Игорь Губерман

Закатные гарики

Что я люблю? Курить, лежать,

в туманных нежиться томлениях

и вяло мыслями бежать

во всех возможных направлениях.

В оформлении книги использованы наскальные рисунки древних евреев

Закатные гарики

Ушли и сгинули стремления,

остыл азарт грешить и каяться,

тепло прижизненного тления

по мне течет и растекается.

1

Уже вот-вот к моим ногам

подвалит ворох ассигнаций,

ибо дерьмо во сне – к деньгам,

а мне большие гавны снятся.

2

К похмелью, лихому и голому,

душевный пришел инвалид,

потрогал с утра свою голову:

пустая, однако болит.

3

Я не искал чинов и званий,

но очень часто, слава Богу,

тоску несбывшихся желаний

менял на сбывшихся изжогу.

4

Вчера взяла меня депрессия,

напав, как тать, из-за угла;

завесы серые развесила

и мысли черные зажгла.

А я не гнал мерзавку подлую,

я весь сиял, ее маня,

и с разобиженною мордою

она покинула меня.

5

Слежу без испуга и дрожи

российских событий пунктир:

свобода играет, как дрожжи,

подкинутые в сортир.

6

Когда остыл душевный жар,

а ты еще живешь зачем-то,

то жизнь напоминает жанр,

который досуха исчерпан.

7

Я в зеркале вчера себя увидел

и кратко побеседовал с собой;

остался каждый в тягостной обиде,

что пакостно кривляется другой.

8

Это был не роман, это был поебок,

было нежно, тепло, молчаливо,

и, оттуда катясь, говорил колобок:

до свиданья, спасибо, счастливо.

9

На любое идейное знамя,

даже лютым соблазном томим,

я смотрю недоверчиво, зная,

сколько мрази ютится под ним.

10

Когда бы сам собой смывался грим

и пудра заготовленных прикрас,

то многое, что мы боготворим,

ужасно опечалило бы нас.

11

Надежды огненный отвар

в душе кипит и пламенеет:

еврей, имеющий товар,

бодрей того, кто не имеет.

12

Уже мы в гулянии пылком

участие примем едва ли,

другие садятся к бутылкам,

которые мы открывали.

13

Еврей опасен за пределом

занятий, силы отнимающих;

когда еврей не занят делом,

он занят счастьем окружающих.

14

Казенные письма давно

я рву, ни секунды не тратя:

они ведь меня все равно

потом наебут в результате.

15

Вижу лица или слышу голоса —

вспоминаются сибирские леса,

где встречались ядовитые грибы —

я грущу от их несбывшейся судьбы.

16

Мне слов ни найти, ни украсть,

и выразишь ими едва ли

еврейскую темную страсть

к тем землям, где нас убивали.

17

Покуда мы свои выводим трели,

нас давит и коверкает судьба,

поэтому душа – нежней свирели,

а пьешь – как водосточная труба.

18

Зачем-то в каждое прощание,

где рвется тесной связи нить,

мы лживо вносим обещание

живую память сохранить.

19

Я искренне люблю цивилизацию

и все ее прощаю непотребства

за свет, автомобиль, канализацию

и противозачаточные средства.

20

Я даже мельком невзначай

обет мой давний не нарушу,

не выплесну мою печаль

в чужую душу.

21

Мы столько по жизни мотались,

что вспомнишь – и каплет слеза;

из органов секса остались

у нас уже только глаза.

22

Нам не светит благодать

с ленью, отдыхом и песнями:

детям надо помогать

до ухода их на пенсии.

23

Не знаю блаженней той

тягостной муки,

когда вдоль души по оврагу

теснятся какие-то темные звуки

и просятся лечь на бумагу.

24

Когда наплывающий мрак

нам путь предвещает превратный,

опасен не круглый дурак,

а умник опасен квадратный.

25

Есть люди – пламенно и бурно

добро спешат они творить,

но почему-то пахнут дурно

их бескорыстие и прыть.

26

Высок успех и звучно имя,

мои черты теперь суровы,

лицо значительно, как вымя

у отелившейся коровы.

27

Не сдули ветры и года

ни прыть мою, ни стать,

и кое-где я хоть куда,

но где – устал искать.

28

Всюду ткут в уюте спален

новых жизней гобелен,

только мрачен и печален

чуждый чарам чахлый член.

29

Заметь, Господь, что я не охал

и не швырял проклятий камни,

когда Ты так меня мудохал,

что стыдно было за Тебя мне.

30

Вольно ли, невольно ли,

но не столько нация,

как полуподпольная

мы организация.

31

А жалко мне, что я не генерал

с душою, как незыблемый гранит,

я столько бы сражений проиграл,

что стал бы легендарно знаменит.

32

В одной ученой мысли ловкой

открылась мне блаженства бездна:

спиртное малой дозировкой —

в любых количествах полезно.

33

О помощи свыше не стоит молиться

в едва только начатом деле:

лишь там соучаствует Божья десница,

где ты уже сам на пределе.

34

Здесь я напьюсь; тут мой ночлег;

и так мне сладок дух свободы,

как будто, стряхивая снег,

вошли мои былые годы.

35

На старости я сызнова живу,

блаженствуя во взлетах и падениях,

но жалко, что уже не наяву,

а в бурных и бесплотных сновидениях.

36

Из века в век растет размах

болезней разума и духа,

и даже в Божьих закромах

какой-то гарью пахнет глухо.

37

Уже порой невмоготу

мне мерзость бытия,

как будто Божью наготу

преступно вижу я.

38

Сегодня многие хотят

беседовать со мной,

они хвалой меня коптят,

как окорок свиной.

39

А все же я себе союзник

и вечно буду таковым,

поскольку сам себе соузник

по всем распискам долговым.

40

Чувствуя страсть, устремляйся вперед

с полной и жаркой душевной отдачей;

верно заметил российский народ:

даже вода не течет под лежачий.

41

Жалеть, а не судить я дал зарок,

жестока жизнь, как римский Колизей;

и Сталина мне жаль: за краткий срок

жену он потерял и всех друзей.

42

Покрыто минувшее пылью и мглой,

и, грустно чадя сигаретой,

тоскует какашка, что в жизни былой

была ресторанной котлетой.

43

Ругая жизнь за скоротечность,

со мной живут в лохмотьях пестрых

две девки – праздность и беспечность,

моей души родные сестры.

44

На старости я, не таясь,

живу, как хочу и умею,

и даже любовную связь

я по переписке имею.

45

Забавно мне, что жизни кладь

нам неизменно

и тяжкий крест и благодать

одновременно.

46

Опыт наш – отнюдь не крупность

истин, мыслей и итогов,

а всего лишь совокупность

ран, ушибов и ожогов.

47

Окажется рощей цветущей

ущелье меж адом и раем,

но только в той жизни грядущей

мы близких уже не узнаем.

48

С высот палящего соблазна

спадая в сон и пустоту,

по эту сторону оргазма

душа иная, чем по ту.

49

Все муки творчества – обман,

а пыл – навеян и вторичен,

стихи диктует некто нам,

поскольку сам – косноязычен.

50

В России часто пью сейчас

я с тем, кто крут и лих,

но дай Господь в мой смертный час

не видеть лица их.

51

Еще мне внятен жизни шум

и штоф любезен вислобокий;

пока поверхностен мой ум

еще старик я не глубокий.

52

Хмельные от праведной страсти,

крутые в решеньях кромешных,

святые, дорвавшись до власти,

намного опаснее грешных.

53

Слава Богу, что я уже старый,

и погасло былое пылание,

и во мне переборы гитары

вызывают лишь выпить желание.

54

Вел себя придурком я везде,

но за мной фортуна поспевала,

вилами писал я на воде,

и вода немедля застывала.

55

На Страшный суд разборки ради

эпоху выкликнув мою,

Бог молча с нами рядом сядет

на подсудимую скамью.

56

Мне жалко, что Бог допускает

нелепый в расчетах просчет,

и жизнь из меня утекает

быстрее, чем время течет.

57

Что с изречения возьмешь,

если в него всмотреться строже?

Мысль изреченная есть ложь...

Но значит, эта мысль – тоже.

58

Увы, но время скоротечно,

и кто распутство хаял грозно,

потом одумался, конечно,

однако было слишком поздно.

59

Весь век себе твержу я: цыц и никшни,

сиди повсюду с края и молчи;

духовность, обнаженная излишне,

смешна, как недержание мочи.

60

Наверно, так понур я от того,

что многого достиг в конце концов,

не зная, что у счастья моего

усталое и тусклое лицо.

61

Вон те – ознобно вожделеют,

а тех – терзает мира сложность;

меня ласкают и лелеют

мои никчемность и ничтожность.

62

Для игры во все художества

мой народ на свет родил

много гениев и множество

несусветных талмудил.

63

Таким родился я, по счастью,

и внукам гены передам —

я однолюб: с единой страстью

любил я всех попутных дам.

64

Я старый, больной и неловкий,

но знают гурманки слияния,

что в нашей усталой сноровке

еще до хера обаяния.

65

Я не выйду в гордость нации

и в кумиры на стене,

но напишут диссертации

сто болванов обо мне.

66

О чем-то срочная забота

нас вечно точит и печет,

и нужно нам еще чего-то,

а все, что есть, – уже не в счет.

67

Любезен буду долго я народу,

поскольку так нечаянно случилось,

что я воспел российскую природу,

которая в еврея насочилась.

68

По многим ездил я местам,

и понял я не без печали:

евреев любят только там,

где их ни разу не встречали.

69

Я хоть и вырос на вершок,

но не дорос до Льва Толстого,

поскольку денежный мешок

милее мне мешка пустого.

70

Мы сразу правду обнаружим,

едва лишь зорко поглядим:

в семье мужик сегодня нужен,

однако не необходим.

71

Висит над нами всеми безотлучно

небесная чувствительная сфера,

и как только внизу благополучно,

Бог тут же вызывает Люцифера.

72

Обида, презрение, жалость,

захваченность гиблой игрой...

Для всех нас Россия осталась

сияющей черной дырой.

73

Не знаю, чья в тоске моей вина;

в окне застыла плоская луна;

и кажется, что правит мирозданием

лицо, не замутненное сознанием.

74

Бог задумал так, что без нажима

движется поток идей и мнений:

скука – и причина, и пружина

всех на белом свете изменений.

75

Любовных поз на самом деле

гораздо меньше, чем иных,

но благодарно в нашем теле

спит память именно о них.

76

Мне вдыхать легко и весело

гнусных мыслей мерзкий чад,

мне шедевры мракобесия

тихо ангелы сочат.

77

Увы, великодушная гуманность,

которая над нами зыбко реет,

похожа на небесную туманность,

которая слезится, но не греет.

78

Попал мой дух по мере роста

под иудейское влияние,

и я в субботу пью не просто,

а совершаю возлияние.

79

Унылый день тянулся длинно,

пока не вылезла луна;

зачем душе страдать безвинно,

когда ей хочется вина?

80

Хотя политики навряд

имеют навык театральный,

но все так сочно говорят,

как будто секс творят оральный.

81

Мне в жизни крупно пофартило

найти свою нору и кочку,

и я не трусь в толпе актива,

а выживаю в одиночку.

82

У Бога сладкой жизни не просил

ни разу я, и первой из забот

была всегда попытка в меру сил

добавить перец-соль в любой компот.

83

Владеющие очень непростой

сноровкой в понимании округи

евреи даже вечной мерзлотой

умеют торговать на жарком юге.

84

Увы, стихи мои и проза,

плоды раздумий и волнений —

лишь некий вид и сорт навоза

для духа новых поколений.

85

Плетясь по трясине семейного долга

и в каше варясь бытовой,

жена у еврея болеет так долго,

что стать успевает вдовой.

86

Кошмарным сном я был разбужен,

у бытия тряслась основа:

жена готовила нам ужин,

а в доме не было спиртного.

87

Когда мне о престижной шепчут встрече

с лицом, известным всюду и везде,

то я досадно занят в этот вечер,

хотя еще не знаю, чем и где.

88

Порою я впадаю в бедность,

что вредно духу моему;

Творец оплачивает вредность,

но как – известно лишь Ему.

89

Наше стадо поневоле

(ибо яростно и молодо)

так вытаптывает поле,

что на нем умрет от голода.

90

Пришла прекрасная пора

явиться мудрости примером,

и стало мыслей до хера,

поскольку бросил мыслить хером.

91

Таланту чтобы дать распространенность,

Творец наш поступил, как искуситель,

поэтому чем выше одаренность,

тем более еблив ее носитель.

92

Я часто многих злю вокруг,

живя меж них не в общем стиле;

наверно, мне публичный пук

намного легче бы простили.

93

Глазея пристально и праздно,

я очень странствовать люблю,

но вижу мир ясней гораздо,

когда я в комнате дремлю.

94

По чувству, что долгом повязан,

я понял, что я уже стар,

и смерти я платой обязан

за жизни непрошеный дар.

95

Пора уже налить под разговор,

селедку покромсавши на куски,

а после грянет песню хриплый хор,

и грусть моя удавится с тоски.

96

Пишу я вздор и ахинею,

херню и чушь ума отпетого,

но что поделаешь – имею

я удовольствие от этого.

97

Меж земной двуногой живности

всюду, где ни посмотри,

нас еврейский ген активности

в жопу колет изнутри.

98

Дикая игра воображения

попусту кипит порой во мне —

бурная, как семяизвержение

дряхлого отшельника во сне.

99

Жить беззаботно и оплошно —

как раз и значит жить роскошно.

100

Я к потрясению основ

причастен в качестве придурка:

от безоглядно вольных слов

с основ слетает штукатурка.

101

Мне не интересно, что случится

в будущем, туманном и молчащем;

будущее светит и лучится

тем, кому херово в настоящем.

102

Когда текла игра без правил

и липкий страх по ветру стлался,

то уважать тогда заставил

я сам себя – и жив остался.

103

Я ценю по самой высшей категории

философию народного нутра,

но не стал бы относить к ветрам истории

испускаемые обществом ветра.

104

Трагедия пряма и неуклончива,

однако, до поры таясь во мраке,

она всегда невнятно и настойчиво

являет нам какие-нибудь знаки.

105

Я всегда на сочувствия праздные

отвечаю: мы судеб игралище,

не влагайте персты в мои язвы,

ибо язвы мои – не влагалище.

106

Я жизнь мою листаю с умилением

и счастлив, как клинический дебил:

весь век я то с азартом, то с томлением

кого-нибудь и что-нибудь любил.

107

Блаженны нищие ленивцы,

они живут в самих себе,

пока несчастные счастливцы

елозят задом по судьбе.

108

Вдоль организма дряхлость чуя,

с разгулом я все так же дружен;

жить осмотрительно хочу я,

но я теперь и вижу хуже.

109

Я к эпохе привернут, как маятник,

в нас биение пульса единое;

глупо, если поставят мне памятник —

не люблю я дерьмо голубиное.

110

Ты с ранних лет в карьерном раже

спешил бежать из круга нашего;

теперь ты сморщен, вял и важен —

как жопа дряхлого фельдмаршала.

111

В пустыне усталого духа,

как в дремлющем жерле вулкана,

все тихо, и немо, и глухо —

до первых глотков из стакана.

112

Уже виски спалила проседь,

уже опасно пить без просыпа,

но стоит резко это бросить,

и сразу явится курносая.

113

Любил я днем под шум трамвая

залечь в каком-нибудь углу,

дичок еврейский прививая

к великорусскому стволу.

114

Глаза мои видели, слышали уши,

я чувствовал даже детали подробные:

больные, гнилые, увечные души —

гуляли, калеча себе неподобные.

115

Жизни надвигающийся вечер

я приму без горечи и слез;

даже со своим народом встречу

я почти спокойно перенес.

116

Российские невзгоды и мытарства

и прочие подробности неволи

с годами превращаются в лекарство,

врачующее нам любые боли.

117

Был организм его злосчастно

погублен собственной особой:

глотал бедняга слишком часто

слюну, отравленную злобой.

118

Я под солнцем жизни жарюсь,

я в чаду любви томлюсь,

а когда совсем состарюсь —

выну хер и заколюсь.

119

Житейскую расхлебывая муть,

так жалобно мы стонем и пыхтим,

что Бог нас посылает отдохнуть

быстрее, чем мы этого хотим.

120

Затаись и не дыши,

если в нервах зуд:

это мысли из души

к разуму ползут.

121

Когда я крепко наберусь

и пьяным занят разговором,

в моей душе святая Русь

горланит песни под забором.

122

Кипит и булькает во мне

идей и мыслей тьма,

и часть из них еще в уме,

а часть – сошла с ума.

123

Столько стало хитрых технологий —

множество чудес доступно им,

только самый жалкий и убогий

хер живой пока незаменим.

124

Если на душе моей тревога,

я ее умею понимать:

это мировая синагога

тайно призывает не дремать.

125

Я знаю, зрителя смеша,

что кратковременна потеха,

и ощутит его душа

в осадке горечь после смеха.

126

По жизни я не зря гулял,

и зло воспел я, и добро,

Творец не зря употреблял

меня как писчее перо.

127

Мы вдосталь в жизни испытали

и потрясений, и пинков,

но я не про закалку стали,

а про сохранность чугунков.

Еще судьба не раз ударит,

однако тих и одинок,

еще блаженствует и варит

мой беззаветный чугунок.

128

Давным-давно хочу сказать я

ханжам и мнительным эстетам,

что баба, падая в объятья,

душой возносится при этом.

129

Прекрасна в еврее лихая повадка

с эпохой кишеть наравне,

но страсть у еврея – устройство порядка

в чужой для еврея стране.

130

С людьми я вижусь редко и формально,

судьба несет меня по тихим водам;

какое это счастье – минимально

общаться со своим родным народом!

131

Создателя крутая гениальность

заметнее всего из наблюдения,

что жизни объективная реальность

дается лишь путем грехопадения.

132

Хоть запоздало, но не поздно

России дали оживеть,

и все, что насмерть не замерзло,

пошло цвести и плесневеть.

133

Я слишком, ласточка, устал

от нежной устной канители,

я для ухаживанья стар —

поговорим уже в постели.

134

Одно я в жизни знаю точно:

что плоть растянется пластом,

и сразу вслед начнется то, что

Творец назначил на потом.

135

Вечерняя тревога – как недуг:

неясное предчувствие беды,

какой-то полустрах-полуиспуг,

минувшего ожившие следы.

136

Прорехи жизни сам я штопал

и не жалел ни сил, ни рук,

судьба меня скрутила в штопор,

и я с тех пор бутылке друг.

137

Много высокой страсти

варится в русском пиве,

а на вершине власти —

ебля слепых в крапиве.

138

Создан был из почти ничего

этот мир, где светло и печально,

и в попытках улучшить его

обреченность видна изначально.

139

Я по жизни бреду наобум,

потеряв любопытство к дороге;

об осколки возвышенных дум

больно ранятся чуткие ноги.

140

В периоды удач и постижений,

которые заметны и слышны,

все случаи потерь и унижений

становятся забавны и смешны.

141

При всей игре разнообразия

фигур ее калейдоскопа,

Россия все же не Евразия,

она скорее Азиопа.

142

Любовь завяла в час урочный,

и ныне я смиренно рад,

что мне остался беспорочный

гастрономический разврат.

143

Всего лишь семь есть нот у гаммы,

зато звучат не одинаково;

вот точно так у юной дамы

есть много разного и всякого.

144

Я шамкаю, гундосю, шепелявлю,

я шаркаю, стенаю и кряхчу,

однако бытие упрямо славлю

и жить еще отчаянно хочу.

145

Политики раскат любой грозы

умеют расписать легко и тонко,

учитывая все, кроме слезы

невинного случайного ребенка.

146

России теперь не до смеха,

в ней жуткий прогноз подтверждается:

чем больше евреев уехало,

тем больше евреев рождается.

147

Я часто угадать могу заранее,

куда плывет беседа по течению;

душевное взаимопонимание —

прелюдия к телесному влечению.

148

Разуму то холодно, то жарко

всюду перед выбором естественным,

где душеспасительно и ярко

дьявольское выглядит божественным.

149

Нам разный в жизни жребий роздан,

отсюда – разная игра:

я из вульгарной глины создан,

а ты – из тонкого ребра.

150

Сегодня думал я всю ночь,

издав к утру догадки стон:

Бог любит бедных, но помочь

умножить ноль не может Он.

151

Поскольку много дураков

хотят читать мой бред,

ни дня без тупости – таков

мой жизненный обет.

152

Жаль Бога мне: святому духу

тоскливо жить без никого;

завел бы Он себе старуху,

но нету ребер у Него.

153

Когда кому-то что-то лгу,

таким азартом я палим,

что сам угнаться не могу

за изолжением моим.

154

Творец живет не в отдалении,

а близко видя наши лица;

Он гибнет в каждом поколении

и в каждом заново родится.

155

На нас эпоха ставит опыты,

меняя наше состояние,

и наших душ пустые хлопоты —

ее пустое достояние.

156

Полностью раскрыты для подлога

в поисках душевного оплота,

мы себе легко находим Бога

в идолах высокого полета.

157

Только полный дурак забывает,

испуская похмельные вздохи,

что вино из души вымывает

ядовитые шлаки эпохи.

158

От мерзости дня непогожего

настолько в душе беспросветно,

что хочется плюнуть в прохожего,

но страшно, что плюнет ответно.

159

Я много повидал за жизнь мою,

к тому же любопытен я, как дети;

чем больше я о людях узнаю,

тем более мне страшно жить на свете.

160

Все в этой жизни так заверчено

и так у Бога на учете,

что кто глядел на мир доверчиво —

удачно жил в конечном счете.

161

На все глядит он опечаленно

и склонен к мерзким обобщениям;

бедняга был зачат нечаянно

и со взаимным отвращением.

162

Если хлынут, пришпоря коней,

вновь монголы в чужое пространство,

то, конечно, крещеный еврей

легче всех перейдет в мусульманство.

163

Я достиг уже сумерек вечера

и доволен его скоротечностью,

ибо старость моя обеспечена

только шалой и утлой беспечностью.

164

К чему усилий окаянство?

На что года мои потрачены?

У Божьих смыслов есть пространство,

его расширить мы назначены.

165

Льются ливни во тьме кромешной,

а в журчании – звук рыдания:

это с горечью безутешной

плачет Бог над судьбой создания.

166

Себя из разных книг салатом

сегодня тешил я не зря,

и над лысеющим закатом

взошла кудрявая заря.

167

К нам тянутся бабы сейчас

уже не на шум и веселье,

а слыша, как булькает в нас

любви приворотное зелье.

168

За то, что теплюсь легким смехом

и духом чист, как пилигрим,

у дам я пользуюсь успехом,

любя воспользоваться им.

169

Та прорва, бездонность, пучина,

что ждет нас распахнутой пастью,

и есть основная причина

прожития жизни со страстью.

170

В любом пиру под шум и гам

ушедших помяни;

они хотя незримы нам,

но видят нас они.

171

Есть у меня один изъян,

и нет ему прощения:

в часы, когда не сильно пьян,

я трезв до отвращения.

172

Мы с рожденья до могилы

ощущаем жизни сладость,

а источник нашей силы —

это к бабам наша слабость.

173

Женился на красавице

смиренный Божий раб,

и сразу стало нравиться

гораздо больше баб.

174

Твой разум изощрен, любезный друг,

и к тонкой философии ты склонен,

но дух твоих мыслительных потуг

тяжел и очень мало благовонен.

175

Листая календарь летящих будней,

окрашивая быт и бытие,

с годами все шумней и многолюдней

глухое одиночество мое.

176

Нелепо – жить в незрячей вере

к понявшим все наверняка;

Бог поощряет в равной мере

и мудреца, и мудака.

177

Друзья мои, кто первый среди нас?

Я в лица ваши вглядываюсь грустно:

уже недалеко урочный час,

когда на чьем-то месте станет пусто.

178

Нам потому так хорошо,

что, полный к жизни интереса,

грядущий хам давно пришел

и дарит нам дары прогресса.

179

Когда растет раздора завязь,

то, не храбрейший из мужчин,

я ухожу в себя, спасаясь

от выяснения причин.

180

Людей обычно самых лучших,

людей, огнем Творца прогретых,

я находил меж лиц заблудших,

погрязших, падших и отпетых.

181

Боюсь бывать я на природе,

ее вовек бы я не знал,

там мысли в голову приходят,

которых вовсе я не звал.

182

Я б не думал о цели и смысле,

только часто мое самочувствие

слишком явно зависит от мысли,

что мое не напрасно присутствие.

183

Явил Господь жестокий произвол

и сотни поколений огорчил,

когда на свет еврея произвел

и жить со всеми вместе поручил.

184

Ничуть не больно и не стыдно

за годы лени и гульбы:

в конце судьбы прозрачно видно

существование судьбы.

185

Нас боль ушибов обязала

являть смекалку и талант;

где бабка надвое сказала,

там есть и третий вариант.

186

Потоки слов терзают ухо,

как эскадрилья злобных мух;

беда, что недоросли духа

так обожают мыслить вслух.

187

Со всеми гибнуть заодно —

слегка вторичная отвага;

но и не каждому дано

блаженство личностного шага.

188

Везде, где можно стать бойцом,

везде, где бесятся народы,

еврей с обрезанным концом

идет в крестовые походы.

189

Не по воле несчастного случая,

а по времени – чаша выпита —

нас постигла беда неминучая:

лебедой поросло наше либидо.

190

Нечто круто с возрастом увяло,

словно исчерпался некий ген:

очень любопытства стало мало

и душа не просит перемен.

191

Весна – это любовный аромат

и страсти необузданный разлив;

мужчина в большинстве своем женат,

поэтому поспешлив и пуглив.

192

Я к веку относился неспроста

с живым, но отчужденным интересом:

состарившись, душа моя чиста,

как озеро, забытое прогрессом.

193

Жизнь моя как ни била ключом,

как шампанским ни пенилась в пятницу,

а тоска непонятно о чем

мне шершавую пела невнятицу.

194

Споры о зерне в литературе —

горы словоблудной чепухи,

ибо из семян ума и дури

равные восходят лопухи.

195

Давно по миру льются стоны,

что круче, жарче и бодрей

еврей штурмует бастионы,

когда в них есть другой еврей.

196

Судьба не зря за годом год

меня толчет в житейской ступке:

у человека от невзгод

и мысли выше, и поступки.

197

Переживет наш мир беспечный

любой кошмар как чепуху,

пока огонь пылает вечный

у человечества в паху.

198

Подонки, мразь и забулдыги,

мерзавцы, суки и скоты

читали в детстве те же книги,

что прочитали я и ты.

199

До точки знает тот,

идущий нам на смену,

откуда что растет

и что в какую цену.

200

Недолго нас кошмар терзает,

что оборвется бытие:

с приходом смерти исчезает

боль ожидания ее.

201

Мы в очень различной манере

семейную носим узду,

на нас можно ездить в той мере,

в которой мы терпим узду.

202

В устоях жизни твердокамен,

семью и дом любя взахлеб,

мужик хотя и моногамен,

однако жуткий полиеб.

203

С тоской копаясь в тексте сраном,

его судить самодержавен,

я многим жалким графоманам

бывал сиятельный Державин.

204

Наш разум тесно связан с телом,

и в том немало есть печали:

про то, что раньше ночью делал,

теперь я думаю ночами.

205

Неволю ощущая, словно плен,

я полностью растратил пыл удалый,

и общества свободного я член

теперь уже потрепанный и вялый.

206

Пришли ко мне, покой нарушив,

раздумий тягостные муки:

а вдруг по смерти наши души

на небе мрут от смертной скуки?

207

Вся планета сейчас нам видна:

мы в гармонии неги и лени

обсуждаем за рюмкой вина

соль и суть мимолетных явлений.

208

В зоопарке под вопли детей

укрепилось мое убеждение,

что мартышки глядят на людей,

обсуждая свое вырождение.

209

А то, что в среду я отверг,

неся гневливую невнятицу,

то с радостью приму в четверг,

чтобы жалеть об этом в пятницу.

210

На пороге вечной ночи

коротая вечер темный,

что-то все еще бормочет

бедный разум неуемный.

211

Разумов парящих и рабочих

нету ни святее, ни безбожней,

наши дураки – тупее прочих,

наши идиоты – безнадежней.

212

Что я люблю? Курить, лежать,

в туманных нежиться томлениях

и вяло мыслями бежать

во всех возможных направлениях.

213

Блаженство алкогольного затмения

неведомо жрецам ума и знания,

мы пьем от колебаний и сомнения,

от горестной тоски непонимания.

214

Дается близость только с теми

из городов и площадей,

где бродят призраки и тени

хранимых памятью людей.

215

И хотя уже видна

мне речушка Лета,

голова моя полна

мусора и света.

216

Бывают лампы в сотни ватт,

но свет их резок и увечен,

а кто слегка мудаковат,

порой на редкость человечен.

217

Не только от нервов и стужи

болезни и хворости множатся:

здоровье становится хуже,

когда о здоровье тревожатся.

218

Был некто когда-то и где-то,

кто был уже мною тогда;

слова то хулы, то привета

я слышу в себе иногда.

219

Не слишком я азартный был игрок,

имея даже козыри в руках,

ни разу я зато не пренебрег

возможностью остаться в дураках.

220

Сегодня исчез во мраке

еще один, с кем не скучно;

в отличие от собаки

я выл по нему беззвучно.

221

Конечно, всем вокруг наверняка

досадно, что еврей, пока живой,

дорогу из любого тупика

находит хитрожопой головой.

222

Ворует власть, ворует челядь,

вор любит вора укорять;

в Россию можно смело верить,

но ей опасно доверять.

223

Чтобы душа была чиста,

жить не греша совсем не тупо,

но жизнь становится пуста,

как детектив, где нету трупа.

224

Хотя неволя миновала,

однако мы – ее творение;

стихия зла нам даровала

высокомерное смирение.

225

Тонко и точно продумана этика

всякого крупного кровопролития:

чистые руки – у теоретика,

чистая совесть – у исполнителя.

226

Не помню мест, не помню лиц,

в тетради века промелькнувшего

размылись тысячи страниц

неповторимого минувшего.

227

В силу душевной структуры,

дышащей тихо, но внятно,

лучшие в жизни халтуры

делались мною бесплатно.

228

Взывая к моему уму и духу,

все встречные, галдя и гомоня,

раскидывают мне свою чернуху,

спасти меня надеясь от меня.

229

Судить подробней не берусь,

но стало мне теперь видней:

евреи так поили Русь,

что сами спились вместе с ней.

230

Пусты потуги сторожей

быть зорче, строже и внимательней:

плоды запретные – свежей,

сочней, полезней и питательней.

231

Я рад, что вновь сижу с тобой,

сейчас бутылку мы откроем,

мы объявили пьянству бой,

но надо выпить перед боем.

232

Наступило время страха,

сердце болью заморочено;

а вчера лишь бодро трахал

все, что слабо приколочено.

233

Везде на красочных обложках

и между них в кипящем шелесте

стоят-идут на стройных ножках

большие клумбы пышной прелести.

234

Есть в ощущениях обман,

и есть обида в том обмане:

совсем не деньги жгут карман,

а их отсутствие в кармане.

235

Вновь меня знакомые сейчас

будут наставлять, кормя котлетами;

счастье, что Творец не слышит нас —

мы б Его затрахали советами.

236

В неправедных суждениях моих

всегда есть оправдание моральное:

так резво я выбалтываю их,

что каждому найду диаметральное.

237

Известно лишь немым небесным судьям,

где финиш нашим песням соловьиным,

и слепо ходит рок по нашим судьбам,

как пес мой – по тропинкам муравьиным.

238

Эпоха лжи, кошмаров и увечий

издохла, захлебнувшись в наших стонах,

божественные звуки русской речи

слышны теперь во всех земных притонах.

239

В доставшихся мне жизненных сражениях

я бился, балагуря и шутя,

а в мелочных житейских унижениях —

беспомощен, как малое дитя.

240

До славной мысли неслучайной

добрел я вдруг дорогой плавной:

у мужика без жизни тайной

нет полноценной жизни явной.

241

На высокие наши стремления,

на душевные наши нюансы,

на туманные духа томления —

очень грубо влияют финансы.

242

Стали бабы страшной силой,

полон дела женский треп,

а мужик – пустой и хилый,

дармоед и дармоеб.

243

Я был изумлен, обнаружив,

насколько проста красота:

по влаге – что туча, что лужа,

но разнится их высота.

244

Наш век в уме слегка попорчен

и рубит воздух топором,

а бой со злом давно закончен:

зло победило, став добром.

245

Я, друзья, лишь до срока простак

и балдею от песни хмельной:

после смерти зазнаюсь я так,

что уже вам не выпить со мной.

246

Я живу, незатейлив и кроток,

никого и ни в чем не виня,

а на свете все больше красоток,

и все меньше на свете меня.

247

Еще родить нехитрую идею

могу после стакана или кружки,

но мысли в голове уже редеют,

как волос на макушке у старушки.

248

Давно живя с людьми в соседстве,

я ни за что их не сужу:

причины многих крупных бедствий

в себе самом я нахожу.

249

Во что я верю, горький пьяница?

А верю я, что время наше

однажды тихо устаканится

и станет каплей в Божьей чаше.

250

Несчетны русские погосты

с костями канувших людей —

века чумы, холеры, оспы

и несогласия идей.

251

Повсюду, где гремит гроза борьбы

и ливнями текут слова раздоров,

евреи вырастают, как грибы,

с обилием ярчайших мухоморов.

252

Сегодня только темный истукан,

изваянный из камня-монолита,

отвергнет предлагаемый стакан,

в который благодать уже налита.

251

Компотом духа и ума

я русской кухне соприроден:

Россия – лучшая тюрьма

для тех, кто внутренне свободен.

254

О нем не скажешь ничего —

ни лести, ни хулы;

ума палата у него,

но засраны углы.

255

В неполном зале – горький смех

во мне журчит без осуждения:

мне, словно шлюхе, жалко всех,

кто не получит наслаждения.

256

Со мной, хотя удаль иссякла,

а розы по-прежнему свежи,

еще приключается всякое,

хотя уже реже и реже.

257

Давно я заметил на практике,

что мягкий живителен стиль,

а люди с металлом в характере

быстрее уходят в утиль.

258

В земной ума и духа суете

у близких вызывали смех и слезы,

но делали погоду только те,

кто плюнул на советы и прогнозы.

259

Зная, что глухая ждет нас бездна,

и что путь мы не переиначим,

и про это плакать бесполезно —

мы как раз поэтому и плачем.

260

Опершись о незримую стену,

как моряк на родном берегу,

на любую заветную тему

помолчать я с друзьями могу.

261

Все, что было – кануло и сплыло,

есть еще в мехах моих вино;

что же мне так вяло и уныло,

пусто, равнодушно и темно?

262

Повсюду смерть, но живы мы,

я чувством света – тьме обязан,

и даже если нет чумы,

наш каждый пир с ней тесно связан.

263

Идея, что мною владеет,

ведет к пониманию важному:

в года, когда небо скудеет,

душа достается не каждому.

264

Напористо, безудержно и страстно —

повсюду, где живое колыхание, —

в российское духовное пространство

вплетается еврейское дыхание.

265

Человек – существо такое,

что страдает интимным жжением,

и в заветном живет покое

с нарастающим раздражением.

266

До поры, что востребую их,

воплощая в достойных словах,

много мыслей и шуток моих

содержу я в чужих головах.

267

Все дружно в России воздели глаза

и в Божье поверили чудо,

и пылко целует теперь образа

повсюдный вчерашний Иуда.

268

Устав болеть от наших дел,

порой лицо отводит Бог,

и страшен жизненный удел

живущих в этот темный срок.

269

Среди любого поколения

живя в обличии естественном,

еврей – повсюдный червь сомнения

в духовном яблоке общественном.

270

Реальность – это то, где я живу;

реальность – это личная окрестность;

реальность – это все, что наяву;

но есть еще совсем иная местность.

271

Еще свой путь земной не завершив,

российской душегубкой проворонен,

по внешности сохранен я и жив,

но внутренне – уже потусторонен.

272

Сполна я осознал еще юнцом

трагедию земного проживания

с кошмарным и заведомым концом,

со счастьем и тоской существования.

273

Полистал я его откровения

и подумал, захлопнув обложку,

что в источник его вдохновения

музы бросили дохлую кошку.

274

Души мертвых терпят муки

вновь и вновь, пока планета

благодушно греет руки

на пожарах наших гетто.

275

Я щедро тешил плоть,

но дух был верен чести;

храни его, Господь,

в сухом и теплом месте.

276

Вчера ходил на пир к знакомым;

их дом уютен, как кровать;

но трудно долго почивать,

когда не спится насекомым.

277

Господь, услышав жалобы мои,

подумал, как избыть мою беду,

и стали петь о страсти соловьи

в осеннем неприкаянном саду.

278

Нам, конечно, уйти суждено,

исчерпав этой жизни рутину,

но, закончив земное кино,

мы меняем лишь зал и картину.

279

Чисто чувственно мной замечено,

как незримо для наблюдения

к нам является в сумрак вечера

муза легкого поведения.

280

Подвержен творческой тоске,

Господь не чужд земного зелья,

и наша жизнь на волоске

висит в часы Его похмелья.

281

Я вижу Россию не вчуже,

и нет у меня удивления:

разруха – в умах, а снаружи —

всего лишь ее проявления.

282

Злоба наша, в душах накопляясь,

к небу воспаряет с ними вместе;

небо, этой злобой воспаляясь,

вяжет облака вражды и мести.

283

И жизнь моя не в тупике,

и дух еще отзывчив к чувству,

пока стакан держу в руке,

а вилкой трогаю капусту.

284

Не чувствую ни капли облегчения,

осваивая новую реальность,

где плотские порывы и влечения

теряют остроту и актуальность.

285

Вся наша склонность к оптимизму

от неспособности представить,

какого рода завтра клизму

судьба решила нам поставить.

286

Бог необузданно гневлив

и сам себя сдержать не может,

покуда ярости прилив

чего-нибудь не уничтожит.

287

Держусь я тем везде всегда,

что никогда нигде

я не даю себе труда

усердствовать в труде.

288

Из века в век и год от года

смеясь над воплями старателей,

бренчит российская свобода

ключами сменных надзирателей.

289

Взгляд ее, лениво-благосклонный,

светится умом, хоть явно дура,

возраст очень юный, но преклонный,

и худая тучная фигура.

290

Я догадался очень рано

себя от пакости беречь

и не смотрю, когда с экрана

двуликий анус держит речь.

291

Я чтенью предал жизнь мою,

смакую тон, сюжет и фразу,

а все, что жадно узнаю,

я забывать умею сразу.

292

Я жизнь мою прошел пешком,

и был карман мой пуст,

но метил я в пути стишком

любой дорожный куст.

293

Творец живет сейчас в обиде,

угрюмо видя мир насквозь —

и то, что вовсе не предвидел,

и то, что напрочь не сбылось.

294

Евреи всходят там, где их не сеяли,

цветут и колосятся где не просят,

растут из непосаженного семени

и всюду безобразно плодоносят.

295

Умелец мастерит лихую дрель

и сверлит в мироздании дыру,

а хлюпик дует в тонкую свирель

и зябнет на космическом ветру.

296

Я завидую только тому,

чей азарт не сильнее ума,

и довольно того лишь ему,

что судьба посылает сама.

297

Сам в отшельнический скит

заточился дух-молчальник;

всюду бурно жизнь кипит,

на плите кипит мой чайник.

298

Весьма наш мир материален,

но вожжи духа отпустив,

легко уловишь, как реален

сокрытой мистики мотив.

299

Когда по пьянке все двоится,

опасно дальше наливать,

и может лишняя девица

легко проникнуть на кровать.

300

Созерцатель и свидетель,

я по жизни зря кочую,

я не славлю добродетель

и пороки не бичую.

Посторонен я настолько,

что и чувствую иначе:

видя зло – смеюсь я горько,

а добру внимаю – плача.

301

Я не был накопительства примером

и думаю без жалости теперь,

что стал уже давно миллионером

по счету мной понесенных потерь.

302

Гражданским пышешь ты горением,

а я – любуюсь на фиалки;

облей, облей меня презрением

и подожги от зажигалки.

303

Как пастырь, наставляющий народ,

как пастор, совершающий молебен,

еврей, торгуя воздухом, не врет,

а верит, что товар его целебен.

304

Несложен мой актерский норов:

ловя из зала волны смеха,

я торжествую, как Суворов,

когда он с Альп на жопе съехал.

305

Виновен в этом или космос,

или научный беспредел:

несовращеннолетний возраст

весьма у дев помолодел.

306

Пока себя дотла не износил,

на баб я с удовольствием гляжу;

еще настолько свеж и полон сил,

что внуков я на свет произвожу.

307

Молчу, скрываюсь и таю,

чтоб даже искрой откровения

не вызвать пенную струю

из брюк общественного мнения.

308

Я к вам бы, милая, приник

со страстью неумышленной,

но вы, мне кажется, – родник

воды весьма промышленной.

309

С того слова мои печальны,

а чувства миром недовольны,

что мысли – редки и случайны,

а рифмы – куцы и глагольны.

310

Покуда есть литература,

возможны в ней любые толки,

придет восторженная дура

и книгу пылко снимет с полки.

311

Когда порой густеют в небе тучи,

я думаю: клубитесь надо мной,

бывали облака гораздо круче,

но где они? А я – сижу в пивной.

312

Нисколько от безделья я не маюсь,

а ты натужно мечешься – зачем?

Я – с радостью ничем не занимаюсь,

ты – потно занимаешься ничем.

313

Творец порой бывает так не прав,

что сам же на себя глядит зловеще

и, чтоб утихомирить буйный нрав,

придумывает что-нибудь похлеще.

314

Нет часа угрюмей, чем утренний:

душа озирается шало,

и хаосы – внешний и внутренний —

коростами трутся шершаво.

315

Когда мы спорим, наши головы

весьма легки в тасовке фактов,

поскольку сами факты – голые

и для любых годятся актов.

316

В местах любого бурного смятения,

где ненависти нет конца и края,

растут разнообразные растения,

покоем наши души укоряя.

317

Я чую в организме сговор тайный,

решивший отпустить на небо душу,

ремонт поскольку нужен капитальный,

а я и косметического трушу.

318

Все течет под еврейскую кровлю,

обретая защиту и кров, —

и свобода, политая кровью,

и доходы российских воров.

319

Дожрав до крошки, хрюкнув сыто

и перейдя в режим лежания,

свинья всегда бранит корыто

за бездуховность содержания.

320

Тоскливы русские пейзажи,

их дух унынием повит,

и на душе моей чем гаже,

тем ей созвучней этот вид.

321

Иссяк мой золота запас,

понтуюсь я, бренча грошами,

а ты все скачешь, мой Пегас,

тряся ослиными ушами.

322

Только самому себе молчащему

я могу довериться как лекарю;

если одинок по-настоящему,

то и рассказать об этом некому.

323

Те идеи, что в воздухе веяли

и уже были явно готовые,

осознались былыми евреями,

наша участь – отыскивать новые.

324

Где все сидят, ругая власть,

а после спят от утомления,

никак не может не упасть

доход на тушу населения.

325

Люблю ненужные предметы,

любуюсь медью их и глиной,

руками трогаю приметы

того, что жизнь случилась

длинной.

326

Купаясь в мелкой луже новостей,

ловлю внезапно слово, и тогда

стихи мои похожи на детей

случайностью зачатия плода.

327

Мечтай, печальный человек,

целебней нет от жизни средства,

и прошлогодний веет снег

над играми седого детства.

328

Вся наука похожа на здание,

под которым фундамент непрочен,

ибо в истинность нашего знания

это знание верит не очень.

329

Возвышенные мифы год за годом

становятся сильней печальной были;

евреи стали избранным народом

не ранее, чем все их невзлюбили.

330

Однажды фуфло полюбило туфту

с роскошной и пышной фигурой,

фуфло повалило туфту на тахту

и занялось пылкой халтурой.

331

Под ветром жизни так остыли мы

и надышались едким дымом,

что постепенно опостылели

самим себе, таким любимым.

332

Мне стоит лишь застыть, сосредоточась,

и, словно растворенные в крови,

из памяти моей сочатся тотчас

не доблести, а подлости мои.

333

Присматриваясь чутко и сторожко,

я думал, когда жил еще в России,

что лучше воронок, чем неотложка,

и вышло все, как если бы спросили.

334

То с боями, то скинув шинель

и обильно плодясь по дороге,

человечество роет тоннель,

не надеясь на выход в итоге.

335

Дойдя до рубежа преображения,

оставив дым последней сигареты,

зеркального лишусь я отражения

и весь переселюсь в свои портреты.

336

Вся история – огромное собрание

аргументов к несомненности идеи,

что Творец прощает каждого заранее;

это знали все великие злодеи.

337

Аскетов боюсь я – стезя их

лежит от моей далеко,

а те, кто себя истязает,

и ближних калечат легко.

338

Зачем печалиться напрасно,

словами горестно шурша?

У толстых тоже очень часто

бывает тонкая душа.

339

Не видел я нигде в печати,

но это знают все студенты:

про непорочное зачатие

миф сочинили импотенты.

340

О чем-то грустном все молчали,

но я не вник и не спросил,

уже чужие знать печали

нет у меня душевных сил.

341

Думаю об этом без конца,

наглый неотесанный ублюдок:

если мы – подобие Творца,

то у Бога должен быть желудок.

342

Конечно, все на свете – суета

под вечным абажуром небосвода,

но мера человека – пустота

окрестности после его ухода.

343

Если все не пакостно, то мглисто,

с детства наступает увядание,

светлая пора у пессимиста —

новых огорчений ожидание.

344

В годы, что прослыли беззаботными

(время только начало свой бег),

ангелы потрахались с животными,

вышел первобытный человек.

345

Уже давно мы не атлеты

и плоть полнеет оголтело,

теперь некрупные предметы

я ловко прячу в складках тела.

346

Держусь ничуть не победительно,

весьма беспафосно звучу,

меня при встрече снисходительно

ублюдки треплют по плечу.

347

Пусть меня заботы рвут на части,

пусть я окружен гавном и суками,

все же поразительное счастье —

мучиться прижизненными муками.

348

Когда мы кого-то ругаем

и что-то за что-то клянем,

мы желчный пузырь напрягаем,

и камни заводятся в нем.

349

Конечно, лучше жить раздельно с веком,

не пачкаясь в нечестии и блуде,

но чистым оставаться человеком

мешают окружающие люди.

350

Рассеялись былые притязания,

и жизнь моя, желаньям в унисон,

полна уже блаженством замерзания,

когда внутри тепло и клонит в сон.

351

Господь на нас не смотрит потому,

что чувствует неловкость и смущение:

Творец гордится замыслом, Ему

видней, насколько плохо воплощение.

352

Не по капризу Провидения

мы на тоску осуждены,

тоска у нас – от заблуждения,

что мы для счастья рождены.

353

В немыслимом количестве томов

мусолится одна и та же шутка —

что связано брожение умов

с бурчанием народного желудка.

354

Почти закончив путь земной,

я жизнь мою обозреваю

и сам себя подозреваю,

что это было не со мной.

355

Ты, душа, если сердце не врет,

запросилась в родные края?

Лишь бы только тебя наперед

не поехала крыша моя.

356

Свой дух я некогда очистил

не лучезарной красотой,

а осознаньем грязных истин

и тесной встречей с мерзотой.

357

Исчерпался остаток чернил,

Богом некогда выданный мне;

все, что мог, я уже сочинил;

только дохлая муха на дне.

358

Моя прижизненная аура

перед утечкой из пространства

в неделю похорон и траура

пронижет воздух духом пьянства.

359

Столько из былого мной надышано,

что я часто думаю сейчас:

прошлое прекрасно и возвышенно,

потому что не было там нас.

360

Комфорту и сытости вторя,

от массы людской умножения

из пены житейского моря

течет аромат разложения.

361

Всему учился между прочим,

но знаю слов я курс обменный,

и собеседник я не очень,

но соболтатель я отменный.

362

Про подлинно серьезные утраты

жалеть имеют право лишь кастраты.

363

Бог нам подсыпал, дух варя,

и зов безумных побуждений,

и темный ужас дикаря,

и крутость варварских суждений.

364

Всюду меж евреями сердечно

теплится идея прописная:

нам Израиль – родина, конечно,

только, слава Богу, запасная.

365

Люблю чужеземный ландшафт

не в виде немой территории,

а чтобы везде на ушах

висела лапша из истории.

366

Я не рассыпаюсь в заверениях

и не возношу хвалу фальшиво;

Бога я люблю в его творениях

женского покроя и пошива.

367

В России очень часто ощущение —

вослед каким-то мыслям или фразам,

что тесное с евреями общение

ужасно объевреивает разум.

368

Хотя везде пространство есть,

но от себя нам не убресть.

369

Замедлился кошмарный маховик,

которым был наш век разбит и скомкан;

похоже, что закончен черновик

того, что предстоит уже потомкам.

370

Тактично, щепетильно, деликатно —

беседуя, со сцены, за вином —

твержу я, повторяясь многократно,

о пагубности близости с гавном.

371

Поскольку жутко тяжек путь земной

и дышит ощущением сиротства —

блаженны, кто общается со мной,

испытывая радость превосходства.

372

Как судьба ни длись благополучно,

есть у всех последняя забота;

я бы умереть хотел беззвучно,

близких беспокоить неохота.

373

Кто на суете сосредоточен

в судорогах алчного радения,

тех и посреди кромешной ночи

денежные мучают видения.

374

Угрюмо ощутив, насколько тленны,

друзья мои укрылись по берлогам;

да будут их года благословенны,

насколько это можно с нашим Богом.

375

Разуверясь в иллюзии нежной,

мы при первой малейшей возможности

обзаводимся новой надеждой,

столь же явной в ее безнадежности.

376

Мы к ночи пьем с женой

по тем причинам веским,

что нету спешных дел и поезд наш ушел,

и заняты друзья, нам часто выпить не с кем,

а главное – что нам так хорошо.

377

Раздвоенность —

печальная нормальность,

и зыбкое держу я равновесие:

умишко слепо тычется в реальность,

а душу распирает мракобесие.

378

Как раньше в юности влюбленность,

так на закате невзначай

нас осеняет просветленность

и благодарная печаль.

379

Здесь еврей и ты и я,

мы единая семья:

от шабата до шабата

брат наебывает брата.

380

Все время учит нас история,

что получалось так и сяк,

но где хотелось, там и стоило

пускаться наперекосяк.

381

Нынче различаю даже масти я

тех, кому душа моя – помеха:

бес гордыни, дьявол любострастия,

демоны свободы и успеха.

382

Нет, мой умишко не глубок,

во мне горит он тихой свечкой

и незатейлив, как лубок,

где на лугу – баран с овечкой.

383

Благословенна будь, держава,

что век жила с собой в борьбе,

саму себя в дерьме держала,

поя хвалу сама себе.

384

Конечно, всюду ложь и фальшь,

тоска, абсурд и бред,

но к водке рубят сельдь на фарш,

а к мясу – винегрет.

385

Весь Божий мир, пока живой, —

арена бойни мировой,

поскольку что кому-то прибыльно,

другому – тягостно и гибельно.

386

Я слышу завывания кретина,

я вижу, как гуляет сволота,

однако и душа невозмутима,

и к жизни не скудеет теплота.

387

Спать не зря охоч я очень,

сонный бред люблю я с юности,

разум наш под сенью ночи

отдыхает от разумности.

388

Всякий нес ко мне боль и занозы,

кто судьбе проигрался в рулетку,

и весьма крокодиловы слезы

о мою осушались жилетку.

389

Мой деловой, рациональный,

с ухваткой, вскормленной веками,

активный ген национальный

остался в папе или в маме.

390

Гуляка, пройдоха, мошенник,

для адского пекла годясь, —

подвижник, аскет и отшельник,

в иную эпоху родясь.

391

Замшелым душам стариков

созвучны внешне их старушки:

у всех по жизни гавнюков

их жены – злобные гнилушки.

392

От коллективных устремлений,

где гул восторгов, гам и шум,

я уклоняюсь из-за лени,

что часто выглядит как ум.

393

Клокочет неистовый зал,

и красные флаги алеют...

Мне доктор однажды сказал:

глисты перед гибелью злеют.

394

Пока присесть могу к столу,

ценю я каждое мгновение,

и там, где я пишу хулу,

внутри звучит благословение.

395

Время тянется уныло,

но меняться не устало:

раньше все мерзее было,

а теперь – мерзее стало.

396

Проходят эпохи душения,

но сколько и как ни трави,

а творческий пыл разрушения

играет в российской крови.

397

Был я молод и где-то служил,

а любовью – и бредил, и жил;

даже глядя на гладь небосклона,

я усматривал девичьи лона.

398

Кто книжно, а кто по наитию,

но с чувством неясного страха

однажды приходишь к открытию

сообщества духа и паха.

399

Иступился мой крючок

и уже не точится;

хоть и дряхлый старичок,

а ебаться хочется.

400

Я остро ощущаю временами

(проверить я пока еще не мог),

что в жизни все случившееся с нами

всего лишь только опыт и пролог.

401

Сбываются – глазу не веришь —

мечты древнеримских трудящихся:

хотевшие хлеба и зрелищ

едят у экранов светящихся.

402

Идеей тонкой и заветной

богат мой разум проницательный:

страсть не бывает безответной —

ответ бывает отрицательный.

403

Вокруг хотя полно материальности,

но знают нынче все, кто не дурак:

действительность загадочней реальности,

а что на самом деле – полный мрак.

404

Уходит черный век великий,

и станет нем его гранит,

и лишь язык, живой и дикий,

кошмар и славу сохранит.

405

Бурлит российский передел,

кипят азарт и спесь,

а кто сажал и кто сидел —

уже неважно здесь.

406

Мы уже судьбу не просим

об удаче скоротечной,

осенила душу осень

духом праздности беспечной.

407

Вой ветра, сеющий тревогу,

напоминает лишь о том,

что я покуда, слава Богу,

ни духом слаб, ни животом.

408

Не числю я склероз мой ранний

досадной жизненной превратностью;

моя башка без лишних знаний

полна туманом и приятностью.

409

Не травлю дисгармонией мрачной

я симфонию льющихся дней;

где семья получилась удачной,

там жена дирижирует ей.

410

Художнику дано благословлять —

не более того, хоть и не менее,

а если не художник он, а блядь,

то блядство и его благословение.

411

С разным повстречался я искусством

в годы любованья мирозданием,

лучшее на свете этом грустном

создано тоской и состраданием.

412

Предай меня, Боже, остуде,

от пыла вещать охрани,

достаточно мудрые люди

уже наболтали херни.

413

Когда близка пора маразма,

как говорил мудрец Эразм,

любое бегство от соблазна

есть больший грех,

чем сам соблазн.

414

Плачет баба потому,

что увяло тело,

а давала не тому,

под кого хотела.

415

В одном история не врет

и правы древние пророки:

великим делают народ

его глубинные пороки.

416

Ты к небу воздеваешь пылко руки,

я в жестах этих вижу лицемерие,

за веру ты принять согласен муки,

а я принять готов их – за неверие.

417

Бог печально тренькает на лире

в горести недавнего прозрения:

самая большая скверна в мире —

подлые разумные творения.

418

Я храню душевное спокойствие,

ибо все, что больно, то нормально,

а любое наше удовольствие —

либо вредно, либо аморально.

419

Схожусь я медленно, с опаской,

по горло полон горьким опытом,

но вдруг дохнет на душу лаской,

и снова все пропало пропадом.

420

Господь не будет нас карать,

гораздо хуже наш удел:

на небе станут нагло жрать

нас те, кто нас по жизни ел.

421

Жила-была на свете дева,

и было дел у ней немало:

что на себя она надела,

потом везде она снимала.

422

Тайным действием систем,

скрытых под сознанием,

жопа связана со всем

Божьим мирозданием.

423

Когда мне почта утром рано

приносит вирши графомана,

бываю рад я, как раввины —

от ветра с запахом свинины.

424

Вульгарен, груб и необуздан,

я в рай никак не попаду,

зато легко я буду узнан

во дни амнистии в аду.

425

Людей давно уже делю —

по слову, тону, жесту, взгляду —

на тех, кому я сам налью,

и тех, с кем рядом пить не сяду.

426

У внуков с их иными вкусами

я не останусь без призора:

меня отыщут в куче мусора

и переложат в кучу сора.

427

Я живу в тишине и покое,

стал отшельник, монах и бирюк,

но на улицах вижу такое,

что душа моя рвется из брюк.

428

Первые на свете совратители,

понял я, по памяти скользя,

были с несомненностью родители:

я узнал от них, чего нельзя.

429

Покуда наши чувства не остыли,

я чувствую живое обожание

к тому, что содержимое бутыли

меняет наших мыслей содержание.

430

Ум – помеха для нежной души,

он ее и сильней, и умней,

но душа если выпить решит,

ум немедля потворствует ей.

431

Я от века отжил только треть,

когда понял: бояться – опасно,

страху надо в глаза посмотреть,

и становится просто и ясно.

432

В натурах подлинно способных

играет тонкий и живой

талант упрямо, как подсолнух,

вертеть за солнцем головой.

433

Мир совершенствуется так —

не по годам, а по неделям, —

что мелкотравчатый бардак

большим становится борделем.

434

Хотя под раскаты витийства

убийц человечество судит,

но жить на земле без убийства —

не может, не хочет, не будет.

435

Естественно и точно по годам

стал ветошью мой рыцарский доспех,

поскольку у весьма прекрасных дам

терпел он сокрушительный успех.

436

У писательского круга —

вековечные привычки:

все цитируют друг друга,

не используя кавычки.

437

Я подбил бы насильнику глаз,

а уж нос я расквасил бы точно,

очень жалко, что трахают нас

анонимно, безлико, заочно.

438

В чистом разуме скрыта отрава,

целой жизни мешая тайком:

мысля трезво, реально и здраво,

ты немедля слывешь мудаком.

439

Поскольку есть мужчины и юнцы,

просящие готовые ответы,

постольку возникают мудрецы,

родящие полезные советы.

440

Свобода неотрывна от сомнения

и кажется обманом неискусным,

дух горечи и дух недоумения

витают над ее рассветом тусклым.

441

Идея моя не научна,

но мне помогала всегда:

прекрасное – все, что не скучно,

и даже крутая беда.

442

То ясно чувствуешь душой,

то говорит об этом тело:

век был достаточно большой,

и все слегка осточертело.

443

В лени всякого есть понемногу,

а в решимости жить поперек —

и бросание вызова Богу,

что когда-то на труд нас обрек.

444

Чуя в человечестве опасность,

думая о судьбах мироздания,

в истину вложил Господь напрасность

поисков ее и опознания.

445

Посреди миропорядка

есть везде, где я живу,

и моя пустая грядка,

я сажаю трын-траву.

446

Так же будут кишеть муравьи,

а планеты – нестись по орбитам;

размышленья о смерти мои —

только мысли о всем недопитом.

447

Борьба – не душевный каприз,

не прихоть пустого влечения:

плывут по течению – вниз,

а вверх – это против течения.

448

Конечно, я придурком был тогда,

поскольку был упрям я и строптив,

а умный в те кромешные года

носил на языке презерватив.

449

На все подряд со страстью нежной,

как воробьи к любому крошеву,

слетались мы, томясь надеждой

прильнуть к чему-нибудь хорошему.

450

В беде, где все пошло насмарку,

вразлом и наперекосяк,

велик душой, кто рад подарку,

что жив, на воле и босяк.

451

Готовлюсь к уходу туда,

где быть надлежит человеку,

и время плеснет, как вода

над камешком, канувшим в реку.

452

Я не люблю живые тени,

меня страшит их дух высокий,

дружу я близко только с теми,

кого поят земные соки.

453

Я музу часто вижу здесь

во время умственного пира,

она собой являет смесь

из нимфы, бляди и вампира.

454

Осадком памяти сухим

уже на склоне и пределе

мы видим прошлое таким,

каким его прожить хотели.

455

Разгул наук сейчас таков,

что зуд ученого азарта

вот-вот наладит мужиков

рожать детей Восьмого марта.

456

Конечно, слезы, боль и грех

все время видеть тяжело Ему,

но Бог нас любит равно всех

и просто каждого по-своему.

457

Лишь на смертном одре я посмею сказать,

что печально во всем этом деле:

если б наши старухи любили вязать,

мы бы дольше в пивных посидели.

458

Что нес я ахинею, но не бред,

поймут, когда уже я замолчу,

и жалко мне порой, что Бога нет,

я столько рассказать Ему хочу!

459

Любые наши умозрения

венчает вывод горемычный,

что здесь нас точит червь сомнения,

а после смерти – червь обычный.

460

Я думаю – украдкой и тайком,

насколько легче жить на склоне лет,

и спать как хорошо со стариком:

и вроде бы он есть, и вроде нет.

461

Величественна и проста

в делах житейских роль Господня:

не кто, как Он, отверз уста

у тех, кто выпить звал сегодня.

462

Старение – тяжкое бедствие,

к закату умнеют мужчины,

но пакостно мне это следствие

от пакостной этой причины.

463

Меня пересолив и переперчив,

Господь уравновесил это так,

что стал я неразборчиво доверчив

и каждого жалею, как мудак.

464

Я изо всех душевных сил

ценю творения культуры,

хотя по пьянке оросил

немало уличной скульптуры.

465

Я времени себе не выбирал,

оно других не лучше и не хуже,

но те, кто мог бы вырасти в коралл,

комками пролежали в мелкой луже.

466

Забыть об одиночестве попытка,

любовь разнообразием богата:

у молодости – радости избытка,

у старости – роскошество заката.

467

Хоть живу я благоденно и чинно,

а в затмениях души знаю толк;

настоящая тоска – беспричинна,

от нее так на луну воет волк.

468

Мы стали снисходительно терпеть

излишества чужого поведения;

нет сил уже ни злиться, ни кипеть,

и наша доброта – от оскудения.

469

Я дивлюсь устройству мира:

ведь ни разу воробей,

хоть и наглый, и проныра,

а не трахал голубей.

470

За глину, что вместе месили,

за долю в убогом куске

подвержен еврей из России

тяжелой славянской тоске.

471

Когда я сам себе перечу,

двоюсь настолько, что пугаюсь:

я то бегу себе навстречу,

то разминусь и разбегаюсь.

472

Я недвижен в уюте домашнем,

как бы время ни мчалось в окне;

я сегодня остался вчерашним,

это завтра оценят во мне.

473

Мир хотя загадок полон,

есть ключи для всех дверей;

если в ком сомненья, кто он,

то, конечно, он еврей.

474

Угрюмо замыкаюсь я, когда

напившаяся нелюдь и ублюдки

мне дружбу предлагают навсегда

и души облегчают, как желудки.

475

Время дикое, странное, смутное,

над Россией – ни ночь, ни заря,

то ли что-то родит она путное,

то ли снова найдет упыря.

476

Невольно ум зайдет за разум,

такого мир не видел сроду:

огромный лагерь весь и сразу

внезапно вышел на свободу.

477

Давно уже в себя я погружен,

и в этой благодатной пустоте

я слишком сам собою окружен,

чтоб думать о толкучей суете.

478

С восторгом я житейский ем кулич,

но вдосталь мне мешает насладиться

висящая над нами, словно бич,

паскудная обязанность трудиться.

479

Зевая от позывов омерзения,

читаю чьи-то творческие корчи,

где всюду по извивам умозрения

витает аромат неясной порчи.

480

Мы зорче и мягче, старея

в осенних любовных объятьях,

глаза наши видят острее,

когда нам пора закрывать их.

481

Сегодня – время скепсиса. Потом

(неверие не в силах долго длиться)

появится какой-нибудь фантом

и снова озарит умы и лица.

482

Куражится в мозгу моем вино

в извилинах обоих полушарий;

здоровье для того нам и дано,

чтоб мы его со вкусом разрушали.

483

В его лице – такая скверна,

глаз отвести я не могу

и думаю: Кощей, наверно,

тайком любил Бабу-ягу.

484

Могу всегда сказать я честно,

что безусловный патриот:

я всюду думаю про место,

откуда вышел мой народ.

485

Благоволение небес

нам если светит на пути,

то совращает нас не бес,

а чистый ангел во плоти.

486

От нежных песен дев кудлатых

во мне бурлит, как тонкий яд,

мечта пернатых и женатых —

лететь, куда глаза глядят.

487

Не те, кого не замечаем,

а те, с кем соли съели пуд

и в ком давно души не чаем,

нас неожиданно ебут.

488

Люблю вечернее томление,

сижу, застыв, как истукан,

а вялых мыслей шевеление

родит бутылку и стакан.

489

Всегда сулит улов и фарт

надежда – врунья и беглянка,

а дальше губит нас азарт

или случайная подлянка.

490

Что стал я ветхий старичок,

меня не гложет грусть,

хотя снаружи я сморчок,

внутри – соленый груздь.

491

Душа полна пренебрежения

к боязни сгинуть и пропасть,

напрасны все остережения,

когда уму диктует страсть.

492

Не ведает ни берега, ни дна

слияние судьбы и линий личных,

наружная живется жизнь одна,

а внутренние – несколько различных.

493

Мы когда судьбе своей перечим,

то из пустоты издалека

дружески ложится нам на плечи

легкая незримая рука.

494

Чтобы избегнуть липких нитей

хлопот и тягот вероятных,

я сторонюсь любых событий,

душе и разуму невнятных.

495

Конечно, это горестно и грустно,

однако это факты говорят:

евреи правят миром так искусно,

что сами себе пакости творят.

496

Бог учел в живой природе

даже духа дуновение:

если деньги на исходе,

то приходит вдохновение.

497

Земное бытие мое густое —

не лишнее в цепи людской звено,

я сеял бесполезное, пустое,

никчемное, но все-таки зерно.

498

Сижу я с гостями и тихо зверею,

лицо – карнавал восхищения:

за что пожилому больному еврею

такое богатство общения?

499

Есть между сном и пробуждением

души и разума игра,

где ощущаешь с наслаждением,

что гаснуть вовсе не пора.

500

Век ушел. В огне его и блуде

яркая особенность была:

всюду вышли маленькие люди

на большие мокрые дела.

501

Я друг зеленых насаждений

с тех лет, когда был полон сил

и много дивных услаждений

в тени их зарослей вкусил.

502

Уже давно стихов моих

течет расплавленный металл,

не сможет мир забыть о них,

поскольку мир их не читал.

503

Как долго гнил ты, бедный фрукт,

и внешне тухлый, и с изнанки,

ты не мерзавец, ты – продукт

российской черной лихоманки.

504

Я с незапамятной поры

душой усвоил весть благую,

что смерть не выход из игры,

а переход в игру другую.

505

Давно уже явилось невзначай

ко мне одно высокое наитие:

чем гуще мы завариваем чай,

тем лучшее выходит чаепитие.

506

Не зря читал я книги, дух мой рос,

дает сейчас мой разум безразмерный —

на самый заковыристый вопрос —

ответ молниеносный и неверный.

507

Еврейский дух – слегка юродивый,

и зря еврей умом гордится,

повсюду слепо числя родиной

чужую землю, где родится.

508

Выбрав одинокую свободу,

к людям я с общеньем не вяжусь,

ибо я примкну еще к народу

и в земле с ним рядом належусь.

509

Совершенно обычных детей

мы с женой, слава Богу, родители;

пролагателей новых путей

пусть рожают и терпят любители.

510

Ведь любой, от восторга дурея,

сам упал бы в кольцо твоих рук —

что ж ты жадно глядишь на еврея

в стороне от веселых подруг?

511

В обед я рюмку водки пью под суп,

и к ночи – до бровей уже налит,

а те, кто на меня имеет зуб,

гадают, почему он так болит.

512

Все помыслы, мечты и упования

становятся живей от выпивания.

513

Дух надежды людям так угоден,

что на свете нету постояннее

мифа, что по смерти мы уходим

в некое иное состояние.

514

На некоторой стадии подпития

все видится ясней, и потому

становятся понятными события,

загадочные трезвому уму.

515

Густеет, оседая, мыслей соль,

покуда мы свой камень в гору катим:

бесплатна в этой жизни – только боль,

за радости мы позже круто платим.

516

Обманываться – глупо и не надо,

ведь истинный пастух от нас сокрыт,

а рвутся все козлы возглавить стадо —

чтоб есть из лакированных корыт.

517

Финал кино: стоит кольцом

десяток близких над мужчиной,

а я меж них лежу с лицом,

чуть опечаленным кончиной.

518

Жизнь моя ушла на ловлю слова,

службу совратительному змею;

бросил бы я это, но другого

делать ничего я не умею.

519

Моя шальная голова

не переносит воздержания

и любит низкие слова

за высоту их содержания.

520

Я злюсь, когда с собой я ссорюсь,

переча собственной натуре,

а злит меня зануда-совесть,

никак не спится этой дуре.

521

Политики весьма, конечно, разны

и разные блины они пекут,

но пахнут одинаково миазмы,

которые из кухонь их текут.

522

Возможно, мыслю я убого,

но я уверен, как и прежде:

плоть обнаженная – намного

духовней, нежели в одежде.

523

Сотрись, не подводи меня, гримаса,

пора уже привыкнуть, что ровесники,

которые ни рыба и ни мясо,

известны как орлы и буревестники.

524

Уже для этой жизни староват

я стал, хотя умишко – в полной целости;

все время перед кем-то виноват

оказываюсь я по мягкотелости.

525

В российской оперетте исторической

теперь уже боюсь я не солистов,

а слипшихся слюной патриотической

хористов и проснувшихся статистов.

526

Девицы с мечтами бредовыми,

которым в замужестве пресно,

душевно становятся вдовами

гораздо скорей, чем телесно.

527

Печально мне, что нет лечения

от угасания влечения.

528

Конечно, Ты меня, Господь, простишь

за то, что не молился, а читал,

к тому же свято чтил я Твой престиж:

в субботу – алкоголь предпочитал.

529

Век мой суетен, шумен, жесток,

и храню в нем безмолвие я;

чтоб реветь – я не горный поток,

чтоб журчать – я ничья не струя.

530

Подумав, я бываю поражен,

какие фраера мы и пижоны:

ведь как бы мы любили наших жен,

когда б они чужие были жены!

531

Везде, где пьют из общей чаши,

где песни звук и звон бокалов,

на всяком пире жизни нашей

вокруг полным-полно шакалов.

532

Да, мечта не могла быть не мутная,

но не думалось даже украдкой,

что свобода – шалава беспутная

с уголовно крученой повадкой.

533

Весь век меня то Бог, то дьявол

толкали в новую игру,

на нарах я баланду хавал,

а на банкетах ел икру.

Я написать хочу об этом,

но стал я путаться с годами:

не то я крыл туза валетом,

не то совал десятку даме.

Плывут неясной чередой

туманы дня, туманы ночи...

Когда-то был я молодой,

за что-то баб любил я очень.

534

Скудеет жизни вещество,

и явно стоит описания,

как возрастает мастерство

по мере телоугасания.

535

Господь безжалостно свиреп,

но стихотворцам, если нищи,

дает перо, вино и хлеб,

а ближе к ночи – девок ищет.

536

Еще едва-едва вошел в кураж,

пора уже отсюда убывать,

а чувство – что несу большой багаж,

который не успел распаковать.

537

Очень я игривый был щенок,

но, дожив до старческих седин,

менее всего я одинок

именно в часы, когда один.

538

Везде, где нет запоров у дверей,

и каждый для любого – брат и друг,

еврей готов забыть, что он еврей,

однако это помнят все вокруг.

539

Всецело доверясь остатку

духовной моей вермишели,

не раз попадал я в десятку

невинной соседней мишени.

540

Я не пророк, не жрец, не воин,

однако есть во мне харизма,

и за беспечность я достоин

апостольства от похуизма.

541

Купаю уши в мифах и парашах,

никак и никому не возражая;

еще среди живых немало наших,

но музыка вокруг – уже чужая.

542

Как только жить нам надоест,

и Бог не против,

Он ускоряет нам разъезд

души и плоти.

543

Любой, повсюду и всегда

чтоб не распался коллектив,

на вольный дух нужна узда,

на вольный ум – презерватив.

544

Я мир осязал без перчаток

при свете, во тьме и на дне,

и крыльев моих отпечаток

не раз я оставил в гавне.

545

У жизни множество утех

есть за любыми поворотами,

и не прощает Бог лишь тех,

кто пренебрег Его щедротами.

546

Где б теперь ни жили, с нами навсегда

многовековая русская беда.

547

Старик не просто жить устал,

но более того:

ему воздвигли пьедестал —

он ебнулся с него.

548

Заметил я порок врожденный

у многих творческих людей:

кипит их разум поврежденный

от явно свихнутых идей.

549

Всего на свете мне таинственней,

что наши вывихи ума

порой бывают ближе к истине,

чем эта истина сама.

550

Прогнозы тем лишь интересны,

что вместо них текут сюрпризы,

ведь даже Богу не известны

Его грядущие капризы.

551

Я принес из синагоги

вечной мудрости слова:

если на ночь вымыть ноги,

утром чище голова.

552

Сопровождает запах пиршества

мои по жизни прегрешения,

я слабый тип: люблю излишества

намного больше, чем лишения.

553

Ешьте много, ешьте мало,

но являйте гуманизм

и не суйте что попало

в безответный организм.

554

Нахожусь я в немом изумлении,

осознав, как убого живу,

ибо только в одном направлении

я по жизни все время плыву.

555

Бог часто ищет утешения,

вращая глобус мироздания

и в душах пафос разрушения

сменяя бредом созидания.

556

Я знавал не одно приключение,

но они мне не дали того,

что несло и несет заключение

в одиночке себя самого.

557

Нет, я пока не знаю – чей,

но принимаю как подарок,

что между пламенных свечей

еще чадит и мой огарок.

558

Давно уж качусь я со склона,

а глажу – наивней мальчишки —

тугое и нежное лоно

любой подвернувшейся книжки.

559

Писал, играл, кутил,

моя и жизни связь

калилась на огне

и мочена в вине,

но вдруг я ощутил,

угрюмо удивясь,

что колокол во мне

звонит уже по мне.

560

У Бога (как мы ни зови

бесплотный образ без одежды)

есть вера в нас, но нет любви,

а потому и нет надежды.

561

Успеха и славы венок

тяжелой печалью прострочен:

и раньше ты был одинок,

теперь ты еще одиноче.

562

По-прежнему живя легко и праздно,

я начал ощущать острей гораздо,

что время, приближаясь к вечной ночи,

становится прозрачней и короче.

563

Время – лучший лекарь, это верно,

время при любой беде поможет,

только исцеляет очень скверно:

мы чуть позже гибнем от него же.

564

На время и Бога в обиде

я думаю часто под вечер,

что те, кого хочется видеть,

не здесь уже ждут нашей встречи.

565

Все то же и за тридевять земель:

кишение по мелочной заботе,

хмельные пересуды пустомель,

блудливое почтение к работе.

566

Развил я важное умение,

судьбе сулящее удачу:

я о себе имею мнение,

но от себя его я прячу.

567

Покоем обманчиво вея,

предательски время течет,

привычка нас держит сильнее,

чем держат любовь и расчет.

568

Ветрами времени хранимо,

вплетаясь в каждое дыхание,

течет по воздуху незримо

моей души благоухание.

569

Весьма, конечно, старость ощутима,

но ценным я рецептом обеспечен:

изношенной душе необходима

поливка алкоголем каждый вечер.

570

Былое – мелкие цветочки

на фоне будущей поры,

куда мы все в огромной бочке

бесшумно катимся с горы.

571

Кипят амбиции, апломбы,

пекутся пакты и процессы,

и тихо-тихо всюду бомбы

лежат, как спящие принцессы.

572

В соседстве с лихим окаянством

отрадно остаться изгоем,

то сном наслаждаясь, то пьянством,

то книжным беспутным запоем.

573

Как зоопарковый медведь,

растленный негою дремотной,

уже не в силах я взреветь

с отвагой ярости животной.

574

Пока течет и длится срок,

меняя краски увядания,

мой незначительный мирок

мне интересней мироздания.

575

Печалью душу веселя,

в журналах той эпохи нищей

люблю хлебнуть я киселя,

который был высокой пищей.

576

Не знаю, что в небесных высях

и что в заоблачных полях,

а тут – запутался я в мыслях,

как раньше путался в соплях.

577

Раскрылись выходы и входы,

но волю выдали снаружи,

и равнодушие свободы

нам тяжелее лютой стужи.

578

Входя на сцену из кулис,

горя огнем актерской страсти,

смотрю на зал я сверху вниз,

хотя в его я полной власти.

579

Повсюду, где случалось поселиться —

а были очень разные места, —

встречал я одинаковые лица,

их явно Бог лепил, когда устал.

580

Давно уже я понял непреложно

устройство созидательного рвения:

безденежье (когда не безнадежно) —

могучая пружина вдохновения.

581

При сильно лихой непогоде

тревожится дух мой еврейский,

в его генетическом коде

ковчег возникает библейский.

582

Блажен, кто истов и суров,

творя свою бурду,

кто издает могучий рев

на холостом ходу.

583

Езжу я по свету чаще, дальше,

все мои скитания случайны,

только мне нигде уже, как раньше,

голову не кружит запах тайны.

584

Источник ранней смерти крайне прост:

мы нервы треплем – ради, чтобы, для —

и скрытые недуги в бурный рост

пускаются, корнями шевеля.

585

Не зря из мужиков сочится стон

и жалобы, что жребий их жесток:

застенчивый досвадебный бутон

в махровый распускается цветок.

586

Только что вставая с четверенек,

мы уже кусаем удила,

многие готовы ради денег

делать даже добрые дела.

587

Опыт не улучшил никого;

те, кого улучшил, врут безбожно;

опыт – это знание того,

что уже исправить невозможно.

588

Хоть лопни, ямба от хорея

не в силах был я отличить,

хотя отменно знал еврея,

который брался научить.

589

Вся интимная плеяда

испарилась из меня —

нету соли, нету яда,

нету скрытого огня.

590

Романтик лепит ярлыки,

потом воюет с ярлыками,

а рядом режут балыки

или сидят за шашлыками.

591

Как метры составляют расстояние,

как весом измеряется капуста,

духовность – это просто состояние,

в котором одиночество не пусто.

592

Ища свой мир в себе, а не вовне,

чуть менее полощешься в гавне.

593

Не раз наблюдал я, как быстро девица,

когда уже нету одежды на ней,

от Божьего ока спеша заслониться,

свою наготу прикрывает моей.

594

Повсюду мысли покупные,

наживы хищные ростки,

и травят газы выхлопные

душ неокрепших лепестки.

595

Давно про эту знал беду

мой дух молчащий:

весна бывает раз в году,

а осень – чаще.

596

Когда от тепла диктатуры

эпоха кишит саранчой,

бумажные стены культуры

горят или пахнут мочой.

597

Что многое я испытал —

лишь духу опора надежная,

накопленный мной капитал —

валюта, нигде не платежная.

598

Обуглясь от духовного горения,

пылая упоительным огнем,

я утром написал стихотворение,

которое отнес в помойку днем.

599

Из рук вон хороши мои дела,

шуршащие мыслительной текучкой,

судьба меня до ручки довела,

и до сих пор пишу я этой ручкой.

600

Все стало фруктовей,

хмельней и колбасней,

но странно растеряны мы:

пустыня свободы – страшней и опасней

уютного быта тюрьмы.

601

Сумеет, надеюсь, однажды планета

понять по российской гульбе,

что тьма – не простое отсутствие света,

а нечто само по себе.

602

Мне в уши отовсюду льется речь,

но в этой размазне быстротекущей

о жизни понимание извлечь

возможно из кофейной только гущи.

603

Тек безжалостно и быстро

дней и лет негромкий шорох;

на хера мне Божья искра,

если высыпался порох?

604

Пьет соки из наследственных корней

духовная таинственная сфера,

и как бы хорошо ни жил еврей,

томят еврея гены Агасфера.

605

Дорога к совершенству не легка

и нет у просветления предела;

пойду-ка я приму еще пивка,

оно уже вполне захолодело.

606

От каждой потери и каждой отдачи

наш дух не богаче, но дышит иначе.

607

Едва лишь былое копни —

и мертвые птицы свистят,

и дряхлые мшистые пни

зеленой листвой шелестят.

608

Литавры и лавры успеха

меня не подружат с мошенником,

и чувство единого цеха

скорей разделю я с отшельником.

609

Цветы на полянах обильней растут

и сохнут от горя враги,

когда мы играем совместный этюд

в четыре руки и ноги.

610

Болванам легче жить с болванками:

прочней семейный узелок,

когда невидимыми планками

означен общий потолок.

611

История мало-помалу

устала плести свою сказку,

и клонится время к финалу,

и Бог сочиняет развязку.

612

Очень тяжело – осознавать,

что любому яростному тексту

свойственна способность остывать,

делаясь пустым пятном по месту.

613

От мира напрочь отвернувшись,

я ночи снов живу не в нем,

а утром радуюсь, проснувшись,

что снова спать залягу днем.

614

Не слабей наркотической дури

помрачает любовь наши души,

поздней осенью майские бури

вырывают из почвы и рушат.

615

Источник веры – пустота,

в которой селится тревога;

мы в эти гиблые места

зовем тогда любого бога.

616

Однажды жить решу я с толком:

я приберу свою нору,

расставлю все по нужным полкам,

сложу все папки – и умру.

617

Закладывать по жизни виражи,

испытывая беды и превратности, —

разумно, если видишь миражи

с хотя бы малой каплей вероятности.

618

У Бога нету малой малости:

нет милосердия и жалости.

619

Земного прозябания режим

толкает нас на поиск лучшей доли,

и мы от благоденствия бежим

не реже, чем от тягот и неволи.

620

Грешил я, не ведая меры,

но Богу я нужен такой:

чужие дурные примеры

всем дарят душевный покой.

621

С яростью и пылом идиота

силюсь я в потуге холостой

думать, что рожден я для чего-то,

а не по случайности пустой.

622

Непрестанно, то вслух, то тайком

я твержу к этой жизни припев:

кто садится за стол с дураком,

тот со стула встает, поглупев.

623

На выставках тешится публика

высокой эстетикой разницы,

смакуя, что дырка от бублика —

иная, чем дырка от задницы.

624

Не скованы если затеи

ни Божьим, ни будничным страхом,

рабы, холуи и лакеи

дерзают с особым размахом.

625

О людях вслух я не сужу,

ничьих не порчу репутаций

и даже мыслей не держу,

боясь по пьянке проболтаться.

626

Еврея в русский климат занесло

достаточно давно, и потому

мы местное впитать успели зло

и стали тесно родственны ему.

627

Глупо думать, что я лицемерю —

в этом нету нужды у паяца,

я кощунствую – значит, я верю,

над ничем невозможно смеяться.

628

Зачем

толпимся мы у винной бочки?

Затем,

чтоб не пропасть поодиночке.

629

Россия легко переносит урон

своих и ветвей и корней,

и черные списки для белых ворон

всегда пригождаются в ней.

630

А псы, в те дни кишевшие окрест

(густая слежка, обыск и арест),

запомнились как некто вообще —

безликий, но при шляпе и плаще.

631

Нет, на бегство я не уповал,

цепи я не рвал, не грыз, не резал,

я чихал на цепи и плевал,

и проела ржавчина железо.

632

Увы, наш дух мечтами не богат:

на небо покаянно приплестись,

поплакаться, что слаб и виноват,

и вновь на Божьих пастбищах пастись.

633

В сей жизни полагаю я щитом

готовность утлый разум превозмочь,

легко почерпать воду решетом

и в ступе с интересом потолочь.

634

Забыв про старость и семью,

согретый солнечным лучом,

сажусь я в парке на скамью

и размышляю ни о чем.

635

А верю я всему покамест:

наступит светлая пора,

детей в семью приносит аист,

вожди желают нам добра.

636

Сон был такой: небес абориген,

в земном существовании – Сенека

смеялся, что несчастный Диоген

и здесь напрасно ищет человека.

637

Несчетно разнолика наша россыпь,

делясь еще притом на племена,

и счастлива любая сучья особь

тому, что кто-то хуже, чем она.

638

На лицах у супружеской четы,

нажившей и потомство и добро,

являются похожие черты —

удачной совместимости тавро.

639

Покоем и бездельем дорожа,

стремлюсь, чтоб суета текла не густо,

к тому же голова тогда свежа,

как только что политая капуста.

640

Дыша безумием экспресса,

наука правит бал земной,

и светится слеза прогресса

из абажура надо мной.

641

Во всем я вровень жил со всеми,

тая неверие свое,

когда искал иголку в сене,

хотя и знал, что нет ее.

642

Все чувства словно бы воскресли

и душу радуют мою

в часы, когда хмельные песни

пропащим голосом пою.

643

Как увижу бутыль – отвожу я глаза,

отзывается стоном душа,

и шалят у замшелой души тормоза,

разум деньги считает, шурша.

644

Между мной и днем грядущим

в некий вечер ляжет тень,

и, подобно всем живущим,

я не выйду в этот день.

645

Забавно, что прозрачный сок лозы,

ласкаясь, как доверчивый щенок,

немедленно влияет на язык,

а после добирается до ног.

646

Ночные не томят меня кошмары —

пожар, землетрясение, обвал,

но изредка я вижу крыс и нары —

чтоб родину, видать, не забывал.

647

...И блудолицая девица,

со мной стремясь духовно слиться,

меня душила бюстом жарким...

Очнулся я со стоном жалким;

сон побуждал опохмелиться.

648

Какой сейчас высокой думой

мой гордый разум так захвачен?

О том, что слишком низкой суммой

был жар души вчера оплачен.

649

От всех житейских бурь и ливней,

болот и осыпи камней —

блаженны те, кто стал наивней,

несчастны все, кто стал умней.

650

Тщедушное почтение к отчизне

внушило нам умение в той жизни

рассматривать любое удушение

как магию и жертвоприношение.

651

Не жалко мне, что жизнь проходит мимо,

догнать ее ничуть не порываюсь,

мое существование не мнимо,

покуда в нем я сам не сомневаюсь.

652

Поставил я себе порог —

не пить с утра и днем,

и я бы выполнил зарок,

но я забыл о нем.

653

Пускай витийствует припадочно

любой, кто мыслями томим,

а у меня ума достаточно,

чтоб я не пользовался им.

654

Стал я с возрастом опаслив:

если слышу вдруг о ком,

то бываю тихо счастлив,

что и с этим не знаком.

655

А глубина – такой пустой

порой бывает у мыслителей,

что молча стыд сочит густой

немая глина их обителей.

656

Характер мира – символический,

но как мы смыслы ни толкуй,

а символ истинно фаллический

и безусловный – только хуй.

657

День вертит наши толпы в хороводе,

и к личности – то слеп, то нетерпим,

а ночью каждый волен и свободен,

поэтому так разно мы храпим.

658

О мраке разговор или лазури,

в какие кружева любовь ни кутай,

но женщина, когда ее разули,

значительно податливей обутой.

659

Готовясь к неизбежным тяжким карам,

я думаю о мудрости небес:

все лучшее Творец дает нам даром,

а прочее – подсовывает бес.

660

Когда уже в рассудке свет потушен,

улегся вялых мыслей винегрет,

не ведают покоя только души,

готовя сновидения и бред.

661

Пожары диких войн отполыхали,

планету фаршируя мертвым прахом;

но снова слышу речи, вижу хари

и думаю о правнуках со страхом.

662

Вся трагедия жизни моей —

что судьбе я соавтор по ней.

663

Свалился мне на голову кирпич,

я думаю о нем без осуждения:

он, жертвуя собой, хотел постичь

эстетику свободного падения.

664

У меня есть со многими сходство,

но при этом – нельзя не понять —

несомненно мое первородство,

ибо все его жаждут отнять.

665

Чтоб не свела тоска тягучая

в ее зыбучие пески,

я пью целебное горючее,

травя зародыши тоски.

666

Не корчу я духом убогого,

но чужд и смирения лживого,

поскольку хочу я немногого,

однако же – недостижимого.

667

Хоть самому себе, но внятно

уже пора сказать без фальши,

что мне доныне непонятно

все непонятное мне раньше.

668

Какого и когда бы ни спросили

оракула о будущем России,

то самый выдающийся оракул

невнятно бормотал и тихо плакал.

669

Всерьез меня волнует лишь угроза —

подумаю, мороз бежит по коже, —

что я из-за растущего склероза

начну давать советы молодежи.

670

Хотя умом и знанием убоги,

мы падки на крутые обобщения,

похоже, нас калечат педагоги,

квадратные колеса просвещения.

671

По комнате моей клубятся тени,

чей дух давно витает беспечально,

и с ними я общаюсь, а не с теми,

которым современник я случайно.

672

Еще по инерции щерясь,

не вытерши злобных слюней,

все те, кто преследовал ересь, —

теперь генералы при ней.

673

За то я и люблю тебя, бутылка,

что время ненадолго льется вспять,

и разума чадящая коптилка

слегка воспламеняется опять.

674

Скорби наши часто безобразны,

как у нищих жуликов – их язвы.

675

Как раз когда находишься в зените —

предельны и азарт и наслаждение, —

фортуна рвет невидимые нити,

и тихо начинается падение.

676

Наш мир – за то, что все в порядке, —

обязан, может быть, молитвам,

но с несомненностью – тетрадке,

где я слова связую ритмом.

677

Нет, ни холстом, ни звуком клавиш,

ни книжной хрупкой скорлупой

дух не спасешь и не избавишь

от соучастия с толпой.

678

От каждого любовного свидания

светлеет атмосфера мироздания.

679

Хлеща привольно и проворно,

кишащей мерзости полна,

уже доходит нам до горла

эпохи пенная волна.

680

Повсюду свинство или скотство,

и прохиндей на прохиндее,

и чувство странного сиротства —

тоска по умершей идее.

681

Дурная получилась нынче ночь:

не спится, тянет выпить и в дорогу;

а Божий мир улучшить я не прочь,

но как – совсем не знаю, слава Богу.

682

Души напрасная растрава,

растрата времени и сил —

свободой даренное право

на то, чего ты не просил.

683

Моя кудрявая известность,

как полоумная девица,

ушла за дальнюю окрестность

в болоте времени топиться.

684

Зря бранит меня чинная дура

за слова, что у всех на устах,

обожает любая культура

почесаться в укромных местах.

685

Всюду юрко снует воровство,

озверевшие воют народы,

и лихое в ночи баловство,

и земля не родит бутерброды.

686

Я исповедую мораль,

с которой сам на свете жил:

благословенны лгун и враль,

пока чисты мотивы лжи.

687

В душе – руины, хлам, обломки,

уже готов я в мир иной,

и кучерявые потомки

взаимно вежливы со мной.

688

Ох, я боюсь людей непьющих,

они – опасные приятели,

они потом в небесных кущах

над нами будут надзиратели.

689

Я лягу в землю плотью смертной,

уже недвижной и немой,

и тени дев толпой несметной

бесплотный дух облепят мой.

690

Весь день я думал, а потом

я ближе к ночи понял мудро:

соль нашей жизни просто в том,

что жизнь – не сахарная пудра.

691

Грядущий век пойдет научно,

я б не хотел попасть туда:

нас раньше делали поштучно,

а там – начнут расти стада.

692

Когда фортуна шлет кормушку

и мы блаженствуем в раю,

то значит – легче взять на мушку

нас в этом именно краю.

693

694

Когда-то, в упоении весеннем

я думал – очень ветрен был чердак,

что славно можно жить,

кормясь весельем,

и вышел я в эстрадники, мудак.

695

Кто алчен был и жил напористей,

кто рвал подметки на ходу,

промчали век на скором поезде,

а я пока еще иду.

696

Духовно зрячими слепили

нас те, кто нас лепили где-то,

но мы умеем быть слепыми,

когда опасно чувство света.

697

Шумиха наших кривотолков,

мечты, надежды, мифы наши

потехой станут у потомков,

родящих новые параши.

698

Пивною пенистой тропой

с душевной близостью к дивану

не опускаешься в запой,

а погружаешься в нирвану.

699

Я все же очень дикий гусь:

мои устои эфемерны —

душой к дурному я влекусь,

а плотью – тихо жажду скверны.

700

Не знаю, как по Божьей смете

должна сгореть моя спираль,

но я бы выбрал датой смерти

число тридцатое, февраль.

701

Раскидывать чернуху на тусовке

идут уже другие, как на танцы,

и девок в разноцветной расфасовке

уводят эти юные засранцы.

702

Безоблачная старость – это миф,

поскольку наша память – ширь морская,

и к ночи начинается прилив,

со дна обломки прошлого таская.

703

Везде в чаду торгового угара

всяк вертится при деле, им любимом,

былые короли гавна и пара

теперь торгуют воздухом и дымом.

704

Столетиями вертится рулетка,

толпа словивших выигрыш несметна,

и только заколдованная клетка,

где счастье и покой, – она посмертна.

705

Не хочется довольствоваться малым,

в молитвенных домах не трону двери,

небесным обсуждался трибуналом

и был я присужден им к высшей вере.

706

Хоть мы браним себя, но все же

накал у гнева не такой,

чтоб самому себе по роже

заехать собственной рукой.

707

Во всех веках течет похоже

сюжет, в котором текст не нужен

и где в конце одно и то же:

слеза вдовы и холм над мужем.

708

У врачебных тоскуя дверей,

мы болезни вниманием греем

и стареем гораздо быстрей

от печали, что быстро стареем.

709

Будь в этой жизни я трезвее,

имей хоть чуть побольше лоска,

уже давно бы я в музее

пылился статуей из воска.

710

Сев тяжело, недвижно, прочно,

куда-то я смотрю вперед;

задумчив утром так же точно

мой пес, когда на травку срет.

711

В повадках канувшей империи,

чтоб уважала заграница,

так было много фанаберии,

что в нас она еще дымится.

712

Пью водку, виски и вино я,

коньяк в утробу лью худую,

существование иное

я всем врагам рекомендую.

713

А мужикам понять пора бы,

напрасно рты не разевая,

что мирозданья стержень – бабы,

чья хрупкость – маска боевая.

714

За то, что некогда гоним был

и темным обществом помят,

я не украшу лик мой нимбом,

поскольку сильно был не свят.

715

Есть бабы из диковинного теста,

не молкнет в них мучительная нота:

жена и мать, но все еще невеста,

и сумрачное сердце ждет кого-то.

716

У гибели гуляя на краю,

к себе не пребывали мы в почтении,

сегодня я листаю жизнь мою,

и волосы шевелятся при чтении.

717

Да, специально нас не сеяли,

но по любой пройтись округе —

и мы кишмя кишим на севере,

востоке, западе и юге.

718

Нас увозил фортуны поезд,

когда совсем уже приперло,

везде сейчас дерьма по пояс,

но мы-то жили, где по горло.

719

Напомнит о помыслах добрых

в минувшее кинутый взгляд,

и вновь на срастившихся ребрах

следы переломов болят.

720

Настырный сон – хожу в проходе,

на нарах курят и галдят,

а я-то знаю: те, кто ходят,

чуть забывают, что сидят.

721

В пыли замшелых канцелярий,

куда я изредка захаживал,

витают души Божьих тварей,

когда-то здесь усохших заживо.

722

Страдал я легким, но пороком,

живя с ним годы беспечальные:

я очень склонен ненароком

упасть в объятия случайные.

723

Тоску, печаль, унынье, грусть,

угрюмых мыслей хоровод —

не унимай, Господь, но пусть

они не застят небосвод.

724

Всегда в удачно свитых гнездах,

как ни темны слова и лица,

совсем иной житейский воздух,

чем в доме, склонном развалиться.

725

Когда устал, когда остыл,

и на душе темно и смутно,

любовь не фронт уже, а тыл,

где безопасно и уютно.

726

В игре, почти лишенной правил,

чтоб не ослабло к ней влечение,

Творец искусно предоставил

нам пыл, азарт и помрачение.

727

Увы, чистейшей пробы правда,

поддавшись кличу боевому,

как озверевшая кувалда,

подряд молотит по живому.

728

По всем векам летит булыжник,

и невозможно отстраниться,

а за стеклом – счастливый книжник

над некой мудрою страницей.

729

Сейчас пойду на именины,

явлю к напиткам интерес,

и с ломтем жареной свинины

я пообщаюсь наотрез.

730

В России всегда в разговоре сквозит

идея (хвалебно, по делу),

что русский еврей – не простой паразит,

а нужный хозяйскому телу.

731

Что было в силах – все исполнили,

хоть было жить невыносимо,

а долгий свет несвойствен молнии,

за то, что вспыхнули, спасибо.

732

Не зря, упоенно сопя и рыча,

так рабской мы тешились пищей:

я музу свободы вчера повстречал —

она была рваной и нищей.

733

Мне ничуть не нужен пруд пейзанский,

мне не надо речки и дождя,

я колодец мой раблезианский

рою, от стола не отходя.

734

Что-то никем я нигде не служу,

что-то с тоской то сижу, то лежу,

что-то с людьми я не вижусь давно,

всюду эпоха, а мне все равно.

735

Все, что в душе носил – изношено,

живу теперь по воле случая,

и ничего не жду хорошего,

хотя упрямо верю в лучшее.

736

Нетрудно обойти любые сложности,

в себе имея к этому готовность:

мои материальные возможности

мне очень помогли возжечь духовность.

737

Вполне терпимо бытие,

когда с толпой – одна дорога,

а чтобы гнуть в судьбе свое,

его должно быть очень много.

738

Держусь я в стороне и не устану

посланцев отгонять, как нудных пчел,

враждебному и дружескому стану

я стан моей подруги предпочел.

739

Навряд ли в Божий план входило,

чтобы незрячих вел мудила.

740

Поэтессы в любви прихотливы

и не всем раскрывают объятья,

норовя про плакучие ивы

почитать, вылезая из платья.

741

Не потому ли я безбожник

и дух укрыт, как дикобраз,

что просто темен, как сапожник?

Но он-то верует как раз.

742

Нытью, что жребий наш плачевен

и в мире мало душ родных,

целебен жирный чад харчевен

и волокнистый дым пивных.

743

Она грядет, небес подмога:

всех переловят, как собак,

и ангелы – посланцы Бога

отнимут водку и табак.

744

Мы эпоху несли на плечах,

и была нам не в тягость обуза,

но, по счастью, увял и зачах

пыл пустого таскания груза.

745

Кто без страха с реальностью дружит,

тот о ней достовернее судит:

раньше было значительно хуже,

но значительно лучше, чем будет.

746

Томит бессонница. Уснуть бы

и до утра не просыпаться;

а мирового духа судьбы —

мне вовсе по хую, признаться.

747

Порою мне ужасно жалко,

что льется мимо звон монет;

есть ум, энергия, смекалка,

но между ними связи нет.

748

На кривой не объедешь кобыле

некий дух, что везде неспроста:

есть поэзия – музы там были,

но интимные мыли места.

749

После юных творческих метаний

денежным тузом бедняга стал;

призраки несбывшихся мечтаний

часто воплощаются в металл.

750

Ясен дух мой, и радость чиста,

снова жить я хочу и готов,

если текст мой выходит в места,

где чужих я не вижу следов.

751

Книжек ветхих любезно мне чтение,

шел по жизни путем я проторенным,

даже девкам весь век предпочтение

отдавал я уже откупоренным.

752

Творцы различаются в мире растленном

не только душевным накалом,

но службой убийцам, но службой гиенам,

а те, кто помельче, – шакалам.

753

Не ждешь, а из-за кромки горизонта —

играющей судьбы заначка свежая —

тебе навстречу нимфа, амазонка,

наяда или просто блядь проезжая.

754

Меня оттуда съехать попросили,

но я – сосуд российского сознания

и часто вспоминаю о России,

намазывая маслом хлеб изгнания.

755

К любому подлому подвоху

идя с раскрытыми глазами,

Россия в новую эпоху

вошла со старыми козлами.

756

Люблю я этот мир порочный,

хотя вполне готов к тому,

что некто в некий час урочный

погасит свет и включит тьму.

757

Все, что хочешь, отыщется тут —

вонь помоев и запахи вечности,

на обочинах жизни растут

голубые фиалки беспечности.

758

Ни с кем не успевая поделиться,

я часто оборачиваюсь вслед:

любовь на окружающие лица

бросает мимоходом легкий свет.

759

Можно очень дикими согреться

мыслями, короткими, как искра:

если так разрывно колет сердце —

значит, я умру легко и быстро.

760

Я не был ни настырен, ни назойлив,

я свято блюл достоинство и честь:

глаза и уши зала намозолив,

я тихо плелся выпить и поесть.

761

Я не люблю азарт гадания,

потом печаль, что ждал вотще,

грядет лишь то без опоздания,

о чем не думал вообще.

762

Все грязное, больное и гнилое,

что в рабстве родилось от унижения,

сегодня распустилось в удалое

гуляние российского брожения.

763

Я безрадостный слышу мотив,

у меня обольщения нет,

ибо серость, сольясь в коллектив,

обретает коричневый цвет.

764

Прикинутого фраера типаж

повсюду украшает наш пейзаж,

он даже если только в неглиже,

то яйца у него – от Фаберже.

765

Да, уже мы скоро все там

соберемся, милый мой,

интересно только – светом

или гнилостью и тьмой?

766

Грустно щиплет все живое

личную струну,

даже ночью каждый воет

на свою луну.

767

Куча у меня в моем дому

собрано различного всего,

многое – бесценно, потому

что совсем не стоит ничего.

768

Ползет мой текст весьма порой со скрипом,

корявый от избытка низкой прозы;

Бог даст, я напишу уже постскриптум:

жалею, что сбылись мои прогнозы.

769

Небо медлит, если даже благосклонно,

и не надо ждать от засухи дождя,

справедливость торжествует неуклонно,

просто пару поколений погодя.

770

Всегда одним и тем же знаменит:

плетя с евреем рядом жизни кружево,

еврея не любил антисемит

сильнее, чем еврей того заслуживал.

771

Из беды, из несчастья, из горя

выходя (тьфу-тьфу-тьфу) невредим,

обретаешь повадку изгоя,

а чуть позже – становишься им.

772

Душа, устремляясь в гастроль

к родившейся плоти намеченной,

порой попадает на роль,

где стать суждено искалеченной.

773

Дешевыми дымили папиросами,

Вольтерами себя не объявляли,

но в женщине с культурными запросами

немедля и легко их утоляли.

774

Среди всемирного банкротства

любых высоких слов и фраз

родство душевного сиротства

любовью связывает нас.

775

Коварство, вероломство и корысть

игру свою ловчат настолько точно,

что глотку нынче могут перегрызть

без боли, анонимно и заочно.

776

Разум по ночам – в коротком отпуске,

именно отсюда наши отпрыски,

и текут потоки малолеток —

следствие непринятых таблеток.

777

Попавши в сочетание случайное,

слова имеют свойство обрести

внезапное согласное звучание

у смысла в собирающей горсти.

778

Во мне видна уже до дна

ума канистра;

не бойся старости, она

проходит быстро.

779

Когда к какой-нибудь давалке

я устремляю взор непраздный,

эфир, ласкающий фиалки,

в тот миг меня грубей гораздо.

780

Ни в чем и никому не подражатель,

не сын и не питомец горных высей,

по духу я скорее содержатель

притона беглых слов и блудных мыслей.

781

Сноровка ослабла, похвастаться нечем,

я выпить могу очень мало за вечер,

и тяжко настолько в душе с бодуна,

как будто я на хуй послал колдуна.

782

Наследье рабских лет весьма типично:

сноровка в разбегании по норам,

отвычка рисковать, решая лично,

и навык петь согласным подлым хором.

783

Ткань жизни сожжена почти дотла,

в душе и на гортани – привкус терпкий,

уже меня великие дела

не ждут, а если ждут, пускай потерпят.

784

Блаженны те, кто не галдя,

но собственным трудом

из ветра, света и дождя

себе возводят дом.

785

У мудрых дев – поплоше лица

и вся фигуристость – не броская,

а крутозадая девица

зато умом обычно плоская.

786

Кичлив и шумен, мир огромный

на страшный сон порой похож,

я рад, что в угол мой укромный

он даже запахом не вхож.

787

С подонством, пакостью и хамством

по пьесе видясь в каждом акте,

я все же с дьявольским упрямством

храню свой ангельский характер.

788

День за день устает и, вечерея,

он сумеркам приносит теплоту

печально умудренного еврея,

готового к уходу в темноту.

789

Загадка, заключенная в секрете,

жужжит во мне, как дикая пчела:

зачем-то лишь у нас на белом свете

сегодня наступает со вчера.

790

Я с утра томлюсь в неясной панике,

маясь от тоски и беспокойства —

словно засорилось что-то в кранике,

капающем сок самодовольства.

791

Приличий зоркие блюстители,

цензуры нравов почитатели —

мои первейшие хулители,

мои заядлые читатели.

792

Вокруг супружеской кровати —

не зря мы брак боготворим —

витает Божьей благодати

вполне достаточно троим.

793

Я всю жизнь сомневаюсь во всем,

даже в собственном темном сомнении,

размышляя о том и о сем,

сам с собой расхожусь я во мнении.

794

Кто пил один и втихомолку,

тот век земной прожил без толку.

795

Бесплотные мы будем силуэты,

но грех нас обделять необходимым,

и тень моя от тени сигареты

сумеет затянуться горьким дымом.

796

Вкусил я достаточно света,

чтоб кануть в навечную тьму,

я в Бога не верю, и это

прекрасно известно Ему.

797

Не чересчур себя ценя,

почти легко стареть,

мир обходился без меня

и обойдется впредь.

798

Легковейная мыслей игра

кровь и смерти родит регулярно,

все хотят в этой жизни добра,

но его понимают полярно.

799

У памяти в углах – целебный мрак,

упрятаны туда с умом и вкусом

те случаи, когда я был дурак,

то время, когда был я жалким трусом.

800

Так тяжко, словно у небес

я нахожусь уже в ответе,

а за душой – сожженный лес

или уморенные дети.

801

В какую ни кидало круговерть,

а чуял я и разумом и носом:

серьезна в этой жизни только смерть,

хотя пока и это под вопросом.

802

Наплывы закатного света

текут на любимые лица,

уже наша песенка спета,

и только мелодия длится.

803

Обгусевшие лебеди

Вступление 1-е

Прекрасна улица Тверская,

где часовая мастерская.

Там двадцать пять евреев лысых

сидят – от жизни не зависят.

Вокруг общественность бежит,

и суета сует кружит;

гниют и рушатся режимы,

вожди летят неудержимо;

а эти белые халаты

невозмутимы, как прелаты,

в апофеозе постоянства

среди кишащего пространства.

На верстаки носы нависли,

в глазах – монокли, в пальцах – мысли;

среди пружин и корпусов,

давно лишившись волосов,

сидят незыблемо и вечно,

поскольку Время – бесконечно.

Вступление 2-е

В деревне, где крупа пшено

растет в полях зеленым просом,

где пользой ценится гавно,

а чресла хряков – опоросом,

я не бывал.

Разгул садов,

где вслед за цветом – завязь следом

и зрелой тяжестью плодов

грузнеют ветви, мне неведом.

Далеких стран, чужих людей,

иных обычаев и веры,

воров, мыслителей, блядей,

пустыни, горы, интерьеры

я не видал.

Морей рассол

не мыл мне душу на просторе;

мне тачкой каторжника – стол

в несвежей городской конторе.

Но вечерами я пишу

в тетрадь стихи,

то мглой, то пылью

дышу,

и мирозданья шум

гудит во мне, пугая Цилю.

Пишу для счастья, не для славы,

бумага держит, как магнит,

летит перо, скрипят суставы,

душа мерцает и звенит.

И что сравнится с мигом этим,

когда порыв уже затих

и строки сохнут? Вялый ветер,

нездешний ветер сушит их.

Белеет парус одинокий

Это жуткая работа!

Ветер воет и гремит,

два еврея тянут шкоты,

как один антисемит.

А на море, а на море!

Волны ходят за кормой,

жарко Леве, потно Боре,

очень хочется домой.

Но летит из урагана

черный флаг и паруса:

восемь Шмулей, два Натана,

у форштевня Исаак.

И ни Бога нет, ни черта!

Сшиты снасти из портьер;

яркий сурик вдоль по борту:

«ФИМА ФИШМАН, ФЛИБУСТЬЕР».

Выступаем! Выступаем!

Вся команда на ногах,

и написано «ЛЕ ХАИМ»

на спасательных кругах.

К нападенью все готово!

На борту ажиотаж:

– Это ж Берчик! Это ж Лева!

– Отмените абордаж!

– Боже, Лева! Боже, Боря!

– Зай гезунд! – кричит фрегат;

а над лодкой в пене моря

ослепительный плакат:

«Наименьшие затраты!

Можно каждому везде!

Страхование пиратов

от пожара на воде».

И опять летят, как пули,

сами дуют в паруса

застрахованные Шмули,

обнадеженный Исаак.

А струя – светлей лазури!

Дует ветер. И какой!

Это Берчик ищет бури,

будто в буре есть покой.

Бородино под Тель-Авив

Во снах существую и верю я,

и дышится легче тогда;

из Хайфы летит кавалерия,

насквозь проходя города.

Мне снится то ярко, то слабо,

кошмары бессонницей мстят;

на дикие толпы арабов

арабские кони летят.

Под пенье пуль,

взметающих зарницы

кипящих фиолетовых огней,

ездовый Шмуль

впрягает в колесницу

хрипящих от неистовства коней.

Для грамотных полощется, волнуя,

ликующий обветренный призыв:

«А идише! В субботу не воюем!

До пятницы захватим Тель-Авив!»

Уже с конем в одном порыве слился

нигде не попадающий впросак

из Жмеринки отважный Самуилсон,

из Ганы недоеденный Исаак.

У всех носы, изогнутые властно,

и пейсы, как потребовал закон;

свистят косые сабли из Дамаска,

поет «индрерд!» походный саксофон.

Черняв и ловок, старшина пехоты

трофейный пересчитывает дар:

пятьсот винтовок, сорок пулеметов

и обуви пятнадцать тысяч пар.

Над местом боя солнце стынет,

из бурдюков течет вода,

в котле щемяще пахнет цимес,

как в местечковые года.

Ветеринары боевые

на людях учатся лечить,

бросают ружья часовые,

Талмуд уходят поучить.

Повсюду с винным перегаром

перемешался легкий шум;

«Скажи-ка, дядя, ведь недаром...» —

поет веселый Беня Шуб.

Бойцы вспоминают минувшие дни

и талес, в который рядились они.

А утром, в оранжевом блеске,

по телу как будто ожог;

отрывисто, властно и резко

тревогу сыграет рожок.

И снова азартом погони

горячие лица блестят;

седые арабские кони

в тугое пространство летят.

Мы братья – по пеплу и крови.

Отечеству верно служа,

мы – русские люди,

но наш могендовид

пришит на запасный пиджак.

Кухня и Сандалий

Все шептались о скандале.

Кто-то из посуды

вынул Берчикин сандалий.

Пахло самосудом.

Кто-то свистнул в кулак,

кто-то глухо ухнул;

во главе идет Спартак

Менделевич Трухман.

Он подлец! А мы не знали.

Он зазвал и пригласил

в эту битву за сандалий

самых злостных местных сил.

И пошла такая свалка,

как у этих дурачков.

Никому уже не жалко

ни здоровья, ни очков.

За углом, где батарея,

перекупщик Пиня Вайс

мял английского еврея

Соломона Экзерсайс.

Обнажив себя по пояс,

как зарезанный крича,

из кладовой вышел Двойрис

и пошел рубить сплеча.

Он друзьям – как лодке руль.

Это гордость наша.

От рожденья имя – Сруль,

а в анкете – Саша.

Он худой как щепочка,

щупленький как птенчик,

сзади как сурепочка,

спереди как хренчик.

Но удары так и сыпет!

Он повсюду знаменит,

в честь его в стране Египет

назван город Поц-Аид.

Он упал, поднялся снова,

воздух мужеством запах;

«Гиб а кук! – рыдали вдовы. —

Не топчите Сруля в пах!»...

Но – звонок и тишина...

И над павшим телом —

участковый старшина

Фима Парабеллум.

...Сладкий цимес – это ж прелесть!

А сегодня он горчит.

В нем искусственная челюсть

деда Слуцкера торчит.

Все разбито в жуткой драке,

по осколкам каждый шаг,

и трусливый Леня Гаккель

из штанов достал дуршлаг.

За оторванную пейсу

кто-то стонет, аж дрожит;

на тахте у сводни Песи

Сруль растерзанный лежит.

Он очнулся и сказал:

«Зря шумел скандальчик:

я ведь спутал за сандал

жареный сазанчик».

Про тачанку

Ты лети с дороги, птица!

Зверь с дороги – уходи!

Видишь – облако клубится?

Это маршал впереди.

Ровно вьются портупеи,

мягко пляшут рысаки;

все буденновцы – евреи,

потому что – казаки.

Подойдите, поглядите,

полюбуйтесь на акцент:

маршал Сема наш водитель,

внепартийный фармацевт.

Бой копыт, как рокот грома,

алый бархат на штанах;

в синем шлеме – красный Шлема,

стройный Сруль на стременах...

Конармейцы, конармейцы

на неслыханном скаку —

сто буденновцев при пейсах,

двести сабель на боку.

А в седле трубач горбатый

диким пламенем горит,

и несет его куда-то,

озаряя изнутри.

Он сидит, смешной и хлипкий,

наплевавший на судьбу,

он в местечке бросил скрипку,

он в отряд принес трубу.

И ни звать уже, ни трогать,

и сигнал уже вот-вот...

Он возносит острый локоть

и растет, растет, растет...

Ну, а мы-то? Мы ж потомки!

Рюмки сходятся, звеня,

будто брошены котомки

у походного огня.

Курим, пьем, играем в карты,

любим женщин сгоряча,

обещанием инфаркта

колет сердце по ночам.

Но закрой глаза плотнее,

отвори мечте тропу...

Едут конные евреи

по ковыльному степу...

Бьет колесами тачанка,

конь играет, как дельфин;

а жена моя – гречанка!

Циля Глезер из Афин!

Цилин предок – не забудь! —

он служил в аптеке.

Он прошел великий путь

из евреев в греки...

Дома ждет меня жена;

плача, варит курицу.

Украинская страна,

жмеринская улица...

Так пускай звенит посуда,

разлетаются года,

потому что будут, будут,

будут битвы – таки да!..

Будет пыльная дорога

по дымящейся земле,

с красным флагом синагога

в белокаменном селе.

Дилетант и бабник Мойше

барабан ударит в грудь;

будет все! И даже больше

на немножечко чуть-чуть...

Монтигомо неистребимый Коган

На берегах Амазонки в середине

нашего века было обнаружено

племя дикарей, говорящих

на семитском диалекте.

Их туземной жизни

посвящается поэма.

Идут высокие мужчины,

по ветру бороды развеяв;

тут первобытная община

доисторических евреев.

Законы джунглей, лес и небо,

насквозь прозрачная река...

Они уже не сеют хлеба

и не фотографы пока.

Они стреляют фиш из лука

и фаршируют, не спеша;

а к синагоге из бамбука

пристройка есть – из камыша.

И в ней живет – без жен и страха —

религиозный гарнизон:

Шапиро – жрец,

Гуревич – знахарь

и дряхлый резник Либензон.

Его повсюду кормят, любят —

он платит службой и добром:

младенцам кончики он рубит

большим гранитным топором.

И жены их уже не знают,

свой издавая первый крик,

что слишком длинно обрубает

глухой завистливый старик...

Они селились берегами

вдали от сумрака лиан,

где бродит вепрь – свинья с рогами

и стонут самки обезьян.

Где конуса клопов-термитов,

белеют кости беглых коз

и дикари-антисемиты

едят евреев и стрекоз.

Где горы Анды, словно Альпы,

большая надпись черным углем:

«Евреи! Тут снимают скальпы!

Не заходите в эти джунгли!»

Но рос и вырос дух бунтарский,

и в сентябре, идя ва-банк,

собрал симпозиум дикарский

народный вождь Арон Гутанг.

И пел им песни кантор Дымшиц,

и каждый внутренне горел;

согнули луки и, сложившись,

купили очень много стрел.

...Дозорный срезан.

Пес – не гавкнет.

По джунглям двинулся как танк

бананоносый Томагавкер

и жрец-раскольник Бумеранг.

В атаке нету Мордехая,

но сомкнут строй, они идут;

отчизну дома оставляя,

семиты – одного не ждут!

А Мордехай —

в нем кровь застыла —

вдоль по кустам бежал, дрожа,

чем невзначай подкрался с тыла,

антисемитов окружа...

Бой – до триумфа – до обеда!

На час еды – прощай, война.

Евреи – тоже людоеды,

когда потребует страна.

Не верьте книгам и родителям.

История темна, как ночь.

Колумб (аид), плевав на Индию,

гнал каравеллы, чтоб помочь.

Еврейским занявшись вопросом,

Потемкин, граф, ушел от дел;

науки бросив, Ломоносов

Екатерину поимел.

Ученый, он боялся сплетен

и только ночью к ней ходил.

Старик Державин их заметил

И, в гроб сходя, благословил.

В приемных Рима подогретый,

крестовый начался поход;

Вильям Шекспир писал сонеты,

чтоб накопить на пароход.

...Но жил дикарь – с евреем рядом.

Века стекали с пирамид.

Ассимилировались взгляды.

И кто теперь антисемит?

Хрустят суставы, гнутся шеи,

сраженье близится к концу,

и два врага, сойдясь в траншее,

меняют сахар на мацу.

В жестокой схватке рукопашной

ждала победа впереди.

Стал день сегодняшний – вчерашним;

никто часов не заводил.

И эта мысль гнала евреев,

она их мучила и жгла:

ведь если не смотреть на время,

не знаешь, как идут дела.

А где стоят часы семитов,

там время прекращает бег;

в лесу мартышек и термитов

пещерный воцарился век.

За пищей вглубь стремясь податься,

они скрывались постепенно

от мировых цивилизаций

и от культурного обмена.

И коммунизм их – первобытен,

и в шалашах – портрет вождя,

но в поступательном развитии

эпоху рабства обойдя,

и локоть к локтю, если надо,

а если надо, грудь на грудь,

в коммунистических бригадах

к феодализму держат путь...

Семейный вечер

Мы все мучительно похожи.

Мы то знакомы, то – родня.

С толпой сливается прохожий —

прямая копия меня.

Его фигура и характер

прошли крученье и излом;

он – очень маленький бухгалтер

в большой конторе за углом.

Он опоздал – теперь скорее!

Кино, аптека, угол, суд...

А Лея ждет и снова греет

который раз остывший суп.

Толпа мороженщиц Арбата,

кафе, сберкасса, магазин...

Туг бегал в школу сын когда-то,

и незаметно вырос сын...

Но угнали Моисея

от родных и от друзей!..

Мерзлоту за Енисеем

бьет лопатой Моисей.

Долбит ломом, и природа

покоряется ему;

знает он, что враг народа,

но не знает – почему.

Ожиданьем душу греет,

и – повернут ход событий:

«Коммунисты и евреи!

Вы свободны. Извините»...

Но он теперь живет в Тюмени,

где даже летом спит в пальто,

чтоб в свете будущих решений

теплее ехать, если что...

Рувим спешит. Жена – как свечка!

Ей говорил в толпе народ,

когда вчера давали гречку,

что будто якобы вот-вот,

кого при культе награждали,

теперь не сносит головы;

а у Рувима – две медали

восемьсотлетия Москвы!

А значит – светит путь неблизкий,

где на снегу дымят костры;

и Лея хочет в Сан-Франциско,

где у Рувима три сестры.

Она боится этих сплетен,

ей страх привычен и знаком...

Рувим, как радио, конкретен,

Рувим всеведущ, как райком:

«Ах, Лея, мне б твои заботы!

Их Сан-Франциско – звук пустой;

ни у кого там нет работы,

а лишь один прогнивший строй!

И ты должна быть рада, Лея,

что так повернут шар земной:

американские евреи —

они живут вниз головой!»

И Лея слушает, и верит,

и сушит гренки на бульон,

и не дрожит при стуке в двери,

что постучал не почтальон...

Уходит день, вползает сумрак,

теснясь в проем оконных рам;

концерт певицы Имы Сумак

чревовещает им экран.

А он уснул. Ступни босые.

Пора ложиться. Лень вставать.

«Литературную Россию»

жена подаст ему в кровать.

1962-1967 гг.

Content

Игорь Губерман
Закатные гарики

Закатные гарики

Обгусевшие лебеди

Вступление 1-е

Вступление 2-е

Белеет парус одинокий

Бородино под Тель-Авив

Кухня и Сандалий

Про тачанку

Монтигомо неистребимый Коган

Семейный вечер