Розмари Черчилл

Дочь Генриха VIII

Rosemary CHURCHILL

DAUGHTER OF HENRY VIII

Розмари ЧЕРЧИЛЛ

ДОЧЬ ГЕНРИХА VIII

Посвящается моей подруге Твиди

Глава первая

Зима наконец-то ослабила свою железную хватку, весна повсюду начала пробивать себе дорогу. В лесах, подобно бледным звездочкам, засверкали кустики примул, то там то здесь кучками собирались фиалки, берега рек затопило золотистыми потоками ноготков и чистотела.

Сад некоего поместья в Хартфордшире также был сплошь залит нежной зеленью молодых листьев и стоял весь в цвету, а на ветвях его деревьев дрозды устроили целый певческий праздник. Но красота весеннего утра ничуть не трогала девушку, сидевшую в комнате на верхнем этаже дома, прижавшись бесцветным лицом к окну.

Мария Тюдор находилась в Хэтфилде фактически в положении заключенной с того холодного декабрьского дня, когда ее привез сюда герцог Норфолкский, с тем чтобы она заняла весьма скромное место фрейлины при дворе своей единокровной сестры, дочери Генриха VIII и его второй жены Анны Болейн. Собственные владения Марии в Эссексе были отобраны у нее указом короля. Леди Солсбери, ее любимая гувернантка, которая заботилась о ней на протяжении восемнадцати лет ее жизни, была уволена вместе со всеми слугами и прочими домочадцами. В этой своей новой, весьма суровой жизни в Хэтфилде Мария фактически была узницей, лишенной удовольствия прогулок как пешком, так и верхом, чтобы исключить даже попытку побега. Ибо если бы она сбежала, то, несомненно, без труда нашла бы для себя множество убежищ и потайных мест.

Ее лишили титула принцессы и объявили незаконнорожденной, а вместо нее наследницей престола была провозглашена дочь Анны Болейн. Но для большинства англичан Мария все еще оставалась их принцессой, которой они по-прежнему были преданы всей душой. Так же и ее мать, Екатерина Арагонская, всегда была для них королевой, несмотря на то, что эта стерва с выпученными глазами, Нан Боллен, украла у нее ее законное место рядом с королем.

Мария позволила своим мыслям вернуться к тем, другим, совсем не похожим на эту веснам, когда она была счастливым ребенком при блестящем дворе ее отца. Обожаемая своими родителями, потерявшими остальных детей при родах или в младенчестве, она жила как бы в коконе нежной заботы, маленькое существо огромной важности — наследница престола Англии. Сейчас эти годы уже казались размытыми в каком-то лучезарном свете. И вдруг в один прекрасный день черноволосая фрейлина ворвалась в сердце короля, растоптав своими маленькими ножками всю их жизнь и внеся в судьбу Англии такую рану, на залечивание которой потребуются теперь столетия. Страсть Генриха к Анне Болейн воспламенилась еще больше, когда она отказалась стать его любовницей. Анна возжелала короны. «Клянусь Распятием, — побожился Генрих, — она станет моей королевой». Обычно его намерения всегда управлялись совестью, но в этот раз голос желания был столь стадостным, что смог заставить королевскую совесть пойти на полное согласие с этим желанием.

И теперь эта совесть тихонько прошептала ему, что его брак с Екатериной Арагонской был в глазах Божьих беззаконным, ибо та была вдовой его брата, а такого рода супружеские отношения якобы запрещены самим Священным Писанием. Правда, предыдущий папа римский своей специальной милостью позволил им сочетаться законным браком, но теперь Генрих отмел все это в сторону, переступив через счастливые двадцать лет.

«Уверяю тебя, — говорил он своему ближайшему сподвижнику и лучшему другу кардиналу Вулси, — Бог был недоволен моим браком. Он забрал у меня всех сыновей, оставив только дочь. Я часто задаю себе вопрос, почему я, которому так нужен сын, лишен этого счастья, самого главного из моих желаний. Теперь я понимаю, что Господь Бог не дал мне наследника, потому что я, сам того не сознавая, все эти годы пребывал в кровосмесительном грехе, живя с женщиной, которая была мне сестрой, а вовсе не супругой».

«Теперь моя совесть проснулась», — заявлял Генрих в своей просьбе папе Клименту о расторжении брака. И получил бы его сравнительно легко — королевские браки разрывались и по менее весомым причинам, а Генрих был преданным сыном своей церкви. Разве не заслужил он ее благодарности за написанную им книгу, в которой предавал анафеме еретика Мартина Лютера? Но на этот раз он ошибся, выбрав очень неудачное время для обращения в Рим. Именно сейчас папа был фактически пленником императора Священной Римской империи, короля Испании Карла, который правил половиной Европы. А, по несчастливому стечению обстоятельств, Карл приходился королеве Екатерине племянником. Фамильная честь не допускала, чтобы он оставался в стороне и позволил своей тетке расстаться с властью, уступив ее внучке какого-то торговца и оставив свою кузину Марию без права престолонаследия. Несчастный папа пребывал в нерешительности, одинаково страшась и мести Карла, и гнева Генриха. Целых три года он не мог решиться дать согласие на расторжение брака, и вся Европа, затаив дыхание, следила за этой тяжбой.

Затем одним туманным ноябрьским утром в Вестминстере кто-то прошептал на ухо Генриху: «Сир, зачем дальше ждать папского разрешения? Почему бы вам не взять на себя его права в собственном королевстве и не стать самому главой церкви в Англии? Тогда все духовенство подпадет под вашу власть и перестанет подчиняться Риму. Вы сможете назначить собственного архиепископа, который быстренько объявит ваш брак аннулированным и даст вам возможность жениться на леди Анне».

Сей коварный голос принадлежал сыну простого кузнеца Томасу Кромвелю, ставшему любимцем Вулси и теперь мечтавшему править Англией, но руками короля. Его предложение, блестящее в своей абсолютной простоте, сначала поразило Генриха, но потом он быстро понял все сулимые им преимущества и усадил Кромвеля за разработку революционного плана по уничтожению всех старинных порядков в Англии. Эта программа быстро стала законом, обретя легитимность путем прохождения через парламент, что Кромвель и король умели очень хорошо делать, когда того требовали обстоятельства. Диктат папства, веками нависавший над Англией, начал потихоньку разрушаться.

Но окончательный приговор ему вынесла Анна Болейн. Все эти годы она жадным взором следила за короной, на обладание которой поставила все. Женщина более крупного масштаба давно бы все бросила или же стала любовницей короля. Анна не сделала ни того, ни другого. Как некий блуждающий огонек, она манила Генриха, заставляя его все время добиваться ее и все время ускользая от его жаждущих объятий. Наконец, когда она поняла, что он вот-вот устанет от всего этого и подыщет себе более легкую добычу, она открыла Генриху свои объятия, позволив ему излить на нее всю ту страсть, которую он копил долгих шесть лет. Со стороны Анны это была отчаянная игра, но она принесла ей тот богатейший приз, которого она так жаждала. А через несколько месяцев она была уже вовсе на коне, уверившись, что в чреве ее стройного тела зреет семя короля.

Теперь уже Генрих сам понесся семимильными шагами, чтобы обеспечить своему бесценному маленькому принцу все законные права наследования. Он тайно женился на Анне, и вскоре после этого архиепископ Кранмер расторг первый брак Генриха и объявил единственно законным второй. Да и едва ли он мог поступить иначе, благо, был назначен на этот пост именно для этой цели. А в конце концов дитя, из-за которого Англия была надолго отлучена от лона святой матери церкви, оказалось совсем не сыном, которого умиротворенный Господь Бог должен был даровать по такому важному случаю. Оно оказалось Елизаветой, которую Чапуиз, испанский посол в Лондоне, охарактеризовал как «незаконнорожденную, рыжую и никому не нужную».

Внешне, хотя и с явным неудовольствием, народ вынужден был примириться с новой женитьбой короля, особенно теперь, когда она стала свершившимся фактом. И только двое из его подданных продолжали оставаться в непримиримой оппозиции, отказываясь признавать его второй брак и то, что он собственной волей подчинил себе церковь. Одним из них была стареющая женщина с подорванным здоровьем, другим — хрупкая восемнадцатилетняя девушка. Первая супруга Генриха была непоколебима в своей убежденности, что их брак все еще в силе и вполне законен. Папа освятил его, и только папа мог его разорвать. Она продолжала терпеливо твердить это в ответ на упорные старания толпы придворных, пытавшихся то запугиванием, то грубой лестью заставить ее признать, что она никогда не была женой Генриха. И Мария с того дня, когда ее безоблачное существование было прервано известием об измене отца, безоговорочно приняла сторону матери. Анна Болейн была врагом Екатерины, а значит и ее, даже в еще большей степени. В течение всех тех лет, которые при других обстоятельствах стали бы счастливой прелюдией к вступлению во взрослую жизнь, она была свидетельницей боли и унижения своей матери и училась ненавидеть эту подлую Цирцею, околдовавшую ее отца.

Для Генриха же было жизненно важно, чтобы эти двое спустили флаг сопротивления его воле. Пока они не смирятся, его дети от Анны никогда не будут в безопасности. Многие из старинной аристократии втайне осуждали его разрыв с Римом, ненавидели Анну и резко возмущались ростом могущества Кромвеля, который сейчас уже стоял над всеми ними. Такие люди еще не отвыкли от старых феодальных порядков и вполне могли вытащить из ножен свои мечи и выступить на стороне Екатерины и Марии против короля, найдись только вожак, который поведет их.

Так что Генрих все время продолжал держать оружие наготове против жены и дочери, некогда купавшихся в лучах его любви. Он разлучил Екатерину со всеми ее друзьями и сторонниками и довел до нищенского положения. Постепенно, шаг за шагом, он вытеснил ее в ее теперешнее обиталище — замок Бакден в Хантингдоншире, где она жила на положении полуузницы под каким-то непонятным титулом вдовствующей принцессы, лишенная возможности принимать посетителей или покидать замок. Мария же лишилась вообще всего, если не считать жалкого гардероба, нескольких книг и музыкальных инструментов, и была выслана в Хэтфилд, где жила на положении чуть ли не судомойки.

Домом в Хэтфилде правили две тетки Анны Болейн, леди Шелтон и леди Клэр. Сейчас в комнату Марии быстро вошла первая из них, тощая женщина с лицом хорька, чье самомнение быстро возросло до небывалых высот после того, как она стала родственницей новой королевы и была приставлена опекать принцессу Елизавету. Дополнительное удовольствие ей доставляло то, что старшая дочь короля была отдана под ее надзор и в полную ее власть.

— Черт побери, есть ли еще на свете такая ленивая девка? — как обычно, обратилась она к девушке. — Давай-ка пошевеливай своими ножками, моя прекрасная леди. Ты что, забыла, что ты здесь для того, чтобы прислуживать принцессе?

И Мария медленно потащилась вслед за ней вниз по лестницам в апартаменты Елизаветы, богатое убранство которых резко контрастировало с ее убогим обиталищем, поскольку ей намеренно были выбраны худшие комнаты в поместье. Елизавета сидела в резной колыбельке и что-то весело лепетала, а вокруг нее суетилась нянька. Головка ребенка была покрыта шапкой рыжеватых кудрей. У нее были такие же большие и блестящие глаза, как и у ее матери, но цвета золотисто-коричневых анютиных глазок. Она хорошела с каждым днем.

Наклонившись сейчас над ней, Мария с кривой улыбкой подумала о том, как удивительно, что Елизавета, которая была основной причиной обрушившихся на нее унижений, стала, наоборот, ее утешением. Единственными ее счастливыми часами были часы, проводимые ею в детской, когда она перепеленывала это атласно-нежное тельце, прижимала его к себе и всегда старалась придумывать какое-нибудь новое развлечение, чтобы маленькая принцесса была весела.

— Кончай прохлаждаться. Нужно нарядить их милость в платьице из серебряной парчи и зеленые бархатные туфельки, — сказала леди Шелтон. Мария насторожилась. Елизавета всегда была очень нарядно одета — ее мать следила за этим, — но «серебряное» платьице было самым изысканным и надевалось только по особым случаям.

— Значит, сегодня приедет мой отец.

— Король и королева ожидаются вскорости. — Леди Шелтон даже вся изогнулась от сознания важности предстоящего события. — Но это никоим образом не касается вас, моя милая. Их величества не хотят даже видеть такую неблагодарную тварь, — добавила она без тени юмора, потому что этому «Соломону» не дано было понять, почему Мария должна испытывать очень мало благодарности к этим двум людям, которые стали причиной того, что она сейчас находилась в своем нынешнем положении.

— Вы сказали, что прибывает королева? Но как это может быть, если моя мать все еще в Бакдене? Наверное, вы оговорились, ибо, конечно же, имели в виду леди Анну Болейн. — Лицо Марии отразило нечто похожее на замешательство, а на желтоватых щеках леди Шелтон вспыхнули два алых флага.

— Не пытайся разыгрывать со мной святую простоту! Они женаты, значит, леди Анна — королева, и я должна ей подчиняться. Она частенько говорила мне: «Тетушка, если эта девица будет дразнить, врежь ей и лупи ее почаще, потому что она проклятая гадина, вот кто она такая». И тебе следовало бы возблагодарить меня за мое доброе сердце, потому что я не слушаю ее советов и терпеливо сношу все твои выходки.

На самом деле, конечно же, не доброта удерживала леди Шелтон от того, чтобы послушно следовать указаниям Анны. У нее ежедневно чесались руки, но что-то в маленьком гордом лице Марии оказывало парализующее действие на руки старухи.

И теперь Мария спокойно сказала:

— Если леди Анна описала меня подобным образом, значит, она не настоящая леди и тем меньше у нее прав на титул королевы.

Нянька закудахтала, как несущаяся курица, а в уголках рта леди Шелтон выступили пузырьки пены.

— Ну за это ты, сучка, у меня… — Но угроза так и осталась невыполненной, ибо в комнату ворвалась ее сестра, которой надо было узнать, следует ли наряду с другими яствами подавать на стол жареного лебедя. Леди Шелтон, неожиданно вспомнив о своих обязанностях хозяйки дома, поспешила прочь, оставив Марию наедине с ее пирровой победой.

Мария тщательно одела Елизавету, чувствуя, как сердце почти выскакивает из груди. Стычки такого рода были противны ее натуре, но она намеренно шла на них всякий раз, когда дело касалось титула ее матери. Это было мелочью и только усиливало окружающую ее враждебность. Но это было ее единственным оружием, и пока оно оставалось у нее, никто не мог сломить крепость ее духа.

Теперь же ей было велено вернуться в свою комнату, откуда она тайком и следила за приездом Генриха и Анны со своими придворными. Король, несколько располневший в последнее время, как всегда, доминировал на сцене. Его темно-красная бархатная шляпа была украшена золотом, золотистый камзол, расшитый серебряными цветами, скрывался под красной накидкой с рукавами, также украшенными золотом. Бесценные драгоценности, надетые на нем, затмевали своим блеском солнечный свет. Маленький рот Марии сжался при виде Анны в платье темно-оранжевого цвета с облаком чудесных волос, которые развевались вокруг головы, когда она поворачивалась, чтобы обменяться каким-нибудь веселым замечанием с одним из молодых придворных, которые вечно вились вокруг нее.

Здесь был ее брат, лорд Рочфорд, и среди ярких веселых бабочек выделялся один жук — мистер Кромвель, как всегда, во всем черном. Маленькую Елизавету поднесли, чтобы она могла поприветствовать своих родителей, в то время как леди Шелтон и ее сестра опустились на колени перед королем, их головы качались, как кукольные, в рабских поклонах. Затем все общество вошло в дом, и Мария осталась предоставленной самой себе, получив желанную передышку. Король и Анна часто приезжали в Хэтфилд, но ни разу король не послал даже записку своей старшей дочери и не выразил желания увидеть ее, и Мария приписывала это ревности своей мачехи. Конечно же, из огромного резервуара отцовской любви еще сочилась тонкая струйка, как бы ни был он рассержен ее нежеланием подчиниться ему.

Она начала писать Чапуизу, который на протяжении всех пяти лет своего пребывания в Англии в качестве испанского посла всегда оставался ее добрым другом и защитником. Ни она, ни Екатерина не осмеливались писать друг другу, но Чапуиз, изобретательный и имеющий склонность к риску, умудрялся поддерживать связь между матерью и дочерью. Маргарет Байнтон, единственная из служанок, которую Марии разрешили оставить, хотя и запретили ей оказывать своей госпоже какие-нибудь услуги, как раз и была агентом, тайком выносившим из поместья маленькие, полные отчаяния весточки и вручавшим их ждущему на улице слуге Чапуиза.

Так была протянута невидимая ниточка через прелестные окрестности Хартфордшира в Лондон, и новости, которые по ней доставлялись, передавались Чапуизом в болотистые равнины, где стоял замок Бакден. Это было смело, это было опасно, но без этой связующей нити Мария чувствовала бы себя совсем беспомощной, как узник, брошенный в каменный мешок Тауэра.

Она как раз закончила записку, сопроводив ее, как обычно, словами: «Написано в спешке и страхе», когда шаги за дверью заставили ее спрятать бумагу движением загнанного зверя. Но это была всего лишь Маргарет Байнтон, принесшая несколько тарелок с едой. Мария уставилась на них своими близорукими глазами.

— Какое множество лакомств! Я вижу каплуна, куропатку, кролика. И даже марципаны и булочки с шафраном и изюмом. Ну, леди Шелтон сегодня, и правда, готова все простить!

Маргарет рассмеялась:

— Нет. Их милость была очень занята, раскланиваясь и расшаркиваясь в Главном зале, чтобы думать о чем-нибудь еще. Я стащила все это со стола и надеюсь, что ваше высочество будут довольны.

— Впервые за долгое время я, кажется, поем с удовольствием.

Обычно Мария обедала и ужинала с прислугой, что было для нее суровым испытанием, потому что каждый глоток пищи она делала со страхом. Еще перед приездом в Хэтфилд Чапуиз написал ей: «Бога ради, внимательно смотрите затем, что вы едите и пьете», — и Мария последовала этому совету и предупреждению. Кто-нибудь, действуя по приказу, мог подсыпать в ее еду «маленькую гадость», как это называл Чапуиз. Такая попытка отравления уже была предпринята против епископа Фишера несколько лет назад, когда он впервые поднял голос в защиту Екатерины. В случае с Марией виновник будет куда-нибудь надежно спрятан, а все остальные дружно поклянутся, что она умерла своей смертью. И знать правду будет один Бог. Иногда же она думала, чуть истерически посмеиваясь про себя, как же себе представлял Чапуиз ее борьбу с этой опасностью, если единственным противоядием от нее была не менее болезненная долгая смерть от голода.

Теперь она улыбнулась в ответ на откровенное любопытство служанки.

— Очень рискованно и смело с твоей стороны называть меня моим всеми забытым титулом. Но есть еще кое-что столь же рискованное и смелое, что тебе придется сделать, — проговорила она, складывая и протягивая ей письмо. И с тревогой добавила: — Ты принимаешь все меры предосторожности? Никто ни о чем не догадывается?

Маргарет ответила своим глубоким голосом с заметным западноанглийским акцентом:

— Ваше высочество, они заставляют меня по многу часов работать на кухне. Так что, ежели вечером я лягу спать не в доме, а на тропинке, чтобы глотнуть свежего воздуха, кто же мне запретит? И если, — она покраснела, — если по тропинке будет проезжать симпатичный молодой человек и остановится, чтобы переброситься со мной словечком и тайком пожать руку, почему же я должна отказывать ему? Любая другая девушка на моем месте поступила бы так же.

— Сколь же любезно со стороны монсеньора Чапуиза посылать на встречи с тобой столь привлекательного посланца, — лукаво улыбнулась Мария, но, когда осталась одна, вспышка веселья прошла. Ее служанка не ждала никакой награды за свою рискованную работу, а ведь, если бы она попалась, ее ждало бы суровое наказание. Постоянная непроницаемая маска, за которой все эти последние месяцы скрывалось подлинное лицо Марии, смягчилась. Мир был не таким уж подлым местом, если в нем все еще существовали такие люди, как Маргарет, а на другом конце иерархической лестницы — епископ Фишер и сэр Томас Мор, люди, для которых преданность не была товаром, который при случае можно было обменять на что-то к собственной выгоде.

Позднее Марию пригласили вниз, где ее дожидался Кромвель. Мария предполагала, что подобного рода беседа все равно состоится, коли двор посетил Хэтфилд. Неизбежный вопрос: «Покоритесь ли вы воле вашего отца?» — и неизбежный ответ: «Я не могу». Потом на нее будут искусно давить. Странно, но Мария совсем не ощущала страха перед Кромвелем, хотя он мог и умел вселять ужас в сердца людей. Само по себе это было достойно удивления, ибо он был зловещей фигурой, стоявшей позади трона и сосредоточившей неограниченную власть в своих коротеньких ручках, будучи главой секретной полиции — учреждения, дотоле неизвестного в Англии.

Его лучший друг — ежели только у него когда-нибудь был таковой — смог бы описать его только как бессовестного негодяя, который мог бы послать на костер собственную мать, если бы только ее муки принесли ему силу и власть. Любимой шуткой короля было восклицание: «А вот мой Кромвель!», когда он выкладывал на стол валета в ходе карточной игры. Кромвеля спасало то, что он никогда не ошибался в том, какие цвета поднять в конкретный момент на мачте своего корабля. И он не изображал из себя грешника, рядящегося в тогу святого. Кромвель выставлял свое зло на восхищение всему миру, и Мария, не обманывая себя, могла спокойно скрестить с ним меч в открытую, уверенная по крайней мере, что он не нанесет ей удара в спину или подлого удара из темноты. И тем не менее в ее широко открытых глазах застыло напряжение и на виске не переставая билась маленькая жилка, когда она приветствовала его.

Первой в атаку бросилась она.

— Мистер Кромвель, я писала своему отцу, смиренно прося его прислать мне немного денег, так как мои кончились. — Она указала на свое поношенное платье. — Вы сами можете видеть, что я во многом нуждаюсь. Но его величество не соизволил ответить мне, поэтому я прошу вас, будьте так добры, похлопочите за меня.

— С чего бы это его величество стал бы снабжать новыми платьями непокорную дочь?

— Если он откажет, его дочери скоро придется совсем не покидать своих комнат, чтобы не показываться на людях в лохмотьях.

— Леди Мария, мне всегда очень грустно видеть вас в столь прискорбном положении.

— Тогда, сэр, может быть, вы предложите мне выход из него?

— Конечно, «да» и, конечно, «нет»! Все, что я могу сделать, это дать вам совет и наставление. Ключ же к двери, ведущей к счастливой жизни, только в ваших руках.

— Это заманчивый ключ, но я не воспользуюсь им.

— Должен ли я так понимать, что вы все еще отказываетесь подчиниться воле его величества в этом деле?

— Конечно.

— Неудачно выбранное слово. Не пристало дочери так дерзить своему отцу, да к тому же если он еще и ее король.

— А пристало ли дочери открыто признавать, что все эти годы ее родитель жил в кровесмесительном браке?

— Увы, это было бы печальное признание, но, боюсь, доказанное.

— Кем? — вспыхнула она. — Этим лизоблюдом, которого величают архиепископом Кентерберийским? Нет, как и моя мать, я не придаю никакого значения подобным россказням, выдуманным столь пристрастным авторитетом. Я склоняюсь перед вердиктом его святейшества папы, который только недавно объявил брак моих родителей правильным и законным. Таким образом, моя мать все еще остается королевой, даже если объявится дюжина претенденток на ее титул. А я все еще остаюсь принцессой Уэльской, даже если леди Анна родит королю еще дюжину детей.

В марте, почти через семь лет после того, как это дело впервые слушалось в Лондоне, папа объявил брак Генриха и Екатерины имеющим законную силу. Его давно ожидавшийся вердикт прозвучал как запоздалый глас правосудия. Игра была сделана; противники не стояли больше на поле брани друг против друга. Для побежденной, тосковавшей в Бакдене, папский эдикт не принес ничего, кроме морального удовлетворения. Что же до победителя, то ему и Анне с их соратниками было наплевать на Рим.

Кромвель почесал свой похожий на луковицу нос. В глубине своей холодной души он восхищался храбростью Марии, произносящей слова, от которых за версту несло государственной изменой. Но он презирал в ней то, что считал глупым фанатизмом, — ее преданность этой слабой, безвольной фигуре, которая носила папскую тиару, будучи столь же безликим существом, как и большинство его предшественников. Католики. Лютеране. Кромвелю были безразличны и те и другие. Любые религиозные верования, привитые ему в молодости, давно уже были отброшены, как ненужный груз, человеком, вознамерившимся в кратчайшие сроки достичь невиданных высот. Он избавил Англию от папской власти просто для того, чтобы установить неограниченную власть короля. И завладеть богатствами. Его ум моментально сосредоточился на всех этих аббатствах и монастырях с их плодородными землями и несметными сокровищами, которым предстояло, как переспелым сливам, упасть к ногам короля, а кое-что, и весьма немало, по пути должно было притечь и в его собственный карман. Но пока что ему предстояло сломить сопротивление этой упрямой девчонки. Его хитрые глазки сардонически пробежались по дерзкой особе, стоявшей перед ним.

— Ах, леди Мария, в последнее время вы оторвались от жизни. Так что, вне всякого сомнения, вы и понятия не имеете о том, что джентльмен, которого вы величаете папой, титулуется теперь всего лишь епископом Римским и не обладает никакой властью в Англии; обычное духовное лицо, чьи прокламации не имеют здесь никакой силы.

Мария прикусила губу, а Кромвель спокойно продолжал:

— Возможно также, что никто не удосужился известить вас о клятве, недавно принесенной всеми членами парламента. Позвольте мне просветить вас. Все, кто принес эту клятву, признают, что па… епископ римский больше не обладает никакой властью в Англии. Кроме того, и вам это будет тяжелее всего услышать, они признали, что наследниками трона будут теперь дети короля от королевы Анны, так как его брак с вашей матушкой признан незаконным. А теперь, леди Мария, самое главное. Специальные уполномоченные короля поскачут во все концы королевства и возьмут такую же клятву с каждого мужчины и женщины. Ни один человек, высокого ли, низкого ли происхождения, не будет пропущен. Ни один.

Нечеловеческим усилием воли Мария заставила себя ответить без дрожи в голосе:

— Я понимаю.

— Прекрасно. Но не будет ничего хорошего, если вы вобьете себе в голову абсурдное заблуждение, что один маленький камешек сможет остановить наводнение.

— Может быть, будут и другие камешки.

— Сомневаюсь, что их будет много. Топор палача — весомый аргумент.

Он говорил с грубой прямотой, но Мария оставалась непоколебимой. Она не отрываясь смотрела на солнечный луг, над которым в беспрерывном хороводе кружились пылинки, и Кромвель начал обдумывать другое направление атаки. Он полагал, что ее невозможно будет сломить простой угрозой применения силы. «Мученики обожают мученичество», — подумал он с иронией, но Кромвель знал все слабости человеческой натуры. Эти знания он использовал постоянно, и у Марии, как и у других, была своя «ахиллесова пята». Теперь он решил ткнуть именно в нее.

— Только что вы просили меня походатайствовать за вас перед его величеством. Я охотно сделаю это, если вы покоритесь — чисто формально, скажем так. Постойте, — остановил он ее, когда она хотела заговорить. — Я походатайствую о большем, чем просто о нескольких платьях, хотя и это тоже не будет забыто. Я попрошу короля устроить вам достойное замужество. Клянусь, что в своем всепрощении он будет только рад споспешествовать этому, ибо он глубоко заинтересован в вашем счастье. — Ложь текла с его уст подобно меду. — Послушайте, леди Мария, вам уже восемнадцать, вы в том возрасте, когда большинство девушек уже перестают быть девушками, а становятся хозяйками в собственном доме, наслаждаясь безопасностью под опекой своих мужей. Я знаю, как вы любите детей. Вы без ума от своей единокровной сестры, но насколько драгоценнее для вас будут ваши собственные дети!

Про себя он очень сомневался, что король вообще позволит своей дочери выйти замуж, ибо почти любой аристократ, окажись он ее мужем, наверняка начнет борьбу на ее стороне за обладание троном. В мужья ей надо выбрать человека низкого происхождения, неспособного в случае чего заручиться реальной поддержкой. Низкого происхождения… Новая мысль молнией промелькнула у него в мозгу.

А почему бы его собственной блестящей карьере не увенчаться в один прекрасный день связью с королевской семьей? Соединить холстину с парчой? Король только облегченно вздохнет, поместив свою доставляющую ему столько хлопот дочь в надежные руки, откуда уже не сможет воспоследовать никакого вреда. И хотя Кромвель был абсолютно безразличен к чарам противоположного пола, что-то в Марии всегда привлекало его. В целом же прекрасный план на будущее… если не считать сомнительного удовольствия иметь тестем короля!

Пребывавшая, к счастью, в неведении о ходе мыслей ее собеседника, Мария подошла к окну и, выглянув наружу, увидела точно такой же сад, какой она хотела бы иметь, если была бы хозяйкой замка. Все ее хозяйственное умение было бы направлено на поддержание хорошо организованной жизни в имении. Ее повелитель скакал бы верхом на охоту, а она ждала бы его возвращения с ребенком на руках, а второй в это время цеплялся бы за ее юбку.

Устав от сложностей, в которых она жила сейчас, и вообще от всего, ее сердце давно томилось в ожидании подобного избавления. И вдруг она почувствовала у себя за корсажем бумажный сверток. Это было последнее письмо ее матери, написанное ей перед переездом в Хэтфилд. Мария всегда носила его с собой как талисман, и каждое нежное слово в нем дышало верностью старой церкви, под священной дланью которой объединился весь христианский мир.

Она обернулась к Кромвелю, глаза ее были затуманены.

— Сэр, я благодарна вам за ваши добрые предложения, но я не могу принять неприемлемое.

— Ну что же. — Он пожал плечами, отвернулся, затем выдержал паузу. — Леди Мария, вы самое упрямое женское существо из всех, с кем меня сталкивала моя несчастливая судьба. Несмотря на это я готов служить вам, но хочу вас предупредить. Вы приближаетесь к столь опасному болоту, откуда даже все могущество Испании не сможет вытащить вас. Поэтому, умоляю вас, следите за каждым своим шагом. — Его глаза сузились. — Мне очень интересно… возможно ли, чтобы вы каким-либо образом изловчались получать весточки от вашей матушки, которые делают ваше сопротивление столь жестким? Существует ли кто-нибудь, кто снабжает вас средствами к существованию, помогающими вам придерживаться ваших глупых фантазий?

— Я… я… не понимаю, о чем вы говорите. — Ее щеки предательски вспыхнули.

— Да неужели? Очень странно, благо, я никогда не считал вас дурочкой.

Коротким кивком он отпустил ее, и Мария, едва переставляя ноги, поплелась в свою комнату, трясясь от страха. Ее переписка с Чапуизом должна на время прекратиться, и, если когда-нибудь она решится возобновить ее, Маргарет и слуге посла придется подыскать более надежное место для обмена посланиями. Мария была уверена, что теперь в обслугу дома будет внедрен шпион, ибо, если Кромвель почувствовал хотя бы слабый запах ее секретной переписки, он будет вынюхивать след с настойчивостью ищейки.

Ближе к вечеру поднялась суматоха, связанная с предстоящим отъездом, когда весь королевский двор высыпал на улицу. Мария открыла свое зарешеченное окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как маленькая принцесса Елизавета взлетела вверх в сильных руках своего отца, усаживавшегося в седло. Он гордо держал ребенка перед собой так же, как когда-то качал на коленях Марию к вящему восхищению всех окружающих. Одно рыжеволосое дитя в его руках, другое — отвергнутое, никем не замечаемое… не замечаемое? Мария быстро схватила свою лютню и помчалась вниз через Главный зал. Все слуги были во дворе, так что остановить ее было некому, и она беспрепятственно добралась до балкона, выходившего во двор поместья. Встав там, она запела, аккомпанируя себе на лютне; ее приятный, хорошо поставленный голос моментально заполнил тишину, которая вдруг опустилась на собравшихся внизу.

И вот ты покидаешь меня,

Меня, которая любила тебя

И в богатстве, и в горе.

Неужели ты так бессердечен,

Чтобы бросить меня просто так?

Это были стихи, написанные для Анны Болейн ее кузеном — поэтом сэром Томасом Уаттом; и когда эхо голоса Марии замерло вдали, она подняла подбородок, вызывающе глядя на расплывающиеся перед глазами поднятые к ней лица. Затем король медленно снял шляпу и слегка поклонился в ее сторону. По толпе пробежал шелест, когда все придворные, следуя его примеру, одновременно также приподняли свои шляпы. Генрих повернул лошадь и поскакал прочь со двора рядом с Анной. Даже недовольный вид леди Шелтон, поднимавшейся к ней с проклятиями, явно написанными на ее искаженном лице, не могли погасить восторга Марии. Что значит любое наказание по сравнению с тем, что с ней вежливо поздоровался отец, признав тем самым ее существование, несмотря на присутствие рядом Анны?! К этому надо еще добавить удовольствие от сознания того, что стихи, которые она выбрала, доставили ее мачехе несколько неприятных мгновений, ибо все знали, что Томас Уатт многие годы был влюблен в Анну и в свое время зажег в сердце Генриха не одну искру ревности!

По дороге из Хэтфилда король поманил Кромвеля, чтобы тот поехал с ним рядом.

— Как дела с моей дочерью, Томас?

— Так себе, сир. Я сделал все возможное, но леди Мария упряма, как мул.

— Да. Она ничуть не походит на мою дочь и вся надута этой испанской гордостью, доставшейся ей в наследство от матери.

На какое-то мгновение Кромвелю показалось, что в этих маленьких, заплывших жиром глазках мелькнула слеза, но, возможно, они просто увлажнились от блеска заходящего солнца.

— Ваше величество, мне пришло в голову, что леди Мария может получать поддержку своему мятежному духу из новостей или даже писем, приходящих к ней от матери.

— Как это может быть, если ее содержат в строгой изоляции? Если леди Шелтон проявила хоть какое-то пренебрежение к своим обязанностям, она строго ответит за это.

— Я уверен, что она неусыпна на своем посту, — поспешно ответил Кромвель, — но у вашей дочери есть еще в доме собственная служанка, и мы знаем о существовании некоего мошенника-джентльмена, для которого обман, интриганство и двойная игра составляют смысл существования. — Чувство юмора никогда не относилось к достоинствам Кромвеля.

— Чапуиз, — проворчал Генрих. — Эта лиса хитрее, чем его четвероногий собрат. Если я выясню, что он наладил переписку между Марией и ее матерью, я вышибу его из моего королевства назад в Мадрид, к ногам его императора.

— У меня нет доказательств, сир, просто интуиция. Но не сомневайтесь, я буду внимательно следить за ними.

— Позаботься об этом, Томас. Оставляю это дело на твое попечение. — Король раздраженно передвинул свое тяжелое тело, заставив седло жалобно заскрипеть. — Клянусь кровью Господней! — взорвался он. — Есть пустые головы, которые считают, что с моей стороны было жестоко разлучать Марию с матерью. Неужели они не видят, что, если я позволю этим двоим жить под одной крышей, пользуясь поддержкой и содействием Чапуиза, они сделают все возможное, чтобы вновь растревожить осиное гнездо? Я ручаюсь за это, Томас. Возможно, моя же… моя кузина, вдовствующая принцесса, стареет, и рука у нее уже не так тверда. Но, если она решится на это, она все еще может собрать под свои знамена огромную армию и пойти впереди нее на бой на стороне Марии. Тогда она развяжет такую же жестокую войну, какие когда-то вела в Испании ее мать, королева Изабелла.

В его голосе была странная, какая-то извращенная нота восхищения, но Кромвель воздержался от ответа, ибо Анна резко отвернулась с обиженным видом.

День для нее был окончательно испорчен. Ее пальцы даже скрючились от желания вцепиться в щеки Марии, а больше всего ее мучило, что Генрих отозвался на призыв своей дочери, когда ему следовало проигнорировать эту маленькую стерву. Генрих пустил лошадь вперед, так как давно уже уяснил, что язычок его второй жены был хуже плети, которую он уже неоднократно испытал на себе в их семейных сценах.

Глава вторая

Суматоха сборов и торопливый шепот служанки подсказали Марии, что весь дом снимается и переезжает в другое королевское поместье; это было обычной процедурой в то время, когда огромные резиденции требовали регулярного обновления. Леди Шелтон не соизволила поставить ее в известность о переезде до самого утра отбытия. Мария стояла в напоенном запахом роз утреннем дворе, наблюдая, как нагружают домашним скарбом бесконечную вереницу повозок. Когда все было готово, ей было приказано занять место во вторых носилках вместе с леди Алисой Клэр, уже усевшейся в них. Безапелляционный тон распоряжения, безразличие окружающих возмутили Марию, заставив ее вдруг без всякого плана, без подготовки воспротивиться происходящему. Голос ее был обманчиво спокоен:

— Скажите, кто поедет в первых носилках?

— Вот бестолочь! Ну кто же еще, кроме ее высочества принцессы Уэльской!

— Ну тогда я не буду больше вас задерживать, — Мария спокойно направилась к носилкам во главе процессии.

Леди Шелтон ястребом налетела на нее, когда она хотела вступить внутрь носилок.

— Пресвятая Дева! Я должна выносить ваши глупости день за днем, не получая за это никакой награды… Пошли! — Она поманила няню, державшую на руках Елизавету, и женщина взобралась на носилки. Леди Шелтон довольно сильно толкнула ее, но Мария устояла на ногах. Оставался только один путь, чтобы сохранить свою гордость.

— Вы неправомерно разрешили моей сестре следовать первой. Я не поеду позади нее. Я вынуждена поэтому остаться здесь вместе со своей служанкой. До свидания.

С пренебрежительным видом помахав рукой, она направилась назад в поместье с верной Маргарет, сопровождаемая возбужденным гулом, поднявшимся в толпе слуг и прочих домочадцев. Установившуюся вслед за этим тишину прорезал резкий голос леди Шелтон, обратившейся к управляющему:

— Сэр, проявите свою власть. Что нужно сделать с этой проклятой шлюхой?

«Что вообще нужно делать со всем вашим проклятым женским полом? — подумал про себя встревоженный управляющий. — Ох уж эти женщины, с их вечно ставящими в тупик извилистыми путями-дорожками! И король произвел на свет этих двух мегер вместо одного нормального сына, который был всем обещан. Тьфу!» Он опытным взглядом окинул удаляющуюся фигуру Марии. Может быть, она и незаконнорожденная, но она истинная Тюдор. Потом перед его взором проплыло лицо короля с таким выражением ярости, от которого в жилах стыла кровь. Что будет, если он узнает, что его непослушная дочь легко обвела их всех вокруг пальца и осталась одна в Хэтфилде, плетя одному Богу известно какую интригу с этим новоявленным Макиавелли в лице Чапуиза? Управляющий вздрогнул, уже чувствуя, как его голова катится с плеч. Он отдал короткий приказ слугам, и Мария вдруг почувствовала, как ее схватили сзади. Прежде чем она смогла что-нибудь предпринять, крепкие руки подняли ее в воздух. Она принялась бить ногами и всячески сопротивляться, но все было бесполезно. Их хватка стала только еще крепче, причиняя ей теперь уже настоящую боль, и, пока Маргарет молотила их стиснутыми кулаками, мужчины пронесли Марию через толпу остолбеневших зрителей и бросили на носилки, как куль с картошкой, почти на самый верх копошащейся горы мяса, которой была леди Клэр.

Когда процессия тронулась, Мария откинулась на подушки, не обращая внимания на царапины на руках и ногах, сосредоточившись целиком на гораздо большей боли внутри себя. Она чувствовала, что до своего смертного часа не сможет стереть из памяти грубые воспоминания о причиненном ей унижении. Она, рожденная принцессой, с которой когда-то обращались с благоговейным уважением, была выставлена на всеобщее посмешище, стала объектом глумления ее врагов.

Из-за зажмуренных век она явно ощущала радостную ухмылку на лице леди Шелтон, когда Марию проносили мимо нее с болтающимися в воздухе руками и ногами, и представляла себе ухмыляющиеся лица слуг и прочих бездельников, радующихся необычному зрелищу, когда королевскую дочь грубо тащили мимо.

Горловое контральто леди Клэр неожиданно ворвалось в ее горькие размышления. Леди Клэр являла собой слабую копию своей сестры, которой она обычно безоговорочно вторила, как греческих хор.

— Моя дорогая, надеюсь, вам не причинили вреда? Никогда не думала, что стану свидетельницей подобной сцены. — Потом она понизила голос до свистящего шепота: — Да, хотя они и снимут мне за это голову, я всегда говорю: «Позор обращаться так с ней». В последний приезд герцога Норфолкского в Хэтфилд он приказал мне вести себя с вами более жестоко, но я горячо возразила ему, когда сестра не могла слышать. Я запротестовала: «Сэр, леди Мария хорошая девочка, даже если она незаконнорожденная, и, будь она незаконнорожденной дочерью какого-нибудь бедного человека, она все равно заслуживала бы уважения и доброго отношения». Так я сказала милорду, несмотря на его хмурый вид. — Ее грудь, как огромное желе, поднялась и упала в удовлетворенном вздохе.

— Благодарю вас, — прошептала Мария сквозь стиснутые зубы, совсем не чувствуя признательности к леди Клэр за ее робкое сочувствие.

Носилки подняли, и Марию охватила вторая волна стыда, когда она представила себе злобную радость, с которой Анна и ее окружение встретят известие о ее поражении. А что будет с ее матерью? Екатерина полной мерой почувствует на себе унижение своей дочери. Потоки горьких слез потекли по щекам Марии.

Екатерина прочитала новость о вызове, брошенном Марией, со смесью гордости и естественного неприятия обиды, нанесенной ее материнским чувствам. Сообщение об этом она получила от Чапуиза посредством одного из тех «любовных посланий», с помощью которых он снабжал мать крупицами информации о ее дочери. С письмом на коленях Екатерина сидела в одном из потаенных уголков сада в Бакдене. И пока теплота покидала ее собственное тело, она чувствовала все большую благодарность к щедрости солнца. На первый взгляд, Бакден, с его темно-красными стенами на фоне зеленых полей и рощ, показался приятным местом, совсем не похожим на угрюмую тюрьму, как рисовало себе ее воображение. Но первые же осень и зима здесь развеяли эту иллюзию. Когда восточный ветер пронизывал насквозь ее дрожащее тело, а сырость, шедшая с болот, обостряла ревматизм, Екатерина задумывалась в моменты наиболее острого отчаяния, не было ли у Генриха некоего скрытого намерения в выборе для нее местожительства. Столь нездоровое место вряд ли могло способствовать долгой жизни…

Но сейчас мысли королевы были сосредоточены на дочери. Из куколки, какой она была в избалованном детстве, Мария превратилась в молодую женщину, чья смелость временами удивляла даже ее мать. Сама-то она еще до того, как вышла замуж за короля, прошла тяжелую школу испытаний, но ничто в детских годах Марии не могло приготовить ее к обрушившимся на нее несчастьям.

Екатерина пыталась представить себе, как выглядит Мария сейчас, после трех лет их разлуки, но разрыв между пятнадцатью и восемнадцатью годами, когда Мария расцвела и созрела, был слишком велик, чтобы мог быть заполнен более чем смутным, хотя и нежным воображением ее матери.

«Увижу ли я когда-нибудь ее снова?» — эта периодически навещавшая ее мысль и сейчас лежала под темным покрывалом беспокойства в этот яркий майский день. Ей стоило только взять бумагу и ручку и написать несколько смиренных строчек своему супругу, признавая, что они никогда не состояли в браке, что она прожила с ним во грехе более двадцати лет и что их дочь незаконнорожденная. И тогда Мария будет возвращена матери, чтобы скрасить оставшиеся ей годы. Никто, даже ее ближайшая подруга леди Уиллоугби или ее духовник, никто не узнает, как временами в тусклые утренние часы, когда не было сил сопротивляться, Екатерина почти готова была уступить этому желанию, как она простаивала на коленях в молитвах долгие часы, пока вновь не обретала силы, чтобы преодолеть искушение. Но парадоксально, что именно из-за Марии такого рода отступление было невыносимо.

Когда Екатерина поняла, что у нее не будет больше детей, она стала готовить Марию к той великой роли, которую ей предстояло начать играть в один прекрасный день. Она не считала, подобно Генриху, что только король может править хорошо и мудро. Ее мать, королева Изабелла, уже побывала в такой роли. Звезда Марии должна воссиять так же ярко, как когда-то звезда ее бабки в Испании. Сейчас же, больше чем когда-либо прежде, было настоятельно необходимо, чтобы законность прав Марии была подтверждена. Именно теперь, когда на ее место было поставлено дитя. Воспоминания об этом восьмимесячном ребенке, носившем фальшивый титул принцессы Уэльской, заставили губы Екатерины сжаться в твердую линию. Сколь ни набожна она была, она будет яростно биться на стороне своей дочери. А Анна в противоположном лагере будет вести такую же жестокую борьбу за свою Елизавету. Две непримиримые женщины, каждая из которых когда-то решила, что именно ее дитя станет обладателем английской короны. В настоящий момент шансы Анны на победу казались более предпочтительными, но Екатерина знала, что в ее силах было начать мощное контрнаступление. В тихом уголке сада она вспомнила свой последний разговор с Чапуизом.

У Кромвеля была своя секретная полиция, но агенты Чапуиза мало в чем ей уступали. Посол щедро платил им, чтобы всегда держать руку на пульсе общественного мнения. Они постоянно терлись среди простых людей на рынках, в трактирах, общались с куртизанками. Их почти не отличавшиеся друг от друга доклады вызывали такое желание работать, которое выпадает на долю совсем не многих послов. Люди, доносили они ему, глубоко сочувствуют Екатерине и ее дочери и, более того, особенно в провинции начинают возмущаться переменами, произведенными в области религии. Что касается купцов, то их эти сантименты мало трогали. Их интересы лежали больше в денежных сундуках, и только через них этих людей можно было подвигнуть на поддержку восстания против короля и Анны. Большая часть их богатств проистекала от торговли с Фландрией, а племянник Екатерины правил Фландрией, так же как и Испанией. Ему ничего не стоило превратить этих преуспевающих торговцев в нищих, просто наложив запрет на торговлю с его страной. «Так что, — нашептывали они друг другу в уши, прикрывая рот руками, унизанными перстнями, — будет хорошей политикой продемонстрировать императору, что мы на стороне его тетки и кузины. Разве королева Анна и весь этот сброд из рода Болейн смогут накормить наших голодных жен и детей?»

И была еще одна часть общества, чьи интересы никто не считал нужным принимать во внимание. Речь шла об огромном количестве английских женщин, которые упорно поддерживали Екатерину, сплотившись в непоколебимые отряды. Они всегда любили ее, а теперь в их отношении к ней появилось и кое-что новое. Ее трагедия была близка каждой женщине среднего возраста, которой надо было внимательно следить за своим мужем, навсегда уводимым от нее случайной «сиреной».

Что же касается наиболее важного класса из всех, то многие из английских аристократов были близкими друзьями Чапуиза, и их недовольство нынешним состоянием дел было ему хорошо известно. Он постоянно жужжал среди них, как прилежная пчела, снимая нектар то там, то здесь и находя вдруг неожиданных сторонников своему делу. Собирая все эти разрозненные кусочки мозаики воедино и полностью оставив в стороне свои непосредственные обязанности посла, Чапуиз неустанно трудился над разработкой своего плана. Причем для него он полностью был альтруистическим, не приносившим ему никакой личной выгоды. Его отличала фанатическая преданность этим двум женщинам, чье дело он сделал своим. Он решил, что должны начаться сразу несколько восстаний в различных частях страны. Лорд Дэрси заверил его в лояльности севера. В этих отдаленных частях страны феодализм все еще оставался больше, чем простым воспоминанием, и люди там были привержены старой вере. Западные графства также созрели для восстания против нового вероучения, и на них можно было положиться даже с двойной уверенностью, так как обширные поместья в тех краях, в Уолтшире и Дорсете, принадлежали ближайшей подруге Екатерины, графине Солсбери. Императора придется чуть ли не силой заставлять снабжать восставших вооружением и принуждать его к высадке на восточном побережье, хотя по обоим этим пунктам Чапуиз, у которого часто менялись настроения, не чувствовал себя уверенным. Он слишком хорошо знал своего императора и его эгоизм, стоявший за каждым его поступком, зачастую превышая даже приверженность семейным интересам.

Когда Чапуиз сложил для себя уже почти цельную картину, он вдруг понял, что в ней отсутствует наиболее важная часть, без которой все остальное становится бессмысленным. Нужен был лидер, человек, который сплотил бы воедино все эти разношерстные массы людей, некто, обладавший магическим даром использовать их простую приверженность трону.

Тщательно все обдумав, Чапуиз решил, что Екатерина — это пустой номер. Что же до Марии — он подавил острый приступ угрызения совести, — ее надо выдать замуж за человека, который смог бы защитить ее корону, а потом облегчить ей эту ношу. На примете был ее кузен — король Шотландии, но нет, посол прожил в Англии достаточно долго, чтобы понять, какая вражда разделяет эти два королевства. Англичане никогда не восстанут, чтобы избавиться от своего короля Генриха и посадить себе на шею ненавистного короля скоттов.

Значит, это должен быть второй сын графини Солсбери Реджиналд Поул, который уже заявил о своей приверженности королеве Марии. Молодой человек безупречной репутации и, по счастливому стечению обстоятельств, благодаря своей крови Плантагенетов обладающий даже большим правом править Англией, чем сама Мария.

Закончив подготовительную работу, Чапуиз при полном параде выехал, чтобы навестить Екатерину, с таким видом, что любой сторонний наблюдатель сразу распознал бы в нем заговорщика. Тогда она еще жила в замке Мор и ей еще позволяли принимать друзей.

Она молча выслушала его соблазнительный план. Лицо ее ничего не выражало, но Чапуиз, слишком хорошо ее знавший, начал чувствовать, что внутренне она противится каждому его слову. Он запнулся.

— Мадам, вы не одобряете.

— Станет ли жена, даже если она отвергнута своим мужем, одобрять заговор, направленный на его уничтожение?

«А почему же нет, если он добивается уничтожения вас?» — собрался возразить Чапуиз, но вместо этого он успокаивающе сказал:

— Если наше восстание окажется успешным, король вынужден будет всего лишь отказаться от своей любовницы, признать вас в качестве законной жены и преодолеть раскол с Римом.

— Вынужден? — В улыбке Екатерины явно проскальзывала насмешка. — Можете ли вы представить себе, что он сдастся, даже если ему в сердце будет направлено острие меча? Так каков же выбор? Нет, ни в одной из английских тюрем мой муж надолго не задержится.

— Ему придется покинуть страну.

— Убежище во Франции, откуда он вернется с новыми силами, чтобы вернуть себе корону. И тут-то моей дочери не поздоровится!

В молчании, повисшем между ними, отчетливо прозвучала другая мысль. Екатерина пронзительно взглянула на своего сообщника.

— Может быть, король… будет убит в бою?

— Будет очень жаль, мадам, но таковы превратности войны. — Веселость тона Чапуиза поникла под ее недвусмысленным взглядом.

— Неужели вы думаете, что я пожелала бы Марии взойти на трон по залитым кровью ступеням?

— Это был бы не первый случай в истории, — заметил Чапуиз. — Многие короны получены — и потеряны — силой.

Он слишком поздно понял свою ошибку, а королева поторопилась подчеркнуть ее:

— Как вы правильно заметили, не замедлят появиться такие, которые захотят лишить мою дочь короны точно так же, как она лишила ее своего отца. — Екатерина сделала протестующий жест. — Я не могу согласиться сыграть роль, которую вы уготовили мне. Так ли уж часто за последние годы я открыто заявляла, что не подчинюсь воле короля, кроме тех случаев, когда дело касалось вопросов совести?

«Пресвятая Богородица, возможно ли, что она все еще любит этого надутого монстра? — раздраженно подумал Чапуиз. — Он распял ее на кресте моральных мук, лишил ее единственного ребенка, но могу поклясться, что только что в ее голосе я уловил нечто похожее на нежность». Он не переставал с оттенком иронии удивляться этому непостижимому женскому полу.

Поддавшись какому-то непонятному чувству, королева неожиданно положила свою руку поверх его, что было для нее совсем несвойственно, мягко улыбаясь при этом.

— Мой друг, мой дорогой друг, я никогда не буду в состоянии отплатить вам за все то добро, что вы сделали для меня с тех пор, как мой племянник провидчески назначил вас послом в этой стране. Какую же поддержку вы оказывали мне и Марии все эти жестокие годы! Меня печалит, глубоко печалит, что впервые за последнее время мы не можем идти одним путем. Но я не могу согласовать свои шаги с вашими. Постарайтесь понять меня.

— Вы уже объяснили причины, мадам.

— Но это далеко не все. — Она перебрала пальцами свои четки. — Боюсь, что я принесла мало радости этой стране, которая приняла меня как родную, но я никак не желаю ввергать ее в ужасы гражданской войны.

— Ваше величество, сражения могут носить совсем незначительный характер.

Екатерина мягко рассмеялась.

— Ну вот, теперь вы пытаетесь разделить неразделимое. Страна расколота на два лагеря! Одни стоят за его святейшество папу, мою дочь и меня. Другие идут за королем, женщиной, которую он называет своей женой, и архиепископом Кранмером. Конечно, будет кровавая бойня и всеобщее горе. И больше всего выпадет на долю бедняков, когда война прокатится по округе, разрушая их дома и вытаптывая посевы. — Потом добавила: — Я говорила со стариками, которые еще помнят ужасы войны Алой и Белой розы.

— Гражданская война — это всегда дьявольское наваждение, но иногда это неизбежное зло. И я уверен, что это как раз тот случай. — Он наклонился вперед, все еще надеясь переубедить ее. — А вы рассматривали ужасную альтернативу? Если продолжится отход Англии от Рима, через эту брешь в страну хлынет ересь. Струйки ее уже потекли, скоро они превратятся в мощный поток. В самые ближайшие годы Англия перестанет быть католической страной. — Его голос поднялся до патетических высот: — Надеюсь, что вы мечтаете увидеть свою дочь великой королевой, католической королевой, которая поведет свой народ назад к древнему католицизму?

Лицо Екатерины болезненно исказилось.

— Это мое величайшее желание на земле, для осуществления которого я сделаю или рискну сделать все возможное. Но не таким путем. Не таким.

— Другого пути нет.

— Если бы я думала так, моя дума блуждала бы в потемках. Но я верую, что Господь в должное время предпишет Марии править Англией. И я должна довольствоваться тем, чтобы оставить это в руках Божьих.

«Зачем же передоверять столь многое Провидению? — Циник, всегда живший в Чапуизе, не мог не запротестовать. — А что, если мы дадим ему приличный толчок в нужном направлении?» Но он умел сдерживать свой язык. Даже очень близкий друг не мог сделать такого рода предложение Екатерине безнаказанно.

Он намеренно больше не возвращался к своему заговору, и королева была рада, что он отказался от этой идеи, хотя и с неохотой. Она пришла бы в ужас, если бы узнала, что с еще большими предосторожностями, чем раньше, Чапуиз продолжал разработку своего плана, твердо намеренный поддерживать пламя восстания.

Королева отставила в сторону воспоминания об этом разговоре и вновь вернулась к последнему письму Чапуиза. Сообщив последние новости о Марии, он далее предостерегал Екатерину, что в самое ближайшее время ей следует ждать визита членов специальной комиссии, которые потребуют от нее и ее ближайших слуг принятия страшной клятвы в признании верховенства короля над церковью и законности его женитьбы на Анне.

«Обманите их, — писал Чапуиз размашистым почерком. — Примите клятву в какой-нибудь смягченной форме или с предварительными оговорками. Я молю Вас об этом во имя Вашего же блага. Не могу даже представить себе ужасных последствий прямого Вашего отказа».

Королева улыбнулась слегка иронично, складывая письмо.

Ефстахий Чапуиз ясно представляет себе возможные последствия… Вечное заключение… возможно, казнь, от которой он больше всего стремился спасти ее. Но в глубине души он прекрасно понимал, что она не изберет легкого решения этой проблемы. Король может дать волю своим чувствам и отыграться на ней, но ведь остаются ее слуги. Если они откажутся принести присягу, их вышлют. Большинство из них были испанцами, которые последовали за ней в Англию, когда она оказалась в положении молодой жены принца Артура. Расстаться с ними будет подобно предвкушению входа в чистилище.

Она встала и долго мерила шагами сад, пытаясь разрешить вставшую перед ней проблему. В конце концов как бы в ответ на ее невысказанную мольбу решение пришло само собой. Этим вечером она послала за своим сенешалем.

— Франциско, я узнала из нашего обычного источника, что сюда в ближайшее время прибудут члены специальной королевской комиссии. Они будут требовать от вас присягнуть в том, что король является верховным главой церкви и что я… что я никогда не была его женой.

— Ваше величество, скорее наши языки отсохнут, прежде чем мы произнесем подобные слова.

— Тогда они не позволят вам оставаться со мной. Послушай, у меня есть план, как перехитрить их, по крайней мере в том, что касается первой части клятвы. Может быть, они удовлетворятся этим и избавят вас от остального. Ты будешь говорить от своего имени, но и за всех остальных тоже, на нашем родном языке.

Медленная улыбка расползлась по лицу Франциско.

— Эти члены комиссии, они ведь не знают испанского?

— Я в этом почти уверена, а ты к тому же будешь говорить очень быстро.

— Мадам, я буду бормотать со всей возможной скоростью.

— Не подумай, что я намерена заставить тебя нарушить клятву, данную тобой святому папе римскому, — заверила его Екатерина, — Ты скажешь: «Yo juro el Roy se ha heeh a cabeza de Inglesia», что значит: «Король сам назначил себя главой церкви».

На смуглом лице мужчины промелькнула тень восхищения, но затем его оживление заметно угасло.

— Но ваше величество не может найти убежища для себя в этой увертке.

— Нет, — тяжело вздохнула Екатерина. — Ты должен молиться за меня, Франциско.

— Мы никогда не переставали делать этого, мадам.

На следующий день во двор замка въехали два представителя специальной комиссии с помощниками. Екатерина приняла их в Главном зале со всеми своими слугами, выстроившимися рядом с ней. Смотрела она на них с едва скрываемой ненавистью. Одним из них был доктор Ли, архиепископ Йоркский, громче всех кричавший о своей поддержке короля; другим — доктор Танстэйл, епископ Дархеймский, когда-то бывший ее личным духовником. Правда, надо отдать им должное, ни один из них не испытывал особенной радости от выпавшей на их долю задачи: Екатерина была той, кто снабжал их хлебом насущным в течение многих лет. Шурша рукавами своей прелатской сутаны, доктор Ли развернул пергаментный свиток и твердым голосом прочитал акт. Затем, адресуясь куда-то выше головы Екатерины, произнес:

— Как вдовствующей принцессе я предлагаю вам принять клятву первой.

— Я полагаю, что вы так говорите со мной, забыв мой настоящий титул, — решительно ответила она. — Что же до этой клятвы — неужели вы и вправду приехали сюда в ожидании, что я когда-нибудь произнесу ее?

— Мы надеялись, мадам, что в вашем сердце произойдут перемены.

— Нет, мое сердце слишком старо для того, чтобы его можно было искусить подобными уловками дьявола… Возвращайтесь ко двору и скажите королю, что, пока я жива, у него не может быть никакой другой жены. Вы можете также напомнить ему, что я не признаю никакого другого папы на земле, кроме избранного Христом. — И едко добавила: — Сколь странно, что два таких добрых католика, как вы и милорд епископ, не разделяют моих убеждений.

Доктор Танстэйл мягко вмешался:

— Мадам, мне очень жаль, но мы здесь не для того, чтобы затевать религиозные диспуты.

— Ах, мне вдвойне жаль, что это так, поскольку это лишает меня возможности склонить ваши заблудшие души на сторону истины.

Понимая, что над ними открыто насмехаются, церковники отчаянно вцепились в остатки своего достоинства. Покрывшись краской, архиепископ звучно прочистил горло.

— Я полагаю, вы осведомлены о наказаниях, которые влечет за собой неподчинение воле короля?

— Я прекрасно могла ознакомиться с ними на протяжении последних пяти лет, — произнесла она сухо.

— Но теперешний случай гораздо серьезнее. Я предупреждаю вас, мадам, что отказ от принесения присяги будет рассматриваться как государственная измена.

Ответ Екатерины не заставил себя долго ждать:

— Тогда заклеймите меня как предательницу и немедленно заключите в Тауэр. Ничуть не сомневаюсь, что вскоре ко мне там присоединится прекрасная компания людей, чью судьбу я с гордостью разделю. — Ее голос возвысился: — Но я настаиваю на том, чтобы мне было позволено умереть открыто — на глазах у людей.

Если взглядом можно было бы убить, она была бы испепелена на месте уставившимися на нее докторами Ли и Танстэйлом. Они холодно провозгласили старый высокомерный принцип: «Ваше наказание не в нашей власти. Это право короля, которому мы не замедлим послать наши отчеты».

По толпе пронесся неспокойный шепот, когда вперед выступили двое приближенных королевы. Это были молодые английские священники; один из них, Томас Абель, уже успел побывать в тюрьме за открытую поддержку Екатерины. Сейчас он сказал:

— Милорд, мы просим вас разрешить нам отправиться в Тауэр впереди нашей королевы. Нам хотелось бы рассматривать в качестве радостной привилегии возможность разделить с ней все тяготы заключения и смерть.

— Как ты смеешь вмешиваться в разговор? Где твое воспитание? — Архиепископ с удовольствием дал выход своей злости. — Помолчи, пока не придет твоя очередь принимать присягу.

— Но ввиду того, что у нас нет ни малейшего желания принимать ее…

— Я буду добр и дам тебе возможность подумать и переменить свое мнение.

— Благодарю вас, милорд, но с нашей стороны было бы очень некрасиво тратить ваше драгоценное время.

— Очень хорошо, тогда нам не о чем говорить. — Архиепископ сделал знак охране, и Абеля и Баркера вытолкали из зала.

Хотя Екатерина и ожидала, что нечто подобное произойдет, она испытала приступ страха, от которого у нее закружилась голова. Она была готова смириться с ужасной судьбой, но наблюдать, как других заставляют делать то же самое, было выше ее сил. Когда доктор Ли начал окидывать оценивающим взглядом остальных собравшихся, она заставила себя спокойно произнести:

— Мистер Стюарт принесет присягу от лица своих товарищей-испанцев на своем родном языке, что является его неотъемлемым правом.

Архиепископ вопрошающе поднял бровь, а доктор Танстэйл торопливо кивнул. Встреча явно становилась тягостной для обеих сторон. Ему очень хотелось побыстрее покончить с этим и уехать назад к себе в Хантингдон, где прекрасный ужин и выдержанное вино помогли бы ему вычеркнуть ее из памяти. Пусть клянутся на любой тарабарщине, которая им по душе. В конце концов они были, и правда, иностранцами!

Франциско быстро отбарабанил свою заранее отрепетированную фразу, в то время как остальные, заранее предупрежденные, выражали свое согласие бурной жестикуляцией и энергичными кивками.

— Вы принесли присягу, тем самым признав верховную власть короля. Согласны ли вы теперь заявить, что королева Анна является его законной женой?

— Нет, милорд. — Франциско неохотно перешел на английский. — Мы все служили королеве Екатерине много лет. Можете ли вы ожидать от нас, что мы призовем другую королеву на ее место?

— Я не ожидаю ни от одного из вас ничего, кроме упрямства и открытого неповиновения, — взорвался доктор Ли. — Но так как вы уже все равно приняли первую часть присяги, я позволю оставаться вам здесь и впредь, пока не получу на этот счет указаний от его величества.

Он и доктор Танстэйл отвесили Екатерине едва заметные поклоны в соответствии с ее теперешним, заметно понизившимся статусом и через несколько минут отбыли восвояси, увозя с собой Абеля и Баркера. Екатерина, спотыкаясь, спустилась во двор, чтобы бросить на них прощальный взгляд. Оба молодых человека ехали с высоко поднятой головой и обернулись, чтобы тепло улыбнуться ей… и вскоре пропали из ее затуманенного слезами взгляда.

Мария, служанка, которая состояли при ней еще в девичестве в бытность их в Испании, постаралась утешить ее.

— Скоро, очень скоро их выпустят из тюрьмы.

— Как бы мне хотелось в это верить.

— Император пошлет много-много солдат, чтобы наказать этих грешников. И тогда все будет, как прежде, — бодро пророчествовала Мария.

Как прежде! Пожелает ли когда-нибудь Генрих, чтобы она вернулась к нему? И захочет ли она сама вернуться? Но у нее не хватило духу разбить веру старой женщины в чудо. Она стиснула скрюченными пальцами тончайший кружевной платок.

— В последнее время я все чаще думаю о том, что было бы лучше, если бы моя мать вообще не зачинала меня. Ибо похоже, что я не приношу ничего, кроме вреда и страданий невинным людям. Как будто на мне какое-то проклятие.

Лицо Марии сморщилось, как чернослив, изображая полное несогласие.

— Ваше величество, вы, наверное, нездоровы, коли произносите такие дикие слова. Это не вы несете на себе проклятие, это она, эта проститутка, эта… эта бледнолицая стерва с дьявольскими отметинами на шее и лице!

— Тише, Мария.

— А разве не она источник всего этого зла?

— Может быть, и так, — Екатерина устало прижала руку к глазам. — Но я все равно не могу держать в сердце зла на нее.

— Потому что вы святая, — возразила Мария. — Что же касается меня, то я обычная земная старая женщина, которая видит вещи такими, какие они есть.

— Я совсем не гожусь на роль святой, поверь мне, Мария. Могу признаться тебе, что, когда все это только начиналось, я многое отдала бы за то, чтобы запустить пальцы в ее черные локоны и дергать за них, дергать до тех пор, пока она не взмолится о пощаде! — Екатерина криво улыбнулась в ответ на явное недоверие, отразившееся на лице служанки, стоявшей с широко открытым ртом. — Разве я не женщина, чтобы реагировать так же, как реагировала бы любая другая, в чей дом забрался вор и украл ее сокровище? Но все это в прошлом. Теперь мне просто жаль ее.

— Это неправильное чувство, мадам. Я не могу выдавить из себя ни единой слезинки жалости к ней!

— Думаю, что она будет достойна слез в один прекрасный день. Мои испытания подходят к концу… ее же еще только начинаются. Я чувствую это. И ее путь будет гораздо более суровым, чем мой. Со мной на каждом шагу была поддержка моей святой веры, у нее же нет ничего, на что она могла бы опереться, случись королю бросить ее.

— Он избавится от нее, если она не принесет ему сына, — торжествующе кивнула седой головой Мария.

— Я одна из всех знаю это!

— И я тоже считаю, что у нее ничего не получится.

— Не уверена, Мария, но…

— Никаких «но», мадам, — добавила та с величественной простотой. — Ибо разве возможно, чтобы Святой Боже отказал вам в этом благословении и наградил им такую проститутку?

Позднее Екатерина стояла на коленях в своей часовне, объятая мрачными мыслями о двух преданных английских священниках. Скоро их отправят в Лондон. И пока они будут ехать туда, они смогут в последний раз в жизни насладиться цветущей красотой этой земли. Никогда больше не поднимут они своих лиц навстречу теплому солнцу и не почувствуют ласкового прикосновения летнего ветерка. Королева молила Бога о том, чтобы милостивая смерть быстро пришла к ним, чтобы их прекрасным молодым телам не пришлось пройти через многие месяцы пыток в мрачных подземельях темницы. У нее не было никаких иллюзий по поводу их судьбы. Король больше не может позволять себе роскошь быть милосердным. Все его подданные должны идти вместе с ним по избранному пути или быть вытолкнутыми на обочину.

Ах да, возможно, что и она сама последует за Абелем и Баркером через ужасные Ворота Изменников в Тауэр. Она была готова к этому, но почему-то верила, что не это будет ее окончательным предназначением. Какой смысл королю и Кромвелю отправлять на казнь больную женщину, не представляющую больше для них первостепенной важности, когда само ее умирающее тело — и, возможно, небольшая доза яда, чтобы ускорить процесс, — избавят их от нее достаточно быстро.

В воспаленном мозгу Екатерины промелькнули картины неизбежного. Теперь их когти вцепятся в Марию. В Марию, которая была молода и, будучи в глазах всех истинных католиков наследницей трона, представляла собой гораздо большую потенциальную опасность. Почти наверняка специальной комиссии будет предписано посетить ее… Она может не принять присяги. Но как она может не принять ее? Закрыв глаза, Екатерина во всей своей ужасающей ясности увидела утреннюю сцену на Тауэр-Хилл. Маленькая группка людей, в молчании наблюдающая за тем, как тоненькую девичью фигурку ведут вверх, на встречу с безжалостным топором палача… Королева громко застонала, на лбу у нее выступили крупные капли холодного пота. А глаза Генриха наполнятся слезами, когда он услышит отдаленный выстрел пушки. Однако он не зайдется в рыданиях, оплакивая свою дочь, которую когда-то так любил. «Моя совесть требовала ее смерти. Я был вынужден пойти на эту жертву во имя своей страны, чтобы мой народ не испытал всех ужасов гражданской войны и знал только мир на много лет вперед». И самое ужасное, что он будет искренне верить в это.

Результаты визита специальной комиссии сказались очень скоро. Екатерине было приказано переехать в замок Кимболтон, угрюмую крепость с толстенными стенами, где она содержалась в еще больше изоляции, чем прежде. Двое преданных слуг короля были назначены ее тюремщиками в почетных должностях камергера и сенешаля. Генрих же рискнул полностью дискредитировать себя в глазах общественного мнения, лишив ее почти всех слуг, так что ей было позволено взять с собой лишь нескольких ее испанцев, включая врача и исповедника.

Когда Екатерина проезжала по подъемному мосту замка Кимболтон и увидела перед собой это страшное огромное здание, ее пронзил необъяснимый холод дурного предчувствия. Непроизвольно она осенила себя крестным знамением.

Глава третья

Мария вдруг обнаружила, что мерой презрения, окружавшей ее, служило количество клеветы на нее. Когда одна из прислужниц, науськиваемая леди Шелтон, начала презрительно шептать что-то оскорбительное про нее, правда, в сторону, а потом вставлять и открытые шпильки, переросшие в откровенную грубость и резкие отказы что-либо делать, она почувствовала, что ее положение стало почти безысходным. Она стала человеком, не имеющим никакого влияния, более того, парией, объектом насмешек со стороны слуг. Порой ей вспоминались слова доктора Фокса, королевского чиновника, ведавшего раздачей милостыни, сказанные им почти год назад, когда ее впервые привезли в Хэтфилд. Он ехал рядом с ее носилками и нашел возможность подбодрить ее.

— Стойте твердо, — настаивал он. — Не поддавайтесь вашим врагам. Мы рассматриваем вас как последнюю надежду спасти это королевство от развала и погибели.

С каким-то цинизмом, разраставшимся в ней подобно червоточине с каждым новым днем, Мария презрительно скривила губы при этом воспоминании. Кто за последние годы в Англии предложил какую-нибудь действенную помощь ей или ее матери? Ни один меч не покинул своих ножен, ни один голос не прозвучал смело в их защиту. Народ Англии был слишком занят, надеясь получить для себя привилегии от короля и Кромвеля, стремясь побыстрее принять эту позорную клятву. До тех пор, пока их собственные шкуры не подвергались никакой опасности, они закрывали глаза на страдания тех, кто лишался всего, и делали вид, что не слышат, какие тяжкие удары наносятся по их древней вере.

В своем ожесточении Мария забыла тех немногих храбрецов, которые уже бросили вызов королю и были в результате заточены в тюрьмы, встретив неизвестную, но наверняка ужасную судьбу в попытках защитить церковь своих предков. Епископ Фишер, сэр Томас Мор, капелланы ее матери, безвестные группки молодых и беспутных и старых, стоящих одной ногой в могиле людей из аббатств и монастырей, которых уже навестили специальные комиссии. В ее сознании единственным преданным другом оставался лишь человек, который неустанно трудился над тем, чтобы исправить все эти горестные несправедливости, и то в нем не текло ни капли английской крови.

После их возвращения в Хэтфилд туда нагрянули члены специальной комиссии, возглавляемой ее старым врагом герцогом Норфолкским. Они были присланы двором, чтобы получить присягу на верность от всех его обитателей. Предвидя отношение к этому вопросу Марии, они оставили ее и ее служанку Маргарет напоследок. Высоким дрожащим голосом Маргарет отказалась дать клятву.

— Заприте ее в подвал, — приказал Норфолк. — И давайте есть раз в день. Она останется там, пока не даст противоположный ответ. И этот ответ должен последовать в течение недели. Иначе она узнает, что в темнице ее вообще лишат такой роскоши, как окна, а ее одиночество разделят только крысы.

Когда рыдающую Маргарет увели, он повернулся к Марии.

— Можем ли мы осмелиться предположить, мадам, что вы проявите больше мудрости, чем ваша безмозглая служанка?

— Если предательство считать мудростью, тогда я с радостью буду подражать ее глупости и понесу подобное наказание.

— Нет. Я предполагаю, что его величество изберет более, как бы это сказать, зрелищное наказание для столь значительной персоны, — Его губы насмешливо скривились, но он поспешил отвернуться и сознательно не стал оказывать на нее дальнейшего давления. То, что он подразумевал, разъяснила леди Шелтон. После того как она оказала должное внимание вновь прибывшим, она влетела в спальню Марии.

— Ах, как трогательно вы преклонили колени в молитве! Вставайте-ка, ибо вам понадобится нечто большее, чем молитва, чтобы удержать вашу головку на вашей несгибаемой шейке.

— Если вам больше нечего сказать…

— Более чем достаточно. Как вы смеете продолжать не подчиняться воле своего отца?

— Меня очень печалит необходимость огорчать его.

— Приберегите свою печаль, ибо его теперь совсем не волнует, примете вы присягу или нет, так как парламент объявил вас незаконнорожденной. Теперь вы ничто. — Прежде чем Мария смогла оправиться от этого удара, разгневанная женщина громко продолжала: — Будь я на месте короля, я бы не была столь терпима по отношению к вам. Я бы вышвырнула вас из дома давным-давно и отправила побираться по стране.

— Я посчитала бы это счастливым поворотом судьбы по сравнению со своим теперешним положением, — Мария с презрением отвернулась, но леди Шелтон схватила ее за локоть, заставив повернуться к ней лицом.

— Уж не думаете ли вы устраивать мне сцены, подобно той, что вы только что сыграли перед милордом Норфолком? Придет время, когда вы будете ползать на коленях, моля о пощаде, и дай мне Бог быть свидетельницей этого. Ибо, скажу я вам, моя надменная мадам, король заставит всех своих подданных подчиниться ему в этом деле или ответить за свой отказ собственной головой.

— Если вы пытаетесь запугать меня, вас ждет жестокое разочарование.

— Я не пытаюсь вас запугать. Я просто говорю вам истинную правду. — Ее глаза сверкали какой-то почти садистской радостью. — Только вчера его величество сказал в Совете, что, если вы будете продолжать игнорировать законы его королевства, он отрубит вам голову — настоящая вы ему дочь или нет.

«Отрубит голову!» Страшные слова хлестнули подобно удару меча по натянутым как струна нервам Марии. Несмотря на все самообладание, в ее глазах мелькнуло нечто, и леди Шелтон, заметив это, кивнула, вполне довольная.

— Так-то! Это быстро сбило с вас спесь хоть на чуть-чуть!

— Вы лжете мне!

— Не обманывайте себя подобными надеждами. Король сказал то же самое милорду Норфолку. Если вы не верите мне, спуститесь вниз и спросите у него. — Она расхохоталась, когда Мария не тронулась с места. — Нет? Ну что же, я не виню вас. Теперь я оставлю вас искать утешения в ваших бесконечных молитвах и желаю вам, пусть они навевают сон.

Леди Шелтон могла бы торжествовать, увидь она, как Мария металась и крутилась с боку на бок в постели во все эти ужасные часы последовавшей ночи. Безуспешно она пыталась уверить себя, что все угрозы этой женщины были надуманными. В ее голосе звучало искреннее убеждение, и, более того, даже теперь в ее нынешнем возвышенном положении она не осмелилась бы самостоятельно вложить подобные слова в уста короля. Видимо, и правда, они слетели с его губ. И впервые понимание того, что ее отец деспот, страдающий манией величия, поразило Марию, как удар грома. Лелеемые в ее душе воспоминания детства о грубовато-добродушном веселом гиганте, который качал ее на колене и гладил по волосам, отошли в небытие.

Но даже в этом новом состоянии охватившего ее ужаса она не могла полностью осуждать отца. Те кошмарные перемены, которые произошли с ним, произошли не по его собственной воле. Они были произведены женщиной, столько лет бывшей его злым гением. Подсознательно Мария ухватилась за эту иллюзию как за последний остаток здравого смысла. И конечно же, Анна в своем страхе и ненависти подговорила его устроить эту ловушку для Марии, чтобы путь к трону для ее собственных детей был очищен от последнего препятствия. Но до какой бы степени король ни утратил чувства естественной привязанности к близким, даже он не посмел бы приказать казнить свою старшую дочь. Не посмел бы?.. В глубине исстрадавшейся души Марии рассмеялся маленький демон. Лев, открыто посмевший бросить вызов папе и всемогущему императору и отказавшийся отступить перед ним и, ни секунды не будет колебаться, если понадобится опустить лапу и раздавить крошечную газель у его ног. Последней мыслью Марии перед тем как она провалилась в тревожный сон, была мысль о Чапуизе. Она должна найти какую-то возможность передать ему весточку о нависшей над ней ужасной угрозе. В нем была ее последняя надежда.

Но как добраться до него теперь, когда несчастная Маргарет не может больше поддерживать этой тоненькой связи? Двумя днями позже ответ явился сам собой в лице крупного, плотного доктора Баттеза, королевского лекаря. У Елизаветы случилось какое-то детское недомогание, и доктор Баттез был срочно прислан лечить ее. Он присутствовал на обеде, и Мария со своего самого дальнего места тайком рассматривала его. План быстро принял конкретную форму. Она знала доктора всю свою жизнь, и, хотя он служил королю, он навсегда сохранил глубокое уважение к королеве. Он был знаком с Чапуизом, а самое главное, был человеком кристальной честности. Когда трапеза закончилась, Мария подошла и заговорила с ним, не обращая внимания на предостерегающий сердитый взгляд леди Шелтон.

— Сэр, как давно мы не виделись, — сказала она.

— Слишком давно, леди Мария. Однако я рад этому, ибо это значит, что все это время вы не нуждались в моих услугах.

С профессиональной заботой он отметил ее бледность и усталый вид. Пресвятая Богородица, что же такое они с ней сделали, что завяли розы на ее щеках и исчез блеск в глазах? Доктор Баттез всегда любил короля, хотя втайне и порицал его поведение в последние годы. Сейчас же его сердце ожесточилось против короля. Как может отец превращать свою дочь в мишень для злобной мести, когда она не совершила ничего плохого, кроме того, что осталась преданной своей матери? А если это сделать преступлением, сердито думал он, то хорошенькую же дорогу мы себе выбрали.

Мария вложила в улыбку все свое обаяние.

— Я умоляю вас об одной услуге.

— Все что угодно, если это будет в моих силах.

— Господи, сколько же раз я должна напоминать вам о ваших обязанностях? — Костлявая фигура леди Шелтон втиснулась между ними. — Займитесь делом, — обратилась она к Марии, а доктору Баттезу объяснила: — Король лично наказал мне следить за тем, чтобы она понапрасну не тратила времени в пустых разговорах, сэр.

«Я бы сказал, что у нее вряд ли возникает сильное желание заниматься этим в подобной компании, — подумал он, саркастически посмотрев по сторонам. — Просто шайка приспособленцев».

Мария лихорадочно старалась не упустить последней возможности.

— Это совсем маленькая просьба. Я лишена возможности общаться со своими учителями, боюсь, что мой латинский стал совсем не тот. Сомневаюсь, смогу ли я сейчас даже составить несколько простейших предложений. Вы такой выдающийся ученый — не позволите ли вы немного поговорить с вами на этом языке, с тем чтобы вы указали мне на мои ошибки?

— Ну конечно же, с удовольствием. — Он был озадачен, но прочитал в глазах Марии настоятельную просьбу и, когда леди Шелтон опять попробовала прервать их, отослал ее небрежным жестом. Ух! Эта женщина заставляла его скрежетать зубами от злости.

Мария медленно заговорила, явно колеблясь:

— Я узнала, что, если я откажусь принести присягу, мой отец прикажет казнить меня.

— Но… но в это невозможно поверить, — Огромным усилием воли доктор Баттез не дал своему голосу задрожать из боязни выдать себя тем, кто сейчас смотрел на них.

— Увы, теперь я считаю это вполне возможным.

— Вам об этом сказала эта женщина?

— Да, а ей сказал кто-то из людей, близких к королю.

— Но как я могу помочь?

— У меня есть друг, который сможет установить правду. Вы знаете его — некий джентльмен из Савойи.

— Я сегодня же навещу его.

— Вы сможете? Вы сделаете это?

— И смогу, и сделаю, можете не сомневаться. — Больше они не осмелились продолжать разговор. Грозя пальцем, доктор Баттез выбранил ее уже на английском: — Как вы и сказали, леди Мария, ваш латинский, и правда, серьезно пострадал. Я с трудом мог вас понять. Ну и ну, сейчас любой ребенок заставил бы вас краснеть. Фи, и это вы, которая считалась такой образованной.

Мария стыдливо опустила глаза перед ехидно хихикающими соглядатаями. Но к себе она ушла с легким сердцем. Уже к ночи Чапуиз будет осведомлен о развитии событий и сможет раскопать правду. А все остальное она оставит ему. С Чапуизом, как с Господом Богом, все было возможным. И правда, эти два имени часто становились синонимами для Марии.

Ее служанку выпустили из заточения к концу недели, и с заплаканными глазами и выражением вины на лице она разыскала Марию.

— Ваше высочество, хотя они велели никогда вам этого не говорить, я… — Ее голос прервался.

— Они заставили тебя принять присягу, Маргарет?

— Они приходили ко мне всю неделю и пугали меня тюрьмой, — Ее глаза расширились от воспоминаний. — Они говорили, что меня бросят под землю и… и прикуют цепью к стене и что там будут огромные страшные крысы, которые только и будут ждать, чтобы начать рвать мою плоть, когда… — Она судорожно вздохнула. — Так что, когда они пришли забирать меня туда, я проговорила эти проклятые слова, скрестив пальцы. Да простит меня Пресвятая Дева, ибо вы никогда меня не простите.

— Я прощу. Я все понимаю.

— Значит, вы не прогоните меня, ваше высочество?

— Мне было бы трудно без тебя. Но этот дом не приносит счастья. Ты всегда можешь уйти сама, когда захочешь.

— Я не уйду. Я останусь и… и искуплю свою вину.

Она опять расплакалась, и Мария мягко сказала:

— Перестань плакать и забудь об этой присяге. Ты же отвергла ее в сердце.

— Так я и сделала. А вы, мадам?

— Для меня все по-другому.

Еще как по-другому! Сотни таких Маргарет могут, пусть и с неохотой, произнести эти ненавистные слова. И только Мария должна отказаться произнести их не только в своем сердце, но и губами. С нарастающим гневом она думала: сколько простых людей запугано до такой степени, что отказываются от того, во что верили всю свою жизнь! Но власть ее отца над его церковью должна поддерживаться, даже если часто нежелание кого-либо признать это придется дубинкой превращать в согласие, а от упорствующих быстро избавятся при помощи веревки или топора. И все из-за того, что черноглазая ведьма заманила короля в свои шелковые сети.

Скоро Мария получила новое подтверждение однозначной преданности ей Чапуиза. Она выходила из часовни, когда ее случайно толкнул проходивший мимо конюх. Это был коренастый молодой человек, которого она раньше в поместье не видела, и, когда он пробормотал извинения, она почувствовала, как что-то скользнуло ей в руку. Ее пальцы быстро сомкнулись на клочке бумаги, и она поторопилась спрятать его в своем требнике.

Позже в благословенном одиночестве своей спальни она внимательно изучила записку, предварительно тщательно заперев дверь. Начиналась она весьма зловеще:

«Я не могу опровергнуть того, что далеко не первым сообщил мне наш общий друг. Очень обеспокоен возможными последствиями. Но не сомневайтесь в том, что я усиленно работаю над планом, который сможет обеспечить вашу безопасность. Когда он созреет окончательно, вы будете поставлены в известность».

Несмотря на все свои тревоги, Мария с трудом удержалась от улыбки, прочтя последние слова. Этот налет таинственности живо напомнил ей Чапуиза таким, каким он был. Завершалось письмо так:

«Можете во всем доверять подателю этого письма и использовать его в дальнейшей переписке между нами».

Теперь, зная, что рядом с ней есть союзник, Мария смогла слегка расслабиться. Для Маргарет не составляло особого труда передавать записки шустрому конюху и получать ответные. Тайная переписка продолжалась всю зиму, и, хотя посол иногда и делал какие-то намеки, в целом он продолжал держать Марию в полном неведении о своих окончательных намерениях. Скудными были сведения и о ее матери. Скрипел ли снег под ногами Марии на прогулке, дрожала ли она даже под одеялами зимними ночами, ее мысли неизменно возвращались к Екатерине в ее промозглом, мрачном Кимболтоне.

Женщина, которая заняла ее место, каталась как сыр в масле при дворе, и ненависть Марии к ней иногда прорывалась в рыданиях от бессильного гнева. Король и Анна часто навещали свою маленькую Елизавету, но Марии больше ни разу не позволили даже близко подойти к ним. Ее просто запирали в ее комнате до тех пор, пока они не уезжали, да и она сама потеряла всяческое желание общаться со своим отцом.

Специальная комиссия больше не появлялась, но Мария не обманывалась насчет мнимой отсрочки приговора. Кошка может позволить себе какое-то время не обращать внимания на мышь. Тем более что ее норку хорошо сторожат. Быстрый приход весны застал всех обитателей поместья переезжающими в летнюю резиденцию в Гринвиче, и, когда овечки начали резвиться на молодой травке, время ожидания для Марии кончилось.

Она была в детской с Елизаветой, стоя на коленях на полу, пока ребенок делал свои первые неуверенные шаги, направляясь навстречу протянутым к нему рукам Марии. Пухлые ножки Елизаветы неожиданно подкосились, и она шлепнулась на попку с таким удивленным видом, что Мария широко улыбнулась. Она подняла ребенка и помогла ей привести себя в порядок. В этот момент в комнату вошла Маргарет с поручением для няньки. Ту срочно хотела видеть старшая прачка. Когда женщина поспешно вышла, Маргарет нервно захихикала:

— Я упросила Джоан послать за ней, но она хорошая женщина и продержит сиделку достаточно долго в своих ворчаниях и жалобах, ваше высочество. — Она взглянула на Елизавету, как будто бы ребенок подслушивал. — Ваше высочество, в обед со мной говорил Джон.

— Джон?

— Наш новый конюх, мадам. — Она потупила взор, и губы Марии скривились. Она знала об излишнем пристрастии своей служанки к противоположному полу. А с другой стороны, почему бы и нет, коли она молода и хороша собой?

Маргарет между тем понизила голос до замогильного шепота:

— Мадам, вам надо сегодня ночью, когда все уснут, прийти в часовню. Джон сказал, что там вас будет ожидать некий джентльмен.

Это мог быть только один джентльмен.

— Когда, Маргарет?

— Когда пробьет полночь.

И теперь Мария рассмеялась открыто. Время, выбранное для свидания, выдавало Чапуиза с головой. Только он, с его пристрастием к драматическим эффектам, мог выбрать час ведьм для этой встречи!

— Я тоже выскользну из комнаты служанок, чтобы побыть на страже, пока вы будете там.

— А другие не услышат, как ты уходишь, и не заинтересуются ли этим? Не может случиться так, что кто-нибудь вздумает проследить за тобой?

Маргарет презрительно фыркнула.

— Нет, они же и сами по ночам бегают на свидания со своими… — Она вовремя спохватилась и остановилась на полуслове, смущенно кашлянув.

Мария могла только надеяться, что служанки благоразумно крутят свои амуры на заднем дворе. Ей живо представилось, как она налетает на невидимую в темноте любезничающую парочку на своем пути к часовне!

И все-таки за несколько минут до полуночи она кралась на цыпочках по безлюдным коридорам и лестницам. Неожиданно девушка замерла от страха, когда вдруг из темноты перед ней выросла какая-то неясная фигура. Но это был всего лишь Джон, стороживший вход в часовню, и, успокоив ее, он открыл ей дверь. Чапуиз стоял на коленях у передней скамьи и, когда она подошла к нему, взял ее руки в свои и крепко сжал их. Она приникла к нему, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Почти два года. Какими длинными они были! — Ее голос, казалось, дрожал в тишине.

— И как вы были храбры.

— О нет, должна признаться, что часто я очень трусила.

Она вздрогнула от внезапного резкого вскрика совы, и Чапуиз прошептал:

— Не надо бояться. Джон и мой слуга, спрятавшийся в саду, предупредят нас, если кто-нибудь появится. Мы успеем скрыться, прежде чем нас обнаружат.

Мария заметила его улыбку и интуитивно почувствовала, что он рад этому краткому, но очень опасному свиданию.

— Ваше высочество, вам больше нечего бояться, хотя вы по-прежнему остаетесь в окружении врагов. Все устроилось. Скоро вы будете в безопасности — с помощью вашего кузена-императора.

— Не может быть! — Она чувствовала, как от прилива счастья у нее закружилась голова.

— И тем не менее это так. Именно так. Мой план окончательно выработан. Вам потребуется в последний раз проявить свою храбрость, но у вас ее всегда было в достатке.

— Я сделаю все, что потребуется, абсолютно все. — Она, казалось, не замечала, что он все еще держит ее руки в своих, нежно поглаживая их.

— Я уже давно понял, что для вас есть только одно безопасное место. Оставаясь же здесь и отказываясь принять присягу, вы постоянно будете в опасности — и я боюсь за вас.

— Значит, леди Шелтон сказала мне правду?

Голос Марии дрожал, и в дальнейшем Чапуиз выбирал слова очень осторожно:

— Кто может проникнуть в глубину королевских мыслей? Но одно я знаю точно. Он не потерпит, чтобы ему вечно противостояла сильная оппозиция. Он не захочет рисковать. Да еще и эта его любовница постоянно жужжит ему в уши. Пока вы проявляете открытое неповиновение, и она, и ее незаконнорожденное дитя находятся в постоянной опасности. Ее боязнь вас служит для нее хорошим стимулом, чтобы неустанно подталкивать короля к действиям. И это давление будет постоянно расти, особенно если она так и не родит королю сына. Но во владениях императора вы будете вне досягаемости для ее злобы. Теперь слушайте, ваше высочество…

Дрожа от нервного возбуждения, Мария вся напряглась, вслушиваясь в его тихий голос, пока он раскрывал перед ней свой план действий.

Спокойная прогулка в окрестностях имения… неожиданное появление группы всадников… нападение на ее охрану… потом быстрая скачка к реке… быстроходная галера, которая доставит ее к устью, где будут ждать два императорских корабля… и наконец бросок через Ла-Манш к свободе.

— Вас все это не пугает? — тревожно спросил Чапуиз. — Мы все время надеялись, что вы переедете в какое-то имение, которое будет стоять близко от реки. Это место выбрано самим Господом.

— Пугает?! — Она глубоко вздохнула. — Да разве узник боится побега из ужасной тюрьмы? Но когда, когда?

— Скоро. Вам сообщат. Вашей же первостепенной задачей будет убедить их позволить вам пойти на прогулку.

— Они не разрешат гулять мне одной. Со мной всегда будет охрана.

— Мы готовы к этому. Вам нужно только пойти к реке. Когда появятся нападающие, сделайте вид, что сопротивляетесь, и кричите о помощи. — Он ухмыльнулся. — Тогда позже, когда вашу охрану найдут, освободят от пут и вынут им кляпы изо рта, они будут клясться, что леди Мария была похищена. Пройдет слух, что вас выкрали по приказу императора.

— Вы думаете, мой отец и мистер Кромвель поверят этому?

— Очень в этом сомневаюсь, — сухо ответил Чапуиз. — Но и обратного они доказать не смогут.

— Вы подумали обо всем. — Неожиданно голос Марии задрожал от ликования: — Я знала, что мой кузен не бросит меня в беде. Хотя он и очень занят государственными делами, я все еще важна для него.

Чапуиз пробормотал что-то неразборчивое. Даже за все сокровища Нового Света он не стал бы рассказывать Марии, какие титанические усилия ему пришлось приложить, чтобы убедить осторожного императора предпринять этот шаг. И только когда его посол стал слать гонца за гонцом и заваливать его бесконечными письмами с душераздирающими описаниями той неминуемой опасности, которая грозит Марии, Карл весьма неохотно согласился послать военные корабли из Фландрии. Чапуиз содрогнулся, вспомнив фразу из одного из посланий императора:

«Кто будет оплачивать ее расходы, когда она окажется у меня, ведь у нее самой денег нет?» — писал Карл раздраженно. Мария видела его всего раз много лет назад, когда он был с визитом в Англии. Шестилетней девочке император запомнился прекрасным благородным рыцарем, и время только углубило этот образ в ее сознании. «Пусть она остается в этом прекрасном заблуждении, — подумал сейчас Чапуиз. — У нее их осталось не так много».

— Когда о вашем похищении станет известно, непременно будет погоня, — предупредил он ее. — Но я уверен, что она будет носить несерьезный характер. Вся Англия будет радоваться вашему побегу.

— А моя мать…

— Будет радоваться больше всех, ибо с ее плеч спадет груз страха за вас. Она ничего не знает об этом плане, так что не сможет оказаться замешанной в чем либо. — Он искоса взглянул на Марию, чье лицо в лунном свете казалось восковым цветком. Эти несколько минут, проведенные наедине с ней, доставили горьковато-сладкую радость маленькому савояру[1]. Он никогда не задумывался над истинной природой своего чувства к ней — рыцарская жалость к ее несчастьям у него настаивалась еще и на дрожжах простых человеческих желаний обыкновенного мужчины. Чапуиз знал только, что с их первой встречи шесть лет назад Мария Тюдор навсегда вошла в его сердце, чтобы править там беспредельно! Он сдувал бы с нее пушинки, если бы ему было позволено. Он с большой неохотой встал с колен, выпустив ее маленькие ручки из своих.

— Нам небезопасно оставаться здесь с вами дольше, ваше высочество, и мои слуги, оберегающие нас снаружи, начнут волноваться из-за моего долгого отсутствия. Ждите от меня послания и помните: все будет хорошо.

— Я еще увижу вас?

— Не раньше чем вы покинете эту страну. А потом — о да, я уверен в этом.

«Более чем уверен», — отметил он про себя с мрачным юмором. Его пребывание в Англии в качестве посла придет к концу, как только известие о побеге достигнет ушей короля. Ибо любой человек, даже такой тупоголовый, как герцог Норфолкский, сможет распознать руку мастера за каждым шагом бегства Марии. «Но я вернусь», — сказал он себе, скача насыщенной ароматами весны ночью назад в Лондон, пока Мария, без помех добравшаяся до своей спальни, лежала, вглядываясь в темноту, слишком счастливая, чтобы заснуть.

Она совсем забыла о том, что ее освобождение должно стать сигналом к восстанию, давно запланированному Чапуизом и столь решительно запрещенному Екатериной. Он же никогда не отказывался от своего проекта, и, если Мария окажется в безопасности от могущего постигнуть ее возмездия, разгорится большой пожар. Император автоматически окажется втянутым в войну с Англией, поскольку Мария найдет убежище именно у него. Карл будет вынужден оказать военную помощь восставшим. Когда они победят, а пылкая натура Чапуиза никогда не сомневалась в этом, Мария сможет вернуться в Англию, чтобы быть провозглашенной королевой, и трон с ней разделит Реджиналд Поул. Однако было настоятельно необходимо, чтобы она оставалась в неведении об этих глубоко лежащих замыслах, пока они не станут для нее явью. Посол хорошо запомнил урок, который получил от Екатерины. И он совсем не был уверен, разделяет ли дочь заблуждения своей матери. Женщины всегда непредсказуемы — даже та, которую он любил, подумалось ему в приливе нежности, а он играл, поставив на кон практически все. Теперь никто не должен свернуть его с пути.

Все последующие недели Мария постоянно жила в состоянии какого-то воодушевления. Каждодневные заботы отошли в тень. Ее больше не трогали эти злобные укусы тех, кто ее здесь окружал. Все ее существо было устремлено к тому решающему моменту, когда она поскачет к реке — и к свободе.

Даже когда все обитатели поместья переехали в другой замок, расположенный в нескольких милях от прежнего, ее дух остался тверд. Она была прекрасной наездницей — что такое пятнадцать миль для девушки, отчаянно борющейся за свою жизнь? Но ни она, ни Чапуиз не могли предусмотреть несчастного случая, который спутал им все карты.

— Сестра, она очень больна. — Леди Алиса Клэр безрезультатно вглядывалась в бегающие глаза леди Шелтон.

— Глупости! Девчонка просто симулирует. Два-три дня в постели под присмотром этой ее служанки, которая будет скакать вокруг нее со своими услугами, больше всего пойдут на пользу этой моей высокородной могущественной мадам.

— Ты не права, — пропищала леди Клэр с несвойственным ей вызовом в голосе. — Она лежит там, вся дрожа и стеная, как больной зверек. Анна, нам надо послать за врачом.

— Что еще за вздор! Нас просто поднимут на смех за все наши старания.

— Но… а что, если она умрет? — Она оборвала себя, прижав два коротеньких толстых пальца к губам.

Леди Шелтон избегала ее взгляда.

— Уверяю тебя, нет никаких оснований для беспокойства. Просто она съела слишком много жареной свинины вчера за ужином. Теперь она расплачивается за свою жадность.

Анна Шелтон засеменила прочь, положив конец дальнейшим спорам. Но сердце леди Клэр становилось мягким, как масло, когда дело касалось Марии. И в данном случае она смогла подняться над собственной глупостью и, не обращая внимания на возможный гнев сестры, послала гонца к королю с известием о смертельной болезни Марии. Генрих направил к ним доктора Баттеза, который спешно отъехал от двора. Но прежде он на несколько минут задержался в доме Чапуиза для взволнованного разговора и в результате попросил испанского врача Екатерины приехать к нему, чтобы иметь и его мнение о болезни.

Доктор Баттез оказал медицинскую помощь больной девушке, чтобы облегчить ее страдания. Стараясь не сказать лишнего, он практически ничего не поведал леди Шелтон о природе болезни Марии.

— Она страдает от сильной лихорадки. Я буду знать больше, когда здесь соберутся еще несколько моих коллег, — кратко информировал он ее.

Мигэль де ла Са вскорости прибыл после трудной скачки из Кимболтона, и вместе двое врачей тщательно осмотрели Марию. Периодически повторяющиеся приступы тошноты все еще продолжали мучить ее. Между приступами она лежала измученная, почти без сознания.

— Что вы думаете? — Доктор Баттез кивнул на фигуру, распростертую на постели.

Испанец поколебался, явно встревоженный. Смущенным взглядом он окинул комнату, и доктор Баттез нетерпеливо махнул рукой.

— Чувствуйте себя свободнее, приятель. Никакие шпионы не прячутся в этой комнате под кроватью. Вы можете говорить откровенно.

— Тогда я… я полагаю, что причиной этих болезненных симптомов может быть состояние ее нервной системы.

— Я согласен с вами. Но не могли ли они быть вызваны также… ядом?

При этом страшном слове желтоватое лицо доктора Са нервно передернулось. Он крепко сжал свои тонкие пальцы.

— Это возможно. — Его голос дрожал, как натянутая струна, и доктор Баттез удовлетворенно проворчал что-то в ответ на это признание. Большего он и не мог ожидать. Испанец был явно испуган, и можно было не сомневаться, сколь тяжело ему пришлось в жизни.

— Вы… вы же не станете ставить в известность короля о наших, может быть, необоснованных подозрениях? — Его водянистые глаза просто молили.

— Это будет зависеть от многих обстоятельств. — Доктор Баттез склонился над Марией. — Похоже, что ей чуть полегчало. При условии необходимого ухода она поправится. Но если бы нас не вызвали… — Он выпрямился. — Но вот что уже точно, так это то, что есть кое-кто, кого надо обязательно поставить об этом в известность, и причем немедленно. Мы найдем ее внизу, — добавил он добродушно. — Вы будете просто присутствовать, я не хочу, чтобы вы участвовали в нашем маленьком разговоре.

Мигуэль выдавил измученную улыбку. Он был предан Екатерине, но прекрасно понимал, что не годится на роль мученика. Он был хорошим врачом, оставившим спокойную жизнь в Испании, чтобы служить королеве. Кто мог предполагать тогда, что поднимется эта буря, которая в один день вовлечет и его, Мигуэля, в свой водоворот? Он не мог даже и предполагать, что его ждет жизнь на грани нищеты и что он постоянно будет ощущать нависшую над ним угрозу, но такова была судьба. Он беспрестанно молил Бога о том, чтобы ему дозволено вернуться в Испанию и закончить свои дни там в безопасности. Пусть уж другие смело идут навстречу мучительной смерти во имя спасения своих идеалов.

Перспектива остаться на этом окутанном туманами острове в виде обезглавленного трупа вечно маячила перед ним. Насколько он понимал, инициаторами этой попытки отравить Марию был либо сам Тюдор, либо его любовница. Бог свидетель, у них было достаточно причин, чтобы убрать ее со своего пути. Но если это так, то можно себе представить, как они обойдутся с каким-то испанцем, который посмеет раскрыть их злобные намерения!

«Для доктора Баттеза в этом нет ничего страшного, — думал он обиженно, следуя за ним вниз по лестнице. — Он может себе позволить высказать свое мнение, будучи уверенным, что его руки сохранят его шею в полном порядке. Король никогда не пошлет его на плаху». Насколько он знал, Генрих превращался в дрожащего от страха труса, как только у него объявлялись симптомы хоть какой-нибудь болезни.

Весь трясясь, доктор Мигуэль прислушивался к разговору между доктором Баттезом и леди Шелтон, проходившему в ее личных апартаментах.

— Мы сделали все возможное, чтобы облегчить страдания леди Марии. Вам следует поблагодарить вашу сестру за то, что мы смогли прибыть вовремя.

— Хвала Богу, но в чем причина ее недомогания? Она прыгала, как козочка, еще пару дней назад.

— «Прыгала, как козочка» — это определение, которое не подходит к ней ни в коей мере и никогда не подходило, мадам. — Его сарказм приобрел угрожающий оттенок: — Если наши подозрения верны, мадам, то болезнь леди Марии была и вправду внезапной. Яд действует быстро.

— Яд! — Ярко-красные пятна выступили на ее щеках. — Фи, какой абсурд!

— Возможно, вы забыли, что мы одни из лучших врачей в этой стране, леди Шелтон, — Доктор Баттез никогда не отличался излишней скромностью, — И мы не строим наших выводов на каких-то предположениях.

— Но… это невозможно! Кто… кому надо было отравить ее?

— Да и правда, кому? — прогремел он, и она непроизвольно сделала шаг назад.

— Надеюсь, вы не намекаете, что я… что мы… Я буду жаловаться королю.

— Уверяю вас, мадам, что все факты будут изложены его величеству. — Неожиданно он так грохнул кулаком по столу, что Мигуэль чуть не подскочил, а леди Шелтон схватилась за голову. — Вот что я вам скажу. Если под крышей этого дома зрели преступные замыслы, я не могу оставить их неразоблаченными. Но если эта персона намерена нанести новый удар, ему… или ей стоило бы остановиться и задуматься над жестокой судьбой отравителей. — Видя, что она лишилась дара речи, он продолжил, подчеркивая каждое слово: — Леди Шелтон, разве вы не помните тот случай несколько лет назад, когда была предпринята попытка покушения на жизнь епископа Фишера? Нет? Тогда позвольте мне освежить вашу память. Личность настоящего убийцы так и осталась нераскрытой. За все ответил бедный обманутый повар, которому заплатили, чтобы он всыпал немножко некоего белого порошка в суп епископа, причем он думал, что это была всего лишь невинная шутка. — Доктор Баттез покачал своей львиной головой при этих мрачных воспоминаниях. — Я не присутствовал при ужасной смерти этого повара, но мне рассказывали, что, когда его раз за разом окунали в котел с кипящим маслом, его пронзительные крики при агонии выворачивали желудки наизнанку даже у самых твердокожих свидетелей его казни. — Он сделал паузу, довольный произведенным эффектом.

Мигуэль, казалось, и сам был близок к тому, что его сейчас вырвет, а лицо леди Шелтон приобрело цвет зеленого горошка. Зубы у нее громко стучали.

— Итак, мадам, если в будущем леди Мария падет жертвой искусного отравителя, вы, как глава дома, станете ответственной за это независимо от того, виноваты ли вы на самом деле или нет. И можете быть уверенной, что истинный преступник останется безнаказанным. А смертная казнь, увы, для женщин назначается так же, как и для мужчин, и применение ее к противоположному полу никого не волнует.

Несчастная женщина тоненько взвизгнула, и голос доктора Баттеза несколько смягчился:

— Не надо так волноваться. Вы никогда не угодите в этот котел, если будете следовать моим советам. Вам просто надо сделать так, чтобы каждая крупица еды, каждый кубок вина или эля, поднесенный леди Марии, сначала подавались вам. Ну разве это не простейший способ обеспечить ваше спасение от тех ужасов, которые я только что живописал перед вами?

Она смогла только пробормотать что-то нечленораздельное, сильно заикаясь.

— Значит, будем считать, что дело улажено к нашему обоюдному удовольствию. Я еще некоторое время позлоупотребляю вашим гостеприимством, чтобы побыть со своей пациенткой.

Он повернулся на каблуках и вышел, оставив ее наедине с собой, ибо Мигуэль тоже благоразумно последовал за ним, вытирая пот со лба.

— Надеюсь, что я запугал ее почти до потери сознания, — Доктор Баттез удовлетворенно потер руки. — Если она или кто-нибудь еще в этом доме были ответственны за это, то теперь наша прекрасная дама сделает все от нее зависящее, чтобы предотвратить повторную попытку, опасаясь за свою шкуру.

— Мы не знаем наверняка. Мы можем только подозревать.

Англичанин пожал плечами.

— Разве можно ошибиться, чувствуя крысиный дух под самым носом? Вы останетесь со мной?

— Нет. С вашего разрешения, я вернусь в Кимболтон, — быстро ответил Мигуэль. Ему хотелось как можно быстрее выбраться из этого тумана интриг, пока они не бросили свою тень и на него.

— Королева… я хотел сказать, вдовствующая принцесса… с нетерпением ждет новостей.

— Ни в коем случае не рассказывайте ей всего! Скажите ей, что я остался с ее дочерью. Она обязательно поправится, и я искренне убежден, что ничего плохого с ней больше не произойдет.

Той же уверенностью было проникнуто и его письмо к обезумевшему от неизвестности Чапуизу. Доктор Баттез нагнал на леди Шелтон такого страху, что, хотя это и было слабым утешением, теперь он был твердо уверен: какое бы оружие ни было направлено в будущем против леди Марии, яда среди него не будет до тех пор, пока она будет жить под этим кровом.

Глава четвертая

Выздоровление Марии шло медленно, что объяснялось ее душевными страданиями. В течение многих недель она пребывала в состоянии напряженного ожидания. Ее нетерпеливая душа, устремленная только вперед, уже проскакивала в диком галопе эти пятнадцать миль до реки, взбиралась на борт корабля, шедшего под императорским стягом. Она слышала постепенно замирающие вдали голоса ее преследователей, по мере того как могучий корабль прокладывал свой путь через Ла-Манш, а она всматривалась вдаль, в новую жизнь на свободе среди родни ее матери.

Теперь же, когда она недвижимо лежала в постели, все, что она могла слышать, это был похоронный звон по ее блестящей мечте; перед ее глазами маячила только мрачная тюремная дверь, которую захлопнули у нее перед носом и заперли. Ибо она не сомневалась, что все это было только временной отсрочкой. Ее болезнь была вызвана намеренно, чтобы закрыть любую возможную лазейку для побега. Шпионы ее врагов оказались более искусными, чем агенты Чапуиза, и в будущем ее будут стеречь с еще большим тщанием, чем прежде. Ей теперь не помогут ни изворотливость ума посла, ни дружба кузена. Она слишком долго жила с ожиданием, что ее отравят, это чувство стало ей привычным, и, когда такая попытка была предпринята, она даже не очень удивилась.

А направляла все это чья-то рука издали. Анны или Кромвеля? Шансы здесь были равны, ибо одна страстно желала ее смерти, а другому пришлось бы отвечать головой, удайся ее отчаянная попытка побега.

Размышления Марии были прерваны появлением доктора Баттеза. Обеспокоенный ее апатией и, естественно, ничего не подозревающий о ее истинных причинах, он попытался расшевелить ее на свой грубоватый манер.

— Где же ваше хваленое присутствие духа, леди Мария? Я так часто слышал, как им восхищались, но обнаружил, наоборот, прискорбное его отсутствие.

— А у меня есть причины веселиться?

— Причин более чем достаточно: хотя бы то, что вы остались живы, а не лежите в гробу.

Голос у него был гораздо добрее тех слов, которые он произносил, и все, что копилось в душе Марии, прорвалось наружу:

— И сколь долго еще мне будет удаваться не угодить в этот гроб, благо, на самом верху явно есть некто, кому, похоже, не терпится поскорее уложить меня в него? О, вы можете попробовать утешить меня обманом, но я-то знаю, что моя болезнь имела не естественные причины!

Доктор Баттез предпочел промолчать. Подтверждать ее подозрения было бы неразумно, но честь не позволяла ему и отвергнуть их. Инстинкт подсказывал доктору, что палец Марии обвиняюще нацелен на ее мачеху, и в Англии было немало людей, которые шептались между собой о том, что королева Анна не остановится ни перед чем, чтобы избавиться от той, кого она считала своим смертельным врагом. И все-таки в глубине души доктор Баттез с большой неохотой считал эту чернобровую молодую женщину потенциальной убийцей. Как верноподданный своего короля, он с большим уважением относился к первой жене Генриха, но, когда он встречал при дворе вторую и заглядывал в бархатную глубину ее глаз, вслушивался в слегка хрипловатую соблазнительность ее голоса, доктор Баттез вдруг ловил себя на том, что ему очень хотелось бы встретить ее еще в те времена, когда она была девушкой, и чтобы ему было лет двадцать пять против ее двадцати. В такие моменты он прекрасно понимал короля, пренебрегшего общественным мнением и порвавшего со старой церковью ради такого очарования. Почувствовав себя виноватым, доктор поспешил отвратить свои мысли от этого обворожительного образа и обратить их на хрупкую девушку, лежащую перед ним.

— Леди Мария, вам не следует и дальше питать эти… предрассудки, пока они не приняли формы ночных кошмаров. Какова бы ни была причина вашей болезни, теперь вы поправляетесь. Это я могу сказать вам совершенно точно. И вам нечего больше бояться, ибо я предпринял необходимые шаги, чтобы обеспечить вашу безопасность в будущем.

Безопасность! Марию охватил дикий смех. Великий Боже, что за издевательство! Единственной гарантией ее безопасности было бегство из страны до того, как ее заставят принять эту ужасную присягу. Да, теперь она будет ограждена от возможной попытки отравления, но только для того, чтобы предпринять последнюю короткую прогулку в Тауэр. Ее смех стал уже совсем истерическим, и доктор Баттез только вздохнул, щупая ее трепещущий пульс.

— Вам нужен лучший врач из всех возможных, чтобы вернуть вам здоровье. Если бы вы могли быть с матерью…

— О, если бы я могла! Если бы я только могла!

Смех Марии перешел в рыдания, и Баттез безуспешно пытался успокоить ее. Только после того, как он пообещал похлопотать перед королем об этой уступке, ее истерика начала затихать.

Но, когда он вернулся ко двору, его вызванные самыми добрыми чувствами зерна благих намерений попали на каменистую почву. Мигуэль де ла Са, возбужденно говорливый, излил перед ужаснувшейся Екатериной всю историю подозрительной болезни Марии. Обезумевшая от горя — ибо разве Чапуиз не предупреждал ее именно о подобной опасности, — королева отбросила свою гордость и чувство собственного достоинства и написала поспешную записку Генриху.

«Я смиренно умоляю Вас проявить Вашу безмерную доброту и позволить нашей дочери приехать ко мне хотя бы на время, чтобы я могла уложить ее в свою постель и понянчить собственными руками. Я обещаю, что она будет со мной в полной безопасности, и верю, что смогу больше чем наполовину вернуть ей здоровье и веселость».

После того как Екатерина отправила записку, она горячо и долго молилась о том, чтобы король смог забыть все разногласия между ними для блага Марии. Или же влияние этой женщины опять перевесит? Но горячих протестов Анны даже не потребовалось, чтобы ожесточить сердце короля против этой просьбы. Недавно Чапуиз сказал ему: «Кого многие боятся, должен бояться многих», — и настроение Генриха в эти последние дни отличалось подозрительной настороженностью. Его теперь мало тревожила враждебность папы или императора. Вместо этого его львиный взор обратился к собственному логовищу и заметил повсюду тревожные признаки неповиновения.

Существовала эта упрямая женщина, которая все еще продолжала называть его своим мужем, и их непокорная дочь, а за ними стоял смутьян Чапуиз. В Тауэре сидели канцлер и епископ и множество других менее значительных людей, отказавшихся склониться перед ним. А сколько еще безымянных предателей в стране плели секретные заговоры против него? Через шпионов Кромвеля, которые неустанно трудились все семь дней в неделю, Генрих был прекрасно осведомлен о хитроумном заговоре с целью тайно вывезти Марию к ее кузену, хотя и не знал всех его деталей. А теперь они надеются обмануть его этой неуклюжей выдумкой! С помощью Чапуиза и с подкупленной охраной мать и дочь могут быть тайно похищены из Кимболтона и через безлюдные болотные топи доставлены в уединенное место на восточном побережье, где их будет поджидать какой-нибудь корабль коварного императора. Генрих дал выход своему раздражению и немедленно послал Екатерине категорический отказ на ее страстную мольбу, похоронив под пластами самооправдания любые возможные проявления интереса к дальнейшей судьбе Марии.

Наибольшее облегчение при известии о болезни Марии испытал ее кузен. Когда император получил это сообщение, его обычно бесстрастное лицо стало чуть ли не добродушным. Теперь он может с честью выбраться из этой бездны, которая разверзлась перед ним. С болью в сердце Карл согласился послать два корабля в Грейвсэнд в заранее обговоренное время, понимая, что эта его акция прекрасно может стать той искрой, которая воспламенит жаркий костер противостояния между ним и Англией.

Бог свидетель, у него достаточно проблем и в своем отечестве, а его традиционный враг — Франция — только и ждет, как бы вцепиться ему в глотку. Он мечтал о длительной дружбе с Англией, но его тетка Екатерина была досадным препятствием на пути осуществления этой мечты. Карл решил направить резкое послание Чапуизу, в котором потребует от него ограничить в будущем свое сверхусердие в отношении этих двух женщин. Вместе с этим посланием он отправит записку и Марии, в которой посоветует ей принять эту присягу, если жестокая необходимость требует этого. Иметь в будущем королеву Англии, дружески настроенную по отношению к Испании, было жизненно необходимо. Так что жизнь Марии должна быть сохранена… но так, чтобы при этом не потерять ни единого испанского солдата. Угрызения совести вполне объяснимы для набожных женщин, подумал Карл снисходительно, но никаким угрызениям совести не должно быть позволено мешать мужскому искусству управлять государством. Он сам был добропорядочным католиком и не одобрял разрыв своего дяди с Римом. Тем не менее он хорошо понимал, что такое целесообразность. Она была частью краеугольного камня его успехов. Но его знания о Марии были ничтожны, и он не мог даже вообразить, что такого слова, как «целесообразность», вообще не было в ее словаре.

Толпы людей, заполнившие чудесным майским утром улицы Лондона, стали свидетелями зрелища столь беспрецедентного, что замолчали даже самые пустоголовые из них.

Мимо них по дороге к Тибурну волокли четверых мужчин. Им предстояло принять варварскую, невыразимо страшную смерть путем повешения, колесования и четвертования, что было обычным жестоким наказанием для тех, кто был виновен в измене королю. Казни предателей не были чем-нибудь необычным. Их проводили на протяжении столетий. Но сегодняшний спектакль будет необычным из-за личностей узников.

Для собравшихся зрителей — мужчин с их женами и детьми, подмастерий со своими пассиями — казни всякого рода были достаточно обычной вещью. Это была возможность насладиться зрелищем, не лишенным вызывающего ужас наслаждения и даже некоторого легкомыслия, для людей, обычно невосприимчивых к чужим страданиям. Фальшивомонетчики, злобные убийцы, воры, они заслуживали смерти, почему бы и нет, и что плохого в том, чтобы на часок-другой оторваться от работы и поглазеть на это? Такие события добавляли перца в обычно пресную суету повседневной жизни.

Но только на этот раз все было по-другому. Ибо люди, которых сейчас выводили из Тауэра в их последний путь, не были обычными уголовниками. Это были служители церкви, обладавшие высокой культурой и богатыми знаниями, принадлежащие к тому классу людей, которые до последнего времени пользовались особыми привилегиями по всей Англии и которым соответственно и завидовали. Все четверо были монахами-картезианцами и, более того, настоятелями крупных монастырей. Они чтили короля как своего монарха и почитали себя его истинными и преданными подданными. Почему же тогда в холодной ярости он повелел зарезать их, как скотину, принять смерть столь мучительную, что казнь посредством топора или меча казалась по сравнению с ней нежной лаской?

А просто потому, что они отказались признать его главой английской церкви. В этот день в городе было немало людей, которые молча, боязливо соглашались с ними. Но основную массу больше интересовала кружка эля, чем папа римский. Кто он такой в конце концов? Всего лишь напыщенный иностранец, которого они и в глаза не видели и который тянул деньги из страны для своих нужд, пока король не положил этому конец и не оставил золото в собственном кармане. Лучше иметь папой старого Гарри, чем какого-то жадного итальяшку.

Да и вообще, какая разница? Они по-прежнему ходили к мессе, могли молиться за своих усопших, пребывающих в чистилище, а самые удачливые из них, как и прежде, могли совершать паломничество по святым местам. Ничего не изменилось… или что-то все-таки изменилось? Да, пожалуй, появилось и кое-что новое. Впервые в истории Англии человека объявляли государственным преступником из-за того, что он был не согласен с религиозными воззрениями короля. О, были еще эти анабаптисты, кое-кого из них изредка сжигали на костре то там, то здесь. Их, правда, не называли государственными преступниками. Они были обычными еретиками, которые не верили в католическую мессу, но за что им так и так гореть в аду. Но эти монахи были католиками… и было неправильно, как-то нечестно, что им вырвут кишки из живого тела только за то, что они остались верны старому папе. Почему король не может оставить их в покое? Ему нечего бояться их. Они не были аристократами, которые вечно составляли заговоры, покушаясь на его жизнь.

И потом был еще сэр Томас Мор, которого засадили в Тауэр по той же причине. Может так случиться, что в одни прекрасный день они будут опять стоять здесь и наблюдать, как и его поволокут перед ними, а ведь он был одним из лучших друзей короля! А бедный старый епископ Фишер, с трудом ковылявший на своих больных ногах! А духовник королевы Екатерины! Ходили слухи, что одного уморили голодом в Ньюгейте, а кровь другого ежедневно льется ручьями в пыточных застенках Тауэра.

Одно время король являл им всем свою доброту, но последнее время он стал другим, с тех пор как его поймала на крючок эта проститутка Нан Боллен. Старые люди еще с тоской вспоминали румяного гиганта, который верхом проезжал через толпы людей, приветствуя их и улыбаясь с дружелюбием и обаянием, и даже самые угрюмые из его подданных радовались тому, что у них такой король. Тогда во всем мире не было подобного ему.

Теперь же этот веселый молодой человек умер, и из его могилы поднялась угрюмая фигура, чьи отвисшие щеки покрывались краской неожиданного гнева, чьи неулыбающиеся губы изрыгали проклятия на тех, кто не угодил ему, чьи твердые глаза могли вдруг жестоко засверкать, как два клинка. Его тень, казалось, распласталась над притихшими лондонцами, закрывая даже солнечный свет. Они беспокойно переступали с ноги на ногу, повернув в ожидании свои головы в одном направлении.

Что-то долго они идут… а может быть, они все-таки передумали? И кто их обвинит за это? Среди нас нет ни одного, кто не сделал бы того же самого. Им всего-то надо сказать, что король стал в Англии папой, и только окончательный болван откажется произнести эти несколько слов во имя спасения от того, чтобы тебя разрубили на мелкие кусочки.

Почти такие же мысли бродили в головах Кромвеля, Риотсли и канцлера Рича, которые безуспешно пытались уговорить монахов покориться. Добровольно принять такие муки и из-за такой ничтожной причины было актом бессмысленной глупости, достойной обитателей сумасшедшего дома, за которую они заплатят полной мерой и даже сверх того. А если они примут присягу, их монастыри пощадят и они сохранят свои собственные жизни. Месть же папы не сможет достичь их из далекого Рима.

Но Кромвель и вся его банда были посрамлены людьми, которые оказались сильнее самих себя. Пройдя через месяцы нескончаемых пыток, когда губы у них бывали так разбиты и кровоточили, что не могли даже правильно произносить слона, монахи продолжали твердить одно: «Папа является потомком по прямой линии святого Петра, которому Христос сказал: «Следуя этой дорогой, я построю всю свою церковь». Так как же обычный мирянин, если даже он так высокороден и могуществен, как король, может возложить на себя эту власть, данную Богом не ему?» И никакие пытки, которые применялись к их истерзанным болью телам, не могли заставить их изменить хоть слово в этой их многократно и терпеливо повторяемой фразе.

В своей камере в Тауэре сэр Томас Мор стоял, крепко обняв свою любимую старшую дочь. Маргарет пока еще позволяли навещать его; сегодня она пришла специально, чтобы разделить с ним его боль. Кромвель приказал, чтобы монахов-картезианцев, приговоренных к казни, провели перед камерами сэра Томаса и епископа Фишера, с тем чтобы оба они могли оценить целительный вкус той тошнотворной пищи, которая скоро будет поставлена и перед ними, если они откажутся подписать акт о главенстве английского короля над церковью.

Епископ Фишер был одним из самых горячих сторонников Екатерины, а сэра Томаса Мора даже иностранцы, мало знавшие Англию, считали мудрейшим, неподкупнейшим человеком во всем христианском мире. Так что, если бы удалось сломить сопротивление этих двоих, это добавило бы много перьев на шляпы Генриха и Кромвеля. Если бы они отреклись от власти папы римского, кто еще в Англии посмел бы отстаивать ее? Даже леди Мария дважды подумала бы, прежде чем отказываться принимать присягу. Оппозиция королю распалась бы, как никому не нужная кучка дохлых мотыльков.

Душераздирающая процессия остановилась перед их окнами. Монахи были связаны по двое, хотя веревки были абсолютно ни к чему. Даже если бы они захотели сбежать, они все равно не смогли бы сделать и шага навстречу свободе, так как кости у них были безжалостно переломаны за многие часы перенесенных ими пыток.

Застонав, Маргарет спрятала лицо на груди отца.

— Я не могу вынести этого. Не могу!

— А вот они смогли вынести невыносимое. Молись за них, Мэг.

— Какая польза им теперь от моих молитв? — Она разрыдалась, хотя на пути сюда, в Тауэр, поклялась себе, что не будет плакать в присутствии отца. — Нет, отец, не заставляйте меня смотреть на них.

— Разве с тех пор, когда я впервые взял тебя на руки, я заставлял тебя делать что-нибудь?

— Тогда, если просите, я должна исполнить вашу просьбу. — Она позволила ему подвести себя к узкому окошку. Он гладил ее роскошные волосы, нежно приговаривая при этом:

— Не надо больше плакать, Мэг. Твои слезы унижают их. Разве они не заслужили вместо этого твоей улыбки? Посмотри, они же не плачут по себе.

— Они выглядят… счастливыми!.. — Последнее слово она произнесла с изумлением.

— Конечно, они счастливы. И на лицах у них не горестные мины несчастных узников, гонимых навстречу жестокой судьбе, а счастье женихов, готовящихся к свадьбе.

Отец и дочь стояли, обнявшись, пока повозки с узниками не исчезли из их поля зрения, направляясь в последнее для этих людей путешествие через зловонный город.

«Сколько же времени пройдет, прежде чем их телам позволят умереть? — подумала Маргарет, содрогаясь от ужаса. — Три часа, четыре, может быть, и больше, гораздо больше». Виселицы стояли за чертой города, и когда они доберутся до них… Картины этой бесконечно долгой жестокости, промелькнувшие перед ее глазами, заставили ее вновь расплакаться, хотя она и решила больше не делать этого. Сэр Томас отвел ее от окна и усадил на стул, пытаясь утешить ее.

— Мэг, ты должна перестать оплакивать их. Радуйся тому, что месяцы их страданий подошли к концу. Их выпустили из тюрьмы, и они перейдут в вечность. Лучше поплачь об их убийцах, ибо скоро им очень понадобятся твои слезы.

Она с большим трудом подавила рыдания, позволив отцу вытереть ее мокрые щеки. Он печально посмотрел на грязную тряпку, заменявшую ему носовой платок.

— Что за стыд использовать это, чтобы вытереть твое лицо, но ничего другого у меня нет.

Когда он хотел отбросить тряпку прочь, она выхватила ее у него и спрятала в свой кошелек.

— Пусть это останется у меня, прошу вас.

Ее пальцы коснулись тряпицы; с этого времени она станет для них заботливо хранимым достоянием.

— Мэг, я боюсь, что ты сейчас посчитала меня жестоким человеком, когда я упрашивал тебя сказать последнее «прости» моим хорошим друзьям.

— Как я могу так считать, когда жестокость и вы — понятия несовместимые?

— Я хотел, чтобы ты взглянула на них и когда-нибудь смогла описать эту сцену своим внукам и сказать: «Это был самый великий день в моей жизни, когда я наблюдала, как четверо храбрецов идут на смерть за свою веру». Ты будешь помнить их?

Маргарет кивнула, не в состоянии произнести ни слова из-за комка в горле. Неужели ее отец не понимает, что не пройдет и нескольких недель, как они опять будут стоять у этого окна, но в гораздо более великий и печальный день, чем этот? Чувство надвигающейся потери пронзило ее, как кинжал, и она чуть не вскрикнула от боли. Потом, как противоядие, все затопило чувство жгучего гнева, сорвав с ее губ беспорядочные слова:

— Я ненавижу ее! О, как я ненавижу эту дьяволицу! Если бы я могла стоять здесь и смотреть, как ее волокут на смерть…

Не было нужды говорить, о ком идет речь.

— Я не ожидал от тебя подобных речей, Мэг.

— А что я могу поделать с собой? Я всего лишь слабое человеческое существо.

— А я никогда и не хотел, чтобы моя дочь была святой. Но я прошу тебя избавиться от этих чувств. Для твоей же пользы, а не для нее. Ненависть разъедает, как ржавчина, носителя ее, а не того, на кого она направлена.

— Но она принесла так много несчастий стольким невинным людям! Если бы не она, вы сейчас были бы дома вместе с нами, такими же счастливыми, как и прежде. — Она внезапно оборвала себя, кусая губы. — А эти несчастные монахи? Ведь их сейчас распинают на крестах тоже из-за нее.

— Нет. Они умирают, потому что отказались отдать цезарю то, что цезарю не принадлежит.

— Но причиной-то этому она.

Ее отец, сам того не зная, вдруг, как эхо, выразил чувства Екатерины:

— Дочь моя, мне хотелось бы, чтобы ты пожалела ее.

— С какой это стати? На свете нет существа, меньше заслуживающего жалости, чем она. Отец, у нее есть все, все, чего она когда-нибудь хотела, за что боролась и строила козни, чтобы этим обладать.

— Все? Подумай еще раз, Мэг. Чем ценным она сейчас владеет? Чужой короной и титулом, который она украла у другой женщины. Дочерью вместо сына, который один мог принести ей длительную безопасность. Ненавистью народа, чьи сердца все еще принадлежат королеве Екатерине. Кучей врагов при дворе, которые неустанно устраивают заговоры, чтобы свергнуть ее. И мужем, чья страсть к ней, как говорят, угасает, и который ищет для себя… э… удовольствий где только можно. И ты считаешь, что эти башмаки ей впору?

— Нет, но…

— Вот что я тебе скажу. Она всегда любила танцевать. Она и сейчас весело танцует при дворе и своей маленькой изящной ножкой сшибает мужчинам головы, как мячики. Но я ручаюсь, что придет день, когда начнутся такие танцы, которых раньше никогда не бывало… и ее собственная бедная голова затанцует прочь, чтобы присоединиться к другим.

Маргарет молчала, охваченная благоговейным страхом, ибо ее отец выглядел и говорил, как провидец.

Начиная с деяний этого дня, король далеко прошел по своему залитому кровью пути, но даже и тогда он не смог пересилить себя и приказать совершить последнюю жестокость по отношению к старому больному человеку и другому, который когда-то приходил и беседовал с ним с дружелюбной добротой. Поэтому в Тауэр был послан Кромвель с посланием для обоих узников.

— Король будет очень щедр и позволит вам умереть на плахе под топором палача, ибо его величество очень добр и милосерден к своим друзьям.

На что сэр Томас со странной улыбкой ответил:

— Пожалуй, я не стал бы очень рекомендовать доброту и милосердие его величества своим друзьям.

Так что в один из июньских дней бренное тело епископа Фишера испустило последний вздох на Тауэр-Хилл, а солнечным утром следующего месяца сэр Томас Мор спокойно проделал свой путь, чтобы умереть на том же месте. Его последние слова способны задеть чувствительные струны человеческой души даже сейчас, по прошествии многих столетий:

— Я умираю преданным слугой короля — но прежде всего слугой Божьим.

Последнее лето принесло в Хэмптон-Корт какое-то оцепенелое затишье. В саду не шевелился ни единый листок, цветы стояли неподвижно, как часовые, и даже птичий щебет не нарушал полного покоя. Солнечный свет медовой лужей расплылось по полу комнаты Анны, где она сидела вместе со своими фрейлинами за шитьем. Липкими непослушными пальцами девушки вяло орудовали своими иглами. Было воистину скучно оказаться загруженными такой работой, когда через узкие окна их манила магия чудного полудня, но скука десятикратно усиливалась характером их работы.

С недавних пор по указанию королевы Анны они отложили в сторону свое обычное вышивание по роскошным шелкам и атласу и вместо этого начали шить какие-то скучные, мрачных расцветок одежды, предназначенные для раздачи бедным. Что это приключилось с королевой Анной в последнее время? У нее вдруг выработалось чувство ответственности именно перед бедняками. Более того, теперь она каждый день какое-то время проводила за чтением книг, посвященных новому учению. Она что, решила поспорить со старой королевой за популярность среди простого люда? Воистину чистый бред, ибо они все равно не будут принимать ее всерьез, даже если она сотрет себе все пальцы до кости за этим шитьем для них. Вдобавок они с подозрением относились к ее лютеранским изысканиям. А может, она надеялась крепче привязать к себе короля этой показной респектабельностью — несколько фрейлин с трудом подавили смешки от самой этой идеи. Все вокруг давно знали, что в последнее время Анна спит в своей огромной постели в одиночестве. Ее гибкий стан больше не был столь привлекателен для мужчины, который так желал обладать ею шесть долгих лет.

Или, может быть, он отчаялся обзавестись сыном от нее? Одна дочь и один выкидыш; без сомнения, надменная Анна многое потеряла от своего высокомерия перед лицом этой бесславной правды.

В комнату бесцеремонно, как бы подчеркивая свое привилегированное положение, вошел ее брат Джордж.

Девушек быстро отпустили, и они, возродившись к жизни, благодарно поспешили прочь, правда, не раньше, чем некоторые из них бросили зазывные взгляды из-под трепещущих ресниц на лорда Рочфорда. Он был привлекателен и любезен, хотя и в несколько своеобразной мрачной манере; все знали, что он и его жена Джейн очень несчастны в своем браке. Он уселся у окна, где к нему присоединилась сестра.

— Чему я обязана удовольствию видеть тебя?

— Удовольствию побыть в твоей компании!

— За последние недели я редко видела тебя. Наверное, у тебя есть что-то важное сообщить мне.

— А должно быть что-нибудь такое? — быстро спросил он, и Анна пожала плечами.

— Это вполне возможно, ибо твоя жена вечно подслушивает у замочных скважин и ощупывает стены своими остренькими глазками. Это ведь она принесла нам радостную весть тогда, в начале года, что мой муж завел себе любовницу. Помнишь?

— Как же я могу забыть? — пожал он в ответ плечами. — Как только где-нибудь какой-нибудь скандал или интрижка, Джейн всегда тут как тут. У нее не хватает мозгов, чтобы чем-то другим заполнить свои праздные дни, и нет подруг, чтобы разнообразить их. Зато есть безразличный муж, который не предъявляет никаких требований к ее уму… или телу.

— И тебе и мне, Джордж, не повезло с супругами.

Он бросил на нее быстрый взгляд, потом посмотрел на брошенное шитье.

— Это еще что такое? Уж не хочешь ли ты переплюнуть нашу святую Екатерину?

— А разве мне не стоит взять за образец такой пример совершенства?

— Нет уж, — насмешливо ответил Джордж, — как ты можешь сделать это, когда в Англии вряд ли найдешь двух менее схожих женщин. — Не услышав ее ответа, спустя минуту он мягко проговорил: — Анна, к чему эта перемена в тебе?

— Нет ничего плохого в том, чтобы перетянуть общественное мнение на свою сторону.

— Если ты имеешь в виду народ, так ведь ты всегда была безразлична к тому, как он относится к тебе. И какую власть имеет чернь? Она не смогла помешать тебе короноваться, так что забудь про нее и стань опять нашей блестящей королевой.

— Мне кажется, что сейчас мало причин блистать. — Ее голос дрожал от горечи, и Джордж искоса бросил на нее тревожный взгляд. Она, как всегда, была роскошно одета. Сегодня на ней было платье из оранжевого атласа со светло-коричневой нижней юбкой из тафты. Ее любимые жемчуга обвивали ее стройную шею и украшали ее прическу, но никакой блеск драгоценностей не мог скрыть морщин, появившихся на ее лице, или ее постоянной взвинченности, особенно проявившейся наедине с братом. Она сейчас неотрывно думала о внутренних причинах этого ее «ханжеского» настроения, как его, презрительно усмехаясь, определяли ее недоброжелатели. Когда-то она вообще не думала о простых людях. Их хмурые взгляды и произносимые вполголоса проклятия ничего не значили для нее по сравнению с ее собственным триумфом. Ведь в то время Генрих готов был достать с неба солнце, луну и звезды и сложить их у ее ног.

Теперь, когда трещины в их браке расширялись с каждым днем, заставляя холодные ветры страха веять над ее головой, Анна многое отдала бы за то, чтобы, проезжая мимо этих самых простых людей, она могла увидеть хоть одно-два улыбающихся лица, даже за слабое подобие тех криков одобрения, которые раньше всегда встречали Екатерину. «Возможно также, — отметила она с кривой улыбкой страха, — что Генрих заразил меня своими, присущими только ему суевериями. Так что я все время стремлюсь умиротворить Господа за то зло, которое, как предполагается, я причинила другим, усиленно корпя над бесконечными унылыми одеждами и благочестивыми книгами, вместо того чтобы танцевать и петь, не обращая ни на кого внимания, как я делала это раньше». Она громко обратилась к Джорджу, как если бы говорила сама с собой, да и как иначе, разве он не был ее братом:

— Они обвиняют меня во всем, даже в плохом урожае. Они проклинают и плюют на имя Нан Боллен. А будь я женщиной легкого поведения — вроде нашей сестрицы Мэри — и залезь я в постель короля без обручального кольца, я бы купалась в лучах славы и их одобрения. Разве это справедливо? — Ее пальцы выбили нервную дробь по подоконнику. — Вся эта беднота вдалбливает всяческим глупцам, что я твердила, как попугай: «Я никогда не буду просто вашей любовницей».

Теперь, когда она возвращалась воспоминаниями в прошлое, эти слова насмешливым эхом звучали в ее ушах. Ах, если бы она могла переиграть все сначала! С какой радостью она приняла бы теперь то, менее величественное положение! Когда Генрих устал бы от нее, ее падение было бы гораздо более легким, ранящим только ее честь…

— Анна, ты явно переутомилась, иначе бы ты не говорила подобных вещей.

Ее брат успокаивающе пожал ей руку, но она не обратила на это внимания, продолжая свой монолог:

— Разве я виновата в том, что король первым остановил свой алчущий взгляд на мне? Я не искала и не хотела его любви. Но как может девушка отказать своему монарху, не навредив при этом себе? Ты же знаешь, что мое сердце было отдано другому. Но нас жестоко разлучили. — Ее полные губы дрожали. — Святой Боже, если бы Гарри Перси и я встретились раньше и поженились — мы были бы в полной безопасности.

— Тихо! — Джордж предупреждающе нахмурил брови. — Неужели ты никогда не научишься держать язык за зубами? — Его тон смягчился: — Дорогая моя, я же знаю, как вы с Перси любили друг друга. Вы тогда были просто мальчишкой и девчонкой, открывшими для себя врата рая и думавшими, что это принадлежит только вам. Но мы все прошли этой дорогой, будучи еще зелеными юнцами. И какая теперь польза оплакивать зыбкую мечту, которая все равно никогда не стала бы явью?

— О нет, я лучше буду оплакивать себя ту, которой я стала теперь, — Неожиданно ее блестящие глаза широко распахнулись. — Джордж, я боюсь, я очень боюсь. Иногда мне кажется, что он… смотрит на меня почти с ненавистью. Это преследует меня даже во сне. — Она вздрогнула, как будто ледяной ветер ворвался сквозь стекла закрытых окон.

После казни сэра Томаса Мора она заметила какую-то едва уловимую перемену в короле. Было такое впечатление, что последняя искорка его прежней искренней веселости погасла вместе со смертью этого мудрейшего и самого очаровательного из его подданных. Генрих двигался и говорил теперь с большим трудом и был часто подвержен приступам черной меланхолии. Когда в эти моменты он смотрел на Анну, в его безжалостных глазах она читала хладнокровный приговор себе.

«Ты стала причиной смерти моего лучшего друга, — казалось, говорил ей его обвиняющий взгляд. — Если бы не ты, мы могли бы поужинать сегодня с ним. А завтра мы могли бы вместе погулять в его саду, если бы ты не уничтожила его».

Сознание Генриха было слишком ранимым, чтобы вынести малейшее напряжение. Если в поле его зрения появлялось что-то его беспокоившее, он тут же торопился переложить этот груз на кого-нибудь другого.

Джордж гладил ее руку, покоящуюся в его руке, стараясь найти какие-то ободряющие слова:

— Анна, ни одна женщина не проходила более рискованного пути к короне и не выказывала большей храбрости в достижении этой цели, чем ты. И теперь ты не должна робеть перед лицом плохо складывающихся обстоятельств. Ты, которая сокрушила кардинала, одержала верх над королевой, порвала с папой римским!

— Сейчас все не так. У госпожи Анны Болейн было много преимуществ, которыми теперь не обладает королева Анна.

— Зато королева Анна обладает таким богатым опытом, которым госпожа Анна, конечно же, не располагала.

— Опыт! Он сослужил мне дурную службу, уверяю тебя, Джордж. За последние три года он научил меня только одной вещи: мужчина сделает все, чтобы ублажить женщину, которую он любит, из страха потерять ее. Но когда она становится его женой, этот страх проходит… а вместе с ним и желание ублажать.

Ее голос дрожал от боли, и Джордж вдруг почувствовал неосознанное желание прямо тут же разыскать своего царственного зятя и лупить его по его напыщенной физиономии, пока кровь не польется ручьем. Потом он сардонически усмехнулся. Сейчас он был нужен Анне, как никогда прежде, а какую пользу он сможет ей принести, если будет валяться обезглавленным трупом на лондонском мосту? Он заставил себя заговорить в шутливом тоне:

— Вероломство — имя тебе, мужчина! Но коль уж это так, то и тебе в свою очередь следует стремиться ублажать его.

— Только этот путь и остался, и мы оба знаем это… Джордж, во имя всего святого, как мне обзавестись сыном?

— Мне кажется — в моем мужском невежестве, — для этого существует только один путь.

Раздавшийся в ответ смех Анны больше напоминал истерику.

— Но, похоже, не каждому быку дано породить здорового бычка.

— Анна, умоляю тебя, будь осторожнее!

— Надеюсь, с тобой-то я могу разговаривать, ничего не опасаясь?

Их взгляды встретились в невысказанных вопросе и ответе. Наконец Джордж заговорил со значением в голосе:

— Елизавета ведь достаточно здоровый ребенок.

— Но ведь она девочка. А сколько мертворожденных или слабых, не способных к жизни сыновей принесла ему Екатерина?

— Потому что их брак был греховным. — В его тоне было что-то механическое, заученное, и Анна раздраженно вырвала свою руку из его.

— Уж между нами-то не надо этого лицемерия!

— Пусть так… У него все же есть один сын, — Он имел в виду молодого герцога Ричмондского, незаконнорожденного сына короля от одной из его прежних любовниц.

— А я ручаюсь, что Гарри Ричмонд очень скоро успокоится в могиле. Смерть отчетливо написана на его лице для всех умеющих читать. Он все время харкает кровью. — В ее голосе послышался стон. — Там, где оказались несостоятельными две женщины — а может быть, и больше, — как могу надеяться на успех я?

Джордж подавил свои собственные дурные предчувствия, чтобы хоть как-нибудь приободрить ее.

— Мы, Болейны, слеплены из хорошего теста. Ты еще молода. Еще есть время.

— Молодой здоровой женщине для этого тоже нужна близость… Не должна же я вести себя, как вульгарная проститутка, и уловками заманивать его в свою постель?

Джордж медленно проговорил:

— В этом нет нужды, если ты сможешь доставить ему гораздо больше удовольствия другим способом. Подумай вот над чем. Леди Мария все еще сидит у него в душе надоедливой занозой. Освободи его от этой муки, и в знак признательности он опять вернется к тебе.

— Надеюсь, ты не имеешь в виду…

— Нет! Хотя очень часто я мечтал о том, чтобы увидеть эту упрямую негодницу в гробу.

— А она была бы рада увидеть меня в нем! — проговорила Анна страстно, охваченная злобой. — Я всегда чувствовала, что в ней таится моя смерть — или ее во мне. Но клянусь, что я буду смеяться последней над этой бледной стервой!

— Значит, тебе надо сделать так, чтобы она вернулась ко двору, добровольно сдавшись. Уговори ее подчиниться королю. Убеди ее принять присягу.

— Уговори! Убеди! Меня считают ведьмой, но, даже если бы это было правдой, все равно было бы свыше моих сил подчинить эту упрямицу моей воле.

— До сих пор у тебя ничего не получалось, потому что ее оборона была сильнее твоих атак. Теперь тебе надо будет выработать новую стратегию. Захвати ее врасплох, обезоружив своей добротой. Это будет неожиданным оружием для нее. Я уверен, что она сдастся: она так одинока, у нее нет друзей, она в отчаянии. — Он широко раскинул руки и произнес: — Обещай ей весь земной шар в обмен, если понадобится, помня при этом, что взамен тебе достанется вся Вселенная.

— Ты хочешь, чтобы я валялась у нее в ногах?

— Я предпочел бы увидеть ее у твоих ног. Ну же, Анна! Твое обаяние никогда не подводило тебя. Используй его сейчас, чтобы усмирить эту упрямую стерву. Во имя нас всех.

Она еще какое-то время спорила и протестовала, ее прелестный ротик раскраснелся, как пион. Но она уже поняла, что в его совете заключена немалая мудрость, и наконец сдалась. Джордж обнял ее, притянул к себе и легонько поцеловал, хотя она и отворачивалась. Никто из них не заметил неподвижной фигуры, стоявшей за дверными занавесями и пожиравшей глазами, исполненными ненависти и ревности, эту маленькую сценку. Так же неслышно, как и появилась, жена Джорджа исчезла; всю ее сухопарую фигуру сотрясал неудержимый гнев. Но ни брат, ни сестра даже не подумали бы броситься вдогонку за ней, случись им заметить ее. Для них обоих Джейн Рочфорд имела такое же значение, как какая-нибудь мошка, пролетевшая над их головами летней ночью.

Глава пятая

Мария стояла, преклонив колена, в часовне Элтхэма, откуда все прочие обитатели дома уже ушли. Впервые в жизни все ее существо не было захвачено внушающими чувство благоговения красотой и великолепием песнопений. Глядя сквозь пальцы, она видела фигуру Анны на передней скамье. Хотя та изредка и навещала свою маленькую дочь Елизавету, сегодняшний ее приезд содержал в себе намек на какую-то тайну. О нем не возвестили герольды, и, более того, она приехала одна, без короля. Еще более странно, что Марии не было велено оставаться в своей комнате, а это уже вошло в обычай на время пребывания ее мачехи в доме.

В то время как она делала вид, что полностью поглощена службой, ее мысли кружились в диком танце самых разных догадок и предположений. Внутреннее чувство подсказывало Марии, что присутствие здесь Анны было непосредственно связано с ней. И она ничуть не сомневалась, что это повлечет за собой самые неприятные последствия. Ее недавняя болезнь привела к тому, что нервы у нее были натянуты до предела, и это ее состояние еще более усугублялось ужасными событиями прошедшего лета. Монахи-картезианцы, епископ Фишер, сэр Томас Мор. По мере того как сведения о каждой новой трагедии достигали Марии, темнота в ее душе сгущалась все больше и больше. За ужасом и чувством новой потери стоял еще и целый сонм страхов. Она еще могла как-то отвлечься от них днем, когда была слишком занята своими многочисленными обязанностями, чтобы ужас овладевал ее мыслями. Но ночами, когда она оставалась одна, призрак этого ужаса вползал в ее душу беспрепятственно, бормоча что-то нечленораздельное в ее воспаленном воображении. И сейчас, в часовне, она тоже ощущала его присутствие, и привезла его с собой Анна.

Как только служба закончилась, Мария быстро поднялась с колен, поклонилась в сторону алтаря и поторопилась выскользнуть из часовни. Почти тут же в ее дверь постучала одна из королевских фрейлин.

— Королева шлет вам привет и будет рада видеть вас в личных апартаментах леди Шелтон.

Мария постаралась скрыть свои дурные предчувствия за маской высокомерия.

— Я была бы очень рада повидаться с королевой, не знай я наверняка, что она сейчас находится за много миль отсюда. Вы, видимо, имели в виду леди Анну Болейн, ибо я не признаю королевой никого, кроме своей матери.

Девушка стала пунцовой, явно придя в замешательство.

— Я только передала послание, — сказала она и вышла из комнаты.

Мария последовала за ней по лестницам вниз, хотя ноги у нее стали свинцовыми от страха перед встречей с соперницей, которая, как она верила, планировала ее убийство в течение последних нескольких месяцев. Войдя в покои, она приостановилась — маленькая, несгибаемая фигурка, — и, к ее изумлению, Анна сделала шаг вперед, а ее прелестные черты осветились улыбкой.

— Я послала за вами, чтобы принести вам свои извинения. — Она остановилась, восхитительная в своих колебаниях.

Мария, очень недовольная собой, стояла разинув рот, как какая-то неуклюжая деревенская девчонка.

— Только что в часовне вы поклонились в мою сторону. Одна из моих женщин сказала мне об этом, но слишком поздно, ибо к тому времени вы уже ушли. Увидь я вас вовремя, я вернула бы вам приветствие с превеликим удовольствием.

С огромным трудом Мария собрала свои разбегающиеся мысли перед лицом столь неожиданной перемены в настроениях этой женщины. Она заговорила вежливо, но сам ее ровный голос, лишенный каких-либо эмоций, уже содержал в себе оскорбление:

— Боюсь, мадам, что ваша женщина была введена в заблуждение. Мой поклон предназначался алтарю, посвященному Господу, который сотворил нас обеих, так что ваши… проявления сожалений абсолютно ни к чему.

На какое-то мгновение улыбка сползла с лица Анны, но она тут же вернула ее назад. Непринужденным жестом она отвела первое неудачное начало.

— Ну что же, я понимаю, но все равно я рада этой ошибке. Она дала нам возможность встретиться наедине, не стесненными — если мне позволительно так выразиться — мужским вмешательством.

Наверное, трудно было бы превзойти приглашающее к искренности выражение, появившееся на ее лице. Но Мария оставалась недвижимой; она вся ощетинилась недоверием, как дикий зверь, чующий под засаженной цветами поверхностью приготовленную ему ловушку. Анна же бесстрашно бросилась вперед, придав своему прекрасно поставленному голосу нужный оттенок чуть нерешительной мольбы:

— В последнее время я пришла к пониманию того, что вражда между нами — не что иное, как никому не нужная глупость. Так давайте же воспользуемся этим шансом, чтобы исправить положение. Я искренне стремлюсь к вашей дружбе. И, если вы предложите мне ее, ваше высочество, я буду более чем рада ответить взаимностью.

Впервые она обратилась к Марии, используя ее прежний титул, предлагая его как своего рода жертву.

— Я нахожу ваше предложение довольно странным, леди Анна.

— Почему же? — Анна мягко проигнорировала ее резкость и с непревзойденным искусством продолжила свое скольжение по тонкому льду: — О да, это правда, мы долго расходились во мнениях друг с другом, но я предпочла бы отнести это скорее за счет влияния обстоятельств и неблагоприятного развития событий, нежели личной неприязни.

— Но, насколько я понимаю, обстоятельства и развитие событий остались неизменными? — Холодность Марии находилась в полном противоречии с ее дико бьющимся сердцем.

— Конечно же, они изменились, — Анне сейчас хотелось кричать. — Мои, например, настолько осложнились, что я вынуждена искать даже вашей не столь уж значительной поддержки. — Анна усилием воли взяла себя в руки. — Согласитесь, что умные люди умеют приспосабливаться к обстоятельствам. Простите меня за мою самонадеянность, но мне кажется, что вам пришло время поступить так во имя короля. Он глубоко опечален той трещиной, что пролегла между вами.

— Не я была ее причиной.

— Но в ваших силах перекинуть через нее мостик. Я ручаюсь, что его величество пройдет по нему навстречу вам, ибо его любовь к вам остается неизменной, — Мария непроизвольно вздрогнула, и Анна сразу же усилила нажим на слабое место. — Ему очень тяжело от того, что, в то время как другие подчинились его новым законам, его родная дочь продолжает отвергать их. Но все будет забыто, если вы припадете к его ногам с изъявлением покорности. Он окажет вам самый радушный прием, ибо тяжко страдает от разлуки с вами. Как бы он ни любил маленькую Елизавету, она не может полностью заменить ему вас.

Одному Богу известно, какие невероятные усилия пришлось приложить Анне, чтобы выжать из себя эти последние слова, сохраняя при этом улыбку на губах, когда ее сердце разрывалось на куски в ревнивом отрицании их.

Мария почувствовала, как ее лоб покрылся капельками пота. Теперь ловушка была на виду, и, пока Анна продолжала обставлять ее все новыми и новыми соблазнительными приманками, она тупо думала только об одном: было ли все это подстроено по наущению ее отца, не решил ли он подослать в качестве эмиссара ее мачеху, надеясь на ее больший успех там, где бесславно провалились попытки Кромвеля и специальных уполномоченных.

— Вам не следует иметь никаких сомнений относительно вашего положения, я еще раз заверяю ваше высочество, что оно будет полностью восстановлено…

— И все-таки я останусь незаконнорожденной, какой вы изволили объявить меня перед всеми.

Это резкое замечание заставило Анну остановиться на полуслове. Быстро оправившись, она постаралась обойти опасный участок.

— Что до этого… никто никогда больше не будет вспоминать об этом. Да и почему они должны делать это, коли ваш высокий ранг даст вам превосходство над всеми? Что же касается меня, я клянусь вам на Святом Писании быть для вас матерью… — Она слишком поздно заметила свою промашку, но поспешила тут же исправить ее: — Лучше сказать, старшей сестрой, подругой, той, кто обеспечит вам процветание и счастье, помимо всего прочего. Вам нужно будет только высказать ваши желания, и я приложу все усилия, чтобы выполнить их. Вплоть до блестящего замужества в будущем. — С неподдельной непосредственностью она наклонилась и положила свою руку на руку Марии. — Возвращайтесь сегодня со мной ко двору, и все будет хорошо, — «А уж как хорошо это будет для меня, ты не можешь себе даже представить», — мрачно подумала она про себя.

Так они и стояли рядом, две такие разные для любого стороннего наблюдателя. Роскошно одетая, усыпанная драгоценностями женщина, каждый дюйм тела которой прямо-таки кричал о соблазнительной женственности, и бесцветная девушка в потертом платье, лишенная всякой сексуальной привлекательности, но зато обладающая прирожденным чувством собственного достоинства, которое каким-то непонятным образом сводило весь блеск ее противницы к дешевому шику. Марии казалось, что в залитой солнцем комнате незримо присутствует и третье лицо, что тень ее матери все время рядом, с нетерпением ожидая ее следующих слов. А эта… эта улыбающаяся проститутка, стоящая перед ней, была причиной всех страданий и унижений Екатерины! Дрожь чисто животного отвращения потрясла Марию до такой степени, что вытянутое лицо с глазами цвета дикого терна вдруг на мгновение затянуло перед ней красноватой дымкой. Наконец взгляд ее прояснился, и она медленно посмотрела вниз на руку, которая до сих пор лежала на ее руке. Обычно всегда очень низко свисающий рукав сейчас задрался, и стал виден крошечный шестой палец, который Анна всегда так старательно скрывала. С внутренней дрожью отвращения Мария отступила назад, одновременно инстинктивно ища другой рукой крестик на шее, как бы отгоняя дьявола. Но она приложила все усилия к тому, чтобы говорить с самой изысканной вежливостью:

— Благодарю вас, мадам, за ваши учтивые речи и ваши обещания, которые вам было так тяжко давать… Уверяю вас, что я не утратила уважения к своему отцу. Я готова подчиниться ему во всем, кроме того, что затрагивает мою совесть.

Ее совесть! Это дурацкое слово, которое гордо было вышито на всех занавесях в представлениях, даваемых семейством Тюдор. Генрих, у которого она была так податлива, что уступала перед каждым его желанием. Екатерина, чьи собственные неповторимые черты были как бы вырублены из гранита и непримиримо диктовали ей каждое ее новое действие. А теперь еще и их дочь елейно болтает о своей совести. «Это, наверное, какая-то грязная болезнь, распространяющаяся между ними», — подумала Анна, борясь с диким желанием расхохотаться. Мимоходом ей в голову пришла мысль: а что, если у Елизаветы разовьется такой же весьма неудобный орган? Это казалось маловероятным, благо, в ее венах был такой большой приток свежей крови Болейнов и Говардов. Ее поддельное веселье исчезло. Ее ждало поражение, но даже сейчас она не станет, не сможет признать его. Ее низкий голос дрожал от мольбы, которая — при крайней для нее необходимости — была вполне искренней:

— Ваше высочество, я… все мы уважаем вас за те убеждения, которых вы придерживаетесь столь долго. И все же я полагаю, что вам следует поставить послушание своему отцу выше их. Король не может править мудро и хорошо, пока все его подданные не подчиняются его законам. А уж коли его собственная дочь оказывает ему открытое неповиновение, тогда это, увы, печальный пример для остальных. — Она увидела, как напряглись жилы на шее Марии, отметила ее затравленный взгляд и, полагая, что партия уже фактически осталась за ней, безрассудно поторопилась проиграть ее. — Вполне естественно с вашей стороны, что вы колеблетесь, возвращаться ли вам ко двору или нет, полагая, что ваше положение там будет… ниже моего. Но вы можете не беспокоиться на этот счет… — Обезумев, она порвала остатки своей гордости на клочки и бросила их к ногам этой девицы с застывшим лицом. — В то время когда все другие будут идти за мной следом и добиваться чести нести шлейф моего платья, вы всегда будете идти рядом со мной. Не будет ни малейшей разницы в нашем положении. Так что все будут оказывать одинаковые почести и дочери короля, и его жене.

За этим последовало молчание. Анна и сама была ошеломлена значительностью своего предложения. Таковых не делала до нее ни одна из королев Англии. Но и ни одной другой королеве не приходилось прибегать к любому оружию, которое только могла придумать ее изворотливость, чтобы прорубить себе путь через непроходимые дебри, изобиловавшие опасностью.

Мария заговорила, и ее холодный как лед голос вмиг похоронил все ложные надежды:

— Я считаю женой короля свою мать. И я не отказалась бы вернуться ко двору как принцесса Мария, законная наследница моего отца.

На какое-то время Анна онемела, не веря своим собственным ушам. Эта пигалица, эта плутовка смеет диктовать свои условия! Значит, все прошедшие годы надо зачеркнуть и вернуть ей и ее матери былую славу. А она, как какая-нибудь наложница, должна, видимо, кануть в Лету вместе со своим якобы незаконнорожденным ребенком. Наглость, чистейшей воды нахальство! Никогда еще Анне не хотелось так броситься на своего противника, рвать его зубами и ногтями. Никогда не приходилось ей так сдерживать свой в общем-то достаточно спокойный нрав. Но вести себя сейчас, как вульгарная торговка, значило бы только добавить последние капли к и без того переполнявшему ее чувству униженности. Лишь легкий румянец на ее высоких скулах выдал бушевавшие внутри чувства, и нужно было быть очень внимательным наблюдателем, чтобы заметить, что за безжизненной маской скрываются с трудом сдерживаемые слезы. Ответ ее являл собой высший пример показного безразличия:

— Вы сделали свой выбор, но боюсь, что вы пожалеете об этом. Мне, впрочем, все равно. Я приехала сюда сегодня преисполненная милосердия и доброй воли, надеясь, что смогу помочь вам. Пройдет не так много времени, и у меня будет сын… — Она высоко подняла подбородок, пока глаза Марии скользили по ее точеной фигуре. — И тогда ваше нынешнее и так приниженное положение сойдет вовсе на нет. Я предупреждаю вас, король все равно подчинит вас своей воле, а запоздалые сожаления о вашем сопротивлении не изменят ни на йоту его решения. Но пусть все это падет на вашу голову. — С каким-то тайным всплеском сумасшедшего юмора она отметила про себя, что поговорка «последнее слово всегда должно оставаться за сильным» оказалась правильной.

— Вы позволите мне удалиться, мадам? — На губах Марии играла улыбка жестокого превосходства молодости, от которой натянутые нервы Анны вконец сдали.

— О да, убирайся с моих глаз раз и навсегда. — Взмахнув атласными юбками, она повернулась на высоких каблуках и отошла к окну, демонстрируя своей спиной полное безразличие. Мария тихо выскользнула из комнаты. Анна приложила горящую щеку к стеклу, ожидая, пока утихнет бушующий в ней шторм, чтобы уступить место полному безразличию. Ну что же, хитрая уловка брата оказалась бесполезной. Будет даже интересно посмотреть, как он будет выглядеть, когда она расскажет ему о провале его плана, — если не учитывать, что самой ей сейчас смеяться совсем не хотелось. Как же глупы они оба были, если могли вообразить, что девятнадцатилетняя приверженность чему-то может быть легко обменена на какую-то сверкающую пустышку! На секунду она устало подумала о том, каково это жить в шкуре Марии, быть такой уверенной в своей правоте, быть закованной в броню высокой нравственности, чтобы ноги ощущали под собой твердую почву. Не в пример ей, неуверенно, отчаянно бредущей по болоту неизвестности. О, если бы ее отважная похвальба имела какое-то подобие правды, если бы в ее теле зрел эмбрион сына, пусть от кого угодно. Пришла неожиданная реакция, и долго сдерживаемые слезы хлынули по ее дрожащим щекам, разбиваясь крупными каплями по подоконнику, на котором она сидела. Сейчас Анна испытала то чувство полного опустошения и одиночества, которое так было знакомо Марии в течение уже стольких лет.

Близился конец года, катясь к Рождеству. Но дух праздника в этом году более чем когда-нибудь отсутствовал в замке Кимболтон, где постепенно расставалось с жизнью измученное тело Екатерины. Она теперь вообще не вставала с постели, иногда впадая в беспамятство, неизменно уносясь мечтами в детство, где видела себя маленькой девочкой при испанском дворе, окруженной семьей, вечно юной. Хрупкая, но уверенная в себе мать, красивый, гуляющий на стороне отец, ее единственный брат, столь прелестный в младенчестве, но так и не достигший зрелости. Вокруг нее были ее сестры, уже тогда окруженные призраком сумасшествия и преждевременной смерти.

Но даже более живо, чем эти любимые образы, на нее накатывали запахи миртов, померанцев и апельсинов, аромат тысяч цветов, звон дворцовых фонтанов и свет обжигающего солнца. Было невероятно тяжело очнуться от всех этих запахов и цветов и очутиться в грубой реальности продуваемого сквозняками негостеприимного замка, окруженного затхлыми болотами и топями, над которым вечно стонет никогда не затихающий ветер.

В начале января Екатерина почувствовала себя немного легче после визита Чапуиза, этого преданного друга, которого ей не разрешали видеть так долго.

— У меня накопилось так много того, что мне надо сказать вам, и так мало времени, чтобы сделать это, — возвестила она ему, когда он сел на краешек ее постели.

— Вашему величеству не пристало говорить подобные вещи. — Как и любой нормальный человек, Чапуиз не принимал явных проявлений болезни или смерти и торопился принести ей свое успокоение: — Ваше недомогание скоро пройдет. Во всем виновата погода, я уверен в этом. Эта ни на что не похожая английская зима. Вы и я, мадам, появились на свет в гораздо более цивилизованном климате. — Он с дрожью посмотрел на то, что открывалось его взгляду через узенькое окошко, где низкое серое небо обещало снег, и с тоской подумал о том, когда же он наконец сможет вернуться в свои теплые края.

Но Екатерину было не так-то просто провести. Она в отрицательном жесте подняла свои теперь оплетенные голубыми венами, некогда такие красивые руки, сейчас скрюченные ревматизмом, и позволила им упасть на покрывало.

— Я знаю, что вы говорите от чистого сердца, но давайте не будем обманывать друг друга. Я верила, что мне хватит сил, чтобы еще раз увидеть вас и поделиться с вами своими тревожными мыслями. — Вид у нее был жалкий. — Мое смертное ложе часто навещают призраки тех, кто из-за меня подвергся страшным казням после непереносимых мук. Мои дорогие друзья, епископ Фишер и Томас Мор. Эти храбрые картезианские монахи. Мои столь же храбрые юные духовники. Их осуждающие лица, кажется, окружают меня. Но они всегда живы в моей памяти. Только я ответственна за их судьбу.

Она вздрогнула от рыданий, и Чапуиз, боясь, что она захлебнется в слезах, воскресил все свои познания в латыни, вдруг всплывшие в его памяти, и, присовокупив к этому искусство дипломата, постигнутое за многие годы, проведенные в чужих странах, попытался облегчить ее страдания.

— Ваше величество, вы ставите себя на место Господа Бога, — ласково пожурил он ее. — Вы не можете отвечать за всех живущих в этом мире. Они сами строят свою судьбу. И наши друзья сами избрали свой путь на эшафот. Они пошли навстречу судьбе по собственной воле. И они были бы очень недовольны, если бы подумали, что к этому их хотя бы слегка подтолкнули вы. Они приняли свою муку с открытым сердцем. Они были подвигнуты к ней не вами, и помните, все они имели возможность избежать этого пути, пока было время. Так надо ли обвинять себя в том, что они сами не захотели сделать этого?

— И все же, если бы я была с самого начала не такой непреклонной, если бы согласилась на расторжение брака, если бы ушла в монастырь или тихо жила в каком-нибудь замке, не было бы разрыва с Римом и нужды в этих страданиях за веру.

Если бы, если бы, если бы! Если бы остался в живых хоть один из сыновей Екатерины; если бы Мария родилась мальчиком; если бы сэр Томас Болейн не лег в одну прекрасную ночь в постель со своей женой и не зачал бы Анну; если бы Анна вышла замуж еще в молодые годы; если бы она не танцевала перед королем в Гринвичском дворце; если бы она не так долго не допускала его к себе…

— Мадам, используя бесконечные «если бы», можно добраться до истоков времен. Но что вы могли делать еще, кроме как поступать по воле Господа, как вы ее понимаете? Для вас было невозможным отказаться от своего брака, чтобы только сохранить мир и спокойствие. Другие могут идти на компромисс, но не вы. — Он немного помолчал и закончил: — И у вас нет дара предвидения. В начале вы не могли предусмотреть конца.

Екатерина кивнула, с лица сошло выражение напряжения. Через мгновение она высказала следующее предположение:

— Я искренне верю, что король не зашел бы так далеко, если бы тогда, девять лет назад, смог предвидеть будущее.

— Я в этом просто уверен, — согласился с ней Чапуиз и смело продолжил: — Ну и кроме всего прочего, о чем он должен сожалеть, какое счастье принесла ему эта его любовница?

— Вы… вы думаете, что Анна начинает надоедать ему? — Екатерина моментально забыла свою озабоченность делами душевными, и на передний план вышли чисто человеческие черты ее характера.

— Это очевидно для всех, — Чапуиз постарался пошире развить эту тему. — Ваше величество, мы знаем, что она околдовала его, но теперь она более не властна над ним. Она отвращает его от себя своим острым языком и злобным нравом. В последнее время замечено, что король избегает ее. — Он ловко уходил от разговоров о недавнем вторжении в драму королевского брака Джейн Сеймур. Сейчас, когда Екатерина медленно уходила из жизни, было бы жестоко подвергать ее чувства новому испытанию, сообщая о дальнейшей неверности ей короля. — Более того, говоря о своей любовнице, король употребляет такие слова, которых он, конечно же, не употреблял в отношении вас. И еще он неоднократно публично сравнивал ее с вами — отнюдь не в ее пользу — и язвительно замечал, что она значительно хуже вас.

Умница Чапуиз выбрал именно тот бальзам, которым надо было врачевать израненное женское сердце. Было так приятно видеть, как просветлело лицо Екатерины! Она лежала, размышляя над его словами, пока вдруг в ее мысли, перепутанные слабостью, не закралось подозрение.

— Но как же может быть, если вы говорите, что он… разочаровался в ней, когда я слышала о ее новой беременности?

В этот момент Чапуиз в сердцах проклял докучливого сплетника, который донес пикантную новость даже до этого уединенного места. Он тщательно продумал свой ответ:

— Ну, вы же знаете, что подобные пустые слухи всегда бродят при дворе. А этот был пущен, без сомнения, ее сторонниками, чтобы укрепить ее положение в глазах тех из нас, кто спит и видит ее падение. Могу поклясться, что не заметил в ней никаких признаков того, что она вновь станет матерью.

Чапуиз прекрасно знал о беременности Анны, но столь же хорошо знал и то, что не может изложить собственную теорию на этот счет женщине, находящейся рядом с ним. Ибо он подозревал, что Анна от отчаяния (если король, как говорили, оказался импотентом) наставила ему рога, чтобы спасти собственную шкуру. Если это было правдой, то Чапуиз, сколь бы он ни не любил ее, не мог удержаться от тайного восхищения ее захватывающей хладнокровной смелостью.

Екатерина тревожно проговорила:

— Будем надеяться, что это так, и слухи эти вздорные, хотя бы из-за Марии. Ведь другой ребенок тоже девочка. А родись сейчас у нее сын, все, на что я надеялась и за что молилась, развеется, как дым, — вздохнула она. — Как я могу умереть со спокойной душой, оставив мою дочь в такой опасности?

— Я уже неоднократно говорил вам, ваше величество, что вам не следует волноваться за принцессу. Она унаследовала всю храбрость своей матери. Вспомните, как она дала этой беспутнице от ворот поворот прошлым летом.

— Одной храбрости мало, хотя свою она уже доказывала неоднократно, — продолжала настаивать на своем Екатерина. — Вдумайтесь в ее положение. Ей всего двадцать, и она окружена людьми, желающими ей только зла. А эта мстительная женщина, я убеждена, пыталась отравить ее и вполне может повторить попытку еще раз. Отец же ее теперь не просто безразличен к ней, а явно враждебен. И хуже всего то, что над ней, подобно дамоклову мечу, висит эта проклятая присяга. Как же я могу не волноваться за нее?

И опять Чапуиз оказался на высоте положения, расчетливо перемешивая правду с выдумкой:

— Мадам, ваши страхи сейчас имеют под собой еще меньше оснований, чем до этого. Не так давно я получил послание от императора. Он вновь подтвердил, что не останется в стороне и не позволит причинить принцессе никакого вреда. Более того, он прямо намекнул, что очень скоро у него будут развязаны руки, чтобы совместно с его святейшеством папой римским оказать давление на короля.

— Он имеет в виду вооруженное вторжение?

— Он не думает, что в этом будет необходимость, — Голос Чапуиза был весел и легок, в то время как мозг его напряженно работал, пытаясь представить текст письма, которое он, и правда, получил от Карла, но в котором не было и намека на желание помочь и которое совсем не дышало энтузиазмом, подходящим для ушей Екатерины. — Целая нация под угрозой вердикта папы об отлучении от церкви, разрыва торговых отношений с Фландрией… — Он развел руками. — Это будет весьма весомым аргументом, чтобы внести изменения в позицию короля. И я уже говорил вам, что влияние этой женщины на короля падает. Когда ее не станет — так или иначе, — очень возможно, что король раскается в содеянном и попытается наладить отношения с Римом. — Он искусно поддерживал в глазах Екатерины образ Генриха, ею же самой и придуманный, — маленького мальчика, которого сбили с пути дурные советчики, но который все равно в глубине сердца остается хорошим.

Сейчас она кивнула, вполне удовлетворенная.

— Я всегда всем сердцем чувствовала, что Карл нас не бросит. Видимо, у него были веские причины, чтобы не сразу прийти нам на помощь.

— Весьма серьезные, — охотно согласился Чапуиз. — Помимо всего прочего, ваше величество, следует всегда помнить, что король не вечен. А после него народ не захочет иметь в своих сюзеренах никого, кроме вашей дочери. Их любовь на ее стороне, и, несмотря на усилия ряда убежденных лютеран, они остаются приверженцами старой церкви. Ни вы, ни я, возможно, не увидим этого, но принцесса осуществит все ваши мечты и чаяния в будущем, когда станет королевой.

— Да, я уж точно этого не увижу.

А собственно, почему нет, подумала Екатерина, откинувшись на подушки. Вполне даже увидит! Ее часы на этой земле, может быть, и сочтены, но когда Мария будет коронована на царствование, ее мать каким-либо образом вернется к ней — в виде облака, солнечного света или падающего дождя, буйного ветра или сияющей радуги, — чтобы посмотреть на свое дитя в момент ее высшей славы. Радуясь этой мысли, она забылась в легком сне, а Чапуиз продолжал сидеть рядом с ее постелью, боясь отнять свою руку, чтобы не разбудить ее. С иронической улыбкой на губах он вспоминал все вехи на пути их беседы, когда ему приходилось лжесвидетельствовать, продавая тем самым дьяволу свою бессмертную душу. Да уж, пожалуй, он добавил приличное количество времени к своему будущему пребыванию в чистилище! А, ладно, лишние муки стоят того, чтобы видеть радость на измученном болезнью лице Екатерины. И кроме того, может быть, Господь посмотрит сквозь пальцы на светлую ложь, так легко слетавшую сегодня с его губ, засчитав ее вместо розовых лепестков, которыми должны быть усыпаны последние шаги королевы.

До того как посол покинул замок, он был обрадован прибытием леди Уиллоугби, в девичестве Марии Сакинас, которая много лет назад сопровождала Екатерину в Англию, когда та прибыла сюда в качестве невесты принца Артура. Мария сама тоже вышла замуж за англичанина, но никогда не переставала любить свою бывшую госпожу. Сейчас она галопом гнала лошадей весь этот зимний день, чтобы быть рядом с Екатериной при ее последнем вздохе. Марии удалось обойти все попытки управляющего замком и охраны не допустить ее проникновения внутрь, и сейчас она, задыхаясь, но с триумфом во взоре входила в спальню королевы.

Чапуиз, поприсутствовав при радостной встрече двух старых подруг, понял, что его дальнейшее пребывание здесь уже не нужно. С тяжелым сердцем он отъехал в Хантингдон, чувствуя, что видел королеву в последний раз. Цоканье копыт по замерзшей дороге, казалось, выбивало послание о том, что закончилась целая эпоха в его жизни. В течение семи лет Чапуиз состоял при Екатерине в качестве советчика, наставника и самого верного союзника. Его чисто номинальные обязанности имперского посла были отодвинуты на задний план страстной борьбой в защиту этой женщины. Теперь впереди его ждала зияющая пустота. Потом Чапуиз вспомнил о Марии, и на сердце у него опять потеплело. Как бы ни были ограничены его возможности сложившимися обстоятельствами и безразличием императора, он все-таки будет охранять Марию по мере своих сил. Но насколько счастливее бы он был, если бы удался его прошлогодний план ее тайного похищения. Он старался казаться оптимистически настроенным в присутствии королевы, хотя на самом деле не строил никаких иллюзий насчет того, какая опасность угрожает Марии, если он в самое ближайшее время не уговорит ее принять присягу. Но как это сделать, как сломить сопротивление этой молодой женщины, обладающей железным сердцем, не знал даже Чапуиз при всей его изобретательности. Он уныло подумал, что, если бы ему пришлось вплавь переплыть Ла-Манш с Марией на спине, это все же было бы более простым решением проблемы! Его пылкая привязанность к ней могла его подвигнуть и на то, чтобы испробовать и этот рискованный путь к ее спасению… если бы только он умел плавать.

Леди Уиллоугби провела в замке два дня. Благодаря Чапуизу королева рассталась со своими страхами и заботами и смогла отдохнуть в обществе подруги. Только один раз за это время она обратилась к будущему.

— У меня почти ничего нет, что я могла бы оставить Марии. — Тоскливый тон Екатерины пронзил сердце ее подруги. — У меня не осталось никаких драгоценностей, за исключением золотого ожерелья, которое я привезла еще из Испании. И крест с кусочком настоящего креста Спасителя в нем, так что он будет иметь для нее двойную ценность. — Потом она пренебрежительно добавила: — Есть еще кое-какие меха, которые я тоже хочу оставить моей девочке. Они уже старые, но все-таки согреют ее зимой, ведь, Бог свидетель, ее гардероб, должно быть, совсем пуст, если учесть условия, в которых ее содержат. Ей, конечно же, не разрешат присутствовать на моих похоронах, и я этому только рада. Мария, мне бы хотелось, чтобы меня похоронили в одном из монастырей столь близких моему сердцу монахов-францисканцев. Я уверена, что там я успокоюсь лучше, чем где бы то ни было еще.

Мария только кивнула, не доверяя своему голосу. Францисканцев больше не было. Их орден был распущен по указанию короля в наказание за их неизменную преданность папе римскому. Память Екатерины была ослаблена болезнью, а может быть, ей никогда и не сообщали об этом печальном факте, и Мария совсем не собиралась ее просвещать на этот счет. Она посмотрела в маленькое металлическое зеркальце, потом перевела взгляд на королеву. И тут у нее в голове как молния сверкнула мысль, что она и Екатерина были сверстницами. Увядшее лицо на подушке, обрамленное спутанными седыми волосами, могло принадлежать только гораздо более старой женщине. Собственная жизнь Марии неторопливо текла вдоль солнечной реки, а счастливое замужество и достойное обеспеченное вдовство помогли ей хорошо сохраниться и быть по-прежнему веселой и все еще привлекательной.

В глубоких же морщинах, избороздивших лицо Екатерины, отразились все события последних девяти страшных лет. И каждая морщинка, каждая складочка были обязаны своим появлением этому… этому жирному монстру, которого она все еще называла своим мужем, подумала Мария, и внутри ее вскипела волна гнева. Какая бы болезнь ни сражала сейчас Екатерину, леди Уиллоугби была твердо уверена, что в могилу ее сводило прежде всего разбитое сердце. «Это равносильно убийству на эшафоте», — обвиняла она про себя Генриха.

Как бы прочитав это горькое обвинение в глазах своей подруги, Екатерина, поколебавшись, заговорила:

— Я написала королю. Письмо у моего духовника. Проследи, чтобы его отправили… после всего, хорошо? Ты знаешь, Мария, лежа все эти последние недели в постели, я осознала, как же счастлива я была. Ты качаешь головой, но это так. Потому что я была первой любовью короля. Он был еще совсем мальчишкой, когда я вышла за него замуж, и он платил мне мальчишеским поклонением, не омраченным цинизмом. Эта другая женщина… она так никогда и не узнала своего мужа, который был моим в течение столь долгого времени, — закончила она на почти пророческой ноте. — И так же будет с любой другой последующей его женой. Ей достанется только его внешняя оболочка. Я одна получила сердцевину.

Волей-неволей Мария согласилась с ней, подавив свое внутреннее отвращение к Генриху, и после этого они с королевой — в те редкие моменты, когда последняя бодрствовала, — говорили уже на своем родном языке, воскрешая в памяти полузабытые шутки, веселые приключения и воспоминания о друзьях, которые делили с ними столь далеко теперь ушедшее детство. На второй день небо извергло на землю тяжелый груз снега, и Мария, стоя у окна, наслаждалась ослепительным блеском и безупречной белизной окружающего ландшафта, похожего на саван… Проклиная себя за не слишком подходящие к случаю ассоциации, она поспешила назад к постели и увидела, что призрак смерти парит уже совсем близко над Екатериной. Она позвала священника, чтобы исполнить последние обряды в присутствии немногих оставшихся слуг. После этого Екатерина молилась вслух, все остальные стояли, преклонив колена, вокруг ее постели. Екатерина вложила в эту молитву все свои слабеющие силы, обратив ее в основном к своей дочери, единственному для себя свету в окошке.

Тайком Мария со скорбью обозревала печальную сцену. Постель с драным пологом и единственный деревянный стул составляли всю обстановку спальни. На голый каменный пол было брошено всего несколько охапок тростника. Больше здесь не было ничего, если не считать нескольких огарков свечей и дешевой старой кухонной утвари. Едва тлеющий в камине огонь почти не давал тепла, но зато изредка выбрасывал в комнату клубы едкого дыма. Здесь не было никаких удобств, никакого комфорта. Святой Боже, и в этой превращенной в руины комнате предстояло испустить последний вздох дочери Изабеллы Великой!

Наконец Екатерина откинулась на подушки, окончательно обессилевшая, и слуги поспешили выйти, оглашая комнату сдавленными рыданиями и шумным сопением. Немного времени спустя Екатерина повернула голову, успев заметить промелькнувшую по лицу ее подруги тень молчаливого сострадания.

— Мария, я была так счастлива в эти последние два дня, не порть мне их теперь своими рыданиями.

— Я так мало смогла сделать для вас.

— Ты сделала все, что только можно. — Ее голос слегка шелестел, как высохшие листья. — Я всегда боялась умереть в одиночестве, как какое-нибудь несчастное животное в чистом поле. Теперь же пришла ты и отогнала это дурное предчувствие. Меня будут обнимать любящие руки в тот момент, когда я буду покидать этот мир.

«Но не те руки, которые вы больше всего желали бы ощущать вокруг себя», — подумала Мария, прекрасно понимая, что она была всего лишь жалкой заменой ее дочери. И тем не менее она крепко обняла королеву, и вскоре Екатерина заснула, чтобы вновь увидеть во сне наполненные ароматом цветов, залитые солнцем поля своей родины…

Король был один в своих апартаментах в Гринвиче. Он работал с государственными бумагами, когда прибыл гонец с письмом от Екатерины и сообщением о ее смерти. Это не было неожиданностью, так как недавно Генрих получил доклад о ее ухудшившемся состоянии здоровья от управляющего Кимболтоном, иначе Чапуизу никогда не было бы разрешено навестить ее. Но все равно в первый момент он испытал шок. В конце концов Екатерина была тесно связана с ним на протяжении почти двадцати пяти лет и почти двадцать из них делила с ним постель.

Генрих медленно сломал печать на ее последнем письме, инстинктивно взглянув сначала на подпись. «Екатерина, королева Англии» — увидел он слова. Ну что же, он простит ее, благо, больше уже никогда она не подпишется подобным образом.

«Мой дражайший властелин, король и супруг, — писала Екатерина, — приближающийся час моей смерти заставляет меня написать Вам и напомнить Вам о себе. Мне также хотелось бы напомнить Вам о чистоте и здоровье Вашей души и сохранении ее, что должно быть поставлено превыше всех мирских дел. Вы поставили меня перед лицом многих бедствий, а себя перед лицом многих проблем. Но я прощаю Вас за все страдания, причиненные мне, и молюсь, чтобы Господь простил Вас тоже».

Несмотря на свое умиротворенное состояние, Генрих сердито нахмурил брови. «Моя душа находится в весьма здоровом состоянии, благодарю вас, Екатерина, и не нуждается ни в каких ваших заботах», — подумал он. Что же до прощения, то вот уж, несомненно, тут она ошиблась адресом. Неужели она забыла годы беспричинных тревог и никому не нужных тягот, которые она навлекла на него, лишив его возможности насладиться остатками юности и заставив преждевременно стать взрослым мужчиной? Ах вот оно что, понял он вдруг, продолжая читать письмо дальше. Основной-то смысл написанного в том, чтобы он был добр к Марии! С другой стороны, ну как она могла надеяться, что он проявит доброту и снисходительность по отношению к этой своей столь упрямой, дерзкой дочери, которая ведет себя в точности, как ее мать? Далее Екатерина смиренно просила, чтобы ее слугам было заплачено все, что положено, вплоть до последнего дня, и с той заботой о других, которая не покидала ее даже в самые тяжкие ее минуты, предлагала, чтобы им еще на год было где-нибудь обеспечено место, — просьба, которую впоследствии Генрих вежливо отверг. Последняя фраза выглядела так: «Сим заверяю Вас, что прежде всего мечтала о том, чтобы Вы всегда были перед моими очами».

Непрошеные слезы набежали на глаза Генриха, и все, написанное на листе пергамента, расплылось перед ним. Как же глубоко и нежно любила его Екатерина! Для нее никогда не существовало других мужчин, хотя, тут же подумалось ему, какие еще существуют на свете мужчины, обладающие большей властью, способной затуманить его сверкающий облик? Смахнув слезы, он еще раз перечитал эти слова, полные немого упрека. Прошло уже больше четырех лет с тех пор, как он дозволил Екатерине последний раз лицезреть себя. Чего же удивляться, что она так скучала по нему? А поскольку его совесть всегда стремилась уклониться от любых испытаний, то она немедленно уверила его, что их насильственный разрыв произошел по воле королевы, а не по его. Если бы только она смогла покориться и сыграть удобную для всех роль сестры, друга, на чем он так часто настаивал! Тогда на ее долю не выпало бы никаких страданий, не было бы никаких оснований для споров и разладов между ними. Генрих представил себе, как бы это могло выглядеть. Он часто навещал бы ее в монастыре или где-нибудь в замке. Анна не стала бы возражать, ибо что плохого в братском интересе к благополучию сестры? Он мог бы провести с Екатериной много спокойных часов вместе. Он полагался бы на ее суждения и поверял ей свои тайны, как и прежде, а она продолжала бы штопать его белье и подрубать рубашки… Какими гармоничными, уютными были бы их отношения, почти сравнимые с теми, которые установились между ним и его любимой младшей сестрой, первой Марией Тюдор. Мужчинам иногда нужна женская любовь, лишенная телесных желаний. А постоянное желание изнуряет…

Продолжая держать письмо в руке, Генрих через всю комнату прошел к окну, заслонив своей массивной фигурой весь его узкий проем. Воспоминания заполнили его, перенеся на тридцать пять лет назад. Закрыв глаза, он ясно представил себе процессию, движущуюся от собора Святого Павла через весь Лондон, украшенный роскошнее, чем когда-либо. Он едет верхом во главе ее, со щеками, раскрасневшимися, как вишни, впившись незамутненными голубыми глазами в фигурку рядом с ним — новую жену его старшего брата. Екатерина сидела на муле в роскошной упряжи, а вокруг них раздавались радостные крики толпы, давившие на барабанные перепонки. Тогда ей было шестнадцать, и она была богато одета на испанский манер. На голове у нее была маленькая испанская шапочка, похожая на кардинальскую, розовато-красного цвета, прекрасно гармонировавшая с ее кругленькими щечками. По плечам волнующейся золотисто-каштановой массой рассыпались длинные волосы. Одна прядь, подхваченная легким ветерком, мягко коснулась его щеки. Это прикосновение дорого ему и сейчас…

С грубой бранью король оттолкнул занавеску, которую поднимающийся ветер выдул из окна. Сентиментальные глупости! Это же надо, какая чепуха лезет в голову из давно ушедшего прошлого. Он послал этого юного Генриха Тюдора к дьяволу и велел пажу привести к нему своего секретаря Кромвеля.

— Хорошие новости, Томас, — приветствовал он его громким голосом. — Вдовствующая принцесса мертва. Теперь над нами больше не нависает угроза войны. Впредь мой племянник не будет иметь причины быть недовольным нами или пытаться сводить какие-то счеты. Это надо отпраздновать, а?

— Конечно, ваше величество, это радостное событие. — Кромвель потер свои толстые руки. Кончина Екатерины, по его мнению, и так слишком затянулась. Но она так же отчаянно цеплялась за свою жизнь, как Анна за корону. Что у этих двоих было общего, так это склонность к грубой определенности.

— Смертельный удар для мошенника Чапуиза, — ухмыльнулся Генрих. — Больно долго он грозил нам блефом под названием «имперское вторжение». Теперь главное оружие выбито из его рук.

Кромвель кивнул. Карл вряд ли пошлет армию, чтобы отомстить за смерть своей тетки, благо, при ее жизни не выделил ей в помощь ни одного солдата. И может быть, теперь эта надоедливая баба, леди Мария, будет вынуждена спустить флаг восстания. Без своей матери и со все меньшей надеждой на помощь со стороны кузена ее позиции будут весьма и весьма подорваны.

А тем временем празднование Нового года шло своим чередом и весьма удачно. Отбросив последние воспоминания об умершей женщине, Генрих дал выход бурному веселью, заставляя и весь двор закрутиться в вихре празднества… Был дан роскошный бал, на котором Генрих появился одетым исключительно в желтое, с изящным белым плюмажем на тоже желтой бархатной шапочке. Он намеренно выбрал желтое, ибо этот цвет был символом довольства, а разве он не должен был радоваться, что его страна избавилась от угрозы нашествия?

Они с Кромвелем всегда с пренебрежением относились к самой мысли об этом, но временами чувствовали себя неспокойно, понимая, что подобная возможность все-таки существует, и хитроумный Чапуиз умело играл на этих страхах, когда только представлялась такая возможность. Была и другая, более тонкая причина, почему что Генрих облачился в столь яркие цвета, стоило известию о смерти Екатерины стать достоянием публики. Он хотел, чтобы весь мир понял, что у него нет нужны носить траур по женщине, которая никогда не была его женой в глазах Божеских, а была просто вдовой его давно умершего брата. На этом краеугольном камне он строил все здание аннулирования этого брака, и теперь появилась прекрасная возможность подчеркнуть это вновь и заставить замолчать тех, которые заблуждались, считая, что он и Екатерина были на самом деле связаны узами брака.

Платье Анны из богатой золотой парчи выгодно подчеркивало ее матовую кожу и темные волосы. С лица исчезло измученное выражение, которое затуманивало ее черты все прошлое лето. Сейчас она вновь вся светилась той живой свежестью, которая была неотъемлемой чертой юной Анны Болейн. И причиной этому была вовсе не радость от того, что Екатерина наконец-то соизволила закончить свой путь земной, хотя это придавало дополнительное оживление ее теперешней манере держать себя. Основным было то, что тот кошмар, который преследовал ее последние несколько месяцев, наконец-то развеялся. Все это время Анну грызли страхи, что ее власть над королем безвозвратно утеряна и что вместе с этим она потеряет и тот главный приз, которым она овладела после стольких лет борьбы. Неудачная встреча с Марией стала последней каплей в море ее неудач. Но как и ее предшественница, Анна всегда отличалась неисчерпаемым запасом отваги. И она вновь почерпнула из него тогда, а сколь тяжело ей это досталось, не знал никто, кроме нее. А потом, собрав последние остатки той магической силы, которая некогда привела короля к ее ногам, она наконец-то смогла вновь залучить его в свою постель. В Генрихе, конечно же, никогда снова не вспыхнет его дикое влечение к ней. Даже она была не в силах разжечь в нем этот угасший огонь. Но он все еще был весьма пылок… и если Анна явно показывала, что хочет его еще раз… а она могла быть ненасытной в постели, если только ей удавалось попридержать свой острый язычок… Генрих уступал, и не один раз, несмотря на то что его все больше тянуло к Джейн Сеймур. «В конце концов, — говорил он себе, когда задумчивый облик Джейн начинал слишком сильно ранить его деликатную совесть, — Анна все еще моя жена».

Во имя Англии он был обязан предпринять дальнейшие усилия, чтобы она родила ему сына. Если он преуспеет в этом, то сбережет массу времени и избежит множества проблем. Он каждый раз вздрагивал, когда вспоминал эти полные мучений годы, которые ему понадобились, чтобы избавиться от Екатерины и заменить ее Анной. Если потребуется столько же времени, чтобы поменять Анну на Джейн, то, великий Боже, к тому моменту, когда это произойдет, он будет стариком! Когда Анна объявила ему, что беременна, он был преисполнен целомудренного самодовольства. Как всегда, он избрал верный путь, а Джейн будет прекрасной любовницей, когда ему удастся преодолеть ее вполне естественное нежелание пойти по этому пути. Но, если ожидаемый ребенок не окажется здоровым мальчиком, ну что же, тогда он будет знать уже наверняка, что Господь проклял этот брак так же сурово, как он неодобрительно посмотрел на первый. Это будет безошибочным знаком с небес, благочестиво подумал Генрих, и действовать он будет соответственно. Кромвелю придется любым способом вытащить его из этой дьявольской каши и посадить рядом с ним на трон королеву Джейн, как ему же удалось это однажды, когда он доставил своему властелину королеву Анну.

Анна, танцевавшая невдалеке со своим братом, встретилась глазами с королем. Его поклон был верхом любезности, но она безошибочно угадала мысли, которые скрывались за ним. Она отчетливо сознавала, что это был ее последний шанс в отношении Генриха — или любого другого мужчины, окажись он на его месте. Ей не нужно было говорить, сколь высокую цену ей придется заплатить, если она не сможет произвести на свет для Генриха здорового сына. Но Анна была совсем не испугана и пребывала в полном спокойствии, ибо она была уверена в том, что к концу мая произведет на свет Божий сына, столь же безошибочно, как и в том, что солнце обязательно взойдет завтра утром. Как или почему в ней зародилась эта уверенность, она и сама не знала. Перед рождением Елизаветы у нее такой уверенности не было. Тогда у нее были большие опасения по поводу пола ребенка. Сейчас же никаких сомнений у нее не было. Так что после мая Генрих может затаскивать эту никому не нужную Джейн Сеймур в свою постель так часто, как только ему захочется, Анне будет уже все равно. Физически он давно стал ей противен, и она впредь никогда не станет разыгрывать сцены бурной страсти только для того, чтобы обзавестись потомством. Король может завести себе хоть кучу любовниц. У нее же, Анны, будет принц, будет наследник престола, который обеспечит ей длительную безопасность, стабильность ее положения. Генрих может ненавидеть мать своего сына, но он никогда не сможет поменять ее на другую.

Среди перемещающихся групп танцующих Анна на мгновение заметила Джейн Сеймур, танцующую со своим красавчиком-братом Томасом. Джейн была одета во все зеленое, что очень шло к ее медовым волосам и жемчужной коже. Глаза у нее притворно-застенчиво опущены, и все ее движения были неспешными и сдержанными. Она являла собой образец благопристойной целомудренной невинности и поэтому выделялась, как примула в букете кроваво-красных роз, ибо при дворе благопристойность и целомудрие были не в цене.

Анна обменялась короткой и насмешливой улыбкой со своим братом. Бедная, несчастная Джейн, осужденная после мая на отъезд в провинцию и свадьбу с каким-нибудь неотесанным мужланом-сквайром; в противном случае — если ее семья решит, что лучше часть, чем ничего, — ей придется расстаться с этой своей ханжеской внешней оболочкой и занять то место, которое сама Анна презирала, — любовницы короля.

Танец кончился, и они с Джорджем сели рядом, образовав мишень для множества глаз; некоторые из них, как глаза Марка Смитона, смотрели с томным обожанием, но большинство сверкали скрытой враждебностью. Близкие друзья Анны и те, кто принял новое учение, радовались ее воссоединению с королем в надежде получить от этого дальнейшие блага. Но среди тех, кто лично не любил ее и надеялся на возвращение под крыло римской церкви, прокатилась волна тревоги. Ее падение казалось им уже неизбежным и было только делом времени, а тогда ее место займет Джейн Сеймур, истая католичка и сторонница Екатерины и Марии.

Анна прекрасно ощущала ту атмосферу злобы, которая окружала ее, но сегодня она только придавала дополнительный стимул ее триумфальному настроению.

— Ты помнишь последнее лето и наше отчаяние тогда? — прошептала она Джорджу. — А сейчас, через несколько коротких месяцев, все-все переменилось. — Она торжествующе рассмеялась.

— А я по-идиотски насоветовал тогда тебе ехать в Элтхэм на поклон к леди Марии. Моя бедная Анна.

— Теперь это не имеет значения. — Воспоминания об этом унижении становилось все менее волнующими по мере того, как в ее чреве рос ребенок. Она безразлично добавила: — Наша тетушка Шелтон сообщает, что девица стала груба и высокомерна, как никогда раньше.

— Хоть бы она поскорее последовала за своей матерью в небытие!

— Нет, я больше не желаю ее смерти. Да и зачем мне хотеть этого, когда все страхи перед ней развеялись? Она больше не может причинить вреда ни мне, ни моим близким. Теперь она попала в разряд тех, кого следует пожалеть, ибо король быстро расправится с ней, как только родится мой ребенок. Но я предупреждала ее, так что она не на моей совести — мне не в чем упрекнуть себя.

На мгновение у нее мелькнула мысль, что к этому времени Мария уже, наверное, была извещена о смерти матери. Сегодня ночью она, должно быть, будет сидеть одна, плача, в своей убогой комнате, такая далекая от всех этих сцен великолепия и веселья…

Анна тут же постаралась отогнать от себя этот призрак жалости, который мимолетно мелькнул перед ней. Девица всегда представляла для нее опасность и более чем заслужила свою неминуемую участь. В сердце Анны есть место только для ее дитяти, которое покинет ее чрево и вступит в этот благословенный мир в мае. В мае, счастливом для нее месяце, том месяце, когда она стала королевой. Это будет ее окончательная победа над Екатериной, подумала Анна, прижимая охранительным жестом обе руки к начинающему увеличиваться животу. Зима к тому времени кончится, а от Екатерины останется только уходящая память. Вся Англия будет праздновать приход весны и появление на свет принца. Голос Джорджа прервал ее безмолвный монолог:

— Здесь наш дядя Норфолк. Тебе не кажется, что он всегда выглядит так, как будто страдает от бесконечных болей в животе?

— Мне никогда не доводилось видеть его иначе как со скорбной миной на лице, — согласилась Анна. — Интересно, а когда он забавляется со своей маленькой прачкой, он остается таким же мрачным? Если так, сколь же безрадостным бывают занятия любовью для бедной Бесс каждый раз, когда он навещает ее! — Они оба захихикали, представив себе Норфолка с его любовницей Бесс Холланд, служанкой из его дворца. Эта связь была абсолютно необъяснима для первого пэра Англии и интриговала весь двор вот уже много лет.

Стоявший в противоположном конце зала со своим приятелем, герцогом Суффолком, Норфолк заметил их веселое перешептывание и наверняка понял, что разговор идет о нем. Кислое выражение на его лице стало еще кислее, но он разглядывал эту парочку с неприкрытым ядом во взоре. Много лет назад он помогал Анне и поддерживал девушку в ее пути наверх, за что любой человек, будь он даже и герцогом, не мог не рассчитывать на какие-то блага, уж коли он оказался родственником члена королевской семьи. И правда, когда он стал дядей королевы, его и без того высокое положение возвысилось еще больше. Но с тех пор он и Анна неоднократно серьезно ссорились. Анна выказывала ему не просто неуважение, но открытое презрение, мало заботясь о том, оскорбляет она его или нет, благо, сама она достигла вершины.

— Маленькая высокомерная шлюха, — воскликнул он сейчас. — Но такого поведения только и можно было ожидать от этой парвеню. Власть ударяет в такие головы, как вино. А она достаточно низкого происхождения со стороны отца.

Это едва ли было тактичным замечанием по отношению к Суффолку, который сам был точно таким же парвеню. Семья поднялась к вершинам власти только потому, что его отец был знаменосцем у Генриха Седьмого в битве при Босуорте и был должным образом отмечен. Но чувствительность не числилась среди отличительных черт Суффолка, и насмешка ничуть не тронула его, так же как перышко не укололо бы носорога.

Норфолк продолжал бушевать:

— Ты только посмотри на нее и этого нахала, моего племянника. Хихикают и выламываются, как пара мартышек. Будь у них хоть капелька ума в их ничтожных мозгах, они бы рыдали и скрежетали зубами при известии о смерти Екатерины.

Всегда казалось, что проходит довольно много времени, прежде чем какое-нибудь замечание доходит до Суффолка. Наконец он высказался:

— Я не знал, что они любили ее.

— Я не в том смысле, — огрызнулся Норфолк. — Но они слишком слепы и глупы, чтобы понять, что, пока Екатерина была жива, Анна была в безопасности. А теперь она в опасности. Но меня это ничуть не касается.

Суффолк прокручивал в голове эту мысль раз за разом, так и эдак, но мозги его работали так же медленно, как тащится человек, с ног до головы опутанный тяжелыми цепями.

В недоумении он дернул себя за бороду.

— Я не понимаю…

— Тогда позволь мне объяснить тебе. Как бы она ему ни надоела, король не мог позволить себе попытаться избавиться от моей племянницы до сегодняшнего дня. Если бы он поступил так, то все ожидали бы от него, что он призовет назад Екатерину. А этого он не сделал бы никогда, имея перед глазами соблазнительную малышку Джейн. — Он презрительно добавил: — Кроме того, его величество стал бы посмешищем для всей Европы, имея двух бывших жен на руках и третью на подходе. А теперь, теперь все изменилось. Ему уже нет нужды колебаться и ничего не стоит избавиться от Анны.

— Но почему он должен избавляться от нее, когда она вот-вот должна подарить ему сына?

— Кто сказал, что она подарит ему сына? Может быть, сам Господь Бог поведал тебе об этом интересном факте?

— Но… но… — Суффолк вытаращил глаза. — Не хочешь же ты сказать, что она родит еще одну девочку?

— Это иногда случается даже в самых лучших семьях, — сухо ответил Норфолк. Он вдруг поймал себя на том, что от всей души надеется, что Анна допустит именно эту непоправимую ошибку. Ведь как мать принца Уэльского, наследника престола, она станет неуязвимой.

Глава шестая

Сообщить печальную новость Марии была послана леди Алиса Клэр. Прижав ее к своей мощной груди, с пухлыми щеками, мокрыми от слез искреннего сострадания, она, тяжело дыша и запинаясь, пересказала Марии новости, которые привез гонец. Ее ожидания увидеть рыдающую, падающую в обморок девушку были жестоко обмануты. Мария неподвижно стояла в надежном убежище ее рук и не выказывала никаких признаков печали. Она просто сдавленным, тихим голосом спросила о некоторых подробностях и потом, спокойно высвободившись из объятий леди Клэр, вернулась в детскую, где радостно гугукающее дитя ожидало, когда его оденут и приготовят для поездки ко двору.

По мере того как новость распространялась среди обитателей поместья, Мария все чаще ловила на себе сочувственные взгляды, которые тут же превращались в удивленные и осуждающие при виде ее неестественного спокойствия. Она всегда чуть ли не выставляла напоказ свою любовь к старой королеве, а теперь была холодна как лед и не уронила ни единой слезинки за упокой ее души. Это надо же! Гонец рассказывал, что даже король чуть не расплакался, когда услышал об этом. Правда, после этого он ударился в разгул, но у него была причина веселиться, ибо теперь нечего было опасаться войны с этим всюду сующим свой нос императором. А эта девка с каменным сердцем, с ее бесстрастным лицом — что ж говорить, никогда не угадаешь, каков человек на самом деле.

Даже служанка Марии, Маргарет Байнтон, с красными от слез глазами, бросала осуждающие взгляды на свою госпожу, пока та спокойно продолжала исполнять свои каждодневные обязанности, не выказывая никаких видимых признаков того, что этот день чем-то отличается от любого другого.

У Марии же в голове вяло крутилась одна-единственная мысль. Ее мать умерла, и, хотя умом она понимала это, сердце ее отвергало даже возможность подобного. Как же так? Если произошло такое чудовищное несчастье, весь мир должен замереть. Но он продолжал двигаться, как он двигался и вчера, и позавчера, и хорошо смазанные колеса домашнего хозяйства продолжали по-прежнему уверенно вертеться вокруг своих осей, подтверждая, что ничего не изменилось в этом мире.

Стоя на коленях в часовне, чувствуя полное оцепенение не только во всем теле, но и в душе, она смутно осознавала, что должна молиться за свою мать, но, хотя у нее в голове и вертелись какие-то слова, все они казались ей банальными и лишенными смысла, каким-то шаблонным заклинанием, обращенным к кому-то абсолютно чужому.

Когда маленькая принцесса Елизавета со своей нянькой и длинным эскортом прочих слуг отбыла в Гринвич, Мария испросила позволения погулять одной в парке. Разрешение было неохотно дано, и то только после того, как за нее попросила леди Клэр.

— Сестра, — сказала она, — будет жестоко отказать ей в этой просьбе в такой день. Нет никакой опасности, что она попытается бежать.

— Опасность стала теперь еще больше, когда она осталась одна, ты, гусыня, — резко ответила ей леди Шелтон. — Ее надо стеречь еще тщательнее, чем прежде, пока у Анны не родится ребенок. Я велю конюху не выпускать ее из виду.

Ее предосторожности были напрасны, ибо мысль о побеге даже не приходила Марии в голову. Ее тело было столь же вялым, как и ее дух, и, появись сейчас перед ней Чапуиз с отрядом всадников, она не проявила бы к этому событию ни малейшего интереса. Запахнув свою накидку от пронизывающего холода, она бесцельно бродила по посеребренной инеем траве под ажурной вязью голых ветвей деревьев парка. Розовое небо уже начинало сереть, уступая ранним зимним сумеркам, когда она вернулась к дому; некоторые окна его уже светились светом свечей, сверкая, как звезды. Ее нога наткнулась на что-то крошечное, и, нагнувшись, она подняла крохотную малиновку, умирающую от холода или голода. Мария осторожно спрятала ее под своей накидкой в надежде, что тепло возродит в птичке последнюю оставшуюся искорку жизни. Для нее вдруг стало очень важно оживить ее. Никто не должен умирать морозной зимой, все должны радоваться чуду возвращения весны.

Она бездумно, чисто механически мерила шагами комнату, баюкая крохотный комочек перьев. Наконец она рискнула посмотреть на него вблизи. Крошечное тельце лежало на ее ладони неподвижное и застывшее; некогда блестящие глаза стали бессмысленными и невидящими. Так же покоится сейчас и тело ее матери, лежащее спокойно и недвижно на катафалке.

И теперь ужасная правда, которую Мария все последние часы сознательно прятала в самых потаенных уголках своей души, вдруг потрясла ее, как неожиданное землетрясение, так что пол закачался под ее ногами. Со стоном она рухнула на колени и склонилась к самому полу, раскачиваясь взад и вперед, не замечая ни холода, ни темноты, пока жгучие слезы не поднялись из самой глубины той бездонной ямы, которой стала для нее эта невосполнимая потеря.

Двадцать девятого января Екатерина была похоронена в Петерборо. Она умерла, уверенная в том, что не оправдала надежд страны, ставшей ей второй родиной. Но толпы народа, которые плотными рядами стояли на всем пути следования похоронного кортежа, стали красноречивым свидетельством обратного. Никем не принуждаемые, по собственной воле они преодолевали многие мили из своих деревень, ферм и поселков только для того, чтобы в течение нескольких секунд отдать последнюю дань усопшей. Точно так же предыдущее поколение, правда, в другой стране, одним осенним днем выстраивалось вдоль дорог, чтобы отдать почести юной испанской принцессе. Годы, пролегшие между двумя этими событиями, придали Екатерине своеобразный ореол обладания всеми возможными добродетелями, которые последнее десятилетие ее гонений превратило в святость. Очень немногие среди тех, кто пришел проводить ее в последний путь, когда-либо видели ее воочию, однако она была для них столь же близка, как какой-нибудь друг или родственник, а любима иногда и больше, чем кто-нибудь из них.

Простая маленькая процессия медленно продвигалась к аббатству Петерборо — неторопливо движущееся черное пятнышко на плоской равнине, выбеленной морозом. Никаких почестей, полагающихся обычно коронованным особам, в этот раз отдано не было, но одетые во все черное толпы людей придавали похоронам Екатерины столь величественное великолепие, что оно даже превосходило то, которое могло бы придать им государство и в котором оно ей отказало. В благоговейной тишине, нарушаемой только стуком лошадиных копыт по промерзшей земле, они, стоя на коленях или замерев в напряженном молчании, молились и плакали, пока гроб медленно проезжал мимо них. Детей старались поднять повыше, чтобы они могли запечатлеть в своей памяти и потом рассказать уже своим детям, как им довелось провожать в последний путь воистину великую и добрую королеву.

Возвращаясь по домам, люди сочувственно обсуждали между собой и трагедию Марии, и то, как бедная королева униженно, но напрасно молила дозволить ей увидеться с дочерью еще раз.

— Тот, кто запретил это, так же велик, как нос на твоей физиономии. Знаешь, этот, с выпученными глазами и грязной паклей вместо волос на голове.

Потом голоса опускались до свистящего шепота, когда разговор принимал совсем уже мрачную окраску. С момента смерти Екатерины этот слух получил самое широкое распространение. Подобно змее, он выполз сначала из замка Кимболтон, а оттуда уже раскинул свои зловещие кольца по всей округе. В ближайшие месяцы он просочится во все уголки Англии.

— У нее не было ничего особенного, только ревматизм, так у кого его нет?

— Почему же она так внезапно умерла?

— Они вскрыли ее бедное тело и забальзамировали его и только потом позвали ее врача.

— Доктор говорит, что все ясно, как день. Только, будучи трусом, он не спешит слишком широко разевать свой рот, боясь, как бы они чего ему не сделали.

— Они, должно быть, давали ей эту гадость понемногу в течение месяцев вместе с едой, покарай Господь их черные души.

— Но это виноваты не они, им было приказано, понимаешь?

Убийство! Ужасное слово мгновенно заткнуло все рты. Потом слух опять выполз на поверхность:

— Это все король, разве нет?

— Конечно, нет! Станет он пачкать руки в такой грязи.

— Готов заложить душу, что старина Генрих даже и не подозревал о том, что происходит.

— Это все она и этот вонючка Кромвель, вставший между ними.

— Они попробовали проделать эту штуку в прошлом году и с принцессой, только она обманула их ожидания, выжив.

— Она хотела убрать их обеих с дороги до того, как родится это ее бесценное отродье.

— Вот увидишь, она либо не доносит его, либо это опять будет девчонка. Это так же верно, как то, что Господь есть на небесах. Он заставит ее заплатить за все.

Кто-то привнес во все эти разговоры интригующую нотку:

— Когда мы заговорили об этом, моя сестра, приехавшая из Лондона, рассказала, что у них там есть какая-то старуха, якобы ясновидящая, которая на Рождество вдруг объявила: «Никогда не будет веселья в Англии при трех королевах, зато будут две большие эпидемии холеры».

— Господи, спаси наши души, чего это старая ведьма имела в виду?

— Ну, была королева Екатерина, упокой, Господи, ее светлую душу, и эта шлюха Боллен, которая тоже величает себя королевой…

— А кто же третья?

— Кто знает? Сестра говорила мне, что по Лондону ходят разговоры о том, что его величество волочится сейчас за хорошенькой кобылкой по имени Джейн Сеймур. Он охотится за ней вот уже несколько месяцев и ни на секунду не выпускает из поля зрения.

— Господи, помилуй! Значит, если у Нан и в этот раз ничего не выйдет…

Этим самым вечером Анна безмятежно сидела в своих апартаментах в Гринвиче в компании трех девушек, которые принадлежали к числу ее близких подруг. Анна не отличалась склонностью к представительницам своего пола, но эти три были ее кузинами, которых она знала с детства, — Мэри Уатт, ее замужняя сестра леди Ли и Мэдж Шелтон. После обеда король вместе с несколькими придворными удалился, чтобы поупражняться на арене для турниров. Обычно Анна с удовольствием наблюдала за этими состязаниями, ей нравился этот своеобразный вид спорта, приятно щекотавший ей нервы возбуждающим состязанием между мужчинами, столь очевидно равными в силе и ловкости. Зачастую победителем выходил король, и не всегда благодаря своей королевской крови. Он уже не был тем прекрасным турнирным бойцом, как прежде, из-за своих необъятных размеров, но даже и в таком виде он вполне мог противостоять более молодым и более проворным мужчинам, побеждая их своей доблестью и отвагой.

Но сегодня в последний момент Анна решила остаться дома. День выдался чудесный, солнце ярко сияло на небесах, небо было голубым, и, укутанная в меха, она не боялась простудиться. Но до тех пор, пока не придет май, ей надо быть осторожней и беречь здоровье. Поэтому она предпочла остаться в своих комнатах, где потрескивающее пламя от горящих в камине поленьев создавало приятный фон их неспешной, перескакивающей с темы на тему беседе. Анна шила, но теперь уже не для бедняков. Сейчас она вышивала детское платьице, ее умелые пальцы легко выводили на нем узор из роз и листочков герба Тюдоров. Это была никому не нужная работа, ибо придворные швеи и вышивальщицы и так обеспечат гардероб ребенка всем необходимым, но ей доставляло особое удовольствие кроить крошечные предметы одежды самой; это вселяло в нее уверенность в том, что через несколько месяцев в них будет обретаться маленькое крепкое тельце. Голос Мэри Уатт прозвучал как бы эхом ее счастливым мыслям:

— Осталось всего четыре месяца. Все это так возбуждает. Интересно, будет ли он похож на вас. — Ни один из друзей Анны не осмеливался употреблять местоимение «ты».

— Принц с черными волосами и оливковой кожей. Прелестно — и необычно. Все Тюдоры выглядели очень привлекательными. — Маргарет Ли выбрала зеленую нитку из мотка пряжи, который она держала наготове для Анны.

Мэдж Шелтон задумчиво обернулась от окна, через которое доносились отдаленные крики с турнирной арены. Она бы предпочла быть там, следя за веселым Гарри Норисом, в которого была тайно и совершенно безнадежно влюблена, ибо он не смотрел ни на кого, кроме Анны. Но в конце концов у нее будет еще множество возможностей сидеть со сверкающими глазами и смотреть за сноровкой Гарри, подумалось ей. Много-много лет впереди… Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть работу Анны.

— Если он пойдет в Болейнов, то будет выглядеть очаровательным контрастом своей сестре. Малышка Елизавета с каждым днем все больше становится похожа на его величество.

Игла в пяльцах Анны на несколько секунд замерла. В рай, царивший в ее голове, подобно коварной змее медленно вползло воспоминание о якобы сказанных леди Марией словах, когда та услышала о рождении Елизаветы: «Ну и как, она похожа на своего отца, Марка Смитона?» Если Мария в первом приступе своей ревнивой злобы сделала такое колкое замечание, чего же можно ожидать от нее сейчас? Но все это должно разрешиться само собой; во всяком случае в теперешнем приниженном положении, в котором сейчас оказалась Мария, никто все равно не обратит внимания на ее слова.

Мэдж между тем продолжала радостно тараторить:

— Ах, как же король восхищается ребенком! В прошлое воскресенье я видела, как он носил ее повсюду на своем плече и представлял всем присутствовавшим послам по очереди. А она прекрасно понимала, что он демонстрирует ее им, и вела себя и кланялась, как совсем взрослая девица, а не двухлетняя девочка.

— У Елизаветы, слава Богу, никогда не было недостатка в самоуверенности, — согласилась ее мать. Она была довольна, что за те дни, пока девочка пробыла в Гринвиче, Генрих неоднократно выражал свою любовь к ней. Это хоть в какой-то мере возмещало ту холодность, которую в последнее время он проявлял по отношению к самой Анне. Это началось с досадного инцидента, происшедшего в тот день, когда шла заупокойная служба по Екатерине. По протоколу на ней присутствовал весь двор, и Анна оделась сама и приказала своим фрейлинам одеться во все желтое, полагая, что тем самым доставит удовольствие королю. Ведь он демонстративно носил только эти цвета со времени смерти Екатерины, отказавшись от всех видимых примет траура. И как же она была поражена, когда Генрих явился на службу во всем черном, а еще более ошеломлена, когда он бросил на нее свирепый взгляд, полный явного неодобрения.

Ни тогда, ни после он ни словом не обмолвился о ее faux pas[2] — в ее теперешнем положении он разговаривал с ней исключительно любезно, — но Анна все еще чувствовала его негодование. И это было так несправедливо — чистой воды ханжество! Вести себя подобным образом в отношении той, о чьей смерти он абсолютно не сожалел, а еще и ожидать, что и другие будут вести себя так же. Даже после трех лет замужества она не могла не признать, что до сих пор не познала всю глубину души своего мужа. Ее позор был еще более подчеркнут видом Джейн Сеймур на заупокойной службе. Джейн была облачена в траур с ног до головы и каждой линией своей стройной фигуры выражала молчаливое неодобрение допущенной ее госпожой оплошности. Коварная маленькая сучка, пытающаяся любым способом снискать расположение короля!

— Вы уже придумали имя новому принцу Уэльскому? — спросила Маргарет, и Анна улыбнулась, отогнав грустные воспоминания.

— Ну, тут я мало что могу сказать. Право выбора останется за его величеством. Но я почти не сомневаюсь, что он выберет имя Эдуард в честь своего деда. Генрихов что-то уж слишком много.

— А почему не Георг — в честь вашего брата?

По лицу Мэри Уатт разлилась предательская нежность, но ее сестра с сомнением фыркнула.

— Это звучит… несколько странно. В Англии никогда не было короля по имени Георг.

— Здесь вообще никогда не было короля, похожего на моего сына!

Эдуард или Георг, какая разница, как его будут звать, подумала Анна. Важно только, чтобы он благополучно появился на свет.

Мэдж хитро улыбнулась.

— В конце мая во всем королевстве будет только один недовольный человек. Господи, как бы мне хотелось увидеть момент, когда до леди Марии дойдет новость о рождении принца! Ее лицо скукожится, как молоко, прокисшее еще год назад.

— Фи, как не стыдно, — Маргарет резко повернулась к Мэдж, — говорить о ней подобным образом. Когда и чем она тебе навредила? А ведь именно сейчас, этим вечером хоронят ее мать.

В комнате потемнело, когда солнце вдруг скрылось за тяжелыми облаками.

Тогда Мэри Уатт быстро заговорила, бросив взгляд на плотно сжатые губы Анны:

— Вам также следует сшить платье для Елизаветы, в котором она будет на крестинах, чтобы она не завидовала своему брату. Зеленое и серебро очень пойдут к ее прелестным волосикам…

Она оборвала себя, заслышав шум в коридоре: звук тяжелых шагов и гул голосов. Шитье выпало у Анны из рук, и она привстала. Дверь резко распахнулась, и в комнату вошел герцог Норфолк, из-за спины которого выглядывали еще несколько возбужденных лиц.

— Святая Дева Мария, что случилось? — Мэдж инстинктивно приблизилась к Анне, как бы стараясь ее защитить.

— Его величество был выбит из седла. Он серьезно ранен, почти смертельно. Возможно, сейчас он умирает. — Норфолк выталкивал из себя эти страшные слова чуть ли не с отвращением. — Я поспешил, чтобы отвести тебя к нему, Анна.

Говорят, перед взором умирающего в последний момент проносятся картины всей прожитой им жизни.

У Анны случилось наоборот. В эти первые секунды в ее мозгу вспыхнули картины ее будущего. Одна во всем этом враждебном мире без поддержки и власти Генриха. Королевой станет Мария, торжествующая Мария, которая все переделает по-своему и затравит своего главного врага до смерти еще до того, как у нее родится ребенок, мальчик, который в один прекрасный день мог бы унаследовать трон…

С жутким криком Анна пошатнулась и наверняка упала бы, если бы не вовремя протянутые к ней руки. Поверх ее головы три пары глаз с неподдельной ненавистью вперились в Норфолка.

— Вы урод, вы болван, вы кретин, — окрысилась на него Мэдж, мало беспокоясь о том, что говорит с первым пэром Англии. — Посмотрите теперь, что натворила ваша глупость! Быстро, — повернулась она к остальным, — нам надо перенести ее в постель.

— Я не сделал ничего такого, я просто выполнил свою обязанность. — Безжизненно-желтоватые щеки Норфолка пошли красными пятнами. — Ее место должно быть рядом с королем. Я пришел только для того, чтобы отвести ее туда.

— А если его величество к этому времени уже скончался, какая ему будет польза от ее присутствия? — возразила Маргарет, грубо отталкивая его с пути, пока они протискивались через дверь со своей лежащей в беспамятстве ношей.

— Она что, смогла бы возродить его к жизни? — И в качестве последней капли Мэри Уатт резко добавила: — Если с ней что-нибудь случится, все узнают, кто в этом виноват.

Оставив растерянного Норфолка безмолвно смотреть им вслед, они перенесли Анну в спальню, осторожно уложили ее на постель и принялись растирать ей руки, а одна из них побежала за нюхательной солью и холодной водой. Наконец густые ресницы Анны дрогнули, глаза ее открылись, и она взглянула на них с пробуждающимся ужасом во взоре, пока сознание постепенно возвращалось к ней.

— Это правда? Он…

— Нет, дорогая, не расстраивайте себя снова. Мы послали вашу горничную все разузнать. А вот и она…

После короткого разговора в дверях Маргарет поспешила назад, вся светясь от радостного облегчения.

— Она говорит, его величество не так сильно ранен, как им показалось вначале. У него только довольно скверная рана на ноге. Сейчас там доктор Баттез, и он занимается им. О дорогая, не надо плакать, — взмолилась она, увидев, что глаза Анны налились слезами. — Вам надо успокоиться и подумать о себе… — Как раз то, чем Анна и занималась! — Вам не о чем беспокоиться.

Анна слабо улыбнулась.

— Мне уже лучше. Это был просто шок…

— Болван! Как можно было вываливать все это перед вами подобным образом! Как будто он не мог позвать одну из нас, чтобы мы сообщили вам об этом спокойно! — взорвалась Мэдж. — Мужчины! А еще считается, что они умнее нас, женщин!

— Я прощу его, ежели он не навредил ребенку, — великодушно решила Анна.

Они все остались в спальне, а крошечная распашонка, которую она шила, лежала на полу в другой комнате, отброшенная в сторону, затоптанная, смятая, всеми забытая…

Этой ночью Анна вступила в мир страданий, которые превосходили все, что можно вообразить. Мучительная боль впилась в ее тело, так что больно становилось даже тем, кто дежурил у ее постели. Казалось, что она не переживет эту пытку, но через несколько часов она исторгла из себя комочек плоти, который мог бы быть ее сыном, появления на свет которого она с такой уверенностью ждала.

— Что я тебе говорил?

— И как раз в тот день, когда хоронили нашу добрую королеву.

— Никогда еще не было более ясного знака с небес.

— Она — проклятие, нависшее над Генрихом.

Проклятие! Два проклятых Богом брака! Святой Боже, что он сделал такого, чтобы заслужить эту жестокую судьбу? Подобные мысли жужжали в мозгу Генриха, как рой рассерженных пчел. Двадцать семь лет он бился, чтобы обзавестись здоровым наследником английского престола. Ни один человек не мог бы сделать большего. А теперь он стоял перед лицом окончательного провала. Генрих расплакался бы, если бы его слезы не были досуха высушены полным гнева разочарованием. Самым смешным во всем этом был пол преждевременно родившегося ребенка.

К следующему дню буря, бушевавшая в его душе, несколько успокоилась, и он смог взглянуть на ситуацию с холодностью, более страшной, чем его предыдущий гнев. Он опять стоял на твердой земле. Эта подлая тварь его обольстила, и, пока он будет оставаться с ней, Господь будет продолжать посылать всякие несчастья на его голову. Ну что же, она использовала свой последний шанс. Теперь она должна уйти. Поговорка, слышанная им давным-давно, которую часто повторяла ему его старая нянька, всплыла в его памяти: «Нельзя заново испечь вчерашний хлеб, но всегда можно замесить новую квашню».

Успокоившись, Генрих откинулся на подушки. У него был кое-кто под рукой, кто поможет ему замесить свежее тесто. Милая, ласковая Джейн, средоточие всех добродетелей. Сама мысль о ней была, как глоток холодной воды для изнывающего от жажды человека. Она никогда не предаст его, как эти две. И она подарит ему сына, которого он сможет нянчить. Но на этот раз он не будет откладывать дело в долгий ящик, никакой волокиты с разводом, никаких бывших жен, громогласно обсуждающих статус своей преемницы. Он должен жениться на Джейн как можно скорее. В этом году ему исполнится сорок пять, а случившееся с ним несчастье преподнесло ему прекрасный урок. Впервые в жизни ледяная рука смерти коснулась его, оставив в душе неприятный осадок. Он вполне мог бы быть и убит на турнирной арене, оставив своему народу Англию, раздираемую такой кровавой междуусобицей, перед которой бледнели все войны Алой и Белой розы. Страну, где закон и порядок были бы заменены анархией и правлением черни, где слабые и беззащитные были бы безжалостно вытоптаны. Огромным полем битвы для соперничающих шаек головорезов, которые беспрестанно дрались бы за обладание богатым достоянием короны и грабили бы и убивали простой народ в пылу начавшейся резни. Ибо кого он мог оставить вместо себя на троне, кто смог бы объединить страну и народ в преданности короне? Двух незаконнорожденных детей, малолетнюю дочь или слабовольного, малодушного сына? Марию или герцога Ричмондского? Генрих пожал плечами и решил немедленно послать за Кромвелем. Как угодно, любыми способами его государственный секретарь должен разрубить этот гордиев узел его брака. В конце концов он возвысил Кромвеля до высочайшего положения в государстве, следующего за его собственным. Пусть же теперь этот сладкоречивый мошенник отрабатывает все те щедрые блага, которые он приобрел благодаря благосклонности короля и собственной ловкости рук. Вулси свернул бы горы, чтобы избавить его от Анны, ему хватило бы деликатного намека на то, что следует делать, подумал Генрих, забыв сейчас, что кардинал так и не смог удовлетворительно решить проблему его первого брака.

Добрый старый Томас. Память Генриха с тоской возвращала его к единственному человеку на всей земле — если не считать его кузена Суффолка, — который был искренне дружен с ним, и это воспоминание вызвало в нем дополнительное раздражение против Анны. Это была ее вина, что Вулси затравили до смерти гораздо раньше его срока. Генрих вытянул ногу и застонал, почувствовав, как в нее словно воткнули раскаленный клинок. Сама рана болела не очень, но при падении открылась старая язва на ноге. Он с беспокойством подумал, знает ли доктор Баттез, что на самом деле происходит с ним. А, к черту его! Будем надеяться, что всеми своими снадобьями он сможет облегчить его боли, подумал Генрих.

На следующее утро он навестил Анну, приковыляв в ее спальню, опираясь на палку и поддерживаемый множеством помощников. Ему нечего было сказать ей и надо было сказать все. Он сам себе не признавался в том, что внутри у него засела почти садистская потребность причинить ей боль, наказав ее, заставить заплатить за весь тот вред, который она принесла ему.

В комнате была еще и Мэдж, но, бросив на него испуганный взгляд, она все поняла без слов и исчезла, оставив наедине эту пару, о чьей любовной истории протрубили по всей Европе, так как она до неузнаваемости изменила облик их родной страны. Сейчас же на лице Генриха, когда он смотрел вниз, не было ничего, кроме отвращения, смешанного с недоверием. Неужели это была та восхитительная нимфа, которой он так жаждал обладать, которая держала его своим добродетельным пленником в течение долгих шести лет, которой он писал одни из самых восторженных писем и поэм, когда-либо посвящавшихся мужчиной своей возлюбленной? Анна едва начала приходить в себя после ужасающих физических страданий. Она все еще оставалась бледной тенью самой себя, с бескровными губами, пожелтевшими щеками, пустыми глазами, которые так глубоко запали, что казались совсем спрятанными под нависшими бровями. Даже ее роскошные волосы казались безжизненными и были разбросаны по подушке, как плети влажных черных водорослей.

Но в суровом взгляде, безжалостно сверлившем ее, не было ни капли сочувствия. Между ними повисла такая тяжелая тишина, что казалось, ее можно потрогать. Наконец Генрих нарушил ее:

— Итак, вы лишили меня сына.

— Нет, это не я. Во всем виноват мой дядя. Разве вы не слышали о том, как он напугал меня?

— Да, мне говорили. Он заблуждался.

— Как я могла это знать? Я уже представляла вас умирающим…

— Поэтому-то вам и надо было оставаться спокойной. Разве рождение нового короля, который наследовал бы мне, не было моим заветным желанием?

Не было смысла отвечать на то, что не имело ответа. Он говорил, как судья, выносящий приговор. Ее молчание только добавило ему желания излить на нее свой гнев. Он вскричал:

— Девять лет назад вы обещали… Я мог взять вас тогда. Я ждал все это время. И чего же я дождался?

— В этом нет моей вины.

— Нет вашей вины? — передразнил он ее. — Святой Боже, а кого же тогда винить? Или вы осмелитесь обвинить меня в бесплодии?

— Как я могу это сделать, если у нас есть Елизавета?

— Да. Богатый урожай вы собрали для меня. Всего один несчастный ребенок, и тот девочка. — Он почти выплевывал слова, полностью игнорируя ее естественную гордость и радость, которую она находила в своем дитяти. — Бесполезное существо женского пола, которое меньше подходит для того, чтобы править Англией, чем самый последний пастух в моем королевстве! — Вдруг он обнаружил, что у него в запасе есть еще одно жестоко разящее оружие: — И вообще, я сомневаюсь, моя ли она… или мне наставили рога.

Всю вялость чувств у Анны как рукой сняло, и она уступила место ожесточенному взрыву неприкрытой ненависти и вражде полов. Анна приподнялась на локте, яркие красные пятна подчеркивали ее восковую бледность. Страх и осторожность были забыты, и она вскричала таким высоким голосом, что пажи, дожидавшиеся за закрытой дверью, затряслись.

— Вы думаете, я так долго терпела бы вас, если бы не надежда обзавестись принцем? Не льстите себя надеждой, что я когда-нибудь наслаждалась вашими скотскими неумелыми занятиями любовью, вашей наваливавшейся на меня вонючей тушей. Когда-то я любила другого, другого, слышите вы? И я всегда представляла его в своих объятиях вместо вас…

Ее голос замер в приглушенном рыдании. Она думала, что сейчас Генрих ударит ее. Он уже поднял руку, но потом опустил ее. При виде его покрывшихся пеной губ, вздувшихся, как канаты, вен на лбу к ней вернулась относительная способность соображать. Тяжело дыша, она сделала тщетную попытку поправить положение.

— Я смиренно молю ваше величество простить мои дикие слова. Это следствие моей болезни. Я еще очень слаба… и не соображаю, что говорю. — Она украдкой бросила взгляд на его напряженное лицо. — Я понимаю вашу глубокую печаль и разочарование, ибо сама полной мерой испытываю те же чувства. Но у нас есть будущее, у нас еще будет мальчик, обещаю вам.

— Нет, мадам, это я обещаю вам, что у вас от меня больше не будет никаких мальчиков. — Он повернулся и в нелепой попытке сохранить достоинство захромал, скривившись от боли, прочь. Она лежала и прислушивалась к его нетвердым шагам, удаляющимся по коридору, и знала, что смелое и опасное предприятие, начавшееся некогда в роскоши садов Кента, подошло к своему концу.

Так долго окруженная друзьями, искрящимися веселостью, Анна страдала в теперешнем вынужденном одиночестве, запертая в своей спальне. Ее навещали брат и кузины, но были и томительно долго тянувшиеся часы, когда она оставалась совсем одна, и тогда на нее накатывались мучительные страхи, подобные злобным гарпиям ада. Ее отец забыл ее. Человек, который благодаря своей дочери поднялся до титула графа и блестящего положения при дворе, был теперь слишком занят, пытаясь обезопасить себя и отдалиться от нее.

Однажды ей подумалось: «Должно быть, так же чувствовала себя и Екатерина в те первые дни, когда ее бросили все, кроме нескольких преданных друзей, а центр внимания двора сосредоточился на мне». Ах, но Екатерину поддерживало сознание, что только она всегда была и будет единственной истинной женой короля. У нее же, Анны, такого утешения не было. И вдруг ей открылась чистейшая правда: если бы он решил избавиться от нее, она никогда даже не попыталась бы оставаться верной ему так долго и так безнадежно, как это делала Екатерина. Даже во имя Елизаветы. Она могла признаться самой себе, как много она потеряет из этой богатой мишуры пребывания в ранге королевы, из всего этого великолепия, роскоши и многочисленных знаков внимания, к которым она так привыкла, но все это было ерундой по сравнению с мстительной ненавистью мужчины.

Что же будет с ней? Куда она пойдет? В отчаянии она задала эти вопросы Джорджу, когда тот в очередной раз пришел навестить ее. Он попытался, правда с заметным усилием, шуткой вывести ее из состояния отчаяния.

— Его холодность пройдет вместе с его разочарованием. Ты завоюешь его вновь, как это тебе всегда удавалось раньше.

Она ответила ему слабой улыбкой.

— Это гораздо больше, чем обычная холодность… Тебя не было здесь, когда он сказал, что больше не хочет никаких сыновей от меня. И это не было простым словцом, сорвавшимся с языка в приступе гнева. — Анна вздрогнула при воспоминании об этом непримиримом выражении на его лице. Джордж разразился гневной тирадой:

— Если он настолько глуп и не видит, что ты стоишь дюжины, двух десятков…

— Джейн Сеймур? Скажи, она еще при дворе?

— Нет. Она уехала домой.

— Понятно.

Когда-то давно она тоже была одной из фрейлин королевы и тоже вернулась домой. Генрих часто навещал ее в Хивер-Кастле, так же как он теперь будет навещать Джейн в Вулф-Холле в Уилтшире. Та же самая мелодия будет сыграна еще раз, нота в ноту. Она даже могла слышать тоненький жеманный голосок Джейн, повторяющей знаменитые слова, некогда сказанные самой Анной Болейн: «Я никогда не стану вашей любовницей. Я стала бы вашей женой, не будь вы уже женаты». Анна смеялась, пока ее ресницы не слиплись от слез, и Джорджу волей-неволей пришлось встряхнуть ее.

— Бога ради, давай посмеемся вместе.

— Это не очень пристойно, должна признать.

Вдруг вся ее легкомысленная веселость слетела с нее, как паутина. Как Генрих поступает со своими отвергнутыми женами? Ей придется пойти по стопам Екатерины в какую-нибудь унылую отдаленную крепость, из которой только смерть сможет освободить ее. Или ее ждет еще худшая судьба. Он может заключить ее в один из монастырей, где ей придется проводить нескончаемые дни в окружении злобных женщин с отвратительно пахнущими телами, ибо хорошо известно, что монашенки никогда не моются и не стирают своей одежды. Нет ничего удивительного, что Екатерина так стойко противилась жизни в какой-нибудь святой обители! Анне оставалось только надеяться, что Кромвель успеет разогнать все монастыри до того, как ей выпадет судьба очутиться в одном из них.

— Он скоро устанет от этой девочки Сеймур, — заговорил Джордж с явно просвечивающей ложной уверенностью. — Она мало что может предложить мужчине, не говоря уже о его величестве.

— При ней ее девственность, как и моя была при мне.

— Она скоро преподнесет ему этот дар, если уже не сделала этого.

Анна только иронично улыбнулась.

— Ты думаешь, братцы Джейн позволят ей обменять ее на что-нибудь меньшее, чем корона? Как же, наверное, эта парочка весело поздравляет друг друга, если это уже произошло.

Перед ней как живые возникли два брата Сеймур. Серьезный, красивый Эдуард и хвастливый, задиристый Томас, оба сжигаемые ненасытным огнем огромных амбиций, идущие по стопам Джорджа, уже делящие будущие сферы неограниченной власти как братья королевы Англии. Анна умоляюще подняла руку.

— Давай покончим с притворством и перестанем обманывать друг друга. Генрих попытается избавиться от меня как можно скорее, и никакая сила на земле или в небесах не остановит его на этот раз. Но как он сделает это? Поползет ли он на коленях со шляпой в руках к папе римскому и признает, что был не прав и наш брак недействителен? Теперь, когда Екатерина умерла, он может сделать это без опаски. В этом случае Елизавета окажется незаконнорожденной, как Мария.

Джордж фыркнул:

— Повернуться назад, к Риму? Потерять свое положение как главы церкви здесь, а вместе с ним и все богатые доходы?

— Тогда как еще он может добиться аннулирования нашего брака?

На этот раз Джордж ничего не ответил. Он продолжал сидеть, скрестив руками, уперев взгляд в пол, и, если бы Анна не была так занята собственными предположениями, она бы заметила, какое выражение было на его лице.

— Конечно, отец не откажется приютить меня… когда все будет кончено. Даже если теперь я дохлая гусыня, не способная нести золотые яйца.

Джордж резко поднялся и собрался уходить. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее на прощание.

— Не изматывай себя еще больше этими бесполезными предположениями. Твоя главная забота — поправиться как можно скорее, твои друзья уже соскучились без тебя.

— Мои друзья! — слабо улыбнулась Анна. — Остался ли еще хоть кто-нибудь храбрый настолько, чтобы отнести себя к их числу? — Она знала, что из тех избранных, которые состояли при дворе и над которыми она царствовала, можно рассчитывать на преданность очень немногих. Ее кузен Том Уатт и его сестры; Мэдж; сэр Фрэнсис Вестон и Гарри Норис; Уильям Бреретон. И ее любимый музыкант — Марк Смитон, с лицом фавна, с его всегда следящими за ней темными глазами, так похожими на ее собственные, и чуткими пальцами, способными извлекать из лютни чарующие тонкие звуки, напоминающие весенний день. Анна знала, что он тайно лелеет к ней безнадежную любовь. Сама эта идея была абсолютно смехотворной, учитывая разницу в их происхождении, но сейчас, когда ее гордость была грубо растоптана, мысль об обожании, пусть даже со стороны Марка, была для нее как целительное прикосновение к израненной душе.

Выйдя из комнаты, Джордж чуть не столкнулся с Мэри Уатт, спешившей к Анне. Он поклонился и пошел дальше, но она догнала его.

— Джордж, пожалуйста, остановись. Что случилось?

— Да вроде бы ничего, кроме того, о чем мы все и так знаем.

— Но что-то все-таки случилось, — настаивала она. — Я могу прочитать это по твоему лицу… И это касается Анны. — Потом, видя, что он молчит, она торопливо прибавила: — Клянусь тебе, что не скажу ей ни слова, но я должна знать.

Он обнял ее и привлек к себе, и, даже пребывая в тревоге, Мэри ощутила пронзившую ее радость от этого его объятия.

Он между тем уныло проговорил:

— Вчера его величество встречался с моим дядей Норфолком, Кромвелем и Риотсли. Он заявил им, что был вовлечен в этот брак колдовскими чарами!

— О нет!

— А потом… потом он добавил: «В Священном Писании сказано: «Да не дозволено будет ведьме жить на земле».

Они стояли, застыв на месте перед лицом грядущего ужаса.

Глава седьмая

Было воскресенье, день, когда все светское общество прибывает ко двору, чтобы отдать дань уважения королю, поприветствовать друзей и как следует присмотреться к недругам. Чапуиз стоял на галерее Гринвичского дворца, с глазами, как два темных озерца, полными раздумий, слушая и разглядывая все вокруг себя. Здесь, в самой сердцевине творящейся в мире политики и интриг, которые эту политику двигали, иностранные послы при английском дворе находили богатую почву для собирания сведений для своих донесений. А этот месяц 1536 года был особо богат на урожай всяческих событий. Имперский посол глядел через открытое окно в парк, где зеленеющие деревья слабо мерцали в лучах бледно-золотого солнца, и вдыхал в себя соблазнительные запахи холодной травы, листьев и майских цветов. В такой день можно простить Англии ее печальную зиму, но только до наступления следующей!

Среди всего этого буйства красок возрождающейся к жизни природы вторжение насильственной и неестественной смерти казалось неуместным. И тем не менее очень скоро, если не случится чуда, шесть здоровых молодых людей, одаренных и в расцвете сил, будут публично преданы смертной казни. Очень скоро женщина, обвиненная в колдовстве, которую мало кто считал настоящей королевой, мать никому не нужной девочки, предстанет перед судом, где ей предстоит бороться за свою жизнь. И это станет кульминацией падения Анны, оказавшейся неспособной подарить королю столь необходимого ему наследника престола. И еще пятеро мужчин, включая ее брата, обвиняемые в пособничестве ее преступлениям, предстанут перед другим судом, судом пэров Англии. Анну обвиняли, кроме того, в супружеской измене. Ее ближайшие друзья — сэр Фрэнсис Вестон, Гарри Норис и Уильям Бреретон, а также музыкант Марк Смитон — были названы в числе ее любовников. Супружеская неверность в положении королевы уже рассматривалась как государственная измена, но — как будто всего этого было недостаточно — Анна и Джордж Болейн обвинялись еще в отвратительном грехе кровосмесительства.

Всех их ждет праведный суд в соответствии с королевским правосудием… Кислая улыбка тронула уголки губ Чапуиза. Не надо было быть особо проницательным, чтобы понять, что все узники были заранее обречены. Герцог Норфолкский, как председатель суда пэров, и его прихвостень Суффолк позаботятся об этом. Норфолк был дядей Анны, но прежде всего он был одним из преданнейших людей короля, а его племянница — совсем неблагоразумно — часто оскорбляла его в приступах высокомерного гнева. Что касается Суффолка, то он со своими свихнувшимися мозгами сделает то, что ему прикажут.

С сардонической улыбкой Чапуиз наблюдал за двумя герцогами, прогуливавшимися сейчас вместе внизу под галереей. Их разговор мог бы многое прояснить, но они говорили слишком тихо даже для острого слуха посла. Конечно, вотум «виновен» должен быть вынесен большинством голосов, но тех пэров, которые еще оставались в неведении о воле короля в этом деле, быстро просветят. И даже если кто-то из них и верит втайне, что Анна не заслуживает всей той грязи, которой ее обливают, почему они должны рисковать своей жизнью, имуществом и благосостоянием из-за какой-то женщины, когда большинство из них недолюбливают ее как врага старых порядков в Англии? Гораздо лучше заменить ее тихой Джейн Сеймур, благочестивой католичкой и другом леди Марии, которая сможет использовать свое мягкое влияние на короля на добрые цели и подарит ему наследника престола, покончив тем самым раз и навсегда со всеми его запутанными матримониальными связями.

Одно было очевидно. Если какой-нибудь неправильно информированный пэр объявит Анну невиновной, он подпишет собственный смертный приговор, и будет только делом времени арестовать его по наскоро состряпанному обвинению в государственной измене, подвергнуть пыткам, а все его имущество конфисковать в пользу короны. Ибо король по прошествии последних семи лет уже ничем не напоминал того смеющегося золотоволосого мальчишку, который провел на охоте и в танцах всю свою юность, пока страной за него правил Вулси. Нынешний, вступивший в зрелость Генрих напоминал вставшего на задние лапы льва с геральдического щита. Он смел со своего пути всю противостоявшую ему оппозицию с легкостью, удивившей даже его самого. Сейчас, опьяненный властью, он собирался стать безжалостным владыкой в своем доме, круша всех непокорных, и горе тому, кто попытается перечить ему в делах ли супружеских или в любой другой сфере.

А что за преданный слуга стоит по его правую руку, готовый исполнить любое его желание? Чапуиз преклонялся перед разработанным этим человеком мастерским планом, приведшим к окончательному падению Анны. Кромвелю было бы достаточно обвинить ее в супружеской неверности, назвав всего лишь одного человека. Марк Смитон под пыткой признал, что несколько раз имел с ней половые сношения, и этого вполне хватило бы, чтобы осудить ее. Но государственный секретарь был слишком хитер, чтобы удовлетвориться таким простым решением. Он предвидел, как от этого пострадает благородный образ Генриха. Королю наставили рога, как какому-нибудь простому его подданному, а его жена, на завоевание которой он потратил столько сил, обманывает его с каким-то музыкантом низкого происхождения! Он станет посмешищем для людей в каждой таверне, в каждом доме в Англии да и за границей. Но только рыцарское возмущение может оказаться на стороне человека, который был принужден к браку особой, столь распутной и греховодной, что она не только расточала свои щедроты на толпу любовников, но и занималась кровосмесительной любовью с собственным братом.

Из глубины галереи появилась грузная черная фигура, приближающаяся к ним. А вот и он сам, король плутов, подумал Чапуиз.

Было интересно наблюдать за маленькими группками людей, которые как по мановению волшебной палочки растворялись при появлении бывшего сына кузнеца, ныне обладавшего властью, которая заставляла сжиматься самые бесстрашные сердца.

— Вы встречались с его величеством? — приветствовал его Чапуиз. — Не сомневаюсь, что он уже возвел вас в графское достоинство.

— За что бы это?

— За ту великолепную услугу, которую вы оказали ему недавно.

Кромвель повернулся к нему с вежливо-невинном выражением на лице.

— Будучи его смиренным любимцем, я всегда стремился верно служить его величеству. И я просто исполнил свою печальную обязанность, когда открыл ему глаза на все то зло, которое окружало его столь долго и о котором, увы, он и не подозревал.

— Дьявол, раскрывающий грехи, да? — ухмыльнулся Чапуиз. Они с государственным секретарем были политическими противниками, но ex officio[3] между ними существовали определенные дружеские отношения. Посол предпочитал неприкрытое мошенничество Кромвеля ханжескому благочестию Кранмера.

Кромвель слегка наклонился, как бы принимая комплимент. Он пребывал в благодушном настроении самовосхваления. События развивались даже более удачно, чем он осмеливался надеяться. Он понимал, какая угроза нависла бы над ним, окажись он неспособным быстро и безболезненно освободить Генриха от неприятного груза его второго брака, — а у него не было ни малейшего желания безвременно и бесславно покинуть этот мир, последовав по стопам своего бывшего шефа Вулси. Кардинал, несмотря на всю свою гениальность в делах управления государством, поскользнулся на этом важном домашнем деле. Он же, Кромвель, пока сохранял голову в целости на своей бычьей шее, усвоив один простой принцип, на котором и строил всю политику. Узнать, какое желание есть у короля, и потом удовлетворить его любыми способами: честными или нечестными, обычно последними, если это зависело от государственного секретаря. А в результате он получал королевскую признательность и в защитительном отсвете этого благоволения он чувствовал себя в безопасности от ревнивой зависти более мелких временщиков. Когда-то он пообещал Генриху сделать Анну королевой. Это обещание было выполнено, а теперь нетерпеливое желание короля избавиться от нее тоже будет удовлетворено. По отношению к самой Анне Кромвель не испытывал никаких чувств. Она была простой пешкой в его увлекательной борьбе за власть, и, пожелай король заменить ее хоть русалкой, его государственный секретарь обыскал бы все моря в ее поисках.

Но Джейн Сеймур — ах, она была еще одним дополнительным стимулом, чтобы побыстрее сделать короля опять холостяком. У Кромвеля от его давно умершей жены был единственный сын, и этот сын был женат на сестре Джейн. Кромвеля вряд ли можно было назвать любящим отцом, но ему было приятно сознавать, что его сын в один прекрасный момент может оказаться дядей следующего монарха Англии. А наряду с его собственной, никогда не оставлявшей его идеей жениться на леди Марии, когда подойдет подходящий момент, перспективы двойной связи с царствующим домом становились вполне конкретными. Улыбка, или скорее некое рефлекторное движение, тронула его губы, когда он подумал, какова была бы реакция Чапуиза, если бы он мог хотя бы догадаться об этой его цели, ибо он прекрасно знал о любви посла к Марии.

— Я много бы дал, чтобы знать, каков смысл этой самодовольной улыбки, вы, старый негодяй.

— Просто пришла мысль, что, может быть, в один прекрасный день я последую примеру его величества и заживу благочестивой жизнью в законном браке.

На это Чапуиз с лукавой улыбкой ответил:

— Для меня новость, что его величество когда-нибудь подавал пример благочестия в браке или вне его.

— О, но скоро он его подаст. Вы увидите его в роли верного супруга, который перестал заигрывать о посторонними женщинами… Мой друг, вы намерены присутствовать на суде над нашей… гм… нынешней королевой?

— Только чтобы стать свидетелем поучительного зрелища беспристрастного правосудия.

Кромвель обиженно поднял брови.

— Надеюсь, вы и не ожидаете ничего другого с нашим благородным герцогом в роли председателя суда пэров? — И они обменялись краткими ироничными улыбками по поводу Норфолка, которого оба ненавидели.

— Я знаю его и Суффолка как честнейших, неподкупных людей, — с серьезным видом согласился с ним Чапуиз.

— Вы, по-видимому, забыли один примечательный факт, что… э… обвиняемые джентльмены уже признали свою вину, и это значительно упрощает дело.

— У меня создалось такое впечатление, что только один из этих джентльменов вел себя удовлетворительно в этом отношении, — невинно ответил Чапуиз. — А он, будучи всего лишь простым музыкантом, вряд ли может считаться джентльменом.

— Тише. И все-таки признание мистера Смитона было более чем исчерпывающим. Я пригласил его к себе домой, и он любезно снабдил меня именами своих товарищей-волокит, которые вместе с ним время от времени наслаждались щедротами королевы. Тот факт, что они все еще продолжают заявлять о своей невиновности, нам следует отнести на счет их обостренного чувства рыцарского достоинства.

— Или, может быть, они еще не так сломлены пытками, как этот несчастный музыкант.

— Пытками? — Кромвель произнес это слово так, как будто слышал его впервые. — Мой дорогой друг, вы хорошо знаете мой дом. Вы часто бывали в нем. Скажите, вы когда-нибудь видели там какие-нибудь пыточные инструменты? Нет, этот юный игрок на лютне, а некогда простой пахарь, как мне кажется, — как же развращена наша королева, если снизошла до человека столь низкого происхождения! — облегчил свою душу передо мной по собственной воле, уверяю вас.

— Не сомневаюсь, что после некоторого скромного давления с вашей стороны. Как мудро, вы всегда помните, что любая цепь настолько крепка, насколько крепко ее слабейшее звено… Скажите мне, его величество сильно угнетен свалившимся на его голову несчастьем?

— Он переносит его со своей обычной выдающейся отвагой.

— И, как я слышал, находит утешение на свежем воздухе Уилтшира.

Кромвель покачал своей круглой головой.

— Боюсь, вы прислушиваетесь к беспочвенным слухам. Но я признаю, что король находит успокоение в провинциальном уединении.

— Возможно, он пытается там сорвать яблочко с самой вершины яблони, — лукаво предположил Чапуиз, — ибо хорошо известно, что его величество предпочитает вкус таких плодов тем, которые банально ставят на стол перед ним.

Кромвель позволил себе легкий смешок.

— Это особенное яблочко, и его хорошо оберегают от всяческих воровских пальцев, даже если они принадлежат королю.

— А… госпожа Джейн… Я восхищаюсь вашей храбростью.

— С чего бы это?

— Ну, мне думается, что судьба ее предшественниц не ускользнула от ее внимания. Так что наверняка она должна время от времени задумываться о том, кому она передаст в будущем свою корону и какие формы эта передача примет… Но до сих пор она не разочаровала своего страстного поклонника.

Кромвель сложил свои похожие на обрубки пальцы вместе.

— Мне кажется, наша Джейн не очень обременяет себя предположениями. И не забывайте, что эта дама не сама выбирала дорожку в этом деле. Ее толкнули на нее другие, которые направляют каждый ее шаг, подсказывая ей, когда переходить в наступление, а когда лучше отступить.

— Значит, наша маленькая жертва покорно, если не радостно, сама идет навстречу своей судьбе, — сардонически ухмыльнулся Чапуиз.

— Я думаю, нам не стоит беспокоиться о ней. Ей очень помогут два доставшихся ей по наследству поучительных урока. Будьте уверены, что она будет их изучать, делать пометки и выводы для себя. Так что она всегда будет помнить, что ей следует избегать тех же ловушек.

— Да уж, наверняка она никогда не позволит себе забыть о них.

Возвращаясь на барке в свой лондонский дом, Чапуиз с неожиданной жалостью мыслями перенесся к Анне. По самой природе вещей она всегда была его врагом, и, в отличие от большинства других мужчин, он никогда не поддавался ее соблазнительным чарам. Ради Марии он радовался ее неизбежному падению, но все в нем восставало против того, каким образом все это осуществлялось. Кромвель, конечно, всего лишь исполнял приказы своего повелителя, но вся процедура весьма плохо попахивала, как куча гниющей рыбы. В глубине сердца посол отвергал создавшееся в народе представление об Анне как покинутой Изабель. Он имел возможность внимательно присмотреться к ней в течение семи лет, и у него уже давно сложилось весьма отрицательное мнение о ее характере. Ей не хватало достоинства Екатерины и чистоты помыслов, она могла вести себя довольно непристойно и даже грубо, слишком любила общество мужчин и прямо-таки купалась в их обожании. Анна замарала свое высокое положение, позволяя фамильярничать с собой таким стоящим гораздо ниже ее людям, как Смитон. Чапуиз знал ее как женщину с чрезмерным тщеславием и жадностью, чей нрав мог проявиться в грубом и неистовом виде.

Но то, что она была распутницей, — с этим он был не согласен. Он спрашивал сам себя: как шлюха по природе могла отказывать домогающемуся ее королю в течение долгих шести лет? Что же касается обвинения в кровосмесительстве, то он мысленно с отвращением пожал плечами. Он слышал, что жена Джорджа Болейна должна выступить на суде как свидетель обвинения (свидетелей защиты не предполагалось), а все знали цену такому свидетельству, основанному на злобе и ревности к мужу и золовке, которые высмеивали ее и не допускали в свою жизнь.

И еще у него была проницательная догадка, что скандальные обвинения Джейн Рочфорд выдвигались ею не только из жажды мести. У Кромвеля были свои маленькие хитрости, когда нужно было добиться от кого-то показаний, жизненно важных для короны. Небольшая неофициальная беседа с леди Рочфорд перед судом, дружеское напоминание о том, что в Тауэре всегда найдется свободная камера и что пыточные инструменты там предназначены не только для заключенных мужчин…

Но никакого намека на жалость не было в тоненьком ручейке писем от Марии, которые достигли Чапуиза после того, как были проведены аресты. Общий смысл их оставался неизменным: «Эта женщина должна уйти», «Она должна заплатить за все свои злые свершения», «Ей не должно быть прощения». И кто может обвинить Марию за ее строгие молодые суждения? Она видит все только в черно-белом цвете. Полутона не для Марии. Она помнила только о том, что эта женщина, сидевшая сейчас в Тауэре, была ответственна не только за понесенные ею материальные потери, но и за ее порушенную жизнь, отчуждение отца, крушение ее девичества и, превыше всего, за бесконечные муки ее матери. У Марии был к ней девятилетний счет — и Анна могла оплатить его только кровью.

Она думала: «Это как один из тех ночных кошмаров, что преследовали меня после того, как умерла моя мать, расплывшееся пятно печали, страха и болезненного одиночества. Но тогда я была маленькой, и, если кричала во сне, Симонетт моментально оказывалась рядом и успокаивала меня, вытирала мне слезы, а когда я просыпалась утром, вокруг меня была вся красота Хивера, а у кровати уже сидели Джордж и Мэри, чтобы делить со мной весь длинный, чудесный день».

Но сейчас не было гувернантки, которая могла бы прошептать ободряющие слова, весь ее мир сузился до размеров тюремной камеры, а Джордж… Джордж превратился в окровавленный обрубок, покоящийся в безымянной могиле. Анна прижала трясущиеся руки к глазам в тщетной попытке изгладить из памяти воспоминания о вчерашнем дне, когда ее брат и трое друзей прошествовали на смерть, под топор палача, оборвавший их искрящуюся юность, и теперь их любовь и смех были навсегда потеряны для нее.

Марк Смитон, как человек низкого происхождения, был просто повешен.

Она разрыдалась.

— Если бы я могла умереть вместе с ними в одно время, агония сократилась бы наполовину. Но они заставляют меня вновь и вновь медленно умирать каждую секунду, кажущуюся вечностью, бесконечно ожидая, пока палач и его помощник не торопясь проделают весь этот бесконечный путь из Франции. Хотя, может быть, мне следовало бы считать себя отмеченной особой честью, ибо они решили, что моя шея должна быть перерублена мечом, а не обычным топором.

Кончилось все это взрывом безумного смеха, который постоянно сотрясал стены ее темницы в Тауэре, с тех пор как она была заключена туда семнадцать дней назад.

— Не надо! Я не могу этого выносить! — Нескончаемые слезы опять хлынули из глаз Мэдж Шелтон. Она вскочила со стула, со сбившейся набок прической, голубые глаза покраснели так, что ее трудно было узнать, — Анна, ты должна что-то делать. Господи! Его величество просто не сможет сделать эту отвратительную вещь с тобой. Он так любил тебя…

— Это было в другой жизни. Сейчас он питает ко мне только ненависть, что, как известно, является обратной стороной любви.

— Я не могу поверить, что он такой изверг, что он не смягчится. Если бы ты только написала ему, хотя бы попросила о встрече. — Ее голос задрожал. — Дорогая, ты должна найти какой-то выход. У тебя всегда была такая холодная голова… — Она зажала рукой рот при очередном взрыве истерического смеха Анны.

— Дорогая кузина, твой подбор слов явно не к месту, если не сказать больше!

Видя, что рыдания Мэдж становятся неистовыми, она постаралась успокоиться. Она как-то должна взять себя в руки, чтобы умереть завтра с достоинством, которое поддерживало ее в течение всего суда. Там, в переполненном зале, перед лицом судей с жестокими глазами, она стояла спокойно, не ощущая дрожи, пока свидетель за свидетелем громоздили горы грязи вокруг нас. Она с сарказмом подумала, как тяжело, наверное, были нагружены их карманы золотом Тюдоров или Кромвеля. Потом она услышала свой недрогнувший голос, когда взволнованно выступала в свою защиту, прекрасно понимая, что все слова уходят в пустоту, проходят мимо ушей этих мужчин, которые заранее признали ее виновной. Но ее красноречие не пропало зря. Анна чувствовала, что оно оказало определенный эффект на то небольшое количество публики, которое было допущено в зал суда, на лорда-мэра, официальных лиц и простых жителей Лондона. Возможно, у них и не было никакой власти, но она чувствовала, что они симпатизируют ей, и вера в свою невиновность вновь поднялась в ней, как прилившая волна. Как странно, что в годы ее могущества они ненавидели ее, но в ее падении наконец-то открыли ей свои сердца. Это было врожденное чувство справедливости, присущее большинству англичан, не любящих наблюдать, как целая свора безнаказанных хулиганов нападает на беззащитную жертву.

Она решительно повернулась к Мэдж.

— Нет ничего, что я могла бы или что мне следовало бы сделать, чтобы попытаться спасти себя. Я уже писала ему, но он не удостоил меня ответом. Я больше не намерена топтать свое… достоинство и гордость.

— Что такое гордость по сравнению с жизнью?

— Ты думаешь, я во что-нибудь ставлю свою жизнь теперь, когда… когда они мертвы? Ты думаешь, я смогу и дальше жить на этой земле с навеки выжженным на мне тавром неверной жены и убийцы?

— Но мне-то, мне-то придется жить и после… после завтрашнего дня без тебя и без Гарри. — Мэдж вновь разрыдалась, и Анна теперь была абсолютно уверена, что безысходное горе, охватившее ее, относилось не только к ней, но и к судьбе Гарри Нориса. Так же как и Мэри Уатт в равной степени оплакивала Джорджа Болейна, в которого безнадежно была влюблена много лет, и его сестру.

Анна печально проговорила:

— Надеюсь, я заслужила определение «ведьма» не за то, что навлекла зло на самых близких мне людей?

— Конечно, нет! — Мэдж с полным отсутствием логики тут же забыла, что только что умоляла свою кузину еще раз попробовать побороться за свою жизнь. — Это не имеет ничего общего с тобой. Это все хитроумный заговор, чтобы сделать Тюдора свободным, чтобы он мог жениться на этой своей белой мышке и выглядеть при этом респектабельно. Мы все знаем это. Поэтому-то и были убиты четверо прекрасных молодых людей. — Она стиснула в дрожащих руках промокший от слез платок. — Стало только хуже от того, что у нас вчера появилась новая надежда… — Анна так крепко впилась зубами в нижнюю губу, что на ней выступили капельки крови.

Вчера ранним утром при первых проблесках зари ее баркой отвезли в Ламберт-Палас в сопровождении леди Кингстон, жены коменданта Тауэра, Мэдж и Маргарет Ли. На одно сумасшедшее мгновение, вырвавшись из оков отчаяния, Анна подумала: неужели ее ждет Генрих, чтобы простить ее, а может быть, и готовый к примирению. Ее в одиночестве провели в подземную часовню, но человек, вышедший ей навстречу из тени, вовсе не был шесть футов росту. Это был худощавый мужчина в черном облачении священника, обратившийся к ней с заметной нервозностью:

— Миледи, хорошо, что вы прибыли в столь ранний час. — Как будто у нее был выбор! — Может быть, вы присядете…

Кранмер устроился напротив нее, с трудом подыскивая подходящие слова, и погруженность Анны в собственные несчастья и беды моментально уступила место острой неприязни. Бывший ничем не примечательный преподаватель в Кембридже был поднят из неизвестности именно ею. Семья Болейнов взяла его к себе капелланом в благодарность за ту помощь, которую он оказал им, когда король боролся за то, чтобы его брак с Екатериной был аннулирован. Позднее он был назначен архиепископом Кентерберийским с единственной целью расторгнуть этот первый брак и объявить действительным только второй брак Генриха. Но без поддержки Болейнов Кранмер так и оставался бы ничем, а просто бы затерялся среди пыльных томов, пока никем не замеченный не вышел бы в отставку.

Вместо этого он сейчас удобно устроился среди сильных мира сего, присев бочком на скамеечку для ног рядом с королем. И этот трус все время трясется от страха, как бы Генрих не вышиб из-под него эту скамеечку, если он вдруг откроет рот, чтобы пискнуть что-нибудь в мою защиту. Святая Богородица, если бы в мою защиту выступили Джон Фишер или Томас Абель, думала Анна. Далеко не в первый раз, начиная с первого мая, она чувствовала, что жестоко завидует Екатерине. Уж лучше бы был этот законченный негодяй Кромвель, чем это ничтожество! Государственный секретарь по крайней мере мошенничал в открытую, гордясь этим как своим отличительным признаком, и Анна могла понять и уважать его необузданную амбициозность, ибо сама обладала такой же.

Кранмер был достаточно сообразителен, чтобы уловить суть мыслей, пробежавших по ее выразительному лицу, и в бесполезном жесте симпатии вытянул вперед руку.

— Поверьте, я искренне вам сочувствую в вашем горе. Я умолял короля…

— Да неужели? Весьма храбро с вашей стороны, — Ее губы презрительно скривились, и она увидела, как он судорожно сглотнул.

Но Кранмер продолжал в том же мягком тоне:

— Я сказал его величеству, что ему следует помнить: он и сам грешен.

Анну опять затрясло в том неудержимом приступе хохота, которые периодически бывали у нее с момента ареста:

— Наконец-то, милорд, вы отважились говорить правду. Все мы грешники, но я заключаю из ваших слов, что вы считаете меня виновной в тех глупых преступлениях, обвинения в которых были сфабрикованы против меня?

— Двадцать шесть судей нашли вас таковой.

— Нашли меня, да. Это было им нетрудно, гораздо труднее было бы найти хоть один клочок истинного доказательства, на котором основывался бы их несправедливый приговор.

— Но было же признание… — Кранмеру было явно не по себе.

— Вытащенное из полусумасшедшего мальчика, доведенного до такого состояния болью и страхом. Милорд, стоит ли оно бумаги, на которой записано?

Он поморщился от нескрываемого презрения в ее голосе и, вытирая платком взмокший лоб, одновременно тайком разглядывал ее. Несмотря на горестные недели, проведенные Анной в Тауэре, ее очарование не померкло. Оно даже приобрело какое-то новое, дикое, страдальческое качество, которое к нему добавили выпавшие на ее долю страдания. Как он мог поверить, что она изменяла королю с четырьмя любовниками и предавалась еще более чудовищному греху со своим братом? А с другой стороны, как он мог не поверить? Ибо в противном случае это выставляло лицо, которому он служил, в очень уж неприглядном свете, а он должен был продолжать служить ему — или оказаться раздавленным.

Кранмер полностью отдавал себе отчет в том, что он вплотную подошел к самому краю того обрыва, с которого намеренно был столкнут Вулси. Падение Анны может означать восстановление связей с Римом, а если это случится, только король сможет защитить своего архиепископа от мести алчных папистов. Сейчас он на ощупь пробирался через миазмы страхов и неуверенности, столь часто посещавших его, что было естественным следствием грубого обращения в детстве. Надо как-то завершать эту невыносимую встречу, которую ему навязал Кромвель.

— Мадам, вас привезли сюда не для того, чтобы обсуждать горестные события последних недель, а чтобы обсудить деловое предложение. Его величество заинтересован в том, чтобы его брак с вами был признан недействительным. — Ну вот, наконец главное было сказано; ему сразу стало легче дышать, но тут он вздрогнул от леденящего душу хохота Анны, раздавшегося в маленькой часовне. — Вы слишком возбуждены. Я пошлю за вашими фрейлинами. Пожалуйста…

— Нет, нет… — Она потрясла головой и постепенно смогла справиться со своей истерикой, пока Кранмер суетился вокруг нее, суетливо размахивая руками, как пойманная бабочка крылышками. Наконец она выдавила из себя: — Простите, милорд, но я никогда не могла не рассмеяться в ответ на хорошую шутку. Все происходит точно так, как и девять лет назад. Право, это восхитительно смешно. Вы не находите?

Кранмер этого не находил. И в лучшие-то времена он не отличался особым чувством юмора, а уж сейчас-то ему и подавно было не до смеха.

Опять спокойная и величественная, Анна встала.

— Передайте его величеству, что он сделал для меня все, что смог, но даже он не может запретить мне умереть королевой.

— Но он может смягчить приговор. Поговаривают о костре. — Его адамово яблоко дернулось вверх-вниз. — Его величество мог бы вместо этого назначить… искусного фехтовальщика, скажем так. Вы не почувствуете никакой боли. — Его бессвязная речь оборвалась, и он как зачарованный не мог отвести взгляда от Анны. Эта прелестная шейка будет перерублена, а он болтает что-то о легкой смерти! У него засосало под ложечкой. Каждой клеточкой своего тела Кранмер дрожал при одной мысли о физической боли, когда думал о себе, и вдвойне, когда представлял страдания других. Он и муху-то не мог убить без угрызений совести.

Анна медленно села. На суде упоминалось о сожжении на костре, но она никогда не принимала всерьез возможность того, что Генрих предаст огню тело, которое его когда-то так восхищало и возбуждало. Она приготовилась умереть как можно достойнее, но как сохранить самообладание, когда обжигающее пламя начнет лизать ее тело? Вдруг у нее в голове сверкнула новая мысль.

— Если существует предположение, что я никогда не была его женой, то как он может наказать Анну Болейн за супружескую неверность?

— Это уже дальнейшие соображения. — Кранмер тщательно подбирал слова, памятуя о том едва заметном намеке, который обронил Кромвель, инструктируя его перед этой встречей. Он молился Богу, чтобы хоть на этот раз оказалось, что Кромвель говорил правду. — Э… его величество может проявить еще большее милосердие, если вы пойдете ему навстречу в вопросе о вашем замужестве. Например, за границей существуют монастыри, в котором женщина вашего положения может жить в приятном уединении…

— А мой брат, мои друзья? В этом случае они не более виновны, чем я.

— Я предполагаю, что подобное милосердие будет оказано и им. — Архиепископ склонил голову, более несчастный, чем когда-либо в жизни, интуитивно понимая всю двуличность этого подлого предложения.

Анна глубоко вздохнула. В январе она считала, что заключение в монастырь — это худшее, что может выпасть на ее долю. Сейчас же, когда жить ей оставалось считанные часы, она и помыслить не могла о лучшей судьбе.

— Кажется, у меня нет выбора. Но что будет с Елизаветой, вашей крестницей? — Она подчеркнула последние слова. — Это сразу переводит ее в разряд незаконнорожденных. — По неловкому молчанию Кранмера она поняла, что у того нет ответа на этот вопрос. — А на каком же основании наш брак может быть признан недействительным?

— Ну, скажем, у вас, миледи, был более ранний брачный контракт, — Он заговорил поспешно, торопясь как можно скорее покончить с этим неприятным делом. — Как вы знаете, по каноническому праву брачный контракт — даже если брак и не был совершен — не позволяет выйти замуж за другого человека. Ну и допустим, что у вас мог быть такой контракт с графом Нортумберлендерским, когда он был еще лордом Гарри Перси… — Он споткнулся на полуслове, увидев свирепо вспыхнувшие огромные глаза Анны.

— Господи, если бы мы и правда были обручены! Тогда они не смогли бы лишить нас нашего права на счастье! А так они разлучили нас ради прихоти короля, а теперь он тщится доказать, что я принадлежу Гарри! Боже, что за ирония судьбы! — Кранмер с ужасом ждал, что с ней приключится очередная истерика, но ей удалось справиться со своими трясущимися губами. — Хорошо, я согласна на этот более ранний контракт. Разве это играет какую-нибудь роль? — добавила она как бы про себя. — В конце концов все это было так давно.

Когда ее на той же барке везли назад в Тауэр с Мэдж и Маргарет, попеременно то радостно смеющимися, то плачущими, и странно молчащей леди Кингстон, Анна знала, что никогда — даже в ее лучшие годы на троне — жизнь не казалась ей столь сладкой, как сейчас, когда блеснула надежда на спасение. Внезапно она грубо была вырвана из объятий своих ложных мечтаний, заслышав похоронный звон по Джорджу, Фрэнсису, Гарри, Уильяму и бедному замученному Марку, когда они проплывали мимо Ворот Изменников в Тауэр. Все оказалось мастерским мошенническим ходом. Она была принуждена согласиться на признание недействительности их брака с единственной целью, чтобы Елизавета была объявлена незаконнорожденной и, следовательно, исключалась из числа претендентов на трон в пользу детей Джейн Сеймур, даже если они тоже будут девочками. Ей же достался крошечный кусочек великодушия. Она умрет под мечом.

Сейчас она сидела на кушетке рядом с Мэдж, плотно сжав губы в самоосуждении.

— Все девять лет, несмотря на угрозы и запугивания, Екатерина продолжала твердить, что ее дочь является законной наследницей трона. Мне же хватило и девяти секунд, чтобы лишить мою дочь всех прав.

— Екатерина никогда не была на твоем месте, перед лицом…

— Это не имеет значения, — Она заставила себя признать неприятную истину.

— Анна! Ты думала о том, как спасти остальных.

— Для них — и для себя — я сделала бы это вновь. Но моя бедная Бесс! — Она положила обе руки на шею. — Навеки я останусь в памяти людей как «La reine sans tête»[4]. Или по имени, которое придумал Чапуиз, Конкьюбайн — любовница. Вот какой будет Елизавета знать свою мать — как предмет для насмешек и непристойных сплетен.

— Я расскажу ей, что ты была прекрасная — добрая и ласковая.

— Даже если бы это было правдой, ей будут долго внушать противоположное, пока она не поверит в это.

Видение маленького остренького личика, которое она никогда больше не увидит, всплыло у нее перед глазами, и она бессвязно воскликнула:

— Клянусь, в ней есть что-то особенное! Временами я смотрела на нее и думала, каким великим королем она могла бы быть.

— Что? — в недоумении моргнула Мэдж.

— Если бы она была мальчиком.

— Если бы она была им, ты не очутилась бы в тюрьме и Гарри был бы жив…

Ее голос потонул в рыданиях, и Анна с кривой усмешкой отметила про себя, что если ее кузины были приставлены к ней для утешения, то их усилия ясно не увенчались успехом! Ее мысли вновь вернулись к Елизавете. До сих пор она была слишком поглощена своими несчастьями, чтобы думать о ребенке, да и вообще она никогда не была образцовой матерью. Она гордилась красотой и умом Елизаветы, но никогда особо не стремилась быть рядом с ней. Теперь же она чувствовала запоздалое раскаяние из-за того, что мало заботилась об этом золотоволосом существе, которое покидала. Она понимала, что оставляет незаконнорожденного ребенка одного в жестоком и враждебном мире. Кто теперь даст ей хотя бы видимость любви? Уж конечно, не та женщина, которая скоро станет королевой. С какой стати Джейн Сеймур должна быть более доброй мачехой для Елизаветы, чем ее предшественница была для леди Марии?

Неожиданно рассеянные мысли Анны сконцентрировались в одной точке. Ведь есть же Мария, в кончике мизинца которой больше материнского чувства, чем во всей Анне. Даже леди Шелтон, всегда всем недовольная, и та признавала, что девушка глубоко привязана к своей единокровной сестре. Теперь Анна знала, что, пока еще есть время, ей обязательно надо изобрести какой-то способ передать Марии записку в отчаянной надежде, что она тронет ее сердце и та защитит ее маленькую Бесс.

Она так никогда и не заметила всей горькой иронии того положения, при котором единственным человеком, которому она могла поручить заботу о своем ребенке, оказывался ее самый непримиримый враг.

Несколько позже к ней заглянула леди Кингстон, что стало уже ежевечерним ритуалом. К счастью, жена коменданта не отличалась особой чувствительностью. В противном случае ее жизнь была бы невыносимой: ведь ей все время приходилось находиться в самом центре душераздирающих трагедий. Но даже для нее последние семнадцать дней оказались очень тяжелыми. Тот небольшой запас чувств, который еще оставался у нее, за эти дни был полностью исчерпан холодящими кровь звуками, доносившимися из камеры Анны: дикими рыданиями, перемежающимися с еще более страшными взрывами хохота. Леди Кингстон всеми силами старалась сделать свои посещения Анны лишенными всякого личного отношения, сводя их к пустопорожним разговорам.

Когда она вошла сегодня вечером, Анна подняла на неё глаза от листа бумаги, который присыпала песком.

— Представьте себе, я только что сочинила стихотворение.

— Да что вы говорите? Какое… какое прилежание со стороны вашего величества.

Она намеренно сделала акцент на титуле, который со вчерашнего дня был не более чем данью вежливости.

— Мне следует проставить дату. Сегодня…

— Восемнадцатое мая.

— Ах да, день, который я буду помнить до конца жизни.

Она рассмеялась, и леди Кингстон, боясь очередного истерического припадка, поспешила предложить:

— Может быть, вы прочтете его мне? Я так люблю стихи. — Это было откровенной ложью, ибо она так же любила поэзию, как слепец — прелестный закат солнца.

Анна медленно начала неожиданно охрипшим голосом:

— О могильный камень, под которым я усну,

Принеси мне успокоение.

Пусть спокойно отойдет моя невинная душа

Из моей бездыханной груди.

Звони, скорбный колокол,

Ибо я должна умереть.

От этой болезни нет лекарства.

Я умираю.

Кто может понять, как мне больно,

И эта боль сильна.

Мне больше не суждено страдать в этом мире,

Жизнь моя подошла к концу.

Одна, в мрачной темнице,

Я оплакиваю свою судьбу.

Будь проклято то, что случилось со мной

И что мне пришлось до дна испить чашу страдания.

Леди Кингстон внутренне содрогнулась, стиснула зубы, но нашла в себе силы выговорить:

— Как прелестно, это так… так… — Она тщетно пыталась подыскать нужное слово, но, так и не найдя его, повторила: — Правда, прелестно. А у меня никогда не хватало мозгов, чтобы срифмовать хотя бы две строчки.

— А у меня этот дар с детства, — самодовольно ответила Анна. — А мой брат… — Она запнулась, пронзенная воспоминанием.

Леди Кингстон поспешила заполнить паузу:

— Могу я оставить ваше стихотворение себе на память? Для меня это было бы большой радостью.

— Конечно, оно ваше, но в обмен я попрошу вас об одной услуге.

— У меня же нет никакой власти здесь, — начала леди Кингстон осторожно, но Анна неожиданно вскочила и потом упала перед ней на колени, умоляюще сложив руки.

«Совсем чокнулась, — подумала жена коменданта. — Но, если бедное существо решило позволить себе поиграть в эти игры, мне следует потакать ей».

Слабым голосом она проговорила:

— Вашему величеству не пристало валяться у меня в ногах.

— Нужно ли напоминать вам, что я всего лишь женщина, которой предстоит скоро умереть? Поэтому я умоляю вас выслушать меня, ибо после завтрашнего дня я уже никогда ни о чем не смогу попросить. — Она замолчала, собираясь с силами. — Мадам, я умоляю вас как можно скорее поехать к леди Марии. Встаньте перед ней на колени, как я сейчас стою перед вами, и скажите… скажите… — Она отчаянно подавила последние остатки гордости в отношении всего, что касалось Марии. — Я молю ее о прощении за все то зло, которое причинила ей. На долю одинокой, оставшейся без друзей девочки, разлученной с матерью, выпало так много гонений и несправедливостей, к которым и я тоже приложила руку. Однажды я попыталась протянуть ей руку дружбы, но с тех пор много воды утекло. — Она вскинула подбородок. — Мое отношение к леди Марии таким тяжелым камнем лежит на моей совести, что все остальные мои грехи по сравнению с этим — ничто. Вы сделаете, что я прошу, мадам?

— Обязательно. Даю вам слово. — Приведенная в крайнее замешательство этим проявлением раскаяния леди Кингстон сухо кашлянула, постаравшись разрядить атмосферу несколькими ничего не значащими замечаниями, и поспешила удалиться в свои покои. За ужином она сказала мужу: — Все же мне совсем не верится, что она одна целиком ответственна за то, как жестоко обращались с бедной леди Марией. Король прекрасно знал обо всем, но смотрел на все это сквозь пальцы, а может быть, даже и прощал. Я виню его в гораздо большей степени, чем ее.

— Может быть, но такое очаровательное существо, как королева, может подчинить себе любого мужчину, — рассеянно произнес сэр Уильям, но, неожиданно заметив ледяной взгляд жены, поспешил оговориться: — Э-э-э… очаровательной для мужчины такого темперамента, как у его величества. Мне же лично никогда не нравилось в женщинах все чрезмерное.

Успокоившись, леди Кингстон продолжала свои размышления вслух, но он едва слушал, вместо этого приналегши на сдобренную специями мальвазию. Сэр Уильям вообще-то отличался умеренностью, но сегодня он был обеспокоен. Никогда еще коменданту Тауэра не приходилось сталкиваться с такой ответственностью, а с другой стороны, никогда раньше ни одну английскую королеву не предавали публичной казни. Могут быть всякие неприятные осложнения, если не сказать больше. Кромвель предупредил, чтобы время казни держалось в тайне, ибо со времени суда общественное мнение по отношению к Анне тревожно переменилось. У стен Тауэра могут быть даже демонстрации. Сэр Уильям подлил себе еще вина, от всей души желая, чтобы это был уже вечер девятнадцатого мая.

Анна одевалась на казнь даже еще более тщательно, чем на коронацию три года назад в этот же самый день. Хотя сейчас ее одеяние было более мрачных тонов.

Она надела черное платье из роскошного дамаста, поверх которого набросила простую белую накидку с остроконечным бархатным капюшоном, расшитым жемчугом. Анна была одной из тех женщин, которым черное к лицу, а этим утром оно шло ей еще больше, контрастируя со щеками, которые пошли алыми пятнами, и неестественно сверкающими глазами.

Ее кузины были с ней, чтобы помочь ей одеться, но толку от них было мало: большую часть времени они проводили в рыданиях. Чтобы хоть как-то поддержать их, Анне пришлось исчерпать почти весь оставшийся в ней запас храбрости, а как мало оставалось ее, знала она одна. Она исповедовалась и получила последние напутствия святой церкви. Анна никогда не отличалась особой религиозностью, хотя в последние годы и склонялась к новому вероучению, что было неизбежно, так как ее замужество стало причиной разрыва последних связей между Англией и Римом.

Но в свои последние часы она вновь обратилась к старой вере, как испуганный ребенок, ищущий утешения в материнских руках. Им было сказано, что палач и его помощник прибыли и — что за нелепая мысль — решили отдохнуть и взбодриться. Еще никогда время для нее не тянулось так медленно, и никогда оно не летело так стремительно. Анна знала, что ее кузины все еще надеются на то, что в последнюю минуту придет отсрочка приговора, но для нее эта надежда умерла еще ночью, когда она лежала без сна, видя перед собой на фоне летних сумерек призрачные силуэты Джейн Сеймур и Генриха.

Около полудня дверь, скрипнув, открылась, и на пороге предстал сэр Уильям с выражением траура на лице, в сопровождении лейтенанта.

— Сэр Уильям, я молюсь Богу, чтобы вы пришли за мной, благо, теперь я могу надеяться, что все самое страшное уже позади.

Тон ее был намеренно веселым, но губы предательски дрожали. И, к своему удивлению, комендант Тауэра услышал собственный голос таким, каким он мало с кем разговаривал:

— Вашему величеству не следует бояться боли. Он так искусен в своем ремесле… Вы ничего даже не почувствуете.

— А моя шея так тонка. — Она рассмеялась при звуке усилившихся рыданий Маргарет Ли, но смогла справиться со своей истерикой. Все лицемерие осталось в прошедших девятнадцати днях. К смерти королевы они уже непричастны. «А коли так, то я буду спокойна», — твердо сказала она себе и величаво повернулась к сэру Уильяму:

— Прежде чем мы пойдем, сэр, я хочу передать вам послание для его величества. Похвалите меня перед ним и скажите ему, что он всегда был постоянен в продвижении меня наверх. Из обычной аристократки он сделал меня маркизой, а потом и королевой. А теперь он не может оказать мне еще более высокой чести, ибо уже увенчал мою невиновность короной мученичества.

Вся ее затаенная боль, чувство острой несправедливости выразились в этом последнем колком замечании, и комендант склонил голову, надеясь, что она примет это за знак согласия. Он покрылся холодным потом при одной мысли о том, чтобы повторить такие слова перед королем.

Печальная процессия прошла под аркой ворот, и после полумрака своей камеры Анне пришлось прищурить ослепленные солнцем глаза. Стоял прекрасный день, как будто бы природа решила напоследок напомнить ей, сколь прекрасна жизнь на земле, которую ее принуждали покинуть. С невыразимой грациозностью она поднялась на эшафот, повернувшись к небольшой, тщательно подобранной группе зрителей. Некоторым из них уже довелось следить за ее медленным, но крутым восхождением к блестящим вершинам славы; теперь они собрались здесь, чтобы присутствовать при ужасающе быстром падении и забвении. Анна начала различать лица через застилавшую ее глаза пелену. Здесь был внебрачный сын Генриха герцог Ричмондский, долговязый, неуклюжий молодой человек с чахоточным румянцем на щеках. Как самому младшему из пэров ему пришлось первому поднять на суде руку и объявить ее виновной. Сейчас он вжал голову в плечи, не решаясь встретиться с ней взглядом и чувствуя, как в его желудке поднимается тошнота.

Рядом с ним стоял Суффолк; его мясистое лицо от жары покрылось капельками пота… Рот у него приоткрылся в явном возбуждении. Следующим был смертельно бледный Норфолк, ее дядя, повинный в двойном убийстве, ибо именно он убил ее сына, прежде чем послушно выполнить приказ короля и помочь ему избавиться от нее. Он пытался смутить Анну пристальным взглядом, но она в свою очередь продолжала упорно смотреть на него, пока ему не пришлось опустить глаза, изучая какое-то несуществующее пятнышко на своем камзоле. Она высокомерно скользнула взглядом по фигуре Кромвеля, стоявшего ближе всех к эшафоту в ожидании того, когда же упадет занавес в последнем акте драмы, так умело срежиссированной и поставленной им, и ее глаза остановились на имперском после. Чапуиз был неутомим в достижении своей цели, и сейчас должен был настать его звездный час: приходил конец злейшему врагу его обожаемой Марии.

Но, как ни странно, Анне почудилось, что она прочла сострадание, явно мелькнувшее на его лице. Неожиданно она застыла на месте при виде мужчины и женщины, стоявших несколько поодаль абсолютно неподвижно и безмолвно. Мужчина был с ног до головы облачен в роскошную темно-красную тафту. Драгоценные камни сияли даже на башмаках, и такие же камни украшали пальцы, а на голове у него была кардинальская шапочка. Женщина облачилась во все черное. Кружевная мантилья закрывала ее бледное, скорбное лицо. Вулси и Екатерина вернулись из небытия, чтобы поприсутствовать при смерти той, кто слыл причиной их собственной гибели.

Анна покачнулась, закрыв глаза. Из толпы до нее донесся шепот. Через минуту нечеловеческим усилием она заставила себя справиться со своими чувствами. Когда она осмелилась вновь посмотреть на то же место, незваные гости уже исчезли. Там теперь не было ничего, кроме солнечных зайчиков, играющих на изумрудной траве.

Ей сделали знак, что пришло время сказать ритуальную предсмертную речь, и ее низкий голос, не дрогнувши, прозвучал в наступившей тишине. Она говорила самые обычные слова, которых и ждут от приговоренных к смерти. Какой теперь смысл в бесплодных протестах по поводу своей невиновности и брани в адрес тех, кто был виновен во всем произошедшем с ней? Это может обернуться только тем, что в безвинную жертву превратят и Елизавету.

— Я подчиняюсь закону, по которому была признана виновной, — закончила она свою речь и после небольшой паузы добавила: — Теперь я покидаю этот мир и всем сердцем желаю, чтобы вы помолились за мою душу. — Она повернулась к своим кузинам и увидела, что Маргарет без чувств лежит на земле, а обезумевшая от горя Мэдж стоит рядом в едва ли лучшем состоянии. Поэтому на долю Мэри Уатт выпало протянуть дрожащие пальцы за накидкой и капором, которые сняла с себя Анна, и получить еще крохотную книжицу написанных на тончайшем пергаменте псалмов, которая была передана ей со словами, сказанными шепотом: «Помни меня».

Впервые за все это время Анна обратила внимание на палача, который стоял позади, но явно доминировал над всей сценой как исполнитель заглавной роли. Конечно, без его участия представление не может быть закончено. Даже сейчас, стоя на краю могилы, Анна не могла не отметить про себя, что он был молод и хорош собой, а его глаза под маской смотрели на нее соболезнующе и с живейшим участием, смешанным с тем восхищением, с которым каждый галантный француз смотрит на любую женщину моложе определенного возраста. Ей казалось, что она может прочесть его мысли: «Mon Dieu[5], у нас во Франции никогда бы не убили такую красоту. Это могут сделать только эти английские варвары».

Слабым движением он показал ей, чтобы она опустилась на колени перед плахой. Потом она услышала леденящие душу рыдания Мэри Уатт, когда попыталась неловко завязать глаза носовым платком. В последний момент где-то по соседству запела птица. Резкие звуки ее пения лишили Анну последних остатков с таким трудом дававшейся ей показной храбрости. Впав в полную панику, она сорвала повязку с глаз, глядя широко открытыми глазами на палача. Господи, где же, ну где же его меч? Палач ободряюще кивнул, и в то же время его помощник, раньше незаметно перешедший на другую сторону, сделал несколько быстрых шаркающих шагов по соломе, намеренно привлекая ее внимание.

Анна резко повернула голову, и ей почудилось, что свершилось чудо и перед ней стоит Гарри Перси, такой, каким он был в дни их звездной любви. Этот французский паренек был так же худощав, белокур и бледнолиц, и даже улыбка у него была точь-в-точь как у Гарри. Сходство, конечно, было относительным, но все-таки было. В это мгновение, перед тем как отойти в вечность, Анна улыбнулась ему теплой, любящей улыбкой, вложив в нее всю душу. Она все еще улыбалась, когда ее голова скатилась на солому. А птица продолжала петь…

В Ричмонде король стоял рядом со своей лошадью, окруженный придворными и егерями. Он прикусил нижнюю губу, всем своим видом выражая нервное нетерпение. Святой Боже, все уже должно быть давно кончено! Он всегда знал, что она ведьма. Неужели ей удалось в последний момент как-то спастись? До его напряженного слуха донесся отдаленный звук пушечного выстрела, возвестивший наконец о том, что он окончательно и бесповоротно овдовел. Еще до того, как вдали замерло эхо, Генрих уже вскочил в седло и пустил лошадь галопом, устремляясь в Вулф-Холл, где его ждала девушка, со щеками, подобным двум белым розам, в окружении своего ликующего семейства.

Десятью днями позже после скромной церемонии Джейн Сеймур стала третьей женой короля и новой мачехой Марии.

Глава восьмая

— Она встала на колени передо мной так, как я сейчас стою перед вашей милостью, — Жена коменданта Тауэра поерзала на своих костлявых коленях, размышляя про себя, выглядит ли она так же глупо, как чувствует себя. Она находилась в комнате Марии в Хансдоне, куда приехала три дня спустя после казни Анны, чтобы со свойственной ей щепетильностью исполнить обещание, данное умершей женщине. Никакой реакции со стороны неподвижной маленькой фигурки, стоящей перед ней, не последовало, поэтому леди Кингстон, борясь со смущением, продолжила дословный пересказ послания Анны. Ее последние слова упали все в тот же омут молчания, и она уже с беспокойством подумала, как долго еще ее бедным коленям испытывать жесткость пола.

Наконец Мария заговорила:

— Пожалуйста, присядьте.

Леди Кингстон с облегчением встала с колен и опустилась в предложенное ей кресло. Мария же продолжала стоять, полуобернувшись к окну, и жена коменданта взглянула на нее снизу вверх со смутной надеждой увидеть, что это бледное лицо хоть чуть-чуть смягчилось. С едва заметным упреком в голосе она отважилась продолжить:

— Бедная душа очень страдала в дни своего заточения. Было просто невыносимо слушать ее взрывы рыданий и дикого хохота.

Холодная жестокость, прозвучавшая в голосе Марии, чуть не заставила леди Кингстон подпрыгнуть в кресле, как она потом рассказывала сэру Уильяму.

— Что пользы от ее страданий моей матери? Разве они возместят королеве годы ее мучений? И сможет ли постыдная смерть этой… женщины вернуть к жизни мою мать? — Ее голос дрогнул, и леди Кингстон уставилась в пол, всей душой желая побыстрее отправиться в обратный путь в Лондон. — Как она умерла? — Вопрос был задан сквозь стиснутые зубы, как будто леди Мария проглотила какую-нибудь гадость.

— С большим достоинством, как истинная королева. — Она слишком поздно осознала свой промах. — Как… как настоящая леди, — поспешила поправиться она, хотя было сомнительно, подходящим ли оказалось и это сравнение. Вот уж действительно, все ее замечания в этом разговоре оказывались неудачными. Молчание затягивалось, и леди Кингстон непроизвольно вздохнула. Она устала, в ее пустом желудке забурлило.

Черты лица Марии слегка смягчились. Она вежливо произнесла:

— Я у вас в неоплатном долгу за ваш визит. — Она заколебалась, затем, отвернувшись, сказала стесненным голосом: — И уверяю вас, миледи, я буду молиться за упокой души той, что умерла в прошлую пятницу, чтобы она получила Господне всепрощение.

Но о том, что это будет чисто символическая молитва, идущая с губ, а не от души, знала только Мария. Что толку молиться за душу Анны, спрашивала она себя, когда никакие молитвы не помогут ей спастись от мук ада, куда она непременно должна попасть? Помимо всех ее прискорбных плотских грехов, она еще и отрешилась от старой веры, зачитываясь книгами, посвященными новому вероучению и отвергая власть святого папы римского над Англией. А отступивший от своей веры католик не заслуживает ничего иного, кроме вечного проклятия. Тут и говорить не о чем.

Мария даже не отдавала себе отчета в том, сколь радостное удовлетворение она испытывает от этой мысли. Этой ночью она будет наконец-то спать спокойно, зная, что Анна получила справедливое возмездие за все свои прегрешения, но, как ни призывала она сон, он бежал от нее. Она встала, подошла к окну и, прислонившись к нему, устремила взор в залитый лунным светом сад. Вдруг кровь отхлынула от ее сердца и ноги ее подкосились. Она увидела всего в нескольких дюймах от себя черты бледного лица Анны. Губы ее шевелились, облако черных волос было запачкано кровью.

С криком, который, наверное, переполошил весь дом, Мария нырнула назад в постель, резко задернув за собой полог. Уткнувшись лицом в подушку, она дрожала как в лихорадке. Непослушными губами она попробовала громко молиться, чтобы отогнать от себя ужасное видение.

— Пресвятая Богородица, спаси меня от дьявольского наваждения, — отчаянно повторяла она раз за разом.

Постепенно к ней вернулось относительное спокойствие. Конечно же, это была чистая фантазия, вызванная визитом леди Кингстон, соединенная с подробностями казни, которые обсуждались всеми в доме с пятницы и которые слуги пересказывали друг другу с каким-то непристойным возбуждением. Даже ее камеристка прибежала к ней с отвратительной историей о том, что один из очевидцев случившегося на лужайке в Тауэре ясно видел, что губы Анны двигались уже после того, как палач поднял в вытянутой руке ее отрубленную голову, и что она скорбно посмотрела вниз на свое залитое кровью тело. Мария опять содрогнулась, потом постаралась взять себя в руки. В конце концов, почему призрак Анны должен посещать именно ее, ту, которая подверглась самым большим гонениям? Это было по меньшей мере несправедливо. Тем не менее она знала, что теперь все надежды на сон окончательно испарились, но не могла и лежать просто так в давящей темноте. Инстинкт подсказал ей, куда пойти.

Снова выскользнув из постели и тщательно избегая смотреть в окно, она спустилась вниз в комнату Елизаветы, где горели свечи и нянька тщетно пыталась убаюкать раскапризничавшуюся девочку. Женщина повернула утомленное лицо навстречу вошедшей Марии.

— Ни секундочки я не поспала этой ночью. Она измучила меня своими приставаниями, как дья… как целая орава обезьян. Да еще объелась сладостей.

Мария послала ее за водой, чтобы вымыть разгоряченное личико Бесс и слипшиеся от сладостей руки, и постаралась успокоить ее.

— Ты можешь поспать в соседней комнате, — сказала она обрадованной няньке, а сама забралась в большую кровать, крепко прижав к себе свою единокровную сестру больше для собственного успокоения, чем для ее.

— Расскажи мне сказку. Мне очень хочется, — потребовала Бесс в своей обычной беспрекословной манере.

— Расскажу, если ты обещаешь быть хорошей девочкой, — Мария перебрала в памяти весь запас сказок, хранившихся у нее в голове еще с тех времен, когда их рассказывала ей ее нянька, пока столь легкий способ успокоиться не был заменен усиленным образованием. — Жили-были две прекрасные принцессы, которые сбежали из дома от своей жестокой мачехи. — Она поспешила поскорее покончить с не самым удачным началом и поплотнее задернула полог у постели, — Шли они шли и пришли наконец в глухой лес. В глубине его они обнаружили чудесный дворец и стали жить там и весело играть в его пустых комнатах. Однажды, когда они вышли прогуляться, им повстречалась старая ведьма. И была та ведьма очень злой, хотя и всячески скрывала это.

Мария начинала чувствовать, что ее сказка больно уж переполнена плохо скрытыми намеками, но, к счастью, Бесс была еще слишком мала, чтобы понимать такие вещи, и она продолжила рассказ о чудесных приключениях двух принцесс, пока не довела его до счастливого конца. К этому времени маленькое тельце, свернувшееся калачиком рядом с ней, расслабилось в объятиях мирного сна.

Мария лежала неподвижно, терпеливо перенося боль в затекшей руке. Анне нечего было беспокоиться о своем ребенке. Мария всегда будет любить ее, пока она будет оставаться ребенком.

Тяжелый покров страха и грядущего бесчестия опустился на всех обитателей дома в Хансдоне, за исключением Марии и ее маленькой сестры.

А может быть, Елизавета, хотя и была еще совсем мала, все-таки чувствовала в эти дни гнетущую атмосферу уныния и приглушенных голосов, когда даже дворовый мальчишка не осмеливался свистнуть? Не могло же ее не заинтересовать, что же случилось с ее порывистой, всегда роскошно одетой матерью, которая время от времени сваливалась им на голову в сопровождении толпы веселых придворных, прижимала ее к своему надушенному шелковому платью, щедро осыпая роскошными нарядами и великолепными игрушками?

Мария поразмышляла над этим вопросом и решила, что сегодняшнюю раздражительность Елизаветы следует приписать прорезывающимся у нее двум новым зубкам. И все-таки она со страхом ждала того дня, когда ребенок начнет расспрашивать об Анне, и злилась на себя зато, что не знала, как будет отвечать на эти вопросы.

«Даже в ее возрасте я скучала бы по матери», — думала она, но Елизавета, конечно, не была таким привязчивым, впечатлительным ребенком, каким была она сама, да и трудно было ожидать таких качеств от дочери Анны.

Леди Алиса Клэр лежала в своей постели, горестно оплакивая свою красавицу-племянницу и такого одаренного племянника, которые подняли их семью на невиданную высоту, а теперь заляпали ее грязью. Леди Шелтон несколько дней бесцельно бродила по дому с неподвижно застывшими глазами на лице, похожем на маску смерти, а у ее дочери Мэдж, вернувшейся жить домой, лицо посерело и сморщилось.

Каждый день теперь Мария ждала, что ее положение узницы подойдет к концу или будет хотя бы смягчено — ведь смерть Анны освобождала ее, не так ли? Но условия ее жизни оставались все такими же суровыми, как и раньше, и она могла только надеяться, что леди Шелтон не получит от короля прямо противоположных приказов в отношении ее. Но он, видимо, пока что был слишком увлечен молодой женой, чтобы подумать о своей старшей дочери. Мария несколько приободрилась, когда в дом прибыла леди Брайан, назначенная гувернанткой к Елизавете.

Леди Брайан поступила на королевскую службу еще при Екатерине и сейчас изыскивала любые возможные пути и способы, чтобы хоть как-то облегчить участь Марии, и старалась быть с ней рядом так часто, как только осмеливалась.

Она с теплотой отзывалась о новой королеве, превознося все ее добродетели.

— Такая скромная, такая добрая, прямая противоположность… — Она поднимала глаза кверху, как будто Анна пребывала на небесах, а не в прямо противоположном месте, как полагала Мария. Отрезанная от мира и почти ничего не знающая о происходящих там событиях, Мария была просто потрясена известием об обручении отца.

Почему-то она считала, что теперь он будет жить в одиночестве, и даже затаенно надеялась, что станет ему спутницей, заняв подле него место своей матери, ласково и нежно возвращая его в счастливое прошлое, каким оно было, пока эта Конкьюбайн не обольстила его. Потом чувство здравого смысла подсказало ей, что король был слишком… галантен по отношению к женщинам (она сознательно избегала называть вещи своими именами), чтобы жить холостяком. Его могла бы подцепить на крючок опять какая-нибудь бессердечная шлюха, но судьба послала ему очаровательную Джейн, чудный образец хорошей женщины и к тому же всей душой преданную королеве Екатерине. Мария не хотела признаваться даже самой себе, что ее одобрение новой мачехи строится на двух кардинальных положениях: во-первых, та была католичкой, преданной старой церкви, и, во-вторых, Мария не любила Анну Болейн еще с тех пор, когда обе были фрейлинами.

Скоро послушный парламент объявил Елизавету незаконнорожденной, и когда Мария узнала об этом, то с трудом подавила в себе постыдный триумф от сознания того, что дочь Анны стала столь же бесправной, как и дочь Екатерины.

— Больше ее нельзя звать принцессой, — печально вздохнула леди Брайан.

— Ну что же, меня часто принуждали звать ее этим титулом, но я всегда отказывалась. Теперь я буду продолжать называть ее сестрой, как звала всегда, — весело ответила Мария.

Леди Брайан в ее присутствии поведала ребенку внешне спокойным тоном, как теперь к ней будут обращаться.

Елизавета застыла как вкопанная, широко расставив толстые ножки, до невозможности похожая на своего отца, следя блестящими глазами за двумя женщинами, стоящими напротив ее.

— Как это? Вчера еще принцесса, а сегодня просто миледи?

Стараясь не рассмеяться не вовремя, Мария украдкой бросила взгляд на леди Брайан, увидела вымученное выражение ее лица и, поняла, что та не готова справиться с ситуацией, опустилась на колени рядом с Елизаветой, поцеловав ее в капризно надутые губки.

— Дорогая, ты еще слишком мала, чтобы понять. Когда ты подрастешь, тебе все объяснят… Но принцесса или леди Елизавета, ты все равно останешься нашей Бесс. Пойдем-ка поиграем в новый мячик, — поспешила она протянуть ребенку яркую вещицу, которую сама набила гусиными перьями, испытав угрызения совести от того, что обрадовалась вести о падении Елизаветы.

— Святая Дева Мария, это надо же, чтобы малютка едва трех лет от роду разговаривала таким образом, — изумлялась потом леди Брайан. — Какая же из нее вырастет женщина? — И добавила с полным отсутствием такта: — С такой головой ей следовало родиться мальчиком.

Тот же самый парламент, который объявил Елизавету незаконнорожденной, установил, что наследниками престола станут дети королевы Джейн. Это было естественно, этого все ждали, но до самого последнего момента Мария не понимала, как сильно в глубине души она желала этой короны, которая теперь никогда не увенчает ее голову.

Она выжидала — пока не решила, что ее отец уже оправился от первого приступа супружеской страсти, — прежде чем обратиться к Кромвелю с просьбой разрешить написать королю. После столь долго длившегося отчуждения она не могла послать ему письмо напрямую. Прошло уже почти четыре года с тех пор, как она последний раз видела Генриха, да и то издали. Но теперь, когда недоброе влияние Анны на него перестало существовать, Мария верила — не до конца понимая, как много надежды она вкладывает в эту мысль, — что отец вернется к ней, будет снисходительным и любящим, таким, каким он запомнился ей с детских лет. В своем нынешнем умиротворенном состоянии души он теперь уже посмотрит сквозь пальцы на ее затянувшееся противостояние его воле, если она смирится, а вслед за этим придет освобождение от ее сумеречного существования, в котором она пребывала столь долго. И, что еще важнее, ненавистная тень необходимости присяги на верность спадет с нее. Она чувствовала, что ее мать одобрила бы ее попытку первой протянуть оливковую ветвь примирения.

Она написала Кромвелю.

«Господин государственный секретарь, — так начиналось ее удивительное послание, — было бы бесполезно до нынешнего времени просить Вас об одолжении испрашивать у Его Величества благосклонности и снисхождения ко мне. Я полагала, что никто не захочет выслушать меня, пока была жива женщина, которая теперь умерла и за которую я молюсь, чтобы Господь в своем всепрощении простил ей все ее прегрешения. Но теперь я доверительно могу попросить Вас обратиться к королю по моему поводу и получить его разрешение написать ему».

Вскорости она получила письменное разрешение Кромвеля и с тяжело бьющимся сердцем села сочинять послание к человеку, который то вообще игнорировал ее, то травил, хотя и чужими руками, на протяжении последних двух ужасных лет.

«Я признаюсь и раскаиваюсь во всех оскорблениях, которые нанесла, — покорно выводило ее перо. — Обещаю Вашему Величеству, что после Господа Бога я отдаю себя во всем на Ваше милосердие и снисходительность. Я смиренно прошу Ваше Величество понять, что я просто женщина, которая посвятила свою душу Господу, а тело в этой жизни — повиновению всем распоряжениям, которые Вам угодно будет отдать».

Она перечитала письмо, довольная тем, что, выпрашивая чуть ли не коленях благосклонность двора, она уж вряд ли могла унизить себя еще больше. Ее взгляд задержался на словах «после Господа Бога». Эти слова были ключом ко всему письму, ненавязчивым, но непреложным напоминанием о том, что она по-прежнему отказывается принимать присягу, которая отрицала бы верховенство папской власти. Теперь ее отец должен будет снисходительно посмотреть на этот вопрос, который до сих пор столь решительно разделял их. Марии вспомнились неприкрытые угрозы леди Шелтон после того, как к ним впервые наведались представители специальной комиссии, ее пустая болтовня о том, что так недолго лишиться и головы… Теперь было нетрудно догадаться, откуда все это исходило. А леди Шелтон сейчас было самое время побеспокоиться о сохранности собственной головы, с усмешкой подумала Мария. Пока раскаты грома от поднятой смертью Анны грозы не затихли вдали.

Она запоздало вспомнила о своей новоявленной мачехе и торопливо дописала к письму: «От всего сердца поздравляю Вас с Вашим браком и желаю Вам всяческого счастья». И наконец, как неопровержимое доказательство своей преданности: «Каждодневно молюсь, чтобы Господь поскорее послал Вам наследника». Это не было абсолютной правдой, как ей подсказывала ее совесть. Она желала Джейн добра и постаралась бы полюбить ее ребенка. Но все-таки…

Отправив свое послание, она со спокойным сердцем стала ждать ответа. Его долго не было, и ожидание измотало ее нервы, и так измотанные невралгией и зубной болью, которые постоянно преследовали ее в последнее время. Зубы ее были в весьма плачевном состоянии, но теперь с ней не было леди Солсбери, которая заботилась бы о ней, и Мария предпочитала терпеть боль от гниющих зубов, не позволяя их вырвать.

Но день шел за днем, никаких признаков ожидаемого пергаментного свитка с королевской печатью не поступало, и она начала придумывать всяческие подходящие предлоги для объяснения задержки. Ее отец так увлечен новой женой. Неудивительно, что он не обращает внимания ни на кого другого. Королева Джейн в своем новом качестве впервые появилась на людях в Витсоне, где собрался весь королевский двор, чтобы совместить два праздника: открытие летнего сезона и торжества по случаю бракосочетания короля. После этого король увез ее в длительную поездку по стране, чтобы ее новые подданные смогли лицезреть ее. В мыслях Мария пыталась найти оправдания затянувшемуся молчанию отца, чувства же подсказывали ей, что впереди ее ждут новые испытания: именно так дикие животные чуют опасность издали.

Мысленно, в памяти, она прочитывала свое письмо, слово за словом. Оно было таким умиротворяющим, таким безобидным, в нем не было ничего, что смогло бы вызвать новую вспышку гнева короля. И тем не менее тревога ее росла, пока она не начала жалеть, что вообще взяла перо в руки.

Тревоги стократно увеличились, когда она как-то вечером выходила из часовни. По подъездной дороге скакали трое мужчин со своими слугами. Они спешились, и, как только в их предводителе Мария узнала Норфолка, все ее дурные предчувствия последних недель обрели форму панического ужаса. Интуиция подсказывала ей, что этот визит напрямую связан с ней, а брошенный на нее Норфолком мрачный взгляд подтвердил, что, сама того не желая, она вызвала такую бурю, которая затмит любой ведьмин шабаш.

— Леди Мария, мы ждем вас в холле. — Герцог говорил с уверенностью, явно показывающей, кто здесь хозяин положения, а стоявшие позади него граф Суссекс и епископ Чичестерский посмотрели на нее с явным неодобрением. Все это не оставляло сомнения в зловещей важности этого визита.

— С удовольствием присоединюсь к вам там, — ответила она, постаравшись придать голосу как можно больше беззаботности, которая, впрочем, никого не обманула, и намеренно долго пробыла в своей комнате, собираясь с силами перед предстоящим разговором и теперь уже от всей души желая, чтобы ее злосчастное письмо покоилось на дне самого глубокого моря, а не попало в руки короля. Она посмотрела в маленькое зеркальце. Как трудно сохранить достоинство на лице, когда твоя правая щека распухла, как арбуз.

Внизу она настороженным взглядом окинула троих мужчин и леди Шелтон. Это было грозное сборище, но ей уже приходилось скрещивать шпаги с представителями специальной комиссии, и тогда она достойно сыграла свою роль.

— Мы прибыли в ответ на ваше письмо, — начал Норфолк. — Его величество был весьма озадачен его содержанием.

— Ну, в этом, видимо, следует винить мое неумение излагать свои мысли на бумаге, — быстро ответила Мария. — Я с удовольствием растолкую вам все на словах.

— Какое нахальство! — визгливо вскрикнула леди Шелтон. — Вы видите, милорды, сколь тяжкий крест я несла все эти годы!

— Нас больше беспокоит груз, взваленный на плечи его величества, чем на ваши, — осадил ее Норфолк со своим обычным отсутствием такта. Он вытянул худой палец в сторону Марии. — Какова была цель вашего последнего обращения к королю?

Острый приступ зубной боли побудил ее резко огрызнуться:

— Это должно быть очевидно любому, даже не обремененному излишком ума, — и потом добавила, уже более миролюбиво: — Я писала, чтобы попросить прощения за… за любые оскорбления, которые я нанесла его величеству, а также чтобы сообщить, что я готова подчиниться его воле.

— Полностью подчиниться? — в голосе графа Суссекса явно звучала надежда. Он ясно различал дразнящие ароматы, доносящиеся с кухни и только еще больше усиливавшие его и так уже разыгравшийся аппетит, и мечтал поскорее усесться за стол перед хорошим куском жареного мяса, которое, насколько он мог судить, исходило соком на вертеле.

— Д-да, — Она бессознательно стиснула руки. — После Господа Бога. — И быстро перешла в атаку, прежде чем это смогли сделать они: — Разве не таков был бы ответ любого христианина в этом мире? Вы, милорд епископ, как человек церкви, должны поддержать мое утверждение о том, что обязанности перед Богом превыше всего.

Он уже был готов с ответным выпадом:

— Тот, кто подчиняется нашему королю, подчиняется Богу, миледи. Неподчинение правителю равносильно выступлению против нашего Создателя. — Образ его мыслей явно показывал, что в нем с рождения укрепилось сознание, по его по крайней мере мнению, что Господь Бог и Генрих Восьмой — это, несомненно, одно и то же. — Послушайте, мадам, неужели вы думали, что король без подозрения отнесется к вашему порыву смиренности, этому желанию принять на себя роль покорной дочери после стольких лет открытого неповиновения?

— Я никогда не была никем иным, кроме как покорной слугой его величества.

— Есть простой способ проверить вашу якобы вновь обретенную покорность. — Он помахал перед близорукими глазами Марии пачкой бумаг. — Король повелевает вам прочитать это и поставить свою подпись. Тогда, если все пойдет нормально, он, может быть, и сменит свой гнев на милость.

Ей хватило беглого взгляда, чтобы понять смысл слов, которые были проклятием ее жизни.

Признает ли она своего отца верховным главой его церкви и согласна ли она на объявление недействительным его брака с ее матерью? Она вежливо вернула бумаги в трясущиеся от гнева руки герцога. Даже сейчас она не могла представить себе, какую бурю вызвало ее письмо при дворе. Дойдя до фразы «после Господа Бога», Генрих немедленно понял, что его дочь ни на шаг не приблизилась к возможности принятия присяги, как это было с самого начала, и это открытие повергло его в состояние такого дикого гнева, что все случайно оказавшиеся в этот момент рядом с ним поспешили сделаться как можно незаметнее из малодушного страха. Весь гнев его излился на канцлеров, которых он немедленно призвал и перед которыми долго разглагольствовал, пока они не оказались готовыми согласиться на принятие любых самых суровых мер против Марии. Те, кто надеялся, что новый брак короля как-то изменит его отношение к своей упрямой дочери, скоро поняли, что они заблуждались. Сейчас, более чем когда-либо раньше, он намеревался утвердить в Англии мир и спокойствие и установить непререкаемый порядок наследования трона, а те, кто сопротивлялся этому, и главной среди них была Мария, должны будут капитулировать.

Что же до раболепия перед папой римским, тут Генрих жестоко разочаровал всех этих католиков, которые видели в смерти Анны возможность возвращения в лоно святой церкви. Генрих насмешливо надул свои пухлые щеки. Он прекрасно чувствовал себя в роли папы в собственной стране и обретет еще больше власти и золота в своих сундуках, когда Кромвель покончит с задачей ликвидации монастырей. И дьявол побери тех, кто воображает, будто король Англии готов вновь присягнуть на верность этому заплесневелому мешку костей, восседающему на папском престоле в Риме!

Так он ругался и запугивал свой Совет, и шепотом поговаривали, что только мольбы его жены заставили его тут же не осудить Марию на смерть, причем в ее отсутствие. Многие из ее друзей вынуждены были принести присягу по второму разу, чтобы доказать свою преданность королю, а те члены Совета, которых он подозревал в том, что они склоняются на сторону Марии, были отстранены от своих обязанностей. Король ни у кого не оставил сомнения в том, что готов предпринять самые безжалостные меры, а, помня о недавних казнях, никто больше не был столь наивен, чтобы полагать, что кровные связи его остановят. Представителя специальной комиссии, посланные в Хансдон, все еще дрожали от выпавших на их долю резких, как удары хлыста, замечаний короля, так что, когда Мария спокойно сказала: «Я надеялась на почетное воссоединение со своим отцом», — над ней разразился настоящий шторм гневных упреков, в которые внесла свою лепту из соображений самосохранения и леди Шелтон. Она и ее семья испили до дна чашу позора после падения Болейнов. Так что любая услуга, которую она может оказать королю, будет хоть какой-то точкой опоры в ее ненадежном положении.

Атаку начал Норфолк:

— Вы осмеливаетесь говорить о чести, вы, которая всегда была разрушительницей всех добрых начинаний короля, бунтующей против его хороших и справедливых законов. — Он кричал на Марию так, как будто она была одной из его судомоек.

К нему присоединился граф Суссекс, все более свирепеющий от голода. Его речи были столь же унизительны:

— Я обвиняю вас в том, что вы бессердечная дочь. Нет, я вообще сомневаюсь, были ли вы когда-нибудь даже незаконнорожденной дочерью столь благородного отца. В ваших жилах, похоже, не течет ни капли его прекрасной крови.

Так как Мария — со своим маленьким, плотно сжатым упрямым ртом — никогда более не походила на короля, чем в этот момент, было трудно понять, на чем граф Суссекс строил свои огульные обвинения.

— Чти отца и мать свою, — напомнил ей епископ с притворной любезностью, и она тут же парировала это замечание быстрым ответом:

— И при этом вы хотите, чтобы я запятнала память своей матери, признав ее виновной в кровосмешении?

— Тьфу, замолчи, тьфу! — Зубы леди Шелтон выбивали дробь, как кастаньеты, так она была возбуждена. — Я простая женщина, но меня всегда ценили за трезвость суждений. И вот что я вам скажу, милорды. Я внимательно наблюдала за этой девицей, пока она была на моем попечении, и могу заверить вас, что за ее показной невинностью скрывается вероломство змеи, притаившейся в траве. — Она даже издала свистящее шипение, в драматической манере иллюстрируя свои слова. — Она безопасна только тогда, когда сидит под замком, ибо в противном случае при первой же подвернувшейся возможности нанесет удар в спину его величеству, несмотря на все свои уверения в послушании.

— Как вы смеете! — Глаза Марии полыхнули таким огнем, что леди Шелтон поспешила побыстрее найти убежище за широкой спиной епископа. — Я лучше расстанусь с жизнью, чем сознательно огорчу своего отца.

— Ха-ха, — прохихикала леди Шелтон из своего укрытия. — Какие смелые слова; можешь себе их позволить, пока твоя голова еще на твоих плечах. — Напрочь забыв, что она была последней, кому следовало бы ступать на столь зыбкую почву, она продолжала трещать: — Не я ли предупреждала тебя когда-то о той цене, которую тебе придется заплатить за твое бесконечное упрямство? Вот когда твоя глупая голова скатится на солому, ты пожалеешь, что не прислушалась к моим словам.

Грубый хохот, которым разразился епископ при этих некстати сказанных словах, поспешно перешел в покашливание, а Норфолк проскрипел:

— Леди Шелтон говорит истинную правду. Его величество специально подчеркнул, что, если вы откажетесь поставить свою подпись под присягой и на этот раз, вы будете подвергнуты преследованиям по закону — как любой другой его упрямый подданный.

— Как сэр Томас Мор? — Даже в этот момент, когда у нее от страха подвело живот, Мария не побоялась нанести ответный удар, помня о его непонятной дружбе с Мором, и по тому, как он не нашелся с ответом, поняла, что удар попал в цель.

Теперь он уже открыто орал на нее:

— Будь вы моей дочерью или дочерью любого другого человека, за исключением его величества, я бы сначала запорол вас до полусмерти, а потом колотил бы головой об стену, пока она не стала бы мягкой, как печеное яблоко!

А леди Шелтон с визгливым смехом воскликнула:

— Она уже сейчас мягкая, милорд, как предопределено природой.

Презрительно махнув рукой, чтобы не показать, как глубоко она уязвлена, Мария повернулась, как бы собираясь уходить, но Норфолк опять развернул ее лицом к себе.

— Подождите, пока мы закончим с вами.

— Мне нечего вам больше сказать.

— Очень хорошо. Тогда послушайте меня. Вы должны благодарить Бога, что у вас такой милосердный отец. Будь моя воля, вы уже завтра сидели бы в Тауэре. Но король повелел мне дать вам четыре дня отсрочки, чтобы вы могли раскаяться в своем упрямстве. Леди Шелтон, вам приказано держать ее под замком в ее комнате все это время. Никто, кроме вас, не должен и близко к ней подходить. Ей запрещена переписка. Одиночество может преподать превосходный урок. Возможно, к вечеру четверга она заучит его наизусть.

Когда Марию под охраной увели, епископ промокнул лоб батистовым платком.

— Никогда прежде не сталкивался с таким ослиным упрямством.

Граф Саксонский весь был в предвкушении грядущего ужина, так что ответить пришлось Норфолку:

— Да уж. Но она заплатит за него.

— Что вы имеете в виду?

— Он потребует ее головы, если она откажется подписать.

— Но… она же его дочь!

— Что же из того? — уверенно заявил Норфолк. — Нан Боллен была его женой.

Поток отчаяния, захвативший Марию, постепенно схлынул, оставив после себя две важные отметины в ее опустевшем сознании. Одной из них было ясное понимание того, что все гонения, которым она подверглась в прошлом, не были делом рук одной Анны. Какая-то еще рука направляла их, ибо теперь Анна была мертва уже несколько недель, и ее пагубное влияние на короля уже не могло его достичь из могилы. Второй важный момент отчетливо показывал, что только два человека могли помочь ей в ее отчаянном положении: Чапуиз и Кромвель. Она знала, что посол уже должен быть в курсе ее положения и, наверное, уже начал упорно работать над тем, чтобы как-нибудь вытащить ее из него, но он может и не знать о краткости данной ей отсрочки.

К счастью, в ее комнате было загодя спрятано все необходимое для писания, и, когда она решила, что все в доме уснули, она, напрягая усталые глаза при свете единственной свечи, написала ему несколько отчаянных строк.

«Только разработайте план побега и как-нибудь передайте его мне. Я сделаю все, пойду куда угодно. Если надо, я поплыву во Фландрию в решете», — писала она с неосознанным пафосом. Ее непоколебимая вера в Чапуиза уже рисовала ей картины того, как он, переодевшись, проникает в этот дом, усыпляет леди Шелтон и спускает саму Марию по веревочной лестнице туда, где ее уже ждет резвая лошадь.

Кромвеля же она просто просила вступиться за нее перед королем, чтобы выиграть хоть какое-то время. Государственный секретарь никогда явно не выражал своей неприязни к ней; более того, она даже числила его среди своих друзей, ибо у нее никогда не было возможности повнимательнее присмотреться к его отрицательным чертам, которые внушали такой страх прочим.

Потом перед ней во весь рост встала проблема, как переправить письма, так как к ней не допускался никто посторонний; но следующим утром она, по счастью, увидела внизу в саду леди Брайан, гулявшую с Елизаветой. Мария, не думая об опасности, свесилась с подоконника, зовя ее с отчаянной настойчивостью:

— Я должна поговорить с вами.

Гувернантка решительным жестом показала, что отказывается, и Мария просто прокричала свою щекотливую просьбу, рискуя провалить все дело, если бы мимо проходил кто-нибудь.

Казалось, что никакой надежды на помощь с этой стороны ждать не приходится, но после ужина ключ тихо повернулся в замке, дверь открылась, и, тяжело дыша, с виноватым видом вошла леди Брайан.

— Леди Клэр стащила ключи, пока ее сестра спит. Меня не должны здесь видеть…

— Вы поможете мне? Нет, не бежать, — добавила девушка, когда та решительно покачала головой. Мария вытащила из-за корсажа письма. — Это надо отправить в Лондон. Клянусь Богом, в них нет ничего предосудительного, никакого предательства.

Леди Брайан колебалась. Ей было жалко Марию, но она состояла на королевской службе и не желала подвергать опасности свое положение. Но потом она вспомнила все те многочисленные небольшие проявления благорасположения к ней со стороны Екатерины в былые времена и неохотно протянула руку.

— Мой муж вскоре возвращается из Лондона. Он не одобрит, но все-таки доставит ваши письма. А теперь мне надо исчезнуть, пока леди Шелтон не проснулась и не перебудила весь дом воплями, что ее обокрали. — Почти убегая, она все-таки задержалась на пороге. — Леди Мария, конечно, с моей стороны это бесцеремонность, но не мудрее ли будет прекратить сопротивляться?

— По-видимому, мы по-разному понимаем мудрость.

— Наверное, так, — согласилась леди Брайан. И смело добавила: — И думается мне, с вашей точкой зрения вы откажетесь признать… целесообразность этого?

— А разве моя мать признала?

И леди Брайан подумала: «Нет, бедная душа, и это причинило ей столько бед». Тяжело вздохнув, она на цыпочках вышла из комнаты, оставив Марию наедине со своей бессонницей. Теперь она не могла больше ничего сделать, кроме как надеяться, что Бог поможет ей в трудную минуту руками ее друзей.

В этом вынужденном одиночестве страхи накинулись на нее, подобно ястребу, и, хотя она отчаянно пыталась отогнать его прочь, в безжалостной тени его крыльев ее храбрость и решительность заметно поуменьшились. Она больше не могла найти успокоения в мысленных видениях того, как ее отец, смягчившись душой, смиренно возвращается в лоно Рима. Эти картины безвозвратно рассыпались на мелкие осколки, и теперь вместо них Марии чудилась арка в покрытых зелеными пятнами плесени стенах, слышался зловещий плеск волн Темзы о берег, несшей на своих водах людей к ужасным Воротам Изменников. Людей, которые не подчинялись или чем-то разгневали короля: мужчин вроде Мора и Фишера; женщин типа этой Конкьюбайн… и ее дочери.

Ей вспомнились мрачные слухи, ходившие об Анне, о том, что якобы ее голова и тело были засунуты в какой-то старый ящик, да и тот дали из милосердия. Если Генриха оставило равнодушным, что его некогда обожаемая возлюбленная подверглась таким унижениям, окажется ли он более снисходительным к своей дочери, повелев хотя бы приготовить для нее достойные гроб и могилу? Истерзанное воображение Марии не давало ей уснуть, а тут еще пронзительная зубная боль, раскаленными иглами вонзавшаяся в десны.

Наконец в полном изнеможении она задремала, но только для того, чтобы увидеть во сне, как за ней кто-то гонится через весь Гринвичский дворец. Инстинкт подсказывал ей, что позади нее был палач, все время медленно, но неуклонно настигавший ее, пока она не почувствовала на своей шее его горячее дыхание. Она бросилась за угол и столкнулась с Анной, вернее с ее телом, ибо Анна несла свою голову в высоко поднятых руках… Мария кинулась в сторону, подальше от отвратительного видения, и тут же очутилась в железных руках палача. Он громко смеялся, возвышаясь над нею, одной рукой срывая свою черную маску, — и вдруг под ней открылось лицо ее отца! С душераздирающим криком Мария очнулась вся в поту.

Хотя уже наступило утро и уже можно было слышать первые звуки пробуждающейся жизни в доме, она еще очень не скоро смогла вытащить себя из слишком живой реальности своего кошмарного сна. Потом осторожными ощупывающими движениями подняла обе руки к своей шее, чувствуя под пальцами ее нежность. Она вспомнила, что сегодня четверг — день, когда песочные часы ее жизни должны опустеть. Но до того как последние песчинки упадут вниз, как-нибудь, откуда-нибудь должно прийти избавление.

Поддерживаемая только этой отчаянной убежденностью, она присела у окна, чтобы первой увидеть гонца из Лондона. День выдался удушающе жарким, предвещая приближение грозы, воздух был абсолютно неподвижен, и каждый листочек и каждый цветок казались вырезанными из яркой эмали. Собаки, тяжело дыша и свесив языки, попрятались в тени, голуби неподвижно сидели в клетках, а слуги брели по своим делам как будто в трансе.

В своей душной комнате Мария даже не обращала внимания на все эти неудобства, целиком поглощенная ожиданием, но только уже ближе к вечеру она увидела столь нужную ей фигуру сэра Фрэнсиса Брайана, и, пока он слезал с утомленной лошади, Мария, едва дыша, возносила горячие молитвы к Господу, чтобы Чапуиз и Кромвель доверили сэру Фрэнсису свои ответы на ее письма.

Наконец снаружи донесся какой-то шорох, раздался легкий стук в дверь, и два сплющенных пергаментных свитка были подсунуты под нее. Брайан, добрый слуга короля, рисковал очень многим, помогая его дочери. Мария сорвала печати и прежде пробежала то, что было написано размашистым почерком Кромвеля.

Первые строки заставили кровь прилить к ее щекам.

«Вам следует понять, что, как бы сильно Вы ни рисковали, я рискую еще больше. Я неоднократно умолял короля быть к Вам снисходительнее, убеждая его, что со временем Вы образумитесь. Теперь же, после Вашего недвусмысленного отказа сделать это, я оказался в его глазах лжецом, и одному Богу известно, какие меня могут ожидать последствия». Потом тон письма изменился на нравоучительный: «В своем неуважении к Вашему отцу и его законам Вы проявили себя как невыразимо дерзкая девчонка. Вы гордитесь своей преданностью Богу. Неужели Вы думаете, что Вы единственный человек на земле, который любит и уважает Бога? Призываю небеса в свидетели, что Вы — самая упрямая и несговорчивая женщина из всех, кого я знаю, о чем я как-то Вам уже говорил. Что же касается того, чтобы я вступился теперь за Вас, то я даже не рискую упоминать Ваше имя в присутствии Его Величества».

Заканчивал он с плохо скрываемым бешенством: «Так как Вы отказываетесь подписать предложенные Вам положения присяги, я прощаюсь с Вами навсегда как с человеком неблагодарным, странным в своих поступках и по-ослиному упрямым как по отношению к Богу, так и к Вашему дорогому, доброму отцу».

Это было самое оскорбительное письмо, которое Мария когда-нибудь получала от государственного секретаря. Она не могла знать, какой неприкрытый страх продиктовал его! После последнего отчета, поступившего от членов специальной комиссии, Кромвель вместо них испытал на себе всю силу гнева короля. Он знал, что из него сделают козла отпущения, если Мария до четверга не покорится, так же как когда-то поплатился Вулси за то, что не смог удовлетворить желаний короля. Все приподнятое настроение, которое охватило государственного секретаря после свержения им Анны, улетучилось, и он уже начинал считать себя конченым человеком, желая только, чтобы ему представился случай свернуть Марии шею сейчас, когда она поставила под угрозу его собственную.

Итак, оставался только Чапуиз… Мария поднесла его письмо к окну, разбирая слово за словом и чувствуя, как краска медленно отливает от ее лица.

«Я в полном отчаянии, что ничего не могу сделать, чтобы как-то помочь Вам сейчас. Если бы была хоть какая-то возможность — но все дороги перекрыты на каждом углу. Всем сердцем умоляю Вас смириться. Король не удовлетворится сейчас ничем меньшим, кроме как безоговорочной сдачей. Если Вы откажетесь, Вы вполне можете погибнуть, а вместе с Вами и другие. Вам надо смотреть в будущее, забыв это проклятое настоящее. Примите это как утешение. Бог учитывает не столько людские деяния, сколько их намерения. Ваши же блестящи и достойны всяческого уважения. Следовательно, он простит Вас. Я снабжу Вас текстом заявления, которое расставит все по своим местам. Оно освободит Вашу совесть от необходимости быть верной присяге, которую вырвали у Вас силой. Примите мой совет, и все будет в порядке. Тогда скоро я получу разрешение навестить Вас».

В отчаянии от тщетности всех своих усилий Мария выронила пергамент на пол. Она просила хлеба, а ей протянули камень. Но, даже будучи глубоко разочарованной, в глубине души она не могла обвинять Чапуиза. Как несправедливо: она молила Бога совершить чудо его руками, но Бог оказался странно безучастным именно в тот день, когда она больше всего нуждалась в нем…

Теперь она стояла, оцепенев, в полном одиночестве в начале того тернистого пути, которым уже прошли ее мать и сэр Томас Мор, монахи-картезианцы и многие другие, осознавая, что нет другой дороги, кроме той, которая ведет к смерти. И только ей решать, идти ли ей вслед за ними. Когда-то она горела желанием что-то делать, что потребовало бы от нее последней капли храбрости и решительности, но это стремительное поражение притупило все ее чувства; сейчас она была совершенно неспособна связно соображать, как какая-нибудь деревянная кукла.

Безжалостное время медленно утекало, отмеченное только появлением леди Шелтон с неаппетитным на вид ужином. Она швырнула его на стол, обвела подозрительным взглядом комнату, как бы ища какое-то припрятанное в ней оружие, после чего ушла, оставив Марию бесплодно размышлять о том, что она упустила последнюю возможность ухватить судьбу за хвост. Мария могла бы одолеть леди Шелтон, запереть ее в комнате и сбежать. Только все равно безопасного убежища-то у нее не было. Черная ночь без луны и дружески подмигивающих звезд на небе казалась ей каким-то чудовищем, готовым наброситься и уничтожить ее.

В тщетной попытке защититься от этой угрозы она плотно задернула шторы и зажгла все свечи, которые смогла найти. Значительно позже, когда установившаяся в доме тишина подтвердила, что все его обитатели отошли ко сну, Мария услышала звук, которого ждала весь вечер, — быстрый цокот копыт по дороге.

Тяжело вздохнув, она в отчаянии прикрыла рукой глаза. Но кто-то другой внутри нее продолжал наблюдать за поздним визитером. Леди Шелтон широко распахнула дверь в комнату Марии, внеся поднос с письменными принадлежностями, триумфально загремевшими в ее руках. Позади нее маячила покрытая пылью фигура мистера Риотсли, которому пришлось наклониться, чтобы пройти в низенькую дверь. Леди Шелтон хотела остаться, но он отпустил ее вежливым поклоном. По отношению к Марии он не проявлял той грубости, которая отличала поведение других членов специальной комиссии, когда те общались с нею. Скорее он придерживался манеры семейного доктора, пришедшего провести необходимую операцию, которую собирался сделать с наименьшей болью и неудобствами для пациента.

Риотсли был незаменимым слугой для тех, кто служил королю, ибо на него можно было положиться, что он сделает за них их грязную работу, и каждая такая служба приносила ему ощутимые знаки признательности от сильных мира сего, которых он старался превзойти. Сегодняшнее поручение было самым важным из тех, что ему давали до сих пор, и он был твердо намерен успешно осуществить его хоть кнутом, хоть пряником.

— Леди Мария, я смиренно прошу прощения за столь несвоевременное вторжение. Если бы дело не было столь безотлагательным… Я боялся, что вы уже отошли ко сну, но, может быть, мой визит и не является для вас столь уж неожиданным?

— Не совсем. — Это уж воистину было преуменьшением века!

— Это делает мою задачу легче для нас обоих. Если мы быстро с ней покончим, я не стану больше отрывать вас от сна. — Он подошел к столу, развернул бумаги и протянул их приглашающим жестом. — Не будете ли вы так добры бегло просмотреть их, миледи? Как вы видите, здесь все кратко и абсолютно ясно.

— Я уверена, что знакома с их содержанием. — Она не сделала ни малейшей попытки взять их у него.

— Тогда, с вашего позволения, я сам прочту их вам, чтобы освежить вашу память. — Он прокашлялся, а затем начал чтение голосом, таким приятно успокаивающим, как будто рассказывал любимую сказку ребенку: — Это озаглавлено «Признание вины мною, леди Марией» и состоит из трех пунктов. В первом вы открыто признаете короля верховным главой его церкви. Во втором вы отвергаете притязания папы римского на власть над Англией. И наконец, — он заторопился, — вы признаете, что брак между вашей усопшей матерью и королем был незаконным и кровосмесительным по всяческим законам, Божьим и человеческим. — Тщательно избегая ее взгляда, он положил бумаги на стол. — Здесь нет ничего, что могло бы встревожить вас. Все три статьи вам хорошо знакомы. Они соответствуют законам вашего отца и приняты всеми его преданными подданными.

— Не всеми.

— Всеми, за исключением горстки людей, — уступил он. — И они — бедные души! — дорого заплатили за свои заблуждения… А теперь, леди Мария, может быть, вы поставите свою подпись под каждой статьей? Это можно сделать в одно мгновение.

— Я… я не могу…

Мария вцепилась в край стола, а Риотсли поднял брови с мягким укором.

— Мадам, у вас нет другого выбора, как подчиниться королю. Почему вы колеблетесь до сих пор? Если бы это было делом чести… Но я и тысячи других добрых католиков приняли присягу с чистой совестью. Мы не подписались бы под ересью. Мы придерживаемся нашей веры с той же прямотой, что и вы. И, — он выложил козырную карту, — вы же не будете отрицать, что во всем мире нет более преданного христианина, чем его величество?

Раскат грома, предвестник начинающейся грозы, скорее подчеркнул, чем нарушил затянувшееся молчание, последовавшее за этой тирадой. Мария казалась высеченной из камня. Жили только ее глаза, широко открытые, с расширившимися зрачками, глядевшие куда-то вперед, на какое-то невыносимое зрелище, непонятное даже для нее самой. Риотсли решил, что пришло время немного подтолкнуть лодку. Инструкции Кромвеля, сжатые до грубости, все еще звучали в его ушах: «Сейчас она в ловушке. Присмотри, чтобы она захлопнулась за ней. Вернешься с неподписанными статьями, считай, что мы оба мертвецы». Томас Риотсли же очень любил Томаса Риотсли. И у него не было ни малейшего желания подставлять свою голову под топор палача. Он бы предпочел, чтобы ее увенчали лавровым венком.

Он подтолкнул кресло к столу и жестом пригласил Марию сесть.

— Леди Мария, когда-нибудь должен же быть положен конец всей этой бессмысленной возне. Поставьте свою подпись здесь и здесь.

— Дайте мне еще время. — Голос ее был так тих, что ему пришлось наклониться, чтобы разобрать ее слова.

— Время! Разве король уже не отсыпал вам этого товара более чем щедро? Прошло уже Бог знает сколько месяцев с тех пор, как члены специальной комиссии впервые навестили вас. С тех пор уже много воды утекло. Теперь воды не осталось… Мадам, это будет самое вредное для моего здоровья поручение за всю мою жизнь, если мне придется попросить вас сопровождать меня в Лондом сегодня ночью.

Печальные решетки на воротах Тауэра поднимутся, чтобы пропустить ее внутрь. Поместят ли ее в ту же камеру, которая была не так давно свидетелем громких речей Анны, и не отзовется ли эта женщина эхом на ее собственные рыдания в предвидении ужасной смерти? Леди Кингстон вовсе не надо было падать перед ней на колени в этот раз, перед осужденной на неминуемую гибель… Мария вдруг обнаружила, что держит в руках перо, а весь мир вокруг сузился до размеров листка бумаги. Как зачарованная она поставила свое имя раз, и еще раз. Как только она последний раз написала «Мария», гроза за окнами разразилась в полную силу. Теперь Риотсли приходилось кричать, чтобы она услышала его за раскатами грома:

— Ну вот, дело сделано, мадам. Я вам так признателен. — Кому нужны его благодарности! Он почувствовал, что весь вспотел, пока присыпал песком документ, тщательно сворачивая его и прикладывая печать. В течение нескольких вредных для нервов минут он уже считал, что его миссия провалится, пока вдруг успех не повернулся к нему лицом.

Его ликующие мысли неслись, опережая время. Сегодняшнее достижение станет краеугольным камнем в его карьере. Кто знает, чем она теперь закончится? В один прекрасный день может стать вакантным пост лорд-канцлера, и кто будет более достоин занять его, чем мистер Риотсли? Его взгляд, брошенный на Марию, был почти нежным.

— Миледи, теперь я оставляю вас с миром. — В том, что он говорил, была какая-то им самим неосознанная ирония. — Но прежде я уполномочен сообщить вам, что вскоре вам будет возвращен ваш собственный дом. В надлежащем порядке с вами свяжется его величество, в надлежащем порядке.

Он пожелал ей всего доброго, и Мария подумала, что ей следует ответить ему тем же, благо, Риотсли выглядел вполне удовлетворенным. Она услышала, как он вышел, и на этот раз дверь осталась незапертой. Теперь не было необходимости сторожить ее. Поверженный враг не опасен.

После короткого разговора с леди Шелтон Риотсли отбыл, не обращая внимания на непрекращающийся дождь, стремясь как можно скорее покрыть те мили, которые отделяли его от триумфальной встречи в доме Кромвеля.

В маленькой комнате, в которой она прожила так долго, сидела, ссутулившись, девушка, чье изможденное лицо временами освещали вспышки молний. Мария была слепа и глуха к торжеству и могуществу грозы. Она могла только бездумно смотреть в пустоту своего будущего, где уже ничто не играло никакой роли и никогда не будет ее играть, потому что собственной рукой она запятнала свою честь.

Глава девятая

Чапуиз подъезжал к Хансдону со смешанными чувствами. Превыше всего была греющая кровь радость от общения с Марией, которая всегда поднималась в нем, когда он виделся с ней, но подспудно под этой радостью постоянно лежала тревога. Он, который всегда так хорошо понимал ее, сейчас мог вполне оценить тот отпечаток, который наложило на нее недавнее отступничество, и, хотя он редко молился, сейчас он посылал Богу настоятельные и неудержимые мольбы, чтобы ничего не изменилось в их дружеских отношениях. Он страшился, что она увидит в нем Иуду. В конце концов он всегда мог только аплодировать ее отважному длительному сопротивлению, по мере сил помогая и поддерживая его. Но потом, в критический момент, когда она протянула ему руку за помощью, ей досталась только пустота.

Его визит был неожиданным. Ему сказали, что Мария гуляет в саду. Она сидела в конце обвитой вьющимися растениями аллеи, а Елизавета резвилась на траве, солнечные зайчики играли в ее рыжих волосах. Мария обернулась и поспешила навстречу Чапуизу. В ее отношении к нему сохранилась прежняя теплота. Он был потрясен ее совершенной бледностью и темными кругами под глазами. Она потянула его за руку к скамье, а леди Брайан тактично отошла вместе с Елизаветой в сторону.

— Я вряд ли составлю вам компанию.

Мария неодобрительным жестом показала на свою поношенную черную одежду, и Чапуиз с возмущением отметил про себя, что она все еще носит то траурное платье, которое ей с неохотой предоставили после смерти матери и с тех пор так и не поменяли. Посол заложил бы свою душу дьяволу за возможность подарить ей какой-нибудь пышный наряд, так милый сердцу любой девушки, а тем более отпрыску Тюдоров. Вместо этого он постарался хотя бы как-то утешить ее уязвленную гордость.

— Ваше высочество явно напрашивается на комплимент, ибо никогда вы не выглядели более привлекательной, чем сейчас.

— Монсеньор Чапуиз, только галантность могла подвигнуть вас на столь замечательную речь!

— Мадам, только правда заставила меня поступить так!

На лице Марии опять появилась девичья обворожительная улыбка. Приободрившись, Чапуиз решительно приступил к своему трудному делу.

— Сможет ли ваше высочество простить меня?

И она так же прямо ответила:

— Зачем просить о том, что уже и так ваше? Вы плохого мнения о моем понимании дружбы.

— Тогда… у меня есть нечто, что утешить вас. — Он достал лист бумаги. — Это копия вашего протеста против насильственного подписания присяги. Оригинал уже переправлен императору, который передаст его папе римскому. А от него вы получите тайное отпущение грехов. Теперь на вашей совести нет никакого греха.

— Никакого греха на моей совести! — Ее голос зазвенел, когда она передразнила его слова, и мимолетное проявление счастья сбежало с ее лица. — Вы думаете, что этот клочок пергамента сможет снять с меня тот гнет вины, который я сама взвалила на себя и который мне предстоит нести всю мою жизнь?

Испуганный Чапуиз поспешил поскорее убрать злосчастную бумагу с глаз долой. Все было гораздо хуже, чем он мог себе вообразить в своих самых дурных мыслях. Ему удалось в прошлом январе успокоить Екатерину, но Мария не была умирающей женщиной, чтобы оказаться такой доверчивой. Он героически попытался совершить невозможное.

— Вы несправедливы к себе, — запротестовал он. — Что постыдного в подчинении неизбежному?

— Я подчинилась страху. Я была… напугана. — Ни одной другой живой душе она не призналась бы в этом, но это признание почему-то облегчило ее сердце. Теперь она могла без содрогания вспоминать тот кульминационный момент охватившей ее паники, когда ее пальцы как бы без ее участия, по собственной воле, предали ее.

— Напуганы? Вы? Вы, самый смелый человек из всех, кого я когда-либо знал?

— Я была не так смела, чтобы отважиться посмотреть в лицо смерти.

Он понял. Храбрость Марии была того сорта, который проявляется в действии. Она могла бы повести в бой войска, как это делала ее бабка, готовая отдать свою жизнь в безрассудном порыве, но, когда она представила себе хладнокровное убийство со всеми его отвратительными атрибутами, ее нервы не выдержали.

Она рассмеялась — грубо, неприятно.

— В прошлом я часто ругала Конкьюбайн, но она показала большую храбрость, чем та, на которую была способна я.

— Это неподходящее сравнение, — сухо заметил Чапуиз. — У нее не было выбора. — Не обращая внимания на условности и любопытные глаза леди Брайан, он обнял Марию. — Поверьте мне, нет никакой славы в бесполезном самопожертвовании, — мягко сказал он ей.

— Может быть, все это было простой угрозой.

— Если бы вы видели — и слышали — его величество в эти дни, как это довелось мне, вы бы поняли, что это вовсе не было простой угрозой. — Он заколебался, но потом в первый и последний раз в своей жизни, и только ради Марии, с большой неохотой признал, что в грубом обращении короля со своей дочерью были и оправдывающие его обстоятельства. — Ваш отец, каковы бы ни были личные его чувства, вынужден был бы наказать вас, чтобы устрашить тех, кто в противном случае мог бы восстать против его верховенства над церковью.

Он незаметно прижал ее плотнее к себе, чувствуя почти физическую боль от прикосновения ее тонкой фигурки к его телу.

— Ваше высочество, вас ждет новая жизнь. Вы, возможно, не поверите в это сейчас, но вы многое выиграете от того, что сдались.

— Какая польза может быть человеку, если он выигрывает весь мир, но при этом теряет свою душу? И пока незаметно, чтобы я что-то выиграла до сих пор. — Тон Марии был ироническим. — Меня перестали стеречь — и это все. Не было ни письма от короля, ни даже намека на его… прощение.

— Он скоро вам напишет или пришлет гонца. — При этом Чапуиз твердо знал, что Генрих намеренно садистски затягивает наказание дочери своим молчанием. Сейчас же он решил рискнуть: — Разве папское отпущение грехов не пролило бальзама на вашу душу?

— Я рада ему, да. — Но ее голосу не хватило уверенности. Неожиданно она спросила с убийственной логикой: — Почему епископ Фишер, и сэр Томас Мор, и два капеллана моей матери, не говоря уже о других, не могли принять этой присяги, отрекаясь от нее в душе? Им бы тоже было дано отпущение грехов. А ведь они были мудрыми людьми, а не какими-то горячими мальчишками. И все-таки они выбрали… другой путь, который вы назвали бесполезным самопожертвованием. Как такое могло быть?

Да, тут, конечно, крылись корни всей проблемы. Посол призвал на выручку все свое дипломатическое искусство.

— Ваше высочество, для вас это все по-другому. У вас было так много что терять.

— Сэр Томас, если говорить только о нем, имел гораздо больше что терять, чем я когда-нибудь имела, — возразила она решительно. — Преданную жену и семью, счастливейший из домов, ум и знания, которые сделали его почитаемым во всей Европе.

— Но у вас есть нечто более ценное. Перспектива получить корону.

— Корону? Я? Вы, видимо, забыли, что мой отец опять женился, а королева Джейн подарит ему достаточно сыновей для ее наследования.

— В этом нет полной уверенности. — Чапуиз про себя саркастически отметил, что Тюдоры вряд ли могли похвастаться впечатляющим списком зачатия и рождения здоровых мальчиков. Но меньше всего на свете хотелось бы ему доводить до сведения Марии это свое наблюдение.

Гораздо раньше он нашел другую струну, на которой можно было сыграть в душе Марии, чтобы освободить ее от этого постыдного страдания. Он понизил голос, окинув быстрым взглядом ряды обступивших их деревьев.

— Ваше высочество, не думайте об этом. У меня всегда было чувство, что в один прекрасный день, не знаю уж как, но Господь призовет вас править Англией. Вы можете считать это предчувствием, если хотите… Теперь вы понимаете, почему вы были обязаны сохранить вашу жизнь. Ибо кто, как не вы, сможет исполнить волю Божью в этой стране и вернуть ее народ в лоно нашей матери святой церкви.

В наступившей вслед за этим тишине они отчетливо могли слышать радостные крики Елизаветы, игравшей со своей собакой, звуки, довольно странные по сравнению с тяжестью их собственного настроения. Чапуиз почувствовал, как Мария вся напряглась в его объятиях. Потом она повернулась к нему, и его рука непроизвольно упала с ее плеч.

— Приношу эту клятву перед вами как свидетелем. Если Господь в его всепрощении дарует мне этот шанс, я смиренно постараюсь искупить все свои грехи. Да, любой ценой, чего бы это ни стоило мне — или другим, кто попытается мне помешать. Если потребуется, я пойду по колено в крови и поведу за собой мой народ, пока душа моя не очистится.

Чапуиз взглянул на нее, потрясенный до глубины души. Это была уже не та дорогая ему знакомая женщина, которой он поклонялся в течение долгих семи лет. Это была незнакомка, чье лицо горело всепоглощающим огнем фанатизма, чей голос дрожал от ярости, из которой ушла вся ее прежняя мягкость. На мгновение Чапуиз погрузился в мир грез. Мария умерла в эту грозовую ночь капитуляции, а вместо нее появилась какая-то другая женщина, подобная Минерве[6]. Посол очнулся, чувствуя закипающий в каждой клеточке его тела гнев против короля. Что там говорил Мор? «Его величество может уничтожить мое тело, но моя душа ему неподвластна». С Марией произошло прямо противоположное: король пощадил ее тело — и искалечил ее душу. Она еще поправится, в отчаянии попытался успокоить себя Чапуиз. Она еще слишком молода, чтобы навсегда остаться в таком состоянии…

Мария не отрывала взгляда от его лица, и, чуть не зарыдав от облегчения, он увидел, что ужасная маска спала с нее. Голос ее и улыбка уже напоминали очарование ее матери, когда, героически пытаясь обратить все в шутку, она сказала:

— Этот вечер мне запомнится на всю жизнь. В первый раз — за сколь много лет? — я могу вести себя как хозяйка и предложить вам что-нибудь освежающее. Мы можем даже посидеть в зале — и без всяких соглядатаев!

Неумелым жестом ребенка она протянула ему руку, и они медленно пошли по аллее по направлению к дому. Мария больше не возвращалась к тому предмету, который занимал главенствующее положение в ее мозгу. Вместо этого, пока она усиленно потчевала Чапуиза вином, шафранными пирожными и пирожными с кремом, она засыпала его вопросами, тактично намекая, что их приятная беседа не должна опять стать слишком серьезной.

Что было надето на королеве на большом приеме в Уитсоне, когда Чапуиза представляли ей? Как у нее были убраны волосы и была ли она так же тиха, как и в прежние дни? Посылали друзья Марии, леди Уиллоугби и леди Экзетер, приветы ей и не навестят ли они ее в ближайшие дни? А самое главное, видел ли и говорил ли Чапуиз в последнее время с ее любимой графиней Солсбери и какие у нее новости из Италии о ее сыне Реджиналде Поуле?

Но был один вопрос, который Мария не задала, потому что ее губы отказывались произнести нужные слова: «Что бы сказала моя мать, узнав о моей капитуляции?» Вопрос был чисто риторическим, ибо ответ раскаленным железом был уже выжжен на ее совести.

На той же самой неделе еще один визитер держал путь в Хансдон. Томас Сеймур, напевая морскую балладу, ужасно при этом перевирал, но зато своим настроением прекрасно гармонировал с улыбающимся летним днем, с чудными красками пейзажей сельской местности. Природа превзошла сама себя в сотворении великолепного облика Томаса. Более чем шесть футов сплошной мужской стати, облаченной в зеленовато-голубой атлас, богато украшенный серебряными нитями. Штаны на нем были из белого атласа, а шляпа, расшитая бирюзой, прекрасно гармонировала с голубизной его глаз, уголки которых поднимались кверху, придавая ему такой вид, будто он все время смотрит куда-то за горизонт.

Король с особыми чувствами относился к своему молодому шурину, видя в нем воплощение собственной безвозвратно ушедшей юности. Таким когда-то был сам Генрих, великолепный в своей силе, с золотистыми волосами и бородой, еще не тронутыми временем и сединой. Томасу была также присуща веселая беззаботность, которая была так характерна для молодого короля. Но на этом сходство и заканчивалось.

В лице Томаса не было ничего похожего на проницательность Генриха, его восприимчивость к чужим суждениям. Он напоминал скорее ручей, сверкающий на солнце, на который приятно смотреть, но который течет по поверхности.

Какая-то крестьянка сделала ему книксен, когда он проезжал мимо, и, поскольку она была молода и хороша собой, он бросил ей монету и улыбнулся, прочитав открытое приглашение в ее блестящих глазах. Да уж, не будь у него более серьезного дела, он бы уделил этой потаскушке несколько минут. Но его сожаление растаяло еще до того, как она пропала из виду. Англия была богата такими симпатичными девицами, которые были только рады подарить свою любовь столь галантному моряку, в чем Томас неоднократно убеждался, к собственному удовольствию. Ах, как хорошо жить и быть живым в этот июльский день 1536 года, еще лучше быть Сеймуром, а самое лучшее — быть братом королевы! Хорошая маленькая Джейн! Хорошая маленькая Джейн, от которой и потекут все благодати.

Мысли Томаса обратились к его старшей сестре. Еще год или два назад он относился к ней с терпеливой скукой, с которой нормальные братья обычно относятся к своим сестрам. Джейн составляла часть его окружения, такую же скучную и маловажную, как мебель в Вулф-Холле. Но потом наступил этот момент — никого особо не тронувший в силу своей полной неправдоподобности, — когда удивленная семья вдруг обнаружила, что у Джейн завелся поклонник. Правда, он был женатым человеком, и его чехарда с браками служила поводом для злословия всей Европы. Но все это было не суть важно.

Это был не обычный любовник. Это был Генрих, король Англии, снявший свою шляпу и покорно вставший на колени перед госпожой Джейн Сеймур. Ее звезда всходила, когда закатывалась звезда Анны Болейн. Но еще и тогда все это выглядело весьма сомнительно, думал сейчас Томас, даже покрывшись потом, вспоминая об этих душераздирающих месяцах. Если бы сын Анны выжил… Слава Богу, удача в лице этого старого олуха Норфолка улыбнулась Сеймурам.

А после этого на пути к заветной цели уже было открытое поле, без серьезных препятствий на нем. Но как король мог поменять восхитительную, изменчивую Анну на скромную, бесцветную Джейн, было выше понимания любого мужчины, решил Томас с братским беспристрастием. Но, благодарение Богу, он поменял! В конце же этой трудной охоты всех ее участников ждали блестящие призы. Трем братьям Джейн были пожалованы значительные суммы денег и богатые замки, оказавшиеся, правда, свободными в результате разгона монастырей, но никто из Сеймуров, какими бы добрыми католиками они ни были, не задумывались об этом.

Генри, самый молодой из Сеймуров и самый большой шалопай, теперь подумывал заделаться богатым сельским джентльменом. Но Эдуард и Томас рвались к власти, оба одинаково преисполенные бескрайних амбиций, но такие непохожие по темпераменту. Эдуард стал виконтом Бичкампом, канцлером Северного Уэльса и лорд-камергером. Томас разразился одним из тех красочных ругательств, которых у него в запасе было великое множество. Ведь сам-то он был обойден, получив всего лишь должность при тайной канцелярии. Так получалось всю жизнь. Эдуард был любимчиком родителей, с хорошо подвешенным языком и безупречным поведением, тогда как Томас постоянно шалил и вечно ходил в синяках и царапинах. Наказания так и сыпались на его непутевую голову, а одобрительное похлопывание неизменно доставалось Эдуарду.

Хотя — Томас стряхнул с себя мимолетное плохое настроение — все еще, возможно, впереди. Эдуард вырвался на голову вперед в этой гонке ко двору, но впереди были долгие годы, чтобы обскакать его. Он оглянулся назад на ехавшего в нескольких шагах от него слугу с прекрасным гнедым мерином в поводу. Лучшая лошадь из всех, каких я когда-нибудь видел, подумал он. Она придется по душе леди Марии. Бедная девочка, она заслуживала вознаграждения за все те несчастья, которые выпали на ее долю. Каковы бы ни были его прочие черты, но у Томаса нельзя было отнять отваги, которой у него самого было в избытке и которой он восхищался у других. Мысленно он отдавал должное Марии и тому, как долго она выдерживала тяжелую осаду, и чистосердечно признавался себе, что вряд ли у него самого хватило бы духу противостоять тому нажиму, который оказывался на нее.

Ему было наплевать на всю эту болтовню о религиозных чувствах. Кого волнует, преклоняет человек колена перед папой Генрихом или перед папой Павлом? Конечно, в конце концов леди Мария решила, что благоразумие — лучшая из благодетелей, и тем самым спасла свою голову, и кто осудит ее? Только глупец выберет добровольный уход из этого прекрасного мира в гнетущее одиночество мученической могилы.

Сеймур не видел Марию с тех пор, как она была маленькой девочкой и еще жила при дворе, всегда в тени своей матери и обожании своего отца. Так что он совсем не был готов к произошедшей с ней метаморфозе. Господи, что за карга! Она выглядела на добрых десять лет старше, напряженным лицом и морщинками, залегшими вокруг глаз и рта. Волосы у нее были беспорядочно зачесаны назад, а платье и нижняя юбка были из разряда тех, которые не надела бы даже уважающая себя кухарка. Но он не проявил своей мимолетной жалости, когда низко кланялся ей.

— Томас Сеймур к вашим услугам, миледи. Я привез вам поздравления от короля и королевы.

— О! — Рука Марии взлетела ко рту. Теперь, когда этот долгожданный момент настал, она чувствовала, что вот-вот упадет в обморок от страха. Но к этому чувству примешивалось другое — бесполезное сожаление о своем внешнем виде, в котором она предстала перед этим молодым кавалером, чьи голубые глаза с любопытством разглядывали ее.

— Их величества шлют вам свои наилучшие пожелания и надеются на скорую встречу. А теперь мне хотелось бы показать вам кое-что. — Он повел ее к дому; там стоял слуга, терпеливо держа в поводу гнедую лошадь. — Подарок короля. — Томас сделал широкий жест, как будто бы сам преподнес этот подарок, и Мария, скрывая смущение, спрятала лицо в шелковистой гриве лошади, прижавшись носом к ее шее.

— Какая прелесть! Если бы вы только знали, как мне хотелось опять иметь собственную лошадь. Я так скучала о прогулках верхом, с тех пор как… — Она похлопала лошадь по блестящему крупу, и молодость опять отразилась на ее лице.

— Если вы соблаговолите пригласить меня в дом, мадам, то у меня найдутся и другие подарки для вас.

Томас прямо-таки грелся в отраженных лучах ее счастья. Войдя в дом, он достал маленькую кожаную сумочку и вложил ее в руки Марии.

— И еще от его величества.

Старому Генриху дорого приходится платить за свое пренебрежительное отношение к ней, подумал он цинично, когда Мария извлекла из нее чек на тысячу крон.

— Его величество просил меня пояснить вам, что это всего лишь на карманные расходы и на самые безотлагательные нужды, — весело закончил Томас.

Мария смотрела на листок бумаги с пристальным вниманием.

— Тридцать сребреников…

Ее шепот едва достиг ушей Томаса, и он вспыхнул до корней волос. Господи, еще не хватает, чтобы она устроила сцену!

Но она спокойно положила бумагу на стол.

— Как предусмотрительно со стороны отца.

Чтобы побыстрее преодолеть напряженный момент, Томас быстро вручил ей другой сверток.

— А это от моей сестры со всей любовью.

В нем оказалось бриллиантовое кольцо, и на этот раз радость Марии была неподдельной. Она всегда любила хорошие драгоценности и так долго была их лишена. Надев кольцо на палец, она поворачивала руку и так и эдак, чтобы солнце заиграло на камне мириадами искр.

— Вы передадите ей… передайте им обоим, как я была довольна.

— У вас будет возможность сделать это самой, леди Мария. Их величества собираются посетить Хакни-Мэнор и надеются, что вы присоединитесь к ним там.

— Но я не могу видеть их! Пока не… — оборвала себя Мария, в отчаянии кусая губы. Как объяснить этому любезному молодому человеку, что последние остатки ее гордости улетучатся, если ей придется предстать перед отцом и мачехой в тех отрепьях, которые составляют ее гардероб?

По счастью, Томас хорошо разбирался в женской психологии еще со времен, когда под стол пешком ходил, и ему не составило труда понять причину ее замешательства. С непревзойденным тактом он весело заметил:

— Миледи, мне осталось выполнить последнее поручение. Король и королева понимают, что в той уединенной жизни, которую вы вели последнее время, у вас не было возможности обновить свой гардероб. Поэтому они поручили мне составить список ваших пожеланий. Я перешлю его в Лондон и обещаю, что все необходимое будет доставлено вам до того, как вы отправитесь на эту встречу. А теперь я покину вас, чтобы вы могли заняться делом, самым подходящим для женщины.

Он не торопясь вышел в сад, а Мария села, чувствуя слабость в ногах от всех ошеломляющих событий последнего часа. Прекрасная лошадь, значительная сумма денег, дорогое кольцо, а теперь еще и карт-бланш на новый гардероб! Хороший, откормленный золотой телец был принесен в жертву ради возвращения блудной дочери!

Вымученная улыбка тронула ее губы, одна из тех, что непременно огорчила бы Чапуиза. Потом она начала писать с тем жадным блеском в глазах, который живо напоминал ее деда, Генриха Седьмого.

Через некоторое время со списком в руках она отправилась на поиски Сеймура и нашла его в укромном уголке сада с Елизаветой на коленях, слушающей необычайно красочную и, очевидно, полностью захватывающую ее сказку, ибо ее глаза как магнитом были притянуты к красивому лицу, склонившемуся над ней. Мария издали наблюдала за ним, чувствуя, как в ее сердце поднимается боль. Но это же абсурдно — ревновать к трехлетнему ребенку! Или эта сцена вызвала в ней ностальгические воспоминания о другом мужчине, так похожем на этого, который тоже когда-то баюкал в своих руках золотоволосую девочку?

Потом Бесс увидела ее, и Сеймур вскочил на ноги.

— Послушайте, я сотворил чудо. Мне удалось успокоить эту маленькую мегеру на целых пять минут. Нет, дорогая, — сказал он, когда Бесс потребовала завершить рассказ. — Ты еще увидишь своего дядюшку Томаса позднее. — Он заохал от притворной боли, когда девочка в наказание дернула его за бороду, потом улыбнулся Марии: — Вот уж истинный отпрыск Тюдоров. За что она ухватилась, того уж не отдаст.

— Бесс, веди себя прилично, — одернула девочку Мария.

Непривычная для Марии резкость подсказала ему, что он что-то сделал не так, и он опустил ребенка на землю, подтолкнув ее к няне.

— Бедное маленькое создание, — проговорил он с добротой в голосе и тут же понял, что опять сплоховал.

Поджав губы, Мария протянула ему список, и, когда он торопливо пробежал его глазами, брови его поползли вверх. Пресвятая Дева Мария, она поняла предложение слишком уж буквально! Эти многочисленные пожелания лишат Генриха многих полновесных монет, и Томас подавил усмешку, представив себе взбешенное лицо короля, когда ему предъявят окончательный счет. Он посмотрел теперь на Марию с возросшим уважением. Он и сам знал, как заключать выгодные сделки.

Вновь повторив, что ее заказ будет выполнен и доставлен по назначению без промедления, даже если дворцовым швеям придется работать ночи напролет, чтобы закончить его, он принял ее предложение выпить чего-нибудь освежающего в доме. Оставшись с нею наедине, Томас вдруг обнаружил, что ему трудно играть в эти социальные игры. Он не мог и представить себе, что манера поведения Марии объяснялась обыкновенным смущением. Если не считать ее сводного брата Гарри Ричмонда, у нее не было никаких контактов с другими молодыми людьми за всю ее юность. Какое-то время был еще Реджиналд Поул, но при этом серьезном джентльмене Мария чувствовала себя не очень свободно.

Она улыбнулась про себя абсурдности самой возможности сравнивать этих двоих: рассудительного пеликана Реджиналда Поула и пышного павлина Томаса Сеймура.

— Я помню вашего брата Эдуарда, — сказала она, чтобы заполнить неприятную паузу, когда все другие темы для беседы умерли безвременной смертью. — Он женился на одной из фрейлин моей матери, Анне Стэнхоуп. А вы… вы обручены?

— Нет еще, но вы ведь знаете поговорку, леди Мария: «У моряка жена в каждом порту». — Его смех эхом прокатился по комнате и замер, натолкнувшись на ее холодное молчание. Чтобы реабилитировать себя, он быстро добавил: — Выражаясь метафорически, — и по подавленному выражению ее лица понял, что только усугубил свою ошибку.

Угрюмо подумав: «С тем же успехом я мог бы разговаривать с непорочной Девой Марией!» — и пораскинув мозгами в поисках другой темы, он в конце концов начал рассказывать историю о Кранмере. Он рисковал, ибо знал, что у Марии были все основания не любить архиепископа. Он рассказал ей, как Кранмер, тайно женившись в Германии, пожелал избавиться от своей жены, когда вернулся в Англию (священники давали обет безбрачия, а уж архиепископ в первую голову должен был являть собой пример в этом отношении). Кранмер отчаянно старался уберечь свою незаконную супругу от нездорового интереса публики и наконец остановился на, как ему казалось, новой идее: спрятать ее в специально изготовленный сундук с прокрученными в крышке дырками, чтобы несчастная леди не задохнулась. Хитростью бедная госпожа Кранмер была с отсутствием каких бы то ни было удобств перевезена по морю и по земле в Лондон, и не один раз ее перетряхивали в этом сундуке с живота на спину и наоборот, перегружая с корабля на носилки, а с них опять на барку.

К облегчению Томаса, Мария весело смеялась, хотя ее смех больше напоминал звук колокольчика, покрывшегося окалиной от длительного неупотребления.

Ободренный, Томас добавил:

— Наконец он смог взглянуть на нее; а главное, при этом он был твердо уверен, что она не наставила рога за его спиной.

В то же мгновение температура в комнате упала ниже точки замерзания, и он выругал себя за собственную глупость. Ясно было, что он предстал перед ней в самом неблагоприятном свете, он, который обычно блистал в женском обществе. Но, с другой стороны, леди Мария вряд ли и сама была нормальной женщиной, попытался он успокоить свое пошатнувшееся самомнение. Изобразив на лице обезоруживающую улыбку, он попросил:

— Я так много слышал и помню о ваших музыкальных талантах, леди Мария. Не окажете ли вы мне честь, спев что-нибудь до того, как я уеду?

— В последнее время у меня совсем не было практики.

— Даже если это так, могу поклясться, что вы играете и поете гораздо лучше многих из тех, кто упражняются каждый день.

Проглотила ли Мария его приправленную грубой лестью наживку или нет, но она взяла лютню и спела для него «Зеленые рукава». В отличие от большинства своих современников, Сеймур ничего не понимал в музыке, но даже он был тронут ее истинным музыкальным талантом, даже его весьма слабое воображение шевельнулось под впечатлением того разительного контраста, который являли собой красота любовного романса, так трогательно спетого ею, и ее собственное несчастное положение.

На прощание он поцеловал ей руку, и пожатие его сильных пальцев пронзило Марию невыразимой дрожью, столь же неожиданной, как и волнующей. Впервые в своей жизни она по-настоящему поняла, что такое мужской магнетизм. Она почувствовала, как каждая клеточка ее тела завибрировала со всей настоятельной необходимостью тщетной страсти, в которой ему до сих пор было отказано. Но, даже будучи в полном замешательстве от этого открытия в себе подобных чувств, она инстинктивно поняла, что не влюбилась в Сеймура. Просто они были оба молоды и для нее открылся новый восхитительный, неведомый доселе мир. И, когда он уехал, Мария почувствовала, что он увез с собой солнечный свет летнего сада.

Что до Томаса, то он был слишком опытным донжуаном, чтобы не заметить ее неожиданно зардевшихся краской щек, дрожи ее маленьких пальчиков в его руке, и его отвлеченные мысли о ней сразу свернули в более серьезное русло. Выгодный брак всегда занимал большое место в его планах на будущее, а что может быть лучше для любого мужчины, чем породниться с королевской кровью? Правда, к сожалению, леди Мария была незаконнорожденной и в данный момент не имела никакого влияния, но над ней все еще маячила тень короны…

Томас хорошо знал о той популярности, даже благоговении, с которым к ней относились в народе. Всегда делающая то, что от нее ждут, Джейн нарожает королю принцев, поспешил уверить себя Томас, и тогда мадам Мария со своим носом кнопкой останется, фигурально выражаясь, с носом. Но порядок престолонаследия уже не раз до того менялся в истории Англии. Томас подумал об Оуэне Тюдоре, никому не известном валлийском авантюристе, чей внук захватил корону в битву при Босуорте, чтобы стать Генрихом Седьмым. Человек с амбициями и нужными связями может подняться до самых больших высот власти и славы.

Томас протяжно присвистнул. Он раскинет свои супружеские сети как можно шире и глубже, но Марии придется оставаться в них, пока мимо, может быть, не проплывет более аппетитная рыбка. Ах, если бы только ее единокровная сестра была постарше! Вот она была бы девушкой для него. Даже сейчас, в своем нежном возрасте, Бесс обладала всем очарованием своей матери, и не надо было второго взгляда на нее, чтобы понять, что со временем у ее ног будут все мужчины в возрасте от девяти до девяноста лет.

Томасу захотелось, чтобы он был на десять лет помоложе, но он утешил себя тем соображением, что шансы Бесс на корону были так же призрачны, как надежды снежинки не растаять в пламени ада. На сегодняшний день леди Мария оставалась наиболее обещающим проектом. Господи, что за жену он себе подыскал! Но умный мужчина никогда не позволит радостям своей любовной жизни вмешиваться в соображения супружества!

В полном удивлении Мария бродила по опустевшим комнатам Хансдона, все еще со страхом ожидая, что вот сейчас, выйдя из-за угла, она вновь наткнется на леди Шелтон и услышит ее скрипучий голос, бранящий ее за то, что она чего-нибудь не сделала. Еще сегодня утром без сожаления, но и, как ни странно, без особого злорадства Мария собственными глазами наблюдала за тем, как леди Шелтон, ее семья и все прочие навсегда исчезали из ее жизни.

Теперь, по высочайшему соизволению короля, его дочь была хозяйкой Хансдона. В будущем ей еще предстоит занять самое почетное место в зале, вокруг нее будет толпа слуг и ее решения будут окончательными во всех вопросах. А больше всего грело душу то, что ей будут прислуживать те, кто когда-то уже составлял ее окружение. Маргарет Байнтон прошла с ней через все превратности судьбы, и теперь к ней присоединятся еще и Мэри Браун, и Сьюзен Кларендье, и старая няня госпожа Маргарет, а также еще несколько слуг-мужчин, которые сопровождали Марию из Уэлш-Маршеза, когда она останавливалась в замке Ладлау много лет назад.

Увы, с ней не будет больше графини Солсбери, чтобы опять присматривать за ней, — ее подопечная уже вышла из того возраста, когда ей положена государственная гувернантка, — но компанию Марии составят ее единокровная сестра и леди Брайан, которые оставались жить с нею, и ее кузина леди Маргарет Дуглас, ее подруга с детских лет. Конечно, король был достаточно щедр в уступках, с которыми он пошел навстречу своей дочери; он мог позволить себе это, принимая во внимание те высокие дивиденды, которые он извлек с ее помощью.

Мария даже вздрогнула при воспоминании о своем очень неудачно прошедшем воссоединении с ним. Она поехала в Хакни на своем гнедом мерине, прекрасно себя чувствуя в новых нарядах. Король и королева прибыли несколькими часами раньше, и Мария заставила свои негнущиеся ноги присесть в глубоком книксене перед колоритной громадной фигурой своего отца. Как сквозь туман она видела румяный круг его лица, слышала произнесенные его громовым голосом приветствия, на которые едва смогла пробормотать что-то с трудом различимое. Потом она повернулась к стройной белокурой женщине, стоявшей рядом с ним, но прежде чем смогла сделать реверанс, Джейн притянула ее к себе с нежным поцелуем.

Конечно, в течение всего своего короткого визита королева делала все от нее зависящее, чтобы никак не подчеркивать различие между ее теперешним положением и положением своей новой падчерицы. После слишком частых проявлений Анной высокомерного презрения к ней скромность Джейн была как освежающий бальзам, и Мария была бы счастлива наедине с нею. Но в присутствии отца она просто терялась и не могла ни вести себя, ни разговаривать естественно. Вместо этого она ощущала странное чувство нереальности всего происходящего, как будто они были актерами в какой-то пьесе, произносящими заученные слова и ждущими, когда наступит очередь другого говорить.

И конечно же, Генрих, любивший играть сразу много ролей, с удовольствием включился в эту новую игру. Никому не удалось бы превзойти его в этой новой роли доброго, всепрощающего отца, готового забыть мрачное прошлое, и Мария поняла, что она должна поддержать его, изображая из себя покорную, раскаявшуюся дочь, потому что он казался довольным ею. Джейн находилась где-то слегка на заднем плане, обогащая постановку всеми тактичными нюансами своего спокойного поведения, а придворным, сопровождавшим короля и королеву, отводилась роль поглощенной зрелищем аудитории.

Не было произнесено ни единого слова, касающегося того главного, что когда-то разъединило Марию с ее отцом, поэтому разговор по необходимости носил весьма ограниченный характер и через некоторое время превратился в кошмарный повтор высокопарных затертых фраз.

Марии, во всяком случае, казалось, что прошла целая вечность, пока наконец следующим полуднем королевская чета не отбыла, и она с кривой усмешкой поинтересовалась про себя, кому — ей или ее отцу — стало легче в тот момент, когда Джейн вновь пылко обняла ее, теперь уже на прощание.

— Дорогая Мария, вы должны навестить нас при дворе. Мы с нетерпением будем ждать вас у себя, не так ли, ваше величество?

И все это с полным страстного желания устремленным вверх взглядом. Но Генрих неожиданно как будто оглох, проигнорировав явный намек своей жены и не сделав ни малейшей попытки поддержать ее приглашение. Он заключил Марию в свои медвежьи объятия, заверил ее, что в будущем она не будет знать отказа ни в чем, и затем отбыл с видом человека, который успешно завершил очень неприятную работу.

— Могу ли я поговорить с вами, пока мы одни? — вырвал Марию из ее задумчивости жалобный голос леди Брайан. — Это насчет леди Елизаветы. Я не знаю, что делать с этим ребенком.

— Я думала, что зубки у нее перестали резаться.

— Ах, дело в другом, гораздо более важном. Одежда малышки в таком ужасном состоянии, что еще немного — и придется все время держать ее в постели, чтобы не сгорать от стыда. У нее нет ничего, кроме того, что она носит каждый день, и я штопала ее платья так часто, что на них уже не найти живого места.

— Но, конечно же, счет за ее гардероб…

— Был закрыт давным-давно. — Гувернантка с отчаянием вздохнула. — Еще за много месяцев до того, как коро… я имею в виду маркизу Пэмбрак… э… умерла. Я оттягивала, как могла, но в конце концов была вынуждена написать мистеру Кромвелю по этому вопросу. Я писала, что ребенку нужны платья, юбки, халаты, ночные рубашки, корсеты, носовые платки и шляпы. Он предпочел проигнорировать меня, поэтому я подумала, что, может быть, вы?..

«Сейчас, когда вы опять в фаворе», — так явно должно было заканчиваться ее предположение. Мария пообещала написать, хотя и очень сомневалась, что всесильный министр пожелает потратить хоть какую-то часть своего бесценного времени на изучение вопроса о гардеробе маленькой девочки… Она отогнала от себя постыдную мысль о том, что три года назад она сама была ненужной дочерью, обреченная носить поношенные платья, в то время как Елизавета ежедневно появлялась перед ее глазами в разнообразных нарядах, прямо-таки кричавших о ее богатстве, и похоронила это воспоминание под искренней озабоченностью. Она была слишком эгоистична, слишком занята своими делами, чтобы заметить брошенную всеми девочку.

Ей бы следовало самой снабдить Бесс новым гардеробом… Если бы не такой пустяк, как денежные соображения! Чек, присланный ей королем, который тогда казался такой удачей, быстро растворился в ее нетерпеливых пальцах. Она накупила богатых подарков своим преданным слугам, которые должны были опять состоять при ней, оплатила мессу за упокой души своей матери и, следуя примеру Екатерины, раздала значительные суммы старикам и больным в округе.

На более земном уровне оказалось необходимым заплатить гонорар врачу за удаление ее больных зубов. Мария стоически перенесла душераздирающую процедуру, хотя и упала в обморок в ее конце.

Правда, какая-то смешная сумма еще оставалась, и она нахмурила брови.

— Я распорю одно или два из своих новых платьев и перешью их для Бесс. Потом я могу купить хотя бы немного материала, которого ей хватит на шляпку, еще одно платье и нижнюю юбку, я думаю, персикового или абрикосового цвета, которые пойдут к ее волосам и коже.

Она пустилась в пространные рассуждения о цветах и материалах, а леди Брайан с удивлением слушала ее. Нет, она прелесть, просто прелесть, если смогла забыть обо всех этих грустных мыслях о самой себе, подумала гувернантка. Призови Марию помочь несчастному ребенку или больному животному — и ее личность засверкает новой восхитительной гранью. Замуж, вот что ей надо, мудро решила леди Брайан. И чтобы дом был полон назойливых детей и животных, которые не оставили бы ей времени на меланхолию. Из всех известных ей женщин Мария больше всего подходила для материнства. И если его величество хоть чуть-чуть стоит звания ее отца, ему бы следовало организовать этот брак без задержки. Почему надо эгоистично отказывать своей старшей дочери в том, на что он был так часто щедр в своей жизни?

Глава десятая

Король поздравил себя с тем, что ему удалось сломить мятежный дух Марии. Теперь он мог отдохнуть в домашнем уюте своего третьего брака. Джейн была нежна и благожелательна; подобно восковому отпечатку всеподавляющей личности своего супруга, она всегда была готова безропотно следовать в его тени.

— Я предпочитаю быть известной как жена короля, а не как коронованная королева, — сказала она ему, когда он пожаловался, что не смог организовать для нее официальной коронации из-за страшной вспышки чумы в Лондоне. После непрерывной борьбы с волнами в своем изобиловавшем штормами жизненном путешествии с Анной король наконец-то бросил якорь в тихой, уютной гавани. То, что когда-нибудь позже воды ее могут показаться ему застойными, что он, возможно, захочет чего-нибудь свеженького, открывающего более веселые перспективы, в эти первые дни ему даже в голову не приходило.

Но через пять месяцев после свадьбы он был грубо вырван из этого самодовольного и ограниченного удовлетворения собой и миром. Гонцы донесли до него неблагоприятные вести о восстании в Линкольншире, за которым через пару недель последовал еще более серьезный мятеж в Йоркшире. Сэр Томас Мор и другие были преданы смерти за отказ подписать присягу о его верховенстве над церковью, и Генрих полагал, что поучительным примером заслуженной участи этих упрямцев он раз и навсегда уничтожил где-то еще тлевшее несогласие с теми переменами в стране, которые были вызваны разрывом с Римом.

Но север Англии был более консервативен, а также менее населен, чем юг. И многие люди там с ужасом и тревогой наблюдали, как один за другим по прямому указанию Кромвеля разгоняются мелкие местные монастыри. Монахи и монахини были здесь единственными, кто мог дать их детям хоть какое-то образование, работу для них самих, милостыню нищим и кров утомленным путникам. Монахи были гораздо лучшими землевладельцами с точки зрения их арендаторов, чем все это мелкопоместное дворянство и фермеры, которые теперь старались побыстрее прибрать к руках их обширные земли.

Люди понимали, что ежели начали с маленьких религиозных общин, то когда-нибудь придет черед и крупных. Ненасытные аппетиты короля и Кромвеля не будут удовлетворены, пока последний сочный плод не будет сорван с дерева. А некоторые более вдумчивые люди, среди них был и вождь восстания Роберт Аск, были до глубины души потрясены грядущим уничтожением всего, что было в их крае красивым и древним и, следовательно, невосполнимым. Был распущен слух, что после падения монастырей у всех приходских церквей по приказу Кромвеля отберут их богатые реликвии, и это подлило нового масла в огонь восстания.

Правда, не все мятежники руководствовались только такими альтруистскими соображениями. Были среди них и крестьяне, противившиеся законам об огораживании общинных земель, лишавших их средств к существованию путем превращения пахотных земель в пастбища для овец, и, как в каждом подобном движении, среди его участников было немало таких, кто присоединился к нему от нечего делать или просто радуясь возможности насолить властям.

Но в основном ими руководил гнев против религиозных нововведений, который возгорелся с одинаковой силой в груди как священников, так и мирян, а в Йоркшире они даже звали себя пилигримами и носили специальную кокарду, на которой были вышиты пять ран Христовых. Под руководством Роберта Аска, адвоката с необычайно благородным характером, пилигримы требовали, чтобы все их святые места были восстановлены и больше не подвергались разрушению; чтобы Кромвель и другие члены Тайного совета, которых они описывали как «людей низкого происхождения и с подмоченной репутацией», были удалены со своих постов и чтобы Кранмер, Лонглэд и другие «еретики-епископы» были лишены своих кафедр. И несмотря на тот факт, что тремя месяцами раньше Мария собственноручно подписалась под статьей присяги, объявлявшей ее незаконнорожденной, пилигримы шумно требовали, чтобы парламент узаконил ее положение и вернул по праву принадлежавший ей титул.

Восстание в Линкольншире разгоралось медленно, как сырые дрова, из-за отсутствия руководства, но йоркширцы, которых трудно разозлить — правда, если они разозлятся, то становятся страшными в своем гневе, — действовали согласованно, полностью подчиняясь Аску.

Первоначальная ярость короля против тех, кто осмелился поднять голос и руку на его власть, переросла в твердую решимость истребить весь этот сброд. Правда, они заявляли о своей преданности лично ему. Они хотели не смены монарха, а просто пересмотра его религиозной политики. Генрих цинично улыбнулся. Неужели они и правда думали, что смогут обмануть его этими благопристойными речами? Когда рядом с домом человека складывают стог сена, неужели он будет надеяться только на провидение, что какая-нибудь горячая голова не подожжет его, поставив тем самым под угрозу и его жизнь, и все его имущество?

Вся решимость короля, все его тонкое искусство управлять государством, впитанное им еще в юности от великого мастера этого дела, собрались воедино, чтобы достойно встретить этот самый острый кризис за все время его царствования. Пилигримы подошли к Донкастеру. Туда был снаряжен Норфолк с сильным отрядом, чтобы встретить их и, по возможности, задержать. Ему были даны инструкции использовать все свое умение, чтобы как-то умиротворить их. Любое выигранное время шло на пользу королю, ибо он не держал постоянного войска для защиты Лондона. Каждый час, который мятежники проводили в пустых разговорах, вместо того чтобы продвигаться на юг, становился часом, за который король собирал новые свежие силы под свои знамена, даже если это были убийцы и бандиты, выпущенные из тюрем.

Некоторые из наиболее робких министров Генриха, боясь повторения той резни, которая была учинена во время войны Алой и Белой розы, попытались уговорить его уступить требованиям пилигримов. Он обрушился на них с такой грубой бранью, что они сочли за благо поскорее убраться с его глаз. Неужели эти законченные идиоты могли вообразить, что Генрих Тюдор, который открыто противостоит папе римскому и императору и заставил их, как побитых собак, расползтись по своим конурам, задрожит, как испуганная баба, перед лицом банды невоспитанной деревенщины и кастрированных монахов?

То, что армия, о которой он говорил с таким пренебрежением, была грозной силой, вполне способной противостоять его отрядам, он отказывался признавать даже перед лицом своего трусливого государственного секретаря.

Королева же была опечалена вестью о восстании. Оно бросило первую тень на их брак. Со времени той тихой церемонии в мае она была, как ни странно, счастлива. Девушки поколения и положения Джейн воспитывались вовсе не на фантастических идеях о том, что замужество — это в основном вопрос любви, а уж в ее случае дорожка к браку была прямой и ясной с того самого момента, как Генрих впервые остановил на ней свой оценивающий взгляд. Сама мысль о том, что в этом деле следует учитывать какие-то личные чувства, была так же невообразима для всех заинтересованных лиц, как возведение еретика на папский престол. И Джейн, исполненная покорной благодарности за то, что она была возвышена над всеми прочими женщинами и что теперь она может облачить всю свою семью в сверкающие одежды славы, со спокойной душой отдалась своему венценосному жениху, твердо намеренная исполнить свой долг жены и королевы.

Она была удивлена, обнаружив, что исполнение этих обязанностей оказалось весьма приятным. Во все время их поездки по стране ее везде встречали приветственные крики людей, даже несколько преувеличенные, как во времена Екатерины. Они видели в Джейн повторение их любимой первой королевы. Такая теплая встреча грела ее сердце, а ее личная жизнь была такой же успокаивающей. Все те тайные страхи, которые беспокоили ее перед замужеством, развеялись, как утренняя дымка под солнцем доброты и заботливости Генриха о ней.

«Вот таков он и есть на самом деле», — сказала себе Джейн. Ему была нужна любящая жена, чтобы подчеркнуть все его величие. Конечно, первая его жена была превосходной женщиной, но он обращался с ней дурно только по злому наущению Анны. По отношению к своей предшественнице Джейн испытывала мало жалости и, уж конечно, никакого раскаяния. Ее отношение к этому вопросу было исполнено здравого смысла. Безвременный конец Анны был предопределен ею самою. Она стала ненавистна королю задолго до того, как его внимание привлекла Джейн Сеймур.

Но теперь все благодушное настроение королевы было омрачено дурным вестями с севера. Она не сомневалась в исходе — король выйдет победителем, — но печалилась по поводу той крови и страданий, которые неизбежно последуют; а как истинная католичка, была к тому же удручена этими злобными нападками на монастыри повсюду. Если бы кто-нибудь мог заставить короля остановить этот грабеж… Но был только один человек, способный изменить его курс, и, набравшись смелости, Джейн стала ждать возможности умолить его. Она знала, что все несгибаемые католики, твердо придерживавшиеся старой веры, смотрели на нее как на голубя мира между враждующими Англией и Римом. О, как сладок был бы триумф, если бы ей удалось вернуть Генриха на его прежнее место послушного сына папы римского и при ее посредничестве вновь спокойно зазвонили бы колокола всех аббатств и монастырей.

Она заговорила с Генрихом об этом столь близком ее сердцу деле как-то вечером, когда они были одни в ее спальне. Двор пребывал в Виндзорском замке, так как чума все еще свирепствовала в Лондоне. Король только что совещался со своим Советом, где со всей силой обрушился на тех министров, которые все еще отстаивали политику попустительства мятежникам. Соответственно он пребывал в состоянии раздражения, но Джейн еще не в полной мере постигла все премудрости семейной жизни, чтобы почувствовать опасность в надутых губах и складке между бровями.

Он сделал несколько ничего не значащих замечаний, на которые она ответила как-то отрешенно, и, заметив ее подавленное состояние, Генрих огорченно спросил:

— Что грызет тебя, дорогая?

— Ничего. Кроме… Я не очень хорошо чувствую себя эти последние несколько недель.

В следующую секунду она чуть не откусила себе язык, когда король с лицом, светящимся радостью, упал перед ней на колени.

— Джейн, неужели, Джейн, это правда?

— Нет, — запинаясь, проговорила она, ужаснувшись своей ошибке. — Это скорее болезнь духа, чем тела. — Потом застенчиво добавила: — Но я постоянно молюсь, чтобы наши надежды осуществились.

— И я.

«Хотя Господу и не требуется каждодневных напоминаний о его очевидной обязанности», — раздраженно подумал Генрих. Ему уже давно следовало понять, что король Англии, принесший в жертву двух жен-грешниц, заслуживает столь богатой награды, как сын от его третьего, наиболее добродетельного и респектабельного союза.

Несмотря на неудачное начало, она продолжала упорно идти навстречу своей беде.

— Есть одно дело, которое тяжелым камнем лежит на моей душе. Я ждала случая, чтобы поговорить с вами об этом.

— Ну и?.. — Генрих тяжело поднялся из своего коленопреклоненного положения, чувствуя, что его самолюбие уязвлено совсем не достойной его позой, которую он к тому же принял напрасно. Он проворчал: — Ну конечно, ты одна из всех женщин на свете должна жить с легкой душой. — Выражение его лица закончило фразу за него: «Ты, которую я поднял к вершинам славы».

Хотя Джейн с болью в душе и чувствовала его беспрецедентное раздражение по ее поводу, какая-то упрямая храбрость не позволила ей отступить.

— Ваше величество знает, какую радость я испытываю, будучи вашей женой. И из-за этого своего счастья я желаю его и другим. — Губы ее дрожали, — Есть много людей в разных концах вашего королевства, чьи мир и счастье придут к концу, если вы не изъявите им своего милосердия. Если будет война, многие женщины станут вдовами, а их дети лишатся отцов. Их дома будут разрушены, и старики и больные останутся умирать под открытым небом. — Обманутая его молчанием, она посмотрела на него снизу вверх с мольбою в серых глазах. — Генрих, пилигримы даже не помышляют о какой-то нелояльности по отношению к вам. Все, чего они хотят, — это позволить им молиться в соответствии со старой верой, той, в которой мы оба с вами были воспитаны. Разве это предательство? А еще мое сердце обливается кровью при мысли о тех несчастных монахах и монахинях, которые теперь лишены возможности заботиться о бедных, потому что их самих заставили просить милостыню…

Она вскрикнула от неожиданной боли, когда руки короля схватили ее, впившись ногтями в нежную кожу. Выражение лица, нависшего над ней, было ужасающе незнакомо ей, хотя Анна или даже Екатерина тут же узнали бы его. Незнакома была также и холодная жестокость в голосе, достигшем ее ушей:

— Запомните вот что, мадам. Мы всевластный повелитель в нашем королевстве, и мы не потерпим никакого вмешательства в наше правление ни от кого. Наша первая королева была настолько неразумна, что пыталась противостоять нашим суждениям. Вспомните, что с ней сталось. Будьте осторожны, если не хотите пойти по ее стопам.

Джейн не могла отвести глаз от его лица, загипнотизированная страхом, а он продолжал вдалбливать ей:

— Вы всего лишь женщина и должны думать прежде всего о вашей главной обязанности в этом качестве, а не предаваться ненужной жалости по поводу каких-либо дурацких монахов и прочего сброда, которые подрывают нашу власть. — В его глубоко посаженных глазах мелькнул какой-то почти сумасшедший блеск. — Мы женаты уже пять месяцев, и до сих пор вы бесплодны. Вам не кажется это странным? Ибо это не моя вина…

Он окинул ее быстрым взглядом, пока она как былинка качалась в его руках. Джейн, как обычно, была богато одета. Она избегала безвкусных украшений и всевозможных отделок на одежде, считая, что красота самого материала достаточна для создания эффекта великолепия. Этим вечером на ней было переливающееся платье из голубовато-зеленой парчи, широкий серебристый пояс подчеркивал ее тонкую талию. С ее волосами цвета меда и молочно-белой кожей она представляла собой великолепное зрелище для любого мужчины, но сейчас Генрих вовсе не пришел в восхищение от ее мягкой прелести или элегантности ее наряда. Он всегда имел склонность к изящным женщинам, но теперь вдруг обратил внимание на то, какие у нее маленькие груди и узкие бедра. Господи, да разве такая недоразвитая женщина может зачать и родить здоровых сыновей?

Во рту у него появился противный вкус, когда он сам себе ответил на этот вопрос отрицательно. А что, если он и в третий раз сделал неправильный выбор? Он мог поклясться всеми святыми, что сам-то он был в полной силе. Начиная с мая не было на свете мужчины, который мог бы позволить себе то, что он позволял себе за плотно задернутым пологом супружеской постели. И он не растрачивал сил на порхание по другим лугам.

Но время шло без каких-либо признаков появления ребенка. Ему вдруг явственно послышался издевательский смех Анны над его испугом, и, отшвырнув от себя жену, он вылетел из спальни и побежал по коридорам дворца, заставляя пажей и слуг падать ниц при его приближении.

Генриха затопила жалость к самому себе. Он нес тяжкий крест отношения к себе своих подданных, которые вместо того, чтобы благословлять его за мир и спокойствие в стране, которые он даровал им, стремились все это разрушить. А тут еще постоянные страдания от незаживающей язвы на ноге. И в довершение всего — очень может быть, что он наградил себя бесплодной женой. Есть ли еще на свете король, который был бы так жестоко проклят?

Яркая игрушка счастья Джейн была сломана. Позднее она починит ее своей тактичностью и сдержанностью, но никогда уже к ней не вернется ее первоначальное совершенство. Она чувствовала, что вся дрожит; это было запоздалой реакцией на безобразное крушение иллюзий, когда образ доброго, терпимого человека, за которого она вышла замуж, сменился какой-то карикатурой на злобное животное. На несколько секунд ей приоткрылся облик другого Генриха Тюдора, до сих пор прятавшийся под личиной обманчиво-добродушной внешности; этот Генрих не задумываясь сотрет в порошок любого, кто окажется достаточно смелым или, наоборот, глупым, чтобы поступить поперек его воли.

Джейн знала, как безжалостно он обошелся с теми, кто открыто не соглашался с его верховенством над церковью, — даже с собственной дочерью, — но наряду с Марией и многими другими пребывала под властью мысли, что только пагубное влияние Анны было причиной проявленной им жестокости. В своей невинности она полагала, что, освободившись от Анны, благородство его натуры засияет вновь. И та доброта, которую он ежедневно проявлял по отношению к ней, только укрепляла ее в этом жестоком заблуждении. Теперь внутри Джейн что-то смеялось, потешаясь самым откровенным образом над ее наивностью. Как невероятно, еще полчаса назад она думала, что несколько умоляющих слов заставят короля отказаться от той главенствующей власти, которую он отнял у Рима. С головы до пят по коже у нее поползли мурашки; можно было подумать, что она была племенной кобылой, разочаровавшей своего покупателя.

Джейн не надо было напоминать о ее обязанности произвести на свет наследника мужского пола. У нее и так в ушах гудело от намеков, постоянно повторявшихся, когда ее родители бывали при дворе: «Дитя мое, ты выглядишь бледной и печальной (как будто она когда-нибудь выглядела иначе!), но может быть, для этого есть достаточная причина». Косые взгляды ее братьев, проходящиеся по ее все еще стройной фигуре; обостренное внимание всех домочадцев, если она вдруг на какое-то время проявляла пристрастие к какой-нибудь определенной еде. Все при дворе, вплоть до последней прачки, знали, что она еще так и не зачала. Ибо в том ослепительном свете, который заливал трон Тюдоров, его обитатели были лишены последних остатков какой-либо интимной личной жизни.

Джейн закрыла глаза, стремясь избавиться от наваждения этого раздраженного лица, совсем недавно склонившегося над ней, и вместо него в ее памяти всплыло другое лицо, столь юное, что до сих пор сохраняло в себе какие-то мальчишеские черты, с нежным и чувственным ртом и мягкими глазами фавна. Уилл Дормер. Сколько лет прошло с тех пор, как он запечатлелся в ее памяти? Джейн тогда было едва шестнадцать, а он был немногим старше, когда останавливался в Вулф-холле как друг ее брата. Застенчивость Уилла, его сдержанные манеры моментально нашли отклик в душе Джейн. Он выгодно отличался от прочих гостей, с их приевшимися пошлыми, грубыми шутками и вульгарным смехом.

Было бы неправдой сказать, что он и Джейн влюбились друг в друга, но они все-таки сделали первые робкие шаги на этом пути. Пожатие рук, обмен нежными взглядами через полную народа комнату, поделенное на двоих молчание, более красноречивое, чем любые слова, — из таких невесомых субстанций состояла из зарождавшаяся любовь. Но им было отказано во времени и в близости. Леди Дормер, решительная женщина с мощным бюстом, также тогда пребывавшая в Вулф-холле, утащила сына домой, как только заметила своими глазами-бусинками его повышенное внимание к Джейн, и больше он никогда не возвращался. У его матери на примете был более подходящий союз в виде богатой наследницы, и вечно послушный Уилл пошел под венец с нею.

Вскоре после этого Джейн была отправлена ко двору в качестве фрейлины, и прошедшие годы стерли память об этом зарождавшемся романе. Теперь ей было бы интересно узнать, какова была реакция леди Дормер, когда та узнала, что девушка, которую она отвергла как недостойную ее сына, стала королевой Англии!

Джейн надеялась, что Уилл счастлив в браке. В своем нынешнем состоянии у нее заболело сердце от одной мысли о том счастье, которое ждало бы ее, будь она простой госпожой Дормер. Тихая, безоблачная жизнь, разделенная с человеком, чей нрав был сродни ее; спокойные домашние заботы сельского дома, где бы она могла пойти в собственную кухню и испечь для себя хлеб, если бы у нее появилось такое желание. И дети, чье появление на свет было бы желанным событием, а не единственной причиной чьего-то существования на этой земле, и где рождение дочери в худшем случае вызвало бы всего лишь легкое разочарование. Джейн Дормер поминутно не напоминали бы, что родить сына жизненно важно, как будто бы вся ее жизнь зависела от его благополучного явления миру…

В мертвой тишине, внезапно заполнившей комнату, тени в дальнем ее углу затрепетали, и из них вышли две королевы, шурша накрахмаленным атласом. Их настойчивые голоса были по ушам Джейн, подобно раскатам грома: «Подари ему сына. Ты должна дать ему сына как можно быстрее… или ты присоединишься к нам».

С криком попавшего в капкан кролика Джейн обернулась, но ничего не увидела, кроме тихого озерца сгущающейся темноты, а единственным звуком был шелест листьев за окном.

Она упала в кресло, сотрясаясь от подступившихся рыданий. Та спокойная, несколько флегматичная девушка, которой она знала себя на протяжении двадцати восьми лет, превратилась в испуганную женщину, чьи напряженные нервы играли с ней злые шутки.

И вся эта метаморфоза произошла за те несколько мгновений, когда кто-то незнакомый смотрел на нее глазами ее мужа, и это был человек безжалостный, ясно давший ей понять, какую цену она запросит за ее неудачу. Неожиданно королева возжелала почти с физической болью, чтобы рядом с ней оказалась Мария; ей хотелось просто ее тихого присутствия, умиротворяющего чувства товарищества, вопреки мнению мужчин все-таки существующего между женщинами, у которых нет причин для ревности друг к другу.

При дворе не было никого, с кем Джейн могла бы насладиться такой гармонией чувств. В своем нынешнем возвышенном положении она вынуждена была оставаться одинокой, будучи в дружеских отношениях со всеми, но не имея настоящих друзей. Только с ее падчерицей возможна была такая близость, а в ее новом состоянии одиночества и страха эта близость казалась тем более настоятельно необходимой. Ей всегда нравилась Мария, а теперь, когда они вступили в пору зрелости, разница в годах не казалась такой уж непреодолимой. Но какой смысл мечтать о несбыточном? Король не проявил ни малейшего желания видеть свою дочь при дворе, а после сегодняшнего вечера Джейн чувствовала, что ничто не заставит ее попросить его еще об одном одолжении. Слезы потекли из ее глаз с новой силой, скатываясь ручьями по пергаментным щекам.

Поход пилигримов за королевской милостью окончился полным поражением для тех, кто ввязался в него, и громкой победой короля. Он воспрял духом, его правление стало более твердым, чем прежде, и теперь его боялись и уважали во всей Европе. С врожденной мудростью он пригласил Роберта Аска прибыть ко двору, чтобы лично обсудить с ним сложившуюся ситуацию, — предложение, которое этот йоркширец вряд ли мог отвергнуть! Каковы бы ни были его ожидания, он был принят, и с ним обращались с показным дружелюбием, и ему было даже предложено рассказать о том, что же послужило поводом для восстания.

Король терпеливо все выслушал, затем пообещал свое прощение всем пилигримам, если они разойдутся по домам. Он сам посетит Йорк, чтобы ознакомиться с ситуацией на месте и разобраться со всеми несправедливостями. Это было весьма сомнительным предложением, ибо у Генриха не было ни малейшего намерения уступить хоть йоту своей власти над церковью или как-либо ограничивать программу, которую они с Кромвелем разработали по уничтожению всех прочих религиозных конфессий. Но ему дорого было время: пока они с Аском вели переговоры, военные действия были приостановлены, и каждый выигранный день приносил в его распоряжение новые силы.

Аск был не просто удовлетворен, он был прямо-таки очарован королем, который умел быть неотразимым, когда хотел. Человек кристальной честности, Аск был жалким соперником для хитроумного, лукавого государственного деятеля, противостоявшего ему. Сорвав свою кокарду пилигрима, йоркширец заявил:

— С этой минуты мы не будем носить никаких других отличительных знаков, кроме изображения нашего суверена.

Суверен же смотрел, как он уходит, с мрачной улыбкой на лице. Даже получив из уст своего врага это суждение о нем как великом правителе несмотря на все его прегрешения, Генрих был уверен, что далеко не все пилигримы согласятся разойтись по домам и ждать, пока он выполнит свои обещания.

И он не обманулся в своих ожиданиях. Более молодые зачинщики мятежа, возмущенные тем, что, как они считали, Аск предал их, разжигали чувства остальных, и, несмотря на мольбы их вождя набраться терпения, часть армии пилигримов двинулась на Скарборо, пытаясь захватить этот город. Когда новость о возобновлении боевых действий достигла Генриха, он от восторга даже прищелкнул пальцами. Теперь он был свободен от своих обещаний быть всепрощающим. Теперь он мог выступить против мятежников, сокрушив их всей мощью своей военной машины.

Норфолк опять был послан на север, в этот раз с гораздо более сильной армией, и если она состояла большей частью из преступников, выпущенных из тюрем, то, что же, тем лучше. Эти головорезы не смущались такими маленькими внеслужебными радостями, как грабежи и изнасилования, а уж убийства были просто их второй натурой. Норфолку было приказано не давать никакой пощады каждому, кто носил кокарду пилигримов, и он выполнял порученное задание с полным хладнокровием.

Это второе восстание завершилось полным провалом, так как велось без руководства Аска и против превосходящих сил. В стране было введено чрезвычайное положение. Тогда-то и началась повальная резня. Закончилась она только тогда, когда север пал ниц к ногам короля, как большая собака, избитая до потери сознания, истекающая кровью от многочисленных ран, слишком слабая, чтобы хотя бы жалобно заскулить в ответ на обрушившуюся на нее жестокость.

Всю весну и лето продолжались судебные процессы над теми, кто сплотился в попытке сохранить красоту и знания монастырей, любимых ими и их предками. Это было чистым издевательством над правосудием, и в результате этих процессов пилигримы подвергались либо отсечению головы, либо повешению, либо четвертованию — в зависимости от общественного положения и степени вины.

Одна леди, помогавшая своему мужу, была сожжена на костре. Роберт Аск, хотя и не нарушивший своего обещания о прекращении боевых действий, был повешен на самой высокой башне Йорка. Почти в каждом городе, деревне или хуторе были выставлены на всеобщее обозрение отрубленные головы или разрубленные на части тела мятежников как суровое предупреждение их обитателям, которым повезло остаться в живых. Реальное предупреждение, говорящее о том, что король приготовил ужасное наказание на будущее всем, что он не остановится ни перед чем не только на севере, но и по всей стране.

Папа римский может ломать себе руки, оплакивая судьбу пилигримов; леди Мария может рыдать ночи напролет по их поводу. Генрих знал, что, если бы он не действовал быстро с самого начала и не послал бы Норфолка к Дончестеру, чтобы остановить мятежников, они неизбежно пошли бы на Лондон. Тогда он вынужден был бы принять их требования или пойти на кровавую борьбу между консервативным севером и более прогрессивными южанами, многие из которых обогатились за счет земель, отторгнутых у уничтоженных там монастырей.

Он всегда божился, что Англия при его правлении никогда не будет испытывать тягот гражданской войны. Теперь такая опасность была предотвращена и нынешние жестокости, творимые его именем, гарантировали, что угрозы новых мятежей больше не существует. Теперь никто не усомнится в том, что Тюдоры — самая могущественная династия из всех когда-либо правивших Англией. Он был гигантом, стоявшим над церковью и государством. Оба они, поверженные, лежали у его ног. И когда его жена с невероятным облегчением, дрожа, сообщила ему, что она наконец-то беременна, Генрих понял, что год 1537-й от Рождества Христова стал сияющей вершиной всей его жизни.

Теперь Джейн стала пупом земли; более ценной для своего супруга, чем все сокровища короны; источником благоговейной почтительности для ее братьев, загодя предвидевших, что династия Сеймуров прочно укоренится на земле Англии; объектом пристального внимания для всех подданных короля. Было очень приятно купаться в лучах этого всеобщего одобрения, быстро и безоговорочно сведшего на нет все страхи Джейн, обуревавшие ее с того октябрьского вечера, когда она неожиданно окунулась в неизведанные темные глубины души своего мужа.

Но, как ни парадоксально, сам факт всеобщего угодничества, окружавшего ее ныне, временами угнетал ее дух. Он напоминал ей о той огромной и ужасной ответственности, которая теперь лежала на ней. Ее хрупкое тело должно выносить и произвести на свет так ожидаемого всеми наследника мужского пола, который сможет поддерживать Англию в состоянии мира и силы, когда Генрих отправится к праотцам, но что, если в нетерпеливые руки короля будет вложена третья дочь? Джейн всю трясло при мысли о такой ужасной перспективе. Желание Генриха иметь мальчика еще больше усилилось после того, как в июле он потерял своего внебрачного сына. Гарри Ричмонд умер от чахотки, но злые языки поговаривали, что его свели в могилу злые чары Анны Болейн. Она наложила проклятие на Гарри, говорили они, когда всходила на эшафот, так как сразу после ее казни он слег и больше уже не поднимался.

Джейн торопливо перекрестилась, вспомнив этот отвратительный слух. Анна ведь и ее не любила — тут не о чем и говорить. Оставалось только от всей души надеяться, что она не послала подобного проклятия из пылающего ада, где сейчас обитала, на свою преемницу! Но такие печальные мысли были совсем не ко времени для женщины в положении Джейн. Король непрестанно умолял ее быть веселой и осторожной, иначе она может навредить бесценному плоду внутри нее.

Да и сам Генрих не жалел никаких трудов и средств, чтобы поддерживать ее в добром расположении духа. Никакой раб какого-нибудь восточного князька не стремился так угодить своему владыке, как он Джейн. Она мечтает о перепелах на ужин и хочет марципанов? Моментально отдается распоряжение — и взмокшие поварята уже переворачивают перепелов на вертелах в огромной кухне, а повара лихорадочно пекут марципаны, лакомство, которого Джейн захотелось именно сейчас.

Ей нужен щенок, чтобы составить ей компанию? Через пару часов ей на выбор представляют дюжину этих милых созданий. Она хочет новое бархатное платье? «Моя дорогая, у тебя их будет столько, сколько пожелаешь». И сломя голову ко двору слетаются купцы с превосходным бархатом всех цветов радуги.

Рыба, которую обычно едят при дворе по пятницам, вызвала у нее несварение желудка. «Дорогая, тебе подадут мясо, или кролика, или жареного лебедя вместо этой рыбы, и к дьяволу все порядки и установления церкви». Но больше чем о всей этой специально для нее готовящейся еде, роскошных нарядах или весело резвящейся собачонке Джейн мечтала о компании своей падчерицы — и теперь больше чем когда-либо, — чтобы хоть как-то снять навалившееся на нее гнетущее напряжение.

Инстинктивно она чувствовала, что Генрих по каким-то своим скрытым соображениям предпочитает держать Марию вдали от двора. Но беременность научила Джейн некоторым маленьким хитростям: на этот раз она уже открыто не обратится к королю с просьбой, которая, как она знала, окажется для него неприятной. Однажды утром Генрих задал ей свой дежурный вопрос:

— Ты счастлива, радость моя?

Она ответила:

— Очень счастлива надеждой на появление сына. Но… могла бы быть еще счастливее. Когда ваше величество не со мной, у меня нет никого, кто составил бы мне компанию, и из-за этого я чувствую себя такой одинокой.

Она позволила печально опуститься уголкам своих губ, и король моментально встревожился.

— Почему же ты не сказала мне об этом раньше? Я повелю немедленно доставить ко двору твою мать и сестер, чтобы они всегда были при тебе.

«Какой еще человек, даже король, мог бы проявить большее великодушие, — спросил он себя, — чем навязать себе на голову кучу родственников жены?»

Джейн постаралась изобразить на лице приличествующую случаю благодарность, хотя ей была совсем не по душе перспектива оказаться под неусыпной заботой своего беспрерывно щебечущего семейства. Она быстро проговорила:

— Ваше величество так добры ко мне. Но моей матушке постоянная жизнь при дворе покажется слишком утомительной, и я сомневаюсь, стоит ли отрывать моих сестер от их мужей и детей. Правда, есть один человек, кто привык к нахождению при дворе, кто ничем не связан и кто мог бы приехать ко мне. Это леди Мария. — Из-под опущенных ресниц она увидела, что Генрих нахмурился, и с прекрасно разыгранным простодушием в голосе продолжила: — Ах, я предвидела, что моя просьба останется без ответа. Прошу вас забыть о ней. Ведь я всего лишь беременная женщина, и вам надо прощать мне мои глупости.

Она вытащила носовой платок и торопливо прижала его к сухим глазам. Это зрелище заставило Генриха немедленно капитулировать.

— Не плачь, любовь моя. Если присутствие моей дочери сделает тебя счастливой, она приедет сюда и останется с тобой — и твое желание будет выполнено до конца октября. Гонец отправится в Хансдон немедленно.

Невесело улыбнувшись про себя, он подумал, что лучше позволить приехать сотне Марий, чем заставить страдать свою жену в такое время. Она носила в себе его наследного принца. Ни на единую секунду Генрих не забывал об этом чуде. И даже самому себе он не мог признаться, какова же была причина отвращения, которое он испытывал к самой мысли о том, что Мария была плоть от плоти его. Может быть, дело было в том, что он не видел ее в течении пяти долгих лет до этой последней встречи в Хакни-Мэноре. Несмотря на сложившиеся между ними отношения, у короля — как и у большинства обычных родителей — в сердце сохранился образ маленькой девочки, много лет назад доверчиво забиравшейся к нему на колени и с обожанием смотревшей на него широко раскрытыми глазами.

Тогда он наивно надеялся найти повзрослевшую копию этого обожаемого ребенка, как всегда, отметая в сторону тот факт, что совсем недавно угрожал Марии постыдной смертью, но вместо этого встретил замкнутую женщину с плотно сжатыми губами, испытывавшую неудобство от его запоздалых ласк и отвечавшую на его великодушие застенчивым молчанием. Он чувствовал, что ее бледное лицо стало ему немым укором, а ее карими глазами на него с осуждением взирала Екатерина. Совесть ее забеспокоилась, и он поспешил переложить всю ответственность на Марию.

Господи, ведь именно она должна винить себя во всем, что случилось. А поскольку Генрих подспудно чувствовал, что ее раскаяние было вызвано необходимостью, слабое, но отчетливое чувство недоверия к ней укоренилось в его душе.

В Хансдоне все жужжало в лихорадочном возбуждении, пока Мария с частью своих домочадцев готовилась отправиться в Хэмптон, где ныне пребывал двор. Приглашение Генриха было безапелляционным, да к тому же он прислал эскорт для ее сопровождения. Похоже, что их пребывание там грозило затянуться, поэтому в тяжелые сундуки упаковывались не только платья, но и спальные принадлежности и прочие личные вещи.

Мария находилась в спальне со своим слугой, еще раз проверяя список всего необходимого.

— Господи, по выражению твоего лица можно подумать, что ты собралась на поминки, — проговорила ее кузина Маргарет Дуглас, когда слуга ушел. — Что до меня, то я вся горю желанием побыстрее прибыть ко двору со всем его весельем и радостями.

— Ты не найдешь там ничего похожего, — ответила Мария. — Ты забыла о беременности королевы.

— О, все равно там будет много развлечений, музыки, танцев… и кавалеров.

Маргарет была дочерью старшей сестры короля, вышедшей замуж за шотландского короля и с тех пор имевшей еще несколько связей, как официальных, так и на стороне. Сама Маргарет из-за не вполне пристойного поведения своей матери и нестабильности в Шотландии была отослана к английскому двору. Теперь она стала симпатичной пустоголовой девицей, унаследовавшей в полной мере все сладострастные пороки Тюдоров и в чем-то даже превзошедшая их. Как пчелка, она перелетала с одного прекрасного мужского существа на другое, собирая сладкий нектар где только можно и ожидая, пока король не подберет ей в супруги кого-нибудь, соответствующего ее положению и королевской крови.

Ее последним воздыхателем был сын Норфолка, лорд Томас Говард. Маргарет, как обычно, потеряла голову, и они тайно обручились. Ни он, ни она не смогли сохранить, однако, этого в секрете, новость распространилась при дворе, и разгневанный король отправил лорда Томаса в Тауэр. У Генриха не было ни малейшего желания и дальше допускать вездесущих Говардов в свою семью — а Томас был кузеном Анны Болейн, — тем более что парламент недавно развязал ему руки, приняв закон, по которому объявлялось государственной изменой вхождение по браку в королевскую семью без высочайшего на то соизволения.

— Тебе нечего даже и мечтать о развлечениях с кавалерами, — заметила Мария с кислой улыбкой. — Все последние недели ты только и делала, что оплакивала своего возлюбленного и пыталась передать ему пропитанную слезами записочку.

— Ну, что до этого, то я безутешна в разлуке с ним, — притворно вздохнула Маргарет. — Разве это не романтично — иметь поклонника, заключенного в Тауэр из-за тебя? — Что-то в лице Марии заставило ее добавить: — Конечно, ему не причинят никакого вреда. Мой дядя упрятал его туда, просто чтобы немножко остудить его пыл.

— И его влечение к тебе.

Маргарет самодовольно фыркнула. Одного взгляда в зеркало было достаточно, чтобы убедиться в том, что стоит ей разок состроить глазки — и к ее ногам вновь падет лорд Томас или любой другой мужчина.

— Почему тебе не хочется жить при дворе, Мария?

— Мне и здесь хорошо. — Никому на свете она не призналась бы в отвращении, смешанном со страхом, которое она теперь испытывала к своему отцу.

— Но в провинции смертельно скучно. Один нудный день тянется за другим. Только и слышишь что чопорные рассуждения леди Брайан да болтовню этого нахального маленького отродья Елизаветы. — Маргарет не любила свою юную кузину, ибо, предпочитая всегда быть в центре всеобщего внимания, она терпеть не могла всех остальных, кто покушался хотя бы на его крохотную часть. С потаенной злобой она добавила: — А при дворе ты сможешь хоть каждый день видеть своего дорогого месье Чапуиза и… Томаса Сеймура.

— Что у меня с ним общего? — Высокомерие в голосе Марии плохо вязалось с румянцем, покрывшим ее щеки. — Он всего раз приезжал ко мне и то по делу.

— Насколько я знаю Томаса, он всегда изловчается увязать дело с удовольствием.

Мария не соизволила ответить, вместо этого она гордо вышла, чтобы опять посоветоваться со своим слугой, а ее кузина состроила ей вслед хитрую гримаску. «Бедная Мария! Она уже сейчас говорит и ведет себя, как старая дева непонятного возраста. Высохла, как сморщенный стручок, — подумала Маргарет, привыкшая обо всем судить поспешно. — Все знают о горестных временах, которые ей пришлось претерпеть из-за короля, этого проклятого старого черта, — охарактеризовала его в тайных мыслях его же племянница, — но теперь-то все позади».

Марии надо бы махнуть на все рукой, вместо того чтобы беспрестанно талдычить об этой глупой присяге, которую они заставили ее подписать. Как может девушка двадцати лет не радоваться жизни, изумлялась про себя Маргарет, пока шла наверх, чтобы проследить, как упаковывают ее роскошные наряды. Неужели Мария не понимает, что Господь сотворил в этом мире столько прекрасных вещей, служащих для ее удовольствия, среди которых далеко не последнее место занимают привлекательные молодые мужчины?

На рассвете чудесного осеннего розового с золотом утра они выехали в Хэмптон-Корт. Мария скакала впереди своих домочадцев, а Маргарет предпочла уютно устроиться в носилках, которые были между двух лошадей. Королевские лучники с натянутыми тетивами пристроились впереди и сзади процессии. Все любимые слуги Марии были при ней, включая ее старую няню, госпожу Маргарет, которая сидела на лошади по-дамски позади слуги-мужчины, обхватив его пухлыми руками за талию, с морщинистыми щеками, излучавшими удовольствие от того, что ее любимица опять была в фаворе после стольких лет бесконечного позора.

По всему пути их следования собирались толпы любопытных. Марию узнавали сразу, и у нее заболели уши от приветственных криков и здравиц в ее честь. Народ шумно выражал свое удовольствие тем, что она наконец-то свободна и ехала ко двору, чтобы занять свое место, а не сидеть взаперти, как принцесса в старой сказке по прихоти злой мачехи.

Тот факт, что она больше не была их будущей властительницей из-за ожидаемого рождения наследника престола, ни на йоту не убавлял их любви к ней. Она махала рукой и улыбалась, принимая их приветствия, и никто не мог и подумать о том, какое отчаяние бушевало у нее в груди. Она обменяла спокойствие мыслей и возвышенные принципы на эту «приятную» свободу, отдававшуюся у нее во рту тленом и пеплом.

В Хэмптон-Корте ее и Маргарет сначала проводили в их апартаменты, чтобы они смогли подготовиться к приему у короля и королевы. Няня Марии и Сьюзен Кларендье суетились вокруг нее с горшочками притираний, одевая ее в серебристое платье с нижней юбкой из рубинового шелка и расчесывая ее волосы, пока они не засверкали, как спелые каштаны. Королева там Джейн или не королева, но их подопечная должна затмить всех дам при дворе. Кто такие в конце концов эти Сеймуры по сравнению с отпрыском королевского дома Арагонов?

Предводимая герольдом, со своей кузиной на шаг позади, Мария прошествовала сквозь толпу народа, заполнившую зал приемов, навстречу двум фигурам, восседавшим на тронном возвышении. Для нее это первое появление при дворе после многолетнего изгнания было суровым испытанием, и, пока она дошла до помоста, ей стало казаться, что она пешком пересекла всю Англию. Норфолк и Суффолк отсутствовали, все еще занятые своей кровавой бойней на севере, но зато ей с подчеркнутой вежливостью поклонился епископ Винчестерский Стефан Гардинер, и уголком глаза она заметила, что ее приветствует и Риотсли, с трудом скрывая отвращение.

Чуть склонилась ей навстречу и фигура в черном, когда она проходила мимо, — Кромвель, как всегда, непостижимый, — а старинные друзья ее матери маркиз и маркиза Экзетер ободряюще ей улыбнулись. Мария подчеркнуто постаралась не заметить архиепископа Кранмера, да вообще-то было не трудно не заметить такую тщательно держащуюся в тени персону. Ей подмигнул голубой глаз Томаса Сеймура. Слава Богу, на этот раз она выглядела вполне прилично!

Стоявший рядом с ним красавец Эдуард Сеймур поклонился ей, а его жена, урожденная Анна Стэнхоуп, присела перед ней в глубоком книксене. Анна была глубоко предана королеве Екатерине, поэтому одарила Марию ослепительной улыбкой. Наконец она подошла к королю и королеве, и ее платье подмело пол, когда она сделала им глубокий реверанс. Генрих пылко обнял ее, и они вдвоем продемонстрировали такую сцену встречи любящих отца и дочери, что весь двор вздохнул с облегчением. Потом король с неподдельным удовольствием остановил взгляд на своей племяннице. Маргарет была одной из немногих, кто не испытывал трепета перед ним, и из-за этого, а также из-за ее чувственной женственности дядя испытывал к ней особые чувства. Глаза его загорелись при виде ее прелестных ямочек на щеках, полных округлых грудей, выпирающих из корсета, который скорее подчеркивал, чем прятал их. Ах, как было бы здорово, если бы Маргарет была его дочерью! Он никогда бы не выпускал ее из своего поля зрения.

— Нам доставляет неизъяснимое наслаждение видеть вас здесь. — Лицо королевы, бледное и осунувшееся, просветлело при виде Марии. — Разве не так, ваше величество?

— Это и правда долгожданное удовольствие, — откликнулся король с энтузиазмом, как будто он все последние месяцы только тем и занимался, что зазывал Марию в гости. Неожиданно в его глазах сверкнула злобная усмешка. Мало что радовало его так, как возможность унизить своих подданных, особенно блестящих подхалимов и прочих приспособленцев. Ему нравилось дразнить и подкалывать их, ибо он прекрасно знал, что они не могут ответить ему тем же.

И вот теперь, взяв Марию за руку, он повернулся ко всем этим аристократам, окружавшим его, изобразив на лице упрек в их адрес.

— Кое-кто из вас еще не так давно желал — нет, требовал, чтобы это мое сокровище было предано смерти. Фи, как не стыдно! Если бы я послушался вас, какую невосполнимую потерю мы понесли бы!..

В абсолютной тишине, наступившей вслед за этим, никто не осмелился даже поднять взгляд на соседа. Все взоры были обращены на собственные туфли, как будто каждый открыл в них нечто новое для себя. Королева, бросив взгляд на ставшее пепельным лицо Марии, заговорила, отчетливо выговаривая слова:

— Было бы величайшей трагедией из всех, которые выпали на долю вашего величества, если бы вам пришлось потерять это самое главное сокровище Англии.

— Я вынужден оспорить это суждение, любовь моя. Леди Мария, конечно, жемчужина, не имеющая цены. Но вы готовитесь преподнести мне самую главную драгоценность. Разве нет? — Он игриво похлопал Джейн по полнеющему животу: — Принц Эдуард!

Кто-то нервно хихикнул. Король повернулся к Марии с улыбкой на лице. Ей казалось, что ее сердце стучит, как огромный молоток. В это мгновение ей привиделся в нем образ палача, со зловещей улыбкой наклонявшегося над ней в ужасных ночных кошмарах, преследовавших ее весь последний год. И улыбался он точно так же, как и тот…

Без всякого предупреждения люди, окружавшие ее, растворились в тумане, а на нее нахлынули волны темноты. Она едва различала слабые, далекие голоса. Потом кто-то склонился над ней, какое-то белое расплывчатое пятно вместо лица, и что-то холодное коснулось ее лба. Подсознательно Мария знала, что это была королева, и нечеловеческим усилием воли заставила себя вернуться к реальности. Что бы ни случилось, она не должна огорчать Джейн.

Через мгновение она открыла глаза, все еще чувствуя головокружение, но постепенно все окружающее опять стало четким и ясным. Она полулежала на полу, поддерживаемая за плечи руками ее кузины. Откуда-то появился бокал вина, и Маргарет прижала его край к ее губам. Теперь Мария вполне отчетливо могла видеть и слышать Джейн:

— Ну же, Мария, вы так напугали нас. Ваше величество, нужно позвать врача. Она больна…

— Нет, мадам, совсем нет необходимости в таком преувеличенном внимании к моей особе. — Она ободряюще улыбнулась, но ее мачеха все еще хлопотала вокруг нее, и король нагнулся и помог Марии подняться с показной сердечностью, скрывавшей охватившее его раздражение.

«Ну, спасибо тебе, Господи! — думал Генрих. — Ее привезли во дворец с единственной целью развеселить мою жену, а она через час-два после прибытия устраивает сцену, которая может только огорчить бедную Джейн. Ну есть ли на свете более упрямая девица?» Крепко обхватив Марию, он повел ее через комнату мимо поспешно расступающихся, чтобы дать им дорогу, придворных к выходу на галерею.

— Пойдем, мы немного походим взад-вперед, пока тебе не станет лучше. Очень важно, чтобы королева не волновалась понапрасну. Мы же все ждем появления здорового наследного принца уже в октябре, ты знаешь?

— Конечно, ваше величество. — Почему-то у нее не поворачивался язык произнести обычное «отец».

— Мне, наверное, нет нужды напоминать, как тебе повезло с мачехой, которую я даровал тебе. Это чистая душа и очень скромная женщина, — Король вздохнул, как будто никогда и не искал в женщинах других качеств. Марии же живо вспомнилась Анна Болейн, и ей даже почудилось, что ее колеблющаяся в неверном свете фигура приближается к ним из глубины галереи, неся с собой аромат мускуса и розового масла, духов, которые всегда любила Анна. Со сверхъестественным чутьем король, казалось, прочитал ее мысли. Он сжал ее руку, понизив голос до конфиденциального шепота:

— Она, та, которая причинила тебе столько зла, ушла навсегда. Из-за чего же еще, если не из-за нее, я так долго чурался тебя?

Мария была не в состоянии ничего ответить. Руки и ноги у нее опять затряслись мелкой дрожью.

— Запомни вот еще что. Я не осмеливался даже съездить во Францию и оставить ее регентом. Тогда бы ты оказалась полностью в ее воле, и только одному Богу ведомо, что она замышляла против тебя. Но она заплатила — и крепко заплатила! — за все свои грехи. — Его лицо вдруг осветилось искренним удивлением, почти мальчишеским. — В день ее смерти свечи вокруг могилы твоей матери в Петерборо возгорелись сами собой без участия человеческой руки. Разве это не знак с небес, кристально ясное подтверждение того, что Господь одобрил поворот в судьбе этой женщины?

На этот раз Мария смогла выдавить из себя некий звук, долженствовавший означать ее согласие с этими словами короля.

Она так давно не бывала в Хэмптон-Корте, что не нашла странным, в отличие от всех прочих, что везде инициалы «Д.С.» сменили «А.Б.». Не показалась ей нелепой и замена знака Анны — белого сокола — на личный знак Джейн, из которого во все стороны свешивались белые и алые розы, обведенный по кругу выбранным самой королевой девизом: «Призвана покоряться и служить».

Мария смотрела на этот дворец совсем другими глазами. Она помнила совсем другую эпоху, когда на всех его панелях было выгравировано просто «Е» и эмблема королевы — гранат. Дух ее матери все еще освящал для нее комнату и галереи замка, непереносимой болью отдаваясь в ее душе при воспоминаниях о тех детских годах, когда по тем же самым комнатам и галереям еще ходила гордая фигура Екатерины, часто в сопровождении облаченного в алые шелка кардинала, благодаря которому Хэмптон-Корт и обрел свое величие.

Гораздо более странным, чем все эти перемены, Марии казалось отношение к ней всех окружающих, находившееся ныне в полном контрасте с той пренебрежительностью, с которой они относились к ней в годы отчуждения. Пример подала королева, и двор послушно последовал ему. Джейн никогда не упускала возможности подчеркнуть ранг и достоинство своей падчерицы, беря, например, Марию за руку, когда они входили в дверь, чтобы не показать своего превосходства над нею.

Марии выделили обширные личные апартаменты, она была вольна сколько душе угодно предаваться танцам, которые так любила, много времени она проводила в обществе Джейн. Но ощущение ничем не омраченного счастья так и не вернулось к ней. Печать ее безоговорочной сдачи все еще оставалась на ее душе незаживающей раной, которая начинала снова кровоточить, стоило ей увидеть Риотсли или случайно услышать разговоры о трагической судьбе пилигримов. Она-то была здесь в полной безопасности, наслаждаясь благополучием, ибо предала свои убеждения, тогда как другие на севере ежедневно умирали самым ужасным образом за то, что открыто исповедовали те же самые истины.

Она чувствовала себя также виноватой и в том, что до сих пор сохранялось различие между ее нынешним роскошным существованием и бессердечным пренебрежением, выказывавшимся ее единокровной сестре. Бедная малышка Бесс, отвергнутая своим отцом и живущая на грани нищеты, ибо он посылал ей совсем скудное содержание. Ребенок был бы сейчас одет как какая-нибудь нищенка, если бы не помощь Марии. Теперь она твердо вознамерилась как-нибудь напомнить о Бесс в слабой надежде, что у короля пробудится интерес к его маленькой дочери. Она знала, что королева была непричастна к унижениям, творимым над Бесс. Джейн была неспособна к любой жестокости, и, хотя и не испытывала нежных чувств к дочери Анны Болейн, обращалась бы с ней с трогательной добротой, будь та допущена ко двору.

Как-то вечером Мария по просьбе короля играла для него на лютне и пела. Происходило это все после ужина в длинной галерее, и присутствовала большая часть двора. Несмотря на ту пропасть, которая нынче пролегла между ними, Генрих был несказанно горд мастерством своей дочери, как бы отразившей в себе и его артистический талант. Заметив его удовлетворение, Мария рискнула, закончив представление, коснуться предмета, близкого ее сердцу.

— Сир, в ближайшие годы вы сможете насладиться удовольствием восхвалить и умение вашей младшей дочери играть на лютне и спинете. Я уже начала учить леди Елизавету, и, несмотря на свои юные годы, она уже показала, что унаследовала все ваши таланты.

Ее слова упали в гробовое молчание. Король надул щеки, а королева смотрела на него с напряженной улыбкой на лице. Самообладание покинуло Марию, и дальше она уже говорила заикаясь:

— Ваше величество не видел… мою сестру… так долго. Уверяю вас, что она чудесный ребенок… которому ваше величество будет… которому можно только радоваться…

Голос ее упал, и на помощь ей галантно пришел Томас Сеймур.

— Сир, я полностью поддерживаю все хвалебные слова, сказанные леди Марией в адрес леди Елизаветы. Она уже сейчас носит несомненный отпечаток вашего несравненного облика и подает надежды, что вполне сможет унаследовать кое-что от вашего могучего интеллекта.

Все это было неприкрашенной лестью, вполне очевидной для короля, но он все-таки несколько успокоился, и ярко пылающие щеки Марии чуть-чуть остыли. Но они вынуждены были вспыхнуть вновь несколько мгновений спустя, когда вперед выступил Кромвель и с раболепным поклоном вручил ей небольшую шкатулку.

— Миледи, от всей души надеюсь, что вы соизволите принять это скромное подношение. Это просто знак моей радости от того, что вы вновь среди нас.

С ужасом осознавая, что все вокруг исподтишка ухмыляются, видя пронзительный взгляд своего отца и недоуменно поднятые брови Джейн, Мария открыла шкатулку и обнаружила в ней золотое кольцо неизъяснимой красоты и прекрасной работы. С одной его стороны было изображение короля и королевы, а с другой — самой Марии. По окружности кольца была выгравирована надпись: «Господь ценит благодать послушания».

Надев кольцо на палец, чтобы посмотреть, впору ли оно, Мария пробормотала несвязные слова благодарности, смущенная как недвусмысленным значением гравировки, так и этим публичным вручением подарка.

— Могу я взглянуть на него? — Король наклонился вперед, и Мария протянула ему кольцо. — Ах, какое чудесное произведение искусства, выполненное рукой несомненного мастера!

Кромвель выглядел до невозможности довольным.

— Оно было сделано по моему заказу лучшим ювелиром Лондона, сир. Но, как мне кажется, только самое лучшее и достойно леди Марии.

— Очень верно. И выбрали такую подходящую к случаю надпись. Я поздравляю вас с вашим превосходным вкусом, Томас. Однако… — он помолчал, надув губы, — оно настолько изящно и дорого, что я прошу вас об удовольствии вручить его моей дочери самому, от своего имени. — Он весело рассмеялся: — Признаюсь, я ревную, что чья-то иная рука, а не моя, преподнесла ей столь бесценный дар.

Какую-то долю секунды Кромвель колебался. Но годы тренировки выручили его в трудную минуту. С апломбом он воскликнул:

— Ну конечно же, кому еще, кроме вашего величества, могла прийти в голову такая великолепная идея?! Теперь я с удвоенным удовольствием вручаю вам свой маленький подарок, сир, чтобы вы могли преподнести его своей дочери.

— Достойная речь, Томас. Сердечно благодарю вас.

После того как смущенная Мария получила кольцо в подарок во второй раз, глаза короля и Кромвеля встретились, и они поняли друг друга. В королевских глазах безошибочно читалось: «Ну, ты ловкий мошенник! Думаешь, я позволю такому, как ты, вынашивать мечты получить руку Тюдоров?» Кромвелю пришлось опустить глаза. Он был слишком умен, чтобы открыто не показать своей досады; слишком благоразумен, чтобы и дальше цепляться за свои тайные надежды. Он долго лелеял их, но сейчас от них должно отказаться. Он прочитал опасный сигнал в непримиримом взгляде короля. Попробуй не посчитайся с ним, и вся власть, которую он потихоньку подгребал под себя все эти долгие годы, окажется пушинкой на ветру.

Он заметил насмешливую ухмылку Томаса Сеймура, радовавшегося его замешательству, и утешил себя мыслью, что если его отвергли как претендента на руку Марии, то и этот самодовольный молодой хлыщ получит от короля столь же расчудесный от ворот поворот.

Глава одиннадцатая

Назойливая мысль о замужестве Марии, как больной палец, не давала покоя Генриху. Вообще-то любая принцесса всегда была обычной пешкой на шахматной доске большой политики, но в положении Марии было нечто, наталкивающее на раздумья. И в стране, и за рубежом было немало католиков, рассматривавших ее как законную наследницу престола. Отдай он ее замуж за иностранца — и с безопасной дистанции она с мужем вполне может составить заговор с целью вернуться домой во всеоружии в попытке захватить корону. Брак с англичанином мог оказаться столь же взрывоопасным. Разве кто-нибудь вдруг откажется стать королем Англии, сыграв партию, где главной фигурой будет его жена? Но, уж конечно, это будет не Кромвель. И ни в коем случае не Томас Сеймур. Благосклонность Генриха к шурину никогда не заслоняла его суждений о нем, и он вполне отчетливо представлял себе, каковы слишком уж явные причины повышенного внимания, оказываемого этим молодым человеком Марии.

Хотя король и уверял себя, что у него впереди еще многие годы жизни, воспоминания о том, что случилось с ним в прошлом году на турнирной арене, иногда мрачно стучались в дверь его памяти. Даже великий монарх, оказывается, может быть скошен, как трава, в расцвете его славы, а этот оставит после себя всего лишь беспомощного маленького короля, неспособного защитить свой трон.

Тюдоры никогда не забывали поучительный урок пребывания принцессы в Тауэре. Генрих исподтишка наблюдал за своей дочерью все первые недели ее пребывания при дворе. Его практичный ум подсказывал ему, что она склонила голову только для виду. Ее согласие было вырвано из нее под страхом смерти и морально значило не больше, чем тот лист пергамента, на котором было записано. Он мог прозакладывать все свои сокровища за то, что Мария, воспользовавшись софистикой своего обожателя Чапуиза, уже обзавелась тайным отпущением грехов от Рима и ежедневно смачивала его своими покаянными слезами. Появись такая возможность и поддержи ее друзья — король (а он судил о ней по себе) не сомневался, что она так же легко отречется от своей присяги, как другой сбрасывает изношенный плащ. Марию надо заставить замолчать раз и навсегда.

— Дочь моя, до сих пор мы так и не смогли поговорить наедине. Теперь нам следует исправить эту ошибку, если ее величество одолжит мне тебя на несколько минут. — Добродушная улыбка короля возродила надежды Джейн на то, что между отцом и дочерью восстановятся прежние, ничем не омраченные отношения. И только Мария заметила, что улыбка, игравшая на его губах, никак не отражалась в его холодных глазах, и с упавшим сердцем последовала за ним в его апартаменты.

Она тут же оказалась в невыгодном положении, когда он жестом предложил ей присесть на стул, а сам остался стоять рядом с камином, где широкое горящее пространство только подчеркивало его внушительные габариты. Хотя на дворе стоял апрель, весна запаздывала, и поленья в камине ярко горели. Несмотря на это Мария чувствовала пронизывающую ее насквозь стужу, которая только усилилась, когда он заговорил:

— Как я рад, что теперь мы пребываем в полном согласии. С тех пор как ты склонилась перед моим высшим суждением, ничто уже не может разъединить нас. Но — хотя ты и подписала присягу — я хочу услышать из твоих собственных уст, что ты сделала это по собственной воле и с чистым сердцем. Если это было вынужденным актом, ты глубоко огорчишь меня.

Из камина выкатилось полено, подняв бурю искр. Мария наблюдала за их вихрем как завороженная. Потом она почувствовала, как его глаза безжалостно проникают в ее душу, лишая ее возможности отговориться ничего не значащими словами. Молчание, повисшее между ними, продолжало сгущаться. О, ей бы хоть чуточку храбрости ее матери! Но она напрасно призывала ее и с болью в душе и со стыдом услышала свой тихий голос, произнесший:

— Я приняла присягу добровольно.

— Это я и надеялся услышать. Мария, ты всегда была прямой и честной… как и я сам. Это добродетель, присущая нам обоим. — Он подошел к столу и, взяв с него лист пергамента, передал ей в руки. — Тогда тебе не составит труда переписать собственноручно этот текст. Причем дважды.

Лист пергамента был исписан его почерком. Мария приблизила его к своим близоруким глазам. Нетерпеливым жестом король выхватил его из ее рук и прочел вслух; каждое слово молотом отдавалось в ее ушах. С полной откровенностью в нем декларировалось, что после тщательного изучения всех обстоятельств и их осмысления она сознательно соглашается признать, что брак ее матери был кровосмесительным, что она сама является незаконнорожденной и ни при каких обстоятельствах не будет считать себя наследницей своего отца.

— Я желаю, чтобы ты сделала сегодня вечером с него две копии, которые я затем разошлю куда надо. Одну отправлю твоему кузену императору, а вторую — этому недоумку папе, считающего себя римским епископом. — Генрих внушительно постучал по пергаменту пальцем. — Для Карла ты можешь добавить, что умоляешь оставить тебя в покое на будущее и больше не считать себя связанным с твоими делами. Доведи до его сознания это своевременное напоминание, что, если он попытается вызвать в своей империи какие-нибудь волнения по твоему поводу, вся тяжесть их последствий падет на тебя. Карл всегда был расположен к тебе. Я уверен, что он не захочет, чтобы ты вновь вернулась к своему прежнему положению.

Угроза была неприкрытой. Она сверкнула между ними, как обнаженный меч, и Мария скорчилась от боли, как будто он уже пронзил ее.

Довольно усмехнувшись, король несколько оттаял.

— Мы, англичане, не желаем вмешательства чужеземцев в наши дела, разве не так, дорогая?

— Да, ваше величество. — Он что, специально подкалывал ее, намекая на то, что половина крови в ней была чужеземной? Она привстала в отчаянной попытке положить конец этой ужасной беседе. — Я… я заберу бумагу с собой и перепишу ее.

— Времени еще достаточно.

Никакой инквизитор никогда не обходился так со своими жертвами.

— Разве это не прискорбно, дочь моя, что еще находятся те, кто оспаривает мое верховенство над моей же церковью? Эти псевдопилигримы на севере, которые теперь расплачиваются за собственную глупость. И, уверяю тебя, есть и кое-кто еще в более высоких сферах; они пока прячутся в тени. На словах они выражают мне свою преданность, но в сердцах они тайно преданы папе римскому.

Марию била такая дрожь, что она чувствовала: еще секунда, и она задохнется. Она стиснула руки так, что ногти впились в ладони. Твердый взгляд этих глаз, которым не надо было даже, чтобы в них вспыхивал гнев, наполнил ее ужасом.

— Пресвятая Матерь Божья, разве я не лучший папа, чем все эти хитрые, коварные, сладкоречивые и безголовые тупицы, которые вот уже несколько лет сидят на папском престоле? Кто, как не они, старается извлечь из всего сиюминутную выгоду и протягивает хищные руки за все большей и большей властью и богатством, ни во что не ставя царство небесное!

В своем праведном гневе Генрих напрочь отмел воспоминания семнадцатилетней давности, когда он сам написал книгу, превозносящую папскую власть с такой убежденностью, что сам папа наградил его титулом «Защитник веры».

Он продолжал громыхать:

— В слабом аморальном Риме царит хаос. Здесь же я очистил свою церковь. Ты ведь видела, как я показал всем этим выродкам, как монахи предаются всяческим порокам, прячась за вывеской своего уединения. И я уничтожил все языческие фетиши гробниц и прочих реликвий, обманывавших невежественных и легковерных. — Его глаза сузились, зрачки превратились в блестящие точки. — Умоляю тебя, скажи мне, как ты действительно относишься к этому пилигримству, к понятию чистилища, поклонению святым или тому подобному. Тебе не надо скрывать своих мыслей от меня, твоего отца.

Неужели он правда думал, что она не видела очевидной ловушки, расставленной перед нею?

— У меня нет никакого своего мнения, расходящегося с мнением вашего величества, — тупо ответила она. Вперед, Мария! Отбрось остатки всех своих прежде так лелеемых убеждений — «пилигримство, поклонение святым и все такое прочее» — к чертям собачьим! Какая теперь разница, если ты уже совершила клятвопреступление.

Внезапно ее внимание привлек чудесный камень, сверкавший на пальце короля. Это был огромный рубин, в течение столетий вызывавший восхищение при взгляде на усыпальницу Томаса Бекета в Кентерберийском соборе. Преподнесенный в дар этому святому бывшим королем Франции, он заставлял императоров, королей и простых потомков восхищаться этим рубином, когда они становились на колени перед украшенной им гробницей.

Но не теперь. И никогда впредь. Последний паломник прошел по Кентерберийскому собору. Не так давно могила святого лишилась своих бесценных сокровищ; они были переправлены в Лондон в двадцати шести фургонах, но, не удовлетворившись этим грабежом, Генрих повелел мощи Томаса Бекета сжечь, а прах зарядить в пушку и выстрелить им, чтобы он был бесследно развеян по земле. Столь варварским образом король Англии наказал бывшего архиепископа, который посмел не подчиниться его предшественнику, королю Генриху Седьмому.

— Так встретят свою судьбу все предатели, — произнес Генрих. И, правильно истолковав молчание Марии, продолжил: — Томас Бекет пытался унизить монарха. Тем самым он действовал наперекор божеским устремлениям и за это преступление заплатил более чем дважды. Хотя… чем еще чернее могут быть поступки, если они обагрены хотя бы каплей королевской крови? Ты не согласна?

— Конечно же, сир. — Теперь голову Марии пронзала ноющая боль, так что маячащую перед ней гигантскую фигуру она видела как бы через дымку тумана.

— Такой человек не мог оказаться в числе твоих друзей? — настаивал он, и, когда она робко отвергла подобные предположения, он вдруг понял, в какую ловушку она попалась. — Я имею в виду нашего драгоценного родственника, Реджиналда Поула, которого я люблю как брата, чье образование оплачивал я, которому я предложил пост архиепископа Йоркского несмотря на его молодость и неопытность.

Цвет лица Генриха всегда был багровым, просто иногда становился чуть темнее или, наоборот, светлее. Сейчас гнев придал ему ярко-синий оттенок.

— И он отплатил за всю мою доброту подлой попыткой нанести мне удар в спину — мне, его кузену и монарху! Бог свидетель, разве Реджиналд не виновен в низком предательстве?

«Нет, он ни в чем не виновен», — вскричала Мария в душе. Реджиналд Поул был сыном графини Солсбери, ее лучшего друга и гувернантки. Будучи еще совсем молодой девушкой, Мария испытывала благоговейное восхищение перед этим спокойным, углубленным в науки человеком, который в силу своей прямоты и отсутствия честолюбия оказался где-то в стороне от желаний тех материалистов, которыми был наводнен двор. Ни для кого не было секретом, что королева Екатерина и леди Солсбери составили целый заговор по устройству супружеских дел своих детей, предвидя, что Реджиналд и Мария составят прекрасную пару. Но, к сожалению, Реджиналд обидел короля до глубины души своим открытым осуждением желания Генриха признать его брак с Екатериной недействительным.

Это была смелая и безрассудная акция, и Реджиналд поступил гораздо умнее, когда избрал добровольное изгнание в Италию, подальше от досягаемости короля. Но и там три месяца спустя он опять попал в переделку. Папа повелел ему вернуться в Англию в качестве своего эмиссара, чтобы он оказал моральную поддержку движению пилигримов и подвигнул его сторонников к большему сопротивлению. Почему папа так долго тянул, прежде чем послать хоть какую-то действенную помощь пилигримам, понять не мог никто. К январю восстание было окончательно подавлено, и Реджиналду уже не было никакого смысла даже отплывать из Франции, чтобы приступить к выполнению своей миссии.

Он был вынужден бесславно вернуться в Рим, окруженный довольными усмешками своих недругов. А так как он принял на себя роль папского легата, в Англии он был объявлен предателем короля и своей страны. Он со всей силой страсти отметал это обвинение, заявляя, что в его намерения вовсе не входило попытаться свергнуть Генриха и что он просто хотел обеспечить успех движению пилигримов, чтобы Англия вновь воссоединилась с папством. Но обвинение в государственной измене было необычайно удобным пунктом, который невозможно было отвергнуть так просто. Для короля и всех тех, кто поддерживал новую церковь, Реджиналд стал дважды приговоренным к смерти негодяем, но Мария и истинные приверженцы старой веры видели в нем героическую фигуру.

Из сумятицы мыслей ее вырвало наклонившееся над ней лицо отца, почти прижавшееся к ее лицу, и его агрессивный голос:

— Ты мне так ничего и не ответила. Ты не считаешь нашего распрекрасного молодого Реджиналда предателем?

И она дала ему ответ, которого он и ждал. («О Реджиналд, прости меня, я предала тебя так же, как предала и всех других, как святой Петр предал Христа…»).

Заставив ее унизиться, король заметно повеселел, подарив ей даже подобие дружеской улыбки.

— Мария, я так счастлив, что мы поговорили в открытую и что ты отворила мне свое сердце. Если и есть единственная вещь, к которой я испытываю отвращение, то это лицемерие в людях. Во мне его нет ни капли. А то, что говорят обо мне мои министры, это чистой воды критиканство. В Совете они докучают мне: «Сир, вы так честны и откровенны, что все время ставите себя в невыгодное положение по сравнению с вашими врагами, которые наделены меньшей честью. Научитесь лицемерить с послами при вашем дворе». Но я отвечаю им: «Я избегаю говорить на двух языках сразу. Я не могу говорить или вести себя по-другому, кроме как прямодушный англичанин». Я простой, откровенный человек, Мария, и это все, что я есть. Простой, прямодушный человек. — Он со вкусом обкатывал эту фразу на языке.

В абсолютной тишине, последовавшей за этим чудовищным саморазоблачением, Мария облизнула губы. Она слышала, как во дворе лают собаки. Господи Боже, если бы только она могла поменяться с ними местами, этими счастливыми собаками, резвящимися на свободе! Когда король наконец благосклонно разрешил ей уйти, голова у нее разламывалась.

Начиная с сентября королева почти безвыездно жила в своих апартаментах в новом крыле Хэмптон-Корта. Ей предстояло оставаться там вплоть до рождения ребенка. Она была заперта, как в тюрьме, словно окруженный ореолом славы заключенный государственного значения, в соответствии со сложившимся порядком. Погода стояла мягкая, и бледное треугольное лицо Джейн со страстной надеждой выглядывало из окна, с тоской взирая на медовую теплоту солнечных лучей и золотистое убранство ранней осени и завидуя простым смертным, которые могли вволю наслаждаться лаской солнца и бродить под деревьями среди живописных цветочных клумб.

Генрих старался, как мог, поддержать ее совсем упавший дух, являя собой прямо-таки неиссякаемый источник благодушия и радостных забот. На самом же деле его поведение было скорее сродни поведению режиссера, который в течение многих месяцев готовил небывалое представление и сейчас, когда публичное его представление почти готово, больше всего был озабочен тем, чтобы исполнительница заглавной роли, звезда, от которой зависел весь успех, справилась со своими нервами.

На этот раз у Генриха не было никаких сомнений относительно пола ребенка, за здоровье которого ежедневно молились тысячи людей. Ему не требовалось предсказаний астролога или гадалки. Он свел в могилу двух жен и объявил незаконнорожденными двух собственных дочерей в ожидании рождения сына и теперь мог поклясться на кресте, что на свет появится именно наследный принц! Он уже заказал именной орден Подвязки для своего будущего сына и заготовил текст специальной декларации по случаю его рождения, в котором оставалось только проставить дату.

В один из этих дней в Хэмптон-Корте появился Томас Сеймур, решивший нанести хотя бы краткий визит своей сестре, к чему его обязывало положение, но, застав рядом с нею Марию, он засиделся надолго, проявляя по отношению к ней столь повышенное внимание, что в конце концов смущенной Марии пришлось выйти под надуманным предлогом поиска ниток для вышивания. Когда они остались одни, королева нерешительно проговорила:

— Томас, ради твоего же благополучия прошу тебя быть осторожным.

— Разве это преступление — стремиться подняться на вершину? Тебе, дорогая сестричка, удалось это проделать с большим успехом, которому мы все завидуем.

— Может быть, и так, но в моем случае все было иначе, — запротестовала Джейн. — Меня на эту вершину вознесли. А ты хочешь ворваться на нее сам. Прошу тебя, учти, точки опоры очень уж ненадежны. Можно и поскользнуться… и тогда костей не соберешь.

Он беззаботно пожал плечами, и она поняла, что абсолютно бесполезно пытаться пробить толстую броню его самодовольства. Ощупью, часто учась на собственных ошибках, Джейн за время своего краткого замужества кое-что поняла в своем супруге. И теперь она была твердо уверена, что, как бы сам король ни унижал достоинство своей дочери, он не позволит делать это никому другому, ибо они оба все-таки были Тюдорами. И если какой-нибудь мужчина позволит себе бросить на Марию дерзкий взгляд, его ждет суровое наказание, пусть он даже занимает привилегированное положение брата королевы. К тому же в мозгу Генриха постоянно обитала мысль о том, что вопрос об очередности престолонаследия мог опять стать открытым, стоило Марии выйти замуж, и это еще больше распаляло его.

Томас стоял у окна, на фоне которого отчетливо вырисовывалась его великолепная фигура. Лучи заката пробивались через мелкие стекла свинцового переплета, окрашивая его обычно каштановые волосы в медный цвет. Джейн вдруг охватило чувство настоятельной необходимости что-то немедленно предпринять, как будто приподнялся уголок покрывала, скрывающего будущее, и из-под него выглянуло мрачное предупреждение о чем-то нехорошем, что ждет впереди. Она заговорила с мольбой в голосе, как многие годы назад, когда она умоляла маленького Томаса отказаться от какой-нибудь безрассудной затеи, неизбежно сулившей ему ничего, кроме неприятностей и наказаний:

— Маргарет Дуглас ни больше ни меньше, как племянница короля. Но, когда Томас Говард по глупости связал себя с нею брачным контрактом, он очутился в тюрьме. — Голос ее упал до шепота: — И я слышала, что ему никогда не выйти оттуда живым.

— Или мертвым, — беззаботно улыбнулся Томас. Он запустил пальцы в маленькую, только начавшую отрастать бороду. — Говард растяпа, как и все его семейство. Так что не пытайся запугать меня его примером. Твой брат не так безголов, как он.

— Тогда зачем подвергать себя опасности, стремясь получить невозможное, когда вокруг так много легкой добычи, которая без труда и без всякого риска может стать твоею?

— «Без риска» пусть останется седобородым старикам, греющим дряблые кости у огня, — усмехнулся он. — Я буду искать такой жизни, когда руки скрючит паралич. — Он с чувством превосходства потрепал ее по плечу. — Джейн, займись собой и думай лучше о тех прекрасных племянниках, которых ты подаришь мне. Их дядя вполне способен сохранить на плечах свою голову.

Джейн неотрывно смотрела ему вслед, когда он уходил, чувствуя, что ее страхи за него отошли на второй план, уступив место возмущению. Видишь ли, подавай ему прекрасных племянников! Она тяжело пересекла комнату и взяла в руки металлическое зеркало. В нем отразилось осунувшееся, больное лицо. Беременность трудно давалась ей, но до сих пор она воспринимала непрекращающуюся тошноту и полную потерю сил как неизбежное зло, ждущее любую будущую мать. Теперь же в ней вспыхнул маленький, пока еще слабый, огонек несогласия с этой невыносимой жизнью. От нее ждут, что она будет подвергаться этой бесконечной пытке год за годом без перерыва, без отдыха, пока все детские комнаты в королевском дворце не будут заполнены до отказа.

Но если бы воспроизведение потомства выпало на долю мужчины, то все колыбели мира были бы пустыми! Ужаснувшись тому, что ей в голову могла прийти такая ужасная мысль, Джейн обратила взгляд на кучу детских вещей, искусно вышитых Марией. Через несколько недель на свет появится их владелец, но, как ни странно, мысли об этом событии вызвали в королеве один из тягостных приступов меланхолии, которые были незнакомы просто Джейн Сеймур. Ее сын будет принадлежать к тому поколению, которое никогда не увидит монаха, одетого в сутану с капюшоном, или толпу пилигримов, бредущих к каким-то святым местам. Он будет жить в странном новом мире, так отличном от того, каким он был во времена детства его матери.

Церковник тогда занимал в нем возвышенное, обеспеченное положение, которому все завидовали. Святой папа римский был недоступной, но всемогущей фигурой. Колокола аббатств и монастырей беззаботно звонили по всей Англии. Теперь их голоса замирали один за другим. Скоро не останется ни одного, чтобы призвать человека к поклонению Господу. Прекрасные здания, бывшие их неотъемлемой частью, стояли сейчас в запустении — со многих сорвали крыши, которыми поживились жадные до дорогого в этих краях свинца грабители, — смотря в открытое небо как немое свидетельство человеческой алчности.

Несмотря на теплый день руки Джейн покрылись гусиной кожей. Конечно же, Господь не допустит, чтобы такое святотатство осталось безнаказанным. Он пошлет страшное отмщение, и что, если оно падет на нее и ее беззащитное дитя? Ибо всегда невиновные наказывались наряду с истинно виноватыми. Еще одним доказательством этому стали события на севере, где сейчас в окончательной предсмертной агонии пребывало движение пилигримов. Их вдовы, сестры, родители и дети, потеряв в этом восстании своих кормильцев, остались без крыши над головой и были обречены на жалкое прозябание.

Но проходившие странники рассказывали, что эти же самые люди под покровом ночи прокрадывались к виселицам, чтобы снять с них тела дорогих им людей, чтобы их останки не стали кормом для стервятников и чтобы их можно было предать земле в каком-нибудь потайном месте. При этом они рисковали получить суровое наказание за добровольно взваленное ими на себя проявление любви и заботы. Представив себе это ужасное зрелище, Джейн с симпатией к ним плотно сжала губы. Смутные страхи сгустились у нее над головой, и она тихо заплакала, находя утешение в слезах, которые никогда, никогда король не должен увидеть.

В полдень девятого октября ее долгим ожиданиям пришел конец. Как только у нее начались схватки, герольды были разосланы по всем уголкам Лондона с этой новостью, а в каждой церкви служились мессы с просьбами о ниспослании ей счастливого избавления от бремени. Слухи об этом событии быстро распространились по городу, и высыпавшие на улицу люди заполняли церкви, чтобы помолиться за здоровье королевы и будущего наследного принца, должного родиться с часу на час. У них оказалось на это более чем достаточно времени, ибо ребенок медлил со своим появлением на свет, явно не желая входить в мир, в котором все словно застыли на цыпочках, маня его к себе.

Три дня и три ночи Джейн провела в своей огромной постели, корчась от боли, волнами накатывавшейся на нее, и подавляя стоны, которые королева, даже в родовых муках, не должна издавать. Все окна в ее покоях были плотно закрыты, а духота в комнате еще больше усиливалась от набившихся в нее повитух и придворных дам; в прихожей было не продохнуть от множества Сеймуров, министров двора и прочих высших официальных лиц.

Королева в рождении своего первенца была так же лишена уединения, как какая-нибудь простолюдинка, вынужденная рожать в хибаре. Мария неотлучно пребывала у ее постели, стараясь успокаивающими словами и горячим молоком с вином и пряностями дать ей хоть какое-то облегчение, сама до глубины души страдая от мучений Джейн, проявлявшихся в ее с трудом вырывавшемся из груди дыхании и жестоком приступе мигрени, ее старого врага, накатившего на нее из-за спертого воздуха в спальне.

И только один человек среди этой охваченной нетерпением толпы пребывал в состоянии твердой уверенности. В течение всех долгих, медленно тянувшихся часов спокойствие короля, окружавшая его атмосфера оптимизма ни на минуту не покидали его. Он ждал восемнадцать лет — нетерпеливо и всегда впустую — появления на свет здорового наследника. Чтобы получить его, он пожертвовал двумя женами, две дочери были обречены им на забвение, а он сам — хотя сначала и непреднамеренно — стал защитником религиозной и социальной революции, чьи отзвуки еще в течение более трех столетий будут сотрясать страну, пока Хэмптон-Корт будет наводнен призраками Тюдоров.

Теперь наконец Господь сподобился увенчать его геркулесовы усилия достойной их наградой. Простота этой мысли не оставляла в его уме места никаким сомнениям. Но королевский врач, повитухи и все остальные женщины, которым было не дано ощущать его согласия и взаимопонимания с высшим божеством, не разделяли его безмятежного спокойствия. С лицами, блестящими от пота и раскрасневшимися в духоте запертой комнаты, они перепробовали все мыслимые и немыслимые способы, подсказанные им их опытом и знаниями, но ребенок и не думал появляться на свет. А что, если мать слишком ослабеет, прежде чем родит его?

Обеспокоенные, они шепотом обменялись друг с другом мнениями, в результате которого королевский врач без всякого желания направился к Генриху.

— Могу я поговорить с вашим величеством наедине?

Король отвел его к окну, как тисками, обхватив одной рукой плечи несчастного человека.

— Во имя всего святого, что-нибудь не так?

— Нет, сир, уверяю вас. — Его адамово яблоко дернулось вверх и вниз, когда он судорожно сглотнул, желая сейчас только одного — чтобы он был простым бедным врачом где-нибудь в деревне, подальше от королевских милостей.

Там, в комнате, — две бесценные жизни, и он в ответе за обе. Три жизни, поправил он себя, захваченный водоворотом страха, ибо его собственная судьба окажется такой, что и жить не захочется, если только ему вообще сохранят жизнь, не оправдай он доверия в этом самом важном за всю его карьеру деле.

— Ваше величество, нет никаких оснований для тревоги, — его губы вновь выговорили эту очевидную ложь, — поэтому вопрос стоит чисто риторически. Но если бы пришлось выбирать, например, мать или дитя? — Самое главное наконец было сказано, и он нервно промокнул платком вспотевшее лицо.

Король повернулся к нему спиной, так что взгляду врача представлялось только огромное пространство атласного терракотового камзола. Король постукивал пальцами по оконной раме, пока его мозг работал с быстротой молнии. Конечно, он любил Джейн, но, если ребенок умрет, какая от нее будет польза, коли она никогда не сможет зачать вновь? Чуть ли не в первый раз в жизни голая правда как бы насмехалась над ним. Ему было уже сорок восемь лет, и по общепринятым понятиям он приближался к старости; его сила и энергия безжалостно уменьшались, а язва на ноге не поддавалась лечению. Этот ребенок вполне может оказаться его единственным сыном… но в его распоряжении всегда будут бесчисленные вереницы хорошеньких женщин с жаждущими губами и мягкими податливыми телами, готовые доставить королю любое удовольствие.

— Ребенок должен быть спасен. — Жесткая холодность его тона не оставляла и тени сомнения. Это был ответ, которого от него и ждали, но в конце концов профессиональная гордость доктора осталась при нем, ибо в два часа дня двенадцатого октября в напряженной тишине, повисшей в комнате, раздался слабый звук, похожий на мяуканье котенка.

Ребенок наконец-то, хотя и с большим опозданием, появился на свет. Для утомленных зрителей, казалось, прошла вечность, прежде чем раздался возбужденный голос повитухи, чья радость еще больше усиливалась сознанием собственной важности:

— Это мальчик, мальчик! Восхвалим Пресвятую Деву Марию!

И долго сдерживаемые эмоции прорвались у всех вздохами облегчения, которые были почти осязаемыми.

Пажу наказали бежать со всех ног и известить короля, который недавно вышел. Он вернулся, как большой корабль, прокладывая себе путь через столпившихся в комнате женщин, сбивая их с ног, прямиком к Марии, державшей на руках ребенка, уже завернутого в пеленки.

— Прекрасный наследный принц, ваше величество, — сказала она ему дрожащим голосом, и король принял от нее крохотный сверток движением, исполненным робкой нежности. Он прижимал к себе своего сына, не дыша, в течение долгого момента, возвышенного момента, чье величие ничто не могло затмить. Потом он взглянул на Марию, и она увидела, что его ресницы были мокры. Хриплым голосом он проговорил:

— Береги своего брата получше, ибо он беззащитен.

Они обменялись улыбками, пропасть между ними временно сузилась появлением на свет этого беловато-розового комочка человеческого существа. Он вернул его в руки Марии, а сам прошел к постели.

Кошмар ужасающей боли был для Джейн уже позади, но ей еще не позволили отдохнуть в блаженном покое. Она через силу попыталась вырваться из тумана забвения, накатывавшего на нее, чтобы слабо улыбнуться светящемуся радостью лицу, склонившемуся над ней, и принять все знаки благодарности, которые Генрих излил на эту свою лучшую из лучших жен, исполнившую самое большое желание в его жизни.

Новость молнией разлетелась по всей стране, пока Англия не оказалась затопленной волной радости. Ликование достигло своей высшей точки в Лондоне, чьи жители всегда проявляли особую приверженность к своему королю и где он принадлежал своему народу самым непосредственным образом. Две тысячи пушечных залпов прогремели со стен Тауэра, добавив свою громогласную лепту в невыносимую для слуха какофонию колокольного звона всех церквей города, звучавшего так, как будто колокола жили собственной жизнью, независимой от человеческих рук. Всякая работа была, конечно, заброшена, дома и лавки украшались гирляндами цветов и яркими флагами.

Мэр и старейшины разъезжали по улицам Лондона, призывая прихожан отправляться в церкви, чтобы вознести хвалу Всевышнему за их нового наследного принца, но самые экзальтированные лондонцы предпочитали выражать свою благодарность по-другому. Они буквально утопили принца Эдуарда в вине и эле, которые бесплатно и в неограниченном количестве выдавались всем желающим. По велению короля на всех улицах города появились подмостки, вокруг которых стар и млад танцевали и распевали непристойные песни и с одинаковой охотой обнимались как с приятелями, так и с незнакомцами, и так до самого рассвета, когда брели домой или, смертельно пьяные, сваливались в придорожные канавы, чтобы поспать хоть несколько часов, пока празднество не возобновлялось с новой силой. За это время было зачато множество детей, где от законного супруга, а где и неизвестно от кого, богатый урожай был собран в толпе карманниками и бродягами, которые вовсю использовали открывшиеся перед ними возможности, будучи уверенными, что если даже и попадутся, то все равно будут отпущены безнаказанными.

Ибо что еще мог сделать Генрих, кроме как даровать прощения налево и направо, даже уголовникам в тюрьмах, от щедрот своей невероятной радости? Ребенок, ставший центром этого водоворота счастья, мирно спал в своей колыбели, не подозревая о той суматохе, которую вызвал; а тем временем шли приготовления к назначенному на пятнадцатое октября крещению.

Из Хансдона леди Брайан привезла Елизавету, чтобы та тоже могла принять участие в церемонии поклонения этому замечательному ребенку. Однако более важным, чем вид ее брата, стало для Бесс новое платье из зеленого дамаста, расшитое серебром, со шлейфом длиной в четыре ярда, приготовленное на крещение, и смущавшая ее атмосфера любящей доброты, вдруг вновь окружившей ее. Даже король поднял ее на руки и поцеловал, как делал в те дни, когда она была законной принцессой Уэльской.

Бесс по-всякому обдумывала этот сложный вопрос в своей не по годам рано развившейся головке. Если появление на свет брата может привести к таким переменам, то она ничего не имела бы против, чтобы у нее появлялось по новому каждую неделю!

Крещение проходило вечером, и, прежде чем пройти в церковь, четыре сотни гостей были приняты королевой в обширной прихожей при ее спальне.

Джейн, восседавшая на своем ложе и облаченная в темно-фиолетовый бархат, обшитый мехом горностая, являла собой образец спокойной грации, несмотря на еще явные следы усталости. Если кто-нибудь и заметил лихорадочный румянец на ее щеках и чахоточный блеск в глазах, то приписал их возбужденному состоянию ума. Вызывающая всеобщую зависть счастливица Джейн! Теперь ей уже не надо бояться смерти в одиночестве где-нибудь в изгнании или кровавого конца на плахе палача. Как мать будущего короля она будет в безопасности и будет почитаема до конца своих дней.

Генрих стоял рядом с нею, прямо-таки весь светясь гордостью, как жаркое июльское солнце, под лучами которого он был рожден; богатство его одеяний и драгоценностей даже слепило глаза своим блеском.

После приема все выстроились в процессию, чтобы прошествовать в церковь, а родители остались дома, как того требовала давняя традиция. Через переходы, охраняемые вооруженными часовыми и освещаемые факелами, они шли друг за другом с величавым достоинством: священники и церковный хор, иностранные послы, самые знатные люди Англии и крестные отцы, Норфолк, Суффолк и архиепископ Кранмер.

Мария шла со своей кузиной в отдельной процессии, окруженной джентльменами, несшими зажженные восковые свечи. Король проявил необыкновенную щедрость и по отношению к ней, подарив ей платье из белой и серебряной парчи, и Мария чувствовала сейчас себя необыкновенно легко по сравнению с ее обычным угнетенным состоянием. Честь нести усыпанную драгоценными камнями дароносицу была доверена Елизавете, но, так как ноша была слишком тяжела для четырехлетнего ребенка, девочку нес на руках Эдуард Сеймур.

Еще одна процессия состояла из нянек и повитух, малиново-красных и тяжело дышавших от выпавшего на их долю краткого мига славы. Над их головами был раскинут балдахин, который несли шесть знатных людей страны, включая и Томаса Сеймура. Это было унизительно для брата королевы, и он открыто проявлял досаду, напустив мрачную тень на свое красивое лицо и бросая сердитые взгляды на спину Эдуарда Сеймура. Эдуард преуменьшал его достоинства и унижал его с самого рождения. «Но, клянусь Богом, когда-нибудь он заплатит за это!» — думал Томас.

Ну и наконец проследовала причина всего этого пышного великолепия на руках леди Экзетер под балдахином, несомым тремя людьми знатного происхождения. Крещение, проводившееся по освященному веками церемониалу, длилось долго, и только ближе к полуночи вся процессия опять выстроилась за дверями церкви.

Мария вдруг заметила рядом с собой джентльмена, державшего в руках горящую свечу. Его лицо показалось ей знакомым — и тут она узнала графа Уилтширского, некогда сэра Томаса Болейна и отца Анны и Джорджа. Неуместность его пребывания здесь, участие в церемонии, которая и стала-то только возможной в результате постыдной смерти его сына и дочери, оглушили Марию и заставили строить ужасные догадки. То ли граф напросился на приглашение, чтобы завоевать расположение короля, то ли сам Генрих в приступе иногда находившего на него злобного юмора повелел, чтобы его бывший тесть присутствовал здесь, и граф предпочел подчиниться, опасаясь новых неприятностей. Так или иначе, но он представлял собой полностью униженного человека. Встретив пристальный взгляд Марии, он придал своему тонкому лицу каменное выражение, и она поспешила отвернуться, не скрывая презрения.

Бог свидетель, не проходило утра, чтобы она не пробуждалась, ощущая на плечах груз собственного бесчестья, но сейчас она встретилась с существом, еще более униженным, более вывалянным в грязи, чем она сама. Идя по длинным коридорам, освещенным так ярко, что было светло как днем, Мария посматривала по сторонам, ища свою единокровную сестру.

Бесс теперь с трудом шла сама, не поддерживаемая больше сильными руками. Лицо ребенка было пергаментно-бледным от усталости, под ее полузакрытыми глазами залегли темные круги, а ее шлейф беспомощно тянулся позади. Ни минуты не колеблясь, Мария покинула свою процессию и, твердо взяв Бесс за руку, поддерживала ее все время, пока они добрались до королевской прихожей.

Здесь на своем ложе все еще прямо сидела королева, хотя краска сошла с ее лица и она иногда вздрагивала. В течение последних трех часов ей пришлось в одиночку выдерживать напряжение, связанное с нахождением в шумной компании Генриха, и даже теперь она не могла насладиться покоем и отдыхом. Ее усталые глаза болели от света факелов, а в раскалывающейся голове дрожал беспрестанный рев фанфар.

Принц Эдуард сначала был представлен королю, который благословил его дрожащим от волнения голосом, а потом передал в руки Джейн. Она плотно прижала к себе ребенка сильным охранительным жестом, который был вовсе нехарактерен для ее обычно уравновешенного поведения. Непохожим на нее был и взгляд, исполненный отчаянной надежды, когда она посмотрела на сына, шепча: «Мой маленький Эдуард… Пусть Господь защитит и сохранит тебя от всех напастей».

Десятью днями позже королева ушла из этой жизни так же тихо и незаметно, как и жила в ней. Перед тем как лицо ее закрыли покрывалом, Генрих наклонился, чтобы поцеловать его, подарив ей то, в чем отказывал своим предыдущим женам, — полностью заслуженные, идущие из глубины души слезы.

Опечаленная Мария незаметно ускользнула в другое крыло дворца, где были апартаменты Эдуарда, окруженного и опекаемого целым штатом слуг. Она встала на колени у его колыбели и, чувствуя, как слезы, подобные летнему дождю, льются потоками из ее глаз, оплакивала свою мачеху, чье нежное участие так много сделало для нее. Ребенок зевнул, обнажив крохотную розовую пещерку рта, и Мария почувствовала слабость во всем теле от любви к нему. Ах, если бы он был ее собственным ребенком!

Эдуард продолжал безмятежно спать, пребывая в счастливом неведении, что из всех богатств, которые окружали его уже сейчас, и из тех еще больших, которые ждут его впереди, он только что потерял самое бесценное.

Через несколько часов король отъехал в Виндзор, взяв с собой только нескольких придворных. Болезнь и смерть стали проклятием всей его жизни. Он должен убежать от ужасающего покрова печали, скорбного молчания, опустившихся на Хэмптон-Корт.

На Марию была возложена печальная обязанность организации похорон королевы, а через три недели ей предстояло сопровождать впечатляющую похоронную процессию в Виндзор в качестве главной плакальщицы.

Утро было туманным и дождливым. Слезы короля смешивались с потоками воды, ручьями стекавшей с его шляпы. Никогда, твердил он себе, ни один мужчина не имел такой жены. Джейн была слишком хороша для этой жизни.

За это короткое время она для него облачилась в мантию святой. Ей не может быть замены, и все же… все же…

По мере того как миля за милей оставались позади, Генрих все больше убеждался в том, что она никогда не пожелала бы, чтобы он навеки нес двойной груз покинутого короля и мужа. Он может прожить еще долгие годы. Неужели он осужден провести их в одиночестве?

К тому времени когда они подъехали к воротам Виндзора, совесть короля уже подсказывала ему, что его безрадостной обязанностью после окончания траура будет найти себе другую супругу для блага страны. Он доказал свою мужскую силу, зачав здорового сына; он должен жениться вновь, чтобы обеспечить младшего брата своему бесценному Эдуарду и еще больше обезопасить корону. Кромвелю придется заняться составлением списка подходящих женщин, молодых, сильных и красивых.

Глава двенадцатая

Но даже мастерства и изворотливости Кромвеля не хватило, чтобы обеспечить своего покровителя преемницей королеве Джейн. Страсть Генриха вспыхнула, когда ему описали прелестную Марию де Гиз, уже связанную брачным контрактом с его собственным племянником, шотландским королем Джеймсом. Он принялся обхаживать эту леди, посылая ей страстные письма. К его огорчению, она не проявила ни малейшего желания бросить своего нареченного ради его стареющего дяди, хотя ее семья и король Франции и позволили бы ей это сделать. Конечно, в Европе были и другие подходящие невесты, но все же послужной список короля Англии по части супружества вряд ли мог кого-нибудь заинтересовать, скорее, наоборот, он мог оттолкнуть.

Его первая жена была им брошена и, как до сих пор упорно поговаривали, сведена в могилу ядом. Вторая — безжалостно убита на плахе, а третьей пожертвовали ряди наследника престола. Как ни соблазнительна была корона Англии, даже самые бесчувственные родители сомневались, стоит ли приносить своих дочерей на алтарь капризов Генриха. Одна дама, включенная в кромвельский список возможных претенденток, имела безрассудство говорить сама за себя. Это была вдовствующая герцогиня Миланская, еще одна красавица, возбудившая воображение Генриха. Когда его эмиссары пришли к ней с конкретным предложением замужества, эта леди смело ответила:

— Я бы с удовольствием вышла замуж за вашего короля… будь у меня две шеи.

Таким образом, в течение двух лет Генрих волей-неволей оставался одиноким, мнимо безутешным вдовцом. Выбор его следующей невесты диктовался политическими соображениями. Он всегда старался подражать внешней политике Вулси, основывавшейся на сохранении баланса сил в Европе, что обеспечивалось созданием постоянного раскола между Францией и Испанией. И при этом Англия должна была оставаться в дружеских отношениях с обеими. Но в 1539 году император и французский король подписали договор о прекращении вражды между собой и, подстрекаемые папой римским, обратили свои агрессивные взгляды на Англию с ее королем-еретиком.

Сложилось положение, чреватое опасностью, ибо в случае вторжения Англия оставалась бы одинокой, да еще с Шотландией, грозившей ей с севера. Единственных союзников можно было найти в Германии, среди лютеранских княжеств, которые, естественно, стояли в оппозиции засилью католицизма. Кромвель поспешил организовать заключение договора о взаимопомощи с правителем Клевса, чье герцогство граничило с испанскими Нидерландами и, следовательно, было бы острым шипом, упертым в бок императору в случае войны. Для достижения этого Кромвель настаивал, чтобы Генрих связал себя брачными узами с семьей герцога Клевского. У того было две дочери — Амалия и Анна. «Обе, по слухам, весьма привлекательные и вполне достойные занять место вашей супруги», — елейно уверял короля Кромвель. Генрих бледнел при мысли о королеве-лютеранке, но его самолюбие уже и так достаточно пострадало от всех предыдущих отказов. Если эти принцессы хороши собой и сознают высокую честь, оказываемую их семейству, и к тому же если учесть, что двухлетнее холостяцкое положение тяжело давалось мужчине с горячей кровью… В конце концов в Клеве был отправлен Гольбейн, придворный художник, чтобы написать портреты Амалии и Анны, чтобы Генрих мог сделать выбор между их достоинствами.

Когда миниатюры были доставлены в Англию, Генрих был очарован Анной и безоговорочно выбрал ее. Тут же был подписан брачный договор, и в конце года Анна прибыла в Англию в сопровождении своих фламандских придворных и слуг. Король, пылая страстью, как какой-нибудь молодой жених, для которого брак был будто чем-то еще неизведанным, выехал в Рочестер, чтобы встретить свою нареченную и… чтобы испытать мгновенную неприязнь при виде плоскогрудой, обезображенной оспой женщины, старомодно и безвкусно одетой, знающей только свой родной язык, неуклюжей и до крайности неловкой.

Король бежал с этой встречи с вовсе не галантной поспешностью, обрушив на Кромвеля всю ярость своего гнева.

— Мошенник, негодяй, подлый обманщик, так провести меня! Ты ввел меня в заблуждение россказнями о ее красоте — и что же я вижу? Ты навязал мне большую фламандскую кобылу! Мне она не нравится. И она мне не нужна. — Его налитые кровью глаза метали ядовитые стрелы в несчастного Кромвеля, который дрожал и съеживался от страха, безуспешно пытаясь найти себе какие-то оправдания. Гольбейн, которого можно было бы обвинить в том, что он позволил себе взять своему воображению верх над своим искусством, избежал этой бури. В полную силу она обрушилась на одного Кромвеля. В первый раз за долгие годы их сотрудничества он поступился своим главным принципом — во всем угождать своему суверену — и сейчас обливался холодным потом в ожидании неотвратимого наказания. Ни один бык, ведомый на бойню, не упирался так сильно, как упирался Генрих, чтобы избежать этой ужасной судьбы. Он заставил несчастную Анну ждать в неизвестности, пока собирал один Совет за другим в безумных попытках найти какой-нибудь более или менее достойный способ спастись от нее. Его министры могли только напомнить ему, хотя и со всей вежливостью, что если он отвергнет свою невесту, то потеряет дружбу всех лютеранских держав, — как тогда быть, если силы вторжения ринутся в страну через Ла-Манш?

— Неужели нет никакого другого средства, кроме как это ужасное ярмо, в которое из-за блага моей страны я должен сунуть свою шею? — свирепо кричал он, предчувствуя по их испуганным и не смотрящим на него лицам, что проиграл.

Чтобы усилить его отчаяние, одна из новых фрейлин, назначенных к Анне Клевской, вдруг попалась ему на глаза. Это была племянница Норфолка и кузина Анны Болейн. Кэтрин Говард только недавно прибыла ко двору из своего деревенского дома. Она была свежа, как майский цветок, и обладала всей привлекательностью своей кузины; ей не хватало лишь надменности Анны Болейн. Кэтрин была достаточно соблазнительна, чтобы покорить сердце любого мужчины, а уж тем более такое податливое, как королевское. Ее прелестная, слегка пухленькая фигурка, золотистые волосы и чувственный алый рот стояли перед глазами Генриха днем и ночью, пока шли торопливые приготовления к его свадьбе с Анной Клевской.

Это была великолепная церемония, и Генрих прошествовал сквозь ряды веселящихся людей с такой наружной грацией и изяществом, что очаровал тысячи своих бешено аплодирующих подданных, но с таким суровым взглядом, который заставил его и так трясущегося государственного секретаря почувствовать почти физическую боль. После первой брачной ночи Кромвель, дрожа, попробовал запустить пробный шар.

— Сир, теперь, я надеюсь, с вами все хорошо?

— Хорошо! — Генрих сейчас скорее напоминал главного плакальщика на поминках, чем счастливого молодожена. — Конечно же, хорошо! — При этом он подделывался под раболепный тон Кромвеля. Но потом его голос возвысился в бессильном гневе: — Я говорил тебе раньше, что она мне не нравится. Теперь она не нравится мне еще больше. — Он пустился в грубое описание недостатков новой жены, облаченное в такие откровенные выражения, что даже огрубевшие щеки Кромвеля покраснели. — А если от нее мне нет пользы по ночам, как я могу коротать с ней часы в дневное время? — раздраженно требовал ответа Генрих. — Ей не о чем говорить со мной, она не прочла ни единой книги и, не дай Бог, еще начнет распевать песни скрипучим голосом, как старая сова!

Кромвель в отчаянии нерешительно проговорил:

— Ваше величество, у леди есть другие… э-э-э… достоинства. Ее вырастили в большом прилежании к домашним делам, весьма искусной в содержании хозяйства, и она превосходно готовит…

Презрительный рев Генриха прервал его речь:

— Пресвятая Богородица, пошли мне терпения! Я просил тебя найти мне жену, а не новую домоправительницу!

И несмотря на все попытки Кранмера и других приверженцев новой веры, которым нравилась королева, Генрих оставался непримиримым в своей нелюбви к ней. Он выбросил ее из своей жизни, насколько это разрешали общепринятые условности, неотступно следя за манящей его ложными надеждами Кэтрин Говард, поддерживаемый Норфолком и другими министрами-католиками. Но во времена всевозможных кризисов у короля Господь, с которым он шел по жизни рука об руку, всегда протягивал ему эту руку помощи. Сейчас выход из тупика был найден, когда ссора между Францией и Испанией вспыхнула с новой силой, и опять они вцепились друг другу в глотки, забыв о договоре перемирия.

Теперь император был весьма заинтересован в дружбе с Англией и выдвинул мирные предложения, за которые Генрих ухватился как за спасательный круг. Отказаться от этих безбожных союзников-лютеран, врагов императора? Господи, ну конечно же, Генрих так и сделает. Он никогда сам не стремился к договору с ними и не хотел для себя жену из их рядов. За подобное вероломство несет ответственность его министр Кромвель. Кромвель должен уйти и королева-лютеранка вместе с ним. Освобожденный теперь от каких-либо обязательств, он с легкостью добился от Анны согласия на расторжение брака на вполне законном основании, что он якобы оказался неподходящим партнером в браке и что супружеских отношений между ними так и не было. Бедная Анна, проведшая самые несчастные и унизительные месяцы своей жизни в качестве королевы Англии, упала в обморок при виде делегации советников, пришедших объявить ей, что ее брак признан недействительным. Ее воспаленное воображение уже представляло немедленный арест, путь вниз по Темзе к Тауэру, сцену рано утром, когда ее поведут, чтобы она отдала свою голову палачу, подобно ее предшественнице и тезке. Когда же она пришла в сознание и ей сказали, что Генрих готов с настоящего момента считать ее своей любимой сестрой, что Ричмондский дворец в ее полном распоряжении и что ей будут выплачивать достойное содержание, явная радость Анны от ее освобождения от оков брака потрясла даже видавших виды советников. Было по меньшей мере неприлично для любой женщины, удостоившейся чести стать супругой их короля, выражать столь неприкрытое облегчение при своем освобождении от него! Несчастная Екатерина Арагонская умерла от разбитого сердца, до последнего вздоха не желая отказываться от Генриха. Но здравый смысл Анны Клевской подсказывал ей, что она оказалась самой счастливой из жен короля, как прошлых, так и тех, что у него еще будут. Теперь она могла вести собственную достойную и обеспеченную жизнь, на которую больше не будут тяжким грузом давить его личность и непомерные требования. А главное, она будет в безопасности и может надеяться на спокойную смерть в один прекрасный день в своей постели. Ибо, как бы бессердечно Генрих ни поступал со своими женами, его «сестры» занимали в его сознании особое положение, становясь как бы частью его семьи. Так что Кромвель оказался единственной жертвой, принесенной ради умиротворения императора.

Он был арестован на основании шатких обвинений в государственной измене и препровожден в Тауэр, куда в свое время собственноручно отправил столько жертв. Он не проявил к ним никакого снисхождения и сам не получил его, а его отчаянные мольбы о помиловании так и не достигли ушей его повелителя, которого он своими же руками сделал могущественнейшим монархом всего христианского мира.

Смерть Кромвеля под топором не огорчила никого, кроме Кранмера и Чапуиза, которым теперь не хватало его как гостеприимного и хлебосольного хозяина и остроумного собеседника. Анна Болейн стала причиной падения Вулси; Анна Клевская стала безвинной причиной преждевременного конца Кромвеля.

Генрих же был теперь свободен и мог жениться на своей «розе без шипов», как он любовно именовал Кэтрин Говард. Его безрассудная страсть к ней была необычайно сильна, превосходя даже сводившее его с ума влечение, которое он испытывал когда-то к ее кузине. Прелестная маленькая королева вновь зажгла для него последние горячие угольки его юности, вновь вызвала к жизни огонь, почти угасший под гнетом холодных страхов приближающихся старости и болезней — двух призраков, неотступно преследовавших Генриха в последние годы. Как любой стареющий мужчина, ставший обладателем молоденькой жены, он любил ее до безумия, засыпал дорогими подарками и драгоценностями, был готов выполнить любое ее желание или каприз. Кэтрин вновь вдохнула в него природное чувство доброты, свойственное его натуре, но задавленное годами деспотизма. Его отношения с ней были сродни ничем не омраченной гармонии, и ей не пришлось испытать на себе взрывов дикого, необузданного гнева, так знакомого его предыдущим женам. Самому придирчивому супругу трудно было бы найти недостатки в Кэтрин. Она была воплощением ласковости. Никакая другая девушка не могла бы быть такой любезной и послушной… и в этом и состояла ее трагедия. Выросшая в бедности и заброшенности, она расслабилась, как избалованный ребенок под нежной заботой своего потакающего ему во всем отца. Она могла бы продолжать счастливо порхать все оставшиеся годы жизни Генриха. Но ее детское тело расцвело и достигло женственности в руках нескольких любовников еще в годы ее девичества под крышей герцогини Норфолкской. И вот сейчас все эти ее неблаговидные поступки юности постепенно выплывали на свет Божий, как какие-нибудь противные насекомые, вылезающие из-под камня.

Королева Англии стала очевидной целью для всех тех сплетников, кто знал ее еще как Кэтрин Говард, девушку, чья постель в спальне ее старого дома всегда была приглашающе открыта для любого молодого человека, стоило ему только пожелать разделить ее с ней. Эти прежние ее прегрешения были быстренько приняты к сведению Кранмером и другими приверженцами реформистской церкви, обрадовавшимися случаю дискредитировать королеву-католичку. Нацепив маску глубокой печали и сожаления, они начали просвещать короля.

Сначала Генрих решительно отказывался верить им, но свидетельства столь многих людей были неопровержимы. Веревка все туже затягивалась вокруг ее шеи по мере того, как все более неблаговидные свидетельства представлялись теми, кто хотел ее падения. Ее симпатичный кузен Том Калпеппер служил в окружении короля. Он был влюблен в Кэтрин с ее юных лет, и с полной безрассудностью и глупостью после ее замужества он вступил с ней в любовную связь. И хотя оба упорно отрицали обвинения в адюльтере, нашлось более чем достаточно желающих поклясться в противном за кошелек с золотом.

Даже при всей своей влюбленности король не мог посмотреть сквозь пальцы на то, что в этой стране приравнивалось к государственной измене со стороны его жены. Калпеппер был казнен, а его голова выставлена на всеобщее обозрение на Лондонском мосту. Кэтрин приняла смерть промозглым февральским утром на том же самом месте, где ее кузина Анна была казнена шесть лет назад. Так веселая маленькая бабочка ушла из жизни короля, в какой-то мере пав жертвой своей натуры, но в основном безжалостно сокрушенная молотом политических интриг.

Без ее сияния, подобного солнечному, Генрих начал стареть прямо на глазах. Голова и борода у него поседели, лицо покрылось глубокими морщинами, вызванными болезнями и мрачным состоянием духа. Несмотря на трагедию своей самой недавней потери, он все еще не мог приспособиться к жизни в одиночестве и два года спустя подобрал себе новую жену, симпатичную вдову тридцати лет. Леди Латимер, урожденная Кэтрин Парр, к этому времени успела овдоветь уже дважды. Оба ее мужа были гораздо старше ее и оставили ей богатое состояние. Сейчас — причем ее мнения никто даже не спросил — она обнаружила себя замужем еще за одним стариком, гораздо более пугавшим и отталкивающим ее, чем два предыдущих.

С присущим ей здравым смыслом она тем не менее приступила к совсем не привлекавшей ее задаче разделять жизнь короля и терпеливо нянчиться с ним во время приступов его болезни. Самым противным было ежедневно промывать и перебинтовывать ужасную язву на его ноге, обязанность, от которой тошнило даже самых крепких мужчин из его окружения.

Интересно посмотреть, какой неповторимый узор сплелся из религиозных убеждений жен короля. Екатерина Арагонская была убежденной католичкой, а Анну Болейн необходимость сделала антипаписткой. Джейн Сеймур была приверженцем старой веры, а ее преемница — протестанткой. Кэтрин Говард принадлежала к великой семье католиков, а нынешняя королева несколько лет назад перешла под эгиду нового учения и была больше привержена ему, чем мог подозревать и сам король.

Миледи Клевская, так недолго пробывшая Анной Тюдор, пригласила свою старшую падчерицу на прогулку по Ричмондскому дворцу, с гордостью обращая ее внимание на все улучшения и новые украшения, которые она привнесла в него с тех пор, как дворец стал ее домом. Имея достаточно средств и неограниченную свободу действий, она твердо взяла в свои руки ведение дворцового хозяйства и перестроила многое в доме и в саду с усердием и педантичностью немецкой hausfrau [7].

К этому времени она уже научилась говорить по-английски, правда, с ужасным гортанным акцентом, от которого никак не могла избавиться. Мария слушала, немного забавляясь, но одновременно и восхищаясь этой своей мачехой, которой столько помыкали, которую столько унижали и которая все-таки, не сломившись, нашла удобный компромисс для своей жизни. Анна никогда не сможет вновь выйти замуж, побывав в женах Генриха, и посему была лишена счастья иметь детей, по коим страдало ее женское сердце. Поэтому она находила замену им в компании своих падчериц, их молодых друзей и родственников.

Анна и Мария были почти одного возраста, и дружба между ними начала завязываться еще тогда, когда Анна была одинокой изгнанницей, на которую с усмешкой и презрением взирал весь английский двор, и только Мария оказалась единственным человеком в чужой стране, проявившим по отношению к ней доброту и помогшим ей в эти трудные месяцы. Различия в их религиях ничего для них не значили. Анна была напрочь лишена религиозного фанатизма. «Мы все молимся одному Богу, и какая разница, как мы это делаем?» — было ее простым, если не сказать революционным, кредо. Мария не могла даже представить себе, что когда-нибудь вновь полюбит кого-нибудь с именем Анна, но эта фламандская женщина наполнила его новым значением для нее, чем-то таким домашним, сладким и успокаивающим, как запах свежескошенного сена или аромат только что испеченного хлеба. Она улыбалась сейчас, глядя в сияющее лицо под необычного вида чепцом с выступающими в стороны батистовыми крыльями, спрашивая себя в который уже раз, почему ее отец оказался таким глупцом, что отказался от этой драгоценности в пользу какой-то простой фрейлины, к тому же оказавшейся без чести и совести.

— А теперь я покажу вам кое-что в кухне, — проговорила Анна, и тут же на свет был извлечен новый вид вертела, установленного перед одним из огромных очагов. Железная ручка позволяла поворачивать куски мяса над сковородой с подливкой, оставляя на долю поваренка гораздо более легкую и менее жаркую работу, чем крутить их руками.

— Его величество пришел в восторг при виде его, когда последний раз приезжал сюда, — сказала Анна с самодовольством в голосе.

— Мой… отец? — Лицо Марии отразило недоверие. Ни на долю секунды не могла она представить себе короля проявляющим хоть малейший интерес к домашним заботам.

— Ну конечно же, — заверила ее Анна, усмехаясь удивлению, появившемуся на лице Марии. — Я обнаружила, что он очень интересуется всем, что связано с домашним хозяйством. Он даже попросил у меня несколько советов по этому вопросу, чтобы применить какие-то из них у себя во дворце.

Рот Марии открывался и закрывался беззвучно, как у вытащенной из воды рыбы, пока она усваивала эту вновь высветившуюся грань характера отца. Казалось, что этой спокойной, безмятежной женщине рядом с ней чудесное, всемогущее божество, вселявшее благоговейный ужас в сердца своих детей, на мгновение приоткрыло совсем другое существование. Анна взирала на ее оцепенение с легким налетом превосходства во взгляде. На руинах их кошмарного брака они с королем смогли возвести новое здание приятного товарищества, чем несказанно удивили всех при дворе. Освободившись от неприемлемой для него необходимости сожительствовать с нею, Генрих проникся к ней чувством уважения как к личности, чувством, которому завидовали многие. Хотя сам он вряд ли обладал таким качеством, как честность и прямота, он уважал их в других и открыл для себя, что может свободно разговаривать с Анной, почти так же, как когда-то беседовал со своей любимой сестрой Марией. Он навещал бывшую жену в Ричмонде, когда мог выкроить несколько свободных часов из своей занятой жизни, одобряя все изменения, которые она внесла в дом его родителей, и ее дальнейшие намерения. И хотя слова «большая фламандская кобыла» все еще ассоциировались у многих с Анной, ей удалось свести это к безобидной шутке без примеси горечи.

Мария проговорила с сомнением в голосе:

— Может быть, моему отцу нравится обсуждать такого рода вещи с вами, потому что у ее величества мало склонности заниматься домашними заботами.

— Ах, Кэтрин! Столь образованная леди, вечно занятая чтением, писанием и переводами, никогда не унизится до того, чтобы обсуждать что-нибудь такое из домашнего хозяйства, как достоинства нового вертела. — Глаза Анны сверкнули злобой, и Мария отвернулась в сторону, чтобы скрыть улыбку, зная скрытую враждебность своей мачехи к нынешней королеве. Странно, Анна не испытывала ничего подобного к малышке Говард, сменившей ее на троне, но Кэтрин Парр раздражала ее своей образованностью, острым умом и прочими достоинствами. Анна презрительно фыркнула и взяла Марию под руку.

— Пойдемте посмотрим, как там дети, а потом я хочу, чтобы вы послушали, как мои сиротки разучивают рождественские гимны. — (В дополнение ко всем своим другим делам, она еще основала на территории поместья приют для сирот).

— Анна, вы кажетесь такой счастливой и благополучно устроившейся здесь. Вы никогда не скучаете по Клевсу?

— Скучала вначале, когда ненавидела Англию.

— Но сейчас вы нас хоть чуть-чуть полюбили? — поддела ее Мария.

— Больше чем чуть-чуть, — призналась та. — Я полюбила ваши прекрасные ландшафты, так отличающиеся от плоских земель моей Фландрии. И полюбила английский народ. — Она широко раскинула руки. — Что ж, это правда, что они раздражали и сердили меня поначалу. Они так ленивы, грязны, самодовольны и падки до удовольствий. И так бессердечны. Они будут кричать от радости, видя, как свирепые псы рвут на части хромого старого медведя, и толпами будут стекаться, чтобы посмотреть, как какого-нибудь несчастного волокут на казнь. И все-таки, — она запнулась, подбирая слова, чтобы лучше выразить свою мысль, — те же самые мужчины и женщины могут быть совсем другими. На праздник Весны они идут в лес, чтобы нарвать цветов, и танцуют свои красивые танцы в костюмах героев легенды о Робин Гуде на зеленых лужайках и веселятся от души на каком-нибудь пышном празднике. Когда я ехала через Лондон на свою свадьбу, они приветствовали меня, иностранку, на всем пути выкрикивая здравицы в мою честь.

— Значит, мы не так уж плохи?!

— Хороши или плохи, вы для меня всегда интересны, — призналась Анна. С каким-то внутренним озарением она вдруг подумала, что Генрих был идеальным королем для этих раздражительных, непредсказуемых англичан. Он сам являл яркий пример их характера, одна сторона которого была грубая и жестокая, а другая — сентиментальная, артистическая, любящая все прекрасное. Он был так же сложен, как и его народ, потому-то они так понимали и подходили друг другу.

Они вышли в Большой зал и остановились, наблюдая за четырьмя ребятишками, собравшимися вокруг жаровни на помосте для трона. «Они играют в карты», — покачала головой Анна. На карточные игры в Клевсе смотрели неодобрительно, но здесь, при английском дворе, карты процветали наряду с прочими азартными играми.

— Я так рада, что вы иногда приглашаете сюда Джейн Грей, — прошептала Мария. — Мне она кажется такой чудной малюткой.

— Ах, ее родители слишком загружают ее учебой. — В тоне Анны чувствовались одновременно презрение и насмешка. Она не испытывала никакого уважения к усиленному образованию, дававшемуся детям английской аристократии. — Поступая так, они думают, что уже выполнили все свои обязанности по отношению к ней. Но любовь гораздо важнее для ребенка, чем прекрасное знание греческого и латыни. Скажите мне, мать у нее по натуре добрая? Вы же хорошо ее знаете.

Мария заколебалась, думая о своей кузине, с которой вместе выросла. Фрэнсис была дочерью герцога Суффолкского и его жены Марии, младшей сестры короля. Сейчас Фрэнсис была замужем за маркизом Дорсетом. Джейн Грей была ее старшей дочерью, родившейся в тот же год и месяц, что и принц Эдуард.

— Фрэнсис всегда была очень сложной в общении и забиякой. Когда я была маленькой, она прямо-таки терроризировала меня.

— Судя по забитому виду малышки Джейн, на ее долю выпало такое же суровое обхождение. — Чепец Анны неодобрительно покачался. — Я попытаюсь уговорить ее родителей позволить ребенку провести Рождество со мной.

Они приблизились к тронному возвышению, и глаза Марии увлажнились при виде ее любимого единственного брата. Эдуарду было всего семь лет, но у него уже была фигура, исполненная чисто королевской грации и благородства, и самообладание уверенного в себе взрослого мужчины. Он унаследовал фамильную любовь к ярким цветам и выставленным напоказ драгоценностям, и сегодня на нем был камзол из малинового и белого атласа с экстравагантными разрезами на золотых рукавах, весь расшитый множеством драгоценных камней, в которых отражалось пламя жаровни. То, что король часто позволял своему сыну — ревниво охраняемому, оберегаемому и опекаемому, как ни один английский наследный принц до него, — посещать Анну в Ричмонде на несколько часов, говорило о доверии, которое он испытывал к миледи Клевской.

Рядом с ним сидела Елизавета в поношенном зеленом платье, являвшем весьма жалкий контраст с великолепием ее брата, а дальше Джейн Грей и еще одна маленькая девочка, тремя месяцами моложе Эдуарда. Это была Джейн Дормер, дочь того самого Уилла Дормера, который когда-то тронул впечатлительное сердце молодой Джейн Сеймур. Ее дед состоял управляющим при наследном принце, так что она пользовалась привилегией проводить много времени с детьми королевской семьи. Двое молодых Тюдоров и их двоюродная сестра Джейн Грей, все красивые, стройные и бледные, обладали удивительным фамильным сходством друг с другом. Были они похожи также в своем раннем пристрастии к учебе, которая в случае с Елизаветой показывала в ней чуть ли не будущего гения. Была еще и третья общая черта, отметила миледи Клевская, тайком поглядывая на них. Временами они бывали так непохожи на обычных детей. Их губы могли сжаться в жесткую линию, а лица принять ненатуральный вид, отразив присущие только взрослым людям настороженность и скрытность. Было просто облегчением перевести взгляд на маленькую Джейн Дормер и встретиться с прямым взглядом ее голубых глаз, увидеть щеки с ямочками и неожиданно вспыхивающую улыбку. Здесь было английское детство во всей его красоте, но у Джейн были счастливые, любящие родители, то, чего трое других детей никогда не знали.

— Вы, маленькие озорники, чего это вы уселись за карты? — мягко выбранила их Анна.

— Но, мадам, в этом нет ничего плохого, — вежливо запротестовал Эдуард. — Иначе моя сестра не занималась бы этим постоянно. — Он посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц, и Мария бессознательно улыбнулась в ответ. Карты и все прочие азартные игры были ее слабостью, и часто проигрыши основательно подрывали ее и так тощий бюджет.

— Ну и во что же вы играете?

— Эта игра называется «папа Юлиан», — пропищала Джейн Грей тоненьким голоском. — Но это глупое название, потому что все мы знаем, что никакого папы нет.

— А вот и есть, ты, гусыня, — ответила ей Елизавета, тасуя карты в своих красивых руках. — Мой отец король, епископ и папа. Разве нет, Эдуард? Папа Генрих, — добавила она, и тут же ее глаза остановились на разгневанном лице Марии.

— Как ты смеешь так говорить!

— Я не имела в виду ничего плохого, — запротестовала Елизавета, как всегда, когда ее бранили.

— Ты нахалка!

— Разве это нахальство — говорить правду? Ну что же, хватайте меня и тащите на костер.

— Твои выражения отвратительны, вульгарны и грубы, — бушевала Мария, забыв уже, с чего начался разговор. — Наверное, ты набралась их у слуг и конюхов.

— Ну и что такого, скажите мне, пожалуйста, если я общаюсь с ними? Они разве не люди? — проворчала себе под нос Елизавета, и Анна решила, что пора тактично вмешаться. Она уже начинала привыкать к постоянным ссорам, которые неожиданно возникали из ничего между сестрами.

— Пойдем, Мария, мы должны послушать рождественские гимны, прежде чем вы уедете, — сказала она и повлекла свою падчерицу прочь через зал и по переходам к церкви.

Марию всю трясло от испытываемых чувств, гораздо более глубоких, чем те, которые могли быть вызваны этим незначительным происшествием. Она любила Елизавету, когда та была малюткой, а потом маленькой девочкой, но в последнее время в их отношениях появилась какая-то желчность. Только что, как это уже не раз бывало, ее сестра смотрела на нее глазами Анны Болейн, отличными по цвету, но несущими в себе ту же дерзкую насмешку. Она взорвалась:

— Нет ничего удивительного в том, что Елизавета общается со стоящими гораздо ниже ее. Ее мать поступала точно так же. Достаточно вспомнить Марка Смитона, какого-то музыканта низкого происхождения. Она вечно была в его компании. Он был ее любовником… и, может быть, наставил рога моему отцу.

— Но Елизавета по внешнему виду вылитый отпрыск Тюдоров, — смущенно запротестовала Анна. — У нее даже такие же рыжие волосы.

— Что, мой отец единственный рыжий мужчина во всей Англии? — перебила ее Мария, вне всякой логики уже позабыв, что Марк Смитон был черен, как цыган. — Одна вещь несомненна. Она дочь своей матери, ее точная копия. Я как-то видела ее при дворе бросающей влюбленные взгляда на Томаса Сеймура.

Она расплакалась, кусая губы, и Анна закудахтала успокаивающе:

— Ах, она всего лишь маленькая девочка, которая разыгрывает из себя взрослую женщину.

— Скажите лучше, что она взрослая женщина, которая строит из себя маленькую девочку, — ответила Мария. — Если она не будет осторожной, она станет такой же распутницей, как и ее мать.

— Вы все еще ненавидите ее, после стольких лет?

— А вы ждете от меня чего-нибудь другого, после того как она затравила мою мать до смерти? — Голос ее сел от боли, которая вновь ожила через восемь долгих лет.

— Я знаю, моя дорогая. — Анна сострадательно обняла Марию за плечи. За то время, что она пробыла в Англии, она познакомилась с каждым эпизодом этой долгой грустной саги и оплакивала судьбу Екатерины Арагонской, безжалостно оторванной от своего единственного дитяти. — Но… маленькую Елизавету нельзя винить за злодеяния ее матери.

Мария молчала, ее чувствительная совесть уже упрекала ее за этот взрыв эмоций. Но даже этой своей все прекрасно понимающей подруге она не могла объяснить то чувство горечи, которое возникало в ней каждый раз при воспоминании об Анне Болейн. Клевета на ее веру, пятно на ее чести, отчужденность в отношениях с отцом, потеря друзей — к каждой из этих трагедий приложила руку Анна Болейн. И вершиной всех этих несправедливостей стало то, что она родила дочь, которая была на семнадцать лет моложе Марии. Хотя она не признавалась в этом даже самой себе, в ней росла зависть к Елизавете, которая в один прекрасный день могла обернуться темнотой и злобой.

Годы, прошедшие со дня смерти королевы Джейн, Мария спокойно жила в собственном доме, иногда в компании Елизаветы и Эдуарда, и очень редко при дворе. Когда Генрих женился в шестой раз, королева сознательно решила связать вместе все разрозненные нити ее новой семьи. У нее уже был опыт общения с приемными детьми от ее предыдущих замужеств, и она затеяла создать трем Тюдорам некую видимость домашней жизни. Ей даже удалось уговорить Генриха дать обеим его дочерям возможность чаще бывать при дворе, где к Елизавете до сих пор относились даже с большим пренебрежением, чем к Марии. Ее отец старался избегать каких-либо воспоминаний об Анне Болейн; долгое время он видеть не мог их ребенка, но постепенно начал относиться к Елизавете даже с некоторой наивной гордостью, узнавая в ней маленькое подобие себя. Марии же очень нравилась ее новая мачеха, и она чувствовала себя в долгу перед нею за всякие небольшие проявления сердечности и доброты, хотя ее отношения с королевой по необходимости оставались более натянутыми и формальными, чем то легкое чувство взаимной дружбы, которое связывало ее с миледи Клевской.

Однажды майским днем сестры и Джейн Грей сидели, что-то вышивая, с королевой в ее апартаментах. Джейн тоже проводила теперь значительную часть времени при дворе, триумфально введенная туда своей непомерно амбициозной матерью. (Разве ее девочка не такого же возраста, как принц Эдуард, которому довольно скоро потребуется жена королевской крови?) Мария смотрела на ребенка, сидевшего на стульчике рядом с королевой, вспоминая другую маленькую девочку, которая тоже сидела, вышивая, рядом с матерью. Она почувствовала знакомую тупую боль, которая еще больше усилилась при словах королевы:

— Мария, у меня есть новости, которые, боюсь, опечалят вас. Его величество попросил меня передать вам, что монсеньор Чапуиз покидает Англию на этой неделе.

— Там… все в порядке?

— Ну конечно, он просто уходит в отставку. Бедняга, его так замучили подагра и ревматизм. Может быть, ему станет полегче в теплом климате.

— Значит, я больше не увижу его? — Мария не осознавала, какое чувство одиночества отразилось на ее лице.

— Конечно, увидите. Неужели вы думаете, что он уедет, не сказав вам «до свидания»? Он приедет в пятницу, чтобы попрощаться с королем, а потом заглянет к вам.

Чувствуя на себе подозрительный взгляд Елизаветы, Мария склонилась над пяльцами, механически водя иглой и стараясь сдержать предательские слезы. Почему-то она никогда не представляла себе жизни без Чапуиза. Он всегда будет здесь, так же непоколебимо, как Хэмптон-Корт или другие дворцы. Он был последним из того избранного круга преданных друзей, кто поддерживал дело его матери. Другие… все мертвы, либо под топором или мечом, либо повешены. Отъезд Чапуиза вырвет очередной лоскут из и так уже превратившихся в лохмотья остатков ее жизни. Позабыв о гордости, Мария позволила жгучим слезам хлынуть по ее задрожавшему лицу.

В кресле, которое несли двое его слуг, Чапуиза вынесли в дворцовый сад. Боль редко отпускала его. Когда-то мысль о спокойном выходе в отставку и жизни где-нибудь в более теплом климате заманчиво манила его, но сегодня он чувствовал какую-то непонятную ностальгию по этому окутанному туманами острову, где он провел так много лет. Он даже ощущал зарождающееся сожаление от расставания с королем, хотя он и Генрих испытывали друг к другу чувство острой неприязни, едва скрываемой под покровами социальной и дипломатической сдержанности. Негодяй, мясник, лицемер. Чапуиз прилагал эти и другие более сильные эпитеты к королю как к человеку, в то же время с неохотой признавая и даже восхищаясь его все более укрепляющимся положением как великого правителя. Теперь этот огонь в душе угас. «Еще одно наказание приближающейся старости, — с сожалением думал Чапуиз. — Теперь уже нельзя ненавидеть или любить так страстно». Но тут он увидел Марию, направляющуюся к нему по зеленому газону, и смятение чувств, охватившее его, опровергло его предыдущее умозаключение. Слуги опустили кресло на землю и удалились на приличествующее расстояние, но, когда он попытался встать, Мария замахала ему, чтобы он сел. Из золотого ридикюля, висевшего у нее на поясе, она достала собственную миниатюру, усыпанную драгоценными камнями, и вложила ее ему в руку.

— Это вам на память, чтобы у вас не возникало искушения забыть меня.

Он взглянул на принадлежащее перу Гольбейна искусное изображение ее мягких черт лица, ее испанских карих глаз, которые должны были бы светиться весельем и солнцем юга вместо спрятанного в них выражения тихой меланхолии, удачно схваченной гением художника.

— Я всегда буду хранить это как бесценное сокровище. Однако мне не надо никакого материального напоминания о вашем высочестве, ибо я несу ваш образ в своем сердце. — Он говорил с откровенностью, обостренной их предстоящей разлукой, и Мария вспыхнула, отвернувшись в сторону, якобы чтобы сорвать веточку распустившегося боярышника, гладя цветы пальцами. Почти с самой первой, казавшейся теперь такой далекой их встречи она знала, что Чапуиз влюблен в нее, и чувствовала острую жалость к нему… Если бы она была рождена не принцессой… Но такие мысли лежали где-то в области совсем уже несбыточной фантазии.

Он с нежностью смотрел на нее, вспоминая пылкую девушку, так храбро защищавшую честь свою и своей матери. Теперь она превратилась в тихую, старавшуюся быть незаметной женщину, которая, казалось, удалилась от стремительного течения жизни, став в ней скорее наблюдателем, чем участником. Все радужные надежды Англии сосредоточились на Эдуарде. Но с каким-то упрямым предчувствием, рожденным, вероятно, любовью, Чапуиз верил, что настанет день, когда высокая судьба еще улыбнется Марии.

— Вы и я через многое прошли вместе, ваше высочество.

— Через слишком многое. — Она подошла и встала рядом с ним. — Я знаю, что моя мать хотела бы, чтобы я поблагодарила вас за все, что вы сделали для нас.

— Это было так мало. У меня были связаны руки. Королева была слишком гордой и добродетельной дамой, иногда даже себе во вред. Если бы мне удалось преодолеть ее сомнения по поводу ее верноподданности, всех несчастий, которых она так боялась, можно было бы избежать. — Он пожал плечами. — А, хорошо… эта страница истории уже перевернута. Теперь надо писать вашу. Молюсь Богу, чтобы это было более веселым чтением. Вы выйдете замуж…

— Замуж? — Загнанная внутрь горечь восьми лет разрушила плотину привычной сдержанности Марии. — С самого момента изъявления мною покорности король бесстыдно торгует моей рукой направо и налево по всей Европе. Герцог Орлеанский, итальянский принц, какой-то немецкий протестант, даже мой кузен император, когда он овдовеет. Закулисные переговоры велись со всеми этими претендентами и многими другими, чьих имен я даже не помню! — Она отбросила ветку боярышника. — И все это была просто великолепная шарада, составленная из ничего не значащих слов и фраз. Ибо и вы и я понимаем, что мой отец никогда не позволит мне выйти замуж — и вы знаете почему. До конца моей жизни мне предстоит оставаться просто леди Марией, самой несчастной женщиной во всем христианском мире.

Поток слез прервал ее дальнейшую речь. Она полезла за платком, а Чапуиз отвел глаза, испытывая равную с ней боль. Отрицать что-либо было бесполезно. Генрих использовал свою дочь как разменную монету в большой политической игре и будет продолжать делать так и дальше — но на деле он лучше отдаст на отсечение обе руки, чем подпишет брачный контракт своей дочери. «Уж больно вы заинтересованы в том, чтобы выдать замуж мою дочь, — как-то якобы в шутку заявил он Чапуизу, когда посол начал доказывать желательность брака с португальским инфантом. — Запомните, что это я должен устроить ей свадебное застолье и заплатить по счету. — И покончил с этой темой вкрадчивым замечанием: — Мой дорогой посол, брак — это гораздо больше чем четыре голые ноги в постели. Особенно для дочери короля. И особенно для моей дочери».

С последним всхлипыванием Мария выдавила из себя бледную улыбку.

— Непростительно, что при нашем расставании я позволяю себе впадать в истерику, как какая-нибудь влюбленная девица.

— Успокойтесь, ваше высочество, и поверьте, что в один прекрасный день все будет совсем по-другому. — Он печально подумал, что когда настанет утро этого дня, его рядом с ней не будет. Ей будет очень одиноко. Неожиданно ему захотелось оставить ей путеводный маяк, который указывал бы ей дорогу в этом туманном будущем. — Я не приготовил никакого прощального подарка для вас, ваше высочество, кроме моей постоянной и неизменной любви. Простите ли вы мне мою самонадеянность, если я осмелюсь предложить вам несколько слов в качестве совета, который, возможно, окажется вам полезным? — Он наклонился вперед, подчеркивая серьезность того, что собирается сказать. — Запомните следующее: ураган может вырвать с корнем даже самое крепкое дерево. А гибкие деревья, те, которые качают своими макушками и склоняют их чуть не до самой земли под напором бури, имеют лучшие шансы выжить. Страшной силы штормы могут бушевать вокруг них и над ними. И все равно они остаются стоять, когда их могучие собраться оказываются поверженными на землю.

По напряженному лицу Марии он видел, что она поняла его маленькую аллегорию более чем хорошо. Однажды она уже склонилась под напором ветров целесообразности и заработала себе право на жизнь, исполненную угрызений совести. В будущем она будет стоять только прямо, храбро и бесполезно растрачивая свои силы в борьбе против самых сильных ударов ветра. Чапуиз вздохнул, чувствуя, как усталость охватывает все его тело.

— Я не должен больше задерживать ваше высочество. Да благословит вас Господь.

— И вас тоже. — Какую-то долю секунды она колебалась. Потом наклонилась и поцеловала его в губы, прежде чем навсегда уйти из его жизни. Весенний сад казался Марии блеклым и умирающим, все перед ее глазами застилала боль потери. Пока еще смутно она осознала, что, как бы долго ни длилась ее жизнь, ни один другой мужчина не предложит ей такого богатства самоотверженного обожания, которое безропотно сложил к ее ногам Чапуиз.

Во дворце Уайтхолл самой несчастной женщиной, живущей в постоянном страхе, была королева Англии; с момента своего замужества она непрестанно помнила о всех других запуганных женщинах, которые в прошлом делили с Генрихом корону. Но сегодня их призраки надвинулись на нее вплотную. Как только Кэтрин садилась в кресло в своем личном кабинете, она непрестанно чувствовала их леденящее присутствие, предупреждающее о безжалостной судьбе, выпавшей на долю королев Тюдоров. Непроизвольно передернув плечами, она коснулась пергамента, лежащего перед ней, который она читала и перечитывала столько раз, что его содержание отчетливо запечатлелось в ее оцепенелом мозгу. На одном листе был перечень статей, по которым она обвинялась в государственной измене и ереси, на другом — мандат на ее арест. На обоих стояла подпись короля. Это было ужасно, в это невозможно было поверить — но это было правдой. Вместе взятые, эти бумаги подписывали ей смертный приговор. Через несколько дней, а может быть и часов, за ней придут, чтобы отправить в этот траурный путь на барке вниз по Темзе к Тауэру, где потом ей предстоит подняться по скользким ступеням и войти в Ворота Изменников, следуя за Анной Болейн и Кэтрин Говард в тюремную камеру, в которой они прожили последние маленькие отрезки своих жизней. Она удостоится комедии суда, но это будет только продолжением ее агонии.

Королева обхватила руками свою раскалывающуюся от боли голову, чувствуя тупой стук топора, опускающегося в разящем ударе. Она была не такой ветреной девицей, как Кэтрин Говард, а высокообразованной, умной женщиной, и с того момента, когда Генрих надел обручальное кольцо на ее неохотно подставленный палец, она поняла, что дорога впереди будет весьма тернистой. В течение трех лет она шла по ней со всей возможной осторожностью, но в конце пути ее окружили враги, подталкивая к краю пропасти. Епископ Гардинер и его сподвижники. Как, должно быть, они радуются, что охота закончена и их жертва в ловушке. Будучи еще леди Латимер, Кэтрин отвернулась от католической веры, обратившись к учению реформистской церкви. Слишком далекая от религиозного фанатизма, она тем не менее восприняла новые доктрины со всем пылом души, как и ее сестра, и многие из ее друзей, и многие в ее доме. Теперь в Англии было три религиозных течения. Старая католическая партия с Марией во главе, которая держалась папизма; самая крупная фракция, известная как генрихианцы, которые признавали короля своим главой, оставаясь в то же время ортодоксальными католиками, и куда входили епископ Гардинер и Норфолк; и реформаторы — Кранмер, Латимер и другие епископы, бывшее постоянно растущее меньшинство, называемое еретическим двумя другими партиями. Король, несмотря на изменения, произведенные им в его церкви, оставался верным католиком в своих убеждениях и обрядах. С ровным беспристрастием она наказывал тех папистов, которые отказывались признать его верховенство над церковью, казня их по обвинению в государственной измене, и одновременно приговаривал к сожжению тех реформаторов, кто отвергал догматы его церкви. Было почти неизбежно, что королева-протестантка вызовет ненависть генрихианцев. Они потерпели неудачу, когда была казнена Кэтрин Говард, бывшая, правда, всего лишь пешкой в их политической игре. Так же как реформаторы когда-то составили заговор, направленный на ее свержение, так и теперь Гардинер со своими друзьями начали злобные, хотя и тайные, атаки на новую королеву с первых дней ее замужества. За ней не числилось никаких женских слабостей, как у ее предшественниц. Ни Марк Смитон, ни Том Калпеппер не прятались в ее тени. Она глубоко любила одного человека, но никогда ни словом, ни взглядом не выдала этой тщательно охраняемой тайны жадно взирающему на нее окружающему миру. Только ее сестра знала об этом.

Но Кэтрин была уязвима с другой стороны, с точки зрения ее религиозных убеждений, поэтому ее враги стремились дискредитировать ее в глазах короля, ведя бешеные атаки против ее друзей-реформаторов в надежде, что на общей волне арестов и последующих осуждений и она где-нибудь оступится и не избежит той же участи. «Мы сначала подстрелим несколько мелких оленей, прежде чем нацелим свои луки на вожака», — говорил Гардинер своим друзьям.

Его план провалился, ибо король оставался подчеркнуто глухим, когда эти коварные намеки нашептывались ему в ухо. Он вновь наслаждался сладкими плодами с древа супружеских отношений, довольный своей хорошенькой женой и ее ласковыми руками, которые могли унять дьявольскую боль в его ноге. Она была таким же добрым католиком, как и он, или почти таким же. А если она читает книги, посвященные новому учению, ну так что же, и он их читает, чтобы знать, как спорить с этими реформаторами. Кэйт — проклятая еретичка? Вздор! Просто она умная женщина, ее живой интеллект заставляет ее ознакомиться с суждениями, содержащимися в книгах по любому предмету, заявил как-то король Гардинеру со сводящим того с ума умиротворением.

На этот раз епископ потерпел поражение, но он мог позволить себе подождать другого удобного момента. Время остудит королевский пыл, непременно остудит, особенно если его жена не сможет подарить ему сына. Тогда он начнет спрашивать себя, зачем он выбрал себе еще одну бесплодную жену, и его глаза начнут опять рыскать по придворным дамам, выискивая новое симпатичное личико… Вот в этот-то день Гардинер сможет спокойно возобновить свои атаки.

Через три года его надежды начали сбываться со все возрастающей скоростью. Благочестие Кэтрин, ее выдающиеся способности, даже ее острый ум начинали приедаться королю. Как блуждающий огонек, непостоянное пристрастие Генриха обратилось на герцогиню Суффолкскую, теперь часто бывавшую при дворе. Она была вдовой его старинного приятеля и зятя Чарльза Брендона, который женился на ней после смерти сестры Генриха. Герцогиня, еще совсем девочка, сверкала своей испанской красотой, унаследованной ею от матери, леди Уиллоугби. Все чаще и чаще взгляд короля останавливался на ней на балах, маскарадах и банкетах. Ее происхождение наложило на нее отпечаток живости, которая сводила красоту королевы к банальной. Очаровательная маленькая шалунья, задумчиво смотрел на нее Генрих, такая способна привести в движение самую застоявшуюся кровь… При этом он чувствовал, что его собственная кровь закипает, как в лихорадке. Еще одним привлекательным моментом было то, что герцогиня наградила своего умершего мужа двумя сыновьями-погодками. Как хороша она была бы в роли любовницы! Король даже выпятил губы от этой сладострастной мысли. Но, увы, мужчине в его зрелом возрасте требуются более постоянные отношения с женщиной…

Неясный образ дамы сердца формировался за его полуприкрытыми веками, когда они как-то в полдень сидели с королевой у него в кабинете. Сначала живое личико и зовущий рот, затем более смело — ее маленькие, дерзко торчащие груди, ясно обозначавшиеся под квадратным вырезом ее корсажа. Он облизнул пересохшие губы и вдруг осознал, что Кэтрин смотрит на него вопросительно. Она ждала ответа на какой-то свой вопрос. Генрих неопределенно хмыкнул, и она продолжала говорить своим ясным, слегка поучительным голосом. Ее родители и оба ее прежних мужа поощряли ее умение вести дискуссию по любому вопросу, хотя в последние годы для нее главной темой стала религия.

Еще не так давно королю нравилось разговаривать с ней подобным образом. Всю жизнь он любил теологические споры, неизбежно одерживая в них победы над оппонентами, и острый ум Кэтрин бросал вызов его собственному. Но это время кончилось вместе с окончанием первого взлета их любви. Сегодня, когда он слушал неторопливо льющийся поток ее слов, он не чувствовал ничего, кроме знакомого прилива раздражения. «Болтливый язык, вот все, что мои жены могли дать мне», — подумал он угрюмо. И ничего больше. К этому времени ей надо было давно наградить его хотя бы парой принцев рода Тюдоров, достойных братьев Эдуарда. Оба его предыдущих брака оказались бездетными. Ему следовало бы прислушаться к этому предостережению. Пресвятая Богородица, неужели он до конца своей жизни обречен быть привязанным к этой вечно что-то верещащей и бесплодной женщине?

Неожиданно его внимание обратилось на нее. Недавно он запретил один перевод Священного Писания, и это вызвало весьма негативную реакцию среди реформаторов.

— Без сомнения, ваше величество смягчится и позволит читать этот перевод? — настаивала Кэтрин. — Я не могу поверить, что вы лишите святого слова Божьего даже самых безграмотных из ваших подданных.

— Если они безграмотные, как они смогут читать Священное Писание?

— Другие смогут прочесть его им.

— Ага! — Он воинственно вцепился пальцами в свой пояс, но королева не сумела вовремя разглядеть первые признаки дикого гнева, который того и гляди мог завладеть им. — А эти другие — еретики, которые только и ждут, чтобы вызвать беспорядки в моем королевстве. Запомните вот что, мадам. Многие из тех, кто рвется толковать Священное Писание, делают это не для своего удовольствия, а чтобы собрать тексты и отдельные примеры, которые они могли бы использовать для словесной атаки на мою церковь. Это подлые бунтовщики, которые хотели бы не только уничтожить нашу католическую веру и духовенство, но и разрушить всю нашу социальную систему. Это надо же, эти подлецы даже отрицают божественное происхождение моего царствования!

Вены на его лбу вздулись, как красные веревки, но Кэтрин необдуманно продолжала настаивать:

— Я полагаю, что вы заблуждаетесь, сир. Они добрые христиане, заинтересованные только в том, чтобы изучить ученье Божье.

— Вы осмеливаетесь обвинять нас в неправильных суждениях!

И только теперь, когда было использовано королевское «мы», королева осознала, но слишком поздно, на какой опасный путь она вступила, и судорожно принялась искать возможность сойти с него.

— Разве я могу быть столь самонадеянной, чтобы в чем-то обвинять ваше величество? Я имела в виду только…

— Что вы имели в виду, мадам, нам абсолютно очевидно. Вы безошибочно указали, куда тянутся ваши симпатии.

— Конечно же, нет.

— Конечно же, да. Мы не глупы. — Его глаза сузились до щелочек. — Мы увидели, что наша королева столь горячо борется за дело этих презренных реформаторов, что становится абсолютно ясно: она заодно с ними.

— Нет, — С пергаментно-белым лицом, вся трясясь, Кэтрин вскочила на ноги. — Уверяю вас, вы заблуждаетесь в отношении меня.

— Мы никогда ни в чем не заблуждаемся. — Его голос стал обманчиво спокойным: — И мы больше не нуждаемся в вашем обществе. Мы не желаем разговаривать с особой… зараженной ересью. Убирайтесь прочь с глаз моих.

Не говоря больше ни слова, она, спотыкаясь, пересекла комнату и, открывая дверь, чуть не упала в руки Гардинера, дожидавшегося в приемной аудиенции у короля. Возбужденное состояние Кэтрин скрыть было невозможно, а когда епископ, поклонившись, вошел в кабинет и увидел искаженное гневом лицо короля, его сердце застучало в груди молотом от радости. Эти двое явно поссорились, причем весьма серьезно. Гардинер чувствовал, что его хитрый план скоро начнет приносить плоды. Он быстро покончил с делом, приведшим его сюда, но, прежде чем выйти, задержался у двери, чтобы запустить пробный шар.

— Я смиренно прошу прощения у вашего величества, но меня глубоко печалит то, что я вижу вас таким огорченным. С вами все в порядке, сир?

— С телом все в порядке, но дух мой огорчен, как вы правильно заметили. — Генрих никогда не любил Гардинера, хотя и признавал его исключительные способности. Елейные манеры и длинные речи епископа раздражали его. Но глубокая рана, только что нанесенная ему, требовала возможности кому-нибудь довериться. — Дела принимают скверный оборот, когда мужа и монарха начинает обвинять его собственная жена. Никогда не думал, что в моем преклонном возрасте о моих деяниях начнет судить женщина.

Лицо епископа Гардинера умело изобразило притворный ужас.

— Конечно же, ее величество не может быть виновата в столь страшном преступлении?

Генрих проворчал:

— Королева отчитала меня за то, что я запретил, чтобы это бесценное сокровище — слово Господне — свободно обсуждалось, извращалось и осмеивалось любым реформистским смутьяном в моем королевстве.

— Но, сир, если бы я не услышал этого из ваших собственных уст, я посчитал бы это невозможным. Ведь жена должна сидеть у ног своего мужа, набираясь мудрости от него. — Гардинер с удовольствием развивал эту тему с апломбом пожизненного холостяка. — Я считаю основополагающим началом любого удачного брака кротость и смиренность жены, покорно склоняющейся перед высшими суждениями своего супруга во всех вопросах. Особенно когда этим супругом является мудрейший, высокообразованнейший монарх во всем христианском мире, тот, кто…

— Да, да, — прервал его Генрих раздраженно. Он был совсем не в том настроении, чтобы выслушивать полеты творческой фантазии епископа. Его мысли уже переключились на соблазнительное видение герцогини Суффолкской, сидящей на скамеечке для ног рядом с ним, губы ее притворно-застенчиво улыбаются, а не выговаривают слова осуждения, ее чувственное тело плотно прижимается к его коленям. В глубине души он ждал следующего высказывания епископа, и Гардинер не обманул его ожиданий.

— Меня глубоко печалит необходимость употреблять определенный термин по отношению к ее величеству, и все-таки, сир, вспомните, что я предупреждал вас когда-то о… э-э-э… скажем так, безрассудной приверженности королевы к реформистской церкви. И судя по всему, эта приверженность стала еще крепче. — Он прокашлялся, не совсем уверенный, не слишком ли сильно он нажал.

— Эй, вы что же, обвиняете мою жену в том, что она погрязла в ереси? — Взглядом Генрих мастерски изобразил оскорбленное достоинство мужа, любящего свою жену. Напуганный епископ, моментально превратившийся в кусок дрожащего студня, начал было бормотать какие-то бессвязные оправдания, но король остановил его, подняв руку: — Вы являетесь моим епископом, и ваша прямая обязанность искоренять зло, где бы оно ни проявлялось — в низах общества или на самом верху его, невзирая на ту боль, которую вы можете кому-то причинить. Так что я хочу, чтобы вы говорили со мной откровенно.

Гардинер не решился тут же принять это приглашение, после того страха, который только что испытал. Он всегда терялся, сталкиваясь с противоречивым характером монарха, поэтому он долго мямлил и что-то бормотал, а король смотрел на него с кислой миной на лице. О, если бы рядом с ним был Вулси вместо этого недоумка, Вулси, чья прекрасная интуиция помогала ему на лету схватывать малейший намек в голосе или выражении лица его повелителя! А этого идиота во все надо ткнуть носом. Искренне вздохнув и отвернувшись, король заговорил со сдержанной печалью:

— Я признаюсь вам — и это только для ваших ушей, — что и я тоже питал те же сомнения в отношении королевы. Сегодня они окончательно сформировались и не могут больше лежать под спудом.

Лицо Гардинера обрело свой нормальный цвет. Наконец-то до него дошла подсказка суфлера! Он произнес:

— Принц Эдуард очень привязан к королеве, сир, и проводит много времени в ее обществе. Мне часто приходило в голову, как ужасно будет, если его высочество заразится от нее этой страшной болезнью — ересью. Мне очень жаль, но я все никак не мог набраться храбрости поставить перед вами этот неприятный вопрос ребром.

— Будет непростительно, если она развратит нежный детский ум. — Генрих в задумчивости гладил огромный рубин на своем большом пальце, вид которого всегда вызывал у Марии приступ тошноты. — И все-таки… мы ничего толком не знаем, епископ. Наши подозрения могут оказаться беспочвенными. Дай Бог, чтобы это оказалось так.

— Аминь, — прозвучал ханжеский ответ Гардинера. Он сложил вместе кончики пальцев, выдержав многозначительную паузу. — Но… если будут доказательства, сир?

— Что ж! Тогда я не смогу поступить против своей совести. — Намеренно повернувшись спиной, Генрих заговорил как о чем-то само собой разумеющемся: — Я должен передать это дело в ваши руки, епископ. Держите меня в курсе событий.

Гардинер удалился, впервые в жизни не найдя что сказать. Он дрожал от восторга. Эта глупая баба сама себе вырыла могилу. Теперь его главной задачей было подтолкнуть ее к ее краю. И надо было торопиться, пока король не передумал.

В первый же удобный момент, когда Кэтрин не было в ее апартаментах, там был учинен тщательный обыск. Были найдены две книги, запрещенные королем к распространению, ибо в них излагались постулаты реформистского учения. Одних их было достаточно, чтобы лишить любого еретика головы. Получив билль о парламентском осуждении виновного в государственной измене и ордер на арест, Гардинер уже почти явственно мог слышать треск пламени, лижущего ноги королевы. Немедленно к королю был послан Риотсли, чтобы получить его подпись, и Генрих поставил на них свое имя, разбрызгивая чернила из-под пера. Подумав, он только утвердился в своем решении, а его совесть, как всегда, была в полном согласии с его желаниями. «Я не осудил ее на смерть, — доказывал он сам себе. — Просто она предстанет, как любой еретик, перед судом присяжных во главе с Гардинером. Если она докажет свою невиновность, никто не будет рад более, чем я. Но если она и вправду виновата, как могу я навлечь на себя Божий гнев, оставляя еретичку своей женой и королевой? Может быть, именно поэтому наш брак и не был осчастливлен рождением мальчика. Еще есть время найти новую жену, родить еще одного наследного принца…»

Предавшись мечтам, он даже не заметил, как ушел Риотсли; тучный канцлер поспешил по переходам в апартаменты Гардинера, но при этом так торопился, что не заметил, как бесценные документы выпали из его широкого рукава, куда он их засунул. Одна из камеристок Кэтрин, Нэнси, самая преданная из ее служанок, подобрала их, прежде чем канцлер заметил пропажу, и, увидев на пергаменте имя своей госпожи, немедленно отнесла их ей, каким-то шестым чувством ощутив грозящую ей опасность.

Теперь королева слабым движением оттолкнула их от себя, чувствуя, что последние силы покидают ее, как утомленного пловца, которому пришлось плыть против встречного течения. Король нарочито избегал ее со времени их ссоры, но она не могла и предположить, что ее ждет такая участь. Ее отчаяние еще больше усилилось при воспоминании о Томасе Сеймуре. «В один прекрасный день я украду вас, в промежутке между смертью одного дряхлого мужа и выходом замуж за другого», — сказал он ей в полушутливом отчаянии, когда они в последний раз встретились наедине еще до того, как она стала королевой. Что скажет Томас, когда узнает, что «один прекрасный день» никогда не наступит для них? Они встретились при дворе, когда она еще была Латимер, и ее сердце устремилось к нему, как птичка к гнезду. Это было влечение двух противоположностей — распутного авантюриста и женщины безупречной чистоты. С грустью Кэтрин задушила в душе эту бесполезную любовь, но очень скоро она овдовела. Тогда-то Сеймур и принялся со всей страстью ухаживать за ней, и они даже намеревались пожениться, как только истечет срок траура. Но задолго до этого дня на горизонте Кэтрин появился другой претендент на ее руку, который в силу своего положения затмевал всех прочих поклонников и перед кем Сеймур отступил в сторону со всей возможной быстротой. Кэтрин же примирилась с третьим браком по расчету. Боль в ее сердце только увеличивалась от того, что Том все время находился рядом, состоя при дворе как один из придворных. Он и Кэтрин постоянно были вместе, но при этом были безвозвратно разъединены. Несколько позднее, правда, она позволила цветам надежды распуститься в ее душе. Она была гораздо моложе Генриха. Он все больше слабел. В один прекрасный день ее оковы падут, и если к тому времени Том все еще будет холост… Судьба распорядилась по-иному. Она, молодая и в расцвете сил, должна была умереть первой.

С обезумевшими глазами в кабинет влетела ее сестра леди Герберт.

— Нэнси привела меня сюда чуть ли не в истерике. Скажи, что это неправда. Этого просто не может быть!

— Разве ты не узнаешь его подпись? Ах, Анна, чему так удивляться? Мы обе с самого начала знали, каков будет конец. Почему мы должны были рассчитывать, что я окажусь более удачливой, чем… те, другие?

— Но ты же ничего не сделала. Тебя не в чем обвинить.

— Будь я хоть ангелом небесным, он нашел бы какой-нибудь повод избавиться от меня, коль скоро я уже надоела ему. И вдобавок не родила ему сына. — Тут из ее груди вырвался тот отчаянный крик, который колоколом звонил все тридцать семь лет правления Тюдоров: — Господи, ну почему я не смогла родить ему наследного принца?!

— Бесполезно сожалеть о том, чего нет. Особенно теперь. Благодари Бога, что Нэнси нашла эти бумаги и оказалась достаточно сообразительной, чтобы принести их тебе. Я усматриваю в этом промысел Божий. Это просто чудо. Да святятся все святые! — От волнения леди Герберт обратилась к своему католическому детству, совсем забыв, что теперь, принадлежа к реформаторству, она должна отвергать чудеса и поклонение этим самым святым.

Кэтрин безразлично ответила:

— Не вижу никакой разницы. Всегда можно написать новые бумаги. И он опять подпишет их.

— Но у тебя есть время — время, чтобы спастись?

— Как? Какая мне от этого польза? Если я брошусь к его ногам и буду молить о пощаде, он просто отвернется. Кэтрин Говард в свое время вырвалась из рук стражников и, вопя во весь голос, побежала по переходам к церкви Хэмптон-Корта. Он наверняка слышал ее отчаянные крики. Но он проигнорировал их и предоставил ее своей судьбе.

— Может быть, если бы он видел ее страдания, он бы смягчился, — мудро заметила леди Герберт. — Потом, ты ведь образец добродетели, обвиненный в супружеской неверности.

— Меня обвиняют в государственной измене и ереси, что гораздо хуже. Мне не выпадет быстрая смерть от топора или меча. Огонь будет лизать мои члены в медленной пытке.

— Прекрати. Прекрати! — Сестра грубо встряхнула ее. — Если у тебя не хватает духу бороться за себя, подумай хотя бы о Томасе Сеймуре. — В душе она не любила Томаса и не доверяла ему. Он неутомимо ухаживал за леди Марией, пока рождение принца Эдуарда быстро не уменьшило ее значимость, и с тех пор беззастенчиво флиртовал с любой свободной — и богатой — особой женского пола при дворе. Леди Герберт подозревала, что в ее сестре его в основном привлекало ее значительное состояние и, возможно, также то, что безгрешная добродетельная Кэтрин приятно возбуждала мужчину, которому никогда не нужно было штурмовать неприступные твердыни других женщин. Но сейчас она использовала его как единственное средство, которое могло сломить охватившую королеву апатию. Она преуспела в этом.

Каменная маска спала с лица Кэтрин. Губы ее задрожали, и она умоляюще сжала руки леди Герберт в своих.

— Анна, что мне делать? Скажи, что мне делать?

— Ты должна лечь в постель и оставаться в ней, что бы ни случилось. Они могут арестовать тебя, пока ты больна. Королю доложат о твоем недомогании, и он придет навестить тебя. Твоя собственная мудрость подскажет тебе, как умолить его.

— А что, если он не придет? Я не могу оставаться в постели до конца жизни.

— Он придет, обещаю тебе, хотя бы из любопытства, чтобы посмотреть, не является ли твоя болезнь мнимой.

Она заботливо проводила Кэтрин в ее спальню и помогла ей раздеться, шепча ободряющие слова. Но королеве не было нужды разыгрывать недомогание. Напряжение последних трех лет, кульминацией которого стало сегодняшнее потрясение, забрало у нее все силы, превратив в бьющуюся в истерике слабую женщину. Слезы непрестанно текли по ее побледневшему лицу, и она дала выход душераздирающим стонам, которые постепенно становились все громче, пока наконец не достигли королевских апартаментов. Генрих сидел у себя в кабинете, прекрасно слыша эти полные упреки страдания, которые вновь вызвали в его памяти часто посещавшие его воспоминания о таких же воплях, достигших его ушей пять лет назад, когда он, преклонив колена, стоял мессу…

Его душевный дискомфорт усиливался еще и телесными болями. В течение столь долгого времени Кэтрин заботилась о его ужасающей язве на ноге. Казалось, что в ее ласковых руках был скрыт особый дар исцеления, и она неизменно приносила ему благословенное облегчение. Только она перевязывала ему ногу и, меняла повязки. После их разрыва Генрих вынужден был полагаться на милосердие своих слуг и должен был переносить доводящую его до потери сознания боль от их грубых и неумелых прикосновений. Его лицо наливалось кровью, он кричал и ругался на них до тех пор, пока они, съежившись от страха, не убегали от него, оставляя его в одиночестве. Эта постоянная борьба с грызущей болью временами заслоняла от него даже прелестное личико и фигурку герцогини Суффолкской. Частенько Генрих уныло размышлял, что в нынешнем состоянии он не сможет оказаться достойным партнером в любовных играх. Все, что ему сейчас было нужно, — это сиделка, и только одна женщина могла успешно играть эту роль.

Наконец он сдался, выругавшись, правда, напоказ, и приказал слугам отнести его в спальню королевы. Вместе с креслом его пронесли по переходам и опустили на пол рядом с постелью Кэтрин. Захлебываясь слезами, она отпрянула от него с умоляющим жестом, а он наклонился вперед, чтобы взять ее безвольную руку.

— Кэйт, я глубоко обеспокоен твоей болезнью. Что тебя так тревожит, отчего на тебя напало это безумие? Я сбит с толку. Ты никогда до сих пор не вела себя подобным образом.

Ее сердце подскочило, когда она различила искательные нотки в его голосе. Героическим усилием она подавила рыдания, молясь, чтобы Господь послал ей нужные слова.

— Никогда прежде я не вызывала раздражения у вашего величества без надежды на прощение, как мне кажется. Вы грубо повелели мне оставить вас. Можете ли вы удивляться моему горю?

— И это единственная причина твоей печали, твоей болезни? — Просто купаясь в облегчении, Генрих ясно увидел путь, на который она указывала ему и по которому он мог спокойно идти, ни на йоту не теряя чувства собственного достоинства или гордости. Обрадованный, он проговорил голосом, ставшим тепло-доверительным: — Кэйт, я буду откровенен с тобой, как всегда. Я действительно был глубоко задет тем, что ты пыталась учинить мне выговор, да еще по вопросу, столь сильно затрагивающему мои интересы. Какой мужчина выглядел бы довольным, если бы его начала распекать собственная жена? Я не ждал этого от тебя.

— К великому сожалению, вы меня не так поняли. — В состоянии страшного возбуждения Кэтрин приподнялась на локте, не сводя умоляющих глаз с его лица. Позади него маячил смутный образ Томаса Сеймура, побуждавший ее извлечь всю возможную выгоду из ее притворства. — Сир, если временами я и вовлекала вас в споры, то только из-за желания отвлечь и развеселить вас, особенно когда вы плохо себя чувствовали из-за больной ноги. Разве вы не согласны, что совсем неинтересно разговаривать с собеседником, который отвечает только «да» и «нет» и не проявляет к разговору ни малейшего интереса? — Она простодушно добавила: — К тому же только в таком жарком споре я могла почерпнуть для себя что-то поучительное из вашего могучего интеллекта. И если когда-то я и рисковала оспорить ваше решение по какому-то конкретному вопросу, ну что же, вы должны вспомнить, что я всего лишь женщина и не обладаю присущей вам мудростью, а потому должны быть снисходительны к моим глупостям, умоляю вас.

Готов был прорваться новый поток слез, и король поторопился ласково потрепать ее по щеке.

— Успокойся, дорогая. Теперь, когда я знаю, что причиненная мне тобой обида была ненамеренной, все в порядке. Ну, мы опять добрые друзья, так ведь?

Она согласно кивнула, почти теряя сознание от облегчения, а он посмотрел на ее руки, лежащие поверх одеяла. Такие умелые руки… И они могли быть потеряны для него, если бы ее заключили в Тауэр. Его пульсирующая от боли нога восставала против дальнейших убийственных нападок на нее со стороны этих растяп, окружавших его. Что же до книг, якобы обнаруженных в ее кабинете, то самым лучшим будет прикрыть это дело, как котелок с ухой, с молчаливого согласия своего канцлера. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что Кэтрин кто-то мог намекнуть на нависшую над ней угрозу, и это могло послужить причиной расстройства ее здоровья. Но нет, это невозможно. Все это было тщательно оберегаемым секретом.

— Больше тебя ничто не беспокоит, за исключением того дела, которое мы только что закрыли?

— Ничто не может меня беспокоить, кроме вашего неудовольствия, — Она встретила его испытующий взгляд глазами газели, двумя незамутенными озерками святой невинности.

— Значит, теперь с тобой все в порядке и ты можешь вернуться ко мне. Я очень скучал без тебя. — Его голос редко звучал с такой искренностью.

Ободренная успехом, Кэйт прошептала:

— Сир, я чувствую, что лорд-канцлер и епископ Гардинер недолюбливают меня по причине, которая мне абсолютно непонятна. Вы не позволите им порочить меня в ваших глазах?

— Дорогая, неужели ты думаешь, что я позволю кому бы то ни было произнести хоть слово, направленное против моей королевы? — Его сердечный смех был таким убедительным, что она почти поверила ему. Почти. — Вот что я скажу тебе, Кэйт. Я не питаю любви ни к кому. Риотсли — полезный слуга, но мошенник. Что до Гардинера, его обуяли дьявол и злоба. Обычный пустомеля.

Кэтрин истерически рассмеялась. У нее не было ни малейших иллюзий в отношении постоянства чувств Генриха к ней. Как флюгер, он спокойно мог перевернуться на сто восемьдесят градусов при малейшем изменении ветра. По крайней мере она получила сейчас пусть временную, но передышку, а пока она кончится, может произойти что угодно…

Мария прибыла ко двору, чтобы провести там Рождество и встретить Новый год — тысяча пятьсот сорок седьмой. Вместо со всей свитой своего отца она ехала верхом берегом замерзшей Темзы по улицам, посыпанным песком, чтобы копыта лошадей не скользили, мимо домов, весело убранных и украшенных в преддверии праздников. Ехать позади Генриха значило получить наглядный урок искусства царедворца. Хотя он сильно располнел и стал неуклюжим, его осыпанная драгоценными камнями фигура на коне тем не менее сохраняла величавое достоинство. Для приветствовавших его толп народа он был сверкающим божеством, сохранившим, однако, простоту в обращении. Небрежный жест, дерзкий взгляд, брошенный на хорошенькую женщину, идущий из глубины души грубоватый смех делали его одним из своих для такой же грубой и веселой толпы. Его религиозные нововведения не затронули образа жизни подавляющего большинства людей. Этих католиков, которые с упрямством, достойным лучшего применения, противились признанию его главой церкви, этих реформистов, призывавших к полному уничтожению веры, — всех их король прихлопнул как мух. Но остальные его подданные помнили только, что он облагодетельствовал их и их детей долгим миром без войн и определенной безопасностью. Он может запугивать их, угрожать им от случая к случаю и бичевать их своим едким языком. Но инстинктивно они знали, что в случае опасности он будет биться вместе с ними и за них до последней капли своей крови и что, пока он жив, никакое иностранное ярмо не будет надето на их непокорные шеи. Им нравилась его развязная манера держать себя, которая так соответствовала их собственной, поэтому они громкими криками выражали ему свое одобрение, пока он ехал в самой гуще толпы, ничем не защищенный, если не считать горстки всадников.

Но глаза Марии чаще останавливались на пустырях, где некогда стояли прекрасные здания монастырей, и она с печалью вспоминала монахов своего детства, которые, надев лучшие одеяния, с украшенными драгоценными камнями посохами выходили встречать ее и ее родителей во время крестного хода на Рождество в Лондоне.

В Гринвиче состоялся маскарад по случаю сочельника, а после него был дан обед. Король, со своей семьей восседавший за столом на возвышении, обозревал каждое блюдо, которое подавали облаченные в расшитые серебром ливреи пажи.

Его глаза блестели при виде великолепной головы оленя с гарниром из мятного желе, жареных павлинов и лебедей, искусно убранных их же собственными перьями. Карп был приготовлен именно так, как он любил, запеченным в масле с лавровым листом. Были там сочные пирожки с бараниной с подрумяненной корочкой, жирные голуби, а также оленина и незатейливая крольчатина. Генрих с опаской взглянул на блюдо с жареной индюшатиной, которое только что поставили перед ним. Совсем недавно индеек стали привозить из Европы, куда их первоначально завезли из Нового Света испанцы. «Новомодные штучки», — подумал Генрих, но ему нравилось идти в ногу с временем. Он мог биться об заклад, что эта индейка по вкусу похожа на деревяшку и не может идти ни в какое сравнение с его любимым блюдом, сочным мясным филе. Ах, вот это, правда, еда, достойная короля, даже, пожалуй, монарха, который стал так могуществен, что его величают теперь «его величество» вместо старого герцогского титула. Он ел и пил от души, не пропуская ни одного нового блюда. Радость гурманства все еще принадлежала ему в отличие от многих других удовольствий юности, которых он лишился из-за своей тучности. Жуя, он украдкой поглядывал на лица вокруг себя.

Его королева, с золотисто-каштановыми волосами, убранными под сетку для волос, которые она ввела в моду при дворе, была в расшитом драгоценными камнями капоре, сдвинутом так далеко назад, что он напоминал нимб. Король почувствовал знакомый прилив раздражения при виде скорбной мины Марии. Маленькая Елизавета… Теперь в сплоченном семействе Тюдоров появился свой отщепенец. Он вспомнил, как частенько, особенно будучи в плохом настроении, клеймил ее как отродье Марка Смитона. Он улыбнулся своей любимой племяннице Маргарет Дуглас, как всегда, соблазнительно выглядевшей, хотя теперь она и была замужем за графом Леннокским. Следующими за столом сидели еще две его племянницы, Фрэнсис со своими тремя дочерьми, старшей из которых была Джейн Грей, и Элеонор, графиня Кумберлендская, тоже со своей маленькой дочкой Маргарет. Господи Боже, ну почему Тюдоры рожают так много дочерей? Единственный мальчишка среди всей этой чертовой толпы девиц — Эдуард, его красивые волосы тронуты золотом колеблющегося пламени факелов. За столом должна была быть еще одна маленькая гостья, тоже его племянница — Мария, королева скоттов, которую Генрих прочил, правда, пока тщетно, в невесты Эдуарду. Он даже предложил, чтобы ребенка привезли к его двору, где она могла бы получить образование, соответствующее ее будущему статусу королевы Англии. Но хитрые скотты не пожелали расставаться со своей ненаглядной, боясь, что Генрих наложит свою жадную лапу на их королевство, а ее мать Мария де Гиз, естественно, склонялась к союзу с Францией.

Эта мысль повлекла за собой неприятное воспоминание о последних новостях. Его одногодок и постоянный соперник французский король лежал на смертном одре. Как же он ненавидел Франциска, когда тот был еще молодым человеком, да и в последующие годы острая игла ревности часто колола его, когда французский король получал очередные лавры на поле брани. Генрих рыгнул, прежде чем впиться зубами в цыплячью ножку. Бабник, самый большой развратник в Европе, вот кем был лисенок Франциск, хотя он никогда не считал, что его брат король может сравниться с ним по внешним данным, этакая дубина, увенчанная угрюмой физиономией! Что же до удали в спорте, он с блеском доказал свое превосходство, когда они встретились на поле Золотой Парчи[8]. Как давно это было? Кажется, что вчера.

Он взглянул на королеву, и его память, как это нередко стало случаться в последнее время, принялась выкидывать шуточки с прокатившимися годами. Облик Кэтрин померк, и на ее месте он увидел черную кружевную мантилью и каштановые локоны другой Екатерины, его испанской жены из Арагона. Он зарычал так страшно, что все разговоры за столом враз стихли:

— Кэйт, ты же можешь засвидетельствовать, что мы с Франциском честно бились, чтобы доказать, кто из нас сильнее. Ты же была там, ты же видела, как я повалил его в грязь. — Он хрипло рассмеялся. — Клянусь Богом, никогда не забуду лиц всех этих французов, когда они увидели, как их король лежит поверженный у моих ног. Ты подбежала и обхватила меня руками, боясь, как бы я не изувечил его еще больше.

В растерянном всеобщем молчании, последовавшем за этими словами, улыбка королевы превратилась в застывшую маску, а Эдуард и Елизавета обменялись долгим тайным взглядом. Как часто им приходилось слышать передаваемые придушенным шепотом рассказы о том, как король Франции схватил короля Англии в свои объятия и одним молниеносным движением прижал его плашмя к земле… Генрих громко потребовал еще вина, но вместо того, чтобы выпить его, уставился на свой кубок, неожиданно погрузившись в угрюмое молчание. В искрящейся глубине вина он разглядел призрак самого себя — Геркулеса с гибкими членами и ясным взором, скачущего двадцать четыре часа в сутки на золотистой спине коня молодости и силы. Картина расплылась, и с ужасающей ясностью на ее месте проступила другая, отображающая дряблого старика, чьи трясущиеся ноги уже не могли больше носить его, чье чудовищное брюхо раздулось, как у супоросной свиньи. Печаль, густая, как ноябрьский туман, объяла его. Все деревья вокруг него были вырублены. И скоро топор опустится и на него… Он вздохнул и высказал свои мысли вслух, адресуя их Елизавете, потому что как раз в этот момент перехватил ее взгляд:

— Это крайне несправедливо. Король должен жить вечно, да, моя сладкая?

— И королева тоже, ваше величество. — Ее чистый юный голос заставил все собрание замереть в мертвом молчании во второй раз. Мария повернулась, чтобы взглянуть на свою сестру. Елизавета была весьма искусна в своей безыскусности, точно так же, как и ее мать в свое время. Она всегда говорила с тайным умыслом, прикрывая его, как и в этот раз, показной невинностью. Доверять ей нельзя…

Король открыл было рот, чтобы зарычать на свою младшую дочь, но вместо этого застонал, поскольку раскаленная игла боли пронзила его ногу. Кэтрин торопливо вскочила со своего места и позвала слуг, чтобы отнести Генриха в его спальню. В суматохе Елизавета избежала наказания.

Свирепый ветер бросал снежные шквалы в дворцовые окна, но в спальне короля все дышало теплом и покоем. Мария сидела в низком кресле рядом с огромной постелью, украшенной геральдическими гербами Англии и занавешенной темно-красными и золотыми драпировками. Пальцы ее так же тихо перебирали костяшки четок, как жизнь ее отца катилась к своему завершению.

Он не вставал уже почти две недели, и его жена и старшая дочь по очереди несли тяжкое бремя ухода за ним. Сейчас королева забылась усталым сном на кушетке в одном из углов комнаты. Эдуарда и Елизавету несколько дней назад отправили в Кэтфилд. С полуоткрытым ртом, с поредевшей бородой, лежащей поверх одеяла, лишенный всех внешних атрибутов государственной важности и королевского достоинства, Генрих выглядел просто беззащитным, вызывающим жалость, усталым стариком. Глядя на него, Мария чувствовала, как долго взращиваемая ею глыба негодования против него таяла, как лед, под наплывом жалости, сострадания и сочувствия. С отчаянной храбростью король сражался со своим последним ужасным врагом, с презрением отказываясь сдаться, пока не будет полностью уверен, что оставляет свой дом в полном порядке, готовым принять нового хозяина.

Шестнадцать членов Совета, которых он назначил править Англией до достижения Эдуардом восемнадцатилетнего возраста, по его повелению собирались у постели больного в любой час дня или ночи, чтобы Генрих мог объяснить им их обязанности в той сложной отлаженной машине, которую он изобрел для управления государством, при его малолетнем сыне. Наследный принц занимал наипервейшее место в мыслях его отца; для его блага он заставлял свое сознание подчинить себе все более непокорное тело.

Итак, Эдуард Сеймур, ставший теперь графом Хартфордским, сэр Уильям Пэджет, государственный секретарь, и граф Варвик, бывший ранее просто Джоном Дадли, когда давным-давно служил камергером у Марии в замке Ладлоу, и другие члены Совета стояли сейчас у огромной постели, вслушиваясь в почтительном молчании в последние инструкции, дававшиеся им хрипящим, но упрямым голосом. И не доставало здесь только одного лица, которому по праву происхождения и безупречной службы следовало бы непременно быть членом регентского совета, — вытянутого, кислого лица герцога Норфолкского.

Но крупнейший из пэров Англии должен был умереть на рассвете следующего дня. Норфолк, преданнейший из людей короля, запугивавший Марию угрозами казни, теперь должен был подвергнуться той же самой участи. Две его племянницы были обесчещенными королевами Англии, и каждый раз их дядя спасал свою шкуру, публично отрекаясь or них и обвиняя их в безнравственности в своем праведном возмущении. Теперь же он попался в ловушку, подсунутую ему глупостью его сына и наследника. Граф Суррей, самый блестящий поэт своей эпохи, но отличавшийся непомерной гордыней и тщеславием, не раз заявлял, что в случае смерти короля его отец должен стать единственным и правомочным регентом Англии. Суррей даже хвастал, что составлен заговор, в соответствии с которым все остальные члены Совета должны быть убиты, оставив Норфолка фактическим правителем Англии с Эдуардом, который был бы в полной его власти.

А отсюда был всего лишь один короткий шаг к трону для Говардов… Такие разговоры были более чем достаточной уликой в этот век жестоких амбиций и едва прикрытых алчных устремлений. Генрих не мог позволить себе никаких неприятностей в будущем. Неумолимо приближалось то время, когда еще очень молодой король останется без прикрытия непробиваемого щита его отца. Несмотря на заявления Суррея о его полной невиновности и на его отрицания того, что когда-либо он говорил такие дикие слова, граф был обезглавлен в Тауэре по обвинению в государственной измене, а его отец обвинен в соучастии в заговоре. Мария пыталась представить себе Норфолка в его промозглой камере в Тауэре. Ему сказали о серьезной болезни монарха, и теперь он, наверное, молится, как никогда в своей жизни… Ибо от последнего вздоха короля зависела продолжительность его собственной жизни.

Отметя прочь мрачные мысли, Мария наклонилась вперед, чтобы тайком отщипнуть несколько ягод от роскошной виноградной кисти, лежавшей на столе рядом с постелью. Виноград был привезен вчера из Ричмондского дворца миледи Клевской. Она какое-то время оставалась с Генрихом, развлекая его своей веселой, ни к чему не обязывающей болтовней. Четвертая жена короля испытывала большее сожаление по поводу его ухода из жизни, чем нынешняя королева.

Кэтрин была неутомима в своем преданном уходе за мужем и не жалела себя, но в ее голове постоянно молоточком стучала мысль о том, что она приближается к концу своего черного туннеля, у выхода из которого ее ждет, протянув руки, Томас Сеймур, чтобы вывести ее на солнечный свет.

Мария вдруг подпрыгнула, как ошпаренная кошка, заметив какое-то движение на постели. Ее отец смотрел на нее глазами, ставшими водянисто-голубыми щелочками под полуопущенными веками. Но он отчетливо видел ее, сидевшую рядом с ним, — маленькую хрупкую женщину, привычно сдерживающую свои чувства; все еще привлекательную, с прекрасным цветом лица, большими карими глазами и ярко-рыжими волосами, упрятанными под капор. Какой короткий промежуток времени отделяет ее от того пухлого дитяти, которое весело смеялось и издавало радостные звуки, лежа у него на руках. Было что-то, что он хотел сказать ей, что-то важное… Внезапно он вспомнил. Голос его был слаб, но все еще внятен:

— Мария, я оставляю Эдуарда на твое попечение. Будь ему вместо матери. Он будет очень одинок. Защищай и оберегай его, как тогда, когда ты держала его на руках в первый раз, когда он только родился.

— Вам нет нужды просить меня об этом. Вы же знаете, что я люблю его… как собственного сына.

Генрих чуть заметно удовлетворенно улыбнулся.

По крайней мере в одной вещи он мог быть уверен столь же непреложно, как и в том, что завтра рассветет. Мария никогда не нарушит своего обещания. Странно, что его дитя, его плоть и кровь, обладает таким качеством. С заметным усилием он продолжил:

— Теперь кое-что еще. Я оставил распоряжение, что желаю быть похороненным рядом с моей дорогой женой королевой Джейн. Ты проследишь, чтобы это было сделано?

Несколько мгновений Мария была не в состоянии ответить, ибо волна гневной обиды захлестнула ее, лишив дара речи. Ее мать была ему преданной женой более двадцати лет, но ею пренебрегли, отдав предпочтение другой женщине, и, какой бы прекрасной она ни была, она все-таки была супругой короля так недолго. «Это жестоко и несправедливо», — говорила она себе пылко. Потом постаралась успокоить себя: он выбрал именно королеву Джейн, оказав ей честь разделить с ним вечный покой, просто потому, что она была единственной из его жен, которая подарила ему сына. Наконец Мария смогла выдавить из себя:

— Я прослежу, чтобы все ваши распоряжения были неукоснительно исполнены.

Король отвернулся, и она подумала, что он опять заснул, но неожиданно он заговорил голосом, заглушенным подушкой:

— Я всем сердцем сожалею, что ты до сих пор не замужем. Я знаю, что нам следовало давным-давно подыскать тебе мужа. Все это было очень несправедливо по отношению к тебе. Но… были причины, почему этого не могло быть. Постарайся понять.

В последних словах были нотки, которых она никогда не слышала прежде в его голосе, какой-то едва уловимый оттенок мольбы, заставивший ее горло сжаться от невыплаканных слез.

— Я думаю, что я всегда все понимала, отец. — Она вдруг почувствовала, что это имя соскользнуло с ее губ с удивительной легкостью.

Больше он ничего не сказал, а вскоре проснулась королева и на цыпочках подошла к кровати, чтобы сменить ее на дежурстве.

Мария выскользнула в коридор, где ее всю затрясло в неконтролируемом пароксизме рыданий, таком, которого она не испытывала со времени смерти своей матери. Те, кто был этому свидетелем, глядели на нее с сочувствием. Леди Мария была так предана королю. Она будет переживать его смерть гораздо тяжелее остальных двоих детей.

Но слезы Марии пролились на этот раз не по ее горячо любимому родителю. Она оплакивала все те безвозвратно ушедшие скучные годы, когда она могла предложить отцу свою любовь. А теперь было слишком поздно.

Сквозь опухшие веки она как в тумане различила вдали графа Хартфордского и сэра Уильяма Пэджета. Они тихо прохаживались взад и вперед, разговаривая приглушенными голосами; все их мысли и помыслы были уже в будущем, которое так скоро должно было стать настоящим. Вид их, уже надевших новые мантии своей верховной власти, как ничто другое, живо открыл перед Марией неизбежность ухода целой эпохи.

Но король даже сейчас не хотел признать, что пришел конец его жизненного пути. Когда один из придворных, не побоявшись вызвать его гнев, начал настаивать на том, чтобы приехал Кранмер, Генрих покачал головой:

— Я приму его позже. Не сейчас. Потом. Потом.

Но, когда Кранмер наконец прибыл, было уже поздно. Генрих лишился речи. Он смог только попытаться улыбнуться и пожать руку архиепископа до того, как его душа отлетела в сумеречную страну, граничащую с вечностью. Никто с точностью и не заметил той секунды, когда смерть призвала его, бывшего величайшим из королей. В комнате царила абсолютная тишина. Стоявшие рядом с постелью были неподвижны, как статуи. Заклятие было снято звучным голосом Кранмера, принявшегося читать молитву, хрустом накрахмаленных юбок Марии, опускавшейся на колени, сдерживаемыми рыданиями королевы. Одновременно открылась дверь, и в спальню вошли лорд Хартфорд и Пэджет, чтобы отдать последние почести своему повелителю, чья железная рука больше уже не грозила им.

Жизнь неумолимо продолжалась.

Наступило царствование короля-мальчика.

Генрих VIII уже принадлежал истории.

Примечания

1

Савояр — уроженец Савойи. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Faux pas — ложный шаг (фр.).

3

Ex officio — по должности (лат.).

4

La reine sans tête — обезглавленная королева (фр.).

5

Mon Dieu — Господи (фр.).

6

Минерва — в римской мифологии почиталась как богиня войны и государственной мудрости.

7

Hausfrau — хозяйка дома (нем.).

8

Поле Золотой парчи — встреча королей Англии и Франции для заключения союза и личного знакомства, устроенная с большой роскошью летом 1520 г. в поле близ Кале, на границе государств, где в течение двух недель продолжались празднества, танцы, конные и пешие турниры. «Это был последний парад средневекового рыцарства» (У. Черчилль). — прим. оцифровщика.

Content

Розмари Черчилл
Дочь Генриха VIII

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания