, другой город?

Наташа задумалась, но не надолго. В каких девичьих мечтах не отрабатывался подобный сценарий?

— Принцы — буржуазный пережиток! А вот с правильным и видным парнем-коммунистом уехала! На Дальний Восток — так вообще с удовольствием! Работать стану на селе — учительницей. Семью бы большую завела, детей много четверо, нет, пятеро было бы! Все как у людей!

Хронопопаданец понял, что тут намек вроде как на него. Весь незамужний слабый женский пол тотально бредил этим Дальним Востоком после выхода весной пропагандистского фильма «Девушка с характером». Сам Слава все так же твердо и последовательно придерживался однажды принятой версии, что он родом с севера, с провинции. Работает легенда — не трогай. Викторов собрался задать уточняющий вопрос по поводу другой страны с иным социальным строем, но вовремя прикусил язык. Что он мог рассказать? Об «управляемой суверенной демократии», о засилье «семей олигархов»? Или сразу огорошить, с основ, поведать о сгнившем социализме, нераскрывшийся кокон которого вместо глобального утопического коммунизма и счастья для всех и даром, превратился в рай для избранных воров и нищету для подавляющего большинства?

«Она не сможет там жить!» — пронзила обидная мысль Викторова. — «Не сможет человек, взращенный на надеждах оптимистического настроенного социализма выжить у меня дома. Городской человек. Деревенский, как например из того села, откуда его отконвоировали на завод — может еще адаптируется и наверное спасибо скажет. Она же — проклянет! Еще и вдобавок возненавидит, когда узнает, что лишу ее шанса встать на защиту Родины в том будущем-прошлом сорок первом. И я стану трусом в ее глазах, так как получается, сбегу от величайшего испытания, выпавшего стране и народу…»

Викторов решил поступить с девушкой честно.

— Наташа. Я не принц, не «деятель». И вряд ли им стану. В свой …край я тебя отвезти не смогу — там будет для тебя уныло, серо и безрадостно. На Дальний Восток я тоже, наверное, не поеду — я там никого не знаю.

— Дурачок! — громко рассмеялась Наташа. — Да шутим мы здесь, шутим. Что ты так серьезно все? Сразу видно, честный парень из деревни! — Она задорно и заразно, без всякого желания унизить, просто констатируя факт, расхохоталась. Викторов нерешительно поддержал ее смех. Но решения проблемы он пока не видел.

— Так ты не обиделась, что танцы у нас пропали? — сделал он еще одну осторожную попытку сдвинуть разговор с мертвой точки.

— Ну что ты? Юра, ты себя ведешь, будто у тебя это последние выходные! Куда ты торопишься, будто на войну?

— А если и впрямь, вот завтра, будет война? — с надрывом в голосе спросил попаданец.

— Тогда завтра и поцелую! — Наташа, по-своему поняв вопросы косноязычного ухажера, показала ему игривую «морковку» свернутого в трубочку красного язычка.

— Война уже идет! С первого сентября этого года. Немцы в Польше! — сделал важное заявление Викторов. Он пытался хоть до кого-нибудь достучаться, с тем чтобы окружающие осознали важность этого события, но все лишь отмахивались. Ну войнушка в Европке, ну и что? Если что — непобедимая Красная Армия передавит врагов как клопов.

Наташа этот диалог поняла так, что целовать должна еще «вчера». И теперь еще обязана выдать недоданных фотографу поцелуев с начала месяца. Такая подтасовка ей не понравилась, и она капризно надула губки.

— Ты виноват с этими танцами, ты и исправляй. Придумай что-нибудь, а мне работать надо! — И Наташа, гениально перекинув стрелки на Славу, принялась бодро и звонко барабанить по кнопкам печатной машинки.

— Вечером. Сегодня! — решился загнанный в угол Викторов. — И погуляем и фото сделаем.

Наташа благодушно пожала плечиками, улыбнулась, и, не отрываясь от работы, согласно кивнула. Фотограф понял, что аудиенция окончена и с достоинством удалился из комнатушки на два стола, в которой сидела его девушка.

В преддверии многообещающего вечера Слава решил оформить документ на вынос с территории завода фотоаппарата и расходных фотоматериалов. Он уже делал это один раз, когда потребовалось запечатлеть снимок, получивший название «Представитель профкома смотрит на завод». Для этого он затащил Лену на крышу жилого здания, построенного рядом с территорией предприятия, и, преодолев внезапно нахлынувшее желание выкинуть ее за ограждение, заставил «обнять руками» завод. Фотку в редакции забраковали, что совершенно не помешало ей разойтись в большом тираже, но уже в другой газете — Лена обладала связями не только в редакции Кировского завода и, восприняв отказ как вызов, лично энергично занялась вопросом с согласованием и распространением понравившегося персонально ей снимка.

Так как Викторов обосновывал вынос фото оборудования через линию профкома, то пришлось там появиться, чтобы завизировать нужную бумагу для проходной. Фотографа в подразделении, официально занимающемся правами рабочих, уже хорошо знали и привечали чаем с баранками, поэтому согласовали просьбу, даже не вдаваясь глубоко в суть происходящего. В благодарность Слава сфотографировал начальницу, которая ему благодушно улыбнулась, проставив штемпелек с визой. В постановочной картине, она, в стойке матадора, держала в качестве шпаги перьевую ручку, а роль плаща играл веер листов из писчей бумаги. Атакующего быка изображал канцелярский стол, которому специально сдвинутые к краю печатная машинка, папье-маше и набор ручек придали определенное сходство с этим животным. Тема Испании была очень популярной, постоянно всплывала в разговорах, поэтому Викторов эксплуатировал без зазрения совести этот раскрученный бренд при каждом удобном случае.

Начальница просто разомлела от удовольствия — не каждый день тебя с таким изобретательным талантом фотографируют. Кумир женщин, довольный произведенным эффектом уже было расслабленно направился в свою каморку, мечтая о перспективах на сегодняшней свиданке, когда был перехвачен вылетевшей из-за угла на большой скорости, словно вынырнувший из подпространства звездолет атакующих инсектов, Ленкой-пулеметчицей.

— Агасфен! А ты сдал деньги на тюрьму? — нагло, без всякого приветствия, с жестоким стебом, обратилась она к Славе, которого воспринимала как своего личного фотографа. Личина хронопопаданца, носящая ФИО Куницын Юрий Агафонович, как-то в приступе неудовлетворенной депрессии навела профсоюзницу на определенную ассоциацию и поэтому обидный ярлык не заставил себя ждать. К чести «Агасфена» он относился к подобным инсинуациям стоически.

— Что, уже пора? — легко осведомился он. — Меня вновь переводят на новое место жительства?

Вот чем мог похвастаться Викторов — так это отсутствием боязни и хорошим чувством юмора. Страх он из себя вытравил, а юмор заботливо культивировал с детства.

— Дурак!! — Лена не особенно подбирала выражения общаясь с нижестоящими, если от этого не зависела ее карьера. — Я, как член МОПР-а, обязана собрать взносы!

Викторов действительно по-дурацки улыбнулся, слово «член» в устах активистки для него прозвучало исключительно комично. Вдобавок у него было отличное настроение. Пока было.

— А что за организация такая — ваш МОПР?! — еле совладав с собой, закашлявшись чтобы скрыть душивший смех, задал вопрос хронодиверсант.

— Международная организация помощи борцам революции! Ее создал Коминтерн в противовес буржуазному Красному Кресту, служащему интересам капиталистов! Наши ячейки развернуты во всех крупных и важных странах мира. Собирая взносы — тем самым оказываешь денежную и материальную помощь осужденным революционерам!

Лена шпарила чеканными фразами как по писанному.

Она прислонила к стене папку, зажав ее левой рукой и быстро вписала в ведомость фамилию и инициалы фотографа. Следом активистка вручила ему карандаш и попыталась заставить расписаться.

— Так ведь ручкой надо, чернилами! — захотел отвертеться хронопопаданец, инстинктивно сторонящийся всяких партий и объединений, а уж тем более участия в непонятных мероприятиях, требующих автографа.

— Рисуй крестик, объектив буржуазии! — прижала к стене Лена колеблющегося фотографа. — Потом обведу! Мне надоела твоя аполитичная пассивность, Агасфен! Прояви хоть чуточку уважения к тем, кто томиться в зарубежных тюрьмах! Миллионы наших рабочих состоят в организации, а ты что, будешь против всех?

Лена увлеклась и буквально налегла телом на упирающегося, жарко дыша ему в лицо. Зажатым в пальцах карандашом она ритмично простукивала отказнику грудь. Хорошо еще тупой стороной. Викторов немного смутился от такого пыла. Отталкивать от себя эту перевозбужденную процессом убеждения мегеру он побоялся — последствия могли быть самыми непредсказуемыми. Кто-то вышел в коридор, Слава с надеждой во взгляде дернулся, пытаясь высмотреть возможного спасителя, но человек, опознав тонкую и стройную фигуру Лены-пулеметчицы, самым волшебным образом мгновенно растворился воздухе.

С тяжелым вздохом добровольно сдающегося в плен, хронодиверсант взял предложенный карандаш и занес руку над графой. Затем все же спросил:

— А на кого конкретно собираются средства?

Лена от нетерпения притопнула ногой. Ей казалось, что уж этот фотограф, без писка подпишет все что она ему даст и еще потом спасибо скажет. Но «Агасфен» проявил упертый северный характер, желая все же знать: куда, зачем и в каких объемах. Опытная аппаратчица была далека от истерики, но поведение в данном случае «ручного» фотографа, ее откровенно выводило из себя.

— На Адольфа Тайми и Тойво Антикайнена, которые томятся в финских застенках! Они сидят сейчас в Центральной каторжной тюрьме Хельсинки. Наш завод шефствует над этой тюрьмой! — выдала она нужную информацию. — Быстро подписывай, уклонист!

Карандаш выпал из рук попаданца. Он слышал, о том, что предприятия берут шефство над разными там детскими садиками, санаториями, отдельными общественными мероприятиями. Конечно, используется это обоюдовыгодно — дети сотрудников ходят в эти садики, сами трудящиеся со скидками или вообще бесплатно отдыхают и лечатся в специализированных заведениях. Но чтоб брали шефство над финской каторжной тюрьмой?!!

Лена, не замедлила отреагировать на этот неуклюжий жест инстинктивного несогласия чисто женским ударом наотмашь по спине попаданца, нагнувшегося за упавшим карандашом. Она посчитала, что фотограф специально ее бесит. Пока дело не дошло до серьезных травм, Викторов поспешил поставить закорючку напротив галочки. Наивный, он рассчитывал, что все на этом закончилось.

— Пять рублей! — твердым и непреклонным голосом предъявила, как квитанцию к оплате, ожидающая немедленного взноса активистка.

— Пять?! — севшим голосом переспросил фотограф у этой предтечи безжалостных судебных приставов и сотрудников коллекторских агентств. — Мы что выкупаем всю тюрьму? Или ремонт там делаем?.. Если нас миллионы на это сдают…

Огонь ненависти к жадному слизню, разгоравшийся как пожар в высушенном летней жарой лесу, в глазах потерявшей дар речи от такой наглости активистки заставил попаданца досрочно прервать сеанс скулежа и быстро выложить синюшную купюру с летчиком.

Забрав банкноту, Лена медленно покачала головой, злобно ухмыльнулась и показала ему кулачок, поднеся под самый нос. Простые рабочие часто так делали на ее глазах, брутально нагнетая угрозу физической расправы несогласным. Нестандартно мыслящий попаданец, в ответ умильно улыбнулся, схватил в свои ладони воздетую руку Лены и, притянув к себе, быстро поцеловал хрупкие тонкие пальчики, сомкнутые в жалкое подобие увесистого символа рабочего класса. Потерявшая равновесие от этого толчка профсоюзница прижалась всем телом к знающему толк в таких «случайных» касаниях городскому повесе из будущего.

Воспользовавшись замешательством, соблазнитель, вздернув на манер Альфонса бровями, стремительно ретировался, оставив поцелованную в кулак активистку в определенном замешательстве. Благодаря отработанным технологиям флирта и отточено- развитым навыком ухода с уязвимой позиции, Викторов выгодно отличался от всех нынешних современников нестандартными эффективными методами в достижении успеха у девушек. Тут секрет в том, чтобы озадачить, заставить думать о себе, дезориентировать туманом из флюидов намеков на чувства, и все остальное, при должной удаче и сопутствующих моментах — получится само собой. Главное, и об этом нас предупреждал сам Александр Сергеевич, самому не влюбиться в объект ухаживаний, иначе женщина в сей секунд начнет веревки вить и поступать всячески некрасиво.

Французская интерлюдия

Франция. Осень 39-го.

Западный фронт.

Позиции французского артиллерийского полка у города Бельфор.

Пушка выстрелила, звучный грохот ударил по перепонкам и гильза с металлическим бряцаньем покатилась по бетону. Через несколько секунд пристрелочный снаряд грязным фонтаном вздыбил землю на немецкой стороне. Точно между двумя огромными транспарантами, на которых готическим шрифтом немцы намалевали: «Англичане будут воевать до последнего француза» и «Мы вам не враги». Летейнант-артиллерист, совсем еще мальчишка, радостно ударил кулаком в гофрированную обшивку окопа арткорректировщика. Он только что совершил свой первый выстрел на этой войне! Сделав пометку в блокноте, молодой лейтенант, легко и осторожно помассировав пальцами красные невыспавшиеся глаза, снова прильнул к окулярам прибора наблюдения. Рядом со стереотрубой, перед офицером, на небольшом откидном столике, лежала карта, прижатая тяжелой металлической линейкой и целлулоидным артиллерийским кругом с вращающимся треугольником. Бумага изобиловала пометками, сделанными цветными карандашами — молодой офицер чрезвычайно ответственно подошел к решению поставленной задачи.

— Ориентир три! — чуть слышно зашептали губы лейтенанта. Он тщательно, не стесняясь что это делает вслух, проговаривал данные для следующей пристрелки. Наконец, решился и срываясь от волнения на петушиный фальцет, почти заорал в телефонную трубку, совсем забыв наставления преподавателей о том, что угольные микрофоны при крике до неузнаваемости могут исковеркать звуки:

— Орудие номер один! Гранатой! Взрыватель на удар! Заряд шестой! Буссоль пятнадцать! Прицел шестьдесят четыре! Один снаряд! Огонь!

Стальная болванка ввинтилась в тяжелый осенний воздух и спустя мгновения, растянувшиеся на часы ожидания, раскаленной каплей рухнула точнехонько туда, куда целил молодой артиллерист. На вражеской стороне что-то жахнуло, и следом полыхнуло в небо багрово- аспидным всполохом. Лейтенант, прижав динамик телефонной трубки к плечу, вослед выкрикнул что-то очень обидное и непечатное в сторону немцев — сейчас он сводил старые семейные счеты. Анри вошел в состояние в экстаза, и совершенно не скрываясь вопил от радости — свидетели его чересчур экзальтированного поведения все равно отсутствовали.

Вчера вечером его вызвал к себе на командный пункт сам полковник. «Пробойник», как за глаза называли старшего офицера в их артиллерийском полку, без лишних расспросов перешел делу:

— Мой мальчик! На фронте царит тишина, мы и англичане объявили бошам войну, но та полыхает только на страницах желтых газет. Мы сидим здесь, сложив ручки на коленках, как монахини из Бетюнского монастыря, и с жалобой во взоре стыдливо и алчущее поглядываем на немецкие автоколонны, вызывающе открыто фланирующих на той стороне границы. Наши самолеты не сбросили ни единой бомбы на немецкие заводы, которые, как армада кораблей, задымливают все небо на востоке. Мне кажется, у нашего командования лишь одна мысль — находясь в ужасе перед возможностью развязывания новой Великой Войны, они просто бояться провоцировать противника! Да, та война, я был на ней, самое ужасное что видело до сих пор человечество — газы, подводные лодки! Смерть тысяч за пару сотен метров вражеских позиций, гибель миллионов за пару километров в глубину фронта. Бесконечные как итальянские спагетти, линии траншей. Война, это не наша пятничная партия в трик-трак! И мы не боимся воевать! Нужно показать силу и нас вновь начнут уважать! Мы должны быть готовы, когда в Париже наконец опомнятся и раскачаются. Вот вам, сударь, мой официальный приказ — немедленно, то есть завтра с утра, начать пристрелку вражеских позиций! Составьте самостоятельно список возможных целей, должны же были научить хоть чему-то в ваших академиях? И помните, мой мальчик, Наполеон тоже начинал свою карьеру как артиллерист. Трон императора я вам не обещаю, но маршальский жезл гарантирую. И он лежит в ранце немецких солдат на той стороне границы! Все в ваших руках, Анри де Ружейлон!

Вдохновленный этой речью старого служаки, судя по высокому штилю в слоге, явно забавляющимся на досуге серьезными рыцарскими романами, Анри вихрем помчался в казарму для офицеров. Будущий маршал Франции, не скованный ржавыми цепями излишних условностей, мгновенно сообразил, как ему получить необходимые данные о вражеских позициях.

Инициативный офицер, прихватив с собой пару бутылок домашнего красного вина, направился прямиком в армейскую часть, про которую пошел слух, что они часто ходят брататься с немцами. Анри одну бутылку потратил на подкуп сержанта, который бы ему посоветовал проныру, способного внятно описать местность «на той стороне». Вторая емкость ушла как гонорар коммунисту-пацифисту на которого указал польщенный вниманием офицера пехотный сержант. Солдат без всяких угрызений совести сдал своих немецких братушек и даже указал ставшее случайно известным «ходоку» место со складом горючего.

Дисциплинка, царящая сейчас как в пехотных частях, так и в родном подразделении, конечно, сильно напрягала экспрессивного и честолюбивого парня, только что вышедшего из под сводов славящихся своими порядками артиллерийского училища. Их полк вообще три дня как перекинули из глубокого тыла, одного из внутренних департаментов страны, и согласно плану приказали занять позиции перед Бельфором.

Их орудиям не досталось места в многоэтажных ДОТ-ах и железобетонных капонирах линии Мажино, но зато их разместили на уже заранее сооруженных полуоткрытых блиндированных позициях в качестве дополняющей, «полевого заполнения» артиллерии. Линия Мажино своим размахом вызывала восхищение у молодого офицера. Этот фактически подземный город, рассчитанный на триста тысяч жителей, внушал абсолютную уверенность гражданам Третьей республики в своей неодолимой надежности. Титаническое сооружение, на возведение которого были затрачены астрономические суммы, в ответ щедро наделяло жителей прекрасной Франции верой в собственную безопасность. По крайней мере, за годы пропаганды, неустанно воспевающей эту линию защиты, все привыкли ее считать прочной преградой на пути вероятного противника, буде такой вновь явится с востока. К сожалению, в нашей истории, это ощущение оказалось самообманом, приведшим страну полей и винограда к быстрой катастрофе.

Но пока время здесь будто застыло, словно в тот миг, между объявлением герольдами войны и мгновением когда скрестятся мечи в безжалостной схватке, все заставило остановится в полной неподвижности могущественное волшебство.

Действительно, вместо ожидаемых Анри жарких боев, в которых так легко, по его представлению, свершить какой-нибудь подвиг и получить орден или повышение по службе, не происходило ровным счетом ничего интересного. В ежедневных коммюнике командования звучала одна и та же умиротворяющая нота: «ничего существенного не произошло» или «в течение ночи на фронте было спокойно», как будто игрой на этой «дудке» можно усыпить безжалостного тевтонского волка-Фенрира, рвущего на куски очередную жертву на востоке. Офицеры и солдаты совершенно спокойно, как во время мира, уходили в увольнительные и просаживали все накопленное жалование в борделях и увеселительных заведениях близлежащего бастиона высокой культуры — городишка Бельфор. Почти каждый вечер рядовые солдаты вечером на плацу самостоятельно организовывали импровизированный концерт, и каждый в него вносил «свою песенку», иногда исполняя совершенно непотребные куплеты. В войсках эту войну уже успели прозвать «веселой». Анри подмечал, что в расположении части отирается чересчур много людей в штатском. Кто нестроевой, кто продавец не пойми чего, третьи, являясь военнослужащими, вообще плевали на ношение мундира. Анри поймал одного такого за рукав, и попытался допросить, как тут же откуда ни возьмись, буквально из воздуха материализовались два капитана и вступились за этого разгильдяя. А тот даже не понял истинных намерений молодого и рьяного офицера, и вместо оправданий сообщил ему какой-то адрес! Отрекомендовав его при этом как отличный офицерский публичный дом. Оказалось, что типчик — сын местного нотариуса! С почти свободным посещением казармы, представьте себе, по желанию! А на самом деле он просто сводник, офицеры записываются к нему на прием, как к министру, потому что его папенька крышует всех шлюх этого городишки, каналья! Анри подозревал, что эта парочка, сын и отец, кроме оказания сутенерских услуг — еще и платные немецкие доносчики. Где еще так не развязываются языки, как в борделе?

И вот сейчас, увлеченный своим занятием Анри, на полную катушку отыгрывался на немцах. Он бил их снаряд за снарядом по ориентирам, мстя заодно за все свои разочарования от пребывания во французской армии, как внезапно из трубки раздались противные щелкающие звуки. Это телефонисты перекидывали реле и тут же кто-то фальцетом заверещал прямо молодому человеку ухо, да так что тот подскочил на своем хлипком одноногом стульчике арткорректировщика.

— Прекратить огонь! Немедленно прекратить огонь!

Растерявшийся лейтенант недоуменно отстранился и посмотрел на вопящую трубку, а затем вновь приложил к голове. Проскочила шальная мысль: «Шпионы? Саботаж? Как-то подключились и срывают артпристрелку?!»

Тем не менее Анри на всякий случай вежливо поинтересовался:

— С кем имею честь говорить? У меня приказ командира полка!

— Это полковник Лембар, из штаба корпуса! Приказываю вам немедленно прекратить огонь по немецким позициям! Я отменяю любое распоряжение на ведение обстрела! — истерично рыдала трубка.

Анри наконец узнал этот голос, который почти до неузнаваемости исказил страх, просто физически нагнетающий панику в помещении, прямо из динамиков переговорного аппарата.

— Слушаюсь, господин полковник! Есть прекратить огонь! — без всякого энтузиазма в голосе, как того предписывал Устав, отрапортовал лейтенант.

— Немедленно прибыть на командный пункт! — сухой удар по перепонкам возвестил что с той стороны провода кто-то яростно шарахнул переговорным аппаратом.

Анри, засунув документы и карты в командирский планшет, почти бегом преодолел лихие зигзаги ходов сообщения и перекрытых траншей. Он с неодобрительной ухмылкой миновал врытый в стену траншеи столб, держащий часть огромного белого полотнища с надписью по-немецки: «Мы не сделаем первого выстрела на этой войне!»

«А вот вам!», — со злобным удовлетворением подумал лейтенант. — «Сделали! Вернусь с КП, еще добавлю. Считайте это изысканным французским юмором!»

Мысли лейтенанта вернулись к отмене приказа: «О-ля-ля, черт побери! Очевидно в штабе решили, что одиночной пристрелкой мы демаскируем позицию всей батареи! Как же я так опростоволосился! Следовало как-то отбуксировать орудие на другое место. Но как?! И куда?!»

На командном пункте царила нервозная суета. Возле двери в бункер оживленно переговаривались несколько человек, в которых Анри узнал адъютантов полковника и пока малознакомых ему старших офицеров из штаба корпуса. Из-за двойной бронированной двери доносились крики. Один из сослуживцев схватил за плечо артиллериста, спешащего открыть дверь в укрепленный бункер.

— Анри, ты бы лучше туда не ходил, а то сейчас всыпят горячих. Там генерал и наш полковник. Рычат друг на друга, как два льва в Африке.

Молча кивнув другу, проявившему участие, и предупредившего о возможном разносе, молодой человек бесстрашно вступил под прочные своды железобетонного командного пункта, освещенный желтым светом тусклых ламп.

— Как вы посмели открыть огонь по немецким позициям? — едва увидев артиллериста, заорал командир корпуса.

— Это был мой приказ, — бесстрастно взял на себя всю вину также находившийся здесь командир Анри. — И он его выполнял.

— А ты не выгораживаешь своего любимчика, а, «Пробойник»?! — зычное прозвище полковника, заслужившего его еще на щедро орошенных кровью полях битв Великой Войны двадцать лет назад, говорило само за себя.

— Тебя могут предать военно-полевому суду, Пробойник! Тебя и твоего… Гавроша! — с горечью, заламывая руки возопил возбужденный генерал. — И моя карьера с вами тоже может кончиться в проруби! Я с такой репутацией так и не пристрою своих дочерей!

Украшенный орденами генерал под конец почти зарыдал:

— Понимаете, что вы сделали? Вы чуть-чуть не начали войну!!!

Анри и его убеленный сединами командир, посмотрели друг на друга и одновременно сжали кулаки. Но сделать большего ничего не могли.

Действительно, узнав об этом эпизоде, почти все руководство Третьей республики, начало биться в жестокой истерике — никто не хотел повторения ужасов Великой Войны. А Польша? Что блистательной, но весьма прагматичной, Франции Польша? Франция сейчас — одна из четырех величайших стран планеты. Это только сиволапые русские могут, соблюдая «рыцарскую честь», не до конца даже отмобилизовавшись, ринуться на помощь, как это произошло в начале Великой Войны. Такое опрометчивое решение впоследствии стоило Николашке-кровавому трона и головы, его держава распалась, а затем погрузилась в жуткий хаос Гражданской войны. Зато руководитель государства повел себя как «рыцарь», вступившись за честь la belle France.

Да Польше, этому «шакалу Европы» сейчас не сладко, и с ней, накануне войны зачем-то заключили оборонительный договор. Но «цивилизованные нации» в свою очередь совсем не спешили кидать своих сыновей в печь новой войны. «Гитлер должен пойти на Восток!» — молились в правительственных кабинетах по обе стороны от Ла-Манша. Реальная политика не признает «рыцарства», так как подобное безответственное поведение грозит неисчислимыми бедами тому народу, над которым стоит «честный и благородный» правитель. Франция и Англия спокойно смотрели, как гибнет в боях под Бзурой и Варшавой их союзник. И не делали ровно ничего для его спасения.

Глава восьмая. ЛЮБОВНИК ЕЕ ВЫСОЧЕСТВА

Так и получилось у хитрого парня, как хотел — вечером пятого дня шестидневки, встретившись с Наташей после работы, он повел ее гулять по улицам города. Прогулка закончилась около подъезда, там, где Викторову выделили комнату в профсоюзной коммуналке. Любопытная девушка захотела посмотреть условия, в которых пребывает молодой, но очень талантливый фотограф. Тем более, что предусмотрительный Ярослав спрятал фотопластинки в шкафу еще вчера, и теперь, для того чтобы сделать обещанную фотографию, девушке хочешь-нехочешь а пришлось бы зайти в его берлогу, уже просто ради приличия.

Викторов показал свою комнату гостье. Наташа удивилась наличию двух огромных платяных шкафов, создающих у входной двери коридор с поворотом. Слава объяснил, в этих фанерных коробах полки забиты под завязку какими-то вещами и тряпками- то ли оставшихся от старых обитателей, а то ли эта комната служила театральным гардеробом и здесь хранились одеяния актеров. Слава угадал верно — здесь находились лучшие костюмы из разогнанных пару лет назад местных этнических театров. Профсоюзники с Кировского, считавшиеся элитой бомонда, в тот момент подсуетились и решили взять на сохранение реквизит — планируя в будущем создание собственного театрика. Но, как и большинство подобных идей, проект самозаморозился на стадии организации труппы. А когда вселяли Славу — гардеробную «уплотнили», сложив все костюмы и забив ими полки. И вот среди этих запыленных, забытых всеми залежей «сэконд-хенда» и спрятал хронодиверсант свою заначку с фотопластинками.

Когда фотограф наконец настроил аппарат и обернулся чтобы пригласить девушку занять место для съемок, он обнаружил, что Наташа исчезла. Оказалось, глазастая девушка высмотрела в открытой створке шкафа сложенные там платья. И не смогла устоять перед соблазном.

— Отвернись! — прозвучал в требовательном тоне оклик, адресованный удивленному фотографу. Викторов послушно развернулся лицом к окну в комнаты и принялся терпеливо ждать. Спустя некоторое время, в течении которого из-за дверцы распахнутого шкафа доносился интригующий шелест материи, у него игриво поинтересовались:

— Ну как?!

Слава обернулся и с неподдельным восхищением присвистнул. Журчащий ручеек комплиментов, которые он предусмотрительно заготовил за время переодевания подруги, сладко и ласкающее зазвучал для ушей довольной красавицы. Девушка и вправду сейчас была хороша. Наташа приоделась как светская дама на прием в германское посольство, которое сейчас давало самые роскошные приемы: нарядное розовое платье с сахарным муаровым поясом, шляпка с пером, длинные перчатки. На ноги она одела белоснежные туфли с каблуком, украшенные румяной розой. Девушка выхватила с полки ажурный веер, встала боком и изобразила «страстную кокетку» выдав жеманное «о-хо-хо-хо!», демонстративно хлопая глазками, этим нюансом выпукло дополнив образ.

— Мадмуазель! Вы прелестны! — воскликнул искренне Слава. — Итак, сначала фото!

Каждая женщина — прирожденная актриса и фотомодель, просто не все реализовывают себя на этом поприще. Фотографу даже не пришлось выдумывать и указывать Наташе — та, совершенно раскрепощено, самостоятельно перебрала ряд эффектных поз и он, с огромным энтузиазмом, отснял несколько отличных кадров.

— Жаль, музыки нет! — сокрушенно посетовал хронодиверсант. — Сейчас бы потанцевали!

— Да, без музыки плохо, — послушно согласилась Наташа. — А я на полке видела музыкальную шкатулку! — радостно вспомнила она.

— Музыкальную шкатулку? — удивился Слава. Он хоть и немного поворошил в шкафах из любопытства при заселении, в поисках вещей под себя, однако не видел там ничего подобного. Но хронодиверсант нисколько не сомневался в способностях женского пола быстро, за пять минут обыскать два огромных чужих шкафа с гардеробом, и при этом ухитряться проводить полдня в магазинах из трех полок с тряпками. Наташа вытащила из круглой сильно помятой шляпной коробки небольшой ларчик. Открыв крышечку, она случайно просыпала на пол разноцветные стекляшки и круглые плоские блестки. Видимо, конкретно этот реквизит изображал «несметные сокровища».

— Ключа нет! — сделала экспертное заявление Наташа, внимательно осмотрев шкатулку. — Без него механизм не завести. Ой!

Викторов во время исследования свойств загадочного ларца, собирал у ног девушки яркие бутафорные сокровища. И совершенно естественно, мимоходом, погладил ее по ноге.

— Юра… — прошептала растерявшаяся девушка.

— Наташа! — стоя на одном колене, он взял ее за свободную руку. — Я не видел девушек прекрасней и добрее тебя! Можно, я поцелую твои пальчики, которые с таким изяществом набивают символы знания! Как бы я хотел превратиться в печатную машинку, и вечно испытывать твои нежные прикосновения!

— Ох, Юра!.. — девушка покрылась пунцовой краской и часто задышала.

Хронодиверсант стремительно поднялся с колен и их губы сошлись в жарком и неистовом поцелуе… Шкатулка упала со звоном на пол, но молодых людей уже ничто не могло оторвать друг от друга.

* * *

Чмокнув своего любовника в щечку, довольная девушка рано утром ушла домой. Счастливый до самых глубин души Викторов лежал раскинувшись на кровати и блаженно улыбался. Эта театральная ночь, когда девушка обряжалась в различные наряды, представляя себя той или иной известной личностью, оставила массу приятных впечатлений. Наташа тоже нашла себя в этих артистических перевоплощениях, устраивая развратный «стриптиз», с каждым разом действуя все более откровенно и вызывающе. «И откуда все это берется?» — с восхищенным удивлением подумал про девушку Ярослав. — «Такая нежная, тихая кошечка. Сидит на работе, ничем не выделяется, постукивает по клавишам, а тут такое! Вулкан! Театралка!..»

Хронодиверсант внезапно вспомнил, что у него выходной. Его посетила мысль, что зря отпустил девушку — можно было бы продолжить приятное времяпровождение и дальше. Но тут же он с разочарованным вздохом отправил эту классную идею обратно в мечты — сегодня у него предстояла «профкомовское» самосовершенствование — поход на вечерний сеанс «кино».

Это было необходимо — без завязывания более доверительного контакта с Леной, он не видел других возможностей официально подобраться к границе. Для успеха в задуманном, дабы потом без лишних проволочек достигнуть своей цели, требовалось обрасти густой и непробиваемой шерстью из качественных «ксив» и полноценных «корочек». Слава уже примерно прикидывал перспективы. Участие в каком-нибудь выездном мероприятии, например, установка капониров, которые изготавливал Кировский завод — давало такой шанс.

Был еще вариант с рыбалкой — и уходом по воде Ладожского озера в сторону финской границы, но это тоже требовало подготовки и отработки. Викторов поморщился — «Письмо товарищу Сталину» он так и не дописал. Рутина работы его захватила, а потом он столкнулся с тем, что кроме общеизвестных дат и фамилий, ничего конкретного сообщить не может. Что писать? Какое экспертное мнение он может поведать? Что Т-34 — это ультимативная вещь, а КВ — так себе? Но кто немцев в начале войны ввел в шок непробиваемой броней — КВ. Кто засаду устроил, в которой сжег два десятка немецких танков — опять КВ. Далее, самолеты. Тут ИЛ-2, казалось бы, без вариантов. МИГ-3/МИГ-1 — высотное гуано. А если войны с немцами не будет, и в результате его письма, как и ожидали в СССР в 1939-ом, сцепимся мы с лягушатниками и наглами — тут то МИГ-3 и пригодится! Чтобы уверенно сбивать высотные бомбардировочные армады «союзников». И Ил-2 — будут бесполезно стоять в ангарах и на аэродромах. Два всего момента — а уже сколько сомнений и вопросов. Как бы хуже не было от такой «помощи» с этим письмом… Хронодиверсант и хотел и в тоже время боялся дальше писать. Но все равно, раз решил, надо доделать и отправить. Хоть что-то. Иначе совесть потом, Слава тут себя знал, будет мучить и, в конце концов, загрызет.

На глаза Викторова вновь попалась небольшая стопка из нескольких газет, которую он без зазрения совести прихватил из общей прихожей профсоюзной коммуналки. Тексты статей, посвященных Второй Мировой войне, потихоньку перетекали из формулировок «Военные действия между Германией и Польшей» в краткую, но страшную в своей потенциальной емкости рубрику «Война в Европе». Викторов по истории помнил, что штурм немцами польской столицы принял весьма ожесточенный характер, но в советских газетах это отразилось лишь кратенькой заметкой ТАСС, о том, что еще 8 сентября передовые немецкие части вошли в Варшаву.

Первый внятный обзор конфликта он увидел на полосах средств массовой информации лишь в газетах от 11 сентября 1939 г. Но это оказался до обидного короткий и весьма сжатый «таймлайн» боевых действий, с бесстрастной констатацией дат и событий. Во вчерашней «Правде» данная скудная летопись немецких успехов сопровождалась несколькими резюмирующими пунктами причин польского разгрома: отсутствия оборонительной полосы, отставания в вооружении артиллерии, авиации и прочих вооружений по сравнению с противником. Также в заключении шло злорадное замечание об отсутствия помощи со стороны «союзников». Выводы ниже гласили: из-за оставления немцам важных территорий, приведшее к потере почти всей военно-экономическая базы, поляки вряд ли смогут оказать в дальнейшем серьезное сопротивление. Приложенная крупномасштабная карта театра боевых действий наглядно демонстрировала тщетность польских попыток к сопротивлению. «Известия» напечатали сходную статью, где пережевывалось тоже самое, но другими словами.

Но самое большое удивление у хронопопаданца вызывали постоянно публикуемые сведения об эпических сражениях, разворачивающихся на Западном фронте между вермахтом и французами. Он с недоверием к собственным глазам читал в советских газетах следующее: «По имеющимся сведениям, атаку французских войск начали 70-тонные танки с 75-миллиметровыми орудиями. 7 сентября немцы произвели ожесточенную контратаку, уменьшив клин, образованный французскими войсками на германской территории. Французы считают, что операции против германских войск проходят успешно, так как их главной целью является оттянуть германские войска из Польши. По имеющимся сведениям, главный удар французских войск утром (?) сентября был направлен на Нейкирхен (к северо-востоку от Саарбрюкена)».

Такая беспардонная ложь «западных демократий» прикрывающих политику науськивания Гитлера на СССР, путем скармливания «кусочков мяса» в виде Польши, вызывало неприкрытое отторжение и отвращение.

Самое удивительное, и хронодиверсант к сожалению об этом ничего не знал, в составе вооруженных сил Третьей Республики состояли подобные стальные мастодонты — десятиметровые тяжелые танки FCM 2C образца 1921 г., боевой массой в семьдесят тонн и экипажем тринадцать человек. В свое время в боях они так и не поучаствовали, будучи просто выведены из строя экипажами.

«Неужели вся наша разведка ничего этого не видит?» — недоумевал Викторов. — «Дезу гонят, наглы с лягушатниками, а немцы им подыгрывают! Каждый преследует при этом свои интересы, но наши-то газеты зачем публикуют эту дичь?!»

В общем, согласно классикам, чтение советских газет ничего кроме как к расстройству ни вело, причем как физиологического, так и психологического плана.

Это Викторов просто почитал официоз, советскую прессу. В секретном же кратком обзоре германо-польской войны, подготовленным в это же время Пятым Управлением РККА, и положенным на стол перед высшим руководством, аналитиками старательно вырисовывалась совершенно иная причина поражения Польши, в котором бедственное описание соседней страны уже шло в твердом прошедшем времени:

«Основная причина поражения Польши заключалась во внутренней слабости бывшего польского государства и противоречиях, существовавших в нем.

Польша являлась многонациональным государством. В составе ее населения поляки составляли лишь около 60 %, остальные 40 % населения составляли национальные меньшинства, главным образом украинцы, белорусы и евреи. Национальная политика правящих кругов Польши характеризовалась подавлением и угнетением национальных меньшинств, особенно украинцев и белорусов. Являясь объектами самой грубой, беззастенчивой эксплуатации, национальные меньшинства Польши не могли быть надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а, наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, как была Польша, не могло представлять крепкой военной силы. В этом причина быстрого военного поражения бывшего польского государства».

День тянулся медленно. Часу не проходило, чтобы хронопопаданец не прикидывал способа, который подарил бы ему возможность избежать совместного похода в кино. Может, прикинуться больным и истощенным? Или сказать потом, в первый день шестидневки, что траванулся…

Но ведь оба билета уже у него на руках — и если Лена придет к сеансу, а там его не окажется, то, зная «нежный» характер нервной блондиночки, потом с него живьем спустят шкуру! При всем рукоплещущем честном народе с Кировского.

Грустный и потерянный хронодиверсант, направился в кино как на тоскливую каторгу.

Он, истерзанный плохим настроением, немного поникший, встал возле круглой тумбы с афишами, ожидая профсоюзницу.

— Агасфен! Что ты тут такой грустный, будто пять рублей потерял? — окликнул его голос с знакомыми интонациями.

Викторов встрепенулся, оглянулся на обращенную к нему речь и обомлел. Перед ним стояла Ленка, да не та самая Ленка. Волосы — затейливыми кудрями, лицо с душой накрашено косметикой, от тела исходит приятный запах, нарядное платье ласкает взор. Несносная «Золушка» только женщинам ведомым колдовством преобразилась в притягательный образ царевны-«Несмеяны». Девушка совсем и окончательно ошеломила парня, подойдя вплотную, а затем непринужденно и нагло поцеловав в губы. Взяв под руку своего спутника, ошарашенного подобной эмансипацией, и провоцирующее прильнув к нему телом активистка развернула Славу ко входу в кинозал. Сквозь ткань одежды Викторов почувствовал возбуждающую гибкость девичьего стана и далее не раздумывая сам обнял девушку и еще сильнее прижал к себе. Лена поощрительно и довольно ойкнула и не сделала ни малейшей попытки отстраниться. Хронодиверсант не стал погружаться в пучину сомнений и раздумий, из-за того что нынешнее поведение спутницы разительно отличалось от того противостояния что накалялось между ними, а отбросив все плохое, принял ситуацию как данность. Молодость не знает слова «нет», а гормоны освещают перед юностью самые темные коридоры сознания и прокладывают дорогу там, куда даже побоится смотреть убеленный сединами мудрый старец.

Фильм «Трактористы», перед которым зрителям показали мультипликационный фильм о достижениях Советской Власти, Слава пропустил фоном. Последний ряд в кинозале диктует свои неписаные правила поведения, для которых кинопросмотр — всего лишь повод, но не основное средство в получении удовольствий, большей частью тактильного плана.

Ленка, видимо придя к какому-то выстраданному решению, благожелательно относилась к вполне благопристойным поползновениям Викторова, который, однако, памятуя о полученной пощечине у дверей в закрытый цех, сильно руки не распускал.

В какие-то моменты ему надоедало целоваться и он начинал тогда комментировать происходящее на экране. Девушка, совершенно сейчас не похожая на ту стерву-профсоюзницу, трудолюбиво хихикала над каждой хохмой попаданца. На них, когда Лена уж слишком увлекалась смехом, иногда шикали. Тогда молодые люди начинали целоваться.

Фильм Славу поразил. Особенно глубоко запали в душу первая и последняя сцены фильма. В начале, когда грузин и москвич уговаривают Клима поехать к ним, а он отказывается и едет на Украину. Не «в Украину» а «на Украину» — огромная филологическая разница, обозначающую непреодолимую пропасть между эпохами. Настойчивые приглашения грузина, после острых и печальных событий войны «трех восьмерок», для их современника выглядели как самая настоящая идеологическая диверсия. Такое несоответствие не вызывало смех — Викторов почему-то даже испытал приступ огромной неприязни к этому лубочному советскому образу гостеприимного горца. Все-таки он был чужим в этом времени, и кинофильм зримо напомнил об этом. Финальная сцена, свадьба двух бригадиров-ударников, с песней про будущий и близкий бой, в который «пошлет товарищ Сталин», вновь заставила задуматься о судьбах всех жителей страны. Ведь, черт побери, знали, что будет война. Они точно это знали и готовились! Но почему Победа тогда досталась такой дорогой ценой? Где они, упущенные возможности?

Они вышли из кино довольные и разгоряченные. Хронодиверсант, пусть и продолжая держать себя в рамках, все равно постепенно раздухарился, и то и дело прижимал к себе спутницу сильной рукой. Опять само собой получилось, что фотограф отправился провожать активистку до уже знакомого адреса. Даже не обсуждая вопроса, приглашен ли спутник на чай, он вломился в парадную дома. Там, строгий дворник- консьерж, внимательно оглядев фотографа, отомкнул засовы во вторую, внутреннюю дверь подъезда. Лена вынула из сумочки денежку и отдала ее привратнику в руку, сказав «спасибо!». Дворник обозначил полупоклон и быстро, как фокусник, засунул подношение в карман белого фартука. Слава так удивился, увидев это, что рассматривал происходящее открыв рот. Деньги, поклоны, частный консьерж в подъезде — в его представлении никак не ассоциировались с социалистическим образом жизни, где каждый сам себе открывает двери. Но видимо в этом и находился залог царящей в городе чистоты. Свинарник, с мусором, он видел только вокруг жилого рабочего квартала, где коммунальные службы просто не справлялись с отходами жизнедеятельности от гиперактивного отдыха трудящихся.

Однако хронодиверсант недолго предавался удивлению — подхваченный за рукав, он вознесся по лестничной площадке к дверям апартаментов, которую Лена открыла своим ключом.

Квартира оказалась огромной — если это не коммуналка «интеллигенции», судя по основательным деревянным межкомнатным дверям и стеклянной матовой на кухню в конце длинного коридора.

Славу весьма интересовал вопрос — а как с наличием здесь родителей, братьев- сестер, и прочих родственников, так как это весьма определенно влияло на горизонт возможных событий. Но он мудро помалкивал, ожидая, что ситуация прояснится сама собой. Лена его затащила в гостиную и усадила на необъятный, скрипучий черный кожаный диван, а сама, что-то щебеча, упрыгала на кухню «готовить чай». Викторов огляделся в непривычной обстановке. Высокие шкафы со стеклянными дверцами — забитые книгами, открытые полки, на которых выстроились рядами многочисленные сувениры. На стене — пара ковров. А вот на коврах… Чего там только не висело, но в подборе коллекции чувствовался «северный» стиль — саамские узкие ножи, финские рабочие пукко, архангельские и поморские лезвия. Кроме коротких клинков, ковер украшали шашки, палаши, кортики и кинжалы.

Повернув голову, и разглядев что-то пестрое в нише между двумя вместительными книжными шкафами, Слава с огромным изумлением увидел предметы быта краснокожих Северной Америки — индейские накидки с перьями. Тут же стояло внушающее уважение короткое копье вождя, украшенное лоскутками разноцветной кожи и бутоном черного меха притороченного у лезвия. Красиво раскрашенный желтый щит, с тотемным рисунком охрой звал к себе и просился в руки. Манил попаданца и висящий рядом томагавк, и трубка мира… Слава, донельзя заинтересованный такой необычной и выделяющейся коллекцией, сам не заметил, как встал со скрипучего дивана и подошел вплотную, жадно рассматривая предметы индейского быта. Неожиданно, чьи-то ладони ему закрыли глаза и раздался счастливый девичий смех.

— Ничего себе этнографическая коллекция у тебя дома! — воскликнул Слава, проворно вывернувшись и в свою очередь нахально схватив Лену за талию. — У тебя ученые кто-то из семьи? Чьи это экспонаты, что за индейское племя?

— Папины игрушки. Он этот хлам даже не собирал, все это надарили его друзья-гуроны. Это все с Канады, где он некоторое время жил.

— Твой отец жил в Канаде? — Слава недоумевал. Как так получается? Как он помнил, вроде не приветствовала Советская Власть иностранных граждан, если, конечно, они не прибыли по линии Коминтерна.

— Ну, он родом отсюда, с Севера, из одного из финских поселков на берегу Колы. Во время революции сражался в Мурманском легионе. Потом эмигрировал в Канаду. А затем, когда в тридцать первом его оставшиеся здесь друзья позвали — вернулся. Работал в Карелии замминистра, пока…

Тут Лена замолкла и заметно погрустнела, не спеша озвучивать семейные тайны и связанные с ними беды. Слава хотел было расспросить дальше, но вспомнил про репрессии и решил пока не выяснять. Время пока есть, а девушку, в преддверии ночи, он посчитал за лучшее не расстраивать.

Карелию, Советская Власть поначалу хотела выставить вроде завлекательной витрины, обращенной на Запад. Потемкинская деревня, типа, вот де как у нас живут хорошо малые народы. И как водится, с перехлестом пошла, наращивая обороты «кореннизация», в данном случае финская. В северной республике, где финнов было абсолютное меньшинство среди населения, всего три процента, прямым указанием из Москвы они заняли все руководящие посты. И за дело эти люди взялись всерьез, выковывая действительно реальными делами мощное производство, перекраивая по своим лекалам отданной им на откуп целую республику. Правда дело в итоге дошло до принудительной финнизации населения, когда всех поголовно в Карелии заставляли учить совершенно им чужой финский язык. И это все потом, с прочими накопленными отрицательными факторами, наложившись попутно на клановые конфликты внутри финского руководства, привело к страшным последствиям. Но надо признать, поначалу развернулись воодушевленные таким доверием финны с размахом — лесную промышленность поставили на ноги. Да так, что темпы производства позволили проводить демпинговую политику на мировом рынке леса. Эти успехи и порочная ценовая политика, на фоне мирового кризиса привели к тому, что соседняя Финляндия, тоже жившая за счет продажи леса и целлюлозы, оказалась с нерентабельным производством. Единицы из историков знают, и еще меньше из них говорят о том, что именно экономические успехи Советской Карелии, привели не к ожидаемому, заботливо взращиваемому коммунистическому восстанию в соседней «стране белых лилий», которое планировалось таким способом «приготовить», а к созданию фашистского Лапуаского движения и небывалому росту антирусских настроений в тридцатые годы в Финляндии. Несмотря на такой результат, СССР, на ужас всему миру капитала, наглядно и уверенно подтвердил верность тезисов идеологов коммунизма, и опытным порядком доказал, что может разорить их страны методами социалистического ведения хозяйства. Кирову конечно пришлось как-то посылать телеграмму, чтобы в три дня были скрыты все доказательства того, что семьдесят тысяч зеков бесплатно валили лес в Карелии, и тем самым лишить иностранных обличителей оснований к «антидемпинговому бойкоту», впрочем где у нас что-то масштабное и без перехлестов? Любви к СССР это все в мире «Запада», а особенно у северного соседа, вполне обосновано не добавило.

Поэтому Викторов совершенно не спешил срывать покровы с тайн, дабы к нему самому сегодня вечером не прилетела птица «обломинго». Следовало немедленно сменить тему. Он взглянул в глубину широкого шкафа, в поисках подходящего повода.

— Надо же, бейсбольная бита! — воскликнул Слава и совершенно непринужденно достал этот спортивный инвентарь из ниши в шкафу.

— Ты знаешь про бейсбол?! — удивилась Лена. — Мне папа о нем рассказывал. Он в Карелии даже организовал несколько бейсбольных команд.

— Да я даже правил не знаю, просто палка знаковая, — начал выворачиваться вновь проговорившийся хронодиверсант. — Я такую узнаю сразу.

— Правильно, ты же из Кандалакши, а там тоже существовала, кажется, своя бейсбольная команда.

Викторов согласно, но в то же время неопределенно угукнул. Он точно помнил, что ни разу не рассказывал Лене про свое прошлое и не испытывал перед ней свою легенду на прочность. Получается — девушка сама про него навела справки. Наверняка у всезнающих по долгу службы личностей из отдела кадров, или приближенных к ним. Хронодиверсант не испытывал иллюзий и не считал людей его окружавших, глупее себя. Ведь если сложить все что на данный момент про него известно, складывая в единое панно как кусочки головоломки, паззлы, то у любого здравомыслящего человека в процессе сопоставления фактов возникнут закономерные и многочисленные вопросы, так как неадекватность современным реалиям, иногда просто кричащая, точно указывала на его инородность. Но в то же время, необычность, оригинальность и непредсказуемость точно также привлекала к себе противоположный пол. Это заложено в самой человеческой природе — искать себе пару с наиболее отличным набором генов и обладающих набором определенных, приносящих успех носителю данной комбинации нуклеотидов, качеств. Этим природой достигается максимальная живучесть каждого отдельного биологического вида в целом. Здесь можно упомянуть синдром «африканца», который всегда может найти себе девушку в «белом» городе.

Викторов совершил новую попытку отвлечь внимание.

— Ой, что это, тунгусские шахматы? — он указал на странную доску, на которой стояли фигуры. В центре находилось девять белых статуэток, похожих на шахматных «слонов», одна из которых заметно возвышалась над остальными. По краям доски располагалось шестнадцать темно-красных красных фишек, больше похожих на увеличенную пулю от ТТ.

— Дурачок! — ласково и нежно произнесла Лена. Несмотря на ярко проявляемые чувства к парню, лексикон ее не претерпел изменений. — Это саамская игра! Историческая древность и наверно шестнадцатого века. Папа правда считает, что вообще тринадцатого. Название ее хнефатафл. Многие иногда ее называют таблей или тавлеи. В центре шведский король со своими офицерами, а по краям, вот те красные фигурки — это московиты. Они должны убить белого шведского короля. У лапландцев нет ткани, с деревом тоже туго, поэтому игровая доска сшита из шкуры северного оленя, а затем саамские женщины ее еще и дополнительно украсили вышивкой.

Слава поразился. Слово «хнефатафл» он сейчас не смог бы правильно воспроизвести даже под угрозой смерти.

— А что должен сделать для победы шведский король? — поинтересовался он.

— Королевская сторона выигрывает, когда король доходит до края доски! — поведала ему хранительница правил древней игры. — Больше никак, только если добежит.

— Какие мудрые люди, эти саамы! И как чутко чувствуют геополитику! — восхитился хронодиверсант этим весьма прагматичным и верно отражающим реальность условиям. — Это получается, еще за несколько веков до Северной войны, что затеял Петр Первый, северный народ знал, что у шведов один путь — ретироваться «до канадской границы» и как можно быстрее!

Викторов в связи с этим вспомнил один исторический факт, который он услышал еще в университете на одной лекции по истории. Шведский король как то указал Ивану Грозному в переписке, что вся государственность российская — от шведов-рюриков, которые принесли свет цивилизации немытым кривичам, глупым полянам и жадным древлянам. Далее подразумевалось и то, что само слово «Россия» — производное от «росы», что ранее обозначало викингов-шведов.

Иван Грозный не зря носил свое прозвище, и в дальнейшем списывался со слишком умным шведом не напрямую, а через Новгород, чем здорово принизил статус выборного короля, убавив его с ранга государя до статуса всего лишь наместника. А потом вообще потребовал, чтобы король именовал русского царя в грамотах «властителем Швеции», включил в царский титул название шведского и прислал шведский герб для помещения его на царской печати. Но грамотный троллинг шведа не прошел даром и до сих пор споры норманистов и антинорманистов не затихают ни на миг, в общей сложности растянувшись уже на пять веков.

Пока он думал как облечь свои мысли в увлекательное историческое повествование, Лена взяла тем временем с полки какое-то перевитое стальное кольцо и сказала:

— А вот это священная саамская древность, волшебное кольцо. Если сквозь него посмотреть, сразу станет понятно кто перед тобой, демон или человек. Из этого мира существо или морок обманный!

Девушка навела кольцо, зажатое между указательным и большим пальцем, на Ярослава и пристально вгляделась в него. Неожиданно гримаса ужаса исказила ее лицо и Лена отпрянула, замахав свободной левой рукой, будто отбиваясь от испуганного таким поведением гостя.

— О боже! Не может быть! Нет! — воскликнула громко профсоюзница, не отрываясь от древнего прибора, позволяющего видеть потустороннее.

Сердце у Викторова екнуло от неожиданного поворота дела. «Меня раскусили!» — заметалась как вопль в пустом подвале, многократно отражаясь от стен, паническая мысль в его голове.

— Да я… Это то есть… — начал сбивчиво оправдываться вычисленный таким необычным способом хронодиверсант перед профсоюзницей.

В ответ девушка громко рассмеялась и затем просто сложилась от хохота.

— Ой как я тебя подловила! — захлебываясь от смеха выдавила она из себя. — Видел бы ты свое лицо!!

Покрасневший, а потом побелевший Ярослав, выдавил из себя гримасу, а затем чтобы хоть как то прийти в себя, и при этом перестать быть объектом странных шуток, перенес внимание на висящую в углу клетчатую тряпку с каким-то странным поясным ремнем.

— А это что за шотландка? Что, тоже гуронский наряд? — с натужным и вымученным смехом указал любопытный гость на красно-черный в клетку кусок плотной ткани.

— Нет, скорее боевой трофей, вроде скальпа. Это килт, одежда шотландских стрелков. — Лена многозначительно замолчала, доводя под таким психологическим давлением точку кипения любопытства у Славы градусов до трехсот.

— Отец взял его на память еще с Мурманска, как трофей.

— Трофей? Шотландский килт? Под Мурманском? — Викторов вполне обоснованно не спешил поверить в такую историю.

— Папа задумал дезертировать из Мурманского легиона, когда англичане решили его вывезти в Канаду. Там еще возникли проблемы с Карельскими легионерами. Он хотел вернуться к маме. И когда на одном из полустанков встретил, наконец, мою маму, патрульные его схватили и хотели расстрелять. Мама тогда погибла, а он в одиночку перебил весь патруль из этих шотландцев. Мне тогда еще и восьми не исполнилось. Отец оставил меня в семье у знакомых поморов, а сам уплыл в Канаду. Он не мог меня взять с собой. А потом, вот, вернулся… За мной вернулся!

Слава посмотрел на девушку и невольно восхитился — она смотрела на эту тряпку с совершенно неземным выражением лица и счастливо улыбалась. Не каждой сироте выпадает шанс вновь обрести родителей.

— Господи, ну ничего себе история! — Слава прикусил язык, но быстро отошел от испуга, и сориентировался — по его наблюдениям, анахронизмы вроде «Господи», «слава Богу» не чурался использовать в своей речи даже сам товарищ Сталин.

— Да-а-а! — задумчиво прошептала девушка и прижалась к Славе. А затем игриво куснула за ухо. Викторова все же немного настораживала такая внезапно проснувшаяся к нему глубокая любовь со стороны профсоюзницы, но с притягательной дороги соблазнения, куда вели колеи ухаживаний, он сходить отказывался категорически. Пусть кому-то кажется, что они с Леной друг другу не подходят — но даже следы от колесниц сходятся вместе вдали, пусть это и оптический обман. Да и кто сказал, что геометрия любовных отношений — Эвклидова, а не, например, Лобачевского. У Славы, возбужденного такой близостью, совершенно вылетело из головы, что утром, он, например, сам хотел саботировать эту встречу. Женщины все же правы в том, что мужчины устроены довольно просто, и ими, при должной сноровке можно легко манипулировать. Но тут и сам хронодиверсант, при изменившихся вводных условиях, когда стерва Ленусик оказалась такой компанейской барышней, был готов кардинально пересмотреть все свои начальные установки и предубеждения.

И здесь Лена нанесла коварный «удар милосердия», целясь в самый центр удовольствий несчастного, так тщательно ею обольщаемого мужчины. Мизерикордом выступила бутылка красного вина, чья этикетка с налипшей пылью и грязной пробкой, выступила лучшим сертификатом качества этого напитка. Слава, восхитившись внешним видом, профессионально вынул пробку лежавшим на столе штопором, и, не медля ни секунды, и даже не дав вину «подышать», разлил темно-бордовую жидкость по хрустальным фужерам.

Они выпили на брудершафт, глядя друг на друга. Лена смотрела открыто, нагло, с искринкой вызова в расширенных зрачках, своим поведением прямо провоцируя парня на конкретные поступки. Слава был не из тех, кто ночь напролет поет соловьем, заставляя женщину ждать. Но все же предусмотрительно поинтересовался, нет ли еще кого в квартире. А то мало ли, не вовремя зашедшая в комнату внучки бабушка могла увидеть слишком много интересного для своего возраста. Но Лена уверила, что квартира в полном их распоряжении и лишних людей нет. Подхватив со стола бутылку, Ярослав добавил ко вкусу купажа девичий поцелуй, а затем предельно вежливо поинтересовался у дамы месторасположением спальни. Попаданец в делах амурных успешно исповедовал принцип: «Наглость — второе счастье, а выпитая чашечка кофе в постели утром — третье».

Повидавший многое, опытный «Дон Жуан из грядущего» уже знал эту милую черту истинной стервы — суметь показать в первое свидание просто ураганную страсть и предъявить партнеру пятизвездочный уровень комфорта и ласки. Все что не прогибается под серыми ежедневными буднями быта, не замыливается повторением рядовых проблем — всегда свежо, красиво и притягательно. Беда в том, что блистательная любовница — часто отвратительный в обычной семейной жизни человек. Кто-то любит страсть за вспышку, за бурлящий адреналин, разрывающий устои и делящий на «до и после», а кто-то предпочитает тихонько подспудно тлеть, растягивая малыми долями удовольствие на срок длинною в жизнь. Но не дай вам Бог прогуляться с легкими намерениями по такому торфяному болоту, полыхающему в глубине своем огнем будущих раздоров, и в результате неосторожных действий провалиться в самое пекло семейного ада, связав волею судеб свою жизнь с подобной персоной.

* * *

Слава вынырнул из приятного усталого забытья и попытался сосредоточится. Девушка, больно уперев подбородок ему в грудь, повторила вопрос, пробежав игриво пальцами по ребрам любовника.

— Что ты имеешь в виду? — занял осторожную позицию хронодиверсант. В постельных разговорах он не любил откровенничать, заменяя ее хвалебной чушью в адрес партнерши.

— Я красивее чем эта Наташа, которая работает у Натальи Петровны машинисткой?

Викторов начал соображать быстро. Очень быстро. Скорость обмена информаций между синапсами в его мозгу в несколько раз превысила скорость света.

— Конечно ты, любовь моя! Мой белокурый ангел! Ты бесподобна! Моя ласковая нежная белая кошечка! — выдал в ответ Слава, практически рефлекторно, как спортсмен в спарринге на татами, инстинктивно проводя контрприем.

Девушка мяукнула и с улыбкой лизнула его грудь. Викторову такое обращение не особо понравилось, но нужно ведь и уважать желания соблазненной красавицы, пусть даже и немного взбалмошные.

— А кто из нас лучше? — вновь прозвучал очередной каверзный вопрос.

— Ты на свете всех белее, всех красивей и умнее! — Слава отбарабанил как у доски один из «заточенных» ответов, соблюдая все же проникновенную интонацию.

— Ой! — воскликнул хронодиверсант, когда женские ногти вонзились ему в спину.

— Кто из нас лучше?! — зарычала Лена выгнув спину. — Ну, кто, аморальный ты тип, Агасфен?

Викторов понял, что «глаза и уши» в профкомовском общежитии донесли его сегодняшней любовнице о всех делах, которые вытворялись прошлой ночью. Но тогда непонятно, зачем Лена пошла на свидание и устроила эту безумную ночь удовольствий? Вряд ли из одного желания узнать, кто из них лучше, методом прямого сравнения и последующего тестового опроса. Нет, тут дело в другом — в ней просто говорит обида и злость, ярость и комплексы: ведь он устроил развратную свиданку сразу после того как получил билеты в кино — а значит, не прыгал все оставшееся время от счастья и не ожидал с томлением как истекают минуты перед рандеву.

Ногти белокурой стервочки втыкались под ребра все больнее и глубже. Требовалось срочно выкручиваться, пока с нашего заигравшегося соблазнителя не сняли живьем кожу.

— Лена! Любовь моя! — ласковые слова из репертуара постельного разговора слетали с губ естественно и не фальшивя ни в одной ноте. Слава огромным усилием воли подавил стон и вскипевшее желание ударить эту ведьму наотмашь — так как полагается бить дьяволиц, согласно древним проверенным практикой поверьям. — Пойми меня правильно! До встречи с тобой я и не надеялся вновь полюбить! У меня давно никого не было и я должен был… Нет, обязан все проверить, перед этой волшебной ночью. Не мог же я заявиться перед тобой вот так вот и потом расписаться в собственном бессилии. Для мужчины это хуже чем смерть. Ты же людей видишь насквозь, Ленусик — а я не хочу быть в твоих глазах неудачником…

Убийственный нажим ослаб и сменился ласковым нежным поглаживанием. Викторов опять сумел пробежаться по острию ножа и не свалиться в пропасть. Тонкая грань отделяла его от провала.

* * *

Вставший с ложа греха, Викторов, нацепив брюки, и взяв махровое полотенце в левую руку, вышел из комнаты и попытался определить, где в этой огромной квартире находится туалет, и желательно, душ. «Сделал дело — вымой тело!».

Голова немного кружилась от выпитого. Все же вторая бутылка такого вкусного красного была небольшим перебором.

Он осторожно скрипя половицами пошел по коридору держась правой рукой за стену и ожидая пока глаза привыкнут к сгущенному сумраку внутри межкомнатного прохода. Внезапно одна из дверей приоткрылась и из проема на Ярослава прянула зловещая фигура, закутанная во все черное с головы до пят. Человек в темной накидке повел перед собой зажатой в руке янтарной стеариновой свечой в серебряном подсвечнике, и пугающие отсветы и блики задергались по стенам. Двое зеркал, висящие в коридоре, исказились в колебаниях света и тьмы вокруг этого, словно восставшего из ада потустороннего существа. В коридоре соткались из пелены сумрака еще двое таких же аспидных демонов со свечами. Они объемными контурами словно впрыгнули в проход, слева и справа от опешившего парня.

Против своей воли, хронодиверсант громко взвизгнул от испуга и его тело пробила нервная дрожь. Зубы звонко клацнули друг о друга.

— Убирайся отсюда! — зашипела женским голосом аспидно-черная, темнее самой ночи фигура. — Вон! Пошел вон! Я глаза тебе выцарапаю, если немедленно не уберешься!

Когтистая рука этого вставшего из гроба умертвия, зловещее протянулась к лицу хронодиверсанта. Пара товарок чернокнижницы в черном, вышедшие из сумрачного зазеркалья, слаженно повторили угрожающий жест. Желто-белые страшные руки тянулись к горлу Викторова.

Обмершему от страха Славе вспомнилась та старая ведьма, из-за которой он на забытом кладбище провалился в прошлое. Скованный ужасом он встал соляным столбом, но продолжалось это недолго, секунду. Держа в поле расфокусированного зрения всех трех окруживших его ведьм, и инстинктивно оценив ситуацию как заведомо проигрышную, Слава, встав в защитную стойку, на почти негнущихся ногах сделал три прыжка назад. Он снес какую-то тумбу в процессе ретирады, что-то разбилось, но ищущий пути к сопротивлению мозг, получив информацию о столкновении, тут же дал сигнал об использовании любого предмета для самообороны. Следом пришла отрезвляющая мысль: «Ты мужик или кто?», острой обидой всколыхнувшее уязвленное самоуважение — ведь за спиной находилась дверь в комнату, в которой находилась его женщина. Любимая ли, желанная ли — вопрос десятый, но Слава даже мысли допустить не мог, что сейчас он струхнет и смажет пятки салом. Поэтому Викторов, не долго думая, подхватил предмет, на который он налетел и с криком, раззадоривая себя «Ну с. ка, п. ц тебе! А-а-а!» пошел в бесшабашную контратаку на вставшие против него силы зла. С хлопком и грохотом лопнувшей фурнитуры он приголубил ближайшую ведьму. Раздался звон битого стекла, высокий ведьминский визг немилосердно резал уши. Тени от пламени свечи метались по стенам как бешеные. «Надо взять новое, более острое оружие!» — сознание, несмотря на мощное внешнее морально-психическое и звуковое давление, четко и хладнокровно отслеживало ситуацию и давало рекомендации к действию. Слава левой рукой, в которой держал полотенце, подхватил с пола лежавший у ног длинный и узкий кусок зеркала и смело рванулся к следующей ведьме. Кусок стекла свистел в рассекаемом им воздухе как меч былинного героя, а белая ткань полотенца, как святой стяг, разгоняла нечестивые тени. Черная нелюдь, с низким горловым клекотом выронила желтую, как кусочек малярийной луны, свечу, и отшатнулась внутрь окутанного потусторонним холодным мраком проема, с хлопком и грохотом ввалившись обратно туда, откуда вылезла к Викторову. В последней вспышке свечи, задутой порывом по кладбищенски стылого ветра, Слава успел увидеть, как захлопнулась дверь в склеп, откуда и вынырнула эта нелюдь в черном. Панель в полумраке выделялась крестом, и перевозбужденное сознание Славы приняло ее за крышку гроба. Оперативное военное искусство, еще со времен битвы при Кадеше, настоятельно требовало перед главным штурмом зачистить и обезопасить оголенные тылы и поэтому Слава совершил резкий прыжок влево и со всей силы, вложив в движение поворот туловищем, приложился правой по тому месту где только что находилась третья из ведьм. Удар пришелся в пустоту и лишь в самом конце кулак с хрустом втемяшился во что-то твердое. Противник Славы с грохотом и звоном упал на пол. «Четко и в репу!» — со злорадным удовлетворением оценил хронодиверсант успешность этого сокрушительного приема. Двоих чародеек он занулил, но теперь требовалось довести дело до конца. Расширенными зрачками, мобилизованным на бой зрением после впрыска слоновьей порции адреналина, в рассеянном сумраке ночи, он разглядел белый крест в глубине окантовки проема. И не снижая темпа, даже забыв вдохнуть, бесстрашно рванулся в обитель зла. От мощного гулкого удара «паладина света» дверь хрустнула, и за дрогнувшими досками, со стороны забаррикадировавшегося от взбесившегося добра, из глотки испуганной представительницы темного зла, раздался новый вопль нечеловеческой силы. Черти забили в гулкие, железные барабаны и этот звук разносился по всей квартире, ставшей ареной апокалиптической битвы изначальных великих сил. Горло хронодиверсанта издало торжествующий рычащий звук, гулкий звон стали вошел в резонанс с его боевым настроем и дух его укрепился еще больше. Боятся, черти! И немедленно, с удесятеренной силой навалился на эту крышку гроба, которой от него прикрылась ведьма.

Древесина не выдержала и с треском сломанного в бурю рангуота, лопнула и поддалась. Обломки панели влетели внутрь склепа. Ничто больше не стояло на пути у изготовившегося к смертельному штурму Викторова, намеревающегося «на плечах врага» ворваться с карательной миссией в открывшийся ему слабоосвещенный ад…

И тут потоки света, как карающее благословение, осветили поле битвы. Паладин добра закрыл руками лицо от резавшего глаза яростного потока злых фотонов, как осы жалящих прямо в сетчатку.

— Что здесь происходит!? — раздался донельзя негодующий и удивленный голос Лены. Слава отнял руки от лица и с изумлением принялся разглядывать девушку. Та оказалась одета только в незастегнутые сапожки, в которых она обычно ходила на работу, а в руках обнаженная красавица держала шашку. Вид был у подруги донельзя опасный и сексуальный.

Все же Слава, уже почти трезвый и без душа, потихоньку пришел в себя. Так как пока дар речи к нему еще не вернулся, попытался невербально объясниться, и ткнул рукой в сторону взломанной крышки гроба, которая перегораживала вход в склеп. Он с недоумением увидел обычный дверной косяк, выломанную дверь и за ее обломками внутреннее убранство какой-то жилой комнаты. Фурнитура на лицевой панели и игра теней, ввела в заблуждение горе-экзорциста, который принял всю эту конструкцию за вход в склеп, закрывающийся крышкой гроба. Слава нервно оглянулся — весь межкомнатный коридор был завален щепками, кусками фанеры, осколками битого стекла и раскиданными бутылочками и флакончиками, из явно женского обихода. У стены валялся поваленный шкафчик с зеркалом, вместо последнего зияла в фанерной подложке дыра величиной с кулак. Грохот адских барабанов превратился в гулкий звон сквозных труб отопления, по которым кто-то стучал чем-то железным.

Все еще не веря своим глазам, пытаясь сделать переоценку происходящего, Слава принялся сбивчиво объяснять, вплотную подошедшей хозяйке квартиры.

— Я в туалет пошел. А тут ведьма! Затем еще две. Из зеркала! Как прыгнет! Свечой в глаза тыкает. Другой когтистой лапой в лицо бьет. Я давай отбиваться! И орет — «Пошел вон! глаза выпью!»…

— Ведьма?! — Лена естественно не поверила, но учиненный разгром носил системные следы ожесточенного скоротечного сражения. Она пораженно уставилась на кусок стекла, воткнутого в дверь, и, по-видимому пробившего ее насквозь, с которого свисало окровавленное полотенце. Из комнаты доносился тихий вой.

— О, Боже! — с надрывом воскликнула Лена. — Оля!!!

Оттолкнув Славу, она, отшвырнув ногой мешающие войти остатки двери, без предварительной разведки, рванулась в комнату. Раздался женский испуганный вскрик, затем звонкий удар, и Слава еле успел подхватить бездыханное тело, упавшее безвольным кулем обратно в проем, прямо ему на руки. Викторов, решил временно прекратить бой с очеловечивающейся на глазах нечистью, и первым делом эвакуировать с поля боя женщин и раненых. Не теряя времени, ухватив поудобнее легкое тело бесчувственной профсоюзницы, он понес его обратно в комнату, где еще четверть часа назад счастливо предавался с ним разврату. Не обращая внимания на впивающееся в голые ступни осколки стекла, Слава оттащил Лену на весу до огромной кровати с балдахином и бережно положил. Девушка открыла глаза, удивленно посмотрела на встревоженного Викторова и неожиданно прошептала — «Юрочка! Мой рыцарь!». Затем хронодиверсант почувствовал, как к нему исступленно и горячо прижалось женское тело. Горячие поцелуи ожгли губы, щеки и шею.

— Лена! Лена! Прости меня! Я не хотела! — сзади по коридору приближался чей-то причитающий голос. Слава с трудом оторвался от приятного процесса и сделал попытку посмотреть через плечо на источник кающихся извинений. Но не тут то было — Лена неожиданно сильно и цепко притянула его к себе и выгнулась со стоном как кошка. Не в силах противостоять такой страсти, Викторов прекратил всякие телодвижения, забыв даже дышать. Затылок свербило чье-то присутствие.

— Ой, Лена! Тебе было не больно?! — задали прямо из-за спины Славы неожиданный вопрос. Активистка разжала объятия и попаданец, как высосанная до суха слива, перевалился на бок. Над ними с погасшей свечкой нависла невысокого роста, плотного телосложения, темноволосая девица, наверное, помладше и Лены и Славы, примерно двадцати двух, двадцати трех лет.

Тут профсоюзница, нисколько не стесняясь своего оголенного тела со стоном схватилась за голову. А там, похоже, сейчас назревала огромная шишка.

Потом уже они узнали, что метким снарядом выступил канадский будильник, который оказался под рукой у перепуганной «ведьмы». Легкий корпус его от удара треснул и внутренности превратились в груду переломанных железок и вывихнутых пружин. Слава еще подумал, что будь на его месте тот самый неубиваемый неподъемный механизм, отечественного производства, который будил его в рабочей общаге — в квартире лежал бы труп.

— Холодным нужно чем-то приложить! — авторитетно заявил Викторов к контуженной любовнице и перепуганной «ведьме». — Есть замороженное мясо?

— Пойдемте! — «ведьма» схватилась за рукав Славы. — Какое надо мясо?! Я не знаю! А холодильник у нас здесь есть!

На кухне хронопопаданец озадаченно встал пред коробом первого отечественного компрессионного холодильника ХТЗ-120, выпуск которого был налажен аккурат в текущем, тридцать девятом году. Он даже не смог его открыть, пришлось просить «ведьму» — так как толи в ручку был встроен запирающий замок, толи он вообще запирался как люк в отсек подводной лодки, на кремальеру.

Пока суть да дело, Викторов не прекращая экстренного лечения пострадавшей, сводившемуся к присмотру за замотанным в вощеную бумагу куском мороженного мяса и нежным успокаивающим поглаживаниям по разным местам, решил узнать, с кем он так отчаянно сражался. Кто это вообще? Эта «баба-яга» на прислугу не тянет никак. Вроде квартира не коммунальная. Родственница? Судя по наглому изначально поведению — очень похоже.

— Вы Ольга, правильно? И вы здесь… живете?

Тут Лена решила вмешаться из-под вощеной обертки донесся ее слабый голос, не потерявший все же энергии.

— Она моя подруга. Тоже приехала с Севера. Ей негде было жить, а у меня тут пять комнат пустуют. Потом, когда ордер на жилье выбила, мы решили не расставаться — вместе жить веселее.

Слава по новому взглянул на Лену. Если она не приютила эту Олю в качестве бесплатной прислуги, или еще по каким личным корыстным причинам — это переворачивало его представления об этой девушке. И если все это правда — то она действительно не любовница какого-то высокопоставленного номенклатурного деятеля, сидящая «на квартире», а его дочь.

— Я хочу извиниться за разгром, но твоя подруга первой накинулась на меня в коридоре. Я бы хотел все же знать причину! — С этими словами Ярослав демонстративно принялся обрабатывать малахитом зеленки свои собственные царапины и порезы. Следовало немедленно наносить упреждающий удар, пока «ведьма» еще готова каяться и признавать свою вину. С женщинами всегда так — промямлишь, проявишь благородство, и через час уже ты будешь во всем виноват. Викторов сознательно пошел на обострение, так как замалчивать подобное поведение себе дороже. В следующий раз не когтями пугать будет, а сразу колоть маникюрными ножницами, или еще что похуже.

Оля вполне спрогнозировано взвыла и громко зарыдав, выбежала из комнаты, защелкав в коридоре тапками по валяющейся на паркете битой фанере и кусками стекла.

— Ревнует она, — несколько расслабленно донеся голос хозяйки квартиры. — Она у меня такая. Заботливая, но чужих не привечает. Как собака.

Гость неприятно поразился такой откровенной характеристики, лишенного всякого лоску «политеса». Зато откровенно и честно, в лоб — что, однако и выгодно отличало профсоюзницу от других, более сладких на язык «интриганок».

Хронопопаданец подумал про себя: «Ну, подруга и подруга. Помогают друг другу в быту. Компаньонка, короче говоря. Единственный минус — излишне ревнива, но бывает… А может они любовницы-яойщицы?! Или юри… Как там правильно это обзывается у них»? Викторов тут же сам себя отругал за испорченность. Ничем подобным тут вроде не пахло. Просто две подружки. Живут вместе. До первого неподеленного парня. У него проскочила мысль, как выстраивать отношения с этой гремучей спаркой из девушек, но тут Слава себя одернул — надо «мазать лыжи» из этого времени. А то «эффект бабочки», может для него лично превратиться в посттравматический синдром — впереди война. Но для разговора об возможной командировке на побережье Ладожского озера для фотоконтроля по установке бронеколпаков, пока было не время.

Глава девятая. ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

На следующее утро, за Леной прибыла машина, которая ее, как оказалось, каждое утро отвозила на завод, за час до начала рабочего дня. Как понял Слава — могла и увозить вечером, но девушка на людях мудро демонстрировала свою «демократичность», в любую погоду добираясь до квартиры на «одиннадцатом маршруте» — пешком. Викторов, как то даже не предполагая других вариантов, решил составить любовнице компанию по дороге на работу. Выйдя со спутницей из подъезда, провожаемый проницательной ухмылкой дворника, он открыл дверь авто и помог сесть в машину девушке, а затем, ни секунды не колеблясь, обогнул корпус, уселся с другой стороны, уверенно скрипнув элитарной черной кожей заднего сиденья. Там, многоопытный Слава взял девушку за руку и легонько ее успокаивающе погладил. Лена ответила признательной улыбкой. Не успевший ничего сделать замешкавшийся водитель, только что вылезший из машины, постояв пару секунд, полез обратно за баранку. Там он удивленно уставился в зеркало заднего вида на непредвиденного пассажира, но так в итоге ничего и не сказав, тронул с места. Шофер настолько растерялся, что даже не заметил розовую опухлость на лбу пассажирки. Хронопопаданец смутился — он только что опять показал излишней самоуверенностью свое «не от мира сего». Не ведут себя так простые фотографы. Он должен был гордо отказаться от поездки, и еще потом восхищенно оценить вымытые блестящие бока «мотора». Вместо этого — воспринял авто чуть ли не как такси.

Первый день шестидневки у Славы прошел в запланированных еще на прошлой трудовой неделе мероприятиях — уборка, проявка, прием новой техники, проверка оборудования и опись реактивов.

Неожиданно его вызвали в «отдел по борьбе с кадрами». Там его приветливо встретила Нелли Михайловна.

— Я вижу, ты, Юрочка, уже здесь освоился? На твои фото заявки валом идут. Вот, вписываю тебе в трудовую благодарность от начальников отделов.

Кадровичка показала на раскрытый документ, лежащий на ее столе. Введенная в январе тридцать девятого, трудовая, не являлась собственной разработкой СССР, а лишь копировала опыт германских кадровых служб по работе с человеческим ресурсом. Значение этого документа для эффективности учета трудно переоценить. Масштабность можно сравнить только с «Манхэттенским проектом» по созданию атомной бомбы, хотя, честно говоря, говорят, и его мы украли, уже у американцев… Единственное нововведение, отличающее от фашистского, до чего не додумался даже Гитлер — так это вкатывать взыскания несмываемыми чернилами, в эту персональную «Книгу Судеб», дабы человек всю жизнь расплачивался за свои ошибки или, гораздо чаще, как показывает суровая прядь богинь-норн, грамотно сваленные чужие грехи. Сейчас это с успехом заменяет статья увольнения. А так, ни форматом, ни содержанием это трудовая ничем не отличалась от судьбообразующих книжек, современников Ярослава.

— Да, Нелли Михайловна, можно сказать — почти вошел в ритм работы. Мне нравится на нашем заводе!

— Нравится?!.. — Кадровичка мило и поощряющее улыбнулась. — А как тебе наши девушки? Симпатичные? Может и выбрал уже себе кого?

— Красивые девчонки, и краше на Севере нет! — пространно и с поэтическим оттенком подтвердил хронодиверсант.

— Я слышала, ты с Наташей уже и на танцы сходил? — поинтересовалась собеседница.

Вопрос, при всей его кажущейся простоте и лаконичности — вмещал в себя сразу несколько слоев смысла. Женский телеграф — вещь настолько эффективная в плане обмена информацией, что ему может позавидовать любой информационный портал.

Викторов догадывался, что кто-кто, а Нелли Михайловна уж достоверно знает, про то, что «Юра и Наташенька» на танцах не появились, но точно встречались в вечер перед выходным. По косвенным признакам «женский контролирующий комитет» мог сделать вывод, что первое свидание вполне могло случиться «более плотным» в непосредственном общении.

Поэтому Ярослав ограничился многозначительной солнечной улыбкой и легким, ни к чему не обязывающим кивком головы. Ну, вылитый кот на помойке рыбозавода.

Нелли Михайловна, внимательно отследив весь тот набор мимики, что в родном времени попаданца называлось «покерфейсом», тоже кивнула, но больше про себя, как бы подтвердив сделанные ранее выводы.

— Стал стрелять я, не сдержался, всех японцев перебил. Вот где, мама, я скитался, где прошедшей ночью был! — Викторов не удержался и влепил строку из недавно услышанной по радио «Дальневосточной песни». Кадровичка, не приняла «японцев», но с чисто женским удовлетворением отметила, что подопечный заменил «батя» на матриархальное «мама».

— Ну что ж, развеселая жизнь с японками кончилась. Тебя, Юра, отправляют в командировку. На Украину, в Винницкую армейскую группу войск. Ты, как представитель самого передового завода, будешь отслеживать качество нашей продукции в процессе эксплуатации!

— У нас военная продукция, а ее эксплуатация подразумевает боевые действия, я правильно вас понимаю, Нелли Михайловна? — хронодиверсант на всякий случай расставил все точки над «ё» Викторов из-за своего послезнания понимал что предстоит «Освободительный поход», целью которого стояло возвращение западных украинских и белорусских земель обратно в лоно русской империи. Да, эта империя сейчас называлась СССР, но геополитике глубоко плевать на географические названия — она зрит в корень всех процессов. И в отделе кадров обычно сидят не альтернативно одаренные и вроде должны осознавать, что посылают человека не в обычную командировку, а на войну. Другой вопрос, что службы по работе с человеческим ресурсом априори стоят на стороне работодателя, а не работника.

— Ну что ты, Юра! — всплеснула недовольно руками ухоженная стильная дама. — Там и так немцы уже рядом воюют. Зачем Красной Армии вступать на территорию Польши? Просто проводятся «Большие учебные сборы». Наши партия и правительство, под руководством мудрого вождя, товарища Сталина, осуществляют только миролюбивую политику! «Чужой земли мы не хотим ни пяди, Но и своей вершка не отдадим!»[2]

Слава Викторов парировал и контратаковал всю эту казенщину строками из той же песни, которую слышал вчера в кинотеатре:

Гремя огнем, сверкая блеском стали

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин

И Ворошилов в бой нас поведет!

Нелли Михайловна не осталась должна:

Мы войны не хотим, но себя защитим,

Оборону крепим мы недаром.

Тут Слава просто продолжил куплет самой популярной предвоенной песни:

И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом!

Ситуация напоминала схоластический спор двух апологетов христианства, обменивающихся строками из священного писания. Каждый остался при своем. Хронодиверсант получил уведомление, о том, что его документы в процессе подготовки и на завтра он должен быть готов отправиться по зову руководства завода куда угодно: хоть на войну, хоть в ад, хоть в рай.

Выйдя из кабинета и закрыв дверь за собой, Викторов недовольно прошипел: «Мы наемники и нас часто наемывают!» Командировка в какую-то Винницкую армейскую группу войск на Украину у него никак в планы не входила. Настроение упало ниже точки замерзания улыбки. Понедельник тринадцатое! С гримасой горя на челе, с которой можно было делать слепок канонической греческой маски, висящей на фасаде театра драмы, он прошел в свои рабочие апартаменты. Существовали рутинные работы, следовало отдать в отделы проявленные материалы, но Слава подозревал что с него их выполнение будет спросить весьма проблематично. По факту убытия на «Большие военные сборы». А на войне, знаете ли, случается всякое.

Викторов сел за обшарпанный столик, изведавший своими плоскостями как художественные тату разноцветными чернилами так и беспощадные пытки лезвиями ножей, и принялся составлять список на его взгляд необходимого. Он уже проходил через военные сборы и примерно представлял себе бытовые трудности в преодолении этого «приключения». Кроме закрепленной за ним фототехники, требовалось учесть еще пуд макулатуры, при помощи которой он должен будет фиксировать работу техники.

В дверь тихонько заскреблись.

— Ну, кто там!? — недовольно заорал Викторов вырванный из самоуспокоительной медитации в которую он вошел от итераций подбора оптимального снаряжения.

Фотограф зло и резко распахнул створки и ему на грудь кто-то упал, обхватив руками. Надо отметить, это «нападение» было осуществлено очень женственно, эмоционально, тепло и чувственно. Поэтому принять защитную стойку хронодиверсант просто не успел.

— Наташа, ну что ты? — погладил Ярослав девушку по ее распущенным, призывно пахнущим терпким ароматом волосам. Он с трудом захлопнул за гостьей дверь и попытался поцеловать. Красавица, в явно расстроенных чувствах, всхлипнув, отвернула голову. Викторов не понимал ее поведения — если бы Наташе стало известно о его приключениях с профсоюзницей, думается, стоял бы совсем другой разговор.

— Все знают, война будет! Цены подскочили, говорят, карточки собираются вводить. Планы все опять взвинтили до небес на всех заводах. И тебя отправляют, на эти самые «Большие военные сборы», на Украину!

Как уже убедился хронодиверсант, женский беспроволочный телеграф — не только самая эффективная система обмена информации, но еще и обладающая характеристикой высокой скорости обмена данными. К сожалению, входящий-исходящий поток информации весьма чувствителен к гендерному признаку реципиентов.

Хронодиверсант принялся утешать девушку, говоря ей, что все не так и страшно, это всего лишь учения и обкатка техники. Но чуткое женское сердце не обманешь. Наташа вывернулась из объятий и принялась страстно целовать своего «Юрочку». Ее пальцы принялись торопливо расстегивать пуговицы на его одежде. У Викторова поначалу не было никакого настроения заниматься «этим», тем более еще и на рабочем месте, но бурлящий поток девичьей страсти ему остановить было не дано. Как брошенная в водоворот щепка, он уступил и поддался напору. Общее чувство накатило на обоих и поглотило без остатка. Наташа целовала своего избранника так, что казалось, это последний раз, когда последняя женщина во Вселенной целует последнего мужчину. Через двадцать минут бурной страсти, они задыхаясь, все в бисеринках пота, расцепились истощенные вспышкой эмоций.

Викторов находился в самом настоящем океане из эндорфинов, принесших ему наркотическое ощущение счастливой легкости бытия. Но жизнь потихоньку выталкивала его с мягких волн неземных удовольствий на жесткий песок действительности.

— Ты вернешься? Ты не умрешь? — взволновано спросила у него девушка.

— Даже если умру, мне все равно предстоит родиться! — ответил чистую правду хронопопаданец. И тут же задумался об «эффекте бабочки», и не сотрет ли он в текущем прошлом своими развратными действиями саму возможность собственного зачатия.

— И это все равно стоило того. Если мне предложат жизнь прожить вновь, но при этом не встретить тебя — я скажу, не надо рая, дайте девушку мою!

Нестандартный экспромт, достойный пера лучших серцеедов-куплетистов, привел к благодарному поцелую. Ярослав, видавший виды городской повеса, давно освоил науку «сюсюканья» и «сладких обещаний», что приносило зримые и чувственные плоды.

Приведя одежду и прическу в порядок, Наташа выскользнула из комнаты. Парню оставалось только удивляться такой стремительной гуннской тактике, но он догадался, что вечернего свидания можно не ждать, и девушка просто решила «прощание» провести пока есть возможность. Ведь срочное отбытие в войска назначено на завтра и можно просто не успеть «сделать что должно и будь что будет!».

Слава, наконец придя в себя после столь неожиданного для него приключения, с уже приподнятым настроением продолжил собирать инвентарь. Тут он вспомнил, что обязательно должен составить опись на специальном бланке — без этого ему не дадут вынести оборудование с завода. Пришлось, нацепив беззаботную улыбку, что впрочем получилось сейчас без труда, идти на поклон к заведующей складскими запасами за этой бумаженцией.

Репутация уже работала на Ярослава в полном соответствии с народной приметой, гласящей, что как себя поставишь и проявишь вначале — такого от тебя и будут ожидать в дальнейшим. Образ талантливого фотографа с сумасшедшинкой заставлял людей при его появлении приветливо улыбаться — причем совершенно искрение. Кладовщица, дама бальзаковского возраста, выгнав помощника, оказала гостю самый радушный прием. Дабы не развенчивать миф, Викторову пришлось сделать и ей постановочную фотографию. Всеми признанный гений от диафрагмы заставил бедную женщину накинуть синий халатик на плечи. Это показалось пресным. Быстро оглядевшись и призвав музу, он вытащил из-под стеллажей с запасами набор с инструментами и снял с полки мешок с шайбами. Черенок от одной из швабр обернул рулоном фольги, и вручил его заинтригованной женщине. Затем схватил абажур от лампы, прикрепил к нему скрепками пару сложенных листов бумаги, и заставил безвольную хранительницу подвалов с сокровищами нацепить на голову. Финальная композиция вышла более чем оригинальной. По словам хронодиверсанта, женщина в образе самой богини Афины Паллады, в шлеме, и с копьем в правой, с гордым взором победительницы, сейчас оценивает дань с персов. Персидским оброком выступил водопад шайб, низвергающийся в распахнутый зев пустого инструментального ящика. Восторг восхищенной «модели» было не описать. Начальнице, за все тридцать два года ее жизни никто и никогда не делал подобного. Опять совершив то что от него ожидали, и даже сегодня немного превзойдя себя, утешитель женщин, скромно сел у конторки заполнять положенный бланк описи, которую предстояло отдать руководству, целомудренно и последовательно отказавшись от чая, конфетки, пирожка и мармеладинки. Кладовщица, изнемогая от желания оказать ответную услугу, шепнула с доверительным подмигиванием, что списание в его случае будет стопроцентным. Викторов юмора не понял, шутку не оценил и тогда заведующая складом прямо ему сообщила, что обычно, после посещения армейских «учений» иногда фиксируется полное «расходование и исчерпание», всего того, что упоминается в описи. Кроме, конечно, самого фотографа и сделанных снимков. В это сложное время каждый крутился как умел, а качественная фототехника стоила дорого. Очень дорого. Хронодиверсант с благодарной улыбкой принял эту информацию. Конечно, пользоваться таким способом для пополнения оборотной налички он бы не стал, но чего в жизни не бывает? Слава с успехом закончил увлекательный процесс составления списков, завизировал и вновь направился в свои рабочие апартаменты. И там попал в неожиданную засаду.

Его у дверей поджидала чрезвычайно гиперактивная особа, самая оборотистая шестерня во всем огромном механизме Кировского завода.

— Агасфен! — несмотря на имевшую место интимную близость, завязка разговора не претерпела эволюций. — Куда ты, черт с объективом буржуазии, делся?! Я тебя уже час тут жду! Записку оставляла, а тебя все нет!

Девушка, судя по виду, была готова в любой момент взорваться, и осколками своей мельтешащей сущности поубивать все живое, включая истощенного приключениями и беготней Ярослава.

— Да я тебя, везде хожу, ищу! Как лось, бегаю по цехам, спрашиваю, видел ли кто Лену! — соврал на голубом глазу хронодиверсант.

— Да?! — обрадовалась такому бесполезному времяпровождению своего фотографа профсоюзница. — Так ты не лось карельский, ты просто дурак! Будь у тебя хоть капелька соображения, ты бы догадался, что девушка тебя давно дожидается! Но ты туп, как любой другой мужчина!

Обычно, после таких слов, взаимоотношения двух людей заканчиваются, и начинается беспощадная вражда, сдобренная взаимным бойкотом. Двух равных, ничего друг другу не должных личностей. Но ситуация не отличалась стандартным антуражем — Викторову требовалась любая помощь, что бы вырваться из этого времени. Пусть это сопровождается унижением, но это того стоит — так сейчас считал он. Да и не было ничего необычного и запредельного в словах Лены. Распаленные женщины часто, следуя за потоком эмоций, не следят за словами. Это придает взаимоотношениям полов определенную остроту и пикантность. И ведь кому-то нравятся такие стервы и такие страсти, но Ярослав Викторов не входил в их число. Каждому свое, и, как говорится — на любителя. Но сейчас он не мог игнорировать варианты использования связей и возможностями своей тощей белокурой любовницы.

«Спросить, может, о вероятной замене поездки? Попросить инспекцию на западный берег Ладожского озера?» — Викторов мучительно перебирал варианты, но пока не мог найти нужный. Или такой, который не вызовет подозрений. Собственное бессилие сводило с ума. Нити судьбы твердо удерживались безжалостными Норнами, и любые попытки в этой канве вырваться в свое время жестко пресекались рывком за пряди. Но вот в какие фигуры, в какое макроме они их заплетают в женском легкомыслии, или девичьей попытке развлечься за тяжелой и неблагодарной работой?

Лена, как настоящая принцесса Кировского, в смысле в полную меру капризная и всевластная, уже имела свои собственные планы на вечер, которые самым кардинальным образом расходились с должностными обязанностями их обоих. Она решила устроить прощальное романтическое свидание рыцарю, который храня у сердца знаки своей дамы, готовился отправиться во Святую землю воевать гроб Господень. И в то время, пока смена рабочих шла на обед — она поволокла своего любовника на изысканный ужин.

Удивительное дело — но правы древние римляне, в дошедшей до нас из глубин веков латинской пословице об разных уровнях доступа к чувственным удовольствиям у Юпитера и у быка. Потомки лучника Париса конечно слизали пантеон и переиначили на свой лад греческих богов, но все же, одновременно и облагородили, опустив то, что делал Зевс у ахейцев с коровами.

Лена мимоходом отметилась в профсоюзном блоке, невнятно что-то заявив о необходимости дополнительного инструктажа отбывающему в командировку работнику штатива и объектива. Заодно при всех вызвала на проходную машину. Под испытующими перекрестными взглядами мужчин и женщин, занятых «важной» профсоюзной работой Викторов почувствовал себя неуютно. Он ощущал не чувство совестливого неловкого позора, конкретно этих людей он не стыдился. Ярослав вживую видел неэффективность и тотальное просиживание штанов данной раковой опухоли на теле заводоуправления, которая называлось профсоюзным отделом. Никаких реальных дел они не решали, но как могли, вставляли палки в колеса и занимались самыми настоящими поборами с работяг, при виде которых всплывала прямая аналогия с церковной десятиной. Все серьезные проблемы персонала завода эффективно пробивали и протаскивали не через профком, эту юдоль убогих лодырей, а только при помощи истовых жрецов новой религии, коммунизма, через партком.

Например, не руководство завода, не профком — именно партком своими усилиями способствовал проведению линии энергоснабжения и канализации к новым жилым корпусам рабочих.

И причин для мотивации на подобные административные подвиги у коммунистов хватало. Вся страна жила как огромный военный лагерь в ожидании неизбежной войны, вероятно на два фронта, и пропагандой партии отводилась самая важная роль в преодолении текущих и будущих сложностей. Исключительно коммунистов оказалось налажено полноценное продовольственное снабжение сотрудников предприятия. Именно усилиями парткома, завод, если провести аналогию с живым организмом, как бы обрел вторую систему кровоснабжения — с помощью «партийных проверок», «комсомольских постов», «партсобраний» и прочих этих знаковых символов времени, проходя сквозь которые, как корабль в шхерах между створами, завод справлялся с поставленными планами.

Чем занимался, кроме междоусобных свар и интриг, этот раздутый штат бумажных тунеядцев, пригревшихся на теплых местах профкома, для хронодиверсанта осталось навсегда настоящей загадкой. Ведь с проблемами люди шли не сюда, а в партийные комитеты. А распределением всяческих редких бонусов, вроде путевок, мог заниматься и один человек. В составе отделе кадров.

Пока принцесса без короны раздавала окончательные распоряжения в своем королевстве, имея в виду свою отлучку, кстати говоря, уголовно наказуемую нынешним законодательством, придворный фотограф, припомнив это обстоятельство, тихонько кашлянул. Ленке то ничего за самоволку не будет, сейчас в преддверии возможной заварухи на Севере, человека с фамилией Тройлайсет никто не тронет, тем более если эта личность — дочь того самого Тройлайсета, вождя канадских коммунистов, личного друга Рахьи, и прочая и прочая, воспетое пропагандой начала тридцатых, во время пышного, но недолгого, как северное лето, расцвета финского влияния в Советской Карелии.

Но вот завистники и враги, запросто могут обрезать крылышки безродному фотографу, чисто чтоб этой самой Лене стало «очень приятно». Поэтому, прокашлявшись, он твердо заявил, что ему нужен пропуск с завода, дабы не уволили по статье. Лена, которая такое поведение восприняла как неприкрытую трусость, о чем громогласно заявила, тем не менее выписала своей рукой разрешение, поставила штамп и брезгливым жестом отдала тайному любовнику. Профсоюзница обычно производила впечатление весьма умной и здравомыслящей девушки, но вот безграничная власть и возможности, вкупе со взрывным характером, иногда представляли ее не в самом лучшем свете.

Хронодиверсант, стиснув зубы, сдерживаясь из последних сил, стерпел и это. Холуйская должность ручного вибратора была не по нему.

Они, загрузив вещи фотографа в багажник, сели в машину. Тут, очень довольная собой Лена сообщила, что договорившись через подругу, она организовала спецрейс для Викторова. Как понял Слава — это был очередной «статусный» поступок его эксцентричной дивы. Все откомандированные с Ленинградских заводов на «Большие военные сборы» инженеры, рабочие, наблюдатели, специалисты и фотографы — поедут на место назначения в лучшем случае на жестких плацкартных местах, а для «Юрочки-фотографа» будет организован чартерный рейс. Уже уставший удивляться чему-либо за последние две недели своей жизни, Викторов все же сейчас выпал в полный осадок. Довольная произведенным эффектом Лена увидев ошеломленное выражение лица, счастливо засмеялась и игриво помахала перед его носом серебряной фляжкой. Хронодиверсант не стал отказываться от предложения выпить и щедро приложился к узкому горлышку с резьбой.

— Ну ты мужлан! — опять с непереносимыми нотками превосходства, сопровождаемым ехидным девичьим хихиканьем начала очередной раунд словесных унижений его борзая подруга.

— Ну что ты, как животное, хлебаешь словно воду! Это же коньяк! Выдержки многолетней!

Слава очень внимательно осмотрел салон на предмет шторок или заглушки, которая могла бы хоть визуально разделить сиденье водителя и заднее пассажирское. Чтобы в спокойной обстановке придушить эту бляднокурую стерву. Он вновь поймал на себе уже знакомый холодный изучающий взгляд водителя авто, когда тот вроде как поправлял зеркало заднего вида. Славу аж передернуло от энергетики этого сканирования — на него взглянули два вороненых ствола, а не просто упал случайный взор таксиста на проходного клиента.

Собрав волю в кулак он скорчил для соглядатая-шофера милую улыбку. Но так как не мог продолжать просто сидеть, то Викторов решил опасно «пошалить». Он переложил фляжку в левую руку, демонстративно приложил к губам, а правую руку отправил в опасный поход за девичьими прелестями. Лена, тоже ощутившая на себе это сканирование со стороны водителя, от неожиданности действий Славы ойкнула, покраснела как рак, и затем, растерявшись, и не в силах предпринять что-либо, застыла в напряженной позе, закрыв глаза и закусив губу. Девушка не могла раскрыть перед водителем, что ее так нагло щупают — сам факт признания этого означало бы для нее бесповоротную «потерю лица».

Наконец, они приехали к месту назначения. Это был ресторан, видимо предназначенный для обслуживания элиты города. В не очень большом помещении несколько столиков уже оказалось занято — за ними обедали военные, люди в военных френчах, а также присутствовало определенное количество весьма стильных и ухоженных женщин. Хронодиверсант неожиданно узнал Мерецкова, сидящего за столиком в компании еще одного военного и двух дам, разодетых по последней моде. Они весело шутили и смеялись на весь зал.

Викторов застыл на месте, не сводя взгляда с этого деятеля. До сих пор он общался с обычными людьми, которые особенно яркого следа в летописях его страны не оставили. Не потому что были глупыми или неспособными — просто их судьбы перечеркнула и отправила в небытие самая страшная война двадцатого века. До сих пор все воспринималось все-таки как костюмированный спектакль в хорошо проработанном антураже и деталями того, предвоенного времени. Даже без особых проблем нашел работу, а затем вообще закрутил шашни сразу с двумя «деффками»: с одной для сердца, с другой для дела. И тут наступает шок от «пробуждения»: он прямо перед собой, на расстоянии вытянутой руки, видит реальную историческую личность.

Кирилла Афанасьевича сложно назвать положительным персонажем в истории нашей страны. Показательно, что именем этого одного из «маршалов Победы» не названа ни одна улица в Северной столице. Ни одна! Нет ни одной мемориальной доски Мерецкову. Хотя большая часть его «деятельности» связана с Севером. Пригороды и периферия все же имеют некоторое число «отметок», но весьма незначительное. Громкие «испанские» подвиги этого горе-штабиста, где тот ухитрился заработать аж два ордена, тоже на поверку, если копнуть, выходили или разгромами или ничего не значащими боями, с сомнительным участием в них фигуранта. Викторов знал, что этот человек являлся начальником и другом печально известного Власова, ставшего командиром РОА, но несмотря на все косяки и порочащие связи, всегда выходил сухим из воды. «Хитрый ярославец», как называл его Сталин, даже когда его арестовали, и когда против него собрали десятки свидетельств, сумел вернуться из застенков и вновь надеть форму военачальника. Мерецков — тот, кто виновен в кровавой мясорубке Финской компании. Тот, кто далее возглавляя Генштаб, а затем будучи зам. наркома по боевой подготовке — кто виноват в проблемах развертывания войск летом 1941 года, приведших немцев осенью под стены Москвы. Историей еще значительно недооценено значение этой личности для судеб страны.

Царедворец, искусный в интригах, шестым чувством ощутил тяжелый, наливающийся ненавистью взгляд хронодиверсанта и повернул голову в сторону вошедших. Приглушенные разговоры и грудной женский смех сменились на заинтересованную тишину. Легко встав с места и сопровождаемый двумя мило улыбающимися спутницами, командарм второго ранга подошел к вошедшим, ну прямо как радушный хозяин. Четыре выпуклых ромба в петлицах, цвета запекшейся крови, блеснули матовым светом перед сфокусировавшимися на них глазами Викторова, как отводящие стрелу амулеты воина-колдуна. Оставшийся за столом второй военный, с полным отсутствием хоть проблеска интеллекта в глазах, остался потреблять блюда, не забывая запивать, подливая себе ежеминутно из хрустального графинчика пахнущую качественной водкой жидкость. Все здесь знали, что водкой может пахнуть только водка, но притворялись что видят и пьют воду. С особым запахом и вкусом.

— Леночка! — воскликнул Кирилл Афанасьевич, всплеснув руками. — Как я рад тебя видеть!

Слава, рассматривая в упор эту волну тепла и радушия, припомнил, что все пережившие Мерецкова сослуживцы и знакомые особо отмечали харизму этого несомненного приятного в салонном общении человека. У него стало закрадываться подозрение, что те, кто остался имуннен к искусно сыгранной маске людских иллюзий, просто не сумели пережить этого фаворита Сталина, ответственного за непростой Север.

— Как здоровье твоего папеньки? — сладко и участливо поинтересовался всесильный лорд-протектор северных провинций, контролирующий все «военное» в этом регионе. Ему компанию у руля управления составлял сам Жданов, 1-й секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), который отвечал за гражданскую сторону жизни колыбели трех революций и прилегающих огромных, до Мурманска на Севере, территорий.

— Хорошо, спасибо, у него все хорошо! — приветливо улыбаясь ответила девушка. — Звонил, рассказал что встречался… с Ним.

Викторов хорошо на слух уловил что этот «Ним», о ком пошла речь, интонационно и четко выделен не с прописной, а с заглавной буквы.

— Я с «Ним», вместе с товарищем Ждановым седьмого встречался. Товарищ Жданов в Москве до сих пор — дела решает. А когда, кстати, это произошло? Я справлялся у секретаря — но в списках твой отец не отмечен. Хотел пересечься, совместно обсудить наши дела, да не никак не получилось.

Мозг у хронодиверсанта заработал как компьютер. Если бы не бытовой шум в помещении, присутствующие наверняка бы услышали тихие щелчки с бешеной скоростью переключающихся нейронных связей и жужжание раскаленных синапсов.

Хитрый интриган Мерецков, подчеркнул свою значимость и с некоторым бахвальством указал, что успел все про всех вызнать! Он даже оказался в курсе строго секретной и конфиденциальной информации о том — кто и когда зашел к Сталину, которого они все подразумевали под «Ним»! А кого еще они могли так поминать с подобным придыханием и благоговением в голосе?!

— Так мой папа официально и не ходил никогда. «Он» или сам к папе приезжает, или папа к нему «туда» едет.

Мерецков, с достоинством и пониманием кивнул. Но дернувшиеся недовольные губы его выдали — такая честь вызывала зависть. Викторов тоже эту шараду разгадал с полщелчка. Здесь «Он», это тот же Сталин, а вот «туда», выделенное особо Леной, наверное, или дача Сталина, или какая-то квартира, где проходят подобные неофициальные встречи. «Котелок» у хронопопаданца «варил» уже на полную мощность, мгновенно интерпретируя происходящее. Тут как с тестами Айзенка на измерение мифического IQ — чем больше решаешь тесты, тем быстрее проходишь задачи и лучше результат. И навык, наработанный с опытом, постепенно начинает успешно конкурировать с истинным интеллектом, выдавая правильные ответы за счет концентрации на определенной задаче.

— Значит, Туоминен из Стокгольма, Куусинен, и твой отец? — задал Мерецков Лене не до конца понятный для Викторова вопрос. Хронодиверсант припомнил, что Куусинен — вроде как секретарь Исполкома Коминтерна, потом видный деятель Карельской АССР. Слава не знал, что Арво «Poika» Туоминен, с говорящим прозвищем «мальчик» — секретарь финской компартии. И вопрос главного «по-тарелочкам» в этом регионе означал одно — кто станет новым финским «королем»? Но по контексту Слава и так догадался о чем речь.

— Ему это не нужно, это слишком большая власть и ответственность! — безапелляционно заявила Лена.

— Но люди за ним пойдут — а это главное. Он пользуется очень большим авторитетом — и здесь, и за речкой, и за морем!

Мерецков оценивающе всматривался в лицо Лены, пытаясь по ее мимике и жестам определить истинный фарватер в этой непростой ситуации.

Викторов тем временем расшифровывал непростой для непосвященного код, на котором разговаривали сейчас эти сильные мира сего и приближенные к ним. «Здесь» — это СССР, «за речкой» — это заграница, и речь точно идет о Финляндии. А вот за морем? Швеция? Англия? Отец Лены был в Канаде, и с прочими финнами приехал в СССР в конце 20-ых, начале 30-ых. А Мерецков, как выходец из простых крестьян — у него все «море». Даже если это целый океан. Получается, тут пошла крутая международная игра. И коварный царедворец пытается угадать — кто в сталинской колоде будет в козырях, а кого решат сбросить.

Пауза затянулась, ощущалось, что Мерецков колеблется перед решающей ставкой.

— О твоей мачехе, Марии, ничего не слышно? — наконец отважился на вопрос интриган. Его дамы чуть слышно, но заметно вздохнули, и непроизвольно отшатнулись. Кожа на скулах у Лены натянулась и побелела, она быстро моргнула несколько раз.

«Судя по реакции окружающих. Кирилл Афанасьевич решился на прямой зондаж!» — Викторов находился на пике мозговой активности и сейчас мог выиграть чемпионат по покеру. — «Что могли сделать с женой высокого руководителя? Известно что: воронок, обвинение, чистосердечное признание, суд, десятка лагерей. У Куусинена так бывшая жена, Айно, „уехала в Казахстан“. У Кулика — вообще бесследно исчезла. И, значит, он пытается выведать — если Тройлайсет пошел в козыри — большая вероятность, что выпустят. Пробует почву, хитрый ярославский крестьянин, как слегой на болоте. Но такта не достает. Лена, она не лягушка, сейчас как „хрюкнет“…»

Работая на опережение и стараясь предупредить совершенно не нужный ему конфликт, Викторов попытался сказать:

— А что здесь на второе сегодня?! — Но к ужасу обнаружил, что прохрипел что-то страшное, совершенно жутким, каркающим голосом. Хронодиверсант настолько увлекся процессом расшифровки разговора, и при этом заметно переволновался от своей непосредственной близости к истории, что забыл дышать. А без воздуха в легких, как ни пыжься — голосовые связки вибрировать в нужной тональности не станут.

— О боже! Юрочка, что с тобой? — тут же переключилась Лена на спутника, который с выпученными глазами медленно заливался пунцовой краской.

— Эпилептик? — бодро поинтересовался Мерецков. — Нужно нож ему в зубы вставить.

Двумя ударами кулаком в грудь, Слава успешно реактивировал процесс дыхания.

— Не надо мне нож в горло вставлять, Кирилл Афанасьевич. Давайте я вас лучше щелкну?

— Что-о-о?!

— Юрочка наш фотограф! — защебетала прыснувшая Леночка. Ей очень понравилась невольная шутка спутника над Мерецковым. — У него запись на год вперед — так талантливо фото делает!

— Ну, я тоже могу встречу устроить. Под запись… — начал куражится, старающийся немедленно отыграться Мерецков, вдавливая в речь аспидно-черные намеки полуугроз.

«Сука, — очень громко подумал Викторов. — Из-за тебя, пидор, только в моей семье трех прадедов не досчитались. Карты финских укреплений у тебя всю зимнюю войну на краю стола пролежали — никому ты их, тварь, не показал». Он полез в карман — найти хоть что-нибудь, хоть ручку — и в глаз этому упырю.

— Записи вещь хорошая! — прорвало нервно копающего в карманах хронодиверсанта. — Я считаю, это правильная привычка — все в записную книжку записывать. У меня их вообще две. И в каждой я записываю. Особенно то, где у меня карты перешейка лежат…

«А не захочет ли он узнать, как в сорок первом, когда его наконец арестуют, ему будут на голову ссать, и он всех сдаст. Этот любимый ярославский Вини-Пух товарища Сталина. Всех-всех-всех сдаст. И единственный живой из застенок выйдет».

Кровь прилила к голове, голова мелко затряслась, Слава неожиданно потерял ориентировку…

Внезапно, он обнаружил, что уже сидит за столом, вокруг снуют официанты, а Лена что-то счастливо щебечет, изредка поглаживая по руке. В ее взгляде он заметил удивление, смешанное с уважением. Накатившее состояние аффекта куда-то испарилось, будто сдернули рывком накинутую вуаль. «Очень странно» — подумал Викторов про свое состояние. — «Так и до инфаркта можно докатиться!»

— Дурачок! Ты совсем ничего не боишься?! Ты хоть знаешь кто это? Что за шутки про карты? Зачем ты так?

Слава с трудом заставил пальцы разжаться. Об тонкий, просвечивающий скатертью, английский фарфор тарелки, звякнула сталь столового ножа, неведомо каким путем оказавшегося у него в руке.

— Лена, пообещай мне, что не будешь верить ни в чем этому человеку! — неожиданно вырвалось у Славы. — Это Сатана в форме.

— Ну Юра, что с тобой?! — Девушка с изумлением посмотрела на тремор кисти хронодиверсанта. — Он ведь рассмеялся шутке, про карты, что ты. Даже похвалил тебя!

— Похвалил?! — Викторов сначала не поверил своим ушам, а затем криво усмехнулся. — Кирилл Афанасьевич очень приятный в личном общении человек.

Лена, сбитая совершенно с толку, с глазами как блюдца, лишь кивнула. Она подозвала энергичным и нервным щелчком «человека» и ткнула пальцем в пустые фужеры. Официант попытался описать ассортимент, но был отправлен за «любой но быстрой» бутылкой. Недоуменно пожав плечами, человек из сферы услуг удалился со вздернутой перекошенной мордочкой.

Славе тем временем лезли в голову всякие деструктивные мысли, навроде: «А не взять ли с кухни баллон с пропаном, да не жахнуть все здесь, все это господское добро, вместе с этой помоечной «элитой»… Почему элита именно «помоечная» и какие проблемы разрешит взрыв бытового газа — он не мог ответить даже сам себе. И тут Слава хлопнул первый бокал, нацеженный из холодной запыленной бутылки, принесенной в белоснежной салфетке из самых глубин подвала. Выпил залпом, как воду. Официант брезгливо отвел глаза. Лена же, не пытаясь вновь подначить своего любовника этой безвкусной всеядностью, сделала требовательный жест в направлении опустевшего хрусталя.

— О, хорошее вино! Красное, сухое! Испанское?! Купаж отменный. Говорят, такое великолепное вино, как это, во рту встречается с душой и это любовное свидание! — Слава выдал микс из заготовленных фраз, приуроченных к распитию ценных напитков, почти на автомате. Лена смотрела на него во все глаза. Ошарашенный официант выронил пробку и полотенце и был тут же отослан нервным взмахом тонких девичьих пальцев.

Викторов заметил, что Лена перехватила внимательный изучающий взгляд со стороны столика Мерецкова, исходящий от одной из моложавых дам, направленный на его персону. Видимо, смелые мужчины, способные бесстрашно нахамить высшему руководству здесь считались редкостью. И весьма интересной. Слабый женский пол, совершенно необъяснимо, часто влюбляется в абсолютно безбашенных отморозков, и не за красивые глаза, а именно за этот флюид бесшабашности.

— Ты такой необычный! — грудным голосом произнесла Лена. — Юра, а ты меня в правду любишь?

Хронодиверсант по этому минному полю ходил уже не раз и знал в нем все безопасные проходы. Проникновенный ответ, неоднократно успешно проверенный и испытанный в подобных ситуациях, не заставил себя ждать. У девушки покраснели щечки от удовольствия. Она нетерпеливо обхватила себя за запястья и поерзала на стуле.

— Давай, кушай быстрее и поехали! У меня дома, если что паек есть. Нам осталось так мало…

Глава десятая. ЧЕРНЫЙ СЛЕД НА БЕЛОЙ БУМАГЕ

Стоя на коротком трапе, ведущем в самолет, хронодиверсант оглянулся. Лена не вышла из машины. По дороге в аэропорт она почему-то расчувствовалась и принялась реветь в три ручья. Теперь его любовница скромно выглядывала из-за бликующих на утреннем солнце стекол автомобиля, с прижатым к лицу мокрым от слез платком.

Викторов, при всем своем опыте общения с женщинами, надо признать все же однообразном, не до конца понимал природу этой внезапно проснувшейся сентиментальности. Он с улыбкой вспомнил, как Лена попыталась с утра самолично сделать ему завтрак, отклонив помощь своей компаньонки, Оли. Долгое отсутствие практики привело к тому, что тосты пережарились, сыр сгорел, а кофе с молоком убежали наперегонки, уделав напрочь плиту. Но это совершенно не испортило атмосферу тихого утреннего счастья. Слава с огромным удовольствием припомнил все те позы, что они перепробовали ночью — Лена, казалось, занималась любовью как в последний раз.

Викторов взглянул на небо и, вздохнув, бесстрашно полез в темный зев пассажирского салона. Впереди его ждал «Освободительный поход».

* * *

СПЕЦАРХИВ НКВД

Затертая до отрепанных лоскутных краев папка, с заклеенным в ходе восстановления корешком.

Надписи на сопроводительном листе, изобилуют многочисленными визами, штампами, датами и вязью затейливых росписей:

Передать дело в контрразведку. 3 отдел ГУГБ НКВД ЛО

Передать дело криминалистам.

Передать, после анализа, в военную контрразведку. 4 отдел ГУГБ НКВД ЛО

Сдать в спецархив.

* * *

ДОКУМЕНТ № 1

Аналитическая записка

От нач. отдл. рецензий и перлюстрации

УНКВД г. Лен-да — Капитан ГБ — Пипкуль

сентябрь 1939 г.

Характеристика объекта: Письмо на имя товарища Сталина — двадцать машинописных листов.

Основная тема и моменты:

В целом текст можно охарактеризовать как попытку написания остросюжетного романа. Описаны некоторые технические моменты. Совершенно бредовая технология получения «эликсира» — пенициллина из подвальных грибков. Преимущества танков, есть боевые эпизоды. Автор, пытаясь придать вес своим словам, в одной из фраз пишет, что лично (!) опробывал все типы танков. Как советских, так немецких и американских. Подавляюще количество упомянутых в тексте моделей танков просто не существует и выдуманы. Автор дает сравнительные характеристики бронепробиваемости. Находясь в плену ложных представлений — советует приделать на танки, поверх основной башни, еще и некую «командирскую башенку», более похожую на веранду, пристроенную к даче. При всех указанных нюансах видно, что автор слабо ориентируется в теме и нахватался знаний из справочников.

Отработка рациональных предложений в тексте письма:

Предлагает легкие танки переделать в самоходные артиллерийские установки, а пока так как по его словам «времени мало», в кузова грузовых автомобилей устанавливать универсальные пушки. Если логику первого еще как-то можно понять, то второе рацпредложение — это, простите, просто дальнейшее развитие «тачанок» Гражданской войны.

Например, описаны такие вещи как «космические станции», «звездные войны», «атомное оружие». Использует известные имена ракетчиков, ныне находящихся в местах заключения. У нас ответственным упоминается Отдел «С» НКВД СССР, которого не существует. Основным стратегическим врагом выступает не Германия, и не Англия, а США! (даже не САСШ).

Особенности текста:

На обороте последнего листа карандашом хорошо различима надпись:

«копиюшечку и себе распечать, вернусь к себе — отправлю по издательствам» Автор попытался подсчитать количество знаков и пробелов. Затем идет предположительный подсчет гонорара. В долларах. (!)

Выводы по рацпредложениям и автору:

Графоманский бред. На конверте штепсель Кировского завода.

Писал Юрий Куницын, при проверке его делу «Фотоэлемент», взят в разработку. Но ничего на него не нашли, как и самого нашего человека, до него работавшим на этом месте. Смотри дело МАХАНОВА. Письмо изъяли еще на Ленинградском почтамте и сверили с фотокопиями черновиков. Профком и отдел кадров на него написали великолепные характеристики. Начальство тоже отзывалось очень хорошо.

РЕЗОЛЮЦИЯ:

Ясно, дело в архив.

Штемпель: плановая постперепроверка дел Ленинградского сектора.

Внизу огромными красными буквами:

«Что там конкретно по „атомному оружию“?!!»

Ответ:

В связи с тем что базовые материалы (текст письма) переданы в основной архив, у нас данного дела, и прилагающихся материалов нет.

Распоряжение:

Прошу просмотреть материалы по папке «Писатели. Контроль за Секретами». И опросить проверяющего цензора капитана г/б Пипкуля.

ОТВЕТ:

Копии письма нет, так как из-за сжатия архивов, все из раздела «Макулатура. Почта» — было уничтожено в результате аварийного затопления подвального помещения (прорыв труб), где все эти бумаги и хранились. Капитан Пипкуль застрелился из-за прогрессирующего геморроя, развившегося ввиду сидячей работы. Остальные сотрудники затрудняются вспомнить конкретно этот момент в письме.

Черной ручкой ниже:

Я вам сам диагноз поставлю. Окончательный и без обжалования!!! Почему проверяющие цензоры сразу не доложили?

Ответ синими чернилами:

Это же черновики и письмо, а не опубликованная книга или статья.

Цензоры этого уровня просто не владеют данной информацией.

* * *

ДОКУМЕНТ № 2

От Нач. УНКВД г. Алма-Ата

Полковник Бахар

Справка:

КУНИЦЫН ЮРИЙ АГАФОНОВИЧ, по национальности карел, 1913 года рождения, классовое происхождение из семьи мещан, согласно ориентировке задержан 15 сентября 1939 в Алма-Ате, на территории шарикоподшипникового завода, на котором данный фигурант работал чернорабочим. В результате сведений, полученных от него, была вскрыта местная троцкистко-зиновьевская ячейка. К сожалению, объект не перенес допроса. Вскрытие показало на порок сердца.

Размашистая запись красным карандашом:

«Не может быть. Он из Ленинграда зачем-то полетел в Алма-Ату? Но самолет с сотрудниками ПУРККА благополучно приземлился в расположении Винницкой группы войск! Вместе с этим самым Куницыным!»

Написано синими чернилами каллиграфическим почерком чуть ниже:

«В результате дополнительной проверки было выявлено, что биография Куницина Ю.А., фотографа с Кировского завода в большинстве анкетных деталей совпадает с биографией Куницына Ю.А., высланного в 1938 году из Карельской АССР в Алма-Ату.»

* * *

ДОКУМЕНТ № 3

Руководителю 3 отдела ГУГБ НКВД ЛО

Объяснительная записка

Я, старший сержант ГБ ВАСИЛЬЕВ, начальник группы особого назначения, прибыл вместе со своими людьми, сержантом ГЕФТЕРЕВ, сержантом ГАЙГЕРОВ, в пять утра 13 сентября 39 г на территорию Кировского завода. Третий сотрудник группы, сержант САВИН, был направлен в засаду в комнату профсоюзного общежития. Сержант ГЕФТЕРЕВ был послан на место работы фотографа КУНИЦЫНА, но был введен в заблуждение и бесполезно прождал того в главной технической фотолаборатории завода. Сержант ГАЙГЕРОВ, посланный по местам возможной работы КУНИЦЫНА, не смог сориентироваться среди корпусов Кировского завода и потерял ориентировку. Я же, находясь на проходной, лично проверял каждого входящего и выходящего с территории. КУНИЦЫН в этот день проходную не пересекал. Ведомственный транспорт мной не досматривался.

Помета на полях красным карандашом:

(Правильно — у того мало того что было собственное рабочее помещение в другом корпусе, так он еще и на нашей машине для Тройлайсет приехал, а затем уехал. Как барин.!!!)

* * *

ДОКУМЕНТ № 4.

Стенограмма экстренного сбора сотрудников

3 отдела ГУГБ НКВД ЛО (контрразведка) и 4 отдела ГУГБ НКВД ЛО (военная контрразведка):

Присутствовали: смотри приложение 6-12/бис

«…Этих Куницыных трое. Второй был под наблюдением 2–3 сентября 1939, но сумел перейти финскую границу в районе Лемболово. Вел его гаденыш Свинцов! У этого Куницына на руках были военные, а не гражданские документы.

Вашу мать! Сколько „куницыных“ таких еще бегает и гадят где могут?!

Как дела у Беловой? Ведь она почти поймала того, первого Куницына?!

Я вас спрашиваю, где этот Куницын?! Найти, найти немедленно! Любой ценой найти этого „писателя“! С-с-светы! Где его фото в деле? Почему здесь только фотокарчики каких-то баб в секретном танке?

Мне нужны четкие ответы:

Где он был 13-го?! Как он ушел с завода, минуя проходную, до конца рабочего дня? Почему не поехал поездом на забронированном месте? Каким образом он получил место в самолете, забронированного по ведомству Мехлиса?!

Поднимите все верх дном — но найдите его! Грибовцев — ты мне головой отвечаешь за материалы прослушки. Отправьте самолет с опергруппой в Винницкую группу войск за этим пушным грызуном!»

* * *

ДОКУМЕНТ № 5.

От председателя сводной комиссии

Майора ГБ Прокопенко

НАЧАЛЬНИКУ УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

Доклад по авиакатастрофе под Тарнополем 18 сентября.

На основе показаний начальника дежурной смены аэродрома в г. Пушкин майор Степанько. А также свода объяснительных записок по поводу воздушного происшествия произошло следующее:

18 сентября транспортный самолет марки Г-2 разбился во время посадки в районе Тарнополя. Трое сотрудников НКВД, персональным заданием которых служил Куницын Ю.А. в расположении Волочинской группы войск (до 16 сентября бывш. Винницкая армейская группа) погибли. Причиной аварии по предварительным данным можно считать неполадки на борту авиатранспортного средства и плохую видимость (туман). Не исключается и враждебные действия белополяков повлекшие за собой крушение авиатранспортного средства. На место крушения направлены уполномоченные члены комиссии, местные жители мобилизованы на сбор обломков.

Помета зеленым карандашом:

«Взяли на операцию первый попавшийся самолет, толком не проверили. Может вообще топливо в полете кончилось, хотели дотянуть, но не вышло…»

* * *

ДОКУМЕНТ № 6.

От начальника 3 спецотдела УНКВД ЛО СССР (оперативная работа)

НАЧАЛЬНИКУ УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

Справка:

Указанный фигурант, Юрий Куницын, днем 13 сентября 1939 имел контакт с МЕРЕЦКОВЫМ К.А. Качество звукозаписи в помещении ведомственной столовой не дает стопроцентной гарантии в расшифровке. Об одном можно судить точно — речь шла о записях и картах, к которым имеет отношение Мерецков по роду своей деятельности.

По заключению экспертного отдела, запись разговора Куницына и Тройлайсет за столиком, а также архивы записей (смотри приложенный список), что ведутся в служебной квартире, принадлежащей ее отцу, в плане разработки особого значения не имеют из за исключительно бытового содержания. Единственно, что следует отметить, так это пьяный дебош, который устроил Куницын в ночь на тринадцатое, под угрозой (угрожая ножом) ножа избив до потери сознания обоих проживающих в квартире женщин.

Помета на полях красным карандашом:

«Карты?! Мерецков?! Прямой контакт?! Почему шофер, прикрепленный к Тройлайсет не пресек это?! Твою мать, богема и ее тараканы… как вы вообще подпустили такого садиста к дочери самого Тройлайсета?! Как он проник на особо охраняемый объект?!!»

Внизу размашисто написано синими чернилами, жирно обведено несколько раз красным карандашом, к тексту ведет стрелка:

«Справка по «черному альбому» чтоб лежала у меня на столе через час. Ответьте там на три вопроса: «Что?», «Где?» и Когда?!» «!!!»

Копия стенограммы записи телефонного разговора между Еленой Тройлайсет (из ленинградской квартиры) и ее отцом, Тройлайсет, зам министра.

«— Папа, привет! У нас дома был обыск. Пока я была на работе, приходили на квартиру люди в штатском, сломали дверь, напугали Ольгу. Папочка, у тебя все хорошо?!

— Успокойся, доченька, не плачь. Они что-нибудь забрали? Фотографии, письма? Ордер у них был?

— Нет, вроде ничего не пропало. Кажется, расковыряли только в комнате розетку — там порвали обои, которые слиплись с панелью.

— Ясно. Все будет хорошо. Мне нужно сделать пару звонков. Утри слезы, папа тебя очень любит!

— Папочка, я очень боюсь! Я познакомилась с одним замечательным молодым человеком. Боюсь его теперь просто убьют, или поступят как с Машей. На работе все вверх дном, его везде теперь ищут.

— Лена! Это не телефонный разговор.

— Юра Куницын, папа! Его зовут Юра Куницын! Если и с ним что-нибудь случится — я умру, папа! Помоги мне!

— Хорошо… Я попытаюсь…»

Помета на полях красным карандашом:

«Он ее избил и воспользовался, она его в ответ полюбила… Грибовцева за топорную работу с важными подопечными под суд отдам»

* * *

ДОКУМЕНТ № 7

(от руки)

От начальника 4 спецотдела УНКВД ЛО СССР (военная контрразведка)

НАЧАЛЬНИКУ УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

Справка о текущем состоянии дел по так называемому «Черному Альбому».

Альбом Укреплений Карельского перешейка (Финляндия), документ с грифом «совершено секретно», номер триста девяносто четыре, в десяти экземплярах — составлен в 1937 году. Создан на основе данных, которые нам передавал Вилхо Пентикяйнен. Сам Пентикяйнен был раскрыт во время фотографирования секретных документов 1 октября 1933 года. Но ему удалось бежать и затем перейти границу в районе Липола. Принес с собой массу сверхсекретного и важного материала. Принят в штат НКВД. Работает по линии разведки. На данный момент Вилхо Пентикянен является зятем Отто Куусинена и недавно получил внеочередное повышение по службе. В оперативной работе контрразведки получил псевдоним «Царевич».

Один экземпляр «черного альбома» выдан под роспись К.А. Мерецкову, остальные лежат в опечатанном сейфе. После 1937 года больше никто интереса к этим альбомам не проявлял.

Внизу документа запись карандашом:

«Вот как надо карьеру делать! Женился удачно — и в дамки! А как он ушел вообще из финского штаба со всем добром, когда его застукали?»

Запись карандашом ниже, другим почерком:

«Грамотный сотрудник — вот и ушел. Да ваш Куницын — тоже тот еще пострел, и тем же маршрутом но уже к дочери Тройлайсета! Прямо таки женихи с севера летят косяком за вашими невестами!»

Синей ручкой в самом низу:

С.Г. Гоглидзе: Прекратить обсуждение вопросов не связанных с текущими делами. Товарищу С. виднее кто на ком и сколько раз должен жениться.

* * *

ДОКУМЕНТ № 8.

Выписка из расписания движения лиц, находящихся на территории объекта N2: «Ближней Дачи Сталина»

19-00 — приехал автомобиль марки «хорьх», номер МО 7070. За рулем ведомственный шофер — Штейн Ганс Рудольфович. Пассажир зам министра Тройлайсет.

00-45 — машина покинула территорию охраняемого объекта.

* * *

ДОКУМЕНТ № 9.

Нарком НКВД Берия

Циркуляр по всем отделам УНКВД ЛО.

Гоглидзе на контроль.

Распоряжение:

1. Снять всяческое ближнее наблюдение с Елены Тройлайсет. Оставить только охрану, на которую и переложить функции наблюдения.

2. Усилить непосредственную охрану (и этим компенсировать потерю в наблюдении)

3. Объявить строгий выговор группе ст. сержанта Грибовцева, ответственного за грубое проникновение на ведомственную квартиру, закрепленную за Тройлайсетом, за отсутствие навыков маскировки а также потерю революционного чутья.

4. Прекратить всяческое расследование деятельности Куницыных Ю.А. так как.

а) Первый Куницын, в результате разгильдяйства и некомпетентности покинул пределы СССР, при попустительстве отдельных лиц, незаконно перейдя границу в районе Лемболово. Назначить дополнительную проверку по этому факту. Ответственный зам начальника отдела майор Свинцов.

б) Второй Куницын умер при невыясненных обстоятельствах во время предварительного дознания в Алма-Ате. По данному вопиющему факту некомпетентности в работе органов госбезопасности по месту происшествия отправлена проверяющая комиссия.

В) Третий Куницын — сейчас непосредственно принимает участие в Больших Военных Сборах, и на данный момент зарекомендовал себя с самой лучшей стороны и даже представлен командованием к награде.

Приписка на грузинском языке:

«Приказ с самого верху, если нет сейчас данных что этот третий Куницын — шпион, (а их нет!!) то немедленно прекратить разработку. Иначе это ставит под удар как Тройлайсет, так и Мерецкова, командование ЛенВО и все командование Волочинской группы (бывш. Винницкая армейская группа), с которым этот самый шустрый фотограф успел пообщаться. Ясно и четко, один раз говорю Вам: Хватит заниматься поиском ведьм! Все прекратить! Немедленно!»

Приписка на русском языке:

PS. Что за мода пошла у высшего руководства — брать на работу шофера-немца? Я смотрю, что ни шишка, то привычку такую взяли. Они язык так учат или что…?

* * *

ДОКУМЕНТ № 10.

Руководитель сводной проверяющей комиссии

Майор ГБ Свинцов

НАЧАЛЬНИКУ УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

По результатам проверки:

Старший сержант госбезопасности К.Ф. СВИНЦОВ проявил инициативу и профессионализм во время контакта с финским шпионом КУНИЦЫНЫМ. Благодаря его действиям вскрыта террористическая группа во главе с Гольдиным Абрамом Иосифовичем, врач-дантист, проживающим по адресу Литейный… Также отработаны возможные контакты белогвардейского подполья в лице Ксении Стрельцовой, 1921 года рождения, из служащих.

Как и было изначально запланировано, ст. сержант ГБ, с целью вскрытия как агентуры, так и способа пересечения границы Карперешейка сопроводил КУНИЦЫНА до зоны ответственности пограничников. Больше он с КУНИЦЫНЫМ не встречался и контактов с ним не имел. Полученные Свинцовом травмы — результат аварии на обратной дороге из-за неисправности тормозных систем колхозного транспорта, реквизированного во время операции.

Вся вина за непоимку данного финского шпиона — лежит на командире погранзаставы, капитане г/б Дубовике.

Подпись: Майор Свинцов.

* * *

ДОКУМЕНТ № 11.

Стенограмма планового совещания

НАЧАЛЬНИКА УНКВД ПО ЛО С. А. ГОГЛИДЗЕ

С сотрудниками 3 спецотдела УНКВД ЛО СССР (оперативная работа)

«…Читал я анкету и допрос этой Ксении. Характеристика тоже хорошая. Как может быть связан с белогвардейским подпольем человек с ее биографией и родом службы, и к тому же родившийся в 21-году!? Ясно говорится, что передавали пирожки а не подрывную литературу. Сослуживцы подтверждают. Во всей ситуации проглядывает что-то личное. Дальше — больше — Свинцов так вошел в роль «простого шОфера» что предложил ей «вместе поваляться на перинках». Итог — получил травму. Которую потом выдал, как за полученную во время аварии. Непоимка- недоимка…

Этого Свинцова — перевести с его синекуры в армию, в особый отдел.

Второму Свинцову, майору, который «дядька Свенельд» варягу, выговор — за неполное соответствие.

Капитана Дубовика, начальника погранзаставы ГУПВ НКВД, снять с должности и уволить из рядов г/б.

Врача Гольдина все же проверить — не зря же шпион его упомянул…»

* * *

ДОКУМЕНТ № 12.

От старшего наборщика

отдела печатной информации ПУРККА Шмульсова Д.С.

Донесение на имя

Уполномоченного сотрудника НКВД

Спешу сообщить, что во время перелета 14 сентября 1939 из Ленинграда в расположение Винницкой группы войск, обнаружилось недостойное поведение моих спутников. Так как у меня есть немоговорящие родственники, то я умею читать по губам и знаю язык жестов для немых. Мой непосредственный начальник, руководитель отдела печатной информации ПУРРКА А.Е. ГАВДИН, во время болтанки и прохода воздушных ям читал про себя религиозные молитвы «Отче наш» и прочие.

Другой спутник, который представился как фотограф Куницын, всю дорогу напевал песню со следующими словами в куплете:

Comin' in on a wing and a prayer,

Comin' in on a wing and a prayer,

Though there's one motor gone

We can still carry on,

Comin' in on a wing and a prayer… [3]

С уважением к сотрудникам НКВД

ДАТА. ПОДПИСЬ

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

© Copyright Соларстейн Варди (istarmilme@gmail.com), 10/03/2012.

Примечания

1

Здесь и далее в рапорте использован текст песни Panzerkampf (The Battle For Kursk) группы «Sabaton».

2

Строки из «Марша танкистов» к/ф «Трактористы».

3

Изначальный текст песни «Бомбардировщики».

Content

Варди Соларстейн
Финская руна

ПРОЛОГ. КАРЕЛЬСКОЕ НАЧАЛО

Глава первая. ФИНСКАЯ КРАСАВИЦА

Глава вторая. ПУШКИНСКИЙ ДЕСАНТ

Финская интерлюдия

Польская интерлюдия

Глава третья. ТРИСТА МИЛЬ ДО ФИНСКОЙ ГРАНИЦЫ

Глава четвертая. СОБИРАТЕЛЬ ДРЕВНИХ РУН

Английская интерлюдия

Немецкая интерлюдия

Глава пятая. ЭКСПЕДИЦИЯ

Глава шестая. ФОТОГРАФ С КИРОВСКОГО

Глава седьмая. ВОЙНА ПОЛОВ

Французская интерлюдия

Глава восьмая. ЛЮБОВНИК ЕЕ ВЫСОЧЕСТВА

Глава девятая. ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

Глава десятая. ЧЕРНЫЙ СЛЕД НА БЕЛОЙ БУМАГЕ

Примечания