Алексей Петрович Цветков

Ровный ветер

«я последняя лампа у тебя на столе…»

я последняя лампа у тебя на столе

где горю и горюю светили но дальше не с кем

или все-таки я подобен седой сове

толстой тьмы ломоть рассекая крылом нерезким

электромотор или робот или там кто

в залпе зрения среди вязких атомов мрака

вообразить трехмерность если темно

метра два от силы в сланце убого мало

когда бы не трещина в веке куда проник

газ сознания световой родник

я весь блеск при котором пишешь а потом

тишина уменьшается до размера

кванта стерлингов монета в один фотон

незаметна совиному глазу и неразменна

на перевоз если не переплатишь врачу

сам внутри собеседник но он непечатен

отчего я перед тобой на столе молчу

но пока не трогай мой выключатель

это тени аверна раскосы до потолка

дай посвечу пока

обесточив мозг крыло не вырулит прямо

если слов сонару не уловить

только суть в сетчатке только нить

только спираль вольфрама

«скоро кровь не протиснется к дверце…»

скоро кровь не протиснется к дверце

где бы в оба привратник глядел

потому что в титановом сердце

прежней глины желтеет надел

к неизбежному душу охотя

в балахоне лицо пеленой

дескать здравствуйте я ваша тетя

при часах и косе именной

нам такая спасибо не снилась

вот бы выпасть из списка тайком

погоди где была сделай милость

ненаглядная тетя с клинком

если смерть не короче недели

говорят привыкаешь легко

только б дети туда не глядели

объяснить что снимают кино

что муляж эта глина и пена

и актер кто над берегом гол

где холодная кровь постепенно

теребит металлический мол

«из шести колков едва на одном…»

из шести колков едва на одном

голый город дрожит отраженьем в луже

редко прежний голос из уст огнем

но гортань перетягивает все туже

не забыть из отверстий который рот

только выпи вслух только шельмы-злюки

далеко ли еще до берега вброд

исторгая звуки

было связки слагаются в нужный крик

но в фальцет срываются на повторном

это значит что ли что долг велик

или моцарт загробный велит валторнам

перестать словно паузой ветер горд

рыбий шум в камыше если тень укора

но который город который год

разве нет другого

не до прежних мозгу теперь проказ

с архитрава глумится безглазый демон

приумолк в чьих перстах инструмент погас

просто настежь рот если знаешь где он

ложь любовь раз ежикам тяжела

мент с фонариком верящий каждой ксиве

долго думал голос но тишина

остается в силе

ПАЗОЛИНИ

ты вспомни как соседу позвонили

уже и с пляжа топала толпа

что ночью был зарезан пазолини

мы зимовали в остии тогда

увы нам в этом не было урока

бидон фраскати лучший люминал

бездельникам и спали до упора

а он буквально рядом умирал

народ наутро сплетничал у почты

без стукачей для навлеченья порчи

день как волна то шел вперед то вспять

за песней пиний солнечной и вязкой

жизнь предстояла терпеливой сказкой

не торопясь однако наступать

все бывшее теперь в оплывшем воске

или как павлу в пелене стекла

на поезд до piramide a после

был снова рим он возникал всегда

смерть невозможна на чужом примере

где труп времен едва прикрыт травой

и марк аврелий конный на пленере

стоял еще не взятый под конвой

в последней юности нагой и нищей

как прыгают за подоспевшей пищей

с ноябрьских молов юркие нырки

там было сладко созерцать ликуя

две дюжины столетий с яникула

с марсалой предварительной внутри

так жили мы когда лежало тело

стремясь ничком в объятия луны

потом они опять открыли дело

вообразив что дело не в любви

история перебирает ветошь

напялив проволочные очки

но жизнь прошла и вот уже не веришь

ни в эту смерть ни в эту жизнь почти

прошла и ничему не научила

но остается точная причина

существовать и лишь она не ложь

а жертвоприношенье на рассвете

l’amor che move il sole e l’altre stelle

и нержавеющий на пляже нож

СТАНСЫ

оскал цицерона на блюде

с кинжалом на цезаря брут

кругом интересные люди

но все постепенно умрут

а впрочем и то оговорка

покойники все как один

рожденный как божья коровка

недолго живет невредим

в итоге все явное тайно

утраты куда ни взгляну

мисима вонзающий танто

и шелли идущий ко дну

вот женщины ярче колибри

с пленительной тайной внутри

но все до единой погибли

склодовская скажем кюри

и вера холодная даже

ее здесь практически нет

чуть скажешь приятное даме

а та моментально скелет

так быстро мелькают на свете

колибри и даже орлы

что скоро на целой планете

рискуем остаться одни

пусть звездочка звездочку любит

что где-то в плеядах мила

а цезаря больше не будет

и даже возможно меня

ТРАВИАТА

с вильясоном на сцене нетребко

обжимается с виду некрепко

но доступно для зрительских чувств

световой из-под купола конус

и ложится на музыку голос

к вящей пользе обоих искусств

молодцы вы роландо и анна

браво форте и браво пиано

и дуэтом и врозь ничего

симпатичная в сущности пара

легкомыслие репертуара

вот что мне омрачает чело

не вставляет мне музыка верди

не о жизни она не о смерти

слишком бойко и больно легко

блеют медные сноповязалки

воспевая судьбу куртизанки

золотое сердечко ее

трень да брень это ж тьфу оперетта

лучше б шкипер за цену билета

вам электру пропеть приказал

не беда что она по-немецки

вот где страсти бурлят не по-детски

и кровища аж плещется в зал

или спела бы ты саломею

от которой я просто немею

леденеют на рампе огни

голова там с отрезанным низом

а как пляски пойдут со стриптизом

тут ваш верди вообще отдохни

эти оперы да трудноваты

проще ставить одни травиаты

с троваторе но лучше б кольца

все четыре за раз сериала

чтобы музыка нам просияла

и спасибу не будет конца

ЛЕВ И СОБАЧКА

I

«все жерлу обречено…»

все жерлу обречено

только пень в лесу не знает

не бывает ничего

или быстро исчезает

наступает день сурка

ум на пошлости не жаден

наша общая судьба

как описывал державин

время скучный кабинет

для такой короткой встречи

где не только света нет

но и тьма фигура речи

сон обещанный себе

укрощать в пещере тени

выключатель на стене

жалко пробки полетели

II

«производная функции хуже чем дважды два…»

производная функции хуже чем дважды два

а живая собака лучше мертвого льва

но не блещет даже в сонме окрестных сук

в судный час божеству ни апорт ни стойку

вот за это свыше нам посыпают суп

то селитрой то бертолетовой солью

на безлюдном пиру миров где на блюде лев

водружен коль выбыл из списка львов околев

в этой шкуре точка на графике каждый труп

лишь от прежних живых на бегу приветик

невозможной алгебре и теории групп

предпочтителей простых арифметик

намалеван под куполом ангел и знай трубит

дискотека для тех кто от насморка или убит

всю параболу отмотали насмерть

но не грянет ни львиный рык ни собачий визг

у предела дельта игрек на дельта икс

жизнь шипит и гаснет

III

«там где возлягут щука лебедь рак…»

там где возлягут щука лебедь рак

атос портос и золотая рыбка

я тоже рад что никому не враг

и не таскал себе котлеты с рынка

пускай другие с ребрышком во рту

не буйвол им не волк и не лиса я

мы раньше всех закончили войну

и возлегли как прорицал исайя

простимся здесь со спесью и стыдом

сейчас сыграет лунная соната

все возвращаются в свой вечный дом

где безразлично лев или собака

«стал он звать золотую рыбку…»

стал он звать золотую рыбку

голосом молвит человечьим

хочет в бабы секретаршу ритку

и за декабрь ипотеку тоже нечем

приплыла к нему рыбка спросила

записала в блокнот и все забыла

ни чтоб здрасьте ему ни он спасибо

чайка подписью под досье залива

что еще скажешь синему морю

плесни в стакан чем помочь горю

эти рыбки и вся морская закуска

сочинение без совести и чести

жизнь как мессинский пролив где узко

там и нет прохода утони на месте

что ни утро ни дома нигде ни ритки

пушкин на ветвях кот ученый в мыле

так и тянет к прибору типа бритвы

кота наголо и себе опочить в мире

прах любое богатство грош вся гордость

детство кончится и ничего не будет

в синем море лишь человеческий голос

без человека кричит оторванный бурей

умирает чайка голову в перья прячет

голос чуть помолчит и опять плачет

ПТИЦЫ

1

«струится город на ветру…»

струится город на ветру

песок в подол астрее

сезон по птицам наверху

нам тосковать острее

они сквозь облако толпой

где солнце и стожары

а мы с тобой а мы с тобой

всегда внизу стояли

одним в зенит зато другим

за слизнями в крапиве

зачем так сильно их любил

придумавший такими

порядок слов паренье птах

где тонко там и двойка

как ветрено на двух крылах

и погибать не горько

кому весь космос невысок

не удержать руками

а здесь посеяли песок

и пожинаем камни

стрижам и ласточкам смешны

как детям взлет котенка

всей тяжкой совести мешки

всего ума котомка

2

«багровый в небе колорит…»

багровый в небе колорит

от пепла или пыли

там птица птице говорит

ты помнишь люди были

они сначала малыши

потом часы сверяли

и часто были хороши

когда не в нас стреляли

внизу слепили города

работы и квартиры

совсем живые иногда

как рыбы или тигры

пускай не эти и не те

но ползали похоже

зачем их больше нет нигде

и нас не будет тоже

«безмолвие кругом на километры…»

безмолвие кругом на километры

тьма поднимается за милей миля

я не увижу знаменитой федры

и с полки не возьму войны и мира

не стану праздно предаваться блуду

с утра в ларек не отнесу посуду

связали в сноп и дальше жить не буду

такая тишина теперь повсюду

так жаждал пить но пересохло в луже

дерзал дышать но по-другому вышло

теперь сбылось и так темно снаружи

терпения что ничего не слышно

здесь каждый жест одаривая встречно

сирот и вдов не обносил я водкой

вот только почему похмелье вечно

а выпивка была такой короткой

на выселках статистики семейной

заботой звезд отглажена пижамка

где собирают вещество вселенной

для новых нужд и вот уже не жалко

пусть это будут солнечные пятна

в речной воде и цвет июньской липы

хоть что-нибудь получится и ладно

из темной копоти из долгой глины

«и еще напоследок пока не украли луну…»

и еще напоследок пока не украли луну

а короткое солнышко льдом не затянуто в луже

кто из древних соврал что положено жить по уму

нематоды никто а у них получилось не хуже

этим бабкам за прялкой сподручнее резать чем вить

вот микроб в окуляре кто парень пойми кто девица

оставаться микробом тогда или вовсе не быть

умирать насовсем или только на части делиться

к заповедным микроб добеги рубежам бытия

где права человека на равных слону и полевке

и которых там встретишь представься что ты это я

без бутылки не больно они разберутся в подлоге

хорошо рассуждать если в кепке нашлась голова

с молотилкой в пазу куда мигом жан-поль сигарету

а попроще чем мы у которых ума малова —

то и дело живут и юдоль не злословили эту

если думать всерьез то не дольше чем лет до семи

как в пеленки пи-пи и другие поступки в кровати

потому что и глупые ровня раз все спасены

а не все так назад и делиться на части давайте

ТКАЧИХА

я говорит навек жена того улисса

который пропал а не который вернулся

двадцать лет отстояла на полоске пирса

двадцать лет ткала саван до пробелов пульса

тот которого к дверям привела афина

найденыш а не потеря не по нем плачу

пусть кормилицу провел поймал в капкан сына

я всю драхму платила не обол на сдачу

шрам кабаний похож так печаль всем известна

никому не вдова твоя невеста море

двадцать лет как щеколда щелк а все ни с места

лучше буду еще двадцать горевать горе

снова саван растяну в тени у платана

ой улисс мой ненаглядный ой дана-дана

а который пропал он тоже не вся правда

то есть правда но спит на солнцепеке самом

жарко и видит во сне родная ограда

дом и под платаном сидит жена ткет саван

как отбыл так с тех пор не миновало лето

гудят шмели вспыхивает на солнце спица

только невдомек видит ли во сне все это

или вечной ткачихе сам отсюда снится

такой расклад по сердцу за шаг до калитки

прекратило течь время дремли и не кашляй

нимфа ли калипсо девки ли феакийки

проснешься жизнь обнажена и должен каждой

стайка в тонких хитонах лиры у фонтана

ой ты редкий гость заморский ой дана-дана

в этом сне своем чужом ли видит внезапно

подвиги старца с луком в нищенском прикиде

жена замужем уж не наступит ни завтра

ни послезавтра и спящий на сон в обиде

или та кому он сам приснился за женским

рукодельем под деревом жене ведь тоже

что привиделось насмешкой и лживым жестом

вышло явью но другие вдвоем на ложе

тряпка с лучницей-девой в чужих пятнах пота

долго плывешь морем потом топаешь полем

снишься друг другу пока существует кто-то

а саван готов наконец впору обоим

сон навсегда а явь соткана из обмана

ой люли-люли разлука ой дана-дана

КАСАТКА

амстердам объявлено на посадку

пассажиры следующие летя

прижимая плюшевого кита-касатку

чье-то в очереди наугад дитя

пилигрим с виагрой и другие люди

дама с йориком бизнес-класс ути-ути

чьи-то челюсти развело в зевке

сладко спать пока нас нет на земле

лишь один не спит все думает думу

потому что как бог полагает дуну

и не станет обыскивали но пронес

с ним багаж муляж не нужна и даром

вся внизу земля с ее амстердамом

он маневру в другие пределы рад

заслужить у тебя блаженство боже

ибо держит курс на небесный град

где халвы невозбранно и пальмы в тепле

точка точка точка тире тире тире

точка точка точка но так не сигналят больше

напоследок взять провести по шторам

обреченной на рыбий корм рукой

попенять неведомому за что нам

эта доля и никакой другой

невиновно небо и туч не мучай

где за нас лишь плюшевый кит летучий

чтобы солнце бусины глаз зажгло

и собачка рядом веером лапок

бедный йорик аж бантик сбился набок

может кто-нибудь спросит ее за что

но под пальмами неисчислимы дни

где гранатовый сок попивают они

и полдюжины дюжин дают без слова

у которых поверишь сколько ни ткни

зарастает снова

«хлеб в лужи чтобы отраженья птиц…»

хлеб в лужи чтобы отраженья птиц

не погибали с голоду в безглазье

и жальче всех того кто никогда

сюда не просочился я никто

сказал в забытой сказке но соврал

я тот никто который никогда

вернее тот кому когда и есть

любое никогда кто не подпал

соблазну прилагательных и качеств

и про кого никто не скажет он

про этих птиц которых тоже нет

в том смысле что они верны в пределах

воды а берега растождествляют

они неправда если их не видно

мне нечего сказать про этих птиц

так сколько же не прожито любви

из-за того что некому и если

в зеркальный круг прорвешься расскажи

живым как мы утомлены полетом

за край воды и хлеба нет нигде

«быть пять минут или не быть вообще…»

быть пять минут или не быть вообще

таков вопрос на выбор три ответа

один пометить птичкой пеликаном

и зайчиком и ежиком любым

быть зайчиком допустим но тогда

грозит жаркое или быстро бегать

быть ежиком и больно уколоть

сто лет уколотая проспала

пока случайный шоколадный зайчик

не углядел ее в гробу и спас

я жив еще но слишком часто сплю

какие сны в том частом сне приснятся

или пытаться спать гораздо реже

а сны смотреть отныне наяву

как кальдерон допустим де ла барка

любимая уколотая спи

или стараться быть наполовину

задумчиво уйдя в полусебя

полунебыть как виртуальный кварк

но там поди пращи и стрелы свищут

как уцелеть под натиском баллист

когда внутри хрустальной табакерки

игриво грудь полуприкрыв кудрями

так часто спишь что некому проснуться

эй кто-нибудь целуйте наконец

ГРУШИ В МЕСОПОТАМИИ

по дороге в никудыкины земли

издать голый членораздельный звук

переходя на человеческий ассемблер

свобода от языка

дарит последний шанс оправдаться

когда адама с той еще девушкой

выставили из сада он нес мандолину

с тех пор ансамбль разросся

но голос сломан и пискливо лжет

он силится вспомнить эдемскую

дискотеку пляски молочной невинности

и рассказать как было где не было

то есть до того как было

как хороша ты тогда под грушами

или что там помнишь росло

но ворох пухлых слов мешает

только воздух был точно слаще

а галоперидол крепче

тебе одно верное зеркало рискую

сознаваться выдрами ветром камнями

водопадами и стихийными бедствиями

потому что из них оказалась вся правда

я слишком умен чтобы себя понять

хорошо что никто меня не видит

на груше добра и зла

зарастает антикварный надкус и она

торопится на родимое дерево

в саду где нас держал уже не помню

по отчеству добрый немецкий доктор

внушавший шестнадцатеричным кодом

разницу между мужским разъемом и женским

систему река устье океан

хотеть напоследок вложить всю душу

и предсказуемо испустить простое ы

МЕТАМОРФОЗЫ

нагоняет нимфу в пойме нездешний разум

вернее вражья похоть в шею дышит мощно

ни в кино ни стекляшки дарить не обязан

потому что он бессмертный бог ему можно

пискнуть поперек не посмей оглох к отказу

всю оглоблю между ног и ничего кроме

где неловкую изловил завалит сразу

обрюхатит пусть сучит копытце в утробе

подбегает нимфа к берегу плачет в голос

ой девки-русалки подводные подруги

чахнет девичья честь прахом по ветру гордость

прячьте пока не смял берите на поруки

на обидчика глаза из-под воды косо

скорей свои на резкость если не ослепли

вот становится нимфа тростником у плеса

где грудь белела и бедра полые стебли

согласно описи атом на каждый атом

вяжи зазнобу в снопы раз хотел до загса

тут философ паскаль возьми окажись рядом

бился бы об заклад да вот не оказался

взад-вперед время у свирели вкус соленый

шуршит камыш по-над речкой шумит зеленый

тихо свистит свирель не уловить ни слова

гнутся горы под железными городами

города вязнут в земле их возводят снова

сперва в достатке потом долго голодали

одни падали другие жили все реже

черный снег мертвым елям отрывает лапы

под багровым куполом а слова все те же

слишком быстро убегала лучше дала бы

чтобы умирать и обратно не рождаться

чего лучше не видеть того не дождаться

«перед тем как с темной горы спускаться…»

перед тем как с темной горы спускаться

надо всем откликнуться отыскаться

в одиночку ноша не по плечу

чтоб не ткнулись в проволоку под током

посигналю в ночь сигаретным оком

зажигалкой газовой посвечу

долго мы ходили куда хотели

кипарисы стаями асфодели

это прежним камешки или нам

с язычками газа все ярче в свите

ах неузнаваемые простите

если всех не вспомню по именам

здесь гора на том берегу вторая

звездный газ горит в руке не сгорая

высоко над пристанью подниму

покидая сушу огня не брошу

где написано оставляйте ношу

там вода а дальше по одному

«загрустив от нагрянувшей вечности…»

загрустив от нагрянувшей вечности

где по кельвину ноль холода

возражают другие конечности

что как рыба молчит голова

вот и лапки откинула с голоду

в полубоксе последняя вошь

вопрошают конечности голову

почему ты с утра не поешь

голова отвечает угрюмая

что ей петь совершенно нельзя

лучше молча о вечности думая

да и вы не пляшите друзья

«на полпути в степях кибенистана…»

на полпути в степях кибенистана

аж миражи вполнеба как в кино

мне чудо невозможное предстало

но выпало из головы оно

вернуть назад песчаные ухабы

мозоли от рюкзачного ремня

какое диво я вскричал тогда бы

какое блин вы спросите меня

но памятью оставлен я в покое

хоть все болты на раме подкрути

не допереть что собственно такое

предстало мне на этом полпути

с тех пор пройдя любые полдороги

в сортир и то протаптывая путь

я умственные подвожу итоги

стою как столб и жду чего-нибудь

как бы пилон электропередачи

из мозга праздную изгнав возню

стою духовно сам себя богаче

но чем не знаю и не объясню

«чтобы в живых не скучать организму…»

чтобы в живых не скучать организму

раз развивается он из земли

изобрели балалайку и клизму

спицы вязальные изобрели

для малышей и преклонных старушек

много придумали разных игрушек

выколешь спицей младенцу глаза

вставить обратно как были нельзя

а вот допустим у лилий и птичек

кроме семейных забот по весне

нету к стяжательству вредных привычек

и беззаботно порхают везде

мышка в подполье поест и приляжет

клизмы не ставит и пряжи не вяжет

весело смотрит на всех из щелей

вот и младенец у мышки целей

наши добром обагренные норы

многим животным до колик смешны

даже в гробах бытовые приборы

орден на шее на чреслах штаны

чем бесполезно чеканить в металле

лучше бы чаще цвели и летали

чтобы от пользы подобных шагов

дети с улыбкой росли без штанов

«на уроке терпения в пятом классе…»

на уроке терпения в пятом классе

соколова сидела поближе к васе

чтобы вырасти быстро и не скучать

на линейке жемчужина всей дружины

но не ближе чем те что остались живы

скоро в загс да в печальной графе печать

этот вася почти эпический образ

у доски по алгебре вечный тормоз

постепенно в горкоме влксм

к выпускному они расписались с таней

но гражданских перечень состояний

невелик и последнее светит всем

я терпение выучил на пятерку

заграничную в срок получил путевку

ради прожитой жизни не жалко двух

но лет в двадцать раз возникает снова

пятый б любовь моя соколова

запорожье и детский немытый дух

там размолвка вышла вернее развилка

у него была на меня дразнилка

забежал вперед а то бы узнал

мы терпели долго но перестали

и старик перевозчик пометив крестами

закрывает за нами классный журнал

ОН

он не был в этом розвелле ни разу

зеленые личины ни к чему

а прилетел неразличимо глазу

неведомо вниманью ничьему

не существо а силовая область

сгуститься в нужной дате и версте

здесь приземленье лишь неловкий образ

зачем летать тому кто есть везде

условлено что запускали в паре

и приземлиться в неприметном баре

под снимком бейби рут в тени гардин

на сорок третьей но пришел один

он там сидит в притворстве полупьяном

на личность человек немолодой

но голова работает над планом

вернее план владеет головой

пока напарник сочетает кванты

чтоб незаметно у стола возник

в его мозгу хронометры и карты

которых здесь не выразит язык

а розвелл был затеян для забавы

как в парке лабиринты и завалы

бросок с оглядкой в сторону для псов

среди пустынь ненужных и лесов

конец судьбе и в дырах вся природа

когда к дверям припустит напрямик

лишь мельком в тусклом зеркале у входа

мое лицо но я уже привык

«или тот кому сперва писала…»

или тот кому сперва писала

в сумерки пленительный ходок

быстрая под липами присяга

стиснутого сердца холодок

все равно не тот с которым годы

крестиком робеет карандаш

или в зеркало с укором кто ты

что билет другому не отдашь

крестиком и есть на память вышит

защемило ниточку беда

не печалься кто-нибудь напишет

даже лучше правду чем была

потому что правда не похожа

на кривое что произошло

сорок лет не ладилась погода

а пришла расплата ни за что

суженый заворожит все ту же

к легкому подговорит греху

отовсюду выглядит не хуже

бархат в ртутных шариках вверху

молча льстить благодарить безустно

признаваться честно и всегда

тишина где исчезать не грустно

раз она роднее чем семья

здесь созвездий во весь мозг разверстка

не печалься дольше и умри

больно ли что сердце без наперстка

все иглой исколото внутри

«поскольку спит всего один из нас…»

поскольку спит всего один из нас

никто другой не закрывает глаз

или не он а кто-нибудь она

но это не меняет сути сна

сюжет же в том что все по одному

мы не живем а кажемся ему

не мы с тобой а он несет ответ

за каждый возникающий предмет

и спит не вспять а временем вперед

чтоб не случалось все наоборот

пусть явь не омрачит ему чела

чтоб завтра солнце встало как вчера

неутомим в сновидческом труде

я знаю кто и даже видел где

как древний гнев у времени в груди

живи вполголоса не разбуди

«смотри как жизнь придумана хитро…»

смотри как жизнь придумана хитро

нас в телевизор видимо поймали

космическое в звездочку нутро

и семьдесят до пенсии в кармане

вот девушки продеты в сарафан

разнузданной фантазии услуга

но бороздит моря левиафан

устроенный для нашего испуга

луга любви в распахнутой двери

там соловьи чтоб чувство не дремало

кругом добро и кажется бери

здесь все твое но денег очень мало

хоть юности диета не указ

на финишной катетер или клизма

так витгенштейн старался но увяз

в песках логического атомизма

вся полнота протянутых горстей

в зубах травинка в головах березка

тем обольстительнее чем пустей

текущий счет откуда все берется

промешкаешь и в экстерьере брешь

а дальше тело завтраку не радо

и говоришь приказчику отрежь

на семьдесят а в долг уже не надо

«где город огромен вокруг…»

где город огромен вокруг

найти в получасе отсюда

каких-нибудь быстрых подруг

друзей для пустого досуга

витрины жратвы и тряпья

гостиничный номер наутро

тогда и беда не твоя

а в книге читаешь как будто

но купол на шпилях багров

внутри где костяк настоящий

упрятан под кожный покров

по шву кровеносно саднящий

придется бояться вдвоем

в гостиничной клетке на пятом

за город огромный в твоем

мозгу с постепенным набатом

с кем попадя лучше дружи

покуда скелет не сломали

с подпорченной жизни ножи

порожнюю кожу слоями

дубленая доза тепла

и неба натянутый бубен

над теменем где ни тебя

ни города больше не будет

ЦЫГАНСКИЕ НАПЕВЫ

слепой скрипач у перехода

в очках из черного стекла

пока смеркается природа

пытает музыку всегда

как по мозгам щербатый ноготь

бедой гармонии грозя

за эту технику должно быть

ему и вынули глаза

но если пламя черных впадин

блестит из мстительных глубин

прицел смычка его понятен

я слишком музыку любил

кругом торговые палатки

еще отнюдь не берег вод

но не укрыться от догадки

куда проложен переход

он в пиджаке своем грошовом

срезает грифом фонари

всю кожу щупая ожогом

сжимая жизнь мою внутри

когда слабей и ниже ростом

навстречу участи возник

с пустой толпой перед помостом

где нищий музыку казнит

РОМАНС

когда прижмет апрель и все свои березы

найдет наперечет в больничной наготе

зачем они дрожат как облако белесы

наворожив весны а мы уже нигде

венчать повадится и уточнять своя ли

судьба сподобила да сослепу окно

крестом на пустоту где мы тогда стояли

наверное не мы но месту все равно

описка сетовать что обнимались мало

китайский отсвистал в осоке соловей

сквозь прорезь в воздухе там след от талисмана

где систола росла с диастолой своей

апрель себе варяг и всей весне никто мы

щелчком последний взгляд погаснет из окна

рассветы нипочем раз дни уже фантомы

березе все равно что дерево она

из многоствольных рощ где жизнь уже не метод

однажды обнажить до самых жил и в путь

ах не ищи меня ни в прошлый раз ни в этот

прощай всегда и больше никогда не будь

«мгновенно вернулся но вдруг никого не узнал…»

мгновенно вернулся но вдруг никого не узнал

не люди никто а со стен типовые портреты

чьи черные вещи растерянно жмутся к узлам

пространства в которое годы премудро продеты

внезапно не стало и так продолжается быть

сидят безымянно где блюдо съедают совместно

кто быстро доест наконец принимается пить

но взгляд одинаково пуст а в душе неизвестно

ведь это же кто среди всех деревянно стою

над кашей впригиб чтобы глубже полощется хобот

и кажется движется время подобно слону

животное тоже под встречный невидимый топот

которым в дорогу неловких вещей не собрать

на ощупь целы да с собой никуда не годятся

все в свернутой лимфе пространство куда умирать

не только что страшно но даже боишься бояться

но в рыжее зеркало в зыбь с побережья борща

офелией сливочной бряк в соблюдение часа

кончины тем временем тихо едим сообща

как будто и не был зачем же вообще отлучался

сатурнов круги озирая и разных венер

оскалиться зевом беззубо где месть не опасна

всем воплем тому возражая который велел

чье слово напалмом во рту но и ярость напрасна

«зря изумрудна трава и воздух янтарен…»

зря изумрудна трава и воздух янтарен

нет никому не буду впредь благодарен

коротко счастье но раз достается даром

медленно через пески с тюками тугими

будет и нам во дворе караван с товаром

станем до зорь пировать со всеми другими

полно впадать в младенчество или древность

нет никого кто дарил бы в обмен на верность

и без того по жабры в каждом богатства

жертвенник в фортку теперь существуем сами

жить на вершине и никому не сдаваться

радость взаимна за это и выпьем с вами

встарь громыхали в горах грешили красиво

может быть им до свиданья но не спасибо

лучше спасибо шмелям на цветущей липе

новорожденным скворцам на скрипучем вязе

лучше улыбка в раскопе на глиняном лике

тост черепком по чернофигурной вазе

здесь на заре во дворе шевелятся люди

плачет бубенчик на головном верблюде

скоро наверно и нам отбывать куда-то

с севера ветер ударами в стекла люто

черное облако над головой кудлато

но и за это ни слова хулы кому-то

«черный ночной из баллона с шипением газ…»

черный ночной из баллона с шипением газ

чтобы о свет каменистый не стаптывать глаз

неописуемо словом какие пришли

посохи в сторону наземь пустые мешки

лозунг напутственный вязью попробуй прочти

если в мозолях изрезаны блеском зрачки

те ли тела из кого теперь вынуты мы

мнут в кулаках аварийные тюбики тьмы

в синапсах совесть гнездится не дольше тепла

встань и ходи что осталось нигде от тебя

«не поднимая к звездам головы…»

не поднимая к звездам головы

обугленной напрасно их светили

последними словами говори

с окрестными предметами слепыми

возьми любой и ласково погладь

снаружи прост но весь внутри прекрасен

и обречен чего не мог понять

ни кант внимательный ни бодрый рассел

в час расставанья в ночь последних встреч

слипаясь кровеносными слоями

нам возникают зрение и речь

откуда никогда не предстояли

мы шустро обустраивали встарь

весь интерфейс пейзаж или погода

но вещи в нем не грубый инвентарь

а честные товарищи похода

врожденной неподвижностью смешны

теперь в руинах гонор или гордость

их не пускают там куда пришли

так пусть наш взгляд наследуют и голос

когда уйдем останьтесь нам верны

хотя и тоже в ночь на полушаге

дожди и лужи пни и валуны

мы всех усыновили малышами

последний голос взвейся и звени

где даже если свету смерть готова

увечные тетраэдры земли

восславят вечный эталон платона

МОРЕ

в дни юношества девушка-матрос

дала однажды в шлюпке под брезентом

потом на суше все-таки подрос

и нескольким еще предстал презентом

бессмысленно перечислять себя

подбитый бег животного дневного

так правильно что море есть всегда

так хорошо что берегов немного

минует верхнее теченье лет

вернемся все других раскладов нет

чуть времени отчаливали в крым

на пляже в жабрах доживает кто-то

ведущий род от серебристых рыб

сплошь трилобиты на семейных фото

она была русалка или с ней

чужие прежде совершили подлость

будь проклят дарвина древесный змей

подбивший глупых нас на земноводность

на каторгу вдоль пригородных рек

и очередь в крыму на чебурек

теперь поведай быстрой тишине

как сбился с курса не меняя галса

как весь в ее налипшей чешуе

под теплоходным душем чертыхался

кто предал все но трудно шел с горы

куда пешком предсмертная колонна

на прежний жертвенник принес дары

как одиссей и войско ксенофона

снесет быки мостов бетон плотин

неверные вернемся как один

по диафрагму в медленной воде

пока тысячелетие отлива

меняет эти органы на те

приспособляя ласты терпеливо

скорей диаспора ступай к себе

гипотенуза подмывает катет

устанет долгий голубь в синеве

просить посадки но земли не хватит

где проложила вечная вода

обратный курс к той девушке тогда

«сообщат вначале устно…»

сообщат вначале устно

а потом придет письмо

и недолго будет грустно

а потом пройдет само

в сердце каждого живого

вшит защитный аппарат

превращает в шелест слово

если правду говорят

впереди тверда плотина

для которой мы река

если правда не противна

значит ложь наверняка

вышел в сумрак с сигаретой

на запястье тускл жетон

жизнь как в бане перегретой

из последней кожи вон

весть приносит против ветра

буквы глупые внутри

не бери у них конверта

хоть на дату не смотри

столько страшного бывает

что наверное к утру

только зорька запылает

заболею и уйду

вниз где свет с водой сливается

к отвязанным плотам

ложь и заживо сбывается

а правда только там

САД

вот гуляю степенно себе в саду

ковыряю у гипсовой нимфы в заду

подпираю где куст в беде

как понять в раю я или в аду

если надписи нет нигде

в том что умер особых сомнений нет

то ли месяц назад то ли пару лет

здесь хронометр умолк в груди

захочу стишки запишу в тетрадь

или даже на арфе дерзну сыграть

вон в гостиной стоит гляди

а у гипсовой нимфы в глазах роса

у нее не то чтобы есть глаза

два бельма как у них у всех

но лицо точнее день ото дня

и когда врасплох глядит на меня

словно мелкий глотает смех

почему я с ней один на один

вертограду праздному господин

а других не сыскать с огнем

то ли добрых дел комплект невелик

то ли мельком грехи как в облаке блик

каждый ноль и память о нем

вот цветы но ни птиц кругом ни стрекоз

только блеск запомнил и в бездну сброс

словно в устье прямой кишки

безысходный в восьмерку свернуть момент

то на арфе быстрый дивертисмент

то в саду то снова стишки

я на нимфу в упор на меня она

проступает кристаллами явь из сна

пробирает рентген цветы

только вспять отсюда струится свет

видно ад не другие которых нет

настоящий ад это ты

«скончаться скажем в чине капитана…»

Устроиться на автобазу…

С. Гандлевский

скончаться скажем в чине капитана

зачем скончаться можно просто жить

быть менеджером среднего звена

помощником замзава по пиару

лауреатом премии дебют

поэтом премии поэт ловцом

простых монет в фонтанах госбюджета

и вот когда но это оговорка

когда не наступает никогда

а никогда становится работой

по графику с еженедельной явкой

на офисный брэйнсторминг на утечку

мозгов

так можно жить почти везде

дремать себе в гробу без угрызений

в погонах с небольшой кассиопеей

за вычетом одной сидеть в гостях

у нового замзава доставать

одним ужасно дельным предложеньем

весь персонал но молча про себя

так тщательно что временами бред

отдать весь ланч бездомному коту

проверить небо разве это звезды

однажды все же вырваться на марш

каких-нибудь таких же несогласных

пусть даже не согласных ни на что

дрожать под алебардами омона

и больше никогда не умереть

ПЯТЫЙ АКТ

С. Гандлевскому

сперва сюжет рождается из тьмы

струится речь в шатре притихшем нашем

на сцене свет там небольшие мы

роняем реплики руками машем

дурак в гробу но впереди река

где мужики цедили девку бреднем

мы нездоровы вроде бы слегка

мы сбиты с толку в действии последнем

внутри главврач простерся пауком

кто пациент тому весь мир больница

он призрака родителя боится

и на укол к сестренке прямиком

не рад ли ты ее фигурке юркой

с груженой галоперидолом фуркой

всегда в сознании к финалу сбой

из фабулы долой тогда свобода

так сложно персонажу быть собой

он выдумка а текст без перевода

вот опрометью зрители ко мне

между собой как все менты похожи

родитель корчится в ночном окне

то ухнет филином то строит рожи

потом фармацевтический покой

сомнамбул напряженные спирали

что за театр помилуйте такой

где отроду дверей не отпирали

вот буйный бог в издерганной узде

вот девкин труп с кувшинкой кое-где

тогда побег другой надежды нет

мы сами простыни крутить не промах

скорей спасатели с других планет

снимайте стражу на аэродромах

реви мотор мы улетим туда

где станем петь и толковать о многом

а кто записан в пьесе датским догом

тому и есть вся дания тюрьма

пора сквозь бархат звездного чертога

на пиршество всем чувствам и очам

есть многое на свете друг серега

что и не снилось нашим главврачам

ФИЛОСОФИЗМ

все что неправда ложь

что не рука то нога

все идешь себе и идешь

не поднять под подошвой грош

не дорога а каторга

если мир сотворить вдруг

не который здесь а другой

там бы лучше побольше рук

а в обратный впредь ни ногой

пыльче девок стал бы ласкать

или в зубы врагу раз пять

нынче кончен поход почти

отпылали в огне года

изолгались так что идти

все равно дальше некуда

ЯПОНСКАЯ ЭЛЕГИЯ

яблоневый тайфун

медленный шторм черешен

сходство с тобой легко

только лицо сотру

близко не подходи

здесь человек повешен

с кем собирала встарь

падалицы в саду

вынесу сямисэн

сяду на свой татами

лотосом и спою

как наша ночь темна

яблони шелестят

ласковыми цветами

в городе где никто

так не любил тебя

кто там висит в саду

черным по небу вышит

глухо кричит сова

тихо шуршит ниссан

будущее прощай

прошлого не опишет

нам ни поэт басё

ниже акунин-сан

ты подарила мне

вырезав из нефрита

сердце свое как вещь

случай сочтя судьбой

лучше сотру лицо

вот и мое небрито

камень гудит в груди

словно цудзуми бой

висельник быстр как сон

вот доплясалась сука

лучше б того кто был

помнила вдалеке

сломанный сямисэн

не издает ни звука

яблоневый цветок

скомканный в кулаке

РЕКВИЕМ ПОПЕРЕК

снова толпой алфавитно под голым небом

в списке откуда нужное вычеркнуть мелом

в сдвинутом спектре краски сурьма и кадмий

если нам лето позволят то зван не каждый

чутко над черной сиренью звенит пчела

кто-то умер вчера

кто-нибудь где-нибудь издалека не жалко

нет ему там ни лафета ни катафалка

под хасавъюртом в лесу каменистом хмуром

в поле где реют стервятники над дарфуром

под занесенной с мачете слепой рукой

кто-то другой

если в сочельник цейлон целебес цунами

нам не беда потому что беда не с нами

или статистика спида скелетом с койки

наши ли станут портреты черны от скорби

смерть словно в смете итоговая черта

эта важней чем та

в сонме дежурных в шеренге грустящих хором

кажешься вороном хриплым крадешься вором

братской соборности конного бюста в нише

ближний с годами все дальше а дальний ближе

после салюта на землю ступать нельзя

кладбище вся земля

слава полынь и салют ничего не значит

если остался над кем никто не заплачет

стану стенать над тем что другим не надо

над нашпигованным дробью мясом багдада

слабо светил а теперь насовсем погас

кто-то из нас

«я жил плашмя я столько лет болел…»

я жил плашмя я столько лет болел

морская зыбь на горизонте лентой

лежала тоже и струилась летой

в ней брода бренный глаз не одолел

или другой придуманной рекой

но я вообще не слышал о такой

мне было мало лет я был больной

тутанхамон в стекле на жестком ложе

там воробьи пищали надо мной

подвижные что поражало тоже

мечтал летать но не умел ходить

носимый сутками из света в тень я

где паука невидимая нить

водила за пределы разуменья

я там лежал и жил и был дитя

а в черных поперечинах окошка

переплетались ласточки летя

пространство тратила шагая кошка

я так жалел лежачему нельзя

владея хоть послушными глазами

за горизонт переселить глаза

чтоб видели а после показали

исполнить над собою колдовство

что вмиг на подвиг взрослых поднимало

я ждал тогда я всех любил кого

увидеть мог но видел очень мало

они ведь умерли потом поди

лежат но не имеют формы тела

струится ночь и ласточка в груди

летит но никуда не прилетела

всего что остается на свету

паук и паутина в пустоту

ЭВАКУАЦИЯ

забыл задумавшись за кем стою

взгляд в сторону и смежные в колонне

слипаются но очередь свою

чернилами читаю на ладони

гудят в затылок задние толпой

годину неурочную ругая

всплеск молнии как будто над тобой

но там не ты там кто-нибудь другая

откуда здесь мы кто сюда пришли

спросонок пригородными лугами

при каждом только тощие мешки

имущества наощупь и бумаги

часы уже справляются едва

стучи вперед несчастная машинка

вот вновь сполох и словно ты видна

но загодя понятно что ошибка

построили как скаутских волчат

взгляд никуда равнение на древко

там впереди они уже молчат

а тут пока вполголоса но редко

потом затопчут тление в золе

рассеют облако стреножат ветер

кто разбудил не знаю на заре

зачем ладонь чернилами пометил

мы скопом все мы многие давно

хрипит равнина выбритая бурей

а при себе нехитрое добро

но третьей молнии тебе не будет

так страшно вчитываться в номера

лица в уме восстановить не в силах

кто напоследок вспомнит про меня

из заспанных вокруг и некрасивых

ЛЕС

на семи холмах до семи небес

ледяные ливни пронзает лес

до неведомой приговорен весны

насылать на город пустые сны

в нижнем городе жителей словно блох

даже множатся к той же что лес весне

людям чудится вот существует бог

а в действительности просто лес везде

снится жителям что живут в домах

провожают мужей выбирают подруг

а в действительности на семи холмах

до семи небес только лес вокруг

я запасся ветошью и песком

я суровой ниткой сошью мешок

потому что лес с каждым новым сном

придвигается к городу на вершок

прозорливы без радости мы с тобой

часто пяльца валятся из руки

слышно заполночь дробно по мостовой

росомахи бродят и барсуки

если треснут над городом семь небес

и с семи холмов облетит туман

потечет в долины наследный лес

прекратится наш городской обман

сколько жизни внизу не знавали бед

так нам жалко мертвым что бога нет

СНЕЖНАЯ К

силуэты осень в сепию слегка

липкий блик кинематографа лесного

лето слизывает словно со стекла

пусть зима наносит снова

раз природа пополам населена

прыгнет грейфер кадры склеивать ребенку

кай ли сеет ледяные семена

герда нервная вдогонку

он не свидится наивный сея смех

с тем до времени полярным горностаем

чье дыхание в сюжете держит всех

если раньше не растаем

чебурашку крепче к сердцу не дрожи

охрой с кобальтом наш мыльный шарик вышит

кай возводит ледяные витражи

герда спящая не дышит

под плащом ее так мирно и светло

звонко стеклышки в ладошках обезьянки

в полушарии где кроме нас никто

с черной оспенной изнанки

НОЧЬЮ

от села невесела с того ли крылечка

ставни наперекос по двору куры востры

скок-поскок только смерклось старичок-калечка

стук-постук кривой клюкой о пустые версты

узелок приторочил в узелке заначка

гнать взашей стыдный страх исчезни луна в туче

а за ним опрометью малая собачка

хоть неказист человек а свой с ним-то лучше

вот идет калечка лугом семенит бором

ягоду ли берет гриб ни гроша не давши

в пуще лешие в крик русалки в пруду хором

чуть хлебнет из горлышка и шасть себе дальше

чу не мент ли из-за бугра шагами тяжко

послушно лезет в узел где печать на ксиве

справка из диспансера нужная бумажка

ан нет является ему сам господь в силе

стой говорит калечка ничего не бойся

глаза огнем палят борода снег на брюхе

говорит зычно но голоса нету вовсе

понятно без голоса просто слова в слухе

вот говорит господь лес поляна вот речка

в лесу лоси сохаты на лугах покосы

счастлив ли ты на такой дороге калечка

или еще что-нибудь сочинить для пользы

старичок в ответ а что кому еще нужно

тут говорит чуть вбок уйма грибов и ягод

когда не подеремся живем даже дружно

люди как проспятся довольны ну и я вот

и доволен что бог а не мент участковый

и уже идти дальше погоняет ногу

только вдруг внизу трава шелестит по новой

и собачка изо всех сил говорит богу

сделай просит господи и для меня тоже

чтоб и я собачка была на свете рада

сотвори другой мир а не нынешний боже

пусть жизнь в нем окажется не беда а правда

нет говорит бог не для тебя творил время

не для тебя пространство небо с легким паром

тебе говорит бог собачка волчье семя

ни дам ни отниму живи как жила даром

и пошел себе не страшный но шибко гордый

вот выпадает роса скоро овсы в колос

калечка с заначки ослаб весь лежит мертвый

собачка сидит рядом и воет и воет в голос

«ну тогда d’accord и вполне sehr gut…»

ну тогда d’accord и вполне sehr gut

из пробирки кровью разжавши жгут

подмахну договор с рогатым

поглумился над образом и вперед

я вообще не из тех кто у бедных берет

и как ты отдает богатым

если зло свобода я ратник зла

с тирсом черного лобызал козла

смерть и слава на выбор людям

уговор кто испуган тех и спасай

чудных зайчиков с речки старик мазай

а меня спасибо не будем

я на двадцать лет закопал талант

а в твоем зверинце любому бант

вся в лучах надо лбом бейсболка

но которому арфа не с той руки

сладко вспомнят зайчики как круги

разошлись по воде от волка

ТОЧКА Б

просто кактусы вкось то ли камня куски

заводные тушканы стоймя по-людски

угорелая в гору дорога

населяет пустынные пеньем кусты

насекомая прорва народа

вот кристаллами впрок вековая вода

с медвежатиной в жилах полярной

и небесные хрясь прямо в харю врата

поперек в арматуре амбарной

значит вот оно где расположено тут

ребра в розницу таз и ключица

сторона куда заживо ближе идут

но не в силах всегда очутиться

закопали слепую дорогу в песок

положили для бремени кварца кусок

насекомую брали отраву

из отверстого серенький зева дымок

грустный суслик в дозоре скрипит одинок

вот где родина праха по праву

до жезла колонок пейзажиста облез

долго голому горю осталось

вековать стенобитность небесных телес

сухомятных ручьев отжурчалость

«углубимся в детали…»

углубимся в детали

старый сруб у реки

где в потемках летали

над водой светляки

многоточия ночи

на перилах крыльца

обличали как очи

очертанья лица

помечали пространно

окоем камыша

а под ним сасквеханна

шевелилась дыша

все непрочное счастье

вечной ночи простить

если стиснув запястье

навсегда отпустить

этим прошлым картинам

лишь лица не вернуть

пролагая пунктиром

в темном воздухе путь

как воздушный кораблик

в пенсильванском лесу

насекомый фонарик

пронося на весу

ДАВЫД И ЮРИЙ

о том ли песню скажу о царе давыде

о князи славнем во граде ерусалиме

как по кровле терема при слугах и свите

он гулял ввечеру с министрами своими

а на дворе баба тонок стан черны очи

голая плещет в ушате бела как лыбедь

и восхотел ее царь пуще всякой мочи

похоть порты подпирает аж срамно видеть

цареву слову никто перечить не волен

министры по струнке небось люди служивы

только есть у той бабы муж юрий-воин

хоробрый зело вожатый царской дружины

давыд ему юрий поусердствуй престолу

а про себя погибни смертью и вся взятка

из хеттеян он был из русских по-простому

не жидовин как все а пришлого десятка

вот пошел юрий на фронт саблей в чистом поле

сражен упал себе и помер понемногу

доносят царю а уж терпежу нет боле

мигом жертву на аркан и в храм убить богу

берет давыд себе бабу под белы руки

кофточку с нее прочь сам сбрасывает брюки

в саду павы кричат ночь звездами богата

для царя вся правда нет ее для солдата

был бог на давыда в обиде да недолго

на то и царь как решил сам и поступает

восставлю говорит бог из твоего дома

сына возлюбленного пусть все искупает

в терему на горе тешится давыд бабой

то он так ее поставит то сяк положит

пискнула сперва но куда голой и слабой

бог сказал бог сделал а беде не поможет

а где прежний твой полег не метили вехой

во поле брехали псы вороны летали

хеттеянского роду пришел-понаехал

служил верой-правдой да гражданства не дали

чуть если смеркнется в ерусалиме-граде

царь персты на гусли и псалом бога ради

поют павы в саду кричат по белу свету

вся правда у бога а у нас ее нету

«в пуще практически ни тропинки…»

в пуще практически ни тропинки

в тесном лесу поступаем сами

словно стальные в строю опилки

между магнитными полюсами

в прежней ужом очутиться коже

горстью компоста в смердящей груде

можно лисой или сойкой тоже

но почему-то все время люди

голову ночью снесет над книгой

стиснут внутри на манер гармошки

контур отчизны такой же мнимой

что и снаружи любой обложки

это страну стерегущий ангел

счастье качает предсмертным сердцем

это стучит журавлиный анкер

между константами юг и север

если рождаешься жить положим

можно пока неподвижна стража

так и остаться простым прохожим

до перекрестка любви и страха

сойка направо откуда песня

слева лиса где незримо бездна

смерть неминуема как ни бейся

счастье практически неизбежно

КОНСТИТУЦИЯ ПТИЦ

семь раз отмерь но после пили сплеча

воздух на ломти ни паспорт козлам ни виза

тот кто летит в самой бородке ключа

он и есть отпирающий дверь парадиза

деспот пространства где по нраву ему

там и холопам пусть именуют раем

кроткие дарим царю дочерей и еду

раненых или хромых не подбираем

совесть на свете если такой закон

оба крыла себе ни рубля собрату

правда целее когда сидит под замком

так говорил тразимах сократу

если прибыл на место в срок летел не туда

тщетных товарищей по островам бросая

общее нам обещали небо труда

радугу пусть проливами вброд босая

хищный навстречу чьи крючья твоих черней

чем возразит наотрез истребитель братства

адресат несметной еды супруг дочерей

насмерть споткнувшись на берегу пространства

боги добры но не первый вверху герой

силится сбить с логарифма древнюю пряху

хоть воспарившим нитка всегда с дырой

так говорил сократ тразимаху

а наутро гром вся в трещинах твердь темна

градом падали рисовали сами

на картинке эшера заподлицо тела

полотно отлива вымостили глазами

и гадая куда пропали скворцы и щеглы

чик-чирик и опрометью за сарайчик

поделиться с природой чем вечные боги щедры

смотрит в небо древнегреческий мальчик

«в сердцевине жары стеклянная вся среда…»

в сердцевине жары стеклянная вся среда

преломила в кадре прежние дни недели

получилось так что я исчезал без следа

возникали друзья но на глазах редели

в том краю где у матери было две сестры

незапамятной осенью астры в саду пестры

деревянный дом где все как одна на идиш

и дряхлела овчарка слепая на левый глаз

там теперь никого из них никого из нас

я ведь так и думал я говорил вот видишь

в том последнем стакане зноя в канун огня

нас теснило к столу и от пойла зрачки першили

я бросал без разбора любых кто любил меня

только взгляд к этим лицам лип насовсем как пришили

если быстро проснуться поверю пусть не пойму

в том краю где уже никаких сестер никому

в самом месте где астры протерта ногтем карта

деревянный день только идиш из уст немой

во дворе овчарку звали рекс или бой

я ведь знал наперед я и жил-то с низкого старта

под реховотом горьким я тебя хоронил

эти тридевять царств песок с высоты соколиной

здесь бывает северный рыхлый наш хлорофилл

не дает кислорода и слабые дышат глиной

но чтоб рано не ожили марлей подвяжут рты

треугольником сестры в острой вершине ты

по бокам ни гу-гу на иврите кто-то

если правда горнист просигналит последний миг

тот кто алчно из туч наводил на нас цифровик

отопрет свой альбом и покажет фото

под крылом опустев страна простирает огни

к некрасивому небу которое знал и бросил

не снижаясь лайнер скребет фюзеляжем о пни

если врежутся в трюм спастись не достанет весел

по бельму напоследок друга узнав во враге

я на идиш шепну подбежавшему рекс к ноге

он остался один где бельмо проступает картой

где в безлюдных лесах словно князь на тевтона рать

собирает миньян но не может никак собрать

очумевший от бездорожья кантор

«в черте где ночь обманами полна…»

в черте где ночь обманами полна

за черными как в оспинах песками

мы вышли в неоглядные поля

которые по компасу искали

у вахты после обыска слегка

присела ждать живая половина

а спутница со мной была слепа

все притчи без контекста говорила

безлюдье краеведческих картин

холм в кипарисах в лилиях болото

он там сидел под деревом один

в парадной форме как на этом фото

и часть меня что с ним была мертва

кричала внутрь до спазма мозгового

тому кто в призраке узнал меня

но нам не обещали разговора

ни мне к нему трясиной напрямик

ни самому навстречу встать с полянки

он был одет как в праздники привык

под водку и прощание славянки

немых навеки некому обнять

зимовка порознь за чертой печали

вот погоди когда приду опять

но возвращенья мне не обещали

рентгеновская у ворот луна

в костях нумеровала каждый атом

а спутница вообще сошла с ума

и прорицала кроя правду матом

«однажды в жизнь семью найдя себе…»

однажды в жизнь семью найдя себе

мы были дети нас кормили кашей

как маленькие гости на земле

мы жили и она была не нашей

из прежних мест невидимая нить

у взрослых не тянула на поблажку

когда они склоняли нас любить

свой двор и родину и чебурашку

приобретя в потемках тех квартир

пускай не весь диагноз но симптомы

мы здесь утратили ориентир

мы многие вообще забыли кто мы

как вы найденышем в чужом краю

я вырос и пошел служить в контору

но свой скафандр по-прежнему храню

размер давно не тот но память впору

настанет день мы бросим есть говно

припомним все что тщетно вам прощали

и с бластерами выйдем наголо

за звездную отчизну без пощады

«почему эти кольца сатурна…»

почему эти кольца сатурна

так приятно горят и культурно

а у нас в небесах пустота

отчего мы печальны и хмуры

разводя зерновые культуры

повышая надои скота

потому что адам-прародитель

оказался шпион и вредитель

а потомство за это плати

под заплатанной дождиком твердью

между быстрым рожденьем и смертью

каждый божий с утра до пяти

может в джунглях какой андромеды

без печали журчат дармоеды

астрономией дивной горды

наша миссия в мире прямая

в три погибели жить принимая

как награду рога и горбы

«до свиданья добрый клоун…»

Памяти Д. А. П.

до свиданья добрый клоун

ты не сеял ты не жал

тормошил веселым словом

всласть кикиморой визжал

человек пример колоды

где положишь там лежит

мы угрюмые уроды

нас не каждый рассмешит

но твои случалось были

шутки в сторону смешны

вот и мы столбами пыли

завертелись и пошли

каждый с маленькой котомкой

потянулись меж стволов

в тень где с дудочкой негромкой

самый честный крысолов

за лесным неверным светом

робко в хворосте стопой

ты ушел и дети следом

не печалься мы с тобой

«бог давно живет в нью-йорке…»

бог давно живет в нью-йорке

нам не делает вреда

в длинной узенькой каморке

где-то возле fdr

он с утра заварит кофе

дождь увидит за окном

на стене мария в профиль

рядом сын на выпускном

так привычно жить в нью-йорке

хоть и полностью не весь

он спустился на веревке

темным вечером с небес

целый день сидит в старбаксе

с ноутбуком в уголке

знает есть ли жизнь на марсе

и зачем она вообще

а в окне не видно неба

кактус в баночке засох

не вернуть обратно время

даже если кто-то бог

и собачка смотрит в оба

у старбакса на углу

опознав в прохожем бога

тщетно молится ему

сутки прочь потом вторые

время кончится и пусть

вспоминай меня мария

я когда-нибудь вернусь

«пустяки но память лишняя…»

пустяки но память лишняя

здесь на площади точь в точь

подошла однажды нищая

просит чем-нибудь помочь

второпях нашарил мелочи

сердце жалостью свело

было стыдно ей до немочи

но беда сильней всего

больше в бедах не до удали

но без повода и вдруг

вспоминаешь всех кто умерли

и которые умрут

вместо бродского и пригова

вьется в космосе змея

век любимая без выбора

наша страшная земля

гаснет мозг и молкнет речь его

в верхнем зеркале сквозя

немигающее вечное

день за днем глаза в глаза

«к воздуху вздохов ни разу не прикасался…»

к воздуху вздохов ни разу не прикасался

разве я жил среди них я им казался

сроду не слышал названий любви и страха

слов что в земных мозгах поднимают бурю

этим недолгим двуногим на фото справа

не был ни разу и вряд ли когда-то буду

в яви разъятой на их имена и лица

ни возникать не пытался ни появиться

в паспорт не пойман с растром угрей на роже

в бритом с ухмылкой образе обезьянки

не отражался в стекле которое тоже

пагубе в помощь они серебрят с изнанки

вот почему безымянный безликий кто-то

медленно блекнет под лупой на этом фото

сердце не прянет в штопор подобно птице

и никого не застигнет врасплох расплата

коль нулевой элементу в этой таблице

определен период полураспада

«что ли мордой померк или в дыры корундом вытерт…»

что ли мордой померк или в дыры корундом вытерт

больно смотрят насквозь посетители смежных комнат

вот войду невзначай а никто меня там не видит

или выйду на двор а они обо мне не помнят

даже дождь промахнется и камень с карниза мимо

словно вынут из космоса с мясом изъят из мира

пешеходы наотмашь попятно как стадо задом

не очки бы с аверса и сам бы ошибся правда

о прозрачный периметр не обопрутся взглядом

да и весь невесом на ветру как паучья пряжа

посреди этих твердых летаю последним летом

кто меня позабыли кому я с тех пор неведом

человек-невидимка зажмурил глаза для смерти

оказалось нельзя даже веки теперь стеклянны

столько тяжести впрок столько тьмы натекло на свете

от которой впрогиб столы или всклень стаканы

пусть стеклянные лопасти голому в долг прикроет

тот кто полон по горло тому кто до капли пролит

«стопари граненые в строю…»

стопари граненые в строю

радужная в ржавчине селедка

кто теперь наследует страну

тот в уста плеснет себе сегодня

в бездне возводимой без гвоздя

мнимей сна и смысла невесомей

кто зиме замуровал глаза

клейстером и правдой с антресолей

истощив на поприще броню

где истцов история искала

бортничает с коробом в бору

странник от дубровки до беслана

от рязани до саянских гряд

доброй ночи незнакомый брат

наши тени рдели до небес

тверже сроду не было скелета

закружил завлек стеклянный лес

чья селедка дикая свирепа

дом снесло но с коробом под куст

где стаканы встарь не протекали

выдыхая истово из уст

все этиловые радикалы

раз в мороз такая синева

даже ближнего любить не жалко

воет ветер сеет семена

грянет к оттепели жатва

НОВОЛУНИЕ

травимое сотнями псов-персеид суетливое лето

последнее в оспинах соли высокое солнце

но сворами сов оттеснит голубятня паллады

вся в ярости древком о камень вот прянули кучей

топча и терзая твое лучезарное мясо

прощай говорливые лица природы сияли

покуда не острые звезды в зрачки мы немые

отныне но голос из горл извлеченный клещами

проложен по хлябям как парус по жабры обугленным зноем

внизу у матросов цынга симптоматика смерти подробна

нас лета лишили какая ребята стояла жара

скорей в глубину лабиринта где спит напролет ариадна

под песню кондиционера пока из афин на подмогу

эксперт-дефлоратор где мальчиков чудных и девочек

вмиг подрумянит

в шкварчащем фритюре разборчивый брат минотавр

потом леониды толпой леопольды и кобольды в скалах

на свой среднерусский манер подморозит рябину наутро

немного морошки с пробоиной в брюхе а если

еда ядовита она укрепляет усопшим суставы

и бабушки ближе к метро продают белену с аконитом

и болиголов мы развесили кроны над жизнью которую

вместе

любили червонным и желтым горит обожженная зелень

и тело кладут в кристаллический зной словно соль золотая

от бывшего солнца и девушка в кассе протянет билетик

на наксос на наксос где спите спокойно какое хорошее

лето прошло

смотри аталанта стремглав но айва отвлекает от прежних

скорбей ее папа оставил на милость а тренер

нашел на дороге и там во флориде ременнообутая мастер

смертельного спринта во рту елисейского привкуса спирт

нам совестно мерзнуть поскольку скончавшимся нечем

но жив пионерский инстинкт разведенья костра если

снежная буря

завистники льда и огня мы лишь тени

других дикарей и ни мамонта больше в ущелье

ни лишнего лемминга в тундре

которых тогда увели за собой здесь под настом когда-то

пылала эллада и боги любили свое ремесло и его образцы

мы и есть эти боги

сошедшие с призрачных круч бестелесные тени творенья

но чирк зажигалкой и тьма запылает черней с лучезарной

сестрой отступи за звенящий торос но не вспомнить

зачем отступили

прощай как нам стыдно что не было лета

горит андромеда во мраке великая вульва

вселенной сочащая бред изнутри но подернуты люрексом

лунным

рамена из персей на всех персеиды как псы чья горячая

пасть настигает

и топит в крови замерзающий кадр

МОЛИТВА ЗЕМЛЕРОЕК

светлому властелину избытка пристальному быстрому

родителю грома топчущему каждую дрожь

в чьих очах число ужаса и мера милости одинаковы

вели славить себя если ты тот кто велит справедливо

разве не ты посылаешь нам лучших кольчатых и круглых

не ты делишься пышным опарышем гасишь малую жажду

и разве не достоин трепета отделивший сухое от мокрого

свят ступающий выше шумящего мха заклинатель трав

мохнатый и хищный свят если нас не останется

ибо мы умираем когда ты отвернешься

и когда ты смотришь на нас мы умираем еще чаще

блажен вкусивший ужаса шелеста настигающего ужа

гибнущий от шипящего горла стиснутой пасти

слава сытому самой покорной из наших жертв

чтобы нам исчезать без вреда и существовать опрометью

ибо мы лишь обочина твоего стремительного внимания

но и плохое добро твое не уступит хорошему злу

слава творящему мягкий воздух и липкую землю

даже когда тебя нет ты оставляешь нам выбор

ибо мы уже умерли а ты еще не отвернулся

нас уже нет в живых дважды а ты еще не взглянул

«такие интересные закаты…»

такие интересные закаты

изображает нам воображенье

что будь в них чистой правды хоть на четверть

мы жили бы практически в раю

а эти звезды так в средневековье

расписывали купола в россии

и кто-нибудь коварно подсмотрел

в нас норовят посеять убежденье

что гребни гор тверды и достоверны

а бабочки и эти как их птицы

вообще зашкаливают перегиб

когда я тоже молод был и жив

я полагал что факты существуют

и различал свет истины во всем

в чиновниках ручьях олимпиадах

по алгебре и в этих как бишь их

доверчиво выслушивал признанья

в любви и признавался в ней в ответ

так жаль что слишком редко признавался

потом припадок разочарованья

умерил мой картезианский раж

поверите здесь никого не встретишь

из прежних тех кто раньше были вы

есть сильный шанс что я вообще один

сидел всю жизнь и рисовал закаты

изобретал себе обмен веществ

врубая некоторые нейроны

в пустую вечность тыкался лаская

притворной музыкой притворный слух

но разве птицы могут быть неправдой

тут богом надо быть а я никто

«давайте взахлеб забывать имена зверей…»

давайте взахлеб забывать имена зверей

с камней и деревьев названья смывать резвей

что нужды жевать этот жмых если слово ложь

ума не прибавит что каждый бубнит свое

похоже и тютчев федор считает тож

а ну-ка забудем слова и забьем на все

начнете по списку вычеркивать имена

из первых оставьте без имени и меня

когда по этапу адам покидал свой сад

семь тысяч тому или около лет назад

он следовал слепо чему надоумил бог

с герлфрендом о глупостях без толку говоря

объекты из сучьев шипов животов и ног

назвал как ударило в тыкву от фонаря

большой полосатый с хвостом называем раз

и два неказистый подземный почти без глаз

отныне предметных смотреть избегаю снов

тем крепче люблю для чего не осталось слов

пощупаю теплое липкое тотчас съем

цветное озвучено где там твое кино

и жуткая даже из сумерек в гости всем

забудь ее имя тогда не умрет никто

живи же никто и блуждай в лесах налегке

большой неказистый подземный с хвостом в руке

THE EVEN WIND

have you paid any heed lately to the wind blowing forever

the inherited one the lifelong gale we carry about ourselves

inscrutable like gravity so deceptively smooth ever so even

the only way to discern it is to observe how gently inclined

is our walking posture against the trees and the rain

or if you would bother to carry around a plumb line in your

teeth

it always turns contrary whichever direction you pick

and lately it has been getting much stronger much stronger

now it is tearing apart the traveler’s sturdiest cloak

and the eyeballs are getting hammered deep into the scull

so we kiss our dear departed good-bye with a lipless abrasion

what with the last flesh already blown away off the bone

РОВНЫЙ ВЕТЕР

замечал ты в последнее время этот ветер веющий вечно

наше наследство пожизненный бриз который носим

с собой

непроглядный как тяжесть обманчиво мягкий весь

ровный

различимый лишь если заметить как слегка наклонна

наша походка по отношению к деревьям или дождю

или если примешься носить в зубах свинцовый отвес

он всегда остается встречным куда ни повернись

а последнее время он все сильнее все сильнее

он нынче рвет в клочья прочный плащ странника

и словно молотком заколачивает глаза в череп

прощаясь мы целуем наших ушедших с безгубым лязгом

потому что с кости уже снесло последнюю плоть

«если прямо спросить у зеркала что мы имели…»

если прямо спросить у зеркала что мы имели

в этом ебаном детстве от силы припомнится лишь

весь картофель в костре да кино про подвиг емели

на второй мировой как велела гефильте фиш

а когда умирал навзрыд в своем мавзолее

ким ир сен или кто там у них умирал тогда

на заре загорались у взрослых глаза розовее

и друг друга от скорби рвала на куски толпа

чтобы чаще от страсти трясло трепеща прыщами

будоражила нервы шульженко но громче всего

из котлетного чада радиоточки трещали

про даяна моше и карибский мол кризис его

вспоминал о нездешнем один робертино лорети

все чего возлежа возжелали на пляже тела

вот такое нам родина детство спроворила дети

вот волшебница участь куда ты нас всех родила

возвращусь я на родину выйду на быструю речку

где сплавлял пастернак знаменито на баржах плоты

пусть как в детстве опять робертино споет про утечку

наших пляжных мозгов про усушку всеобщей плотвы

озирать эти нети убогие эти овины

что за притча овин пусть губами коснется виска

вся красавица жизнь но без тухлой своей половины

где поет робертино и харкает жиром треска

ей теперь прощено и ни слова упрека при этом

потому что последние врозь на причале стоим

ненаглядные все кто с авоськами кто с диабетом

и даян на баяне с прощаньем славянки своим

ЭЛЕГИЯ НА ПРИХОД ОСЕНИ

в видоискатель быстро посмотри

дрожит пейзаж меж волосков прибора

там в приступе последней красоты

нам предстоит сентябрьская природа

прощай листвы прельстительная ложь

шум прошлого прошаркавшего мимо

здесь обещанья праздные даешь

печально помня все невыполнимо

жизнь исчезает за пределы глаз

а с ней и некоторые из нас

владыка дней всей милости милорд

твой жмых пожух в точиле под ногами

твой календарь как именинный торт

уже почти прикончен едоками

природа горше к осени на вкус

еще любви щербатый серп в зените

но у любви на каждый божий плюс

два минуса в запасе извините

коль волосы и стебли серебря

летит смертельный ангел сентября

котенком перепрятанная нить

в саду где поздно пеночка свистела

здесь быть собой или никем не быть

из дании двоичная система

быть наугад до грустных снегирей

без паузы для очной ставки с небом

сегодня будем счастливы скорей

пока нас медленно заносит снегом

и станет мир хрустальной шкурой тверд

где всех судить горазд полумилорд

как славно жить когда уже возник

в сентябрьском сне среди друзей и водки

тому в саду кто все равно тростник

как все другие в мире одногодки

ушедшие без милости верны

где в бельмах льда живому нет прощенья

медведи расстаются до весны

пора прощаться до невозвращенья

бежит оранжевый огонь в реке

и светлый серп у ангела в руке

«вышел и вмиг забываешь где это было…»

вышел и вмиг забываешь где это было

прости работа пенсия жена посуда

до горизонта волнами рожь река мимо

ни очага ни отчизны но ты отсюда

солнце как прибито к синему циферблату

над шелковой рожью медленно меркнет память

день без дна словно велено прекратить трату

времени но пространство временно оставить

как бы от любви неутолимое лето

но пешеход с повернутым наружу взором

уже не совсем тот который помнит это

и уже совершенно не тот о котором

третий на смену прежним чья конечная явка

поперек ржи за речкой где проступит роща

глянешь и нет вопроса почему так ярко

только не понимаешь почему так молча

потому что здесь перестала шуршать прялка

оступился звук никак не наступит снова

говорили вечность ты смеялся и правда

вечности нет это просто пустое слово

«все же должна быть живая кому по силам…»

все же должна быть живая кому по силам

краски судьбы обозначить любую разным

быстрое счастье она помечает синим

долгое горе она вышивает красным

как же неровно ложатся на ткани пятна

этот эффект испокон замечали предки

только и прелести в ней что всегда нарядна

красное поле в небесный горошек редкий

глаз не отводит от стиснутых в лапках пялец

песню мурлычет и вечные годы мчатся

только б неловкая не уколола палец

как до сих пор к сожаленью случалось часто

все что ни вышьет положенной жизни верстка

ржа не берет и на зуб не сгодится моли

вот и выходит работая без наперстка

черная точка последняя в красном поле

«завершена за временем погоня…»

завершена за временем погоня

за жаркой кровью в ястребе стрела

возьми коробку с временами года

а там оно одно и навсегда

что с этими деленьями поделать

где черточки дождливо и кружки

из дюжины их разменяли девять

последние живому не нужны

уже не журавли с утра гортанно

жирком ворон подернуты пруды

для дерева и неба нет гаранта

какой стоит на страже у трубы

бери словарь убористой печати

где бывший твой язык лежит ничей

в нем неразборчивы но как печальны

названия исчезнувших вещей

кому лечить простуженное лето

просить весны в лесу полярных сов

как малышу рассыпавшему лего

свой теплый мир слагать из беглых слов

где снова станет зелено и звездно

в просветах ливня льнущего к стеклу

спешить пока еще не слишком поздно

закрыть коробку повернуть стрелу

«какие нам температуры вообще обещают…»

какие нам температуры вообще обещают

спасибо что в сущности бабское лето пришло

и готские горлицы мальчиков готских прельщают

осенним своим опереньем в надежде на что

ты помнишь ключом с коктебельского гона поэты

зобы их в зените пронзительным пловом полны

гостил бы и дальше у жителей этой планеты

да вот звездолет на поляне разводит пары

я жил между ними не брезгуя дружеской флягой

так липок на щупальце след человечьей руки

в назначенный час звездолет развернется над прагой

фотонная тяга и я одинокий внутри

ах ой ли вы готские сестры и певчие братья

любовь неоглядна а разум повсюду тюрьма

не пленный отныне пусть буду последняя блядь я

когда коктебель если прага забуду тебя

пускай если снова рискнет распуститься мимоза

меня недокличется в тесном застолье семья

за всеми парсеками чуткого анабиоза

я может быть русский я чешский я ваш навсегда

пусть катится ваше под звук аонидского пенья

на третьей от солнца спокойное время рекой

где готские горлицы чистят железные перья

но мальчикам это не страшно и риск никакой

«как-то взял посетил мелитополь…»

как-то взял посетил мелитополь

при советском режиме давно

там людей замечательных вдоволь

но и пьяных конечно полно

или даже до кировограда

увозило под стук колесо

население было мне радо

но конечно быть может не все

а сегодня при новом режиме

он такое же впрочем говно

тридцать лет как живу меж чужими

и не помню из вас никого

раскрасавицы все украинки

москаля несравненно милей

потому что я свой до кровинки

хоть фактически где-то еврей

и когда вы наверно умрете

свой стакан не сыскав поутру

приобщимся совместно природе

я и сам если нужно умру

нас воспел в своем творчестве гоголь

и увидеть я сызнова рад

мариуполь или мелитополь

шепетовку и кировоград

«ночь непохожа и спящему кажется днем…»

ночь непохожа и спящему кажется днем

каждым из прожитых сбившихся в войлочный ворох

спазмами быстрые судьбы сбываются в нем

господи или там кто у них тут в лабрадорах

вот он становится наскоро каждым из тех

кто в подобающем случае мог получиться

паули если бы вовремя подал в физтех

кушнером если грамматике чуть подучиться

этот лежащий в потемках точнее не сам

спящий точнее не спящий а засланный вместо

спящего внемлющий прошлым своим голосам

мнущий пропущенных лет убежавшее тесто

он бы и бодрствовал банковским гоблином но

там где была голова напоследок болела

стылое тело недвижно под ней как бревно

господи то есть не господи кто там холера

где твой обещанный праведным вечный покой

только что ночь подлиннее а дни покороче

кончены дни да и в сущности нет никакой

ночи

ЖИТЕЛИ

даже выпил вполне но идешь пешком ровно

помнишь названия всех улиц вот и славно

нужные перекрестки возникают плавно

только жители блин канули поголовно

на то впрочем и жители чтоб ночью спали

приходишь вдруг не домой а в другое место

внизу вода темна небо в сучьях кусками

тишина слуху просторно зрению тесно

боярышник хлещет в лоб ветвями нагими

стоишь растерян с некоторыми другими

потому что пришел не один видно тоже

отдельные навеселе уперлись в воду

только не было здесь такого места сроду

где луна ложится витилиго на коже

шел городом светофоры в очи мигали

влажный шум волнами из поздних ресторанов

вдруг пустыми в боярышнике берегами

подле мертвой воды воинством истуканов

стыдно так стоим один другому ни слова

а город тотчас исчез не возникнет снова

похоже пришел где ничего не бывает

никогда не случается невзгоды мимо

звери растерзают а живешь невредимо

гром грянет небесный тоже не убивает

а что не кончится ночь заря не алеет

осень не движется с места не настать лету

так зачем здоровье если кто не болеет

кому надобно счастье если горя нету

прямое криво и тупо что прежде остро

пришли где можно оставаться вот так просто

здесь не разгорится злость угасает зависть

но и любовь над запиской не топит воска

не вспомнить уже какие до перекрестка

попадались люди плакали и смеялись

в поздних ресторанах над последним стаканом

а нынче порознь молча на берегу этом

где из-под звезд вода-сирота на века нам

боярышник в шипах но не взовьется цветом

в жухлую траву навзничь на жесткое ложе

и все жители вслед гурьбой жители тоже

АНГЕЛ

вот ангелу лаодикийской церкви пишет

начальство глаголет аминь свидетель верный

дескать инеем не дохнет огнем не пышет

и тотчас угрозы видно ни к черту нервы

адресуемый ангел нажимает enter

медленно гасит софт вырубает железо

квартальный отчет и каждый вечер на ветер

ветер и дождь напролет поэтому резво

ангел за угол где запаркована хонда

кейс к подбородку неловко тычет ключами

мимо мчат месяцы мимо времена года

осень чаще всех недаром гуси кричали

адресующий в первом веке нашей эры

сидит в пещере на скалах волны под ними

не любит в ком только теплится пламя веры

сулит им под диктовку пепла и полыни

адресат дома но дети уже в постели

жена не приняла пальто не накормила

страшно спешил но подрядчики не поспели

к отчету и опять не будет в доме мира

а который диктует добрый да не очень

меч торчком из уст ноги в огне глаза злые

обещает что день не отличат от ночи

возрыдают пред ним все племена земные

каждому даст меж избранниками своими

кроме прочих кого заточит и помучит

белый камень и на камне новое имя

которое знает только тот кто получит

а кто не получит на поиски пижамы

отливает сослепу на скорую руку

выключит радио с гимном гордой державы

камнем рядом с женой и ни слова друг другу

вот он лежит сложив свои две пары лапок

ни огня во вселенной только точка в центре

высвечена где отрубился в нимбе набок

один как перст ангел лаодикийской церкви

ни холоден ни горяч обесточен мудро

вот будет ему с патмоса письмо наутро

«в тусклом воздухе белые пчелы роятся…»

в тусклом воздухе белые пчелы роятся

вот когда мы всерьез начинаем бояться

высыпаем продрогшей гурьбой на перроны

окна слепо в глаза с выраженьем укора

потому что зима это время природы

за которым сквозь снег не увидишь другого

что случится с чужими в вагонных глубинах

чуть на рельсах торос за излучиной треснет

все нам кажется кто-то из самых любимых

этой длинной зимой незаметно исчезнет

тем верней она веру в сердцах убивает

что со многими именно так и бывает

или если точнее бывает со всеми

как бы ни был у кассы с билетами ловок

все равно электричка в которую сели

не имеет за близкой чертой остановок

эти черные стекла щекой не растопишь

в чреве ночи начинка теперь из опилок

и молчальника в чуне попутчика то бишь

сотни лет изучать неизменный затылок

тем нежнее на лицах декабрьская бледность

и свободней любви нулевая валентность

«поздняя осень и позже не нужно уже…»

поздняя осень и позже не нужно уже

в синих запястьях опять замедление пульса

видно как верхний жилец на своем этаже

лампу зажег и навеки в газету уткнулся

здесь в колесе листопада где белки бегом

шорох машины и нимфа с кувшинчиком в нише

ближе ли свет даже если жилец о другом

нижнему только бы жить по возможности выше

вытянув шею пока парусами края

неба хрипеть с подоконника ворона вроде

вслед перелетным внутри трансцендентное я

гуссерля впрочем и это осталось в европе

в жадном оранжевом рано кончается год

смена сезонов у поллока выкраден метод

если этаж или месяц снаружи не тот

ты не жилец то есть разница в том что не этот

где-нибудь клейстер на рамы в стакан купорос

скоро смотреть как щелкунчики в хвое повисли

здесь открываешь в газете последний прогноз

то есть последний в простом окончательном смысле

неосмотрительно ступишь на хрустнувший наст

быстро иссяк лабиринт ариадниных ниток

ворон с карниза и нимфа в кувшине подаст

нужный напиток

ЧЕРНОВИК

они живут в ущельях но теперь

торчат вверху с насупленных утесов

как мелкие клыки они тебя

боятся и хотят казаться выше

им очень страшно но тебе страшней

ты автор звезд ты сам их так назвал

сперва взмывает синяя звезда

распространяя синее пространство

дрожат огнем навьюченные мулы

ты весь устал а родина нигде

они торчат как червячки из дыр

еще вчера понятие они

в их речи не имело референта

а нынче там разгул местоимений

но все равно зачем им столько глаз

сперва взмывает синяя звезда

потом взмывает красная звезда

и синий захлебнется белым светом

в котором вертикаль не надломить

зачем они все плачут и молчат

они пока не знают слова ночь

и смотрят сверху но тебе за них

так страшно что боишься начинать

бояться и теснее жмутся к стенам

животные груженые огнем

их слабый страх в проекте не проставлен

ошибка в нем но раз живут то пусть

здесь только черновик числа и места

и ты стоишь подробно вспоминая

чего на свете не было с тобой

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

Lord God of Hosts, be with us yet,

Lest we forget, lest we forget!

R. Kipling

покуда щиплешь листья для салата

и тыкву потрошишь до пустоты

из бейсмента семейная собака

бейсбольный мяч несет тебе смотри

рецептами плюется вещий ящик

осенний свет от суеты ослеп

все как у взрослых как у настоящих

спит объявивший загодя госдеп

острастку тегерану и хартуму

задумайся и лишь затем плесни

кому мы в жертву птицу принесли

за что благодарим фортуну

когда отцы в посудине фанерной

везли на запад веры семена

зима зияла ледяной каверной

но собран злак и дичь принесена

и правило устроили простое

с улыбкой братства в каждом ноябре

всем предписать взаимное застолье

кто соль земли и город на горе

но где меж всех твоя улыбка боже

и отчего нам немы небеса

пирующим послушно в сша

да и в других широтах тоже

здесь тяжко жить иначе чем в надежде

но праздников природа такова

благодарить судьбу за то что прежде

а будущее глубже в рукава

сносить в потомстве тлеющую зависть

в застольях наловчились старики

когда подарка бережно касались

но неизменно с тыльной стороны

у будущих в чести другие боги

в чей адрес все благодаренье ложь

им радости взаймы не перешлешь

не одолжишь на время боли

вот притолока отстает от двери

внутри собака добрая мертва

когда с опушки выжившие звери

повадятся на наши торжества

когда лавиной с гор низвергнет гордость

и пакля вкось полезет из щелей

когда календари придут в негодность

мы вспомним день который был светлей

еще вовсю несли на стол салаты

мир ликовал под тост совместных стран

и намечал коварный тегеран

отмщенья день и час расплаты

С ТЕХ ПОР

с тех пор он дома не провел ни дня

в стране где жизнь у службы содержанка

как ни приветлива порой родня

к добытчику но в жопу и не жалко

сначала вычеркнул порог и дверь

потом метро к лесоповалу в восемь

еще была собака спаниель

он ей писал сперва но скоро бросил

не улица где с кейсом проходил

а святцы кладбище тюрьма больница

кому нужна собака-поводырь

попробуй за периметр удалиться

всей опрометью в путь куда глаза

чтоб сверху следом кисло улыбался

кто строил без единого гвоздя

вселенную но сильно ошибался

чтоб в спальнике измокшем у шоссе

и в сотни мегаватт заря вставала

в чумазое лицо а эти все

гори огнем вот только что собака

понять покуда путь не утомил

ладонью небу заслоняя око

как ослепителен наутро мир

как быстро в нем живешь и одиноко

«трудно верблюду пролезть в игольные уши…»

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Н. Заболоцкий

трудно верблюду пролезть в игольные уши

проще ослу но верблюда схватили раньше

и человеку японцу наевшись суши

курицы до реставрации в рот не бравши

что же мы шьем на беднягу верблюда дело

кто виноват что он в рай не проходит тужась

промыслом чьим у него неприглядно тело

а выраженье лица таки просто ужас

тот и виновник кто выбрал предметом притчи

тварь обреченную грустно жевать колючки

тайцы напротив едят рамбутан и личи

или вон русские ханку сосут с получки

легче нанять гватемальца стеречь виноградник

чем скандинаву талант зарывать в огороде

ханки глотнешь и в участок сведет урядник

отдал именье ментам и безгрешен вроде

речь в этой притче о злом богаче однако

дескать постель подними и ходи калека

редко на свете едва живая собака

лучше заведомо мертвого человека

чем не геенна где желтый песок и жарко

пальма мираж и ручья пересохло русло

ведь не скажу чтобы вовсе людей не жалко

но и ослу пособи за верблюда грустно

дамская прелесть писателю довод веский

зря нас горбатые слезно зовут к ответу

если ей мир спасать прописал достоевский

он образцом опасаюсь считал не эту

ВИТРИНА ЮВЕЛИРА

ибо время близко равнение на ролекс

грядет с облаками узрит всякое око

perpetual oyster movement упадет волос

с лысого темени солнце взойдет с востока

сперва спалит облако потом окинаву

прикурить от камчатки начальнику ночи

ноги его блин подобны халколивану

загляни-ка там в ушакова что за ноги

спорыньей вся милостыня траченным хлебом

станем писать темно да не всякий прорвется

к смыслу если ласточке сладко летать летом

расплатится зимой льдинкой в лунку колодца

я говорит весь комплект брайтлинг и омега

то есть там по алфавиту в начале альфа

и се конь блед и всадник на нем лбом до неба

истреблять людской род ради горнего кайфа

семь золотых светильников довольно плотных

вроде гантелей ангелам делать зарядку

посреди престола и четырех животных

радуга вкруг престола подобна смарагду

шамана в ламанш кирдык езиду и курду

как присядет судить племена и колена

только набьют битком бюллетенями урну

по ней искрами сваровски справа налево

стильный submariner в таком восходить сладко

из марианской щели до круч эвереста

сверни еще травы осталась одна пятка

водки пожалуй да но после а не вместо

и еще смотри фарфор держать на рояле

et vidi de mari bestiam ascendentem

семиглавое падла с десятью рогами

на каждый рог по неверному как на вертел

кто-то очень хочет чтобы всем стало страшно

и таки стало в старинном барочном вкусе

вон грянула труба больше не спи напрасно

встань ктулху

ей гряди господи иисусе

КНИГА

он поднял книгу бьющую огнем

где ни откроет вся она о нем

ну в точности как было вот холера

вот только дымно и зола во рту

он из костра достал ее в саду

она там вместе с листьями горела

сперва игрушки все наперечет

соседка с нижнего у вас течет

уроки детства о вреде и пользе

совсем забыл про этот выпускной

да правда было в обнинске с одной

и вся неправда что случилась после

она в огне ему невмоготу

еще немного думает прочту

зрачки как студень из орбит сочатся

пусть сиплый кашель как сверло в груди

не каждый день случается поди

с такой печальной книгой повстречаться

вот занялись последних два листа

теперь обложка черная пуста

где только что бежала жизнь живая

он ей велеть не может повтори

и так стоит еще минуты три

обугленных фаланг не разжимая

ПОДРАЖАНИЕ ХЕРСОНСКОМУ

не устраивает австралия хорошо убираю

или все же оставить а то там совсем пусто

нет что вы я никогда не умираю

так и живу вечно хотя иногда это грустно

или вот я придумал дерево назовут береза

тут созвездие в сучьях а сбоку попугая

почему-то они у меня мрут от туберкулеза

или прут стенка на стенку что мама дорогая

ни им мамонта в друзья ни ангела в гости

мигом вышибут дух искромсают тело

впрочем это мысль то се розги да гвозди

слушай сынок иди-ка сюда есть дело

ГУМАНИТАРНАЯ ЭЛЕГИЯ

все сильнее напасть и гане приходит конец

снаряжают ганцы в богатую пизу гонца

дескать всех извели в округе птиц и овец

не пришлют ли им плюшек и чуточку холодца

а не то эти ганцы готовят лютую месть

а какую не в курсе в богатой пизе никто

потому что народу реально хочется есть

и в природе гляди наступает хрен знает что

тут хоть зонтик спасти и шеренгой к лемурам в лес

если даже не плюшек то студень грузите весь

anziani del popolo весь городской совет

учиняет казне аудит и итог таков

стали строить пизанский собор но активов нет

и не век эту башню равнять гонять бурлаков

capitano del popolo то есть пизанский лужков

подбивает баланс и на ганцев безумно зол

напечешься тут плюшек впрок для таких дружков

да и студня самим в обрез на пасхальный стол

и пинком гонца отсылает из пизы прочь

в нехорошее место допустим в темную ночь

а тем временем ганцам на родине невмоготу

возле пристани строятся в очередь на билет

только зонтик в руке чтоб прикрыть в пути срамоту

а другого имущества здесь у народа нет

вот же предупреждал вас гонец и все нпо

не желали как прежде за общим столом дружить

и садится на судно голодное большинство

поселяется в пизе и там начинает жить

тут вот жалобы часто что сложный поэт цветков

временами возможно но он не всегда таков

АУДИТОР

это кто из нас псих если вот является некто

в котелке бутоньерке рылом гарант из охранки

представляется дескать он тут начальник проекта

и позвольте взглянуть какие будут поправки

сдунув перхоть с ресниц торопливо тычу бумажки

благо жалобы мелких с юношества увлекали

реферат о починке членистоногой букашки

о реформе репейника амнистии едкому кали

документ ложится в досье где меня подшивают

потом на стеллаж солярка все поджигают

я всегда норовил как лучше я честно старался

развернуть чтобы вышло в пользу не рая а мира

в прошлом тридцать седьмом когда у них пушкин стрелялся

все строчил докладные молил чтобы пуля мимо

за полвечности пара удач утконос остается

и еще уберег от вулкана в докембрии крым я

эта пыль в коридорах ангел глотать заебется

эти узкие двери попробуй просунуть крылья

вот начальник проекта у зеркала прыщ на роже

но ни в зеркале нет никого ни снаружи тоже

может все и бред торчишь тут как прыщ с монитором

а в действительности не должность а чистый диагноз

потому что начальник проекта счел моветоном

истребить под гребенку зачем-то терпит бедняг нас

тупо тычешься то в америку их то в россию

а какое еще нам доброе дело под силу

выбираешь юзера о котором никто не помнит

лезешь к нему в жж пишешь комент

«дигитальные ходики будто капель водостока…»

дигитальные ходики будто капель водостока

разнесут по минутам чужие последние дни

вот и просишь у древнего днями ухода до срока

чтоб навеки не видеть как раньше уходят они

оставаться сосной где поляна усыпана пнями

все лысее все льдистей как выше к зениту кавказ

вот и просишь смертельной пощады у древнего днями

а его-то и нет в нашей подлой природе как раз

сколько мрака по краю порожнего в лютиках блюдца

больно сослепу соснам в лесу спотыкаться о пни

как нас меньше всегда даже ужас на миг отвернуться

как нас жальче давайте не сможем остаться одни

фотокарточки в рамках но лиц не ищи настоящих

разве в фортку повыть где буран разгулявшийся лих

как невесело если не сыграно вовремя в ящик

чтоб не видеть как в жизни все меньше любимых других

в этот вечный канун в этот серый костер предрассветный

средь редеющих орд где и детство на сотню одно

в бесконечной как горе вселенной где только последний

никогда не умрет так зачем тебя нету говно

Content

Алексей Петрович Цветков
Ровный ветер

«я последняя лампа у тебя на столе…»

«скоро кровь не протиснется к дверце…»

«из шести колков едва на одном…»

ПАЗОЛИНИ

СТАНСЫ

ТРАВИАТА

ЛЕВ И СОБАЧКА

I «все жерлу обречено…»

II «производная функции хуже чем дважды два…»

III «там где возлягут щука лебедь рак…»

«стал он звать золотую рыбку…»

ПТИЦЫ

1 «струится город на ветру…»

2 «багровый в небе колорит…»

«безмолвие кругом на километры…»

«и еще напоследок пока не украли луну…»

ТКАЧИХА

КАСАТКА

«хлеб в лужи чтобы отраженья птиц…»

«быть пять минут или не быть вообще…»

ГРУШИ В МЕСОПОТАМИИ

МЕТАМОРФОЗЫ

«перед тем как с темной горы спускаться…»

«загрустив от нагрянувшей вечности…»

«на полпути в степях кибенистана…»

«чтобы в живых не скучать организму…»

«на уроке терпения в пятом классе…»

ОН

«или тот кому сперва писала…»

«поскольку спит всего один из нас…»

«смотри как жизнь придумана хитро…»

«где город огромен вокруг…»

ЦЫГАНСКИЕ НАПЕВЫ

РОМАНС

«мгновенно вернулся но вдруг никого не узнал…»

«зря изумрудна трава и воздух янтарен…»

«черный ночной из баллона с шипением газ…»

«не поднимая к звездам головы…»

МОРЕ

«сообщат вначале устно…»

САД

«скончаться скажем в чине капитана…»

ПЯТЫЙ АКТ

ФИЛОСОФИЗМ

ЯПОНСКАЯ ЭЛЕГИЯ

РЕКВИЕМ ПОПЕРЕК

«я жил плашмя я столько лет болел…»

ЭВАКУАЦИЯ

ЛЕС

СНЕЖНАЯ К

НОЧЬЮ

«ну тогда d’accord и вполне sehr gut…»

ТОЧКА Б

«углубимся в детали…»

ДАВЫД И ЮРИЙ

«в пуще практически ни тропинки…»

КОНСТИТУЦИЯ ПТИЦ

«в сердцевине жары стеклянная вся среда…»

«в черте где ночь обманами полна…»

«однажды в жизнь семью найдя себе…»

«почему эти кольца сатурна…»

«до свиданья добрый клоун…»

«бог давно живет в нью-йорке…»

«пустяки но память лишняя…»

«к воздуху вздохов ни разу не прикасался…»

«что ли мордой померк или в дыры корундом вытерт…»

«стопари граненые в строю…»

НОВОЛУНИЕ

МОЛИТВА ЗЕМЛЕРОЕК

«такие интересные закаты…»

«давайте взахлеб забывать имена зверей…»

THE EVEN WIND

РОВНЫЙ ВЕТЕР

«если прямо спросить у зеркала что мы имели…»

ЭЛЕГИЯ НА ПРИХОД ОСЕНИ

«вышел и вмиг забываешь где это было…»

«все же должна быть живая кому по силам…»

«завершена за временем погоня…»

«какие нам температуры вообще обещают…»

«как-то взял посетил мелитополь…»

«ночь непохожа и спящему кажется днем…»

ЖИТЕЛИ

АНГЕЛ

«в тусклом воздухе белые пчелы роятся…»

«поздняя осень и позже не нужно уже…»

ЧЕРНОВИК

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

С ТЕХ ПОР

«трудно верблюду пролезть в игольные уши…»

ВИТРИНА ЮВЕЛИРА

КНИГА

ПОДРАЖАНИЕ ХЕРСОНСКОМУ

ГУМАНИТАРНАЯ ЭЛЕГИЯ

АУДИТОР

«дигитальные ходики будто капель водостока…»