Слав Христов Караславов

Несколько слов об авторе и романе

Роман «Низверженное величие» — первый том тетралогии, которая задумана как грандиозное сказание о болгарском народе, охватывающее его новейшую историю. С. Хр. Караславов — один из лучших эпических писателей сегодняшней Болгарии, автор широко известной трилогии о великих славянских просветителях Кирилле и Мефодии, — на этот раз взялся за еще более сложный и ответственный труд.

Роман, написанный в остродраматическом ключе, читается с интересом. Тон задается с первой страницы: неожиданно умирает царь Борис, правивший страной с 1918 года до лета 1943 года, и это событие вызывает волнение и конфликты в стране.

Напряженное читательское внимание вызывают переплетения исторических и психологических драм, скрытые мотивы и пружины, определяющие поведение людей — от царского окружения до простых граждан. Жизнь всех основных слоев болгарского общества освещается в различных ракурсах. Автору претит односторонняя подсветка истории и человеческого бытия в любом их ракурсе — от официально-государственного до интимно-личного.

Советский читатель откроет для себя много нового, неожиданного в Болгарии и болгарине. Безусловная удача Караславова — образы представителей нескольких поколений рода Развигоровых, в которых воплотились коренные свойства и особенности болгарского национального характера. И хотя он с симпатией повествует о Развигоровых, однако вовсе не отождествляет свою позицию с их линией жизненного поведения, предпочитая оставаться «за кадром».

Судьба самой Болгарии дана на фоне всемирно-исторической битвы между Германией и Советским Союзом, которая определяла в то время движение истории и судьбу многих европейских и азиатских народов. Показав вторую мировую войну с точки зрения роли в ней Болгарии, Караславов сумел «сплести» мировые события с событиями болгарской жизни в плотный органический узел исторических противоречий. В итоге перед читательским взором возникает картина мощного единого хода общечеловеческой истории и общечеловеческой судьбы.

А. Косоруков

Низверженное величие

(Роман)

Часть первая. Все смертны

«ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЦАРЬ БОРИС III ПОСЛЕ КРАТКОЙ И МУЧИТЕЛЬНОЙ БОЛЕЗНИ ОТДАЛ БОГУ ДУШУ СЕГО ДНЯ, 28 АВГУСТА 1943 ГОДА, В 16 ЧАС. 22 МИН., ВО ДВОРЦЕ СОФИЯ, ГДЕ СОБРАЛИСЬ ЧЛЕНЫ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ…»

Из столичной прессы

«ЕСЛИ БЫ ГЛАВЫ ВСЕХ ЕВРОПЕЙСКИХ ГОСУДАРСТВ ОТНОСИЛИСЬ К НОВОМУ ПОРЯДКУ С ТАКОЙ ЖЕ ИСКРЕННЕЙ СИМПАТИЕЙ, НИЧТО НЕ СТОЯЛО БЫ НА ПУТИ БУДУЩЕЙ ЕВРОПЫ».

Геббельс

«МНОГО УСИЛИЙ ЗАТРАЧИВАЮТ ГЕРМАНСКИЕ АГЕНТЫ, ЧТОБЫ ВОЗВЕЛИЧИТЬ ЦАРЯ БОРИСА. ОНИ ПРИПИСЫВАЮТ ЕМУ ТО, ЧЕГО У НЕГО НЕ БЫЛО: БОЛГАРСКИЙ ОБРАЗ МЫСЛЕЙ И ЧУВСТВ. НЕМЕЦ ПО КРОВИ, ЦАРЬ БОРИС ВСЮ ЖИЗНЬ СЛУЖИЛ НЕМЦАМ…»

Радиостанция «Христо Ботев»

1

Царь умер…

Царица Иоанна и княгиня Евдокия, молчаливые, потрясенные, стоят на коленях у его смертного ложа. Послеобеденная августовская жара, необычайно душная, тяжело навалилась на них, и от нее не спасают даже плотные оконные занавеси. Крупная муха, оказавшаяся между двойными стеклами, назойливо жужжала и билась, словно она одна только не хотела примириться со смертью монарха. Доктор Зайтц, стоявший у самой постели, нервно ощупывал руками стетоскоп, принявший последние удары царского сердца и последнее тепло его тела. В изголовье возвышалась установка для переливания крови. В сущности, не возникло необходимости ее использовать. Лицо царя было спокойно, с характерным налетом желтизны, и только черные усы под орлиным носом, казалось, обрели еще более темный оттенок. На их концах виднелись несколько волосков, совсем белых и оттого бросавшихся в глаза. Они побелели в последние дни, словно бы для того, чтобы подчеркнуть черноту усов, и теперь лежали поверх посиневших губ.

Врачи, наши и иностранные, в белых халатах, окружили смертное ложе и с плохо скрываемой иронией наблюдали за нервными пальцами доктора Зайтца, который не мог себе простить поспешного заключения. Были минуты, когда он, уверенный в том, что спасет царя, пытался внушить свой оптимизм другим.

Доктор Зайтц прилетел из Берлина специальным самолетом и уже при первом осмотре категорически отверг диагноз, поставленный придворным врачом вместе с его коллегами. Строгая немецкая аккуратность вызывала их уважение, но в его суждениях они чувствовали пренебрежение, недооценку и даже что-то унижающее их, отчего пропадало всякое желание помогать ему. И все же в глубине души они признавали его правоту. Еще при первом осмотре немец сосредоточился на области сердца, хотя они думали, что плохое состояние царя надо связать с желчным пузырем. Развитие болезни подтвердило диагноз доктора Зайтца; теперь они мысленно упрекали себя за ошибку, утешаясь, однако, тем, что хваленый немецкий специалист не смог спасти Его величество — вопреки своему оптимистическому настрою. Если бы они прислушались к самому монарху, который не раз говорил им, что умрет от грудной жабы, они не уклонились бы так сильно в сторону от истинной причины болезни. Боль в грудине, острые покалывания в плече, тошнота — признаки, достаточные для постановки другого, более верного диагноза. Теперь они молчаливо переглядывались, едва скрывая под личиной мнимой скорби свои мысли и мелкое злорадство.

В стороне от них стояли князь, один из царских советников, военный министр и премьер-министр Богдан Филов, в татарских глазках которого притаилось замешательство. Лишь советник Севов взирал на все с холодным равнодушием.

Филов поднял голову и посмотрел в застывшее лицо царя. Он не привык видеть его таким отрешенным. Всегда, когда царь приглашал его, оказывалось, что он заранее обдумал и вопросы, и развитие разговора. В политике царь ходил на цыпочках. Все, что надо было осуществить, осуществлял, но получалось так, будто другие высказывали его собственные идеи и намерения, а он одобрял их, причем с большими колебаниями. Эта предусмотрительность всегда пугала премьер-министра, и теперь у него было такое чувство, будто царь делает вид, что умер, а сам в любое мгновение может подняться и начать свои хитрые ходы со многими недомолвками, колебаниями и в то же время точно устремленные к заранее намеченной цели. Филов взглядом скользнул по темным царским усам с белыми нитями волос на концах и удивился, что нос стал таким большим. Смерть постепенно заостряла черты лица, моделируя их одну к другой с каким-то суровым упорством, и только нос, острый, с легкой горбинкой и побелевшими ноздрями, торчал как бы сам по себе. Чистая шелковая простыня укрывала почившего до самого подбородка, и под ней еле-еле угадывались очертания тела. Царь не отличался богатырским телосложением, все в нем было маломерным, стиснутым, даже его мысли. Тут премьер-министр предусмотрительно оглянулся, словно кто-то мог понять, какой мерой он меряет царя, но быстро успокоился, и его лицо приняло печальное выражение, такое же, как у других. Он попытался вписаться в окружение, но мысли упорно возвращались к мелкому хитроумию царя. До сих пор Филов верил, что пребывал в тени монарха и был лишь исполнителем его воли и желаний, но теперь, глядя на вытянутое под простыней тело, на заострившийся нос, начал понимать, что сам монарх держался в его тени, чтобы оттуда дергать его за ниточки своих предпочтений и намерений…

Богдан Филов отошел в сторону, пропуская князя. Этот бонвиван как раз шагнул вперед, чтобы поцеловать почившего брата в лоб и в руку. Премьер-министр подошел вслед за князем, поцеловал смуглый лоб монарха, дотронулся до безжизненно лежащих пальцев и вышел в коридор. Там уже были царица и сестра царя. Царица закрывала лицо ладонями и пестрым платочком, слегка приглушавшими ее плач. Кто-то шел по коридору и говорил о похоронах. Царица наклонилась еще больше, и плечи ее заходили от рыданий. Она поздно узнала о болезни царя. Ее не хотели беспокоить, все казалось, что болезнь пройдет. Когда же ее вызвали из Царской Бистрицы, царь был уже без сознания. Она долго стояла на коленях около его ложа, безмолвно ожидая минуты просветления. Царь приподнялся, погладил ее руку и медленно, с тяжелой одышкой опустился на спину. И ничего больше.

С этой минуты ее не покидало чувство, что она всеми оставлена и забыта. К ней приходил лишь один из приближенных — Константин Развигоров. Он старался быть рядом, успокаивал ее, сообщал самые незначительные добрые вести, стремясь ее ободрить, но радости от этого было мало. Сквозь боль и ожидание чего-то плохого царица наблюдала, как царедворцы, которые еще позавчера старались попасться ей на глаза, вдруг стали избегать ее, искать князя, чтобы он обратил на них внимание. Они наперебой давали самые различные советы. Кто-то предложил привести ясновидящего прорицателя, и, хотя все знали ее отношение к этому лжепророку, она вдруг увидела его сидящим перед спальней царя — небрежно одетого и уверенного в своем могуществе. Несмотря на скорбь, она не забыла спросить, кто дал указание привести его. Оказалось, на этом сильно настаивала сестра царя. Ее поддержал Севов, самый доверенный из приближенных царя, который не выносил Развигорова и часто пытался оговорить его перед монархом.

Ныне, когда царь был мертв и в дворцовых коридорах шла речь о его похоронах, царица, несмотря на душевную боль и искреннюю скорбь, испытывала глухое презрение ко всем этим угодникам, сбежавшимся на поиски нового хозяина, дрожавшим за собственное благополучие, теплые местечки и многолетнее благоденствие. Среди них Развигоров был единственным человеком, который разделял ее скорбь, заботился о ее здоровье и думал о ее финансовых делах. Они причиняли ей настоящую головную боль — особенно при мысли, что царь, возможно, не оставил никакого завещания. Она надеялась, что он позаботился об этом, ведь однажды он сказал ей, что пришло время написать завещание. Он увлекался гороскопами, часто советовался с разными прорицателями и гадателями: в нем жило предчувствие, что он рано оставит этот мир. Но для тех, кто привык к его молчаливому присутствию, к его жилистой фигуре, к его страсти мотаться по горам в поисках охотничьих трофеев, скоропостижная смерть царя показалась неожиданной…

Тот, кто спрашивал о похоронах, снова задал прежний вопрос. Она услышала, что ее золовка сообщила в ответ о желании царя быть погребенным в Рильском монастыре. Царица никогда не слыхала от царя ничего подобного, но промолчала. Рильская обитель может приютить тело болгарского царя…

2

Село было видно как на ладони. Дома, крытые тяжелой турецкой черепицей, словно бы усохли от зноя, а над ними трепетало августовское марево. Дамян, командир партизанского отряда, положил бинокль и посмотрел на членов штаба. Комиссар Велко только что возвратился после встречи с ятаками[1]. Он хотел все уточнить, прежде чем начнется новая операция. Они решили проникнуть в село с наступлением темноты. Командиры групп получили задания, но Дамян задержал их послушать последние новости, которые принес Велко. Все надеялись на внезапность. Комиссар был предусмотрителен и распорядился, чтобы люди из его окружения не уходили на встречи с ятаками, пока не подойдет назначенное время операции.

Вчера вечером, когда они пришли в лес, над Каменной Колибой висели облака, а затем пошел мелкий и необыкновенно холодный дождь. Они еще не успели укрыться в скалах под большими деревьями, еще не успели как следует расположиться. Этот дождь намочил траву и камни, и партизаны долго искали сухие местечки под огромными старыми дубами. Пришлось разжечь костры, хотя они и не хотели этого делать. Дым медленно сливался с сумерками, а отблески пламени прикрывались тенью от скал, на уступах которых расположились командиры групп. Бинокль Дамяна был старой марки, но еще хорошо служил ему. Футляр из толстой кожи так сильно потрескался, что красноречиво свидетельствовал о своем возрасте и пройденном пути. Бинокль участвовал в Балканской и первой мировой войнах, не однажды наблюдал сине-зеленые морские воды. Два раза он «возвращался» на исходные позиции под Брегальницей. Тот, кто тогда носил его на груди, ныне был скован ревматизмом, но, догадавшись, что сын готовится уйти в горы, поднялся на чердак и долго рылся там в хламе. А когда вернулся, в его руках был этот бинокль, короткий кавалерийский карабин и сумка с патронами, вонявшая прогорклым свиным салом, которым она была смазана, но кто обращал на это внимание. Для Дамяна, считавшего себя опытным конспиратором, поступок отца оказался совершенно неожиданным. «Был бы я здоров, — сказал отец, — пошел бы с тобой… Но я уже расстрелял свой порох на разных фронтах, а все это сохранил для тебя… Я и не думаю тебя останавливать, потому что знаю: правда на вашей стороне…»

Отец никогда не вмешивался в государственные дела, пока они сами не вовлекали его — как в те три войны. И он прошел их с начала до конца, получив на каждой по ранению. В первой мировой был уже фельдфебелем, но командовал батальоном, потому что они остались без командира, а отец был опытным и грамотным человеком. Когда он принес домой бинокль и карабин, Дамян не знал. Спросить было неудобно: отец ведь не говорил, что у него есть оружие. Его несколько раз награждали орденами за храбрость и однажды — отпуском за героизм. Наверно, тогда он и принес карабин с патронами, а бинокль взял, когда был ранен. Отец не раз вспоминал о Балканской войне, и всегда что-нибудь смешное, особенно охотно — историю с братьями Божебиевыми, которые приволокли домой из Адрианополя страшно тяжелую гирю. Они нашли ее в доме немецкого военного инженера. И один из них решил, что в ней спрятано золото. Братья Божебиевы жили по соседству, и отец часто видел ночью, как они маются, распиливая гирю ножовками. История эта часто приукрашивалась, подновлялась. Один из братьев был ранен на фронте и хромал, но отец утверждал, что он не был ранен, а что гиря, которую он носил в ранце, оборвала ремни и упала ему на ногу. Эта шутка припомнилась сейчас Дамяну, потому что она стала как бы непременным зачином к любому рассказу о тех страшных войнах. Ныне, когда бушевала вторая мировая, унаследованное чувство юмора часто выручало Дамяна, помогая подбодрить приунывших или усталых товарищей. Подождав, пока Велко усядется на нагретом камне, Дамян поднял брови: как, мол, дела?.. Он знал его — если надо было сказать что-то важное, тот не торопился. «Не пора ли тебе, Велко, начать со своих граммов?..»

Комиссар отряда имел за плечами небольшой учительский стаж: специальным министерским распоряжением ему было запрещено учительствовать в Болгарии. Это случилось вскоре после нападения Гитлера на Советский Союз и не было для Велко неожиданностью. Еще когда он учился в Казанлыкском педучилище, его не раз задерживала полиция по подозрению в конспиративных встречах. После запрета Велко поступил на работу в сельскую кооперацию, но его и оттуда уволили.

До ухода в горы он работал весовщиком на фабрике «Витекс». Работа была сезонной, но он радовался и такой возможности. Там он усвоил правило — не спешить. И теперь шутка Дамяна о граммах воскресила в памяти то время, когда Велко работал в «Витексе», единственной в области фабрике по переработке овощей и фруктов. Она была построена в конце тридцатых годов под патронажем какого-то объединения, имевшего дело с немецким капиталом, и предназначалась для снабжения немецкой армии, тогда еще не перешедшей границу Болгарии.

Когда Велко стал работать у огромных весов, на которых взвешивали муку, привезенную из деревень, он вначале чувствовал себя неловко, но затем привык, успокоился, да и товарищи из окружного руководства не только не рассердились, но даже поздравили его с чудесной явкой. Тут, среди сумятицы вокруг возов, среди неприветливых крестьян, каждый мог найти его, что-то поручить или передать, не обратив на себя никакого внимания.

С той поры и появилась у него присказка: «Все начинается с граммов». Будет ли хорошей еда — зависит от дозы соли, порции мяса, словом, от «граммов». И в отряде то в шутку, то всерьез нередко слышалось: будь внимателен к «граммам»… Велко не сердился… В «граммах» измерялись дружеские чувства, соленые шутки, походная усталость. «Ныне мы большой вес подняли», — говорили партизаны, когда переход был долгим. Так и теперь Дамян встретил его привычной шуткой.

Велко сел на нагретый камень и сказал:

— Умер…

— Кто умер?.. Ну же, не жалей граммов!..

— Царь умер… Борис…

— Когда?..

— Не знаю, но умер… Сообщили по радио.

— И хорошо сделал, спасся от нашего суда, — полушутливо-полусерьезно заметил Дамян.

— А теперь?..

— Что «теперь»?..

— Я спрашиваю об операции!..

— Операция есть операция… Мы должны показать людям, что царь умер, а мы живы… — И, повернувшись к командирам групп, Дамян добавил: — Царь умер, но его министры и полиция остались. Скажите партизанам, что мы избавились от корня зла и теперь нам надо рубить ветви. — И, стукнув ладонью по камню, он продолжал: — Первая группа занимает вот эту дорогу над селом, вторая — выход, третья — хребет, на всякий случай, если мы не сумеем быстро уйти. Остальные — со мной и с комиссаром. В школе — полиция, в общине — сторожа и два крестьянина. По дому старосты ударят Страхил Гевгелиеца и Маринчо. Страхил — главный, он хорошо знает село… А теперь по местам… После операции сбор снова тут.

Таковы были распоряжения; командир отдавал их сидя, без всякой назидательности, но в его голосе слышалась какая-то суровая холодность и скрытая торжественность.

Командиры групп один за другим уходили из ущелья. Когда они остались вдвоем с комиссаром, Дамян поднял бинокль, снова осмотрел село и окрестные горные складки. В низине, где сливались несколько мелких речушек, расположилось село Каменные Колибы. Сверху оно было похоже на большую человеческую ладонь. Село состояло из пяти улиц, каждая между речушками, а на месте большого пальца размещались дома и сыроварня Добри Бряговеца. В свое время он прибыл сюда из села Брягово, остался в этом балканском селеньице и стал одним из богатых скотоводов. Сыроварня славилась овечьим творогом и овечьим сыром. Как раз сейчас сюда приехал какой-то специалист по овечьему сыру, но ятаки говорили, что он больше похож на тайного агента. Он не упускал случая посетить корчму и там, в шуме и гаме, выуживал, что ему надо. Гостя видели на прогулке вместе с директором школы, слышали, как он рассказывал о Швейцарии, о тамошнем скотоводстве. А Добри сказал как-то, что его творог и сыр поднялись в цене с тех пор, как тут появился специалист, потому что этот человек обучался за границей…

Насколько верны все эти сведения — сказать было трудно, но командир отряда думал, что неплохо было бы взять этого новоиспеченного специалиста по сырам. Сыроварню все равно надо захватить. Хотя был еще конец августа, но уже чувствовался сентябрь со своими ночными похолоданиями. Отряд нуждался в продуктах, одежде, оружии. Оружие приходилось искать повсюду, но продуктами могло снабдить только село, в противном случае зима довершит то, что не сумели сделать их преследователи: уничтожит партизан. Голод может довести и до предательства, и до полного истощения. Эта операция была задумана прежде всего как снабженческая, но смерть царя придаст ей теперь другую окраску. Она прозвучит как торжествующий залп «в честь» его безликой кончины. Дамян опустил бинокль, спрятал его в футляр и, взяв острый камушек, царапнул им по земле.

— Мост перед сыроварней надо занять пораньше. Передай ятакам, чтобы подготовили несколько мулов с корзинами… И подумай вот о чем. Смерть царя — прекрасный повод рассказать людям кое о каких вещах. Хватит считать его святым…

3

Адольф Бекерле вспотел. Духота в дворцовой часовне была непереносимой. Он чувствовал, как тонкие струйки пота стекают под застегнутый воротник, как неприятно зудит тело и все больше слабеют колени. Германский полномочный посол в Софии переступил с левой ноги на правую, подвигал легонько плечами и вслушался в отпевание. Это было, в сущности, прощание с мертвым и признание нового царя. Монотонное песнопение святого владыки, запах ладана, дым от кадила еще больше сгущали духоту. Ребенок стоял прямо, ему поднесли какой-то хлеб, он отломил кусочек, кто-то пошептал ему на ухо, и он, как спросонья, дважды сказал: «Бог простит! Бог простит!..» И тут Бекерле почувствовал, как кто-то попытался схватиться за него и сполз вниз; звук от тупого удара о пол разнесся по душной часовне. Это упал полковник фон Фрезен, который еще не вполне восстановил силы после недавнего ранения. Когда они встретились перед дворцом, Бекерле посоветовал ему долго не задерживаться. Так же думал и фон Фрезен, но кто же предполагал, что их втиснут в душную дворцовую часовню.

Его вынесли, словно бы ничего не случилось. Легкое дуновение воздуха ощутилось при открывании и закрывании дверей. Теперь Бекерле мало что слушал и слышал. Лишь когда начали преклонять колени, он сделал то же самое, но перед этим успел заметить, что советский посол продолжает неподвижно стоять, будто его не интересовало то, что происходило вокруг. Эта неучтивость на грани вызова побудила коленопреклоненных обменяться взглядами. Нарушался общепринятый дипломатический этикет. Несмотря на медленное течение мыслей Бекерле, его сознание педантично зарегистрировало: это не может не вызвать недовольства и гнева!.. Он бросил короткий взгляд на премьер-министра Богдана Филова и был удивлен его неожиданным спокойствием. Бекерле вместе со всеми поднялся с колен. В возникшем от движения шуме кто-то слегка коснулся его. Это был Ханджиев, один из царских любимцев, установивший в последнее время весьма дружеские связи с Шенебеком, подчиненным посла, имевшим особые задания и часто через его голову поддерживавшим прямую связь с рейхсмаршалом Герингом. Это делало Шенебека независимым, и Бекерле не хотел портить с ним отношений. Со своей стороны Шенебек также старался, насколько ему позволяла совесть, соблюдать субординацию, и все же Бекерле начинала раздражать его независимость. В последнее время Шенебек делал немало дел за спиной посла, информируя лишь постфактум. Таким был и случай с прибытием доктора Зайтца. Ханджиев нашел Шенебека, а не посла. И тот, не предупредив Бекерле, сам связался с рейхсмаршалом. Бекерле узнал об этом только после прибытия доктора и решил пожаловаться рейхсминистру фон Риббентропу. Телеграмма уже была составлена… Прикосновение Ханджиева было очень легким, и Бекерле подумал, что случайным, но ошибся.

Ханджиев привстал на цыпочки и как-то виновато прошептал:

— Прошу Ваше превосходительство извинить меня за то, что я нарушил табель о рангах…

— За что? — притворился несведущим Бекерле, подумав про себя, что их обоих заботит одно и то же.

— За то, что я обратился за помощью к господину Шенебеку, а не к вам… Я не хотел волновать вас, зная, какую любовь испытываете вы к Его величеству…

— Перед огромной общей скорбью, господин Ханджиев, формальности излишни… Важнее спасти жизнь человека, но мы, к сожалению, не смогли сделать это вопреки большому желанию, стараниям наших врачей и добрым чувствам фюрера и рейхсмаршала…

Ответ, по мнению Бекерле, был исчерпывающим, и он отошел от Ханджиева, сделав вид, будто слушает владыку. Вскоре все вышли на улицу — и словно заново родились. Страшно долгим было мучение во имя мертвого. Эти болгары упорно соблюдали свои глупые церемонии. Потные, раскрасневшиеся, они вытирали упитанные шеи белыми носовыми платками.

Никто из них не вызывал у него доверия. Все казались ему скрытными, скользкими, затаившими в душе что-то коварное. Возможно, заботы о постах и должностях сделали их такими. Того, кто раскладывал пасьянс их судеб, нет в живых. Остался Филов, остался князь Кирилл, осталась эта изворотливая сестра мертвого царя, Евдокия, — стая, лишившаяся вожака. Архитектор Севов, правая рука Бориса, произвел на посла впечатление не очень озабоченного человека. Таким он никогда не видел его. О нем Бекерле знал очень много, и не отсюда, а оттуда, от больших людей рейха. За него он не боялся. Этот человек был как чемодан с двойным дном, и никто не знал, что там скрывалось в его другой части. Даже сам Бекерле не был осведомлен о некоторых его делах. Знал он и то, что Евдокия не любила его, как не любила и царица, и нет ничего удивительного в том, что они объединяются против него.

Обо всех этих людях в сейфе посла хранились тайные сведения. О ком меньше, о ком больше. Они собирались различными путями — от спецслужб, из личных бесед. Многим он был обязан проф. Станишеву, крупному ученому, но ничтожному дипломату. Возможно, этот играет роль смелого, прямого человека, чтобы выглядеть в его глазах приверженцем рейха. Бекерле военным шагом подошел к царице, его длинная фигура изогнулась в поклоне, а рука слегка коснулась ее холодных пальцев; затем весьма сдержанно пожал руки остальным, только с князем и с Евдокией постарался продлить рукопожатие. С коллегами он даже не попрощался. Ему сказали, что сейчас появятся министры с женами, близкие из второго ряда, чтобы проститься с мертвым царем. Бекерле устал от впечатлений и потому поспешил покинуть дворец. На улице его ожидала машина… Он откинулся на заднее сиденье и утомленно прикрыл глаза.

— Домой, — сказал он.

Бекерле долго лежал в ванне. Тело едва умещалось в ней, колени торчали высоко над пеной, приятное тепло успокаивало, и он с наслаждением расслабился после утренних мучений. Его собака, любившая смотреть, как купается хозяин, положила голову на край фарфоровой ванны, и он, погрузившись в мысли, машинально гладил ее. Утром, прежде чем отправиться на это мучительное отпевание, он впервые встретился с тремя врачами, прилетевшими, чтобы оказать царю помощь. Пока царь был жив, им было запрещено пользоваться дворцовым телефоном. Только венскому профессору Эпингеру разрешили связаться со своей клиникой. Последним прибыл невролог Де Кринис — для необходимой помощи по своей специальности. И все это делалось через Ханджиева и Шенебека. Такая таинственность продолжала угнетать полномочного министра Германии, аккредитованного в Софии. Он не привык к тому, чтобы его обходили или им пренебрегали, и потому не был удовлетворен утренним объяснением Ханджиева. Бекерле легонько отстранил голову породистой собаки, надел мохнатый халат и, пока рассматривал себя в запотевшем зеркале, слушал, как служанка расставляла тарелки к обеду.

Его жена Бебеле, которая тоже страдала от духоты в эти невыносимые дни, вышла на террасу в купальном костюме. Эта привычка часто побуждала любопытную молодежь смотреть на нее из соседних окон. Для них это было интересное зрелище, а для Бебеле — поклонение ее красоте. Много раз Бекерле делал ей замечания о ее «вольной программе», но она не меняла привычек — сомнительных привычек актрисы. В свое время Бекерле как сумасшедший влюбился в нее и до сих пор находился во власти этой любви. Возможно, дело было в ее непокорности, в ее странных чарах, которые действовали с первого взгляда. У нее были особенные черты лица. Его пленил ее сочный голос, полные губы и большие глаза, отличавшиеся от арийского расового стандарта. Он замечал все чаще и чаще, что ревнует ее. В таких случаях вспыхивали скандалы, но быстро затихали под приглушенным светом лампы над их постелью. И Бебеле оставалась Бебеле, экстравагантной и независимой, готовой пошутить над его детским лицом и высоким ростом. Он вытер рукавом халата запотевшее зеркало и увидел свое свежее, круглое лицо, с юношеским румянцем на гладких щеках. На низком лбу залегла одна-единственная морщина, и он обрадовался ей как дорогому приобретению. В последнее время, чтобы выглядеть старше, Бекерле отпустил бороду и старательно за ней ухаживал. Бебеле пыталась накручивать ее на пальцы и радовалась ей больше, чем он. В это пребывание в Болгарии он открыл одну ее странную слабость: она любила посещать монастыри и рассматривать монахов и священников. Вначале он сердился, но постепенно убедился, что их бороды ее интересуют больше, чем они сами. Его борода была очень густой, импозантной, и он любил расчесывать ее длинным ногтем мизинца. С тех пор как он отпустил бороду, он действительно стал похож на тридцатидевятилетнего мужчину.

Бебеле уже сидела за столом, когда он, сняв белую сорочку, занял свое обычное место — спиной к камину. Ели молча. Перед десертом Бебеле подняла голову от еды:

— Ты пойдешь в посольство?

— Надо…

Она не спросила, что у него за неотложные дела… В последнее время она видела, как он работал допоздна. Переписка, шифрованные радиограммы, телефонные разговоры. В связи со смертью царя все словно сошли с ума. Из Берлина шли непрестанные запросы, возникали недоказуемые сомнения, проверялись слухи, пересылались секретные сведения из Салоник и Царьграда. Доктор Делиус зачастил в гости — за советами. Бекерле очень хорошо знал его задачи, знал его хитрый, изворотливый ум и потому боялся давать советы. Он предпочитал слушать и делать выводы для себя. За словами Делиуса крылось что-то недосказанное. Они были похожи на лежачий камень, совсем безобидный на первый взгляд, но, если поднимешь его, узнаешь, что там скрывается ядовитая змея, или скорпион, или (это бывало редко) что-либо доброе. Адмирал Канарис не любил его, но ценил за холодную наблюдательность и неуязвимость. И Бекерле старался не сердить его. Сегодня он пригласил его в посольство на кофе: хотел проверить слухи, упорно распространявшиеся среди болгар. От Станишева он, например, узнал, что в смерти царя обвиняют их, немцев. Некие очевидцы утверждали, что видели, как его мертвым выносили из самолета, на котором он прилетел в Софию после встречи с фюрером. Что царь был там отравлен. Другие рассказывали, что он почувствовал себя плохо еще в Главной ставке фюрера, сломленный настойчивыми, неприятными и неприемлемыми требованиями. Как истолкует слухи доктор Делиус, посол заранее знал: «коммунистическая пропаганда» или «английских рук дело».

Бекерле вытер губы белой салфеткой, расчесал густую бороду ногтем мизинца и встал из-за стола.

Жена, словно бы и не заметив этого, продолжала доедать мороженое. Ее сосредоточенность и явное равнодушие задели его, и он, зайдя со спины, коснулся губами ее смуглой шеи. Неожиданная нежность размягчила ее, она лениво закинула назад полную руку и пальцами нащупала его густую бороду. Шутливо подергав ее, Бебеле сказала:

— Господин Бекерле, никогда не оставляйте жену одну…

— Если мадам Бекерле сделает мою работу, я готов следовать ее желанию…

Это была шутка в старом немецком духе и повторялась уже много раз.

4

И поклонение в мемориальном храме Александра Невского миновало, и похороны в Рильском монастыре отшумели. Царя не стало, не стало и тайно лелеемой надежды Константина Развигорова подняться выше по ступеням иерархической лестницы. Своей мечтой он не делился ни с кем, даже с женой, но в тревожные траурные дни часто возвращался к ней. Особенно потому, что царица относилась к нему с доброй симпатией. Когда он видел, как она страдает и мучается, то думал, что это связано с завещанием царя, о котором ей известно больше других. Большим сюрпризом было, когда этого завещания нигде не нашли. Два царских сейфа и царский письменный стол министр юстиции опечатал сразу же после возвращения Бориса из Берлина. До тех пор много народу крутилось около царской кровати. Как не предусмотрели они этого раньше! Не все любили царицу, и советники не любили друг друга. Те, кто вечно присягает в любви к отечеству, любят больше всего самих себя. Это доказывало их поведение и их дела. К несчастью, поглощенные тревогой за больного супруга, брата и самодержца, серьезные, взрослые люди не догадались сохранить все, что может быть взято, скрыто или уничтожено! Не мог царь, который часто повторял, что, по гороскопу, умрет в пятьдесят лет, не подумать о жене, о детях, о народе. Тот, кто управлял страной с такой уверенностью в себе, не мог быть столь безответственным перед лицом смерти.

Сомневалась и царица. И поэтому она поручила снова просмотреть все ящики, шкатулки и прочее в спальне и в рабочем кабинете царя. Когда ей сообщили о результате поисков, она махнула рукой и глухо сказала: не может быть… Ее супруг не любил много говорить о смерти и завещании, но, вернувшись удрученным после этого визита к Гитлеру, он был откровенен с нею. Во-первых, он сказал, что мир развивается не в соответствии с его желаниями и что как маленькая страна бессильна противостоять воле большой, так и человек бессилен перед своей судьбой. Но если человек может бросить вызов судьбе, по крайней мере письменно зафиксировать свои желания, подтвержденные свидетелями, то маленькая страна ничего не может сделать, кроме как пойти против воли большой, принеся в жертву и свою кровь, и свою свободу. Таковы были его слова, сказанные в минуты глубокого страха и тревоги. Тогда отсутствовали и его сестра, и советники, ожидавшие, что он вернется не так скоро, и она оказалась единственной отдушиной для его большого страха и большой тревоги, с которыми он вернулся домой. В минуту откровенности он признался, что, когда возвращался от Гитлера, мысленно пожелал себе встречи с вражеским самолетом, чтобы свершилось неизбежное… Вообще же, и это правда, он редко посвящал ее в свои волнения, порожденные государственными заботами. Обыкновенно они разговаривали о детях, семейных экскурсиях, о приеме личных гостей, о мигрени и плохом настроении. Даже и теперь, почувствовав первые приступы болезни, он не остановился в Царской Бистрице, чтобы не беспокоить ее и детей, а поспешил в столицу.

Царица не могла простить сестре царя и князю, что они скрыли от нее состояние здоровья ее супруга. Он слег сразу же после возвращения из Рилы в столицу, а ей сообщили всего за два дня до смерти, когда он был уже без сознания и не мог говорить. Наверное, они боялись, что он скажет, куда положил завещание, или даст ей последние поручения. Тревога родственников о ее здоровье и спокойствии представлялась ей не вполне искренней; подняв утомленные раздумьями глаза, она долго смотрела куда-то мимо Развигорова, прежде чем решилась высказать ему свои догадки.

— Не думаете ли вы, господин Развигоров, что мое присутствие возле больного супруга было нежелательно для некоторых близких лиц?..

Этот прямой вопрос, высказанный откровенно, застиг Константина Развигорова врасплох и побудил его не спешить с ответом, а хорошенько подумать. Повернувшись к царице так, чтобы она могла видеть его глаза, он сказал:

— Ваше величество, я не знаю, кого вы имеете в виду, но сам по себе факт, что вам сообщили так поздно о состоянии вашего супруга и нашего государя, несет в себе зародыш сомнения. Незаинтересованные лица не поступили бы таким образом. Я думаю, что еще многое другое подтвердит предположения Вашего величества. Люди без корней легко меняют почву под ногами… И поэтому мой совет будет таков: пришло, Ваше величество, время подумать о том, кто должен остаться в царском доме, а кто — уйти отсюда раз и навсегда… Среди тех, кому надо уйти, возможно, буду и я, но я говорю вам, как честный человек и преданный слуга, что сегодня — самый удобный день… Завтра может быть уже поздно. Так же как вчера они позволили себе под личиной доброжелательства к вам отстранить вас от последнего его слова, так и сегодня они могут попытаться пренебречь вами, когда надо решать, кто возьмет на себя ответственность за молодого Симеона…

Сказав это, Развигоров полностью раскрыл свое желание занять более значительное место в окружении малолетнего царя. Он знал, что царица не глупа и все поймет, но он не хотел более скрывать свои намерения. Наступило, по его мнению, самое подходящее время сказать ей это… Время, когда она оказалась во власти сомнений и подозрений. Высказав столь сокровенные мысли, Константин Развигоров стал с нетерпением ждать ответа. Он знал привычки Ее царского величества и потому постарался подавить свое волнение. Под маской безразличия он скрывал биение расходившегося сердца, сопровождавшееся обычно таким изменением голоса, будто говорил юноша. Если он заговорит сейчас, голос выдаст его. Царица не вполне уразумела смысл сказанного, по-своему истолковав решимость Развигорова, — как выражение позиции ее верного защитника.

Во время нерегулярных посещений дворца в качестве семейного финансового советника Развигоров не раз оказывался на краю пропасти, особенно в тот раз, когда позволил себе объяснить члену царской семьи истинные задачи Севова. Тогда Развигоров заключил союз с Евдокией. Севов, занимавшийся какими-то ее делами, вдруг получил резкое указание больше не показываться Евдокии на глаза. Все, что он заработал до сих пор, будет, мол, ему передано, но через другого человека. Причина неожиданной ненависти княгини была не известна никому, кроме Константина Развигорова, и он не упустил случая уведомить царя о тайных доходах Севова, которые, как говорилось, поступали через немецкое посольство. Царь как-то равнодушно выслушал все, не проявив желания узнать подробности, но и не остановив его. Развигоров почувствовал, что больше не следует касаться этой темы. Через несколько дней он узнал от княгини Евдокии, что на ее предупреждение царь среагировал вполне определенно: прямо сказал ей, что это не ее забота и что ей не следует вмешиваться в царские дела. Развигоров понял, что совершил ошибку.

В последующие дни он был в напряжении. При каждом приглашении во дворец готовился дать объяснения. Они были дипломатично изворотливы: мол, поступил так из добрых чувств и глубокого уважения к Его царскому величеству, ибо верный подданный не должен молчать о вещах, касающихся короны… И если ошибся, то глубоко обо всем сожалеет и извиняется, что сообщил царю неприятное известие. Эта основная идея его защиты непрестанно обогащалась цветистыми словесами, но по сути почти не изменялась… Хуже было, что царь вообще не вернулся к разговору, словно его и не было. Якобы короткая (в этом случае) память монарха пугала Развигорова, который знал, что Его величество не относится к числу людей с плохой памятью. Развигоров боялся, что за молчанием скрывается что-то другое, что неблагоприятно скажется на его присутствии во дворце. И он не обманулся.

Севова стали приглашать во дворец все чаще, а его — все реже, только по каким-либо сильно запутанным финансовым вопросам. А раньше не было дня, чтобы не нуждались в его советах. Особенно часто приглашали его после падения «Демократического сговора»[2] и прихода к власти «Народного блока»[3]. Это совпало с мировым кризисом, охватившим крупные державы. Кризис отразился и на делах Болгарии. Тогда было много толков о гешефтах «сговористов» с покупкой и продажей столичного трамвая и скотобоен — это принесло им около восьмидесяти миллионов левов. Каждый спешил воровать, пока был у власти. Новый министр финансов поставил вопрос о прежних займах. Особенно о займе на беженцев. Сумма была огромная — два миллиарда двести миллионов, но, когда потребовали отчет, стало ясно, что на беженцев израсходовано не более семисот миллионов, остальные деньги были пущены на строительство железнодорожных линий. Когда царь понял, что министр поставит эти вопросы при утверждении следующего бюджета, он обратился к Развигорову за советом.

Получение международных займов беспокоило царя, как и вопросы устойчивости той или другой валюты. Неконкурентоспособность сельского хозяйства вела к тому, что болгарский рынок постепенно все больше ориентировался на Германию, и это побуждало монарха искать знающих людей. Ему нужна была валюта сильных держав, в то время как немецкие коммерсанты предпочитали обмен товара на товар, и потому царя заботила финансовая стабильность государства. По сути, в этих тревогах не было ничего нового для Его величества. Уже после войн, которые перевернули мир, и, разумеется, болгарскую экономику, он старался быть в курсе дела, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Царю казалось, что хаос в хозяйственной жизни страны, продолжавшийся с двадцать девятого по тридцать второй год, мог бы быть менее ощутимым, если бы он сам чаще занимался экономическими делами царства. В то время происходили известные смехотворные события в кредитном законодательстве: кредиторы требовали защиты от должников, которые обнаружили уязвимое место в законе и упорно настаивали на отсрочках. В большинстве случаев они выходили победителями; плохо было то, что закон не предусматривал определенных сроков выплаты долгов.

В этих делах мало кто хорошо разбирался. Одним из знатоков был Константин Развигоров, человек с двумя высшими образованиями — юридическим и финансовым. Он прекрасно видел истинное положение дел и поспешил (как должник) использовать несовершенство закона. Огромная сумма, которую он взял взаймы, чтобы вложить вместе с другими акционерами в чулочную фабрику братьев Х., вдруг была опротестована кредитором. В первое мгновение Константин Развигоров был ошарашен, сбит с толку, но вскоре обрел почву под ногами, решив использовать лазейку в законе. По сути, он был первым, кто, образно говоря, открыл потайную дверцу — неожиданный выход для должников из трудного положения.

И вдруг то святое доверие, которое годами укреплялось в болгарах, рухнуло навсегда. В этом виноваты были банки, находившиеся в сильной иностранной зависимости. Вмешательство соответствующих финансовых служб, наблюдающих за их операциями, бросило тревожную тень даже на дворец. Во многих случаях кредиты были прекращены. Так как имелось в виду, что они нужны для закупки оружия и перевооружения армии, нельзя было не уведомить об этом царя. И тогда он впервые почувствовал потребность в действительном знатоке и правовой, и финансовой стороны проблем, столь неожиданно обрушившихся на царство.

Константин Развигоров не мог забыть свое первое приглашение во дворец. За ним пришел начальник царской канцелярии. Было второе ноября, без десяти десять, когда Развигоров поднялся по дворцовым ступеням. От этой встречи в нем сохранился образ царя и осталось странное ощущение его лисьей хитрости. Тогда он решил быть откровенным, не желая выглядеть ловким канатоходцем, и поэтому на следующей встрече сделал несколько предложений: во-первых, как можно скорее создать комиссию при министерстве финансов, которая разработает поправки к закону о кредитовании; во-вторых, надо ограничить ввоз и установить контроль за покупкой и продажей иностранной валюты. Другие предложения были сложнее, и потребовалось немалое время объяснить их суть Его величеству и склонить его к первому шагу по пути стабилизации. Во всемирном кризисе это была капля в море, но ее хватило, чтобы завоевать доверие Его величества. Во время следующего посещения царь дал ему проекты бюджетов на тридцать второй и тридцать третий годы. К ним была присовокуплена и речь министра финансов, который попытался представить картину финансового положения, указав на большие и маленькие ошибки неверной финансовой политики в предшествующие десять лет. Развигоров хотел быть беспристрастным, и в этот раз не мог не возразить. Он не мог отказаться от выгод, которые давали заем на беженцев и другие займы, плохо было лишь то, что собранные средства не употребили по назначению. И министры, и банкиры, и предприниматели грабили по крупному счету.

Развигоров не хотел входить в подробности, опасаясь задеть своего друга Бурова, бороться с которым было опасно. Он предпочел подчеркнуть, что Болгария жила не по средствам. Предшествующие хищения в соединении с кризисом, падение английского фунта, изменение конъюнктуры цен на зерно, истощение народного хозяйства принесут еще свои горькие плоды. Экспорт страны сведен к нулю. Платежный баланс находился в плачевном состоянии, товарный кредит был ничтожен. Свое слово сказало также бремя долгов и репараций. Развигоров не спал две ночи подряд. Его проект приняли. Он предложил проверить платежный баланс, проверить, как составляются сметы и проводится обмен валют. Оказалось, что эти проверки ранее не осуществлялись. Развигоров лично контролировал всю работу, и его замечания без каких-либо поправок были внесены в речь министра финансов. На первый взгляд все делалось правильно, по двум графам: «Доходы от обмена валют» и «Расходы от обмена валют». В графе «Доходы» был отдельный параграф для поступлений от займов, однако отсутствовали пояснения по трем главным путям валютных поступлений, а без этого нельзя было увидеть, что те поступления, которые были не нашими, а иностранными, не следовало ни подытоживать, ни расходовать. В результате получалось, что за счет ничтожного валютного притока от нынешнего экспорта приходилось покрывать текущие потребности и оплачивать нынешний импорт плюс долги за прошлый импорт в размерах, не отвечающих действительным доходам. По этому пути страна двигалась к полному краху, к растрате кредита от иностранных банков: из почти трех миллиардов осталось менее девятисот миллионов.

Предложение было таким: отделить импорт от экспорта, разделить поступления чисто банковской валюты, валюты из других источников и валюты от займов. Надо бить тревогу, потому что опасность огромна. Торговый баланс страны головокружительно расходился с платежным.

С того дня дворцовые двери были открыты для Константина Развигорова. Когда как, бывало и хорошо, и плохо, но он всегда находился у царя на виду, до появления более молодых и ловких людей. Подводя сейчас итоги, он пришел к выводу, что польза, полученная от того, кого уже нет в живых, превышает страхи и огорчения. Особенно с тех пор, как царица взяла его под свое покровительство. Тогда финансист впервые понял, что царь и царица имеют разные счета в швейцарских банках. В первую минуту это показалось ему странным, но, подумав о превратностях судьбы, он понял, что так лучше. И впервые он перевел часть недвижимого имущества, разбросанного по столице и по провинциям, на счет жены. А когда два его сына достигли совершеннолетия, он купил им квартиры. Большой кризис научил его бдительности, и если дело дойдет до банкротства, то он потеряет лишь то, что принадлежит лично ему и чем он лично распоряжается.

Ныне царица волновалась больше за детей, чем за народ и государство, и он понимал ее материнские чувства, но боялся, что в них не найдется места для его мечты. Она ведь даже не упомянула о ней. По тому, как она погрузилась в поиски завещания и не вникла в суть сказанного ей Развигоровым, он понял, что либо она бессильна сделать это, либо просто не потрудилась понять его. Вторично напоминать ей о себе и своих желаниях было бы бестактно и даже дерзко.

Константин Развигоров сделал весьма изысканный низкий поклон и, сказав подходящие к случаю любезности, легким шагом направился к двери. Когда он остановился под дворцовым балконом, солнце ударило ему в глаза, сад ослепил яркой пестротой цветов, но ничто не взволновало его. Какая-то злость на вся и всех тяжело стеснила грудь и отняла способность радоваться жизни. Он впервые так откровенно высказал свое желание и не встретил ни понимания, ни поддержки…

5

Князь Кирилл не мог уразуметь, мир ли изменился или он сам. Постепенно вещи получали другие измерения, вопросы, которые раньше казались ему дурацкими, обрели трудный, скрытый смысл. В последнее время князь, наблюдая за собой, не узнавал себя. Оказалось, что богемный образ жизни, демонстративная неприязнь к власти были всего лишь позой, заученной позой, порожденной тем, что не он был первородным сыном и что ему не дано обладать царским престолом. Эта мысль с детских лет засела в его голове. О ней ему постоянно напоминали близкие и знакомые. Об отце он вообще не желал ничего знать. Это был раб, всецело зависевший от своих желаний, от своего эгоизма. Если бы обстоятельства не сложились столь трагично, едва ли его брат сел бы на царский трон. Так и ушел бы из жизни с чувством, что он престолонаследник, первый, кто станет царствовать после отца. И вот Бориса нет, а отец жив. Неудивительно, что он переживет и второго сына. Огромный эгоизм держит его на поверхности жизни, как осенний лист на водной стремнине. Старик не совсем забыл о том, как он царствовал; спустя много лет его склонность к внешнему блеску не ослабла. Он продолжал думать о себе как о монархе, обиженном судьбой, но возродившем народ. Он считал, что его обмануло не собственное славолюбие, а знатные европейские родственники, которые, по его мнению, не могли простить ему величия и сделали все, чтобы унизить его. В этом, возможно, была доля истины, но, зная его невероятное самомнение и огромные аппетиты, князь Кирилл был склонен искать причину и в нем самом. Катастрофа, которая постигла Болгарию, была следствием излишней самоуверенности царя-отца. Он решил делать дела, не сообразуясь с возможностями обескровленного народа. И что он оставил сыновьям? Кирилл, который, пока был жив брат, смотрел на вещи со стороны, улавливал во всех его поступках вечный страх, порожденный крахом отца. Брат ходил в политике на кошачьих лапах, постоянно озираясь, много раз все обдумывая, прибегая ко всевозможным хитростям, единственной целью которых было запутать врагов страны и его личных врагов.

Князь Кирилл давно понял трагичное, безвыходное положение брата. Народ, верный своему вековому устремлению к России, расходился в желаниях с царской династией. Отцу было несколько легче — на Руси еще властвовал царь, с которым он все же мог найти общий язык; для Бориса дело приняло совсем иной оборот. Если он пошел бы вместе с народом, то рано или поздно распростился бы с короной. Коммунизм не любит коронованных персон. За примером не надо далеко ходить — достаточно было знать, что произошло в огромной Стране Советов. Многовековой институт царизма с его глубокими корнями был сломан — что же говорить о династии Кобургов, корешки которой еще не разрослись за пределы цветочного горшка, в котором ее доставили в Болгарию. Разве может она претендовать на какую-то связь с этой страной? О цветочном горшке ему сказал брат, когда Кирилл попытался однажды поучать его, как надо управлять. Посмеявшись над Кириллом, он запретил ему вмешиваться в царские дела. Когда тот, задетый за живое, попробовал возразить, Борис сказал, что, как он полагает, из-за бегания за кокотками у Кирилла не остается достаточно времени для размышлений. Большие вопросы требуют большой бессонницы. И пока Борис, страдая от бессонницы, пытается разбить горшок, в котором их привезли из Германии, он, Кирилл, даже не подозревает, что существует подобный вопрос.

Этот разговор происходил вскоре после рождения Марии Луизы, и его единственным результатом было то, что царь внес изменения в Конституцию: если у него не будет сына-наследника, престол должен перейти к дочери… Тем самым пресекались мечты и надежды Кирилла, которого бросали, так сказать, на произвол судьбы. И князь решил больше не вмешиваться в дела брата. Тогда и возник неписаный устав, начинавшийся со слова «молчанье»… Под молчаньем может укрываться много добродетелей и пороков. В первое время он сблизился с богемой, затем — с картежниками, а женщины сами находили его и не давали скучать. Лишение всякой надежды на престол, совершившееся по воле царя, Кирилл ставил в «заслугу» прежде всего царице. Эта итальянка, кроткая на вид, но злобная и мстительная, умело плела свою сеть. И князь глубоко в сердце затаил сильную ненависть к ней. Он молча ждал случая, чтобы уязвить свою невестку, нанести ей такой удар, который если и не устранил бы, то по крайней мере унизил бы ее.

И случай вскоре представился. Поползла молва, что у нее связь с царским адъютантом… Молва была столь упорной и прилипчивой, что князь не смог удержаться, чтобы однажды глупо не пересказать ее брату. Он ожидал, что известие заинтересует его, но тот сделал вид, что ничего не слышал. Однако спустя несколько дней царь приказал ему — судя по всему, выполняя желание царицы — предстать пред очи царя и царицы и доказать свое обвинение. И тут потерпели полный крах его тайные намерения. Те, кто сказал ему об этом и уверял, что может все документально подтвердить, вдруг попрятались, и князь остался один, опозоренный перед Их величествами.

Семейный скандал был заглушен, но князь и княгиня Евдокия уже не были во дворце желанными людьми. Но в то время, как Евдокия отступила и укрылась в своем доме, князь продолжал играть роль человека, не потерпевшего поражения. Лишь при встрече с царицей он чувствовал, как холодом сковывает его позвоночник и напрягаются скулы от смеси ненависти и презрения, от униженной гордости и неистового желания расплаты. Все это жило в нем, раз за разом стремясь вовлечь его в другие, незначительные интриги, закупорить его в золотом сосуде облагороженного утонченного отмщения. До сих пор нового случая ему не представилось; напротив, обстоятельства изменились. Теперь она должна дать или не дать согласие на то, чтобы он стал регентом, одним из опекунов малолетнего царя.

Как человек, который знает мысли противника, князь Кирилл начал отчаиваться, но, поскольку обстановка вокруг смерти царя становилась все более напряженной и все более насыщенной грозовыми разрядами, постольку он все ощутимее улавливал, что приходит его время. Он узнавал это и от тайных доброжелателей. Первым, кто пришел к нему, был архитектор Севов. Они не любили друг друга. Он имел о нем (не без влияния сестры) особое мнение. Князь думал, что архитектор — шпион, который следит за ним, нанимает людей подслушивать его разговоры, и считал Севова способным на любые подлости. Несмотря на огромное доверие, которым Севов пользовался у Бориса, князь допускал мысль о том, что этот бездарный архитектор служит не только интересам дворца. Князю казалось, что севовские нити тянутся и в Берлин, и в Лондон. Севов попал в окружение царя по высочайшей рекомендации и постепенно, не имея никаких званий и чинов, вытеснил всех самых близких советников. Князь не удивился, когда тот заговорил с ним первым. Это было за два дня до кончины царя. После очередного совещания врачей они оба задержались в рабочем кабинете Его величества. Смеркалось, в кабинете становилось все темнее, и предметы утрачивали свои привычные очертания. Немецкий доктор вышел, чтобы сообщить последнее заключение консилиума о состоянии здоровья Его величества. Оно было неутешительным. Врачи предсказывали близкий конец. Доктор предложил зажечь лампу, но Кирилл не пожелал. Этот сумрак напоминал ему детство, когда власть еще не встала между братьями, и все представлялось в завуалированном, заманчивом свете. Детьми они любили приходить сюда и трогать различные предметы. Такую же слабость он заметил и у детей брата. Симеончо и Мария Луиза часто прибегали в кабинет после окончания рабочего дня, и не раз он заставал их за перестановкой вещей. После ухода доктора князь хотел встать, но голос Севова остановил его. Архитектор предложил ему встретиться на улице. Князь Кирилл не спросил зачем, а только уточнил место встречи. Чтобы скрыть любопытство, он решил переменить тему разговора и, не придавая своим словам особого смысла, сказал:

— А вы, архитектор Севов, как думаете, не надо ли пригласить царицу из Бистрицы? Пришло время и ей узнать, что происходит с царем…

Этот неожиданный вопрос, судя по всему, поставил Севова в затруднительное положение. Наступила долгая пауза, и князь понял, что он обдумывает ответ. Затем Севов сказал:

— Не худо бы подождать еще немножко. Во-первых, мы избавим ее от лишних тревог, и, во-вторых, встреча, на которой я настаиваю, затрагивает вас двоих…

— Кого?

— Царицу и Ваше высочество…

Загадочность ответа побудила князя предположить, что встреча будет очень важной. Он поднялся и ровным, размеренным шагом направился к двери. В коридоре он увидел сестру. Она разговаривала с одним из врачей, но, заметив князя, прервала беседу и догнала его. Князь свернул в столовую, она последовала за ним. Евдокия понимала, что приходит время, решающее для ее судьбы, и старалась быть вместе с братом, чтобы вдвоем обсуждать то, что преподносит жизнь. Смерть царя развязывала руки и своим, и чужим. Царица относилась к чужим, и от нее в немалой мере зависело, какое место будет отведено им во дворце, среди достойных наследников царства. Евдокия считала себя умнее брата, и сейчас он нуждался в ее поддержке и в ее уме. Врачи постепенно теряли надежду на спасение царя.

Князь Кирилл, отметив про себя, что они сидят в глубине столовой, без стеснения рассказал о предложении Севова.

— Иди! — сказала она.

И он пошел. Пошел и не пожалел. Его вовлекали в большую игру. Севов предложил князю сделку, которая в первое мгновение потрясла его, но затем повергла в лихорадочные раздумья. Кириллу было сказано, что, если он хочет, Севов передаст ему царское завещание, разумеется, ежели с Его величеством, не дай бог, случится худшее, и не только с ним, но, добавил архитектор, и со всеми нами. О завещании князь думал довольно давно, связывая его обыкновенно с решением о Марии Луизе, принятым вскоре после ее рождения. Когда было сделано нынешнее завещание, Кирилл не знал. Наверное, после рождения Симеончо. Удивительно, но о завещании вообще не говорили в царском доме, несмотря на тревогу за династию. Зная намерения брата, Кирилл не сомневался, что завещание существует. В свое время царь попытался — в нарушение Конституции — закрепить права Марии Луизы, что же говорить о Симеончо, к которому он относился с истинно отцовской заботой.

— А царица знает о нем? — спросил князь.

— Догадывается. Но вряд ли…

Этот ответ насторожил его.

— Значит, догадывается… А есть ли там что-нибудь обо мне?

— Есть! Там говорится, что при подборе регентов надо соблюдать Конституцию…

— Ну и?..

— А она отлучает вас, Ваше высочество, от управления.

Это давно было известно Кириллу, но он хотел еще раз удостовериться. Значит, брат списал его, продолжая считать негодным для дела. При этой мысли князь почувствовал, как от неожиданного гнева кровь прилила к голове и запылали скулы.

— А кто, господин Севов, знает о завещании, кроме вас?

— Крестный отец престолонаследника, генерал Николаев, генерал Луков, я и, возможно, этот, его Тень. Николаев и Луков мертвы, остаемся мы вдвоем с его Тенью…

— А как же этот, господин Севов?..

— Я заставлю его молчать, Ваше высочество…

— Хорошо! В принципе я согласен, господин Севов, но у вас, наверное, есть какие-то условия…

— Условий нет, есть просьба, Ваше высочество…

— Мог бы я узнать какая, господин Севов?

— Как я служил Его царскому величеству, так хотел бы служить и вам, Ваше высочество…

— Только это, господин Севов?

— В каком смысле? Слишком много, Ваше высочество?

— Напротив, очень мало, господин Севов…

— Значит?..

— Считайте, что мы договорились, господин Севов… Остальное я предоставляю вам…

Под остальным князь Кирилл понимал, что завещание будет взято и единственного свидетеля — Тень, человека, который всегда был с царем, — вынудят молчать. Когда князь рассказывал сестре о встрече и разговоре, его не покидало ощущение, что он участвует в заговоре против еще живого брата, но Евдокия поспешила его успокоить. Это серьезные вопросы, сказала она, и для их решения требуется время. По ее мнению, хорошо бы и Филова подготовить к тому, что вместе с ним регентом будет и Кирилл. Князь не догадался обсудить этот вопрос с Севовым, но был уверен, что архитектор сделает все как надо. И если Филов попытается сопротивляться, Севов наверняка использует связи с Берлином, и оттуда ему дадут нужную рекомендацию. А как быть с царицей? Главное противодействие, несомненно, придет с ее стороны. Если она согласится, то только против своей воли. По сути дела, ее надо спросить лишь в знак уважения. Дела в Италии обстоят плохо. Король, ее отец, достаточно низко пал в глазах немцев, и она не может не учитывать этого в своем поведении. Только бы сам царь не сказал ей о завещании, только бы…

Таковы были тревоги князя, но все обошлось. Об отношении к нему Богдана Филова он узнал еще перед кабинетом мертвого царя. Филов обнял его при встрече — подчеркнуто дружески, и стало ясно, что дела идут так, как хотел князь. Немцы также проявили большую заинтересованность в том, чтобы князь вошел в регентский совет, — это означало, что Севов и тут предварительно неплохо поработал. Царица дала свое согласие. Причин было достаточно, но он не хотел доискиваться корней, главное, что она не возразила. Он не сомневался, что и Конституция будет нарушена, чтобы его избрать. И, видя себя победителем, впервые дал волю чувствам по отношению к брату и царю. Начальство — так говорили о царе в семейном кругу; и царь не сердился. Вопреки всему он был для них хорошим братом, плохо было то, что он страшно ревниво относился к власти, никого не подпускал к ней. Он хотел обладать ею один, и только один. Секретная записная книжечка, в которую он регулярно заносил впечатления о разных лицах, говорила о том, что ко всякому, даже незначительному случаю, связанному с властью, он относился очень серьезно. Эта книжечка была теперь в руках у Кирилла. Когда ему Филов вручил ее в присутствии Евдокии, в нем пробудился археолог и историк. И князь сказал:

— В свое время константинопольский патриарх Фотий послал князю Борису I обширный трактат о том, как ему надо управлять… Этот блокнот, оставшийся от нашего премудрого царя Бориса III, напомнил мне о тех годах Великой Болгарии, когда так же, как и сегодня, сбывалась народная мечта об объединении…

Князь не очень-то знал историю Болгарии, но это сравнение возвысило его в собственных глазах и отвлекло внимание от одной заботы. Его отец пожелал присутствовать на похоронах. Кирилл принес телеграмму, чтобы спросить Филова, как следует поступить в этом случае. Сначала премьер-министр был склонен разрешить, но потом передумал и настоял на отказе. Он опасался, что факт участия отца в похоронах будет ошибочно истолкован народом и союзниками — как намерение снова занять вакантный трон. Было решено просить князя Кирилла послать отцу письмо: дескать, он, князь, не член правительства и не имеет права решать государственные вопросы без согласия премьер-министра. Если отец желает, может прислать телеграмму и, сославшись на здоровье, извиниться за свое отсутствие на похоронах. Такое письмо снимало с князя сыновнюю ответственность, и он почувствовал, что освободился от досадной тревоги.

6

Короткое московское лето приближалось к концу. Георгий Димитров не мог свыкнуться с мыслью, что уже никогда не увидит своего Митю, позднее дитя напряженной жизни. В этом мире страшных конфликтов, борьбы и споров большие черные глаза сына приобщали отца к теплу, детской наивности, которую каждый из нас носит в себе. Сын был его пристанью, возвращением ко всему красивому и чистому, и вот его больше нет. Как это они упустили сына, как не уразумели коварного замысла смерти и своевременно не предотвратили его, как обыкновенная ангина столь неожиданно превратилась в дифтерит? Где были врачи? Где была Роза, его жена? Где был он, отец?.. Он… Димитров поднял взгляд: холодно стыло небо над санаторием и близкими деревьями. В бескрайней синеве, словно выгравированные, белели облачка, отдавшись во власть своей созерцательности, своих тайных раздумий. Димитров долго глядел на них в надежде отогнать мысли о маленькой могилке, которой отмечена страшная отцовская боль. Несколько месяцев прошло с тех пор, а он не может прийти в себя, не может сосредоточиться на большой работе, которая его ждет. Мешают ему, разумеется, и потрясение, отнимающее силы, и болезни. Разве не именно сейчас навалилось на него это воспаление легких? Димитров понимал, конечно, что обстоятельства не зависят только от человеческой воли — раньше болезни не пугали его, но ныне организм расшатался. Напряженная жизнь, давнишняя работа в типографии, свинцовые пары, которыми он дышал, моабитская сырость и лейпцигские поединки, круглосуточный труд с тех пор, как гитлеровцы вторглись в огромную Страну Советов, его вторую родину, — все это оказало свое воздействие. Третий Интернационал, которым Димитров несколько месяцев руководил один, больше не существовал, он сыграл свою роль, об этом говорил и Сталин в интервью корреспонденту агентства Рейтер. Но задачи и забота о людях обязывали к своего рода последовательности: недавно созданный отдел международной информации ЦК ВКП(б) нуждался в нем. Об отдыхе не могло быть и речи, но болезни никого не спрашивают: воспаление легких и желчного пузыря словно ждали своего часа, чтобы добавить ему страданий. До некоторой степени успокаивал тот факт, что отдел возглавлял такой испытанный руководитель, как секретарь ЦК ВКП(б) товарищ Щербаков. Оставшись наедине со своими мыслями, Димитров почувствовал, что мучительная тоска по потерянному сыну вросла в него, в его повседневную жизнь так плотно, как любовь и радость живых, теплых, бесконечно милых детских глаз Мити. В быту суровой войны и напряженной тыловой жизни, в заботах всеобщего наступления и упорных боев на всех фронтах, наполнивших поля и леса огромной страны трагедиями и подвигами, героизмом и самопожертвованием, слезами и кровью, он всегда помнил, что дома его встретят теплые глаза, и вот их нет. Но Димитров знал и чувствовал, что не только он носит в себе свою боль. Сколько молодых людей гибнет на поле боя, сколько матерей и отцов скрытно мыкают свою муку. Он не единственный, плохо, что ушло единственное дитя, но мало ли детей погибают от огня тех, кто вознамерился завоевать мир… И все же, несмотря ни на что, каждому больней своя рана. Посвятив свою жизнь счастью людей, он познал и их страдания, тем более что весь мир стал единой болью и единой надеждой. Надежда была силой, которая побуждала людей работать до изнеможения в тылу, ходить в атаки, ложиться под танки с мыслью, что победит добро, человеческое в человеке, вера в более счастливое и мирное будущее. И он живет доброй надеждой помочь победе, внести свою лепту в освобождение рабочего класса от гнета капитала, в освобождение народов, увидеть Болгарию в ряду друзей Советского Союза. Димитров запахнул халат, тени от деревьев на зеленой полянке сада были подобны крупноячеистым кружевам, веселая белочка пропрыгала по аллее, взбежала на ближнюю березу, села и долго чесала лапками за ушами. Здесь, в тишине санатория, жизнь словно бы застыла и люди двигались как тени. В их глазах он часто улавливал сочувствие, скрытое сострадание, но в них не было любопытства — оно давно истаяло. Каждый жил теперь новостями с фронта, говорили о последних победах, об успешном наступлении на Курской дуге. Внизу, в красном уголке, висела большая карта. Больные часто толпились перед ней. Приходил сюда и Димитров. В масштабном наступлении он видел силу этой страны и этого народа, силу, которая проявляла себя и в трудных буднях.

Димитров во второй раз приезжал на обследование и отдых. Теперь он намеревался пробыть здесь очень недолго, чтобы пройти заключительную проверку. С главным врачом он давно знаком. В свободные минуты врач часто приходил к нему поговорить — и не только о близких людях, воевавших на разных фронтах, но и о сопротивлении немцам в тех странах, где они, союзники, были полными хозяевами. Димитров знал, как идут дела в Болгарии, знал о росте партизанского движения и поддерживал его. Существовала нелегальная радиосвязь с ЦК Болгарской рабочей партии. Существовали и радиостанции «Христо Ботев» и «Голос народа», которые разоблачали немецкую пропаганду и укрепляли веру народа. И как только он подумал, что нужен, необходим вне этих стен, этого спокойного уголка, где он сидит в тиши, то почувствовал, что дыханье его участилось и затруднилось. Пришло время вернуться туда, где кипит борьба, к товарищам и друзьям. Недавно его посетил Васил Коларов и привез из Болгарии новости, которые, однако, не только не успокоили его, но усилили желание покинуть этот тихий уголок.

Димитров пересек тенистую аллею, свернул около белой скамейки и направился к низкой террасе. Главврач издали заметил его и поспешил навстречу:

— Как вы себя чувствуете, Георгий Михайлович?..

Русская традиция называть собеседника по имени-отчеству была так глубоко здесь укоренена, что не допускала другого обращения, но в данном случае необычным было то, что отца Димитрова звали не Михаил, а Димитрий, и сын был назван в его честь Митей; Димитров много раз пытался объяснить это людям, но к нему продолжали обращаться по-прежнему, и он уже больше не пытался поправлять друзей и знакомых. Для болгар он был Георгий Димитров, а для советских товарищей — Георгий Михайлович.

И поэтому обращение главврача не произвело на него впечатления. Его коснулся только смысл вопроса: как он себя чувствует? Если бы он мог избавиться от мыслей о сыне и о родине, то, возможно, чувствовал бы себя неплохо. Теперь же и в этой больничной обстановке, где у него было все, что надо, он не мог чувствовать себя хорошо; к тому же был нарушен его стереотип активного труда.

— Пора уже меня выписать, товарищ главврач…

— Нет ли у вас, Георгий Михайлович, жалоб на персонал?

— Жалоб нет ни на кого, кроме как на самого себя. Не привык я отсиживаться в заветрии, когда вокруг бушует буря… У меня много работы… Очень… Особенно теперь…

— Почему?.. Что случилось?

— Важные, важные дела… Красная Армия наступает…

— Да, вы, Георгий Михайлович, правы… В комнате вас ожидают два болгарина. Они принесли новости и хотят сообщить их вам лично. Я послал за вами сестру и думал, что вы ее встретили…

— А они еще в комнате?

— Да.

— Тогда поспешим…

В широкой, светлой комнате его ждали Басил Коларов и Станке Димитров-Марек. Марек следил за всем, что связано с фашистской пропагандой в Болгарии, и первым узнавал новости. Его «Голос народа», работавший на тех же волнах, что и «Радио София» и «Скопле», вел упорные сражения с официальной болгарской пропагандой, вещавшей о немецких лжеуспехах. Коларов и Марек пришли сейчас сообщить ему о деле, имеющем судьбоносное значение для родины. Лысина Васила Коларова, освещенная солнцем, блестела как полированная; с нею контрастировала слегка посеребренная грива Марека, в которой запутались косые солнечные лучи, проникавшие в комнату.

При появлении Димитрова они встали и обменялись с ним рукопожатием; Коларов — легким сжатием пальцев, Марек же — сердечно потряс всю руку. За годы совместной работы Димитров узнал привычки, жесты и даже ход мыслей каждого из них, и не только их двоих. Он с первого взгляда запоминал то, что характерно для человека, и мог сразу определить его душевный мир, его поведение — гражданское и человеческое. Длительное общение с людьми выработало в нем непогрешимое чутье на подхалимов и на искренних, смущенных его присутствием людей, на кабинетных работников и на практиков, учившихся у самой жизни. В свое время ему было достаточно одного слова Германа Геринга, чтобы понять, что он имеет дело с самоуверенным, суетным человеком, вышедшим из себя от вопросов подсудимого, на которого Геринг смотрел свысока. И Димитров не ошибся. Его революционный опыт, путь из низов к вершинам мирового коммунистического и рабочего движения помогли ему накопить такое душевное богатство, которое делало его справедливым и неуязвимым в любых ситуациях. При подборе людей он мерил их мерилом верности идее, искренности и самозабвенного трудолюбия. К мечтателям о сверхгероических делах, оторвавшимся от крепкого корня, он относился с известным сомнением. С Коларовым они были старые товарищи, и Марека он знал порядочное время — их дружба была проверена в общем деле. Их лица и взгляды подсказывали Димитрову, что они принесли серьезные новости. Коларов заговорил первым. Он спросил о здоровье, о мнении врачей. Димитров не спешил отвечать. Эти вопросы они задавали и главврачу, и поэтому он дружески сказал:

— О здоровье я знаю столько же, сколько и вы, так что рассказывайте, что нового.

— Есть новость: царь умер!

— Царь?

— Царь Борис, — добавил Марек.

Кабинет был просторный — красивый продолговатый зал с тяжелым, массивным столом в глубине. Стена напротив окон была закрыта черными застекленными полками с книгами. Классики марксизма стояли в солидных переплетах. Кроме трудов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина тут были и книги, повлиявшие на него в молодости, — «Что делать?» Чернышевского, «Война и мир», «Анна Каренина» Толстого. Книги современных авторов были большей частью с автографами, и Димитров часто брал их с полки, чтобы что-либо вспомнить, углубиться в поэтичную мысль, прикоснуться к сладкозвучному литературному языку. Он любил напоминать тем, кто свел разговорную речь к узкому кругу шаблонов, что нужно почаще заглядывать в произведения писателей. И когда он говорил об этом, они едва ли догадывались, зачем он это делает. Он просто рекомендовал и давал им книги, восхищался образным языком Лескова, силой чеховского гуманизма или романтичными образами молодого Горького, не исключая Павла Власова из романа «Мать». Но случалось, что, погрузившись в работу, он надолго забывал и писателей, и романтичные слова, потому что жизнь вела его по суровой земле. И краткие информации о судьбах и событиях, ложившиеся на стол, ожидали решения. В такие минуты Димитров словно был за пределами кабинета, не слышал ни шума с площади Ногина, ни покашливания вошедшей секретарши.

Краткое пребывание в санатории было уже забыто. Весть о смерти царя Бориса дала мыслям новый толчок, и он не раз уже обсуждал ситуацию с Заграничным бюро партии. В Болгарии случилось что-то неожиданное, что-то такое, что умные, здравомыслящие политики могли бы использовать в интересах народа…

7

Константин Развигоров гордился своим трудолюбием. Он считал себя примером того, как из обыкновенного городского мальчишки может сформироваться человек широких возможностей и познаний, необходимый даже короне. Его путь, в сущности, был не очень крут, и напрасно он непрерывно говорил о нем сыновьям и дочерям. В свое время его дед считался первым меховщиком среди габровцев. Люди помнили, как он на трех мулах, груженных тяжелыми вьюками, ездил после Георгиева дня по горным дорогам и тропам, собирая шкуры, оставшиеся от праздничных трапез. Он не извещал о своем прибытии криком и не прибегал, подобно продавцам яиц, к помощи мегафона. Как только дед отъезжал от дома, он клал поверх вьюка на первом муле красивую шкурку ягненка, чтобы она говорила сама за себя. Мулы шли осторожно, и крупные латунные колокольчики, висевшие у них на шеях, позванивали в такт ровному ходу. С годами люди стали точно знать время его появления в горных деревушках. Он останавливался всегда перед корчмой, привязывал животных к воротам, и, пока выпивал порцию ракии, крестьяне успевали собраться, по площади разносились запахи бараньих и козьих кож. Пока он пил ракию, продавцы кож стояли молча, заглядывая в корчму через дверь. Но как только он бросал деньги на прилавок, они начинали расступаться, чтобы освободить место для чорбаджи[4] Косьо. Он выходил и за руку здоровался со всеми, кого знал. Почти всех он называл по имени. Это облегчало торговлю, сближая его с усталыми людьми, пришедшими заполучить грош-другой.

Крестьяне давно знали его привычки, вкусы и пристрастия. Кожи от ягнят-сосунков он осматривал первыми, затем приходила очередь тех, которые при жизни уже не питались молоком матери, а потом — и ягнят покрупнее. Он старался как можно больше купить кож от сосунков, а потом, если оставались деньги, пытался сбить цену. Крестьяне, знавшие все это, обыкновенно договаривались, чтобы вначале показывать ему кожи подешевле, но и он был не лыком шит. Увидев гору кож от крупных ягнят, он сразу же возвращался в корчму, заказывал себе вторую порцию выпивки и начинал играть на терпении. Обычно он побеждал — ведь это была его работа.

Так продолжалось до тех пор, пока он не разбогател и не начал посылать за кожами вместо себя учеников, а сам выезжал в дубильные мастерские недалеко от Этера и раздавал заказы скорнякам. Через некоторое время и это дело он поручил одному из мастеров, который имел свою долю в пае, а за собой оставил контроль над тремя лавками, так как его торговля разрослась. В лавках висели шкуры лисиц, ягнят, телят и даже волков. Волчьи и лисьи были обработаны лишь ему известным способом, они пользовались большим спросом и расходились по хорошей цене, потому как были мягкими, приятными на ощупь, с крепким и стойким волосом. Его товары постепенно завоевывали рынки в стране. Он уже накопил немало денег и подумывал о том, чтобы построить несколько мастерских по изготовлению гайтанов[5], но вдруг понял, что мужские штаны и куртки с гайтанами выходят из моды, значит, время гайтанов заканчивается.

И тогда он впервые решил заняться землей.

Как всякий габровец, он не был земледельцем и не знал радости от сбора урожая, но земля была ему нужна для другой цели. Он стал думать о земле после того, как побывал в молодой столице Болгарии. Какая-то торговая тяжба привела его туда в поисках правосудия, и там, ожидая адвоката, который поведет дело против одного из его пайщиков, он услышал разговор двух столичных жителей. Они говорили о выгодной закупке земель вокруг молодой столицы. Тот, кто был пониже ростом, все жаловался, что ему не хватило денег купить луг около Бояны. Пока высокий раздумчиво говорил, что Бояна очень далеко от города, чорбаджи Косьо ощутил знакомый зуд в предвкушении крупной прибыли. Закончился разговор с адвокатом, делу был дан ход, первый денежный взнос оформлен, а он все не мог преодолеть волнения. Он вышел на площадь, нанял пестрый фаэтон с белым упитанным конем и поехал осматривать разрытый, пыльный город. Много пустых мест было между одноэтажными и двухэтажными домиками, а находившийся на противоположной стороне Корубаглар был весь в плодовых деревьях. Время от времени Косьо трогал своей резной тростью плечо усатого извозчика и, не говоря ни слова, выходил и долго рассматривал болотистые луга. Этот осмотр заинтересовал извозчика, и он сказал:

— Если, чорбаджи, ты хочешь кое-что купить, могу тебе помочь. Я знаю весь город, и весь город знает меня…

Слова усатого извозчика не показались чорбаджи Косьо пустой похвальбой. Город — пыльный, грязный, невзрачный — можно уместить на ладони. Единственными хорошими строениями были церковь святой Софии на горке и старый турецкий постоялый двор. Верхняя улица, где он находился, была непригляднее габровской. Извозчика с такой молодцеватой внешностью и с таким красивым фаэтоном, конечно, должны знать все. Новые городские власти пытались навести порядок в пыльной столице, которая все еще мало походила на город.

Чорбаджи Косьо никак не отреагировал на слова извозчика, по-прежнему продолжая свой осмотр. Когда дело подошло к концу, он достал красивый, расшитый бусами кошелек, развязал его и очень щедро — что впервые случилось с габровцем — расплатился с обыкновенным извозчиком. Отсчитав и положив деньги на ладонь усачу, он сказал:

— А теперь давай поговорим. Помнишь, о чем ты спросил, когда мы остановились? Так вот, ты угадал. Я приехал покупать земли вокруг столицы. От тебя я хотел бы узнать, чьи это земли, на которых мы останавливались, продаются ли они и сколько стоят… Когда сделаешь для меня эту работу, я хорошо заплачу тебе. Меня зовут Косьо Развигоров из Габрова. Чтобы ты знал.

— Я знаю, чорбаджи Косьо…

И вот, когда в новой столице началось большое строительство, оказалось, что много самых лучших мест принадлежат какому-то чорбаджи Косьо Развигорову из Габрова. Городские власти, не долго думая, принялись их отчуждать, но они не знали, с кем имеют дело. Чорбаджи Косьо оказался крепким орешком, а его приятели стояли во главе аграрной партии. Несколько газет напали на правителей города, и земельные участки были закуплены за двойную и тройную цену или возвращены хозяину. Чтобы лучше вести дела, чорбаджи Косьо послал старшего сына, Трифона Развигорова, в Швейцарию изучать право.

Молодой Развигоров был весьма сметлив. Завершив обучение, он поспешил открыть контору в центре столицы. Тогда людей, учившихся за границей, можно было пересчитать по пальцам, и Трифон Развигоров оказался в благоприятном положении. Он нашел себе жену среди дочерей новых правителей, друзей его отца, которые помогли ему отстоять земли. Мать Константина Развигорова была дочерью одного из лидеров либеральной партии. Она училась в пансионате благородных девиц в Петербурге и усвоила манеры тамошнего высшего общества, которое, по сути, и было ее вечной мечтой. Дважды во время летних каникул она посещала имения своих соучениц и потом всю жизнь говорила о чаепитиях и балах, словно ее обучение в пансионате проходило в непрестанных увеселениях.

Первое, что она захотела от своего супруга, — расширить дом и связать два просторных этажа винтовой внутренней лестницей. Какой-то француз, известный архитектор, приехавший в новую столицу на легкие заработки, занялся переустройством дома. Подстрахованный деньгами Трифона Развигорова и подстегиваемый своей необузданной фантазией, архитектор так реконструировал дом, что он как бы разбух за счет трехкратного увеличения площади. Сторона, обращенная во двор, была перестроена под зимний сад с небольшим фонтаном из мрамора, а фасад украсился четырьмя цветными мраморными колоннами. Колонны возвышались над входом и подпирали перекрытия второго этажа. Расширенный холл получил новую, особенную форму — большого квадрата с неожиданными боковыми изломами, которые могли превращаться в залы с раздвижными дверями.

Этот дом возбудил зависть тогдашней знати, и что только не делалось, чтобы его снести. Когда расширяли один из бульваров, дом, к большому сожалению, разрушили.

Лишь смутные воспоминания о нем сохранились в голове мальчика Константина Развигорова. Наиболее ярко представлял он себе пятницы, когда его мать, госпожа Развигорова, принимала гостей из высшего общества Софии. И если рассказы о ее молодых годах вертелись вокруг петербургских чаепитий и балов, то рассказы о женитьбе обязательно касались князя Александра Баттенберга, посетившего их дом.

Этот визит в самом деле стал причиной многих разговоров и сплетен. И когда князь был принужден отказаться от престола, злоба его врагов обрушилась также на семью Трифона Развигорова. Тогда впервые начались резкие нападки на русофильство отца госпожи Развигоровой, упоминалось и ее воспитание в России, потому что таково было время и таковы были партийные нравы. Русофобы победили и забыли заслуги России в освобождении народа и Болгарии. Дело дошло до того, что ее мужу было дано высочайшее указание не принимать гостей по традиционным пятницам. Это был жесточайший удар по семейству Развигоровых. С того дня и до своей смерти Александра Развигорова не желала слышать имени Стефана Стамболова. Она запретила мужу иметь дела с его людьми и единомышленниками и тем самым «обеспечила» ему многих врагов.

Была и другая причина для ее ненависти: Свирчо, тогдашний мэр столицы, и Стамболов при реконструкции города забрали у Развигоровых много земельных участков по очень низким ценам. Разбросанные парцеллы они объявили маломерными и дали право скупать их по дешевым ценам. Мать Константина Развигорова, боевая, смелая женщина, несмотря на запрет принимать гостей по пятницам, не закрыла двери дома для друзей, одним из которых был полковник Кисев. Молодой Константин знал героя старозагорского боя и Шипки, любил слушать его рассказы, но все это было давно, в золотые годы детства и юности.

Много воды утекло с тех пор, много путей-дорог исходил он, пока однажды утром судьба не привела его по воле царя Бориса III во дворец. Между детством и этим счастливым днем было немало блужданий, о которых Константин Развигоров и любил, и не любил вспоминать.

8

Все думали, что царица не даст согласия на регентство князя Кирилла. Она давно не любила князя, и сам монарх не ценил его. Для царя Кирилл был вольной птицей, человеком ограниченным и невеждой в политике. Он был высок, строен, из-под белой кепки, которую носил почти всегда, глядели холодные глаза, скулы у него слегка выдавались, нос был просто тенью достопримечательных носов Кобургов. Князь был крупнее царя, с несколько впалой грудью, что, впрочем, не отражалось на его воинской осанке. Он давно примирился со своей судьбой второго царского сына без престола и царства и потому избрал совсем другое применение своим силам и возможностям, решив завоевать славу первого донжуана в государстве Его величества, своего брата. В отличие от Евдокии князь никогда не соблюдал дворцовых правил, так как считал, что они написаны для простых смертных и льстецов. Он считал себя человеком, стоящим выше всего этого, человеком, который давно понял невзгоды власти. По сути дела, власть от него улизнула, как говорил он сам, еще при рождении! На шутки друзей князь отвечал так: каждый из них может думать, что станет когда-либо царем, и лишь у него нет этой возможности, ибо он никогда не позволит себе даже пожелать смерти брата.

И вдруг смерть выкинула неожиданную и жестокую шутку. Он, Кирилл, который и не надеялся на власть, пришел получить свою часть забот и ответственности царя. Чрезмерная ноша для человека, у которого сложились привычки, прямо противоположные будущим обязанностям. Стоя с Евдокией, Надеждой и ее мужем в комнате напротив синего кабинета, Кирилл с нетерпением ожидал выхода премьер-министра из приемной царицы: Филов должен был сообщить ее мнение о регентстве князя. Впервые в жизни Кирилл испытывал такое сильное волнение перед неизвестностью. Он всегда относился с пренебрежением к невестке, ему бы никогда и в голову не пришло, что доведется ждать ее решения, от которого в известной мере зависит его место в управлении страной. Ныне он проверит ее благородство, в котором сильно сомневался. Жаль, что проверка болезненно затрагивает лично его. Если бы это касалось кого-либо другого, он стоял бы в стороне и с насмешкой наблюдал за чужим волнением. Царица тянула с ответом, и это побудило его принять вид рассеянного и незаинтересованного человека. Еще утром он узнал о визите премьер-министра к царице и потому — чтобы не производить впечатления, будто он чего-то во дворце ожидает, — пригласил сюда своих сестер. Кирилл не сомневался, что речь пойдет о регентстве, хотя он предварительно и не говорил об этом с Богданом Филовым.

Все это напряженное время царица тоже была неспокойна. Если она не даст согласие, то вряд ли повлияет тем на ход дела, а лишь вступит в открытый конфликт с непорядочным человеком. Знала она и то, что увязнет в жестокой войне, которая выплеснется за стены дворца и на которую у нее недостанет сил. Князь не любит ее, пытался даже дискредитировать в глазах супруга, и хорошо, что царь тогда сказал ему, чтобы он не занимался семейными сплетнями. Тот разговор произошел по настоянию царицы, и их видимая учтивость прикрывала мужскую насмешку и женскую ненависть с затаенным ехидством. Ныне, когда царя нет, когда нет ее опоры и прикрытия, дочь короля Виктора Эммануила не может себе позволить бросить вызов на открытую борьбу. В это напряженное и неясное время ей не нужны дополнительные тревоги, достаточно было хлопот и забот о малолетних детях. Симеончо едва исполнилось шесть, а Марии Луизе — десять лет. Если бы нашлось завещание царя, то — она уверена в этом — в нем не упоминалось бы имени Кирилла среди тех, кого мертвый супруг избрал опорой для малолетнего сына. Потому что еще до рождения Симеончо был выработан какой-то статут, в котором говорилось, что престол следует сохранить для Марии Луизы, а не для Кирилла. Ныне, к сожалению, завещания нет. И не существует другого документа в поддержку ее возможного отрицательного ответа. Она чувствовала себя одинокой, всеми оставленной. Развигорову легко давать ей советы. Сейчас пришло время освободиться от некоторых людей, но их слишком много, чтобы она решилась на такой шаг. Это можно будет сделать, когда ее сын и законный царь Симеон достигнет совершеннолетия и сядет на отцовский трон. Тогда она, используя свой опыт, нашептала бы ему, что делать и кого оставить, потому что знает точно, кто хочет ему добра и кто — зла.

Царица положила ладони перед собой на стол и как-то устало продолжала:

— Так как вы, господин Филов, в составе регентского совета, то я буду спокойна, однако, что касается характера… я не разделяю вашего мнения, но посмотрим…

Она не назвала имени князя, не захотела припомнить и жест господина Филова, когда он после смерти царя с каким-то нескрываемым порывом обнял Кирилла. Царица тогда была в коридоре, и это объятие произвело на нее особенное впечатление. Тот, кто пользовался полным доверием мертвого, теперь обнимает его брата, который с давних пор афишировал ненависть и пренебрежение к ныне опечаленной супруге усопшего монарха…

Царица давно познала нравы людей из высшего общества, и все же их неблагодарность удивляла ее. Эта мысль побудила ее вернуться к рассуждениям Константина Развигорова, к его невольно повторяемой фразе о том, что люди без корней легко меняют почву. В случайной сентенции заключалась большая истина, и время непрестанно и очевидно подтверждало ее.

Она распорядилась привести маленького сына и долго стояла, положив руку ему на плечо и глядя в его синие невинные глаза. Дитя становилось царем, не поняв еще смысла этого слова, как не поняло оно смерти отца. Шести лет маловато, чтобы обрести мужество, и мужество не могло поселиться в душе шестилетнего ребенка. Дети остаются детьми, независимо от их титулов. Ее мысли прервал шум за дверью. Это прибыл царский фотограф сделать снимок престолонаследника и нынешнего царя. Две престарелые камеристки в вечных белых передниках пришли за царем. Одна из них принесла трехцветную ленту, перекинула ее через плечо мальчика и заколола концы тонкой булавкой. Симеончо был готов, но мать распорядилась снова причесать его, чтобы пробор в волосах был виден яснее. Фотограф долго суетился около царя: из-за страха и почтения он не осмеливался высказать Симеончо самомалейшего пожелания и поэтому таскал тяжелый треножник то вперед, то назад. В конце концов он сунул голову в черный рукав, и вскоре все услышали: «Готово!» Это «готово» было столь обтрепано и так привычно произнесено, что сам фотограф испугался его безликости и потому поспешно добавил: «…Ваше величество, Ваше величество, готово!»

Фотопортрет был к вечеру размножен, но царице он не понравился. Она поручила фотографу снова расставить треногий аппарат, чтобы сделать снимок, который отвечал бы вкусу матери. На этот раз Симеончо был спич без трехцветной ленты, в полный рост — юный царь стоял прямо, в коротких панталончиках и белых носках. Мать долго вглядывалась в фотоснимок сына, прежде чем отправить его в придворную типографию для тиражирования.

Так или иначе выходило, что она дала согласие на регентство Кирилла, не попросив взамен у будущих регентов никакой компенсации, чтобы хоть чем-то обрадовать единственного преданного ей человека Константина Развигорова. Она подумала об этом, как только отослала фотопортрет сына в придворную типографию. Царица долго стояла в молчании, углубившись в раздумья и вслушиваясь в усталое «тик-так» настенных часов. Когда колокольчик в часах отзвонил семь раз, ей сообщили, что пришел Развигоров с визитом. Эта его преданность побудила царицу позвать начальника царской канцелярии, чтобы через него передать будущему регентскому совету ее пожелание — подумать о министерском портфеле для господина Константина Развигорова. «Они знают его способности и могут подобрать подходящее министерство», — сказала она. После этого Иоанна распорядилась позвать Развигорова.

Развигоров уже распрощался со своей мечтой, но все еще не верил, что царица даст согласие на включение в регентский совет князя Кирилла. Он успокоился, когда узнал, что в качестве условия она выставила его кандидатуру на должность министра. Эта весть вернула ему хорошее настроение, и он даже рискнул напомнить, что по Конституции князь не имеет права на место в регентском совете. Кроме того, согласно Конституции три регента должны быть избраны Великим народным собранием…

— Что мне до этого, господин Развигоров, пусть сами управляются с делами, — сказала она. — Я никогда не была ни государственным человеком, ни политиком и не буду вмешиваться в управление. Я всего лишь глупая женщина и озабоченная мать. В этой стране много чего происходило в нарушение Конституции, и, поверьте мне, так будет и впредь… От вас, добрый мой господин Развигоров, я хотела бы только одного — каким-либо образом обеспечить мне спокойствие, чтобы я могла воспитывать своих детей. И ничего больше…

9

Сентябрь слегка испестрил леса: холод начал незаметно накапливаться под толстыми буками и в сырых долинках. Что-то печальное и приглушенное осело в горах и в душах партизан. За операцией в Каменной Колибе последовала новая. Село, которое они атаковали, было почти на равнине, и захваченные ими продукты весили гораздо больше, чем те, которые они добыли перед этим. Две группы проверенных партизан были посланы на поиски удобных укрытий и проветриваемых мест, где они могли бы хранить муку, фасоль и картофель. В этом деле определились хорошие специалисты с опытом, и Дамян возложил руководство на одного из них — Добрина, кладовщика, как стали называть его товарищи. Группа Добрина состояла из шести самых крепких мужчин, которые могли нести на спине мешки с мукой. Дамян понимал, что зимовка в горах — нешуточное дело, и спешил создать запасы. Порой, вслушиваясь в легкое шуршание листвы, он с тревогой думал о приближающейся зиме. Нелегко ведь обеспечить и накормить сотню людей в пустынных горах, занесенных снегом и зажатых между миром дикости и миром цивилизации. Плохо будет, когда они начнут оставлять на белоснежной книге следы, которые могут попасться на глаза тем, кто поклялся уничтожить партизан. Правители спешили угодить немецким союзникам и непрестанно обещали им истребить партизан. Полицейские части тоже готовились к зиме, с нетерпением ожидая первого снега, чтобы двинуться по партизанским следам. Летом у полиции не было серьезных удач, и поэтому она надеялась на зиму.

Дамян прекрасно понимал хорошие стороны лета и плохие — зимних вьюг. Только человек, не испытавший вкуса ледяной измороси, облепляющей веки и лицо, может легкомысленно относиться к зиме в горах. По мнению командира, она станет самым большим испытанием, которое их ожидает. Поэтому он очень удивился, когда прибывший к ним представитель руководства потребовал укрупнения отряда за счет мобилизации партийных и комсомольских кадров района. Это указание было категоричным, однако Дамян не побоялся возразить. Но, прежде чем высказать свое мнение, он позвал Велко, и они долго разговаривали — указание, конечно, не продумано. Привлечь новых партизан в горы перед началом зимы было бы большим безрассудством, причем почти все они явятся без оружия или в лучшем случае с каким-нибудь старым ржавым пистолетом, для которого не найти патронов, и, более того, ты даже не можешь быть уверен, что из него можно стрелять. Нужда в оружии была даже острее, чем нужда в хлебе. Если есть в достатке хорошее оружие, то есть и немало шансов разминуться со смертью, несмотря на суровую зиму, а тут сразу и зима, и мобилизация…

Уполномоченный окружного руководства не был застигнут врасплох возражениями Дамяна и Велко. С Дамяном он был знаком давно, они вместе сидели в тюрьме, и потому разговор, несмотря на различие точек зрения, велся спокойно, дружески. Сам уполномоченный, похоже, не был твердо убежден в разумности решения и потому не слишком настаивал на его немедленном исполнении. Он предупредил лишь командиров, что у них могут быть неприятности. Сюрприз Дамяну преподнес комиссар. Велко заявил уполномоченному, что не стоит беспокоить товарищей и сообщать об отказе подчиниться их приказу. Они еще с Дамяном подумают. Есть время… Этот неожиданный ход комиссара потряс Дамяна. До сих пор они хорошо понимали друг друга, кроме того, вместе решили не исполнять указания, но подмигивание Велко подсказало, что он решил схитрить. Дамян был прямой человек, не любил таких вещей, но сейчас посчитал благоразумным промолчать. Его молчанье было замечено уполномоченным, и, оставшись вдвоем с командиром, он сказал:

— Хитер твой комиссар…

— Как все, кто «воевал» с гирями…

— При чем тут гири?

— А при том, что он долго работал весовщиком в «Витексе» и умеет точно взвешивать…

— Понимаю, — улыбнулся уполномоченный, — поэтому хочу тебе сказать, что и я не убежден в правильности решения об общей мобилизации в такое время. Это или ошибка, или тут кроется что-то иное… Но указание есть указание, и надо его выполнять…

Больше они об этом не разговаривали. Слово за слово — и добрались до проблемы зимовки. Дамян считал, что питание остается первостепенной задачей. От этого зависит, будет ли отряд весной боеспособной единицей или полуживой толпой. Возникал и вопрос, зимовать ли всем в одном месте или устроить отдельные лагеря для каждой группы. Ему казалось, что второй вариант лучше. Большое скопление людей, притом плохо вооруженных, создавало опасность, что они будут легко раскрыты и ликвидированы. По опыту он знал, что когда их было мало, то легче удавалось проникать на равнину и находить укрытие, да и связные встречали их более радушно. Когда в прошлом году они выходили с Велко вдвоем — к тому времени еще не началась Сталинградская битва, — то верные связные принимали их с большой охотой. После, к весне, когда число партизан в лесах увеличилось, ятаки стали опасаться, что большая группа не может пройти незамеченной. В первую зиму им пришлось очень рано покинуть укрытие в доме Марии Тошевой. Горные буковые леса еще как следует не покрылись листвой. Причиной преждевременного ухода была маленькая дочь хозяйки. Она случайно застала Велко в доме, когда он вышел из укрытия глотнуть свежего воздуха. Обычно в это время девочка находилась в школе, но в тот день учительница была не в настроении и отпустила детей пораньше. Девочка, ничего не знавшая о присутствии чужих, испугалась, выбежала на улицу и стала громко кричать.

Велко не успел вовремя остановить ее, и потому пришлось спешно покинуть укрытие. Вначале они спрятались на сеновале, подождали наступления темноты и затем, ни к кому более не обращаясь, ушли в лес. Весна была холодной и дождливой. Хорошо, что в кухне нашлись две бурки хозяина, они спасли их в плохую погоду. Через несколько дней им удалось выйти на другого ятака в соседнем селе. Он был рекомендован окружным партийным руководством. Они тоже знали его, но испытывали к нему какое-то странное недоверие, поэтому старались обходиться без его услуг. Однако двухдневные проливные дожди, обрушившиеся на них в лесу, неподалеку от села, вынудили искать тут укрытия, чтобы пообсохнуть. Они застали ятака в саду. Он-де вышел сюда, чтобы поправить какую-то канаву, которую разрушило потоком дождевой воды. Когда они подошли к нему, он растерялся и долго ничего не мог им ответить. Но, придя в себя, бросился в другую крайность, удивив их своей решимостью. Он предложил отвести их прямо в дом. Печь-де уже топится, еда готова, и все так хорошо, словно и нет рядом соседей, словно и не существует полиция, словно они были участники свадьбы, приехавшие на белых конях, с шумом и стрельбой, с пестрыми полотенцами через плечо. Он, мол, давно их ждал, и пусть они не поддаются впечатлению, будто он растерялся. Просто в первый момент не признал их, в мокрых бурках, с бородами. Запоздалая словоохотливость им тоже не понравилась, а потому они предпочли не входить в дом, а остаться на сеновале. Несколько раз он порывался принести им еду, но они его не отпускали. Лишь когда стемнело, согласились пойти в кухню. Жена хозяина уже легла спать, дети тоже. Они спокойно посидели там некоторое время, пообсушились, перекусили всухомятку творогом, а когда дождь перестал, поспешили уйти. Уход был мнимым. Они расстались с ним у плетня, подождали, пока он скроется из глаз, потом завернули за гумно, а оттуда снова перебрались на сеновал. Наверху в соломе было свободное место, они забились в темный угол и, сменяя друг друга, попытались поспать, чтобы утром быть бодрыми и выдержать до следующей ночи, когда они действительно хотели уйти из села. Их хитрость, вызванная нерасположением к ятаку, оказалась полезной. До обеда хозяин ни разу не появился на гумне. Его жена дважды приходила за сеном для скота, и они привыкли к резкому скрипу рассохшихся ворот. Поэтому, когда ворота заскрипели снова, это не произвело на них должного впечатления. Поразили голоса, мужские, грубоватые, сиплые. Один из вошедших так цветисто ругался, что, несмотря на свое рискованное положение, им не удалось сдержать улыбки. Этот матерщинник поглядел на сено, заглянул за высокий гребень соломы и загнул со смаком:

— И всего-то двое их было, ибахмамамудайбах…

— Только двое, — услышали они голос хозяина.

— Как же мы их упустили! — заохал другой.

— А ты сидишь, и они не отпускают тебя помочиться, ибахмамамудайбах…

— Какое там помочиться… Без них никуда… хотел было пойти за едой, чтобы послать жену сказать вам, что они здесь…

— Эх, какие деньги могли получить! Ибахмамамудайбах…

Разговор становился интересным. Говорили о них всерьез.

— Здесь, на соломе, сидели: один слева от меня, другой — справа…

— Они не должны от нас улизнуть, — как-то наставительно сказал сиплый голос.

— Не должны, не должны, но пока что смылись, ибахмамамудайбах!..

Когда снова заскрипели ворота и трое посетителей ушли, Велко снял палец со спускового крючка и поднял брови. Его лицо светилось в темноте, как солома. Наверное, и Дамян выглядел не лучше. Хорошо, что они вовремя ушли из дома этого столь настойчиво рекомендованного им ятака. Услышанное не нуждалось в пояснениях. Каждый переживал случай по-своему, и в то же время их мысли вертелись вокруг одного: надо предупредить товарищей. Подлец он, этот ятак. На недоброго человека нарвались они, хотя в молодости он и был арестован за левые убеждения. Глядя в темень сеновала, слушая шорохи, звук древоточца, оба думали о неприятных сюрпризах на своем пути, о том, как они пытались их предвидеть и избежать. Этот случай был весьма красноречивым. Когда они поняли, что за люди вошли в сарай, то готовы были встретить их как подобает, однако им не было известно, одни ли эти гости тут и стоит ли рисковать. Подождали. И хорошо сделали: узнали тайну. Они спасут жизнь другим товарищам, предупредив кого надо. Оба были довольны тем, что перехитрили свою смерть, и Дамян с присущим ему юмором не преминул ругнуться шепотом:

— Ибахмамамудайбах!..

10

Хотя прошла целая ночь после встречи с доктором Делиусом, немецкий посол Бекерле все еще находился под впечатлением разговора. Делиус объяснил ему все так, как он и предполагал: слухи о царе — пропаганда коммунистов и англичан. В этом не было ничего нового, новое было в рассуждениях о болгарском характере. По мнению доктора, этот народ имеет странную склонность жалеть даже самых больших своих врагов, особенно когда их уже нет в живых. Случай с царем очень красноречив. При его жизни все думали о нем очень плохо, даже устраивали на него покушения, а теперь готовы снять с него почти всякую вину, изобразить жертвой и даже возвеличить его. Не странно ли, сам себя спросил Делиус и сам же ответил, что этим болгарский народ, наверное, обязан своему давнему величию. Только великие державы и великие нации позволяют себе быть снисходительными к поверженным врагам.

По словам Делиуса получалось, что царь был врагом собственного народа. Бекерле воздержался от спора, потому что вряд ли доктор Делиус в самом деле так думал. Борис, болгарский царь, был их союзником, лояльно выполнявшим свои обязательства. Сколько обещаний о поддержке он получал от России, сколько соблазнов исходило от Англии и Франции, но, как и его отец, он остался верен старой дружбе и немецкой крови. Ничего загадочного в смерти царя не было. Делиус с такими подробностями пересказал ему медицинское заключение о кончине Его величества Бориса III, болгарского царя, что у Бекерле возникло впечатление, что оно лежит у него в кармане пиджака. Его слова полностью совпадали с мнением Зайтца, профессора Эпингера, невролога Де Криниса, полагавших, что изнеженный организм царя не мог сопротивляться болезни, носившей неизлечимый характер. Иное дело, как информировать верхи, чтобы дать отпор вражеским обвинениям.

Полная осведомленность Делиуса пугала Бекерле все больше и больше.

У посла не было тайных грешков, используя которые можно было бы дискредитировать его перед начальством, однако под взглядом Делиуса он чувствовал себя неудобно. И смертный приговор, которого он избежал в тридцать четвертом году, побуждал его быть бдительным.

С этими мыслями Бекерле спускался по ступенькам, чтобы сделать еще один трудный визит, обязательный по дипломатическому протоколу. В десять часов ему надо быть у господина премьер-министра Филова и передать личные соболезнования по случаю великого несчастья. Филов ожидал его в обитом зеленой материей кабинете. Несмотря на утреннее время, он выглядел утомленным. Утром для воздаяния почестей они перенесли тело мертвого царя из дворца в храм Александра Невского. За телом шли только царица, Кирилл, Евдокия, из министров — он и Михов, а за ними — дворцовые служащие. Визит Бекерле имел и другую цель: он хотел понять, что думает Филов о ближайшем развитии событий. После выражения соболезнования оба расположились на соседнем диване, за столиком с коньяком. Филов хотел услышать советы, как поступить с поднимающей голову легальной оппозицией во главе с Мушановым; он полагал, что смерть царя породила много надежд, особенно у тех, кто не выступает за дружбу с рейхом…

— Мы верим в вас, господин Филов, и я говорю это также по поручению фюрера, — поспешил подчеркнуть Бекерле, приподняв рюмку с коньяком. — Но вы вспомнили лишь о легальной оппозиции, а что же нелегальная?..

Бекерле был не из разговорчивых дипломатов. Он больше слушал и оценивал.

— Для нелегальной остаются все те же средства, господин министр…

— Постарайтесь и для легальной оставить те же…

— С легальной дела обстоят несколько иначе…

— И в чем же их специфика, господин премьер?

— В невозможности объединения оппозиционеров…

— Вы, господин Филов, настолько умны, что для вас нет невозможного… — И, когда они оба встали, добавил — И не забывайте, что мы стоим за вами со всей нашей духовной и военной силой. Лично фюрер уполномочил меня сказать вам это. Вы пользуетесь его высоким доверием…

Это категоричное заверение на мгновение прогнало усталость с лица Филова. Он крепко и долго пожимал руку Бекерле. Они расстались как друзья и единомышленники. Иначе проходил визит к князю Кириллу. Как только речь зашла о большой утрате для болгар — их царя, друга фюрера и рейха, — губы князя задрожали, глаза наполнились слезами, и он прикрыл их ладонью, пытаясь утаить эту неожиданную слабость. Бекерле пришлось прервать свое хорошо продуманное слово и подождать, когда вернется спокойствие к брату почившего царя. Кирилл оставался в напряжении до окончания визита, а глаза его все это время были на мокром месте. Бекерле сказал, что понимает его большое горе и, как представитель великой Германии, от всего сердца присоединяется к невыразимой скорби князя и всего болгарского народа, оставшегося без такого великого царя и сына, каким был почивший в бозе Борис… Тут Кирилл снова расплакался и нарушил всякий официальный этикет, склонив голову на грудь Бекерле. Вначале посол хотел отодвинуться, но, поняв, что князь пытается таким образом скрыть свои слезы, положил ему руку на плечо в знак дружбы и сочувствия. Однако разговор — тот, ради которого пришел немецкий посол, — не состоялся. Он хотел сказать князю, что их общие враги постараются разъединить их и что на это необходимо отвечать еще большим стремлением к единству в борьбе за новый порядок. Но эти слова остались непроизнесенными. Князю пришлось их выслушать от делегации рейха, специально прибывшей на царские похороны, — от адмирала Редера и барона Штенграхта, которые сообщили также о пожелании германского руководства видеть в регентском совете господина Филова и князя Кирилла.

Вернувшись в посольство, Бекерле погрузился в повседневную работу: телеграммы, встречи, решения. Состоялись беседы с приехавшими представителями табачных монополий — Венкелем, Райхнаром и Лайблом, которые хотели продолжить переговоры об импорте сигар. Вопрос этот возник давно, но сейчас для его обсуждения был неподходящий момент. После смерти царя наступила какая-то странная неуверенность, какой-то психоз завладел и друзьями, и врагами Германии. Каждый спрашивал себя: и что же теперь будет? Как будто должны случиться необыкновенные события. И на беседе с коммерсантами, и в разговорах с сотрудниками посольства Бекерле не мог отделаться от мысли о слухах вокруг смерти царя, о которых сообщил ему доктор Делиус. Слухи продолжали доходить до него различными путями, и он стал думать, что какой-нибудь дурак вроде князя, удрученного смертью брата, может поверить или уже поверил им. Эта нервозная неуверенность возникла, возможно, вследствие глубоких сомнений князя в искренности соболезнований. Сами врачи говорили Бекерле, что такого рода сомнения-вопросы им не раз доводилось слышать во дворце, и чаще всего — от князя Кирилла и его сестры Евдокии. Врачи объясняли их состояние большой тревогой и опасениями за жизнь царя, но теперь стали думать, что определенные сомнения существовали еще до приезда врачей. Даже английское радио в одной из передач намекнуло на некую загадочность смерти монарха. По мнению Бекерле, все это было наивно, но, вслушиваясь в молву, он понимал, что удар нацелен верно. Царь вернулся живым-здоровым из главной ставки фюрера, и в тот же день он, Бекерле, разговаривал с ним; Его величество сказал, что очень доволен встречей с фюрером и оказанным ему приемом. Он сказал также, что фюрер выглядел хорошо и что в главной ставке он виделся со своим родственником, принцем Филиппом, с которым его связывала сердечная дружба.

О здоровье и хорошем самочувствии Бориса говорил послу и личный пилот фюрера Бауэр, который прилетал за царем и останавливался в доме Бекерле. С ним прибыл советник посольства Бренер, кавалер ордена «Рыцарский крест за храбрость», полученного за бой под Эль-Аламейном в Африке. После ранения эта награда помогла ему стать советником посольства по особым поручениям. Бренер, который сопровождал царя, рассказывал, что Его величество и фюрер имели продолжительный разговор наедине. О чем они говорили, никто не знает. Бренер полагал, что обсуждался вопрос о взаимной информации. На следующий день царь прибыл со всем семейством на аэродром. Дети изъявили желание осмотреть самолет. И их желание исполнили. Его величество, царь Борис, был в хорошем расположении духа, шутил с сопровождающими его лицами, подбадривал сына — вот подрастешь, станешь смелым пилотом. С того дня до смерти царя прошло двенадцать дней, а молва пыталась их забыть, будто их никогда не было. За работой и заботами Бекерле не заметил, как стемнело. Лишь когда мрак встал за окном и прислуга начала опускать черные шторы затемнения, он понял, что уже поздно. Эти шторы усилили духоту, и он подумал, что хорошо бы принять ванну. Несмотря на то что вчера прошел дождичек, на дворе было душно.

Бекерле позвонил шоферу, пригладил рыжеватые волосы и расправил плечи. Трудный день размышлений и забот безвозвратно канул в прошлое.

11

Место зимовки искали упорно и — насколько это позволяла обстановка — спокойно. Командир и комиссар рассматривали любое предложение, какое только приходило в голову. Они хотели, чтобы место было скрытым от глаз, солнечным и сухим, чтобы там не задерживалось много снега и в то же время чтобы оно находилось недалеко от поселений. Они уже остановили свой выбор на трех объектах, но еще не решили окончательно. Кто-то предложил подумать и о равнине. В холмистой предгорной местности были густые заросли акации, дубовые рощи, которые могли сослужить полезную службу. Эта мысль надолго приковала к себе внимание командира и комиссара. В ней много плюсов. Во-первых, никто не подумает, что они ушли с гор и расположились под носом у врага. Выражение «под носом у врага» прибавило им дерзости. Недалеко от шоссе, которое вело в большой город, разместился какой-то немецкий склад. Он занимал обширную площадь, поросшую молодой дубовой рощей, обнесенную высокой проволочной оградой. Столбы были из цемента, с верхним концом, изогнутым наружу, так что через ограду никто не мог перелезть. Редкий, нестроевой лесок за оградой перемежался широкими полянами. Дамян очень хорошо знал эту местность. Когда строили шоссе, он там вкалывал камнедробильщиком, чтобы заработать лев-другой. Но это продолжалось всего год, потом его посадили в тюрьму за какое-то конспиративное дело, в котором он не принимал участия. Его держали в заключении полтора года и освободили, когда придумали другие обвинения. В тюрьме он познакомился с Пантерой, нынешним уполномоченным окружного руководства. Обдумывая все известное ему о немецком складе, Дамян вспомнил, что там стояла будка путевого сторожа, он всегда ездил на стареньком велосипеде, но сейчас это было не так важно. Сейчас надо хорошо представить себе местность. Будка стояла на берегу небольшой, но глубокой речушки. За будкой — старая ограда. Теперь немцы, наверное, подновили ее, но речку не перекрыли. Они не пренебрегали такой естественной защитой. Противоположный берег речки порос вербами и орешником. Командир имел привычку наглядно представлять себе то, о чем думал. И сейчас он невольно чертил тонким прутиком схему местоположения склада. Там, где речка вытекала из-под ограды, начинался молодой густой сосняк, который когда-то был питомником заброшенного лесхоза. Лес занимал большое пространство, постепенно переходя в придеревенские рощицы. Они спускались по оврагу, который выходил к руслу каменной чешмы[6]. Место было не на самом солнцепеке, но сухое и недалеко от воды — от реки и чешмы. Чешма находилась значительно дальше, но на крайний случай под рукой всегда имелся снег. Все бы хорошо, но он ничего не знал о немцах. И командир решил не терять времени. Три остальных лагеря в горах уже уточнены. Три рабочие группы разошлись по местам, чтобы приступить к постройке землянок на зиму. Они должны иметь вход и выход на случай неожиданных осложнений. И когда работа закипела, Дамян позвал комиссара:

— Я с кладовщиком пойду осмотрю место около немецкого лагеря… Жди меня тут или, если придется уйти, под Медвежьим ухом… Мы постараемся управиться побыстрее.

Они вернулись через неделю, уставшие от дороги, от бессонных ночей, но довольные. Судя по всему, за оградой находилась складская база горючего. Огромные цистерны, прикрытые землей, цистерны-грузовики под зелено-кофейными полотнищами, частые рейсы — все свидетельствовало о важной базе нефти и бензина. И охрана была сильной. Кроме солдата перед шлагбаумом и железными воротами имелся еще пост перед будкой сторожа и пост в центре базы, где солдат стоял на высокой вышке и просматривал всю территорию. Дамян и его спутник подползли к ограде от сосняка и оставались там до захода солнца. Днем передвигаться, конечно, опасно, но ночью все менялось. Сосновый лес, не старый, но и не молодой, был почти непрогляден. Ветви начинались чуть ли не от земли, чащоба такая, что пройди рядом — и не заметишь того, кто спрятался. И все же надо соблюдать исключительную бдительность.

Наблюдая за немцами, как те входили и выходили, за сменой постов и жизнью на базе, Дамян и его спутник оценивали местность, обдумывали подступы к будущему партизанскому лагерю. В самом центре бывшего питомника возвышался довольно длинный холм, весь поросший синеватым густым сосняком. У подножия холма, за черной стеной леса, можно было сделать один из лазов с выходом в сухой овражек вблизи речки. Отоспавшись, Дамян и кладовщик подробно ознакомили комиссара с местоположением нового лагеря. Землянка должна иметь форму довольно длинного эллипса с одной короткой и одной длинной дорожкой — входом и выходом. Недалеко от нее предполагалось построить вторую, поменьше, — поблизости от проволочной ограды с видом на немецкую базу.

Дамян распорядился послать туда на следующий день Архитектора с его парнями, чтобы они подготовили новый зимний лагерь, но им помешали донесения постовых: какая-то полицейская часть появилась на противоположном горном хребте. Сейчас она, наверно, уже внизу, недалеко от их местонахождения. Командир приказал одной группе хорошо вооруженных партизан под началом Велко остаться наверху, а другим приготовиться к отходу. Он намеревался отвлечь полицейских как можно дальше от мест зимовки.

Едва основная группа партизан отошла к противоположной горе, как с обеих сторон раздались выстрелы. Группа комиссара приняла огонь на себя и не отступала. Надо было задержать атакующих, чтобы товарищи могли подальше уйти. С Дамяном была договоренность о встрече над Острой долиной, а если дорогу группе Велко преградит многочисленный вражеский отряд, то тогда он уклонится в сторону Монастырского холма, где они и встретятся. Оказалось, что полицейские, опасаясь за свою жизнь, начали медленно отступать в том же направлении, откуда пришли. По дороге, ведущей в гору, с трудом поднимался раненый полицейский. Он опирался на плечи двух других и время от времени останавливался, чтобы отдышаться, и тогда начинал материться. Велко не обращал внимания на его брань, его интересовал другой полицейский, оставленный отступающими и лежавший метрах в двадцати. Он лежал лицом вниз, с вытянутыми вперед руками. Фуражка с синим околышем при падении отлетела в сторону и болталась на кусте. Парни из группы Велко продолжали стрелять по отставшим. Те, кто дошел до противоположного хребта, снова залегли и открыли огонь по партизанам. Внизу, в долине, они почувствовали себя чуть ли не окруженными, но теперь, поняв, что у них за спиной нет врага, снова укрепились.

В сущности, в крутых, таинственных горах трудно разобраться, есть у тебя сзади противник или нет. Важно удержать за собой высоту. Когда полицейские отправились искать партизан, их капитан Бырзоречки надеялся, что получит подкрепление от солдат, подразделение которых находилось у каменноугольных шахт за вершиной, но помощь не подошла. Капитан впервые участвовал в горном бою, и эхо от частой стрельбы совсем сбило его с толку. Ему казалось, что они окружены и по ним стреляют со всех сторон. Это смятение не замедлило дать свои результаты. Приказ об отступлении был столь поспешен, что они не осмелились подобрать труп фельдфебеля. Теперь капитан приказал лучшим стрелкам не спускать глаз с темного пятна на противоположном склоне. Он надеялся, что партизаны соблазнятся винтовкой и пистолетом убитого. Стрелки долго лежали, готовые к выстрелу, но никто не появлялся. Как только вечерние тени скрыли от них долину, они взяли винтовки на плечо и тонкой цепочкой двинулись на исходную базу в ближайшем селе. Возвращались с большими предосторожностями, выставив впереди дозорных: боялись засады.

Комиссар подождал, пока они уйдут, и медленно спустился в долину…

12

Был прохладный сентябрьский вечер. После тяжелой жары легкий ветерок повеял со стороны Владайского ущелья и оживил покрытые пылью деревья, увядшую листву. Прежде чем пришли сумерки, ярко освещенный гребень горы Люлин долго пламенел, словно погруженный в некую преисподнюю, где была кузница сатаны. Развигоров давно не выходил на широкую террасу с геранью и фуксией. От непрестанных волнений в связи со смертью царя у него не оставалось времени посидеть с женой, расспросить о дочерях, потолковать о жизни. Дом имел три этажа. Первый был занят под контору, библиотеку и его рабочий кабинет, на втором находился просторный салон для гостей с маленьким баром в углу и дверью в боковую кухню. Наверху размещались спальни всех членов семьи. В сущности, из семьи тут остались они с женой и две дочери.

Старший сын, Михаил Развигоров, получивший высшее образование в Кембридже, уже завоевал репутацию хорошего преподавателя в университете. Он всегда был прилежен, математически точен и не доставлял никаких забот. Одно не нравилось отцу: Михаил был страстным англофилом. Он не намеревался делать карьеру, опираясь на англофильство, но оно давало ему силы иронизировать над германским нацизмом, Гитлером и особенно над итальянским дуче. Когда-то кто-то сказал, что, если хочешь проиграть войну, возьми в союзники Италию. Михаил шел дальше — он позволял себе шутить даже над короной, которая не только заключила с Италией союз, но и установила с нею законные родственные отношения. Он имел в виду царицу. И всегда, когда они оставались вдвоем с отцом, начинался утомительный спор о политике. Отец утверждал, что все несчастья для Болгарии шли от Англии, а сын — что от Германии, потому что мы больше верили в мнимую немецкую военную стойкость, а не в английскую долговременную дипломатию. Спор возник давно, и конца ему не было видно. Когда английский премьер-министр Невилл Чемберлен размахивал с высоты своих семидесяти лет Мюнхенским договором о безопасности в Европе, под которым стояли подписи Гитлера и Муссолини, сын ликовал, но, когда Гитлер пренебрег своей подписью и нарушил договор, захватив Чехию и отделив Словакию, отец на свой манер иронизировал над английской политикой и дипломатией. Но все это уже в прошлом.

С тех пор как Михаил женился и обосновался в своем доме, отец почувствовал, что ему не хватает сына. В их спорах он искал истину, которая пригодилась бы ему в жизни. В пререканиях с сыном он бывал резок, взволнован, категоричен, но, когда требовалось дать совет знакомым, многие из доводов сына побуждали его быть осторожным, мягким и деликатным. От Бориса, младшего сына, он не мог получить ничего. Этот всегда был на его стороне и почти всегда говорил готовыми фразами, повторяя чужие мысли. Константин Развигоров не надеялся на него. В свое время он хотел выучить Бориса на инженера, так как задумал построить цементный завод, но сын поступил в военное училище имени Его величества царя… Этот выбор на какое-то время огорчил отца, но он ничего не мог поделать, так как молодой офицер опирался на его собственные слова, что Болгария стала бедна доблестными защитниками. И теперь сын говорил ему, что, если сыновья первых лиц в стране не защитят государства, кто же тогда это сделает.

Бориса назвали в честь царя, так по крайней мере ему говорили, несмотря на то что в свое время нечто подобное никому даже в голову не приходило. Его дядя Борис, имя которого он получил по настоянию бабушки Александры, был неудачником в жизни. Еще в юности он показал себя очень доверчивым. Он все замахивался на что-то большое, из чего на деле получался ноль. Женился он на какой-то француженке, дочери инженера, прибывшего строить дорогу в ущелье. С нею и уехал. Отец француженки был ловким человеком, знал толк в деньгах и недвижимом имуществе, он и посоветовал Борису перевести половину наследства на имя жены. У них родился сын, но мать от родов умерла. Борис тяжело переживал ее смерть. Начал попивать, оказался в компании сомнительных людей. До его брата доходили сведения, что он увлекся кладоискательством, ходит по горам и около чешм в поисках тайных знаков. Как раз в то время, когда Константин собирался встретиться с ним, чтобы поговорить откровенно, софийское общество узнало волнующую новость: Борис Развигоров отдал оставшееся богатство Дынову и сам принял его учение… Константин несколько раз ходил к нему с намерением вразумить, но Борис стал совсем другим, неким мудрецом, повторяющим слова учителя. Это последнее увлечение побудило семейство Развигоровых негласно исключить его имя из домашних бесед… Неприязнь к брату и породила благородную ложь, что сын, Борис Развигоров, получил при крещении имя царя.

Всякий раз, как Константин Развигоров задумывался над поступками брата, его тянуло окунуться в прошлое. В их роде была и другая черная овца. Самый младший сын старого габровца, чорбаджи Косьо, точно так же изменил общесемейной практичности. В то время как отец вернулся из Цюриха, Гатю Развигоров уехал учиться философии в ту же страну. Поначалу все шло хорошо, но, вернувшись домой, он вдруг отказался от предложенной ему должности учителя и принялся писать стихи, рассказы и романы. Стал проповедовать самые модерные литературные течения, заимствованные в западных странах. Его имя прогремело. Не было литературного журнала, который хоть что-то не напечатал бы о нем, либо похвальное, либо острокритическое. Но и он не сидел сложа руки. Его статьи были злобные, ядовитые, желчные. Он ездил по стране, делал доклады, организовывал чтение собственных произведений.

В молодые годы Константин Развигоров слушал, как он говорил о своих литературных симпатиях, но, будучи практичным человеком с сильно развитой габровской жилкой, не видел пользы от литературных занятий своего дяди. Дядя отличался и от отца, и от деда, и от всех, кого он знал в своем роду. Что-то нереальное сквозило в его словах, во взгляде, в оценках, которые он давал пишущим собратьям. Никаких воздушных замков не строил молодой Константин Развигоров, получивший два высших образования. Но нечто подобное обнаруживалось в легковерном характере брата Бориса, в его широкой наивной улыбке. Творчество дяди, Гатю Развигорова, ничем не содействовало правовой и финансовой деятельности Константина Развигорова, и поэтому он даже не хотел с ним встречаться. У него было чувство, что разговор между ними стал, бы пустой тратой драгоценного времени. О развитии этой ветви рода Константин Развигоров получал сведения из третьих рук. Так, например, он знал детей Гатю, но какое они получили образование и что делают, он не интересовался. Недавно в случайно попавшемся журнале он прочитал под какой-то неясной картиной надпись «Василий Развигоров» и спросил Михаила:

— Кто это?

— Не стал ли ты коллекционером? — пошутил Михаил.

— Коллекционером? Глупости, — возразил он.

— Это один модный молодой художник…

— Есть ли у него что-нибудь общее с нами?

— Есть, он сын писателя…

— Смотри ты, каков…

— В каком смысле «каков»?

— Да так…

Отец уже хотел сказать — каков дурак, но вовремя сдержался. Он вспомнил анекдот, который часто рассказывался в их семейном кругу. Когда старый чорбаджи Косьо понял, что Гатю изменил призванию и начал писать книги, он спросил:

— Ладно, но где у него книжная лавка?

Константин Развигоров затруднялся признать рисование серьезным занятием. Очевидно, однако, что та родовая ветвь, которая плодит людей, витающих в облаках, продолжает развиваться, не считаясь с его мнением. Наблюдая за формированием своих детей, он опасался лишь за младшую, Диану. Она ходила по этой земле с отсутствующим видом. Ее мир был построен на фантасмагориях таких людей, как его дядя и Василий Развигоров… В сущности, чего он хочет от девочки? В немецкой гимназии ее только хвалят, домой приносит одни отличные оценки… Что ему еще надо от нее?! Старшая ведь доставляет ему больше забот.

Словно нет уже сыновей в знатных болгарских семействах — она вцепилась в этого немецкого офицера. Верно, он из богатого благородного рода, но ведь иностранец! Александра не только получила имя в честь бабушки, но и унаследовала ее слабости. Эрих фон Браувич! Фон! Большо-о-е дело. В сущности, можно ли понять в этом мире, кто тебе говорит истину, а кто лжет? Столько фальшивых титулов знает человечество, одним больше или одним меньше — не важно… И все же офицером по специальным поручениям не всякий становится! Нужно и благородство, и доверие. А этот потому и прикреплен к немецкому командованию…

Развигоров включил электричество, и круглый абажур над его головой наполнился молочной белизной. В тот же миг тяжелый булыжник, разбив стекло, ударил ему в спину. Он взял его, с отвращением покачал в руке и встал, чтобы уйти в комнату. Жена давно ждала его, хотела похвастать новой прической. Развигоров нашел легкий способ доставлять ей радость: похвалу. И он не жалел слов, даже особенно не всматриваясь в работу парикмахера, потому что мысли его были заняты кандидатом на руку Александры. Молодой человек неплох, но, как ни говори, все же чужая кровь и чужой воин… Борис поступил бы хорошо, если б не приводил его в дом, но так вот водится… человек не может избежать ни славы, ни позора, как было сказано кем-то из великих мыслителей…

13

Они направились в Острую долину. Луна, какая-то безучастно-холодная, уже садилась, и легли тени, как после захода солнца. Все прошло хорошо, не считая легкой раны Добрина в руку. К счастью, кровеносный сосуд не был затронут, пуля прошла через мышцу и, срикошетив, просвистела недалеко от уха. Выстрел был единичный, и Добрин запомнил его не столько из-за боли, сколько из-за свиста пули. Молодой партизан в первый раз участвовал в бою с полицией и потому с таким возбуждением рассказывал о ранении. В сущности, ему трудно было признаться, что при виде крови, вытекавшей из рукава, он почувствовал себя плохо и, забыв обо всех и обо всем, уткнулся головой в камень. И тут холод вернул ему чувство реальности. Добрин толкнул товарища и показал, что ранен. После первого испуга он пришел в возбуждение, которое долго держало его в приподнятом состоянии духа, вызванном радостным чувством, что он разминулся со смертью.

Дамян очень хорошо понимал Добрина. Так они с Велко чувствовали себя, когда ушли целыми и невредимыми из сенника ятака. Это странное происшествие часто вспоминалось, и каждый по-своему толковал свои переживания. Он до сих пор не может забыть, каким белым стало лицо комиссара, а тот в свою очередь говорил, что лицо Дамяна светилось, как пшеничная солома. По сути, то же самое подумал Дамян о лице Велко, и он готов был спорить, кто тогда сказал это. Но главное — они спаслись. И когда в темноте шли по сельским лугам, то испытывали странный душевный подъем. И, как ни старались его скрыть, он давал о себе знать в любом слове, произнесенном шепотом, в любом жесте. Тяжелые бурки высохли, полегчали, и шаг стал более спорым. Когда они вошли в горы, хорошо им известные, то сразу же почувствовали себя дома. Тропинка вела вверх, к заброшенной часовенке, давнишнему скиту, оставшемуся от разрушенного и забытого монастыря. В ней они часто останавливались, чтобы отдохнуть. За амвоном была широкая доска, которая служила им кроватью. Обычно они чередовались: пока один спал, второй стоял на часах. И в тот раз они двинулись к часовенке.

Хорошо, что Велко споткнулся о какой-то корень и упал. Это вызвало шум, и три выстрела, один за другим, раздались в ночи. Они нарвались на засаду. Неприятный сюрприз, второй раз за сутки, побудил их залечь, а затем незаметно отойти. Когда они лежали, то слышали приглушенный разговор; говорили те, оттуда, спорили: один утверждал, что какое-то животное перебежало через тропинку, другой — что видел человека. Человека ли? Пойдет ли человек один в такую темень? — был ответ. И все же, чтобы не было сомнений в их присутствии, они выпустили еще три пули, которые ударились о камень на тропинке, и искры брызнули недалеко от головы Дамяна. Тогда Велко встал и дал по голосам залп из автомата. Из часовенки ответили тем же. Им повезло, что тропинка в этом месте круто поворачивала и комиссар споткнулся на самом повороте. Помогли и толстые деревья, защищавшие от пуль. Так они вторично спаслись. Те не решились преследовать в темноте, лишь голоса, громкие, провоцирующие, долго звучали в глубокой горной ночи.

И сегодня Велко не может объяснить, зачем ему понадобилось разрядить в темноту целый магазин, когда те даже и не знали, в кого они стреляли: в человека или в животное. Без его нетерпеливых выстрелов комиссар и Дамян отошли бы совершенно незаметно. Дамяну причина была ясна. Этот всплеск гнева и безрассудства был вызван единственно тем возбужденным состоянием, которое они испытывали после того, как удачно избежали первой ловушки. Воспоминание о ятаке имело и свой конец, не очень приятный, но суровая реальность создавала и такие случаи, которые потом на всю жизнь врезались в память.

Они предупредили окружное партийное руководство, но товарищи им не поверили. И это неверие было оплачено человеческой жизнью. Один из нелегальных партийных работников воспользовался услугами того ятака, но по дороге в соседнее село был застрелен из засады. Его проводник, понятно, спасся и живым-здоровым вернулся домой. Эта смерть подтвердила первое подозрение, и было дано указание ликвидировать ятака. Тогда спецотряд еще не был создан, и поручение пришлось выполнять Дамяну и Велко. Поздним апрельским вечером они осторожно постучали ему в окно. Когда он понял, что это те самые, то поспешил открыть и пригласил их войти, но они отказались, попросив его показать дорогу к соседнему селу, где им надо найти некоего Бодуру, рекомендованного в качестве ятака. От него же хотят одного: чтобы он отвел их в село, где они останутся у Бодуры дня на два-три, а он вернется домой в тот же вечер. Эти слова его успокоили.

Он оделся, взял и пистолет. Похвалился, что купил его у деревенского сборщика налогов: наш человек, сказал он. Он повел их и все время старался идти позади, но они пропустили его вперед. Когда приблизились к лесу между двумя селами, Дамян остановился:

— Знаешь что?..

— Что? — встрепенулся тот.

— Дальше мы дорогу знаем… Можешь возвращаться…

— Почему? Я приведу вас к Бодуре… Не могу я оставить вас посреди дороги… Завтра товарищи спросят с меня, если с вами что случится… Я пойду с вами!

Ясно, он хотел знать, где они остановятся.

— Хорошо! Тогда иди…

И он пошел. Пуля ударила в него почти в упор. Лже-ятак хотел вытащить пистолет, но второй выстрел уложил его навсегда. Труп оставили в лесу, на дороге, взяв пистолет, хороший, довоенной марки. В карманах у него нашли две пригоршни патронов, словно он отправился на бой с врагами. Стоит только закрыть глаза — и Дамян видит его лежащим поперек дороги. Хорошо еще, ночь была темной, и черты лица не врезались в сознание Дамяна. Таким было мучительное воспоминание, нежелательное, но при случае необходимое. Первая человеческая смерть на счету Дамяна и Велко. Они стреляли оба, чтобы разделить ответственность перед будущим и перед своей совестью. Они не договаривались об этом заранее, но ведь преследовали их обоих, и у них была общая судьба. Время!..

Дамян подошел к раненому Добрину, осмотрел повязку и отечески похлопал его по плечу.

— Ничего с тобой не будет… Все пройдет!

— Пройдет… — сказал Добрин, но в его голосе командир уловил жалость к себе. Добрин был как-то чрезмерно чувствителен… Ясно, парень боялся за себя. Дамян хотел присоединить его к хозяйственной группе, но теперь пришлось отказаться. Там предстояла тяжелая работа. Внизу, в старом лесном хозяйстве, осталось много заготовленных дров. Часть сгнила, но кое-что можно еще использовать. Это облегчит работу группы. Не надо будет рубить в лесу. Землю из сухого оврага сбросят в речушку. Да, дело устраивалось неплохо. И все же очень рискованный шаг — зимовка под носом у врага.

С этой мыслью он уснул, подперев спиной старый граб.

14

Сорокадневный траур по случаю смерти царя помешал семейству Развигоровых повеселиться как всегда. По негласной традиции, двадцать первого сентября вся семья вместе с приглашенными гостями собиралась у богатого стола. Большой дом Константина Развигорова наполнялся смехом молодых приятелей его дочерей и сыновей, пришедших почтить Константина Развигорова. После превосходного ужина старшее поколение обыкновенно уходило на первый этаж, а молодежь оставалась потанцевать под граммофон. В этот день никто, ни дети, ни их товарищи, не соблюдали часы учебы. Некоторые даже не знали, что отмечают день рождения старшего Развигорова, а ему не хотелось напоминать. Он принадлежал к людям, которые больше чтут именины. Праздник святых Константина и Елены, который приходился на время плодоношения черешни, волновал его больше, чем напоминание о прошедших годах. Впрочем, у Развигорова не было причин печалиться. Время щедро благоволило к нему, вот только с каждым годовым циклом становилось все меньше желаний и радостей и все больше морщин.

В этом году у него было очень много времени для раздумий и очень много соблазнов. Словно угадав его необщительное настроение, родственники и друзья поздравили его, но никто не пришел в гости. Развигоров знал, что им мешает объявленный траур, но ведь краткий разговор не означает его нарушения. И все же тишина радовала его больше, чем топот танцующих и звук охрипшего граммофона.

Сегодня за столом были только его жена, Михаил с Христиной, Борис, затянутый в новый офицерский китель, Александра и Диана, в больших глазах которой затаилась печаль. Эта девушка и радовала, и пугала старшего Развигорова, в ней было что-то неземное, хрупкое, непригодное для нашего сурового мира. Старшая дочь совсем другая. Он выпустил ее из рук, и вот результат. Никого не слушает, никого ни о чем не спрашивает. Развигоров посмотрел на ее руки, и смутная догадка обожгла его: курит… Два пальца на левой руке пожелтели около ногтей. Развигоров едва удержался от вопроса — и хорошо сделал. Ужин был бы испорчен, потому что она не смолчала бы. Лучше оставить разгадку на утро. Константин взял хрустальный бокал с красным вином и по обычаю встал.

— Ну, я, как старший, пожелаю вам здоровья, а себе — дожить до внуков и правнуков. — Сказав это, он поглядел на сноху, которая располнела в талии, и улыбнулся. — В будущем году появится у нас новое имя…

Доброе напутствие побудило всех посмотреть на Христину. Она думала, что ее беременность еще незаметна, и потому смутилась. Ее руки скользнули со стола на колени.

— Опозорил сноху! — полушутя-полусердито заметила жена.

Развигоров не обратил внимания на ее замечание. Он протянул руку, чокнулся вначале с сыновьями, потом со снохой и женой и лишь затем повернулся к дочерям. Меньшая вся покраснела от его намека, казалось, что она куда-то всматривается; старшая опрокинула бокал одним махом и даже не моргнула глазом. Похоже, отношения между мужчиной и женщиной были известны ей до отвращения. Отец почувствовал, как горькая догадка разбередила душу: если б не этот немец… Овладев собой, он миролюбиво сказал:

— Хорошо бы нам встречаться почаще. Вы растете, живете своей жизнью и нас как-то забываете… Но вы видите, что мы с матерью от вас не отстаем… И не сдадимся… Наш корень здоровый…

Константин Развигоров выпил и сел. И когда садился, подумал, что его пожелания были какими-то старческими, и он испугался самого себя. Так ли уж прижимала его жизнь, так ли сильно высушили его заботы? Другой на его месте только бы радовался своему положению, а он размяк, словно остался в одиночестве. Пили и ели в полном молчании. Время от времени отец пытался шутить, но шутки как-то угасали. Потом трое мужчин ушли в кабинет на нижнем этаже, и Михаил, наклонившись к коробке с сигарами — очередному подарку банкира Бурова, — сказал:

— И в этот год тебя не забыли… У меня такое чувство, что господин Буров ведет книгу учета дней рождения своих друзей…

— Что за друг тебе этот англофил? — спросил Борис и перевел взгляд с сигар на отца.

— Нас деньги не связывают, — примирительно сказал отец.

— Деньги деньгами, не они сегодня движут миром, объединяют людей и государства, — назидательно изрек Борис, положив ногу на ногу. Его новые, блестящие сапоги были внатяжку, бриджи подчеркивали сильное бедро, от всей напыщенной фигуры капитана Бориса Развигорова веяло глупой самоуверенностью.

— Борис напомнил нам о новом порядке, не так ли? — с легкой усмешкой спросил Михаил.

— Да, о новом порядке фюрера, — с нажимом сказал Борис, глядя на своего брата, — таким, как ты, надо почаще напоминать об этом человеческом феномене…

— Я только не понял, кто феномен — фюрер или новый порядок? — насмешливо откликнулся Михаил.

— Оба…

— Ты хочешь сказать: и Гитлер, и новый порядок?..

— Вот именно, и я запрещаю тебе говорить об этом в таком тоне!..

— Мой тон вполне учтив, все так же спокойно возразил Михаил, — но ты забываешь, что наш дом не казарма и я — не солдат…

— Я знаю, что ты не солдат, и что ты готов служить нашим врагам — это я тоже знаю…

Разговор пошел в нежелательном направлении, и отец поспешил вмешаться.

— Не состязайтесь в непродуманных высказываниях, — сказал он и, пока его не прервали, продолжил: — Я хотел посоветоваться с вами в этот вечер, но, видя, как вы раздражаетесь по мелочам, подумал, не лучше ли вам заняться своими делами…

— Мы слушаем, — поднял незажженную сигару Михаил, будто продолжая спор с братом.

Старый Развигоров помолчал, надеясь услышать голос Бориса, но, заметив складку между его бровями, сказал:

— Дело серьезное… Ее величество царица предложила мне пост министра в новом кабинете…

Предложила или это уже предрешено? — И глаза Бориса заискрились.

— Думаю, ее слово имеет вес.

— Только бы поскорее. — Сын встал, походил по просторному кабинету и снова сел. — Министр Константин Развигоров! Неплохо, хорошо звучит. Сын министра Развигорова — тоже. Лишь бы поскорее!..

— А что думаешь ты? — спросил Константин Развигоров, бросив взгляд на старшего сына.

— Раз ты меня спрашиваешь, скажу: я против…

— Ты против? Почему?.. — нахмурил темные брови Борис. — Боишься рассердить своих английских друзей?.. Чтобы, часом, не связали имя министра Константина Развигорова с именем профессора каких-то там наук Михаила Развигорова? Не потому ли?

— И поэтому, но сейчас я не с тобой говорю. Вопрос очень большой, судьбоносный, и его нельзя обсуждать в таком тоне. Дело касается чести семейства Развигоровых, старой фамилии, которая никогда не увлекалась внешней, парадной стороной, а интересовалась сутью. В математике есть задачи со многими неизвестными, и я думаю, что сейчас перед нами стоит именно такая задача, когда неизвестных величин столько, что они уничтожают известные…

— Байки рационалиста…

— Хорошо, рационалиста, но не поверхностного оптимиста, — вполне серьезно ответил Михаил Развигоров.

— Или недозрелого коммуниста, — вставил Борис, но Михаил на это не ответил.

Не впервые пытался Борис уязвить его таким образом. Братья жены были известные коммунисты, и Борис не упускал случая напомнить ему об этом. В свое время, когда Михаил сказал, что женится на Христине, отец долго его разубеждал. Он специально послал человека, чтобы понять, из какой семьи невеста, и, к его большому ужасу, оказалось, что она из учительской семьи, в которой двое сыновей — коммунисты и одна дочь неопределенных политических взглядов. Может ли эта девочка неясного образа мыслей, студентка третьего курса математического факультета стать его снохой?! Константин Развигоров решил упорно сопротивляться женитьбе сына, но, как только увидел ее, махнул рукой, словно уже совершил сделку. Ее красота была такой бесспорной, что он размяк. Она не была рослой, но не была и маленькой. Природа так соединила лицо, глаза, волосы и тело, с такой точностью создала все это, что он порадовался вкусу своего сына, математика и финансиста. У девушки не было недостатков: большие глаза, зеленые, словно лист нежной герани, волосы темные, неимоверно густые, руки бледные, с длинными пальцами потомственной аристократки и кожа на лице без излишнего простоватого румянца. Она была неглупа, хотя сам он предпочитал иметь дело скорее с глупыми женщинами, чем с красивыми и умными. Умные его пугали. Вообще-то в молодости он встречался и с очень умными, и с очень глупыми, но никогда — с очень красивыми и умными. Всегда что-то одно отсутствовало. Его жена была красивой, но не очень умной. А может, он внушил себе это, чтобы быть спокойнее? Она происходила из знатного рода. Приданое тоже немалого стоило. Акции в казанлыкской розоварне, большой доходный дом, недвижимость около реки Золотая Панега — две рентабельные водяные мельницы. Сноха же, кроме красоты и доброго чувства к сыну, ничего не прибавила к имуществу Развигоровых. Ее отец, с которым они в первый и последний раз виделись на свадьбе, показался ему достаточно сдержанным человеком, начитанным, с чувством юмора. Такой юмор производил впечатление на Константина Развигорова, но ненадолго. Острословы представлялись ему легкими бабочками. Юмор свата был несколько особый — острый, не грубый, а утонченно-изысканный. Развигоров был невысокого мнения о болгарских учителях. Он считал их или глупыми идеалистами, или грубыми материалистами, которые часто остаются на умственном уровне, близком к уровню своих воспитанников. Этот показался ему несколько иным, и на том закончились наблюдения и оценка Константина Развигорова. С тех пор они не виделись и не разговаривали друг с другом. Он надеялся, что свату понадобится от него какая-либо услуга, но тот, похоже, не имел намерения дружить с такими господами.

Развигоров был недалек от истины. Отец Христины вначале склонялся к тому, чтобы осудить дочь за такой шаг, но поведение Михаила произвело на него хорошее впечатление, и он решил, что Михаил не относится к маменькиным сынкам. Михаил показался ему трудолюбивым, чуждым суетности и гордыни, но вместе с тем гордым, независимым человеком. Совершенный тип кабинетного ученого, с врожденным чувством справедливости и с верным взглядом на политическую конъюнктуру. Он был привязан ко всему английскому не слепо, не ради какого-то вызова, а потому, что ценил вековой, прочный порядок этой страны и упорное стремление англичан оберегать все свое — обычаи, семейный и государственный порядок. Нелегко побудить англичанина выйти за рамки умственного стереотипа, он придерживается испытанного и проверенного, глупо не рискует.

Для Михаила Развигорова это стало законом и в его науке — вести поиск неизвестного, стоя на вершине известного, понятого. Немцы с их сентиментальной жестокостью и глупой самоуверенностью не вызывали у него симпатии. Расовые теории были ему противны, а их желание подчинить себе весь мир он считал признаком сумасшествия. У него не было никакой строгой идеологической позиции, которую он бы отстаивал. Просто он судил о вещах в соответствии со своими личными наблюдениями и предпочтениями, исходя из чувства справедливости. На Советскую Россию он смотрел со смешанным чувством преклонения, граничащего с искренним, необъяснимым страхом. С детских лет он наслушался от людей, боявшихся коммунизма, очень много всякого и разного и потому неосознанно воспринял их взгляд: лучше быть от комиссаров подальше… Поняв, что братья его жены — коммунисты, он долгое время жил с чувством, будто угодил в капкан, но постепенно оно прошло. Братья словно бы не существовали. Они не навязывали себя. Они любили шутку, дружили с книгами, копались в философии, искали какую-то правду, которая подходила бы для всех людей. Он с трудом мог представить себе, что это за правда, которая нравилась бы всем людям, но спорить с ними у него не было желания. Со временем его страх превратился в уважение к их устремлениям и целям, и тут он остановился, не решившись следовать за ними. У них свой путь, у него — свой. Они ведь и не досаждали ему; эти первые впечатления он вынес всего из двух-трех встреч с ними. Для него мир теорем, чисел и гипотез был настолько интересен, что он не хотел менять его ни на какой другой. Он не чувствовал себя борцом, как они, но держался своего дела и не желал плыть по течению чужой реки. Стремление к власти он считал глупостью или, лучше сказать, пламенем, в котором сгорают иллюзии многих людей. Он видел, что история полна тиранов или неудачников, ищущих власти. Противовесом подобным устремлениям он считал труд. Труд любой, везде и всюду. Много раз спорил он с отцом о его царедворских радостях. Отчасти и по этой причине отец не стал штатным царским советником. Помог тут и банкир Буров, имевший богатый жизненный опыт и любивший отца, хотя тот и не был англофилом.

В сущности, старый Развигоров не был и германофилом, потому что ничем легко не увлекался. В нем сохранилось что-то очень специфическое от родового корня, какая-то габровская закваска, и он держался всегда на виду, но не принимал строго определенной окраски. Как он это делал, Михаил не понимал. Однако это не означало, что Михаил склонен оправдывать его. До Сталинградской битвы и разгрома германских армий отец был склонен поверить в гений фюрера и в непобедимость немецкого солдата. Он даже начал подлаживаться к новому порядку, чтобы не оказаться в ряду приспособленцев последним, пытался спорить с сыном — и довольно упрямо. После Сталинграда он, видимо, поумнел, и его пыл заметно угас. Лишь брат Борис остался неисправимым дураком, но Михаил объяснял это его слепой верой в немецкое оружие и его наивной молодостью.

Новость, которую старый Развигоров сообщил им в день своего рождения, сбила его с толку. Отец не видел, куда идет дело. Немцы постоянно отступали. Итальянцы вышли из игры, а он думал стать министром. Михаил закурил сигару, затянулся и выпустил дым.

— Если хочешь опозориться на старости лет, становись министром.

— Не слишком ли ты перебираешь? — усмехнулся Борис.

— Хорошо, может, и слишком, зато потом отец не полетит головой сверху вниз…

— И кто же его сбросит?

— Те, что скоро победят…

— Уж не англичане ли?

— И англичане…

— Блаженны верующие…

— Блаженны не верующие, а слепые, вроде тебя…

— Ладно, ладно… хватит! — поспешил вмешаться отец.

Он вообще-то осознавал истину, наполнявшую слова Михаила, но желание стать министром все еще держало его в своей власти. Если ему дадут министерство финансов, он согласится, иначе овчинка выделки не стоит. Время такое неясное, что не известно, кто будет со щитом, а кто на щите. По крайней мере если ему придется с кем-то делить вину, то пусть она хоть будет подслащена и предварительно искуплена… Если он получит министерство финансов, провернет выгодные дела, то потом подумает и о других вещах. И все же слова Михаила испортили ему хорошее настроение, в них было много правды.

15

Куда идет Болгария? Этот вопрос в последнее время не выходил из головы у Георгия Димитрова, был виден в глазах его друзей, всех, кого волновала судьба родины.

Куда идет Болгария? И Димитров решил быть полностью откровенным. Его статья, напечатанная под таким заглавием в газете «Правда», давала на это ответ, ясный и для друзей, и для врагов. Он предупреждал, предлагал выход, клеймил. Его слово было тяжелым от тревог и забот. «Сегодня перед Болгарией два пути — продолжать плыть в фарватере Германии или порвать с Германией и вести свою самостоятельную национальную политику». Большой вопрос может быть решен только здоровыми силами, народом, армией — и в благоприятной политической обстановке.

Димитров верил, что такие силы найдутся в стране, которая в прошлом первой поднялась на антифашистское восстание. И он вспомнил о тех днях упорной борьбы, когда надо было пройти через посты на Петрохан. Каких только хитростей не напридумывает болгарин! Он вспомнил, как шофер перекрасил машину, чтобы сбить с толку агентов и полицию. Исстрадавшийся народ поднялся на борьбу за свои права, в первый раз осознав жестокую суть фашизма. И бился достойно. С обыкновенными ружьями, с одним орудием он создал о себе бессмертную поэму.

Такой народ нельзя удержать в рабстве. Георгий Димитров долго просматривал статью. Он находил места, где ему хотелось бы выразиться еще острее, но и то, что было сказано, могло сделать добрую работу, било туда, куда требовалось.

Царь умер, и, если остались дальновидные, умные политики, Болгария может совершить свой поворот и выйти из-под вассальной зависимости, как это сделала Италия… С тех пор как он возглавил отдел и работа целиком легла на его плечи, он стал еще более сосредоточен.

Димитров встал из-за стола и пошел навстречу жене. Роза работала медицинской сестрой в Русаковской больнице. Сегодня она отпросилась ненадолго, потому что они договорились посетить Новодевичье кладбище, где был похоронен прах Мити. Димитров болезненно перенес похудание маленького тельца. Мальчика иссушили муки. Боли были так нечеловечески страшны, что он, который видел и испытал неимоверные страдания, стоял целыми сутками около кроватки с единственной надеждой помочь, спасти малыша. Спасение не пришло, несмотря на то что его лечили светила советской медицины. Митя умер от паралича сердца, не вкусив ничего от жизни. Семь годиков! Всего семь… Георгий Димитров никогда не забудет иссушенное, пылавшее жаром личико, огромные глаза, в которых затаился один громадный вопрос: будет ли он здоров?.. Кто может дать ответ? Никто. Отец бессилен, а врачи? Они верили до последнего мгновения, но напрасно. Тельце отнесли в крематорий, чтобы оно превратилось в горсть праха. Димитров шел за ящичком с останками сына и чувствовал, как ноги перестают держать его, как возвращаются старые болезни, напоминают о себе красными кругами в усталых глазах, отнимают последние силы.

И все дороги в следующие дни и месяцы вели к могилке.

Димитров взял у жены цветы и, пока они ожидали шофера, который отвезет их на кладбище, чувствовал, как учащается дыхание и астма подступает к горлу. Хорошо, что пришла машина. В дороге ему полегчало. Жена молчала, вперив в пространство невидящий взгляд. С тех пор как не стало мальчика, она замкнулась, стала словно не от мира сего. И не потому, что страдания и больница притупили ее чувства, а потому, что ее сожгла смерть ребенка. В последнее время она заметила, что у нее стала сильно кружиться голова. Все вдруг начинало крутиться вокруг нее в страшном вихре, и если она не находила места, где могла бы присесть, то спешила опереться на стену или на дерево, закрыть глаза, ожидая успокоения и восстановления равновесия. Она считала все это следствием переутомления и не жаловалась, не привлекала к себе внимания. Мать потеряла самое дорогое, и больше ей не надо ничего. Жизнь? Зачем? Разве что она еще нужна ей для помощи тем, кто поступал в больницу, — раненым, больным, истощенным, потерявшим сознание за работой, недоедающим, чтобы могли воевать их братья, сыновья, отцы и мужья. Кому же жаловаться? Во всех глазах мука, мука такой силы, что, если бы ее собрать воедино, она могла бы перевернуть землю.

Машина остановилась. Приехали. Все так же в молчании он взял ее под руку, и их медленные шаги заглохли среди аллей. Скорбный город, город тех, кто никогда не покидает его, тоже встретил их молчанием и серым цветом мрамора, холодных четырехугольных ворот, ведущих в потусторонний мир, в неизвестное. Они нашли могилку, положили цветы. Роза встала на колени и долго так стояла, опираясь на камень, вслушиваясь в детский голосок, который ее о чем-то спрашивал, чего-то хотел, о чем-то просил. А может, это «что-то» называется жизнью? Возможно. Она не могла ему вернуть жизнь, жизнь дается только однажды, и тяжко тем, кто рано расстается с нею. Мать заплакала, прижалась к камню, обняла его, но он не ожил, хотя и горячи были материнские объятия. Георгий Димитров поднял голову, чтобы скрыть слезы. Небо сквозь мужские слезы походило на смутное пятно, ржавое, холодное и злое. Где-то в этом небе кружил самолет, аэростат заграждения висел, словно детская игрушка, которая напомнила ему о маленькой ручонке в один из майских праздников. Всю неделю готовились к нему. Он хотел идти с матерью, но непременно с красным воздушным шаром. Они не могли найти красный, купили желтый, братишку солнца. И это его успокоило. Но сегодня не было солнца, а было мутное ржавое небо, плохо различимое сквозь мужские слезы. Димитров поднялся и легонько подтолкнул жену.

— Идем… — Это было единственное слово, сказанное между ними.

Она встала, ничего не осознавая, поглядела на камень, будто видела его в последний раз, и пошла вместе с мужем. Ровным, спокойным шагом они дошли до машины, сели в нее, она вышла у больницы, он поехал к площади Ногина, где его ожидал заваленный бумагами стол и очень важная встреча с Иваном Винаровым. Он хотел понять, как идут дела у группы, которая должна быть готова к отправке. Товарищи Штерю Атанасов, Иван Пейчев, Благой Иванов и Павел Цырвуланов давно уже выражали настойчивое желание, чтобы их перебросили в Югославию для установления широкого взаимодействия между болгарскими и югославскими партизанами. Болгарское население в Македонии может включиться в борьбу, если ее возглавят болгары. Они уже невыносимо страдали от двойственности, вызванной тем, что болгары были и представителями фашистской власти, и борцами за истинную свободу. Димитров понимал душу народа, ибо был не только борцом, но и социальным психологом.

В приемной горел свет. У дверей терпеливо ожидал Иван Винаров. Они вошли в кабинет. Димитров все еще был под впечатлением посещения скорбного града, в котором поселился сыночек, один из самых младших его жителей. С третьего апреля до шестнадцатого сентября не покидал он этого града, оставив дом и друзей, мать и отца, лишенный всякой надежды на возвращение.

Димитров сел и молча пригласил сесть Винарова. Новости были добрые. Группа ждала только указания об отправке, и Димитров пожелал всем успеха. Беседа о родине, о людях, которые готовы ради нее жертвовать собой, о смелости этих болгарских коммунистов, желающих восстановить боевую дружбу между народами двух соседних стран, отвлекли Димитрова от тяжелых дум. Он оживился, лицо приобрело здоровый цвет. Встав, он взял трубку, понюхал ее и долго выбивал в ладонь остатки табака. Рабочая обстановка взяла его под защиту стереотипа. Он становился человеком, преодолевшим в себе страдание и снова обретшим внутреннюю свободу, необходимую для повседневной жизни и борьбы. Иван Винаров продолжал сидеть, положив на колени тяжелые, широкие ладони и слегка подогнув ноги. Что-то ученическое проглядывало в его позе, иначе не могло и быть: перед ним находился тот, у кого он всю жизнь учился мужеству.

Винаров по-военному кратко рассказывал о делах в интернациональном батальоне, о трудностях обучения и снабжения, о языковом барьере между воинами. Много людей разных национальностей были объединены в этих батальонах, ведомые единой верой и единой надеждой…

Димитров понимал ситуацию, давал ему советы.

Он проводил Винарова до двери, а после его ухода помощник напомнил, что надо связаться с «мамашей» — женщиной, которая заботилась о его жилье. Она звонила. Димитров набрал номер телефона. Отозвался безгранично знакомый голос. Старая домработница всегда напоминала ему о бабушке Параскеве. И теперь, связавшись по телефону со своим московским домом, он мысленно словно бы говорил со своей матерью. Он получил телеграмму, что все хорошо. «Георге, — (она так и не научилась говорить ему Георги), — хорошо ли себя чувствуешь?..» — «Хорошо, мама, хорошо…» — «Я плохо видела тебя во сне, потому и спрашиваю…» — «В следующий раз тебе приснится хороший сон…» — ответил он, подумав при этом: хорошо бы она не спросила, где я был. Нелегко было бы ему услышать ее скорбную укоризну: «Как же вы его упустили, эх, сын…» — «Значит, хорошо…» — «Да, хорошо себя чувствую…» — «Ну, тогда доброго тебе здоровья, Георгий Михайлович…» — Димитров услышал, как она опустила трубку, глубоко вздохнул, и тут будто кто-то сказал ему на ухо: «Сколь удивительное чудо — мать!..» Он оглянулся, но в кабинете никого, кроме него, не было…

16

Царя не стало. Богдан Филов долго перелистывал страницы своего дневника. Занятый похоронами, заботами о гостях и государственными делами, он перестал вести записи. Теперь надо было восполнить пропущенное. Он регулярно заносил в дневник, хотя и лаконично, сведения о своем восхождении наверх, со всеми тайными тревогами и сомнениями, которые скрывались между строк и о которых знал только он. Жизнь оказалась очень сложной и суровой. Невидимая рука, без названия и примет, поддерживала его, упорно и последовательно прочерчивала сначала путь мальчика, оставшегося сиротой в четыре года; затем путь юноши он рос, окруженный заботой матери, в атмосфере чорбаджийского дома ее отца; потом молодого человека — он подружился с книгой и был отмечен благоволением монарха. Поддерживала и в учении — он завоевал доверие Его величества царя Бориса III. И ныне тот же самый Богдан Филов добился своего — стал одним из регентов малолетнего царя Симеона II. Он изменил своему истинному призванию ученого. Ныне он человек, по ком судят о пути и интересах Болгарии, его слово предопределяет судьбу страны, отдавшей много крови во имя кобургской царской династии. Не сожалеет ли регент Богдан Филов, что где-то на дорогах политической борьбы погребены его сокровенные научные интересы, успехи, о которых он мечтал в заграничных университетах, его самоотверженность в познании каждого древнего куска мрамора, его мечта обессмертить свое имя трудами по истории и археологии? Не печалится ли он об оставшихся в тайне ценностях, скрытых под землей, о тех следах прошлых цивилизаций, которые живо волновали его сердце? Сколько бессонных ночей отдал он исследованиям, принесшим ему славу одаренного ученого! Сколько переживаний принесла ему работа по раскрытию смысла надписи на странном перстне, найденном около Езерова, когда он впервые выдвинул гипотезу о фракийской письменности… Зачем ему надо было окунаться в водоворот политики с такой страстной одержимостью? Не погубил ли он себя, свою судьбу и свой дар?

Эти вопросы не впервые тревожили его, и он не раз пытался найти верный ответ, но все не находил. Там, в круге его убеждений, всегда, как тень, присутствовало сомнение. Оно напомнило ему о том, что, если бы не было ученого Богдана Филова, не было бы и политика Филова. Но на периферии столь логичного вывода тихо пристроилась и другая мысль: если бы не было политика Филова, вряд ли была бы такая шумная слава ученого Богдана Филова, которая, может, всего лишь отзвук славы общественного и государственного деятеля. В минуты беспристрастных самооценок он видел, что многие ученые, более способные, чем он, но не выходящие за сферу своих знаний, добились не столько заслуженной славы, сколько зависти стаи бездарных коллег. Эти поливают древо познания ядом своей мелочности и в зряшных спорах и распрях отнимают у настоящих ученых ценное время, отравляют им жизнь в замкнутом мире душных кабинетов. Не будь политика Филова, может, ждала бы его та же участь. Эта доцентура в университете, позднейшие споры с Милетичем и Мутафчиевым — разве не были они травмой для него?.. Он тогда работал в Археологическом музее…

Но зачем он возвращается к огорчительным вещам? Огорчения никого не минуют, и стоит ли по этому поводу печалиться? Пусть они хотя бы придут как можно позднее и будут как можно незначительнее, а если не коснутся его, он должен быть благодарен своей счастливой звезде. Эта звезда еще ведет его за собой. Она привела его наверх, следовательно, провидение не лишило Филова своего благоволения. Близко общаясь с царем и его прорицателями, Богдан Филов стал замечать за собой, что становится суеверен. Он обращал внимание на то, с какой ноги ступает на дворцовый порог, что бывает с ним, когда дергается левое веко. Он даже пытался обмануть себя случайными совпадениями, когда его донимал постоянный вопрос: не сознательно ли пошел по государственной стезе ученый-археолог Богдан Филов?

Еще когда он учился в зарубежных университетах, когда дружил с учеными, с профессорами старой Германии, ему было ясно, что его коллеги делают на него большую ставку. Войны доказали, что Болгарией не стоит пренебрегать, что ее географическое положение на Балканах имеет большое значение, и он чувствовал внимание немецких коллег весьма ощутимо — оно выражалось в журнальных и газетных хвалебных оценках, в больших гонорарах, в щедрых субсидиях фондов, в открытых намеках. Даже его вступление в масонскую ложу было неслучайным. Оно было заботливо подготовлено. И не случайно все началось в Германии. А дома? Дом стал лишь одной из ступеней на его пути к власти…

Теперь он погрузился в человеческие взаимоотношения, в распри так глубоко, что уже не имел ни времени, ни желания искать смысл слов, вытесанных на камне, или открывать новые слои цивилизации. Он наверху, и этого ему достаточно, неважно, что он чувствует себя уставшим от приемов, интриг и мелких хитростей. Он давно нашел свое призвание. Об этом можно судить по зависти бывших коллег, по их заискивающим взглядам, по их незавидному житью-бытью.

И все же археолог не умер в нем. Но теперь он не ищет чего-то неизвестного и непознанного. Теперь он рассматривает отрезки собственного пути, ступени на социальной лестнице и видит, как время отдалило его от заветов офицера Димитра Филова, его отца, который в свое время боролся с противниками освобождения Болгарии и нашел смерть от пули в дни русенского бунта. Тогда мальчик Богдан Филов ничего не понимал, но выходит, что и государственный деятель Богдан Филов по-прежнему не понимает отцовского завета: Болгария всегда должна быть вместе с Россией…

Филов пододвинул дневник, перелистал несколько страниц и встал. Стул показался ему очень тесным, кабинет — тоже. За дверьми, там, где просторный холл, его жена Кита разучивала какую-то мелодию и всегда, когда доходила до определенной клавиши, останавливалась. Похоже, пианино нуждается в ремонте. Он часто говорил себе, что надо пригласить специалиста, и все забывал сказать об этом своим подчиненным.

Филов открыл дверь кабинета и вгляделся в пространство холла. На этот раз за пианино была не Кита, а жена германского посла. Кита сидела в сторонке на венском канапе и, кажется, усмехалась, видя ее неудачные попытки. Он хорошо знал неуловимо насмешливое выражение глаз жены, этот крохотный лучик ее надменности, которая произвела на него когда-то сильное впечатление, и, будучи амбициозным человеком, он решил покорить ее, чтобы доказать свою мужскую силу… Теперь он часто спрашивал, кто из них покоритель и кто покоренный?

Обдумывая свой путь, Филов невольно открывал для себя, что та направлявшая его рука очень походила на ловкую руку Киты, и ласковую, и целеустремленную. Она не испытывала никаких сомнений, когда ее ученого мужа надо было впрячь в телегу общественной деятельности. Она торжествовала, когда Севов пришел к ним домой и сказал, что царь ожидает ее мужа в Варне. После встречи с Его величеством Богдан Филов вернулся озабоченно-грустный: ему было предложено составить и возглавить новое правительство… Такое настроение было вызвано еще и тем, что его путь все больше отклонялся от желаний молодости, от мечты и от смысла его творческой жизни. В том, что он стал министром просвещения, он не видел ничего особенного, от этого была даже польза для его научных интересов. Все новые открытия в археологии и истории обязательно «проходили» через него, все университетские дискуссии и начинания нуждались в его одобрении, его слово становилось самым авторитетным во всей культурной жизни страны. Пост министра просвещения, считал он, — воздаяние по его заслугам и способностям. Его высокое положение облегчало все дела, открывало двери для осуществления научных интересов и планов. Тогда он знал, что не может не радоваться, понимал и радость своей жены, но теперь все переменилось. Ему предстояло заменить Кесеиванова, сформировать новый кабинет и возглавить правительство. Но что ожидает его в будущем? Это хорошо известно. Интриги, тайны разных клик, борьба с неудовлетворенными амбициями, но самое важное: он должен остаться верным и непогрешимым в глазах Его царского величества. В жертву этому надо было принести научные интересы, время для научной работы и запятнать руки кровью. Филов посмотрел на чистые, ухоженные пальцы, и вдруг ему почудилось, что одно маленькое масляное пятнышко стало краснеть. Его слово вместо того, чтобы сеять любовь и распространять свет, будет дышать порохом и кровью…

Понимала ли Кита его тревог и? Вряд ли! Она уже испытала сладкое чувство быть женой министра и втайне боролась за еще более высокий пост для того, кто идет с нею по жизни плечом к плечу и чьи успехи она считала своими. Она открыто проявила свою радость во время их первого семейного посещения Германии.

Тогда он был министром. Приглашение пришло лично от фюрера. Первый человек Германии приглашал его, министра просвещения, ученого, посетить страну нового порядка в дни традиционных празднеств национал-социалистской партии. Парад обыкновенно устраивался в Нюрнберге. Кроме того, Филов, который продолжал чувствовать себя правоверным и последовательным служителем большой науки, получил известие о конгрессе археологов в Берлине, где собирались видные ученые из разных стран и где он надеялся блеснуть своими знаниями и недавними открытиями. Болгария была и оставалась счастливой Аркадией для настоящих исследователей, а он все еще ощущал себя историком и археологом по призванию. Политика пока не закрутила его в своих водоворотах с полной силой.

Так все начиналось. Тридцать девятый год всего лишь предвещал его будущее увлечение. Прежде чем отправиться в путь, Филову надо было получить согласие царя. Поездка по приглашению фюрера превращалась в демонстрацию связи с рейхом. И тогда Борис посоветовал использовать в качестве повода посещение конгресса, а не личное приглашение фюрера.

Так и было сделано. Но перед их с Китой отъездом ему позвонил господин Рихтгофен, тогдашний германский посол в Софии, чтобы узнать, не согласится ли он быть гостем господина Руста, рейхсминистра народного образования. В этом случае неофициальное посещение приобретало новый оттенок, снова им уделялось особое внимание. Богдан Филов вряд ли забудет, как царь вторично позвал его за три часа до отъезда. И все разговоры и напутствия касались будущего сотрудничества с рейхом, с такими лицами, как Геринг, Геббельс, Рудольф Гесс, умного зондажа их намерений относительно Болгарии и отношения немцев к царской особе и к политике царя.

Сделав несколько комплиментов Филову как министру — в последнее время это случалось нередко, — царь Борис решил поговорить с ним откровенно. Он сказал, что болгарскому народу и правящим кругам Болгарии будет преподнесена версия, что он, Богдан Филов, едет на археологический конгресс, а немцам — что он приезжает на торжественный парад национал-социалистской партии. Проявив заботу о семействе Филовых, Его величество рекомендовал Ките посетить клинику профессора Циина в Берлине. Профессор славится обширной эрудицией, а Филовы измучились от мысли, что у них нет детей. Как-то Богдан Филов расчувствовался в беседе с царем и, размягченный, поведал о своем семейном горе, за что позднее не раз упрекал себя. Сам Филов запомнил эту подробность потому, что, когда сказал Ките о рекомендации царя, она пронзила его острым, как нож, взглядом и поинтересовалась, откуда царь знает об их болезненной заботе. Филов скрыл от нее правду…

В сущности, воспоминание, которое вернуло его к началу политической карьеры, было связано не с этой царской заботой, а с мыслью о Ките, о ее желании, чтобы он был выше всех, о том, что она готова на любые жертвы, лишь бы удовлетворить свое тщеславие и женскую суетность, лишь бы иметь возможность раздаривать благоволения и видеть, как ищут дружбы с ней жены министров и интеллектуалки из высшего общества.

За годы их семейной жизни он понял ее изворотливый и расчетливый характер, умение найти общий язык с людьми и затем, наедине с мужем, высмеивать их пороки и недуги. Иногда ему приходило в голову, не смотрит ли она и на него таким же холодным и испытующим взглядом. Ехидство было присуще ее характеру, но искусно прикрывалось от посторонних мнимой человечностью и якобы безграничной добротой. Филову казалось, что она больше создана для дипломатии, чем он…

И сейчас, стоя у открытой двери в кабинет, он гадал, вернуться ли ему обратно или подойти к женщинам. Первой мыслью было заметить им, что траур по Его величеству Борису III еще продолжается и что музыкальные прогулки по белым клавишам совсем неуместны, но, увидев фрау Бекерле, он заколебался и передумал.

Господин Бекерле сменил на посту чрезвычайного и полномочного посла Германии господина Рихтгофена, несмотря на желание последнего остаться в Софии. Молва была очень путаной: говорили, будто Рихтгофен чем-то провинился перед царем, по желанию которого его и отозвали. В сущности, в этом была известная доля истины. Рихтгофен попытался оказать на царя нажим, чтобы он сменил военного министра Даскалова. Посол действовал с присущей ему немецкой бестактностью, которая задела Его величество, и он высказал через Севова просьбу об отзыве посла. Эта подробность тогда была мало кому известна. Подобно всякой неподтвержденной версии, она постепенно затушевалась, вместе с памятью о семействе Рихтгофенов. Молва разнесла также слова посла, где-то им произнесенные, что ему ничего не остается, как уехать в свое родовое имение и писать там мемуары для будущих поколений. Это признание Рихтгофена было дополнено высказыванием Киты, что, пока посол пишет воспоминания, фрау Рихтгофен закончит работу над купальной сумочкой, которую она в течение их пребывания в Софии то плела, то расплетала. О Бекерле Филов знал очень мало. Сведения, полученные от посланника в Берлине Драганова, и отзывы озлобленного Рихтгофена характеризовали Бекерле как крупного нациста, гауляйтера Франкфурта, человека новой власти и нового времени.

И сведения, и отзывы подтвердились. Бекерле был неразговорчив, но стоило коснуться его деятельности во Франкфурте и Мюнхене, как младенческое лицо посла оживало, холодные глаза по-детски озарялись и его длинные руки не могли спокойно оставаться на одном месте. Он гордился своей прошлой деятельностью обер-группенфюрера и шефа полиции в этих городах, где у него было более ста тысяч последователей, его личных почитателей. Будучи почти двухметрового роста, он ходил несколько деревянной военной походкой, и это делало его смешным в глазах окружающих. В отличие от него, жена была широка в кости, скуласта, со светло-русыми волосами. Эти волосы резко контрастировали с черными большими глазами и очень крупными мясистыми губами. Она любила их прикусывать, а когда говорила, они двигались как-то неестественно. Из-за этого фрау Бекерле казалась чрезмерно театральной. В сущности, ее прошлое было связано с артистической средой, и она не скрывала его, а, напротив, гордилась этим. Ее звучный, немного мужской голос, пристрастие к своеобразной одежде усиливали общее впечатление артистичной экстравагантности. Она одевалась по каким-то своим законам моды: носила тонкие летние платья под кожаное пальто или платья ручного плетения с причудливыми цветами. Это шокировало вкусы софийских дам, и их злоязычие часто не оставляло ее в покое. Филов знал, что Кита и даже Ее величество царица не могли удержаться, чтобы не позлословить на ее счет. Фрау Бекерле была очень разговорчива и редко предоставляла своим собеседницам возможность высказаться.

Богдан Филов прикрыл за собой дверь в кабинет и вышел в холл. Он хотел узнать, как себя чувствует ее супруг после путешествия в Чамкорию и были ли немецкие представители довольны оказанным им вниманием, хотя сам он лично не мог принять участия в их программе, которую готовили военный министр Михов и посол Бекерле… Он не смог себе отказать и в том, чтобы напомнить двум женщинам о трауре по случаю кончины царя. Пианино должно молчать целых сорок дней…

17

Князь Кирилл проснулся поздно и долго лежал, задумчиво глядя в потолок. Рильский день за опущенными занавесями был мутным, дождливым. Князь слышал стук капель и потому не спешил вставать. Охотничий замок, построенный по желанию его отца, имел свои удобства и неудобства. Надо было, увы, обязательно топить камины, но зато замок находился очень далеко от любящей посплетничать софийской знати. В окружении суровых гор, так сказать вблизи от волчьего воя, князь любил ходить с ружьем в руке и наблюдать, как испарения создают нереальный мир, населенный сернами, фазанами и глухарями, этими влюбленными пернатыми дурачками. Кириллу не нравилась сентиментальная любовь, и потому он с таким пренебрежением подумал о глухарях. Своим влюбленным друзьям он часто рассказывал старый, потрепанный анекдот о сучке, у которой спросили, какого кобеля впустить к ней, и она ответила: «Шаро…» Но всех кобелей, которые ожидали снаружи, звали Шаро. И она это знала. Анекдот побудил его громко засмеяться, словно он изрек невесть какую мудрость. На эти дни он привез одну из своих приятельниц и теперь, проснувшись, хотел придвинуть ее к себе, но ее не оказалось на месте. Он нашел гостью в столовой за завтраком. Она велела принести два прибора и стакан теплого молока для Кики и затем глуховатым голосом произнесла:

— Словачка хороша, но эта кикимора, которая осмелилась сняться нагишом, — ее куражу можно позавидовать.

Приятельница говорила о двух любовницах отца. Кирилл широко улыбнулся, но ничего не сказал. Словачка была совсем молодой, а кикимора состояла в браке с царским генералом, и у Фердинанда был с нею долгий роман. Эти фотоснимки находились тут потому, что сыновья ничего не поменяли в спальне, точнее, Борис, который один только и спал в ней. Сегодня впервые после его смерти в царской кровати провел ночь Кирилл, воспользовавшись правом регента. Его брат, который не любил отца, как, впрочем, и отец не любил его, не тронул ничего из вещей старого Кобурга, лишь передвинул в незаметное место две фотографии. Князь Кирилл взял стакан молока, но тут же снова поставил на стол: его разбирал смех. Он вообразил, как та женщина, названная кикиморой, взбесилась бы, если бы узнала о таком прозвище. Какой грандиозный скандал мог бы быть! Он знал ее лично: женщина с самомнением, она уже дышала на ладан, но по манерам не отличалась от венских кокоток. Князь хотел сказать что-то, что-то безгранично дурацкое, но циничное, когда в дверях появился человек. Князя приглашали в столицу. Регенты собирались на чрезвычайное заседание. Посыльный настаивал на немедленном отъезде. Князь готов был обругать этого человека, испортившего ему настроение, но в его очень ленивом мозгу зашевелилась мысль об ответственности перед нацией и народом, и он встал:

— Еду…

Пока князь одевался и прощался со своей ласочкой, ему удалось сказать шоферу, чтобы он уже сегодня отвез ее в Самоков и больше ею не занимался. Пусть заботится о себе сама.

Сидя рядом с чиновником регентской канцелярии, князь Кирилл задумался, слегка прикрыв глаза. Заседание не состоялось, его не дождались, но вопрос, который взволновал обоих сорегентов, касался Италии. Время ничего тут не переменило, все та же Италия — и в политике, и во дворце. От Италии он получал только плохие сюрпризы, например сноху. Он улыбнулся своей остроте и как-то по-домашнему сказал:

— Господа, ну, давайте-ка посмотрим, чем нас так взволновала Италия…

Служащие регентской канцелярии молчали. Начальник встал и подал ему заранее подготовленную папку… Князь Кирилл небрежно взял ее и отправился в кабинет. Он долго перекладывал папку из руки в руку, не любил он документов, книг, чтения. Раскрыл твердые корочки. Донесение показалось ему довольно длинным, читать не хотелось, и потому он нажал кнопку звонка. Снова появился шеф канцелярии, слегка склоненный, безупречно одетый по последней моде.

— Ну-ка, садитесь, давайте посмотрим, что именно их обеспокоило…

Начальник канцелярии взял папку. Сообщались некоторые подробности об отстранении и аресте Муссолини, о подписании Италией капитуляции, о роли короля Виктора Эммануила III и маршала Бадолио. Высказывалось предположение, что, как только западнее страны укрепятся на итальянской территории, они попытаются бомбардировать наши города. Эти сведения были присланы послом Драгановым, который находился в Берлине. Сообщались и другие подробности, был и такой полувопрос: как следовало бы в этой ситуации проводить беседы… Он не объяснял, с кем и какие беседы, но что-то явно имел в виду…

Князь Кирилл лениво постучал пальцами по столу, положил ручку на чернильницу и как-то неопределенно сказал:

— Драганов преувеличивает… Самолеты… Города… Пустое дело. А об Италии пусть заботятся другие! Макаронники… — И он встал, давая понять, что разговор окончен, но тут же добавил: — Скажите, что я уехал и не буду в Софии два дня…

Он даже не дождался, когда шеф канцелярии выйдет. Указал ему, куда положить папку, и поскорее покинул кабинет. В Софии был довольно солнечный день. Князь огляделся, чтобы понять, пришел ли его шофер, не нашел его и позвал дежурного. Молодой человек, одетый в кожанку, в пилотских очках, открыл князю дверцу и сам сел за руль. Князь сказал:

— Во дворец.

Кирилл спешил переодеться. В особом кабинетике одного весьма фешенебельного заведения его ждали игроки в покер. Об этом договорились еще три дня назад. Когда он вошел во дворец, его поразила полная тишина. Черные знамена, приспущенные перед входом, еще более нагнетали ее. Продолжался сорокадневный траур. Князь пересек салон с намерением зайти в канцелярию на верхнем этаже, но остановился. На сегодня хватит ему одной канцелярии. По его мнению, он уже вполне отработал то, что надо.

Поколебавшись, куда же идти, он снова взглянул вверх и увидел Евдокию, которая явно ожидала его.

— В чем дело? — спросил он.

— Я жду тебя с утра, — был ответ. Ее черное траурное одеяние почти касалось пола, лицо еще сохранило морской загар после отдыха в Евксинограде, и потому, несмотря на траур, она выглядела свежей и не по годам молодой.

Кирилл поднялся по лестнице с видом ужасно переутомившегося человека.

— Ты ждешь меня!.. Всюду все меня ждут!

— Тебя ищет господин Филов.

— Знаю. Не столь это важно… Я уже был… Опять о капитуляции макаронников… А где наша?

— Мы с царицей были на заутрене, а потом она поехала к детям в Царскую Бистрицу… Измучилась, бедняжка…

— Ладно, ладно! — пренебрежительно махнул князь рукой. — Она в печали о своих. Кто знает, что еще будет с Виктором Эммануилом. Гитлер так просто не оставит арест дуче.

— Это не коридорный разговор! — сказала Евдокия и взмахом руки пригласила его следовать за собой.

18

Фрау Бекерле ушла вместе с Китой. Богдан Филов снова сел за дневник. Много чего надо еще записать. Он решил поработать допоздна, чтобы продумать то, что произошло, сделать выводы для себя и выводы о тех людях, которые после смерти царя и в период избрания регентов доставили ему неприятные хлопоты. С девятого-десятого августа по двадцать первое сентября он не вел записей, и потому надо было день за днем восстановить образы, слова, высказанные и невысказанные намерения, ссоры с людьми. Надо суметь описать все так достоверно, как это было на самом деле. Он придавал дневнику — живой памяти — большое значение, надеясь, что он поможет ему в будущем при написании развернутых мемуаров. Сколько людей терзали свой мозг воспоминаниями, но, когда надо было вести регулярные записи о прошлом, они не смогли стать добросовестными регистраторами и быть по крайней мере точными. Он не хотел, чтобы в его мемуары прокралась глупая претенциозность и легковесность мадам Султаны Рачопетровой, которая идет по острию злободневной сплетни и неприкрытого удовлетворения своим положением любимицы царя. Он хорошо знает, что никто не продержится на кончике иглы всю жизнь, знает, что такая же участь ожидает и его и, когда он останется наедине с собой, без государственных забот и друзей, тогда дневник поможет восстановить часть болгарской истории.

Филов открыл окна в кабинете. Повеяло вечерней сентябрьской прохладой, легчайший ветерок прошелестел бумагой на столе и затих. Странное одиночество заполнило его душу, апартаменты, мир. На улице царила необычайная тишина, отдаленные детские голоса не нарушали ее — их звуки долетали сюда приглушенными, неясными. Богдан Филов вдруг почувствовал, как непонятный страх вползает в душу, и ему даже почудилось, что кто-то вышел из комнаты. Он закрыл окно, зажег настольную лампу и легонько приоткрыл дверь. В холле никого не было. Собака лежала на ковре, голова между передними лапами, глаза светятся хитро и лениво. Как только хозяин позвал ее, она радостно отозвалась. Похоже, и ей не нравилась тишина. Погладив ее длинную белую шерсть, новоиспеченный регент взял золотую ручку и наклонился над чистой страницей.

Филов был педант и старался быть педантом во всем. Старая привычка ученого, который любой найденный осколок должен осмотреть со всех сторон и подробно описать, сказывалась и теперь. С такой же точностью вел он и записи в дневнике, но только в ином плане: подробности были не так важны, как крупные вопросы и крупные факты. Смерть царя побудила его вспомнить все: комнату, врачей, Севова, себя, князя, царицу, Евдокию, появление Габровского, медицинский протокол и докторов Кирковича, Рассолкова, Пончева, Даскалова, Александрова и Балабанова. Бледное лицо Его величества, открытые глаза и открытый рот, свое объятие с князем, сокрушенную царицу и изворотливую царскую сестру, которая сказала ему: «Сегодня, господин Филов, вам надо хорошо владеть собой». Канцелярию, где генерал Михов составил обращение о смерти царя и о воцарении Симеона… Филов писал, но чувство, что кто-то смотрит через плечо, не покидало его. Этот некто упорно нашептывал ему: быть сдержанным, внимательным, не входить в подробности и не забыть дать объяснение отсутствию царского завещания. Вопрос о нем будет волновать многих людей. Филову было ясно, что он не может сказать правду. Она причинила бы вред многим заинтересованным лицам, включая и его самого. Если проболтаются, то он не поручится за доброе окончание своей карьеры. Теперь, когда выборы регентов прошли, когда Конституция была хитро обойдена, ему надлежит оставить грядущим поколениям очень неясную версию об этом завещании, в которой будет преобладать мысль, что оно не существовало. Но как объяснить желание царского камердинера встретиться с ним наедине, где-либо вне дворца, чтобы сказать ему что-то очень важное? Ведь, по словам Севова, лишь камердинер знает об утаенном завещании. Если начнут болтать, то выяснится, что он, Филов, не хотел его выслушать. Хорошо пока то, что камердинер больше не появлялся и не напоминал о себе. Похоже, Севов сделал все как надо…

Не худо бы дописать и о слухах, которые вскоре распустил Севов, будто в разговоре с доктором Александровым царь сказал, что он серьезно болен, а завещание все еще не сделано, и что на это доктор возразил: «Не думаете ли вы о смерти?» Об этом надо сказать, чтобы отвести внимание от заинтересованных… Но кто, в сущности, заинтересован? По словам Севова — он сам, Филов, князь и Евдокия… Севов напомнил ему, что в завещании говорилось о сохранении Конституции, о новых, более умных людях в правительстве. Выходит, царь не считал его, Филова, умным? Филов провел рукой по разгоряченному лицу. Но как же считать его умным, когда он старался не сердить царя и во всем с ним соглашался? Разве они не вместе впрягали болгарскую колесницу в планы огромных притязаний Германии? Разве не от имени царя он, как премьер-министр, настаивал на ликвидации партизан?! Какой же он тогда умный? Дурак он, но пути назад нет!.. И все же, правда ли это? Филов не мог проверить все лично. Важно было, что предложение Севова полностью его устраивало. На подробности времени не хватало. Предстояли похороны, встречи и проводы делегаций, беседы с народными представителями и различными группами. У него был определенный страх перед оппозицией. Никола Мушанов уже засуетился, от него не отстает и Кимон Георгиев, этот хочет, чтобы Конституция строго соблюдалась, настаивал на созыве Великого народного собрания и, кроме того, не поддерживал выдвижение кандидатуры князя на регента. Как знаток, он попытался напомнить Филову проект закона о престолонаследовании, выработанный до рождения Симеона. В нем предусматривался переход престола не к князю Кириллу, а к Марии Луизе.

Встреча с князем тоже должна найти свое место в дневнике. Он, Филов, попросил его не нервничать из-за огорчений, причиняемых оппозиционными депутатами, и не удержался сообщил ему, что германские представители, приехавшие на похороны, определенно высказались за кандидатуру князя. И даже Бекерле посетил его с той же целью.

Надо было бы помешать и распространившейся молве, будто дворцовые врачи не отнеслись с должной ответственностью к болезни царя. Даже когда его стошнило, и тогда они остались равнодушны. Филов не знал, вспомнить ли, как царь сказал Марии Луизе, когда в последний раз ехал из Бистрицы в Софию, что, возможно, он больше не вернется. Одна такая фраза вызвала бы множество интерпретаций. Тогда логичной стала бы вероятность, что он сам наложил на себя руки, угнетаемый непосильными тайнами и тревогами, которые можно истолковать в духе врожденного ясновидения или предчувствия краха.

Филов перестал писать и задумался. Представители германского правительства, приехавшие на похороны, не упускали случая заверить его, что, возможно, немцы и оставят некоторые территории большевикам, но никогда не пустят их на Балканский полуостров, стратегическое значение которого они очень хорошо понимают. Эти частые уверения начали беспокоить его, но, верный старой поговорке «Полюбится сова пуще ясного сокола», он решил не слишком углубляться в тревоги. Англия и Америка никогда не позволят большевизму захватить Европу. Ведь тогда настанет конец цивилизации.

Филов встал, обошел стол и долго глядел на фотографию матери. Непонятно, почему это фото в золотой рамке так притягивает внимание. Мать была молода, красива, ее шляпу, наверное привезенную из Вены, украшали искусственные цветы, ее блузка, белая, с оборкой из голландских кружев, прикрывала юные формы. Что-то чистое, непорочное исходило от ее хрупкого существа. Она рассказывала ему, что сфотографировалась незадолго до свадьбы с отцом, которого она, помнится, не очень любила. Дед даже не скрывал, что с трудом выдал дочь за Димитра Филова. Какой-то учитель вскружил ей голову, голь перекатная, зарабатывал себе на жизнь байками, не имел денег даже на хлеб, но по умению завлекать девушек не было ему равных в целом крае. За эти дела он был уволен, и министерство запретило ему учить детей. Но, похоже, ничего плохого ему этим не сделали. Он стал адвокатом и, будучи красноречивым, заработал немало денег на бедняках. С их помощью и до депутатства добрался…

С этим бывшим депутатом Филов познакомился много позже, когда работал в музее. У него была дочь, закончившая университет по специальности «история», но не имевшая работы, и отец пришел к нему с просьбой о помощи. В осанке бывшего депутата было что-то аристократичное, показное, что на первый взгляд производило определенное впечатление. Вкус матери был неплохим. Движимый каким-то странным любопытством, Филов выразил желание увидеть дочь, чтобы поговорить с ней. Его постигло большое разочарование. Насколько отец был представителен, настолько дочь оказалась невзрачной, словно некий пьяный скульптор зло пошутил, когда лепил ее из глины, не приняв во внимание, что вся фигура будет смотреться и на расстоянии, а не только под определенным углом. Даже походка у нее была бестолковой. Когда она шла, все части ее тела двигались как бы сами по себе, и возникало ощущение, что она вот-вот рассыплется. Больше Филов не захотел встречаться ни с депутатом, ни с его дочерью. Он поручил «заворачивать» их, если они будут его искать. Эта история, видимо, была не единственной. Он слышал немало злобных намеков по адресу матери. Видя своенравные узкие глаза и выпуклые скулы Богдана Филова, старые знакомые отца вспоминали о его ординарце-татарине. В подобных намеках открывалась людская зависть и злоба. Эта красивая женщина на фото не могла так низко пасть. Но, понимая, что сплетня отвратительна, он не мог не удивляться, откуда у него такие праболгарские черты. Наверное, какой-то далекий пращур переселился в него. Филов взял фотографию и долго рассматривал ее в свете настольной лампы. Лишь когда послышался стук входной двери и Кита заперла ее на замок, он вернул фотографию на место. Подождал, надеясь, что жена заглянет в кабинет, но, не дождавшись, снова взялся за ручку.

Он еще долго писал. И о том, как три регента посетили царицу, чтобы представиться ей, и как они собрались после обеда обдумать состав нового кабинета, и еще о многих вещах, связанных с предстоящими изменениями. Хорошо, что все единодушно согласились выдвинуть Божилова в премьер-министры. Ему они разными способами подскажут кандидатуры министров. В списке кандидатов были и люди с очень большими претензиями. Они видели себя во главе таких министерств, для которых совсем не подходили. И хорошо, что они отказались: это облегчило положение новых регентов.

Одним из отказавшихся был и Константин Развигоров. Против него никто не смел возразить, потому что его предложила царица, но, когда он тем не менее отказался, они были поражены. Объяснений он не дал, лишь поблагодарил за доброе желание назначить его на такой пост. Этот отказ был столь неожиданным, что князь и Михов долго не могли понять его смысл. Они заранее настроились против ставленника царицы и были готовы поважничать и заставить его попотеть, прежде чем дадут согласие. И для Филова это был гром среди ясного неба, хотя он отчасти и знал самостоятельность и ловкость Константина Развигорова. Отказ!.. И Богдан Филов решил не делать об этом записи в дневнике. Она могла бы быть по-разному истолкована, и лучше будет, если такой факт останется неизвестным.

Еще тогда он подумал, что расскажет царице об этом случае — в воскресенье вечером ему надо быть у нее, чтобы наметить кандидатуры наставников молодого царя. Его новость может охладить отношения между царицей и Развигоровым; в крайнем случае он отведет наималейшее сомнение в том, что регенты не хотели выполнить ее единственной просьбы.

Что касается наставников, то ни в коем случае нельзя допускать к этому делу старозагорского владыку Климента, лучше пусть будет ловчанский Филарет. Понятливый и уравновешенный, достойный такой чести. По остальным кандидатурам возражений нет, надо, правда, подумать о каком-либо профессоре…

Филов не закончил записи. Не успел он еще написать фамилию профессора, как в кабинет неожиданно вошла Кита и прервала ход его мыслей. Она была возбуждена. В такое состояние она обычно приходила после одной или двух кружек пива.

— Могла бы пригласить и меня, — с легким укором сказал Филов, завинчивая ручку.

— Не сердись, профессор Арнаудов пригласил нас с фрау Бекерле…

— Арнаудов? Знаешь ли, это хорошо.

— Что «хорошо»?..

— А то, что как раз до него я дошел…

Кита ничего не поняла. И только пожала плечами.

19

И учитель тоже устал. Мария Луиза пожелала, чтобы ее отвели в сад. Гувернантка хотела того же самого и потому поспешила исполнить волю принцессы. Симеончо уже давно бегал за красивым шаром по одной из широких аллей. Сентябрь был теплый, необыкновенно нарядный, утопающий в красках. В парке дворца Врана стояла такая странная тишина, что было слышно, как с легким потрескиванием опадают листья шелковицы. Что-то бесконечно печальное и усталое таилось в тени деревьев, в сладковатом духе гниющей листвы и в легких невидимых испарениях, исходящих от ржавого — прошлогоднего — и нового покрова земли. Нижняя часть ствола старого вяза, покрытого с северной стороны желтоватым липким грибом, превратилась в мухоловку. Симеончо, новый царь Болгарии, долго стоял на коленях перед грибом, пока не преодолел страх и не прикоснулся к нему щепочкой. Его пугала зеленоватая муха, приклеившаяся к грибу. Мария Луиза тут и увидела его, нерешительного и сосредоточенного. На высоком плетеном стуле в садике с осенними цветами сидела мать и лениво листала какую-то книгу. Черная одежда, нагретая осенними солнечными лучами, словно впитала их тепло, и царица всем телом чувствовала животворную ласку солнца. Этот прекрасный осенний день напомнил ей девические годы, красивые римские парки, где она впервые ощутила мужское прикосновение и испытала желание и трепет первой любви. Чувство пришло к ней совсем неожиданно, она влюбилась в своего родственника, дука Д’Аосту. Он был строен, разговорчив, красив и по-юношески горяч, несмотря на большое различие в возрасте между ними. Она никогда не забудет, как они гуляли, как, заглядевшись на него, она споткнулась и как, еще не коснувшись земли, была ловко подхвачена за талию и попридержана. Красивые его руки она и сейчас видит как въяве. Она может невероятно подробно восстановить в памяти нежные синеватые вены, чистую кожу, длинные перламутровые ногти, блестящие, будто полированные, едва заметный шрам на среднем пальце — все это еще живет в ее памяти, словно было вчера, а не много лет назад. Ее тело все еще помнит даже тепло его ладоней на талии. Он совсем не спешил ее опустить, они были как загипнотизированные силой молодости, внезапным порывом, и она первая решилась поцеловать его. Вот и все. Они были очень близки; свои, как брат и сестра. И оба сознавали это, но порыв был первичен и силен, сильнее всего остального. Спустя некоторое время они пытались шутить по поводу того волнения, но не могли отделить от него затаенную правду взаимного желания.

И кое-что еще случалось в ее жизни, но словно не с нею, а с незнакомой женщиной. Единственно прекрасным воспоминанием было воспоминание о первой любви. Вот бегают в просторном парке ее дети, совсем не понявшие гибели отца. А она путешествует по дорогам своей памяти и судьбы. Того, кто подарил ей первый трепет сердца, уж нет. Дук Д’Аоста умер в Африке пленником англичан. Унижение, итальянское благородное честолюбие так расстроили здоровье, что небольшая вспышка туберкулеза свела его в могилу. Он умер вдали от своих. Дук Д’Аоста был очень суетный человек, что, похоже, также способствовало его кончине. Он не мог себе простить, что какие-то англичане взяли его в плен и содержат так, словно он военный трофей. Да, гордость аристократа не вынесла унижения. Она, как тюльпан без воды, быстро угасла.

Царица смежила веки, странный красный цвет переливался и дрожал в полуприкрытых глазах, заманчивый, фантастический мир увлек ее в прошлое, и она забыла о детях, о скорби по мертвому царю, о тревогах за нынешний и завтрашний день дочери и сына. Другой свет манил ее вдали: ее искренняя дружба с Мафальдой, своей сестрой. Из многочисленной королевской семьи она была ей ближе всех. С отцом редко можно было посидеть и поговорить, с матерью — тоже, оставались сестры, и она выбрала Мафальду. Целыми днями они о чем-то шушукались или шалили в дворцовом саду. Мафальда, в отличие от нее, была в чем-то женщиной северного типа. С прямыми пепельно-русыми волосами. Когда Мафальда подросла, то часто красила волосы то в один, то в другой цвет и перестала это делать, лишь выйдя замуж. Она была по-мужски решительна, очень сосредоточенна и озабоченна: боялась за отца, за корону. В Италии творились такие дела, что обе женщины ломали голову над тем, как обезопасить себя. Иоанна, поглощенная смертью мужа, сбитая с толку неясным будущим, не имела времени погружаться в итальянские семейные тревоги. Теперь, когда Мафальда после краткого гостевания уехала домой, царица вдруг начала открывать новые страшные опасности. Они, как бездна, лежали на пути ее возвращения в Италию. Никто уже не позволит ей вернуться в детство, в девичество, в семейство короля Италии Виктора Эммануила. Ее отец и брат сделали верный, мудрый шаг, перейдя на сторону врагов фюрера, Германии. Маршал Бадолио арестовал дуче. И все было осуществлено так внезапно, быстро и толково, что застигнутые врасплох немцы пришли в ярость. Наверное, у них накапливались предощущения и подозрения, слабые, как дуновение ветерка, но они не допускали мысли, что дело будет сделано столь искусно, и потому теперь лихорадочно ищут способы расплаты и восстановления статус-кво. А кто во всем виноват? Члены королевского семейства. Царица Иоанна много раз разыгрывала роль наивной женщины, не занимающейся политикой и из-за детей не вмешивающейся в общественную жизнь, но при этом упорно пыталась влиять на царя, если задумывала что-то сделать. Так было и с благотворительностью, чисто женским, светским делом, из-за увлечения которым она иногда казалась смешной, но частные распродажи предметов с благотворительной целью создавали о ней в обществе мнение как о правительнице, которая думает о народе, о бедных и сиротах. Несмотря на ироничное подтрунивание царя, она заставила его посещать ее выставки и распродажи. И он не мог отказать ей в поддержке своим «рекламным» присутствием, как охарактеризовали это в беседах со своими приятельницами госпожа Филова и госпожа Балабанова.

Пес Бонзо мчался по аллее, а за ним тянулась пустая обертка от шоколада. Он засунул морду между лап и легонько заскулил. Царица обернулась. Одна из камеристок подбежала и отвязала обертку. Наверное, дети играли с бедным животным. Это ничего, лишь бы он не положил на нее грязные лапы. Иоанна погрозила ему и приказала лечь у ног. Появление собаки прервало ход ее мыслей, но нить она не упустила. Бонзо не любил госпожу Филову, всегда встречал ее ворчанием. Видимо, ее высокая, крупная фигура пугала его. А может, дело не только в этом. Госпожа Филова бездетна, и ей чуждо чувство близости и нежности, присущее матери. Умный пес своим собачьим чутьем улавливал это. В госпоже Филовой было что-то рациональное, холодное и расчетливое. Кроме своих дел и мужниных забот, она ничем не интересовалась, хотя и делала вид, будто с энтузиазмом относится к благотворительным торгам. Раньше, когда царь был еще жив, они загорелись желанием устроить лагерь отдыха в одном из монастырей на окраине Софии, и все уже пошло хорошо, но затем как-то угасло само собой. Не были созданы и благотворительные группы в кварталах. И снова виновата госпожа Филова, которую не интересовала эта, по ее мнению, неблагодарная работа. Она чувствовала себя интеллектуалкой, общалась с писателями, собирала у себя художников. Тут была ее стихия — люди искусства. Она претендовала на роль меценатки, но как смешно вела себя на немецкой выставке в Биаде! Ходит, ходит, а все больше крутится у болгарской экспозиции. И когда Иоанна с царем подошли, Филова не удержалась и сказала, что здесь вот выставлены самые красивые болгарские книги, а все потому, что на видном месте стояла книга Богдана Филова о староболгарском искусстве. Хорошо еще, мадам Филова не говорит так много, как жена Бекерле, у той не язык, а мельница, и все о себе, о своих туалетах… И что, конечно, она умеет одеваться! Летние платья зимой, зимние — летом, высокие ботинки в жару, босоножки — в холод. Какая-то экстравагантная безвкусица, приправленная высоким самомнением… Совсем другими, подлинными ее друзьями были Петровы, но чего только не делалось, чтобы закрыть им дорогу во дворец. Они были внимательны, начитанны, могли с умом побеседовать и о науке, и о домашнем хозяйстве, рассказать какую-либо прелестную новость. Особенно Елена!.. Нет, царица все еще не перестала жалеть об этих милых женщинах. Петровы постоянно составляли ей компанию вплоть до того злополучного чая, который они устроили в честь английского посланника. Как же они не взвесили все «за» и «против»? Может, они сделали это назло, зная, что мы накануне разрыва отношений с Англией… Царицу принудили закрыть им дверь во дворец… Разумеется, она согласилась сделать это лишь на какое-то время… Она думала снова отвоевать для них право посещать ее, но глупый поступок одной из Петровых все испортил… Каждый раз люди теперь слышат ее голос по радиостанции «Лондон»… Для царицы это не бог знает что, не она, так другая, но для заклятых патриотов — прямая измена Родине. А что такое, в сущности, родина?.. Она вот родилась в Италии, а ее дети царствуют в Болгарии… Как ей понимать родину? Кому быть верной?.. Помимо детей что еще связывает ее с этой страной?.. Но если ее заставят говорить против Италии, наверное, придется сделать это… Ради детей… С мужем, которого уже нет, ее, кроме детей, тоже ничего не связывало… Их брак не был браком по любви, это было царское бракосочетание, на основе взаимных интересов… Царица погладила ногой лохматую голову Бонзо. Пес заскулил от удовольствия и прижался к ее лакированной туфле. Животное и то понимает ласку, подумала она. Ласка. Их брак был, по сути дела, без любви. Она вышла замуж, чтобы родить престолонаследника, и достойно выполнила свою миссию.

Любовь! Что это за любовь! Она часто мечтала о любви и видела ее в образах еще двух или трех детей… Царь не был тем любимым человеком, от которого она хотела бы их иметь. Он далек от ее идеала мужчины и мужа. Постоянно задумчивый, без должной силы, впадает в тревогу от различных предположений, ревниво относится к власти и не уделяет жене достаточного внимания. Был ли он таким и до женитьбы, она не знала, хотя и слышала кое-что от Петровых, пересказанное ей строго по секрету, с недомолвками. Это касалось девушки, в сущности, женщины, которая несла шлейф царицы во время венчания и произвела на нее очень сильное впечатление. Красавица. Царицу словно что-то обожгло. Острая зависть пронзила ее, и она не удержалась от вопроса будущему супругу — все ли болгарки так прекрасны? Фотографы старались снимать не их, царскую чету, а ее, неизвестную болгарскую девушку, несущую шлейф будущей болгарской царицы. Эта красота, которая взволновала ее, не могла не взволновать и ее уже немолодого супруга. Подобная красота не может остаться без отклика.

И молва вскоре открыла ей кое-какие дворцовые тайны. Некоторое время царица делала вид, что ничего не знает, но в конце концов надо было объясниться с царем. Напрямик. Или она, царица, или эта красавица, как Иоанна привыкла ее называть. Вопрос был поставлен остро, и царь отступил. Распорядился не пускать красавицу во дворец. Петровы стали советчицами царицы в этой первой выигранной битве, и она всегда будет им признательна. От них она узнала, что Его величество сделал красавице богатые подарки, но все это больше не интересовало Иоанну. Она чувствовала себя победительницей. Но так ли было на самом деле? Царь — скрытный человек, никому не доверяет, и меньше всего — ей. Он ходит бесшумно, бесшумно делает свои дела и всегда прикрывается какой-либо ширмой. Таков его характер. Петровы объясняли его диктаторским нравом отца Бориса, Фердинанда. Иоанна часто сама поддерживала разговор о порядках во времена Фердинанда, желая понять, что он за человек, чтобы из этого сделать выводы о сыне.

И чем больше фактов узнавала она о тираническом нраве отца, тем яснее для нее становился ее супруг. Отец был по-немецки жесток, силен, бесцеремонен. Его жестокость устрашала как приближенных, так и близких. В ее тени формировалась осторожность, хитрость в характере будущего престолонаследника. Царь Борис не был мягкотелым, как полагали некоторые, его обуревали амбиции, превышавшие возможности страны, и потому он мучительно старался всех перехитрить, даже самого себя.

Думая о его смерти, царица невольно приходила к одному своего рода открытию. Он был безгранично честолюбив и, как все честолюбивые люди, становился злобен, когда кто-нибудь его затрагивал. От фюрера он вернулся подавленный и обиженный. Там, в Германии, они сказали друг другу что-то очень важное и тяжелое, если уж царю захотелось, чтобы его сбил вражеский самолет. Возможно, в беседе были произнесены слова, которые привели царя к выводу, что Германия проигрывает войну, а тем самым рушатся все его надежды, проваливаются все хитрости и перед ним закрываются все дороги. С Англией и Америкой Болгария воюет, с коммунистической Россией — не имеет общего языка. Страх потерять корону преследовал его, так как он не видел возможности сохранить династию, если сюда придут русские. И теперь царица припомнила еще одну его фразу. После возвращения от фюрера он, глубоко вздохнув, сказал: «Отец твой, пожалуй, всадил мне нож в спину… Там происходит нечто непоправимое… Для нас уже нет жизни… Немцы сомневаются и во мне…»

И это «нечто» произошло, но царя уже не было. Ее отец все же перехитрил и дуче, и Гитлера. Этот поступок отца пробуждал в ней гордость за него. Испытанная королевская прозорливость восторжествовала над глуповатой суетностью плебеев типа разных фюреров и дуче. Жаль, что муж ушел из жизни еще до этого, не успев порадоваться победе ее отца. Правда, кто знает, был бы он рад или начал бы ее упрекать. Болгария — маленькая страна, крепко прикручена она к колеснице Берлина, связана кровной связью. Сама царская династия — инородное тело в чуждом организме. Отец Бориса — австрийский немец, ее муж — метис, престолонаследник, ее сын, — тоже. Лишь хлеб, который они едят, и воздух, которым дышат, — болгарские. Даже их собаку, Бонзо, кличут не по-болгарски.

Царица встала, оправила платье, с шумом захлопнула книгу. Камеристка быстро убрала от плетеного стола пестрый ковер. В аллее появилась преподавательница немецкого языка, а с нею — дети. Царица нахмурила брови. Немолодая камеристка очень хорошо знала, что это означает. Не раз царица говорила ей, чтобы она не оставляла детей наедине с немкой. Ей все казалось, что, если царь умер от немецкой руки, немцы попытаются посягнуть и на жизнь его детей. Она не верила немцам. Неприязнь к ним особенно усилилась с тех пор, как разразились события в Италии.

Камеристка стряхнула ковер и пошла навстречу детям. Царица, прикрыв рукой лицо от солнца, поджидала их.

20

Дамян вышел из землянки и поглядел на небо. Оно было серо-белым. Из долины дул ветер, предвещавший снег. Ночью стало известно, что правительство Божилова поклялось ликвидировать партизан. Листва на грабах поредела и пожухла. Несмотря на легкий низовой туман, видимость улучшилась. Голые деревья больше не мешали обзору. Лишь внизу, в дубовой роще, все по-прежнему скрывали листья. Этот лес был непроходимой чащей с еле заметными тропками. Дубовый лист долго не опадает, становится сморщенным и приобретает цвет кофе, но держится, пока новые листья не вытеснят старые. Где-то наверху, за вековым буком, прячется передовой пост. Когда ляжет снег, придется, пожалуй, отказаться от этого наблюдательного пункта. Всякий приход-уход постовых оставляет следы, по которым их может найти полиция. Надо что-то придумать, пока снег не выпал. Дамян положил бинокль в растрескавшийся футляр, подышал на ладони и медленно спустился в лаз, ведущий к землянке. Если что-то улучшать, то начинать надо сейчас же. Вековой бук находится на таком месте, откуда видны и самые отдаленные хребты и долины. Да, почва каменистая, но только сверху. Ничто не мешает устроить маленькую землянку под корнем дерева. Входом может стать огромное дупло. Командир оглядел изнутри темную, уже пригодную для жизни землянку, толстые бревна внушали уверенность, жестяная печка «цыганская любовь» стояла в глубине, но ее не топили. Запах горелого дерева и дым могут выдать их. Они сделали ее на случай больших холодов. У печки лежал комиссар. Короткий полушубок едва прикрывал колени. Это куцее «одеяло», похоже, не грело, так как он не спал. В изголовье слабо горела толстая свеча и белела книга.

— Не хочешь ли ты выучить ее наизусть? — пошутил Дамян, кивнув на книгу.

— Я знаю ее, но неплохо будет, если и ты ее перечитаешь. Какие зимние картины рисует поэт… И вообще верная, человечная книга.

Дамян как-то раз заглянул в книгу. Это была поэма Николая Марангозова. В ней рассказывалось о возвращении в село. Что-то странное и знакомое, до боли близкое захватило его, и он поспешил отложить поэму, чтобы не разнежиться, потому что это не для таких людей, как он. Командир… В сущности, Дамян не был силен в поэзии. Кроме Ботева и Смирненского, других поэтов не признавал. В свое время, когда он учился, многие его друзья пытались писать. Он считал эти занятия ненужными. Вряд ли он станет вторым Ботевым, и потому лучше читать то, что оставили гении. И теперь, слушая, как Велко, верный учительской привычке, поучает его, он почувствовал неясную неприязнь.

— Прочту, — сказал он, — но вначале давай подумаем о людях. Поэт создавал зимние картины в тепле, а мы, если прижмет зима, еще не известно, как справимся с положением. Я думаю, пост у бука надо сделать постоянным. Найди Архитектора и осмотрите корни: надо понять, выдержит ли дерево подкоп. Найдешь, дай знать, и я приду.

Архитектора, сына их верного ятака, считали слабосильным парнем. Он пришел в горы с первыми партизанами. Удивительные были у него глаза, способные все видеть как бы изнутри. В самой обычной ветке он видел голову животного, или птицы, или человека. Во время отдыха непрерывно что-то мастерил. Многие землянки заселил деревянными фигурками. В нише под печкой пристроил группу балерин — обыкновенные корни, ожившие благодаря легкому дооформлению. Способности парня скоро нашли нужное применение. При устройстве землянок он с первого взгляда находил наилучшее решение. Ошибок не бывало. Ландшафт не нарушался, и изменений не было заметно. Он так использовал лощинки, камни, выступы, что получалось прекрасное прикрытие.

Архитектор обошел бук и остановился шагах в десяти от него.

— Отсюда, — сказал он. Дамян нахмурился. Расстояние получалось довольно большим. Ему хотелось, чтобы землянка была под самым деревом.

— Нельзя, товарищ командир, — сказал парень, упреждая возражения. — Там основной корень. Если мы его перерубим, дерево свалится от первой же бури. Отсюда землянка дойдет до корня, а через верхнее дупло пойдет дым, так что его не будет видно. Это будет самая теплая землянка. Недалеко от входа можно сделать склад для провианта, чтобы постовые не спускались в главный лагерь. Когда печка топится, пост греется в большом дупле, как у камина. Комфорт, паровое отопление. Я так ее отделаю, что все будут рваться на этот пост. Можно, товарищ командир?

— Начинайте, времени мало, — задумчиво ответил Дамян.

Он подождал начала земляных работ и, поручив Архитектору каждый вечер докладывать об их ходе, медленно пошел к лагерю. Ветер, тонкий и острый, посвистывал в ветвях, белое небо уже дышало снегом. У партизанского командира были свои тревоги. По сути дела, не только его тревоги, но комиссар воспринимал их как-то болезненно. Окружное руководство приглашало его для объяснений — о чем, Дамян точно не знал. Если о том, что он не выполнил распоряжение об общей мобилизации, то он был убежден, что поступил правильно. Тот отряд, где послушались уполномоченного, уже не существовал. В неравном бою вооруженные партизаны, защищая новичков, и сами погибли, и многих из них не смогли спасти от смерти. Огромное несчастье. Говорили, что тех, у кого не было оружия, взяли в плен, так как они не могли даже покончить с собой. В итоге кто же был прав? Тот, кто не взвесил возможностей и не сумел оценить момент, или тот, кто разумно отказался выполнять приказ? При воспоминании о погибших у Дамяна сдавливало грудь. Он знал многих из них. В свое время его послали в этот край ответственным по ремсовской линии[7]. Хотя это было очень давно, он не забыл преданных ребят, обучавшихся деревообрабатывающему ремеслу, верно охранявших его и помогавших ему в качестве связных. Одного уже нет в живых. Среди десятка новичков он был единственным вооруженным бойцом и последнюю пулю оставил для себя. Кто ответит за его смерть? Кто виноват?.. Беда есть беда. От нее укрыться не может никто, но по крайней мере не надо лезть на рожон, тогда будет хорошо и для тебя, и для дела. А то ведь как получается? Сами отдали себя в руки врагов. Облегчили им работу — аресты, расстрелы, о сети явок и связных и говорить нечего. Распалась…

Они пришли под вечер. С Дамяном был уполномоченный, или Пантера, как они называли его между собой. Неделю назад он прибыл в отряд, чтобы проверить, почему не выполняется приказ. Когда наверху поняли, что ничего не сделано, то сразу же послали его в отряд. Он начал действовать самовластно, собрал и привел к Дамяну десять учащихся последних классов гимназии, с ними был и бай[8] Добри Кримка. Дамян долго колебался, принять их или вернуть. Эти безусые юнцы по крайней мере постарались вооружиться, но бай Добри Кримка пришел без оружия. Когда его спросили, где у него оружие, он пожал плечами:

— Но ведь вы дадите его мне…

— Дали б, если б было…

— Но товарищ сказал, что оно у вас есть…

— Кто сказал, пусть тот и даст…

Это было первое настоящее столкновение с уполномоченным окружного комитета. Дамян приказал задержать всех новичков у первого поста, а сам с уполномоченным отошел в сторону. Теперь тот не колебался, а был полон решимости выполнить партийное поручение. Он настаивал на мобилизации любой ценой и стал даже пугать Дамяна, что имеет право назначить вместо него другого командира. Запугивание не вывело Дамяна из себя, но неприятный холодок в душе, как стеной, отделил их друг от друга. Пантера решил не проявлять мягкотелости. И даже не пожелал остаться с командиром в одной и той же землянке. Дамян и сам не стремился к этому. Он уступил только в одном: принял новых партизан, прибывших с Пантерой, но от большой мобилизации отказался. Это еще более накалило отношения между ними. Пантера несколько раз пытался обсудить новые кандидатуры вместо Дамяна с комиссаром, но комиссар твердо стоял за него. Теперь и он не уклонялся, как прежде, от прямого разговора. Спор мог бы завершиться чем-то неприятным, если бы не пришли первые вести о разгроме отряда, выполнившего указание комитета о мобилизации. Этот отряд был разбит и рассеян. Трое из него случайно наткнулись на Дамянова партизана, который спустился вниз за продуктами. Эти люди рассказывали такие душераздирающие вещи, что уполномоченный потребовал отделить их от партизан, чтобы они не сеяли паники. Слово «паника» было совсем не к месту, потому что никто не рвался убегать и никто не вздыхал и не охал. Рассказ троих подтверждал точку зрения Дамяна — не спешить до весны с какой бы то ни было мобилизацией.

Затем они спустились вниз и каждый отдельно нес бремя своих дум: Дамян был полон боли и гнева, уполномоченный вздыхал, сожалея о проявленной настойчивости. Похоже, указание действительно было поспешным — плод неоправданного оптимизма, порожденного смертью царя. Возможно, тут сказалось ожидание и противоречий между регентами, и более активной деятельности буржуазной оппозиции. Что же касается настойчивости — ну, такое он получил указание. Он готов был довести дело до замены командира, несмотря на давнишнее знакомство с ним. Пантера родился и вырос в старой коммунистической семье. В двадцать третьем был убит его дядя, а отца долго гоняли по царским тюрьмам. После его освобождения бедность прочно поселилась в несчастном доме изгнанного с работы путевого обходчика. Сын рано включился в коммунистическое молодежное движение, с тех пор привык исполнять любое указание сверху, и это стало его второй натурой. Первая была в том, что он человек, вторая — что, если надо, он умрет за партийную правду. Этот безграничный фанатизм, эта вера в победу поддерживали его и в тюрьме, и в разнообразных трудных ситуациях нелегальной жизни. Указание о проведении общей мобилизации искренне обрадовало его. В первом разговоре с Дамяном он был несколько смущен его несогласием, и потому возникло впечатление, будто и сам он некрепко убежден в правоте тех, кто дал указание. Когда же он узнал, что другой отряд закончил мобилизацию, то почувствовал себя предателем и начал раскаиваться в уступке Дамяну. Особенно заедало его, что руководство другого отряда также было против мобилизации, но его заменили другим. Велко, комиссар, показался Пантере мягким и послушным, и он вообразил, что легко может перетянуть его на свою сторону, чтобы затем отстранить Дамяна, заменив кем-либо из штаба отряда, кто разбирается в военном деле. Дамян так и так не был кадровым военным… Но Пантера просчитался…

Теперь между ними встала стена из молчания и дум…

21

Делиус хотел встретиться с Адольфом Бекерле. Посол предложил прийти к нему в кабинет около десяти вечера. Окна были затемнены. Красивая герань, любимый цветок Бекерле, издавала странный тяжелый запах зелени и мокрой почвы. Лампа горела вполсилы, чтобы свет от нее не был виден снаружи. У ног Бекерле лежала собака, высунув красный язык и следя умными глазами за гостем. Делиус не спешил перейти к сути дела. Несколько флегматичный, неповоротливый, он так удобно устроился в мягком кресле, словно хотел тут заночевать. Новости, сообщенные им неофициально, были весьма тревожными. По его данным, партизанское движение приобретало устрашающий размах. Коммунисты упорно пробивались в войска, и уже были случаи, когда новобранцы убегали в горы. Вырисовывалась хорошо организованная сеть сопротивления; страна была разделена на зоны со строго определенным руководством. Эти подробности сообщили ему свои люди и сотрудники господина Гешева. Разумеется, тут еще не вся истина, она может быть и более черной, но он, Делиус, должен обо всем поставить посла в известность. Кроме того, Делиуса беспокоила деятельность министра иностранных дел. Будучи послом Болгарии в Анкаре, тот поддерживал оживленную связь с английским посольством. Делиус сообщал об этом куда следует. Для сведения. Но теперь обозначились контуры всей игры министра. Делиус попытался (с помощью Севова) предупредить регентов, прежде всего Филова и князя Кирилла. В последнее время Киров все чаще советуется с легальной оппозицией, с господами Мушановым, Буровым и даже с Кимоном Георгиевым. Эти игры могут привести к нежелательным результатам. Киров публично намекал, что рейх проиграет войну. Такое высказывание, исходящее от представителя правительства союзной страны, говорит о многом. Он, Делиус, не может сказать ничего подобного об остальных министрах и господине Божилове, но ясно, что не хватает сильной, как у покойного царя, руки. Неплохо бы сделать определенное внушение регентам.

— Не то… — Делиус взял рюмку коньяка, отпил и сказал — Будет поздно…

— Для кого? — не понял Бекерле.

— Я говорю, господин Бекерле, что время нас опережает.

— Понимаю, майор Делиус, вполне понимаю ваши тревоги; в сущности, и я уже некоторое время замечаю подобные вещи, но достаточно ли одного внушения…

— На первое время достаточно, но, если надо будет, поищем и другие средства…

— Какие?..

— Смена министров, военных и, может, даже премьер-министра..

— Но это означает правительственный кризис…

— Кризис, господин Адольф Бекерле, по мнению некоторых, есть и сейчас.

— По чьему мнению, доктор Делиус?

— По мнению людей господина профессора Цанкова, к примеру… Генерала Жекова… по мнению профессора Контарджиева… и по мнению коммунистов, и это несмотря на то, что Панков и другие смотрят на вещи каждый со своей колокольни…

Бекерле ничего не ответил. Всех этих людей он знал близко и мог бы спокойно добавить к ним профессора Станишева, но он не считал, что внушение хоть сколько-нибудь поможет. Надо организовать поездку регентов в Главную ставку фюрера. Надо вести с ними беседы на самом высоком уровне. Грубое вмешательство может повести к отзыву посла, как случилось раньше с его предшественником Рихтгофеном. Адольф Бекерле пододвинул коробку сигар и предложил гостю закурить, но тот отказался, заметив, что вечером воздерживается от курения. Трудно засыпает! Сигары были знаком завершения беседы, и доктор Делиус встал:

— Недавно мы с полковником Геде решили посетить вас.

— Мне будет очень приятно, доктор Делиус. — И Бекерле подал руку.

Закрыв на ключ входную дверь, Бекерле подошел к окну с геранью и долго вдыхал ее приятный, свежий запах. В визите Делиуса было что-то скрытное. Недавно от профессора Станишева он услышал то же самое, но без недомолвок. Профессор назвал правительство Божилова переходным; он делал ставку на князя и на Филова и страшно боялся выборов в Великое народное собрание. Цанкова и Мушанова профессор считал людьми, которых интересует только пост премьер-министра. Он плохо отозвался о Багрянове, утверждал, что тот распространяет пораженческие слухи, будто рейх проигрывает войну. По его мнению, Македония — единственное звено, удерживающее в союзе с Германией и пана, и холопа. Тот, сказал он, кто гарантирует Болгарии Македонию и Беломорье, поведет ее за собой. Слушая его, Бекерле не раз делал иные выводы и все больше утверждался в мысли, что профессор, может, и светило в своей сфере, но в политике разбирается слабо, не понимает ни больших вопросов, ни компромиссов. В своих рассуждениях он дошел до непочтения к мертвому царю, назвав его ужасно амбициозным и глупо честолюбивым. Царь-де пытался слишком много доказать себе самому, не считаясь со своими физическими ресурсами. Он, мол, делал неразумные вещи, лишь бы показать, на что способен. Станишев рассказал об одном случае, когда царь пригласил его на прогулку по горам. На целых пятнадцать минут царь опередил группу. И царь сказал об этом, когда они поднялись на вершину. Тогда Станишев неблагоразумно ответил, что вряд ли царь поступил правильно. Ведь вот уже прошло пятнадцать минут, а дыхание у него все еще не выровнялось. Замечание задело царя, и Станишева больше на прогулки не приглашали. По мнению профессора, не было бы ничего удивительного, если бы царь сам покончил с собой, узнав, что готовится в Италии. Ведь он все же итальянский зять…

При этих словах Бекерле вспомнил, что после возвращения от фюрера царь принял его и в беседе сказал, что виделся также с принцем Филиппом, зятем итальянского короля Виктора Эммануила и мужем его дочери Мафальды. Царь, по мнению Станишева, думал, наверное, что отход Италии от Германии вряд ли пройдет без последствий и для его политики колебаний и хитростей. В этих рассуждениях была известная логика, но в устах профессора Станишева они звучали неубедительно, ибо он и при жизни монарха не упускал случая критиковать его за то, что он позволил итальянцам освоить болгарские земли около Тетова, Кичева и Дебера. По мнению профессора, смерть царя породила нескончаемый поток слухов и догадок. Гораздо важнее, подумал Бекерле, что его смерть отняла у Германии доброго друга, который умел вести страну по пути великого вождя. Кое-кто считал его мягким человеком, а теперь вдруг оказалось, что у него была твердая, неколебимая рука. В противном случае доктор Делиус не тянул бы так со своим визитом… Делиус, кстати, попытался еще выяснить у посла, верны ли слухи о каких-то переговорах о мире с русскими. Бекерле заверил, что это пустая болтовня. И вдруг почувствовал, как Делиус угас.

Бекерле подошел к столу, пододвинул стул, сел, чтобы написать шифрорадиограмму рейхсканцлеру фон Риббентропу. Он изложил настоятельную просьбу о том, чтобы фюрер пригласил к себе принца Кирилла…

Ответ привез фон Альтенбург. Германское правительство приглашало регентов, а после них — премьер-министра и министра иностранных дел. Бекерле настаивал, чтобы поездки осуществились сколь возможно раньше, что и подчеркнул посланник, передававший приглашение. Регенты медлили с ответом. В принципе приглашение было принято, но даты поездок не были определены. Князь испугался и закапризничал. Вначале он говорил, что надо подождать окончания траура. Потом он был уязвлен тем, что гестапо подслушивало его разговоры. Все это Бекерле узнавал окольными путями. Неясность начала серьезно беспокоить его. Особенно нервировала игра министра иностранных дел Кирова вокруг признания республики Сало во главе с Муссолини. Бекерле вынужден был попросить Филова о встрече; хорошо, что благоразумие взяло верх и Киров поспешил ответить. Эти на первый взгляд мелочи свидетельствовали о ненадежности отношений. От беседы с Филовым у Бекерле осталось впечатление, что между регентами идет борьба за главенство. Князь претендует на первую роль, но ему не хватает опыта и воли. Севов ушел в тень, но не прервал связи с князем. Напротив, у Бекерле было ощущение, что Севов возглавил какую-то разведку князя. Некоторое время назад князь вдруг стал действовать, как его брат, и в этом видна рука Севова. Филов может многое испортить, если не позовет Севова.

Бекерле располагал сведениями, что Филов, заваленный работой по регентству, прервал отношения с этим вездесущим человеком. Севов знал многие тайны монарха, поддерживал старые знакомства, а они весьма полезны для такого политика, как Филов, который сегодня стоит ближе всех к рейху; нельзя недооценивать и жены Севова. Она была чистокровной австрийской немкой и имела много влиятельных родственников и знакомых. Бекерле еще при первом визите к Филову хотел предупредить его. Но потом решил предоставить это своей жене. Она часто посещает мадам Филову и легче найдет возможность сказать ей нужное слово. В прошлом, когда Филов еще не был регентом, Бекерле решил преподнести ему приятный сюрприз по случаю дня рождения. Чтобы узнать желание Филова, он «мобилизовал» Бебеле, которая «вытащила» из него, что он и жена мечтают о хорошей спортивной автомашине. И эта мечта скоро сбылась. Рейхсминистр Риббентроп оказался волшебником. Когда машина прибыла к дому господина Филова, ее встречала целая толпа любопытных. Черный «хорх», обитый изнутри красной кожей, был презентован юбиляру личным адъютантом рейхсминистра Риббентропа, сказавшим краткое слово. Этот подарок стал началом дружески откровенных отношений, продолжающихся по сей день.

Было и еще кое-что, относящееся к сфере большой дипломатии. Со студенческих лет Филова занесли в шифры тайных фондов как поклонника всего немецкого.

Богдан Филов гневался на министра иностранных дел Кирова и на медлительность князя. Потом согласие было, конечно, получено. Дата определена. Визит держали в полной тайне, и поэтому они поехали поездом с вокзала Обеля. Бекерле был доволен, что дело двинулось. Он ехал вместе с ними по распоряжению главной ставки. Всю дорогу он, как хозяин, старался быть внимательным к князю и Филову, стремясь не досаждать им и в то же время в нужную минуту всегда находиться под рукой. О Филове он знал, что не будет ему в тягость, но князь выглядел уставшим и подавленным. Его неразговорчивость объяснялась непреодолимой скорбью по брату. Так утверждали Ханджиев, Гергов и майор Кюркчиев, пока Филов не объяснил доверительно, что князь сильно обеспокоен усилением партизанских действий. Он лично распорядился сменить начальников административных управлений в областях и организовать совместные акции армии и полиции против партизан. Министр внутренних дел Дочо Христов проговорился, что отряды Сопротивления создают им много хлопот и это не выходит у князя из головы. Кто-то ему сказал, что после окончания траура подпольщики намерены усилить антинациональную борьбу.

Наверное, пустая болтовня. Коммунистов вообще не интересует соблюдение траура. Бекерле был совершенно согласен с мнением Филова. Для коммунистов царь был всего лишь большой помехой, и вряд ли они думают о том, чтобы отдать ему такие почести, но пусть несчастный князь тешит себя этой иллюзией. Во время поездки Бекерле нашел повод вспомнить о Севове. Филов пообещал пригласить его, как только вернется от фюрера. Он упрекнул себя за то, что, занятый массой дел, забыл о Севове. На Филова произвело впечатление, что Севова не было в Рильском монастыре на панихиде после окончания траура. Елина Пелина пригласили, а о Севове никто не подумал. Эти дружеские разговоры завершились на вокзале в Герлице, где их встречали фюрер и Риббентроп…

22

Вниз спускались вдвоем с Пантерой, назад он возвращался один. Они разделились еще при входе в город, чтобы не попасть в одну и ту же засаду. За день до этого они были в недалеком селении, где находилась проверенная явка. Когда приходилось спускаться с гор, то тут останавливались, чтобы переодеться. Для этого в доме была припасена одежда. Для зимы — костюмы и черное пальто. Шляпа, сильно поношенная, нуждалась в мелком ремонте, но не хватало времени. Для лета — тонкие полотняные брюки и белая рубашка. Дамяну казалось, что она бросается в глаза, поэтому он выпросил у хозяина более темную, старую рабочую рубаху, которую заправлял под брюки. С кепкой на голове он вполне походил на работника табачных складов братьев Витановых. В этот раз пальто подошло ему. От постоянного скитания по горам он похудел, и одежда сидела на нем хорошо. Пистолет спереди под кожаным ремнем не был заметен. Вечером он с нетерпением ожидал, когда заглохнут последние моторы на селе, чтобы отправиться в путь через рисовое поле, находившееся недалеко от города. Тут сходились две сельские дороги, и подпольщики обыкновенно разделялись, дальше каждый сам добирался до цели. По вечерам полиция часто ставила засады в подозрительных местах, чтобы наблюдать, кто входит в город и кто из него выходит. На этот раз Дамян решил обойти вокзал и поискать пекаря бай Стамена. У него над пекарней была комнатка, и Дамян часто там спал.

Бай Стамен еще не ложился спать. Желтый свет проникал через деревянные ставни, закрывавшие окна. Стук побудил его погасить свет, но через минуту он уже приглашал гостя войти.

В этом пальто он не раз видел Дамяна, но теперь как-то долго рассматривал его.

— В чем дело? — спросил Дамян. — Не одобряешь?

— Я смотрю и радуюсь, что ты жив…

— Как видишь…

— Вижу, вижу… Вчера один знакомый сказал мне, что тебя убили.

— Он сказал неправду…

— Но я удивляюсь, зачем ему надо было врать.

— Где же это случилось?

— Будто бы ты спускался с тем разгромленным отрядом…

— Он обознался…

— Может, и так.

— Почему «может», разве ты меня не видишь, вот я…

— Ты это, ты, но тот кто?

Дамян устал и был голоден. Хорошо ему тут рассуждать.

— Что-нибудь поесть не найдется?

— Есть хлеб, солонинка…

За едой Дамян понял, что у бай Стамена есть причина для сомнений. Тайные агенты шныряют повсюду. Поползли слухи, что много партизан из разбитого отряда бросились искать укрытия в городе. В селах это стало невозможно. Всюду войска и полиция. Много людей истребили, дома пожгли, ятаков расстреляли. Бай Стамен то рассказывал, то задавал вопросы, чтобы понять, не относится ли Дамян к тем, кто ищет укрытия в городе.

— Нет, я не из тех, — сказал Дамян, — у меня другое дело.

— Значит, у вас все спокойно…

— Нет, но и не так, как у других…

— Ну и дай бог, чтоб не хуже.

Утром шли рабочие табачных складов, и Дамян смешался с ними. Он спешил установить связь с окружным партийным руководством. Если ему удастся застать Бялко, то он легко во всем разберется. Перейдя железнодорожное полотно, он заметил, что за ним идет человек. Дамян остановился, будто бы завязать шнурки на ботинках. Человек поколебался — идти ли ему дальше или нет. Бросив быстрый взгляд в его сторону, Дамян понял — он из тех, что шныряют по городу. Они стояли по разные стороны железной дороги, и вокруг никого не было. Человек явно испугался. Он подождал немного, чтобы убедиться, что помощь ниоткуда не придет, и пошел обратно. Дамян решил изменить маршрут. Похоже, блокирован весь квартал. От вокзала шел маневровый поезд. Когда он приблизился, Дамян вскочил на подножку. У вокзала он спрыгнет и смешается с приехавшими пассажирами. Все это произошло так быстро, что он сам подивился такому стечению обстоятельств.

Пекарня бай Стамена была далеко, и потому он решил остановиться у одного родственника, недалеко от дома которого находилась деревообделочная мастерская. Родственник был коммунистом с большим стажем, но в последнее время Дамян к нему не заходил. Он знал о предупреждении не посещать его. Теперь все складывалось так, что приходилось нарушить запрет. Дамян пересек улицу, вошел в садик. Сзади никого не было видно, кроме двух женщин с огромными хозяйственными сумками. Он замедлил шаг, женщины обогнали его, и Дамян пошел следом, стараясь не отставать. Они о чем-то разговаривали, не обращая на него внимания. Если бы кто-либо наблюдал за ними со стороны, то подумал бы, что все трое идут вместе. Так миновал он три перекрестка, затем свернул в короткую улочку, чтобы поглядеть, не появится ли откуда-нибудь хвост, с рассеянным видом повернул направо и вошел во дворик, отгороженный от улицы огромными самшитовыми деревьями. Дамян легонько прикрыл калитку, но тут же спиной почувствовал, что сзади есть человек. Он обернулся и увидел родственника. Тот был в одном шаге от него и острой тяжелой мотыгой копал землю около самшитов.

— Мне надо к тебе!..

Родственник колебался. Времени на раздумья не было. Дамян пошел к дому. Родственник догнал его и подтолкнул к маленькой кухоньке.

Дамян остановился:

— В чем дело?

— Не спеши, скажу!

Родственник ушел, но вскоре вернулся; его лицо стало приветливее. Он кивнул, чтобы Дамян шел за ним. Поднялись по лестнице на чердак, прошли по нему, спустились снова по лестнице, дошли до мастерской, под ней было подвальное укрытие. Дамяна ожидал большой сюрприз: родной брат и Бялко. Дамян давно уже не встречался с братом и расчувствовался. Пожали друг другу руки, но обниматься не стали. Объятия и мужские поцелуи не были приняты у них в доме. Отец был строгим человеком, он и матери запретил целовать их. Они росли свободно, как деревья. Отец хотел сделать из них сильных мужчин, которые способны выдержать все. Так же относился отец и к дочери, хотя ее миловидность и красота располагали к снисходительности. Когда она вышла замуж вопреки родительской воле, ей этого не простили. На свадьбу пришел лишь отец. «Чтобы она не чувствовала себя одинокой», — сказал он. И лишь пару раз тайком от отца они с братом побывали у нее в гостях. Если бы отец знал, не разрешил бы. Перед тем как спуститься с гор, Дамян познакомился с сестриным мужем. Несмотря на то что Михаил был сыном широко известного богача, он показался Дамяну уравновешенным, толковым человеком. Наверное, брат Дамяна лучше знает род Развигоровых, потому что подолгу жил в столице, прежде чем попал в концлагерь. Теперь он на свободе, но что это за свобода, если они вынуждены встречаться в укрытии.

— Что? Удивляешься?

— Еще бы не удивляться…

Больше о встрече не говорили. Брат и Бялко вернулись к прерванной беседе. Перед двумя мужчинами на нарах лежала маленькая невзрачная записка. Бялко пододвинул ее брату:

— Указание, товарищ Чугун…

— Указание указанием, а у вас что, головы нет? Как же вы мобилизуете людей, не обеспечив их оружием и боеприпасами? Теперь кто ответит за убитых, разочарованных и обманутых? И как же так: вы их то посылаете, то вскоре снова приказываете вернуться. Это или мальчишество, или недомыслие. Я сам проверю, как это произошло, но больше таких вещей не должно быть. Верно, Советская Армия наступает, немцы отступают, филовцы и божиловцы напуганы, народ поднимается, царя нет. Но разве только на царе держалось это государство? Остался невредимым фашистский аппарат, полиция, армия, которую мы еще не разложили, армия с Орудиями, пулеметами, минометами, самолетами и танками, а мы объявляем мобилизацию, чтобы освобождать страну голыми руками. Как вы представляете себе это дело?..

— Но… товарищ Чугун…

— Я не упрекаю тебя, не говорю, что это придумал ты. Просто удивляюсь голому энтузиазму. Ныне все жертвы оправдываются добрыми намерениями, но одних добрых намерений мало. Борьба имеет свою логику, и ею нельзя пренебрегать…

На этом разговор закончился. Укрытие было тесно для троих, и они поднялись на чердак. Брат и Бялко поинтересовались подготовкой к зиме, и Дамян рассказал, как отряд обеспечил себя провиантом, как подготовил запасные землянки. Дамян хотел услышать от них совет, как лучше зимовать — всем вместе или разделиться в интересах безопасности. И в том, и в другом варианте есть свои сильные и слабые стороны. Если жить вместе, можно дать более сильный отпор предполагаемому противнику, но трудно скрываться от преследования. Если разделиться на три группы, то питание будет более регулярным, а в случае обнаружения можно легче скрыться. Распределение по группам дало хорошие результаты прошлой зимой, но боеспособность партизан понизилась. Это большой вопрос, а зима стучится уже в ворота. Наконец сошлись на том, чтобы разделить отряд на два и разместиться в двух отдаленных лагерях. При нападении на один из них можно укрыться во втором.

Дамян слушал рассуждения брата и Бялко. И по тому весу, какой имело слово брата, заключил, что в руководстве произошли изменения. Бялко — испытанный товарищ, прошел тюрьмы и пытки, накопил большой опыт партийного руководства. Гибкий ум не раз спасал его от агентов и полиции. Незадолго до ареста всего окружного комитета партии он перешел на полулегальное положение, у врагов осталось впечатление, что главные партработники не пойманы.

23

Филов ожидал внизу. Шофер единым махом взбежал по лестнице. Мадам Филова, одетая наспех, уже нервничала в холле. Она схватила сумку с драгоценностями и крупным шагом спустилась по лестнице. Они еще не догадывались, что их ожидает, и, лишь когда проехали четвертый километр, завыли сирены. Шофер дал газ, и машина начала обгонять случайных путников. Какая-то перегруженная мешками телега вдруг встала поперек дороги, опытный шофер нажал на клаксон, испуганные кони рванулись, и телега завалилась в канаву. Возчик, успевший спрыгнуть, поднял кнут и начал яростно материться. Филовы увидели его лицо, искривленное злобой, и тут же забыли о нем. Они остановились, не доезжая сельца Новый Хан. Листья на деревьях давно опали, но аллея густых акаций скрывала машину от наблюдения сверху. Богдан Филов первый ступил на грязную землю, стараясь не испачкать лаковую обувь, и подал руку жене. Кита словно проглотила язык от страха. Они чудом избежали столкновения с повозкой и, кроме того, были уже далеко от столицы, где продолжали выть сирены. Придя в себя и оправив измятую одежду, Филов машинально подтолкнул ее к ближайшей акации и посмотрел в небо. Ровный, монотонный рокот моторов шел с высоты, наполняя пространство тревогой.

— Самолеты…

Они летели от Ихтимана по направлению к столице. Филов поднялся по крутому берегу к лесочку и, прижав к себе жену, стал считать самолеты. Насчитал около девяноста шести бомбардировщиков и шестидесяти истребителей. Тяжелые машины, обремененные смертоносным грузом, медленно покачивались, в то время как легкие истребители то взлетали вверх, то опускались, но при этом старались держаться по обе стороны от неуклюжих бомбовозов. Богдан Филов перепугался. Но невиданное зрелище возбудило любопытство супругов, и они пошли на холм. Оттуда столица была видна как на ладони. Самолеты подлетели к вокзалу, и послышались первые разрывы бомб. Тяжелые машины как-то вполне равнодушно роняли свои смертоносные яйца. Огненные гейзеры, черные фонтаны и пожары, как на киноленте, отмечали путь самолетов. Богдан Филов бесстрастно наблюдал эту жестокую атаку, и лишь по глазам, в которых притаился страх, было видно, что он волнуется. Самолеты, сбросив страшный груз, медленно набрали высоту и скрылись за горизонтом. И лишь теперь Филов подумал о своей регентской ответственности. Что сказать, если князь Кирилл и генерал Михов спросят, где он был? Правда, никто не видел его, когда он спешно покидал регентский кабинет. Шофер будет молчать, иначе моментально лишится хорошей работы. Многие хотели бы сесть на его место.

— Поехали!..

— Куда?

— Как «куда»? Вниз, — сказал Филов. — Надо посмотреть, каково положение вещей. Наверное, немало людей пострадало.

— Люди, что за люди — подуянцы, шопы…

— Не забывай, я отвечаю за всех…

Кита хотела было съязвить, но, увидев, что к ним идет шофер, промолчала, подумав лишь: «Сейчас он вспомнил о людях, а раньше…» На этом ее мысли были прерваны. Машина помчалась к городу. Через несколько минут Богдан Филов уже распоряжался. В разбомбленных кварталах Подуяне и Орландовцы было очень много разрушений. Люди плакали у трупов, пытались гасить пожары. Нигде ни Красного Креста, ни государственных чиновников. Все попрятались. Даже пожарные. Приезд Богдана Филова сразу привел в движение невидимые нити и сигналы. Откуда-то появился полицейский, мятый, раздерганный. Он хотел откозырять, но застыл без движения, наткнувшись на презрительный взгляд регента.

— Где твои начальники?

— Убежали, господин…

— Убежали?! — Филов повернулся к нему спиной и пошел по улице, но, увидев три распростертых тела убитых, повернул к автомашине.

— Поезжай в регентство…

— А госпожа?

— Отвезешь ее домой…

— К маме…

— Хорошо.

В регентстве были князь и Михов. Кирилл разговаривал с военным министром, не выбирая слов. Он был страшно разгневан, назвал военных бабами, воздушную оборону — никудышной, авиацию — беспомощной. Похоже, разговор начался давно, потому что князь оперировал какими-то данными, ехидничал, особенно когда слышал возражения.

— Пятнадцать самолетов поднялись, а почему не говорите, сколько упало? Где они? Их сбили, а мы, такие удальцы, сколько сбили мы? Они пришли, как в гости, и вернулись, как из гостей. Стреляли? Как стреляли? И на свадьбе стреляют… Я спрашиваю, сколько вражеских самолетов сбито, если в них стреляли?.. Завтра я жду вас вместе с Дочо Христовым… — Увидев Филова, он протянул — Э, господин Филов?

И в этом «э», и в «господин Филов» была слышна ирония.

— Беда, Ваше высочество!..

— Беда?!

— Я был там, полная неразбериха…

— Неужели?

— И нет никакой медицинской помощи, нет властей.

— Слышишь, господин генерал?! — повернулся князь к Михову. — А ты говоришь, Божилов не виноват, правительство было на месте, военные хорошо делали свое дело. Какое там «делали», если, зная, что те летят, не подготовились их встретить? А правительство? Слышишь, что говорит о правительстве господин Филов? Нет его! Люди брошены на произвол судьбы! Наверное, сбежал и военный гарнизон! Не хватает лишь, чтобы пришли партизаны и переловили нас всех…

— Ну, не так все плохо, Ваше высочество!

— Что «не так плохо», господин генерал?.. Все должны быть на своих местах. Разве мы не руководители этого государства? Не за это ли нам платят? И это в большей мере относится к твоим военным. Завтра собраться и навести порядок! А господин Филов сейчас же займется Божиловым и Дочо Христовым. Полиции быть на постах. Я не хочу слышать о последствиях бомбардировок, а их будет немало, если полиция разбежалась, как говорит господин Филов… Появятся и мародеры!..

После обеда Богдан Филов посетил квартал Хаджи-Димитр. Хаос продолжался. Службы общественной помощи как сквозь землю провалились, чиновники — тоже. Богдан Филов вернулся домой поздно и долго не мог заснуть. Перед его мысленным взором проходила жизнь со всеми плохими и хорошими сторонами. От первых успехов в науке до последнего посещения фюрера. По замыслу должны были поехать в Германию князь Кирилл и новый министр иностранных дел, но все повернулось так, что надо было ехать и ему. И снова приемы, длинные речи и уверения, высокопарные слова о мудром царе и странный оптимизм, который продолжал царить в Главной ставке Гитлера. Когда они были там, им казалось, что Германия никогда не будет побеждена, так думал и он, Богдан Филов, но события с упорной настойчивостью все больше подрывают его уверенность. Нет, он не поддастся никаким сомнениям. Прежде всего надо разгромить коммунистов, тех, что расселились по горам и тайным квартирам. Правильно мы насели на Дочо Христова, это министерство должно отложить все, но одолеть подпольщиков. Такой шум поднимаем, а результаты совсем незначительные. Хорошо, что в районе восьмой дивизии, вблизи Карлова и Старозагоры, еще что-то делается, иначе можно было бы только дивиться, за что получают деньги эти наши помощники. Вот случилась катастрофа, и все укрылись, как мыши, в норы. Лишь один невзрачный полицейский появился там, где оказался регент. Просто позор для учреждения, для мундира, для страны! И прав был князь, когда говорил в столь резком тоне. С такими людьми только так и можно разговаривать.

Филов прикрыл глаза и долго лежал в задумчивости. Он мучительно старался отгадать смысл реплики: «Э, господин Филов», которой встретил его князь Кирилл. Наверное, подумал, что и я скрылся, подобно другим. Хорошо, что я остановился в пострадавшем районе, иначе попал бы в неудобное положение. В сущности, что неудобного в том, что ты бережешь свою жизнь? Разве князь был в кабинете? Филов на сто процентов уверен, что он прятался в бомбоубежище под регентством. Он не хочет пасть так низко, но, как он сказал, завтра утром выявится вся истина. Однако кому нужна эта истина? Плохо, что для Болгарии началась не символическая, а самая настоящая война. Англичане никогда не простят ей вхождения в Трехсторонний пакт. И разрушат нашу красивую столицу. Война для Болгарии начинается только теперь. И на многих фронтах. Но если вмешается Турция, тогда не останется пути для отступления. Пора думать о круговой обороне…

24

Не успел Дамян вернуться, как пошел снег, словно он привел его с собой. Вечером, когда он входил в землянку, белые, едва видимые мухи начали летать в воздухе, а наутро все горы были покрыты новым одеянием; деревья, выбеленные снегом, светились, кустарники стали похожи на странные могилки, где укрывались в теплых лежбищах зайцы и лисицы. Что-то стародавнее, обрядово-песенное пробудилось в душах партизан, какая-то суровая красота затопила им глаза и превратила их в своих пленников. Ржавый цвет лесов, покрывавших склоны хребтов, почти исчез под белизной, и все, казалось, замерло, как перед бурей. К обеду снег повалил снова, крупные, в детскую ладонь, хлопья летели все быстрей и быстрей. Снег был сухой, и в воздухе слышался странный шум, приятный для слуха. Дамян вышел на порог и долго упивался этой красотой. Вот, зима не подождала еще день-два, чтобы он мог выполнить приказ. Теперь, когда надо бы разделить отряд на две группы, зима зажала его, заперла, и волей-неволей им придется остаться на своих местах до таяния снега. Всякие новые следы на снежной целине страшнее предательства. Самый бестолковый лесник или дровосек может понять, куда они двинулись и где расположились. Поэтому первое распоряжение командира было таким:

— Никаких выходов за пределы лагеря…

Передовой пост под старым буком начал жить самостоятельной жизнью. Воды поблизости нет, но снега предостаточно, и потому не надо было искать родник. Остальные три поста оставались под скалой, у родника и на тропинке. Тут ближайшие подступы к лагерю, и дальше ходить нельзя. Кто нарушит приказ, того ждет строгое наказание.

Пришли дни размышлений и разнообразных занятий. На полу землянки появились шашечные квадраты. Головы склонились над игрой, и часто были слышны досадные возгласы. Особенно сердились те, кто проигрывал. Им казалось, все дело в том, что они просмотрели ход противника. В первые дни Дамян часто выходил из землянки, с надеждой глядел на небо, может, где-нибудь засинеет, но постепенно надежда угасла. Снег продолжал идти — тихо, упорно. Не зная, чем заняться, Дамян вторично взял книгу Велко. Она была в мягкой обложке, большого формата и с рисунками. Медленно перелистал ее от первой до последней страницы и нехотя вернулся к началу. Стал читать и не смог оторваться, пока не кончил. Некий бледнолицый пассажир отправляется в путешествие, чтобы встретиться с детством, с молодостью, со страданиями любимой из отдаленной горной деревушки. Вечно озабоченная мать, готовая все отдать детям; отец, целую жизнь ожидающий сыновней благодарности, — все это вдруг вернуло его к чему-то земному и знакомому до боли, суровому и страшному в своей правоте. Дамян почувствовал, как увлажнились глаза, лег на спину и положил раскрытую книгу на лицо. «Значит, есть и другая поэзия, главное в которой — человечность». Он долго лежал, вслушиваясь в удары сердца, легкое движение мыслей и в сумасшедшую боль воспоминаний. Его мать была как та мать, отдававшая себя детям, но он не смог даже прийти на ее похороны. Отец никогда не говорил ему, что надеется на помощника, но разве надо об этом говорить, когда можно и самому догадаться. У сестры свое гнездо, брата гоняют по тюрьмам и концлагерям, а он ушел в лес, и землянка стала его купе, из окошка которого Дамян видит фильм воспоминаний. Верно, сам он не похож на того бледнолицего путешественника, ведет суровую жизнь, лицо его обветрено, враги ясны и неизменны, лишь душа, оказывается, осталась доброй и человечной, так что может размягчиться от простых, неподдельных слов. Он долго лежал с книгой на лице, опасаясь, как бы Велко ее не снял и не увидел его столь непривычно разнеженным…

И так он уснул. Когда проснулся, первым делом спросил:

— Снег все идет?

— Идет…

Он повернулся лицом к стене: пусть думают, что спит. Книги не было видно, но она ему больше и не нужна. У него есть своя книга, и он читает и перечитывает ее, как печальную поэму: молодость, которая проходит, не дав ему любящей женщины и возможности сказать слова любви — не потому, что их у него нет, но потому, что выпало такое время. Ну, кому он их скажет? Деревьям? Горам? Камням? Той, которая должна бы услышать их, уже нет. Ее забили до смерти в полицейских участках, потом выбросили, сказав, что ее убили при попытке к бегству. Она проходила по одному с ним процессу. Была красивой, молодой, но не выжила, хотя и победила их в своей смерти. Есть разве у него право размягчаться теперь, когда столько людей ждут от него верного направления и надежности? Нет, этого права у него нет. Время такое, что человеческое в человеке уходит куда-то вглубь. Но все же оно существует и в подходящий момент удивляет тебя именно тем, что оно есть… Он встал, спустил ноги с нар и спросил Велко:

— Нет ли у тебя сигареты?

— Сигареты нет, но есть табак…

— Дай…

Дамян долго скручивал цигарку из газетной бумаги и все не глядел на комиссара. Прикурил. Посмотрев на него, сказал:

— Хорошая книга… Напрасно я на тебя огрызнулся. Ребята запасаются хлебом, сыром, а ты — книгами, поэзией, но… ты хорошо сделал… Я лишь хочу спросить: кто этот Янтай Кавалов, которому адресована надпись на книге?

— Знаю ли я его? — пожал плечами Велко. — Наверное, писатель, если автор пишет «моему коллеге»…

— Коллега может быть и инженером…

— Вряд ли, для инженера у него слишком надуманное имя…

Они вышли покурить. Пока стояли, постовые (от скалы) прошли мимо. Замыкающий волок за собой длинную ветвь, которая заравнивала след, а снегопад довершал дело.

— Браво, ребята. Хорошо придумали. Кто догадался?

— Мечкаря[9]…

Мечкаря был ротный командир, очень волосатый и очень хитрый. Дамян был удивлен, когда вспомнили это имя. Он остановил взгляд на низкорослом партизане и сказал:

— А что вы скажете о погоде?

— Бывает и такая, товарищ командир.

— Я не спрашиваю, бывает ли. Это я и сам вижу, но до каких пор будет она продолжаться?

— До завтра.

— Как это вы узнали?..

— Знаю! Сухой снег долго не идет, к тому же похолодало.

— Много вы знаете, — усмехнулся Дамян. — Если завтра не будет снегопада, уступаю вам свой паек, будет — беру ваш. Согласны?

— Согласен, товарищ командир…

Пока курили, сумерки медленно приползли в горы, тишина уснула на снегу, морозец окреп, снежинки закрутились медленнее.

— Пожалуй, ты останешься без еды, — улыбнулся комиссар.

— Как сказать…

Спать легли поздно, но засыпали с трудом. Холод упорно проникал в землянку. Утром часовой доложил:

— Товарищ командир, Странджа из второй роты ждет снаружи.

— Я никого не вызывал, — сказал Дамян, поднявшись.

— Пришел за выигрышем.

— Какой выигрыш? Пусть войдет…

Партизан вошел, и Дамян встал.

— А, это ты?..

— Я, товарищ командир…

— Перестал снег?

— Да, товарищ командир…

— Я скажу, чтобы тебе дали и мой паек.

— А как же вы, товарищ командир?..

— Посижу на чае, обойдусь…

Странджа ушел, но вскоре Дамяну принесли мерзлый мармелад и ломтик хлеба.

— Вы разве не отдали их Страндже?

— Он вернул их, товарищ командир…

Дамян стоял у нар, не прикасаясь к мармеладу и хлебу. Не знал, как быть. Неудобно было советоваться с комиссаром, да и Велко делал вид, что ничего не замечает, спокойно пил теплую воду с мармеладом, тщательно отламывая кусочки хлеба. Взяв последние крошки, сказал:

— Ешь, ешь. И в другой раз больше верь людям…

Учитель снова за свое, учит, но на этот раз Дамян не рассердился. Он взял кружку и, пока вода не остыла, жадно хлебал, чтобы согреться. Воистину все сковал сухой мороз. Снег местами стал зернистым, местами покрылся крепким настом, который мог держать человека. Командир надел полушубок, рукавицы и вышел наружу.

— Что, можно ходить по снегу?

— Не очень, товарищ командир, — ответил часовой, — вот если погода немного потеплеет, а затем снова похолодает, тогда ходи, как по дороге…

— И лыжникам не очень?

— Им-то хорошо, товарищ командир.

Когда он вернулся в землянку, Велко испытующе глянул на него.

— Что это ты так забеспокоился о погоде?

— Беспокоюсь, потому что того и гляди снова повалит снег, а продуктов тут запасено вполовину меньше, чем требуется. Значит, надо или уполовинить порции, или в ближайшее время посылать группу в другой лагерь за продуктами…

— И что ты выбираешь?

— Третье… Если удастся, переброшу половину состава отсюда в другой лагерь… Тогда мы с тобой разделимся. Я останусь тут с твоим заместителем, ты уйдешь туда с моим… Еще сегодня надо созвать ротных и решить, как быть. Думаю, наши заместители хорошо поступили, что остались в общих землянках… Мы уединились, как начальники… Верно, землянка мала, но все равно нехорошо… Еще когда разбивали лагерь, надо было это предвидеть…

— Знаешь, я не согласен, — нахмурил брови Велко. — Народное войско, партизаны, товарищи, но пусть все же будет уважение к чинам. Я это говорю не как комиссар… Порядок есть порядок… Каждый должен знать свое место и свои обязанности… Мы не всегда признаем сознательную дисциплину… Нам дай послабление, и мы рассыплемся, как просо из разжатой ладони… До сегодняшнего дня мне нравилась в тебе твердость, решительность, командирский тон. Смотрю я на тебя и не узнаю…

— Значит, только это тебе во мне нравилось…

— Не только… Так уж, к слову пришлось.

— А я думал, тебе понравилось, что я сказал…

— Значит, ты меня не знаешь, — ответил Велко.

Дамян ничего не ответил, лишь положил руку на плечо комиссара…

25

В последнее время Развигоров был в приподнятом настроении. Отказ войти в правительство Божилова возвысил его в собственных глазах. Он чувствовал себя совершенно независимым, словно освободился от какой-то ненужной тяжести. Шаг его стал уверенней, слово — весомее. Даже люди, которые еще вчера не хотели его знать, как приближенного ко двору, теперь искали дружбы с ним. Молва об отказе обошла всю Софию. Его поведение истолковывалось по-разному: одни говорили, что он хочет остаться верным мертвому царю, другие, что он не сработается с Божиловым, третьи — он-де не ожидает ничего хорошего ни от князя, ни от Михова, четвертые прямо заявляли, что он испугался взять на себя какую бы то ни было ответственность в смутное время. Даже Буров неожиданно посетил его дом, чтобы пожать руку. Банкир был очень сердечен. Сказал, что всегда верил в него и сегодня понял, что не ошибался. Отказаться от такого теплого местечка нелегко. Кое-кто укрепил свое положение, побыв министром лишь один месяц. И он по обыкновению начал загибать пальцы и перечислять имена бывших великих. На первое место поставил профессора Панкова, этого общипанного льва, который продолжает стоять у порога и ждать, когда его снова позовут командовать всем и всеми; остальные, по мнению Бурова, уже ведут двойную игру. Стараются переориентироваться на какой-то Отечественный фронт, который недавно выступил с обращением к болгарскому народу. Развигоров слышал об этом, но, уносимый на крыльях собственного «я», не придал информации должного значения. Теперь банкир напомнил об обращении, а он ничего не делает случайно. Уж не испытывает ли он его?

— Ничего об этом не знаю, господин Буров…

— Еще услышишь, еще услышишь… Я даже подумал, что это и побудило тебя отказаться от министерского поста…

— У меня свои соображения…

— Понятно… Я не сомневаюсь, и этим ты мне нравишься… Думаешь!..

Похвала еще больше подняла настроение Развигорова. В последнее время он стал чаще появляться в общественных местах. Его юридические консультации имели все больший успех, из любопытства к нему за советами стали приходить такие люди, как Балабановы, Чапрашковы. Молва даже увенчала его интимной связью с царицей. Таким способом она-де хотела уязвить регентов, которые не считались с ее словом и очень редко обращались к ней за советом. Развигоров ломал голову, как объяснить царице свой отказ. У него было чувство, что она истолкует его как обиду для себя. Он судил по аналогии с ее реакцией на назначение наставников малолетнего царя, когда не посчитались с ее мнением. Кроме генерала Жекова и профессора Арнаудова был и еще один, который должен был заботиться о финансах и имуществе Симеона. Посредственный финансист, не знавший и сотой доли того, что знал Развигоров… И все-таки надо дать какое-то объяснение Ее величеству. Он рассматривал слова, как покупатель — яблоки в магазине. Искал, нет ли на них пыли или червоточин. В последнее время царица стала очень мнительной, угнетенной, жила в тревоге за отца, за сестер, постоянно молилась, но похоже, что все это не подавляло в ней женщину. Говорили, что около нее крутится владыка Стефан. Другие уверяли, что он ничего не добился, и теперь подобные ухаживания приписали Развигорову. Он был наслышан о многом из личной жизни приближенных к царю, но, пока тот был жив, Развигоров делал вид, что не знает ничего, кроме своих дел.

С тех пор как Севов закрыл ему доступ к монарху, он стал внимательнее относиться не только к своим словам, но и к мыслям.

Как у всех смертных, и в семье царя бывали ссоры и разногласия. Было даже и такое, что царица надумала вернуться к родителям. Тогда по суете и шушуканью можно было понять, что что-то происходит. Шла внутренняя война. Переплелись личные взаимоотношения, бывшие любовные истории, сплетни, тот сказал, этот слышал, та ли будет приближена к царице, другая ли. До каких пор Петровы будут осведомлять царицу о каждом шаге ее мужа? Кто важнее: мать царских детей или сестра царя? Дело дошло до того, что тайно распространялся дневник одной из экономок царя-отца, которую Фердинанд прогнал. В нем были описаны все похождения монарха. Мутный поток широко разливался по дворцу, по залам и кабинетам, и Развигоров старался оставаться только финансистом и юристом, который ничего не видит и не слышит. Многие из тех, которые слушали и говорили, постепенно были удалены. Петровых отправили в Бухарест, а затем в Будапешт, и они никак не могли вернуться в страну.

Развигоров ни тогда, ни сейчас не рассчитывал на благоволение дворца. По его мнению, отказ от министерского поста подтверждал это. Он припомнил подробности встречи. Регенты пригласили его во дворец святой Софии. До тех пор ему не полагалось входить в это здание. В свое время царь с большой любовью возводил его для каких-то своих целей, и теперь там разместился «триумвират», как его в шутку называли. Несмотря на то что Развигорову было назначено точное время, регенты заставили его ждать целых тридцать минут. Развигоров не пожелал сидеть в приемной, а предпочел стоять в коридоре. Он ходил взад-вперед и терпеливо ожидал, когда его позовут. Старался ни о чем не думать, но постепенно им овладевал гнев.

Часы показывали, что прошло двадцать девять минут, прежде чем его пригласили. Развигорова встретили все трое. Филов подал ему руку где-то посредине кабинета. Князь не дождался окончания рукопожатия и поспешил сесть. Сели и остальные. Филов предложил ему кожаный стул по другую сторону стола. Развигоров чувствовал, как в душе закипает обида и что ему трудно быть любезным. Пока ожидали рюмки с коньяком, Филов, старая лисица, начал издалека: о судьбоносном моменте истории, о великой объединенной Болгарии, о большой трагедии, которую страна переживает в связи со смертью мудрого и незаменимого царя, о необходимости пополнить правительство новыми, незапятнанными людьми, стоящими вне партий, патриотами и верными друзьями наших немецких союзников. Фразы Филова были округлыми, прилизанными, и он говорил их всем до Развигорова, которого явно позвали последним, ибо считали человеком царицы. Поведение князя ему было ясно, но почему так ведет себя генерал Михов? Почему? То ли у него мания величия, то ли он хочет понравиться князю, а может, почему-либо еще — Развигоров терялся в догадках. Михов не подал ему руки и даже не поздоровался, как князь. Может, он считает его незначительной личностью, человеком, который использовал близость к царице, чтобы навязать себя им?!

По сути, Развигоров был недалек от истины. Князь Кирилл так и думал, с генералом Миховым дело обстояло несколько иначе. Тут была известная доля стремления понравиться князю, и суетность, и мания величия, и более всего глупость. Человек без погон был для него все равно что безродный отщепенец. Развигоров, занятый в свое время учением и путешествиями по Европе, не прошел военной службы. Жизнь сложилась так, что он не нюхал пороха, не вкусил солдатского хлеба и не получил пулевого ранения. Наверное, генерал навел справки об этом периоде его жизни.

Развигоров слушал слова Филова и внимательно за всем наблюдал. Князь Кирилл, утонув в кожаном кресле, чистил ногти. Время от времени он пытался длинным ногтем мизинца снять с левого указательного пальца какой-то кусочек кожи. Он не скрывал глубокой досады и неприязни. Филов на мгновение умолк и кивнул князю. Кирилл, даже не взглянув на него, сказал:

— Если господин Развигоров думает, что министром легко работать, он глубоко ошибается. Мы требуем строгой дисциплины, точности и исполнительности. Прошло время, когда обо всем думал царь. Ныне нельзя жить по благоволению того или другого, поэтому, хотя дело уже почти решено, может, господин Развигоров еще подумает?..

Последняя фраза помогла Развигорову преодолеть всякое колебание. Как только генерал Михов раскрыл рот, собираясь высказаться, он прервал его, не извинившись:

— Его высочество правильно подчеркивает, что надо подумать… Хочу сказать вам, господа регенты, что я уже подумал. Благодарю вас за честь, но не могу принять предложение…

Развигоров был поражен тем, как вытянулись лица регентов. Слова, что он подумал и благодарит их, увели их мысли в ложном направлении. Кирилл прекратил шлифовать указательный палец, Михов откинулся в кресле, словно на него кто-то замахнулся. Только Филов никак не прореагировал.

— Может, вас не удовлетворяет предложенное министерство? Или дело в чем-то другом?

— Нет, господин Филов, я хочу заниматься собственными делами…

— Тогда мы считаем разговор оконченным…

— Я разделяю ваше мнение…

Когда он вышел, начальник канцелярии вскочил со своего места.

— Ну, что? Вас можно поздравить, господин Развигоров?..

— Нет, я отказался…

Это «отказался» прозвучало так твердо и категорично, что он удивился своему тону. По смятению начальника канцелярии Развигоров понял, что мало кто отказывается от таких предложений. И он почувствовал, как вырос в собственных глазах… После этого начался его триумф. Перед посещением регентства он зашел к Михаилу, чтобы сказать ему о своем решении. Только он вошел в свой кабинет, как зазвонил телефон. Это был сын.

— Ну, что?

— Я отказался…

— Категорически?

— Да…

— И они…

— Это не по телефону…

— Хорошо. Вечером я буду у тебя…

Вечером Михаил пришел без жены. Это было хорошо. Они могли сказать друг другу и обидные слова. Развигоров ожидал таких слов и от Бориса, и от Александры, которые уже свыклись с мыслью, что отец будет министром. Борис распустил такой слух среди коллег, а Александра похвалилась перед подругами и Эриком. В последнее время Генрих выглядел подавленным, что-то скрывал от нее, и она хотела развеять его мрачные мысли.

Ужинали за круглым столом. Еще старый габровец внушил им, что за софрой[10] не говорят, а едят. Это правило продолжало строго соблюдаться в семействе Развигоровых. Лишь Александра иногда позволяла себе нарушать его, но это всегда имело для нее определенные последствия: отказ купить ей что-либо, долгие размолвки с отцом, тяжелые мысли наедине с собой, пока не устанавливалось, по ее мнению, унизительное перемирие. На этот раз она думала, что на нее никто не рассердится, если она нарушит правило. Она была уверена, что отец дал согласие. Правда, странно, что он не улыбается, не радуется. И Борис хмурился. Лишь Михаил выглядел довольным. Его русые усы, артистическое украшение математика и финансиста, скрывали плохо затаенную радость. Может, он радовался, что пришел без жены? Но, зная его большую любовь к этой провинциалке, она усомнилась в своем предположении. Что-то другое прояснило его лицо и затаилось в хитром взгляде синих глаз, унаследованных от матери. Габровцы были темнее кожей и цветом глаз, словно бы закопченных в кузнечном жару; материнская линия уходила к фракийским первоистокам, чем и объяснялся синий цвет глаз и русый цвет волос. У Александры синие глаза сочетались со смуглой кожей, в то время как ее сестра унаследовала прозрачно-светлую кожу и черные огромные глаза, в глубине которых угадывалась робость, граничащая со страхом. Александра испытывала к ней легкую зависть, как и к той «крестьянке», как она называла невестку. И не столько потому, что та была красива, сколько из-за длинных пальцев ее рук и совершенной фигуры. Она не могла сказать ничего плохого о вкусе брата, но не хотела и простить ему, что он смешал их род с деревенщиной. Невестка была умной, но, как только Александра задумывалась над крестьянским происхождением этой горожанки, выросшей в грязи, она чувствовала, что не может смириться с женитьбой брата. Какие красивые девушки-браннички[11], ее приятельницы из богатых семейств, заглядывались на него, а он ухлестывал за этой… И какое у нее приданое? Ничего! Только одна любовь!.. Любовь!.. Александра задумалась, и у нее пропало желание задать отцу вопрос. В последнее время ее мучили другие заботы. А будет ее отец министром или не будет, это было для нее неважно… Лишь только она подумает о том, о своем, ее прошибает пот… Ей это не идет… Она располнела в талии, как и ее сноха. Но у той есть муж, а что будет у нее с этим Эриком…

Десерт был съеден, стол убран. Прислуга могла уйти. Развигоров кивнул девушке, чтобы она оставила их одних. Та легко поклонилась и, пятясь, вышла из столовой. Борис словно только этого и ждал.

С провоцирующей интонацией он сказал:

— Господин Константин Развигоров отказался стать министром?!

— Косьо, это верно? — спросила изумленная жена.

— Верно, — улыбнулся Развигоров.

Равнодушный краткий ответ заставил всех переглянуться. Лишь Михаил продолжал глядеть в стол, с трудом скрывая душивший его смех. У него было чувство, что он смотрит сцену из «Ревизора» Гоголя. Ответ привел в замешательство и Бориса, несмотря на то что он задал вопрос так, будто заранее знал о решении отца. До него дошла молва раньше, чем он прибыл на ужин, но он не допускал мысли, что это правда. Пока ели, Борис старался определить по лицу старика, как он называл его в дружеском кругу, верен ли слух, но отец, как всегда, был сдержан, молчалив. После того разговора в кабинете они уже больше не касались «министерского» вопроса. Да и Борис тут не появлялся. У него хватало развлечений и занятий: встречи с друзьями, с девушками, обязанности, служебные и неслужебные, беспокойство за друга его сестры. Эрик поделился с ним тем, что его могут отозвать. Причины не назвал. Колебался, как ему поступить. Если его пошлют на фронт, в этом случае он думал просить руки Александры, потому что мог и не вернуться живым…

Рассуждения Эрика заставили Бориса задуматься. Значит, дело дошло до этого. Эрик намерен узаконить их отношения. С фронта, с Восточного, мало кто возвращается. Борис хотел спросить Александру, как идут ее дела с Генрихом, но все не решался — опасался, как бы не попасть ненароком в неприятную историю. В последнее время Александра казалась ему очень угнетенной. Наверное, Эрик и ей высказал свои опасения. Борис чувствовал себя несколько виноватым перед сестрой, ведь это он когда-то познакомил ее с Генрихом фон Браувичем. В сущности, мало ли знакомств происходит на этой земле. Если не Генрих, то был бы кто-нибудь другой. Так уж распорядилась судьба…

В последнее время молодые военные все чаще про износили и обдумывали слово «судьба». Начиная от «судьбоносности», всегда сочетающейся со страной, и кончая личной участью каждого. Постепенно в их рассуждениях все больше утверждалась мысль, что никто не может избежать своей судьбы. Где-то кто-то ведет строгий учет каждого земного жителя и, подобно неграмотному хозяину, черточками помечает на двух концах пастырского посоха добро и зло. Борис стал фаталистом и верил в этого неизвестного неграмотного хозяина, но, несмотря на все, никто не мог его разубедить, что человек во многих отношениях сам ведет, то путая, то исправляя, свои мелкие дела. Таков и случай с отцом. Правда, это не пустяк. Согласие быть министром поставило бы все семейство на иное место в обществе. Он, Борис, был бы уже не сын богача Константина Развигорова, а сын министра, и его начальники должны были бы считаться с этой переменой. Сколько министров в Болгарии? Не каждый может стать министром, надо либо иметь влиятельную поддержку, либо такие исключительные, феноменальные способности, которые, несмотря ни на что, обеспечат их обладателю карьеру. Второе редко бывает в странах, подобных нашей. Чаще случается первое. И это знают все, от начальников до пастухов. Чтобы тебя назначили бить в общинный барабан, староста должен быть твоим родственником или другом. За красивые глаза никогда не пригласят к государственному столу. В этом Борис давно убедился. Еще когда поступал в военное училище, понял, в чем секрет преуспевания в обществе. Его приняли потому, что знали, кто его отец. Бориса всегда ставили в пример, потому что знали, кто его отец. Ныне отец отказался от дела, которое ему предложили первые люди страны, следовательно, и начальники Бориса сделают соответствующие выводы. Борис не мог совладать с собой и спросил:

— И почему ты на это решился?

— По многим причинам. Одна из них: лучше остаться с нечистыми деньгами, чем заниматься нечистыми политическими делами… И во-вторых: правительство долго не удержится…

— А почему тебя интересует, удержится ли оно и как долго?

— Интересует потому, что я всю жизнь дорожил именем, авторитетом, и чтобы в мгновение превратиться теперь в грязную тряпку — этого я себе не могу позволить…

— А другие, которые дали согласие?

— Каждый отвечает за себя, сын…

— Но ты разве не отвечаешь и за нас? Почему ты не подумал об этом?

— Вы достаточно взрослые, чтобы самим думать о себе… Мне остаются заботы о матери, о Диане и о себе… В этом году Александра заканчивает учение и, если не выйдет замуж, начнет работать и тогда… Только о Диане мне надо еще заботиться…

Он поглядел на меньшую дочь, и голос его смягчился:

— Насколько я могу судить, она сейчас думает не так, как вы… Будет ли отец министром… Хотя это не пустяковое дело, и есть соблазн… Я бы стал им, если б было другое время… Я еще не забыл, как судили министров периода первой мировой войны…

— Не слишком ли далеко ты заходишь, папа? — поднял голову Борис.

Константин Развигоров с неудовольствием выслушал этот вопрос, хотя, выйдя от регентов, он — кто знает почему — именно так и подумал. Теперь на провоцирование сына он решил ответить в том же духе:

— Я не знаю, куда я захожу, сынок, но очень опасаюсь, как бы ты не испачкал болгарской кровью свой мундир…

Эти слова прозвучали, как удар бичом. От их резкости и первичной силы исходило что-то страшное и гнетущее. Все замолкли, притихли. Борис хотел возразить, но овладел собой и мучительно сглотнул слюну. Он не знал, как ему поступить. Встать и уйти из дома или принять слова отца как досаду на самого себя за упущенный министерский пост. В конце концов он ехидно усмехнулся и ничего не сказал. Но тут, чтобы разрядить обстановку, как-то по-глупому вмешалась мать:

— Может, не надо им отказывать совсем?.. Принял бы ты какое-либо дипломатическое представительство за рубежом…

— Представительство, — скривил губы Борис.

— С дипломатической миссией посылают главным образом обанкротившихся политиков или непригодных агентов… Я думаю, ни тот, ни другой случай ко мне не подходит.

Развигоров продолжал быть резким и агрессивным…

Когда он пришел в кабинет, то долго сидел, бессмысленно глядя в пустоту. У него было чувство, что дети покинули его. Сейчас ему нужно доброе слово. И первой открыла дверь Диана.

— Не терзайся, папа…

Похоже, она собиралась остаться. Но Михаил стоял позади нее, и его присутствие побудило ее уйти. Он подсел к отцу и сказал:

— Ты очень хорошо поступил! Я удивляюсь тебе, папа! Не сердись на Бориса. Военных кормят такими пустыми лозунгами, что сохранить под мундиром что-то человеческое — это настоящий героизм.

Его ирония успокоила Развигорова. Борис еще зелен и глуповат, ему можно простить, тот генерал-регент, который надулся как индюк и не подал ему руки, давно утратил способность к развитию. Развигоров только теперь осознал, откуда берет начало столь несвойственная ему злость. Борис пустой офицерской самонадеянностью вывел его из себя, напомнив о том…

— Не знаю, насколько хорошо я поступил, но дело сделано… — сказал он и был искренен. Михаил смутно припоминал, когда отец впервые был приглашен во дворец. Царский посланец наткнулся тогда на него, Михаила; помнил он и более позднее время, когда Его величество приглашал к себе отца каждый второй день; в сознании Михаила сохранился и печальный, озабоченный взгляд отца, когда царя плотно обступили любимцы, советники, адъютанты, люди, подобные Севову, появившиеся вследствие новых взаимоотношений с рейхом. По сути дела, отец никогда не чувствовал себя там свободным, и это проявлялось в частых вспышках гнева после его возвращения из дворца. Константин Развигоров — скрытный человек. Он редко бывал категоричен и резок. Значит, на этот раз что-то сильно его уязвило. Или его угнетало, что он послушался Михаила, или там что-то случилось. Михаил не был любопытным, но теперь ему очень хотелось понять, как проходила встреча. Услышав, что его полчаса держали перед дверью и что два регента не подали ему руки, Михаил понял, чем вызван его неутихающий гнев. Весь их род был самолюбив. И отец не составлял исключения. Михаил остался у него до позднего часа. И решил уйти, лишь когда увидел, что отец успокоился. Потом зашел к матери. Она сидела на канапе в холле и выглядела озабоченной. Мать пыталась плести какие-то кружева, пряжа и игла лежали перед ней на столике.

— Как чувствуешь себя? — спросил Михаил, погладив ее по волосам.

— Ты же видишь, сынок…

— И хорошо, что так произошло…

— Ты так думаешь?

— Не только думаю, но рад от всей души.

Мать оживилась.

— Ты думаешь, что это хорошо?

— Не только думаю, но так оно и есть…

— Хорошо, если это так, как ты говоришь…

Она проводила его до лестницы и не спросила о Христине. И он не напомнил о ней. Он знал, что они не могли примириться с его женитьбой. Они мечтали о другой невестке. Они не ожидали, что на перекрестке между красотой и деньгами он пойдет за красотой. Красивая девушка, спору нет, но и только. Одна лишь красота…

Отец давно уже не упрекал его за Христину, но мать никак не могла забыть, какие люди хотели породниться с ними, сколько у них денег и какое приданое они могли дать.

На этот раз она совсем не вспомнила о Христине…

26

Чугун быстро вошел в курс дела. Широкая равнина между горами затрудняла связи руководства с партизанскими группами и отрядами, но хорошо, что в селах имелись надежные ятаки. Невидимая сеть охватывала людей и дома, малые и большие поселения. Некогда обезглавленное, окружное партийное руководство постепенно пополнялось новыми партийными работниками, хорошо проявившими себя на деле. В свое время Чугун прибыл в город как раз тогда, когда шел процесс против руководителей окружного комитета партии. Умелый предатель работал долго и хитро, чтобы вывести полицию на тайные укрытия ответственных деятелей партии. Их арестовали чуть ли не за одну ночь. На свободе осталось несколько инструкторов, в том числе и Бялко. Опытный человек. С ним Чугун познакомился давно. Еще на табачных складах во время большой забастовки. Затем им пришлось недолго работать в одной и той же партийной организации. Но чтобы избавиться от постоянных арестов и обысков и найти работу, Бялко уехал в Варну. Там он тоже не остался в стороне от дела. Однако в этом краю его мало кто знал, а Бялко хотел работать с размахом. Тамошние товарищи, несмотря на рекомендации, не очень-то доверяли ему и давали лишь мелкие поручения. Однажды он попросил вернуть его обратно. Ему разрешили уехать. И он снова включился в жизнь рабочих табачных фабрик, а когда Германия объявила войну Советскому Союзу, перешел на полулегальное положение. Он никогда не спал дома. Город был большой, связей и знакомств у него так много, что он всегда мог найти где переночевать. Когда облавы и блокады участились, он стал спускаться к реке, в рыбацкие поселки, и подолгу жил там. Лишь жена знала, где и когда его можно найти.

Чугуну пришлось оставить партийную работу в этих местах и уехать в Софию. Там по доносу хозяйки его арестовали во время облавы и отправили в концлагерь, где он и познакомился с некоторыми арестованными депутатами Рабочей партии. Нарушение депутатского иммунитета на известное время превратило их в героев, но жизнь становилась все хуже и драматичнее, и их героизм потонул в общей беде. Плохо было, что Красная Армия отступала, планомерно или нет, но отступала, и в сердце узников поселилась боль. Немцы продвигались все дальше и дальше. Пропаганда, наша и немецкая, не скупилась на восхваление побед рейха. Лагерные надзиратели часто посмеивались над уверениями заключенных, что все равно победит Красная Армия. Вначале подобные разговоры не запрещались, но, когда пришел новый начальник концлагеря, все круто переменилось. Он распорядился усилить охрану лагеря, обнести его еще двумя рядами колючей проволоки. Он даже попросил прислать с какой-либо заставы пограничных собак. Тут чувствовался гитлеровский почерк. Заключенных стали под конвоем выводить на дорожные работы, где они дробили камни. Палящее солнце, ветра, грубое обращение постепенно изживали интеллигентские привычки Чугуна, приобретенные во время учения.

На табачных складах он работал около трех лет. После окончания гимназии стал заочно изучать право. Первый год прошел хорошо, но затем пришлось прервать занятия. Его брат тоже учился, но больше всех нуждалась в высшем образовании сестра. Отец, учитель, зарабатывал мало. Мать умерла молодой. Хорошо, что у них был огород за домом, он их очень выручал. Они с Дамяном договорились чередоваться — один учится, второй работает, но дела пошли так, что Чугун, старший, последним закончил учебу. Он вкалывал на табачном складе. Три года дышал никотином, скручивал патроны к сигаретам, завязывал мешки. Когда сестра закончила учение, шел третий год его работы.

И тогда ему было предложено стать членом одной из боевых групп — вначале техническим исполнителем, а затем руководителем. Он служил в армии, знал оружие и за хорошую службу имел даже отличия. Эти знания теперь пригодились. Группа состояла из четырех человек. Она не участвовала ни в одной акции — по разным причинам. Однако его арестовали — совсем случайно. На следующий день после убийства генерала Христо Лукова хозяйка, вдова банковского чиновника, усомнилась в своем квартиранте. Полиция налетела неожиданно, перевернула весь дом, но ничего не нашла. В день убийства он был у соседей, где часто сиживал за игрой в карты. Чугун давно знал эту слабость бывшего старшего полицейского Антова и потому не упустил случая констатировать свое алиби. Однако алиби не стало для него полным спасением, потому что в результате проверок всплыла одна старая история. Кто-то когда-то записал в его дело, что еще в юности он был задержан по подозрению в ученической конспиративной работе. Тогда его арестовали вместе с братом, но, несмотря на избиения, мучители ничего от них не узнали. Его исключили из школы, и потому среднее образование он был вынужден завершать в другом городе. Эта история усилила подозрение к нему, искали, к какому процессу его пристегнуть, а потому не освобождали из-под ареста.

Пока его держали в четвертом полицейском участке, боевые группы нанесли второй удар, осуществив нападение на секретаря генерала Лукова — Николая Цонкова. Пистолет ли заело, или еще что, но рана оказалась несмертельной. Он понял это по репликам суетящихся полицейских. Его как раз вели на допрос, когда их подняли по тревоге. В сущности, ему повезло: не надо было ничего рассказывать. Пока его допрашивали, товарищи хорошо сделали свое дело. Сотир Янев был застрелен перед своей адвокатской конторой на улице Царя Калояна. Чугун не раз ходил в эту контору, прикрываясь именем доктора юридических наук Ивановского. По сути, это было его первое задание — изучить местоположение, осмотреть район нападения. Когда он узнал о покушении, ему пришла в голову мысль, не принять ли яд. Как же скверно получилось, и все эта дура, хозяйка, устроила ему: боевая группа совершила нападение без него. Паника в полицейском участке всех подняла на ноги. Они блокировали квартал, но никого из нападавших не нашли. И лишь он стоит тут, обвиненный в намерении на покушение.

Так показала хозяйка. Она будто бы даже слышала имя премьер-министра Богдана Филова. Плохо во всем этом то, что в словах старой ведьмы есть доля истины. Накануне вечером к нему случайно зашел один из членов боевой группы, хотя это было запрещено. Конспирация требовала, чтобы они даже не знали друг друга. А прибывший пытался ему внушить, и не в первый раз, что не стоит заниматься Сотиром Яневым. Этот отъявленный фашист, демагог и злостный антикоммунист казался ему мелкой рыбешкой. Вечером, нарушив правила конспирации, он пришел, чтобы сказать: лучше, мол, будет, если мы ликвидируем премьер-министра Богдана Филова. Чугун встретил его неприветливо и, едва выслушав, отправил обратно. Он строго сказал ему: не умничай. Есть другие люди, которые думают о таких делах. От него требуется одно: исполнять и соблюдать дисциплину, а он уже нарушил одну из заповедей конспирации — не вмешиваться в дела других. Чугун выпроводил его так быстро, что не дал даже присесть. Как выследила их хозяйка, где подслушала разговор — Чугун недоумевал, но понял, что снова подтвердилась давняя мудрость: и стены имеют уши. В полиции она сказала, что уже на следующий день позвонила домой господину Филову, сообщила его жене то, что услышала, и даже попросила мадам Филову принять ее, если это возможно. Супруга премьера не назначила ей время — наверное, подумала, что кто-то зло шутит. К счастью, никто, кроме хозяйки, не заметил прихода неожиданного посетителя. Чугун только что возвратился от соседа, который сам предложил прервать игру, потому что было уже поздно. «Полпервого», — сказал он и посмотрел на часы. Чугун не знал, что старуха утверждала, будто гость к ее квартиранту пришел в полдвенадцатого вечера. Один из двух ошибался, и это был старший полицейский. Как бы то ни было, но разница в один час давала Чугуну железное алиби, подтвержденное соседом, который стоял на своем: они сели играть в карты в девять тридцать, встали в полпервого и игры не прерывали. Следователь полиции не мог не верить бывшему сотруднику. Кажется, власти каким-то образом все же вышли на мадам Филову, потому что в ходе одного допроса стало ясно, что действительно какая-то доброжелательница звонила ей по телефону. Эта запутанная история должна была все же чем-то закончиться, и потому после длительного раздумья власти решили отправить Чугуна в концлагерь. Они надеялись, что он им понадобится. Не может быть дыма без огня.

Таким образом член боевой группы по имени Чугун оказался в Еникёй. В концлагере собрались интересные люди, которые гордо носили свои поседевшие головы и всем своим поведением внушали оптимизм. Чугун попал в большой университет страданий и знаний, но и тут не задержался. Однажды утром ему приказали собираться в дорогу. Его затребовали из Софии. Это было в конце мал. Двое полицейских конвоировали его в наручниках. Приказ гласил: «Для справки». Полицейские, деревенские парни, постоянно выглядывали из окошка купе и рассуждали об урожае. Каменистая земля вдоль линии не вселяла большой надежды. Хлеба были малорослые, пожелтевшие, и они хвалили только табак. Он не капризен. Хотя бы от него хозяин получит доход. Немецкие фирмы спешили закончить предварительные сделки. Чапрашковы, Тамасян, Картел, большие и маленькие фирмы уже воевали между собой. Полицейский пониже ростом, с грубым, обветренным лицом, думал взять отпуск. Жена без него не сможет убрать поле. Дети ей помогают, но от них толку что от кур на навозной куче. Другое дело — мужская сила. Второй, который, кажется, не так уж любил сельскую работу, молчал, хмуря брови. Когда ему надоело слушать рассказы своего товарища, он глубокомысленно изрек:

— Работу ты мне не хвали. Если будет что-то хорошее, господа первые этим попользуются, не так ли? — И он заговорщически подмигнул Чугуну.

— Работа для трудолюбивых, — неопределенно отозвался Чугун.

— Выкручиваешься… Вы, ученые, все выкручиваетесь, и потому мы не можем набрать силу.

— Как «не можем»… У нас есть все… Полиция… Концлагеря…

— Хватит! Хватит! — оборвал его высокий.

— А разве государство может быть без полиции? — усмехнулся другой.

— И я то же говорю…

Паровоз, покачивая вагоны, мчался вперед, солнце садилось за горами, заалели встречные холмы. Дрема навалилась на всех троих. Чугун нарочно зевал широко и шумно.

— Ну ты и раззявил пасть, — сказал высокий. Вскоре, однако, и он начал позевывать.

— В наших краях есть такая поговорка, — сказал низкий, — не зевай в людях, на всех позевоту нагонишь.

— В наших краях тоже, — кивнул Чугун.

— А ты откуда? — полюбопытствовал низкий.

— От границы…

— От какой?

— От турецкой…

— Э, а я смотрю на тебя и говорю себе, этот человек похож на моего учителя по фамилии Караголев… Вы не родня?

— Родня.

— Какая?

— Он мой отец.

— Так, значит? Он учил меня. Очень хороший человек был.

— Он и теперь хороший.

— А ты, — смутился полицейский, — ты какой? Старший или младший?

— Старший…

— Смотри, как пришлось встретиться.

Чугун отвечал, а мысль его лихорадочно работала. Зачем его могли вызвать? Если кого-либо из группы схватили, он пропал. Опершись спиной на диван, он обдумывал какой-нибудь выход. Проехали Дупницу. Солнце наполовину зашло за горы, небо стало красочно пестрым, как хвост павлина. Чугун задвигался, раз, другой. На третий высокий не выдержал:

— Ты чего ерзаешь?

— Выйти надо…

— Ну, — сказал тот, повернувшись к низкому. — Сведи земляка помочиться…

Они вышли. Чугун впереди, полицейский сзади. В коридоре никого. Поезд, видимо, почти пустой. А может, только один этот вагон. Нарочно. Подошли к клозету. Полицейский не разрешил закрыть за собой дверь. Земляк-то земляк, но для дела еще не совсем потерян, подумал Чугун. Он согнулся, и мысль его снова бешено заработала. «Как быть? Закрыть его в клозете и убить. Нет, только обезоружить». Арестант повернулся и стал застегивать брюки. Полицейский стоял, ничего не подозревая. Чугун мгновенно схватил его, рывком втащил в тесный клозет и, навалившись всем телом, ударил головой об стену. Полицейский потерял сознание. Чугун быстро выхватил у него пистолет, открыл дверь вагона и спрыгнул. Долго лежал в кювете, среди пырея. Пока все складывалось хорошо, а что будет — посмотрим.

Весь вечер шел он по незнакомой местности. На рассвете остановился в лесочке. С каменного хребта открывался хороший обзор, и он лег так, чтобы видеть пустое поле. Где-то вблизи мутно заблестели рельсы на линии. Он-то думал, что далеко ушел от железной дороги, но, к его изумлению, оказалось, что он целую ночь проплутал поблизости. После полудня Чугун услышал выстрелы со стороны Дупницы и поглядел назад. По противоположной горе шли люди в синих мундирах. Они искали его вдали от линии, высчитав, наверное, как далеко беглец мог уйти за это время. Они даже не подозревали, что он находится у них в тылу. Редкая цепь полицейских спустилась в широкую котловину между горами и небольшим скалистым хребтом. Тот, кто стоял спиной к линии, махнул рукой другим, которые были наверху, чтобы они двигались по направлению к дальнему селу. Наверное, они оцепят дома и дворы. Чугун уже с трудом различал синие спины полицейских, которые вскоре исчезли из виду между сельскими домами и садами.

Пока его никто не побеспокоил. Лишь какая-то несчастная черепаха выползла из прошлогодней листвы, и нервы его натянулись так, что, казалось, вот-вот оборвутся. Он хотел бросить ее вниз, но затем передумал. Перевернул ее на спину и взял с собой. Довольно долго она вела себя смирно, но потом принялась царапаться когтистыми лапами, ее голова высунулась из-под панциря, и Чугун ударил по ней дулом пистолета — она спряталась, но ненадолго. Вся эта возня не мешала ему наблюдать за лежащим перед ним полем и вслушиваться в звуки за спиной. Лесок был густой, смешанный с кустарником, и вряд ли кто мог неслышно пробраться через него. Вечером Чугун наткнулся, уколовшись, на черный боярышник и подумал, что останется внизу, но утром, когда рассвело и он увидел скалу, решил добраться до нее. Туда вела узкая козья тропинка, и если тебя преследуют, то ты по ней вскарабкаешься. И он это сделал. Мысли о черепахе усиливали чувство голода, но у него не было ни ножа, ни спичек. Узел с вещами остался в поезде. Не возьмешь же его в клозет.

Он решил пробыть на своем месте до ночи. Когда совсем стемнеет, тогда он выберется из кустарника. В темноте невозможно было точно идти по тропинке. С большим трудом спустился он вниз. Одежда была изодрана о колючки. Чугун посидел, послушал и двинулся дальше. Вечер был темный, сырой, промозглый. Он мысленно определил направление своего движения и старался придерживаться его. Дошел до вяза, служившего ему ориентиром; от него начинался узкий глубокий овраг. На противоположном берегу словно бы горсточка светлячков собралась на посиделки; они непрестанно перемигивались. Вначале он испугался, но затем обрадовался. Кажется, это огонь? Он осторожно, прислушиваясь через каждый шаг, подошел поближе. Это было кострище. Наверное, мальчишки, пасшие волов, баловались тут с огнем. Рядом с еще не угасшими угольками сложен хворост. Чугун взял горсть сухой травы и положил на угли. Он не стал их раздувать, опасаясь неожиданного нападения, а подождал, пока трава не загорелась сама. Первый тонкий язычок пламени нерешительно поднялся над угольками и пополз по траве. Чугун добавил еще травы и хвороста. Огонь разгорался. Теперь надо было расправиться с черепахой, но он не знал, как это сделать. И решил испечь ее живой. Разгреб горящие ветки и положил черепаху на спину. Но она перевернулась и выползла. Тогда он взял большой камень и придавил ее. Огонь начал делать свое дело, а черепаха упорно пыталась вылезть из-под гнета. Острыми когтями скребла по камню, но, как только она высунула голову, Чугун ударил по ней острым колом, лежавшим около костра. Черепаха перестала двигаться. Овраг был глубокий, и Чугун не боялся, что костер могут заметить издали. Когда черепаха совсем угомонилась, он снял с нее камень и засыпал ее жаркими углями.

Около полуночи ужин был готов. Панцирь прогорел и легко отделялся. Он наелся. Два желтка, которые он нашел в черепахе, решил сохранить на завтрак, но затем, как бы оправдываясь, что их не в чем нести, быстро съел оба. Теперь надо идти дальше. Он повернулся спиной к линии и пошел. В этих местах он никогда не бывал, но географию учил прилежно и знал, что между Дупницей и Самоковом есть дорога. Где-то недалеко находятся горячие лечебные источники. Его учитель географии придавал большое значение таким природным богатствам. Он был хромой, страдал от ревматизма и учительствовал в тех районах, где ему можно было лечиться. Он вспоминал, как учитель с женой были в гостях у его отца. Учителя звали Никола, а его жену Надка, она была медсестрой, и все их разговоры крутились вокруг ревматизма и водолечебниц. Она тогда работала с русским доктором. Чугун не спрашивал, как доктор попал в их края. Иногда они приходили вместе, и тогда шли долгие разговоры о медицине и целебных водах. Учитель рассказывал о том, как появились тут эти, по его выражению, минеральные «зоны». Когда говорить им надоедало, звали детей. Чугун уже был большой парнишка, и центром внимания становилась его сестра. Они упрашивали ее что-нибудь спеть. И по сей день Чугун помнит ту песенку. Ее сочинил его отец — для Николы и Надки. Христина, поклонившись, вначале декламировала стихотворение, а затем исполняла песенку. Она была весьма непритязательной, но все равно вызывала бурный восторг.

Учитель Никола познакомился со своей женой на кюстендильских минеральных водах, а она была родом из Сепарева, где тоже были лечебные источники, и они мечтали, как постареют, переселиться туда. Чугун не знал, сбылась ли их мечта, но решил пойти по направлению на Самоков. К тому же дорога туда была ровной, что хорошо чувствовали его ноги. Он решил ночью не бродить по терновым зарослям, а пока сыт и бодр, пройти как можно больше. Ведь потом он не сможет идти в таком темпе.

На рассвете он пришел к какому-то кладбищу. Памятники и камни, словно призраки, белели в сумерках. На верхнем конце кладбища рос лесок, и он завернул туда. Май уже заканчивался, приближался июнь, ночи становились все теплее. На кладбище росла черешня, усыпанная плодами. Похоже, люди опасались их рвать.

Чугун затаился в лесочке и стал ждать. Рано-рано стали появляться женщины. Они бесшумно ходили между могил. Стояли, склонив головы. Расчищали могилы от сорняков, разбрасывали вареные зерна. Кажется, в этот день был какой-то церковный праздник. Он давно уже не интересовался этими праздниками и не старался их помнить. Сейчас его занимало другое. К обеду кладбище опустело, и он поспешил собрать оставленную еду: несколько мармеладин, куски хлеба с нарезанными яйцами, полный пакет зерна. Не успел он скрыться в лесочке, как услышал голоса со стороны села. Группа босоногих цыганят разбежалась по кладбищенским дорожкам. Велико же было их удивление, когда они не обнаружили ничего. И тогда они набросились на черешню. Чугун подождал, пока они уйдут. Стемнело, и он подполз к черешне. Он наелся и тем, что они ему оставили. Доел зерно, но к хлебу не притронулся.

Дорога была ему ясна. Между Сепаревыми Минводами и Самоковом свернет налево, перейдет через горы, и там уже будет София. Когда он приближался к Бистрице, случай еще раз пришел к нему на помощь. Пьяный шоп[12] метался по дороге. Было жарко, и он размахивал снятым кожушком, волочась от кювета к кювету. Когда Чугун догнал его, тот попытался остановиться, но его занесло, он упал и выронил кожушок. Чугун взял его и пошел прямо через лес. Шоп долго тащился по кювету, но не решился идти следом за Чугуном.

Теперь было совсем хорошо. Он корил себя, что не взял у пьяного шапки. Конечно, он поступил нехорошо, но у него не было выбора. Если он уцелеет, то найдет шопа и заплатит ему после победы за одежду. Эта мысль успокоила его. Он вышел на софийскую равнину, спустился в большую канаву, вырытую ливнями, и стал ждать, когда стемнеет. Его мучил вопрос: куда идти? К друзьям? Конспирация запрещала. И он не знал, все ли у них в порядке. Решил просить помощи у сестры. Никогда братья не вовлекали ее в свои дела. С тех пор как она вышла замуж за Михаила Развигорова, они редко посещали ее, а отец был только на свадьбе. Когда Чугуна включили в боевую группу, он часто ходил мимо дома сестры, но зайти не решался. Не потому, что сердился на нее из-за замужества, нет. Просто хотел уберечь от неприятностей. Хватит и того, что они с Дамяном участвуют в борьбе. И к тому же отец очень любил ее, а они дали ему слово, что Христина останется вне опасности, что бы с ними ни случилось.

Ныне он решил нарушить и слово, и ее покой. Не было выхода. Эта мысль заставила его вздрогнуть. Утомительные скитания и тревоги вынуждали его быть эгоистичным. Чугун передвинул тяжелый полицейский пистолет, чтобы не мешал, и надел кожушок. Так, то жалея, то бичуя себя, дождался вечера. До начала полицейского часа вошел в город, смешавшись с группой каменщиков, строивших виллу какому-то важному лицу. Он почти не понимал, что они говорят, но, как только они начинали смеяться, смеялся сам, чтобы выглядеть беззаботным. В сумерках его одежда не бросалась в глаза, а может, они поняли, что он за человек, и нарочно шли рядом, изображая беззаботных людей. Так они и вошли в город. Без особых приключений он добрался до дома сестры. Она была одна. Она поместила его на чердаке. Комнатка была удобной, со слуховым окном в крыше — удобной и для побега, и для житья-бытья. Чугун осмотрел соседние крыши и успокоился.

Пока он приходил в себя и приобретал вид нормального человека, пролетела целая неделя. Он запретил Христине говорить о нем своему мужу. Как только он найдет куда переселиться, она может сама решать, сказать о нем мужу или не сказать. Михаил Развигоров пришел на чердак вечером. Чугун видел его второй или третий раз: красивый мужчина, очень изнеженный и слегка замкнутый. Беседа между ними была сдержанной. Христина сказала мужу, откуда брат пришел; они говорили о гуманности, о времени и о месте человека. Зашла речь и о вооруженной борьбе. Михаил Развигоров был склонен принять ее, но без терроризма. От него Чугун узнал о гибели членов своей боевой группы. Он невольно вздрогнул: наверное, поэтому его затребовали из концлагеря Еникёй.

Вскоре он был у своих, а через несколько дней получил задание и уехал в один из южных городов. В начале осени, после назначения нового правительства во главе с Божиловым, Чугуна перебросили с особым поручением в зону, где руководителем был старый знакомый, также убежавший из лагеря еще задолго до него. Они давно не виделись, но знали друг друга со времени забастовки рабочих табачной фабрики. Знакомого звали дед Марко: он был профессиональным революционером. Его высоко ценили за выдержку, знания и готовность к самопожертвованию. Он не был женат и не имел детей; борьба стала его единственной радостью и мукой.

Чугун был доволен, что снова сошлись их пути — его, деда Марко и Бялко. Его тревожило лишь, что он не мог объяснить себе поспешной мобилизации, которая полностью дезорганизовала сельские боевые отряды. Кто-то перестарался, неверно оценил текущий момент. Заменили даже командиров отрядов. Все это, конечно, не продумано.

Чугун снова взял записку, оставленную Бялко, и долго разглядывал ее в скудном свете…

27

Новый год семейство Филовых встречало очень скромно, хотя они сменили квартиру и сняли широкий, просторный дом на улице Такворяна. Мадам Филова решила превратить его в небольшой дворец, где регент будет давать приемы, куда он будет приглашать гостей. Дом просторен и красив, но нуждается в доустройстве: надо утеплить его и сделать более представительным. Пока же широкие комнаты, высокие потолки и мебель выглядели тяжеловесно, словно сохраняли дух прошлого века. Кита была сторонницей красивого модерна, достаточно насмотрелась она на дом, перегруженный вещами, при посещении Будапешта.

В сущности, это было сказочное путешествие. Они присутствовали даже на свадьбе, где соблюдался венгерский аристократический ритуал. Тут от всего разило таким нафталином, что Кита едва не расчихалась. Иначе было в высших сферах. Все здесь свидетельствовало о державе со значительным прошлым. Обходя просторные залы, рассматривая дам и мужчин, удивляясь хрусталю и золоту, она при этом невольно думала о Болгарии. Сколько мы имели бы, если б не турки. Когда Богдан хотел отдохнуть от государственных дел, начинались рассказы об археологии, о старом искусстве. Они возвращались в свою молодость, когда она старательно занималась этнографией, а Богдан выстраивал свои тезисы и гипотезы на основе данных о раскопках древностей, о случайных находках. В его педантизме, в его размахе было что-то мощное, и это пленяло ее. Тогда этнографистка Евдокия Петева не могла не мечтать, что когда-нибудь кто-то будет принимать ее словно царицу. И вот это случилось: супруга Хорти, седовласая красивая женщина, составляет ей компанию, а сам адмирал ведет ее под руку. Кита не раз спрашивала себя, почему Хорти — адмирал, но не находила ответа. Насколько ей было известно, адмирал — это морской чин, а в Венгрии нет морей, но вот сам адмирал держит ее под руку, а Богдан — мадам Хорти. Странные ритуалы малой державы, которая имела счастье быть под властью культурной нации, но кто знает, что осталось бы от этого, если бы турки распоряжались на венгерской территории. В сущности, и венгров затронула дикость наших завоевателей, но не в пример слабее. Так или иначе богатство существовало, дворцы возвышались, холм рассказывал о величии старой нации.

То, что она видела там, вряд ли можно повторить в доме на улице Такворяна. Этот большой дом был все же очень мал по сравнению с дворцами, но ей хотелось так его переделать, чтобы он покорял с первого взгляда. Она надеялась, что в скором времени стены будут украшены фресками, и уже поговорила об этом с художниками. Для них, наверное, будет большой честью оставить о себе память в доме и в салонах Богдана Филова. Лишь бы наступило успокоение, закрепились бы немцы на Восточном фронте и началась бы нормальная дипломатическая жизнь. Еще двадцать восьмого ноября истек срок официального запрета на организацию приемов по случаю царской кончины. Целых три месяца. И только стали надеяться, что жизнь вернется в прежнюю колею, как внезапно начались бомбардировки. То первое бегство по шоссе к деревне Новый Хан было как бы сигналом. Бомбардировки пошли одна за другой. Англо-американцы стали появляться в воздухе средь бела дня, без всяких помех. Наша авиация пыталась что-то сделать — как и противовоздушная оборона. Но против огромной массы самолетов мы были беспомощны. Верно, есть и герои. Пилот Списаревский врезался в летящую вражескую крепость и сбил ее, но и сам погиб.

На такие примеры надо ориентироваться; но печать как воды в рот набрала. Различные болваны пытались шантажировать правительство и богатых людей угрозами. Ее муж видел это, но что он мог сделать, когда за каждым стоял самое меньшее министр, если не сам регент. Однако все это слишком мелко по сравнению с огромным несчастьем — бомбардировками. Один раз мадам Филову заранее предупредили о налете, хорошо, что под рукой был автомобиль, и она быстро оказалась в бомбоубежище; во второй раз она была в гостях у своей знакомой, брат которой, вернувшийся из Токио, привез сестре и мадам Филовой японские домашние платья. Только они начали их примерять, как завыли сирены. Мадам Филова, не помня себя от страха, быстро переоделась и влетела в автомобиль. В битком набитом бомбоубежище она впервые пережила весь ужас бомбардировки. Плач детей, крики женщин, ругань стариков, этот невообразимый гвалт среди адских взрывов лишили ее самообладания. Она дрожала как осиновый лист и была склонна обвинять тех, кто толкнул страну на путь «символической» войны, но, как только подумала о том, что ее муж подписывал в Вене протокол о присоединении Болгарии к Тройственному пакту, сердце у нее забилось, и она сжалась в своем углу так, чтобы ее никто не заметил. Целый час продолжалось адское перемалывание людей и строений. Когда все окончилось, мадам Филова еле-еле добрела до квартиры матери и ничком повалилась на кровать. После того как первое потрясение прошло, она словно во сне добралась до своего дома, который хотела превратить во дворец…

Филов вернулся домой, обойдя перед этим кварталы, подвергшиеся бомбардировке. Около зоологического сада все было разрушено, бушевали пожары и болтались на ветру искромсанные крыши, доски, провода. Люди плакали, женщины проклинали его. Большое несчастье разрушило сословные и прочие барьеры. Для многих людей мир уже перестал существовать, к другим несчастье пришло только сейчас. И никто не был уверен, что бомбардировки не повторятся. Две бомбы попали в германское посольство на улице Патриарха Евтимия. На бульваре имени Царя Фердинанда было разрушено много больших жилых домов. Бомбы упали и во дворе регентства. Сильно пострадала церковь святой Софии. Древнее здание, гордость и символ столицы, стало похоже на изъеденный коренной зуб, и Филов впервые испытал чувство, похожее на угрызение совести. Во всем этом была и его доля вины, но, так как в нем выработалась привычка всегда оправдывать себя, он тут же переложил вину на мертвого царя. Если б тот не договорился предварительно с немцами, Филов не должен был бы ехать в Вену. Хорошо, Вена Веной, спорил с ним некий внутренний голос, но кто вас побуждал объявлять войну Англии и Америке? Тут голос затих, ожидая ответа, но Богдан Филов притворился, что ничего не слышал. В этот момент он думал о себе. О том, как он чуть не погиб.

Бомбардировка застала его в регентском кабинете на заседании. Обсуждение продолжалось, но мысли и слова путались, обрывались, а внимание сосредоточилось на том, что происходило снаружи. Несмотря на страх, отразившийся на лицах, все изображали из себя героев. Особенно князь и генерал Михов, одетые в военную форму, не должны были показать своего испуга, хотя каждому из них хотелось поскорее побежать вниз, в подвал. В регентстве не имелось настоящего бомбоубежища, но подвал был прочен и к тому же дополнительно укреплен бетонной плитой. Чтобы сохранить их воинское достоинство, Богдан Филов встал первым:

— Господа, пора спуститься вниз.

Это приглашение оказалось очень своевременным. Они еще не дошли до подвала, как услышали страшное сотрясение. Вначале показалось, что бомба упала на здание сверху, но, поскольку их не засыпало, стало ясно, что и на этот раз опасность миновала. Они дождались отбоя и поднялись наверх. Шляпа Богдана Филова была в регентском кабинете. Там же остался и портфель. Войдя в кабинет, он, пораженный, застыл на месте. Громадный осколок, наверное от бомбы, влетел через окно и разрезал кожаное кресло, на котором он обычно сидел. Его рука сама собой поднялась, и он осенил себя крестом в присутствии обоих регентов. К худу или к добру, но провидение в очередной раз сохранило его.

Богдан Филов шел среди развалин и думал о том, что случилось. Задержись он на считанные секунды, его теперь не было бы в живых. Возле мертвого царя и он стал фаталистом. Счеты царя с неизвестностью были уже сведены. Теперь пришла очередь других. Хорошо бы не из числа близких. Кое-кто из них остался без дома, но все уцелели. Кита взяла к себе дядю по материнской линии. Удивительно, что ни квартира Филовых, ни дом на улице Такворяна не пострадали, тут только двери разболтались да несколько окон вылетело вместе с рамами, но спальня была в полном порядке. Все стояло на своих местах. Так же как и в холле, и в столовой.

Ужинали как-то нехотя. Радио тихо звучало, словно некий уцелевший голос пытался вдохнуть в них силу и надежду жить. Они решили подняться наверх, в спальню. Богдан Филов поглядел на часы. Было девять часов. И вдруг — он еще не успел произнести и слова — свет погас, радиоголос оборвался. Прежде чем они сдвинулись с места, раздался грохот. Ад начинался снова. Мадам Филова потеряла рассудок, Филову и слуге пришлось ее укрощать. А она была крепкой. Двое мужчин едва-едва сумели ее усадить. Она непрестанно металась. Бомбоубежища у них не было. Лишь три ряда тонких бетонных плит защищали их головы. Этот дворец превращался в проклятье. Они с трудом затащили ее в подвал. Там уже были полицейские, которые охраняли покой господина регента. Госпожа забилась в угол и принялась молиться. Ее молитва походила на протяжный вой, который сливался с разрывами бомб. И вдруг тишина. Но временная. Полицейские осторожно выглянули наружу, и по их лицам можно было понять, что они там увидели. Страшный огненный вихрь охватил все вокруг. Разрывы снова сотрясли дом. Этажи скрипели, потрескивали, словно собирались рухнуть. Еще вчера мадам Филова мечтала услышать наверху шаги элегантных дам, показать высшему обществу простое убранство, которому оно позавидовало бы, ожидала возникновения любовных романов, подобных случаю с Маджистрати и скромной супругой доктора Х… В этом было что-то забавное, легкое, неземное, была жизнь, но теперь среди сущего ада она молилась лишь о том, чтобы остаться живой. Все ее мечты об эфирной музыке, о таинственном шепоте, об условленных встречах оказались сказкой из «Тысячи и одной ночи». Вместо блеска золотых драгоценностей золотые языки страшных пожаров слизывали дом за домом — погибает уют, погибает столица, созданная с таким трудом, умирает иллюзия о некой победе. Победе? Но каким образом? И все же в глубине ее души усиливался голос, который мешал ей так думать. Немцы! Новое оружие… Не может большевизм захватить Европу. Напрасно эти англо-американцы ожесточают народ и толкают его в объятия коммунистов. Госпожа Филова встала из угла и принялась неистово креститься. Ее успокоили, уложили в кресло, и она затихла, лишь губы ее шептали:

— Не убий!.. Культурные англичане! Не убий!.. Набожные американцы!..

Взлелеянная мечта о танцах и приемах умерла…

Перевод А. Косорукова

Часть вторая. Быть нам или не быть…

«БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ — ВОТ КАК ИСТОРИЯ ПОСТАВИЛА СЕЙЧАС ВОПРОС ПЕРЕД БОЛГАРСКИМ НАРОДОМ И ЕГО РУКОВОДИТЕЛЯМИ. ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ. РЕШЕНИЕ ЭТОГО ВОПРОСА НЕЛЬЗЯ ЗАТЯГИВАТЬ, ЕСЛИ БОЛГАРИЯ ХОЧЕТ ЖИТЬ И РАЗВИВАТЬСЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО В ОБЩЕСТВЕ СВОБОДОЛЮБИВЫХ НАЦИЙ».

Георгий Димитров. «Кризис в Болгарии»

«23 ИЮЛЯ 1944 Г. ВОСКРЕСЕНЬЕ. В 10 ЧАС. ВСТРЕЧА С МИНИСТРОМ-ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ. ДОКЛАДЫВАЛ ПО ВОПРОСУ О ШУМКАРЯХ[13]. ВОЙСКА СНОВА ПРИСТУПАЮТ К ОПЕРАЦИЯМ… НА СЕЙ РАЗ БАГРЯНОВ МНЕ ОЧЕНЬ ПОНРАВИЛСЯ…

…ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ Г. СТАНИШЕВ ОТКРОВЕННО ГОВОРИЛ С Г. ФИЛОВЫМ. ОЧЕНЬ ОБЕСПОКОЕН РОСТОМ ПОДПОЛЬЯ…»

Из дневника регента, генерала Михова

«27 ИЮЛЯ 1944 Г. ЧЕТВЕРГ. В 9 ЧАС. МЫ, ТРОЕ РЕГЕНТОВ, ВСТРЕТИЛИСЬ С МИНИСТРОМ-ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ ИВАНОМ БАГРЯНОВЫМ…

…РЕШИЛИ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ СОЗВАТЬ СОВЕЩАНИЕ. ГЕН. РУСЕВ, Д-Р СТАНИШЕВ, ГЕН. ТРИФОНОВ, ГЕН. ПОПОВ, ГЕН. ДИМИТРОВ. ЖАНДАРМЕРИЮ ПОДЧИНИТЬ ВОЕННОМУ МИНИСТЕРСТВУ ДЛЯ БОРЬБЫ С ПОДПОЛЬЩИКАМИ. ДО КОНЦА АВГУСТА ПОКОНЧИТЬ С НЕЛЕГАЛЬНЫМ ДВИЖЕНИЕМ…»

Из дневника регента, генерала Михова

«ЗА НЕМЕДЛЕННЫЕ И СМЕЛЫЕ ПОВСЕМЕСТНЫЕ ДЕЙСТВИЯ, НА РЕШИТЕЛЬНУЮ БОРЬБУ ЗА СВОБОДНУЮ, НЕЗАВИСИМУЮ И ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ БОЛГАРИЮ! НЕМЦЕВ — ВОН ИЗ БОЛГАРИИ!»

АВГУСТ, 1944. ИЗ ДОКУМЕНТОВ ЦК БОЛГАРСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ

1

После бомбежки десятого января София опустела. Кто мог уехать, спешил убраться подальше от неприятностей, пожаров, смерти. Развигоров долго думал, куда вывезти семью. В Чамкории у него была скромная дачка, но власти отвели ее для нужд немецкого посольства. Хорошо еще, что Бекерле она не понравилась. Решение властей Развигорова очень задело. Когда нужно было предоставить регенту Михову один из принадлежащих Бурову домов, к банкиру ходила целая делегация, а его, Развигорова, даже спросить не соблаговолили, словно и не он был хозяином дачи. Но гнев — плохой советчик. Константин Развигоров часто говорил это своим детям, а сейчас повторял сам себе. Поначалу, обиженный и злой, он решил не показываться в Чамкории, но раздумал — туда хотели ехать жена и дочери. Он-то сгоряча собирался отправить их на север. Там у него мельница и довольно сносный дом, правда несколько запущенный, но он знал, что Александра будет возражать. Ее привлекала Чамкория, а он не хотел усугублять и без того неважные отношения с семьей и приказал готовиться к отъезду в Рилу[14]. Это вынужденное переселение никого, однако, не радовало. Когда он сказал жене и Александре, что надо собирать вещи, они словно и не услышали его. Пришлось напомнить еще раз. Он послал служанку посмотреть, что они делают, узнать, почему не готовятся к отъезду. К его удивлению, Елена сама пришла к нему в кабинет. Бледная и подавленная.

— Что случилось? — поднялся Развигоров.

— Плохо, Косьо, — пожаловалась она.

Развигоров содрогнулся — вдруг Борис или Михаил погибли при вчерашней бомбежке?

— Ну, говори же!

— Александра…

— Что — Александра?..

— Ну… У них с Эриком… Они с Эриком… в общем… попались…

— Та-ак… Хорошенькое дельце… — Он так и сел. Собравшись с мыслями, сказал: — Впрочем, другого я от этой любви и не ждал… Чего, кроме глупости, можно ждать от двух идиотов. — Он побарабанил пальцами по столу. — Ладно, слезами горю не поможешь…

— А что же делать?

— Что делать? Она — родит, я буду качать коляску, ты — петь колыбельные… Самое время для пения…

Елена молчала. Она знала нрав своего мужа. Если его перебивать, он станет еще язвительнее. И она молча смахнула слезы.

— А этот, фон-олух, что думает? — спросил муж.

— Он уже получил приказ отбыть на Восточный фронт. Но сначала хотел бы жениться…

— Никакой женитьбы! — вскочил Развигоров. — С Восточного фронта никто не возвращается. А раз его отозвали из миссии, значит, немцы все пронюхали и посылают в наказание. Прощения не будет…

Пройдясь по кабинету, он бросил:

— Позови ее!..

Жена вышла. Слышались ее тяжелые шаги по лестнице, ведущей на второй этаж. Он ждал дочь, а ум его уже искал выход из положения. Гинекологов в городе было достаточно, но хороших специалистов мало. До сих пор он имел с ними дело только при рождении детей, но знал, что доктор Балчев, например, почтенный человек, у него хороший кабинет и ему можно доверять. Нужно только поспешить, пока он не уехал куда-нибудь. Когда Александра вошла, он уже успел переговорить с доктором. Тот может их принять сегодня вечером. Балчев не знал его дочери, а Развигоров не сказал, что речь идет о ней. Сказал только, что его приятель нуждается в помощи. Срочный случай… Врач тут же понял, о чем идет речь. Ясно, в помощи нуждается не приятель, а приятельница приятеля…

Шоферу велели поторопиться. В Чамкорию отправлялись Елена и младшая дочь. Развигоров постарался, чтобы Диана не узнала о случившемся. Он сказал, что Александре нужно встретиться с Эриком перед отправкой на фронт. Это была правдивая ложь. Когда машина тронулась, Развигоров обхватил голову руками. Ему все осточертело. Сколько же можно! Дети доставляли ему теперь только одни заботы, и все больше и больше. А этот немец — как он втерся в их дом?! И где его только нашел Борис! Как случилось, что он принес им такую беду?! Собственно, в глубине души Развигоров ждал чего-либо подобного. Эта фальшивая немецкая бравада, эта бранническая демагогия, все эти глупые восторги кружили головы и уже остепенившимся людям, чего же ожидать от девчонки! Наверное, он пел ей эту песню о печальном солдате, о француженке Лили Марлен, о свиданиях под фонарем, а этой курице много ли надо… Сентиментальный слюнтяй… А кончилось постелью… И заботами всему семейству…

Александра сидела в большом кресле, она была не похожа на себя. Черные волосы спадали на глаза, бледные руки с пожелтевшими от табака пальцами лежали на темной коже подлокотников. Развигоров поднял голову и посмотрел на дочь долгим тяжелым взглядом. Он ощутил ком, застрявший в груди, — непрошеная жалость, о которой он и не подозревал, настигла его и заполнила собой все его существо. Он видел себя в каком-то водовороте, все кругом было страшно и незнакомо. Его куда-то со свистом несло во времени и пространстве, темный мрак сползал с гор и укутывал поля, но он должен бороться за себя и за своих детей. Развигоров подошел к дочери и положил ей руку на голову. Неожиданная ласка заставила Александру сжаться, как от внезапного удара. Она ожидала тяжелых, как молот, слов, брани, чего угодно, и вдруг — мягкая и теплая отцовская рука… Девушка схватила эту руку, прижалась к ней и зарыдала.

— Ничего страшного, — глухо сказал отец, — ничего, ничего… Хорошо, что доктор Балчев согласился…

Через две недели Константин Развигоров решил отвезти Александру в Чамкорию. Все обошлось без осложнений. Доктор Балчев хорошо сделал свое дело, и Развигоров не поскупился. Обеспечил ему три месяца спокойной жизни в провинции. Доктор как раз собрался поехать в деревню к родным — жизнь там дешевле. Ему, конечно, нашлось бы место в Чамкории или Самокове, но крестьяне превратились там в настоящих спекулянтов. Все сильно подорожало. Литр молока стоил восемьдесят левов, кило масла — от тысячи до тысячи трехсот… К тому же иностранцы со своими швейцарскими франками совсем обесценили лев.

Но самое главное, что вынуждало доктора забраться в глушь, — это стремление бежать подальше от сплетен, глубокомысленных рассуждений больших политиканов и государственных деятелей. А в Чамкории, по его сведениям, все бурлило, каждый считал себя докой по части советов. До чего эти советы доведут Болгарию?..

Прежде чем проститься с Константином Развигоровым, доктор долго считал полученные деньги. Таких гонораров он до сих пор, вероятно, не получал, потому что, помолчав немного и как-то сгорбившись, сказал, не глядя на клиента:

— Многовато, господин Развигоров…

— Ничего, ничего…

— Премного благодарен…

Константин Развигоров проводил его до дверей и вернулся. Это был последний осмотр Александры. Доктор заверял, что она уже может ехать в провинцию, следует только избегать перегрузок, хотя бы еще дней пятнадцать. Прежде чем тронуться в путь, Развигоров отнес в машину несколько одеял, они надели полушубки, повязались шарфами. В горах было холодно, снега навалило больше метра. Александра не смела взглянуть на отца. Оба молчали. Возле Панчарева она собралась с духом и спросила, уехал ли Эрик.

— На следующий же день, — сказал Развигоров. — В ящике я нашел это письмо. Тебе…

Александра взяла конверт, словно дотронулась до раскаленного утюга. Она сняла перчатку, и Развигоров увидел, как синие жилки на руке проглядывают сквозь бледную кожу. Она очень ослабла. Эта нелепая напасть могла нанести ей непоправимую травму. Если она выйдет когда-нибудь замуж и останется без детей, никогда не простит отцу того, что он подверг ее такому унижению. А может быть, наоборот: унижением это было для него, а для нее — болью и страхом…

Машина постарела, износилась… Нужно менять обивку и резину… Он не спешил ее продавать. Она и такая верно служила ему. Приложить немного сил, немного старания, и побудет на ходу еще несколько лет. Сейчас каждая вещь стоит все дороже и дороже. Лишь бы бомба в нее не угодила и несчастье нас в ней не догнало. Развигоров оглядывал ближайшие холмы над ущельем. На них лежал снег, и возникала иллюзия бесконечной чистоты, только развалины Урвичской крепости чернели поодаль, скрывая в себе тайны минувших времен. Развигоров был настроен на раздумья, на философский лад. Отказавшись от министерского поста, он с того дня открыл в себе другого человека и часто поверял ему свои мысли. Никогда не стремился он стать политиком. Считал, что человек, занимающийся чем-либо, должен знать свое дело в совершенстве. Политики же вроде наших ничего за душой не имеют и ничего не умеют, потому что стараются постичь все и не делать ничего. Например, финансист Божилов. Как директор Народного банка он еще что-то собой представляет, но как политик — полное ничтожество. Вскоре к нему привяжут консервные жестянки и пнут так сильно, что он с грохотом покатится вниз. Жаль, дорогое время уходит. Красная Армия приближается, а правительство в столбняке, никто не знает, что делать. Погнали войска воевать с лесовиками[15]. О таких людях, которые взобрались наверх, старый чорбаджи Косьо Развигоров говорил: «Когда с…шь сверху, не думай, что никто тебя не видит». Дед был резкий человек, таким и остался до самой смерти. Но эта его поговорка запомнилась. Не забыл Константин Развигоров и хитрую его усмешку под роскошными белыми усами. Чорбаджи Косьо из Габрова был русофилом. И когда речь заходила про деда Ивана[16], глаза его торжественно округлялись, рука поднималась, словно для благословения, и своим густым басом он говорил: «С Россией шутки плохи. Она как большое колесо под уклон — все подомнет… Наполеон хоть и увидел Москву, зато жизнь проглядел». И Константин, его внук, все больше убеждался в правоте деда. Каждый, кто затевал войну с Россией, терпел неудачу. После революции Антанта против России выступила — в море оказалась, эти сейчас до Сталинграда дошли — в котел попали, да еще в какой котел! А если одна гигантская армия попадает в котел, значит, есть другая, поболе, которая может ее туда запихнуть… Траур по убитым и взятым в плен солдатам был началом конца. Временами Развигоров ловил себя на совсем сумасбродных мыслях: а вдруг смерть царя — не что иное, как самоубийство? Борис был не настолько глуп, чтобы не понимать очевидного. Он не хотел, чтобы его изгнали, как отца, или повесили, и, наверное, предпочел умереть, чтобы оставить по себе добрую молву. Дескать, если бы царь был сейчас жив, он бы все уладил. Нечто подобное Развигоров слышал и от других, совсем недавно — от одного коллеги, за рюмкой вина. Почему тот об этом заговорил? Еще тогда Развигоров задал себе этот вопрос, но не мог на него ответить. Теперь он понял — коллега боится России. Да, ему есть о чем беспокоиться. Папиросная фабрика, доходные дома… Константина Развигорова тоже пугают события на Восточном фронте, но нельзя закрывать на это глаза, как делают многие. Страшнее оттого не станет. И все же упорно ходят слухи о новом германском оружии. Одни говорят, что это какие-то самолеты-невидимки. Другие толкуют о какой-то жидкости, которая замораживает атмосферу, ничего живого не останется там, где такое оружие будет применено.

Поживем — увидим. Развигоров не очень-то верил слухам, но, если получится так, как Гитлер обещал Филову, это будет неплохо… Вот тогда пусть ему предлагают пост министра — он не откажется.

Развигоров велел шоферу остановиться. Впереди лежал глубокий снег. Машине не пройти. У моста перед Самоковом шофер свернул на обочину и пошел искать сани…

2

В последнее время германская военная миссия не спешила осведомлять полномочного посла о своих делах. Бекерле чувствовал, что регулярная связь с военными нарушается. Либо они не желали его информировать, либо сообщать нечего. Одно ясно: дела у них идут неважно. Нарушение контактов с военной миссией Бекерле объяснял и тем, что они находятся в разных зданиях. Впрочем, стоит ли искать иные причины, да еще под влиянием предубеждения, — сейчас не время вести споры и выяснять отношения. Всюду ощущается большая напряженность. После жестоких бомбардировок Софии англофилы уже готовятся встречать американцев и англичан. Открыто говорят, что в ближайшее время ожидается десант либо в Беломорье[17], либо где-нибудь в Центральной Греции. Бекерле не верил этим слухам. Доходили сведения и об усиленной подготовке к открытию Второго фронта. Вся германская военная машина готовилась дать сокрушительный отпор коварному Альбиону. И в этой связи разговоры о новом оружии поддерживали дух, вселяли надежду. Оно сотрет с лица земли весь английский остров. Недаром специалисты называли его «оружием возмездия».

Правда, Адольфу Бекерле многое тут неясно. О новом оружии говорили шепотом, никто не мог в точности сказать, есть оно или нет. Посол, как добрый немец и истый нацист, верил в его существование. Скорее всего, оно еще в производстве, но не может не появиться, если того хочет сам фюрер. Иначе спасение рейха будет под вопросом. А пока что идет отступление по всему Восточному фронту. Войска большевиков уже приближаются к границам Румынии. Отдадим ли мы нефтяные промыслы в Плоешти? Рискнем ли лишиться такого ценного сырья?

В Болгарии все больше и больше чувствовалась нужда в нефти. Уже несколько раз делались попытки найти ее на болгарской территории. Нефть необходима для судостроительной верфи в Варне. Верфь, правда, никудышная. Но немцы не брезгуют и мелкими заказами, в частности на моторные лодки… Сейчас вдруг послу преподнесли эту затею с нефтеразведкой. Бекерле не может ничего им обещать, пока не свяжется с соответствующими инстанциями. Но наверняка ответ будет отрицательным. Нельзя распылять средства. Предстоит грандиозный удар — Второй фронт. Сосредоточиваются силы для решительного наступления. Большая цель оправдывает все лишения. Германский народ давно это понял, а тут… Бекерле почувствовал, как военный мундир сдавливает ему грудь, как откуда-то изнутри рвутся ругательства. Надо взять себя в руки. Его дипломатический пост имеет свои хорошие и плохие стороны. Когда он служил шефом полиции во Франкфурте-на-Майне, все шло по-другому. Там требовалось перевоспитывать коммунистов, вдалбливать в их головы национал-социалистские идеалы. Тогда можно было позволить себе и брань, и другие средства воздействия. Сейчас к брани он прибегал только в случае очередной ссоры с Бебеле. Она относится к числу женщин, которые не любят задерживаться на одном месте. Она много помогала ему, но в последнее время нервы ее натянуты до предела, и дело часто доходит до семейных сцен…

В сущности, у кого сейчас, при нынешнем положении вещей, нервы в порядке. Шёнебек вымотан полностью, совершенно потерял представление о своем месте и назначении, и болгары настоятельно требуют его отозвать. Они очень надеялись на то, что немецкая авиация защитит их столицу, но эти надежды не оправдались. От болгарских «орлов», по некоторым секретным сведениям, осталась уже половина. Шёнебек долго успокаивал болгар своими обещаниями, но, когда англо-американцы свободно разгуливают в болгарском небе и даже беспрепятственно возвращаются, чтобы сфотографировать свою работу, у болгар есть все основания протестовать и требовать, чтобы его отозвали. В интересах истины следует заметить, что к болгарскому протесту приложил руку и сам Бекерле, потому что Шёнебек совершенно зарвался. Из своего знакомства с фельдмаршалом Герингом он сделал защитный зонт против всех и всего. Напоследок стал более покладистым, но было уже поздно. Позавчера он попросил разрешения съездить в Бухарест. Нашлись у него какие-то там личные дела. Бекерле проявил великодушие и отпустил его, а как он воспользуется этим разрешением — посмотрим. Чем раньше он уедет, тем лучше для дела. Может быть, его заместитель окажется понятливей и исполнительней.

Все эти рассуждения подействовали бы успокаивающе, если бы в доме снова пустили воду. После бомбежки водопровод еще не привели как следует в порядок. Когда вода пошла, выяснилось, что одна из труб верхнего этажа лопнула. Адольф Бекерле принадлежал к тем земноводным, которым и самим невдомек, где они чувствуют себя лучше — на суше или в воде. Фрау Бекерле часто шутила, что перед тем, как начались перебои с водой, он даже стригся, лежа в ванной… Отсутствие воды угнетало не одного только посла. У него гостил Гроссман, пресс-атташе в Стокгольме, который собирал статьи известных политических деятелей для книги против большевизма. Пять минут назад он зашел в ванную и теперь с громкими проклятиями крутил краны. Оказывается, он мастер ругаться. Бекерле позавидовал такой свободе и умению. Давно уже он не слышал столь виртуозной брани. Господин Гроссман имел и другую причину возмущаться болгарами: к кому бы он ни обращался за статьей, каждый находил удобный предлог для отказа. Только некоторые завзятые, как сказал бы Стайнов, германофилы согласились. Сам факт говорил о том, что люди призадумались, русская опасность стала для них реальностью. Бекерле обращался к министру иностранных дел Шишманову и к регенту Филову с просьбой написать что-нибудь для книги господина Гроссмана. Оказалось, что у регента нет времени, а покладистый и исполнительный Шишманов сказал напрямик: время сейчас не для таких статей, неопределенное положение Болгарии не располагает к ортодоксальным высказываниям… Бекерле был в замешательстве… Ясно, что плутократия в Чамкории уже совершенно разложилась. Будет неплохо, если его увидят в местных кафе в военной форме, это вдохнет в них немного бодрости. Русский полномочный посол часто посещал Чамкорию, а недавно почти два часа беседовал с Атанасом Буровым, этим отъявленным англо-франкофилом. Бекерле приказал шоферу подготовить «штейер» в дорогу.

Посещение Чамкории его взбодрило. Снег здесь еще лежал, но и в солнечных лучах недостатка не было. Лишь в душных кафе угнетала атмосфера подозрительности, слухов и сплетен. Бекерле не остался неузнанным. Не успел он появиться в дверях, как хозяин кафе Гюро Радев бросился ему навстречу. Он вытер передником один из столиков, накрыл его чистой скатертью и чинно вытянулся в ожидании заказа. Посол был удивлен его ловкостью и заученной любезностью — навряд ли хозяин обучался на каких-либо курсах. Мало оставалось собственников, которые дорожили клиентами, особенно сейчас, когда карточная система все расшатывает, накладывая свой дурной отпечаток и на отношения людей. Кофе был заказан, вода и варенье тоже. Для гостей такого рода хозяин держал под стойкой чистый греческий коньяк. Был ли он настоящим, или настоящей была только бутылка с этикеткой «Метакса», знает один господь бог, но Бекерле почувствовал себя польщенным. Фрау Бекерле, без умолку что-то рассказывающая своим терпеливым собеседникам, перекинулась теперь на Мормана, пожелавшего составить им компанию, и долго объясняла ему особенности психологии болгарина. По ее мнению, болгарин — это человек с недостаточной уверенностью в себе, но с ощущением, что он умнее всех остальных. Неуверенность в себе обычно заставляет его лгать, быть неискренним, а ощущение, что он умнее других, делает его ложь правдоподобной. Так что эти две вещи, дополняя одна другую, создают типичный балканский склад ума и характера. Морман впервые столкнулся с таким определением болгарского характера и потому принял слова фрау Бекерле за остроумную шутку. Фрау Бекерле привела в пример хозяина кафе: «Вот видите — согнутая поза говорит о его приниженности, но, когда позже он подаст вам счет, вы удивитесь его умению сервировать правдивую ложь, а все потому, что он считает себя умнее вас». Морман громко расхохотался.

Его смех привлек внимание сидящих за соседним столиком. Там расположились Цанков, его зять и еще несколько господ со своими женами. Бекерле заметил их сразу же, но не подал виду. Хотел выяснить, как они будут реагировать на его появление. Как только Морман расхохотался, профессор Цанков встал и подошел поздороваться с мадам Бекерле и ее спутниками. Несмотря на то что услужливый хозяин поднес ему стул, он не соблаговолил присесть к их столику. Посол прекрасно понимал, почему Цанков соблюдает дистанцию. Как ни старались его люди найти Цанкову подходящее место в правительстве, ничего из этого не вышло. В конце концов Цанков начал думать, что причина его неудач — в позиции немецкого полномочного представителя, и поэтому не упускал случая продемонстрировать некоторую отчужденность. Эти игры были знакомы Бекерле, они тоже входили в понятие болгарского характера, о котором только что говорила его жена. Он достаточно долго прожил среди болгар, чтобы разбираться в некоторых присущих им чертах. В ближайшее время он думал пригласить профессора на разговор, чтобы открыть ему глаза на кое-какие вещи. Филов не хочет Цанкова, боится, как бы он его не сместил. Цанков может войти в правительство только при условии, что верх одержат самые правые. Тогда никто не сможет оспорить его притязаний на это место, вот только народ будет против. В сущности, Бекерле ничего тут не выдумал, таковы были слова нынешнего регента Филова.

— И что это означает? — спросил его тогда Бекерле.

— Означает, что, если потребуется, он будет резать свой народ, как даже турки не резали болгар…

Ответ был достаточно красноречив.

Цанков постоял, поговорил о погоде, о людях, о скуке, спросил, долго ли они тут пробудут, и поспешил вернуться к своему столику.

3

София была сильно разрушена, но жизнь шла своим чередом. Над городом простиралось синее небо, снег начал таять, словно на дворе был не февраль. Налетел даже короткий дождь, чтобы помочь таянию снега. И все же тут и там оставались грязные сугробы, но это уже — до поздней весны. Никого они не слушали. Трудовая армия старалась очистить главные улицы от разрушений, а мусорщики давно уже не обращали на снег внимания.

Константин Развигоров часто наезжал в столицу по своим делам. По чулочной фабрике все обстояло хорошо, мельницы, несмотря на обнищание крестьян, по-прежнему приносили ему доход. Адвокатская контора работала без передышки. Люди продолжали судиться, убивать друг друга, клеветать. Несчастья никого не сделали умней и человечней. Двое служащих Развигорова — стажеры — без устали бегали по судам, стараясь привезти в порядок то, что время и люди непрестанно запутывали.

Банкир Буров в последнее время настоятельно предлагал вложить часть капиталов в беломорский табак. Развигоров боялся рисковать. Он поговорил с Михаилом. Сын посоветовал не спешить. Времена ненадежные, лучше иметь деньги, чем товар, который подвергается порче. Верно, что беломорский табак имеет рынок сбыта, но там конкурируют старые, понаторелые в деле фирмы, и не стоит приниматься за то, чего не знаешь в тонкостях. Михаил, конечно, прав. Константин Развигоров долгое время не мог объяснить себе, почему банкир давал ему такие советы, но позже, когда тот в панике бросился спасать свои беломорские склады, забитые табаком, понял, что Буров пытался каким-то образом найти выход из положения, взяв в долю других. Он еще и сейчас мог реализовать свой табак, но покупатели сбили цены, потому что нет транспорта для вывоза. Германия дошла до того, что пыталась прибрать к рукам последние, почти уже ни на что не годные корабли. Немецкие торговые фирмы завладели всем транспортом и спешили вывезти свои товары со складов. Буров не смог достать даже железнодорожных вагонов. Это заставило Развигорова увеличить вклады в швейцарские банки. В Болгарии он оставил лишь оборотные средства и те капиталы, которые приносили ему высокий процент. В последнее время он начал скупать золото. Золото можно легко спрятать, и оно никогда не потеряет своей ценности. С тех пор как бомбежки разрушили столько жилых и общественных зданий, он утратил веру в прочность недвижимости.

Пришло время открывать все новые и новые истины. На жизнь Константин Развигоров глядел сквозь черные очки. И поэтому очень удивился, когда узнал, что его племянник, художник Василий Развигоров, решил жениться. Он держал в руках приглашение на свадьбу и думал, как поступить. В эти трудные годы не следует разрывать связи со своим родом. Правда, они давно не виделись с отцом жениха, не писали друг другу, но кровь — не вода. Парень оказывает им уважение, не нужно его обижать. Он снова перечитал приглашение. Фамилия невесты произвела на него впечатление. Ее отец был одним из главных редакторов газеты, известной своей прогерманской ориентацией. Он нажил большое состояние — капитал приносило ему печатание денежных знаков и аферы газетчиков, которые в последнее время шантажом вымогали деньги и у государства, и у отдельных лиц. Развигорову рассказывали, что этот главный редактор получал баснословные суммы от мелких банкиров, угрожая им публикацией сообщений о банкротстве иностранных банков, креатурой которых в Болгарии являлись эти мелкие собственники.

Такое сватовство — не бог весть какая честь для Развигоровых, но пусть об этом думают другие, у него своих забот хватает. Свадебное торжество должно состояться в Самокове. Отец невесты наверняка рассчитывает на присутствие многих тузов — этим он подчеркнет свой вес и значение перед будущими родственниками. Гатьо Развигоров стал одним из руководителей писательского союза. У него множество трудов, и те, кто их читал, говорили, что они небезынтересны. Старик оказался цепким и очень продуктивным. По словам Михаила, его произведения рассчитаны на все вкусы, и он до сих пор остается ведущим писателем.

Свадьба племянника навела Константина Развигорова на мысли о Михаиле. В последнее время до него дошли слухи, что он якобы отказался от министерского кресла под влиянием сына профессора Михаила Развигорова, два шурина которого — завзятые коммунисты. Сначала его это рассмешило, потом заставило задуматься, а сейчас он усматривал в этих слухах нечто, имеющее значение на будущее, и даже перспективное. Кто знает, как станут развиваться события. Того и гляди, коммунисты придут к власти, и тогда такое родство, возможно, сыграет свою роль. Родня Михаила все же будет котироваться выше, чем зять этой газетной крысы, нажившей состояние на вымогательствах и нечистых политических махинациях. О главном редакторе говорили, что он первый журналист в стране, купленный немцами, притом за баснословную цену. Константин Развигоров снова повертел в руках приглашение, там были указаны день и час торжества, а также помещены какие-то стихи, наверное сочиненные его дядей. Стихов он так и не прочел — стал думать о подарке. Что можно подарить художнику? Коробку с красками и кисти? Мольберт? Нет, не то. В конце концов решил: пишущая машинка художнику не помешает. Недавно генеральный представитель фирмы в Болгарии Челебиев рекламировал новейшую и, следовательно, наилучшую пишущую машинку марки «Эрика». Надо будет сейчас же заказать ее, чтобы потом не тратить время. Он потянулся к телефонному справочнику. Против имени Стефана Челебиева стояло два номера, один из них, наверное, был номером фирмы. Он не ошибся.

Не успел Развигоров отобедать, как машинка уже стояла на письменном столе. Его люди все устроили. Развигоров не стал ее осматривать, знал, что плохого ему не принесут. Провел только рукой по черному футляру. На ручке висели ключи. Он с иронией подумал: Развигоров — художник, но вдруг возьмется за перо, пойдет по стопам отца. Из писателей Развигоров признавал только Вазова. Шутка ли — он видел его! Видел, правда, и других, встречался с ними в кафе «Болгария», но не считал их серьезными мастерами, в их писаниях нет ничего общего с историей Болгарии, это какое-то ничтожное копание в крестьянской жизни. Сочинительство представлялось Развигорову чем-то судьбоносным, огромным, масштабным. «Война и мир» Толстого, «Человеческая комедия» Бальзака, «Отверженные» Гюго, «Мертвые души» Гоголя — вот это, по его мнению, литература. А что касается его родственника, который шумит, сыплет словами — ну и пусть шумит. Сейчас и сын его, получив пишущую машинку, того и гляди примется приумножать листопад в литературном лесу. Константин Развигоров кликнул Павла. Павел причислен к его адвокатской правовой и финансовой конторе и не занимается домашними делами, но, с тех пор как семья переселилась в Чамкорию вместе с прислугой, часто выполнял мелкие поручения хозяина. Когда медлительный слуга вошел в кабинет, Развигоров дал ему достаточно крупную сумму денег:

— Поезжайте с шофером на базар, купите все, что надо из еды, и не скупитесь…

Дороговизна установилась страшная. Шопы умеют выколачивать из горожан деньги. Позавчера на самоковском базаре служанка купила килограмм масла за тысячу триста левов, но, когда стали его разрезать, обнаружили внутри половинку очищенной репы. Девушка не могла показать продавца, запомнила только, что это был мужчина. Лоточницы же утверждали, что в ту пятницу мужчин, продававших масло, на базаре не было. Разобраться тут могла лишь полиция, но уже нет крепкой власти, чтобы бороться со спекулянтами и мошенниками. Сами господа, живущие в набитых до отказа пригородных дачах, закрывают глаза на обман, понимая, что, если их посадят на нормированные продукты, они умрут с голоду. В последнее время многие стали ездить за продуктами в Софию. Оказалось, там есть все. Булочники, мясники, продавцы разной снеди, видя недостаток покупателей, спешат сбыть в первую очередь скоропортящийся товар. Потепление их еще больше подстегивало. В отличие от замороженного свежее мясо не может храниться долго, надо его быстро распродавать.

Шофер и слуга возвратились. Машина пропахла рыбой и еще какой-то снедью. Хорошо, что купили свиное сало. Развигоров очень его любил. Сало почему-то связывалось у него с хождением крестьян на заработки, с первыми выходами габровских женщин на жатву в поля фракийской равнины, с далекими странствиями торговых караванов в Румынию, Молдавию и Царьград. Габровец никогда не сидел на месте, его товары — ножи, миски, посуда, кожи, скобяные изделия, гайтан для крестьянской одежды — требовали дальней и долгой дороги. И сало было его едой, сало и брынза. А когда сало есть, хочется и вина. Развигоров предпочитал сало всем другим закускам — с салом и вином на столе он чувствовал себя как истинный потомок караванщиков, идущих завоевывать великую турецкую империю.

— А масло нашли? — спросил Развигоров.

— Даже венгерскую колбасу достали, — сказал шофер, а Павел, который более трезво смотрел на вещи, добавил:

— Насколько она венгерская, не знаю, но вкусная…

Конечно, он оказался прав. Во всяком случае, будет что поставить на стол. На обратном пути Развигоров велел им заехать к знакомому мяснику. Мясник прислал колбасу и двух откормленных неощипанных гусей. Значит, товар свежий. Развигоров в этом не сомневался. Хотя можно ли в такие времена в чем-нибудь не сомневаться? Важно, что едой на какое-то время семья обеспечена. Наверху лежали еще два кругляша кашкавала[18]. Вина тоже достаточно. Уделяя в последние дни много времени семье, он, к сожалению, обнаружил у Александры немалый порок. Дочь пристрастилась к выпивке. Еще в прошлый раз, когда сидели за столом по случаю его дня рождения, его неприятно поразило, с какой легкостью она опустошила два бокала вина, сейчас эти наблюдения подтвердились. Из его ночного шкафчика исчезла бутылка коньяка. Он нашел ее под кроватью Александры, наполовину пустую. Он надеялся, что неожиданная склонность дочери — временная слабость, вызванная ее душевным состоянием. Эрик не давал о себе знать, но, по мнению матери, письмо, которое он ей оставил, было письмом достойного человека, до безумия влюбленного в их дочь. Если бы не его долг перед родиной, он давно бы все бросил ради своей любви. Эрик сообщил адрес своих родителей в Гамбурге и просил, чтобы она им писала. Там должна произойти их истинная духовная и физическая встреча в жизни. Одним словом, он надеялся привезти ее к своим родителям и жениться на ней. Константин Развигоров молчал. Да и что можно ответить на эти женские домыслы? Девушка неопытна, а парень еще неопытней, но не хотелось разочаровывать жену. И все же он не мог не сказать: «Пусть все идет, как идет, но не забывай главного — надо еще, чтобы он уцелел!» На что жена ответила сердитым взглядом.

В сущности, речь шла о надеждах на будущее, случай же с коньяком был тревогой за настоящее.

4

Уборщица в первый раз открыла окно кабинета. Сюда едва-едва доносилось дуновение ветерка со стороны оттаивающей реки. Георгий Димитров сидел за столом и сосредоточенно просматривал утреннюю сводку: армии всех фронтов наступали, вера в победу крепла, в тылу Красной Армии оказывались все новые и новые территории и города. В каждой строке перед ним открывалась реальная картина движения человеческих судеб: люди, бежавшие в леса, возвращались, эвакуированные искали свои дома, заплаканные глаза взирали на развалины, обгорелые стропила, глубокие ямы; белые березы — символ прежней чистоты — были искорежены, рядом — трупы детей, виселицы с патриотами, оставленные гестаповцами в назидание и для устрашения. Сводки были краткие, сдержанные, но в них чувствовался напор миллионов разгневанных людей, жаждущих отомстить за свою поруганную землю, за разрушенные дома, сожженные города и села. Нечто великое надвигалось на врага, сминало немецкие заграждения, сравнивало с землей их окопы, сметало все на своем пути. А там, все еще вдалеке, светилась родная Болгария, его отчизна, страна, хранившая следы его детства и юности, давшая ему закалку в бесчисленных стачках, в мятежном Сентябре. Тогда они не смогли победить, сейчас победа предрешена. Димитров убрал сводку в ящик стола и поднялся. Вошла секретарша. Девушка работала здесь недавно, на вид совсем юная, тоненькая, она была понятливой, исполнительной и тактичной. Никогда не отрывала его, если он был чем-то занят. Терпеливо ждала, когда освободится, и только тогда напоминала о себе. Сейчас она стояла у дверей с записной книжкой в руках, бледная до прозрачности, с округлившимися глазами. В первое мгновение Димитрову даже показалось, что она опирается на стену, чтобы не упасть. Уловив его мысль, девушка выпрямилась, но блеск в ее глазах заставил его посмотреть на нее внимательней.

— Что с вами?..

— Ничего, Георгий Михайлович… Ничего…

— Как это ничего? Я же вижу. Вы едва держитесь на ногах.

Девушка мучительно сглотнула, и две крупных слезы скатились по бледным ее щекам…

— У меня украли карточки…

— Когда?

— Еще на той неделе.

— И вы молчите… Как же можно молчать?.. Вот тут у меня есть кое-что. — Он отворил боковой шкаф и достал немного хлеба, сыр и сахар. — Чай сейчас принесет Ивасюк… А до вечера мы что-нибудь придумаем. — Он завернул продукты в газету.

Девушка прижала сверток к груди и сквозь слезы поблагодарила. Перед тем как затворить за собой дверь, сказала:

— Простите, Георгий Михайлович, товарищ Коларов хочет вас видеть…

— Пусть войдет…

Коларов и секретарша разминулись в дверях. Она не успела смахнуть слезы, и Коларов подумал, что у нее погиб кто-то из близких. Какое-то несчастье…

— Да, да, несчастье, — сказал Димитров, — потеряла карточки и целую неделю не ела. Я смотрю — бледная, рассеянная, но мне и в голову не пришло спросить, что с ней… Досадная оплошность, да, очень досадная… Просто эта война сделала нас до известной степени бесчувственными, бесчеловечными…

— Но мы же воюем за победу человечности, — как-то приглушенно сказал Коларов.

— Воюем, но у нас не остается времени посмотреть вокруг себя, мы ищем героизм лишь там, в огне, забывая, что он и в этом молчаливом недоедании, в этом голоде. Надо будет пособирать тут понемногу из наших пайков, чтобы она просуществовала как-то этот месяц. Но какие есть еще люди! Крадут последний кусок хлеба… Долго нам идти к идеалу человечности, долго…

Димитров сделал несколько шагов по кабинету и указал на стул возле стола:

— Прошу вас.

Васил Коларов сел. Он не знал, как перевести разговор на то, что привело его сюда. В последнее время в газетах и по радио участились сообщения о бомбардировках Софии. Была какая-то упорная, планомерная жестокость в этих нападениях английских и американских военно-воздушных сил на беззащитный город. По количеству самолетов, по числу сброшенных бомб было ясно, что трагедия войны не миновала и болгарский народ: иллюзорная война превратилась в жестокую реальность. В нападениях чувствовалось издевательство сильного над слабым. Ужасные налеты воздушных эскадрилий, которые безнаказанно бомбардировали болгарскую столицу, а потом спокойно фотографировали результаты содеянного, заставляли его глубоко переживать трагедию своего народа. Пусть правители глупы, но в чем вина простого рабочего или ремесленника, который работает за кусок хлеба? В эти дни в руки Коларова попал американский еженедельник со снимками разрушенной Софии, он долго рассматривал их, и в груди закипал гнев. Те, кто оттягивал открытие Второго фронта, спешили разрушить этот город только потому, что они не войдут в него первыми. Коларов подозревал их в нелояльности по отношению к советскому союзнику. Эта мысль и привела его к Георгию Димитрову, он хотел поделиться с ним своими подозрениями, а сейчас думал, с чего начать. В общем-то, разговор о человечности — подходящий повод… Тяжело вздохнув, Коларов сказал:

— Новости из Болгарии не очень-то радостны…

— Почему? Что там?

— Они разрушают нашу столицу…

— Они разрушают ее по вине тех, кто с таким легкомыслием держался за фалды Гитлера… — подхватил Димитров и, опершись локтями о стол, долго молчал. Коларов смотрел на его высокий, изрезанный морщинами лоб, на сильно поседевшие волосы, на складку между бровями. Во всей его фигуре было нечто монолитное, суровое и одновременно душевное, то, что может быть свойственно только сильной личности. Димитров никогда не рисовался, не выносил эффектной позы, был чужд личного честолюбия, ему претила лесть. Льстецов он тут же обрывал своим характерным: «Ладно, ладно, хватит уж…»

И сейчас, глядя на его пышные волосы, сильные руки с короткими пальцами, как бы ощупывая взглядом темный поношенный костюм, Коларов невольно сравнивал его со знакомыми или случайно встреченными людьми. Некоторые из них были смешны своим стремлением любыми средствами завоевать уважение, как-то выделиться, чем-то блеснуть — золотыми часами, чужой ли мыслью. Другие хвастались мнимыми подвигами, считали, что их недооценивают, мечтали о великих делах, всегда старались переводить разговор на себя. Пик славы Димитрова пришелся на времена Лейпцигского процесса, когда он стал символом борьбы с фашизмом, захватившей весь земной шар, но он никогда не принимал позы мудрого вождя, ступившего на пьедестал бессмертия. Он был слишком земным, чтобы позволить себе что-нибудь в этом роде, да и смерть Мити вырвала его на некоторое время из водоворота напряженных будней, сделала мягче и созерцательней. Коларов впервые видел его таким, он начал даже бояться за него. В железном Георгии Димитрове появилась тонкая трещина, называемая отцовской любовью, о которой и сам он, наверно, не подозревал. Правда, люди, окружавшие его, давно могли ее приметить, зная, как он любит детей, сколько времени отдает встречам с пионерами, с «будущим человечества», как он их называет. Тот факт, что он усыновил дочь прославленного китайского революционера и сына болгарского коммуниста, давно должен был сказать им об этой слабости несгибаемого борца. И, словно уловив ход мыслей Коларова, Димитров опустил ладони на стол и сказал:

— Бомбят… Убивают… Но почему же дети должны гибнуть под бомбами?.. За что?.. В чем они виноваты?..

— А нельзя ли тут что-нибудь сделать?

— Что?

— Попросить союзников прекратить бомбардировки. Когда я слышу об их налетах, начинаю думать, что они совершают их специально… Немцы в Афинах и в Белграде, но ни Афины, ни Белград не бомбят… Разрушают нашу столицу, потому что боятся, что Красная Армия их опередит… А уцелевшая Болгария не создаст экономических трудностей победителям…

Мысли Васила Коларова повисли в тишине кабинета. Димитров продолжал стоять, опершись ладонями о стол, словно ничего не слышал. Через приоткрытое окно донесся звон кремлевских курантов. Крыши зданий отяжелели под пластами позднего мартовского снега. От Москвы-реки слабо веяло пробуждающейся весной… Надо что-то делать… Коларов, возможно, прав. Димитров поднял телефонную трубку…

5

Развигоров не ошибся. Он породнился с главным редактором той самой безответственной газеты. Девушка вроде ничего, но красавицей не назовешь. Такие встречаются везде и всюду. Зато приданое богатое. Отец объявил на свадьбе, что дает за дочерью доходный дом, переписывает на молодых квартиру и весьма крупную сумму денег. Жених сидел возле невесты, уставившись в стол мрачным взглядом пьяницы. Какая-то холостяцкая богема орала в углу ресторана, на все лады восхваляя художника. По мнению приятелей выходило, что его новые полотна гениальнее всего того, что до сих пор создано в болгарском изобразительном искусстве. Гатю Развигоров, гордившийся талантом сына, не скрывал своего благоволения к его друзьям. После каждого тоста он одобрительно кивал. Для Константина Развигорова оказалось неожиданностью, что на свадебное приглашение отозвались весьма высокопоставленные лица. Он не мог понять, откуда у его дяди такие связи. С большинством этих людей он был на «ты». Исключая регентов, за его столиками сидели деятели всех политических толков. Но больше всего Развигорова удивили пладненцы[19]. Их представитель тоже поднял тост во славу жениха. Значит, он пришел сюда не для того, чтобы уважить газетчика. Гатю Развигоров, сильно раздавшийся, с глубокими морщинами и кожей, похожей на древний пергамент, с чернильными пятнами на пальцах, только и делал, что с какой-то суровой торжественностью, почти что священнодействуя, поднимал бокал. Он часто обращался к Константину Развигорову, называя его по-родственному Косьо, показывал на незнакомые ему литературные светила с подчеркнутой фамильярностью, представляя его некоторым из них как человека, пренебрегшего министерским креслом. Выходило, что его отказ войти в кабинет Божилова расценивается как большой подвиг. Отец невесты тоже не страдал скромностью, но об этом знали давно.

Развигоров и его жена ушли рано. Когда они поднялись, молодожены тоже встали из-за стола, чтобы их проводить. Константин Развигоров пожелал им счастливой семейной жизни, а художнику — большого имени в искусстве. О пишущей машинке ничего не сказал. Ее передали молодым вместе с его визитной карточкой. Елена подарка не одобрила. Она бы предпочла подарить молодой какое-нибудь золотое украшение. Драгоценности ценятся больше, чем пишущие машинки, пусть даже самой известной фирмы.

На автомобиле ехать было нельзя — выпал снег, красивый, как в сказке. Пришлось нанять сани до Чамкории. Ехали молча. Развигоров мысленно был где-то далеко от земных забот. Белая зимняя картина так очаровала его, что он вздрогнул, когда жена прервала молчание:

— Люди знают, на ком жениться… А наш…

— Что «наш»? — перебил он ее.

— Сглупил, вот что.

— А по-моему, оказался умнее всех нас…

— Умнее? Что же тут умного? И тебя сбил с толку…

— Меня? Каким образом?

— Если бы ты сейчас был министром, Божилова не проходила бы мимо меня, как мимо турецкого кладбища…

— Я думал, ты выше этого, — бросил Развигоров и замолчал до тех пор, пока они не вошли в теплый, протопленный холл.

Дочери уже разожгли камин. Служанка приняла пальто, сначала у мадам, потом у хозяина. Предупредила, что в доме — посетитель. Развигоров не удивился гостю. Управляющий мельницей, бай Тотю, часто приходил рассказать хозяину, как идут дела. Обычно они беседовали в конторе, но сейчас телефонная связь была ненадежной, и управляющий решил прийти прямо сюда. Развигоров пригласил его в боковую комнату, служившую и кабинетом, и столовой.

— Ну что? — спросил он, отодвигая подушку, чтобы сесть.

— Плохо, господин Развигоров…

— Что-нибудь случилось? Уж не сгорела ли мельница?

— Да нет, — виновато улыбнулся управляющий. — Моторист муку ворует. Я давно за ним следил. Оказалось, помогает партизанам.

— И что ты сделал? — поднял брови Развигоров.

— Что сделал? Решил доложить вам…

— А полиции? Властям?

— Ничего не говорил.

— Тогда слушай меня. И впредь — никому ни слова. Если еще будет брать — дай, но скажи, что даешь с моего согласия. А поймают их — ты ничего не давал, и я ничего не знаю. Понял? И со мной у тебя никакого разговора сейчас об этом не было. Если что, принес-де мне немного белой муки для баницы[20]… Господа, мол, очень любят хорошую баницу… Понял?

— Понял.

— Если тебе негде ночевать, оставайся. Устроим.

— Да нет, я пойду…

— Ну, смотри. И помни — ты ничего не говорил, я ничего не спрашивал…

Развигоров подождал, пока управляющий выйдет, придвинул пеструю подушку, поудобнее устроился на узком диванчике и задумался. Люди ищут случая породниться с сильными мира сего, а он? Вместо того чтобы послать управляющего прямо в полицию, велел ему молчать и даже помогать тем, кто крадет его муку… Собственно, что он выиграет, если выдаст моториста? Мельница встанет, а это убытки. Власти тут же пришлют стражника, чтобы он каждый килограмм считал. А партизаны и отплатить могут — чиркнут спичкой, поди разберись… Только бы Тотю не сболтнул лишнего. Не должен, Развигоров хорошо его знает, давно служит ему этот человек. И честно служит. Когда он пришел наниматься, хозяин сказал: «Работать будешь, как на себя. Решишь, что плачу тебе мало, сразу скажи, и я увеличу тебе жалованье. Не хочу, чтобы ты стал обманщиком, а я обманутым».

С тех пор он уже трижды повышал управляющему жалованье. Непредвиденная тревога затихла, и Развигоров вернулся мыслями к свадьбе: он слышал, что его дядя Гатю — масон. Сколько в этом правды, он не берется утверждать, но там, среди гостей, видел человека, о котором точно знает, что тот масон. Ничего удивительного, если в своем стремлении наверх Гатю с ними сблизился. Пока братья Развигоровы сидели рядом за трапезой, Константин спросил Гатю о другом сыне и дочери. Оказалось, Лазар закончил Духовную академию, а Мария уже второй год изучает в Швейцарии медицину. Это понравилось Константину Развигорову — и выбор профессии понравился, и выбор страны для учебы. Но в такой стране нелегко прожить, если не имеешь денег. Гатю навряд ли мог содержать детей одним сочинительством. Наверное, достаточно умно распорядился наследством, полученным от старого богатея Косьо из Габрова…

Да, хотя и одного рода, а у каждого — свой путь в жизни. Вот и он, Константин Развигоров, доктор прав, хорошо известный финансист, думает о будущем, у него дети, и их нужно защищать от всех напастей. Предусмотрительность присуща всем Развигоровым, но проявляется она у них как-то подсознательно. Даже в том решении Михаила связать свою жизнь с девушкой из учительской семьи тоже, по-видимому, была неосознанная предусмотрительность. И хотя тогда они с женой возражали против его женитьбы, со временем у отца возникло к ней иное отношение.

Мир имеет свои законы, они всегда действительны и для народа, и для государства, и для общества, и для семьи, и для каждого из нас в отдельности. Циклы их действия чередуются в определенной последовательности, подобно тому как существует смена времен года, которая зависит только от климатических поясов. В обществе тоже есть свои климатические пояса, сейчас, например, Болгария идет к большевизации. Какие-то страны попали в этот пояс совместно с ней, какие-то нет, но Болгария идет этим путем. Россия никогда не пустит Англию сюда, в эти земли, и англичане это хорошо понимают и потому так жестоко и беспощадно разрушают Софию — чтобы оставить тем, кто придет сюда, еще одну, дополнительную заботу: восстановление разрушенного. При большевиках вся сегодняшняя верхушка сойдет со сцены, уступит место низам, как в свое время после революции произошло в России. Его сын неосознанно застраховал себя. Неосознанно, потому что он не торговал своей любовью, напротив, если смотреть со стороны, он ее жертва.

Константин Развигоров дорого бы дал, чтобы узнать, было ли у его сына что-нибудь на уме, когда он отдавал свое сердце этой красивой, но бедной девушке. Но если спросить его — он обидится. Развигоров не сомневался в этом, хорошо зная обостренное честолюбие сына. Наверняка здесь сыграл роль только врожденный инстинкт, ведущий его теперь к спасению. А может, это он сам паникует раньше времени? Германская техническая мысль еще не сказала своего последнего слова, всюду беспрестанно говорят о страшном оружии отмщения. Филов подтвердил это после своего визита к Гитлеру. Какое-то самоходное орудие против русских танков и еще нечто сверхсекретное должны якобы совершить полный поворот в войне. Но пусть те, кто что-то упустил, сами поправляют свои дела. Чужое есть чужое, а он смотрит за тем, чтобы не упустить своего. После бомбежек Михаил с женой уехали навестить ее отца. Учителю, наверное, нашлась сейчас работа. С утра до вечера поучает его сына, читает ему лекции, разъясняет кардинальные проблемы времени. Развигоров не знал, является ли коммунистом отец его снохи, но, раз сыновья коммунисты, кем же еще быть ему самому! А эти старые болгарские коммунисты то ли большие глупцы, то ли неисправимые оптимисты, то ли великие пророки. Давно уже стараются насадить в Болгарии коммунизм. И похоже, теперь сумеют. Если уж некоторые бывшие лидеры стали вступать в какой-то Отечественный фронт, значит, дела их плохи. Они старые лисы, первыми чувствуют, когда земля начинает гореть под ногами.

Константин Развигоров прикрыл глаза. Да, что-то происходит, но, чем это кончится, один бог знает.

Русский посол целых два часа разговаривал с Буровым в Чамкории. Это была сенсация! А при появлении немца и его болтливой жены их приветствовали только завзятые германофилы — знают, что все пути к отступлению у них отрезаны. Они достаточно скомпрометировали себя, чтобы ставить теперь на другую карту.

Жена вошла к нему в кабинет-столовую.

— Я думала, ты спишь, раз не выходишь к детям…

— Я не сплю, думаю…

— Когда человек выпускает из рук жар-птицу, что еще ему остается…

Опять она его упрекает. У нее для всего свои мерки. В прошлый раз мадам Божилова прошла мимо нее не поздоровавшись, сейчас в Чамкории обсуждают женитьбу Василия Развигорова, а если бы она слышала, что он, ее муж, сказал управляющему мельницей, сочла бы его сумасшедшим… Но пусть… Порой за сумасшедшего принимают того, кто видит дальше, чем другие… Хотя бы это может ему служить утешением…

6

После каждого визита в ставку Гитлера разговоры шли одни и те же. Пространный монолог фюрера о решительном победном ударе повторялся в разных вариантах. Филов понимал, что эти слова — ложь, но желание верить в конечную победу Германии заставляло его принимать любой вымысел за чистую монету. Новое оружие, о котором говорили по секрету, с недомолвками, помогало также и сохранению внутреннего равновесия. Однако дела в его собственной стране шли плохо. Правительство Добри Божилова оказалось никуда не годным. Мартовская бомбардировка столицы явилась демонстрацией сил союзников и обнаружила полную неспособность правительства Божилова и военных навести порядок в столице. Все министры разбежались, а те, которые еще заходили в свои кабинеты, бездействовали или занимались махинациями. Сам Божилов ныл, вместо того чтобы приструнить подчиненных и взяться за дело. И Филов зажегся мыслью снова получить пост министра-председателя. Опасался он только Михова и князя Кирилла. Не знал, согласятся ли они на это. А согласятся, как бы не выгнали его из регентского совета. В последнее время распространялись слухи, что сейчас он один царствует, что другие регенты ничего не понимают в управлении государством, что без него дела бы совершенно запутались. Слухи эти и радовали, и пугали его. Сам-то он считал, что два других регента действительно ничего не смыслят в делах, но боялся, как бы такие разговоры не испортили их отношения. Князь очень чувствителен к таким намекам. Ему хочется быть первой скрипкой. Филов ни в чем ему не возражал, выдавал свои соображения за его собственные. Генерал Михов совершенно беспомощен, когда требуется принимать решения, выходящие за пределы военной сферы, и пытается чрезмерной болтовней скрыть отсутствие собственного мнения. Это очень раздражает князя Кирилла, так что Филову не составило труда настроить его в свою пользу. С некоторого времени министр-председатель Божилов чаще обращался к князю и генералу, чем к Филову. Последнего это сильно задевало. Где-то очень глубоко в нем копилась злость на министра-председателя, ожидая подходящего случая, чтобы выплеснуться наружу. И такой случай представился. Хаос после бомбардировки тридцатого марта переполнил чашу. Административная машина развалилась. Князь Кирилл тоже начал убеждаться в непригодности правительства. Чутьем тонкого интригана Филов уловил этот момент и постарался расставить нужные акценты. В сущности, при наличии огромных разрушений едва ли кто-нибудь мог справиться с положением в столице, но мысль, что правительство ничего не предпринимает, была очень кстати. Хотя что тут можно предпринять? До сих пор полыхает свыше двух тысяч пожаров. Канализация разрушена. Воды нет. Народный театр, Совет министров, министерство финансов, вокзал и Центральная почта лежат в руинах. Филов полностью сознавал собственную беспомощность, но в данном случае нужно найти искупительную жертву. И всю вину за разруху он ловко возложил на правительство Божилова. Помогла ему и советская нота о консульствах. Поначалу генерал Михов был не согласен с Филовым, но, видя колебания князя Кирилла, начал говорить о необходимости частичных изменений в составе кабинета, пока не пришел к мысли о полной его замене. Новый кабинет должен принять наследство от старого, но он уже не будет нести ответственности за разруху.

Первый разговор с Божиловым состоялся в Чамкории. Чтобы не было обид, речь пошла об изменениях в кабинете. Божилов был к этому готов. В последнее время он чувствовал, что все егй покинули. Министр просвещения сбежал в Банкя с какой-то вдовушкой, другой министр за соответствующее вознаграждение помогал своим знакомым вывозить табак из Беломорья, третий вообще как сквозь землю провалился. Конспиративным талантом он превзошел даже коммунистов. Остальные министры тоже не появлялись. И в довершение всего — нескончаемая отвратительная зима с обильными снегопадами.

В конце концов на Добри Божилова стали действовать даже женские сплетни. Слухи об отставке премьер-министра уже распространились, и его жена весьма драматично воспринимала первые признаки грядущих перемен: госпожа Филова с ней не поздоровалась, щеголиха Развигорова ехидно осведомилась, оставят ли им государственную дачу, когда муж не будет возглавлять правительство. Божилов был человеком трезвого расчета, он все привык измерять понятиями финансиста, во всем был педантичен и точен до крайности. А вот в политике ориентировался плохо. Предпочитал слушать и выполнять. Речи его были вариациями на одну тему, состоящими из общих положений. При посещении городов он, обращаясь к жителям, менял в своих выступлениях только названия. И все делал с одной-единственной целью: как можно дольше удержаться на посту. Он понимал, что уже почти смешон, но не мог не уступить своему честолюбию и постоянному напору жены. В свое время по ее совету он стал ориентироваться на князя Кирилла и генерала Михова, но сейчас наконец сообразил, что все нити держит в руках эта лиса Филов. Божилову не следовало забывать его многолетней службы при царе. Тот, кто так долго был приближенным Бориса, прекрасно знал, как войти в доверие к его брату. Князь Кирилл неглуп, но не имеет склонности к государственным делам и, естественно, все передоверяет Филову. Эту истину Божилов понял, когда зашел спор о статусе жандармерии. Вопрос так запутался и обострился, что им были вынуждены заняться регенты. Жандармерия подчинялась министерству внутренних дел и здравоохранения. Поэтому военный министр отказался снабжать ее со своих складов. Тогда Божилов в первый раз почувствовал нерасположение к нему Филова. Спор шел между двумя министерствами, но Филов так повернул дело, что во всей этой неразберихе оказался виноватым министр-председатель, потому что он якобы не придал значения борьбе против партизан и не осознал своей личной ответственности в этом деле. Целился в самую верхушку груши, не думая о плодах. Только глупость военного министра выручила Божилова. Генерал Русев сказал, что как военный министр он должен блюсти интересы армии. И, хочешь не хочешь, Филов перенес острие удара на него. Он резко оборвал Русева, напомнив ему, что прежде всего он министр Болгарии, а потом уж военный, следовательно, на первое место он должен ставить государственные интересы.

Это непредвиденное столкновение показало Божилову, насколько беспомощен князь Кирилл, но было уже поздно искать пути к Филову, поэтому он занял позицию выжидания и полного согласия со всеми последующими решениями регентов. Если бы не мартовская бомбардировка столицы, можно было бы удержаться на месте, но гигантские разрушения и бездействие кабинета ускорили его крах. Так думал Божилов. Но и не будь бомбардировки, Филов знал бы, с какого конца начать. Он уже изготовился обвинить правительство в неумении справиться с подпольщиками и партизанами. Это был верный козырь, потому что борьба с внутренними врагами оставалась больным вопросом, незаживающей раной. Сколько уже министров внутренних дел отстранили как не справившихся со своими обязанностями! Сейчас проходил испытательный срок Дочо Христов, но не будет ничего удивительного, если его неудачи припишут однажды премьер-министру. Для Филова это легче легкого. Божилову часто казалось, что язык у регента раздвоен, из одного кончика сочится елей, из другого — яд, в зависимости от обстановки. Он не сомневался, что Филов давно уже поставил на нем крест и дожидается только повода, чтобы смертельно ужалить его. С такими мыслями премьер-министр покинул совещание у регентов, и чем больше он думал, тем мрачнее становилось его настроение. Ему ничего не сказали о смене кабинета, хотя, как он догадывался, у них уже заходила об этом речь. Он надеялся все же, что князь Кирилл и генерал Михов за него заступятся. Ему и в голову не приходило, что его уже списали в тираж все трое…

Уход Божилова послужил началом разговора, который был не в его пользу. Регенты считали, что его погубило малодушие. Они стали думать о возможных кандидатурах на пост министра-председателя — вспоминали фамилии, искали подходящих людей, но все, кого ни называли, уже успели себя чем-то скомпрометировать. Князь явно устал от этого долгого обсуждения, особенно от болтовни генерала Михова, и поэтому несколько раз резко обрывал его. В конце концов князь не выдержал и встал. Встали и остальные в знак того, что совещание откладывается…

На улице поздняя зима продолжала выказывать свой характер, высокие сосны и елки отяжелели от мягкого мокрого снега. Горы нависали над домами гордо и величественно. Белые лбы вершин сияли девственной чистотой. Филов поднялся на носки, шумно втянул свежий воздух и со значением взглянул на генерала.

— Сколько раз я тебе говорил — пойми ты князя. Не привык человек подолгу работать.

— Нервы, — согласился генерал.

— У всех у нас нервы..

— Да, тянем, как обозные кони… — ответил Михов. Однажды… это было под…

Филов понял, что генерал уже забыл про обиду, нанесенную ему князем. Это «однажды» он слышал множество раз. Он скатал плотный снежок и запустил в генерала… Снежок оставил круглое пятно на генеральской шинели.

— Впадаешь в детство… — улыбнулся Михов.

— Это не детство, а выстрел! — пошутил Филов.

— В кого?

— В вас, военных… Пора растолкать Генеральный штаб. Кое-кто там засиделся, а борьба с партизанами — ни с места…

7

Для генерал-лейтенанта Константина Лукаша решение министра освободить его от должности начальника штаба было полной неожиданностью. Он смотрел невидящим взглядом на стол, заваленный бумагами, и чувствовал, что окружающий мир расплывается до огромных, ужасающих размеров. Всю свою сознательную жизнь он носил погоны и шел от одной должности к другой без особых забот. На этом пути были ясные вешки, поставленные его предшественниками, и вот теперь приходится сворачивать в сторону, переустраивать все свое благополучное существование. Мало того, что его освободили от должности, к которой он привык, — еще и унизили должностью «главного инспектора войск». И кем же его заменили? Генералом Трифоновым, этим педантом-человеконенавистником. Чем он, Трифонов, лучше его, испытанного, проверенного солдата? Да разве может быть начальником штаба этот нелюдим? Генерал-лейтенант Лукаш разворошил кучу бумаг и медленно развернул старое донесение. Некто уведомлял его о частых посещениях генералом Трифоновым квартиры генерала Геде, начальника германской миссии в Болгарии. С момента получения донесения Лукаш все не находил удобного случая доложить о нем высшему начальству, а сейчас это уже не имело смысла. Генерал Трифонов занял его место, а ему теперь только и остается, что зализывать раны.

Генерал-лейтенант Лукаш еще раньше понял, что обстоятельства изменились не в его пользу. Смерть царя отразилась, хотя и не сразу, и на военной среде. Регент, генерал Михов, сделал ставку на генерала Русева, нового военного министра. Новый военный министр, однако, никак не поддерживал начальника штаба, генерала Лукаша. Тут и старая вражда, и неудовлетворенность немцев действиями командования по уничтожению нелегальных групп и партизан. Утверждали, что армия не помогает в достаточной степени полиции и жандармерии. По сведениям, которые до него доходили, масштабы армейских операций непрерывно возрастали, количество убитых партизан превосходило прогнозы, тем не менее недовольство военными в правительственной среде все увеличивалось. Генерал понимал, что сам он тоже стал жертвой этого недовольства. И все же он не мог простить регенту и тем, от кого зависело решение его судьбы, что они так легко от него отступились. Он не мог простить им, хотя его и повысили, назначив главным инспектором войск. Согласно уставу, эта должность была выше должности начальника штаба. Тем не менее, узнав о решении министра, генерал Лукаш не мог найти себе места от возмущения и обиды. Обида возросла еще больше, когда он понял, что, в сущности, его попросту отодвинули в тень. Повышение в должности было только кажущимся. Никто и не думал соблюдать уставные требования, воздать ему соответствующие почести, ему даже кабинета никакого не предоставили, не говоря уже о штабе. Оставили всего-навсего одного адъютанта — для компании, надо полагать. Какая там инспекция, какая там великая ответственность? Кого он будет инспектировать после того, как его вышвырнули со службы, лишили всех прав, обязанностей, подорвали престиж?

Генерал Лукаш разорвал донос на генерала Трифонова и медленно сжег его над пепельницей. Когда от бумаги остались лишь черные хлопья, он растер их пальцами, чтобы ничего нельзя было прочесть. И хорошо, что он вовремя уничтожил этот документ, потому что в дверях уже вырос адъютант, доложивший о приходе генерала Трифонова.

— Просите!..

Генерал Трифонов не замедлил явиться. Одет, как всегда, с иголочки, подтянут, коротко остриженные волосы слегка отливают сединой, пальцы узловатые, пожелтевшие от табака, усы прокуренные. Он пришел принять документацию, сейф. Генерал уже подготовился к этому последнему унижению. Список бумаг был составлен, все приведено в порядок, личные вещи убраны. Со сверхсекретных донесений и приказов давно уже сняты копии. Хранил он их для большей безопасности дома. Много сведений успел он собрать за годы старательно исполняемого долга, многих людей держал в своих руках. До этого момента он сумел усидеть в своем кресле в значительной степени благодаря досье, в которых фигурировали различные люди, но теперь все это ему уже не поможет. Да и Его величества нет в живых… И Севов, который не однажды сопровождал его к царю, уже не прежний вездесущий и всемогущий человек, доверенное лицо покойного государя. И все же, узнав о смещении генерала Лукаша, он навестил его, чтобы вместе обсудить ситуацию и виды на перемены к лучшему, но все закончилось обещаниями будущего сотрудничества и помощи. Севов просил генерала сделать побольше копий секретных документов. Он надеялся вскоре стать столь же необходимым князю Кириллу, как был необходим его покойному брату. А если так, то надо поддерживать с ним связь. Генерал-лейтенант Лукаш верил его слову, хотя тот был не военным, а всего лишь архитектором. Сейчас слово военного стало весить меньше. Если генерал Михов настаивал, чтобы Русев стал военным министром, чего еще можно от него ожидать? Какой министр может получиться из вчерашнего начальника отдела снабжения и поставок военного министра? Если заглянуть в донесения, которые хранятся в домашнем сейфе генерал-лейтенанта, тюремная камера сегодняшнему министру за его махинации подходит куда больше, чем министерский кабинет. В свое время генерал-лейтенант Константин Лукаш пытался ознакомить Михова с тайной финансовой деятельностью Русева, но, по-видимому, оба они крепко повязаны бесчестными сделками — тот пригрозил Лукашу отставкой. Его спасла дерзость — он ответил министру, что вынужден будет сообщить об этом Его царскому величеству. Угроза возымела действие. Его не только не уволили — на следующий день сам генерал Русев явился к нему с визитом и при прощании «забыл» на столе пакет с солидной суммой денег. И вот сейчас Лукашу надо платить проценты с этой суммы. Успокаивало его только то, что деньги он вложил в надежное дело и старость его обеспечена. По содержимому пакета, который был оставлен на столе, можно судить, как эти люди наживались на военных поставках.

Генерал Трифонов сухо поздоровался. Учтивость требовала обменяться любезностями, но подходящих слов у них не нашлось. Один не хотел подслащать пилюлю, другой — желать преемнику новых успехов. Первое слово сказал все-таки бывший хозяин. Самое неприятное для него было уже позади. И ничего не оставалось, как иронизировать над своим положением.

— Генерал Трифонов, уступая вам это кресло, желаю завершить свою карьеру удачнее, чем я…

Трифонов, который едва сдерживал радость, вызванную повышением, проявил осторожность.

— Господин генерал-лейтенант, мы солдаты долга и отечества, притом вы сейчас — мой прямой начальник…

— Долг существует для каждого болгарина, генерал, что же до начальства… — Лукаш попытался улыбнуться. — Вы извините меня за такую встречу, но, поскольку я уже всего лишь инспектор, позволю себе нарушить уставной порядок… — И, помолчав, показал на опись и бумаги на столе. — Здесь вы найдете все. Наши адъютанты закончили работу… Там — ключи от сейфа… Если вы думаете, что у меня есть другие, можете сменить сейф… А засим — до свидания. Не поминайте лихом… — Лукаш козырнул и, не подавая руки, вышел из кабинета.

Генерал Трифонов был удивлен поведением Лукаша, но не сделал ни малейшей попытки удержать его. Должность инспектора считалась наивысшей в армии. Ну что ж! Скатертью дорога. В их среде не принято сентиментальничать, в данном случае это и вовсе не к месту. Кому приятно прощаться со своим кабинетом, оставлять привычную работу? Можно ли требовать от человека особой учтивости по отношению к преемнику, который явился напомнить, что ему пора уходить… Но как вести себя с ним дальше? Лукаш продолжает оставаться его начальником…

Генерал Трифонов подошел к столу, бросил взгляд на сейф и нажал кнопку звонка. В дверях появился адъютант генерал-лейтенанта:

— Слушаю вас, господин генерал…

— Приберите на столе, приведите в порядок сейф, очистите пепельницы…

Пока адъютант выполнял приказание, генерал стоял у окна и терпеливо ждал. Хотя он смотрел на верхушки деревьев и задымленные крыши, взгляд его, в сущности, был направлен в себя — в душе его нарастало радостное чувство удовлетворения. Он, командир второго корпуса, стал начальником Генерального штаба. Выше были только министр и этот новоиспеченный инспектор. Военного министра, генерала Русева, он знал давно, они не были особенно близки, но мыслили одинаково и оба ориентировались на Германию. Генерал Геде говорил хорошие слова о служебной квалификации Трифонова, его военных познаниях, командирских достоинствах. Он считал его умным человеком, а однажды, находясь в добром расположении духа, даже сравнил его с министром, и сравнение было в пользу Трифонова. Конечно, эту оценку следует воспринимать как что-то среднее между истиной и шуткой. Но генерал Трифонов знал Геде, знал и то, что тот не бросает слов на ветер. Даже в шутках Геде оставался верен своему немецкому характеру, всегда сначала взвешивал и лишь потом говорил. Генерал Трифонов заслонил рукой невольную улыбку, чтобы скрыть от подчиненного свою радость, хотя адъютант стоял за его спиной, убирая со стола бумаги. Слышен был шум задвигаемых ящиков, легкое постукивание пепельниц о стол, скрежет ключей в дверце сейфа и, наконец:

— Готово, господин генерал!..

— Спасибо, капитан… Вы свободны, — сказал Трифонов, не оборачиваясь. Он слышал, как закрылась дверь, и только тогда подошел к столу. Все было прибрано, вытерто, вычищено, от прежнего беспорядка не осталось и следа. Стояла даже ваза, и в вазе цветок. Весь во власти восторга и забот в связи с новым назначением, генерал Трифонов не обращал внимания на то, что природа уже стремится к обновлению. Даже сейчас, глядя в окно, он ничего не заметил, кроме задымленных крыш и голых верхушек деревьев. Да это его и не интересовало. Он обладал способностью сосредоточиваться до такой степени, что мог не слышать, как вокруг него падают бомбы. Результат многолетней тренировки. В молодости ему попалась книжка об индийских йогах, и он увлекся описанными в ней упражнениями. Тогда он был поручиком в захолустном гарнизоне еще более захолустного городка. Деваться некуда, заняться нечем. Хорошо, что подвернулась эта книжка и вместе с ней появилось серьезное увлечение, иначе только и оставалось, что жениться на дочке местного адвоката и кмета[21]. Вообще на женщин ему везло. Может быть, педантичность в одежде, военная выправка, умение всегда держаться соответственно своему положению, выдержка привлекали к нему женщин, которые буквально преследовали его своей любовью. Только перевод в другую часть помог ему отделаться от адвокатской дочки. Но и в полку, куда его перевели, покоя он не дождался. У командира полка была дочь, некрасивая, но довольно умная. Командир во что бы то ни стало старался выдать ее замуж и едва не женил на ней Трифонова. Спасла случайность. Ревизовали полковую финансовую часть и при проверке казначейских счетов обнаружили большие недостачи и злоупотребления. Полковой командир со своей семьей покинул полк, и Трифонов был спасен. Но в конце концов он женился и выбором своим остался доволен. Наличие семьи имело свои хорошие стороны, правда, обязанностей стало куда больше. В то же время женитьба принесла Трифонову важные знакомства. Остального он достиг служебным рвением, верой в необходимость того, что делает, и преклонением перед немецким военным гением. Он был убежден, что его немецкие друзья справятся каким-то образом с большевиками — нельзя не победить, обладая ресурсами всей Европы.

8

В последнее время Тилю что-то нездоровилось, и фрау Бекерле не находила себе места. Большую собаку с лоснящейся шерстью ей подарили за год до назначения мужа в Болгарию, и она так привязалась к ней, что не могла без нее прожить и дня. И сейчас она взяла Тиля с собой в Банкя, но его печальный вид пугал ее. Тиль был невесел, лежал уткнув голову в лапы, глаза покраснели и помутнели.

Хотя на дворе был уже май, погода стояла холодная и противная. Бебеле закуталась в пестрое верблюжье одеяло и думала, чем накормить Тиля, чтобы поднять его настроение. Наверно, и на него действовали эти необычные для мая холода. Низко нависшее небо, пустынный сад, неприбранный двор напротив — все это ее угнетало, и она решила вернуться в Софию. Шофер Альтнер отвез ее.

Всю дорогу ее не покидало плохое настроение. Квартира поразила своим нежилым видом. Муж отсутствовал. Фрау Бекерле велела служанке затопить большой камин с кафельными плитками и, завернувшись в одеяло, легла на диван. Огонь в камине вернул ее к жизни, что-то вспыхнуло в ней самой — какое-то далекое воспоминание, но она поспешила его отогнать. Тогда, совсем юная, она работала в весьма низкопробном заведении. Их труппу предоставили в распоряжение национал-социалистской партии… Это было в Гамбурге… Гамбург! Этот период жизни она хотела бы забыть навсегда, но воспоминания против воли преследовали ее… Во Франкфурте все сложилось иначе. Там она появилась как актриса с именем, актриса, которую ценили в высшем обществе. Она стала кумиром национал-социалистской молодежи. Там она познакомилась с Бекерле и связала с ним свою жизнь. К добру ли? Кто знает. Детей у них нет. Это ее вина. Хотя ее идеалом был фюрер, призывавший арийских женщин рожать солдат, она уже не помнит, сколько сделала абортов. Бебеле натянула одеяло, зевнула и забылась легким сном. Русые, платинового оттенка волосы упали на лоб и чуть шевелились при дыхании.

Такой застал ее Бекерле. Он вернулся недовольный и утомленный разговором с министром иностранных дел Шишмановым. В последнее время у Бекерле было много споров с правительством по поводу советской ноты об открытии консульства в Болгарии.

Регенты пребывали в растерянности, а кабинет Божилова не решался предложить ничего существенного. Министр-председатель боялся большевиков и не скрывал своей боязни. Хорошо, что Шишманов поддерживал с ним, Бекерле, регулярную связь, и он был постоянно в курсе дел, касающихся этой ноты. Следует ли сейчас на нее отвечать? Именно сейчас, когда германские войска на Восточном фронте продолжают свертывать оборонительные линии, а здешние партизаны подняли голову, несмотря на плохую погоду? Бекерле сел возле камина, протянул к нему руки, чтобы согреть застывшие пальцы. Огонь таит в себе нечто живое и легкое. Пусть он сейчас укрощенный, даже добрый на вид, по сути своей он остается коварным и изменчивым. Если в данный момент огонь служит человеку, то только потому, что находится в его власти. Всему нужна сильная рука. Вот пришла русская нота, и все, от регентов до последнего министра, начали умничать и высказывать свои суждения.

В сущности, все болгары склонны рассуждать и поучать. Эту их черту Бекерле обнаружил уже давно. Можно соединить его открытие с наблюдениями Бебеле, которыми она делилась в Чамкории с Морманом. Это люди с недостаточной уверенностью в себе и в то же время с огромным желанием давать советы, поскольку чувствуют себя умнее и хитрее других. Нет, тут не все концы сходятся. Что-то у Бебеле получается не так. Адольф Бекерле посмотрел на свисающую с дивана руку жены. Легкие отблески огня скользили по ее смуглой коже. У Бебеле маленькая полная рука с короткими пальцами, и, возможно, поэтому она так тщательно ухаживает за своими длинными ногтями. По рождению она не аристократка. Да и он не может похвастать своим происхождением. В сущности, эта слабость людей, окружающих фюрера, — любовь к родовым титулам, стремление всеми правдами и неправдами заполучить к фамилии приставку «фон» — многих делает смешными. Его прямой начальник фон Риббентроп — один из них. Ему удалось найти дальнюю родственницу, которая усыновила его, и тогда он смог украсить себя титулом. Дохода это не приносило, но поставило его в один ряд с аристократами, которые неохотно пускают в свою среду простолюдинов. Фон Риббентроп звучит иначе, чем просто Риббентроп или господин Риббентроп. Сейчас, куда ни плюнь — в господина угодишь. Бекерле отвлекся от своих рассуждений, почувствовав, что Бебеле на него смотрит. Он подошел к ней, нагнулся и легонько поцеловал ее в лоб.

— Как провела время?

— Ужасно, — ответила она, — не с кем было слова сказать…

Когда ей не с кем поговорить, это, действительно, для нее ужасно. Бекерле знал, как она мучается, когда у нее нет собеседника, а точнее, слушателя. Вот и сейчас, не успела открыть глаза, а уже начала рассказывать ему о бедном Тиле, о его здоровье, об этом гнетущем холоде, о том, что шофер Альтнер непроходимо глуп и что пора уже заменить его кем-нибудь другим. И о машине он не заботится, и с Тилем обходится грубо, непрестанно его ругает, даже бьет украдкой, позволяет себе в ее присутствии наступать ему на хвост своими сапожищами. Хорошо, что Тиль настолько корректен и мил, что только однажды ухватил его за штанину. И он отделался всего лишь прокусанной ногой и порванными брюками. Ужасный человек, как только можно терпеть его, но, вероятно, Бекерле нужен именно такой мужлан, потому что он и сам не слишком-то внимателен к окружающим. Вместо того чтобы подтянуть одеяло и укрыть жену, он стоит как истукан. Словно ему неприятно, что она возвратилась домой…

Бекерле улыбнулся в ответ на эту лавину слов…

— Ну что тут смешного? — воскликнула Бебеле. — Я чисто по-человечески жалуюсь ему на этого ужасного дикаря, а он смеется!

— Я смеюсь, потому что подумал, как это я мог провести целых два дня, не слыша твоего милого голосочка…

— Дурачок. — Она поднялась и села. — Что новенького на фронте?

— Новое — это старое. Отступаем. Когда я смотрю, как выравнивается фронт, начинаю понимать тревогу этих…

Бебеле округлила глаза и прижала палец к губам.

— …паникеров, — закончил Бекерле. — Дрожат за свою шкуру, забыв о тайном оружии возмездия. Это оружие сметет русских… — Он вновь углубился в прерванные мысли: все вместе один несчастный ответ сочинить не могут, беспрестанно его дергают. В сущности, им ничего не стоит отвергнуть предложение русских. Вначале он так и рекомендовал поступить, но их доводы заставили его задуматься. В надежде получить указания и выяснить реакцию на свои действия, он послал уже несколько телеграмм в Берлин, но столица молчит, а ему надоело редактировать проекты ответа этих перепуганных регентов. В центр Бекерле уже сообщил, что делает все возможное, чтобы задержать ответ на ноту и спровоцировать возмущение русских. Он собирался выбраться утром куда-нибудь вместе с Бебеле до того, как министр иностранных дел явится с очередным проектом. Но вышло все по-другому. День начался с дурацкого разбирательства. Работники посольства надумали перенести часть служб в другое здание. Даже договор с домовладельцем подготовили. Бекерле отказался его подписать. И так слишком уж его подчиненные рассредоточились, чтобы разрешить еще одной группе роиться. Выход какой-либо службы из-под общей крыши ведет к известной ее самостоятельности, она ускользает от его непосредственного контроля. Измельчали люди, начинают больше думать о себе, о собственном комфорте, а не об интересах рейха.

Эта задержка помогла Шишманову застать полномочного посла на службе. Он настаивал на встрече, чтобы рассказать о некоторых новых подробностях, связанных с нотой. Бекерле предпочел сам заехать к Шишманову. Новости, сообщенные ему в министерстве, до некоторой степени его успокоили. Обсуждение вопроса в регентстве было очень острым. Некоторые настаивали на разрешении открыть консульство в Варне, чтобы умилостивить русских. Мол, тогда даже в случае войны, если Советы ее объявят, народ не сможет обвинить правительство в том, что оно ничего не предпринимало. Потребовалось вмешательство Шишманова, который напомнил, что неизвестно еще мнение германской стороны. Вопрос слишком серьезный, самостоятельное его решение может привести к оккупации страны союзниками. В конце концов регенты поручили ему переговорить с полномочным послом Германии Адольфом Бекерле…

Рассказывая обо всем этом, министр Шишманов хотел подчеркнуть свою верность интересам Германии, напомнить послу, что до сего времени он уведомлял его о ходе обсуждения ноты без разрешения правительства.

Бекерле не мог не выразить ему признательности за услугу.

Они расстались со взаимными уверениями в дружеских чувствах, и Бекерле поспешил к машине — надо еще заехать за Бебеле.

Друзья ждали их в Чамкории.

Во всяком случае, так им казалось.

9

В низинах пробивалась зелень, лес пробудился очень рано. Иволга еще до восхода солнца тихо запела свою песенку, словно не желая отвлекать Дамяна от размышлений. Где-то возле немецких складов чирикали довольные погодой воробьи. Потом они взмыли в небо, и вся стайка понеслась над сосновым лесом, над питомником вниз к чешме. Птицы уже привыкли летать туда на водопой, окружали, облепляли русло источника и жизнерадостно гомонили. Еще день-два, и уцелевшим партизанам надо будет покинуть свое убежище и пуститься в путь по крутым горным дорогам. Не так давно у них произошла серьезная схватка с многочисленным войском и полицией. Хорошо, что это было под вечер — наступившая темнота скрыла следы партизан, а утренний снегопад завершил дело и спас их от преследования. И сейчас, вспоминая тот бой, Дамян убедился, что правильно сделал, разделив отряд на две части. Это решение было принято на совещании штаба после долгого затишья. Дамян с помощником комиссара Каратой оставался здесь, а комиссара с заместителем командира Бекриятом и частью отряда отослали в лагерь Медвежьи Уши. С ними отправили и Кладовщица, потому что он один знал, где находится полевая база. Если бы по пути их обнаружили, оставшиеся в живых могли найти там спасение. Когда прощались, никто и не думал об этом укрытии на равнине, каждый надеялся, что они доберутся до гор и продержатся там до весны… Шел снег, крупный, но редкий. Наст был твердый, нога не проваливалась. Следов почти не оставалось, а то, что оставалось, заметал сухой хворост, который тащили замыкавшие. Снегопад все подравнивал, и никто бы не сказал, что здесь прошло сто человек. Ушло больше, чем осталось, — впереди было много запасов и просторных землянок.

Дамян долго стоял на снегу, глядя вслед уходящим. С ними шагала Бойка, хорошая, миловидная девушка, только что закончившая гимназию. Она пришла в отряд с мобилизованными, которых привел уполномоченный. Дамяну она понравилась сразу. Женщин вместе с ней стало семеро, но у других за плечами было уже по нескольку месяцев партизанского стажа, а она присоединилась к ним в начале зимы, когда люди мерзли в землянках, заваленных снегом, охваченные тревогой перед неизвестностью. Бездействия Дамян боялся больше всего. Бездействие рождало сомнение, разыгрывалось воображение, в душу прокрадывался страх. Вместе с девушкой в отряде появился и паренек, довольно хилый и невзрачный на вид, но, похоже, она была к нему неравнодушна. Он постоянно крутился возле женской землянки. Поначалу командир принял их за брата и сестру, но потом понял, что это не так. Дамян считал, что сейчас не время для чувств. Борьба требует полной самоотдачи. И он приказал девушке идти с комиссаром, а юношу оставил с собой. Никто не мог отменить его приказ. Он специально вышел из землянки пораньше, чтобы проследить за уходом партизан. Паренек, который выбрал себе героическое имя Боримечка[22], вертелся возле собравшихся в дорогу людей. Перед тем как колонна тронулась в путь, он стащил с себя толстый шерстяной шарф и протянул его девушке, но она не взяла. Под взглядами провожающих парню было неловко. Наблюдая за ними, Дамян чуть было не отменил свое решение, но передумал — не к лицу командиру поддаваться на глазах у всех чувствам. Колонна ушла…

Боримечка долго стоял, глядя вслед ушедшим. Когда последний силуэт скрылся из виду, он сел на старый буковый пень и застыл, сгорбившись, уйдя в свои мысли. Командир несколько раз выходил посмотреть, что он делает, и каждый раз заставал темнеющую на снегу фигурку на одном и том же месте… Он приказал следить за ним. Вызвал одного из его товарищей и велел не спускать глаз с него. Разрешил даже намекнуть ему, что при первой возможности командир отправит его туда, к Бойке… Похоже, слова его были переданы, потому что Боримечка со временем приободрился и стал все чаще попадаться командиру на глаза. Дамян решил воспользоваться обильным снегопадом и послал Боримечку вместе с Архитектором для установления связи с товарищами. Ничего из этого, правда, не вышло — они вынуждены были вернуться, не сумев добраться до лагеря. С того для Боримечка замкнулся, стал искать уединения, избегал товарищей.

У командира не было времени им заниматься. Напряженно работали группы обучения, опытные учили молодых, единственный пулемет и два автомата переходили из землянки в землянку. Разбирать и собирать винтовки и пистолеты — дело нетрудное, но партизаны должны овладевать и более современным оружием. В завтрашнем бою оно может попасть к ним в руки, и надо знать, как им пользоваться. Более способные проходили даже курс для артиллеристов. Карата разыскал учителя, который владел французским и русским языками, и организовал, как в шутку говорили партизаны, «церковное училище». Желающих изучать французский язык нашлось не слишком много, но на уроках русского землянка становилась тесной. Был кружок и по истории партии. Все это радовало Дамяна. У партизан не хватало времени скучать. На одном из занятий командир увидел и Боримечку. После разлуки с Бойкой юноша стал писать стихи. Хорошие, но очень грустные. Это огорчало командира, но после неудачной попытки наладить связь с лагерем он не хотел рисковать. Снегопад прекратился, и сейчас не стоило, да еще из-за сантиментов, подвергать опасности жизнь товарищей. Ему даже стало казаться, что увлечение стихами притупило у юноши чувство разлуки. Но тут произошло неожиданное. Боримечка сбежал. Он стоял на посту у скалы, но, когда пришла смена, его на месте не оказалось. Командир приказал лыжникам догнать беглеца: следы сохранились ясные и времени прошло немного. Он не мог уйти далеко. Настигли его в десяти километрах от лагеря. Дамян приказал расстрелять его, когда поймают, но стрелять было нельзя — вдали чернели цепи солдат и полицейских. Однако вернуться в лагерь они уже не могли — привели бы за собой преследователей. Решили залечь под скалой и открыть по врагу огонь. Отвлечь выстрелами внимание врагов и предупредить своих. Боримечка просил разрешить ему сражаться вместе со всеми, умоляя вернуть оружие. Ему дали винтовку, и он отстреливался до конца бок о бок с товарищами.

Все это Дамян узнал от Архитектора, который один остался в живых и с невероятным трудом добрался до нижнего, резервного лагеря. Выстрелы, услышанные в лагере, позволили партизанам приготовиться к бою. Вначале, правда, Дамян подумал, что поймали Боримечку и ведут его сюда, но вот уже и стрельба прекратилась, а никто не подходил. Лишь после полудня стали вырисовываться первые вражеские цепи на белом снегу. Партизаны заняли круговую оборону и ждали противника. Ударная группа во главе с Каратой расположилась на ближней вершине, с тем чтобы обеспечить отступление, если солдаты и полицейские попытаются окружить партизан.

Первая стычка произошла возле источника. Следы беглеца были там хорошо видны, и каратели шли по этим следам. Партизаны подпустили их совсем близко. Солдаты двигались с двух сторон вдоль следов — это говорило о том, что они не знают, где расположен лагерь. Значит, никто их не привел сюда, они сами пытаются обнаружить партизан. Группа Архитектора, первой нарвавшаяся на карателей, отвлекла своей перестрелкой у скалы главные вражеские силы. Полицейские, шедшие к источнику, не имели опыта подобных операций. Они громко разговаривали, шумели, посвистывали, словно шли на охоту за дичью. У чешмы они остановились. Здесь прошел отряд Караты, следы его терялись в направлении горного отрога. Полицейские ждали офицера, чтобы решить, куда идти дальше. У источника были заметны следы и постоянного партизанского поста. Пока совещались, дальний хребет почернел от подошедших солдат. Столкновение было неизбежным. Дамян с автоматом подполз к первой цепи. Командиры отделений заняли свои места. Со стороны старого бука врагов вроде бы не видать. Там большая крутизна и снег намел такие глубокие сугробы, что преодолеть их невозможно. Надо быть сумасшедшим или совсем отчаяться, чтобы решиться на это. У бука схоронился пост, там слышали выстрелы, но не знали, как поступить — вернуться в базовый лагерь или затаиться. Командир приказал им ни в коем случае не обнаруживать себя. Последний выпавший снег замел все следы между этим постом и базой. Едва ли кто-нибудь догадается, что под корнями одинокого старого дерева притаилась партизанская землянка — настолько место было открытым, голым. Очевидно, пост решил выполнить приказ — ничем не выдавать своего присутствия. Дамян часто поглядывал в ту сторону и про себя молил их только об одном — чтобы у них выдержали нервы и они не бросились на помощь товарищам. Помощь небольшой группы в бою с многочисленным и хорошо вооруженным врагом была бы каплей в море. Хватит у них ума — до времени затаятся. Если полицейским удастся стянуть обруч вокруг базового лагеря, стрельба им в спину со стороны бука поможет разорвать этот обруч. Тем более вечером, в темноте, когда невозможно определить численность партизан.

Мысли Дамяна были прерваны появлением Стамо, командира штабной охраны. Дамян показал ему на молодого офицера в расстегнутой шинели, который вел большую собаку. Собаку надо подстрелить первой:

— Возьми на мушку…

— Кого?

— Вначале собаку…

Это были последние в их рядах слова перед боем. Ободренные появлением солдат, полицейские двинулись прямо на лагерь. Занявшие опушку леса партизаны, невероятным усилием сдерживая себя, подпустили их на десять шагов и только тогда открыли огонь. В первой шеренге уцелело всего несколько человек — из тех, что бросились по снежному склону к источнику. Теперь надо спешить. Дамян приказал взять оружие убитых, пока каратели не пришли в себя и не перегруппировались для новой атаки. Оружие было весьма кстати. Два автомата, десять новеньких винтовок и столько же пистолетов. Все это тут же разошлось по партизанской цепочке и обрадовало плохо вооруженных людей. С трех полицейских, которые лежали поближе, успели снять форму. Может пригодиться. Сейчас времени для переодевания не было, солдаты приближались. Со стороны хребта стучал тяжелый пулемет. Дамян хорошо изучил местность, окружавшую лагерь. Со стороны старого бука враг пройти не сможет, но и для отхода этот путь не годится: во-первых, место совсем голое, во-вторых, окружено глубокими сугробами. Остается дорога к скале. Нужно хорошо охранять ее: если враг успеет захватить Острый Верх, этот путь будет перекрыт. Сейчас там залег Карата со своим отделением самых опытных, испытанных в боях партизан. Он нарочно пошел к источнику, чтобы запутать преследователей, а на Острый Верх свернул с северной стороны. Эта хитрость позволила ему выиграть время. Скорей всего, его пулемет уже на позиции.

Пулеметов в отряде было два, второй дали комиссару, ушедшему в лагерь Медвежьи Уши. Пулеметы эти принесли пятеро солдат, бежавших из Беломорья. Вел их Балю, дальний родич Дамяна. Шли они наугад, не имея никакой связи с партизанами. Думали добраться до знакомого села. Случайно о них узнал Кладовщик, посланный за продуктами. Сыровар, у которого останавливались партизаны, сообщил им, что в округе бродят пятеро солдат с пулеметами. Выдают себя за солдат подразделения регулярной армии, в чем он сильно сомневается: с чего бы им тогда, едва запасшись едой, сразу прятаться в лесу? Он даже немного последил за ними и понял, что никакое это не подразделение, а горстка дезертиров, не знающих, куда им приткнуться. Сыровар, который был ятаком, с нетерпением ожидал партизан, чтобы рассказать им о бродягах. Кладовщик нашел их и, обезоруженных, привел в лагерь. Можно было представить себе восторг партизан! Они радовались не только пополнению, но и новеньким, отливавшим синевой пулеметам.

Сейчас Дамян лежал и ждал, что вот-вот услышит голос «партизанки». Так они называли пулемет, который был в эту минуту где-то наверху, в руках Балю, и наверняка готовился запеть свою песню… А солдаты приближались. Стамен уже взял собаку на мушку. Она рвалась вперед с поводка, встав на задние лапы. Крупная, серая, с ушами торчком, готовая влететь по отвесному скату в лес. От пули пес завертелся, словно хотел поймать свой хвост, и грохнулся на землю. Офицер не стал ждать второго выстрела. Он бросился в снег и зарылся головой в тело собаки.

Солдаты подумали, что командир убит, и замерли на месте.

— По солдатам только в крайнем случае, — прошептал Дамян. Приказ командира обошел лежащих полукругом партизан. Смерть собаки заставила врагов быть осторожнее. Офицер подал знак следовать за ним. Двигаясь короткими перебежками, солдаты устремились к редкому подлеску, хотя он выглядел довольно слабым прикрытием. Партизаны дождались, пока они приблизятся, и в напряженной тишине прозвучали слова Дамяна:

— Солдаты! Против кого вы идете? Не стреляйте в своих братьев! Солдаты…

Залп заглушил его слова. Растерявшиеся было полицейские и солдаты опомнились. Разорвалось несколько мин. Далекое прерывистое «ура» разлилось по белому снегу и захлебнулось в раскатистой пулеметной очереди. Это объявилась «партизанка». Она била во фланг, но враги еще не осознали ее присутствия. Только солдаты на левом фланге пригнулись и бросились в сторону, чтобы перевалить через снежный хребет и укрыться за ним. Ага, понял Дамян, Карата обеспечил путь к отступлению. Теперь оставалось дотянуть до темноты. Нападающие вели себя осторожно. Они открыли частую стрельбу из-за укрытия. Солдаты, укрывшиеся в подлеске, стреляли реже. Ясно слышалась брань командиров, которые пытались поднять их в атаку. Только когда начали ухать минометы, Дамян решил отступить. У него было уже несколько убитых и двое раненых. Первое и четвертое отделение получили приказ занять позиции возле самого лагеря. Когда стемнело, начали отступать и остальные. Только Стамен с пятью товарищами остались для прикрытия.

Дамян бежал пригнувшись и думал о завтрашнем дне. Такое начало не предвещало ничего хорошего. Самым страшным врагом был снег. Никак не избежать его предательства. Нужно быстрее добраться до равнины, где снег, вероятно, уже сошел. Следя за тем, чтобы не попасть под огонь полицейских, командир вел людей за собой, то и дело поторапливая. У него было ощущение, что в окрестностях полным-полно солдат и полицейских. Раз уж они притащили сюда миномет, дела предстоят нешуточные…

10

Поезд набирал скорость. Он уже преодолел возвышенность и устремился в долину. Зеленые горы вдруг стали отступать, уменьшаться и, словно чем-то напуганные, совсем исчезли в хвосте поезда. Капитан Борис Развигоров сидел у окна и вяло провожал взглядом изрезанные межами поля. Достал из кармана своего офицерского кителя пачку «Товмасян», затянулся. Сидевшая напротив перезрелая дама бросала на него укоризненные взгляды, но он притворился, что не замечает их. Вагон офицерский, женщина, вероятно, доводится супругой какому-нибудь высокому чину, но после всего случившегося Развигорову было на все и всех наплевать. Он снова затянулся и выпустил дым, который заполнил тесное купе. Это был явный вызов и даме, и двум ехавшим в купе поручикам, и всему свету. Так, во всяком случае, он думал, хотя дама приняла это за обычную некультурность, а поручики — за привилегию старшего по званию, который ни с чем не желает считаться.

Борис курил, а мысли его, как назло, возвращались к недавним событиям. Замена Константина Лукаша генералом Трифоновым плохо сказалась на его карьере. Поначалу он отнесся к штабным перемещениям равнодушно, даже посмеивался в душе. С тех пор как его отец отказался от министерского портфеля, начальник штаба стал относиться к своему личному помощнику капитану Развигорову подозрительно. Отправил его к генералу Янчулеву. Янчулев тоже принял его неохотно. Ничего ему не поручал, смотрел на него как на маменькина сынка, лишившегося протекции. Считал не способным ни на что, кроме игры в бридж, — видел, как он приходит на службу с опухшими от недосыпания глазами. Однажды и вовсе не сумел скрыть своего пренебрежения, назвав Бориса неудачливым карьеристом! В тот раз Янчулев вызвал его, чтобы отчитать за невыполненное поручение. Борис не торопился его выполнять, сочтя оскорбительно мелким. Он решил, что заместитель начальника штаба вызывает его для объяснений, но тот встретил капитана настоящим разносом. И когда генерал назвал его неудачливым карьеристом, Борис не выдержал. Лицо его запылало, обида требовала удовлетворения, он понял, что если сейчас не защитит свою честь, то будет презирать себя всю жизнь. Он стиснул зубы, и, когда разъяренный генерал на мгновение замолк, капитан по всем правилам устава, высосавшего всю его молодость, отрапортовал:

— Господин генерал-майор, прошу освободить меня от занимаемой должности и направить в одну из действующих частей. Я солдат Его величества и Болгарии, а не карьерист!

Генерал-майор в первый миг был ошеломлен такой дерзостью, но тут же пришел в себя и сквозь зубы процедил:

— Капитан Развигоров, считайте, что ваша просьба удовлетворена!

Сейчас капитан ехал к месту своего назначения. Приказ лежал в кармане вместе с пачкой папирос, и уязвленное честолюбие делало капитана мрачным и беспардонным. Утешало его только то, что Лукаш и Янчулев были смещены. Дома он ничего не сказал о переводе в часть. Боялся, что отец станет искать какие-нибудь пути к новому начальнику штаба, генералу Трифонову, а это подтвердило бы слова генерала Янчулева о карьеризме. Борис Развигоров покидал столицу со страхом и в то же время с некоторым облегчением. В последние месяцы он действительно работал спустя рукава. Вечера, проведенные за игрой в бридж, в веселой пьяной компании, сделали его ленивым и раздражительным. Кроме того, он проиграл в карты довольно большую сумму денег, и его, как должника, не оставляли в покое. Наверно, партнеры тоже приложили руку к тому, что у начальства сложилось такое отрицательное к нему отношение. Одним из партнеров был адъютант заместителя начальника штаба. Неудивительно, если и он подливал масла в огонь.

И все же, согласись отец на министерское кресло, они б не посмели к нему придираться. Сколько сыновей разных высокопоставленных лиц болтаются в штабе, и все им сходит с рук — за спиной у них сила. А отец пошел на поводу у своего уязвленного честолюбия. Если бы ему предложили стать регентом, он бы не отказался, но регентом так просто не станешь. Тут поддержки одной царицы мало. Сколько раз он, Борис, просил отца пригласить в гости генерала Михова, пока тот был министром, а сейчас и пригласит — Михов едва ли окажет ему такую честь. Старик, старик во всем виноват. Не думал о последствиях. Да и брат Михаил со своими страхами за будущее совсем сбил его с толку. Ну что такого случилось? Немцы отступают? Отступят, подготовятся и ударят снова. Это война, а не детская игра в сыщика и вора. В конце концов победят немцы. Вся Европа на них вкалывает. Промышленность стольких стран делает для них оружие. А разные ворчуны, вроде его брата, выдают себя за пророков и морочат голову наивным людям.

Борис Развигоров снова закурил. Дама вышла в коридор и остановилась у окна. Поручики сидели смирно и о чем-то шептались. Заметив, что капитан на них смотрит, замолчали. У Бориса не было желания говорить с ними, но надо узнать, сколько еще ехать до последней станции. А там ему предстоит самому позаботиться о транспорте. Его направили в новые земли[23]. О городе Кавале он слышал много, но ни разу там не был. Он снова взглянул на поручиков. Они показались ему совсем безликими, и он счел ниже своего достоинства вступать с ними в разговор. Он выпустил дым в их сторону и тяжело откинулся на сиденье. Последняя станция будет последней. Дальше все равно ничего не будет…

Он закрыл глаза. Начиналась новая жизнь, жизнь без элементарных удобств, без друзей и знакомых, без Евдокии — он называл ее Док, в этом уменьшительном имени она находила какую-то свою прелесть, для Бориса оно ассоциировалось с ее собачьей преданностью и его ответной ленивой снисходительностью к ней. Девушка была милая, симпатичная, неиспорченная. Борис присмотрел ее среди подруг своей младшей сестры Дианы. Та, конечно, ничего не подозревала об их отношениях. Маленькая Евдокия оказалась очень надежной возлюбленной, умела хранить тайну. Встречи происходили в его квартире, и никто не догадывался об их связи. Неискушенная девушка оказалась для своего возраста довольно безрассудной и страстной. Маленькая женщина, преждевременно созревшая для удовлетворений плотской любви, почти девочка, на честь которой Борис не постыдился посягнуть.

Началось это полгода назад, на дне рождения отца. Диана пригласила нескольких своих одноклассниц. И весь вечер Борис Развигоров чувствовал на себе взгляд двух огромных глаз, не скрывавших своего восхищения стройным, красивым офицером. Он позволил себе пригласить девушку на танец и всем своим телом ощутил ее желание. Что-то жаркое трепетало в его руках, обжигало ладони, наэлектризовывало его. От комплиментов, которые он отпускал ей во время танца, щеки ее еще гуще заливались румянцем. Он давно привык к женщинам, но сейчас переживал все вновь. От сестры он узнал, что она дочь известного человека, видного столичного архитектора и депутата, пользующегося репутацией лица, приближенного ко двору. Княгиня Евдокия была ей крестной матерью. Девушка носила свое имя с гордостью. Княгиня никогда не пропускала день рождения своей «маленькой приятельницы», как она ее называла. Приглашала гостить у себя, пробовала ее рисовать, доверяла ей даже секреты, которые были вовсе не для возраста Док.

От девушки Борис узнал, что некогда княгиня была влюблена в Багрянова, что он отвечал взаимностью. И даже осмелился просить ее руки, но семейный совет не дал согласия на этот неравный брак. А он, Багрянов, был так мил, так красив в своей форме царского адъютанта! До сих пор княгиня хранит его портрет той поры. И считает, что своим отказом царская семья приобрела в его лице весьма умного, тайного недоброжелателя. Несмотря на то что господин Багрянов продолжает с почтением относиться к братьям княгини, едва ли он забыл обиду. Княгиня допускала, что его отдаление на какой-то период от общественной жизни было вызвано именно этой обидой. Иначе он не отправился бы куда-то в Лудогорье заниматься земледелием. Так думал и царь перед смертью. Более того, он считал его потенциальным своим врагом, боялся его, называл Ивайлом[24], именем крестьянского вождя, бунтаря, который поднял народ против тырновского царя Константина Тиха.

Такие разговоры происходили обычно между Борисом и Евдокией в часы уединения. Развигоров любил слушать рассказы об интимной жизни царских особ. Док узнала от княгини, что та не пожелала согласиться с решением семьи и не прекратила своих отношений с Багряновым. Она не вышла замуж, несмотря на то что ее руки просили некоторые высокопоставленные иностранцы. И вообще покинула дворец и жила отдельно от родных. К ним она приходила, только когда ее приглашали или в тех случаях, когда собиралась вся царская семья. Обычно Док заканчивала свои рассказы тем, что она не зря носит имя Евдокии. И что будет принадлежать только ему, Борису Развигорову. Эта милая клятва вызывала в нем чувство гордости, и в то же время его пугала подобная решительность. Не дай бог, их связь станет известна окружающим! Тогда ему не избежать женитьбы. А ведь Док еще не достигла даже совершеннолетия. Новое назначение явилось для него спасением.

11

Богдан Филов вернулся домой поздно. Ужинать отказался. Заспанная служанка убрала, зевая, со стола. Кита уже легла. В спальне было душно, и только дыхание жены нарушало тишину. Филов медленно разделся, лег на кровать возле окна и попытался заснуть, но сон не приходил. В последнее время так бывало с ним часто. Началось это в дни большого национального траура в связи с поражением немцев под Сталинградом и продолжалось до сих пор… Но если тогда он только на миг усомнился в победе, сейчас все обстояло иначе. Дела на фронте касались его очень близко и не давали ни минуты покоя. В бессонные ночи он обычно прибегал к снотворному, но сейчас, пока Кита спит, предпочел поразмыслить. Закрыл глаза, прерывисто вздохнул. Стал думать о переменах в Генеральном штабе армии. Это было сделано, чтобы успокоить немцев. Генерал Трифонов вышел на передний план. У Филова сложилось о нем хорошее мнение, но он не спешил его выказывать, все предоставил князю Кириллу и генералу Михову. Они были из военных кругов, и он опасался им противоречить, предпочитая выжидать. К тому же регенты были очень ревнивы ко всему, что относилось к людям с погонами.

Филов хорошо знал корни этой ревности. Почти все крупные военные поставки проходили через руки царского брата, за что он получал высокие проценты. Нечто подобное происходило и в более низких этажах, там, где все направлялось генералом Миховым и его приятелем генералом Русевым. Дела свои они вершили тайно, но как бы с благословения князя. На первый взгляд расчеты были ясными, поставки — налицо, но выплачиваемые суммы были завышены, хотя никто не смог бы этого доказать. Так произошло с покупкой машин для танкового полка при посредничестве князя Кирилла. Говорили, что танки плохие, со слабой броней, однако выглядели они красиво, оборудованы были с комфортом, внутри имелись даже шкафчики с книгами, чтобы командиры не скучали, если их танк задержится где-нибудь по непредвиденным обстоятельствам. Об этом позаботился князь. И забота эта обошлась государству в несколько лишних миллионов левов. О таких вещах никто нигде не писал, никто никому не докладывал, об этом только шептались по углам. Разносили эти слухи те, кто, участвуя в сделках, перебивался мелкими барышами. Вот почему и Богдан Филов не имел полного представления об источниках баснословных доходов военного руководства и предпочитал молчать, тем более что и сам был кое в чем замешан.

Да, и у него свои грехи и свои тайны… Пока был жив царь, Филов следил за тем, чтобы к нему нельзя было подкопаться, сейчас же он расслабился, но пора подтянуться, привести в порядок денежные дела. Человек никогда не знает, откуда может нагрянуть беда. Много есть кандидатов на его место — и слева, и справа. А с военными шуток не шутят. Даже царь вел себя с ними достаточно осторожно, пытался лавировать и выжидал подходящего случая для расправы. И такие случаи время от времени возникали.

Так был разоблачен, например, столичный адвокат, бывший офицер Александр Пеев. Дока в юриспруденции, он был совершенно вне подозрений, а оказался матерым резидентом, чьи многочисленные связи в самых различных сферах приносили большую пользу и болгарской, и немецкой разведкам. Сеть свою он плел годами, она охватывала людей и в стране, и за ее пределами, его щупальца проникали в различные слои населения, от интеллигенции и до высшего офицерства. В поле зрения оказался и генерал Никифоров, человек, который должен был охранять армию от большевистской заразы. Генерал был включен в список лиц, подозреваемых в сотрудничестве с Александром Пеевым. Список этот ужасал. Если предать его огласке, на скамье подсудимых окажется множество генералов из его окружения — одни в качестве обвиняемых, другие как свидетели. Генерал Никифоров был молчаливым, замкнутым человеком, но, если надо, будет защищаться; он, вероятно, заговорит и сумеет впутать в эту историю немало высокопоставленных лиц.

Пришлось обсуждать этот вопрос с Его величеством, но царь поостерегся принимать решение. Все откладывал. Хорошо зная царя, Филов был уверен, что тот боялся и своих военных, и немецких союзников. Что скажут в Берлине, когда выяснится, что армия нестабильна? Там и без того косо смотрели на придворную суету. Подозрения Филова подтвердились действиями царя Бориса незадолго до его последнего визита к Гитлеру. Некто неизвестный посоветовал ему вычеркнуть генерала Никифорова из списка подсудимых, да и с судом не спешить… И вышло так, что после неожиданной смерти Его величества дело это легло на плечи регентов.

Филов только сейчас начал понимать, как легкомысленно он относился к колебаниям царя, когда настаивал на быстром завершении дела Пеева. После смерти царя он потребовал скорейшего вынесения приговора — он хотел этим подтвердить свою верность фюреру и отмести все сомнения, которые мешали ему занять место регента. Руководствуясь теми же соображениями, его поддержали и князь Кирилл, и генерал Михов. Последний был особенно нетерпелив, потому что речь шла о чести мундира. Делу дали ход. Здесь сыграло роль и то обстоятельство, что князь Кирилл и Богдан Филов готовились посетить фюрера и хотели ехать в Берлин свободными от всяких подозрений. Здесь сыграли роль престиж и жажда власти. Каждый стремился показать себя достойным доверия рейха и фюрера. В этом рвении они не думали о завтрашнем дне.

Со времени исполнения смертного приговора Александру Пееву и его единомышленникам прошло несколько месяцев. Генерал Никифоров вышел в отставку, за ним — генерал Марков, но Филов ни на миг не забыл, что нужно заняться Генеральным штабом, чьи последние промахи стали хорошим поводом для перемен. Для генерала Лукаша было найдено почетное, «синекурное» место, с генералом Янчулевым, правда, поступили не очень красиво, хотя он добросовестно относился к работе. На их места тут же поставили генерала Трифонова и генерала Попова, прежнего заместителя Янчулева.

Богдан Филов был доволен собой, он одержал верх и на этот раз. В душе он торжествовал. Торжествовал, что сумел так хитро отстранить Лукаша и Янчулева. Людей, которые благодаря занимаемому ими положению и пониманию своего долга были неуязвимы. В свое время царь очень дорожил ими. А за ними стоял и этот опасный архитектор Севов. И все они теперь оказались вне игры… Филова всегда раздражала их самоуверенность, но он не смел открыто выступить против них. Лукаш много лет был царским адъютантом, а Его величество не давал в обиду своих приближенных. Когда Филов узнал, что Никифоров замешан в делах резидентуры с ее глубокими корнями и длинными щупальцами, он понял, с какой стороны нанести удар. Никифоров входил в состав Генерального штаба, а Константин Лукаш был начальником этого штаба, следовательно, повод для атаки появился. И Филов поспешил дать Его величеству разумный совет. По тому, как задумался царь, он понял, что попал в точку. Помог тут и генерал Кочо Стоянов, который вел расследование. А впрочем, может быть, и не помог, а только все усложнил… Он назвал имена стольких генералов, причастных к делу, что только насторожил царя… Последовало распоряжение не спешить с переменами в штабе, чтобы некоторые недоброжелатели не связывали перемены с предстоящим процессом…

Думая над этими обстоятельствами, Богдан Филов пришел к одному открытию. Недавно его посетил Любомир Лулчев, знаменитый прорицатель, личный друг покойного царя. Богдан Филов понял намерения Лулчева — тот нащупывал возможности стать приближенным нового правителя. От него Филов узнал, что десятого августа, за четыре дня до своего последнего визита к Гитлеру, царь советовался с Лулчевым, как поступить с разоблачением Александра Пеева и генерала Никифорова. И Лулчев посоветовал не впутывать офицерство. Только сейчас Филов уразумел, что крылось за царским «не спешить»… Прорицатель произвел на него впечатление своим мягким и любезным тоном в сочетании с дерзкой самоуверенностью. Этот тон и эта самоуверенность могли смутить человека малодушного, но не таким был регент Богдан Филов, которого все считали первой скрипкой в оркестре власти. Советы Лулчева выдавали ярого англофила. Слушая его, можно было подумать, что говорит не Лулчев, а дочка Петрова, которая настойчиво предсказывала по лондонскому радио крах немцев и сыпала безответственными оценками деятельности регентов и положения Болгарии. Эти интонации были хорошо знакомы Филову, он знал, чего хочет Лулчев. Ничего удивительного, если человека, прошедшего курс военной авиации в Лондоне, занесли в какой-нибудь реестр тайных агентов. Англичане — не столь почтенные люди, как считают. У них все сводится к собственным интересам, и неким прорицателем с прочными связями в царском семействе едва ли следует пренебрегать. И вовсе неплохо, что министр внутренних дел правильно сориентировал своих людей. Кто только не приходит за советами к Лулчеву туда, в его хибарку на опушке леса! Даже друзья Филова пытаются прочитать свою судьбу в его предсказаниях…

В сущности, если быть справедливым, он дает дельные советы, да и сам он неглуп, но эти советы могли бы помочь Филову, если бы прорицатель явился к нему в самом начале его карьеры государственного деятеля и предсказал дальнейшее развитие событий. А сейчас события так спешат к трагической развязке и Филов так завяз на этом пути, что о возвращении обратно не может быть и речи…

Он, Богдан Филов, взял на себя ответственность за множество смертей. И он не заблуждается насчет того, будто их никто не регистрирует. Для всего есть свои люди. И враги, и бывшие друзья, и завистники. И все же это отдельные лица. А когда целые государства вроде Советской России, США или Англии внесут его в список своих врагов, когда организованная сила, которая скрывается сейчас в лесах, отметит его знаком неминуемого возмездия — это уже совсем другое. Тут не до шуток. И пути назад нет… Путь выбирают однажды, и он свой выбор сделал, плохой ли, хороший — но сделал… Ему ничего другого не остается, как уничтожить тех, кто находится в лесах, всех до единого…

Филов сел на кровать, опустил ноги. Луна уселась на верхушку ближайшей сосны и заглянула в комнату. На соседней кровати спала Кита. Она скинула одеяло, и большая ее грудь выступала из-под шелковой ночной рубашки. В последнее время Кита стала очень нервной. Упрекала его, что он не выполняет свои супружеские обязанности, а когда он сам хотел этого, она не была расположена… Это начало его раздражать, но он не хотел усложнять себе жизнь. Женские капризы бесконечны. Да и долгое заточение в Чамкории всем осточертело. Поначалу он радовался, что князь Кирилл зачастил к ним, — у жены не остается времени для ссор и дрязг. Но вскоре радостное чувство испарилось. В присутствии князя Кита становилась совсем на себя непохожей, мягкой, томной, а когда он уходил, начинала говорить о его одиночестве, о том, каким подавленным он выглядит, какую печаль читает она в его глазах. Такое сочувствие начинало беспокоить Филова. Того и гляди они преподнесут ему сюрприз. От князя всего можно ожидать, да и в ней он не очень-то уверен. Детей у них нет, Кита честолюбива, и не будет ничего удивительного, если она бросится на шею князю Кириллу. В эти напряженные времена только рогов ему не хватает. Он обернулся и посмотрел в окно. Темнота уже прокралась во двор, притаилась под деревьями за оградой. Темнота и неизвестность, с которыми никак луне не справиться… А над всем этим горы, которые давят, как проклятие, и мысли о завтрашнем дне…

12

Машина генерала Попова остановилась перед штабом германской военной миссии. По сравнению с разрушенным центром столицы Красное село напоминало волшебный оазис, утопающий в буйной пестроте мая. На фоне чистого неба виднелись очертания синевато-фиолетовой, эфирной и заманчиво близкой Витоши. Но не зеленый океан был причиной того, что немцы укрылись в тени величавой горы. Их привлекала скрытность этих мест, близость к столице и возможность контроля над главными дорогами. Двор, окруженный крепкой оградой, был посыпан крупнозернистым песком, смешанным с толченой черепицей, — он походил на немецкий плац. Всякая растительность была уничтожена, и только перед самым штабом в двух раскрашенных бочках из-под бензина цвели красными язычками олеандры. Перед лестницей стояли часовые. Встречал Попова сам генерал Геде, скорее как своего человека, чем как заместителя начальника штаба болгарской армии. Поздоровались по-приятельски. Приветствие «хайль Гитлер» оставили для встречи с офицерами миссии.

В зале для заседаний собрались командиры всех сухопутных немецких войск, подполковник Дарье, новый руководитель военно-воздушной миссии и капитан-лейтенант Просинаг из южной группы военно-морских сил. Генерал Попов сел на указанное ему место и почувствовал себя как на экзамене. Он знал, что место генерал-майора Янчулева он занял с помощью немцев, и теперь они, по-видимому, хотели убедиться в его послушании и преданности…

Преданность, правда, он засвидетельствовал им давно. Еще во время поездки на Восточный фронт для ознакомления с успехами вермахта. Тогда генерал-лейтенант Лукаш был на вершине своей военной карьеры, а Попов был всего лишь начальником оперативного отдела в его штабе. Были приглашены и коллеги из отдела снабжения и учебного отдела, а также командир второй пехотной дивизии. По каким соображениям — Попов не знал. Хозяева сами сделали выбор и сами направили приглашения. Сопровождал их тогдашний помощник военного атташе Зейдлиц, капитан с очень длинной шеей и острым кадыком. Неприятным человеком был этот капитан. Насколько невзрачный, настолько же надменный. Он не переставая хвалил немецкое оружие, словно сам его изобрел и своими победами армия обязана именно ему. Попову запомнились его тонкие губы с комочками белой пены в уголках рта. В сущности, похвальбу Зейдлица можно было понять. Действительно, немецкие армии делали чудеса. Если генерал Попов не ошибался, поездка началась первого декабря сорок первого года. Остановка в Румынии была сплошным, непрекращающимся банкетом. В бухарестском Генеральном штабе Попову казалось, что он находится в роскошном зале для тостов и дифирамбов в честь фюрера и Антонеску. Опьянение победами достигло апогея. Говорили о молниеносных ударах, о гигантских котлах, о городах, которые стали теперь румынскими. Общий восторг передался и Попову.

Так продолжалось до самой Полтавы. На аэродроме была организована торжественная встреча — с музыкой, почетным караулом, — словно прибыл глава государства. Во главе кортежа был представитель генерала Гердта фон Рундштадта, командующего группой армий. В гостинице, где разместили делегацию, ее членов подробно познакомили с операциями на Крымском полуострове, с Киевской и Уманской операциями. Офицеры немецкого Генерального штаба были речистыми, в их голосах звучало неприкрытое торжество. Полковнику Попову казалось, что они декламируют заранее вызубренные тексты. Все это еще больше распаляло его желание блеснуть, показать себя, сделать так, чтобы его заметили. И он с риском навлечь на себя неудовольствие болгарских коллег не переставал задавать вопросы и хвалить союзников. Особенно он восхвалял двойной оперативный обход во время Киевской операции. Он считал это существенной новинкой в военном искусстве и не замедлил высказать свое мнение. Неожиданности пришли позже, с посещением линии фронта. Их вдруг стали предупреждать о возможности нападения партизан, об опасности передвижения ночью, просили быть осторожными при встречах с населением. Всюду, где они проезжали, были страшные разрушения. Целые города словно вымерли. Ночлег в Полтаве, а затем ночи в Симферополе, Николаеве, Киеве были для Попова бессонными размышлениями об увиденном и услышанном. В сущности, услышанное шло от немцев. А в молчаливых взглядах местных жителей они читали открытую ненависть. При посещении же Севастопольского фронта были неприятно поражены плохой организацией подвоза боеприпасов, продовольствия и пр. И основной причиной этих неурядиц были партизаны.

Впрочем, полковник Попов так и представлял себе войну и потому ни к кому не испытывал сожаления. Война есть война. Особое впечатление на него произвело прибытие фюрера на Восточный фронт. Чтобы навести порядок на фронте, понадобилась крепкая рука главнокомандующего Адольфа Гитлера. Делегация это почувствовала, возвратившись в Полтаву из Днепропетровска. За время ее отсутствия в городе произошли большие перемены. Гитлер снял фельдмаршала фон Рундштедта, отстранил от должности главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала фон Браухича, и еще несколько генералов были наказаны и смещены за то, что отошли под натиском русских войск. А натиск был, вероятно, достаточно мощным, если отборные немецкие части отступили на сто-двести километров под Москвой, Харьковом и Ростовом. Попов впервые услышал имена целого ряда советских генералов, войска которых оказали сопротивление танковой группе под командованием генерал-полковника Гудериана.

Фюрер улетел, а делегацию в Полтаве встречали уже новые хозяева. Немцы были в шоке от неожиданного поражения и от приказа главнокомандующего. Приказ гласил: Наступать!.. Эта решительность Адольфа Гитлера импонировала полковнику Попову. Сегодняшние регенты, по его мнению, не очень разбирались в положении вещей, но раз они сняли начальника штаба и его помощника — наверное, поумнели.

Генерал слушал вопросы, которые задавали ему офицеры немецкой миссии, машинально их записывал и продолжал думать о той поездке. На обратном пути, при посещении германской Главной квартиры в Восточной Пруссии, генерал Хойзингер сделал для них пространный доклад о положении на фронтах, а отступление под Харьковом постарался подать как недоразумение, отсутствие согласованности между генералами, этакий веселый эпизод, возникший в результате скопления людей на небольшом участке. Это объяснение в сознании тогдашнего полковника Попова запечатлелось как стопроцентная истина, он часто рассказывал об этом своим коллегам, не поняв тайной цели генерала Хойзингера — оправдать первые неудачи. Дальнейший маршрут был интересен посещением Берлина и полученным там известием, что Болгария объявляет войну США и Англии. Немногие из болгар поверили этой новости, но, когда они ступили на родную землю, война уже была объявлена. Правда, выглядело это комично. Какую войну может вести Болгария против двух могучих держав? Тем не менее война была объявлена, хотя никто не посоветовался с Генеральным штабом армии. Это было и смешно и обидно для полковника Попова. По его мнению, правительство действовало, как в оперетте, когда артисты выходят на сцену, не зная, что будут там делать. Он не понимал только, как царь мог дать на это согласие? Попов верил в него, верил в царскую мудрость и был убежден, что царя просто вынудили пойти на этот шаг…

Вопросы уже заполнили лежащий перед Поповым листок. Последним выступил генерал Геде. И сейчас немцы ожидали ответов. Генерал Попов оглядел сосредоточенные, серьезные лица офицеров, перенес взгляд на огромную карту, занимавшую противоположную стену, и, чеканя слова, заговорил:

— Господин генерал, господа офицеры. Вы задали мне столько вопросов, что вряд ли я сумею удовлетворить своими ответами всех присутствующих. Я остановлюсь на самом важном, на том, что было суммировано в выступлении генерала Геде, вашего начальника и моего друга. Я глубоко уважаю вашу рыцарскую доблесть и храбрость солдат немецкой армии. Мы верим в окончательную победу немецкого оружия, и здесь у нас нет никаких сомнений… — Генерал Попов специально упомянул о сомнениях, чтобы подчеркнуть коварство итальянцев, подозрительную возню румын и нестабильность в некоторых кругах Венгрии. — Мы стоим на своем посту и будем верны союзу с нашим большим другом — германским народом и его великим вождем Адольфом Гитлером. — При упоминании имени фюрера руки взметнулись вверх, и единое «хайль» потрясло стены зала. — Насколько я помню, — продолжал генерал, — вы встревожены слухами о кризисе нашего кабинета и волнениях в связи с советской нотой. Упоминалось и о перемещениях наших войсковых частей. По вопросу о правительственном кризисе могу чистосердечно вас заверить, что я не в курсе дела, знаю лишь одно — при любых переменах в нашем правительстве советская нота будет отвергнута. Клянусь своей воинской честью. Что же касается передвижения наших частей, то это подразделения мобилизованной первой пехотной дивизии, которая должна сосредоточиться вдоль железнодорожной линии для возможной отправки на границу…

Немцев как будто бы удовлетворили разъяснения генерала Попова. Некоторые кивали головой в знак одобрения, слышалось: гут… гут… Но это одобрение было поколеблено дополнительным вопросом генерала Геде. Он спросил, как объяснить, что самолеты союзников обходили стороной аэродромы? Не связано ли это с намерениями высадки десанта?..

Генерал Попов и сам задавал себе этот вопрос. Во время стольких массированных налетов на столицу и другие города ни одна бомба не была сброшена на аэродромы. Почему?

Генерал Попов вытер белым платком вспотевшее лицо и сказал:

— Это серьезный вопрос. Лично я давно об этом думаю. Я приказал усилить охрану аэродромов…

— Господа офицеры, — поднял свои пшеничные брови генерал Геде, — кто желает высказаться?

Офицеры молчали.

— Тогда я благодарю генерала Попова за то, что он оказал нам честь своим присутствием, и за предоставленную нам информацию…

Генерал встал. Поднялись и остальные. Руки снова взлетели вверх одновременно с возгласом «хайль Гитлер».

Генерал Геде проводил гостя к вернулся в зал. Офицеры продолжали стоять.

— Распоряжения остаются в силе, — сказал генерал и отпустил подчиненных.

Двадцать первого мая генерал Геде получил личную информацию от одного из членов правительства. Поэтому он собрал вчера расширенное совещание представителей всех родов войск, а сегодня устроил их встречу с генералом Поповым.

Передвижение войсковых частей немцы связывали с переменами в правительстве, которое якобы сдвигалось влево в связи с получением русской ноты. Советы настаивали на открытии консульств в Варне, Бургасе и Русе. Нужно было принять меры против наступления коммунистов и англофилов, с этой целью генерал приказал усилить наблюдение за всеми важными дорогами, ведущими в Софию, усилить охрану немецких служб, установить их прямую телефонную связь со штабом германской военной миссии. Несмотря на уверения генерала Попова, Геде решил сам разобраться в том, что происходит в правительственном кабинете…

13

День был веселый, полный запахов оттаявшей земли, сосновой хвои и зелени. Несмотря на темноту землянки, чувствовалась всюду проникающая весенняя свежесть. Близость немцев заставляла партизан быть осторожными. В течение дня никто, кроме часовых, не имел права выходить наружу. Дамян лежал на спине, и мысль его скользила по следам воспоминаний: отступали перебежками, ползком, под пулями солдат и жандармов. Если бы здесь была только полиция, дело едва ли дошло бы до отступления. Полицейские были настолько же глупо самоуверенны, насколько трусливы. До сих пор они уходили с наступлением сумерек, но сейчас, по-видимому, была задумана блокада целого района. Солдаты были хорошо экипированы, жандармы ни в чем им не уступали, полицейские — тоже. С приходом темноты зажглись огни, чьи отблески на белом снегу холодным горным вечером показали партизанам, что круг замкнут и, если они не сумеют выбраться из него ночью, днем уже никто не уйдет живым. Они осторожно продвигались к вершине, где их должен был ждать Карата. Идти можно было только в этом направлении. Огни доходили до подножия горы. Карата не допустил врагов на гребень — Дамян видел единственное спасение там.

Перед уходом из лагеря он долго колебался, снимать ли людей с поста у векового бука, но решил не выдавать их присутствия следами. Благодаря случайности они могут уцелеть. Через сугробы пройти невозможно, а нетронутая поляна не вызовет у врага подозрений. Все это время, полное треволнений, они не давали о себе знать. Выполняли его приказ не обнаруживать себя и хорошо делали. Там они были в более надежном месте, чем другие, оставившие предательские следы. Командир рассматривал небо в надежде увидеть признаки спасительного снегопада. Не было с ним астронома, чтобы предсказать погоду, его взял с собой комиссар. Хороший снегопад замел бы их следы.

Всю ночь они шли к вершине горы. Шли молча, осторожно, с дозором впереди. Где-то недалеко была вершина. Остановились, чтобы оглядеться, подождать отставших. Не считая раненых и убитых, не хватало человек десять. Ждали с полчаса. Медлить больше было нельзя. Гребень горы охранялся солдатами, но они побежали при первых же выстрелах — может быть, просто не ожидали нападения с этой стороны. Всю вторую половину дня солдаты вели перестрелку с партизанами на вершине и никак не ожидали удара в спину. Отступали они с шумом и криками. Паника охватила солдат в низине, плотная винтовочная стрельба сотрясала зимнюю ночь. Застучал и пулемет Балю. Суматоха была на руку партизанам. Быстрыми перебежками они достигли первых постов Караты, которые залегли в Китке. Так называли старый крупноствольный лес на самой вершине, откуда партизаны много часов подряд отбивали атаки солдат и полицейских. Туда еще не придвинулись минометы, и партизаны справлялись пока сравнительно легко. У них не было даже убитых. И только двое были ранены.

Карата расположился в трещине скалы. Эта каменная пещера была хороша защищена со всех сторон. По тому, как спокойно горел здесь огонь, видно было, что сюда не проникает даже ветер. Дамян собрал взводных на совет. Заместитель комиссара предложил этим же вечером попытаться прорвать кольцо, уйти из зоны снегов в долину. К сожалению, они не знали, докуда доходит снежный покров. С тех пор как выпал снег, они не выходили из лагеря, и никто не мог с уверенностью сказать, что внизу снег уже растаял.

Не знали партизаны и расположения врага, знали только, что в горах много войск и полиции, но где были их главные силы, где находился штаб — это партизанам не было известно. Им был нужен хотя бы один «язык». Дамян знал эту местность как свои пять пальцев — все складки, впадинки, высотки, все овраги и реки, тропинки и броды были хорошо ему знакомы, но сейчас они лежали под толстым слоем снега, а снежные сугробы таили в себе много неожиданностей. Нужно было учитывать, что и враг явился в горы подготовленным. Он тоже знал, где устроить засаду, куда выслать дозор, где закрепиться, чтобы вынудить партизан идти не туда, куда им хочется, а туда, где их ждут…

Партизанам нужен был хотя бы один пленный… Но пленного не было. И все же необходимо вырваться из кольца. Сейчас враг уже знал, где они сосредоточат все свои силы, и, как бы партизаны храбро ни сражались, спасения не будет. Предложение Караты было самым разумным: вырваться из окружения и идти к полю. В этом был большой риск, но и некоторая надежда. Оставаться тут — риск без всякой надежды: запас продуктов истощится, патроны кончатся, а стужа их добьет. Прорыв! Прорыв, пока каратели не перегруппировались. У Дамяна не было времени для рассуждений. В сущности, все это было им продумано уже давно, еще в землянке. Он пытался предвидеть и самое страшное. И вот оно наступило. Теперь он думал только о тайном лагере в низине. О нем знали всего несколько человек. Если придется отступать с боем, уцелевшие должны будут двигаться только ночью. Явкой им послужит старая чешма запущенного лесного хозяйства, оттуда верный человек проведет их в землянку за старой могилой. Это и было сказано взводным командирам. Те, кто оторвется от основных сил, должны будут встретиться там. Пароль: «Семь».

В три часа приказ об отходе был передан всем. Началось бесшумное передвижение по гребню горы. Впереди шли партизаны, переодетые в военную форму. Три полицейских мундира тоже пригодились — помогли обмануть первый пост. Солдаты поздно сообразили, что перед ними партизаны, и подняли руки вверх. Это были первые пленные. Они рассказали, что в поле снег сошел. Эта новость заставила партизан ускорить шаг. Когда рассвело, горы остались уже далеко позади. Люди радовались, что спасены, и только Дамяну еще не верилось, что они так легко оторвались от врага. Еще, еще немножко — подгонял он истощенных, ослабленных людей. И они шли, превозмогая себя, стараясь не отставать. И каждый раз, оборачиваясь назад, Дамян видел, как за цепочкой партизан тянется предательский след. Достигли какой-то горной речки. Помощник комиссара Карата предложил идти по течению, чтобы скрыть следы, но Дамян не согласился. Поток был расположен высоко и мог вывести снова в снега. Да и враг мог легко разгадать их хитрость и пойти по берегу в поисках новых следов.

Они продолжали спускаться все ниже и ниже. Слой снега под ногами становился все тоньше, кроны деревьев кивали им покрасневшими верхушками — признак того, что скоро они скинут свои белые шали. И вдруг партизаны заметили преследователей. Они шли огромной дугой. Крылья этой дуги вытягивались далеко в стороны, чтобы заключить беглецов в свой черный обруч. Хорошо, что партизаны двигались по гребню горы. Дамян читал в воспоминаниях одного старого воеводы, что никогда не следует вести бойцов по низине, несмотря на то что тропы там лучше. И сейчас он подсознательно выполнил этот гайдуцкий закон. Внизу шла тропинка, но снег был глубже, с гребня же снег сдувал ветер, и слой его там был тоньше. Поэтому и казалось, что бесснежная зона близко. Дамян приказал ускорить шаг, но люди были на пределе. Передвижение замедляли раненые. Двое из них попросили оставить их у отвесной скалы, в трещине которой немало буковой листвы. У них сохранилось по одной гранате. Попрощались. Дамян поцеловал их в лоб, сказал, где искать остальных. Отступление продолжалось. К вечеру, когда расстояние между преследователями и партизанами совсем сократилось, командир приказал устроить засаду. Вскоре прозвучали первые выстрелы, завязался бой.

С этого момента нить воспоминаний то обрывалась, то вспыхивала, как разрыв гранаты. Семь дней и семь ночей непрерывных боев, окружений и прорывов. Люди постепенно терялись из виду, как в дурном сне. Одни погибали, другие исчезали, третьи находили его, веря, что рядом с ним они останутся в живых. На пятый день созрело решение разделиться на группы. Так легче будет спастись. Карата пошел с одной, он — с другой, Балю с пятью бойцами остался их прикрывать. Взводные командиры Огнян, Странджата и Штокман повели остатки своих взводов, с ним же было только несколько ветеранов и мальчишки последнего набора. Он не хотел отпускать их с помощниками, ему было жаль их неокрепшей юности. В который раз они вышли из окружения и шли сражаться за свою жизнь. Они дали клятву не входить в зону другого лагеря, чтобы не привести туда врагов, и держали свое слово. На место явки, к чешме, пришло только тридцать пять человек из ста десяти. Их приютила землянка под старой фракийской гробницей, где они ждали зелени, песен иволги, сумасшествия весны. В эти дни отдыха и раздумий в сознании Дамяна постепенно всплывали смерти товарищей, словно мутный водоворот выносил их на поверхность памяти. В его душе росла ненависть, суровая и непреходящая.

Через несколько дней он выведет из землянки своих друзей, пополнит отряд, и тогда посмотрим!

14

Большие дети — большие заботы!

Константин Развигоров вернулся в столицу и узнал, что Борис уже не служит в штабе армии. Его отправили в часть. Куда точно, выяснить он не смог. В сущности, никто не интересовался его сыном, потому что в штабе у всех, начиная с генералов и кончая адъютантами, были собственные заботы. Генерал Лукаш стал главным инспектором армии, а на его место назначили какого-то генерала Трифонова. Развигоров всегда старался держаться подальше от военных, но жизнь так раскладывала карты, что его интересы постоянно перекрещивались с интересами военных. Когда он построил мельницу, она долгое время работала и на армию. Всем нужен хлеб, хлеб — из муки, мука — с мельницы. Убедившись в прибыльности дела, Развигоров начал строить склады для зерна и постепенно набирал силу. По какой-то случайности как раз в день немецкого нападения на Россию он прекратил свои армейские поставки и перешел к свободным договорам с пекарями и мелкими торговцами. Некоторых он сделал непосредственными компаньонами, других заставил отказаться от торговли мукой и предоставить ему свои склады. В этом деле нужно было вести себя осторожно, чтобы не перегнуть палку и не столкнуться с крупными фирмами. Людей у него было немного, но они были хорошо подобраны и знали, как и что делать. Тем, кто был на грани банкротства, он предлагал большие оклады и обеспечивал их так, что они не помнили зла и добросовестно служили ему.

Испытал он известные затруднения, когда крестьян обложили обязательными поставками и при реквизициях, но и тут нашелся выход из положения. Он сумел победить многих конкурентов, используя свои связи с лицами из окружения царя. Окольными путями он приобрел дружбу с представителями столичной общины и, к удивлению многих, заполучил большую долю в поставках зерна на помол для снабжения жителей столицы. Сколько сил и средств это ему стоило, знает только он один. Главное, что сумел. Врожденная жилка практичного габровца подсказала ему множество хитроумных способов крепко врасти в мукомольное дело. С большой выгодой для себя он купил совершенно новую мельницу недалеко от Софии. Люди, построившие ее, не взвесили своих возможностей и не учли государственных ограничений и поспешили с продажей. Сейчас она приносила ему значительный доход, но основные прибыли, как и плату за помол натурой, он получал из Северной Болгарии. Человек может обойтись без вина, может жить и без мяса, но без хлеба — никак.

Дела свои Константин Развигоров вел расчетливо, но при этом заслужил большую неприязнь военных. Это были люди ловкие, хитрые, поднаторевшие в искусстве снабжения армии. Обычно они доставляли на мельницы плохое зерно, выдавая его за высококачественное. Солдатский хлеб был полон примесей, отрубей, да и просто трухи. Налицо было явное жульничество. Их неуемная алчность вынудила Развигорова порвать с ними всякие отношения. Сделал он это не столько из патриотических соображений, сколько потому, что они оказались хитрее его самого. Развигоров догадывался, что доходы высших чинов от различных махинаций были строго распределены. Регенты Кирилл и Михов получали проценты от поставок оружия, начальники меньшего ранга этой «привилегией» не пользовались. Но аппетиты в штабе войск не становились от этого меньше. Повышение Константина Лукаша в должности в этом свете выглядело простым устранением. До сих пор главного инспектора в армии не было. Становилось ясно, что кто-то поспешил свести счеты с царским любимцем. И убрали его безболезненно, под удобным предлогом повышения в должности.

Константин Развигоров был невысокого мнения о генерале Лукаше, несмотря на его благородную осанку, манеру держаться, выправку кадрового офицера старой школы. По национальности он был чехом, ревностным исполнителем царской воли. Лукашу была чужда болгарская сердечность. На людей он смотрел свысока, у него были замашки колонизатора, оказавшегося среди чернокожих аборигенов. Затянутый в блестящий генеральский мундир, он щеголял манерами европейца и легкой иронической усмешкой. По-настоящему Развигоров с ним познакомился, когда генерал взял к себе в штаб молодого поручика Бориса Развигорова. По настоянию сына он не однажды приглашал генерала на семейные вечера, которые устраивал в его честь. Генерал хорошо относился к Борису Развигорову до того, как узнал об отказе его отца войти в правительство Божилова. По-видимому, этот отказ заставил Лукаша задуматься, не слишком ли стремительно развивается карьера капитана Развигорова и следует ли и дальше ему покровительствовать. Константин Развигоров судил об этом потому, что теперь при встречах генерал спешил отделаться кивком головы, а недавно отказал ему в приеме. Дежурный офицер министерства вышел к нему со словами, что у генерал-лейтенанта нет еще своего кабинета и поэтому он не сможет его принять. Этот довод показался Развигорову фальшивым и смешным. Невозможно было представить себе, что главному инспектору болгарской армии негде встретиться с посетителем.

В конце концов он отказался от мысли поговорить с генералом. Не хотел больше унижаться. Жене он солгал, что виделся с ним и что с Борисом все в порядке. Что же касается адреса, Борис сам обещал написать письмо. Вообще-то Константин Развигоров уже выяснил все подробности, связанные с назначением сына, по другим каналам. Он был сердит на него. Как это так — уехать, ничего о себе не сообщив! Отцу не понравилось своеволие сына. Борис не считался с отцовским мнением, был упрям, дерзок. Военное училище, вместо того чтобы приструнить сына, разбаловало его еще больше. В этом была вина и отца — он не должен был общаться с его командирами, козырять своим именем. Человек должен сам строить свою жизнь. Нельзя все время водить его за руку. У каждого своя голова на плечах, каждый должен сам переживать свои удачи и неудачи. И все же дети есть дети, большие дети, приносящие большие заботы. Тревожили его и постоянные долги капитана Развигорова. Не проходило и месяца, чтобы отцу не приносили расписки Бориса о получении им определенных сумм. Чтобы не компрометировать сына, отец, стиснув зубы от возмущения, платил за него. В такие моменты Константин Развигоров чувствовал в себе кровь далекого прадеда, габровца, который первым в своем горном крае запустил мельничный жернов, первым стал собирать по деревням бараньи шкуры на выделку и хорошо знал цену деньгам. Константин Развигоров не был щедрым, но он оплачивал долги сына, чтобы люди не трепали его имя, чтобы не пострадала его офицерская честь. И сейчас, когда Развигоров пытался попасть к генералу Лукашу, некто из военного министерства не постеснялся преподнести ему подобное долговое обязательство. Развигоров без особой охоты, но дал ему деньги в благодарность за подробности о служебном переводе Бориса. Он выяснил, что вначале Лукаш поспешил избавиться от капитана, отправив его к своему заместителю. Там и вспыхнул конфликт, вынудивший молодого офицера просить о новом назначении. Константин Развигоров узнал, что Борис находится теперь в городе Кавале. Точный адрес офицер назвать не мог, но того, что он сказал, было достаточно, чтобы успокоить жену Развигорова.

Здесь, в столице, Константин Развигоров погрузился в счета. В непрестанных заботах, связанных с торговыми делами, он очищался, как бы принимая освежающую ванну, которая возвращает ему силы и желание жить. Отсюда Чамкория казалась настоящей клоакой, полной дрязг и сплетен. Каждый раз, когда он приезжал к жене и дочерям, на него обрушивался поток сплетен, кто что сказал, кто с кем тайно встречался, каким одиноким чувствует себя князь, как часто бывает он у госпожи Филовой, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Эта глупая болтовня усыпляла его, в нем накапливалась усталость, и он спешил прогнать ее, сокращая свое пребывание в лоне семьи и высшего света. Развигоров не любил гостей и сам избегал ходить в гости. Да и к кому здесь можно было пойти? Все считали себя умными политиками и предлагали свои проекты спасения Болгарии, в то время как он предпочитал заниматься делом. Иногда он выходил на улицу в надежде встретить своего дядю или Бурова, узнать от них что-либо о ходе войны, о торговых сделках, о последних акциях правительства. С тех пор как он отказался войти в состав кабинета, он с нетерпением ожидал его падения, чтобы доказать правильность своего решения, и не столько окружающим, сколько собственной жене, которая грызла его не переставая. Иногда все у него внутри закипало, и он, глядя на жену в упор, зло спрашивал:

— Ну, чего тебе еще не хватает?

— А чего мне должно не хватать? — пожимала она плечами.

— Тогда о чем ты все время хнычешь?

Но у жены тут же находился ответ:

— О детях!

— О детях? Вот пусть они и становятся министрами, а меня оставь в покое.

С этим он выходил из дому. Обычно в ресторанчике Гюро Радева собирались самые известные здесь люди, и он спешил пройти мимо. Заглядывал сюда лишь в тех случаях, когда было с кем перемолвиться словечком. Лысое темя и острая бородка профессора Цанкова вызывали у него неприязнь, неприятны были ему и окружавшие Цанкова самодовольные политиканы. На этот раз перед отъездом в Софию он, движимый праздным любопытством, решил на минутку заглянуть в ресторанчик. В дверях стоял сияющий хозяин.

— Чему это ты улыбаешься, бай Гюро? В заведении пусто, торговли никакой, а ты словно свадьбу празднуешь.

— Свадьба и есть, господин Развигоров. Господин Божилов разводится…

— Как это? — удивленно поднял брови Развигоров.

— Жена его очень ревновала и попросила господина Филова развести его с Властью…

— Скажите пожалуйста! — Развигоров никак не мог собраться с мыслями. Потом спросил: — А ты откуда знаешь?

— Да тут все знают. Люди господина Панкова уже суетятся вовсю, да и другие забегали…

Развигоров не стал спрашивать, кто эти другие. Он знал их. И пока ехал в Софию, эта новость не выходила из головы. Ее вытеснила только тревога за Бориса…

15

Беда не приходит одна. Эта старая истина решила сопутствовать капитану. Борис Развигоров надеялся, что его неприятности закончатся с приездом в Кавалу, но он ошибся. Судьба, как он выражался, была последовательной в отношении к нему. Пребывание его в Кавале, этом чудесном городе, было совсем коротким. Все было устроено благодаря вмешательству той самой перезрелой дамы, к которой он был так невнимателен в поезде. Она оказалась женой его нового начальника и сделала все для того, чтобы капитана отправили в Макри, в тяжелую береговую артиллерию. Как сказал ее муж, там нужны были преданные офицеры, способные навести порядок среди солдат и нижних чинов. Бориса Развигорова разместили в селе, вдали от батареи, расположенной в горах. Это было единственным преимуществом его нынешнего положения. Он решил держаться в стороне от других офицеров, вживаясь в роль оскорбленного изгнанника, но это продолжалось лишь неделю-другую. Ничем не заполненное безделье заставило его внимательнее присмотреться к жизни сослуживцев. В ней было нечто неустойчивое, как и на фронте. В отличие от столицы здесь ощущалась какая-то напряженность, поддерживаемая неизвестно откуда шедшими слухами. Даже далекий морской горизонт таил в себе опасность. Орудия время от времени устремляли свои зрачки циклопов в синюю даль, следя за невидимой целью. Говорили, что англо-американцы готовят высадку десанта, и люди думали, что первый удар придется по их позициям.

Развигоров в сопровождении младших командиров знакомился с местностью. Решение провести личную рекогносцировку рассеяло его одиночество, но еще более ухудшило и без того мрачное настроение ссыльного штабного баловня. Поручики его участка уже с утра ждали у дверей. Развигоров вставал поздно, никогда не завтракал. Он приказал ординарцу привести лошадь. Позиции были расположены в горах, а он не привык ходить по крутым горным дорогам. Да и верхом ездил плохо. Давно уж не держал поводьев в руках, но делать нечего. Уж когда скверно, так все скверно.

Из всей поездки капитан Развигоров запомнил три вещи: тяжелые орудия, хмурые лица солдат и плохую дисциплину. Орудия были сняты с греческой линии обороны «Макри». Это были монстры, невиданные им доселе существа, а их снаряды, лежавшие рядом, внушали уважение и страх. Каждый весил сто пять килограммов. Расчеты стояли возле этих неуклюжих чудовищ, надвинув на лбы немецкие каски, и словно не глаза, а дула оружий были нацелены на него, их нового командира. Обе стороны взаимно оценивали друг друга. По небрежным позам солдат он мог судить об их дисциплине, и, по-видимому, всем своим неряшливым видом они хотели сказать: «Посмотрим, что ты за человек». Борис Развигоров не сомневался в том, что его прибытие в Макри вызвало немало толков. Когда тебя из Генерального штаба посылают служить к черту на кулички — это не просто так, за этим что-то кроется. Наверняка причина нового назначения Развигорова заинтриговала и солдат, и офицеров береговой артиллерии. Капитан делал вид, что не замечает вызывающего поведения солдат, но так было только вначале. А потом в нем вдруг проснулся кадровый офицер. Он нахмурил брови, рука его натянула уздечку, а стек указал на одного из наводчиков. Гимнастерка у того была плохо заправлена, одной пуговицы не хватало.

— Ты!..

— Слушаюсь, гос’ин капитан!..

— Двое суток карцера!..

— Так точно, двое суток карцера, гос’ин капитан…

Борис Развигоров понимал, что это было первое выяснение отношений между ним и солдатами. Он мог и промолчать, сделать вид, что не заметил ни взглядов, ни нарочитости в позе солдат, но решил проявить строгость. Наказал он и одного из подпоручиков за пьянство. Слухи вокруг его личности раздваивались. Одни думали, что он наказан за политические убеждения, таких было немного, другие считали, что маменькина сынка послали на передовую доказать верность царской династии. Солдатам же все стало ясно, когда часовой был наказан за то, что выпустил наводчика из карцера на четыре часа раньше срока. Тем самым Борис Развигоров воздвиг прочную стену между собой и солдатами. И теперь только на службе он был для них «гос’ин капитан». За глаза его презрительно называли Франтом.

Капитан не знал этого своего прозвища, да и не интересовался отношением к нему деревенщины, как называл он своих подчиненных. Он искал людей своего круга и постепенно вошел в общество осевших в этих краях любителей легких заработков и праздной жизни. Ввел его в общество бывший сокурсник, у которого везде и всюду были друзья и который в любой компании был своим. Его уволили из армии за расхищение государственных средств. В штабе долго думали, отдать его под суд или нет, потом решили не компрометировать офицерство в глазах общества, потихоньку разжаловали и выслали сюда, где он быстро стал первым человеком в общине города Кавалы. Развигоров его едва узнал, когда тот стоял на пороге своего дома в шикарном светлом костюме английского сукна, льняной рубашке и нарядном галстуке бабочкой под закругленной бородкой. Он походил на кинозвезду, кружащую голову легковерным женщинам этого приморского города. Димитр Филчев — так звали бывшего друга Бориса Развигорова. Он слегка погрузнел и снискал среди местных жителей славу богатого человека. В те смутные времена Филчева интересовало только золото, он и сам в этом признавался в минуты откровенности. Встреча с Филчевым была для Бориса большой удачей, он тут же ухватился за прежнюю дружбу, как утопающий за соломинку. Соломинка оказалась бревном, бревно — плотом, плот — лодкой, а лодка — прекрасной яхтой. И яхта эта принадлежала Димитру Филчеву, разжалованному поручику того же выпуска, что и Борис. Яхта служила для шумных увеселительных прогулок. О скандальной славе яхты говорила вся городская верхушка, поэтому жены и дочери новоявленных парвеню сгорали от желания побывать на ней. Там блестящий капитан Развигоров и был принят в общество, члены которого признавали только деньги. Борису этот круг людей был хорошо знаком, среди них он чувствовал себя как рыба в воде.

Первая женщина, с которой он познакомился в Кавале, была женой одного из владельцев верфи. На яхте она вела себя как хозяйка, и каждый, кто впервые появлялся здесь, должен был за ней ухаживать, иначе рисковал больше не попасть сюда. Своей властью эта женщина, вероятно, была обязана близким отношениям с Филчевым. Госпожа Чанакчиева и ее муж, тщедушный, щуплый человек с крысиной мордочкой и глубоко посаженными глазами, были первыми, кого Развигоров встретил на палубе. Его появление было встречено выстрелами шампанского и греческим оркестром. Потом был богатый ужин, и мужчины состязались в том, кто кого перепьет. Прежде чем подойти к Развигорову, госпожа Чанакчиева уложила мужа спать. В сущности, господин Чанакчиев, как это по всему было видно, ей ни в чем не мешал и участвовал в этих ночных кутежах в открытом море поневоле. Дольше всего он пробыл на яхте, когда здесь гостили князь Кирилл и генерал Михов. Регенты прибыли сюда, чтобы познакомиться с вновь присоединенными землями, посмотреть на передние рубежи своего царства. Посетили они и дом Чанакчиевых, причем мадам Чанакчиева не преминула провести несколько дней в их свите. Она даже заставила их взять ее с собой на позиции в Макри и присутствовала на стрельбах дальнобойной артиллерии. По мнению очевидцев, цели, по которым стреляла артиллерия, были поражены с небывалой точностью. Мадам Чанакчиева давно была знакома с князем Кириллом и очень старалась, чтобы это знакомство было замечено окружающими. Да и князь Кирилл постоянно находился возле нее. В одну из ночных оргий на яхте, заблаговременно уложив спать супруга, Чанакчиева вместо своей каюты попала в каюту князя Кирилла. Это не было тайной для Димитра Филчева, а может быть, и для господина Чанакчиева.

Из краткого разговора с владельцем верфи капитан Борис Развигоров вынес впечатление, что тот не интересуется ничем, кроме своих барышей. Впервые капитан встречал человека из верхних слоев общества, который утверждал, что война немцами проиграна. С мрачной суровостью, доходящей до отчаяния, он бичевал себя за то, что согласился взять у немцев заказ на постройку двух судов. Сейчас они находились на стапелях, и он считал, что уже не сможет получить за них деньги. Немцы капитулируют прежде, чем он сдаст им работу. Охи и ахи господина Чанакчиева заставили жену отвести его в каюту. Вернувшись на палубу, она легонько коснулась плеча озадаченного Бориса Развигорова и, пытаясь оправдать мужа, сказала:

— Не обращайте внимания, Борис, — она уже называла его по имени, — не обращайте внимания. Время трудное, нервы у него сдают… Да и дела на верфи идут плохо, он всего боится… Ничего, проспится, и все пройдет…

Прикосновение, мягкий, вкрадчивый голос женщины, это «Борис», сказанное теплым летним вечером на море, размагнитили его. Он взял рюмку греческого коньяка, они многозначительно чокнулись. Борис Развигоров думал, как продолжить разговор, не акцентировать ли тему мужниных нервов, как он часто практиковал в подобных случаях, но он понимал, что перед ним опытная женщина, которой известны все способы ухаживания, и ему вдруг стало неловко. Выручил его хозяин яхты. Он по-свойски облокотился о стул Чанакчиевой, чокнулся с обоими и сказал:

— Сидим и попусту тратим время, а жизнь так коротка…

— Да еще эта война… — вздохнула Чанакчиева.

— Для женщин не существует войн, — заметил Филчев.

— Да?.. Почему же? — как-то скованно отозвался Развигоров.

— Потому что они всегда воюют и всегда побеждают. — Димитр фамильярно положил руку на плечо женщины, но та лениво ее отвела, задержав в своей руке.

Борис подумал, что он здесь лишний. Он встал и, сказав, что хочет полюбоваться морем, медленно двинулся к верхнему концу палубы. Бескрайнее море спокойно дышало под ним, лунная дорожка терялась вдали, под ногами плескались волны, а на горизонте виднелись очертания горы. Зачарованный красотой южной ночи и опьяненный запахами моря, Борис не заметил, как к нему подошла Чанакчиева. Из кают яхты до них долетала музыка, слышались голоса, и в эту необыкновенную ночь рядом с ним стояла молчаливая женщина.

— Жизнь многому нас учит, Борис, — словно проследив ход его мыслей, сказала она.

— Так легче всего оправдывать наши поступки, — как-то по-солдатски ответил он.

— Для вас, мужчин, все легко…

— А какие у вас трудности?

— Трудно быть рабыней и при этом оставаться свободной.

— Как это понять?

— Как хотите…

— Если даже речь идет о Филчеве?

— О Филчеве! — Женщина усмехнулась. — Филчев! — И в том, как она это сказала, было столько пренебрежения, что других слов уже не требовалось…

— Не понимаю…

— Тут нечего понимать, все очень просто. В жизни надо, чтобы ты выбирал сам, а не чтобы тебя выбирали…

— Но это зависит не только от тебя самого…

— Только, если тебе удается завоевать свое место, называемое положением в обществе…

— А вы его завоевали?

— Полагаю, что да!

Ее самоуверенность смутила его. Он был сбит с толку, но, упрекнув себя в малодушии, вдруг попытался обнять ее. Она отстранилась:

— Разве вы не поняли, что выбираю я…

Последние слова заставили его криво улыбнуться, но он промолчал. «Выбираю»… Выбрала этого старикашку Чанакчиева! Выбрала этого спекулянта Филчева… И все же, чтобы не выглядеть окончательным идиотом, он сказал:

— Да, конечно… Женщина с вашей красотой и вашими данными может позволить себе такую прихоть…

— Прихоть? Это не прихоть, а личная свобода… Помолчали. А гора на горизонте продолжала темнеть.

— Это Тасос? — спросил он.

— Тасос, — ответила она, и голос ее был глух и полон тайны, как подмятое под кормой яхты море…

16

В последнее время Константин Развигоров стал чаще бывать на своей мельнице за Старой Планиной[25]. Лето вступило в свою законную силу. Жара усиливалась. Арбузы уже лежали в тележках со свежескошенным сеном, они увлажняли уста сладкой розовой прохладой. Развигоров предпочитал шум реки, песню мельничных колес, окрестные холмы с дубовыми рощами безжизненной строгости сосновых лесов. В свое время, когда строилась его механическая мельница, он не позволил разрушить две маленькие водяные мельнички, а, напротив, привел их в порядок и заставил служить. Они были теперь не только историческими реликвиями, но и мололи зерно на муку. Сильная вода вращала жернова, колесо пело свою песню и навевало сон. Константин Развигоров любил сидеть на деревянной терраске над самой водой и вести разговоры с возчиками. В эту пору их было мало — старое жито уже перемолото, а новое для помола еще не годилось. В прошлые годы в это время он отпускал рабочих в отпуск, но сейчас они уходить не захотели, а он не настаивал. Рабочие часто ловили рыбу, пекли ее в черепице и не забывали пригласить его. С тех пор как они узнали от управляющего о случае с украденной пшеницей и о том, что хозяин не вызвал полицию, уважение к нему, по-видимому, возросло. Раньше люди ждали, пока он сам начнет разговор, теперь начинали первыми. Расспрашивали о положении на фронтах, прикидывались простаками, но в их глазах он улавливал искорки любопытства, а то и откровенно испытующие взгляды.

Развигоров делал вид, что ничего этого не понимает, но все же искал подходящий случай для разговора с мотористом. Он хотел лично ему сказать, что знает о пропаже муки и о том, что, если потребуется еще, пусть берут, не спрашивая. А если им нужны деньги, он может дать и денег. Эти мысли созрели в нем в часы глубоких раздумий, в бессонные ночи. Какой-то внутренний голос наталкивал его на поступки, которые должны были обеспечить ему завтрашний день. Немцы отступали. С боями, но отступали. Песенка правительства Божилова была уже спета. Регенты метались, как рыбы на сковородке. Искали людей, чтобы сформировать новое правительство. И царедворца Калфова приглашали, и со многими другими разговаривали, пока не нашли наконец грандомана Багрянова. Константин Развигоров знал его еще в те годы, когда тот был адъютантом царя Бориса. Это было время переворота Девятого июня[26] и последующего экономического кризиса. Он не мог точно вспомнить, когда именно они познакомились с Багряновым. Во всяком случае, это было давно. С уверенностью можно было утверждать только одно: с приходом немецких войск в Болгарию, с появлением Севова и более молодых советников и секретарей царя Бориса Развигоров стал появляться во дворце лишь от случая к случаю. Это было его поражение, и он вспоминал о нем с некоторой горечью. Если бы не личные вклады царицы в различные банки, навряд ли бы его услуги понадобились кому-либо во дворце. Был период, когда он сознательно создавал о себе мнение, что он человек, близкий окружению царя. Это было нужно ему самому. Помогало в совершении сделок, в привлечении клиентуры, искавшей адвоката. Но все это осталось позади, это было частью его молодости, успехов и разочарований. Тогда он боролся за будущее, сейчас старался удержаться в водовороте текущих событий. Если бы не его сын Михаил, он продолжал бы, как токующий глухарь, вертеться в круге глупого упоения собой и не мог бы отличить сегодняшний день от завтрашнего.

Сегодняшний день — это прохладная вода, мысли о детях, тревога за их юность, охлажденная ракия в речушке под террасой, тайная боль за Александру и темная злость на тех, кто попытался его унизить.

Завтрашний день — уцелеть, спасти детей, пройти невредимым по гребню волны, уберечь имущество. Да, таким был завтрашний день для Константина Развигорова… Здесь, оторванный от жены и детей, наедине со своими мыслями, правовед Развигоров вел споры с финансистом Развигоровым. Правовед спрашивал: честным ли путем приобрел ты то, что имеешь? Ответ был расплывчатым… В свое время отец, видя, как он старается преуспеть в делах, дал ему, втайне от его брата Бориса, крупную сумму в золоте. Борис, человек увлекающийся, может быть, в золоте и не нуждался, но Константин Развигоров чувствовал перед ним некоторую вину, у него было ощущение, будто он ограбил его. Форменный грабеж — говорил правовед, но финансист спешил защититься: если бы золото дали Борису, он бы все равно его промотал… Растратил же он все, что имел, на поиски кладов, на прорицателей и бог весть на что еще… Деньги текли у него между пальцев, как песок, как вода. А вот сын его не пошел в отца. Говорили, что он уже получил диплом. Встал на ноги. Инженер. Профессию выбрал хорошую. Вот только не вернулся из Франции. Там его застала война. Сначала писал, отвечал на письма, потом замолчал. Константин Развигоров пытался через миссию что-нибудь узнать о племяннике, но ничего не вышло. Во Франции все очень необычно. Кто знает, куда занесли его ветры времени. Да и Франции он не чужой. Кровь наполовину французская, и язык материнский он знает, пусть повоюет, пусть выстрадает судьбу своей второй родины.

Великая держава оказалась прогнившей изнутри, как больной зуб. Немцы овладели ею без особых усилий. Развигоров любил Париж, эту столицу мира. В молодости он немало там повидал. И в музеи ходил, чтобы не испытывать потом неловкости в разговорах с коллегами. Но достопримечательностей в Париже было столько, что он и не старался всего запомнить. Его страстью была биржа, шумные рынки, крупные аферы, о которых он читал у великих французских писателей. В сущности, его путеводителем по Парижу были книги Бальзака. Там были и финансовые сделки, и взлеты, и падения. Вечно спешащий многоликий Париж, полный страстей, радостей и страданий. Не однажды он задавал себе вопрос: как кормится этот огромный город? Это было в молодые годы, и молодость подсказала ему, как получить ответ. Он зарылся в книги, встречался с деловыми людьми, из всего старался извлечь что-либо для себя полезное. Тресты, картели, владельцы больших и маленьких мельниц открыли ему глаза на махинации вокруг мельничного дела. Когда он решил построить механическую мельницу, он долго искал место где-нибудь возле мельницы водяной, но потом передумал. Купил землю на равнине, там, где дороги сливаются в одну, ведущую в столицу. И не было человека, ехавшего в Софию, который не заглянул бы на его мельницу. Она собирала, словно в фунтик, пшеницу со всей плодородной Мизии[27]. Нашел он и хороших закупщиков, которые брали пшеницу у крестьян еще на корню. Братья Драгижевы из Плевена, Холилулчев из Хаскова, другие, более мелкие торговцы зерном — все это были его люди.

Когда болгарские войска вошли в освобожденную Добруджу[28], Константин Развигоров не выдержал, он поспешил туда, чтобы полюбоваться на холмистые поля прославленной в песнях житницы. Видел он и слезы радости в глазах людей от мала до велика, радости от воссоединения с матерью Родиной. Великое это дело — возвращение, хотя и таит в себе, наряду с надеждой, много неизвестного. Какой будет судьба этих земель? Останутся ли они болгарскими, или их снова отдадут соседям? Развигоров принимал все это близко к сердцу. Многие с завистью смотрели на пограничные земли его родины. Он часто думал об этом. Если снова придется уступать, то лучше уж лишиться части этих земель, но удержать выход к морю[29]. Великая вещь — теплое море! Удовлетворился бы Развигоров и еще меньшим — землями до устья реки Струмы, которые некогда принадлежали болгарам. А будут ли нашими острова Тасос и Самотраки — это дело десятое.

Развигоров достал из речушки бутылку ракии, налил в рюмку и пригубил. Прислушался. Колесо не работало, только вода билась о плотину глухо и монотонно. Ему показалось, что кто-то хлопнул дверью. Хотел сначала встать, но предпочел поудобнее расположиться в плетеном ивовом кресле. Кто-то пришел к нему. Если это Тотю, управляющий мельницей, то он знает, где найти хозяина. Утром Развигоров поручил ему привести моториста, чтобы поговорить с ним.

Моторист был невысокого роста, крепкий, плотно сбитый, в свое время он закончил Варненское морское механическое училище, но моряком не стал. Причины были политические, как он объяснил Развигорову, когда нанимался на работу.

Тогда Развигоров сказал ему:

— Политика — это дело твое, а мое — чтобы мельница работала. Ничего другого от тебя не требуется.

С тех пор они встречались несколько раз, но говорили лишь о деле — о замене изношенных деталей, о низком качестве ремней, о дополнительной оплате в сезоне перегрузки. Говорили спокойно, ни в чем у них не было несогласия. А сейчас еще они оба были связаны тайной. Один думал о том, как расположить к себе другого, другой — как бы не попасться на крючок.

— Садитесь, — кивнул Развигоров на стул. — Тотю, принеси еще две рюмки…

— Мне не надо, не пью, — сказал моторист.

— Ну уж, одну-то… — сказал, улыбаясь, Развигоров.

— Так и быть, господин Развигоров. — Моторист вытер ладонью пот со лба. — Тут жить можно…

Чтобы разом отмести все сомнения, Развигоров с ходу взял быка за рога.

— Слушай, Рангелов. То, что сказал тебе Тотю насчет муки, хочу подтвердить лично. Если нужно, дам еще столько, сколько потребуется. Пусть тебя не удивляют эти слова. Могу даже сказать больше с глазу на глаз. Не думай, что я не сочувствую вашей борьбе. Я бы не откровенничал с тобой, но хочу, чтобы ты мне верил: оба зятя моего старшего сына — коммунисты, они сейчас в лесах. Если я даю муку, то это и для них, и для их товарищей. Понимаешь? И если твоим друзьям нужны деньги, я помогу… Мои зятья — это одна причина. Другая — у меня есть основания держаться подальше от властей… Ты, может быть, слышал, что я отказался от министерского кресла?

Моторист слушал внимательно, он медленно взвешивал слова Развигорова. Константин Развигоров был неплохим хозяином, но как разберешь, когда эти богатеи врут, а когда говорят правду. Потому он и не спешил отвечать. Да и не мог ответить. Вошел управляющий, принес рюмки. Чокнулись и выпили. Только уходя, моторист сказал:

— Спасибо, господин Развигоров…

— За что?

— За ракию… — И, помолчав, добавил: — И за то, что не вызвали полицию…

— Остерегайся других, Рангелов, меня не надо…

Спустя два дня Константин Развигоров вернулся в Софию. Одной заботой о завтрашнем дне стало меньше…

17

Ночь, проведенная на яхте, вывела Бориса Развигорова из равновесия. Впервые им пренебрегла женщина. Все его прошлые успехи — легкие победы над женами начальников и дочерьми разных софийских выскочек — льстили его самолюбию, и он считал себя неотразимым донжуаном. Даже маленькая Док, его тайная тревога, была всего лишь эпизодом, небольшим любовным приключением. Она наивна, открыта и готова сгореть в огне своего первого чувства. А тут он встретил женщину, которой управлял холодный и трезвый рассудок, лишенную сентиментальности, движимую лишь правом на личную свободу. Свобода!.. Борис Развигоров искал слово, которое могло бы ее уязвить, но, представив себе ее гибкую фигуру, стройные ноги, нежную кожу лица и мягкость рук, чувственные губы и острый ум, понял, что может попасть в лапы расчетливой хищницы. В сущности, общество всегда выращивает хищников по своему подобию. Почему бы и ей не быть хищницей в своем городе, в своих джунглях в это смутное время… Мрачные мысли возникали в голове капитана и по другой причине… Безденежье…

Вечер он провел за маленьким круглым столом для игры в бридж. Ставки были большими, его проигрыш чувствительным. Он должен был бы отдать свои золотые часы, и, чтобы спасти его честь, Чанакчиева предварительно купила их за тройную цену, но и эти деньги были проиграны. Прежде чем уйти в свою каюту, она сказала, что теперь у нее будет о нем хорошая «личная память». Борис не знал, насколько дорога будет ей эта память, но он был абсолютно уверен, что без денег здесь появляться больше нельзя. Это вынудило его написать отцу первое письмо. Он сообщил ему о своем решении добровольно покинуть штаб армии, чтобы испытать военную службу на передовой. Время требует, чтобы каждый показал все, на что он способен ради отечества. Он явился сюда, чтобы исполнить свой воинский долг, и суровая прифронтовая жизнь приняла его как сына. Он пространно описывал пустынные каменистые горы, с романтической приподнятостью изображал вечернее море, бескрайнюю ширь, таящую в себе неисчислимые опасности, намекал даже на готовность справиться с любым десантом противника и только в конце письма останавливался на том, как он устроился и что ему нужны деньги. Сумма, которую он просил, могла смутить и самое любящее отцовское сердце, но он-де оставляет за собой право при личной встрече объяснить, зачем ему нужно столько денег и в какое дело он собирается их вложить. Он намекал на доходы, которые надеется вскоре получить благодаря этим суммам, и, чтобы отец не усомнился, упоминал о верфи Чанакчиева, о папиросной фабрике в городе, о каких-то партиях табака по невероятно низким ценам. И обо всем этом писал хитро и туманно. Он хочет, чтобы отец понял, что его сын уже не тот штабной капитан, который жил только сегодняшним днем.

Борис Развигоров перечитал письмо и остался им доволен. Оно было подробное, умное, убедительное. Не может старый Развигоров не раскошелиться для столь толкового и рассудительного сына. Борис Развигоров чувствовал, как ложь с каждым днем все отчетливее становится его сущностью, и если прежде в нем жило ощущение своей вины, то сейчас он просто удивлялся самому себе, своему умению держаться на плаву за счет других. Зачем, в конце концов, отцу столько денег? Что ему с ними делать? Сестры выйдут замуж, они красивые, особенно Диана. Александра уже имеет опыт, она не поддастся теперь случайному чувству, человек, однажды тонувший, знает, как и где перейти реку вброд. При этом Александра умна, и не будет ничего удивительного, если она займет место какого-нибудь другого хищника, постаревшего, отступившего от своего принципа выбирать и оставившего право выбора другим. Сестре не занимать острословия и даже ехидства, но в жизни это не повредит. Это вроде приправы к блюду.

Вот Михаил совсем не такой. Умный индюк, вообразивший, что имеет право приставать к тебе с ненужными советами и даже предрекать будущее. Ему деньги не нужны, он слишком самолюбив, чтобы позволить себе написать такое письмо. Это было бы для него травмой на всю жизнь, а он, Борис, не только написал это письмо — он думает, что имеет на это полное право и поэтому не испытывает никаких угрызений совести. И вообще, эти деньги давно ему принадлежат. Его брат столько лет на отцовские средства учился в Англии, а он — прямо из гимназии в Военное Его величества царя Бориса училище. Старик даже на посылки не тратился, так хорошо их кормили и одевали. От них требовалось защищать царство, быть верными сынами отечества, и вот теперь, когда жизнь прижала Бориса, отец просто обязан дать ему то, что полагается, — внимание и деньги. И, между прочим, если бы отец не совершил ошибки, отказавшись от министерского поста, он, Борис, не оказался бы сейчас в этом каменистом краю, утыканном дальнобойными орудиями, в этой компании гешефтмахеров.

И все же приятно вспомнить и вновь ощутить прикосновение мягкой женской руки, это волнующее «Борис», произнесенное голосом, полным ласки и столь многое обещающим… Остальное можно и забыть, и, если он когда-нибудь сумеет ее покорить, это будет его самой значительной мужской победой. И тогда-то уж он напомнит ей, кто из них кого выбирал! Таких женщин обязательно надо хотя бы однажды унизить, чтобы они тебя любили. Когда он добьется своего, он рассмеется ей в глаза и оставит ее вместе с личной свободой. Пусть стережет ее и наслаждается ею, сколько хочет. Купив его часы, она тем самым унизила его. И он, ослепленный жаждой реванша, сделал вид, что не понял всего смысла ее поступка. Когда он возвратит ей деньги, он вернет себе чувство собственного достоинства. А до тех пор он не появится на яхте «Розовое будущее». Без денег никакого розового будущего для себя он не видит.

Капитан Развигоров отправил письмо и стал ждать. Ожидание было мучительным. Время теперь проводил он на позиции и непрестанно досаждал младшему составу и солдатам. Наказаниям подвергал их ни за что ни про что. Солдаты старались не попадаться ему на глаза, офицеры боялись каждого вызова. Он выговаривал им ровным, хорошо тренированным голосом. Однажды за мелкий недосмотр он приказал поставить солдата из артиллерийского расчета лицом к солнцу, с набитым камнями ранцем, предварительно вымазав ему щеки медом, чтобы их искусали южные мухи. Это были садистские сумасбродные наказания. Сам капитан сознавал это, но в гневе он терял контроль над собой. Его угнетало ожидание письма отца. Ему казалось, что госпожа Чанакчиева знает о его денежных затруднениях и злословит по этому поводу, то и дело посылая ему приглашения на ужин, или на чай, или на кофе с греческим коньяком и белым сладким вином. Уже четыре таких записки доставил ему слуга Чанакчиевых. Его отсутствие на этих вечерах становилось необъяснимым, а деньги от отца все не приходили. Не будет ничего удивительного, если она, при свойственном ей своенравии, вообще перестанет его приглашать. Выкинет его из круга своих друзей и совсем забудет. Записки она посылала ему из приличия, но, если и он не будет отвечать на них вежливостью, двери ее дома могут закрыться перед ним навсегда. Капитан Развигоров и мысли не допускал, что она может в него влюбиться. По-видимому, она продолжала жить под впечатлением недавнего княжеского пребывания в этих краях. Князь наверняка не был в ее руках игрушкой, которой забавляются, испытывая на ней свою волю и стремление к личной свободе. Размышляя обо всем этом, капитан упрекал себя за то, что сторонится и Димитра Филчева. Димитр стал ему неприятен, хотя ничего плохого он Борису не сделал. В тот вечер пострадал и он, даже больше, чем Борис. Если бы Димитр не был потерпевшим, Борис унизился бы и попросил у него денег взаймы. Но тот мог проговориться, и это стало бы известно госпоже Чанакчиевой. Капитан же надеялся в ближайшее время навестить ее и в шутку сказать, что пришел получить обратно «личную память» о нем, потому что не привык продавать память о себе за деньги.

Но все эти тревоги разом отступили перед непредвиденным несчастьем. Два его солдата бежали в неизвестном направлении. Одним из них был тот, наказанный. Осведомитель из артиллерийского расчета предупредил фельдфебеля, что они собираются бежать, но тот не принял необходимых мер. Капитан Борис Развигоров потребовал объяснений от фельдфебеля. Дознание показало, что в подразделении существует группка коммунистов, давно занимающаяся подстрекательством. Трое из них были задержаны прежде, чем успели покинуть казарму. На допросе присутствовал сам капитан. К большому своему удивлению, он обнаружил, что куда-то исчезли его выработанные годами службы манеры и норма поведения и им теперь владеет одна лишь злость к этому паршивому сброду, который устраивает заговоры, к этим плебеям, осмелившимся выступить против правительства, и даже не столько против правительства — оно тогда часто сменялось, — сколько против государства и царской династии.

И чем больше упорствовали арестованные, не желая ни в чем признаваться, тем больше это бесило капитана. Дважды он сам спускался в подвал, пробуя на них силу своих кулаков. В гимназии он увлекался боксом, и полученные тогда навыки сейчас ему пригодились. Двое не выдержали расправы, молчал только третий. И Борис Развигоров приказал отправить его в город, с тем чтобы по дороге конвоиры застрелили его «при попытке к бегству».

Приказ был выполнен. Сейчас протоколы допросов лежали перед капитаном на столе, а рядом с ними — чек от отца. Тот все же усомнился в деловых качествах сына и уменьшил запрашиваемую сумму. Капитан приказал послать протоколы высшему начальству и, насвистывая «Лили Марлен», оглядел свои лакированные сапоги. Он хотел явиться в дом госпожи Чанакчиевой в полном блеске офицера царской армии, владеющего всеми манерами обхождения, принятыми в софийских салонах.

18

Князь Кирилл вглядывался в темноту соснового леса и думал о времени и о себе: лето радовало плодами людского труда, но крестьяне смотрели не на поле, а в сторону гор. Полицейские отряды, карательные роты непрестанно уходили в синюю даль; министры занимались своими делами и только вечером в тишине просторных спален оставались наедине с возникающей тревогой. Не было больше беззаботности, не было уверенности, страх разъедал их души, в то же время наполняя сердца глухой решимостью отчаяния. Божилов, покинувший недавно коридоры власти, снова вернулся к финансовой деятельности. На его место был назначен бывший царский адъютант Багрянов. Князь Кирилл первый предложил его кандидатуру, убедил и генерала Михова. Сделал он это потому, что знал о желании Филова воспользоваться случаем и заявить о своих претензиях на вакантное место.

Тем не менее князь был недоволен собой. Тут было и что-то другое: он уже ни на кого не надеялся и ко всем кандидатурам относился с мрачным недоверием. Он стал очень мнительным. Прежде он мало над чем задумывался, сейчас же стал прислушиваться к советам своей сестры Евдокии. Поначалу при упоминании кандидатуры Багрянова князь не выражал особого восторга, но его подстегнула Евдокия. Она сказала, что князь стал тенью Филова, что пришло время Багрянова, что он — единственный человек, который способен сейчас вывести страну из тупика. Князь послушался ее и убедил других регентов. Но программная речь нового премьер-министра его смутила. Она была расплывчатая, туманная. Багрянов играл в какую-то свою, очень запутанную игру, пытался двусмысленно пророчествовать. Новый Ивайло, как называл его покойный царь, добрался наконец до кормила власти и с высоты величия старался сделать так, чтобы ему верили и ягнята, и волки. Он предложил объявить амнистию. Этим шагом он хотел припугнуть Филова и Михова. С князем Кириллом они все это обсудили предварительно. Амнистия должна была стать ловушкой для наивных людей.

Результатов, однако, не последовало, и это заставило князя активизировать действия войска и карательных рот. Они должны были делать свое дело независимо от басен премьер-министра. Князь Кирилл хотел как можно скорее задушить партизанское движение, обезвредить ятаков, добиться стабильности, но все больше убеждался в том, что одного желания тут мало. Все это нужно будет делать зимой, когда снега скуют действия партизан и сквозь голые деревья откроется хороший обзор. То, что произошло в Родопах, должно послужить примером для остальных воинских подразделений и полицейских частей. Нужно вселить страх во врагов государства. Вот чего хотел князь, на том же настаивали и другие регенты. Амнистия не решила этого вопроса. Багрянов может ввести в заблуждение только дураков.

У нового министра внутренних дел и здравоохранения профессора Станишева возникли неприятности с военным министерством. Решение о включении жандармерии в борьбу с партизанами было принято, но со снабжением, вооружением и пополнением личного состава дело обстояло из рук вон плохо. Солдаты либо не знали о жандармских привилегиях, либо просто не хотели идти в жандармерию. По численности она должна была достичь двенадцати тысяч человек, а набрали всего пять тысяч. Царящая всюду неразбериха влияла на положение вещей. Число подпольщиков росло с каждым днем, все больше людей уходило в партизанские отряды. Багрянов, начавший с хитрости, стал более решительным в своем намерении ликвидировать врагов государства. Отныне он рассчитывал только на армию. Полиции и жандармерии не под силу справиться с внутренней опасностью. Все эти вопросы не давали князю покоя.

Вначале заседания правительства происходили в Лесном училище, где жил Багрянов. Регенты приезжали туда, поскольку премьер-министр был болен. Когда он почувствовал себя лучше, генерал Михов высказал свое неудовольствие, что не пристало регентам таскаться к Багрянову. Станет задирать нос еще выше… Князь Кирилл поддержал Михова, а себе дал зарок не жить больше чужим умом. Заседать решили у Филова. Багрянов продолжал лавировать между суровой действительностью и своими фантастическими планами, стараясь угодить и левым, и правым. Все опасались разрыва отношений с Советским Союзом и в то же время продолжали мудрить с ответом на ноту. Решили открыть консульство только в Варне. Русский полномочный министр Кирсанов был поставлен в известность, но это мало кого успокоило. Напротив, страх перед будущим в правящей верхушке все нарастал…

Бесконечные разговоры, во время которых регенты и министры строили замки на песке и плели сети, в которых сами же и оказывались, очень раздражали князя. И сейчас он не выдержал, вышел подышать воздухом прохладного соснового бора. Бор темнел, как стена, огромные деревья таили в себе тишину неизвестности, холмы напротив терялись в синеватой дали, а из глубоких оврагов поднимался дух смолы и влажной земли. Князь стоял у ворот своей виллы и всей грудью ощущал присутствие леса. За оградой блеснул, поймав солнечный луч, штык часового, и это успокоило князя. Армия и полиция все еще охраняют его, часовые все еще на посту, иначе темный лес может принести немало неприятностей. Вести о сражениях не переставали поступать, действия партизан становились все более частыми и дерзкими. А леса, самой природой отведенные для отдыха и охоты, постепенно стали страшной угрозой.

Кирилл подошел к ближайшему дереву и оперся о ствол. Плечо почувствовало надежность опоры. Он оторвал сосновую веточку и стал жевать иглы. Горьковатый вкус напомнил ему одну женщину, которая любила заваривать чай из сосновых иголок. Она пила его без сахара, и князя удивила эта прихоть. С ней, между прочим, все было не так, как с другими. Это была единственная женщина, которой он старался избегать. Ненасытная, истеричная, в конце концов он стал бояться ее. Снова он встретился с ней во время своего пребывания в Беломорье, но теперь она была замужем, и это спасло его до некоторой степени от ее неуравновешенных ласк. Кирилл близко познакомился с ней в последних классах гимназии. И когда она уехала учиться за границу, с облегчением вздохнул. После ее возвращения между ними осталась обычная дружба, несмотря на то что красота женщины на каждого производила немалое впечатление. В Кавале он застал ее уже госпожой Чанакчиевой. Ему было приятно ее общество, нравилось слушать ее остроумную, ироничную речь, но он все же не решался принять ее у себя. Однажды, правда, поддался слабости, но больше себе этого не позволял. Оказалось, что она стала еще более несдержанной. Что-то хищное, бесконтрольное было во всем ее поведении. И все же он помнил горьковатый вкус чая, который она заваривала на его холостяцкой вилле в Чамкории.

Князь выплюнул отдающие горечью иголки, вытер платком обветренные губы и обернулся. Два регента и Багряное стояли на лестнице и, по-видимому, заканчивали разговор. Министр Драганов, заменивший в новом правительстве Шишманова, размахивал каким-то свертком. Его возмущало, что Бекерле остался недоволен ответом на советскую ноту. Драганов долгие годы был полномочным министром в Берлине, хорошо знал положение вещей в Германии и весьма скептически относился к уверениям немцев в своей победе. Он не скрывал этого и от их представителей в Болгарии, часто вызывая у них гнев. Драганова нельзя было заподозрить в неуважении к немцам, он всегда был их поклонником, и князь Кирилл знал это — значит, и слепые стали прозревать и не могли простить себе прежней недальновидности. Драганов, Багрянов и регенты подошли к князю Кириллу, и он почувствовал, что они на что-то решились.

Драганов начал первым.

— Ваше высочество, должен заявить, — сказал он, явно сдерживая себя, — что пора нам начать думать о себе. Сами немцы пытаются что-то изменить, а мы все боимся…

Это «что-то изменить» заставило князя вспомнить о генеральском заговоре и недавнем покушении на Гитлера, но он не был уверен, что именно это имел в виду министр иностранных дел…

— Объясните, пожалуйста, господин Драганов, что значит ваше «а мы все боимся»?..

— Это значит, Ваше высочество, что положение очень осложнилось. Турция уже разорвала дипломатические отношения с рейхом… С нами — еще нет, но это может произойти… Немецкая армия с каждым днем все больше сокращает фронт, и нам следует проявить определенную самостоятельность в действиях…

— И что вы предлагаете, господин Драганов?

— Начать откровенные переговоры с Лондоном и Вашингтоном, — поспешил пояснить Филов.

— Господин Филов несколько утрирует, Ваше высочество. Я предлагаю обратиться с просьбой к фюреру, чтобы он разрешил нам принять ряд мер для защиты нашей страны. Или мы будем и дальше сидеть сложа руки…

— Он хочет, Ваше высочество, чтобы нас постигла судьба Италии… — снова попытался вмешаться Филов.

— Нет, нет… Лояльное письмо вовсе не означает отказ от союзнических обязательств, напротив, это хороший повод для того, чтобы они подумали о нас, о помощи нам, хотя бы советом… До сего времени наша страна сумела сохранить дипломатические отношения с Москвой, и будет очень плохо, если мы, по вине немцев, разорвем их… Тот, кто побеждает, становится нетерпеливым, Ваше высочество…

— Мы должны связывать порванное, а не разрывать существующее, — вставил Багрянов.

Князь Кирилл поднял руку, ударил по стволу дерева и как-то вяло произнес:

— Об этом следует подумать, господа… У господина Драганова есть основания для беспокойства…

19

Сейчас, думая о своих глупых тревогах, порожденных безденежьем и приглашениями госпожи Чанакчиевой, капитан Борис Развигоров еле удерживался от смеха. Как он мог настолько верить ее словам! Она завоевала право выбора! Право! Капитан уже отнял у нее это право. Сейчас он диктовал условия, он определял время и место их свиданий. Она открыла в нем настоящего мужчину. Она стала послушной до такой степени, что окружающие ее не узнавали. Его желания стали ее желаниями. Она ни в чем ему не перечила, со всем безропотно соглашалась. Даже будучи усталой, она преображалась, едва услышав его голос, становилась совершенно иной, задиристой, жизнерадостной. Это начинало его слегка раздражать. Иногда он замечал, что груб с ней, но не желал менять свой характер и свое отношение к женщинам. Именно его грубость и делала его непохожим на других, и она прощала ему любые вольности. Она всегда мечтала о таком мужчине, который может бросить ее, несмотря на ее красоту и обаяние. В ней было что-то утонченное, граничившее с сумасшествием. Когда он попросил ее вернуть часы, Чанакчиева пошутила, что за те несколько недель, которые они находились у нее, их цена возросла вдвое. В этой шутке, конечно, не было никакого умысла, но Борис вспыхнул и, швырнув ей под ноги пачку банкнот, вышел, хлопнув дверью. Избалованная всеобщим вниманием, привыкшая к салонным любезностям, она оторопела. Потом губы ее растянулись в какой-то странной улыбке, и она разразилась истерическим смехом. Муж, который хорошо ее знал, поспешил выйти. Обычно после такого припадка она накидывалась на него, называла ничтожеством, оскорбляла его как мужчину, клялась, что разорит его до нитки, обвиняла в том, что он погубил ее молодость. На сей раз Чанакчиева приказала его вернуть и, когда он переступил порог гостиной, подошла к нему и, глядя в упор, сказала:

— Видишь, какие мужчины есть еще на свете… — И, подтолкнув к нему деньги, добавила: — Возьми. Ты не способен на такой жест. Дарю их тебе.

В гостиной был кто-то из знакомых — играли в бридж. Они попытались обратить все это в шутку, но она усмехнулась:

— Такие люди спасут Болгарию, а не вы…

И в то время, как все были увлечены игрой, она не переставала удивляться его хамству.

— Грубиян, — говорила она, — но как естествен…

Где-то в подсознании она уже искала пути к сердцу этого удивительного мужчины, который под влиянием чувства оскорбленной гордости нарушил законы этого погрязшего в провинциализме общества. Играла она в этот раз, конечно, плохо, проигрывала, но чувствовала себя так, словно осталась в выигрыше. Перед ее взором пламенело его лицо. Она хотела его видеть, а когда чего-нибудь хотела, умела этого добиваться. Утром она послала ему записку, но он не счел нужным ответить. И так продолжалось всю неделю, пока она, наконец, не решилась отправиться к нему сама. Хозяйка его была поражена, увидев у себя на пороге изысканно одетую госпожу. Хозяйка пригласила ее войти и тогда только сказала, что господин капитан уехал на позиции. В таких случаях он возвращался под вечер. Ничего, она его подождет, только нельзя ли ей прилечь отдохнуть у него в комнате, она чувствует себя усталой после дороги. Хозяйка, подумав, кивнула: да, можно. Чанакчиева увидела кровать, застланную грубым солдатским одеялом, потрогала вышитую подушку, вероятно хозяйскую, откинула одеяло — простыня была прохладная и натянута без единой складки. Мгновение поколебавшись, госпожа Чанакчиева сняла свое тонкое платье и забралась под солдатское одеяло. Ей казалось, что она совершает настоящий подвиг — после привычных пуховых постелей впервые оказаться в жесткой солдатской.

Капитан вернулся, когда уже стемнело. Долго мылся у чешмы во дворе. Чанакчиева слышала, как он ругал ординарца, как приказал поставить коня в стойло и не давать ему воды, потом его шаги приблизились к двери. Хозяйка хотела ему что-то сказать, но он не стал ее слушать и вошел в комнату. Зажег керосиновую лампу и только тогда заметил Чанакчиеву. Во взгляде женщины он прочел такое неприкрытое желание, что поспешил задуть фитиль…

Чанакчиева ушла поздно. Борис не стал ее провожать до машины, послал ординарца. Вела машину она сама. В дверях он спросил, собирается ли она еще защищать завоеванную ею свободу. В ответ прозвучал неопределенный тихий смех, который заставил его подумать, что, несмотря на его высокомерие и нарочитую грубость, она все-таки добилась своего.

Что-то особое было в ее ласках, в ее необузданности по сравнению с другими женщинами, которых он знал. О таких, как она, его коллеги говорили «бешеная»… Борис Развигоров рассмотрел при свете свою искусанную грудь и глухо выругался. Бешеная! Действительно, бешеная! Ненасытная, неукротимая — типичная истеричка. Только тогда и приходит в себя, когда по щекам нахлестаешь. Он лег на спину и самодовольно улыбнулся. Мужское его честолюбие было удовлетворено. И тут он вдруг подумал о Чанакчиеве. Вот почему он не вмешивается в ее личные дела — этой женщине мало одного мужчины, да еще такого, который вдвое старше… Ей же лет тридцать, не больше… Как и ему, Борису… Год-другой здесь роли не играют… Он закурил и закрыл глаза. Долго лежал так, ослабевший, но довольный происшедшим. Он не обещал ей нового свидания и не спрашивал, когда она придет опять. Приятно было чувствовать себя свободным от всяких обязательств. Она его искала, она его получила. И скатертью дорожка. Но все же какая-то тайная тревога гнездилась в нем, несмотря на все его довольство собой. Он боялся стать ее рабом, благодарным за ее ласки, нуждающимся в них, жаждущим ее бешеной страсти… Сейчас нужно выдержать характер, иначе он станет таким, как все, кто увивается возле нее…

Еще два солдата ушли к партизанам. И снова допросы. И снова мордобой и дознания. Борис Развигоров сосредоточился на этих делах и неделю не думал о госпоже Чанакчиевой. Ее записки лежали у него на столе нераспечатанными. Глядя на них, он думал, что будет, если она однажды увидит, что он их даже в руки не брал. Так и случилось. Он застал ее в постели — она читала свои собственные письма. Когда он вошел, она вскочила, поспешно оделась и, не сказав ни слова, хлопнула дверью. Повторилась сцена, происшедшая в ее гостиной, только на этот раз вокруг никого не было. Он сидел на кровати, подперев кулаком свою квадратную челюсть. Она вернулась, но он так и не переменил позы.

— Что с тобой? — Она смотрела на него во все глаза.

— Неприятности…

— Я помогу тебе их забыть…

Они долго лежали рядом, не произнося ни слова. Все было как в первый раз. Ожесточенная любовь двух жестоких людей.

— Я хочу, чтобы ты был со мной на яхте.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Ладно, посмотрим… — Помолчав, он добавил: — Не пойму, что тебя связывает с этим разжалованным…

— С кем? — не поняла она.

— С моим бывшим коллегой Филчевым…

— Все, что хочешь, кроме того, о чем ты думаешь…

— И что именно?

— Деньги, карты, яхта… Она принадлежит мне, а не Филчеву. Но все думают, что ему.

— А зачем тебе это?

— Потому что мы живем среди людей, у нас — общественное положение, репутация…

— Ну хорошо, а деньги? Какое отношение он имеет к твоим деньгам?

— Он к моим — никакого, я имею отношение к его деньгам… Но это длинная история.

— Может быть, все-таки расскажешь? — сказал он равнодушным тоном. Она кивнула.

Димитр Филчев оказался ее двоюродным братом. Ее девичья фамилия была — Филчева. Борис вспомнил об известном судье Филчеве. Он умер перед самым роспуском партий при весьма загадочных обстоятельствах во сне, на собственной вилле. Газеты много об этом писали. Рядом с ним была только его младшая дочь. После смерти отца она вынуждена была прервать учебу в Германии и вернуться на родину, так как братья и сестры собирались попросту ее ограбить. Об этом ей сообщил Димитр Филчев. И он не ошибся. Родственники хотели взыскать с нее стоимость ее обучения за границей. Только вмешательство князя Кирилла спасло ее от разорения. С князем она была давно знакома. Еще в последнем классе гимназии она стала его любовницей, но он быстро оставил Филчеву из-за неуравновешенности, из-за ее темперамента, свойственного «настоящей женщине». Это были ее слова, и Борис вспомнил, как она назвала его «единственным настоящим мужчиной», потому что он принял ее такой, какая она есть. Когда она почувствовала себя в безопасности, то попыталась возобновить старую связь, но Кирилл предложил ей только дружбу и даже пытался учить, как преуспеть в жизни. Например, позволять себе меньше вольностей, находясь с мужчиной в постели, и тому подобное… Она благодарила его за советы, но не могла идти против своей природы. Тем временем князь Кирилл по ее просьбе устроил разжалованного из армии Димитра Филчева на службу в общину города Кавалы. Одним словом, услуга за услугу. Брат нанял квартиру в доме самого богатого в городе человека — владельца небольшой верфи, двух магазинов, нескольких земельных участков и золота в слитках. Он был еврей. Сыновья его уехали в Америку перед тем, как начались гонения. И тогда Филчев обещал ему, что спасет его от выселения и даже переправит в Турцию со всем его золотом, если тот завещает Филчеву свою недвижимость. У еврея не было другого выбора, и он согласился на условия, поставленные квартирантом. Однако решил сделать последнюю попытку спасти свое имущество, обратившись с жалобой к властям города. На свою беду, он попал на Чанакчиева, сотрудничавшего с тайной полицией. Чанакчиев тут же смекнул, что это сулит большие барыши, и обратился за советом к Димитру Филчеву. Так они стали компаньонами. Фиктивная покупка недвижимости была совершена немедленно, а бывшего ее владельца отправили с первым же эшелоном выселяемых, и, разумеется, не в Турцию, а в сельские районы. Когда двоюродная сестра Филчева приехала в Кавалу, ее брат и господин Чанакчиев, новоявленные богачи, были уже законными наследниками солидного капитала. Женитьба Чанакчиева на сестре Филчева оказалась выгодной всем — имущество оставалось в руках одной семьи. Чанакчиев был старым холостяком, и ей не составило труда вскружить ему голову. Большая разница в годах тоже не явилась препятствием — муж есть муж, хоть и фиктивный. Уже в первый вечер он получил какую-то травму и больше претензий к супруге не предъявлял.

Рассказ госпожи Чанакчиевой не произвел особого впечатления на капитана. Он знал жизнь, знал и более трагичные случаи с еврейской недвижимостью. Сам он не испытывал никаких особых симпатий к сыновьям израилевым, удивила его только находчивость Филчева. Важно было другое — эта женщина теперь принадлежала целиком ему. Следовательно, и ее деньги будут в его распоряжении…

20

Полевые работы продолжались, и связь партизан с командованием зоны стала трудной задачей. Среди крестьян было немало переодетых полицаев, уже несколько партизан попали в их руки. Двое-трое спаслись, остальные погибли. И все же вести о положении в стране доходили до отрядов, разбросанных по всем горным районам Болгарии.

Дамян стал уже командиром бригады, и его партизаны участвовали в ряде операций. Одной из них был поджог немецкого склада, находившегося неподалеку от землянки. Это произошло в первые дни весны, когда уцелевшие бойцы отряда решили покинуть место зимовки. Все время, пока они находились в укрытии, Дамян с помощником комиссара думали об одном и том же — как оставить немцам хорошую память о себе. И вот они приняли решение, лишь только весна взбудоражила их шумом первой листвы, а лес уверил, что защитит их своей зеленой одеждой. Дорога возле склада была изрыта зимними водами и разворочена тяжелыми грузовиками. Из ближайших сел пригнали людей, чтобы привести ее в порядок. Во время работы они часто приходили к складу — там находилась старая каменная чешма. Немецкие часовые привыкли к тому, что народ ходит к источнику. Вначале они внимательно следили за теми, кто приходит за водой, но бдительность их скоро притупилась. Дамян решил этим воспользоваться и, перед тем как уйти из землянки, уничтожить склад. В сумерках несколько партизан отправились к чешме у складских ворот, остальные, перерезав проволочную ограду, вошли в редкий лесочек. Постовой на вышке ждал смены, а потому непрестанно смотрел в сторону караульного помещения, не видя, что делается у него за спиной. Выстрелы у ворот заставили его зарядить автомат, большего он не успел. Настигнутый партизанской пулей, он качнулся, схватился рукой за железные перила, пытаясь удержаться, и сполз на настил. Когда с него стаскивали автомат, огонь уже охватил караульное помещение, а помощник комиссара сидел в кабине тупорылого грузовика, стоящего у ворот склада. Ждали тех, кто клал взрывчатку под цистерны. Все произошло так быстро и так толково, что сами партизаны не могли поверить своей удаче. Немцы, по-видимому, не допускали и мысли, что партизаны могут осуществить подобную операцию на равнине, вдали от гор. Грузовик с вооруженными партизанами тронулся в путь, а небо долгое время еще озарялось взрывами цистерн, феерическими отблесками, придававшими какое-то странное оживление наступающей весенней ночи. Это было только началом расплаты за погибших партизан, знаком того, что товарищи их не забыли. И когда отряд вырос до бригады и пошли непрерывные диверсионные акты, такие всполохи стали привычным делом — неукротимую стихию теперь ничто не могло остановить.

Дамян понимал, что бессмертие — не в разговорах, а в делах. Весь народ с надеждой смотрел на горы, ожидая прихода партизан. И поскольку враг становился все более коварным и жестоким, постольку народ стремился разорвать сковывающие его путы страха. Ятаки теперь сами искали партизан, и даже более умные буржуа старались оказывать партизанам услуги. Брат Дамяна как-то рассказывал при встрече, что отец их зятя, Михаила Развигорова, спас в эту зиму от голода партизанский отряд. Разрешил снабжать мукой со своих мельниц. Если бы не он, они бы не выжили от недоедания.

Рассказ брата ненадолго задержался в сознании Дамяна, но, вспоминая иногда об этом, он старался найти причины такой доброты крупного дельца. Хочет спасти свою шкуру, думал он, или просто оказался несколько умнее прочих богачей. Иначе он не мог все это объяснить себе. Каждому непредубежденному человеку все становилось сейчас яснее ясного. Красная Армия громила немцев. Дамяна теперь уже радовала мобилизация, беспокоила только нехватка оружия. Партизаны его бригады наслышаны и о подвигах трынских, краснобережных, рилопиринских партизан, бригады имени Чавдара, Шопского отряда, партизан Сливенского края. Средногорье вернуло себе свою старую гайдуцкую славу. Стало известно о захвате Копривштицы. Жандармерия и войска озлобились еще больше. Облавы теперь проводились не от случая к случаю, а систематически. Убивали всех, заподозренных в связях с партизанами, от отцов до невинных детей. Повсюду шли ужасные расправы. И Дамяну приходила в голову старая истина — умирающий зверь свирепствует перед своей смертью. Эту истину они испытали и испытывают и на собственной шкуре. Двух человек потеряли при попытке перейти мост через Марицу, еще пятерых оставили в бою у Двух родников. Лесничий здешней округи выдал полиции расположение лагеря одного из отрядов, и в сражении погибло десять человек. И там, внизу, происходило то же самое. Однажды, спустившись в центр зоны, он узнал о гибели Бялко. Много неясного было в его смерти. На Бялко, его друге и товарище, держалось многое в окружном руководстве. Он часто посещал партизанские отряды, чтобы устранять дрязги, утихомиривать вольницу среди командиров, проводить в жизнь решения центра. Его человечность была широко известна. Партизаны любили его, ценили за песни. Особенно хорошо он пел русские песни. И научился им не где-нибудь, а в тюрьме, в великом университете жизни. И этот отважный человек и умелый руководитель погиб при каких-то странных, совершенно непонятных обстоятельствах. Его вызвали с докладом в штаб зоны, была даже записка с подписью. И он явился, но уже по лицам товарищей, по их удивлению понял, что тут что-то не так. И все же, воспользовавшись случаем, решил навестить жену, сделать еще кое-какие другие дела, прежде чем снова уйти в горы. Дамян своими глазами видел эту записку, Бялко заходил к нему по дороге в штаб. Жаль, не спросил Дамян, кто передал ее Бялко. Надо все же будет разобраться в этом деле. Останется жив, разыщет виновных в смерти друга. Не могли полицаи случайно оказаться на его пути. И почему сопровождавший его человек бежал и оставил Бялко одного на улице Кючюк-Париж? Почему полицейские не кинулись и за тем человеком, а только за Бялко? Почему был окружен весь квартал, а в окрестных полях устроены засады?

Бялко все же ушел из окружения, раненный, сумел запутать преследователей, но попал во вторую засаду у канала. Дамян хорошо знал своего друга, знал даже звук его пистолета, совершенно особый звук, непохожий на другие. Этот пистолет отвечал на вражеский огонь до последней пули. Бялко погиб героем. Потому что и жил как герой.

Дамяну все казалось, что весть о его смерти ошибочна. Казалось, вот-вот Бялко снова появится в бригаде. Снимет свой старенький рюкзак, сядет с друзьями в кружок и подхватит ту песню о юноше, который просил своего коня не оставлять его в поле одного, вдали от товарищей… Товарищи… Многих уже не осталось в живых. Но те, кто еще жив, должны помнить о павших и пролить свет на обстоятельства их смерти.

Когда он слушал рассказ Чугуна о последних часах Бялко, ему хотелось закричать, что это неправда, но суровая, жестокая жизнь не считается с чувствами. Он спросил о записке, и ему обещали узнать, от кого она пришла. Вот и все. Жизнь и смерть встретились, и смерть одержала верх. А теперь надо беречь от смерти живых. Думать в первый черед о них. У Чугуна не было времени разбираться в этом деле. А если бы и было, вряд ли он сумел бы добраться до истины. Враги не гнушались ничем. Узел борьбы оказался затянут так крепко, что рассечь или развязать его мог только кто-то третий. И этот третий уже приближался. За его спиной были Курская дуга, Ясско-Кишиневская операция; ждали, что скоро он постучится и в болгарскую дверь. А Бялко не умер. Он навеки в одном из отрядов бригады. Отряд составлен из его земляков и носит теперь его имя. Бялко продолжает сражаться.

Дамян встал, сбил огонь, мелкие искры брызнули в небо и погасли. Пятно тени вокруг него увеличилось и тут же снова сжалось. Лесистая гора баюкала тишину в своих объятиях. Пестрая поляна приютила партизан, их сморила дневная усталость и усыпили запахи трав. С каждым днем людей становилось все больше и больше, оружия не хватало. То, которым партизаны владели, было завоевано кровью, за то, которое они добудут, также будет заплачено кровью. Жестокая правда, но — правда. Это понимали все. И тут сантименты неуместны. Даже комиссар, который был больше сосредоточен на политическом воспитании, не мог отрицать этой истины. Она становилась ныне необходимой, первостепенной. Приходилось отсылать обратно людей, не имеющих оружия. Лучше иметь хороших ятаков, чем безоружных и бесполезных едоков в отряде. Никаких двух мнений здесь быть не могло. Дамян смотрел на спящих бойцов, на летнее горное небо, но думал не о его красотах. Думал он об оружии.

21

«Ах ты, паршивая собака! Сейчас… Сейчас ты у меня получишь!»

Бекерле крался как тень. Солнечный свет лежал на траве. Слепил. Бекерле остановился на лестнице виллы и долго целился в тощую собачонку, приютившуюся под забором. В момент выстрела рука таки дрогнула, и пуля со свистом вонзилась в ствол дерева. Испуганный пес вскочил, поджал хвост и, заскулив, скрылся в кустарнике. Адольф Бекерле вытащил магазин, выщелкнул из ствола стреляную гильзу и крупными шагами направился к забору. Пуля ободрала кору дерева. Жаль, не попал в собаку, она этого заслуживала. От нескольких кур, которых они разводили на вилле, остались только две самые молоденькие. Вначале думали, что сюда повадилась лисица, но потом заметили, что каждое утро здесь появляется собака и отлеживается в кустах у забора.

Бекерле был человек практичный. Поселившись на вилле, он сразу же завел небольшое хозяйство. Кроме кур купил хорошего поросенка на откорм. Белого, с розовой мордочкой и темным пятном между ушей. Слуга Тодор ходил вместе с Бебеле выбирать живность. Бекерле не хотел, чтобы его видели на базаре, зато принял деятельное участие в постройке свинарника. И все шло хорошо, пока не появилась здесь эта шавка, а может, лисица, которой, впрочем, никто не видел. Поросенком и курами занималась Станка, прислуга. Время от времени ей помогала и фрау Бекерле, если не занималась другими делами. Жена посла всегда была женщиной деятельной и неуемной, трудно было удержать ее на месте. Да и события, происходившие в мире, не давали людям жить спокойно. Главной новостью недели оказалось покушение на фюрера. Все чамкорийское общество вставало и ложилось с этой новостью. Многие воспользовались случаем засвидетельствовать свою радость по поводу удачного спасения Гитлера. И каждый приходил в надежде узнать какие-нибудь подробности. Сначала Бекерле отвечал на вопросы посетителей, потом перестал. За их интересом чувствовались либо страх за себя, либо плохо скрываемое любопытство.

Боятся даже те, кто до вчерашнего дня слепо верил в гений фюрера и несокрушимость немецкой машины. Сейчас сам факт покушения на Гитлера побуждает их думать, что дело идет к своему концу. Если подобный инцидент мог произойти в штаб-квартире, что тогда говорить о младшем офицерстве, о народе? Значит, началось разложение. Такие мысли появились у людей, как только весть о покушении поплыла по невидимым радиоволнам во все стороны света. Потом, правда, произошел определенный поворот: если столь тщательно подготовленный заговор провалился, если даже адская машина не смогла уничтожить фюрера, значит, ему самой судьбой предназначено создать в мире новый порядок, вопреки всем видимым и невидимым врагам. Адольф Бекерле воспринял известие о покушении болезненно. Трудно было допустить саму возможность подобного террористического акта, но сообщения печати были так однозначны, что не оставляли места для сомнений. Гитлер спасся чудом — вылетел от ударной волны в окно без единой царапины, только одежда чуть пострадала. Всего лишь счастливая случайность — фюрер отошел от места, где обычно стоял, чтобы показать что-то на карте в конце стола. В этот момент и произошел взрыв. Имена преступников уже известны. Бекерле не испытывал к ним никакой жалости. Они посягнули на жизнь того, в кого люди еще верили.

Бекерле сел на траву, потом улегся на живот и принялся разглядывать неуклюжего крупноголового муравья. Муравей с завидным упорством пытался забраться на тоненький стебелек, но тот сгибался под его тяжестью, и муравьишка каждый раз падал. В этой борьбе было что-то общее с тем, что делают люди. Чего хочет муравей? Куда стремится? Разве не понимает, что очередная его попытка подняться столь же бессмысленна, как и первая? Почему он не сдается, а продолжает упорно ползти вверх по тоненькой былинке? В этом упорстве Бекерле увидел нелепое желание осуществить неосуществимое. Рассеянно скользя взглядом по траве, он чувствовал, как солнце движется по его спине, садится на темя, как свет держит его в поле своего притяжения; жаль только, сон не приходил к нему, чтобы унести из мира тревог, беспокойных мыслей и неравной борьбы. А ему так хотелось ни о чем не думать, не поддаваться никаким волнениям и продлить это мгновение как можно дольше.

Увы, время такое, что не позволяет ему отдаться во власть летнего дня, первобытного аромата хвойного леса и цветущих трав. Пистолет, лежавший рядом, дышал на него горелым порохом, ружейным маслом и какими-то еще запахами горячего железа. У жизни свои дороги, у человека — свои мысли, у забот — свой запах, у тревог — невидимые волны, у боли — нечто еще не пережитое и не испытанное, но, бесспорно, с привкусом горечи. И все же Бекерле позволил себе насладиться хотя бы недолгим покоем: перевернулся на спину и попытался ни о чем не думать. Лежал, положив руки под голову и закрыв глаза в надежде заснуть. Он давно не чувствовал себя таким размягченным и безвольным. По-видимому, то, что произошло в Берлине, сказалось и на его отношении к своему воинскому долгу. Здесь люди все чаще и чаще примыкают к скептикам, которые не верят в победу немецкого оружия. У Бекерле тоже появились некоторые сомнения, но он не решился говорить об этом даже с женой. Она могла и уйти от разговора в силу своей скрытности, а может, и трусости.

Последние дни Бебеле настроена так агрессивно, что он вообще предпочитает ее избегать. Ее бесконечные филиппики направлены против высших офицеров, совершивших покушение на фюрера. А ведь это люди высокопоставленные, из старых аристократических фамилий, в свое время Гитлер щедро одарил их почестями, должностями и званиями. И вот сейчас они отплатили ему таким коварством! Бебеле не могла найти себе места от возмущения.

В сущности, она выражала свое отношение ко всем тем высокопоставленным дамам, которые таким образом в свое время обращались с нею пренебрежительно, не желая простить плебейского происхождения и сомнительного артистического прошлого. Они изводили ее своим пренебрежением. Нарочно старались задеть ее, унизить. Находили повод то и дело заговаривать о театрах ее молодости, о звездах кабаре, обо всем, что она хотела забыть. Правда, все это было там, во Франкфурте, Берлине, здесь же она с удовольствием вспоминала свои артистические успехи, годы, когда она блистала молодостью, когда притягивала взоры публики своей необычайной красотой. Ее считали в сотни раз интересней этих благородных дам с лошадиными физиономиями. Она была женщиной от кончиков пальцев и до своих светлых, платиновых волос. Это говорили ей многие мужчины, это часто повторял ей и Адольф Бекерле, которому она обязана очень многим. Но и он в свою очередь обязан ей жизнью, потому что был такой момент в его карьере, когда он уцелел только благодаря ей…

Но об этом оба они предпочитают не вспоминать… Случилось это, когда Гитлер расчищал себе дорогу к абсолютной власти и нужно было нанести удар по новоявленным вождям-конкурентам, смести их с пути, а заодно и снести им головы с плеч… Было такое время. И Бекерле неукоснительно выполнял тогда все полученные им приказы.

Служба в Болгарии не доставляла ему особых хлопот. Она была бы еще приятнее, если бы не Драганов, новый министр иностранных дел. Он пытался проводить какую-то свою независимую внешнюю политику. В отличие от Шишманова новый министр не искал встреч с Бекерле, старался обходиться без его советов. Бекерле не мог спускать такие вольности кому бы то ни было. Тем более сейчас, когда Германия так нуждается в верных друзьях и настоящих союзниках…

Бекерле потянулся за пистолетом и медленно встал с земли. В это воскресенье он взял сюда с собой Цобеля, их знакомого, который увлекается фотокиносъемками. Он привез его в Чамкорию, чтобы показать красоту этого края, но гость был разочарован, не найдя для себя ничего интересного. Сейчас, обвешанный аппаратами, он ходил по каким-то дачам, и Бекерле мог наконец остаться наедине со своими мыслями. Солнце его расслабляло, отсутствие Бебеле успокаивало. Она с утра отправилась пить чай на дачу к Филовым. Он представлял себе, с какой энергией и страстностью она бичует там аристократов, посягнувших на жизнь фюрера, знал, что это событие долго еще будет держать ее в своей орбите. Фрау Бекерле глубоко переживала все, что в той или иной степени касалось Германии и ее кумира. С присущей ей артистичностью и увлеченностью она дарила свое время и внимание любому слушателю, если могла прочесть в его взгляде любопытство или преклонение перед ее красотой. Бекерле хорошо знал слабости своей жены, ее женское тщеславие, но, как человек уравновешенный, не винил ее за это… Вот и сегодня, вместо того чтобы остаться дома и приготовить хороший ужин по случаю пребывания гостя, она отправилась испытывать своим красноречием терпение слушателей. Хорошо, что мадам Филова любит больше слушать, чем говорить. Но кто знает, может быть, непрестанные монологи Бебеле и ее начали раздражать… Бекерле представил себе, как она сидит в тенистой беседке за чаем, и его потянуло к ним, но, дойдя до террасы, он присел на нагретый камень и стал чистить свой пистолет. Не хотелось надевать официальный костюм в столь чудесный день. Когда он еще сможет наслаждаться свободой и такой глубокой тишиной… Дни, подобные этому, будут в дальнейшем выпадать все реже и реже. Надо пользоваться солнцем, пока это возможно.

Он поднял голову, прищурил глаза и сидел так, пока во дворе не хлопнула калитка. Вернулся Цобель со своими аппаратами. Бекерле сделал вид, что не заметил его. Подождал, пока Цобель снимет его с прищуренными глазами лицом к солнцу, и только тогда пошел навстречу гостю…

22

Столичные заведения не пустовали. Посетители, однако, были сейчас другого сорта. Мелкие торговцы, ученые сомнительной репутации, тайные агенты, забулдыги, спекулянты с черной биржи, ломовые и другие извозчики… Заглядывала сюда и богема, в которой теперь прочное место занял художник Василий Развигоров. Об этой богеме Константин Развигоров услышал подробный рассказ совершенно случайно, неожиданно встретившись с дядей Гатю. Василий, сын Гатю, устраивал свою первую персональную выставку, и отец его очень этим гордился. Константин Развигоров вполне понимал гордость отца, хотя не ценил это искусство, в котором подвизались скучающие девицы и пройдохи, метившие в гении. Он попытался узнать о других, более серьезных занятиях своего двоюродного брата, но, встретив немой укор в глазах питателя, быстро поправился:

— Что он сейчас рисует? Что собирается выставлять?

Такие вопросы польстили отцовскому самолюбию Гатю. Он стал рассказывать о планах своего сына, о его друзьях, о ресторане, где собираются сливки болгарского артистического общества. Говорил он об этом в таких высокопарных выражениях, с такими эпитетами, что племянник еле сдерживал улыбку. Поглощенный своими делами и заботами, он не знал мира богемы, ресторанов и баров, где царила совсем иная жизнь, состоявшая из болтовни и безделья. Некогда, чтобы быть ближе к окружению царя, он посещал кафе «Болгария». Время от времени ему указывали на какую-нибудь знаменитость, рыцаря пера или кисти, но он не запомнил никого из них. Они на другом берегу жизни, там, где бушуют вихри красок и слов, а не строятся в аккуратные колонки цифры и параграфы.

Разговор оказался для Развигорова достаточно интересным, так как наряду с похвалами сыну Гатю упомянул и об Отечественном фронте. Об этом Отечественном фронте Константин Развигоров слышал теперь все чаще и чаще. В свое время Буров сделал ему намек на эту тему, но до сей поры он не сумел постичь сущности нового для него понятия. Что это значит? Новая партия? Объединение партий? Какое? На какой почве? И вот всеведущий дядя Гатю объяснил ему наконец, что такое Отечественный фронт. Это объединение здоровых демократических сил для спасения государства от нынешних правителей и их политики. Гатю Развигоров даже удивился, что его племянник, который своим отказом участвовать в правительстве заслужил право быть членом нового общенационального объединения, остался в стороне от его деятельности. Дядя обещал включить племянника в состав одного из комитетов, уже существующих в столице. Даже упомянул имя одного политического деятеля, который, как слышал Константин Развигоров, был связан с Отечественным фронтом. Имя этого ловкого политика не вызывало у Константина Развигорова неприязни. Напротив, будило любопытство, ибо человек этот обладал удивительной способностью улавливать направление политических ветров. Он перенес много испытаний, ухитрившись не угодить в тюрьму и даже остаться среди власть имущих. Он напоминал Развигорову циркового артиста, который с одинаковой уверенностью шагает по натянутой над ареной проволоке и по желтым плиткам площади перед Народным собранием.

Предложение дяди застигло Константина Развигорова врасплох. Впрочем, он ничего не потеряет, если согласится войти в один из комитетов Отечественного фронта. Когда это предлагает Гатю, ветер наверняка будет благоприятным. Эта лиса никогда не подойдет к капкану, если не знает, как через него перепрыгнуть. Константин Развигоров дал свое согласие и этим порадовал писателя. Тот долго жал ему руку, словно благодарил от чьего-то имени. Потом предложил выпить по рюмке вина. Пошли в ресторанчик «Дикие петухи», и по тому, что для них сразу нашелся столик, Константин понял — дядя здесь свой человек. А появление самого хозяина полностью подтвердило догадку Развигорова. И вино, и жареная печенка были отменного качества — такое сейчас не всюду найдешь. Так уверял и писатель. Выпили за здоровье своих детей, за их успехи, решили, что надо чаще встречаться, стали укорять себя за взаимное отчуждение, искать причины. Но в разговоре легком и приятном оба все же ощущали некоторую неискренность. Они не знали подробностей жизни друг друга и остерегались допустить какую-нибудь бестактность. Жена писателя давно умерла, и племянник не пришел на похороны, хотя был вовремя извещен о них, а дядя забыл имя младшей дочери Косю и поэтому не мог спросить, где и как она сейчас учится.

Но так было только вначале. Вино смыло нелепые барьеры, и оба вдруг почувствовали себя так, как и полагается чувствовать себя близким родственникам. И впервые за много лет Константин Развигоров понял, что мир состоит не только из параграфов и цифр, что есть в нем и свои исключения из правил, и одно из них — философ Гатю Развигоров, который блуждал в лабиринтах множества религий, пока наконец не дошел до полного отрицания бога. Сейчас писатель Гатю Развигоров — сам себе пророк, мыслитель и теоретик. На мизинце он носит кольцо с изображением Будды, учение йогов не сходит у него с языка, Магомета он считает сексуальным маньяком, цитирует Коран и строки о женщине, которая должна перенести мужчину через пустыню жизни, высмеивает солнценосного Дынова с его устаревшими учительскими сентенциями. Незаконнорожденного Христа считает творением индийских факиров и убежден, что лишь творческий дух человека может породить абсолютную истину. Константин Развигоров слушал своего вновь обретенного родственника, смотрел на его морщинистое лицо и только теперь вдруг понял, что объединяло разнородную публику, которую он встретил на свадьбе художника, — Братство Каменщиков[30]. Оно проявило такую солидарность, что он уже не сомневался в принадлежности своего дяди к этому братству. Наверное, и сын недалеко уйдет от отца. Подозрительный взгляд, суровое лицо, исполненное какой-то мрачной ненависти, — таким он запомнил художника на свадьбе в Самокове. Художник! Какой может получиться художник из человеконенавистника? Константин Развигоров всегда старался быть подальше от литературы и искусства, потому что считал их бегством от реальности, чем-то несерьезным, пестроцветным, вытесняющим заботы и тревоги из души человека. По его убеждению, люди искусства должны жить для других, но, когда он вспоминал взгляд Василия Развигорова, вобравший в себя презрение ко всему одушевленному, ему хотелось крикнуть, что не может, не может этот человек быть художником, творцом… Кого он ненавидел, кому угрожал, о ком думал? Будь он неудачник, преследуемый нищетой, — тогда его еще можно было бы понять. Или какой-нибудь идеалист — тоже понятно. А он женился на деньгах, сдавал квартиры внаем, располагал доходами жены, отцовские деньги тоже, считай, у него в кармане. В чем же дело?.. Развигоров взял рюмку, чтобы прервать поток своих мыслей, спросил:

— А сын как живет?

— Пьет больше моего, — вырвалось у писателя, словно он забыл о том, что говорил до сих пор. — Талантливый парень, но… Богема его засосала… Ночами по кладбищам шатаются, свечи кому-то ставят… Герои! Мальчишество!.. Не хотят понять, в чем истинный героизм… — И, понизив голос, добавил: — С незапамятных времен храмом для героев были Балканы, а не кабаки… А эти живут, как слепые кроты… Им бы что полегче… Заговорю с ним — молчит. Однажды только ответил, и знаешь, что сказал: «Есть люди в горах, а есть те, кто пристраивается…» И чем больше я думаю над его словами, тем больше убеждаюсь, что он прав. Сейчас люди рано становятся циниками… А рано созревший циник — это как вода в ручье: сильная рука может направить ее, куда захочет… Вот что могу тебе о нем сказать. А ведь умный, начитанный…

И, проведя ладонью по своему морщинистому лицу, внезапно спросил:

— А твои как?

Этот вопрос застал Развигорова врасплох. Он потянулся за рюмкой и решил не вдаваться в детали.

— И мои — жертва времени. Не все, конечно… С Михаилом и девочками все в порядке. А за Бориса беспокоюсь… Офицер, упрям, характер трудный, неустойчивый…

— Или, наоборот, слишком устойчивый, — прервал его дядя.

— Это как?.. Ты что-нибудь слышал о нем?

— Нет, но генерал Лукаш мне жаловался как-то…

— Да, с генералом он не поладил, — примирительно согласился Константин Развигоров, соображая, откуда Гатю знает Лукаша, и снова ему подумалось о масонах. Он отпил черного вина и подозвал кельнера, чтобы расплатиться. Они вышли и долго прохаживались по площади Народного собрания. Разговор постепенно перешел на политику. Гатю Развигоров рассказывал о тайных переговорах с американцами в Стамбуле и Каире, называл имена, перечислял встречи. На прощание снова заговорили об Отечественном фронте. Гатю упоминал о Николе Петкове, Кимоне Георгиеве, Кирилле Драмалиеве. Назвал и некоторых лидеров старых партий. Но все это не отвлекло Константина Развигорова от мыслей о Борисе. Генерал решил не столько отделаться от Бориса, сколько провести черту между собой и его отцом. Наверно, ему что-нибудь шепнули регенты, эти индюки, которых задел отказ Константина Развигорова. Если генерал до сих пор говорит о его сыне, значит, дело нешуточное…

23

Кита слушала фрау Бекерле как-то вяло, и в душе ее усиливались сомнения. Не может столь хорошо организованный заговор против фюрера быть делом рук кучки графов. Все, кто следит за развитием событий, приходят к заключению, что дела в Германии идут плохо. Филова отодвинула столик с чайными чашками и вытянула свои длинные ноги. Все вокруг было залито солнцем. Природа боролась за свое существование, птицы учили птенцов летать, цветы источали аромат, счастливые тем, что сумели выразить себя в чудесных красках. Сама фрау Бекерле обновила свой туалет коротким фигаро цвета желтой сливы. На него свободным каскадом ниспадали ее платиново-русые волосы, а на лице непривычно выделялись скулы и особенно губы, крупные, мягкие, сочные. Они резко контрастировали с жесткими обвинениями, которыми она осыпала аристократов с голубой кровью, — и это притом, что фюрер неизменно им покровительствовал. Особенно был ей ненавистен граф Штауфенберг. Кита была с ним знакома. Она и сейчас видит его усмешку, отвратительную, как раскрытая пасть змеи. И эта змея притаилась рядом с фюрером и в благодарность за все его благодеяния пыталась вонзить в него свое смертельное жало…

Кита слушала безостановочно льющуюся речь фрау Бекерле, а мысли ее шли своим, не единожды уже пройденным путем. Когда-то они с Богданом приезжали в Чамкорию не спасаться от вражеских налетов, а чтобы немного отдохнуть, встретиться £ друзьями, поговорить о литературе, искусстве, археологии…

Кита очень гордилась тем, что стала членом Союза женщин-писательниц, но не это было самым главным. В памяти всплывало сейчас еще более дорогое и радостное, отгоняя мысли о тревожном настоящем. Она вспоминала милые патриархальные дни Богоявления, когда после молебна все вместе отправлялись во дворец. Его величество был еще жив, он подарил тогда Богдану бриллиантовую булавку для галстука. И в том, как преподнес он этот подарок, было столько неожиданного и даже символичного, что она никогда этого не забудет. Царь три раза уколол руку Богдана острием булавки, после чего Богдан трижды уколол руку царя, а потом Его величество попросил ножницы и отрезал острие, чтобы никто больше не мог повторить этот ритуал. В нем было нечто вроде заклинания. Он как бы скреплял дружбу. Заключал в себе условие избегать конфликтов, быть верными единомышленниками, трудиться вместе на благо Болгарии. Некоторым этот ритуал дарения казался проявлением слабости царя, его данью суевериям. И если иметь в виду напряженную обстановку под Сталинградом, когда каждый день ожидали падения этой коммунистической крепости, проявление слабости приобретало символическое значение. Спустя десять дней, когда миру стала известна настоящая правда о Сталинграде, некоторые злопыхатели, помня о царском подарке Филову, шутили, что даже царская кровь не принесла немцам победы. Великий национальный траур, объявленный в знак скорби по убитым и взятым в плен немецким солдатам, поверг все правительство в уныние. Сторонники нового порядка были смущены. Кита впервые видела, как ее муж страдает от бессонницы. Он не отвечал ни на какие вопросы. Лишь однажды сказал, что смерть семидесяти или ста тысяч немецких солдат не отразится на последующих действиях немецкой армии. Конечная победа все равно будет за Германией. Но есть и другая сторона. Возрастают аппетиты англофилов, так называемой буржуазной оппозиции, приободряются коммунисты. Забот у правительства прибавится.

И слова мужа подтвердились. Как насмешка прозвучало приглашение Бурова на чашку кофе. Филовы отказались. Не хотели видеть торжество в глазах этого англомана. Впоследствии Кита неоднократно замечала, как Богдан сидит в своем кабинете и рассматривает царский подарок с отрезанным острием. Булавка стала необходима ему, она словно умножала его силы, придавала твердости. После смерти царя, как она заметила, он перед принятием ответственных решений обязательно вкалывал ее в галстук. Так было, когда решалась судьба Александра Пеева и всех, кто проходил по его делу. Это случилось почти месяц спустя после посещения фюрера. Весть о расстреле Александра Пеева и его сообщников вызвала шок у софийской элиты. С Пеевым были связаны взятками очень многие, особенно среди военных. Богдан торжествовал. Он утер нос генералу Михову. Сейчас тот стал помягче и посговорчивее, и Филов знает причину. Много еще мути осталось в военном министерстве. Под его крышей совершались всевозможные аферы и плелись шпионские сети. До этого Михов считал военное министерство цитаделью державы, неодолимой крепостью патриотов. А что вышло на поверку? Именно там и обнаружили самую большую брешь.

По вечерам, лежа в огромной кровати, Кита и Богдан подолгу обсуждали каждый тревожный случай. Так было при создании регентства, при решении участи иностранных резидентов, так бывало каждый раз, когда возникали вопросы государственной важности. А сколько анекдотов, сколько злобных выпадов кружило по ее адресу! И все от зависти. Она, мол, хочет царствовать, хочет усыновить маленького Симеона. Был царь-объединитель, теперь — царь-заместитель. На их автомобиле кто-то установил царскую корону. Одна из ее фраз стала известна всей стране, и в том виновата она сама. Когда Филов стал регентом, она не сдержалась и воскликнула: «Богдан, Богдан, теперь мы будем царствовать!..» Воскликнула в присутствии только матери и отца. Непонятно, как эта фраза вышла за стены дома. Может, мать где-то прихвастнула… И стены имеют уши, напрасно она не сдержалась.

Сейчас события приобретали драматическую окраску, даже в самой Германии зашевелились враги нового порядка… Кита придвинула фарфоровый чайник и подлила мадам Бекерле остывшего чая… Та настолько разгорячилась, что скинула желтое фигаро, обнажив красивые округлые плечи, усеянные крохотными веснушками, такими же золотистыми, как и ее волосы. В этой женщине был какой-то неукротимый напор. Кита попыталась взглянуть на нее со стороны, мужскими глазами, и решила, что привлекает мужчин не столько ее красота, сколько темперамент. Такие женщины, наверное, интересны для мужчин. В сравнении с собой Кита находила ее более легкомысленной. Болтливость ее должна надоедать каждому, кто близко познакомится с ней. Тут надо просто привыкнуть слушать вполуха. Раздражает и ее огромное самомнение. Это Кита давно уже почувствовала. Еще в самом начале знакомства фрау Бекерле показалась ей самовлюбленной особой, для которой все, что она говорит и думает, — красиво, умно и изысканно. По мнению же Киты, представление фрау Бекерле о собственной персоне не может не унижать достоинство мужчины. И как только супруг терпит ее столько времени! Кита представила себе высокого, сухопарого немца. Совсем недавно он сбрил бороду. Не пристало военному человеку носить бороду, какой бы ухоженной она ни была. Но избавился он от нее и по другой причине. Морщины уже бороздили чело полномочного посла, заботы его заметно состарили, и теперь ему не надо прилагать усилий, чтобы выглядеть солидней в глазах своей жены и окружающих.

— А почему ваш супруг не зашел?.. — спросила хозяйка, воспользовавшись краткой паузой в монологе фрау Бекерле.

— У нас гость, мадам Филова, да, гость, очень приятный человек, большой специалист в области кино… Хочет сделать грандиозный фильм о вашей природе… Кстати, он считает, что, если я не дополняю своим присутствием эту природу, ее красота сильно блекнет… Понимаете, мадам Филова… Прекрасный человек, великий художник и артист, замечательная личность… Именно такие люди увековечат немецкую нацию, а не какие-то там деградирующие графы и принцы, бросающие тень на подвиги наших воинов… Но мне нужно идти, я обещала нашему гостю позировать…

Кита проводила ее и вернулась к чайному столику. В дверях появилась служанка. Кита велела ей убрать посуду и, положив ноги на стоявший рядом стул, поймала ниточку прерванных размышлений. Хорошие это были дни, их ждали только радости и почести, каждый старался быть к ним поближе… А сейчас даже добрые знакомые начинают их избегать, сторонятся… Надвигается что-то ужасное, и это всех страшит. Богдан и князь Кирилл уже видят эту опасность, только Михов продолжает смотреть на все сквозь розовые очки. Просто удивляешься его глупости и самоуверенности. Есть что-то общее между ним и фрау Бекерле, особенно в их суждениях, дурацком оптимизме. Ведь вот же немцы долго хорохорились перед открытием Второго фронта, готовились, клялись, что сомнут англичан и американцев, а теперь отступают, с боями, но отступают. А она, Филова, не хочет, чтобы германская армия отступала, она хочет слышать только о победах германского оружия. Но, наверно, сил у Германии не хватает, надо ей как-то помочь, а наши «патриоты» ждут, хотят получить все готовенькое. Эти их пустопорожние заявления просто поражают ее. Лучше сказать правду, напрячь все силы и добиться победы или прийти к какому-нибудь компромиссу… Князь Кирилл, вероятно, хорошо все понимает, в последнее время выглядит очень мрачным и одиноким… При виде его в ней пробуждается сочувствие, жалость и нечто большее… Если бы он пригласил ее к себе без Богдана, скорей всего, она бы пошла… Да и муж как будто совершенно забыл о ней… Уже столько времени они не были в своей спальне вместе, как все нормальные супруги… И сегодня он отправился один в Панчарево, оставив ее куковать здесь, в Чамкории. Хорошо хоть пришла эта болтливая гостья, помогла убить скуку… Кита поднялась и медленно направилась к дверям. Она знала, что Богдан вернется не скоро. Он надел один из недавно сшитых костюмов, заколол галстук бриллиантовой булавкой. Отправился по каким-то серьезным делам, даже не посоветовавшись с ней… Это уже пугало и нервировало ее…

24

Прием на яхте «Розовое будущее» закончился. На этот раз были приглашены не только видные игроки, но и городские тузы, однако веселья не получилось. Тузы были сильно озабочены. Всюду говорили о продолжающемся выравнивании линии фронта. Русские уже достигли Дуная, в воздухе нагнеталась невидимая тревога. Борису Развигорову казалось, что все эти господа спали с уложенными чемоданами, готовые к бегству в староболгарские земли. Некоторые, зная свои грешки, смотрели и дальше: подумывали, например, о Турции. В течение вечера на яхте то тут, то там вспыхивали приглушенные споры о Втором фронте союзников, о новом немецком оружии, но и они угасли, подавленные всеобщим унынием. Играли неохотно, пили мало. Первым поднялся начальник гарнизона, за ним последовали остальные видные личности. Господин Чанакчиев захмелел в самом начале вечера и отправился спать.

Вокруг круглого столика остались только госпожа Чанакчиева, капитан и Димитр Филчев. Сейчас он уже перестал играть роль преуспевающего парвеню, это был озадаченный человек, который думает о том, как бы спасти свою шкуру. Он обладал способностью издалека чуять приближение беды. Многое из недвижимости он уже продал и обратил в золото, то же сделала и его двоюродная сестра. Несколько раз она ездила в столицу и скупала земельные участки в Бояне. Пусть теперь хоть сотня бомб упадет на город — земля останется в ее владении. В сущности, женщина есть женщина. Какая бы власть ни пришла, она сможет встать на ноги, если у нее что-нибудь сохранилось на черный день. Вот только муж ей был ни к чему — очень уж стар. Впрочем, он сам отвечает за свои поступки. А она? Что будет с ней? Она никому ничего плохого не делала, никого никуда не выселяла, ничьих денег не присваивала, брала только то, что принадлежит ей. И все же пора перебираться в столицу. Пусть он сам тут разбирается.

Всю ночь они просидели возле круглого столика, так и не притронувшись к игральным костям.

Утро встретило их новостью. Муравиев сформировал новое правительство. Если уж обратились к нему, значит, дела действительно совсем плохи. В правительство вошли люди, многие из которых не имели четкой позиции. Наверху начали метаться. Позже город облетела весть о переходе румынской границы русскими. Она проникла в солдатские казармы, обошла орудийные расчеты. Борис не знал, что делать. Ему не хотелось появляться в Макри. В нем поселился страх. Солдаты смотрели на него косо. Едва ли они так скоро забудут допросы и расправы над своими товарищами. Он остался в городе, обедать пошел к госпоже Чанакчиевой, пили в большой гостиной, потом допоздна пробыли в ее спальне. Она теперь открыто демонстрировала свою связь с капитаном, надеясь, что муж потребует развода. Но Чанакчиев, поглощенный своими заботами и тревогами, не обращал на них никакого внимания. Борис с присущей ему грубостью решил вызвать его на скандал, спросив, не сердится ли он на них, на что Чанакчиев театрально поднял брови.

— За что же на вас сердиться, вы ведь молодые люди! — И больше ничего не добавил.

Ясно: у старика свои планы и он не собирается никого в них посвящать. Это вывело из терпения госпожу Чанакчиеву. Она поднялась и встала в дверях.

— Я думаю, что молодые люди не откажутся и от краденого золота.

Чанакчиева не шокировали манеры жены, он только бросил неуверенный взгляд на Бориса и пожал плечами.

— Но ведь ты уже получила свою долю.

— Я получила долю от своего супруга, но долю от еврейского золота я не получала.

Чанакчиева испугала решительность жены. В доме, кроме их троих, никого не было. Капитан тоже встал, шевелюра на угловатой его голове сверкала чернотой, как просмоленный гроб.

— Сколько? — спросил Чанакчиев.

— Два слитка.

— Хорошо…

Они проводили его до сейфа, но, надо сказать, внутрь не заглядывали. Два слитка полетели на широкое кресло. Чанакчиева забрала их. Капитан шел следом, словно хотел прикрыть ее сзади. Хотя страха они не испытывали. Никто не посмеет жаловаться. Сразу же возникнут тысячи вопросов. Да и кто знает, сколько еще таких слитков в сейфе. Но ничего. Пусть подавится. Им хватит. Чанакчиева заперла двери спальни. Они сели на кровать. Слитки золота отсвечивали мягким блеском. Первой опомнилась Чанакчиева. Глядя ему в глаза, она сказала:

— Ну, не хочешь ли меня прикончить?..

— Зачем? — не понял Борис Развигоров.

— Чтобы взять все…

— Неужели мы пали так низко?..

— Значит, все-таки любишь?..

— Не знаю, люблю ли, но ты мне подходишь как женщина… Ты незаменима…

— Спасибо. Этого мне еще никто не говорил, даже князь, все были пентюхи… — И она подтолкнула к нему один слиток. — Бери…

Борис пожал плечами.

— Бери, бери… Сейчас такие времена… Может пригодиться…

За два дня, проведенные вместе, они все продумали. Капитан Борис Развигоров твердо решил съездить в Софию, чтобы понять, что там происходит, но нужно получить разрешение начальства. Это взяла на себя Чанакчиева, и в тот же день ординарец командира части привез необходимый документ. У командира была даже просьба к капитану: лично доложить ему по возвращении об истинной расстановке сил в столице. Он знал, что Борис служил в Генеральном штабе, и рассчитывал, что тот получит точные сведения.

Решили, что госпожа Чанакчиева поедет с ним. В сущности, они давно уже собирались в путешествие на ее машине. Она упаковала наиболее ценные вещи. То, что оставалось, обещал сохранить Димитр Филчев. Что можно было продать, она продала, не спешила расставаться только с яхтой. Надеялась, что тучи, возможно, рассеются и такое гнездышко, как яхта «Розовое будущее», снова соберет их всех. Она даже не предполагала, что больше не вернется в Кавалу, город стольких удачных для нее авантюр, город ее настоящей любви. Утром проехали Драму и Серее, а после полудня были уже в старых границах Болгарии. Путешествовали, как влюбленная пара, которая тратит деньги без счета и берет от жизни даже больше того, что дает ей сама. Капитан впервые пытался проявлять внимание к своей спутнице. «Уж не влюбился ли я?» — спрашивал себя этот эгоист и честолюбец. Эта женщина и вправду подходила ему. В ее больших, чуть выпуклых, разноцветных глазах всегда проглядывала необыкновенная возбужденность, ее чувственность граничила с сумасшествием — отсюда, наверно, и эта половая вакханалия. Капитан не любил читать, но встретил как-то это словосочетание в газетном фельетоне, и оно произвело на него большое впечатление. Половая вакханалия! Красивая, стройная, с гладкой шелковистой кожей, эта женщина сидела сейчас за рулем, и он вдыхал тонкий аромат ее духов с истинным наслаждением, словно видел ее рядом впервые в жизни. По пути они остановились переночевать. Гостиница была старой, с облупившейся штукатуркой, но они даже не заметили ее убожества. Их поездка смахивала на свадебное путешествие. Поздно вечером, уже засыпая, она сказала:

— Не к добру это…

— Что?

— Столько счастья сразу…

Он ничего не ответил, потому что не имел абсолютно никакого представления о счастье. Ему всегда казалось, что жизнь его обошла, что его не оценили, как он того заслуживает. Вечная мнительность не оставляла его в покое, высасывая его, как лимон, порождая человеконенавистнические мысли. Он всегда и во всем ставил себя выше других, но, к сожалению, другие не разделяли этого его мнения. Вон какие недотепы, маменькины сыночки, и разгуливают сейчас по штабу, а его выперли… Но с другой стороны, плохо ли ему от этого стало? Кто еще может похвастать такой любовницей, богатой и ни от кого не зависящей? Такие мысли продолжали занимать его и на следующий день. С этим он въехал и в Софию. Пообедали у Танушева, потом он показал ей свою квартиру… Они расстались, договорившись встретиться вечером…

25

Обстановка прояснялась. Советские войска перегруппировались на добруджанской границе, и, как сообщалось, вчера вечером СССР объявил войну Болгарии. Только Константин Развигоров собрался подняться наверх, как кто-то позвонил. Он пошел открывать — и застыл от изумления. Во всем блеске капитанской формы перед ним стоял Борис. Стоял и как-то особенно нагло улыбался. В руках у него был кожаный портфель с блестящими металлическими застежками. Такие портфели в последнее время вошли в моду у разных выскочек. Снабженные множеством секретных замков, как будто их нельзя вспороть одним ударом ножа. Какой-то идиот изобрел замки для пущей важности. Константин Развигоров медленно посторонился, чтобы впустить сына, и вслед за ним вошел в кабинет. Жена и дочери еще не решались вернуться в Софию. Им казалось, что в Чамкории безопаснее.

Столица постепенно оживала, жизнь начинала нормализоваться, и только некоторые, загроможденные обломками улицы и обгорелые стены зданий торчали мрачно и устрашающе, словно памятники пережитого ужаса. Дом Развигорова уцелел по какой-то случайности. Бомба попала во дворик над стеной здания, пробила потолок подвала и не взорвалась. Вернувшись домой вскоре после бомбежки, хозяин наткнулся на солдата, который как раз выходил из подвала. Поначалу он решил, что это мародер, но, когда выяснилось, что солдат обезвредил бомбу, Развигоров не поскупился на угощение. Пока что у него в семье все обстояло более или менее благополучно. Михаил писал, что у них все в порядке. Уже появился ребенок. Мальчик. В честь деда его окрестили Константином. Развигоров без конца перечитывал письмо и не мог нарадоваться. Он и сам не ожидал, что подобная новость может так его разволновать. В другое время бросил бы все и поехал к сыну, сейчас же послал длинную телеграмму, полную благодарности, добрых пожеланий и советов, как лучше растить малыша. В этот вечер он решил заняться своими финансами, проверить счета и торговые книги — ведь никто не знает, что может произойти завтра или послезавтра.

Борис помешал его намерениям, но по крайней мере они смогут сейчас откровенно и о многом поговорить. Долгое время отец щадил его, но молчать стало уже невозможно. Борис уехал, даже не поставив в известность родителей, затем потребовал от отца огромную сумму, прикрывшись какими-то туманными намеками. Так дальше продолжаться не может. Он не единственный его сын, притом не малолетний, получает хорошее содержание, холост, ни жены, ни детей. Что у него за расходы! Это же просто расточительство! Развигоров, несмотря на большие прибыли, привык экономить. В свое время отец рассказывал ему поучительный анекдот про деда Миню Попа из Боженцев, и он запомнил его на всю жизнь. Сын знакомого пришел просить у деда Миню взаймы, чтобы открыть торговое дело. Старик пригласил гостя выпить кофе. Сели у камина. Гость высказал свою просьбу, старик велел принести деньги и отсчитал нужную сумму. Пока пили кофе, гость достал пачку папирос, чиркнул спичкой и закурил. Выпили кофе, гость докурил и поднялся, а тут дед Миню и говорит: «Дай-ка пересчитаю деньги, вроде я тебе чего-то недодал…» Взял деньги, но считать не стал, положил их в свой пояс. Гость растерялся: «Но как же, дед Миню…» «Никаких „как же“, — отвечал старик. — Я дал тебе деньги от всего сердца, хотел помочь открыть дело, но теперь вижу, что торговца из тебя не получится…»

— Но почему? — спросил гость.

— Потому что ты сидишь возле огня, а чтобы прикурить, достаешь спички…

Намеки сына, в которых фигурировала какая-то папиросная фабрика, напомнили ему эту байку. Константин Развигоров дождался, пока сын пройдет в глубь кабинета, и затворил дверь.

— Ну, добро пожаловать…

— Спасибо, — ответил тот. — Ты один?..

— Один. Мать и девочки еще в Чамкории…

— Под защитой регентов, — пошутил Борис.

— Пожалуй, регентам самим нужна сейчас защита, — ответил Развигоров, занимая свое обычное место за тяжелым дубовым столом. Сейф у него за спиной был заперт, но ключи торчали в двери. На столе были разложены бумаги, и отец начал аккуратно их собирать — А ты по каким делам в столице?

— По службе… Ненадолго…

— И вернешься?..

— Думаю, что вернусь…

— Думаешь или вернешься?..

— Как пойдут дела. Может, и не вернусь, — ответил Борис, сверля отца своим тяжелым взглядом.

— Но там же папиросная фабрика, верфь…

— А это не моя забота…

— А у тебя какая забота?..

— Есть кое-какие грешки. — Сын поморщился. — Солдаты на меня взъелись… Да и этого мне кое-кто не простит… — Борис открыл портфель и вынул тяжелый слиток золота. В кабинете как будто стало светлее от его спокойного блеска. Отец вздрогнул при виде такой ценности, но быстро овладел собой.

— И что же думаешь делать дальше?..

— Это будет зависеть от многого…

— Например?..

— Ну, если придут русские, надо бежать в Турцию или…

— Ловко придумал, ничего не скажешь… — вздохнул отец. И оба замолчали, словно не о чем больше говорить. Когда молчать стало уже невмоготу, Константин Развигоров, опершись ладонью о стол, спросил: — Ну а матери что передать?.. Сестрам?..

— А что захочешь, то и передай…

— Не сумел я научить тебя думать о других, — вздохнул старик. — Вырос законченным эгоистом…

— Ну, не всем же быть такими гуманистами, как ты…

— Хочешь сказать, глупцами… Глупцами, которые всю жизнь пекутся о детях, стараются сделать их людьми, а те считают их дойными коровами…

— Ты мне дал только то, что должен… И то не все…

— Что-о? Я тебе должен?! — вспыхнул отец. — Я никому ничего не должен, это ты мне должен за все тревоги, за все бессонные ночи, за все горе, которое ты мне приносишь!.. Должен!.. И когда же прикажешь расплатиться?..

— Сейчас! — усмехнулся сын.

— А почему не завтра?

— Потому что завтра меня, может быть, уже не будет в живых…

Константин Развигоров ничего не сказал, что-то стало его душить, дыхание участилось. Он откинулся на спинку кресла и задумался. Мысли его были безрадостны… Борис продолжал безучастно сидеть на кожаном диванчике, закинув ногу на ногу, разглядывая свои лакированные сапоги, как будто перед ним не отец, а чужой человек. Константин Развигоров повернулся в кресле и щелкнул ключом. Дверца тяжелого железного сейфа бесшумно раскрылась. Борис видел спину отца, и в голову ему пришло не очень удачное сравнение: он представил себе мужа Эмилии Чанакчиевой, только тот был маленький, щуплый, а отец — крепок, как скала, несмотря на все его годы, и выглядел не столько испуганным, сколько сокрушенным. Отец достал из сейфа несколько продолговатых свертков — колбасок из золотых монет — и положил на стол.

— Очень сожалею, что не сдержался и что нам пришлось вести такой разговор… Может быть, ты когда-нибудь поумнеешь и вспомнишь эту минуту…

— Может быть, — небрежно бросил Борис. — Он уложил колбаски в красивый портфель и, словно спохватившись, сказал: — И все же давай помиримся…

— Я тебя прощаю, — ответил отец и, помолчав, добавил: — И не забудь сообщить, куда отправишься. Я тебя создал, я тебя воспитал, хоть и не так, как хотелось бы, но кровь — не вода. Это старая истина. Не забывай ее. Будь здесь твоя мать, сказала бы тебе еще что-нибудь, не хочу делать этого за нее. Не советую спешить с отъездом за границу, но ты лучше знаешь, что натворил, решать тебе. И все же послушайся отца. Подожди где-нибудь возле границы, посмотри, как будут развиваться события. И если перед тобой захлопнутся здесь все двери, тогда только постучись в чужую. Не зря говорят, что чужой хлеб горек…

Борис молчал. Его красивое удлиненное лицо с тяжелой, хорошо очерченной нижней челюстью потемнело, портфель в руке сверкал своими застежками, и под козырьком фуражки, на белой коже лба, выступили мелкие капельки пота.

Собственная наглость стоила ему немалых усилий.

Его самого вывело из равновесия решение бежать, именно поэтому он так бесцеремонно держался с отцом. В эти минуты он вспомнил и бесконечные предупреждения отца, и последний разговор с отцом и братом в этом самом кабинете и с внезапно нахлынувшей злостью констатировал, что они оказались правы… Германия гибла… Гибли все его надежды, вся его вера, вся его уверенность в себе, самомнение и честолюбие..

А впереди была неизвестность…

26

Вышитая занавеска отбрасывала пеструю тень на лицо Бориса Развигорова. Он открыл глаза, развел руки, потянулся и медленно поднялся с кровати. Голова была тяжелой. Не столько от выпитого, сколько от напряжения игры, бессонной ночи и табачного дыма. Играли допоздна. Сколько он проиграл? Этот вопрос молнией пронзил сознание, он подтянул к себе одежду, начал шарить в карманах. Денег не было. От пачки осталось несколько мятых банкнот. Значит, бумажные деньги кончились, ему не везло. Он оглядел комнату. Окна были закрыты, двери тоже, но щеколда не спущена. Спал все равно что на улице. С тех пор как он все свое богатство держал при себе в маленьком чемоданчике, он не позволял себе подобной неосторожности… Развигоров был не из трусливых, но слиток золота заставлял все время быть начеку. Вот почему он остановился не в гостинице и не у знакомых офицеров местного гарнизона, а нашел одного из старых компаньонов отца, торговца зерном Холилулчева. В детстве он часто гостил здесь с братом и сестрами и только позже понял, почему эти провинциальные богачи с таким вниманием и заботой относились к его семье. Старый Развигоров первым поддержал слабую торговую фирму Холилулчева, потом кредитовал его, объявил компаньоном, хотя, в сущности, торговец зерном Холилулчев превратился в закупщика зерна для мельниц Развигорова.

И все же, разглядывая комнаты, обстановку, представляя себе красивый фасад дома, широкий двор, железную ограду, капитан понимал, что слияние с фирмой Развигорова очень помогло бывшему мелкому торговцу. Даже мебель в доме говорила о хорошем, выше провинциального уровня, вкусе. Скорее всего, это вкус его дочери. Одна из самых красивых женщин города, она одевалась весьма экстравагантно, диктовала здешнюю моду. Был у нее и муж, офицер запаса. Для Бориса это явилось неожиданностью, но, к счастью, они не встретились — зять Холилулчева мобилизован и направлен в часть. Трина, или Димитрина — таким было ее полное имя, — вела себя весьма непринужденно, и Борис надеялся приятно провести здесь время. Может быть, поэтому он и не запер дверь на ночь. Надежда на новый роман незаметно вернула его мысли к тому, что произошло три дня назад. Всю ночь перед отъездом сюда он провел с госпожой Чанакчиевой. Вначале в каком-то ресторанчике, потом у него в квартире. И все было как будто в последний раз. Она вела себя так же, как всегда, без комплексов и без тормозов. Но себя он не узнавал. Утром чувствовал себя как выжатый лимон, единственным его желанием было как можно скорее уехать отсюда, вернуть себе силы и спокойствие, держаться подальше от растревоженной Софии и от этой ненасытной женщины. Он не сказал ей о встрече с отцом, хотя вначале у него было такое желание. Сказал ей только, что должен уехать в город Х-во, куда получил новое назначение. Когда они прощались, она обещала навестить его там, но он ей не поверил. Впрочем, от этой женщины всего можно ожидать, тем более что, как она выразилась, он единственный ее партнер по постели, который доводит ее до умопомрачения.

Успокаивало его лишь то, что дела ее были еще не улажены и вряд ли она кинется к нему сейчас, когда нет окончательной ясности. Она понимала, почему он спешит уехать из Софии — следы его подвигов совсем еще свежи. Не догадывалась она лишь о том, что он собирается бежать в Турцию. Вначале он хотел ей сказать и об этом, но потом передумал. Еще увяжется за ним, что он тогда будет делать. После той ночи он чувствовал себя пресыщенным ею, она становится ему в тягость и, если появятся новые заботы, будет висеть у него на шее тяжким грузом… Капитан Развигоров встал, надел бриджи, накинул подтяжки и пошел умываться. В доме было тихо. Шипение воды в кране чешмы прогоняло сонливость, где-то скрипнула дверь, послышались шаги. Чей-то голос подсказал ему, что полотенце слева, на вешалке. И снова все стихло.

Уже выбритый, надушенный, он спустился в холл, где в прохладном полусумраке собралась вся семья. После обмена утренними приветствиями можно не спеша позавтракать, посидеть за чашкой кофе, перекинуться несколькими словами о последних новостях со стариком Холилулчевым.

Правительство объявило войну Германии.

При этом известии что-то оборвалось в душе капитана Бориса Развигорова. Он заметно помрачнел. Мрачен был и старый торговец зерном.

— Дело становится серьезным, господин капитан, — вздохнул он, и этот вздох, услышанный Борисом, затрепетал в его душе черной бабочкой.

Он, конечно, предвидел неприятности, но не ожидал, что дойдет до такого. Ему до последних дней казалось, что слова Гитлера о несокрушимости германской армии подтвердятся победами. Сейчас, видя закат своих надежд, он не мог больше играть с собой в прятки. Тонкая струна, до последних мгновений связывавшая его с надеждой, лопнула с жалобным стоном. Барабаня пальцами по столу, Развигоров сказал:

— Не найдется таких болгарских офицеров, господин Холилулчев, которые пойдут против своих вчерашних союзников…

— Найдутся, господин капитан Развигоров, найдутся… — как-то очень грустно произнес старый торговец. — Мы думали, что и в горы никто не пойдет, а ведь нашлись люди… И теперь я боюсь их больше, чем русских. Русские придут, постоят и уйдут. Они не будут спрашивать, кто чем торговал и кому что продавал… Они предоставят тем, с гор, разбираться в этом. У русских своя головная боль, им будет не до нас… Плохое придет от наших… Своя собака, если кусает, знает, куда укусить… Вот чего я боюсь… В свое время один мой знакомый из бывших влиятельных людей говорил, что Англия думала о нас… Недавно я его видел, и он сказал, что после этой войны Англии придется больше думать о себе, потому что и для нее все изменится, хотя она одна из победительниц…

— Никто еще ничего не знает… — сказал капитан Развигоров.

— Хорошо бы, если так… А только мне кажется, я уже знаю, кто выиграет войну… Если уж и мы начали кусать своего союзника, значит, дело швах…

Развигоров, с нарастающей тревогой слушавший хозяина, поднял голову, оглядел полутемный холл и, встретив взгляды Трины, улыбнулся.

— Ладно, не будем паниковать раньше времени, господин Холилулчев…

— И я так думаю, господин капитан, но не могу не спрашивать себя: что творится там, где сейчас мой зять?.. Того и гляди дочка вдовой останется… Худо…

Слова старика заставили Бориса снова взглянуть на Трину. Будущая вдова не выглядела слишком опечаленной, услышав о такой перспективе. Ее чистое удлиненное лицо казалось из-за откинутых назад волос восточным, узкие, слегка китайские глазки лукаво и весело смотрели на него. Тревоги старика ее не касались. Несмотря на то что она была замужем четыре года, детей у нее не было, но это ее особенно не опечалило. Допекали ее только старики своими упреками. Заставили даже обратиться к врачу. Тот сказал, что ничто не мешает ее материнству. Муж ее на осмотр не ходил, но ей и самой не хотелось портить красивую фигуру, лишаться удовольствия диктовать моду в городе. Трина Холилулчева была слишком тщеславной, чтобы позволить себе уйти с городской сцены в столь юные годы. Ей хотелось стоять выше провинциальных вкусов, и она преуспевала в этом. Беременность вывела бы ее из строя по крайней мере на два года.

Слова отца заставили дочь надуть губки.

— Отец преувеличивает, Борис, — сказала она, и это «Борис» никого не удивило, потому что они знали друг друга еще детьми. Когда Борис с братом приезжали к ним в гости, Трина все время проводила с ними. Ей было интересно с софийцами, и она часто слышала, как взрослые за рюмкой ракии сватали ее кому-нибудь из братьев. Эти детские воспоминания сменились юношескими. Трина не раз бывала в доме Развигоровых, дружила с Александрой, несмотря на то что иногда чувствовала в ней некоторое высокомерие. Они были почти сверстницами — Трина всего лишь на год старше — и в университет поступили вместе. Но пока дочь Развигорова училась, Трина поспешила выйти замуж за адвоката, прошедшего курсы для офицеров запаса, и оставила университет. Муж открыл контору в ее родном городе, и Трина решила собственным примером улучшить вкусы сограждан.

Сейчас она загадочно улыбалась, и в ее черных глазах сверкали дьявольские огоньки. Борис нравился ей давно. Еще в Софии она не раз приходила к Развигоровым в надежде встретить его, но ей не везло. А когда она вышла замуж, пришлось забыть его. И вот теперь он здесь, и она не собирается упускать случай. О таком стройном решительном мужчине она всегда мечтала. Ее муж очень изнежен, ей до сих пор непонятно, почему он пошел на курсы офицеров запаса. Наверное, думал, что так легче пройдет его воинская служба. Борис же — настоящий офицер, целеустремленный, умеющий отстаивать свои убеждения. Ей нравилась его внешность: широкоплечий, с волевым лицом, с тяжелым квадратным подбородком — во всем этом ощущается что-то неизведанное, сильное. Молодая женщина встала, подошла к широкому окну холла и, поднявшись на носки, попыталась поправить складку на занавеске. При этом стан ее прогнулся, платье поднялось кверху, открыв красивые ноги, и вся ее фигура высветилась в сознании капитана как разноцветная радуга. Он почувствовал, как его охватывает дрожь желания, встретил ее ответный взгляд, и этого мгновения было достаточно, чтобы понять друг друга. Она молча прошла мимо, слегка коснувшись его плеча, и села на свое место. Никто ничего не заметил. Отец и мать продолжали пить уже остывший кофе, молчаливые и озабоченные.

Капитан Борис Развигоров поднялся.

Он пошел в свою комнату за портфелем. Без него он теперь не выходил из дому. Уже возле дверей увидел Трину. Она потянулась, чтобы смахнуть с его гимнастерки какую-то пылинку, и, взглянув ему прямо в глаза, сказала:

— Ты очень поздно возвращаешься…

— Сегодня постараюсь вернуться вовремя, — ответил он.

27

Сообщение лежало перед ним. Листок бумаги, прижатый к столу грузом трагической вести. Холод, которым от нее повеяло, делал кабинет мрачным и неуютным. Георгий Димитров отодвинул радиограмму, как раскаленный уголь. Он не мог поверить тому, что случилось. Весть была настолько неожиданной, что просто не вмещалась в его сознание. Самолет, на котором летела группа Станке Димитрова-Марека, потерпел катастрофу, и человека, который отправлялся в Болгарию с такими радостными надеждами, больше не было. Почему так происходит, почему лучшие мгновения бывают омрачены, лучшие намерения остаются неосуществленными, самые нужные люди исчезают навеки? Георгий Димитров не мог найти себе места от скорби, от боли, от чувства невосполнимой утраты. И почему это должно было случиться именно сейчас, когда события в Болгарии идут к логическому завершению, когда люди с опытом борьбы, с революционной закалкой так необходимы?

Васил Коларов, пришедший, чтобы разделить их общее горе, сидел бледный, беспомощно опустив руки, сокрушенный неожиданной вестью. Подробностей катастрофы не сообщалось, но факт, что она произошла, не оставлял сомнений. Димитров снова поднял трубку телефона. Он хотел все же знать, где и как произошла авария. Обещали, что в ближайшее время подробные сведения будут получены. Будут или не будут, но он никогда уже больше не увидит своего друга и товарища, не увидит его поседевших волос и той решительности во взгляде, которая всегда его восхищала. Станке Димитров-Марек вошел в жизнь Георгия Димитрова просто и естественно, как сама идея, которой они служили. Оба они посвятили себя борьбе за счастье народа, за осуществление великих партийных целей. Но наряду с этим главным было еще нечто личное, теплое, человеческое, не поддающееся измерению, связывавшее их невидимой нитью и вне служебных отношений. Взаимное притяжение, искренность и внутренняя близость, помогавшая понимать друг друга с полуслова.

Георгий Димитров безотчетно забарабанил пальцами по столу.

— Теряем людей… Теряем… — Вздохнув, добавил: — И как-то нелепо…

Коларов промолчал. Он знал привязанность Димитрова к Мареку, знал, какие большие надежды были связаны с отлетом Марека в Болгарию. По мнению Димитрова, Марек при создавшейся революционной обстановке был бы чрезвычайно полезен. Станке Димитров уже выполнял поручения партии в Болгарии и хорошо справлялся с заданиями. А сейчас, когда народу предстояло решить судьбу государства и правительства, когда он должен был показать свою силу, продемонстрировать то, о чем всегда говорили советским друзьям болгарские эмигранты, — верность и любовь народа к братьям-освободителям, — сейчас Марека не было. Перед отправкой группы Марека в Болгарию Димитров долго беседовал с ним и его спутниками, напутствовал, советовал, как сориентироваться в обстановке на месте, что и как делать. Дело первейшей важности — помощь в создании правительства Отечественного фронта, которое должно порвать с Германией, взять судьбу страны в свои руки и незамедлительно объявить войну рейху. Участие Болгарии в войне против гитлеровцев вырвало бы ее из сателлитов и помогло бы победителям по-иному отнестись к ней. Вот что поручалось осуществить группе Марека, которая должна была способствовать объединению всех демократических сил страны, послужить для них эффективным интеллектуальным катализатором в этот решительный для Болгарии момент… Разговор шел спокойный, дружеский. В нем было много товарищеской заботы и добрых советов. Димитров пожелал Мареку успеха, он надеялся на скорую встречу с ним на родной земле. На прощание подарил ему ручку, чтобы Марек подписал ею первое воззвание к дорогому им отечеству, сообщавшее о переменах в его судьбе… А сейчас сердце Димитрова сжимала боль большой утраты.

— Да, теряем товарищей… — Эта мысль не оставляла его.

Много людей, с которыми он работал, прошло через его сердце, и многих уже нет в живых. Так было с членами группы Цвятко Радойнова, Жельо Атанасова, Ивана Винарова, с подводниками… Некоторые живы, борются, дают о себе знать, информируют. Но с каждой новой смертью Димитров чувствовал, что на его плечи ложится все больший груз, душа принимает еще одну боль. И столько боли в ней уже осело, что иногда он думал: отдаться порождаемым ею чувствам — значит открыть двери отчаянию. Нет!.. Отчаяние давно уже пыталось завладеть им. Еще со времен Моабита. Но бескрылое уныние, мрачный пессимизм не могли найти лазейки в его душу, не могли окопаться там, потому что вершина, на которую он взошел, не терпела половинчатых характеров. Люди воюют за человечность, в этой войне огню удается спалить чьи-то крылья, отнять чью-то мечту, устремленную к свету рождающегося дня. К сожалению, это в порядке вещей, это реальная жизнь. Вот и Марека нет, ушел человек, всеми любимый и всем необходимый. Нет его больше!.. Димитров подсел к Коларову, положил руку ему на плечо. Сделал он это непроизвольно. Ощутить рядом с собой плечо друга в такой момент было ему очень нужно. Стараясь вывести его из состояния подавленности, Коларов сказал:

— Да, большая потеря… — Помолчал и добавил: — Столько смертей мы видим… Казалось бы, можно и привыкнуть, но человек с этим никогда не сможет примириться… Терять друзей и товарищей…

— Потому мы и люди, а не бездушные продукты природы… — Димитров снова встал, сделал несколько шагов по комнате и сказал устало: — Я много думал о нем и все время связывал его имя с апогеем нашей борьбы. Сейчас настало время нанести последний удар… Его место было там, он сделал бы это… Такой организатор… Способный, очень подходил для подобного дела…

В этих словах Коларов чувствовал и боль Димитрова, и оценку деятельности Марека. Такую оценку Димитров давал очень редко… На фоне общенародного героизма советских людей она звучала особенно веско. Коларов встал и подошел к окну. Они стояли рядом и смотрели на великий город, на его старинные башни, немые свидетельницы прошлого. Этот город жил жизнью великой страны, давно перестал быть прифронтовым. Волны войны плескались теперь где-то у границ Болгарии, но для боли расстояний нет. Самолет сгорел вместе с большой надеждой. Но как жизнь человечества не прерывается со смертью одного человека, так и борьбу не перечеркнуть одной смертью. Будут другие люди. И Георгий Димитров уже думал о человеке, который заменит Марека…

Болгария ждала его…

28

Из ставки фюрера непрерывно летели шифрограммы. Там боялись за положение в Болгарии. Чувствовали, что правительство проявляет медлительность, что партизанское движение угрожающе растет, что пора ввести в кабинет таких людей, как Александр Панков и Кантарджиев. Хватит держать их в стороне от решения важных вопросов. Бекерле уже несколько раз говорил с Цанковым, но не видел для него иного пути к власти, кроме переворота.

Иван Багрянов уже своей программной речью смутил немцев. Сегодняшний день требовал ясной позиции, твердой руки, а он говорил о какой-то абстрактной правде. Правда, по мнению Бекерле, многолика. Все зависит от того, кому она служит, кто и с какой стороны на нее смотрит. Сторонникам нового порядка она должна помогать одерживать победы. Для тех же, кто прячется в лесах, правда — это необходимость смести нынешних правителей и создать коммунистическое государство. Своя правда есть и у англофилов. Их правда — деньги. Чем больше денег накопят они за счет народа, чем больше английских и французских капиталов хлынет в Болгарию, чем скорее им развяжут руки для различных сделок, тем более привлекательной и желанной будет для них эта правда. Понятно, она ни в коей мере не исключает захвата власти. Всякая правда опирается на власть, иначе остается неосуществленной фикцией.

День и ночь Бекерле работал, отвечал на вопросы, доказывал абсурдность сведений, доходивших до ставки и министерства иностранных дел рейха, минуя посольство. Он подозревал, что здесь старается кое-кто из военной миссии. Фронт угрожающе приблизился к Румынии. Напряженность нарастает. Разгромленным частям вермахта предстоит перевооружаться на болгарской территории. Правительство Багрянова упорно пытается лавировать. За словами скрыты тысячи недомолвок. Единственно, что устраивало Бекерле, — это непрекращающиеся карательные операции болгарских войск и полиции против партизан. Несмотря на тревогу, вызванную выходом советских войск на берега Дуная, эти операции продолжались, проливалась кровь, а правительство стремилось ввести в заблуждение общественное мнение. В частности, оно выдвинуло тезис подтверждения нейтралитета, лживый от начала и до конца, ловушку для наивных людей. Но нейтралитет, пусть даже на словах, требовал хоть каких-то доказательств. И снова начиналось словоблудие, мутная политическая игра.

И доктор Делиус, и генерал Геде, и Бекерле давно уже были в курсе тайных попыток правительства начать переговоры с американцами и англичанами. Эти попытки зафиксированы, но ничего серьезного они собой не представляют. Похожи на блуждания слепых. Вести о поражении немецких войск нагнетали страх. Он сковывал и немцев, и болгар. Немецкое командование задумало операцию под кодовым названием «Подземный мир» и ждало лишь удобного случая для ее осуществления. Надежды на успех связывались с высадкой десанта при поддержке болгарских войск и немецких частей, дислоцированных в Болгарии. Для этого потребуется произвести перегруппировку и сосредоточить войска на исходных позициях вблизи столицы. Командование опасалось лишь за танковый полк, находившийся за пределами Софии. Во главе полка стояли царские офицеры, командиром был любимец Его величества, человек своенравный, с непредсказуемыми реакциями. Все его характеристики подтверждали это. Считалось, что он офицер способный, убеждений отнюдь не левых, но тот факт, что, владея языком, он не любит говорить по-немецки, заставлял людей из миссии сомневаться в его лояльности.

Нужно каким-то образом нейтрализовать этот полк, предварительно отстранив некоторых командиров или даже высадив специальный десант для захвата танков.

Бекерле был в курсе этих планов, но, анализируя их, приходил к убеждению, что сейчас не время для необдуманных авантюр. Болгарская армия довольно сильна. Единственная армия на Балканах, которая представляет реальную боевую мощь. Любой неразумный шаг со стороны Германии может ускорить разрыв союзнических отношений. Что принесет переворот в случае успеха? Новая линия фронта пройдет по территории Болгарии, сюда легко перебросить войска из Македонии и Греции, можно будет какое-то время удерживать положение в стране, но все это — предположения, не имеющие реальной перспективы, ибо советские войска уже подошли к границам Болгарии. В общем хаосе неожиданный переворот может привести к противоположным результатам. Многие солдаты и офицеры болгарской армии наверняка выступят против немцев и тем самым облегчат работу Красной Армии.

Бекерле не мог забыть хитрую улыбку и насмешливые слова крестьянина из-под Самокова, который привез ему в Чамкорию телегу дров. Пока разгружали дрова, лошадь непрерывно ржала, и это раздражало Бекерле. Он обернулся к вознице с вопросом: «Что она ржет?..»

— Ржет, ваша милость, потому как чует русских жеребцов на Дунае… — ответил крестьянин.

Люди, разгружавшие дрова, смутились, никто не хотел перевести сказанное, но Бекерле понял, о чем шла речь. Он швырнул крестьянину деньги и ушел. Еле сдержался, чтобы не выхватить пистолет. Надо было пристрелить его, как ту паршивую собаку, в которую он тогда, правда, не попал. Но не подобает представителю Германии в таком ранге давать волю своему гневу.

Сейчас уже никто не верил ни речам Гитлера, ни уверениям Геббельса. Великая армия гибла, фронт приближался к старым границам Германии. Союзники один за другим отказывались от своих обязательств. Как же тут спасать Болгарию, когда себя спасти не можешь? Адольф Бекерле предвидел неотвратимое. Даже людей для правого правительства подобрать невозможно. Александр Цанков уже уложил чемоданы. Его люди требуют паспортов, но Бекерле не спешит с выдачей виз. Он решил сам в ближайшее время посетить Берлин, ознакомить фюрера и Генеральный штаб с обстановкой в Болгарии и тогда уже подумать, как быть с друзьями Германии.

Возвращение Бекерле в Софию было большой ошибкой, так он это теперь расценивал. За его недолгое отсутствие здесь изменилось очень многое. Его смущала противоречивость действий правительства и регентства, особенно посланная ими в Берлин телеграмма, в которой они просили фюрера предоставить им большую самостоятельность в нынешней ситуации. Ответ был не слишком деликатным. Фюрер не прощал тем, кто позволял себе усомниться в его могуществе. Да и чего могли ожидать от него болгарские правители? Чтобы он сказал им: «Спасайтесь! Бросайте нас и спасайте свои шкуры!» Этого они ждали?! Такого от фюрера никто никогда не дождется. Фюрер считает, что, если погибнет он, вместе с ним должны погибнуть все. На такую верность он рассчитывает и только такой верности ожидает от союзников. Германия превыше всего! Германия? Но какая Германия?.. Чья Германия?.. Этот вопрос прокрался в мысли Адольфа Бекерле и заставил вздрогнуть. Как мог возникнуть такой вопрос? Кому он его задавал? Зачем?.. Он огляделся вокруг. Никто не слышал его внутренний голос, никто не проник в его тайные мысли. Он столько лет душил их в себе, они не имели права на существование, потому что он сам был одним из создателей именно этой Германии, Германии, которая корчится сейчас в судорогах, умирает в окопах, горит в танках, погибает под бомбами. Хорошо, что у них нет детей… Бог был предусмотрителен и не одарил их наследниками, по крайней мере не надо за них тревожиться, можно думать только о жене и о себе… Да, человек начинает ценить свою шкуру только тогда, когда почувствует первый ожог… Бекерле поднял телефонную трубку… Звонила служанка, жаловалась, что собака отказывается от еды, ее тошнит. Может быть, отравили? Что ей делать?! Позвать врача или подождать возвращения хозяина? Собака!.. Бекерле положил трубку, словно звонили не ему… Собака!.. Земля горит под ногами, а она про собаку…

Адольф Бекерле не знал, возмущаться ему или смеяться. Он встал с кресла и, ступая на пятки, трижды прошелся по кабинету туда и обратно. Все в Болгарии идет к своему закономерному концу. Несмотря на указания, которые он получил в ставке, на приказы, которые сыпались ему на голову, он не может предотвратить творящийся здесь хаос. Положение меняется с каждым часом. Он уже с трудом находит регентов и министров. Прежняя учтивость исчезла. Начались забастовки трамвайных служащих. Уже имели место столкновения между болгарскими и немецкими солдатами. Столь долго и тщательно скрываемая взаимная неприязнь, даже ненависть, вышла наружу. Правительство Муравиева официально объявило о разрыве с рейхом. Бекерле не смел выйти на улицу, соблюдал крайнюю осторожность, потерял всякую уверенность в себе. Ему казалось, что он оплеван теми самыми людьми, которых вчера держал в руках. Сейчас эти вчерашние божьи коровки показывают свои зубы. Будь его воля, всех бы затолкал в тюрьмы и развесил на деревьях, никого бы не пощадил, ведь они продемонстрировали ему его собственную беспомощность перед временем и обстоятельствами.

Это бессилие угнетало Бекерле больше всего, лишало его всякого присутствия духа. Сейчас главной его заботой стало эвакуировать все, что можно, вывезти целыми и невредимыми солдат, военную миссию, сохранить персонал. Работа посольства этим, однако, не ограничивалась. Шифрограммы продолжали отнимать массу времени. В последние дни ему здесь так осточертело, что хотелось бросить все и уехать куда-нибудь, где его никто не знает. Но у него в крови немецкая дисциплинированность, и это в конечном счете решает все. Заваленный непрерывно поступающими бумагами, он все время надеялся получить приказ и о собственном спасении, но ждал он его тщетно. Русские уже пересекли границу, полицейские власти бездействовали, болгарская армия не поднимала оружия против русских. Сомнительные субъекты заполнили улицы Софии, стихийно вспыхивали митинги, что-то назревало, а он все еще надеялся получить приказ о возвращении в Германию. Может быть, его забыли? Тут у него уже больше не осталось друзей. Все попрятались. Цанков уладил все дела, связанные с отъездом, то же сделали и люди из его окружения, а он продолжает оставаться на своем посту. И когда наконец решился уехать, оказалось, что поздно… Надежды на спасение рухнули…

29

Чугуну не давала покоя мысль о причинах гибели Бялко. С тех пор как весть о его смерти пришла к партизанам, Чугун подозревал предательство. По всему выходило, что в их ряды проник провокатор. И хотя прямых доказательств не было, руководство полагало, что кто-то где-то оступился, попался на удочку полиции, после чего ему не оставалось ничего другого, как выполнять ее задания. А может, он и раньше был ее агентом, и сейчас ему приказали действовать. Об этом говорили и другие провалы. Нужно срочно обезопасить окружной комитет партии, руководство зоны, мобилизовать силы для решительных боев. Они уже становятся близкой реальностью. Группы вырастают в отряды, отряды становятся бригадами. Центральное руководство готовится к решающему удару. Плод многолетней борьбы созрел, оформился, и многие смотрят на него с надеждой. Можно ли обмануть эти надежды? Нет, никогда! Чугун видел смысл жизни и смысл борьбы только в достижении победы народа.

Туманные речи регентов и министров уже никого не могут ввести в заблуждение. И Божилов, и Багрянов, и нынешний Муравиев тащили одну и ту же телегу, а теперь она уже без чьей-либо помощи сама катится к пропасти. У Чугуна выработалось чутье на подобные вещи. И если он сам не занялся расследованием гибели Бялко, то только потому, что у него не было времени и срочной необходимости — события развивались в бешеном темпе, одна или две смерти уже не могли остановить напор народных масс. Приказы из Центра становились все более категоричными: занимать села, расширять освобожденную территорию, сосредоточивать силы для решительного наступления. Советские войска перешли границу, ход событий ускорялся. Центральный комитет Болгарской рабочей партии и Главный штаб НОВА[31] решили нанести основной удар по врагу в столице. Там голова змеи, там свершится возмездие. Бригада имени Чавдара, Шопский отряд, мелкие ударные группы приводились в готовность.

Чугун не мог больше ждать. И тут как раз он получил приказ явиться в столицу в распоряжение основных ударных сил. Прибыл рано утром, спрыгнул с паровоза, взял извозчика и решил, чтобы ощутить пульс города, прокатиться по улицам, изображал глубокого провинциала. Людское море было бурным и мутным. Полиция испарилась. Чугуну хотелось навестить свою сестру, но он подумал, что сейчас не время для родственных визитов. Встреча была назначена на двенадцать часов, и он предпочел навестить перед тем старого друга и соратника — они были знакомы много лет. В его квартире он застал своего земляка, Димо Велева. Они давно не виделись, хотя в свое время вместе покинули родной город в надежде устроиться где-нибудь получше. О Димо он слышал, что тот закончил почтово-телеграфное училище, дружил с людьми левого толка. Позже стал офицером, и тогда Чугун потерял всякий интерес к житью-бытью своего земляка. Сейчас Димо служил в прожекторной роте. Зачем он пришел к старому революционеру, Чугун не знал, понял только, что подпоручик не остался в стороне от борьбы за народное дело.

Старик долго прощался с Велевым, давал ему какие-то советы. Тот выглядел усталым — видно, не досыпал. Припухшее, осунувшееся лицо, но глаза смотрят бодро.

— Зачем он к тебе приходил? — спросил Чугун, когда подпольщик ушел.

— А ты как думаешь? — ответил тот вопросом на вопрос.

Больше об офицере не говорили. Перешли к обсуждению ситуации в городе. София приходит в себя после долгого террора, люди взбудоражились. Нужно использовать активность масс. Старик утверждал, что все правительство разбежалось, только военные еще держатся. В военном министерстве собрались самые отъявленные реакционеры, сторонники прежних режимов, там настоящая Бастилия, которую предстоит брать. Если она падет, остальные учреждения сдадутся сами. Целый час старые друзья беседовали шепотом, обсуждали перспективы, строили планы. По всему было видно, что Старик в курсе замыслов руководства. Когда Чугун собрался уходить, Старик проводил его до дверей и со значением сказал:

— Может быть, скоро свидимся опять…

И они действительно увиделись. Оказалось, что Старик тоже участвует в подготовке главного удара. На совещании обдумывали, как проводить операцию. Вспоминали о каком-то Янко, о его организаторском таланте. Чугун его не знал, но много о нем слышал. Чугуна долго расспрашивали о положении дел в его зоне. Он отвечал подробно, ничего не приукрашивая и не утаивая. Не забыли спросить его и о сражении между войсками, жандармерией и партизанским отрядом в Родопах. Чугун не знал всех подробностей об этом сражении, потому что встретился с бойцами отряда уже по пути в Софию. Отряд был неожиданно окружен рано утром в очень невыгодном для боя месте. Убитыми потеряли пятнадцать человек, нескольких взяли в плен — всё молодежь, недавно прибывшую в отряд, не имевшую ни опыта, ни оружия (за оружием были посланы в Беломорье люди из штаба). У Чугуна сложилось впечатление, что и тут действовала рука предателя. Окружение оказалось неожиданным, но тщательно подготовленным. Войска и полиция подошли ночью, и привел их человек, который знал расположение лагеря. По-видимому, он не раз бывал в лагере, укрытом в лесу по краям оврага. На дне лес был вырублен, и между крутыми склонами открывалась полянка. Все, кто находился на полянке, погибли. Те же, кто сражался с врагом, укрываясь за деревьями, остались в живых, только двое оказались ранены, когда прорывались через вражеские цепи. На следующий день возвратились люди, посланные за оружием. Лишь по случайности они не попали в засаду. Где-то в горах им встретились товарищи, вышедшие из окружения. Вместе с вернувшимися с Беломорья партизанами они являлись уже серьезной силой и решили напасть на ничего не подозревавшего врага.

Это неожиданное нападение принесло славу воссоединившемуся партизанскому отряду. Партизаны преследовали солдат и полицейских до самой равнины. Они захватили миномет и два пулемета. Вначале обезоружили тех, кто находился на картофельном поле за дубовым лесом. Потом ударили по тем, кто продолжал прочесывать лес возле лагеря. Об этом сражении партизаны рассказывали очень азартно, и Чугун не мог разобраться, где тут правда, а где преувеличение. Факт, однако, налицо — отряд понес потери убитыми и пленными…

И сейчас Чугун пытался обрисовать картину событий, но объяснения выглядели расплывчатыми. Причины случившегося были неясны, заключения и обобщения — неубедительны. Чугун и сам чувствовал это, ждал выволочки, но присутствующим было не до его внутренних терзаний, они решали куда более серьезные вопросы, касающиеся судеб страны и народа. Именно для этого и вызвали сюда Чугуна, ему предстояло участвовать в координации действий вновь созданных ударных групп в связи с подготовкой штурма. То, о чем намеками говорил Старик, представляло собой, как выяснилось, глубоко продуманную военную операцию, в которой собирались принять участие и некоторые армейские подразделения во главе со своими офицерами. Но это Чугуна не касалось. Его задачей было найти Янко, связаться с Шопским отрядом и постараться разместить его как можно ближе к военному министерству и царскому дворцу.

В сумерки он покинул дом, где заседало центральное руководство, и вместе с товарищем, которого дали ему в помощь, отправился выполнять задание…

30

Архитектор Йордан Севов хорошо знал свои прегрешения и поэтому долго думал, где искать защиты — во дворце или в военном министерстве. В свое время он считал, что его всегда будет осенять царское благоволение, но после смерти Его величества стал чувствовать себя менее уверенно. Германия терпела поражение в войне, и солнце его славы «нужного человека» закатывалось. Царица его не переносила. Севов хорошо это знал, оставался, правда, князь Кирилл, к которому Севов был близок. Рядом с князем ему было легче дышать, но в эти напряженные дни он потерял след князя. Кирилл — человек особого склада. С ним нелегко вести серьезный разговор. В последнее время у Севова даже возникло ощущение, что Кирилл умышленно его избегает, словно желает провести между ними какую-то невидимую черту. Может, он и прав. Сейчас каждый думает только о себе. Утешало Севова лишь одно — удалось заменить генерала Трифонова на посту начальника Генерального штаба болгарской армии. Чего только он не делал, чтобы эту должность занял генерал Янчулев. И добился своего…

Сейчас, видя толпы на улицах города, зная о страхе полицейских перед завтрашним днем, о волнениях среди трамвайных служащих, о явных беспорядках в окраинных кварталах, Севов не решился идти к себе домой. Можно переночевать у друга, но тот, по-видимому, уехал в Чамкорию. Обычно он оставлял ключ возле порога, но на этот раз ключа на месте не было. Севов решил пойти к генералу Янчулеву в военное министерство. Янчулев теперь ночевал в кабинете, так же, для большей безопасности, поступали и другие высшие чины.

По дороге Севов позвонил домой — предупредить жену, что не придет. Номер оказался занят. Потом вообще не ответил. Это усилило его беспокойство. Решил позвонить еще раз из министерства…

Янчулев принял архитектора очень радушно. Чувствовалось, что ему несладко одному со своими мыслями. Общее уныние охватило всех обитателей большого каменного здания, появление Севова несколько отвлекло их от тревожных раздумий. Но разговор шел вяло. Всеми владел плохо скрываемый страх, люди не смотрели друг другу в глаза. Были мгновения, когда Янчулев жалел, что поддался искушению занять место генерала Трифонова. Он сделал это по настоянию Севова и из желания унизить своего предшественника.

Тревога висела в воздухе. Янчулев читал ее на лицах всех, с кем общался. И военные, и советники, и министры сменявших друг друга правительств искали защиту за прочными стенами здания, жили предчувствием близкой опасности. Все трещит, рушится, гибнет на глазах… И все пытаются найти какую-нибудь опору: одни надеются на англичан, другие — на американцев, с которыми ведутся тайные переговоры в Каире, третьи считают, что им поможет недавний разрыв отношений с Германией, четвертые клянут себя за слепую веру в силу немецкого оружия и думают о бегстве из страны. Севов знал обо всех махинациях влиятельных некогда людей, которые спешат теперь покинуть Болгарию. Их намерения не явились для него неожиданностью, но он не рассчитывал дожить до такого позора. Бегство!.. Но куда бежать? В Германию?.. Архитектора Севова успокаивало то, что Филов, князь Кирилл и генерал Михов пока еще здесь. Значит, незачем спешить и ему. Но проявлять излишний героизм тоже не хотелось. О князе он невысокого мнения. Очень недалекий человек.

Тем не менее нынешнее исчезновение Кирилла обеспокоило Севова. Не будет ничего удивительного, если его другу придет в голову удрать в Германию или в Швейцарию… Впрочем, он не настолько глуп, чтобы бежать в Германию. Только такие дураки, как Цанков, могут полезть под бомбы… Нет, нет, Севов подождет, не станет спешить… Посмотрит, что предпримет князь Кирилл… Ничего страшного, что сейчас его нет в Софии. Севов знает его привычки… Наверно, уединился сейчас с какой-нибудь красоткой в Царской Бистрице… По работе он не скучает, да и что делать в этом сумасшедшем доме… И чтобы проверить свои предположения, Севов спросил:

— О князе что-нибудь слышал?

— Князь в Царской Бистрице… Уехал туда после подписания указа о военном положении…

— Выжидает?..

— Как и мы… А что еще остается?

— Ну а в Каире что?

— Ничего нового… — Генерал Янчулев откинулся в кожаном кресле и замолчал.

У Севова отпало желание задавать дальнейшие вопросы. Он продолжал думать о князе. Будучи приближенным царя Бориса, архитектор хорошо знал о взаимоотношениях членов царской семьи и о финансовом положении каждого из них. Князь Кирилл был всегда под перекрестным огнем своих ближних. Деньги уходили у него между пальцев. И это всегда бесило царицу. Яблоком раздора в семье была огромная сумма денег, оставленная князю его отцом Фердинандом. В свое время отец сказал, что своему первенцу он оставляет неблагодарный народ и пришедшее в упадок, не оправдавшее его надежд государство, которое, впрочем, если он окажется умнее своего отца, может принести немалые доходы; младшему сыну взамен короны он оставляет весьма солидное состояние, которое обеспечит ему безбедную жизнь. Об этом состоянии и говорилось довольно часто в кругу семьи Его величества.

Так было, пока жил царь.

После его смерти никто уже не мог контролировать расходы князя. Что он сделал со своим наследством — неизвестно. Все как-то примирились с этим, только царица не могла привыкнуть к мысли об уплывших от нее деньгах… Она считала, что ущерб нанесен лично ей. У Кирилла нет своей семьи, следовательно, его богатства должен наследовать малолетний царь. Когда над страной нависли тучи, ее решимость разобраться в финансовых делах князя Кирилла возросла. Тревогу царицы за судьбу наследства малолетнего царя разделял и один из опекунов, который упорно пытался докопаться до истины. Если бы Севов знал, что этот человек — Константин Развигоров, давно поставил бы его на место. Домогательства царицы очень раздражали Севова. Они прониклись друг к другу взаимной ненавистью. Царица всегда подозревала, что он следит за ней и доносит царю. Когда Петровым приказали покинуть дворец, весь гнев царицы обратился на Севова. И до известной степени она была права. А иногда Его величество обзывал царицу такими словами, что советник вынужден был делать вид, будто ничего не слышит… Борис ненавидел, ревновал и… любил жену. Ужасная смесь чувств, среди которых доминировал гнев.

Йордан Севов понял тогда, что и цари такие же люди, как все, и даже еще несчастнее, потому что должны во всех своих мыслях и чувствах сообразовываться со своим общественным положением. Севов был уверен, что царь, если б мог, развелся бы с женой. Думая о царской семье, Севов вспомнил о своей жене и потянулся к телефону.

— Можно? — спросил он.

— Можно, — ответил Янчулев.

Архитектор набрал домашний номер, аппарат не соединялся. Набрал второй раз — то же самое. В третий раз оказалось занято.

— Что-то он барахлит… — сказал архитектор. И, расправив затекшие плечи, добавил: — Ну что, спать пора…

Генерал Янчулев предложил ему свою походную койку, но Севов предпочел пойти в зал заседаний. Там он найдет подходящий диванчик. Раздраженный неполадками в телефонной сети, он открыл дверь зала. Середину его занимал большой, покрытый зеленым сукном стол, окруженный высокими красивыми стульями с царской короной и вензелями. В углах стояли массивные кожаные кресла. Три из них были заняты. Архитектор сел в свободное кресло, придвинул один из стульев и положил на него ноги в тонких шелковых носках. Носки были сделаны на его фабрике, и он всегда испытывал гордость, демонстрируя их. Плоские резинки подвязок впились в икры. Он скинул подвязки и устроился поудобнее. Подумал о домашнем телефоне и незадачливых телефонистах, потом попробовал завести разговор с соседями по креслам, но, видя, что они почти уже спят, спросил:

— Господа, вам свет не мешает?

Никто не ответил, только тот, кто сидел ближе всех к выключателю, молча погасил люстры. Севову были знакомы все трое. Один новоиспеченный министр, двое из прежнего правительства. У всех богатые биографии политиков. Все могли бы спать в министерских кабинетах, а не в зале заседаний…

Министры, засыпая, думали, вероятно, то же самое о нем…

31

Князь Кирилл жил в постоянном тревожном ожидании. Часто вспоминался последний разговор с Иваном Багряновым.

— Общими словами власть не удержишь, — сказал тогда князь.

— Как сказать, — уклончиво ответил Багрянов. Он был уже не у дел, но, как человек честолюбивый, хотел знать причины своего отстранения. Князь не мог сказать ему ничего вразумительного, генерал Михов — тем более. Оставался Филов, но едва ли тот стал бы ему отвечать. Багрянов знал, что Филов его не любит. И вообще пора спасать свою шкуру, а не требовать объяснений. Уже объявлен состав нового кабинета во главе с Муравиевым. Кабинет получился разнородным и пестрым, как павлиний хвост. В нем нашлось место даже Бурову, англофилу Бурову. И зачем только он дал свое согласие? Может быть, надеялся вывести страну из тупика?.. Напрасные иллюзии… И глупцу ясно, что государственная машина повисла над пропастью. Такой силы, которая могла бы удержать ее, уже нет. При этом противоречия между членами нового кабинета настолько остры, что о консолидации не может быть и речи. Единогласно приняли только одно решение — о выводе Филова из регентского совета. В остальном же каждый жил своими интересами. Один сделался министром, чтобы потуже набить свой карман, другой — чтобы спасти табачные плантации в Беломорье, третий — потому что это льстило его самолюбию… И если приходилось собираться вместе, то восторга это ни у кого не вызывало. Красная Армия уже сосредоточилась на добруджанской границе в ожидании приказа к наступлению… Чувствуется приближение бури, а новое правительство молчит. Громовыми раскатами повсюду звучит вопрос: «Когда, когда, когда будут порваны отношения с Германией?» Этот вопрос волновал всех. После отстранения Филова два регента предложили новому правительству обдумать такой вариант. Но Муравиев не знал, что делать… Он все ожидал вестей из Каира, надеясь, что американские и английские представители дадут согласие на перемирие. Даже уведомив Советское правительство, что Болгария порывает с Германией, Муравиев выступил перед широкой общественностью лишь с декларацией о «полном нейтралитете», чем вызвал естественное раздражение Москвы. Дело принимало нежелательный оборот. Князь Кирилл чувствовал себя совершенно беспомощным. Временами ему даже хотелось посоветоваться с Богданом Филовым, но не позволяло самолюбие, что же касается генерала Михова, то от того вряд ли можно услышать что-нибудь путное. Князь чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Он не находил места от нарастающей тревоги, запретил пускать в дом даже близких знакомых. Слуги и те не знали, где он находится — на панчаревской вилле или в Царской Бистрице. И все искал, искал спасения, причем спасения для себя, а не для родины. Дошел даже до мысли разделить Болгарию на две половины. До Старой Планины допустить русских, а в Южную Болгарию незамедлительно пригласить английские войска. Этот план казался ему самым реальным и, с его точки зрения, самым подходящим. Таким образом будет спасена хотя бы царская корона. Он начал искать пути осуществления этого замысла. Ознакомил с ним сестру Евдокию. Та со своей стороны посоветовалась с Любомиром Лулчевым. Тот благословил идею, и оставалось приступить к ее реализации. Не знали только, как это сделать. Опасались и другого — англичане могут не решиться на такой шаг без согласия Советского Союза. Для выяснения позиции англичан нужно время, а времени нет. Князь Кирилл совсем отчаялся. Заперся в Царской Бистрице, почти никого, кроме некоторых женщин, не принимал. Лишь они могли отвлечь и развлечь его. С ними он забывал тревоги, заботы о государстве и становился тем давнишним Кики, который уже и не мечтал о власти. С того дня, как им вместе с генералом Миховым был подписан указ о введении в стране военного положения, он часами сидел перед рюмкой коньяка, ошеломленный происходящим и убитый безысходностью. Но постепенно в нем стала нарастать уверенность, что англичане ни в коем случае не допустят, чтобы его царскому достоинству угрожала чернь… Эта уверенность крепла с каждым днем и уже поселилась в его сознании как нечто безусловное. Когда ему сообщили, что Цанков уложил чемоданы, он сначала посмеялся над трусостью профессора, но потом оправдал его. Ведь Цанкову не видать прощения за все, что натворил. Он вовремя решил покинуть страну. И многим придется последовать его примеру. Себя он к их числу не относил, ему будет защитой происхождение. В этом уверяла князя и Евдокия. Она продолжала оставаться единственной его серьезной советчицей. По ее мнению, во всем виноват Филов. Он подписал пакт в Вене, он довел государство до краха. Если бы не трусость и недальновидность Филова, Болгария давно бы уже отвернулась от Германии. Конечно, дело могло дойти до кровопролития, но ведь нельзя же, чтобы весь мир был залит кровью и только Болгария осталась целехонькой. Все эти размышления несколько успокаивали князя Кирилла. Временами ему казалось, что нечто подобное он уже слышал от Лулчева, слышал и от Багрянова, но Багряное больше говорил, чем действовал. Он и сейчас рассказывал всем, что регенты помешали ему совершить великий переворот в политике, благодаря чему он избежал бы конфронтации с Советским Союзом. А конфронтация уже произошла. Советский Союз объявил войну Болгарии. Его войска перешли границу. Это значит конец всему. Князь Кирилл уже не искал выхода из положения, он только ждал и надеялся. Надеялся на Лондон. Англичане и волоску не дадут упасть с его головы. В этом он был убежден. Так он и сказал Лулчеву, а тот наверняка передал эти слова англичанам. В свое время князь Кирилл помог и Владе добраться до Англии. Если бы не он, едва ли бы она сейчас выступала в программах Би-Би-Си. С ней его связывали старые и прочные чувства, такое скоро не забывается. Но это все дела амурные. Были и более серьезные вещи, в которых он не признавался даже самому себе. Люди из его личной разведки восстановили прерванные связи с бывшим английским военным атташе в Болгарии Россом. И это на данный момент самый надежный шанс на спасение.

Да, князь Кирилл очень нервничал. Он часто выходил на террасу, садился на плетеный стул и смотрел невидящим взглядом, как солнце играет в прозрачной янтарной жидкости. Он отупел от постоянного нервного напряжения. Ни о чем не думал, никто ему не был нужен, и даже дети брата раздражали его своим присутствием. Сейчас они беззаботно играли на лужайке, их голоса достигали его слуха, но как бы шли из какого-то далекого и почти неправдоподобного мира. Они напоминали ему о чем-то давным-давно прошедшем, невозможно было даже поверить, что это когда-то было… И князь был уже готов ко всевозможным неожиданностям, не исключая и самых ужасных.

32

Архитектор Севов опаздывал. Генерал Янчулев ждал его, хотя и без особой охоты. Он чувствовал себя довольно усталым. В бридж сели играть сразу после обеда, а сейчас уже полдвенадцатого. Генерал безучастно смотрел на полные окурков пепельницы, исписанные цифрами листки и беззастенчиво зевал.

Каре подобралось интересное. Он, министр внутренних дел и здравоохранения Вергил Димов, полковник Тумбин и начальник полиции Куцаров. Было еще несколько зрителей, но генерал их почти не знал. Один из них, самый невыдержанный, вмешивался в игру своими советами, пришлось его несколько раз осаживать.

Собрались-то, чтобы обсудить нависшую опасность русского наступления. Но, поговорив немного, решили скоротать время игрой в бридж. Вергилу Димову и Тумбину везло. Его же партнер Куцаров был рассеян и первый отказался продолжать игру. Разошлись по кабинетам, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. Знали, что все равно не заснут, угнетенные мрачными мыслями и приближающейся развязкой. Нечего себя обманывать. И эта ночь не принесет ничего хорошего. Генерал лег не раздеваясь, стащил только сапоги. Он чувствовал, что грядет конец. Сел на походную койку, задумался. Может, все-таки надеть пижаму… И тут же вспомнил, что сейчас придет Севов — не встречать же его совсем уж фамильярно. Янчулев подошел к столу, собрал карты и, уверившись, что никто пока не идет, начал раскладывать пасьянс. Он видел, как делают это женщины. Выпал черный валет, настроение было вконец испорчено. Прилег на койку и стал глядеть в потолок. Он много думал о своем новом назначении на должность начальника Генерального штаба. То, что это дело рук Севова, не вызывало никаких сомнений, но наверняка сыграл здесь роль и генерал Лукаш, главный инспектор. Пока над ним посмеивались, он сумел втереться в доверие к князю Кириллу, и его слово снова приобрело утраченный вес. Лукаш не мог простить Трифонову бесцеремонность, с какой тот утвердился в его кабинете. Сейчас Янчулев чувствовал себя на коне… Конечно, он многим обязан Севову… Севов!.. Непонятная личность этот бывший царский советник… Как он сумел околдовать Его величество — один бог знает. Скрытный человек, очень сложный, с большими связями… Учился в Германии на архитектора, женился на немке, на визитной карточке значится только «Архитектор Йордан Севов», но это лишь надводная часть айсберга… Пока был жив царь, архитектор слыл предвестником всего доброго и недоброго, что происходило вокруг. Именно он посетил Филова прежде, чем тот стал премьер-министром. И перед каждым визитом царя к Гитлеру именно Севов вел все предварительные переговоры. Как он завоевал такое доверие царя, никто сказать не мог. Он был вездесущ. Хорошо, что они с Янчулевым друзья. Как и почему возникла эта дружба, Янчулев тоже не мог себе объяснить. Вначале она была ему просто навязана. Будучи заместителем начальника штаба, он передавал Севову множество сведений. Притом самых секретных. Янчулев никогда не спрашивал Севова, зачем они ему нужны. Он оправдывался перед собой тем, что Севов — доверенное лицо царя…

Сейчас царя нет, нет и немецкой военной миссии, а Севов продолжает заниматься теми же делами, словно ему не угрожает никакая опасность. А то, что он решил переночевать в военном министерстве, — вполне понятная осторожность, мало ли какие эксцессы могут возникнуть на улицах города.

Сегодня перед игрой в карты говорили о положении в столице. Пришли к выводу, что все обстоит благополучно, так по крайней мере утверждали генерал Вергил Димов и полковник Куцаров. Эти люди должны знать правду. Но генерала Янчулева нельзя так легко успокоить. У него своя голова на плечах, даром что ее всю жизнь набивали уставами и приказами. И пока эта голова хорошо ему служила. Если она будет так же выручать его и дальше, он еще больше уверится в своей звезде. А если что-то и омрачало его жизнь, так это карты… Недавно старый друг Янчулева, полковник Казанджиев, пригласил его на бридж к себе в Говедарцы. Янчулев не удержался. До субботы, правда, он боролся с собой, но, когда выяснилось, что генерал Лукаш собирается ехать в Чамкорию, Янчулев сел в его машину. Вечер провели в хорошей компании, а наутро Янчулев взял извозчика до Говедарцев. Как только началась бомбежка, софийские извозчики перебрались в Самоков.

Генерал Янчулев прислушался. Кажется, чьи-то нетерпеливые шаги. Он подошел к двери, но все было тихо. Он уже не возвращался к тому, о чем думал, сейчас не время для таких воспоминаний… Подобные мысли, наверное, не оставляют и его коллег… Полковник Куцаров выглядит так, словно его уже вешали, только веревка оборвалась… Совсем пал духом человек. Вот Вергил Димов — другое дело. Жертва собственного желания стать большим человеком, пробиться в министры. Глянешь на его осанистую, молодцеватую фигуру, вспомнишь, что этот человек и женился только для того, чтобы быть ближе к Гичеву, — сразу все станет ясно. Голый карьерист, и ничего больше. Его грехи — совсем свеженькие, полиция хорошо постаралась в последние дни. И если начнут искать виноватых, никуда ему не деться. Неважно, сколько времени он у власти. Янчулева поразило внезапное открытие: все правительство состоит из родственников… Вергил Димов и Димитр Гичев родственники, близким родством связаны и другие министры, и если хорошенько во всем порыться… Но Янчулеву некогда сейчас заниматься всякой ерундой… Лишь один Буров мог оказаться случайным в этой камарилье, состоящей из дельцов и честолюбцев. Но Буров, хитрая лиса, он-то как на такое согласился? Янчулев хорошо знал этого человека, его не так легко подбить на какую-нибудь авантюру… Сейчас он, наверно, замахнулся на крупную дичь. А скорее всего, ему просто нужно спасти свой беломорский табак, говорили, что он не может достать вагоны с тех пор, как немцы стали убираться восвояси… Если он пошел в министры только по этой причине, значит, и он не лучше других. Что же касается самого Янчулева, то он всю жизнь был военным, и пусть уж лучше смерть застигнет его на той вершине, которой он достиг, гораздо хуже прозябать в отставке — отставников он сравнивал с дохлыми лошадьми, которые не могут больше лягаться. А он жив, и на плечах у него генеральские погоны. Воин всегда должен находиться на своем посту.

В этой тираде, которую он произнес про себя и для собственного успокоения, было достаточно фальшивых преувеличений, словно он стоял перед строем кадыкастых курсантов… Он снова усилием воли прогнал навязчивое воспоминание, не дававшее ему покоя… Лежа в лакированных сапогах на походной койке, генерал пытался мысленно проследить свой жизненный путь, но укоры совести все время мешали ему сосредоточиться. Впрочем, это был скорее страх. Сейчас надо всем довлело предчувствие возмездия. Могучая Красная Армия уже пересекла болгарскую границу, ее присутствие на болгарской земле вызывало в нем непреодолимый ужас, не дававший ему ни сна, ни покоя. Люди в соседних кабинетах чувствовали себя не лучше. Он мог биться об заклад, что и там никто не спит здоровым сном солдата, отшагавшего дневную норму, несмотря на то что в здании царила мертвая тишина. Янчулев знал: каждый боится, что сосед сочтет его трусом. Его охватило неистовое желание заорать диким голосом, чтобы хоть кто-нибудь отозвался. Но он был уверен, что никто, догадавшись, зачем он это делает, не откликнется. Будут молчать, как убитые… Последнее слово заставило его вздрогнуть. Сколько их, военных, осуждено на смерть теми, кто сейчас еще в лесах и горах, но только и дожидается своего часа… При этой мысли воспоминания, которые он гнал от себя, нахлынули с новой силой, он уже не мог больше им сопротивляться…

День был жаркий, дорога неровная, фаэтон покачивался на рессорах, Янчулева клонило ко сну. Кучер старался так выбирать колею, чтобы тень от деревьев падала на лошадей и повозку. Так бы они и доехали до Говедарцев, если бы не заметили каких-то людей, переходивших дорогу. Янчулев подумал — туристы, однако кучер пробормотал:

— Это из тех, наверно…

— Из каких «тех»?..

— Ну, тех, что тут шастают… Вокруг монастыря…

Предположение обожгло Янчулева своей правдоподобностью. Недавно здесь шли бои между партизанами и полицией. Обе стороны понесли потери. Сводка утверждала, что партизаны разбиты и рассеяны. Когда Янчулев рассказал о неожиданной встрече полковнику Казанджиеву, он не предполагал, что его слова будут истолкованы как приказание. Полковник немедленно распорядился поднять по тревоге солдат, и пятерых партизан поймали еще до того, как закончилась долгая и интересная игра в бридж.

Сейчас пятеро убитых напомнили Янчулеву о себе. Их зарыли под Поповой Шапкой. Полковник Казанджиев приказал поручику Пенджеркову расстрелять их без суда. Оба стремились выказать свой патриотизм и преданность короне. Завтра, вероятно, этот героизм обернется против них, но они, конечно, будут валить всю вину на генерала… Да, при таких мыслях трудно заснуть. Янчулев встал с кровати, прошелся по кабинету, снова прислушался. Опять послышались чьи-то шаги. Он посмотрел на часы, было больше двух часов ночи. Генерал уже не сомневался в том, что происходит что-то неладное. Он запер дверь и поднял трубку. Чей-то голос спросил пароль. Генерал выругался. Голос ответил тем же. Янчулев уже ясно слышал движение в коридоре… Он подошел к дверям, осторожно приоткрыл створку… В упор на него смотрело холодное око пистолета.

33

Усталость от бессонницы и постоянного напряжения последних дней и ночей сморила подпоручика Димо Велева окончательно. Голова медленно опустилась на руки, лежащие на тяжелом дубовом столе с телефонными аппаратами. Сон овладевал им медленно, но верно, упорный, коварный, столь необходимый и столь же ненужный сейчас сон… Он преследовал его уже несколько суток, но до сих пор не мог одержать над ним верх.

Подпоручик попробовал переменить положение. Чувства его притупились от невероятной усталости. До захвата военного министерства они еще служили ему, но здесь, в тишине телефонного узла, среди темноты и тревожного безмолвия здания, сон одержал победу… Разбудил его глухой удар выпавшего пистолета. Этот удар и ощущение, что он заснул на глазах у трех солдат, заставили его встать из-за стола и подойти к двери. Стоя он не заснет, хотя и тут нельзя ничего гарантировать. Сколько раз во время длинных ночных переходов его охватывала дремота. Не просыпаясь, он умудрялся переходить по узким мостикам пенистые горные реки. Нет, он не лунатик, жизнь и военная служба выработали эти навыки. Подпоручик вовсе не соня, он обладает хорошей выдержкой и выносливостью. Если бы не эта выдержка, едва ли бы его включили в группу, которой поручено овладеть военным министерством. Со времени встречи со Стариком он не смыкал глаз. Задание держало его в постоянном напряжении, а напряжение заставляло бодрствовать. Солдаты прожекторной роты должны были разоружить внутреннюю охрану, ликвидировать все связи здания с внешним миром. Велеву с тремя солдатами поручили охранять аппаратную. Задача ответственная. И они стояли, зажав в руках винтовки, вслушиваясь в тревожную ночную тишину. Телефоны молчали. Щиты с проводами занимали всю стену. Где-то там замыкалась связь со штабом в Говедарцах. Сейчас от подпоручика и его солдат зависело, сработает она или нет. Велев переступил с ноги на ногу, посмотрел на стол с телефонами так, словно тот был виноват в его минутной слабости, и прислушался. Странная тишина охватила здание, но в этой тишине он улавливал приглушенные шаги, еле слышные голоса, чей-то шепот. Где-то наверху хлопнула дверь, Велев ожидал, что раздастся выстрел, но его не последовало, лишь прозвучал какой-то приказ… И затем короткое «слушаюсь», словно резиновый мячик, покатилось по лестнице с верхнего этажа и слилось с тревогой этой удивительной ночи. Резкий телефонный звонок вдруг заполнил пустоту помещения, долго трепыхался и бился о стены. Потом в комнате запахло горелым проводом, хотя, возможно, этот запах был и раньше, просто он только сейчас стал таким явным. К нему примешивался запах табака. Велев перевел взгляд на маленький столик. Металлическая пепельница была полна окурков. Два обезоруженных телефониста, которых застали в аппаратной, сидели, опершись спинами о стену, и тупо глядели перед собой. Один из них — какой-то субтильный, с длинными светлыми ресницами и румяными щеками, как у девушки. Есть в нем что-то изысканное и артистичное. Маменькин сынок, отбывающий службу по настоянию папеньки.

— Ты откуда? — спросил подпоручик.

— Здешний, из Софии, — ответил светловолосый.

Говорить с арестованными запрещалось, подпоручик просто хотел удостовериться в том, что ему удалось прогнать сон и одолеть усталость. Он подошел к щитам с проводами и словно забыл о людях, сидящих у стены. Он не хотел больше смотреть на них, но любопытство продолжало искушать его. Лицо светловолосого — такое белое, что сливается со стеной. Над ним, под самым потолком, висит портрет малолетнего царя во весь рост с широкой трехцветной лентой через плечо. Тень от телефонной аппаратуры закрывает левый угол комнаты, и Велеву почему-то показалось, что там прячется подстерегающий его незнакомец. В сущности, такая раздвоенность была во всем. Она захватила его мысли, она была в ощущении неизвестности, которое им владело. Она читалась в бледном лице солдата, в тревожном молчании здания, она шла от осторожных шагов в коридоре, полутьмы и тревоги, которая все нарастала и выразилась, наконец, в немом вопросе: «Что же там происходит, наверху?»

Велеву казалось, что время тянется чрезвычайно медленно, что нечто непредвиденное и страшное случилось с его товарищами… Он посмотрел на своих солдат. Они стояли, сжимая оружие, готовые немедленно пустить его в ход.

— Спокойно, ребята, спокойно, — сказал подпоручик. И, услышав свой голос, подумал, что спокойствие нужно ему самому больше, чем солдатам… Он подошел к столу с телефонами. Среди них — один белый, в уме почему-то промелькнуло сравнение с белым козлом среди черного стада. Телефоны выглядели дремлющими, на время замолчавшими из-за присутствия людей, поглощенными какой-то своей тайной. И только сигнальные устройства аппаратов легонько жужжали, и это жужжание действовало на нервы подпоручика. Велев не разрешал солдатам отвечать на зуммеры, и не потому, что они не умели управляться со шнурами коммутатора, а потому, что могли ответить не как положено. А вдруг позвонит министр… Димо Велев закончил почтово-телеграфное училище, потому его и направили сюда, в узел связи, но на военной службе у Его величества его научили повиновению, и он все еще никак не мог подавить свою внутреннюю дисциплинированность. При одной только мысли, что он, подпоручик, может оказаться на одном проводе с военным министром и, вместо того чтобы исполнить приказание, должен будет отказать, у Велева перехватывало дыхание… Лучше было вообще не отвечать на сигналы. Но, по-видимому, молчание аппаратной кого-то раздражало, потому что неожиданно зазвонил белый телефон, и этот звонок походил на учащенное дыхание разъяренного человека. Велев протянул было руку к трубке, постоял в нерешительности и отошел. Телефон словно понял его колебания, притих на мгновение и снова подал голос. Тогда к столу подошел солдат и поднял пластмассовую трубку. Он приложил ее к уху и в ответ на чей-то вопрос сказал:

— Пароль! — Человек на том конце провода, по-видимому, возмутился, но солдат упорно повторял: — Пароль! Пароль скажи!..

Потом наконец крепко выругался и положил трубку. Ругательство, подобно вороньему карканью, облетело помещение, и для всех стало ясно, что пути назад отрезаны…

— Кто это? — спросил подпоручик.

— Откуда ж я знаю, господин подпоручик… Ругается, орет… Может, и министр. — И солдат улыбнулся широко и открыто. И эта улыбка разогнала давящую тишину и сразу все прояснила. Велев убрал пистолет. Ему показалось, что он слышит шаги того, кто только что звонил. Подпоручик представил себе, как тот спускается по лестнице, недоумевающий и рассерженный, лаковые сапоги поскрипывают на мраморных ступеньках. Новенький китель обтягивает талию, в руке пистолет, курок снят с предохранителя. Он ищет дежурного, чтобы взыскать с него за грубость и неподчинение. Димо Велев представил себе его лицо — суровое, с торчащими скулами, как у бывшего регента Богдана Филова. Неизвестно почему, это лицо врезалось в память подпоручика. Узкие татарские глаза прищурены, смуглая рука с короткими пальцами тянется к дверной ручке. И действительно, ручка тяжелых дверей начала вдруг опускаться. Велев выхватил пистолет и приготовился стрелять в упор. Солдаты тоже взяли ружья на изготовку. Сидящие у стены телефонисты побледнели еще больше. Сейчас и другой, темноглазый, походил на блондина, но Велев его не видел. Он смотрел, как дверная ручка медленно поворачивалась книзу, еще чуть-чуть, еще… Но, прежде чем дверь открылась, через щель донесся голос капитана Попова, командира прожекторной роты. Он с кем-то говорил. Подпоручик опустил пистолет. Все в порядке.

Капитан Попов улыбался. Подпоручик поднес руку к козырьку и отрапортовал, как положено:

— Господин капитан, приказание выполнено…

— Хорошо, подпоручик… Вольно!.. — И крикнул в коридор: — Смена! Войти!..

Взгляд его остановился на арестованных у стены:

— Вывести!..

Подпоручик перевел дух и стал подниматься по лестнице. На верхнем этаже солдаты его роты куда-то вели высокого мужчину с плоским угловатым лицом.

— Министр внутренних дел, — сказал один из солдат, но подпоручик даже не остановился. Его охватила смертельная усталость. Лишь когда солдаты прошли мимо, он обернулся и поглядел им в спину. Рослый человек, откормленный. Подходил для министра. Такой мог приказывать и угрожать. И, неизвестно почему, подпоручик решил, что именно он, министр внутренних дел, звонил тогда по телефону в аппаратную.

И еще почувствовал подпоручик, что министр этот вполне заслужил солдатскую ругань.

34

Игра была в разгаре. Капитан Развигоров поставил на кон те самые мятые банкноты, которые обнаружил утром в кармане, и ему неожиданно повезло. Как всякий игрок, он был фаталистом и думал, что своей удачей обязан хорошему дню. Разбудило его яркое солнце. Потом обнадежила Трина. Вот и повезло в игре. Время шло быстро, но он не спешил уходить, хотя обещал своей молодой красивой хозяйке быть дома пораньше. Он хотел вернуть все, проигранное накануне. Играл у незнакомого человека, служившего в полиции. Остальные — офицеры местного гарнизона, этих он знал. Начали после обеда, сейчас — около десяти вечера. Капитан отыграл вчерашнее и уже искал повод закончить игру, но мрачные физиономии партнеров пока что его удерживали. Можно, конечно, сначала выйти в туалет, но без портфеля не уйдешь. Занятый мыслями, как бы улизнуть, он играл рассеянно, машинально поставил довольно крупную сумму и проиграл. Это подхлестнуло его намерение уйти, он хотел было подняться, но две тяжелых руки опустились ему на плечи.

— У меня дела, — сказал он, сделав попытку освободиться, но руки крепко прижимали его к стулу.

Пришлось подчиниться. Он продолжал играть, но теперь счастье покинуло его. Он проигрывал. Проигрывал отчаянно. К полуночи все выигранное было спущено. Он мог уже идти, но теперь ему мешало честолюбие игрока. Чтобы какие-то провинциалишки взяли над ним верх! Да никогда! Партнеры начали умышленно зевать, но сейчас уже капитан не желал прекращать игру. В запале он неосторожно открыл свой портфель, чтобы взять деньги. Золото сверкнуло в глазах его партнеров… Когда колбаска наполовину растаяла, Борис понял, что переборщил, положил оставшиеся золотые в верхний карман кителя и посмотрел на часы. Шесть утра. Радио за спиной сообщало о каком-то новом правительстве Отечественного фронта. Кимон Георгиев, политический деятель, о котором ходили самые противоречивые слухи, возглавил кабинет. Борис Развигоров поднялся, но вдруг почувствовал, что кто-то хватает его сзади за горло. Невероятным напряжением ему удалось вырваться, он ударил кого-то локтем в живот и ногой опрокинул стол. Он уже вытаскивал из кобуры пистолет, когда один за другим прогремели два выстрела. Борис зашатался, попытался ухватиться за стол и как подкошенный свалился на пол. Все произошло так быстро, что новый премьер-министр не успел произнести и двух слов. Стрелявший сказал:

— Значит, так. Человек застрелился… Слабые нервы… Услышал о новом правительстве и…

— Да, но пули-то две…

— Бывает, что человек не может убить себя сразу… А этот вон какой здоровый… Ему и трех пуль не хватило б. Ну-ка, что там у него в портфеле…

Золото заставило их забыть об убитом. Они молча поделили содержимое портфеля, офицеры собрались уходить, но хозяин квартиры остановил их:

— Ну ладно, покончил с собой!.. — сказал он. — А дальше что?..

Один из офицеров предложил сегодня же отправить тело родным. Хорошо бы в сопровождении старого Холилулчева или его дочери. Он ведь остановился у них. Но это предложение отвергли. Холилулчеву, конечно, надо сказать, он известит родных, остальное придется взять на себя. Там, в Софии, могут поинтересоваться, что и как, все должно быть продумано. Хозяин взял пистолет Бориса, усилил звук в радиоприемнике и выпустил две пули в угол комнаты. Золотые из кармана убитого брать не разрешил. Пусть останутся. А то будет похоже на ограбление. Он прошелся по комнате и сказал:

— Надо составить протокол о случившемся. Знакомый врач у меня есть. Происшедшее подтвердим своими подписями… Ясно?.. Если кто-нибудь расколется, разделит участь этого… — и указал на капитана. — Когда подпишем, закажете гроб, крепкий гроб. Заколотим наглухо… Потом надо будет достать военный грузовик. И пусть везет его прямо домой. А сейчас давайте приведем в порядок мебель. Стол — на место… Все листочки — долой, чтоб никаких улик, пистолет положите так, будто он только что выпал у него из рук, смотрите не оставьте отпечатков… Так… А сейчас ждите меня… И отсюда — никуда… Вас должны застать тут должностные лица…

Хозяин еще раз оглядел квартиру, поправил скатерть на столе, взял свой пистолет и вышел.

Офицеры остались возле убитого. Каждый думал о своем. Не хотелось верить, что и они — участники этого преступления. Да и кто знал, что так получится. Борис Развигоров вместе с ними кончал Военное училище Его величества, у них были общие знакомые и общие воспоминания. Его появление здесь обрадовало их — наконец-то встретились. Если бы этот полицейский не предложил для игры свою квартиру, все было бы иначе… А теперь они замешаны в этой дурацкой истории. И выход только один — подтверждать то, что говорит хозяин квартиры… Он, по всему видно, стреляный воробей. Сейчас они уверились в его хладнокровии. Еще когда Борис только открыл свой портфель, они заметили, как заблестели глаза полицейского. С этого момента они играли как наэлектризованные. Золотые гипнотизировали их, они не сомневались в том, что вынутая колбаска — не единственная. И когда хозяин начал заходить за стул капитана, чтобы схватить его за горло, они не пошевелили и пальцем… Сейчас надо подтвердить, что он застрелился, другого выхода нет, плохо только, что одна пуля прошла наискось, ни один самоубийца не мог нанести себе подобную рану… Вся надежда была на людей, которых приведет полицейский… Когда на лестнице послышались шаги, офицеры побелели от напряжения… Вошедший чиновник сдержанно поздоровался, бросил беглый взгляд на убитого и сказал:

— Да, составим протокол, господа… В эти смутные времена несчастья происходят не только с отдельными лицами, они касаются всех нас… Вы слышали, что в новое правительство вошли коммунисты?.. Смерть теперь будет брать свое… Люди со слабыми нервами больше не выдерживают… Вот и коллега ваш тоже… Такое малодушие… Жаль, конечно, его молодости… Жаль… Да, господа, вот как может окончиться человеческая жизнь… Сейчас я составлю протокол, и вы его подпишете… Вот как люди доставляют непредвиденные хлопоты…

Пока чиновник занимался своим делом, пришел и врач. Он даже не подошел к убитому. Акт был составлен, подписан присутствующими. Теперь оставалось самое трудное — отвезти труп капитана его родным…

35

По мере развития событий Константин Развигоров испытывал все большее нетерпение. Политические сделки недальновидных, сменяющих друг друга государственных деятелей терпят крах. Эти торговцы политикой не видят перспективы, и вся их деятельность обречена на неудачу. Сейчас это стало совершенно очевидно. Хотя формально и существовало очередное правительство Муравиева, фактически его не было. Вергил Димов, новый министр внутренних дел и здравоохранения, пытался активизировать полицию, но забастовки рабочих выявили полную его неспособность контролировать положение. Настало время митингов, народ пришел в движение. Люди вышли на улицы. Представители Отечественного фронта встретились с членами правительства. Тот факт, что они от этого не пострадали, говорил о панике, царившей в душах регентов и министров. Константин Развигоров чувствовал, что назревают большие события, но не мог этому радоваться. В сущности, чему радоваться? Все было неопределенным. Пока что он ощущал только злость. Злость на тех, кто считал себя незаменимым, кто в свое время позвал его, чтобы унизить, а теперь думал лишь о собственном спасении. Филов уже не был регентом, двое остальных прятались где-то в Царской Бистрице или Чамкории, а может, и на министерских дачах в Панчареве. Тут они оставили этого простофилю Муравиева, чтобы он вылакал до дна всю грязную воду, в которой они мыли ноги. Вспомнилось когда-то прочитанное: в одном из древних племен ноги мыли тем, кого ждет виселица.

Константин Развигоров целыми днями сидел в кабинете, ожидая звонка. Несколько дней тому назад Гатю просил его не покидать дома, потому что он может им понадобиться. Создавалась группа из членов Отечественного фронта, которая должна была посетить регентов. Это было серьезное дело, и Развигоров не мог от него отказаться. Но пока что его не приглашали. Ожидание вызова мешало привезти жену и дочерей из Чамкории, как он обещал. В ночь с восьмого на девятое сентября вместо ожидаемого вызова он услышал декларацию нового правительства. Выступил с ней Кимон Георгиев. Это было полной неожиданностью. Значит, обошлись без него. Да и что, собственно, он о себе воображает! Таких, как Константин Развигоров, сейчас полно. Времена изменились. Много теперь окажется людей с заслугами, действительными и мнимыми. В чем его заслуги? В том, что он сидит у телефона и ждет, что его позовут?

Константин Развигоров вышел из дому, пересек Докторский сад, но дальше его не пустили вооруженные солдаты. Запрещено было проходить мимо Народного собрания и военного министерства. Он свернул к университету и, поздоровавшись с несколькими знакомыми, поспешил домой. По дороге встретил своего дядю. Писатель поздравил его с победой и пообещал зайти. Вот и все участие Константина Развигорова в ожидавшихся событиях. Он надеялся быть полезным новому правительству в области торговли и в юридических вопросах, но пока что его знания никому не понадобились. Он прилег на диван, натянул на себя одеяло и задремал. Разбудил его звонок у парадной двери. Какой-то молодой человек передал приказание явиться в Судебную палату. Товарищи с красными лентами встретят его на лестнице. И пусть не забудет попросить у них документ о том, что он член Отечественного фронта. Ему поручено заняться политическими делами в архивном отделе. Это уже настоящая работа. И Развигоров почувствовал себя польщенным…

Вернулся он домой поздним вечером, испытывая удовлетворение и ощущение своей полезности новому правительству. Он попробовал связаться с Чамкорией, но телефон не работал. Ехать туда было неразумно. Ему сказали, что вызовут снова. Его отсутствие же будет истолковано не в его пользу. Ну что же, пусть пока поживут на даче. Деньги у них есть, еда есть, что еще нужно. Развигоров ждал новых поручений, и в то же время его не покидало беспокойство. Ему казалось, что военные в Говедарцах еще не сказали своего слова. Если они так легко сдались, значит, у них не было никакой армии. Все — фасон и позерство. Если судить по его Борису, так оно и выходит. И все же армия не была в стороне от действий бывших правительств. У многих офицеров руки в крови. Константин Развигоров медленно поднялся на второй этаж, устроился в широком кресле и заснул. Утром он вышел на террасу и поглядел вниз, на бульвар. Люди, вооруженные чем попало, заполнили улицы, площади и скверы. На лицах читалось воодушевление. Со стороны университета тащили какого-то полицейского начальника. За ним шли двое мальчишек в фуражках набекрень с винтовками в руках. Сверху они были похожи на головастиков рядом с массивной фигурой полицейского. Худенькая женщина, увидев синюю форму, закричала, бросилась на него, норовя ударить по лицу. Мальчишки пытались ее остановить, но она их не слушала. Арестованный, воспользовавшись сумятицей, побежал. Какие-то мужчины преградили ему дорогу, полицейский свалил первого, но тут его нагнали мальчишки. Один из них стукнул его сзади прикладом, другой подставил ножку.

Час расплаты настал. Константин Развигоров задумался. Жизнь состояла из приливов и отливов. Пришел девятый вал, пришел в девятый день девятого месяца. Есть в этом нечто символичное, роковое, неумолимое. Кто-то невидимый и неизвестный управляет этими приливами и отливами. Развигоров слушал уличный шум и невольно спрашивал себя, что же происходит. Прилив сейчас или отлив? Это было ни на что не похоже, разве что на агонию разбитого корабля, стремящегося к берегу… Достигнет ли он этого берега?..

Развигоров усмехнулся, криво и неопределенно. Ладно. Что будет со всеми, то и с ним. Все-таки он сидит пока что на террасе своего дома, его не волокут по улице сопляки с винтовками, которые больше их самих. Спасибо и на этом… Такова жизнь, обманчивая жизнь… Но если и его ожидает расправа, пусть это произойдет сейчас, именно сейчас, когда здесь нет никого из близких, он не хочет, чтобы они видели его унижение, его позор. Этот день напомнил ему, что он не так чист, как кажется. Сколько чужого пота превратил он в деньги! Если за это будут наказывать, возмездие его не минует, хорошо, что сейчас они мстят лишь за кровь, ищут тех, кто проливал кровь. Но ведь придет же очередь и тех, кто проливал чужой пот, вот тогда разочтутся и с ним… Развигоров снова подошел к краю террасы и наклонился над перилами. То, что он увидел, было непонятным и тревожным. Перед домом остановился грузовик. Из кабины вышел старик Холилулчев, а из-под брезента вылезли двое военных, один направился к входной двери. Развигоров пошел открывать. В доме был он один. Служащие его конторы бегали по митингам, а Павел отпросился на несколько дней в деревню и еще не вернулся. Холилулчев вошел первым. По его лицу и глазам Развигоров понял, что он привез дурные вести.

Прямо с этого старик и начал:

— Плохи дела, господин Развигоров… — И махнул рукой в сторону грузовика, покрытого брезентом.

Двое военных с помощью шофера в штатском уже снимали темный гроб. Он был тяжелым, люди с трудом подтащили его к краю кузова, чтобы взять на руки.

— Борис, наш Борис! — сказал дрожащим голосом Холилулчев.

Гроб внесли в кабинет и опустили на пол. Холилулчев продолжал причитать. Мужчины пожали опущенную руку Развигорова, сказали какие-то подобающие слова и остались в кабинете.

— Борис? Как же так? — Развигоров все еще не верил случившемуся. Один из вошедших, шофер грузовика, протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги. Это было свидетельство о смерти Бориса. Развигоров машинально нащупал в кармане очки, надел их дрожащими руками и стал читать. Слова прыгали перед глазами. В документе говорилось о самоубийстве сына. Развигоров нагнулся, попытался открыть заколоченный гроб, но шофер отодвинул только верхнюю доску. Да, это был Борис. Широкая нижняя челюсть заострилась и упиралась в высокий воротник мундира.

— Это было при вас, господа?..

— Да, господин Развигоров…

— Значит, вы не смогли этому помешать?

— Все произошло слишком быстро и неожиданно, господин Развигоров.

Помолчали. Каждый думал о своем. Отец долго смотрел на мертвого сына. Обманчивый мир, полный неизвестности! Зачем человек рождается, зачем живет на свете? Едва ли кто-нибудь может на это ответить. Живешь как во мгле и во мглу уходишь, а думаешь, что ты на земле самый нужный человек. Развигоров жестом попросил всех выйти и оставить его наедине с покойным. Провел рукой по лицу…

— Застрелился!.. — Он поднял голову и увидел, что шофер не вышел из комнаты, а стоял возле дверей, как бы на страже.

— А можно взглянуть на рану?..

— Не советую, господин Развигоров…

— Почему?

— Гроб крепко заколочен…

— Только по этой причине? — Развигоров посмотрел на шофера.

— Это создаст ненужные осложнения с новыми властями…

— А если я буду настаивать?..

— Это плохо для вас кончится.

— Так, значит… — Развигоров был в нерешительности. Мужчина молчал, опустив руки в карман куртки. — Но по крайней мере правду я могу знать?

— Правда — в свидетельстве о смерти, господин Развигоров.

— Понятно, — вздохнул отец.

— Теперь, раз вам все понятно, нужно поторопиться…

— С чем?

— С погребением. Все уже готово…

— Уже?.. — как-то устало отозвался Константин Развигоров и больше ни о чем не спрашивал. Он не заметил даже, как доехали до военного кладбища. Что-то оборвалось в нем, заставило закрыть глаза на все происходящее вокруг, замкнуло все его мысли в темном клубке боли. Грузовик давно скрылся из виду, а он еще долго стоял, глядя на свежезасыпанную могилу сына, вслушиваясь в жестокое неверие человеческой души, думая о лжи, которую нужно принять за истину, чтобы не оплатить эту истину собственной жизнью. И он предпочел жизнь во лжи, отчего почувствовал к себе презрение.

Но осознал он все это позже.

Перевод В. Викторова

Примечания

1

Ятак — человек, живший на легальном положении и помогавший партизанам. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

«Демократический сговор» — блок различных партий, победивший на выборах в 1923 году.

3

Народный блок — блок либерально-буржуазных партий, одержавший победу на выборах 1931 года.

4

Чорбаджи — богач, собственник земли; хозяин, господин.

5

Гайтан — шнур, галун, нашивавшийся как украшение на одежду.

6

Чешма — каменное сооружение с краном для отведенной воды источника.

7

РМС — Революционный союз молодежи.

8

Бай — уважительное обращение к старшему.

9

Мечкаря — в этом прозвище заключена метафора, которая далее скрытно развертывается: мечка — медведь, мечкар — вожатый дрессированного медведя.

10

Софра — низкий столик для еды.

11

Члены молодежной фашистской организации в довоенной Болгарии.

12

Шоп — крестьянин из Западной Болгарии.

13

Шумкари или шумцы — от «шума» — лиственный лес (болг.). Так называли партизан сороковых годов, скрывавшихся в лесах.

14

Рила — горный край на юго-западе Болгарии.

15

Лесовики — то же, что шумкари, см. прим. на с. 166. /В файле — примечание № 13 — прим. верст./

16

Дядо Иван (дед Иван) — так в Болгарии называли русских еще со времен русско-турецких войн.

17

Беломорье — земли на побережье Эгейского моря (болгары называют его Белым), потерянные Болгарией в Балканских войнах и возвращенные ей Германией в 40-е годы.

18

Кашкавал — овечий сыр.

19

Пладненцы — от «пладне» — полдень (болг.) — одна из политических группировок.

20

Баница — слоеный пирог с брынзой.

21

Кмет — глава общины, староста или градоначальник.

22

Боримечка (дословно — «побори медведя», болг.) — герой романа Ивана Вазова «Под игом».

23

Новые земли — речь идет о части побережья Эгейского моря.

24

Ивайло — пастух, вожак крестьянского восстания 1277–1280 гг., подавленного византийцами.

25

Старая Планина — горный хребет, рассекающий Болгарию на северную и южную половины.

26

Переворот Девятого июня 1923 г., в результате которого к власти пришло фашистское правительство Александра Цанкова.

27

Мизия — Северная Болгария, земли, расположенные выше горного хребта Старой Планины.

28

Южная Добруджа — некогда болгарская территория, отошедшая в результате Балканских войн к Румынии и присоединенная в годы союза с Германией к Болгарии.

29

Речь идет о выходе к Эгейскому морю, которое болгары называют Белым морем.

30

Масонская ложа.

31

НОВА — Народно-освободительная повстанческая армия.

Content

Слав Христов Караславов

Несколько слов об авторе и романе

Низверженное величие (Роман)

Часть первая. Все смертны

Часть вторая. Быть нам или не быть…

Примечания